Если человек, одетый так, словно он только что прибыл из глухой провинции, входит в заведение и ведет себя так, словно является его хозяином, — это космонавт.

Данное явление имеет логичное объяснение. Их профессия заставляет чувствовать себя владыкой всего сотворенного мира; но стоит ему поставить хоть одну ногу на Землю, его не отличишь от самого убогого крестьянина. В оправдание его вопиюще неуклюжей внешности надо сказать, что это человек, который девять десятых времени носит униформу и более приспособлен к глубокому космосу, чем к цивилизации. Он просто не в состоянии знать, как следует одеваться. Для пресловутых агентов одежных фирм, кишащих вокруг каждого космопорта и торгующих «земным снаряжением», он простак, которого должно облапошить.

Я определил, что вошедший, широкоплечий парень, был одет в «Палатке Омара» — куртка слишком объемна вверху, брюки — коротки настолько, что поднимались почти до колен, обнажая его волосатые ноги, когда он садился, а кружевная сорочка выглядела на нем примерно как на быке.

Свои соображения я оставил при себе и, приняв во внимание, что космонавт только начал свой земной путь и еще при деньгах, заказал для него выпивку на свой последний полуимпериал.

— Горячих дюз, — сказал я, едва мы коснулись стаканов.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

Так я совершил свою первую ошибку в отношениях с Дэком Брадбентом. Он должен был ответить: «Чистого пространства!» или «Доброй посадки», но вместо этого он посмотрел на меня и тихо сказал:

— Стоящий тост, но не по адресу. Я никогда не бывал в космосе.

После такого прокола мне следовало бы больше не раскрывать рта. Космонавты не часто заглядывают в бар «Каса Маньяна»; им не по вкусу такие заведения, а «Каса Маньяна», кроме всего прочего, был далеко от порта. Если один из них пришел сюда в штатском, отыскал темный уголок и против того, чтобы его считали космонавтом, — это его дело. Я и сам выбрал такое место, чтобы видеть всех и оставаться незамеченным самому, так как у меня были кое-какие долги; сумма незначительная, но сейчас я находился в затруднительном положении. У него тоже могли быть причины, и я должен был принять их и притвориться, что поверил.

Но мои голосовые связки жили собственной жизнью, необузданной и свободной.

— Не морочьте мне голову, приятель, — ответил я. — Вы такой же земной боров, как я мэр Тайко-Сити. Держу пари, на Марсе вы выпили виски больше, чем на Земле, — добавил я, заметив, как осторожно он поднял свой стакан, что непреднамеренно выдало его привычку к низкой гравитации.

— Говорите потише! — прошипел он, почти не двигая губами. — Почему вы так уверены, что я КОСМИЧЕСКИЙ БРОДЯГА? Вы же не знаете меня.

— Уверен, — сказал я. — Вы можете считать себя кем угодно. Но у меня есть глаза. Вы выдали себя, как только вошли.

Он что-то пробормотал себе под нос.

— Чем?

— Не беспокойтесь. Я сомневаюсь, что кто-то еще обратил на это внимание. Кроме того, я могу видеть то, чего не замечают другие люди. — Возможно, несколько самодовольно я передал ему свою визитную карточку. Она представляла единственного в своем роде Лоренцо Смита, Театр одного актера. Да, я «Великий Лоренцо», «актер пантомимы и выдающийся пародист» — стерео, киноопера и драматический театр.

Он прочитал мою визитку и положил ее в наружный карман. Это мне не особенно понравилось, потому что карточки, выполненные в доподлинной имитации ручной гравировки, стоили мне денег.

— Я понял, чем вы занимаетесь, — спокойно сказал он, — но что было необычным в моем поведении?

— Я покажу вам, — сказал я. — Я пройду к двери как человек, никогда не покидавший Землю, и вернусь так, как ходите вы. Смотрите.

Я проделал это. Возвращаясь к столу, я, принимая во внимание его нетренированный взгляд, слегка утрировал его походку, выделив некоторые детали. Я мягко скользил по полу, словно это была бронированная палуба, вес тела, перенесенный вперед, балансировался слегка расставленными ногами, руки чуть-чуть впереди и не прижаты к телу, что давало возможность в любой момент ухватиться за что-нибудь.

Можно перечислить еще дюжину деталей, которые просто ни к чему здесь приводить; дело в том, что, если вы космонавт, вы неосознанно пытаетесь удерживать равновесие, и ваше тело находится в постоянном напряжении — вы живете этим. Земной человек всю свою жизнь спотыкается на ровном месте, на неподвижной поверхности при нормальной привычной гравитации, он может споткнуться даже о папиросную бумагу, которую практически не видно. Космонавт — никогда.

— Поняли, что я имел в виду? — спросил я, снова усаживаясь на свое место.

— Боюсь, что понял, — кисло признал он. — Я действительно так хожу?

— Да.

— Гмм… Возможно, я мог бы брать у вас уроки.

— Этим вы сделаете только хуже, — заключил я.

Он сидел, задумавшись, и глядел на что-то за моей спиной, затем, по-видимому, его мысли переменили свой ход, и он помахал бармену, чтобы тот снова наполнил стаканы. Когда перед нами появилась выпивка, он заплатил за нее, выпил свою порцию и одним плавным движением соскользнул со своего места.

— Подождите меня, — тихо сказал он.

Передо мной стояла выпивка, купленная им для меня, и я не мог отказаться. Да я и не хотел; он заинтересовал меня. За десять минут знакомства он даже понравился мне; это был тип крупных безобразно-красивых неуклюжих людей, за которыми женщины идут без оглядки, а мужчины без сомнений берут у них бланки заказов[1].

Он грациозно прошел через весь бар и миновал столик четырех марсиан, расположившихся возле двери. Я не люблю марсиан. Мне не нравятся существа, напоминающие стволы деревьев, оканчивающиеся сияющим шлемом, да еще и претендующие на привилегии человека. Мне не нравится, как они отращивают свои псевдочлены; это похоже на выползающих из своих нор змей. Мне не нравится то, что они могут, не поворачивая головы, смотреть одновременно во всех направлениях — если они, конечно, имеют головы, в чем я очень сомневаюсь. И еще, я не переношу их запах!

Никто не может обвинить меня в расовых предрассудках. Меня абсолютно не волнует, какого цвета у человека кожа и какому богу он молится. Человек — это человек, тогда как марсиане были существами. В моем понимании, они не относились даже к животным. Для меня было бы лучше провести несколько дней в обществе бородавчатой свиньи. По-моему, это было возмутительно, что их пускали в бары и рестораны, которые посещали люди. Но, в конце концов, существовал договор, и что я мог с этим поделать?

Когда я вошел, этой четверки не было здесь, иначе я сразу же почувствовал бы их запах. Определенно их не было и тогда, когда я ходил к двери и обратно. Теперь они были, стояли на своих подставках вокруг стола и претендовали на то, чтобы их считали людьми. К тому же я не слышал шума хотя бы одного кондиционера.

Бесплатная выпивка, стоящая передо мной, больше не прельщала меня; я хотел, чтобы мой новый приятель поскорее вернулся, и я мог вежливо уйти. Внезапно мне в голову пришла мысль, что перед тем, как поспешно покинуть бар, он смотрел как раз в их сторону, и я не удивился бы, если бы марсиане подтолкнули его к бегству. Я оглянулся, пытаясь определить, обращают ли они хоть малейшее внимание на наш столик — но скажите, как сможете вы определить, куда марсиане смотрят и о чем они думают? Это была еще одна причина тому, что они мне не нравились.

Так я продолжал сидеть с моей выпивкой, растягивая время и думая о том, что могло случиться с моим другом-космонавтом. Я надеялся, что его гостеприимство может протянуться до обеда, а если мы станем достаточно simpatico[2], возможно, даже взять у него небольшой временный заем. Мои перспективы — я признавал это! — были не блестящи. Дважды за последнее время я пытался связаться со своим агентом, но каждый раз попадал на автоответчик, который просто записывал мое сообщение, и теперь, если я не брошу монету в щель двери, моя комната просто не откроется этой ночью… Вот как низко опустила меня моя фортуна: заставила спать в одноместной спальне, открывающейся только после того, как в монетоприемник попадала денежка.

Подошедший официант коснулся моего локтя и развеял мои меланхолические размышления.

— Вас просят к телефону.

— Что? Очень хорошо, дружище, вы не могли бы принести аппарат к столу?

— Сожалею, сэр, но этого нельзя сделать. Кабина номер 12 в вестибюле.

— Что ж, благодарю вас, — ответил я, делая это как можно сердечнее, потому что был не в состоянии дать ему чаевые. Когда я выходил, то постарался как можно дальше обойти марсиан.

Вскоре я понял, почему аппарат нельзя было принести к столу: кабина № 12 была снабжена максимальной видеозвуковой изоляцией. На экране не было никакого изображения, и оно не появилось даже после того, как дверь закрылась позади меня. Экран оставался молочным, пока я не сел и не поместил свое лицо напротив передающей телекамеры, затем молочно-опаловое облако растаяло, и я увидел моего друга-космонавта.

— Извините, что я удрал от вас, — быстро сказал он, — но я очень торопился. Не могли бы вы прийти в «Эйзенхауэр», комната 2106.

Он не привел никаких объяснений. Отель «Эйзенхауэр» — такое же малоподходящее место для космонавта, как и бар «Каса Маньяна». На меня повеяло запахом неприятностей. Стали бы вы завязывать знакомство в баре, а затем настаивать, чтобы новый приятель тут же шел к вам в номер — по крайней мере, если вы не сексуальный извращенец.

— Зачем? — спросил я.

Космонавт глянул так, словно ему показалось странным, что я не повиновался ему без вопросов. Я наблюдал за ним с профессиональным интересом — он, в общем-то, не разозлился; скорее, его состояние было похоже на грозовую тучу перед штормом. Он все-таки взял себя в руки.

— Лоренцо, — быстро ответил он, — сейчас нет времени для объяснений. Вы очень заняты на работе?

