Уильям Хогарт. Двор скульптора. Первая таблица к трактату «Анализ красоты». Бумага, гравюра резцом, офорт. 1753

Уильям Хогарт. Контрданс. Вторая таблица к трактату

«Анализ красоты». Бумага, гравюра резцом, офорт. 1753

Если когда-нибудь и требовалось предисловие, то, вероятно, именно к этому сочинению, заглавие которого (объявленное в печати некоторое время тому назад) очень заинтересовало любопытствующих и возбудило их ожидания, хотя они отчасти и сомневались в том, что подобный труд может быть выполнен удовлетворительно.

Хотя красота доступна взорам и ощущается всеми, исследования, ей посвященные, были почти совсем оставлены из-за большого количества бесплодных попыток объяснить ее причины. Красота обычно считалась понятием высоким и слишком тонкого свойства, чтобы она могла подлежать действительно вразумительному обсуждению. Таким образом, представляя публике это сочинение, столь новое по своему содержанию, следует сказать несколько вводных слов, в особенности потому, что оно, естественно, столкнется с некоторыми общепринятыми и давно установленными мнениями, а может быть, и опровергнет их; так как споры могут возникнуть и по поводу того, насколько глубоко и как именно предмет этой книги рассматривался и обсуждался ранее, правильно будет изложить читателю все, что можно собрать об этом в сочинениях древних и современных писателей и художников.

Неудивительно, что красота так долго считалась необъяснимой, поскольку сущность многих ее сторон не может быть постигнута одними лишь литераторами. В противном случае, остроумные джентльмены, печатавшие об этом в последнее время целые трактаты и писавшие гораздо более ученым образом, чем это можно ожидать от человека, никогда прежде не бравшего пера в руки, не были бы так скоро приведены к путанице в своих мнениях и не были бы вынуждены так внезапно свертывать на общую, протоптанную стезю рассуждений о нравственной красоте[2] для того, чтобы выпутаться из трудностей, с которыми они, как оказалось, встретились. Вдобавок они, по тем же причинам, вынуждены забавлять своих читателей удивительными (но часто ошибочными) похвалами умершим художникам и их произведениям; беспрестанно рассуждая о следствиях вместо того, чтобы раскрывать причины, они после приятных слов и долгих красноречивых разглагольствований благополучно кончают тем, с чего начали, честно признаваясь, что в отношении того, что следует понимать под привлекательностью, то есть по основному пункту обсуждаемой проблемы, они даже не претендуют на какое бы то ни было понимание…

И в самом деле, как они могут понять? Ведь здесь необходимо практически знать искусство рисования в целом (одной скульптуры недостаточно), и знать его в самой высокой степени, для того чтобы иметь возможность протянуть цепь своих изысканий через все его части, что, я надеюсь, будет сделано в настоящем сочинении.

Естественно возникает вопрос, почему лучшие художники последних двух столетий, которые в своих произведениях постигли красоту и привлекательность, ничего не сказали о предмете, имеющем такое большое значение для изобразительного искусства и их собственной славы? На это я отвечу, что они, вероятно, достигли выдающегося мастерства в своих работах путем точного воспроизведения красот природы и частым подражанием замечательным античным статуям. Это в достаточной степени удовлетворяло их как художников, и они не беспокоили себя дальнейшими расследованиями тех особых причин, которые вызывали эти результаты.

Не странно ли в самом деле, что великий Леонардо да Винчи (среди многих философских наставлений, которые он беспорядочно дает в своем трактате о живописи)[3] не обмолвился даже малейшим намеком, имеющим в виду систему подобного рода, тем более что он был современником Микеланджело, который, как утверждают, открыл определенный принцип только в торсе античной статуи (хорошо известной благодаря этому обстоятельству как «торс Микеланджело»[4], смотри рис. 54 табл. 1). Принцип этот придавал его творениям великолепие вкуса, свойственного лучшим античным произведениям искусства. Относительно этого предания у Ломаццо[5], который в то же время писал о живописи, мы находим следующий достойный внимания отрывок:

«…И потому, что здесь отсутствует некое указание Микеланджело, которое может послужить нашей цели, я не утаю его, оставив дальнейшее его толкование и понимание самому читателю. Рассказывают, что Микеланджело однажды дал следующее наставление своему ученику – художнику Марку из Сьены: в основу своей композиции он всегда должен класть фигуру пирамидальную, змеевидную и поставленную в одном, двух и трех положениях. В этом правиле (по моему мнению) заключается вся тайна искусства, потому что величайшее очарование и жизнь, какие только может иметь картина, это передача Движения, которое художники называют духом картины. Нет такой формы, которая бы выражала движение лучше, чем пламя или огонь, который, согласно Аристотелю и другим философам, является наиболее деятельным из всех других элементов. Поэтому форма языка пламени наиболее пригодна для изображения движения. Пламя имеет форму Конуса или острия, которым оно будто бы рассекает воздух, чтобы подняться в свою, присущую ему сферу. Таким образом, композиция, которая имеет эту форму, будет наиболее красивой…»[6].

рис. 54 табл. 1

Многие писатели после Ломаццо в тех же выражениях рекомендовали применять это правило, не понимая, однако, его смысла. Потому что пока оно не изучено систематически, практическая сущность того, что мы называем «привлекательностью»[7], не может быть нами достигнута.

Дюфренуа в своем «Искусстве живописи»[8] говорит: «Широкие, плавные линии очертаний, имеющие волнообразный вид, придают привлекательность не только части, но и всему телу, как это мы видим в статуе Антиноя и во многих других античных статуях. Красивая фигура и ее части должны всегда иметь змеевидную, подобную пламени форму; естественно, этот род линий имеет от природы нечто живое и как бы таит движение, очень сходное с подвижностью пламени и змеи»[9].

Если бы Дюфренуа понимал вышесказанное, то он, говоря о привлекательности, не вступил бы в противоречие с самим собой, когда писал: «Но откровенно говоря, это трудное дело и редкий дар, который художник скорее получает от бога, нежели приобретает собственными стараниями и трудом»[10].

Еще более противоречит себе де Пиль, который в своем «Жизнеописании художников» пишет: «Художник может владеть ею (подразумевается «привлекательность») только от природы и даже не знать, что владеет ею, ни в какой степени владеет ею, ни как сообщает ее своим произведениям, не знать, что привлекательность и красота – разные вещи; красота вызывает удивление благодаря правилам, привлекательность – без них»[11].

Все английские писатели, писавшие по этому поводу, повторяли подобные слова; с тех пор Je ne sçai quoi[12] стало модной фразой для определения того, что мы называем словом «привлекательность».

Таким образом, становится ясно, что совет, который почти как оракул подал так давно Микеланджело, оставался до настоящего времени загадочным и даже мог восприниматься в обратном смысле. Мы начнем несколько меньше удивляться этим обстоятельствам, если сообразим, что данное заявление так же полно противоречий, как самое темное изречение, когда-либо произнесенное в Дельфах, потому что изогнутые линии так же часто являются причиной отталкивающего безобразия, как и привлекательности.

Решение этого вопроса здесь было бы предвосхищением того, что читатель найдет более подробно изложенным на страницах настоящего сочинения.

Существуют также серьезные возражения против пристрастия к прямым линиям, которые якобы создают истинную красоту форм человеческого тела, где им никогда и не следовало бы появляться. Посредственный конессёр[13] считает, что профиль красив только при очень прямом носе, а если лоб сливается с ним в одну прямую линию, то он находит это еще более возвышенным. Я видел жалкие наброски, нацарапанные пером, которые продавались по значительной цене только потому, что здесь были изображены профили, подобные тому, который изображен между рис. 22 и 105 табл. 1. А такой профиль каждый человек может нарисовать с закрытыми глазами. Общее представление о том, что человек должен быть прямым, как стрела, и держаться совершенно выпрямившись, относится к тому же кругу идей. Если бы учитель танцев увидел своего ученика в легкой, изящно изогнутой позе Антиноя (рис. 6 табл. 1), он начал бы стыдить его, сказал бы, что он согнулся как бараний рог, велел бы ему поднять голову и держаться так, как держится его учитель (рис. 7 табл. 1).

Художники, судя по их работам, в этом смысле не менее единодушны, чем писатели. Французы, за исключением тех, кто подражал античной и итальянской школе, казалось, упорно избегали в своих картинах змеевидной линии, особенно Антуан Куапель, писавший на исторические сюжеты, и Риго, главный портретист Людовика XIV.

Рис. 22 табл. 1

Рис. 105 табл. 1

Рубенс, рисунок которого очень своеобразен, пользовался широкой, плавно движущейся линией, которая, главным образом, и встречается во всех его картинах и придает им дух благородства. Но он, кажется, не был знаком с тем, что мы называем точной линией, о которой мы еще будем говорить подробно и которая придает тонкость произведениям лучших итальянских мастеров. Рубенс, скорее, перегружает контуры слишком смелыми изогнутыми линиями в форме буквы S.

Когда Рафаэль увидел работы Микеланджело и античные статуи, он внезапно изменил свое отношение к прямым жестким линиям и так пристрастился к змеевидной линии, что довел ее до смешного излишества, особенно в своих драпировках; правда, превосходное умение наблюдать жизнь скоро избавило его от этого заблуждения.

Пьетро да Кортона в очень удачной манере применил эту линию в своих драпировках.

Нигде принцип этот не воплощен лучше, чем в некоторых картинах Корреджо, особенно в его картине «Юнона и Иксион»[14]. Однако пропорции его фигур иногда таковы, что их мог бы исправить простой, малюющий вывески живописец.

Между тем Альбрехт Дюрер, рисовавший по математическим правилам[15], не отклонялся в сторону «привлекательности» даже тогда, когда, рисуя с натуры, он должен был это делать, потому что пользовался своими собственными, не годными к употреблению правилами пропорций.

Рис. 6, 7 табл. 1

Но самую большую путаницу в это дело внесло, быть может, то обстоятельство, что Ван Дейк, во многих отношениях один из лучших портретистов, каких мы только знаем, очевидно, просто никогда не думал ни о чем подобном. В его картинах «привлекательность» присутствует в той мере, в какой она была случайно дарована ему природой.

Существует гравюра, изображающая герцогиню Уортон (рис. 52 табл. 2), гравированная Ван Гунстом с оригинала Ван Дейка, лишенная какого бы то ни было изящества[16]. Если бы ему была известна эта линия как главная, он не смог бы нарисовать все части своей картины наперекор ей, точно так же как мистер Аддисон не смог бы написать всего «Зрителя»[17] наперекор правилам грамматики, разве что он постарался бы сделать это нарочно. Во всяком случае, вследствие других больших достоинств Ван Дейка, художники предпочитают именовать этот недостаток привлекательности в его позах простотой, и в самом деле они часто справедливо заслуживают этого эпитета.

Современные художники не меньше колеблются и противоречат друг другу, чем уже упомянутые мастера, сколько бы они ни утверждали противное. Мне хотелось увериться в этом, и в 1745 году я издал фронтиспис к моему собранию гравюр, нарисовав там палитру с изображенной на ней змеевидной линией, под которой я поместил слова: линия красоты[18]. На эту приманку попались быстро, и ни один египетский иероглиф не занимал умы в течение столь долгого времени; художники и скульпторы являлись ко мне, чтобы узнать значение этих слов, и были озадачены ими не менее, чем все прочие, до тех пор, пока не получали разъяснения. И только тогда, а не раньше некоторые вспомнили, что давно знакомы с этой линией, хотя сведения, которые они могли дать о ее свойствах, были почти так же удовлетворительны, как те, какие рабочий может дать о машине, которой он постоянно пользуется, – как о механической силе.

Рис. 52 табл. 2

Другие, как, например, заурядные портретисты и копиисты картин, отрицали, что в природе и в искусстве может существовать такое правило, и уверяли, что все это чистейший и бессмысленный вздор. Однако нет ничего удивительного в том, что эти джентльмены не были способны понять вещь, с которой мало имели или совсем не имели ничего общего. Хотя копиист и может иногда, по общему мнению, соперничать с копируемым оригиналом, но ему самому требуется не больше способностей, таланта или знания жизни, чем поденщику-ткачу, который, работая по готовому узору, кладет нить за нитью, почти не сознавая, что он ткет, человека или лошадь, и все же, в конце концов, после почти бессознательной работы снимает со своего станка красивый гобелен, изображающий, быть может, одну из тех битв Александра, которые написал Лебрен[19].

Так как вышеупомянутая гравюра вовлекала меня в частые споры при объяснении качеств этой линии, я был чрезвычайно рад найти поддержку в упомянутом выше правиле Микеланджело, на которое мне впервые указал доктор Кеннеди, ученый антикварий и коллекционер, у которого я впоследствии приобрел перевод книги Ломаццо, выбрав из него несколько необходимых для моих целей отрывков.

Попытаемся теперь раскрыть, как обсуждаемый вопрос был освещен в древности.

Вначале Египет, а затем Греция показали своими работами большое мастерство в искусствах и науках и среди прочих также в живописи и скульптуре, которые, как предполагают, обязаны своим происхождением их великим философским учениям. Пифагор, Сократ и Аристотель, видимо, указали верный путь к изучению природы художникам и скульпторам того времени (которого они, по всей вероятности, и придерживались впоследствии, идя теми тропинками, каких от них требовала каждая отдельная профессия). Это может быть установлено из ответов, которые дал Сократ своему ученику Аристиппу и живописцу Паррасию в отношении соответствия – первого и основного закона природы, касающегося красоты.

В известной мере я избавлен от трудов по собиранию исторических сведений об этих искусствах у древних, так как случайно обнаружил предисловие к трактату под названием «Об идеально прекрасном». Этот трактат был написан Ламбертом Тен-Кате по-французски и переведен на английский Джеймсом Кристофером Ле Блоном[20], который, говоря об авторе, пишет в своем предисловии: «Превосходное понимание существа предмета, обнаруженное им (Тен-Кате) в сочинении, которое я ныне выпускаю в свет, основано на принципе соответствия у древних греков, то есть на том истинном ключе к нахождению всех гармонических соразмерностей в живописи, скульптуре, архитектуре, музыке и т. д., который привез в Грецию Пифагор, возвратившись из своих странствий.

После того как этот великий философ путешествовал по Финикии, Египту и Халдее, где он беседовал с учеными, он вернулся в Грецию в 520 году до нашей эры, около 3484 года от сотворения мира, и привез на благо своих соотечественников много превосходных открытий и улучшений, среди которых закон соответствия был одним из самых значительных и полезных.

После него (но не прежде) греки с помощью этого соответствия начали превосходить другие нации в науках и искусствах; до этого времени они изображали свои божества в виде простых человеческих фигур, а теперь греки начали понимать идеально прекрасное. Памфил, прославившийся в лето от сотворения мира 3641, в 363 году до нашей эры, и учивший, что никто не может достичь совершенства в живописи без знания математики, ученик Павсия и учитель Апеллеса, был первым, кто искусно применил упомянутое соответствие к искусству живописи. Примерно в то же самое время скульпторы и архитекторы начали применять его, каждый в своем искусстве, и без этой науки греки остались бы такими же невежественными, какими были их предки.

Они продолжали совершенствоваться в рисунке, живописи, архитектуре, скульптуре и пр., пока не стали чудом для всего мира, особенно после того, как народы Азии и египтяне (бывшие прежде учителями греков) с течением времени и по причине опустошительных войн потеряли свое былое превосходство в науках и искусствах. За это все другие народы были впоследствии обязаны грекам и могли лишь подражать им.

Ведь когда римляне покорили Грецию и Азию и привезли в Рим лучшие картины и прекраснейших художников, мы не можем считать, что они открыли великий ключ к познанию – соответствие, о котором я теперь говорю. Их лучшие творения были сделаны под руководством греческих художников, которые, казалось, не хотели открывать своего секрета в отношении соответствия потому, что либо намеревались стать необходимыми Риму, сохраняя свой секрет, либо сами римляне, которые преимущественно утверждали свое господство над миром, были недостаточно любопытны и не пытались узнать этот секрет, не зная его важности и не понимая, что без него они никогда не достигнут степени совершенства греков. Тем не менее следует признать, что римляне удачно применяли пропорции, которые греки задолго до того свели к определенным твердым правилам, согласно своему древнему Соответствию.

Таким образом, римляне смогли достичь благополучного применения пропорций без постижения самого Соответствия».

Эта оценка сходится с тем, что постоянно наблюдается в Италии, где творения греков и римлян как в чеканке, так и в скульптуре столь же отличны друг от друга, как особенности их языков.

Так как предисловие к указанной книге оказалось для меня полезным, я надеялся, судя по ее названию и уверениям переводчика, что ее автор благодаря своей великой учености открыл тайну древних, встретить там что-либо, что помогло бы мне или подтвердило сложившуюся у меня схему. Однако я был сильно разочарован, не обнаружив ничего подобного, – ни объяснения слова Соответствие, ни даже последующего упоминания о нем, которое вначале так приятно взволновало меня. Теперь я предложу читателю лишь один образец того, как сам автор своими словами раскрывает эту великую тайну древних или великий ключ знания, как ее называет переводчик.

«Возвышенное в искусстве, столь мною ценимое, о котором я начал говорить, поистине есть не знаю что такое (фр. Je ne sçai quoi), то есть нечто необъяснимое для большинства людей и в то же время нечто наиболее существенное для всех истинных знатоков искусства. Я бы назвал его гармонической правильностью, выражающей задевающее за живое или волнующее единство, патетическое согласие или согласованность не только каждого члена тела по отношению к целому, но также и каждой части отдельного члена по отношению к нему самому. Вместе с тем возвышенное проявляется также в бесконечном многообразии частей, причем каждая из них подчинена разным задачам; таким образом, общее положение каждой фигуры и использование драпировки должны отвечать или соответствовать избранной задаче. Короче, это подлинное зрелище ясности и гармоничного соподчинения идей как для лица и фигуры, так и для положений тела. По моему мнению, великий гений, который стремится к идеалу, должен заняться именно этим, так как это являлось основой изучения для наиболее знаменитых художников. Именно в этом великим мастерам не может подражать никто, кроме них самих или тех, кто приблизился к познанию идеала, и тех, кто, так же как эти мастера, сведущ в правилах или законах природы поэзии и живописи, хотя и уступает им в высоком духе изобретательности».

Слова о бесконечном многообразии частей в приведенной цитате, на первый взгляд, заключают в себе некоторый смысл, но он окончательно уничтожается тем, что говорится дальше в том же параграфе; все же остальные страницы заполнены, как это обычно делается, описаниями картин.

Так как каждый человек имеет право высказывать свои соображения по поводу того, что могло заключаться в этом открытии древних, моей задачей будет показать, что это был ключ к совершенному познанию многообразия как формы, так и движения. Шекспир, который обладал даром глубочайшего проникновения в природу, суммировал все чары красоты в двух словах: бесконечное многообразие. Говоря о власти Клеопатры над Антонием, он замечает:

Ее разнообразье бесконечно,Привычкою его не истощить.(Акт II, сцена 3)[20]

Часто отмечалось, что древние делали свои учения непостижимыми для простых людей и, пользуясь символами и иероглифами, сохраняли их в тайне от тех, кто не принадлежал к их особым сектам и сообществам. Ломаццо (глава 29 первой книги) пишет: «Греки, подражая древним, исследовали знаменитые пропорции, в которых проявлялось совершенство самой утонченной красоты и прелести, посвящая их в сосуде, образующем форму треугольника, Венере, богине божественной красоты, от которой проистекает красота всех низших вещей».

Если мы будем считать достоверным то, что утверждается в этом месте книги, то не можем ли мы также предположить, что символ треугольного сосуда сходен с той линией, придерживаться которой советует Микеланджело? Особенно если можно будет доказать, что треугольная форма сосуда и сама змеевидная линия – наиболее выразительны из всех, какие только можно изобрести, чтобы передать не только красоту и привлекательность, но и весь строй формы.

В рассказе Плиния о посещении Протогена Апеллесом существует обстоятельство, подтверждающее такое предположение. Надеюсь, мне будет позволено повторить этот рассказ. Апеллес, услыхав о славе Протогена, отправился в Родос, чтобы навестить его, но не застал его дома. Тогда он попросил доску, на которой нарисовал линию, сказав служанке, что по этой линии хозяин сможет узнать, кто приходил навестить его. Нам точно не известно, что это была за линия, которая могла с такой определенностью характеризовать одного из лучших в своем искусстве. Если это была просто прямая линия (хотя бы даже тонкая, как волос, как полагает Плиний), она никоим образом не могла бы выразить талант великого художника. Но если мы предположим, что это была линия необыкновенного свойства, например змеевидная, то Апеллес, желая оказать честь Протогену, не мог оставить более подходящей подписи. Протоген, вернувшись домой, понял намек и нарисовал рядом еще более тонкую или, вернее, еще более выразительную линию, чтобы показать Апеллесу, если тот придет еще раз, что он понял его мысль. Апеллес вскоре возвратился и был очень доволен ответом, который ему оставил Протоген, и по нему убедился, что слава, идущая о Протогене, справедлива. Он еще раз исправил линию, сделав ее, быть может, еще более изящной, и уехал. Рассказ этот может иметь только такой смысл, а в том виде, в каком он обычно толкуется, его нельзя воспринимать иначе, как забавную историю.

К этому следует добавить, что едва ли найдется хоть одна египетская, греческая или римская статуя божества, которая не была бы изображена с извивающейся змеей, рогом изобилия или другим таким же изогнутым символом. Две небольшие головки богини Изиды[21] над бюстом Геркулеса (рис. 4 табл. 1) – одна, увенчанная шаром между двумя рогами, вторая – лилией, относятся к этому роду.

Гарпократ, бог молчания, еще более замечателен в этом смысле, так как у него с одной стороны головы растет большой изогнутый рог, в руке он держит рог изобилия, второй лежит у его ног, палец он поднес к губам в знак хранения секрета (смотри «Древности» Монфокона)[22]. Примечательно, что божки варварских народов никогда не имели, да и не имеют и по сей день, сколько-нибудь привлекательных форм, какие должны были бы быть им присущи. Совершенно лишены такой привлекательности пагоды Китая. Большинство попыток китайцев в живописи и скульптуре отличается посредственным вкусом, хотя отделывают они свои работы необычайно искусно; кажется, что народ в целом смотрит на это одинаковыми глазами; такое зло является естественным следствием предрассудков, которые они усваивают, копируя свои изделия друг у друга, что древние, по-видимому, делали очень редко.

В целом же ясно, что древние изучали искусства совершенно иначе, чем их изучают сейчас. Ломаццо, судя по тому, что он пишет в одном из разделов своей работы (стр. 9), в какой-то мере понимал это: «Существует двоякое развитие во всех вкусах и искусствах. Одно мы называем строем природы, второе – изучением. Природа развивается обычно, начиная с несовершенного, как частности, и кончая совершенным, как целым. Если, пытаясь определить природу вещей, наш разум следует тому строю, которым они порождены, то, несомненно, это будет наиболее совершенный и легкий способ, какой только можно придумать, так как мы начинаем познавать вещи из их первых, непосредственных источников, и это не только мое мнение, но и мнение Аристотеля»[23]. Однако, не понимая мнения Аристотеля и совершенно уклоняясь от его совета, он говорит дальше: «Если бы мы могли постигнуть все это разумом, мы были бы очень мудрыми, но это невозможно». После довольно туманного объяснения, почему он так думает, он заявляет: «Я решил следовать путем изучения»[24], что до него подобным же образом делал каждый, писавший о живописи.

Рис. 4 табл. 1

Рис. 43, 47 табл. 1

Если бы я прочел этот отрывок до того, как задумал свое сочинение, он бы, вероятно, остановил меня и отпугнул от попытки, которую Ломаццо называет невыполнимой задачей. Но, обнаружив, что в упомянутых ранее спорах общее мнение направлено против меня и что многие мои противники насмехаются над моими доказательствами, несмотря на то что ежедневно пользуются ими и даже без всякого стеснения выдают их за свои собственные, – я почувствовал желание опубликовать что-нибудь на эту тему. В связи с этим я обратился к нескольким своим друзьям, которых считал способными взять в руки перо вместо меня, предлагая снабжать их устными и письменными материалами. Однако признав такой метод непрактичным и затруднительным из-за того, что одному человеку пришлось бы выражать мысли другого, особенно о предмете, с которым он либо совсем не знаком, либо совершенно новом для него, – я был вынужден найти такие слова, которые наилучшим образом отвечали бы моим собственным идеям, так как зашел уже слишком далеко, чтобы отказаться от своего намерения. Поэтому, обдумав все это наилучшим образом и набросав свои соображения в виде книги, я отдал ее на суд тех друзей, на чью искренность и способности я мог вполне положиться, решив напечатать или уничтожить ее в зависимости от их одобрения или осуждения. Но их благоприятное мнение о рукописи, высказанное публично, привлекло такое внимание к этому предприятию и так изменило отношение тех, кто был лучшего мнения о моем карандаше, чем о пере, что в результате их насмешки сменились ожиданием, особенно после того, как те же мои друзья любезно предложили мне опубликовать мой труд.

Я считаю себя особенно обязанным одному джентльмену[25] за то, что он исправил и улучшил, по крайней мере, треть мною написанного. Из-за его отсутствия и занятости какая-то часть моих рукописных листков попала в печать без всяких исправлений, все же остальные были просмотрены еще несколькими моими друзьями[26]. Я охотно беру на себя вину за все неудачные выражения, которые могут встретиться в тексте, хотя, признаюсь, не склонен придавать им большого значения, если моя работа в целом будет признана полезной и не окажется в противоречии с истиной и жизнью. Если при этом условии читатель все же будет считать необходимым исправить любые ошибки, мне это доставит только удовольствие и будет большой честью для моей работы.

Я предлагаю читателям краткий очерк, сопровождаемый двумя пояснительными гравированными таблицами, в котором пытаюсь объяснить, что именно заставляет нас считать формы одних вещей красивыми, других же безобразными; одних привлекательными, других – наоборот. Я хочу показать это, рассмотрев подробнее, чем это делалось раньше, существо тех линий и их различные сочетания, посредством которых в нашем сознании возникают представления обо всем многообразии форм, какое только можно себе вообразить. Сначала, быть может, мое намерение, так же как и гравюры, могут показаться предназначенными скорее для того, чтобы поразить и позабавить, чем заинтересовать и научить. Но я убежден, что, когда примеры, почерпнутые из жизни, которые приводятся в этом очерке, будут должным образом обдуманы и исследованы на основании изложенных здесь правил, они окажутся достойными тщательного и внимательного изучения. Гравюры также, я не сомневаюсь, будут рассматриваться с таким же вниманием, когда выяснится, что почти каждая фигура, там изображенная (сколь бы странным ни показалось их объединение), в тексте книги обсуждается особо и служит для того, чтобы помочь воображению читателя в тот момент, когда отсутствуют приводимые в качестве примеров оригиналы, как из области искусства, так и из области природы.

С этой точки зрения, я надеюсь, и будут рассматриваться мои гравюры и фигуры, расположенные на них; они даны здесь отнюдь не как примеры красоты и привлекательности, а с единственной целью указать читателю, предметы какого рода должен он находить и изучать в жизни или в произведениях величайших художников.

Таким образом, мои фигуры должны рассматриваться так же, как и фигуры математика, которые он чертит пером для того, чтобы нагляднее объяснить свою мысль, хотя ни одну линию в них нельзя назвать ни идеально прямой, ни соответствующей именно той кривизне, о которой он говорит. Напротив, рисуя их, я настолько не стремился к привлекательности, что намеренно был наименее тщателен там, где следовало бы ожидать наибольшей красоты, для того чтобы лишний штрих, положенный на рисунок, не нанес ущерба мыслям, изложенным в самой моей книге.

Должен сознаться, что я питаю мало надежд на то, что мое намерение в целом будет встречено с благосклонным вниманием теми, кто уже был посвящен в тайны живописи и скульптуры более модным способом. Еще меньше я рассчитываю на поощрение, да, по правде говоря, и не желаю его, от той группы людей, которая заинтересована в подрыве любого учения, предлагающего нам смотреть своими собственными глазами.

Бесполезно отмечать, что некоторые из упомянутых последними являются не только опорой, но часто и единственными наставниками и вождями первых. Но в каком свете они воспринимаются за границей, можно судить отчасти по их карикатурному изображению (рис. 1 табл. 1), взятому с гравюры, рисованной кавалером Гецци в Риме и опубликованной мистером Пондом.

Таким образом, эта работа посвящается с большим удовольствием людям непредубежденным, потому что именно перед ними взял я на себя большинство обязательств и имею основание теперь ожидать от них наибольшего беспристрастия.