— Вы имеете в виду мою профессиональную занятость? — подавленно спросил я. В это мгновение я с ужасом начал подозревать, что он предлагает мне… Ну, понимаете — работу. До сих пор, вопреки ремням и стрелам жестокой фортуны[3], я ухитрился сохранить мою профессиональную гордость нетронутой.

— О, конечно, профессиональную! — быстро ответил он. — Для нашего дела требуется лучший актер, которого только можно заполучить.

Я немного приободрился, но не позволил чувствам отразиться на лице. Действительно, я был готов согласиться на любую работу по специальности: я бы с радостью сыграл даже балкон в «Ромео и Джульетте», но мне не следовало выказывать нетерпение.

— Что от меня потребуется? — спросил я. — Мой календарь уже заполнен, но…

Он оборвал меня.

— Я не могу объяснить вам по телефону. Возможно, вы не знаете, но любая закодированная цепь может быть раскодирована, если подключить соответствующее оборудование. Грубые манеры здесь утвердились бесповоротно!

Он проявил заинтересованность, следовательно, я мог позволить себе не торопиться.

— Что вы обо мне думаете? — заявил я. — Кто я такой? Паяц? Или нецелованный мальчик, считающий за счастье таскать по сцене чужое копье? Я Лоренцо! — Я вскинул подбородок и оскорбленно посмотрел на него. — Что вы хотите мне предложить?

— Ух… Проклятье, я не могу сказать по телефону. Сколько вы получаете?

— Вы спрашиваете о моем профессиональном окладе?

— Да, да!

— За отдельные выступления? Или за неделю? Или выборочный контракт?

— Не вижу разницы. Сколько вы получаете в день?

— Мой минимальный гонорар за одно вечернее выступление составляет сто империалов. — Это была правда. Ну, иногда я был вынужден принимать участие кое в каких неприятных историях, но никогда в чеке не стояла сумма меньшая, чем этот гонорар. Каждый человек знает, чего он стоит. — Я скорее умру от голода…

— Прекрасно, — быстро ответил он, — сотня империалов наличными будет у вас в руках в ту минуту, как вы окажетесь здесь. Но поторопитесь!

— Да? — Я был в смятении, поняв, что мог бы так же легко сказать двести или даже двести пятьдесят. — Но я не даю никаких обязательств согласиться на ваше предложение.

— Ничего и не надо! Мы поговорим об этом, когда вы появитесь здесь. Сотня будет ваша, даже если вы откажетесь. Если же вы согласитесь, это будет — ну, назовем это премией, выданной сверх вашего жалования. Теперь вы удовлетворены? Вы придете сюда?

Я поклонился.

— Конечно, сэр. Имейте терпение.

К счастью, «Эйзенхауэр» расположен недалеко от бара, так как я не имел даже того минимума, чтобы оплатить свой проезд в метро. Итак, хотя искусство ходить пешком почти утеряно, я делал это удовольствием, что, кстати, дало мне время собраться с мыслями. Я не дурак; я знаю, если кто-то сильно хочет всучить тебе деньги, значит в деле почти наверняка есть что-то незаконное или опасное, а может, и то, и другое. Меня не очень волнует законность qua[4] законности; я согласен с Менестрелем, сказавшим, что закон — многократный идиот[5]. Но в главном я всегда оставался на правой стороне улицы.

Поняв, что из имеющихся фактов большего мне не выжать, я перебросил плащ через правое плечо и пошел вдоль улицы, наслаждаясь мягким осенним днем, богатством и разнообразием красок и запахов столицы. Дойдя до отеля, я решил подняться на двадцать первый этаж по возможности незаметно, поскольку у меня возникло неопределенное чувство, что в данный момент совершенно ни к чему, чтобы моя публика меня узнала. Мой друг вояджер встретил меня.

— Вы добирались очень долго, — набросился он.

— В самом деле?

Я прошел вперед и осмотрелся. Это был дорогой номер-люкс, как я и предполагал, но в нем царил полный беспорядок. Здесь и там стояло множество использованных стаканов и кофейных чашек; не требовалось очень большой проницательности, чтобы понять, что до меня тут побывало достаточно народу. На кушетке развалился и хмуро поглядывал на меня второй человек, которого я тоже причислил к космонавтам. Я вопросительно посмотрел на него, но он не представился.

— Ну, слава Богу, вы здесь. Перейдем к делу.

— Конечно. Я что-то припоминаю, — добавил я, — вы упоминали о премии, или предварительном гонораре.

— Ах да. — Он повернулся к человеку на кушетке. — Джок, заплати ему.

— За что?

— Заплати ему!

Теперь я понял, кто из них был главным, хотя, как я узнал чуть позже, между Дэком Брадбентом и вторым парнем постоянно возникали небольшие разногласия. Все еще хмурясь, парень быстро встал с кушетки и отсчитал мне полусотенную и пять десяток. Не пересчитывая, я небрежно сунул их в карман и сказал:

— Я в вашем распоряжении, джентльмены.

Дэк задумчиво пожевал губу.

— Во-первых, я хочу, чтобы вы торжественно поклялись никому не говорить об этой работе, даже во сне.

— Если мое простое слово вас не устраивает, чем лучше будет моя клятва? — Я взглянул на человека, вновь развалившегося на кушетке. — Мне кажется, мы не встречались с вами. Я Лоренцо.

Он посмотрел на меня и снова отвернулся. Мой знакомый по бару поспешно проговорил:

— Имена здесь не играют никакой роли.

— Да? Перед смертью моего почтенного батюшки я обещал ему придерживаться трех правил. Первое: никогда ни с чем не смешивать виски, кроме воды; второе: всегда игнорировать анонимные письма; и последнее: никогда не разговаривать с незнакомцами, которые отказываются назвать свое имя. Приятно вам провести время, сэр. — Я повернулся к двери, грея в кармане их сотню империалов.

— Задержитесь на минутку! — Я остановился, и он продолжил: — Вы совершенно правы. Мое имя…

— КАПИТАН!

— Не надо, Джок. Я Дэк Брадбент; этот человек, который свирепо смотрит на нас, Джекус Дубайс. Мы оба вояджеры — высококвалифицированные пилоты кораблей всех классов с любым ускорением.

Я поклонился.

— Лоренцо Смит, — скромно сказал я, — менестрель и артист, член «Клуба Ягнят»[6]. — Про себя я отметил, что смог бы получить здесь приличную плату.

— Прекрасно. Джок, попробуй для разнообразия улыбнуться. Лоренцо, вы согласны сохранить наше дело в тайне?

— Я нем как рыба. Вы имеете дело с джентльменом.

— Вы берете работу или нет?

— Вы хотите спросить, достигнем ли мы соглашения? Я могу только сказать, что я простой человек, и если ко мне не будут применены грубые незаконные методы, ваши секреты останутся в безопасности.

— Я хорошо знаю, что может сделать с человеком неодексин, введенный в лобную часть мозга. Мы не требуем от вас невозможного.

— Дэк, — вклинился в разговор Дубайс, — это ошибка. Мы должны бы по крайней мере…

— Помолчи, Джок. Я не хочу, чтобы ты гипнотизировал меня по этому вопросу. Лоренцо, мы предлагаем вам работу, в которой вы должны выдать себя за другого. Эта работа должна быть выполнена безупречно. Никто — я имею в виду абсолютно никто — не будет знать, что вы согласились на эту роль. Можете вы сделать это?

— Вопрос не в том, смогу ли я, вопрос в том, буду ли я. Расскажите поподробнее.

— Гм-м, перейдем к деталям позднее. Я могу только сказать, что требуется продублировать хорошо известного публике человека. Требование таково, чтобы игра была настолько безупречной, что люди, хорошо знающие его, увидев вас, ни о чем бы не догадались. Это не будет игра на публику на каком-то параде или прикалывание медали на грудь скаута. — Он внимательно посмотрел на меня. — Это работа для настоящего артиста.

— Нет, — сразу сказал я.

— Что? Вы же еще ничего не знаете. Если вас беспокоит ваша совесть, то позвольте заверить вас, что вы не будете действовать против интересов человека, которого вам придется дублировать. Вы не будете нарушать ничьих законных интересов. Но эта работа должна быть сделана безупречно.

— Нет.

— Хорошо, но, ради Бога, скажите, почему? Вы даже не знаете, сколько мы собираемся за это платить.

— Дело не в оплате, — твердо сказал я. — Я актер, а не дублер.

— Я не понимаю вас. Многие актеры получают деньги за публичные появления вместо знаменитых людей.

— Я уважаю их, но как проституток, а не коллег. Позвольте мне внести ясность. Будет писатель уважать другого писателя, пишущего вместо кого-то? Будете вы уважать живописца, который за деньги разрешает подписывать свои работы другому человеку? Возможно, чувства артиста чужды для вас, сэр, но я попытаюсь объяснить это на примере вашей профессии. Сможете вы, просто за деньги пилотировать корабль, а другой человек вместо вас будет носить униформу и иметь честь публично называться Великим Мастером? Сможете?

Дубайс фыркнул.

— Смотря какие деньги.

Брадбент хмуро посмотрел на него.

— Кажется, я понял, почему вы возражаете.

— Для артиста, сэр, на первом месте стоят честь и слава. Деньги имеют второстепенное значение. Они просто дают возможность создавать свой образ в искусстве.

— Гмм… Ладно, вы не хотите делать это за деньги. Сможете вы сделать это по каким-нибудь другим причинам? Если вы убедитесь, что это обязательно должно быть сделано и вы единственный, кто может справиться с этим успешно?

— Я допускаю такую возможность, но я не могу придумать вполне убедительных причин.

— Вам не надо ничего придумывать; мы все объясним вам.

Дубайс подпрыгнул на кушетке.

— Смотри сюда, Дэк, ты не можешь…

— Оставь это, Джок. Он имеет право знать.

— Он не должен знать, по крайней мере сейчас и здесь. Ты не имеешь права рассказывать ему и подвергать опасности наших людей. Ты абсолютно ничего не знаешь о нем.

— Разумный риск допустить можно.

Брадбент снова повернулся к мне. Дубайс схватил его за руку и развернул обратно.