Поэтому я бы хотел уверить этих моих читателей, что как бы они ни благоговели, как бы ни чувствовали себя подавленными широковещательными терминами искусства, трудными именами и парадом великолепных с виду собраний картин и статуй, они смогут (женщины наравне с мужчинами) скорее достигнуть совершенного знания прекрасного и изящного в искусственных так же, как в естественных формах, рассматривая их систематически, но в то же время привычным путем, чем те, кто ослеплен догматическими правилами, почерпнутыми только из произведений искусства. Больше того, я осмелюсь сказать, что они приобретут эти познания быстрее и более рационально, чем даже сносный художник, зараженный теми же предрассудками.

Чем более распространено мнение, что художники и знатоки являются единственно компетентными судьями в вопросах такого рода, тем более становится необходимым разъяснить и подтвердить все изложенное в предыдущем разделе, чтобы недостаток таких элементарных познаний не препятствовал никому заниматься подобным исследованием.

Рис. 1 табл. 1

Причина, по которой джентльмены, пытливо изучавшие картины, имеют менее наметанный глаз для наших целей, чем другие, заключается в том, что их мысли были постоянно и исключительно заняты обдумыванием и запоминанием различных манер, в которых написаны эти картины, всевозможных историй, имен и нравов художников, относящихся вместе со многими другими мелкими обстоятельствами к технической части искусства. Но джентльмены эти очень мало, а то и совсем никакого времени не уделяли совершенствованию своих понятий о самих объектах природы. Получая, таким образом, свои первые представления лишь от подражаний и слишком часто становясь слепыми приверженцами их недостатков, так же как и красот, люди эти, в конце концов, окончательно пренебрегают творениями природы только лишь потому, что они не совпадают с тем, что так сильно владеет их сознанием.

Если бы это не соответствовало истинному положению вещей, многие пользующиеся известностью картины, которые украшают кабинеты любителей во всех странах, были бы давно преданы огню. А «Венера и Купидон»[27], представленные под рисунком 49 таблицы 1, ни в коем случае не смогли бы найти своего места в главных залах дворца.

Совершенно очевидно также, что глаз художника может оказаться нисколько не лучше подготовленным к восприятию новых впечатлений, если он подобным же образом находится в плену у произведений искусства, потому что и он тоже готов в погоне за тенью упустить реальность. В эту ошибку впадают главным образом те, кто отправляется в Рим для завершения своего образования, так как они, неосторожно следуя заразительному примеру, совершают поездку знатока-ценителя, а не художника. И соответственно тому как они благодаря этому проигрывают в своем собственном искусстве, они выигрывают как знатоки. В подтверждение этого кажущегося парадокса можно заметить, что обычно на всех аукционах картин самые скверные художники считаются самыми лучшими судьями и что им доверяют, как я полагаю, исключительно из-за их незаинтересованности.

Рис. 49 табл. 1

Я понимаю, что большая часть написанного мною будет скорее восприниматься как протест и как намерение сделать недействительными возражения тех, кто едва ли согласится принять недостатки этой работы с некоторой благосклонностью, а не как поощрение таких вышеупомянутых моих читателей, которые не являются ни художниками, ни знатоками. Я буду достаточно чистосердечен, чтобы признать в этом долю правды. Однако в то же время я бы не позволил себе, чтобы только это обстоятельство явилось достаточным мотивом и заставило меня обидеть кого бы то ни было, если бы не иное соображение, помимо уже упомянутого, куда более существенное для моего намерения, не сделало это необходимым. Я имею в виду необходимость обратить внимание читателей на поразительные изменения, которые, видимо, претерпевают предметы из-за предвзятого отношения и предубеждения, возникающих в нашем сознании. Те, кто хотят научиться видеть правду, должны остерегаться ложных выводов!

Хотя приведенные примеры достаточно вопиющи, однако, несомненно, справедливо (в утешение тем, кто чувствует себя несколько задетым вышеизложенным), что художники любого положения являют собой более яркий пример почти неизбежной подверженности предрассудкам, чем какие бы то ни было другие лица.

Что представляют собой все так называемые манеры даже крупнейших мастеров, которые так сильно отличаются друг от друга, а все вместе взятые – от природы, как неубедительные доказательства нерушимой приверженности художников к фальши, которая благодаря их самомнению превращается в неоспоримую истину в их собственных глазах? Рубенс, по всей вероятности, был бы так же возмущен сухой манерой Пуссена, как Пуссен – расточительной манерой Рубенса. Предвзятое мнение более мелких художников в отношении совершенства их собственных произведений еще более поразительно… Их глаза, которые так быстро подмечают недостатки других, в то же самое время совершенно слепы по отношению к своим собственным! Поистине, как полезно было бы всем нам, если бы хлопушки Гулливера[28] находились у нашего локтя, чтобы напоминать нам каждым хлопком, какая масса предубеждений и самомнения извращает наш взгляд.

Из всего сказанного, я надеюсь, стало понятно, что те, кто не имеют какого-либо рода предубеждений, проистекающих из их собственного опыта либо из уроков других, являются наиболее подходящими людьми для того, чтобы исследовать справедливость принципов, положенных в основу данных страниц. Но так как не каждый имел возможность в достаточной мере ознакомиться с изложенными примерами, я предложу один пример, достаточно знакомый всем, который сможет послужить указанием для наблюдения тысячи ему подобных.

Посмотрите, как глаз постепенно примиряется даже с некрасивым платьем, если оно все больше и больше входит в моду, и как быстро оно снова перестает нравиться, как только проходит эта мода и новая начинает занимать умы. Так неустойчив вкус, если в основе его не заложены твердые правила.

Я уже сообщал вам о своем намерении подробно рассмотреть многообразие линий, которое помогает нашему сознанию составить представление о телах. Эти линии, несомненно, следует представить себе нанесенными на поверхность твердых и непрозрачных тел. Однако нам необходимо попытаться получить, настолько, насколько это возможно, точное представление о внутренней стороне, если можно так выразиться, этих поверхностей, что чрезвычайно поможет нам в нашем дальнейшем исследовании.

Для того чтобы хорошенько понять меня, представим себе, что каждый предмет, который мы хотим рассмотреть, так хорошо вылущен, что от него осталась только тонкая внешняя оболочка, в совершенстве совпадающая своей внешней и внутренней стороной с формой данного предмета. Подобным же образом предположим, что эта тонкая оболочка состоит из очень тонких нитей, плотно прилегающих друг к другу, которые одинаково воспринимаются глазом, когда он смотрит на них снаружи или изнутри; и так мы увидим, что представления о двух поверхностях этой оболочки естественно совпадают.

Само слово «оболочка» заставляет нас как бы одинаково видеть обе поверхности. Это причудливое выражение, как некоторые могут назвать его, будет очень часто употребляться нами в процессе работы; и чем чаще мы будем думать о предмете как о его оболочке, тем больше мы облегчим и укрепим наше представление о каждой отдельной части предмета, который рассматриваем, получая таким образом более определенное представление о предмете в целом. Ведь наше воображение естественно заполнит свободное пространство внутри оболочки и оттуда, как из центра, сможет обозреть всю форму изнутри и так ясно представить себе соответствующие ей наружные части, что мы получим представление о целом и будем господствовать над каждым аспектом этого предмета даже тогда, когда будем рассматривать его снаружи.

Так, самое совершенное представление, какое мы только можем получить о шаре, это вообразить бесконечное количество прямых лучей одинаковой длины, исходящих из центра, как из глаза, и одинаково расходящихся в разные стороны. Если их концы соединить плотно прилегающими друг к другу нитями или циркульными линиями, они составят правильную сферическую оболочку.

Но обычно, когда смотрят на любой непрозрачный предмет, часть пространства, которая непосредственно противостоит глазу, целиком поглощает наше внимание, а противоположная или даже рядом лежащая часть в этот момент не занимает нашу мысль. Малейшая попытка ознакомиться с любой другой стороной предмета разрушает наше первое представление из-за отсутствия связи между этими двумя представлениями, которую мы, безусловно, могли бы установить, познав весь предмет в целом, если бы в самом начале иначе подошли к нему.

Другое преимущество от восприятия предметов как оболочек, составленных из линий, заключается в том, что этим путем мы получаем правдивое и полное представление о так называемых очертаниях фигуры, в то время как представление, составленное на основании рисунка, сделанного на бумаге, очень ограничено. В приведенном выше примере каждая из воображаемых циркульных линий имеет право считаться очертанием шара, так же как те, которые отделяют видимую часть шара от той, что не видна. Если предположить, что глаз непрерывно движется вокруг шара, то каждая из этих нитей так же непрерывно будет сменять одна другую в его очертаниях (я говорю об узком и ограниченном смысле этого слова). В тот момент, когда любая из этих нитей во время движения глаза попадает в поле его зрения с одной стороны, противоположная ей нить на другой стороне пропадает из поля зрения. Тот, кто возьмет на себя труд получать совершенное представление о расстояниях, положении и взаимоотношении различных точек и линий на поверхностях даже самых неправильных фигур именно таким способом, постепенно научится представлять эти фигуры в своем сознании даже тогда, когда сами предметы не будут находиться перед ним. Представление же о них будет таким ясным и совершенным, как о простейших и правильных фигурах, каковы, например, куб или шар. Способ этот окажет неоценимую услугу тем, кто придумывает и рисует по памяти, а тем, кто рисует с натуры, позволит точнее работать.

Таким образом, я бы хотел, чтобы читатель, насколько это возможно, помог своему воображению, представляя каждый предмет так, как если бы его глаз был помещен внутри этого предмета. Так как прямые линии очень легко постигаются, то затруднений при пользовании этим методом в простых и правильных формах окажется куда меньше, чем можно было предполагать вначале, а пользы от него в сложных фигурах окажется куда больше, что будет подробнее изложено, когда мы начнем говорить о композициях.

Поскольку фигура на рисунке 2 таблицы 1 может оказаться особо полезной молодым рисовальщикам при изучении формы человеческого тела, наиболее сложной и красивой из всех форм, указывая им механический путь к нахождению противоположных точек на ее поверхности, которые никогда не могут быть видимы одновременно, – я считаю нужным именно здесь объяснить этот рисунок, чтобы такое объяснение сделало бы еще более убедительным то, что уже было сказано выше.

Рис. 2 табл. 1

Рисунок изображает собой торс человека, отлитый из мягкого воска, сквозь который перпендикулярно через середину пропущен металлический прут. Второй прут вставлен спереди перпендикулярно первому и выходит сзади в середине спины. Таких прутьев может быть пропущено любое необходимое количество, параллельно по отношению к первым двум и на равных расстояниях от них и друг от друга, как это отмечено несколькими точками на поверхности торса. Прутья эти вставлены так, что в любой момент их можно вынуть, но вынимать мы их начнем не раньше, чем окрасим все выступающие за пределы воска части прутьев в другой цвет. Таким образом, горизонтальное наполнение частей тела (под ними я подразумеваю расстояния между противоположными точками на поверхности этих частей), через которые проходили прутья, будут точно известны и их можно будет сравнить друг с другом. Маленькие дырочки, оставшиеся в тех местах, где прутья прошли через воск, отметят соответствующие противоположные точки на поверхности мускулов тела; они помогут нам создать более полное представление о всех лежащих между ними частях. Эти точки могут быть аккуратно перенесены в масштабе на мраморную фигуру.

Известный способ, которым пользуются уже многие годы для того, чтобы более точно и быстро уменьшать рисунки при гравировке больших картин или, наоборот, увеличивать рисунки при разрисовке потолков и куполов, можно сказать, до некоторой степени родствен этому. (Рисуются перпендикулярные друг другу линии так, чтобы разбить оригинал и бумагу, предназначенную для копии, на равное количество квадратов; таким образом, очертания каждой части картины механически выявляются и легко переносятся). Последний способ употребляется на плоскости, а первый – на объемных телах. Кроме того, этот новый способ отличается своим применением и может оказаться гораздо более полезным и шире применимым, чем старый.

Однако пришло время закончить введение. Обращусь теперь к основным правилам, которые, сочетаясь должным образом, придают изящество и красоту любым живописным композициям, и покажу моим читателям особую силу каждого из них в тех композициях природы и искусства, которые наиболее радуют и занимают глаз и передают привлекательность и красоту, являющиеся предметом данного исследования.

Правила, которые я имею в виду, следующие: целесообразность, многообразие, единообразие, простота, сложность и величина. Все они принимают участие в создании красоты, взаимно исправляя, а иногда ограничивая друг друга.

Соответствие частей общему замыслу, ради которого создана каждая отдельная вещь, будь то в искусстве или в природе, должно быть рассмотрено нами прежде всего, так как оно имеет самое большое значение для красоты целого. Это настолько очевидно, что даже наше зрение, этот великий вожатый на пути к познанию красоты, находится под столь сильным влиянием замысла, что, когда сознание благодаря целесообразности той или иной формы предмета находит ее красивой, хотя с других точек зрения она не является таковой, глаз становится нечувствительным к отсутствию красоты в данном предмете и даже находит его приятным, особенно если в течение некоторого времени привыкнет к нему.

С другой стороны, хорошо известно, что формы очень красивые часто кажутся отвратительными, если они получили неверное применение. Так, витые колонны несомненно красивы, но так как они вызывают в нас представление о слабости, то, будучи неправильно применены для поддержки чего-либо грузного или кажущегося тяжелым, они перестают нравиться нам.

Объем и пропорции предметов определяются целесообразностью. Именно это обстоятельство установило размеры и пропорции стульев, столов, вообще всякого рода утвари и предметов домашнего обихода. Именно оно определяет размеры колонн, арок, поддерживающих большие тяжести, видоизменяет архитектурные ордера, а также определяет размеры окон, дверей и т. п. Как бы велико ни было здание, ступеньки лестницы и подоконники должны сохранить в нем свою обычную высоту, иначе они, потеряв свою целесообразность, утратят также и свою красоту. В кораблестроении размеры каждой отдельной части ограничены и сообразуются с пригодностью судна для плавания. Если у корабля хороший ход, моряки всегда называют его красавцем – так тесно связаны оба эти понятия!

Общие размеры частей человеческого тела приспособлены к тем функциям, которые эти части предназначены выполнять. Торс – наиболее объемная часть, благодаря тому, что она должна больше всего вместить; бедро больше голени, потому что оно должно управлять ногой и ступней, в то время как голень управляет только ступней, и т. д.

Соответствие частей в сильной степени определяет также и характерные особенности предметов; так, например, скаковая лошадь по своим качествам и внешним признакам столь же отличается от кавалерийской, как фигура Геркулеса отличается от фигуры Меркурия.

Все размеры частей тела скаковой лошади наиболее соответствуют предназначенности ее к быстрому бегу, благодаря чему она приобретает согласующийся с ее характером тип красоты. Для примера предположим, что красивая голова и грациозно выгнутая шея кавалерийской лошади присоединены к туловищу скаковой вместо ее собственной удлиненной головы с вытянутой шеей: это обезобразит и изуродует лошадь, вместо того чтобы сделать ее красивее, потому что наше сознание осудит это как явное несоответствие.

У Геркулеса работы Гликона [1], изображенного на рисунке 3 таблицы 1, все части превосходно соответствуют представлению о предельной силе, допускаемой структурой человеческого тела. Спина, грудь и плечи состоят из крупных костей, и мускулы соответствуют предполагаемой действенной силе верхней части туловища; но так как для нижней части требовалось меньше силы, здравомыслящий скульптор, вопреки всем современным правилам равномерного увеличения каждой части, начал постепенно уменьшать величину мускулов вниз по направлению к ногам. По той же причине он сделал окружность шеи больше любой части головы (рис. 4 табл. 1); в противном случае такая фигура была бы обременена излишним весом, который бы явился помехой для силы, а, следовательно, и характерной для данного случая красоты.

Эти кажущиеся ошибки, которые свидетельствуют о превосходном знании древними анатомии, так же как о их рассудительности, нельзя обнаружить в литых копиях этой фигуры у Гайд-парка [2]. Нынешние унылые гении полагают, что сумели исправить эти очевидные диспропорции.

Этих нескольких примеров достаточно, чтобы дать представление о том, что я имею в виду под красотой соответствия или целесообразности.

Рис. 3 табл. 1

Рис. 4 табл. 1

Как велика роль разнообразия в создании красоты, можно видеть по природному орнаменту.

Форма и окраска растений, цветов, листьев, расцветка крыльев бабочек, раковин и т. п. кажутся созданными исключительно для того, чтобы радовать глаз своим разнообразием.

Все чувства наслаждаются им и в равной мере питают отвращение к однообразию. Слух раздражается от беспрерывного повторения одной и той же ноты, так же как глаз, устремленный в одну точку или в унылую стену.

Однако, когда глаз пресыщается сменой разнообразия, он находит успокоение в известной доле однообразия; даже ровная поверхность становится приятной, если она правильно введена и противопоставлена разнообразию, дополняя его.

Здесь, как и везде, я имею в виду организованное многообразие, ибо многообразие хаотическое и не имеющее замысла представляет собой путаницу и уродство.

Заметьте, что постепенное сокращение – один из видов разнообразия, который создает красоту. Пирамида, уменьшающаяся от своего основания к вершине, спираль или волюта, постепенно суживающаяся к середине, – красивые формы. Предметы, которые кажутся построенными по этому принципу, хотя на самом деле не являются таковыми, все равно красивы: вид перспективы, особенно перспективы зданий, всегда приятен для глаза.

Маленький кораблик (между фигурами 47 и 88 табл. 1), двигаясь вдоль берега на уровне нашего глаза, может пройти все расстояние до пункта А в границах двух линий, проведенных на равном расстоянии по его основанию и вершине. Но если кораблик войдет в море, то линии эти начнут постепенно сближаться в пункте В и сойдутся в пункте С, расположенном на линии соединения моря с небом, называемой горизонтом. Эти соображения о красоте перспективы, благодаря кажущемуся изменению устойчивых форм, я полагаю, могли бы оказаться приемлемыми для тех, кто не занимался изучением перспективы.

Рис. 47 табл. 1

Рис. 88 табл. 1

Можно вообразить, что основная причина красоты заключается в симметрии частей предмета. Но я твердо убежден, что это господствующее мнение вскоре окажется лишенным каких бы то ни было оснований.

Здесь, конечно, может идти речь о весьма важных свойствах, таких, как правильность, соответствие и полезность, но все они мало отвечают задаче радовать глаз именно своей красотой.

Человеку с самого детства свойственна любовь к подражанию, и глаз часто радуется, равно как и удивляется, имитации и восхищается точностью копии; но в конце концов любовь к разнообразию всегда берет верх, и подражание скоро надоедает.

Если бы единообразие фигур, частей или линий было действительно главной причиной красоты, то чем правильнее они бы выглядели, тем большее удовольствие доставляли бы глазу. Однако это далеко не соответствует истине, и после того как наше сознание однажды убедилось в том, что части соответствуют друг другу с наивысшей точностью, которая дает возможность целому соответственно стоять, двигаться, погружаться, плавать, летать и т. п. без потери равновесия, то глазу приятно видеть, как предмет сдвигается или поворачивается для того, чтобы нарушить это однообразие.

Так, вид большинства предметов в ракурсе, так же как и профиль лица, доставляет больше удовольствия, чем фас.

Отсюда ясно, что мы получаем удовольствие не благодаря точному сходству одной стороны с другой, а от сознания, что они совпадают на основе соответствия с замыслом и целесообразностью. Когда голова красивой женщины немного повернута, вследствие чего нарушается точное соответствие между обеими сторонами лица, а легкий наклон придает ему еще большее разнообразие по сравнению с прямыми и параллельными линиями полного фаса, – на такое лицо смотреть всегда приятнее. Так и говорится, что это изящный поворот головы.

Постоянное правило для композиции в живописи – избегать однообразия. Когда в жизни мы смотрим на здание или на любой другой предмет, мы имеем возможность, переменив место, смотреть с той стороны, с которой он нам больше нравится. В результате художник, если ему предоставлен выбор, берет его в ракурсе, а не фронтально, так как это более приятно глазу из-за того, что однообразность линий уничтожается перспективой, причем смысл соответствия не нарушается.

А когда художник по необходимости вынужден показать здание с фасада со всем его однообразием и параллелизмом, он обычно ломает (таков термин) этот неприятный внешний вид, поставив перед домом дерево, или бросив на него тень воображаемого облака, или использовав какой-либо другой предмет, который бы отвечал той же цели – придать разнообразие или, что то же самое, нарушить однообразие.

Рис. 6, 7 табл. 1

Если бы предметы, однообразные на вид, доставляли удовольствие, разве следовало бы тогда прилагать столько усилий, чтобы придавать контрастирующее разнообразие всем частям статуи? В этом случае портретное изображение Генриха VIII [1] (рис. 72 табл. 2) мы предпочли бы так тонко противопоставленным друг другу фигурам на картинах Гвидо (Рени) или Корреджо, окостеневшая, прямая фигура учителя танцев (рис. 7 табл. 1) была бы предпочтена слегка наклоненной фигуре Антиноя (рис. 6 табл. 1). Однородные очертания мускулов (на рис. 55 табл. 1), взятые из книги о пропорциях Альбрехта Дюрера, казались бы имеющими больше вкуса, чем та античная скульптура (рис. 54 табл. 1), из которой Микеланджело извлек так много для своего мастерства.

Рис. 72 табл. 2

Рис. 54 табл. 1

Рис. 55 табл. 1

Короче, все то, что кажется целесообразным и соответствует большим намерениям, всегда удовлетворяет наше сознание, а потому и нравится. К этому разряду относится и единообразие. Оно оказывается в какой-то мере необходимым, когда нам надо дать представление об устойчивости в покое и движении.

Однако глаз наш будет больше радоваться разнообразию, если этих целей можно с тем же успехом достичь с помощью нечетного количества частей.

Как приятно ощущение устойчивости, сообщаемое нашему глазу тремя изящными тумбами стола, или тремя ножками стоячей лампы, или прославленным треножником древних.

Таким образом, вы видите, что правильность, единообразие или симметрия нравятся только тогда, когда создают представление о целесообразности.

Простота без многообразия совершенно пресна и в лучшем случае разве что не вызывает неудовольствия. Но если к ней присоединяется многообразие, тогда она нравится, потому что повышает удовольствие от многообразия, предоставляя возможность глазу воспринимать его с большей легкостью.

Нет предмета, состоящего из прямых линий, который, при небольшом количестве частей, был бы так многообразен, как пирамида. Ее непрерывно изменяющаяся форма от основания к вершине при любом положении глаза (без того, чтобы она казалась однообразной при движении глаза вокруг нее) давала ей во все времена преимущество перед конусом, почти одинаковым с разных точек зрения и изменяющимся только в зависимости от света и тени.

Крыши, монументы и большинство композиций в живописи и скульптуре остаются в форме конуса или пирамиды, как в наиболее подходящих по своей простоте и разнообразию границах. По этой же причине статуи всадников нравятся больше, чем отдельные фигуры.

Творцы (а они работали втроем) одной из самых лучших существующих скульптурных групп, какие только создавались античными или современными мастерами (я имею в виду Лаокоона и его двух сыновей) [1] предпочли допустить нелепость, сделав сыновей вдвое меньше отца – хотя по всем другим признакам это взрослые люди, – только для того, чтобы уложить свою композицию в рамки пирамиды (рис. 9 табл. 1). Таким образом, если бы умелому плотнику пришлось делать деревянный футляр для предохранения скульптуры от порчи либо для ее перевозки, он сразу бы заметил, что вся композиция легко укладывается в пирамидальную форму и будет в ней хорошо упакована.

Шпили обычно делали исходя из конусообразной формы, но для того чтобы они не казались слишком простыми, круглое основание конуса заменяли различными многоугольниками, но с четным количеством сторон, вероятно в целях единообразия. Однако можно сказать, что эти формы были избраны архитекторами исходя из формы конуса. В его границы могут укладываться также и целые композиции.

Все же нечетные числа имеют, по-моему, преимущество перед четными, так как многообразие приятнее однообразия. Это справедливо даже тогда, когда и то и другое отвечает своему назначению, как в том случае, когда оба многоугольника могут быть вписаны в тот же круг или, иными словами, когда обе композиции лежат в границах конуса.

Не могу не заметить, что Природа во всех проявлениях своей фантазии, если позволено будет так выразиться, там, где деление на четные и нечетные числа является несущественным, чаще всего предпочитает нечетные; как, например, в зазубринах листьев, лепестков, цветах и т. д.

Рис. 9 табл. 1

Овал, тоже благодаря сочетанию разнообразия с простотой, в такой же степени предпочтителен перед кругом, как треугольник перед квадратом или пирамида перед кубом. Эта фигура, суживающаяся с одной стороны наподобие яйца, а потому и более многообразная, отбирается автором среди прочего многообразия как обрамляющая черты красивого лица.

Когда овалу придается форма несколько более конусообразная, чем яйцо, в нем еще более четко проявляется соединение этих двух наиболее простых, многообразных фигур.

Природа особо отличила по его очертаниям ананас (рис. 10 табл. 1), одарив его богатым мозаичным орнаментом, составляющимся из противопоставленных друг другу змеевидных линий и, как их называют садовники, «очок» (рис. 11 табл. 1), которые создают разнообразие и сами по себе, потому что в каждом из них имеется по две впадины и одно округлое возвышение.

Если бы могла быть найдена более изящная и в то же время простая форма, чем эта, вероятно, здравомыслящий архитектор сэр Кристофер Рен не избрал бы ананасы для завершения обеих сторон фасада собора святого Павла. Быть может, шар и крест, хотя это и красивая многообразная фигура, которая венчает собор, не заняли бы доминирующего места, если бы здесь не были замешаны религиозные соображения.

Таким образом, мы видим, что простота придает красоту даже многообразию, делая его более доступным восприятию. Ее следует всегда изучать в произведениях искусства, так как она предупреждает путаницу в изящных формах, как это и будет показано в следующей главе.

Рис. 10, 11 табл. 1

Живой ум всегда склонен быть в действии. Искания – дело всей нашей жизни; даже независимо от их цели они доставляют нам удовольствие. Каждая возникающая трудность, которая на какое-то время замедляет и прерывает наши искания, дает своего рода толчок уму, повышает удовольствие и превращает то, что иначе казалось бы тяжелым трудом, требующим усилий, – в забаву и развлечение.

В чем заключалась бы прелесть охоты, стрельбы, рыбной ловли и многих других излюбленных развлечений без постоянно присущих им частых неожиданностей, трудностей и разочарований? Каким неудовлетворенным возвращается охотник, если заяц недостаточно помучил его, и напротив того, каким оживленным и радостным, если какой-нибудь старый хитрый русак сбил всех с толку и даже опередил собак! Эта любовь к преследованию ради преследования заложена в нашей натуре и, несомненно, имеет свою нужную и полезную цель.

У животных она, по-видимому, инстинктивна. Гончая ненавидит зверя, которого преследует с таким страстным нетерпением; и даже кошка отваживается выпустить из своих когтей добычу для того, чтобы продлить преследование ее.

Разрешать самые трудные задачи – приятная работа для ума; аллегории и загадки, как бы они ни были малозначительны, развлекают ум; а с каким наслаждением следим мы за хорошо сплетенной нитью пьесы или романа, и удовольствие наше возрастает по мере того, как усложняется сюжет, и мы чувствуем себя окончательно удовлетворенными, когда в конце концов он распутывается и все становится ясным.

Глаз тоже получает наслаждение подобного рода от извилистых аллей, змеящихся речек и всех тех предметов, форма которых, как мы увидим впоследствии, составлена главным образом из того, что я называю волнообразными и змеевидными линиями.

Сложность формы я определяю как некое своеобразие составляющих ее линий, которое принуждает глаз следовать за ними со своего рода резвостью; удовольствие, которое этот процесс доставляет сознанию, возводит ее до наименования красоты. Справедливо было бы поэтому сказать, что самое понятие привлекательности более непосредственно зависит от этого правила (сложности), чем от пяти других, за исключением многообразия, которое на самом деле включает в себя как это, так и все остальные.

Для того чтобы это наблюдение нашло свое подтверждение в природе, от читателя потребуется призвать себе на помощь все, что он сможет, наряду с тем, что ему будет предложено здесь. Для того чтобы представить это дело в более ясном свете, обыкновенный, знакомый всем подъемный рычаг с его вращательными движениями может послужить лучшим примером, чем другая более сложная фигура. Предварительно обсудим рисунок 14 таблицы 1, на котором изображен глаз, удаленный на нормальное для чтения расстояние от ряда букв, но устремленный со всем возможным вниманием на среднюю букву А.

Рис. 14 табл. 1

Когда мы читаем, можно протянуть предполагаемый луч от центра глаза к той букве, на которую он устремлен, а затем последовательно передвигать его от буквы к букве по всей длине ряда. Однако если глаз остановится на какой-нибудь определенной букве (А), чтобы рассмотреть ее внимательнее, чем другие, то эти остальные буквы будут тем хуже видны, чем дальше они расположены от буквы А, как это показано на рисунке. Если мы захотим сразу увидеть все буквы этого ряда с одинаковой четкостью, то наш воображаемый луч должен скользить взад и вперед с большой быстротой. И хотя, строго говоря, глаз может уделять должное внимание этим буквам лишь по очереди, все же поразительная легкость и быстрота, с которой он выполняет свою задачу, позволяют нам достаточно хорошо охватывать одним внезапным взглядом значительные пространства.