— Будь проклят твой разумный риск! Дэк, мы давно с тобой в одной упряжке, но сейчас, прежде чем ты заговоришь, я разобью тебе башку, во всяком случае, один из нас окажется не в состоянии вообще что-нибудь сказать.

На лице Брадбента появилось выражение сильного удивления, затем он холодно усмехнулся Дубайсу.

— Джок, старик, тебя надо поблагодарить за это?

Дубайс свирепо смотрел на него и не отступал ни на шаг. Брадбент был на голову выше его, а в весе превосходил килограмм на двадцать. Впервые за все время нашего знакомства мне начал нравиться Дубайс; меня всегда умиляет кажущаяся беззащитность котенка, в груди которого бьется сердце бойцового петуха, или готовность слабого человека скорее умереть, чем уступить… Я не считал, что Брадбент убьет его, но и не сомневался, что вскоре Дубайса можно будет использовать в качестве половой тряпки.

Я не собирался вмешиваться. Каждый человек имеет право выбрать время и способ своего умерщвления.

Я видел растущее напряжение. Вдруг Брадбент улыбнулся и хлопнул Дубайса по плечу.

— Остынь, Джок! — Он повернулся ко мне и спокойно сказал: — Извините нас, пожалуйста. Мой друг и я немного погорячились.

Номер люкс имел так называемый безмолвный уголок — огороженное пространство с маленьким столиком и телефоном. Брадбент взял Дубайса за руку и отвел туда; там они и продолжили спор.

Во многих общественных местах, в том числе и в отелях, оборудуются такие безмолвные уголки, но они не всегда отвечают требованиям; звуковые волны в них ослабляются, но не гасятся полностью. «Эйзенхауэр» — первоклассный отель, и, надо признать, оборудование работало в нем безупречно. Я совершенно не слышал звуков, но я мог видеть движения их губ.

Я действительно видел движения их губ. Брадбент стоял лицом ко мне, а Дубайса я видел в зеркале. Только теперь я понял, почему мой отец лупил меня ремнем до тех пор, пока я не научился понимать по губам — сколько я себя помнил, мои представления всегда проходили в ярко освещенном зале и я всегда был задействован в спектаклях… Но какое это имеет значение; я мог читать по губам.

Дубайс:

— Дэк, ты проклятый, незаконнорожденный и в высшей степени невероятный глупец. Ты хочешь, чтобы нас обоих отправили пересчитывать камни на Титане? А если это самодовольное ничтожество развяжет язык?

Я почти пропустил ответ Брадбента. Как это — самодовольный? За исключением глубокого уважения к собственной гениальности я считал себя скромным человеком.

Брадбент:

— …не имеет значения, если игра закончится, практически даже не начавшись. Джок, у нас нет никого больше, кого мы могли бы использовать.

Дубайс:

— Все правильно. Значит, вызови сюда доктора Скоурти. Пусть он загипнотизирует его и вольет ему сок счастья. Но не открывай ему карты — по крайней мере до тех пор, пока мы сидим на грунте.

Брадбент:

— Скоурти сам говорил мне, что мы не должны использовать ни гипноз, ни наркотики. Он нужен нам не для простого представления. Мы должны добиться, чтобы он сотрудничал с нами и сотрудничал осмысленно.

Дубайс фыркнул.

— Осмысленно? Да ты посмотри на него. Ты когда-нибудь видел петуха, важно выступающего по скотному двору? Конечно, у него нужные пропорции и телосложение, и череп у него такой же, как у шефа, но внутри ничего нет. Он сразу же спасует и даст поворот на сто восемьдесят градусов. Мы не сможем сыграть с ним партию — он никудышный человек.

Если бы бессмертного Карузо обвинили в пении под фонограмму, он не был бы более оскорблен, чем я сейчас. Но я верил, что Бэрбидж[7] и Бут[8] покраснели от стыда в этот момент. Не подав вида, что я понял, о чем они говорят, я начал полировать свои ногти — просто там ничего интересного больше не происходило; около минуты Дубайс и его друг то смеялись, то кричали друг на друга. Выждав еще некоторое время, я встал и подошел к безмолвному уголку. Они заметили, что я собираюсь войти, и замолчали.

— Успокойтесь, джентльмены, — спокойно сказал я. — Я изменил мои намерения.

Дубайс с облегчением посмотрел на меня.

— Вы отказываетесь от работы.

— Я хочу сказать, что принимаю ваше предложение. Вам не надо давать никаких объяснений. Мистер Брадбент гарантирует мне, что моя совесть останется чистой, а я доверяю ему. Он заверил меня, что ему нужен именно актер. Ставить концерт дело режиссера, а не мое. Я принимаю ваше предложение.

Дубайс раздраженно посмотрел на меня, но промолчал. Я ожидал, что на лице Брадбента появится выражение благодарности и облегчения; вместо этого он выглядел встревоженным.

— Ну хорошо, — согласился он, — давайте продолжим. Лоренцо, я точно не знаю, как долго мы будем нуждаться в ваших услугах. Я полагаю, не более пяти дней — в течение этого времени вам придется появиться в образе один или два раза.

— Вопрос не в этом. Сколько времени мне дается на изучение роли? И сколько времени я буду занят с вами? Я должен предупредить своего агента.

— О, нет! Этого делать нельзя.

— Хорошо — сколько? Неделя?

— Думаю, меньше, чем неделя — или мы пойдем ко дну.

— Что?

— Ничего. Сто империалов в день устроит вас?

Я поколебался, вспомнив, как легко он принял к оплате мое минимальное требование — но решил быть благородным. Я ушел от точного ответа.

— Не будем обсуждать этот вопрос. Я не сомневаюсь, что вы назначите мне гонорар, соответствующий моему выступлению.

— Прекрасно. — Брадбент нетерпеливо повернулся к Дубайсу. — Джок, свяжись со взлетной площадкой, затем вызови Лэнгстона и скажи ему, что мы начинаем. План «Марди Гра»[9]. Скоординируйся с ним. Лоренцо… — Он жестом показал мне, чтобы я следовал за ним и прошел в ванную комнату. Он открыл небольшую коробочку и сказал: — Не хотите ли использовать этот хлам?

«Хламом» он назвал сверхдорогой гримерный набор, который покупают мечтающие о сцене юнцы и которым никогда не пользуются профессионалы. Я со слабым презрением посмотрел на него.

— Как я понимаю, сэр, вы хотите, чтобы я начал перевоплощаться прямо сейчас? Без подготовки?

— Что? Нет, нет, нет! Я хочу, чтобы вы просто изменили свое лицо. Я не хочу, чтобы кто-нибудь случайно узнал вас, когда мы будем уходить отсюда. Это возможно или нет?

Я решительно ответил, что быть узнаваемым на публике это наше бремя, которое вынуждены нести все знаменитости. Я не стал добавлять, что, когда великое множество людей узнают Великого Лоренцо в общественных местах, это нормально.

— Понятно. Измените вашу физиономию так, чтобы вас никто не узнал. — Он вышел и оставил меня одного.

Я вздохнул и посмотрел на детские игрушки, которые он передал мне, думая, что они являются несомненными атрибутами моей профессии — жирная краска, годная лишь для клоунов, скверно пахнущий клей и парик, волосы для которого, казалось, были собраны с ковра в гостиной тетушки Мэгги. Ни унции силикатной плоти, ни электрических щеток, ни любых других современных приспособлений. Но подлинный артист может сделать чудеса даже при помощи обгоревшей спички или любого другого предмета, который он обнаружит на кухне, если соединит их со своей гениальностью. Я привел в порядок свои мысли и пустился в творческие грезы.

Есть несколько способов сделать неузнаваемым хорошо известное лицо. Простейший — отвлечение внимания. Оденьте человека в униформу, и никто не обратит внимания на его лицо. Можете вы вспомнить лицо последнего полицейского, которого вы видели? Сможете вы узнать его, если в следующий раз увидите в штатской одежде? Можно отвлечь внимание какой-нибудь характерной особенностью. Приделайте человеку уродующий его огромный нос с распустившимся угрем; невежа будет с восхищением пристально таращиться на сам нос, вежливый отвернется — но никто не увидит лица.

Я решил отказаться от этого примитивного маневра, поскольку у меня сложилось мнение, что мой работодатель желал по каким-то необычным обстоятельствам, чтобы я скорее был вообще незаметным, чем неузнанным. Это гораздо труднее; кто угодно может приделать себе бросающуюся в глаза деталь, но для того, чтобы стать незаметным, требуется настоящее мастерство. Мне требовалось банальное лицо, которое невозможно было запомнить, как, например, лицо бессмертного Алека Гиннеса[10]. Кроме того, что мое лицо было наделено аристократическими чертами, оно было еще и красиво — прискорбная помеха для личности актера. В свое время мой отец говорил: «Лоренцо, ты просто чертовски хорош! Если ты отделаешься от своей лени и обучишься делу, ты лет пятнадцать будешь находиться под впечатлением, что ты актер, а закончишь тем, что станешь продавать леденцы в вестибюле. «Глупый» и «хорошенький» — два наихудших недостатка в шоу-бизнесе, и ты наделен обоими».

Затем он брал свой ремень и начинал стимулировать мои умственные способности. Отец был психологом-практиком и верил, что максимально разогретая ремнем ягодичная седалищная мышца оттягивает излишнюю кровь от мозга мальчика. Возможно, его теория была шаткой, но результаты оправдывают средства: к пятнадцати годам я мог стоять на голове на слабо натянутой проволоке и цитировать страницу за страницей из Шекспира и Шоу или разнообразить зрелище, прикуривая сигареты.

Когда Брадбент просунул в дверь голову, я был погружен в воспоминания о сотворении мира.

— Черт возьми! — прорычал он. — Вы еще ничего не сделали?

Я холодно посмотрел на него.

— Я полагаю, вы хотите от меня моей лучшей творческой работы — с этим нельзя торопиться. Можете вы надеяться на получение Голубой Орденской Ленты, смешивая новый соус на спине скачущей галопом лошади?

— К черту лошадей! — Он посмотрел на перстень-часы. — У вас было шесть минут. Если уж вы ничего не смогли сделать за это время, то можно представить, каковы наши возможности сделать дело.