Таким образом, мы всегда будем предполагать, что один такой основной луч движется вместе с глазом и рассматривает части каждой формы, которую мы собираемся исследовать самым тщательным образом. А если мы захотим точно проследить направление находящегося в движении тела, этот луч должен постоянно двигаться вместе с телом.

Рассматривая таким способом различные формы, мы увидим, что, находясь в покое или в движении, они всегда заставят двигаться этот воображаемый луч или, вернее говоря, приведут в движение сам глаз, воздействуя на него с большей или меньшей степенью приятности в соответствии со своими различными очертаниями и движениями.

Так, например, если мы имеем дело с подъемным рычагом, а наш глаз с указанным воображаемым лучом будет плавно скользить вниз к тому месту, где прикреплена тяжесть, или же следить за медленным движением поднимаемой тяжести, наше сознание будет утомляться в равной мере. Если же глаз будет быстро производить кругообразные движения по ободу махового колеса, когда рычаг не находится в движении, или проворно следовать за одной точкой на колесе, когда оно находится в движении, у нас в одинаковой степени будет кружиться голова. Однако от этих ощущений такого неприятного свойства сильно отличается то, которое мы получаем, наблюдая за вращающимся резным винтом, к которому прикреплено колесо (рис. 15 табл. 1). При этом нам доставляет одинаковое удовольствие, находится ли он в покое или в движении и является ли это движение медленным или быстрым.

Что это действительно верно для того случая, когда колесо находится в покое, видно по ленте, обвившейся вокруг стержня (изображенной справа сбоку на том же рисунке): она составляла давно установившийся орнамент для резьбы оконных рам, украшений каминов и дверных коробок и была прозвана резчиками ленточным вьющимся орнаментом, а когда стержень отсутствует – ленточным бордюром. И тот и другой орнаменты можно найти почти в каждом светском доме.

Когда этот орнамент находится в движении, он доставляет глазу еще больше удовольствия. Я никогда не забуду, с каким напряженным вниманием наблюдал я за ним в мои юные годы; его завлекающее движение пробуждало во мне тогда ощущение, подобное тому, которое я испытал впоследствии, наблюдая за исполнением контрданса; впрочем, последний был, вероятно, привлекательнее, особенно когда мой взор следовал за лучшей из танцующих, за всеми гибкими движениями ее фигуры, и она чаровала меня, в то время как воображаемый луч, о котором мы говорили выше, все время танцевал вместе с нею.

Рис. 15 табл. 1

Одного этого примера достаточно для того, чтобы объяснить, что я имею в виду под красотой организованной сложной формы и как она заставляет глаз следовать за нею.

Волосы на голове служат еще одним очень ясным примером. Предназначенные главным образом для украшения, они более или менее оправдывают свое назначение либо своей естественной формой, либо с помощью искусства парикмахера. Необыкновенно красив сам по себе развевающийся локон; волны и разнообразные повороты естественно переплетающихся локонов чаруют глаз, доставляя ему радость следовать за ними, особенно в тот момент, когда легкий ветерок приводит их в движение. Поэтам это известно так же, как и художникам; не раз поэты описывали своенравные колечки кудрей, колеблемые ветром [1].

Однако для того чтобы показать, как надо избегать излишества в сложности, так же как в каждом из других правил, представим эти же самые волосы в перепутанном и сбитом состоянии, что превратит их в крайне неприятное зрелище, ибо глаз будет поставлен в тупик и не сможет проследить такое количество беспорядочных, несобранных, запутанных линий. И тем не менее современная мода, которой следуют дамы, заплетая часть волос сзади, наподобие скрутившихся змей, а затем прикалывая их к основной массе волос, с которой они сливаются, – на редкость живописна. Такое переплетение волос, при котором сохраняются отчетливые разнообразные размеры, – искусный способ сохранения одновременно и сложности, и красоты.

Формы больших размеров, даже неприятные по своим очертаниям, в силу своей величины все же привлекают к себе наше внимание и вызывают наше восхищение.

Огромные бесформенные скалы таят в себе устрашающую прелесть, а обширный океан внушает трепет своей необъятностью. Но когда глазу предстают красивые формы огромных размеров, то наше сознание испытывает удовольствие и страх переходит в чувство благоговения.

Как торжественны и красивы рощи высоких деревьев, большие церкви и дворцы! Разве даже одинокий старый разросшийся дуб не вызывает в нас почтительного чувства? Виндзорский замок может служить благородным примером воздействия величины. Огромные размеры его отдельных частей как на расстоянии, так и вблизи поражают глаз своим необыкновенным величием. Величина в соединении с простотой делают его одним из прекраснейших зданий в нашем королевстве, хотя он и лишен правильности какого-либо одного архитектурного стиля.

Фасад старого Лувра в Париже также замечателен своими размерами. Старый Лувр считается лучшим образцом здания во Франции, хотя там есть много равноценных ему зданий, а быть может, и превосходящих его во всех отношениях, за исключением величины.

Кто не испытывает удовольствия, рисуя в своем воображении здания, которые украшали некогда Нижний Египет, представляя их себе неразрушенными и декорированными гигантскими статуями?

Слоны и киты нравятся нам своим неуклюжим величием; даже рослые люди уже одним своим видом вызывают к себе уважение. Больше того, большой рост человека составляет качество, часто возмещающее недостатки в его телосложении.

Одеяния государственных деятелей всегда делаются широкими и свободными, потому что придают величие их внешности, приличествующее людям, занимающим самые высокие посты. Мантии судей отличаются достоинством, внушающим к себе глубокое уважение, что достигается огромным количеством затраченной па них материи. Когда приподымают шлейф мантии, получается красивая изогнутая линия, протягивающаяся от плеч судьи к рукам несущего шлейф. А когда этот шлейф слегка отбрасывают в сторону, он обычно ниспадает, образуя большое количество разнообразных складок, которые опять-таки радуют глаз и привлекают его внимание.

Величественность восточных одежд, далеко превосходящая европейскую, зависит в такой же мере от количества ткани, как и от ее ценности.

Рис. 16 табл. 1

Рис. 17 табл. 1

Одним словом, размеры придают изящному величие. Однако следует избегать преувеличения, иначе размеры станут громоздкими, тяжелыми либо смешными.

Широкий массивный парик, напоминающий львиную гриву, заключает в себе нечто благородное и придает выражению лица не только достоинство, но и проницательность (рис. 16 табл. 1) [1]. Однако если этот парик будет чрезмерно велик, то он превратится в карикатурный; если же его наденет себе на голову не подходящий для этого человек, он опять-таки будет вызывать смех.

Неуместные и несовместимые излишества всегда вызывают смех; особенно когда форма этих излишеств не отличается изяществом, то есть когда они однообразны по своим очертаниям.

В качестве примера укажем на рисунок 17 таблицы 1, изображающий толстое лицо взрослого человека в детском чепчике и в детском платье, которое так прилажено к подбородку, как если бы оно принадлежало этому человеку. Эту выдумку я видел на Варфоломеевской ярмарке [2], где она всегда вызывала взрывы смеха. Следующий рисунок, 18-й, – в том же духе: ребенок в мужском парике и одежде. В этих изображениях вы видите беспорядочно перепутанные понятия молодости и старости, притом в формах, не представляющихся красивыми.

Подобно этому, римский полководец [3] (рис. 19 табл. 1), приспособленный для исполнения роли в трагедии современными портным и парикмахером, – фигура комическая. Исторические костюмы обычно перепутаны, а линии, из которых они состоят, либо прямые, либо только округлые.

Рис. 18 табл. 1

Рис. 19 табл. 1

Рис. 20 табл. 1

Танцовщики, изображающие богов в больших балетах, не менее смешны (смотри изображение Юпитера – рис. 20 табл. 1).

Все-таки привычка и мода с течением времени примиряют глаз почти со всеми нелепостями, либо он просто перестает замечать их.

То же самое соединение противоположных понятий заставляет нас смеяться над совой и ослом, потому что при своей нелепой внешности они кажутся важно размышляющими, как если бы они имели человеческий разум.

Обезьяна, которая своей фигурой и большинством движений так странно напоминает человека, тоже очень смешна и становится еще смешнее, когда на нее надевают платье и она в еще большей степени превращается в пародию на человека.

Есть что-то чрезвычайно нелепое и смешное в пуделе. В нем смешаны представления о неизящной и неживой копне волос или муфте с представлением об умном и добром животном; это такая же пародия на собаку, как обезьяна, наряженная в платье, – на человека.

Что, кроме неизящного внешнего вида, к тому же и неуместного, заставляет публику разражаться хохотом, когда она видит, как в «Докторе Фаусте» мешок мельника прыгает по сцене[4]? Если бы то же самое проделала ваза красивой формы, это удивило бы в такой же степени, но не вызвало бы всеобщего смеха, так как его предотвратило бы изящество очертаний вазы.

Когда каждая из форм, объединяемых вместе, изящна и образует приятные линии, они не только не вызовут нашего смеха, но и окажутся занимательными для воображения и доставят удовольствие глазу. Сфинкс и сирены вызывали восхищение и считались украшением во все века. Сфинкс воплощает в себе соединение силы и красоты; сирена – красоты и быстроты – оба в приятных, изящных формах.

Современный символический грифон, служащий выражением силы и быстроты и сочетающий в себе благородные формы льва и орла, – великая выдумка искусства. Так и античный кентавр очень красив благодаря своему дикому величию.

Правда, их можно назвать чудовищами, но в то же время они выражают такие благородные идеи и обладают таким изяществом форм, что это полностью возмещает противоестественность такого объединения.

Укажу еще на один пример подобного рода и, пожалуй, самый удивительный из всех. Это головка двухлетнего ребенка с двумя утиными крылышками, помещенными у него под подбородком, которой назначено постоянно порхать кругом и распевать псалмы (рис. 22 табл. 1).

Художник не может изобразить небо без роя этих маленьких несообразных созданий, порхающих вокруг либо усевшихся на облака; и все же в их облике есть что-то настолько приятное, что это успокаивает глаз и заставляет его не замечать нелепости; мы находим их в резьбе и росписи почти каждой церкви. Собор Cвятого Павла полон ими.

Hис. 22 табл. 1

Так как вышеизложенные правила являются основой нашего труда, то для того чтобы сделать их более понятными, мы расскажем, как они применяются в повседневной жизни и как их можно обнаружить в любой нашей одежде. Мы увидим, что не только модные дамы, но и женщины всех сословий, о которых говорят, что они мило одеваются, испытали силу указанных правил, не подозревая об их существовании.

1. Прежде всего женщины думают о целесообразности, зная, что их платья должны быть полезны, удобны и соответствовать их возрасту: богатое, воздушное, свободное – в соответствии с тем, какими бы они хотели казаться по платью.

2. Единообразие в одежде согласуется, главным образом, с целесообразностью и, кажется, распространяется не дальше обыкновения делать одинаковыми оба рукава и надевать башмаки одинакового цвета. Если единообразие отдельных частей платья не оправдывается целесообразностью, женщины всегда называют его скучным.

Именно по этой причине, имея возможность выбирать любые формы для украшения своей персоны, те из них, кто обладает лучшим вкусом, избирают неправильные, считая их наиболее привлекательными. Так, например, никогда не выбираются две мушки одного размера и не помещаются на одной и той же высоте; одна мушка тоже никогда не помещается в середине одной из частей лица, если только это не вызвано желанием скрыть какой-либо недостаток. Одно перо, цветок или драгоценный камень обычно прикалываются сбоку прически; если же такое украшение помещают спереди, то во избежание педантизма его ставят косо.

Одно время существовала мода носить два спускающихся на лоб локона одинакового размера и на одинаковом расстоянии. Мода эта, вероятно, возникла потому, что вид свободно ниспадающих на лоб локонов очень красив.

Локон, падающий на висок и благодаря этому нарушающий правильность овала лица, имеет слишком возбуждающий вид для того, чтобы быть пристойным, что очень хорошо известно женщинам легкого поведения. Но если локоны чопорно спускаются попарно и на равном расстоянии, они теряют желаемый эффект и не заслуживают, чтобы их любили.

3. Разнообразие одежды как по цвету, так и по форме является предметом постоянных забот людей молодых и веселых.

4. Тем не менее, чтобы пестрота наряда не нарушала впечатления от истинного разнообразия, на помощь для ограничения излишеств призывается простота, которая часто используется с таким искусством, что природная красота выигрывает еще больше. Я не знавал таких людей, которые превзошли бы квакеров [5] в соблюдении этих правил простоты и естественности.

5. Переизбыток в одежде всегда был излюбленным принципом. Так, иногда те части одежды, которые поддавались значительному увеличению, доходили до таких нелепых размеров, что при королеве Елизавете вышел закон, запретивший увеличивать размеры брыжей. Не менее убедительным примером необычайной любви к широкой одежде могут служить размеры современных кринолинов, не связанные ни с удобством, ни с изяществом [6].

6. Красота сложности заключается в изобретении изогнутых форм, подобных старинным головным уборам, которые украшают головы сфинксов (рис. 21 табл. 1), либо подобных современному лацкану, когда он отогнут вперед. Каждая часть одежды, построенная на применении этого правила, будет благодаря ему «иметь вид» (как это называют); и хотя требуются умение и вкус для того, чтобы хорошо выполнить подобные изгибы, мы видим, как они повседневно применяются с успехом.

Правило это рекомендует также скромность в одежде. Одежда должна возбуждать наши ожидания и не слишком скоро удовлетворять их. Поэтому тело, руки и ноги должны быть прикрыты и только кое-где должны намеками сквозить через одежду.

Лицо же может оставаться открытым и тем не менее будет постоянно вызывать наш интерес без помощи маски либо вуали, потому что громадное многообразие сменяющихся обстоятельств заставляет наш глаз и сознание непрерывно наблюдать за бесчисленной сменой выражений, на которые лицо способно. Как скоро надоедает невыразительное лицо, даже если оно красиво! Тело же, не обладая этими преимуществами лица, скоро пресытило бы глаз и, будучи постоянно выставленным напоказ, оказывало бы не больше воздействия, чем мраморная статуя. Но когда оно искусно одето и задрапировано, глаз за каждой складкой видит то, что сам представляет себе. Так, рыболов – если мне позволено будет такое сравнение – предпочитает не видеть рыбу, которую ловит, до тех пор, пока она не будет окончательно поймана.

Рис. 21 табл. 1

Следует вспомнить, что в предисловии читателю рекомендовалось считать поверхность предметов оболочкой, состоящей из большого количества тесно примыкающих друг к другу линий, что теперь и следует иметь в виду, для того чтобы лучше понять не только эту главу, но и все последующие главы о композиции.

Постоянное употребление линий при изображении предметов на бумаге как математиками, так и художниками создало установившееся представление, будто бы эти линии существуют и на самих предметах. Исходя из этой предпосылки, мы сначала скажем вообще, что прямая и округлая линии, в различных комбинациях и вариантах, могут ограничить и описать любой видимый предмет, и они производят, благодаря этому, такое бесконечное разнообразие форм, которое делает необходимым распределить эти линии и разбить их на определенные группы, оставив промежуточные формы и связи дальнейшим наблюдениям самого читателя.

Во-первых (рис. 23 табл. 1), существуют предметы, состоящие либо только из прямых линий, такие, как куб, либо только из округлых линий, как шар, либо из тех и других, как цилиндр, конус и т. д.

Рис. 23 табл. 1

Во-вторых (рис. 24 табл. 1), существуют такие предметы, которые состоят из прямых линий, округлых линий и из линий частично прямых, частично округлых, как, например, капители колонн, вазы и т. п.

В-третьих (рис. 25 табл. 1), предметы, состоящие из всех уже упомянутых линий с добавлением волнообразной линии, линии, которая в большей мере создает красоту, чем любая из упомянутых; ее можно обнаружить в цветах и других служащих украшением формах, почему мы и будем называть ее линией красоты.

В-четвертых (рис. 26 табл. 1), предметы, состоящие из всех упомянутых выше линий, к которым добавлена змеевидная линия, как, например, в человеческой фигуре, – линия, обладающая свойством придавать красоте наивысшее очарование. Заметьте, что наиболее изящные формы имеют наименьшее количество прямых линий.

Следует заметить, что прямые линии отличаются друг от друга только длиной и поэтому наименее декоративны.

Изогнутые линии, в связи с тем, что могут отличаться друг от друга степенью своей изогнутости, так же как и длиной, на этом основании приобретают декоративность.

Рис. 24 табл. 1

Рис. 25 табл. 1

Рис. 26 табл. 1

Соединение прямых и изогнутых линий, представляя собой сложные линии, многообразнее просто изогнутых линий и потому еще более декоративно.

Волнообразная линия, как линия красоты, еще более многообразна и состоит из двух изогнутых, противопоставленных линий, а потому становится еще красивее и приятнее; даже рука, изображая такую линию на бумаге, делает живое движение пером или карандашом.

И наконец, змеевидная линия, изгибаясь и извиваясь одновременно в разных направлениях, доставляет удовольствие глазу, заставляя его следить за бесконечностью своего многообразия, если мне позволено будет употребить такое выражение. Благодаря тому что эта линия имеет так много различных поворотов, о ней можно сказать (несмотря на то что это одна линия), что она несет в себе различное содержание. Поэтому все ее многообразие не может быть выражено на бумаге одной непрерывной линией без помощи нашего воображения либо без помощи какой-нибудь фигуры. Смотрите рисунок 26 таблицы 1, где этот тип соразмерной, извилистой линии, которая впоследствии будет называться точной змеевидной линией или линией привлекательности, представлен красивой проволокой, обвивающейся вокруг изящной многообразной фигуры конуса.

До сих пор мы старались дать как можно более широкое представление о силе многообразия, показав, в частности, что линии, которые сами по себе наиболее многообразны, больше всего способствуют созданию красоты; теперь мы покажем, как можно соединять линии, чтобы создавать красивые фигуры или композиции.

Для того чтобы сделать это по возможности более ясным, мы приведем несколько наиболее простых и знакомых примеров и заставим их служить ключом нашему воображению. Я говорю, главным образом, о воображении, так как предлагаемый метод не всегда должен осуществляться на практике и применяться в каждом случае, потому что это едва ли возможно, а в некоторых случаях это попросту явилось бы нелепой потерей времени… Однако есть случаи, в которых необходимо тщательно следовать этому методу, как, например, в архитектуре.

Лично я глубоко убежден, как бы это ни казалось поразительным некоторым читателям, что, следуя этому способу компоновки, можно создать совершенно новый гармонический архитектурный ордер, что едва ли можно с уверенностью сделать без помощи этого метода. Я склонен верить этому потому еще, что при более внимательном рассмотрении четыре ордера древних [1], которые так прочно установились благодаря своей красоте и верным пропорциям, прекрасно согласуются со схемой, которую мы сейчас изложим.

Этот способ составления изящных форм может быть достигнут отбором многообразных линий по принципу их очертаний и размеров, а затем варьированием их положений по отношению друг к другу самыми различными путями, какие только можно выдумать. В то же самое время (если объектом нашей композиции является сплошная фигура) содержимое или пространство, которое будет заключено в эти линии, должно быть соответствующим образом продумано и сделано многообразным, насколько это возможно и уместно. Одним словом, можно сказать, что искусство хорошо компоновать – это искусство хорошо разнообразить. Нельзя ожидать, чтобы это положение сразу же было превосходно понято, однако я уверен, что оно станет достаточно ясным с помощью приводимых ниже примеров.

Рисунок 29 таблицы 1 представляет собой простую изящную форму колокола; эта оболочка, как мы можем назвать ее, состоит из волнообразных линий, ограничивающих или заключающих внутри себя многообразное пространство, отмеченное пунктиром. Здесь вы видите, что многообразие пространства внутри соответствует красоте его внешней формы, и если бы это пространство или содержимое было еще более разнообразно, внешняя форма его была бы еще более красивой.

Рис. 29 табл. 1

В качестве доказательства рассмотрите композицию из большего количества частей и путь, которым эти части могут быть скомпонованы при определенном способе варьирования их. Вот, например, посмотрим, как одна половина розетки подсвечника А (рис. 30 табл. 1) может быть сделана более многообразной, подобно его второй половине В. Вначале найдем удобную и соответствующую вышину подсвечника, как на рисунке 31 таблицы 1, затем определим требуемую величину розетки, как на рисунке 32, после чего, в целях придания ей лучшей формы, изменим каждое расстояние или длину деления, чтобы они отличались от длины розетки, а также сохраним различные расстояния между делениями, что и отмечено пунктиром на линии (а). Иными словами, отодвинем любые две точки, обозначающие расстояние, от любых двух ближайших точек, следя за тем, чтобы одно расстояние или одна часть всегда были больше всех других, и вы тотчас же убедитесь, что без этого условия многообразие не будет завершенным.

Подобным же образом начнем изменять расстояния по горизонтали (держась всегда в границах соответствия) – и по их положению, и по длине, так, как это сделано на противоположной стороне той же самой фигуры (в). Соединим все эти расстояния одной сплошной оболочкой, употребив несколько изогнутых и прямых линий, сохраняя в целях разнообразия их различную длину (с); применим их, как показано (d) в том же рисунке, и мы получим подсвечник (рис. 33 табл. 1). Если вы разделите подсвечник на еще большее количество частей, он окажется перегруженным, как на рисунке 34 таблицы 1, то есть форма его будет недостаточно отчетливой на близком расстоянии и потеряет свое многообразие на далеком. Первый же вариант глаз легко различит, даже находясь на значительном расстоянии от него.

Рис. 30 табл. 1

Рис. 31 табл. 1

Рис. 32 табл. 1

Простоту композиции или отчетливость частей всегда следует принимать во внимание, потому что, как уже было сказано, она является одной из составных частей красоты. Но то, что имею в виду я, говоря об отчетливости частей в данном случае, надо представлять себе более ясно, почему и следует пояснить это примером.

Если вы станете компоновать предмет с большим разнообразием частей, нужно сделать так, чтобы некоторые из этих частей заметно отличались от близлежащих и чтобы каждая из них казалась отдельной, хорошо сформированной величиной или частью, как это отмечено пунктиром в рисунке 35 таблицы 1 (части эти подобны тому, что в музыке называют пассажами, а в литературе – абзацами); благодаря этому не только целое, но даже каждая часть будет лучше восприниматься глазом. В этом случае мы избегнем путаницы, рассматривая предмет на близком расстоянии, а на далеком – части его будут казаться достаточно разнообразными, хотя число их и будет меньше. Фигура, изображенная на рисунке 36 таблицы 1, является повторением предыдущей, но она отнесена на такое далекое расстояние, что глаз не различает более мелких частей.

Рис. 33, 34 табл. 1

Лист петрушки (рис. 37 табл. 1), положенный в основу красивой листвы орнамента, также разделен на три отчетливые части, которые, в свою очередь, делятся на нечетное количество частей. Это правило можно считать общим для листьев большинства растений и лепестков цветов, из которых самыми простыми являются трилистник и пятилистник. Свет, тень и цвет тоже должны быть отчетливыми для того, чтобы окончательно сделать предмет красивым. Но о них мы поговорим в свое время, а сейчас я хочу только дать вам общее представление о том, что здесь подразумевается под красотой и отчетливостью форм, света, тени и цвета, напомнив об обратных результатах, которые они все, вместе взятые, могут дать.

Посмотрите, как теряет свою отчетливость хорошо составленный букет после того, как он увядает. Каждый листок и цветок сморщивается и утрачивает свою отчетливую форму; яркие краски, поблекнув, становятся похожими друг на друга, так что все в целом постепенно превращается в беспорядочную груду.

Если главные части предмета сохраняют вначале большие размеры, они всегда могут подлежать дальнейшему обогащению более мелкими формами, но формы эти должны быть настолько мелкими, чтобы не внести путаницы в основные размеры. Таким образом, вы видите, что разнообразие, когда оно преувеличено, становится само себе помехой, а это, конечно, порождает то, что называют безвкусицей и путаницей для глаза.

Небесполезно будет показать, какое впечатление производят предметы, скомпонованные вопреки этим правилам композиционного многообразия или без учета их. Фигура (рис. 38 табл. 1) представляет собой одно из тех украшений, которые прикреплялись по сторонам обычных старомодных каминных решеток, и, как вы видите, части его варьировались с помощью одной лишь фантазии, и тем не менее варьировались очень хорошо. Рядом с этой ветвью помещена другая (рис. 39 табл. 1) почти с тем же количеством частей. Но так как части эти недостаточно разнообразны и по своему содержанию, и по отношению друг к другу, а за одной из форм следует другая, в точности похожая на нее, – то в целом эту фигуру можно назвать неприятной и безвкусной. По этой же причине подсвечник на рисунке 40 таблицы 1 выглядит еще хуже, так как в нем еще меньше разнообразия. Нет, лучше уж пусть будет совсем простой подсвечник, как на рисунке 41 таблицы 1, чем с такими жалкими потугами на красоту.

Этих нескольких примеров, правильно понятых, я полагаю, будет достаточно, чтобы уничтожить все сомнения по поводу того, о чем я говорил в начале этой главы, а именно что искусство хорошо компоновать – это не более чем искусство хорошо разнообразить. Этого достаточно также, чтобы показать, что при помощи метода, который был здесь изложен, можно, следовательно, создавать изящные пропорции частей, в то время как все отклонения от него приведут к обратному результату. Однако для того чтобы подкрепить последнее утверждение, рассмотрим согласно вышеизложенным правилам композиции следующие встречающиеся в жизни фигуры, и нам станет ясно, что кактус или чертополох (рис. 42 табл. 1), так же как весь род этих неуклюжих экзотических растений, уродлив по тем же причинам, что и подсвечник (рис. 40), а красота лилии (рис. 43 табл. 1) и ириса (рис. 44 табл. 1) проистекает оттого, что они скомпонованы с большим разнообразием и что некоторая потеря многообразия в подражаниях этим цветам (рис. 45 и 46) и есть причина посредственности их формы, хотя они и сохранили ее настолько, чтобы удержать за собой те же названия.

Рис. 35, 36 табл. 1

Рис. 37 табл. 1

Рис. 38, 39 табл. 1

До сих пор в отношении композиции мы не говорили ни о чем, за исключением форм, состоящих из прямых и изогнутых линий, и хотя эти линии сами по себе мало разнообразны, однако по причине большого разнообразия, на которое они способны в соединении друг с другом, с их помощью можно также достичь разнообразия в красоте более полезного свойства, как, например, во всевозможной утвари и в зданиях. Но, по моему мнению, здания, как я уже намекал, могли бы быть более разнообразны, потому что после того как необходимое соответствие частей твердо установлено, любые дополнительные орнаментальные части можно изменять с не меньшим изяществом по вышеизложенным правилам. Я также не могу отказаться от мысли, что церкви, дворцы, больницы, тюрьмы, жилые дома и дачи могли бы строиться в более определенном характере, чем сейчас, если бы были изобретены ордера, соответствующие каждому типу здания; не приходилось бы тогда современному архитектору строить дворцы в Лапландии или Вест-Индии, руководствуясь одним Палладио и не отваживаясь сделать ни шагу без помощи его книги.

Рис. 40, 41, 42 табл. 1

Разве многие готические здания не обладают последовательной красотой, достигнутой, быть может, благодаря природной уверенности глаза, которая очень часто совпадает с результатом работы по правилам, а иногда и порождает эти правила. Сейчас наблюдается такая жажда разнообразия, что даже жалкие подражания китайским строениям имеют некоторую популярность, главным образом из-за своей новизны. Однако не только эти, но и все другие новые типы строений могли бы быть упорядочены на основании соответствующих правил. Даже сами украшения зданий, как, например, капители, фризы и т. п., могли бы, по крайней мере, получить сейчас более широкое распространение, для того чтобы увеличить красоту многообразия.

Природа предлагает нам для этой цели бесконечный выбор изящных примеров в формах раковин, цветов и пр.

Ведь образцом для коринфской капители послужило, как утверждают, не что иное, как листья чего-то вроде щавеля, росшие в корзине [2]. Даже капитель, составленная из неуклюжих и ограниченных по своей форме шляп и париков (как это изображено на рис. 48 табл. 1), в искусных руках могла бы приобрести своего рода красоту.