Ладно! Конечно, я предпочитаю, чтобы у меня был запас времени, но все-таки я приобрел кое-какой опыт, дублируя отца в его молниеносной пьесе «Страстно желаемое убийство» — пятнадцать частей за семь минут, и однажды я использовал на целых девять секунд меньше, чем он.

— Стойте здесь! — гаркнул я в ответ. — Я буду готов через полминуты.

Я надел на себя личину Серого Бенни, бесцветного незаметного человека, который совершал убийства в «Доме без дверей» — двумя быстрыми взмахами наложил на щеки унылые линии, идущие от носа к уголкам рта, и обозначил внушительные мешки под глазами. Составным элементом № 5 придал желтизну лицу. На все ушло не более двадцати секунд — я мог сделать это даже во сне; «Дом без дверей» прошел на подмостках девяносто два раза, перед тем как его записали.

Когда я повернулся лицом к Брадбенту, он открыл рот от изумления.

— Боже милостивый! Я не верю глазам.

Оставаясь в образе Серого Бенни, я даже не улыбнулся ему в благодарность. Чего Брадбент не смог бы понять, так это того, как можно обойтись без жирной краски. Конечно, мне без нее было бы даже легче, но я использовал ее, потому что он ждал этого; поскольку он был профаном в нашем деле, он, как и следовало ожидать, считал, что грим всегда состоит из краски и пудры.

Он продолжал изумленно смотреть на меня.

— Послушайте, — сказал он тихим голосом, — вы сможете сделать что-нибудь наподобие этого со мной? Быстренько?

Я почти сказал «нет», но понял, что в его глазах это будет признанием моей профессиональной непригодности. Я хотел сказать, что если бы мой отец начал с ним работать с пяти лет, то уже сейчас он был бы готов продавать леденцы в самой низкопробной забегаловке, но я нашел лучший выход из положения.

— Вы просто хотите быть уверенным, что вас никто не узнает? — спросил я.

— Да, да! Вы сможете перекрасить меня, приделать фальшивый нос или еще что-нибудь в этом роде?

Я покачал головой.

— Дело не в этом — просто в гриме вы будете выглядеть словно ребенок в маскарадном костюме фокусника или клоуна. Вы не сможете действовать в соответствии с образом, и в вашем возрасте этому уже не научиться. Мы не будем трогать ваше лицо.

— Почему? С этим клювом…

— Послушайте меня. Все, что я смогу сделать с этим великолепным носом, это привлечь к нему внимание, уверяю вас. Если какой-нибудь ваш знакомый посмотрит на вас и скажет: «Смотрите, этот парень напоминает мне Дэка Брадбента. Это, конечно, не Дэк, но здорово похож на него». Вас это устроит?

— Это? Полагаю, что да. Он ведь будет уверен, что это не я. Считается, что я на… Ну, меня нет сейчас на Земле.

— Он будет уверен, что это не вы, потому что мы изменим вашу походку. Это одна из наиболее отличительных ваших черт. Если походка не такая, как у вас, то это не можете быть вы, это какой-то другой широкоплечий парень, который немного похож на вас.

— Прекрасно, покажите, как мне надо ходить.

— Нет, вы никогда не сможете научиться этому. Я заставлю вас ходить так, как мне надо.

— Как?

— Мы насыпем горсть гороха или чего-нибудь подобного в носки ваших ботинок. Это заставит вас стоять правильно и больше опираться на пятки. Это не даст вам согнуться и идти неслышной поступью космонавта. Ммм… Я к тому же налеплю на ваши лопатки клейкую ленту, и она будет сохранять ваши плечи отведенными назад. Так и сделаем.

— Вы думаете, они не узнают меня только потому, что я буду по-другому ходить?

— Конечно. Знающий вас не будет знать, почему он так уверен в этом, но на самом деле подсознательное убеждение отметет все сомнения. О, я могу сделать что-нибудь и с вашим лицом, чтобы вы чувствовали себя более свободно — но в этом нет необходимости.

Мы вернулись в гостиную. Я, конечно, все еще был в образе Серого Бенни; если я входил в роль, то мне приходилось делать усилие над сознанием, чтобы стать самим собой. Дубайс сидел за телефоном; он поднял глаза, увидел меня, и челюсть его отвисла.

— Кто это? И где актер? — Он посмотрел на меня, затем отвернулся и больше не смотрел в мою сторону — Серый Бенни такое утомительное и незначительное пугало, что у вас не возникает никакого желания снова смотреть на него.

— Какой актер? — спросил я скучным, бесцветным голосом Бенни. Это заставило Дубайса еще раз перевести на меня взгляд. Он посмотрел, отвел глаза и затем снова посмотрел на меня, теперь уже разглядывая мою одежду. Брадбент захохотал и хлопнул его по плечу.

— А ты говорил, он ничего не может! — язвительно сказал он и добавил: — Ты со всеми связался, Джок?

— Да. — Сбитый с толку Дубайс опять посмотрел на меня и отвернулся.

— Хорошо. Мы уходим через четыре минуты. Посмотрим, как быстро вы сможете привести в порядок меня, Лоренцо.

Дэк снял ботинок и задрал кверху рубашку, чтобы я мог приклеить ленту на его плечи. В этот момент прозвенел дверной звонок. Он замер.

— Джок? Мы ждем кого-нибудь?

— Может, это Лэнгстон? Он говорил, что попытается добраться сюда до того, как мы уйдем. — Дубайс пошел к двери.

— Нет, это не он. Возможно, это…

Брадбент не успел высказать предположение, кто бы мог там быть, так как Дубайс распахнул дверь. Обрамленный дверным проемом, словно кошмарная поганка, там стоял марсианин.

В ожидании предстоящих страданий, я не видел ничего, кроме марсианина. Я не видел ни человека, стоявшего позади него, ни жизненный жезл марсианина, качающийся в его псевдочлене.

Затем марсианин влился в комнату, человек шагнул вслед за ним, и дверь закрылась.

— Добрый день, джентльмены. Торопитесь куда-нибудь? — проскрипел марсианин.

Я застыл, ошеломленный сильным приступом ксенофобии. Из-за расстегнутой одежды Дэк был поставлен в невыгодное положение. Но маленький Джок Дубайс действовал с истинным героизмом. Благодаря этой его привычке он даже после смерти остался моим любимым братом… Он бросился на жизненный жезл. Он даже не пытался уклониться от него.

Должно быть, он умер еще до того, как упал на пол, потому что жезл прожег в его животе отверстие, через которое свободно мог пройти кулак. Но он успел уцепиться за псевдочлен, и тот вытянулся, словно сахарная тянучка. Монстр попытался дотянуться другим псевдочленом, но бедный Джок надежно держал жизненный жезл в своих мертвых руках.

Прежде чем получить возможность стрелять, человек, вошедший вслед за вонючкой, должен был шагнуть в сторону — но он сделал ошибку. Сначала ему нужно было застрелить Дэка, а потом меня. Вместо этого он потратил свой первый выстрел на Джока и никогда не получил возможности сделать второй, потому что Дэк выстрелил точно в его лицо. Я даже не знал, что Дэк вооружен.

Лишенный своего оружия, марсианин не делал попыток спастись бегством. Дэк подошел к нему и сказал:

— О, Рррингриил. Я вижу вас.

— Я вижу вас, капитан Дэк Брадбент, — проскрипел марсианин и затем добавил: — Вы расскажете в моем гнезде?

— Я расскажу в вашем гнезде, Рррингриил.

— Благодарю вас, капитан Дэк Брадбент.

Дэк выставил длинный костлявый палец, ткнул им в ближайший к нему глаз марсианина и проталкивал до тех пор, пока суставы не сжали оболочку мозга. Затем он выдернул палец, запачканный зеленой кровью. В рефлекторном спазме псевдочлены марсианина втянулись в туловище, но мертвый монстр продолжал твердо стоять на своем основании. Дэк торопливо прошел в ванную; я слышал, как он моет руки. Я оставался на своем месте, так же застывший в шоке, как покойный Рррингриил.

Дэк вышел, вытирая руки о свою рубашку.

— Мы должны все убрать здесь, — сказал он. — Это не займет много времени.

Точно так же он говорил бы о пролитой выпивке.

Я попытался как можно яснее выразить мои запутанные мысли, что я не собираюсь участвовать во всем этом, что мы должны вызвать полицейских, что я хочу убраться отсюда прежде, чем появятся полицейские, что он сам знает, куда надо послать эту его работу, что я хочу отрастить крылья и вылететь в окно. Дэк не обратил на это никакого внимания.

— Не надо нервничать, Лоренцо. Мы уже опаздываем. Помогите мне затащить тела в ванную.

— Что? Боже мой, дружище! Давайте запрем номер и убежим отсюда. Вполне возможно, что они никогда не свяжут нас с этими событиями.

— Возможно, нет, — согласился он, — потому что ни один из нас в этот момент здесь не находился. Но они увидят, что Рррингриил убил Джока, а мы не можем допустить этого. По крайней мере, сейчас.

— Почему?

— Мы не можем позволить распространиться новой истории о марсианине, убившем человека. Так что молчите и помогайте мне.

Я замолчал и помог ему. Стойкость мне придало воспоминание, что наихудший из психопатов-садистов Серый Бенни получал наслаждение от расчленения своих жертв. Я позволил Серому Бенни затащить в ванную два человеческих тела, в то время как Дэк с помощью жизненного жезла разрезал Рррингриила на небольшие куски, которые можно было бы взять в руки. Он осторожно вырезал мозг, чтобы он не забрызгал все вокруг, но я все равно ничем не мог ему помочь — мне казалось, что мертвый марсианин вонял даже хуже, чем живой.

Потайной люк дезинфектора был скрыт в панели за биде; если бы он не был отмечен обычным радиационным трилистником, его было бы трудно обнаружить. После того, как мы впихнули куски Рррингриила в люк (я даже ухитрился собрать свое мужество и помог Дэку), Брадбент приступил к грязнейшему делу — разрезанию человеческих тел. Он взял жезл и начал разделывать их, словно мясник на бойне.

Удивительно, как много крови содержится в человеческом теле. Вода постоянно текла из открытого крана, но несмотря на это, все было ужасно. Когда Дэк занялся останками бедного Джока, он все-таки раскис. Его глаза наполнились слезами, из-за которых он ничего не видел, поэтому, прежде чем он отрезал свои собственные пальцы, я оттолкнул его и позволил доделать оставшееся Серому Бенни.

Когда я закончил, то увидел, что вокруг не осталось ничего, что могло бы сказать о том, что в номере только что были убиты два человека и монстр. Я сполоснул ванну и поднялся. Дэк, стоявший в дверном проеме, выглядел таким же спокойным, как раньше.

— Я проверил, на полу ничего не осталось, — сообщил он. — Конечно, криминалист с соответствующими приборами сможет до чего-нибудь докопаться, но я надеюсь, что никто ничего не заподозрит. Пора отсюда убираться. Мы и так потеряли двадцать минут. Идемте!

Я даже не удосужился спросить куда и зачем.

— Хорошо. Давайте сюда ваши ботинки.

Он покачал головой.

— Это может задержать нас. Сейчас для меня важнее сохранить полную свободу движений, чем стать неузнаваемым.

— Я в вашем распоряжении.

Я последовал за ним к двери; он остановился.

— Здесь могут быть и другие, — сказал он. — Если что, стреляйте первым — больше вы ничего не сможете сделать.

Он перебросил через руку, в которой держал жизненный жезл, свою куртку.

— Марсиане?

— Или люди. А может, и те, и другие.

— Дэк, Рррингриил был среди тех четверых в баре Маньяна?

— Конечно. Как вы думаете, почему я убрался из этого сарая Робинзона и пригласил вас сюда? Одно из двух, они либо следовали за вами, как это делали мы, либо следили за мной. А вы разве не узнали его?

— О небеса, конечно, нет! Для меня они совершенно одинаковые.

— А они говорят, что это мы все на одно лицо. Те четверо были — Рррингриил, его сводный брат Ррринглэт, а два других из побочной ветви его гнезда. Но хватит болтать. Если увидите марсианина — стреляйте. У вас есть оружие?

— О, да. Послушайте, Дэк, я не знаю о ваших делах, но до тех пор, пока эти звери стоят против вас, я буду с вами. Я терпеть не могу марсиан.

Он был шокирован.

— Вы сами не знаете, что говорите. Мы не воюем с марсианами; эти четверо — отступники.

— Что?

— Там много хороших марсиан — почти все. Ерунда, даже Рррингриил по большому счету не был плохим — я довольно часто приятно проводил с ним время за шахматами.

— Что? В таком случае я…

— Заткнитесь. Вы слишком глубоко влезли в это дело, чтобы отступать. А теперь форсированным маршем идите к метро. Я буду прикрывать с тыла.

Я примолк. Увяз я слишком глубоко — это не требовало доказательств.

Мы спустились на подземный уровень и прошли к экспресс-кабинам. Там стояла свободная двухместная капсула; Дэк быстро втолкнул меня в нее, и я даже не успел заметить, какую комбинацию он набрал на панели управления. Но я совсем не удивился, когда давление на мою грудную клетку ослабло и я увидел мигающую надпись: «ПОРТ ДЖЕФФЕРСОН — внешние сообщения».

Меня не волновало, что мы долго тащились по станции, должно быть, затратив на это столько же времени, сколько добирались сюда от отеля «Эйзенхауэр». На несколько минут наша капсула попала в пробку, и я имел достаточно времени, чтобы придумать некий план — пусть сырой, в общих чертах и совершенно неосуществимый, но план. Его можно было охарактеризовать в двух словах: «Убраться к черту!»

Еще утром любой такой план было бы очень трудно исполнить; в нашем обществе человек без денег все равно что беспомощный младенец. Но с сотней монет в кармане я мог уйти далеко и быстро. Я не чувствовал себя обязанным Дэку Брадбенту. По его соображениям — не моим — он чуть не сделал из меня мертвеца, затем втянул меня в преступление и заставил убегать от правосудия. Но сейчас мы избежали встречи с полицией, по крайней мере, на время, и, избавившись от Брадбента, я мог забыть обо всем как о дурном сне. Невероятно, чтобы кто-то связал это преступление со мной, если бы оно было раскрыто — к счастью, джентльмены всегда носят перчатки, а я снимал свои, только когда накладывал грим и еще когда мы «прибирались» в этом ужасном номере.

Хотя я почувствовал вспышку юношеской героики, когда решил, что Дэк борется против марсиан, я не был заинтересован в его делах, но даже это взаимное понимание исчезло, когда я понял, что он неплохо относится к марсианам вообще. Его профессиональная работа могла привести меня к общественному трехметровому столбу[11]. К черту Брадбента! Все, что я хотел в жизни, было — деньги, в количестве, позволяющем сохранять в гармонии душу и тело, и возможность заниматься своим делом; полицейские и разбойники не интересовали меня — разве что в театральных постановках.

Порт Джефферсон, казалось, во всем подходил к моему плану; его опутывала паутина линий метрополитена, а вокруг шумела волнующаяся толпа встречающих и провожающих. Если Дэк хотя бы на секунду отведет от меня взгляд, я уже буду на полпути к Омахе. Там я смогу в течение нескольких недель скрываться от закона, а затем связаться с моим агентом и выяснить, были ли сделаны какие-нибудь запросы на меня. Еще я мог бы захлопнуть дверь капсулы, если бы Дэк вышел первым, и моментально оказаться где-нибудь в другом месте.

Дэк, по-видимому, предвидел это, потому что мы покинули капсулу одновременно. Я не хотел заранее привлекать к себе внимание и поэтому жался к нему, словно боявшийся потеряться щенок. Так мы поднялись в главный зал и вышли между конторами компаний «Пан-Американ» и «Американ Скайлинс». Дэк повел меня через зал ожидания по направлению к «Диана, Ltd», и я понял, что он собирается купить билеты на лунный челнок. Я не понимал, как он хочет провести меня на борт корабля без паспорта и свидетельства о вакцинации, но я знал, что он очень изобретательный человек. Я решил, что постараюсь затеряться в тот момент, когда он будет доставать свой бумажник; когда человек считает деньги, всегда есть несколько секунд, в которые его внимание полностью отвлечено от окружающего.

Но мы миновали кассы «Дианы» и подошли к двери, на которой было написано: ЧАСТНАЯ СТОЯНКА. За ней был почти пустой коридор с голыми стенами. Я со страхом понял, что там, в оживленном главном зале, мое счастье снова уснуло. Я дернулся назад.

— Дэк? Мы улетаем?

— Конечно.

— Дэк, вы сумасшедший. У меня нет документов, даже туристической карты для полета на Луну.

— Вам они не нужны.

— Что? Да меня сразу остановят на эмиграционном контроле. А затем большой мускулистый полицейский начнет задавать вопросы.

Он крепко ухватил меня под руку.

— Не будем тратить время. Зачем вам проходить эмиграционный контроль, если вы никуда не уезжаете? И почему его должен проходить я, если официально я сюда не прилетал? Идемте быстрее, старина.

У меня крепкие мускулы, но я чувствовал себя так, словно транспортный робот вытаскивает меня из опасной зоны. Я увидел символ, изображающий мужчину, и сделал отчаянную попытку вырваться.

— Дэк, полминуты, пожалуйста. Разрешите, я зайду в эту дверь.

Он с усмешкой посмотрел на меня.

— Да? Вы заходили в такую же перед тем, как мы покинули отель.

Он даже не замедлил шаг и продолжал тащить меня за собой.

— У меня неприятности с почками…

— Лоренцо, старина, я нюхом чую случаи, когда пытаются смазать пятки. Будете делать то, что я скажу. Видите впереди полицейского? — В конце коридора, у выхода к частной стоянке, положив большие ноги на преграждающий путь барьер, сидел человек в униформе. — У меня возникло внезапное желание облегчить свою душу. Я чувствую, что должен исповедаться — о том, как вы убили двух людей и одного марсианина, как под дулом пистолета заставили меня помогать вам отделаться от тел, как…

— Вы сумасшедший!

— Боль и раскаяние раздирают мой мозг, приятель.

— Но… у вас ничего нет на меня.

— Вы так думаете? Я полагаю, мой рассказ будет более изобличающим, чем ваш. Я знаю все об этом, а вы нет. Я знаю все о вас, а вы ничего не знаете обо мне. Например… — Здесь он упомянул пару деталей из моей биографии, которые, я мог поклясться в этом, были похоронены и забыты. Да, верно, у меня была в запасе пара стандартных сценариев, которые используют не люди моей профессии, а обычные холостяки. Но что касается Беби… это даже непорядочно — я ведь не знал, что она малолетка. Относительно неоплаченного счета, это правда, я действительно обманул хозяина гостиницы в Майами Бич, но нельзя относиться к этому, как к вооруженному грабежу — я бы обязательно оплатил счет, если бы у меня были деньги. А этот неудачный инцидент в Сиэтле — ну что я могу сказать на это, если Дэк, совсем не зная, что меня заставило сделать это, во всем находит только дурное. Еще…

— Так что, — продолжал он, — мы сейчас подойдем к жандарму и очистим нашу совесть. Ставлю семь к двум, что я лучше знаю, кого из нас первым выпустят под залог.

Так мы подошли к полицейскому и прошли мимо него. Он оживленно беседовал с девушкой-клерком и не обратил на нас никакого внимания. Дэк вынул две карточки с надписью «ШЛЮЗНЫЕ ВОРОТА — ПРОПУСК ТЕХНИЧЕСКОГО ПЕРСОНАЛА — стоянка К-127» и воткнул их в считывающее устройство. Машина просканировала карточки, и на дисплее появилась информация с указанием нам взять для передвижения по площадке полевой кар с кодом «Кинг-127»; ворота пропустили нас и с лязгом закрылись; послышался монотонный, механический голос:

— Пожалуйста, следите за тем, куда вы идете и обращайте внимание на радиационные предупреждения. Персонал компании не несет никакой ответственности за несчастные случаи на летном поле.