Рис. 43, 44, 45, 46 табл. 1

Рис. 48 табл. 1

Как бы то ни было, хотя современные архитекторы не много прибавили к искусству строить, имея в виду красоту орнамента, мы должны признать, что они довели простоту, удобство и тщательность отделки зданий до высокой степени совершенства, особенно в Англии, где простой здравый смысл предпочел эти более необходимые качества красоты, понятные каждому, великолепию вкуса, который так часто можно видеть в других странах и который так часто подменяет эти качества. Собор Святого Павла – один из наиболее благородных примеров, какой только можно привести, разумнейшего применения каждого приводившегося здесь правила. Там вы можете увидеть наивысшее многообразие без путаницы, простоту без обнаженности, великолепие без мишуры, отчетливость без жесткости и величину без чрезмерности. Поэтому глаз получает сплошное наслаждение от чудесного многообразия всех его частей вместе взятых. Благородные, продуманные размеры некоторых из них выглядят смелыми и отчетливыми на расстоянии, в то время как более мелкие части внутри их исчезают. Несколько же огромных, но на редкость удачных по своему разнообразию частей, которые продолжают радовать глаз до тех пор, пока различим весь собор, являются неоспоримыми доказательствами превосходного мастерства сэра Кристофера Рена, справедливо считающегося королем архитекторов.

Едва ли покажется спорным утверждение, что внешний вид этого здания много совершеннее внешнего вида собора Святого Петра в Риме. Внутренняя же отделка, хотя она нарядна и величественна настолько, насколько это допускает наша религия, все же уступает роскоши, парадности и великолепию собора Святого Петра из-за его скульптур, росписи, так же как из-за превосходства его общей величины. Существует еще множество других очень красивых церквей работы того же архитектора, которые прячутся в сердце города, но их купола и шпили поднимаются выше обычных так, чтобы на расстоянии их можно было видеть над всеми другими зданиями. Большое количество этих церквей, разбросанных по всему городу, украшает его и придает ему богатый, величественный вид; по этой причине формы их должны считаться особо красивыми.

Среди этих церквей, а может быть, и среди других, находящихся в Европе, церковь Девы Марии «с арками» [3] выделяется изящным многообразием своих очертаний. Церковь Сент-Брайд, стоящая на Флит-стрит, по мере отдаления от нее не теряет своей стройности, но ее архитектурные детали, хотя и весьма любопытные для взора, когда вы находитесь вблизи, не являясь достаточно смелыми и четкими, как у церкви Девы Марии, на расстоянии скоро теряют свое многообразие. Некоторые готические шпили красивы и хитроумны благодаря разнообразию своей формы, в особенности знаменитая колокольня Страсбургского собора [4].

Вестминстерское аббатство представляет яркий контраст собору Святого Павла в отношении простоты и отчетливости. Большое количество филигранных орнаментов Вестминстерского аббатства, с делениями и подразделениями их частей, кажется перепутанным на близком расстоянии и совершенно теряется на относительно отдаленном. Тем не менее в этом здании наблюдается такая общая согласованность частей в хорошем готическом вкусе и такое соответствие мрачным идеям, которые оно должно было выражать, что в конце концов эти части в самом здании приобрели устойчивый, отчетливый характер.

Если бы здания, предназначенные для веселья и развлечений, строились в том же духе, это выглядело бы неуместностью и даже своего рода профанацией.

Едва ли в каком-либо из домов существует комната, где бы мы не нашли волнообразной линии, употребленной тем или иным путем. Как неизящно выглядели бы без них формы всех движимых предметов. Как просты и не орнаментальны были бы лепные украшения карнизов и каминов без разнообразия, вносимого S-образной кривой, которая целиком состоит из волнообразных линий.

Хотя все виды волнообразных линий, если они правильно использованы, – декоративны, все же, строго говоря, существует лишь одна точная линия, которую следует называть линией красоты и которая в шкале этих линий (рис. 49 табл. 1) помечена номером 4. Линии 5, 6, 7, будучи слишком выпуклыми, становятся громоздкими, неуклюжими, и наоборот, линии 3, 2, 1, выпрямляясь, становятся посредственными и обедненными, как это показано на рисунке 50 таблицы 1, где они нашли применение в качестве ножек для стульев.

Рис. 49 табл. 1

Рис. 50 табл. 1

Еще более законченное представление о силе воздействия точной волнообразной линии и тех линий, которые отклоняются от нее, можно получить, рассмотрев ряд корсетов (рис. 53 табл. 1), где номер 4 состоит из точных волнообразных линий и поэтому является корсетом самой лучшей формы. Каждый китовый ус в хорошем корсете должен быть изогнут подобным образом, ибо весь корсет, когда он стянут сзади, поистине является оболочкой разнообразного содержимого, и его поверхность, несомненно, является красивой формой. Таким образом, если мы проведем линию или проложим тесьму от шнуровки корсета сзади, вокруг тела и вниз к мысу корсета спереди, то она образует эту совершенную, точную змеевидную линию, которая была показана на рисунке 26 таблицы 1 обвивающейся вокруг конуса. Именно поэтому все украшения, наклонно пересекающие тело, как, например, ленты, которые носят рыцари Подвязки, всегда красивы и изящны. Номера 5, 6, 7 и 3, 2, 1 являются отклонением от нормы и в одном случае кажутся нам посредственными и обедненными, а в другом – неуклюжими и уродливыми. Причины же этого неприятного впечатления, после всего того, что уже было сказано, совершенно ясны человеку, обладающему минимальными способностями.

Рис. 53 табл. 1

Однако нам следует принять во внимание, что корсет номер 2 лучше бы подошел хорошо сложенному мужчине, чем корсет номер 4. А корсет номер 4 лучше бы подошел хорошо сложенной женщине, чем корсет номер 2. Если же рассматривать их просто как предметы определенной формы и сравнивать между собой так, как мы сравнивали бы две вазы, то наши правила уже показали нам, насколько четвертый номер красивее, чем второй. Не повышает ли такой наш вывод достоинства этих правил, доказывая в то же самое время, насколько форма женского тела превосходит по красоте мужскую?

Из примеров, которые были приведены, мы почерпнули достаточно сведений для того, чтобы продолжить наши наблюдения над любыми другими объектами, одушевленными или неодушевленными, которые могут встретиться на нашем пути, и суметь не только графически объяснить уродство жабы, свиньи, медведя или паука, формы которых совершенно лишены этой волнообразной линии, но и истолковать различные степени красоты, свойственные вещам, обладающим ею.

Описать эту линию словами столь же трудно, как и нарисовать ее карандашом (на что я уже намекал, когда упомянул о ней впервые); это вынуждает меня очень медленно излагать то, что я хочу сказать в этой главе. Прошу читателя запастись терпением до тех пор, пока шаг за шагом я не приведу его к пониманию того, что я разумею под возвышенностью формы [1] и что столь замечательно проявляется в человеческом теле. Полагаю, что читатель, однажды получив представление об этом, придет к заключению, что интересоваться следует по преимуществу именно этим родом линий.

Прежде всего взгляните на рисунок 56 таблицы 2, изображающий прямой рог, заполненный внутри; читатель найдет, что так как этот рог представляет собою разновидность конуса, то уже по одному этому он имеет довольно красивую форму.

Затем пусть читатель проследит, каким образом и в какой степени увеличивается красота этого рога на рисунке 57 таблицы 2, где он изогнут в двух различных направлениях.

Рис. 56 табл. 2

И наконец, пусть читатель уделит внимание тому, как сильно возросла красота этого же самого рога, дойдя до степени особой привлекательности и изящества на рисунке 58 таблицы 2, где он, помимо того, что согнут дважды, еще и скручен (как на последнем рисунке).

На первом из этих рисунков пунктирная линия, проходящая посередине, обозначает прямые линии, из которых он состоит, а они без помощи изогнутых линий, света и тени едва ли способны показать, что у него есть объем.

То же самое можно сказать о втором рисунке, хотя благодаря изгибу рога прямая пунктирная линия превратилась в красивую волнообразную линию.

Но на последнем рисунке эта пунктирная линия, благодаря не только изгибу рога, но и тому, что он скручен, превратилась из волнообразной в змеевидную. Линия эта, ускользая из поля зрения позади рога на его середине и возвращаясь снова в его суживающемся конце, не только дает свободу воображению и по этой причине восхищает глаз, но говорит также о величине и многообразии заключенного в нем пространства.

Я выбрал этот простой пример как легчайший путь для того, чтобы дать ясное общее представление об особых качествах змеевидных линий и о преимуществах внесения их в композиции, где объемам, которые вам надлежит изобразить, не чужды привлекательность и изящество.

Я прошу в то же время отнести к змеевидным линиям то, что я уже раньше говорил о волнообразных линиях. Ведь если среди огромного многообразия волнообразных линий, какое только можно представить себе, существует лишь одна, которая поистине заслуживает названия линии красоты, то существует также только одна точная змеевидная линия, которую я называю линией привлекательности. Кроме того, если эти линии даже сделаны слишком выпуклыми или конусообразными и в связи с этим теряют, конечно, в красоте и в привлекательности, все же они их не лишаются окончательно и могут сослужить превосходную службу в композициях, где красота и привлекательность, не должны быть обязательно выражены в своем величайшем совершенстве.

Рис. 57 табл. 2

Рис. 58 табл. 2

Хотя я так тщательно и выделил эти линии, что назвал их линиями красоты и привлекательности, все же я полагаю, что их употребление и применение должно ограничиваться правилами, которые я положил в основу композиции вообще, и что они должны тщательно перемежаться и сочетаться друг с другом и даже с такими линиями, какие, в противовес указанным, я могу назвать простыми линиями, так как того требует данный предмет. Например, рог изобилия (рис. 59 табл. 2) скручен и изогнут в той же самой манере, что и наше последнее изображение рога, но на нем больше украшений и больше других изогнутых линий, которые обвиваются вокруг него короткими оборотами наподобие оборотов винта.

Подобного же рода форму, только еще более разнообразную (а потому и более красивую), можно увидеть, рассматривая рога козла; здесь, по всей вероятности, древние первоначально и позаимствовали в высшей степени изящные формы, которые придали своим рогам изобилия.

Рис. 59 табл. 2

Есть и другой путь представить себе это последнее изображение рога, который я бы рекомендовал своему читателю для того, чтобы дать ему более ясное представление о применении в композициях волнообразной и змеевидной линий.

Представьте себе изогнутый и скрученный рог, разрезанный в длину очень тонкой линией на две равные части. Рассмотрите одну из них в том же положении, в котором изображен рог, и вот какие наблюдения, естественно, придут вам на ум. Первое: лезвие пилы должно пройти от одного края рога до другого по линии красоты, так, что края этой части рога будут иметь красивую форму. И второе: где бы пунктирная змеевидная линия, проходящая по поверхности рога, ни исчезала позади него и ни терялась для глаза, она немедленно снова возвращается в поле зрения на полой поверхности разделенного рога.

Польза, которую я извлеку из этих наблюдений, окажется весьма значительной в применении их к фигуре человека, которой мы вслед за этим займемся.

Поэтому в данный момент нам достаточно знать, что, во-первых, сам рог приобретает красоту благодаря тому, что изящно изогнут в двух различных направлениях; во-вторых, какие бы линии ни наносились на его поверхность, они приобретают привлекательность, так как все должны из-за изгиба рога приобрести в той или иной мере форму змеевидной линии. И, наконец, когда рог распилен и внутренняя поверхность его оболочки нам видна так же, как наружная, – глазу особенно приятно и легко следовать за этими змеевидными линиями, так как их изгибы, их вогнутости и выпуклости представляются взору. Поэтому во многих случаях полые формы, составленные из таких линий, необычайно красивы и радуют глаз значительно больше, чем сплошные тела.

Почти все мускулы и кости, из которых состоит человеческое тело, обладают большим или меньшим количеством подобного рода изгибов и сообщают их (правда, в меньшей степени) покрывающим их тканям, которые непосредственно воспринимаются глазом. По этой причине я особенно тщательно описывал формы изогнутого, скрученного и орнаментированного рога.

Во всем теле едва ли найдется одна прямая кость. Почти все они не только согнуты в различных направлениях, но еще имеют изгиб, который в некоторых из них очень грациозен. Мускулы, прилегающие к ним, хотя и бывают различной формы, приспособленной к их особому назначению, обычно состоят из волокон, имеющих форму змеевидных линий; они приспосабливаются к различным формам костей, к которым принадлежат, и обвивают их, особенно в конечностях. Анатомам так нравится это, что они находят удовольствие, отмечая некоторые их красоты. Я займусь только берцовой и бедренной костями.

Берцовая кость (рис. 62 табл. 2) имеет изогнутый поворот, подобный повороту рога (рис. 58). Но красивые прилежащие кости, не имеющие названия (ossa innominata; рис. 60 табл. 2), обладают, с еще большей долей разнообразия, теми же изгибами и поворотами рога, когда он распилен и его внешняя и внутренняя поверхности открыты глазу.

Какими декоративными оказываются эти кости после того, как мы, добавив немного листьев, освобождаемся от предубеждения, которое питали к ним как к частям скелета, – можно видеть на рисунке 61 таблицы 2. Такие раковинообразные, изогнутые формы, смешанные с листьями, обвивающимися вокруг них, употребляются во всех орнаментах, и композиция эта рассчитана главным образом на то, чтобы радовать глаз. Лишите эти композиции их змеевидных изгибов, и они немедленно потеряют все очарование и снова приобретут обедненный готический стиль, какой имели сто лет тому назад (рис. 63 табл. 2).

На рисунке 64 таблицы 2 мы намерены показать, без анатомической точности, каким образом большая часть мускулов (особенно мускулов конечностей) обвивается вокруг костей и сообразуется с их длиной и формой. Что касается волокон, из которых состоят эти мускулы, то некоторые анатомы сравнивали их с мотками пряжи, свободными посередине и туго связанными по концам. Если вообразить, что такие мотки обернуты вокруг костей в различных направлениях, мы получим наиболее яркое представление о композиции из змеевидных линий.

Мускулы и кости состоят из этих красивых изогнутых линий, которые благодаря своим разнообразным соотношениям становятся еще более сложно-красивыми и составляют непрерывную волну извивающихся форм, переходящих из одной в другую. Лучше всего это можно видеть, изучая хорошую анатомическую фигуру, часть которой (мышцы ноги и бедра) изображена на рисунке 65 таблицы 1. Здесь показаны змеевидные формы и многообразные положения мускулов, так, как они выглядят, когда с них снята кожа. Рисунок этот был выполнен с гипсового слепка фигуры, оригинал которой был подготовлен для глины знаменитым анатомом Каупером. В этой последней фигуре после снятия кожи части можно проследить глазом так отчетливо благодаря их сложной тонкости, присущей наивысшей красоте. Извивающиеся мускулы при разнообразии их положений должны всегда считаться изящными формами, однако в нашем воображении они в какой-то мере теряют красоту, которой на самом деле обладают, из-за того, что с них снята кожа. Тем не менее на основании того, что уже было сказано и о мускулах, и о костях, мы видим, что человеческое тело имеет большее количество частей, составленных из змеевидных линий, чем любое другое тело, созданное природой, а это является доказательством его превосходящей сравнительно со всеми другими телами красоты и в то же время доказательством того, что красота его проистекает от этих линий. Хотя изгибы мускулов иногда бывают слишком выпуклыми, каковы, например, вздувшиеся мускулы Геркулеса, – все же изящество и величие вкуса сохраняются в них. Но как только эти линии теряют свой изгиб и становятся почти прямыми, все изящество вкуса исчезает.

Рис. 60 табл. 2

Рис. 61 табл. 2

Рис. 63 табл. 2

Рис. 64, 62 табл. 2

Так, фигура (рис. 66 табл. 1) тоже была сделана с натуры и нарисована в том же положении, что и предыдущая, но в более сухой, жесткой и, то что художники называют, неприятной манере, чем, может быть, присуще самой природе мышц, если только не высохла содержащаяся в них жидкость. Следует признать, что части этой фигуры имеют такие же правильные размеры и так же правильно расположены, как и в предыдущей, недостает только точного изгиба линий, чтобы придать им изящество.

Чтобы продолжить свои доказательства и еще нагляднее показать, какое жалкое впечатление производят эти простые или неразнообразные линии, я попрошу взглянуть на рисунок 67 таблицы 1, где однообразные, неизменяющиеся очертания и положения мускулов без какой бы то ни было волнообразной линии создают такую деревянную форму, что тот, кто может сделать ножку табуретки, способен изваять эту фигуру не хуже лучшего скульптора. Лишите подобным же образом одну из лучших античных статуй всех ее змеевидных изгибающихся линий, и она превратится из изысканного произведения искусства в фигуру таких обычных очертаний и однообразного содержания, что простой каменщик или плотник с помощью своей линейки, кронциркуля и циркуля может смастерить ее точную копию. Если бы не эти линии, то любой токарь мог бы выточить на своем токарном станке гораздо более красивую шею, чем шея греческой Венеры, так как, согласно обычному представлению о красивой шее, она была бы более круглой. По этой же причине ноги, распухшие от болезни, так же легко изобразить, как столб, потому что они потеряли, как это называют художники, свой рисунок. Иными словами, все их змеевидные линии стерлись из-за одинакового натяжения кожи, как на рисунке 68 таблицы 1.

Рис. 65, 66, 67 табл. 1

Сравнивая между собой эти три фигуры, читатель (несмотря на предубеждение, которое мог внушить его воображению вид анатомических фигур) сможет обнаружить, что одна из них не так неприятна, как другие. Теперь легко определить, что эта тенденция к красоте в одной из фигур обязана не большей степени точности в пропорциях ее частей, а лишь более приятным изгибам и переплетениям линий, которые составляют их внешнюю форму, потому что во всех трех фигурах соблюдались те же самые пропорции и на этом основании все они имеют одинаковые права на красоту.

Если читатель продолжит это анатомическое исследование ровно настолько, чтобы получить правильное представление о том, с каким искусством используется кожа и подкожный слой жира для того, чтобы скрыть от глаза все некрасивое и неприятное и в то же время сохранить все необходимые формы мускулов, придающие изящество и красоту всей конечности, – он незаметно для себя постигнет принципы той красоты и изящества, которые заключаются в хорошо сложенных, красивых, здоровых конечностях человека или же в конечностях лучших античных статуй. Он также поймет причину, по которой его глаз так часто восхищается ими.

Таким образом, во всех прочих частях тела, так же как в конечностях, где из-за необходимого движения частей с достаточной силой и быстротой места прикрепления мускулов слишком тверды, их выпуклости чересчур выдаются вперед, впадины между ними слишком глубоки для того, чтобы очертания их были красивыми, – природа с превосходным искусством смягчает угловатости, заполняя эти пространства соответствующим количеством жира и покрывая все мягкой, гладкой, эластичной и почти прозрачной кожей, которая, сообразуясь по внешней форме со всеми внутренними частями, сообщает глазу представление об их содержании с величайшей красотой и изяществом.

Рис. 68 табл. 1

Поэтому кожа, мягко облегая и приспосабливаясь к различным формам каждого из наружных мускулов тела, смягченная жировым слоем, так как в ином случае на ней появились бы те же резкие линии и глубокие морщины, которые появляются от старости на лице и от работы на руках, – является скорлупообразной оболочкой (в подтверждение мысли, с которой я начал), созданной природой с величайшей тонкостью. В связи с этим кожа и является наиболее подходящим предметом изучения для каждого, кто хочет подражать произведениям природы, как это должен делать мастер, либо судить о произведениях других, как следовало бы истинному знатоку.

Я полагаю, что не слишком долго задерживаюсь на этой теме, так как от нее будет зависеть очень многое. Поэтому я попытаюсь дать ясное представление о том различном впечатлении, которое производят на глаз фигуры анатомические и те же фигуры, покрытые жиром и кожей. Возьмем небольшой кусок проволоки, потерявшей упругость и обладающей способностью сохранять любую придаваемую ей форму, и крепко прижмем его к бедру (рис. 65 табл. 1), затем начнем оборачивать его вокруг берцовой кости, по косой линии вокруг икры и выведем вниз к наружной части щиколотки (проволока все время должна быть прижата так плотно, чтобы в точности соответствовать форме каждого мускула, который она обвивает), а затем снимем его. Если мы теперь исследуем проволоку, то обнаружим, что общий непрерывающийся волнообразный изгиб, который должен был получиться оттого, что мы обвивали ее вокруг ноги, распался на многие отдельные простые изгибы с резким обозначением зазубрин, которые получились в результате прижимания проволоки к впадинам между мускулами.

Предположим теперь, что эта проволока была подобным же образом обвита вокруг живой хорошо сложенной ноги и бедра либо вокруг ноги хорошей статуи. Когда вы снимете ее, вы не найдете ни таких резких зазубрин, ни правильных зубцов (как их называют в геральдике), которые прежде раздражали наш глаз. Напротив, вы увидите, как постепенно происходят изменения ее формы, как незаметно переходит одна извилина в другую и как легко скользит глаз по разнообразным изгибам ее очертаний. Если бы мы провели карандашом линию, точно следуя предполагаемому расположению проволоки, острие нашего карандаша на анатомической ноге и бедре сталкивалось бы с постоянными задержками и препятствиями, в то время как на других оно скользило бы от мускула к мускулу по эластичной коже так же свободно, как легчайший ялик скользит по небольшим волнам.

Представление о проволоке, сохраняющей форму частей, вокруг которых она обвивалась, кажется мне настолько важным, что я ни в коем случае не хочу, чтобы оно оказалось забытым. Эта проволока вполне может рассматриваться как одна из нитей (или очертание) оболочки (или внешней поверхности) человеческого тела, а частое возвращение к ней поможет воображению в познании тех его частей, формы которых наиболее сложно-разнообразны; ведь подобного рода наблюдения могут быть с равным успехом сделаны на любом количестве других кусков проволоки, обвитых подобным же образом в любых направлениях, вокруг любой части тела хорошо сложенного мужчины, женщины или статуи.

Если читатель проследит в своем воображении за наиболее искусными поворотами резца в руках мастера в тот момент, когда он окончательно отделывает статую, то очень скоро поймет, чего ждут истинные ценители от руки такого мастера. Итальянцы называют это «il poco più» [2] – «чуть больше», и это отличает в действительности оригинальные шедевры Рима даже от самых лучших копий, сделанных с них.

Нескольких примеров окажется достаточно для того, чтобы объяснить, что здесь имеется в виду, так как эти искусные повороты резца могут быть обнаружены на всей поверхности тела и конечностей, в той или иной степени красоты. Мы можем, взяв любую часть хорошей фигуры (хотя бы даже такую маленькую, что на ней означены немногие мускулы), объяснить способ, которым ей было сообщено так много красоты и грации, так, чтобы искусный художник с первого взгляда мог убедиться в том, что работа эта выполнена большим мастером.

Для этой цели я избрал небольшую часть тела (рис. 76 табл. 2), расположенную слева под рукой около груди (в эту часть входит особая мышца, которая благодаря сходству своих краев с зубцами пилы совершенно лишена красоты). Мышца эта наиболее удобна нам, потому что ее правильная форма требует особого искусства художника для того, чтобы придать ей несколько большее разнообразие, чем то, которым она обладает от природы.

Вначале я дам вам представление об этой части тела по анатомической фигуре (рис. 77 табл. 2) и покажу, как однообразна форма всех зубоподобных скреплений этой мышцы и как правильны составляющие ее волокна, располагающиеся почти параллельно очертаниям ребер, которые эти волокна частично прикрывают. После всего сказанного выше о значении естественного покрова кожи нам будет совершенно ясно, что следующая фигура (рис. 78 табл. 2) представляет собой такое же неинтересное изображение той же части тела, что, несмотря на то что резкие и угловатые края мышцы смягчены этим кожным покровом, все же в ней сохранилось достаточно однообразия и правильности для того, чтобы сделать ее неприятной.

Так как, на наш взгляд, правильность и однообразие являют отсутствие изящества и подлинного вкуса, мы попытаемся сейчас показать, как эта же самая часть тела (с такой правильной формой мышцы) может стать не менее разнообразной, чем любая другая часть тела. Для того чтобы достичь этого, некоторые изменения должны быть сделаны почти во всех частях мышцы, хотя в каждой из этих частей они будут настолько незначительны, что никаких заметных изменений в форме и расположении их не произойдет.

Итак, пусть части, отмеченные цифрами 1, 2, 3, 4 (которые кажутся совершенно одинаковыми по форме и параллельно расположенными в анатомической фигуре 77 и мало чем улучшены в фигуре 78), подвергнутся вначале изменению в размерах. Изменения эти следует производить не постепенно, от самого большого размера до самого маленького, как на фигуре 79 таблицы 2, и не чередованием коротких и длинных линий, как на фигуре 80 таблицы 2, ибо и в том и в другом случае сохранился бы слишком большой педантизм. Поэтому мы сейчас должны попытаться придать им разнообразие всеми доступными нам способами, не теряя при этом истинного представления о самих частях.

Рис. 76 табл. 2

Рис. 77 табл. 2

Рис. 78 табл. 2

Предположим, что они слегка изменили свое положение и разместились неправильно по отношению друг к другу (некоторые так, как изображено на рис. 81 табл. 2), тогда внешний вид всей этой части тела, рассматриваемый нами в данный момент, приобретет более разнообразную и приятную форму, представленную на рисунке 76. Это легко установить, сравнив между собой три фигуры: 76, 77, 78. Легко также заметить, что если бы мы провели линию или наложили проволоку на эти мышцы и на прилегающие к ним части, то и линия, и проволока, в каком бы направлении они ни проходили, имели бы непрерывный волнообразный изгиб.

Так как однообразие этих частей значительно легче улавливается и копируется, чем их тонкое разнообразие, то неискусные художники, рисуя эти части с натуры, в большинстве случаев делают их еще правильнее и примитивнее, чем они выглядят на самом деле даже у истощенного человека.

Разница станет явной при сравнении рисунка 78, сознательно выполненного в этой безвкусной манере, с рисунком 76; и еще более понятной при изучении этой же части на «торсе Микеланджело» [3] (рис. 54 табл. 1), откуда и была взята эта фигура.

Рис. 79, 80, 81 табл. 2

Рис. 54 табл. 1

Заметьте, что гипсовые слепки с небольшой копии этого знаменитого торса можно получить почти у каждого мастера гипсовых фигур, и на этих слепках достаточно хорошо видно все, что здесь было сказано, не только в отношении той части, с которой был выполнен рисунок 76, но и в отношении всего этого искусного произведения древности.

Здесь я снова должен призвать моего читателя обратить особое внимание на извилины этих внешних линий, остающихся однообразными в каждом сочленении, независимо от любых изменений, которые могут получиться на поверхности кожи от различного положения членов. И хотя пространство именно в этих сочленениях чрезвычайно ограничено, а соответственно этому и линии чрезвычайно коротки, применение нашего правила разнообразия линий, настолько, насколько позволяет их длина, и здесь будет иметь тот же эффект и увеличит грацию так же, как и в других, более длинных мышцах нашего тела.

Наблюдая пальцы, где сочленения короткие, а сухожилия прямые и где красота кажется в известной степени подчиненной их применению, вы все же замечаете на суживающихся концах пальцев маленькие извилистые линии между складками или (что еще красивее благодаря своей простоте) ямочки на суставах. Так как мы всегда лучше распознаем вещи, когда можем сравнить их с другими вещами, им противоположными, то, рассмотрев фигуру на рисунке 82 таблицы 2, состоящую из прямых линий, мы увидим, что фигура на рисунке 83 таблицы 2 сделана с некоторым вкусом, хотя и нарисована небрежно. Разница станет еще более очевидной, если вы подобным же образом сравните простой, прямой, грубый палец с узким в ямочках пальцем изящной дамы.

Рис. 82, 83 табл. 2

Рис. 13 табл. 1

Существует определенная степень очаровательной пухлости, присущей коже слабого пола, которая рождает эти прелестные ямочки на всех прочих суставах так же, как на суставах пальцев, и этим отличает их от суставов даже изящно сложенных мужчин. Эта пухлость при содействии смягченной формы мускулов, лежащих под ней, преподносит глазу все разнообразие каждой из частей тела; части эти нежнее, более плавно соединены друг с другом и обладают такой изящной простотой, которая всегда дает очертаниям женского тела, воплощенным в Венере (рис. 13 табл. 1), преимущество перед очертаниями Аполлона [4] (рис. 12 табл. 1).

Теперь тот, кто может представить себе линии, постоянно скользящие и изящно изменяющиеся в каждой части тела, вплоть до кончиков пальцев, и вспомнит, что привело нас к этому последнему описанию того, что итальянцы называют «il poco più» («чуть больше», чем можно ожидать от руки мастера), сможет, по-моему, получить истинное представление о слове Вкус в применении к форме, каким бы необъяснимым ни казалось раньше это слово.

Мы все время обращались главным образом к творениям древних не потому, что у современных мастеров нет таких же превосходных произведений, а потому, что старые произведения более широко известны. Мы не хотим также, чтобы создалось впечатление, будто любое из этих произведений когда-либо могло достичь высочайшей красоты природы. Кто, кроме фанатика античности, скажет, что не видел у живых женщин таких лиц, шеи и рук, рядом с которыми даже греческая Венера кажется грубой копией? И какой достаточно веский довод можно привести в пользу того, что все вышесказанное не относится также к любой части человеческого тела?

Рис. 12 табл. 1

Если кто-нибудь спросит, что делает человеческую фигуру соразмерной, как быстро и как будто бы убедительно последует обычный ответ: симметричность и гармония частей по отношению к целому. Но так как, по-видимому, этот неясный ответ берет свое начало от учений, не связанных с учением о форме, либо от пустых схем, построенных на этих учениях, то я полагаю, что, после того как будет проведено соответствующее исследование, мы обнаружим, что ответ этот перестанет считаться близким к истине.

Перед тем как пойти дальше, необходимо в этом месте дополнить предисловие и указать еще одну причину, по которой я убеждал читателя рассматривать предметы выдолбленными до тонких оболочек. Именно посредством этого представления он сможет лучше различать и не смешивать между собой два следующих основных понятия, как мы их называем, относящихся к форме, которые имеют склонность путаться и совпадать в нашем сознании, в то время как (для того чтобы сделать каждое более полным и особенно ясным) необходимо, чтобы они существовали отдельно и продумывались каждое в отдельности.

Во-первых, основное понятие, которое уже обсуждалось в предыдущих главах, связанное с поверхностью формы и рассматривающее ее только с точки зрения, декоративна она или нет.

Во-вторых, сейчас следует обсудить основное понятие, которое мы обычно получаем от формы в целом, возникающее главным образом от ее соответствия какой-либо определенной цели или употреблению.

До сих пор нашей основной целью было установить и иллюстрировать только первое представление, показав прежде всего природу разнообразия, его воздействие на наше сознание, а также и то, каким путем возникает подобное воздействие посредством различных ощущений, получаемых глазом от движений, прочерчивающих и пересекающих поверхности всех родов.

Поверхность части орнамента, содержащая всевозможные изгибы, на какие только способны линии, и в то же самое время не имеющая никакого практического применения, никакого другого назначения, как только услаждать наш глаз, является как раз тем предметом, который отвечает нашему первому представлению.

Нечто подобное представляет собой изображение листа, помещенное в левом углу, рядом с рисунком 67 таблицы 1. Лист этот был сорван со ствола ясеня и является своего рода «игрой природы», так как он рос в виде отростка, но он так красив благодаря своим похожим на раковины извилинам, что Гиббонсу было бы не под силу создать подобный ему даже из того же самого материала; равным образом резец таких граверов, как Эделинк или Древе, не мог бы воздать ему должное на меди.

Заметьте, что современные орнаменты как будто бы частично заимствованы из подобного рода произведений природы; осенью их можно наблюдать у растений, особенно у спаржи, когда она идет в семена.

Сейчас я попытаюсь объяснить, что заключается в понятии, которое я, для отличия, назвал вторым основным понятием о форме, – значительно полнее, чем это было сделано в первой главе «О соответствии». С самого начала замечу, что, хотя поверхности еще неизбежно будут присутствовать в нашем изложении, мы не должны больше ограничивать себя, рассматривая их только как поверхности, что мы делали до сих пор. Теперь мы должны направить свой взор на общий объем, так же как на объем и плотность отдельных частей. Мы должны также выяснить, чем этот объем заполнен и почему таковы некоторые заданные величины и размеры частей, заключающих в себе известное содержание или предназначенных для движения, перемещения тяжестей, устойчивости и других жизненных функций, что, я полагаю, приведет нас в конце концов к удовлетворительному пониманию слова пропорция.

Что же касается соотношения объема и движения, то разве мы, почти на первый взгляд, даже без проверки, не чувствуем, когда любого рода рычаг слишком слаб или недостаточно длинен, чтобы поднять тот или иной груз? Или когда пружина недостаточно сильна? И разве мы на основании опыта не знаем, какой вес или величина должны быть либо прибавлены данной вещи, либо отняты у нее по тем или иным причинам? Поскольку общие, так же как и частичные, объемы вещей делаются из материалов, соединенных вместе механическим путем для того или иного определенного назначения, то, принимая во внимание эти соображения, мы совершенно естественно придем к суждению о соответствующей пропорциональности, которая воспринимается нашим сознанием как составная часть красоты, хотя и не всегда является таковой для глаза.

Наши потребности научили нас придавать материи различные формы и соответствующие пропорции для определенного употребления, как, например, бутылки, стаканы, ножи, тарелки и прочее. Разве чувство обиды не создало форму меча, а необходимость обороны не породила щит? А что еще, как не должное соответствие частей, установило размеры пистолетов, мушкетов, пушек, охотничьих ружей и мушкетонов; эти различные формы могут быть названы оружием разного типа, так же как людей с различными фигурами называют людьми разного типа.

Мы найдем также, что богатое разнообразие форм, которое представляет собой все животное царство, проистекает главным образом от превосходного соответствия их частей, предназначенных для того, чтобы выполнять особые, свойственные каждому роду движения.

Здесь, я думаю, будет уместно сказать о любопытном различии между живыми механизмами, созданными природой, и теми жалкими, по сравнению с ними, механизмами, которые способны сделать люди. С помощью этого различия я надеюсь показать, что же именно придает наибольшую красоту пропорциям человеческой фигуры.

По приказанию правительства Гаррисоном были сделаны часы [1], а сейчас делаются еще одни, по которым, находясь в море, можно определять точное время; это один из наиболее совершенных механизмов, которые когда-либо создавались.

Как должен быть счастлив умелый изобретатель даже в том случае, если общая форма этого удивительного механизма и каждой его части будет запутанной и неприятной для глаза, а на движения его будет противно смотреть, если он тем не менее отвечает своей конечной цели. Декоративная композиция не входила в планы изобретателя, разве что где-нибудь необходима была полировка. Если для того, чтобы исправить форму этого механизма, нужно будет прибавить украшения, следует позаботиться о том, чтобы они не препятствовали его ходу, так как они являются лишними для его основного назначения. Однако в механизмах природы мы превосходно видим, как красота идет рука об руку с пользой.

Если бы механизм, назначенный для этой цели, был создан природой, то весь в целом и каждая его отдельная часть обладали бы совершенной красотой формы; причем эта красота формы не представляла бы опасности для совершенства движений механизма, будто бы декоративность и являлась его единственным назначением. Движения этого механизма также отличались бы изяществом, без единой излишней частицы, добавленной к любой из этих прекрасных целей. В этом и заключается любопытная разница между соответствием в механизмах природы [2] (одним из которых является человек) и в механизмах, сделанных руками людей. Данное различие должно привести нас к нашему основному исходному пункту, а именно к показу того, что составляет наивысшую красоту пропорции.

Несколько лет тому назад из Франции был привезен маленький часовой механизм [3], к которому были приделаны утиная голова и утиные лапки. Часы были устроены так, чтобы походить на эту птицу, когда она стоит на одной ноге, вытягивая другую назад, поворачивает голову, открывает и закрывает клюв, двигает крыльями и потряхивает хвостом. Все это самые простые и обычные движения для живого организма. Однако из-за того, что эти немногие движения скверно выполнялись, этот глупый, но чрезвычайно превознесенный механизм в открытом виде оказался необыкновенно сложным, путаным и неприятным предметом. А если бы он даже был прикрыт кожей, плотно прилегающей ко всем его частям, так, как это бывает у настоящей утки, то это едва ли сильно исправило бы его форму. В лучшем случае мешочек с гвоздями, сломанными петлями и железными кольцами выглядел бы не хуже, если бы с помощью каких-либо иных средств он был набит так, чтобы приобрести соответствующую форму.

Таким образом, вы снова видите, что чем больше многообразия мы стараемся придать незначительным движениям наших механизмов, тем более запутанными и некрасивыми становятся формы – случайность редко приходит им на помощь. Как раз обратное происходит в природе. Чем больше разнообразия имеют движения, тем красивее части, создающие их.

Животные из рода плавниковых производят меньше движений, чем другие существа, поэтому и формы их менее красивы. Можно отметить, что в каждой породе животных самые красивые представители ее лучше всего двигаются. Неуклюжие птицы редко хорошо летают, рыбы с бугорчатой поверхностью кожи не так легко скользят в воде, как более гладкие, а животные, сложенные наиболее изящно, всегда выигрывают в скорости. Из этих последних прекрасными примерами являются лошадь и борзая собака; а самые изящные из них почти всегда бывают и самыми быстрыми.

Кавалерийская лошадь в большей степени наделена силой, чем скаковая; если этот избыток силы первой прибавить второй, то поскольку она прибавит вес в неподходящих частях тела, предназначенных лишь для скорости, конечно, это великолепное качество в известной мере уменьшится и тем самым частично уничтожится то тонкое соответствие, с каким эта скаковая лошадь была создана. Однако подобное добавление придаст ее движению другое качество, превосходящее быстроту, так как она станет более пригодной для того, чтобы двигаться с легкостью в самых разнообразных направлениях, которые так восхищают наш глаз, взирающий на хорошо управляемую военно-кавалерийскую лошадь. В то же время что-то величественное и грациозное добавится к ее фигуре, про которую раньше можно было только сказать, что она обладает изящной стройностью. Это благородное создание занимает первое место среди животных, и это лишь согласуется с закономерностью природы, отметившей наиболее полезное из всех животных также и наибольшей красотой.

Однако, по правде говоря, ни одно из живых существ не способно двигаться в таких истинно разнообразных и изящных направлениях, как представители человеческого рода; не стоит даже говорить, насколько более превосходна поэтому красота их форм и структуры. После того что было сказано по отношению к фигуре и движению, становится ясно и очевидно, что природа сочла нужным сделать красоту пропорций и красоту движения необходимыми друг для друга. Таким образом, наблюдения, сделанные ранее в отношении животных, останутся одинаково верными и по отношению к людям, то есть тот, кто наиболее изящно, пропорционально сложен, тот наиболее приспособлен к изящным движениям – таким, как свобода и грация манер или движения в танцах.

Неким второстепенным, но тем не менее достойным нашего внимания подтверждением того, что уже было сказано об этом методе действий природы, является наблюдение, что в любых частях человеческого тела, скрытых и непосредственно не участвующих в движении, все те декоративные формы, какие мы ясно видим в мускулах и костях, отбрасываются как ненужные, ибо природа ничего не совершает напрасно! Это явно относится к внутренним органам, которые не несут в себе ни малейшей красоты формы, за исключением одного лишь сердца. Эта благородная часть и, в некотором роде, первый двигатель, представляет собой простую, достаточно разнообразную форму, соответственно которой были созданы изящнейшие римские урны и вазы.

Теперь, запомнив все это, мы поведем разговор, во-первых, об общих измерениях, таких, как высота всего тела по отношению к его ширине, или длина конечности по отношению к ее толщине. И во-вторых, о таком виде размеров, которые слишком сложно-многообразны для того, чтобы их можно было передать при помощи линий.

В первом пункте мы можем ограничиться несколькими прямыми линиями, пересекающими друг друга, которые будут легко восприняты каждым, но второй пункт потребует несколько больше внимания, потому что там мы будем иметь дело с точным определением каждого видоизменения границ или очертаний человеческой фигуры.

Объясню подробнее: что касается первого пункта, то я начну с того, что покажу, какой целесообразный род измерений может быть использован для того, чтобы произвести наиболее соответствующее разнообразие в пропорциях частей любого тела. Я говорю целесообразный потому, что огромное многообразие сложно расположенных частей человеческого тела не позволяет измерять расстояние от одной части до другой линиями или точками сверх определенного числа без того, чтобы не возникла путаница в самой этой операции или в нашем воображении. Например, если бы линия, представляющая, скажем, полторы ширины запястья, равнялась бы ширине самой толстой части руки выше локтя. Нельзя ли в таком случае спросить, какая часть запястья имеется в виду? Ведь если вы поместите кронциркуль поближе к кисти или подальше от нее, расстояние между точками изменится; изменится оно также, если точки будут двигаться вокруг руки, потому что с одной стороны она более плоская, чем с другой. Но предположим, в целях облегчения доказательства, что рука всюду имеет один и тот же диаметр, не спросят ли снова, куда следует приложить кронциркуль – к более плоской или более круглой стороне руки и как далеко от локтя и должна ли быть рука выпрямлена или согнута? Ведь это тоже дает ощутительную разницу, потому что в этом последнем положении мускул, называемый бицепс, надувается, как шар, на передней части руки и сокращается с другой стороны. Больше того, все мускулы изменяют свой внешний вид при различных движениях, так что как бы на это ни претендовали некоторые авторы, истинные пропорции человеческого тела не могут быть математически точно измерены при помощи линий.

Таким образом, мы приходим к выводу, что только в том случае, если мы будем считать длину и ширину тела и конечностей такими же правильными фигурами, как цилиндр, либо как ногу (рис. 68 табл. 1), которая кругла, как бревно, только тогда измерение путем соотношения длины к ширине целесообразно и может принести пользу при определении пропорции. Итак, поскольку все математические схемы не имеют отношения к нашей задаче, мы постараемся окончательно отбросить их с нашего пути. Я не могу не упомянуть, что Альбрехт Дюрер, Ломаццо (смотри две безвкусные фигуры, взятые из их книг о пропорции, рис. 55 табл. 1) и некоторые другие не только озадачили человечество множеством произведенных ими мельчайших, ненужных делений, но также и странным представлением о том, что деления эти управляются законами музыки. В это заблуждение они, кажется, были введены тем, что определенные одинаковые и созвучные деления на одной струне создают гармонию для слуха, и убедили себя, что аналогичные расстояния в линиях, образующих форму, будут подобным же образом восхищать глаз. Как раз обратное этому было доказано в главе III «О единообразии». «Длина ноги, – говорят они, например, – по отношению к ее ширине составляет дважды двойное число [4], делимое без остатка, диапазон и диатессарон», – что, по-моему, одинаково приложимо к уху, к растению, к дереву или к любой другой форме. Однако этот род представлений со временем так укрепился, что слова гармония частей кажутся применимыми в отношении формы так же, как и в отношении музыки.

Несмотря на абсурдность вышеупомянутых схем, измерение античных фигур сможет сослужить некоторую службу художникам и скульпторам, особенно молодым, начинающим. Однако ничто не сравнится с пользой от измерений старинных зданий, сделанных тем же путем, которую получали и могут получить архитекторы и строители, потому что они имеют дело чуть ли не с простыми геометрическими фигурами. Измерения эти, однако, могут служить только при копировании того, что было сделано прежде.

Несколько измерений, о которых я буду говорить, для того чтобы установить общие размеры фигуры, будут сделаны только прямыми линиями, для более легкого восприятия того, что поистине может быть названо измерением содержимого тела, если предположить, что оно твердое, подобно мраморной статуе, как это уже было описано в случае с металлическими прутьями (рис. 2 табл. 1) в введении. Этим простым способом можно получить ясные представления о том, что кажется мне единственно требующим измерения, а именно какая определенная длина по отношению к ширине составляет в целом наиболее желательные пропорции.

Самыми общими размерами тела и конечностей являются длина, ширина и толщина. Общее изящество фигуры, соответственно ее характеру, зависит в первую очередь от правильного соотношения этих линий или прутьев (которые являются их измерениями) между собой. Чем многообразнее эти линии в своих взаимоотношениях, тем многообразнее должны быть дальнейшие деления, которые будут сделаны на них. И конечно, чем менее разнообразны эти линии, тем меньше разнообразия будут иметь части, от которых они зависят, так как части эти должны согласовываться с ними. Например, крест (рис. 69 табл. 2), состоящий из двух равных линий, пересекающихся посередине, будет точно соответствовать фигуре человека, нарисованной сообразно с ними, и ее неприятному характеру, так как она будет одинакова и в длину, и в ширину. А две линии, пересекающие друг друга так, чтобы образовать высоту и ширину фигуры, если одна линия будет слишком короткой по отношению к другой, испытают противоположный недостаток разнообразия, следовательно, они не смогут составить удовлетворительно многообразную фигуру. Чтобы доказать это, читателю будет очень легко сделать эксперимент, нарисовав одну или две фигуры (даже очень несовершенно), которые придерживаются этих границ.

Рис. 2 табл. 1

Между этими двумя крайностями существует среднее, подходящее для каждой фигуры соотношение, которое легко и точно определит глаз.

Так, если бы линии (рис. 70 табл. 2) являлись размерами предельной длины и ширины, предназначенными для фигуры человека либо для вазы, то глаз скоро заметил бы, что более длинная из них недостаточно длинна по отношению к другой для того, чтобы образовать изящную фигуру человека; ваза же будет слишком конусообразной для того, чтобы быть изящной. Ни линейка, ни циркуль не смогли бы решить этот вопрос так быстро и точно, как верный глаз. Можно заметить, что небольшие расхождения при большой длине не имеют почти никакого значения для пропорций, потому что они неразличимы. Человек, ложась спать вечером, всегда бывает на полвершка короче, чем когда он утром встает, – и это невозможно обнаружить. Применение линейки и циркуля может оказаться необходимым в случае пари, но едва ли при каких-либо других обстоятельствах.

Рис. 69 табл. 2

Рис. 70 табл. 2

Этого я считаю достаточным для рассмотрения общего отношения длины к ширине. Здесь, я полагаю, мне удалось ясно показать, что не существует реальных правил для точного установления пропорций человеческого тела при помощи линий, но если бы даже они существовали, то все равно один лишь глаз должен руководить нами в отборе того, что наиболее приятно.

Итак, покончив с общим размером, который, можно сказать, почти то же, что пропорции, как это видно, когда на нас не надето платье, я в своем втором и более расширенном способе пойду уже знакомым нам путем наблюдения и буду взывать, по мере продолжения, к нашему привычному чувству или к единому восприятию фигуры и движения.

Возможно, при упоминании двух-трех известных примеров выяснится, что почти каждый гораздо больше знает об этой умозрительной области пропорции, чем он думает. Особенно это относится к тому, кто привык наблюдать обнаженных людей, совершающих физические упражнения, тем более если он так или иначе заинтересован в их успехе. И чем лучше он знаком с самим упражнением, тем лучше он может судить о фигуре, которая должна производить эти упражнения. Поэтому, как только два боксера раздеваются для схватки, то даже мясник, искушенный в боксе, показывает себя сведущим критиком пропорций и часто заключает, на чьей стороне будет преимущество, основываясь лишь на внешнем виде сражающихся. Я слышал, как кузнец разглагольствовал о красоте тела боксера, совершенно как анатом или скульптор, хотя использовал несколько иные слова. Я твердо верю, что один из наших обыкновенных специалистов по атлетике мог бы обучать и направлять лучшего из ныне здравствующих скульпторов, который не видел упражнений атлетов или совершенно не знаком с ними. И это дало бы статуе английского боксера более присущие этому характеру пропорции, чем можно наблюдать даже в знаменитой группе античных боксеров (или римских борцов, как их называют многие) [5], которыми восхищаются до сих пор.

Поскольку многие части тела постоянно прикрыты, не все его пропорции известны нам в равной мере. Но так как чулки являются очень тонким и плотно прилегающим покрытием, то каждый может с большой точностью судить о различных формах и пропорциях ног. Дамы постоянно с большим искусством рассуждают о шеях, плечах и руках и часто указывают на такие особые красоты или недостатки их строения, которые легко могут ускользнуть от наблюдения ученого.

Несомненно, подобные определения не могли бы произноситься с такой уверенностью, если бы глаз не был способен судить с большой точностью о соотношениях толщины и длины. Больше того, для того чтобы определять так хорошо, как они это зачастую делают, глаз должен в то же время искусно различать эти тончайшие изгибы на поверхности, описанные на страницах 147 и 148, которые полностью содержат оба основных понятия, упоминаемых в начале этой главы.

Если так, то, конечно, ученый, обладающий наблюдательным глазом, может пойти еще дальше и представить себе без большого напряжения мысли много других необходимых обстоятельств, относящихся к пропорции: например, каким образом и какого размера кости помогают в создании выпуклостей и поддерживают другие части; возможно также определить (по принципу безмена), какой соответствующий вес или размер мускулов нужен для того, чтобы управлять рукой той или иной длины, с той или иной степенью быстроты или силы.

Хотя очень многое из этого предмета можно легко постичь путем обычного наблюдения и с помощью науки, все же, я боюсь, будет трудно получить ясное представление о том, что составляет наивысшую красоту пропорций. Это можно видеть на примере статуи Антиноя (рис. 6 табл. 1), которую в этом отношении считают наиболее совершенной из всех статуй древности, хотя, казалось бы, красота здесь была в той же мере целью скульптора, как и в статуе Венеры; кроме того, мужская сила в пропорциях статуи Антиноя выражена с головы до ног.

Так как этот шедевр искусства хорошо знаком всем, возьмем его за образец и попытаемся создать или собрать в нашем воображении другую, подобную ему, фигуру. Мы скоро обнаружим, что это, главным образом, достижимо посредством превосходного ощущения, которым мы обладаем от природы и которое подсказывает нам, какие определенные количества или размеры частей более всего способны создать наивысшую силу, необходимую для движения либо для поддерживания большого веса. А также, что более всего соответствует наивысшей легкой подвижности и каждой из ступеней между двумя крайностями.

Тот, кто совершенствовал свои понятия об этом предмете ежедневными наблюдениями и с помощью искусств, имеющих к нему отношение, будет, вероятно, наиболее точно и ясно постигать применение различных частей и размеров, которые встретятся ему в последующем описании, для того чтобы составить представление о красивой пропорциональной фигуре.

Рис. 6 табл. 1

Избрав Антиноя как образец, мы предположим, что рядом с ним с одной стороны помещена неуклюжая слоноподобная фигура Атланта, созданная из таких толстых костей и мускулов, которые болеем всего пригодны для поддержания больших тяжестей, в соответствии с его характером чрезвычайной тяжеловесной силы. Представьте себе; с другой стороны, стройную фигуру Меркурия, тщательно сформированную и рассчитанную на легкую подвижность, с тонкими костями и суживающимися мускулами, соответствующими его готовности легко оторваться от земли. Следует себе представить, что обе эти фигуры равного роста, не превышающего шести футов.

Установив таким образом крайности, представим себе, что Атлант постепенно сбрасывает с себя определенное количество костей и мускулов, необходимое для достижения легкой подвижности, как бы стремясь к воздушным формам и качествам Меркурия. С другой стороны, представьте себе, что в то же время сухопарая фигура Меркурия увеличивается в равной мере, приобретая в соответствующих местах то, что теряет фигура Атланта. В процессе сближения этих фигур по весу, конечно, можно представить себе, что формы их становятся все более и более сходными, пока в один определенный момент они не станут абсолютно подобны друг другу. А так как это будет точная середина между двумя крайностями, то мы можем заключить, что именно эта фигура и будет правильной формой и точных пропорций, наиболее соответствующих превосходной активной силе или грациозным движениям, подобно Антиною, которого мы рекомендовали пред ставить в своем воображении.

Я понимаю, что эта часть моей схемы, предлагаемой для объяснения точной пропорции, может показаться не такой определенной, ка это было бы желательно. Как бы там ни было, я должен представит ее на рассмотрение читателю как лучшее имеющееся в моем распоряжении средство в таком трудном деле. Поэтому я попрошу разрешения проиллюстрировать ее еще немного, заметив, что подобным же образом два любых противоположных цвета радуги создают между собой третий, передавая ему свои отличительные свойства. Так, например, ярко-желтый и живой синий, находящийся от него на некотором расстоянии, явно сближаются, незаметно переходя из оттенка в оттенок и, как сказано выше, скорее регулируют, чем уничтожают друг друга, пока не встречаются в одном определенном соединении. В какой-то момент присущий им вначале вид совершенно теряется, но вместо них возникает пленительнейший зеленый цвет, в который природа одела землю и красота которого никогда не утомляет глаз.

Для того чтобы упорядочить представления, которые могли возникнуть в нашем сознании от описания вышеупомянутых трех фигур, мы можем легко составить самые различные пропорции между ними. Подобно тому как художник, расположив в определенном порядке краски на палитре, легко смешивает их и получает тот тон, который ему нравится, так и мы можем смешать и составить в нашем воображении такие соответственные части, которые образуют тот или иной характер, или, по меньшей мере, можем понять, как составляются подобные характеры, когда мы наблюдаем их в искусстве или в жизни.

Но возможно, даже само слово «характер», поскольку оно употребляется нами по отношению к форме, может оказаться не совсем понятным каждому, и хотя оно часто употребляется, я не помню, чтобы когда-нибудь где-нибудь встречал его объяснение. Поэтому, а также потому, что дальнейшее покажет необходимость мыслить о форме и движении одновременно, будет не лишним заметить, что, несмотря на то что характер в этом смысле главным образом зависит от примечательности формы фигуры в ее отдельных частях и в целом, все же, конечно, фигура, как бы она ни была необычайна, может быть воспринята как характер только в том случае, когда она имеет какую-либо особую причину или повод для своего необычайного вида. Так, например, толстая, раздутая фигура не напоминает характера Силена [6] до тех пор, пока мы не свяжем с нею понятия сластолюбия; подобным же образом сила и неуклюжесть фигуры могут быть свойственны характеру Атланта так же, как и характеру носильщика.

Если мы вспомним, какую большую тяжесть часто приходится подымать носильщикам портшезов [7], разве мы не согласимся сразу же с тем, что в тосканском ордере их ног есть правильность и соответствие, благодаря которым и фигуры их становятся характерными.

Лодочники также представляют собой отчетливо выраженные характеры благодаря своим тонким ногам; поскольку усиливаются мускулы, которые имеют наибольшую нагрузку, постольку легко ослабевают и атрофируются те, которые постоянно находятся в покое. Едва ли на Темзе найдется хоть один лодочник, фигура которого не подтвердит это наблюдение. Поэтому, если бы мне пришлось изображать характерную фигуру Харона [8], я бы именно таким образом отличил его внешность от внешности всякого другого человека и, невзирая на слово низменный, осмелился бы дать ему широкие плечи и тонкие вытянутые голени, независимо от того, мог бы я при этом сослаться на античную статую либо барельеф или нет.

Быть может, я не смогу лучше осветить все, что здесь было сказано о пропорциях, чем критикуя замечательную красоту Аполлона Бельведерского, которая дала ему предпочтение даже перед Антиноем. Я имею в виду его сверхвеличие при равной красоте и грации последнего.

Эти два шедевра искусства можно увидеть вместе в одном и том же дворце в Риме, где Антиной лишь восхищает зрителя, в то время как Аполлон поражает его, как говорят путешественники, чем-то сверхчеловеческим, чем-то таким, что они, конечно, никогда не в силах описать. Это впечатление (по их словам) тем более удивительно, что при ближайшем рассмотрении непропорциональность частей его тела становится очевидной даже неискушенному глазу. Один из лучших английских скульпторов, который недавно ездил смотреть эти статуи, подтвердил мне все [9], что сейчас было сказано, особенно в отношении ног и бедер, которые слишком длинны и велики по сравнению с верхней частью тела. Андреа Сакки, один из великих итальянских художников, кажется, придерживался того же мнения, иначе он в своей знаменитой картине (которая сейчас находится в Англии) едва ли придал бы Аполлону, увенчивающему музыканта Паскуалини, точные пропорции Антиноя, в то время как в других отношениях его Аполлон кажется прямой копией Аполлона Бельведерского.

Хотя в величайших произведениях мы часто наблюдаем небрежное отношение к мелочам, здесь об этом не может быть и речи, так как в прекрасной статуе верные пропорции являются одной из неотъемлемых частей ее красоты. Таким образом, ясно, что нижние части тела увеличены умышленно, ибо в ином случае этого легко было бы избежать.

Итак, если мы тщательно рассмотрим красоты этой фигуры, мы придем к убеждению, что то, что до сих пор считалось невыразимо прекрасным в общем виде статуи, обязано тому, что казалось недостатком в одной ее части. Попробуем, однако, насколько возможно, разъяснить это обстоятельство, так как оно может подкрепить то, что уже было сказано выше.

Статуи, будучи больше натуральных размеров (а эта даже больше Антиноя), всегда выигрывают в благородстве, согласно правилу величины, но этого, однако, недостаточно, чтобы создать то, что поистине может быть названо величием в пропорции. Так, если бы фигуры 17 и 18 таблицы 1 были нарисованы или высечены в десять футов вышины, они бы все равно сохранили свои пропорции пигмеев, в то время как фигура вышиной лишь в два вершка может изображать гигантский рост.

Поэтому величие пропорций должно рассматриваться как зависящее от применения правила величины только в отношении тех частей тела, которым оно может придать грацию в движениях: например, удлинение шеи для более плавных, лебединых поворотов головы, а рог и бедер – для общей легкости всех верхних частей фигуры.