В маленьком каре Дэк набрал совершенно другой код; он развернулся и, выбрав нужную колею, вылетел на поле. Меня уже ничто не волновало.

Когда мы покинули кар, тот сделал поворот и вернулся туда, откуда нас привез. Передо мной была лестница, исчезающая в стальной обшивке. Дэк слегка подтолкнул меня.

— Вы идете первым.

Наверху, около аварийного люка была прикреплена табличка «РАДИАЦИОННАЯ ОПАСНОСТЬ — оптимальное нахождение 13 секунд». Цифры были вписаны мелом. Я остановился. Я не особенно заботился о своем потомстве и в то же время не считал себя идиотом. Дэк усмехнулся.

— Забыли надеть свинцовый гульфик? Пустяки, поднимайтесь по лестнице и сразу влезайте в корабль. Если вы не будете останавливаться, чтобы почесаться, у вас в запасе останется, по крайней мере, еще три секунды.

Я полагаю, у меня в запасе осталось секунд пять. Я стоял в лучах солнца перед лестницей, а затем вдруг оказался в длинной трубе внутри корабля. Наверное, я прыгал через три ступеньки.

По-видимому, корабль был маленький. По крайней мере, в рубке управления было очень тесно; я не имел возможности рассмотреть его снаружи. Мне не приходилось путешествовать в космических кораблях, если не считать лунные челноки «ЕВАНГЕЛИНУ» и ее сестру «ГАБРИЭЛЬ». В тот год я опрометчиво принял обязательство выступить на Лунной базе. Наш импресарио считал, что жонглировать, ходить по канату и выполнять акробатические номера при одной шестой «же» Луны можно так же, как и на Земле. Он даже не оставил нам времени на репетиции в низкой гравитации. В итоге я познакомился с Действиями Терпящего Бедствие Путешественника и лишился своего гардероба.

В рубке управления находились два человека; первый лежал в противоперегрузочном кресле и убивал время, забавляясь с клавиатурой на пульте управления, второй развлекался со штурвалом. Тот, что был в кресле, посмотрел на меня и ничего не сказал. Второй повернулся и беспокойно спросил:

— Что случилось с Джоком?

Дэк выскочил из люка позади меня.

— Сейчас не время! — огрызнулся он. — Вы компенсировали его массу?

— Да.

— Рыжий, курс введен? Что с Башней?

— Я вносил поправки каждые две минуты. С Башней все чисто. У вас минус сорок и… семь секунд.

— Вон с этого кресла! Убирайся! Я хочу уложиться в это время.

Рыжий лениво поднялся с кресла, и Дэк сразу занял его место. Другой человек показал мне на кресло второго пилота и затянул ремни безопасности на моей груди. Он повернулся и спустился в люк. Рыжий последовал за ним, затем остановился. Из люка торчали только голова и плечи.

— Билетики, пожалуйста! — весело сказал он.

— Ах да, чуть не забыл!

Дэк ослабил ремень безопасности, потянулся к карману, достал два пропуска, которые мы использовали, когда пробирались на корабль, и передал их ему.

— Благодарю, — ответил Рыжий. — Увидимся в церкви. Горячих вам дюз и так далее.

Он не спеша, но быстро скрылся в люке; я услышал, как закрылся воздушный шлюз, и мои барабанные перепонки хлопнули. Дэк ничего не ответил; его глаза были прикованы к отсчитывающему секунды таймеру, и он производил какую-то незначительную регулировку.

— Двадцать одна секунда, — сказал он мне. — Больше не будет никаких отсрочек. Убедитесь, что ваши руки никуда не высовываются, и расслабьтесь. Первый рывок будет не очень приятным.

Я сделал так, как он сказал; в растущем напряжении секунды растянулись в часы. В конце концов я сказал:

— Дэк?

— Помолчите!

— Скажите только, куда мы летим?

— На Марс.

Я увидел, как его большой палец ткнул в красную кнопку, и отключился.

Ну что смешного в человеке, которого тошнит в невесомости? Эти болваны с чугунными желудками всегда смеются над ними — держу пари, они будут смеяться, даже если их собственная бабушка сломает обе ноги.

Конечно же, у меня началась космическая болезнь сразу после того, как ракета прекратила ускорение и наступила невесомость. С тошнотой я справился довольно быстро, поскольку мой желудок был практически пустым — я ничего не ел с самого завтрака, — и теперь, изнуренный и жалкий, надеялся дожить до конца этого ужасного путешествия, которое, казалось, никогда не кончится. По расчетам Дэка, наш полет в невесомости должен был продлиться час и сорок три минуты, что для такой земной свиньи, как я, можно было сравнить с тысячью лет в чистилище.

Я сказал это Дэку; он не засмеялся. Дэк был профессионалом и рассматривал мою нормальную реакцию с беспристрастными хорошими манерами полетной няньки, а не как эти плоскоголовые, громкоголосые ослы, которых всегда можно найти в списках пассажиров лунного челнока. В моем понимании, эти здоровые придурки, находясь на орбите, нашли бы для себя развлечение, наблюдая за смертью человека в вакууме.

Хотя в моих мыслях была суматоха из тысячи вопросов, на которые я хотел бы получить ответы, в данный момент меня интересовало только одно — когда мы состыкуемся с факельным кораблем, кружившим вокруг Земли на постоянной орбите. Я подозревал, что, если бы жертве космической болезни сообщили, что на восходе солнца его расстреляют, ответ был бы таким: «Да? Подайте мне пакет, пожалуйста».

В конце концов я пришел к вопросу, в какую сторону склонились бы чаши весов, если бы был выбор между таким состоянием и смертью, так как мое желание продолжать жить стало весьма призрачным.

Дэк в это время занимался корабельной связью. Вероятно, передатчик работал в очень узкой полосе, потому что его рука постоянно лежала на рукоятке регулятора, словно рука попавшего в трудное положение стрелка на револьвере. Я не мог слышать, о чем он говорил, и не мог прочитать по губам, потому что он уткнулся лицом в корпус радиостанции, но я полагал, что он распорядился подготовить к старту факельный корабль, с которым мы должны встретиться.

Когда он отодвинулся от радиостанции и закурил сигарету, я подавил очередной приступ тошноты, вызванный видом табачного дыма, и сказал:

— Дэк, не пора ли открыть карты?

— Для этого будет время на пути к Марсу.

— Что? Будь он проклят, ваш Марс, — вяло возразил я. — Я не хочу на Марс. Я бы никогда не принял ваше предложение, если бы знал, что работать придется на Марсе.

— Ваше право. Вы можете не лететь туда.

— Да?

— Воздушный шлюз позади вас. Вставайте и уходите. Не забудьте закрыть за собой дверь. — Я не ответил на это нелепое предложение, и он продолжил: — Но, если вы не научились дышать в космосе, лучшее, что вы можете сделать, это лететь на Марс, и тогда, я верю в это, вы вернетесь назад. «ЖЕСТЯНКА» — достойное название для этой колымаги — идет на свидание с «БАНКРОТОМ», факельным кораблем с искусственной гравитацией. Через семнадцать секунд после сирены мы состыкуемся с «БАНКРОТОМ» и направимся на нем к Марсу, куда должны прибыть к среде.

— Я не полечу на Марс, — ответил я с раздражающим упрямством больного человека. — Я останусь в этом корабле. Кто-то должен будет забрать его и посадить на Землю. Вам не удастся обмануть меня.

— Это правда, — согласился Брадбент. — Но вас в нем не будет. Трое парней, которые, как предполагается, находятся в этом корабле и известны в порту Джефферсон как его экипаж, в данный момент дожидаются нас на «БАНКРОТЕ». Как вы заметили, это трехместный корабль. Я боюсь, здесь будет слишком душно, если они предоставят вам место. И кроме того, как вы собираетесь пройти эмиграционный контроль?

— Мне безразлично! Главное, я буду на Земле.

— И в тюрьме с кучей обвинений, начиная с незаконного нарушения границ до космической контрабанды наркотиков. В конце концов, убедив себя, что вы занимались контрабандой, они отведут вас в тихую комнату, введут иглу под глазное яблоко и точно узнают обо всем, что с вами случилось. Они будут задавать вопросы, а вы не сможете уклоняться от ответов. Но вы не впутаете меня в это дело, ибо добрый старый Дэк Брадбент уже довольно долго не был на Земле. Я предоставлю безупречных свидетелей, чтобы доказать это.

Я подумал об этом с болью, возникшей одновременно от страха и продолжающейся космической болезни.

— Так вы хотите натравить на меня полицию? Вы грязный и мерзкий… — Я остановился, не в силах подобрать достаточно оскорбительное существительное.

— О, нет! Послушайте, старина, вы думаете, что я могу заломить вашу руку за спину и кричать полицейских — но я никогда так не сделаю. А вот побочный брат Рррингриила точно знает, что старый Гриил вошел в дверь и больше не вышел. Он сам направит ищеек по вашему следу. Побочные братья находятся в таких тесных родственных отношениях, которых мы не сможем понять до тех пор, пока сами не начнем размножаться делением клеток.

Меня абсолютно не волновало, как размножаются марсиане, то ли как кролики, то ли их приносит аист в маленьком черном мешке. Из его слов я понял, что никогда не смогу вернуться на Землю, и сказал ему об этом. Он покачал головой.

— Нет. Предоставьте это мне, и мы так же аккуратно вернем вас назад, как и забрали. В конце концов, вы прогуляетесь по летному полю какого-нибудь порта и выйдете в шлюзные ворота, которые отметят, что вы механик, производивший несколько минут назад какую-то регулировку. Вам дадут засаленный рабочий комбинезон и набор инструментов, которые вам потом придется вернуть. Сможет актер с вашими способностями сыграть в течение нескольких минут роль механика?

— Что? Ну конечно! Но…

— Никаких «но»! Вы связались со старым Дэком, и он позаботится о вас. Мы задействовали восемь братьев гильдии, облапошили сидящих там дураков и забрали вас; мы в состоянии повторить это. Но вы не сможете обойтись без помощи гильдии ВОЯДЖЕРОВ. — Он усмехнулся. — Каждый ВОЯДЖЕР в душе свободный торговец. Искусство контрабанды существует давно, и каждый из нас всегда готов помочь другому в невинном обмане портовой охраны. Но люди со стороны никогда не получат такой помощи, даже в самом заурядном деле.

Я попытался вновь утихомирить свой желудок и обдумал его слова.

— Дэк, занятие контрабандой такое распространенное? Это…

— Нет! Под контрабандой я подразумевал вас.

— Я просто хотел сказать, что не уважаю занятие контрабандой и отношусь к этому как к преступлению.

— А кто уважает? Думаю, только те, кто делает на этом деньги. Мы же ограничены рамками нашей профессии. Но вам предстоит честная работа, Лоренцо. Вы тот, кто нам нужен, и вы исполните свою роль. Я не случайно подсел к вам в баре; в течение двух последних дней за вами неотступно следовал хвост. Как только я приземлился, я пошел туда, где находились вы. — Он нахмурился. — Хотел бы я быть уверен, что наши противники следили за мной, а не за вами.

— Почему?

— Если они следили за мной, значит, они пытаются выяснить, что собираюсь делать я, и это нормальное положение вещей; мы и так знаем, что находимся по разные стороны баррикад. Но если они следили за вами, значит они знают, что я собираюсь делать — ищу актера, способного сыграть роль.

— Но как они могли узнать? Вы же не рассказывали им о своих планах?

— Лоренцо, все настолько сложно, что вы даже не можете себе представить. Я и сам не могу охватить все — я знаю только, что вы лучше всех подходите для этой роли. Я могу рассказать, как я это выяснил. Известные личные характеристики человека, которого вам придется играть, были заложены в большой компьютер Бюро Системной Переписи в Гааге, и машина сравнила их с личными характеристиками всех известных профессиональных актеров. Это было сделано как можно более осторожно, но кто-нибудь мог что-то заметить и рассказать кому-то еще. Машина сравнила данные оригинала и актеров, способных продублировать его, а затем сообщила, кто может безупречно выполнить работу.

— И машина сказала, что нужный вам человек — я.

— Да. Вы — и еще кое-кто.

Это был еще один момент, где мне следовало промолчать. Но я не мог этого сделать, так как от этого зависела моя жизнь — от того, что мне предстояло сделать. Я точно хотел знать, кого машина могла предложить на роль, отведенную для моего уникального таланта.

— И кто же второй? Кто он?

Дэк посмотрел мимо меня; я видел его колебания.

— Ммм… парень по имени Орсон Троубридж. Вы знаете его?

— Актеришка!

Бешенство захлестнуло меня, и я даже на какой-то момент забыл о своей тошноте.

— Да? Я слышал, что он очень хороший актер.

Я никак не мог подавить негодование, возникшее от мысли, что кто-то мог даже подумать, будто этот дурачок Троубридж справится с ролью, предназначенной для меня.

— Он в состоянии только размахивать руками и выговаривать слова! — Я остановился, решив, что для меня будет приличнее просто проигнорировать такого коллегу: даже если по роли он должен поцеловать руку леди, Троубридж сфальсифицирует это, поцеловав свой собственный большой палец. Самовлюбленный позер, дублер-фальсификатор — разве может такой человек жить ролью?

Однако вот она, несправедливость фортуны: его напыщенность и скрипучий голос приносят ему неплохие доходы, в то время как настоящие артисты остаются голодными.

— Дэк, я просто не могу понять, почему вы выбрали его.

— Да мы не хотели брать его; он связан каким-то долгосрочным контрактом, что сделало бы его отсутствие слишком заметным. Для нас было счастьем, что вы оказались… ну, «свободны». Как только вы согласились работать с нами, я попросил Джока известить об этом команду, пытающуюся договориться с Троубриджем.

— Я так и думал!

— Но… послушайте, Лоренцо, этим дело не кончилось. Пока вы занимались изображением воплей Бринхлусских кухарок[12], я связался с «БАНКРОТОМ» и попросил их передать на Землю приказ снова заняться Троубриджем.

— Что?

— Вы еще спрашиваете, приятель. Смотрите сюда, если человек моей профессии заключил контракт на доставку кучи дерьма к Ганимеду, значит он будет пилотировать этот горшок к Ганимеду или постарается умереть. Пока его корабль загружен, он не будет малодушничать и увиливать от взятых на себя обязательств. Вы сказали мне, что беретесь за эту работу — безо всяких «если», «но» или «кроме», — вы согласились работать. Через несколько минут возникла потасовка, и вы потеряли над собой контроль. Позднее вы пытались от меня сбежать. Только десять минут назад вы визжали, что отказываетесь от этой грязной работы. Возможно, вы лучший актер, чем Троубридж; я не знаю. Но я знаю, что нам нужен человек, который не потеряет над собой контроль в самый ответственный момент. Я полагаю, что Троубридж именно такой парень. Если мы сможем договориться, то мы используем его вместо вас, а вы, получив деньги и ничего не узнав, вернетесь назад на этом же корабле. Понятно?

Я понял все слишком хорошо. Дэк не сказал прямо — я даже сомневаюсь, что он понял это, — но он дал мне понять, что считает меня плохим актером. С его стороны было жестоко так мне все объяснять. Я не сердился; я мог только стыдиться. Как последний идиот, я принял контракт, абсолютно ничего не зная о нем, но я согласился играть роль, не дав никаких обязательств и не оговорив условий. И теперь, как вонючий любитель, испытывающий сценический страх, пытаюсь уйти на попятную.

«Если что-то начал, то иди до конца», — это старейший принцип, показывающий отношение к делу. Возможно, он не несет философской истины, но действия человека редко подчинены логическим построениям. Мой отец верил в это — я видел, как он еще два акта играл после того, как у него прорвался аппендицит, а затем, прежде чем позволил увезти себя в больницу, вышел на поклон. Я и сейчас вижу его торжественное лицо актера, отдавшего публике всего себя.

— Дэк, — смиренно сказал я, — очень сожалею, но я был несправедлив к вам.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Вы сделаете эту работу?

— Да. — Я сказал это искренне. Но затем вдруг мне вспомнилось кое-что, что могло сделать исполнение этой роли так же невозможным, как исполнение роли Белоснежки в «Семи гномах». — Ну… я действительно хочу это сделать. Но…

— Что «но»? — с презрением в голосе сказал он. — Опять ваш проклятый темперамент?

— Нет, нет! Но вы говорили, что мы летим на Марс. Дэк, я буду играть эту роль в окружении марсиан?

— Что? Конечно. Как же еще на Марсе?

— Ох… Но, Дэк, я не переношу марсиан! В их присутствии у меня возникает нервное потрясение. Против своей воли я могу выйти из роли в самый неподходящий момент, хотя я буду прикладывать все усилия, чтобы этого не случилось.

— О, если вас беспокоит только это, можете забыть свои тревоги.

— Как? Я не могу забыть этого. Я не могу себя превозмочь…

— Я сказал, забудьте это. Старик, мы знаем об этой вашей провинциальной проблеме — мы знаем все о вас. Лоренцо, ваша неприязнь к марсианам так же неразумна, как боязнь пауков и змей. Но мы предвидели это и обо всем позаботились. Так что забудьте об этом…

— Ну… тогда все в порядке.

Я немного успокоился, хотя он слегка уколол меня, назвав мои проблемы провинциальными. Понятно, почему он отнес меня к провинциалам — в провинции моя главная публика! Но я промолчал.

Дэк подвинулся к передатчику и заговорил, не беспокоясь о том, что я могу услышать.

— Одуванчик вызывает Перекати-поле. Отмените план «Чернильная Клякса». Мы остановились на «Марди Гра».

— Дэк? — сказал я, когда он закончил.

— Погодите, — ответил Дэк. — Я выхожу на орбиту. Переход из корабля в корабль будет не очень приятным, потому что я не хочу тратить время на точную стыковку. Мы просто зависнем над ними и воспользуемся соединительной трубой.

Переход, действительно, не был приятным. Через некоторое время, когда мы оказались в факельном корабле, моя радость быстро прошла, ибо мы снова оказались в невесомости; волна тошноты даже худшая, чем раньше, охватила меня. Но мы оставались в невесомости не более пяти минут; три человека, которые должны были вернуться на «ЖЕСТЯНКЕ», столкнулись с нами в переходной камере, когда я и Дэк проплывали в факельный корабль. В следующие несколько мгновений все спуталось. Полагаю, я даже в подсознании остаюсь земной свиньей, поэтому я очень легко дезориентировался и не мог отличить пол от потолка.

— Где он? — выкрикнул кто-то.

— Здесь! — ответил Дэк.

— Он? — В низком голосе слышалось сомнение, словно человек не мог поверить своим глазам.

— Да, да! — ответил Дэк. — Не обращай внимания, он в гриме. Все нормально. Помоги мне засунуть его в «яблочный пресс».

Чья-то рука ухватилась за мою руку и отбуксировала меня вдоль узкого прохода. Затем меня развернули, и я оказался в каюте. На одной переборке были закреплены две откидные койки или, как их назвал Дэк, два «яблочных пресса» — гидравлические компенсаторы давления, используемые в факельных кораблях с большим ускорением. Я никогда не видел их прежде, но однажды мы пользовались очень похожим макетом в космическом опусе «НАЛЕТЧИКИ НА ЗЕМЛЮ».

На переборке было установлено световое табло, по которому бегущей строкой шла надпись: «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!!! Не развивать ускорение более трех «же» без гравитационных костюмов. ПРИКАЗ…» — я не успел дочитать, потому что меня развернули и чья-то рука указала на один из «яблочных прессов». Дэк и еще один человек быстро стянули меня ремнями безопасности, и в этот момент тишину разорвал сигнал тревоги. Рев стоял несколько секунд, затем послышался голос:

— Красное предупреждение! Двойное ускорение! Три минуты! Красное предупреждение! Двойное ускорение! Три минуты! — Затем снова раздался вой сирены.

Сквозь шум я услышал, как Дэк спросил:

— Проектор установили? Ленты подготовили?

— Конечно, конечно!