Исходя из этого, мы найдем, что если бы Антиною дать великолепный рост Аполлона, этого не было бы достаточно для того, чтобы он производил такое же превосходное в смысле величия впечатление, какое производит последний. Добавления, необходимые для того, чтобы производить впечатление величия в пропорциях, сообщающие, как мы видим, и привлекательность, могут найти правильное применение только в уже упомянутых частях.

Я не знаю, к каким еще прибегнуть доказательствам, и поэтому, как это уже делал прежде, обращаюсь к глазу самого читателя и к повседневному наблюдению.

Так как Антиной обладает наивозможнейшими правильными пропорциями, посмотрим, какие добавления, согласно правилу величины, могут быть сделаны к его фигуре, без того, чтобы нарушить ее красоту.

Представим себе, что мы увеличили размеры головы, и мы тотчас же поймем, что это только изуродует статую; если увеличим руки или ступни ног, мы ощутим что-то грубое и неблагородное; если удлиним руки, мы почувствуем, что они будут неловко болтаться; если увеличим длину или ширину тела, мы знаем, что оно покажется громоздким и неуклюжим; таким образом, речь может идти лишь о шее, ногах и бедрах. Здесь мы увидим, что могут быть допущены определенные дополнения, которые не только не произведут неприятного впечатления, но, напротив, придадут фигуре величие – последнее из совершенств пропорции человеческого тела, как это ясно выражено в статуе Аполлона и находит свое дальнейшее подтверждение при изучении рисунков Пармиджано, где эти особенности наблюдаются в избытке. Однако именно благодаря этому обстоятельству все истинные знатоки утверждают, что его работы имеют невыразимое величие вкуса, хотя во многих других отношениях неправильны.

Вернемся теперь к двум основным понятиям, с которых мы начали эту главу, и вспомним, что в первом случае – «О поверхности» – я показал, каким образом и в какой мере можно измерить пропорции человека, разнообразя содержимое тела, соответственно заданным пропорциям двух линий. На основании второго и более широкого общего понятия о форме, возникающего от соответствия движению, я всеми доступными мне средствами пытался объяснить, что каждый отдельный, мельчайший размер тела должен подчиняться такому назначению движения, какое вначале было тщательно продумано и установлено, от этого и зависят правильные пропорции каждого характера, что мы и наблюдаем благодаря нашему единому восприятию объема и движения. Этот отчет о пропорции человеческого тела, как бы он ни был несовершенен, имеет основания существовать, пока не будет дан другой, внушающий больше доверия.

Так как Аполлон (рис. 12 табл. 1) был только упомянут в связи с величием его пропорции, я считаю, что будет справедливо по отношению к такому прекрасному произведению, а также поскольку это близко касается нашей темы, добавить несколько наблюдений, касающихся его совершенств.

Рис. 12 табл. 1

Помимо всего прочего, если мы начнем рассматривать эту статую с точки зрения преподанных здесь правил для создания характера, мы обнаружим большую проницательность автора в выборе пропорций для своего божества, которые послужили двум благородным целям одновременно. Те самые размеры, которые как будто придают ему такое большое достоинство, в то же время лучше всего пригодны для того, чтобы производить наивысшую скорость. А что может характеризовать бога дня с такой силой, что может быть наиболее выразительным в статуе, как не превосходная быстрота и величественная красота? И как поэтически выражает иллюзию быстроты его поза, когда он, слегка выступив вперед, кажется готовым спустить свои стрелы, если стрелам будет позволено означать лучи солнца. Это, по крайней мере, не менее достоверное предположение, чем обычная догадка, что он убивает змея Пифона [10]. Однако догадка эта, безусловно, очень несостоятельна, если принять во внимание, что стоит он выпрямившись и взгляд его милостив.

Нет в этой статуе и небрежности по отношению к менее важным частям. Драпировка, которая спускается с его плеч и падает складками с его протянутой руки, выполняет тройную функцию. Во-первых, она помогает сохранить общий вид в границах пирамиды, которая, будучи перевернута основанием вверх, является более естественной и благородной формой для отдельной фигуры, чем когда основание ее находится внизу. Во-вторых, она заполняет свободный угол под рукой и смягчает прямизну линий, которая неизбежно возникает при таком движении руки по отношению к телу. И наконец, ниспадая, как она это делает, красивыми складками, драпировка эта удовлетворяет глаз благородством композиции в целом, не лишая при этом зрителя возможности созерцать красоту обнаженного тела. Короче говоря, если бы надо было прочесть лекцию, эта фигура могла бы служить примером каждого правила, которое было выше развито мною. На этом мы сейчас не только закончим все, что хотели сказать о пропорциях, но и весь наш графический отчет о форме, за исключением того, что мы можем особо сообщить о лице, а это будет правильнее отложить до того времени, пока мы не поговорим о свете, тени и цвете.

Так как античные статуи сослужили мне такую большую службу, я попрошу разрешения закончить эту главу несколькими общими замечаниями о них.

Наиболее искусные в подражательных искусствах считают, что, хотя существует множество реликвий античности, которые обладают многими высокими достоинствами, все же среди них не наберется и двадцати, которые можно было бы, в полном смысле этого слова, назвать превосходными. Тем не менее существует одна причина, помимо слепого почитания, являющегося обычной данью античности, по которой многие весьма несовершенные произведения пользуются известной долей уважения. Я имею в виду тот особый оттенок изящества, который так явно присущ всем этим произведениям, вплоть до самых неправильных из античных барельефов. Я убежден, что теперь мой читатель поймет, что это наличие вкуса полностью обязано превосходному умению древних употреблять точную змеевидную линию.

Но эта причина изящества с тех пор так и не была понята в достаточной мере, поэтому неудивительно, что такие результаты казались таинственными и приводили человечество к некоему подобию религиозного уважения и даже слепого почитания произведений античности.

Не было также и недостатка в ловких людях, которые хорошо зарабатывали на тех, чье необузданное восхищение заставляло их восторгаться всем. Да и по сие время существуют люди, ведущие выгодную торговлю оригиналами, которые так изуродованы и испорчены временем, что без пары двойных очков знатока-ценителя невозможно определить, хороши они или плохи; торгуют эти люди и ловко состряпанными подделками, которые выдают за оригиналы. А тот, кто осмеливается раскрывать подобные обманы, тотчас же получает клеймо и выдается за человека низких понятий, чуждого всему истинно возвышенному, самодовольного, завистливого и т. п.

Но ведь значительная часть человечества восхищается главным образом тем, что им меньше всего понятно. Как знать, ведь обманываемый и обманывающий, вероятно, оба одинаково вознаграждены. По крайней мере, мне кажется, таково было мнение Батлера, писавшего:

Любя обманывать, иной из насСам хочет быть обманутым подчас. [11]

Хотя и эта, и следующая глава могут показаться имеющими больше отношения к искусству живописи, чем все им предшествующие, тем не менее, поскольку я все время старался, чтобы меня понимал каждый читатель, я и здесь буду избегать, насколько мне позволит данная тема, рассуждений о том, что может быть хорошо усвоено лишь одними художниками.

В природе видимых вещей существует столь неуловимое разнообразие, что мы, вероятно, не достигнем большого успеха в нашем исследовании, если не сделаем усилия и не используем каждое из наших чувств, способное дать нам какие-либо сведения о них.

До сих пор мы пользовались чувством осязания наравне с чувством зрения, так что, быть может, человек, родившийся слепым, чье осязание развито лучше, чем у зрячего, мог бы, следуя нашему изложению о линиях, ощутить природу формы и составить для себя удовлетворительное представление о том, что выглядит красивым для глаза.

Здесь нам снова должны прийти на помощь другие наши чувства, несмотря на то что в этой главе мы ограничили себя рассмотрением того, что сообщается глазу лучами света; вещи будут нами рассматриваться только как явления, создаваемые исключительно средствами света, тени и цвета.

Каждый знает, что, благодаря различному сочетанию их, мы видим на гладкой поверхности зеркала изображения, одинаковые с теми оригиналами, которые в нем отражаются. Также и художник, располагая надлежащим образом на своей картине свет, тени и краски, может вызвать подобные же представления. Даже гравюра посредством лишь света и тени превосходно сообщает глазу форму любого предмета и расстояние, на котором он находится. В гравюре даже линии должны рассматриваться как узкие тени; нарисованные или выгравированные близко одна к другой и носящие название штриховки, они служат тенью и при умелом использовании прекрасно передают тончайшие оттенки природы. Если бы гравюры меццо-тинто [1] могли выполняться с той же точностью, как гравюры резцом, то гравюры в технике меццо-тинто ближе всего подходили бы к природе, так как они выполняются без штрихов или линий.

Я часто представлял себе, что пейзаж в процессе гравирования несколько напоминает начало рассвета. Медная доска, на которой делается гравюра, в тот момент, когда художник берет ее в руки, уже обработана острым режущим инструментом, так что в печати она дает ровный, черный, как ночь, оттиск. Вся дальнейшая работа художника состоит в том, чтобы внести сюда свет, что он и делает, выглаживая грубую зернистую поверхность соответственно своему рисунку и искусно отшлифовывая ее там, где у него должен быть самый сильный свет. В процессе введения света и рассеивания тени художник должен делать отпечатки, чтобы видеть, что у него получается, так что каждый отпечаток выглядит как разные моменты туманного утра, пока наконец один не получится достаточно отчетливым и ясным, чтобы передать полный дневной свет. Я дал это описание потому, что, мне кажется, процесс этот простейшим образом показывает, чего можно достичь с помощью одной лишь светотени.

Так как присутствие света всегда должно предполагаться, я буду говорить лишь о таких его ослаблениях, которые называются тенями или полутенями. Здесь я попытаюсь изложить и подробно описать определенную последовательность и порядок их появления. В этой последовательности мы можем представить себе различного рода смягчения и модуляции лучей света, попадающих в глаз от каждого предмета, который он видит, и вызывающих более или менее приятные вибрации управляющих глазом нервов, которые служат для того, чтобы сообщать сознанию о каждой вновь появляющейся форме или фигуре.

Лучший свет для того, чтобы правильно видеть тени предметов, это свет, падающий из обыкновенного окна, в которое не светит солнце. Поэтому я буду говорить о последовательности появления теней именно при таком свете. В этой и последующих главах я позволю себе также рассматривать цвета лишь как цветные тени, которые вместе с простыми тенями будут теперь подразделены на две основные части или два рода.

Первый род мы назовем основные тона, под которыми подразумевается любой цвет или цвета на поверхности предметов. И мы будем рассматривать эти различные цвета как тени по отношению друг к другу. Так, цвет золота будет тенью по отношению к цвету серебра и т. д., исключая те дополнительные оттенки, которые могут быть созданы ослаблением света.

Рис. 84 табл. 2

Второй род может быть назван уходящие тени, которые ослабевают постепенно, переходя от оттенка к оттенку, как на рисунке 84 таблицы 2. Эти тени, поскольку они более или менее разнообразны, создают красоту независимо от того, вызваны ли они уменьшением света, созданы ли искусством или природой.

Когда я начну говорить о цвете, я подробно покажу, каким образом незаметная градация основных тонов служит созданию красивого цвета лица. А сейчас мы только заметим, как природа с помощью этой градации теней украсила наружность животных. У рыб обычно можно наблюдать этот род теней начиная со спинки по направлению вниз к брюшку. Оперение птиц обогащено ими, а многие цветы, в особенности роза, обнаруживают эти тени в постепенном усилении цвета своих лепестков.

На небе всегда можно наблюдать градацию теней, а восход и заход солнца показывают их в совершенстве; с особым мастерством воспроизводил их Клод Лоррен, а ныне делает это Ламберт. Они создают такую гармонию для глаз, что в искусстве, я думаю, мы можем назвать их гаммой живописца, которую природа превосходно показала нам в расцветке так называемых глазков павлиньего хвоста. Лучших вышивальщиц учат, худо ли, хорошо ли, воспроизводить эти оттенки в каждом цветке и листе, так как они постоянно наблюдаются в жизни, например в языках пламени, и всегда привлекают глаз. Существует род вышивки под названием «ирландский стежок», который выполняется только такими тенями, и он нравится до сих пор, хотя уже давно вышел из моды.

Между тенью и силой звука существует столь выразительная аналогия, что они могут служить иллюстрацией качеств друг друга. Так, постепенно слабеющий и нарастающий звуки создают для нашего уха представление об утихании и усилении, а усиливающиеся и смягчающиеся тени создают то же впечатление для глаза. Так же, как по постепенно светлеющему предмету мы можем судить о расстоянии, так и по затихающим звукам грома мы судим о том, что гроза удаляется от нас. Что же касается их причастности к красоте, то, подобно тому как постепенные переходы тени радуют глаз, усиливающийся, нарастающий звук так же приятен для слуха.

Я назвал их «уходящие тени» потому, что благодаря постоянным изменениям своего вида они соответствуют постепенно сходящимся в одну точку линиям, показывая, как предметы или части их удаляются от глаза, без чего пол или горизонтальный план часто стоял бы перед нами наподобие стены. Независимо от всех других путей, которыми мы узнаем, на каких расстояниях находятся от нас предметы, глаз часто ошибается из-за отсутствия подобных переходов. Если случается, что свет падает на предметы так, что не дает этим теням проявиться во всех их градациях, то нарушаются не только пространственные представления, но и объемные предметы кажутся нам плоскими, а плоские – объемными.

Однако, хотя уходящая тень и обладает этой способностью, когда мы видим ее вместе с суживающимися линиями, все же, если она не охватывает определенную форму, как это показано на рисунке 94 наверху второй таблицы, она может выглядеть только плоско наложенной тенью. Если же она заключена в какие-либо известные границы или контуры, такие, как стена, дорога, шар, или в любую другую взятую в перспективе форму, где части удаляются, тогда она выявит и свою способность перспективного сокращения; примером может служить уходящая тень на полу (табл. 2), которая начинает свои постепенные переходы от ног собаки до ног танцоров и определяет таким образом уровень пола. Если куб в перспективе нарисован на бумаге одними линиями, едва лишь намечающими направления, которые должна принять каждая его грань, то такие тени могут заставить его грани казаться удаляющимися точно в соответствии с направлением перспективных линий, завершив, таким образом, эти два представления о его положении в пространстве, тогда как ни то, ни другое в отдельности не является достаточным.

Рис. 47 табл. 1

Более того, линия, ограничивающая шар, на бумаге становится просто кругом. Но если мы заполним пространство внутри его этой тенью, то заставим этот круг в разных его поворотах казаться нашему глазу то плоским, то выпуклым, то вогнутым. А так как для каждой из этих целей круг должен заполняться различного рода тенью, то это ясно показывает нам необходимость различать несколько видов теней так же, как мы различаем классы и виды линий, с которыми тени могут иметь аналогию.

Поступая так, мы обнаружим, что благодаря своему соответствию предметам, составленным из прямых, волнообразных или змеевидных линий, тени эти, конечно, приобретают разнообразие, адекватное разнообразию, создаваемому этими линиями. Благодаря такому соответствию теней, мы, рассматривая спереди любой составленный из вышеупомянутых линий предмет, получаем представление о том, как он выглядит сбоку, чего в ином случае не могли бы добиться, не дотронувшись до него.

Рис. 94 табл. 2

Вместо того чтобы показывать в рисунках примеры каждого рода теней, как я это делал с линиями, я нахожу, что они могут быть гораздо более успешно объяснены и описаны, если мы обратимся за помощью к жизни.

Но для того чтобы лучше сосредоточиться на тех отдельных примерах, в которых в той или иной мере принимают участие все виды уходящих теней, я предлагаю следующую схему. Схема эта будет дополнительным средством, чтобы создать для нашего восприятия такие простые впечатления, которые можно считать соответствующими четырем видам линий, описанным в главе VII. Вот как мы можем представить себе неуловимые переходы тени. Первый род будет представлен так: 1, 2, 3, 4, 5. Второй – 5, 4, 3, 2, 1, 2, 3, 4, 5, и третий – 5, 4, 3, 2, 1, 2, 3, 4, 5, 4, 3, 2, 1, 2, 3, 4, 5 – постепенно градируя между точками и снова повторяясь.

Так как первый род изменяется от одного оттенка к другому только в одном направлении, то он наименее декоративен и соответствует одним прямым линиям.

Второй род изменяется в противоположных направлениях, удваивая разнообразие первого, следовательно, он вдвойне приятен и поэтому соответствует изогнутым линиям.

Третий род изменяется в противоположных направлениях дважды, а значит он еще более приятен своим учетверенным разнообразием, которое делает его способным передать нашему сознанию посредством тени красоту волнообразной линии, в то время, когда она сама как линия не видна.

Сейчас должно было бы последовать описание уходящей тени, соответствующей змеевидной линии. Но так как сама эта линия не может быть выражена на бумаге без фигуры конуса (смотри рис. 26 табл. 1), то и тень эта не может быть описана без помощи соответствующей формы, и потому разговор о ней мы отложим.

Когда речь идет только о декоративных свойствах теней, то для того чтобы отличить их от уходящих теней, мы будем рассматривать их лишь как теневые пятна. Отсюда для нас возникает еще одно преимущество, которое заключается в том, что все находящиеся между ними сочетания теней с присущей каждому из них красотой могут так же легко восприниматься нами, как те, которые встречались между каждым видом линий.

А теперь обратимся к жизни за теми примерами, которые могут объяснить нам возможности каждого рода уходящих теней, поскольку, как это уже сообщалось выше, они должны рассматриваться вместе с соответствующими им формами. В ином случае отметить их свойства очень трудно.

Любое наклонное положение, которое способны принимать плоскости или ровные поверхности, превосходно подчеркивается первым родом уходящих теней, что мы можем отчетливо видеть, сидя напротив двери, когда она открывается наружу и освещена падающим на нее спереди светом. Однако следует заметить, что, когда дверь совсем закрыта и приходится параллельно окну и глазу, на ней будет лежать только плоская тень, градирующая от центра; тень эта не будет давать ни малейшего представления об удалении и станет уходящей только тогда, когда дверь откроется и линии обретут перспективу. Это происходит оттого, что прямоугольная форма и параллельные линии двери не соответствуют подобной тени. Но представим себе, что дверь, находясь в том же самом положении, стала круглой и без наличников либо с круглыми наличниками, окрашенными в любой другой цвет, чтобы ее очертания были видны более четко, – и она немедленно начнет казаться вогнутой подобно чаше благодаря непрерывно удаляющейся тени, потому что эта круглая тень будет сопровождаться соответствующей ей формой круга.

Рис. 26 табл. 1

Но возвратимся к началу. Мы видели, что все наклонные положения движущихся плоскостей и ровных поверхностей более понятны для глаза благодаря первому роду уходящих теней. Например, когда дверь открывается и отходит от своего параллельного по отношению к глазу положения, тень, о которой мы говорили выше, может измениться и вместо переходов, начинающихся от ее центра, может продолжать градировать только в одном направлении, подобно тому, как стоячая вода начинает течь в ту сторону, где ей представляется хоть малейшая возможность спуска.

Заметьте, что если бы свет падал не через окно, а через дверь, то переходы теней были бы в таком случае обратными, но тем не менее впечатление от удаления осталось бы тем же самым, так как эта тень всегда подчиняется правилам перспективных линий.

Теперь давайте рассмотрим оволо [2], или четвертной валик, в верхней части карниза, который так же фронтально противостоит глазу, и здесь мы найдем пример для второго рода теней. На наиболее выдающейся части карниза видна полоса света, и от нее эти тени расходятся в различных направлениях, благодаря чему его кривизна становится понятной. На этом же самом карнизе можно увидеть пример и третьего рода теней, а именно в той декоративной части его, которую архитекторы называют сута recta, или «прямой гусек» [3], и которая на самом деле есть не что иное, как более крупный изгиб или S-образное лепное украшение. В тех местах, где выпуклые части мягко переходят в вогнутые, вы можете увидеть четыре контрастные градирующие тени, которые показывают такое множество разнообразных удалений от глаза, что по ним мы ощущаем изгибающуюся форму этого украшения так, как будто бы видим боковые очертания одного из его углов, где он «соединен в ус», как это называют столяры. Заметьте, что когда подобные предметы немного блестят, тогда эти явления видны наиболее четко.

И наконец, змеевидную тень мы можем увидеть (при том же освещении и положении) с помощью следующей фигуры. Представьте себе, что рог (рис. 57 табл. 2) сделан из такого мягкого материала, что мы при помощи пальцев можем придать ему любую форму; нажмем слегка у пунктирной линии и будем все больше и больше усиливать нажим по направлению к суживающемуся концу. Благодаря такому нажиму в верхней части рога образуется выпуклость, равная вогнутости в его нижней части, и в целом фигура станет не менее красивой и многообразной, чем S-образное лепное украшение. После этого изогнем всю фигуру, как на рисунке 58, и тогда эти тени должны будут неизбежно изменить свой вид и в какой-то мере изогнуться так, как изогнуты вогнутая и выпуклая части, увеличив, таким образом, многообразие, которое, конечно, даст этому роду теней такое же большое преимущество перед предыдущим, какое имеют формы, составленные из змеевидных линий, перед теми, которые состоят из одних лишь волнообразных линий (смотри главы IX и X).

Я бы не стал беспокоить читателя, заставляя его дополнять с помощью воображения вышеуказанную фигуру, но это может способствовать более полному и верному пониманию того сложного многообразия, какое придают витые фигуры этому последнему роду теней. Кроме того, читателю легче будет понять причину красоты подобных теней, на поверхностях каких бы орнаментов они ни находились. С особой очевидностью это обнаружится, когда мы начнем рассматривать красивое лицо, как это будет видно из дальнейшего исследования.

Пунктирная линия (рис. 97 табл. 1), которая начинается с вогнутой части, ниже лба, возле носа, и оттуда, извиваясь, спускается вниз к углу глаза, затем в косом направлении проходит по округлости щеки, – показывает нам извивы теней на лице, которые мы раньше показывали на примере рога. Тени эти могут быть наиболее отчетливо обнаружены в натуре или на мраморном бюсте, вместе со следующими дополнительными обстоятельствами, которые нам еще остается описать. Так как лицо по большей части бывает круглым и склонно принимать отраженный свет на свою затененную сторону, что не только способствует красоте, добавляя еще один приятный тонкий переход тени, но и помогает отличать округлость щек и пр. от частей западающих, потому что на вогнутостях не бывает отражений, какие бывают на выпуклостях.

Рис. 57 табл. 2

Рис. 58 табл. 2

Мне остается только добавить, что, как уже говорилось выше (смотри главу IV), овалу присуща благородная простота, соответствующая его многообразию больше, чем любому другому предмету в природе. Овал и составляет общую форму лица. Поэтому на основании всего того, что уже было сейчас показано, общая градирующая тень, принадлежащая овалу, соответствует ему и, следовательно, придает нежную мягкость всей структуре лица. Вместе с формой лица ее тени повторяют каждую мелкую трещину, впадину или царапину и помогают выявить этот недостаток. Даже малейшая шероховатость прерывает и нарушает эту мягкую игру теней, падающих на лицо. Драйден, описывая игру светотени на лице в своем послании к портретисту сэру Годфри Неллеру, проницательностью своего несравненного таланта, кажется, постиг этот язык в произведениях природы, который последний с помощью верного глаза и твердой послушной руки мог лишь добросовестно воспроизвести. Вот как он пишет:

Там свет играет, в тень преображаясь,То замерев, то снова возрождаясь. [4]

Рис. 97 табл. 1

Под этим заголовком я попытаюсь показать, что же создает видимость того пустого или свободного пространства, в котором так легко двигаются предметы. Я покажу также, как свет, тень и цвет выявляют расстояние от одного предмета до другого и производят приятную для глаза игру, которую художники называют прекрасной гармонией и приятным сочетанием света и тени. Здесь я намерен рассмотреть это явление как внешнее воздействие природы на глаз, будто бы предметы вместе с их тенями и в самом деле были расположены так, как это кажется и какими их обычно считают люди, неискушенные в оптике. На протяжении этой главы будет также отмечено, что удовольствие, возникающее от композиции, например, в красивом пейзаже, обязано главным образом расположению и соединению света и тени, управляемых правилами, которые называют контрастность, пространственность и простота и которые дают верное и отчетливое восприятие предметов, находящихся перед нами.

Опыт учит нас, что глаз из-за предварительного суждения нашего сознания, чувства или из-за иного убедительного мотива может, подчиняясь им, составить себе представление о предмете даже обратное тому, какое он получает от него в действительности. Однако, несомненно, этот удивительный обман зрения не имел бы места, если бы не был направлен к большой и важной цели. А именно – к исправлению некоторых свойственных зрению несовершенств, которым оно в ином случае оказалось бы подверженным (хотя мы должны в то же время признаться, что само сознание, заставляя глаз видеть предметы ошибочно или верно, может находиться под давлением). Так, например, если бы не этот контроль над зрением, всем хорошо известно, что предметы не только бы двоились у нас в глазах, но мы бы видели их вверх ногами, так, как они отражаются на сетчатке, поскольку каждый наш глаз видит отдельно. Перейдем к расстояниям: муха на оконном стекле издали иногда кажется вороной или даже более крупной птицей, пока какое-либо обстоятельство не исправит ошибку и не убедит нас в ее истинной величине и положении.

Из этого я делаю вывод, что глаз обычно дает свою санкцию такому пространству и расстоянию, которые прежде были измерены чувством или, иными словами, рассчитаны сознанием. А измерения и расчеты эти в равной, если не в большей, степени доступны слепому, как это было полностью подтверждено несравненным математиком, пудом своего века, покойным профессором Сандерсоном [1].

Продолжая это наблюдение над способностями сознания, мы можем создать представление о средствах, с помощью которых мы достигаем восприятия огромного пространства, окружающего нас. Такое пространство способно делиться и подразделяться в нашем сознании и впоследствии в связи с ограниченной возможностью глаза принимает форму сначала полусферы, а затем различных расстояний, которые представляются глазу посредством таких расположений света и тени, которые будут сейчас описаны. Я хочу, чтобы на них смотрели лишь как на множество меток, наложенных на эти расстояния, которые запоминаются и узнаются постепенно, и после того, как они будут изучены, к ним нужно будет во всех случаях возвращаться.

Таким образом, если нам будет разрешено рассматривать свет и тени как виды различия, они станут нашими материалами, из которых основные тона будут самыми главными. Под ними я подразумеваю установленный и постоянный цвет каждого предмета – например, зелень деревьев и т. д., – который своей различной силой или контрастными тенями служит цели разделения и обособления предметов (рис. 86 табл. 2).

Другие тени, о которых говорилось выше, служат и способствуют тем же целям, если они правильно противопоставлены. Но так как в природе они постоянно подвижны и изменяют свой вид в зависимости от их и нашего положения, то иногда они противопоставляются и становятся контрастными, а иногда нет. Вот, например, я однажды наблюдал купол колокольни, который настолько совпадал по цвету с легким облачком позади него, что с того места, где я стоял, не было ни малейшей возможности различить их, так что шпиль (свинцового цвета), казалось, висел в воздухе. Но если бы облако такого же цвета, как купол, сменилось белым, то купол стал бы контрастным и отчетливым, а шпиль – невидимым.

Для предметов недостаточно также быть разного цвета или оттенка для того, чтобы мы могли определить их расстояние от нашего глаза, если один из них частично не прячется за другим или не прикрывает его, как это показано на рисунке 86 табл. 2.

Рис. 86 табл. 2

Если бы два одинаковых шара (рис. 90 табл. 2) – один черного, другой белого цвета – были помещены на двух разных стенах, находящихся, предположим, на расстоянии двадцати – тридцати футов, шары эти тем не менее могли бы показаться лежащими на одной стене, если бы верхушки этих стен находились на одном уровне с глазом. Но если один шар частично прикрывает другой, как показано на том же рисунке, мы начинаем понимать, что они находятся на разных стенах, так как это уже определяется перспективой. Отсюда вы поймете причину, по которой шпиль Блумберийской церкви со стороны Хемпстеда кажется укрепленным на Монтэгью-хауз, хотя они находятся на расстоянии нескольких сот ярдов друг от друга.

Противопоставление одного первичного тона или тени другому играет такую большую роль при определении расстояния в перспективе, что оно становится важным правилом и нам следует продолжить его обсуждение с тем, чтобы знать, как с ним следует обращаться в композициях как природы, так и искусства.

Если взглянуть на это правило только с одной точки зрения, то художник получает преимущество перед природой, ибо те неизменные расположения теней, которые он искусно создал, не могут быть нарушены изменением света; по этой причине рисунки, сделанные только в двух основных тонах, в достаточной мере способны представить эти удаления и дать в оттиске верную перспективу. Контрасты же в природе, зависящие, как уже говорилось, от случайностей и непредвиденных событий, не всегда создают такую приятную композицию и поэтому часто оказывались бы несовершенными, если бы природа работала только в двух красках. Вот почему природа и запасла бесконечное число материалов, не только в целях предотвращения этого, но и для того, чтобы сообщать своим творениям дополнительные блеск и красоту.

Рис. 90 табл. 2

Под бесконечным числом материалов я подразумеваю краски и тени всех цветов и оттенков. Некоторое представление о создаваемом природой разнообразии можно получить вот как: предположим, что кусок белого шелка путем нескольких погружений постепенно окрашивается в черный цвет. Подобным же образом пропустим этот белый шелк через основные тона – желтый, красный и синий, а затем снова через все те смеси, которые можно получить из этих трех первоначальных цветов. Поэтому, когда мы наблюдаем это бесконечное, необъятное разнообразие, неудивительно, что, как бы ни менялся свет, контрасты, за исключением редких случаев, будут в наличии. Никогда даже самая случайная тень не бывает уж так окончательно неуместна, чтобы нарушить красоту всей композиции. Отсюда посредством наблюдения и черпает художник свои принципы подражания.

Те предметы, которым надлежит больше всего воздействовать на глаз и прежде всего быть на виду, должны обладать большими, сильными, четкими контрастами, как передний план рисунка 89 таблицы 2. То же, что задумано вдали, должно становиться слабее и слабее, как это показано на рисунках 86, 92 и 93 табл. 2, когда последовательное удаление создает нечто вроде постепенного ослабления контрастов. К этим и всем остальным уже описанным обстоятельствам природа добавила еще и то, что известно под названием воздушной перспективы и представляет собой такое введение воздуха, которое погружает ж мягкий тон все находящееся в перспективе. Лучше всего это можно наблюдать при поднимающемся тумане. Все снова получает еще большую отчетливость, так же как и большую степень разнообразия, когда ярко сияет солнце и бросает широкие тени с одного предмета на другой, что дает искусному рисовальщику такие примеры для показа широких и превосходных контрастов теней, которые придают жизнь и настроение его произведениям.

Ширина тени существует для того, чтобы сделать контраст более заметным. Так, рисунок 87 таблицы 1 кажется более четким благодаря ширине и величине тени и на любом расстоянии смотрится с большей легкостью и удовольствием, чем рисунок 88 таблицы 1, в котором много теней, но мелких, раздробленных, теряющихся между складками. Посмотрите на Виндзорский замок при восходе и заходе солнца, и вы увидите один из благороднейших примеров этого правила.

Как бы ни была изображена широкая тень, она всегда даст отдых глазу. И наоборот, если свет и тени разбросаны по композиции мелкими пятнами, глаз все время будет находиться в состоянии беспокойства и сознание тоже будет в тревоге, особенно если вам захочется воспринять каждый предмет композиции. Вы испытаете то же ощущение, которое испытывает человек, если хочет услышать, что говорится в обществе, где все разговаривают одновременно.

Рис. 87, 88 табл. 2

Рис. 89 табл. 2

Простота (последнее, о чем я говорю) в очень многообразных композициях лучше всего достигается следованием постоянному правилу природы, а именно разделением композиции на три-пять частей или участков (смотри главу IV «О простоте или ясности»). Художники соответственным образом делят свои композиции на передний план, средний план и дальний, или задний, план; и эти простые отчетливые величины группируют многообразие, которое радует глаз так же, как различные партии – бас, тенор и дискант – в музыкальной композиции радуют слух.

Нарушьте эти правила либо пренебрегите ими – и тотчас же свет и тень покажутся такими же неприятными, как на рисунке 91 таблицы 2; в то время как если бы это была композиция одних лишь света и тени, правильно расположенных, хотя бы даже не соединенных с какими-либо определенными фигурами, – она все же могла бы производить приятное впечатление картины. Так как различные эффекты света и тени на непрозрачных и прозрачных телах можно обсуждать бесконечно, мы оставим их наблюдениям читателей и на этом закончим главу.

Рис. 91, 92, 93 табл. 2

Рис. 86 табл. 2

Под красотой колорита художники подразумевают такое расположение на предмете цветов и их оттенков, которое кажется в любых композициях одновременно и отчетливо разнообразным и искусно объединенным. Но в порядке предупреждения скажу, что если не называется какая-либо иная композиция, то следует понимать, что речь идет о цвете тела.

Чтобы избежать путаницы и вследствие того, что я уже достаточно сказал об уходящих тенях, я теперь опишу лишь природу и действие первичного тона тела. Потому что эта основа, если она правильно понята, включает в себя все, что можно сказать об окраске предметов.

И здесь (как было показано в восьмой главе о правилах составления красивых форм) весь процесс будет зависеть от искусства варьировать, иными словами, от искусного варьирования каждого оттенка, присущего телу, руководствуясь шестью основными правилами, которые были изложены.

Но прежде чем показать, каким путем эти правила могут осуществить наше намерение, мы бросим взгляд на удивительные пути, которыми природа создает всевозможные цвета тела, что может помочь нам получить более подробные сведения о принципах варьирования красок, а также увидеть, почему они являются причиной красоты.

1. Нам не раз встречались молодая красивая девушка, пожелтевший старик и негр. Все эти люди имеют одинаковый вид и выглядят одинаково неприятно для глаза, когда с них снята кожа. Для того чтобы избежать этого неприятного вида, а также чтобы создать разнообразие цветов тела, которое мы наблюдаем в жизни, природа изобрела прозрачную кожицу (называемую кутикулой) и необычайного свойства подкладку для нее – собственно кожу (кутис). Обе они настолько тонки, что каждый малейший ожог заставляет их покрываться пузырьками и свертываться. Эти слипшиеся кожные покровы в одних частях тела более прозрачны, чем в других, и соответственно бывают различными у разных людей. Сама по себе кутикула слегка влажная и несколько походит на тонкое листовое золото, но немного тоньше, особенно у молодых красивых людей. Сквозь нее, как сквозь слюду, видны были бы жир, мышцы, кровеносные сосуды, расположенные под ней, если бы не ее подкладка – собственно кожа, которая так удивительно устроена, что показывает скрытые под ней органы, необходимые для жизни и движения, в приятных положениях и красивых сочетаниях.

Кожа состоит из нежных волокон, похожих на сетку, наполненную соками различной окраски. Белый сок служит для очень нежного цвета кожи; желтый – для брюнетов; коричневато-желтый – для смуглых; зелено-желтый – для оливковых; темно-коричневый – для мулатов; черный – для негров. Эти различные цветные соки вместе с различными петлями сетки и толщиной ее волокон в том или ином месте и создают разнообразие цветов тела.

Изображение розового цвета щек и синеватых тонов у висков смотрите в профиле (рис. 95 табл. 2), где черные штрихи вы должны считать белыми волокнами сетки; таким образом, где эти штрихи гуще и место темнее, там цвет тела будет наиболее белым. Самая светлая часть будет означать ярко-красный цвет щек, постепенно смягчающийся во все стороны.

У некоторых людей сетка эта так ровно сплетена, что в одинаковой степени покрывает и лицо, и тело, так что в самую большую жару и в холод цвет их кожи не меняется; редко можно заметить, чтобы такие люди краснели, даже если они застенчивы, в то время как у некоторых молодых женщин кожа так тонка, что они краснеют и бледнеют по самому незначительному поводу.

Я склонен полагать, что строение этой сетки очень нежного свойства подвержено разнообразным повреждениям, но в то же время оно способно восстанавливаться, особенно в молодости. Крепкий, толстый, здоровый ребенок трех или четырех лет обладает превосходной сеткой, что наиболее заметно, когда она умеренно тепла, но до этого возраста сетка несовершенна.

Таков путь, которым идет в своей работе природа. А теперь рассмотрим, как подобные явления достигаются посредством искусства и как их можно изобразить на поверхности обычной статуи из воска или мрамора. Описывая эту операцию, мы будем особенно подчеркивать то, что служит нашей нынешней цели; я имею в виду причину, по которой путь, избранный природой, поражает нас своей красотой. Между прочим, некоторым художникам это может принести больше пользы, чем они предполагают.

Рис. 95 табл. 2

В живописи существуют лишь три первоначальные краски, кроме черной и белой, а именно красная, желтая и синяя. Зеленая и фиолетовая – составные; первая составляется из синей и желтой, последняя из красной и синей. Однако, поскольку эти составные краски так сильно разнятся от основных, мы будем рассматривать их как таковые. Рисунок 94 таблицы 2 показывает смешанную, как на палитре художника, шкалу пяти этих основных цветов, разделенную на семь классов – 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7-й. 4-й – средний и наиболее яркий класс – представляет собой чистый красный, в то время как 5, 6, 7-й переходят к белому, а 1, 2, 3-й впадают в черный, что обусловливается затемнением либо значительным удалением от глаза. Таким образом, 4-й есть наиболее яркий и наиболее постоянный цвет, чем все остальные. Однако, так как белый наиболее близок к свету, то можно сказать, что он равняется по красоте классу 4-му, если не превосходит его. Поэтому классы 5, 6, 7-й обладают также почти равной классу 4-му красотой, так как если они и теряют в своей яркости и неизменности цвета, то выигрывают от прозрачности или света, в то время как 3, 2, 1-й абсолютно теряют свою красоту по мере приближения к черному – символу мрака.

Ради отличия и для того чтобы подчеркнуть его превосходство, назовем 4-й класс каждой краски цветущим тоном, или, если вам угодно, чистым, как его называют художники. Вспомним еще раз, что в расположении красок, так же как в формах, многообразие, простота, отчетливость, сложность, единообразие и количество придают красоту окраске человеческого тела, особенно если мы включим сюда лицо, где единообразие и сильный контраст красок необходимы, как, например, в изображении глаз и рта, которые более всего требуют нашего внимания. Но для общего цвета тела, который подлежит нашему описанию, потребны главным образом многообразие, сложность и простота.

Рис. 94 табл. 2

После того как мы подобным образом обдумали ценность каждого класса красок и разместили их по порядку на палитре, попробуем применить их на бюсте из белого мрамора (рис. 96 табл. 2), предположив, что каждая краска впитывается им подобно тому, как капля чернил впитывается промокательной бумагой; таким образом, каждая краска, расплываясь вокруг, будет создавать постепенные переходы.

Если мы захотим придать шее бюста очень яркий и живой тон, то следует взять кистью чистый цвет каждой краски в том порядке, в каком они расположены под номером 4; для менее цветущего тона следует взять номер 5, для очень нежного – номер 6 и так далее, пока мрамор почти совсем не будет окрашен. Остановимся сейчас на номере 6 и начнем накладывать краски – красную на «R», желтую на «Y», синюю на «B», а фиолетовую или краплак на «P».

После того как будут наложены эти четыре тона, продолжайте покрывать ими всю шею и грудь, не переставая, однако, менять и варьировать краски по отношению друг к другу, стараясь также, чтобы очертания и размеры цветовых пятен были как можно разнообразнее. Красный должен повторяться чаще всех, затем идет желтый, реже – фиолетово-красный и совсем редко синий – только в определенных местах, как, например, виски или тыльная поверхность руки, где бывают видны разветвления толстых вен (иногда даже слишком отчетливо), – при этом продолжая все время разнообразить их вид. Несомненно, в природе существуют бесконечные варианты того, что можно назвать самым красивым расположением красок на теле, – не только у различных людей, но и в разных местах, у одного и того же человека, – и все эти варианты, в той или иной мере, подчиняются одним и тем же правилам.

Рис. 96 табл. 2

Теперь представим себе, что весь этот процесс проделан нежными тонами класса 7, в том порядке, в котором они должны быть расположены: красная, желтая, синяя, зеленая и фиолетовая краски – одна под другой. В этом случае общий цвет произведения на любом небольшом расстоянии будет казаться основным тоном, то есть очень нежным, прозрачным, похожим на жемчуг цветом. Однако он никогда не будет походить ни на снег, ни на перламутр, ни на мрамор, ни на воск – подобно тому как поэт описывает свою возлюбленную, потому что любой из этих цветов на живом теле выглядел бы поистине отвратительно.

В природе же, благодаря общему желтоватому оттенку кутикулы, переход из одного цвета в другой оказывается более нежным и обобщенным. Так же и краски, которые мы накладываем, кажутся более обобщенными и смягченными благодаря маслу, на котором они сделаны и которое со временем приобретает желтоватый оттенок, что, впрочем, может принести больше вреда, чем пользы. По этой причине следует брать наиболее чистое масло, которое лучше всего сохранит цвет в масляной живописи.

В целом мы находим, что наибольшая красота колорита зависит от великого правила разнообразия, исключительно от разнообразия и от правильного и искусного объединения этого разнообразия. Дополнительным доказательством может служить предположение, что все изложенные здесь правила или какая-то часть из них будут применены противоположным образом.

Я склонен думать, что непонимание искусного и сложного метода, каким природа соединяет краски при создании многоцветных композиций или первичного тона тела, делало цвет в искусстве живописи загадкой для всех веков. Это совершенно очевидно, и можно по праву сказать, что из многих тысяч, стремившихся постичь его, преуспели не свыше десяти-двенадцати художников. Корреджо, который жил в деревне и мог учиться только у жизни, был почти единственным, достигшим в цвете особого превосходства. Гвидо [2], поставивший красоту своей главной задачей, никогда не умел пользоваться цветом. Пуссен едва ли смыслил что-нибудь в этом деле, как это видно из его разнообразных попыток. Вообще Франция не дала ни одного выдающегося колориста. Рубенс смело и мастерски сохранял свои цветущие краски яркими, раздельными и отчетливыми, иногда даже чересчур для станковой живописи. Тем не менее его манера была превосходно рассчитана для выполнения работ, которые должны смотреться на значительном расстоянии, таких, как его знаменитый плафон Уайтхолла[29].

На более близком расстоянии плафон этот может служить иллюстрацией тех положений, которые я выдвинул в отношении раздельной яркости красок, и показать то, что, право, известно каждому художнику. А именно: если бы краски, которые мы видим на этом плафоне яркими и раздельными, были бы сглажены и совершенно незаметно переходили бы из оттенка в оттенок, они бы выглядели грязно-серыми и не передавали бы цвета тела. Трудность заключается в том, чтобы ввести синий – третий основной цвет – в цвет тела, из-за огромного разнообразия, имеющегося там. Если это преодолено, то здесь и кончаются все трудности, и любой художник, малюющий вывески, который умеет гладко накладывать краски, становится в вопросах колорита Рубенсом, Тицианом или Корреджо.

Кратко коснувшись вопросов света, тени и цвета, вернемся теперь к линейному определению формы, в частности (как упоминалось на стр. 129) к форме лица. Замечено, что из огромного количества лиц, получавших свои очертания начиная от сотворения мира, нельзя найти двух настолько близких между собою, чтобы обычная и всем присущая способность глаза отличать предметы не смогла бы обнаружить их различия. Поэтому есть основания предполагать, что эта присущая глазу проницательность может быть усовершенствована еще более с помощью методических исследований, которые изобретательный Ричардсон [1] в своем трактате о живописи называет искусством видеть.

1. Я начну с описания таких линий, которые составляют черты лица наивысшей красоты, и противоположных им. Смотрите рисунок 97 таблицы 1, сделанный с античной головы, которая принадлежит к первоклассным произведениям искусства. В качестве доказательства скажу, что Рафаэль Урбинский и другие великие художники и скульпторы копировали ее для образов своих героев и других великих людей. Голова старика (рис. 98 табл. 1) была вылеплена из глины Фьяминго [2] для Андреа Сакки; своими линиями она не уступает лучшей из античных голов. По этой модели Андреа Сакки написал все головы в своей знаменитой картине «Видение святого Ромуальда» [3], а эта картина считается одной из лучших в мире.

Рис. 97 табл. 1

Примеры эти выбраны для того, чтобы пояснить и подтвердить значение змеевидной линии в строении человеческого лица. Следует также заметить, что все прочие части этих шедевров искусства согласуются с правилами, которые были изложены выше; я поэтому покажу только силу линии красоты и ее употребление. Единственный путь, которым можно доказать, каким образом действует в этом смысле змеевидная линия, это взять куски проволоки и плотно прижать их к различным частям лица этих слепков. Снятые проволоки будут представлять собою такие же змеевидные линии, какие частично обозначены пунктиром в рисунке 97 таблицы 1. Борода и волосы на голове (рис. 98), представляющие собой ряд свободных линий и потому располагающиеся по желанию художника или скульптора, скомпонованы на этом слепке из одних лишь змеевидных линий, переплетающихся между собой наподобие языков пламени.

Но так как подражать недостаткам легче, чем достоинствам, мы сможем сейчас полнее раскрыть эти последние, показав их противоположность на разных ступенях, вплоть до самого низменного убожества, какое только можно изобразить линиями.

Рис. 98 табл. 1

Фигура 99 представляет собой первую ступень отклонения от фигуры 97. Линии здесь более прямые и количество их меньше. Отклонение продолжается в фигуре 100, увеличивается в фигуре 101 и еще более очевидно в 102-й; фигура 103 еще хуже, фигура 104 окончательно лишена всех изящных линий и напоминает болванку, которой пользуются парикмахеры, а 105-я состоит лишь из таких простых линий, какие обычно употребляют дети, когда начинают сами рисовать человеческое лицо. Совершенно очевидно, что неподражаемый Батлер сознавал низменное и смехотворное действие подобных линий, судя по тому, как он описывает бороду Гудибраса (рис. 106 табл. 1):

По форме схожа с черепицей,Пожалуй, можно ошибиться. [4]

2. О характере и выражении лица. Ежедневно мы видим множество примеров, подтверждающих общепринятое выражение, что лицо – это зеркало души. Это изречение пустило такие глубокие корни, что мы невольно, слегка напрягая внимание, составляем себе определенное мнение об уме человека, за лицом которого наблюдаем, прежде чем получим сведения об этом человеке каким-либо другим путем. Как часто с первого взгляда говорят, что такой-то выглядит добродушным человеком, а у такого-то честное открытое выражение лица, или что он хитрый, плут, или человек умный, дурак и т. п. А как приковывается наш глаз к внешнему облику королей и героев, убийц и святых; размышляя об их поступках, мы в редких случаях не составляем себе представления об их внешности. Есть все основания считать это явление определенным свойством нашего сознания, которое при первом взгляде внушает каждому одно и то же представление, впоследствии всецело подтверждающееся. Так, например, все сойдутся во мнениях при взгляде на совершеннейшего идиота.

Рис. 99 табл. 1

Рис. 106 табл. 1

По детским лицам трудно определить что-либо, за исключением тупости или живости ребенка, да и то при условии, что черты его лица находятся в движении. По красивым лицам, почти любого возраста, нельзя определить глупость или злость до тех пор, пока человек не выдаст себя каким-нибудь поступком или словом, хотя странные, часто повторяемые движения мускулов лица человека глупого, даже если оно очень красиво, с течением времени оставляют на нем следы, которые при внимательном исследовании обнаруживают недостаток ума. Однако дурной человек, если он лицемерен, может так управлять мускулами, приучив их действовать наперекор своим чувствам, что по внешности очень трудно определить его характер. Таким образом, карандаш не в силах показать лицемерие человека, не привлекая каких-либо дополнительных обстоятельств для его разоблачения, таких как улыбка в момент совершения убийства, или им подобных.

Когда человек достигает сорокалетнего возраста, его характер, благодаря естественным и непроизвольным движениям мускулов, вызываемым чувством, должен был бы в какой-то мере отразиться на лице, если бы не различного рода события, которые часто препятствуют этому. Человек злобный, постоянно хмурясь и надувая губы, приводит соответствующие мускулы в неизменное положение, обнаруживающее дурной нрав, что можно предупредить, стараясь постоянно улыбаться. То же можно сказать о других чувствах, хотя существуют и такие, которые непосредственно на мускулы не воздействуют, как, например, любовь и надежда.

Однако не следует думать, что я придаю слишком большое значение внешности, как физиономист. Как это признано всеми, существует так много различных причин, вызывающих одни и те же движения и изменения черт, так много противоречивого из-за случайных форм лица, что древнее изречение fronti nulla fides [5], в общем, всегда останется в силе, и у природы есть на это достаточно мудрые причины. Но с другой стороны, так как во многих частных случаях мы делаем заключения на основании различных выражений лица, то все последующее имеет своим намерением дать описание тех графических средств, которыми они изображаются.

Своевременно было бы проследить душевные состояния человека, начиная от спокойствия вплоть до крайнего отчаяния, в том виде, как они представлены в распространенной книге по рисованию под названием «Лебреновы душевные состояния [6]; рисунки извлечены из работ этого великого мастера для пользования обучающихся живописи; в то же время эта книга дает и краткое обозрение всех распространенных выражений вообще. И хотя это лишь несовершенные воспроизведения, они отвечают нашим намерениям лучше, чем что-либо другое, что я мог бы предложить вам, так как душевные движения даны здесь в последовательном порядке и отчетливо изображены с помощью лишь одних линий рисунка без теней.

Некоторые черты лица бывают сформированы так, что по ним можно четко определить то или иное выражение чувства. Например, маленьким, узким, раскосым глазам больше всего подобает любящее, смеющееся выражение, в то время как большому, выпуклому глазу подобает выражение свирепости или удивления. Мускулы, принимающие круглую форму, всегда будут иметь в какой-то степени жизнерадостный вид даже в горе. Черты лица, соответствующие выражениям, которые на нем часто появляются, в конце концов отмечают его линиями, позволяющими в достаточной мере судить о характере человека.

Древние в изображении низших характеров показали столько же понимания и проявили столь же тонкий вкус в изгибах их линий, как и в своих статуях более возвышенного рода; в первом случае они отклонялись от точной линии красоты в тех местах, где этого требовали характер или действие. Умирающий гладиатор и танцующий фавн, первый – раб, а второй – исступленный шут, изваяны в той же превосходнейшей манере, как Антиной или Аполлон, с той только разницей, что в изображении последних преобладает точная линия красоты. Несмотря на это, их равные достоинства получили всеобщее признание, так как для выполнения их требуется почти равное умение.

Человеческая природа едва ли может быть представлена в более униженном виде, чем в изображении Силена (рис. 107 табл. 1), где выпуклая линия (рис. 49, 7) проходит через все черты его лица, так же как через другие части его свиноподобного тела. В то время как в лесном сатире древние хотя и соединили скотское с человеческим, мы все же видим оставшуюся в неприкосновенности игру змеевидных линий, которая превращает его в изящную фигуру.

Рис. 49, 7 табл. 1

В самом деле, произведения искусства нуждаются во всех преимуществах этой линии, чтобы компенсировать свои другие недостатки. Хотя природа в своих произведениях часто пренебрегает линией красоты либо соединяет ее с простыми линиями, тем не менее они на этом основании не становятся несовершенными, поскольку этими средствами выявляется все бесконечное разнообразие человеческих форм, которое всегда отличает руку природы от ограниченных и недостаточных возможностей искусства. И если ради общего многообразия природа прибегает иногда к простым и неизящным линиям, а плохой художник время от времени способен исправить их или сделать более изящной какую-то копируемую частность, потому что научился этому у более совершенных произведений той же природы, то в девяти случаях из десяти он преисполняется тщеславием и мнит себя исправителем природы, не задумываясь о том, что даже в этих худших своих произведениях природа никогда не бывает окончательно лишена таких красивых линий и иных тонкостей, которые не только лежат за пределами его ограниченных возможностей, но и не встречаются даже в наиболее прославленных попытках превзойти природу. Однако возвратимся к так называемым простым линиям, которые обладают способностью неизменно производить удивительное впечатление. Будучи более или менее заметными при любом характере или выражении лица, они обладают способностью придавать ему в известной степени глупый или смешной вид.

Рис. 107 табл. 1

Топорность этих линий, скорее соответствующая неодушевленным предметам, встречаясь там, где мы ожидаем найти более красивые и изящные линии, делает лицо глупым и смешным (смотри главу VI).

Дети в младенчестве делают движения мускулами лица, свойственные их возрасту: бессмысленный, непонимающий взгляд, открытый рот, бессмысленная улыбка. Все эти выражения формируются главным образом из простых кривых; подобные же движения и выражения сохраняются у идиотов, и со временем эти неуклюжие линии оставляют след на их лицах. Когда же эти линии совпадают и согласуются с естественными чертами лица, человек приобретает более явный и ярко выраженный вид идиота. Эти простые, только что упомянутые формы иногда свойственны совершенно здравомыслящим людям, одним – когда черты их лица находятся в покое, другим – когда они приходят в движение. Разнообразие постоянных, регулярных движений, проистекающих от правильного понимания и подчеркнутых хорошим воспитанием, зачастую постепенно превращает эти линии в более изящные.

Подобным же образом то или иное особое выражение лица или движение тех или иных черт, которые подобают одному человеку, будут казаться неприятными в другом, независимо от того, совпадают такие выражения и повороты с линиями красоты или нет. По этой причине существуют очаровательные хмурые взгляды и неприятные улыбки. Линии, создающие приятную улыбку, образуют в углах рта изящные извилины, как на рисунке 108 таблицы 2, но теряют свою красоту при хохоте (рис. 109 табл. 2), Неумеренный смех чаще, чем любое другое выражение, придает умному лицу глупый или неприятный вид, так как от смеха вокруг рта образуются правильные, простые линии, напоминающие скобки, что иногда выглядит похожим на плач. И наоборот, я помню, что однажды видел нищего, который очень искусно закутал голову лохмотьями, да и лицо его было достаточно худым и бледным, чтобы возбудить жалость, но черты его лица не соответствовали этой цели, так что когда нищий намеревался состроить гримасу боли и горя, она более походила на радостную улыбку.

Странно, что природа отпустила такое множество линий и форм для обозначения недостатков и несовершенств нашего разума, в то время как совсем отсутствуют линии, которые бы подчеркивали какие-либо паши достоинства, кроме обычного здравомыслящего и спокойного вида. О людях добрых, мудрых, остроумных, гуманных, щедрых, милостивых и храбрых должны говорить их поведение, слова и поступки. Серьезный же вид и торжественные взгляды не всегда являются признаком мудрости. Человек, голова которого занята пустяками, может выглядеть так же серьезно и деловито, как будто бы обременен делами первостепенной важности. Канатоходец, сконцентрировавший все свое внимание на одной точке, ради сохранения равновесия, может выглядеть в этот миг не менее мудро, чем величайший философ, погрузившийся в свои занятия. Все, что могли сделать древние скульпторы, несмотря на полные энтузиазма попытки поставить своих богов над человеческой природой, – это наградить их красотой. Облик бога Мудрости [7] не выражает ничего, кроме статной мужественности. Юпитер стоит несколько выше, благодаря тому что обладает большей, в сравнении с Аполлоном, суровостью. Это впечатление достигается благодаря преувеличенной выпуклости лба, слегка наклоненного, как бы в задумчивости, и бороде, которая в сочетании с некоторым количеством других благородных линий придает этой монументальной скульптуре необычайное достоинство, называющееся на таинственном языке завзятого знатока – «непостижимо великой и превосходящей природу божественной фантазией». В-третьих и последних, я покажу, каким образом изменяются черты лица от детства к старости, и установлю различные возрасты. Здесь наибольшее внимание мы должны будем уделить простоте, ибо разница в возрасте, которой мы сейчас собираемся говорить, зависит в основном от использования в той или иной мере этого принципа по отношению к форме линий.

Рис. 108 табл. 2

Рис. 109 табл. 2

Начиная с младенческих лет до того момента, как прекращается рост тела, лица и каждой их внешней части, все они изменяются с каждым днем, приобретая все большее разнообразие до тех пор, пока не достигают некой средней степени (смотри «О соразмерности»). Если от этой середины (рис. 113, табл. 2.) начать возвращаться обратно к детскому возрасту, мы увидим, как уменьшается разнообразие, пока постепенно простота формы, которая определенным образом ограничивала многообразие, превращается в однообразие, и все части лица могут быть обозначены несколькими кругами (рис. 116 табл. 2).

Однако существует еще одно необычное обстоятельство (быть может, прежде не обращавшее на себя внимания), которое природа дала нам для того, чтобы отличать один возраст от другого. А состоит оно именно в том, что, хотя каждая черта лица становится больше и длиннее, пока человек не перестает расти, – глаз продолжает сохранять свой первоначальный размер. Я имею в виду зрачок и радужную оболочку, потому что их диаметр продолжает оставаться неизменным и, таким образом, становится установленным масштабом, по которому мы незаметно сравниваем ежедневные изменения других черт лица и по ним определяем возраст молодых людей. Иногда вы можете обнаружить, что эта часть глаза у грудного ребенка точно такого же размера, как у мужчины ростом в шесть футов; бывает, что глаз ребенка даже больше, чем у взрослого человека, как это видно на рисунках 110 и 114 таблицы 2 и на рисунке 115 таблицы 1, на котором представлены три различной величины зрачка. Самый маленький был точно измерен по глазу мужчины с крупными чертами лица в возрасте ста пяти лет, самый большой принадлежит двадцатилетнему, у которого он превосходит обычные размеры, и третий – обычной величины. Если бы измерить циркулем эту часть глаза в находящихся в Кенсингтоне [8] портретах Карла II и Якова II, писанных Ван Дейком, и сравнить с портретами, писанными Лели, когда они уже стали взрослыми мужчинами, то мы увидим, что диаметр глаза в обоих портретах почти совпадает.

Рис. 116 табл. 2

Рис. 110 табл. 2

Рис. 114 табл. 2

Рис. 115 табл. 1

В младенческом возрасте лица мальчиков и девочек не имеют видимой разницы, но с течением времени черты лица мальчиков начинают определяться быстрее по отношению к зрачку и радужной оболочке, чем черты лица девочек, и таким образом мы можем по лицу обнаружить признаки пола. Мальчиков, у которых черты лица по отношению к глазу крупнее обычных, мы называем развитыми детьми. И наоборот, дети с более мелкими чертами лица кажутся моложе своих лет. Именно благодаря этому соотношению между чертами лица и глазами женщины, переодетые в мужское платье, так мальчишески молодо выглядят. Однако, поскольку природа не всегда точно придерживается этих особенностей, то мы можем ошибаться и в определении пола, и в определении возраста.

По этим явным внешним признакам и разнице в общих размерах можно легко судить о возрасте до двадцати лет. О возрасте после двадцати лет судить с уверенностью уже трудно, ибо здесь мы столкнемся с изменениями иного рода; человек склонен толстеть или худеть, а это, как известно, часто сказывается на внешности по отношению к возрасту.

Волосы, обрамляющие лицо, как рама картину, контрастируют с его цветом и создают целостную цветовую композицию. Прибавляя всему в целом ту или иную степень красоты, в зависимости от того, расположены ли они согласно правилам искусства, волосы также являются еще одним признаком для определения зрелого возраста…

То, что нам осталось сказать о различных внешних признаках возраста, поскольку это менее приятно, чем то, о чем говорилось выше, будет описано более кратко.

В возрасте от двадцати до тридцати лет, за редким исключением, ни в цвете, ни в чертах лица почти что не происходит никаких изменений. Правда, цветущие краски могут слегка поблекнуть, зато, с другой стороны, черты лица приобретают некую установившуюся твердость и осмысленность, которые щедро вознаграждают за эти потери и до тридцати лет сохраняют красоту на том же уровне. После тридцати, поскольку изменения становятся все более и более заметными, мы видим, как приятная простота многих округлых частей лица начинает перебиваться впадинами и мускулы, вследствие часто повторяемых движений, начинают более резко обозначаться. Это обстоятельство делит крупные части и тем самым разбивает широкие изгибы змеевидных линий, следовательно, и красивые тени теряют свою мягкость. Некоторые подразумевающиеся здесь изменения, которые происходят между тридцатью и пятьюдесятью годами, можно увидеть на рисунках 117 и 118 таблицы 2. А разрушения, которые продолжает наносить время человеку после пятидесяти лет, слишком заметны для того, чтобы они нуждались в описании. Борозды и морщины, которые оно накладывает, говорят сами за себя. Во всяком случае, несмотря на злобствующее время, те черты лица, которые когда-то были красивыми, сохраняют свои главные изгибы и в почтенном возрасте, так что и руины остаются приятными для глаза.

Рис. 117 табл. 2

Рис. 118 табл. 2

Такое положение тела и конечностей, которое кажется наиболее изящным, когда мы их видим в покое, зависит от мягко извивающихся сопоставлений, большей частью подчиненных точной змеевидной линии. В позах властных линии эти выглядят более протяженными удлиненными, чем обычно, а в небрежных и спокойных позах – несколько уменьшены по сравнению со средним уровнем изящества. Когда человек ведет себя высокомерно и гордо или когда лицо его искажено болью (смотри рис. 9 табл. 1), линии приобретают преувеличенно изогнутый характер и превращаются в простые параллельны линии, когда выражают убожество, неловкость и покорность.

Общее понятие движения, так же как и позы, может быть передано карандашом очень немногими линиями. Легко представить себе, что положение человека на кресте может быть точно обозначено двумя прямыми пересекающимися линиями. Так, распятие святого Андрея можно ясно представить себе, глядя на крест Х-образной формы.

Рис. 9 табл. 1

Так как вполне достаточно двух-трех линий, для того чтобы можно было составить себе представление о той или иной позе, я воспользуюсь этой благоприятной возможностью, чтобы представить моем; читателю (которому, возможно, было бы затруднительно следовать за мною столь далеко) контрданс в схематическом наброске [1] того рода, с помощью которого я приступал к рисунку как таковому. Для того чтобы понять, как мало линий требуется для выражения начальных графических мыслей относительно различных поз, смотрите рисунок 71 таблицы 2: здесь при помощи линий представлено несколько тех человеческих фигур в различных позах, большей частью смешных, которые изображены в центре указанной таблицы.

Самый привлекательный человек может изуродовать свою внешность, принимая позы, при которых его тело и конечности будут представлены простыми линиями. Но такие линии становятся еще боле неприятными у людей с особым строением фигуры, поэтому я и выбрал такие фигуры, которые, по-моему, лучше всего согласуются с первыми двумя десятками моих линий, представленных на рисунке 71. Две кривые рядом с рисунком 71 изображают фигуры старой женщины и ее партнера, в дальнем углу комнаты. Кривая и две прямые линии под прямыми углами дают представление о неуклюжей позе толстого человека. Затем я решил сохранить в пределах круга фигуру, изображавшую верхнюю часть тела толстой женщины, между толстым мужчиной и неуклюжим человеком в парике с волосами, собранными в мешочек, которого я изобразил чем-то вроде X. Чопорная леди, его партнерша, в амазонке, отставив назад локти, представляет собой сносное D с прямой линией под ним, для того чтобы обозначить негибкость ее юбки. A Z означает угловатую позу, которую приняли тело и ноги жеманного молодого человека в перевязанном парике. Верхняя часть тела его пухлой партнерши придерживается буквы О, переходящей затем в Р, как намек на прямые линии сзади. Ромб был заполнен разлетающимся платьем маленького, выделывающего антраша человечка в коротком парике, в то время как двойное L отмечало параллельное положение вытянутых рук его партнерши. И наконец, две волнообразные линии были нарисованы для обозначения более изящных поворотов пары в ближайшем углу.

Рис. 71 табл. 2

Как бы хорошо ни был изображен в картине даже самый изящный танец, учитывая, что каждая фигура представляет скорее прерванное движение, чем позу, он всегда будет выглядеть несколько неестественным и смешным. Ведь если бы в настоящем танце было возможно зафиксировать каждого танцующего человека в какой-то один момент, как это делается в картине, то из двадцати ни один не оказался бы изящным, даже если бы был таковым в движении. Да и сам танец невозможно было бы понять.

Танцевальный зал также специально украшен такими статуями и картинами, которые могут служить дальнейшими иллюстрациями к сказанному. Генрих VIII (рис. 72 табл. 2) со своими ногами и руками изображает превосходный X; а поза Карла I (рис. 51 табл. 2) характеризуется менее разнообразными линиями, чем статуя Эдуарда VI (рис. 73 табл. 2), и медальон над его головой состоит из подобных же линий. Медальон над королевой Елизаветой, так же как и ее фигура, наоборот, состоит из однообразных линий. То же самое можно сказать и о двух других безжизненных фигурах в конце. Подобным же образом комическая поза удивления (выраженная направлением одной простой кривой линии, такой же, какова пунктирная линия во французской гравюре, изображающей Санчо [2] в тот момент, когда Дон Кихот разрушает кукольный театр; рис. 75 табл. 2) является хорошим контрастом по отношению к змеевидным линиям в прекрасном изображении самаритянки (рис. 74 табл. 2), взятом с одной из лучших картин Аннибале Карраччи [3].

Рис. 51, 52, 72, 73, табл. 2

Рис. 74 табл. 2

Ко всему удивительному разнообразию форм, становящихся еще более разнообразными благодаря освещению, теням и расцветке, природа добавила еще одно свойство, умножающее их разнообразие и тем самым повышающее ценность ее созданий, – способность находиться в движении. Человек в полной мере может проявлять себя в движении, и в этом смысле к движению относятся все правила о том, как достигается красота или безобразие (как это частично видно из главы XI «О соразмерности»). Моей задачей будет по возможности более точным образом и подробно описать применение этих правил к движениям тела и этим закончить изложение системы многообразия форм и движений.

Нет ни одного человека, который бы не желал быть изящным грациозным в своих движениях, если бы этого можно было достичь без хлопот и затраты времени. Обычные способы, употребляемые в этом случае среди хорошо воспитанных людей, отнимают значительную часть их времени. Даже особы наивысшего положения не имеют иных средств, как обращение к учителям танцев и учителям фехтования. Танцы и фехтование, несомненно, прекрасные и весьма необходимые совершенства. Однако они очень часто не дают должных результатов. Хотя мускулы тела с помощью подобных упражнений могут достичь гибкости, а конечности, благодаря изящным движения в танце, приобретают способность легко, изящно двигаться, все же непонимание значения изящества и того, от чего оно зависит, часто приводит к преувеличению и неправильному применению приобретенных навыков.

Движение есть род языка, который, быть может, со временем будет изучаться с помощью чего-либо вроде грамматических правил, но в наши дни оно постигается лишь путем заучивания и подражания. В противовес всем другим подражаниям, знатные и богатые люди обычно превосходят в непринужденности поведения и не аффектированной грации копируемые ими оригиналы – своих учителей танцев. Происходит это потому, что чувство превосходства позволяет этим людям вести себя без напряжения, особенно если их фигура хорошо сложена. Если это в действительности так, то что может более способствовать свободе и необходимой смелости, которая заставляет приобретенную грацию казаться легкой и естественной, чем возможность демонстрировать ее тогда, когда мы действительно уверены в каждом своем движении. В то же время при отсутствии такой уверенности один из самых изящных придворных, появившись, как актер, на публичной сцене, почувствовал бы себя неловко, не зная, как ему двигаться, и оказался бы негибким, натянутым и неуклюжим даже в том случае, если бы ему пришлось изображать самого себя. Неуверенность в том, что он делает все так, как нужно, естественно, сообщила бы ему то чувство напряженности, которое обычно испытывают необразованные, простые люди, когда попадают в общество людей знатных.

Известно, что тела при движении всегда описывают в воздухе ту или иную линию; так, например, головня, которой вертят в воздухе, совершенно явно описывает круг, водопад – часть кривой линии, стрела или пуля из-за быстроты своего движения – почти что прямую линию. Волнообразные линии создаются приятным движением корабля на волнах. Для того чтобы получить правильное представление о движении и в то же время быть твердо убежденным, что движение это правильное, давайте вообразим линию, получающуюся в воздухе от движения любой предполагаемой точки на конечности, или от движения части тела и конечности, или, наконец, всего тела целиком. Станет совершенно очевидно, что такое количество движений можно воспринять сразу, вспомнив хотя бы следующее. Если кому-нибудь доводилось видеть хорошего арабского скакуна, неоседланного и бегущего на свободе, тот не может не вспомнить, какие широкие волнообразные линии прочерчиваются в воздухе его скачками и его движением вперед. Дальнейшее разнообразие этих линий создается бросками скакуна из стороны в сторону, в то время как его длинная грива и хвост развеваются змеевидными линиями.

После того как мы составим себе представление о всех движениях как о линиях, будет нетрудно понять, что грация движения зависит от тех же правил, которые создают ее в формах.

Следующая вещь, которую нам следует принять во внимание, это сила привычки и обычая в движении, потому что от них зависит очень многое.

Своеобразные движения каждого человека, как, например, его походка, определяются такими линиями, какие описывает каждая часть его тела в силу привычек, приобретенных ею. Природа и сила привычки могут быть полностью объяснены на следующем знакомом нам примере, так же как движения одной части тела могут объяснить его движения в целом.

Обратите внимание на то, что привычка держать перо тем или иным образом немедленно передается глазу посредством формы букв. Если бы движения пальцев всех пишущих людей были совершенно одинаковыми, то один почерк никогда нельзя было бы отличить от другого. Но так как пальцы либо уже имеют различные привычки двигаться, либо приобретают их, то каждый почерк сильно отличается от другого. Движения эти совпадают с буквами, хотя они слишком быстры и мелки для того, чтобы их мог хорошо проследить глаз. Это, однако, показывает, какие тонкие различия возникают и постоянно сохраняются благодаря привычным движениям.

Можно отметить, что все полезные, привычные движения, какие служат необходимым жизненным задачам, состоят по большей части из простых линий, то есть из прямых и округлых, которые в какой-то мере являются общими линиями движения для человека и для большинства животных. Обезьяна по своему сложению могла бы быть достаточно грациозной, но нет никакой возможности заставить ее изящно двигаться, так как для этого необходим разум.

Хотя я и сказал, что обычные движения тела обозначаются простыми линиями, все же я имел в виду, что это обозначение верно только при сравнении их с уже изученными нами движениями змеевидной линии. Так как наши мускулы всегда готовы двигаться, то, как только начала действовать одна часть (например, рука или предплечье), прилежащие мускулы начинают действовать до какой-то степени в соответствии с ними. Поэтому даже самые обычные наши движения редко отмечаются совершенно убогими линиями, такими, как, например, движения кукол и марионеток. Человек должен немало практиковаться, чтобы суметь подражать этим прямым или округлым движениям кукол, которые несовместимы с формой человеческого тела и потому кажутся только смешными.

Следует заметить, что грациозные движения, отмечаемые змеевидными линиями, совершаются редко и в большинстве случаев во время досуга, а не постоянно при каждом нашем действии. Все жизненные функции могут выполняться без них, и, по существу говоря, они являются лишь декоративной частью жеста. Поэтому, не будучи вызваны естественной потребностью, они должны приобретаться путем подражания и становятся привычными лишь после частого повторения.

Правила – вот средство, которое я бы рекомендовал как скорейший и наиболее действенный путь. Но прежде чем перейти к методу, который я хочу предложить для наиболее скорого и верного пути, каким можно приучить конечности к декоративным движениям, я бы; хотел заметить, что быстрый темп выражает остроумие и живость, так же как медленный – серьезность, торжественность, и что последний из них представляет глазу возможность видеть линию привлекательности в наиболее выгодном свете, как, например, в поведении героев на сцене или в любой торжественной церемонии.

Мы сейчас хотим предложить странный, но, быть может, эффективный метод для овладения навыками движения, укладывающегося в линии привлекательности и красоты.

1. Пусть любой человек проведет мелом на ровной поверхности линию, изображенную на рисунке 119 таблицы 2, начав с любого ее конца, и он заметит, что рука его будет двигаться в красивом направлении. Но если он начнет рисовать подобного же рода линию на валике шириной в один, два фута, как это отмечено пунктиром (рис. 120 табл. 2), его рука будет двигаться в еще более красивом направлении, которое отмечено названием привлекательности. Соответственно размерам этих линий, к изяществу прибавится величие, и движение приобретет благородство.

Изящные движения подобного рода могут производиться всегда и везде и путем частых повторений станут такими привычными для упражняющихся в них частей тела, что при подходящем случае они начнут производить их по своему собственному почину.

Приятное впечатление от подобного движения руки можно наблюдать в тот момент, когда изящно и грациозно подают даме табакерку или веер, протягивая и снова убирая руку. Однако надо следить за тем, чтобы линия движения была такой же изящной, как линия номер 3 (рис. 49 табл. 1), а не слишком S-образной и изогнутой, как номер 7 на том же рисунке, так как это излишество покажется утрированным и смешным.

Ежедневно упражняя в этих движениях руки и другие части тела, которые на них способны, можно в короткое время сделать движения человека изящными и непринужденными.

Что касается движений головы, то страх, который обычно в присутствии посторонних людей испытывают дети, пока не достигнут определенного возраста, является причиной того, что они утыкаются в грудь подбородком и глядят исподлобья, как будто сознавая свою вину и неуклюжесть. Для того чтобы предупредить эту неловкую застенчивость, родители и наставники постоянно дразнят их, заставляя поднять голову. Если им с трудом и удается добиться своего, то только путем принуждения, которое причиняет детям страдания, так что они, естественно, ждут возможности поскорее опять опустить голову. Такая поза неудобна им самим, кроме того, порождает еще одно неприятное обстоятельство, так как постоянно опущенная голова может привести к искривлению спины. В таких случаях на помощь приходят стальные воротники и прочие железные механизмы, а все они несовместимы с природой и могут повести к образованию горба. Этой постоянной заботы, утомительной и для детей, и для родителей, можно легко избежать. Для того чтобы предупредить эту уродливую привычку (в соответствующем возрасте), следует завязать ленточкой прядь волос сзади или привязать ленточку к шляпе, если шляпа крепко сидит на голове, а другой конец ленточки прикрепить сзади к платью (как показано на рис. 121 табл. 2) на таком расстоянии, которое не позволит подбородку опуститься на грудь. В то же время ленточка предоставляет возможность голове двигаться в любом направлении, кроме одного, от которого ребенку следует отвыкнуть.

Рис. 119, 120 табл. 2

Рис. 49 табл. 1

Но пока дети не достигают сознательного возраста, им трудно привить каким бы то ни было способом больше грации, чем та, которой обладает от природы хорошо сложенный ребенок.

Грация в движениях верхней части тела наиболее приятна; хорошо сложенный человек, любого положения, обладает ею от природы, поэтому правила, если только они не являются простыми и легко усваиваемыми, принесут здесь мало пользы, я бы даже сказал, наоборот.

Рис. 121 табл. 2

Держать голову прямо не всегда рекомендуется; красивый наклон ее может быть не менее изящен, но истинная грация большей частью возникает при перемене положений.

Вы можете достигнуть этого с помощью вашего внутреннего ощущения, и хотя вы не видите своих движений в зеркале, но если поворот головы сопровождается и соответствующим поворотом тела, то несомненно, в воздухе вы описываете ту же змеевидную линию, на которой прежде с помощью валика тренировали свою руку. И я осмелюсь утверждать, что несколько повторений сделают это движение таким же легким и естественным для головы, как и для руки.

Самый грациозный поклон получается тогда, когда голова наклоняется именно этим движением и снова таким же движением поднимается вверх. Некоторые неуклюжие подражатели этой изящной манеры кланяться, не понимая, что они должны делать, пробовали кланяться, перекашивая шею. Низкий, торжественный поклон королевскому величеству должен иметь самый небольшой изгиб, так как это более подобает выражению серьезности и покорности. Клоунский кивок по неожиданной прямой линии – полная противоположность та кому поклону.

Наиболее изящный и почтительный реверанс сохраняет в некоторой мере линии вышеописанного грациозного поклона головы в тот момент, когда человек приседает, поднимается и отступает. Если кто-нибудь скажет, что изящество реверанса состоит главным образом том, чтобы держать прямо спину в момент приседания и вставания, то, значит, заводная мадам Катерина или танцующий медведь, которого водят по улицам, способны сделать не менее изящный реверанс.

Примечание: в поклонах и реверансах необходимо раз и навсегда выработать одинаковое движение; ведь каким бы грациозным он вышел в одном случае, в другом он может получиться некрасивым несоответствующим. Шекспир, вероятно, имел это в виду, когда устами Энобарба описывал изысканность поклона служанок Клеопатры.

«Пленительно склонялись перед нею». [1]

2. О танце. Менуэт признается самими учителями танцев совершеннейшим из танцев. Я слышал однажды, как знаменитый учитель танцев утверждал, что изучению менуэта он посвятил всю свою жизнь, неустанно стремясь постигнуть все его красоты, но, в конце концов, он вынужден был признаться вместе с Сократом, что он «ничего не знает» [2]. Я счастлив добавить, что моя профессия художника дает мне некоторые возможности изучения этого танца. Поскольку менуэт содержит согласованное разнообразие такого количества движений, укладывающихся в змеевидные линии, какое только можно вместить, в определенные величины, постольку он, несомненно, является прекрасной композицией движений.

Обычные волнообразные движения тела при нормальной ходьба (как можно ясно видеть по волнообразной линии, которую оставляет тень головы человека на стене, когда он проходит мимо нее при полуденном солнце) усиливаются в танце, превращаясь в большое количество волн во время па менуэта, которые составлены так, что тело человека постепенно слегка приподнимается, затем снова постепенно опускается на протяжении всего танца. Очертания менуэта на полу тоже состоят из змеевидных линий (рис. 122 табл. 2), изменяющихся иногда согласно моде. Когда танцоры посредством таких па то приподнимаются, то снова плавно опускаются, без неожиданных рывков и остановок, они находятся ближе всего к шекспировскому пониманию красоты танца, описанной в следующих строках:

…Что бы ты, мой ангел,Ни делала, все лучше с каждым шагом……Танцевать начнешь – хотел бы,Чтоб стала ты морской волной и в плавномДвиженье вечно, вечно колебалась. [3]

Другими красотами, присущими этому танцу, являются повороты головы и изгибы всего тела в тот момент, когда партнеры проходят друг перед другом, а также изящные поклоны и протягивание руки в вышеупомянутой манере. Все это вместе взятое создает величайшее разнообразие движений в змеевидных линиях, какое только можно вообразить себе, и движения эти проходят в то же время в определенном ритме.

Есть и другие танцы, которые нравятся только потому, что они составлены из разнообразных движений, совершаемых в соответствующее время. Но чем меньше в них содержится змеевидных и волнообразных линий, тем меньшим уважением пользуются они у учителей танцев, потому что, как это уже было показано, когда форма тела лишена змеевидных линий, то она становится смешной; точно так же, когда все движения, соответствующие змеевидным линиям, исключаются из танца, он становится низким, гротескным и комическим. Тем не менее, поскольку танец, как уже говорилось, состоит из разнообразных движений, соответствующих какому-либо определенному характеру, и выполняется с живостью, он все же остается занимательным. Таковы итальянские народные танцы. Однако те неуклюжие движения, которые допустимы для мужчины, вызывали бы отвращение, если бы их проделывала женщина; точно так же, как наивысшая грациозность, соблазняющая нас в представительницах женского пола, отвратительна в представителях мужского. Даже грациозные движения мужчин во время исполнения менуэта едва ли бы вызывали наше одобрение, если бы не представляли собой неоднократно повторяемое обращение к даме.

Рис. 122 табл. 2

В танцах итальянского театра существует гораздо большая последовательность, чем во французских, несмотря на то что, казалось бы, танец является призванием этой нации. Следующие ярко выраженные характеры – итальянского происхождения [4], и если мы представим графически их особые движения, то поймем, в чем заключается юмор этих персонажей.

Позы Арлекина попросту составлены из определенных мелких, быстрых движений головы, рук и ног; некоторые из них будто бы отскакивают от тела по прямым линиям, некоторые можно изобразить маленькими кругами.

Скарамуччо – абсурдно-серьезный характер, с чрезмерно замедленными скучными движениями, которые выражаются линиями неестественной длины. Эти два характера кажутся задуманными по принципу резкого контраста движений.

Движения и позы Пьеро выдержаны главным образом в перпендикулярах и параллелях, так же как его фигура и одежда.

Пульчинелло смешон, потому что все в нем противоречит изяществу – и фигура, и движения. Красота разнообразия, во всех своих проявлениях, полностью исключена из его характера. Его конечности поднимаются и падают почти одновременно в параллельных направлениях, как будто бы они соединены с телом при помощи дверных петель.

Танцы, в которых изображаются в момент веселья провинциальные типы или очень простые люди, такие, как садовники, матросы и прочее, – обычно наиболее занимательны на сцене. Итальянцы недавно внесли много веселого и шутливого в некоторые французские танцы, особенно в танец с деревянными башмаками, в котором одна поза, выражающаяся в простых линиях, непрерывно сменяет другую. Оба – мужчина и женщина – часто смешно застывают в одинаковых позах и часто начинают одновременно производить угловатые движения, одно из которых удивительно напоминает два W, поставленные рядом, как над рисунком 122 таблицы 2. Танцы такого рода, выражая изящную живость (в чем и заключается истинный дух танца), в последние годы великолепно выполняются и, кажется, сейчас окончательно взяли верх над помпезными, бессмысленными, большими балетами. Серьезный танец – это ведь противоречие даже в самих терминах.

3. О контрдансе [5]. Линии, которые составляют все занятые в фигуре контрданса люди, представляют собой великолепное зрелище для глаза, особенно когда всю фигуру можно окинуть одним взгляд дом, как с галереи театра. Красота подобного рода «таинственного танца», как его называют поэты, зависит от движения, выражающегося в согласованном разнообразии линий, главным образом змеевидных, подчиняющихся правилам сложности. Танцы дикарей не обладают подобными движениями и состоят только из диких прыжков, скачков, кружения или беготни взад и вперед, сопровождаемой конвульсивными подергиваниями и извращенными жестами.

Одно из самых красивых движений в контрдансе, отвечающее всем правилам разнообразия сразу, – то, которое называют «путаницей». Фигура эта представляет собой вереницу или ряд змеевидных линий, переплетающихся и сменяющих одна другую, так что если бы: мы захотели обозначить их на полу, то получилась бы фигура, как на рисунке 123 таблицы 2. Мильтон в своем «Потерянном рае», описывая ангелов, танцующих у святой горы, рисует эту картину следующими словами:

Мистические пляски!..так сложны,Запутаны они, так сплетены,Что в них как будто вовсе нет порядка.Однако же тем правильней они,Чем кажутся неправильней. [6]

Попытаюсь сказать, наконец, несколько слов о сценическом действии. Из того, что было сказано о наших обычных движениях, соответствующих волнообразным линиям, можно заключить, что если мы начнем графически представлять сценическое движение, особенно движение грациозное, то мы быстрее и точнее достигнем этого с помощью вышеизложенных правил, чем способом, который только что применяли. Известно, что обычная манера держать себя, такая, которая вне сцены может казаться достойной и изящной, будет недостаточно хороша для сцены, так же как обычная вежливая речь будет недостаточно точным и живым языком для пьесы. Таким образом, нельзя полагаться только на случайность. Действие в каждой сцене должно быть настолько, насколько это возможно, завершенной композицией достаточно разнообразных движений, рассматриваемых как таковые, абстрактно и отдельно от смысла произносимых слов. Движение, рассматриваемое как помощь в смысле донесения замысла автора, выражения чувств или страстей, мы полностью оставляем на усмотрение актера и претендуем только на показ того, как его тело и конечности могут быть доведены до такого состояния, что с одинаковой готовностью будут двигаться во всех тех направлениях, которые окажутся необходимыми.

Рис. 123 табл. 2

То, что я подразумеваю под движением абстрактным и оторванным от смысла произносимых слов, может быть лучше понято, если мы представим себе иностранца, являющегося большим знатоком всех эффектов сценического действия, который пришел в театр, не понимая ни слова из того, что говорится в пьесе. Ясно, что впечатления его, при таком ограничении, возникнут, главным образом, от того, что он поймет по линиям движения каждого из персонажей. Движения старика, хорошо ли он играет или нет, будут ему понятны сразу, а о низких эксцентричных характерах он будет судить по неизящным линиям, которые, как мы уже показали, свойственны характерам Пульчинеллы, Арлекина, Пьеро или клоуна. Он также сможет судить о благородной игре достойного джентльмена или героя по изяществу их движений, выражающихся в таких линиях красоты и привлекательности, которые уже были описаны выше – смотри главы V, VI, VII, VIII о композиции форм. Заметьте, что поскольку красота зависит от беспрерывного разнообразия, значит, то же самое будет относиться и к благородной изящной игре. А так как ровная поверхность составляет значительную часть красоты в форме, то и перерывы в движении актера также совершенно необходимы и, по моему мнению, весьма полезны для большинства наших сцен, чтобы освободить глаз от того, что Шекспир называет непрерывным распиливанием воздуха руками.

Актриса достигает достаточной грации меньшим количеством движений, чем актер, и линии ее движений менее растянуты; так как линии, составляющие очертания Венеры, обладают большей простотой и плавностью, чем те, которые составляют очертания Аполлона, то и движения актрисы должны соответственно отличаться от движений актера.

Здесь будет также не лишне упомянуть о том, что подражательные движения на сцене могут вызвать неодобрение зала. Такие движения часто представляют собой определенный набор жестов, которые, повторяясь, надоедают публике и становятся в результате предметом насмешек и передразнивания, что едва ли могло бы случиться, если бы актер был знаком с общими правилами, которые включают в себя сведения о результатах всех движений, на какие только способно тело.

Актер, чье занятие – подражать действиям, свойственным определенным характерам в жизни, может также извлечь для себя пользу, изучая линии. Ведь что бы он ни копировал в жизни, может быть усилено с помощью этих правил, изменено и приспособлено к его собственным суждениям и требованиям роли, которую ему дал автор.

Конец