— Где шприц? — Плавным движением Дэк перевернулся в воздухе и сказал мне: — Послушайте, приятель, мы сделаем вам вспрыскивание. Все будет хорошо. Часть дозы составляет препарат, который позволит вам легче перенести ускорение, остальное — стимуляторы; вам придется долго бодрствовать, чтобы как следует изучить роль. Сначала вы почувствуете жжение в глазах и, возможно, начнет чесаться тело, но это не повредит вам.

— Подождите, Дэк, я…

— Сейчас не время! Я должен раскочегарить эту развалюху!

Прежде чем я успел возразить, он повернулся и вышел за дверь. Второй человек закатал мой левый рукав, прижал к руке инъекционный пистолет и ввел дозу. Затем он ушел. Снова завыла сирена.

— Красное предупреждение! Двойное ускорение! Две минуты!

Я попытался осмотреться, но наркотик сделал свое дело. Я почувствовал жжение в глазах и невыносимый зуд вдоль позвоночника, но стягивающие меня ремни безопасности не давали возможности почесаться, и это спасло меня от перелома руки в начале ускорения.

Вновь прозвучала сирена, и затем послышался самоуверенный баритон Дэка:

— Последнее красное предупреждение! Двойное ускорение! Одна минута! Бросайте карты и засуньте свои жирные тела в «яблочный пресс» — мы задымили!

Тем временем заревела запись Аркезианы «АД АСТРА», опус 61, си мажор. Это была спорная версия Лондонского симфонического оркестра с четырнадцатью циклами «пугающих» нот. Поскольку я был сбит с толку и одурманен, это не произвело на меня никакого действия — попробуйте намочить человека, только что вылезшего из реки.

В дверь вплыла русалка. Конечно, у нее не было чешуйчатого рыбьего хвоста, но она была очень похожа на русалку. С усилием сфокусировав свой взгляд, я увидел, что это была молодая симпатичная женщина с хорошо развитой грудью, одетая в майку и шорты. Она проплыла головой вперед, и мне стало ясно, что невесомость для нее не в новинку. Она без улыбки взглянула на меня, расположилась во втором «яблочном прессе» и сложила на груди руки — она даже не подумала пристегнуться ремнем безопасности. Музыка прогремела финальную часть, и я почувствовал растущую тяжесть.

Двойное ускорение — это неплохо, если ты плаваешь в гидравлической койке. Кожаное покрытие «яблочного пресса» обволакивало меня, поддерживая каждый дюйм моего тела; я просто ощущал тяжесть и некоторое затруднение дыхания. Вы наверняка слышали истории о пилотах, которые вели факельные корабли в десятикратной силе тяжести и буквально разламывались на части. Я не сомневаюсь, что это правда — но двойная сила тяжести в «яблочном прессе» просто делает тебя вялым и неспособным двигаться.

Прошло некоторое время, прежде чем я понял, что слова, доносившиеся из динамика в потолке, относятся ко мне.

— Лоренцо! Как вы себя чувствуете, приятель?

— Прекрасно. — Я чуть не задохнулся от сделанного усилия. — Сколько это продлится?

— Около двух дней. — Я застонал, и насмешливый голос Дэка продолжил: — Забудьте про неприятности в желудке, дружище. Мой первый рейс к Марсу по эллиптической орбите занял тридцать семь недель, и все время в невесомости. У вас роскошный маршрут, всего пара дней в двойной силе тяжести — я могу добавить, что в оставшееся время она вообще будет нормальной. Мы могли бы взять с вас за это дополнительную плату.

Я начал было говорить в язвительной манере то, что я думаю о его юморе, но вовремя вспомнил, что здесь находится леди. Мой отец учил меня, что женщина может простить любые действия, включая нападение с целью изнасилования, но никогда не забудет оскорбления словами; прелестнейшая половина нашей расы слишком эмоциональна, что очень странно, если принять во внимание ее чрезмерную практичность. Во всяком случае, после того раза, когда мой отец заехал своей тяжелой рукой мне по губам, я никогда не нарушал табу и не сказал ни единого грубого слова в присутствии леди… Мой отец мог дать сто очков вперед профессору Павлову в вырабатывании условных рефлексов.

Дэк заговорил снова.

— Пенни! Вы там, милая перчинка?

— Да, капитан, — ответила молодая женщина, делившая со мной каюту.

— Прекрасно, начинайте выполнять домашнее задание. Я зайду к вам, когда выведу на курс эту рухлядь.

— Хорошо, капитан. — Она повернула ко мне голову и сказала мягким, но сильным контральто: — Доктор Кэйпек просил вас расслабиться и в течение нескольких часов посмотреть кино. Я буду рядом и отвечу на все ваши вопросы.

Я вздохнул.

— Слава богу, нашелся хоть один человек, согласный отвечать на мои вопросы!

Ни слова не говоря, она с некоторым усилием подняла руку и щелкнула выключателем. Свет в каюте погас, и перед моими глазами возникло озвученное стереоизображение. Я узнал человека, о котором был фильм — любой из миллиардов граждан Империи мог бы узнать его — и наконец понял, как хитро и безжалостно Дэк Брадбент обманул меня.

Это был Бонфорт.

Я имею в виду — достопочтенный Джон Джозеф Бонфорт, бывший Верховный Министр, лидер лояльной оппозиции и глава коалиции Экспансионистов — самый любимый (и самый ненавидимый!) человек во всей Солнечной системе.

Моя великолепная память сделала усилие, и первая догадка после логического размышления переросла в уверенность. Из сообщений службы новостей я знал, что Бонфорт пережил три покушения на убийство. По крайней мере, дважды его спасло только чудо. А может, и не было никакого чуда? Может, все эти покушения завершились удачно — в то время как добрый дядюшка Джо Бонфорт находился где-то в другом месте?

В таком случае им должно требоваться много актеров.

Я никогда не вмешивался в политику. Мой отец предостерегал меня от этого. «Держись вне политики, Ларри, — торжественно говорил он. — Политическая реклама — плохая реклама. Публика не любит этого». Я никогда не голосовал — даже после введения 98 поправки, позволившей людям кочевых профессий воспользоваться правом голоса.

Однако я имел некоторые политические пристрастия, но они, конечно, ни в коей степени не относились к Бонфорту. Я считал его опасным человеком и, возможно, предателем человеческой расы. Мысль о том, что я буду убит вместо него — а что же еще? — была противна мне.

Но — какая роль!

Однажды я имел подобную в «Л’Айглоне»[13], где я в двух спектаклях играл великого Цезаря[14]. Но играть такую роль в жизни… Итак, теперь я смогу понять человека, идущего на гильотину вместо другого, ради нескольких мгновений счастья играть. В конце концов им требовался настоящий артист, способный сделать точную и совершенную работу.

Интересно, кто из моих коллег оказался неспособен воспротивиться искушению и был задействован в предыдущих случаях. Определенно, они были артисты и, несмотря на их анонимность, надо отдать дань их успеху в создании образа. Я попытался вспомнить точнее, когда были сделаны попытки покушения на жизнь Бонфорта и кто из моих коллег, способных сыграть такую роль, умер в то время или просто выпал из поля зрения. Но все было бесполезно. Я плохо знаю детали текущей политической жизни, к тому же актеры довольно часто пропадают из вида; даже для лучших из нас актерство остается рискованной профессией.

Все время кинофильма я внимательно изучал внешний вид и манеры поведения Бонфорта.

Я понял, что смогу сыграть эту роль. Черт, я смогу сыграть, даже если на одной моей ноге будет болтаться ведро и из-за кулис будет валить дым. Надо начать с того, что не было никаких проблем с телосложением — мы с Бонфортом могли спокойно поменяться одеждой, и на ней не появилось бы ни единой морщинки. Эти заговорщики, обманом завербовавшие меня, по-видимому, слишком переоценивали важность физического сходства, в то время как это не имело никакого значения — для компетентного актера не требовалось даже приблизительного сходства. Конечно, я не отрицаю, что это облегчит задачу. Удивительно то, что их глупая игра с компьютером и строение костей политика выбрала (по счастливой случайности) подлинного артиста. В профиль он очень походил на меня, и его длинные аристократические руки были совсем как мои.

Хромота, являвшаяся, как считалось, результатом одного из покушений на его жизнь, не имела никакого значения. Понаблюдав за ним несколько минут, я уверился, что, поднявшись с койки — при нормальной силе тяжести, — я, даже не задумываясь, смогу пройти точно так же. Повторить то, как он почесывал ключицу, а затем поглаживал подбородок, стараясь скрыть почти незаметный тик, возникающий перед принятием каких-либо важных решений, было несложно; такие детали, словно вода в песок, впитывались в мое подсознание.

Он был лет на пятнадцать-двадцать старше меня, но играть роль старого человека гораздо легче, чем молодого. В любом случае, возраст для актера — это просто вопрос внутреннего отношения; вы ничего не сможете сделать, изучив только катаболизм.

Я мог спокойно сыграть его на сцене или выступить вместо него с двадцатиминутной речью. Но, как я понял, от меня требовалось нечто большее; Дэк говорил, что я должен суметь убедить людей, которые его хорошо знали, возможно, даже в домашней обстановке. Это было гораздо труднее. Клал ли он в свой кофе сахар? Если да, то сколько? Как он прикуривает сигарету, в какой руке и как держит ее? Я получал ответы на эти вопросы и все запоминал быстрее, чем успевал сформулировать вопрос: то, как Бонфорт разминал сигарету, подносил ее ко рту и прикуривал, убеждало меня, что, прежде чем в полной мере вкусить плоды так называемого прогресса, он пользовался спичками и курил старомодные сорта дешевых сигарет.

Но хуже всего то, что человек многогранен; с разными людьми он ведет себя по-разному. Чтобы удачно играть перед такой «публикой», надо точно знать, как себя вести с каждым знакомым в отдельности. Это не просто трудно, это — невозможно. Мелочи могут только запутать вас. Как вы сможете перенять манеры общения вашего персонажа с его знакомым Джоном Джонсоном? С сотнями и тысячами Джонов Джонсонов? Возможно ли узнать, как надо играть свою роль с каждым из них?

Исполнение роли per se[15], как и любое искусство, является абстрактным процессом, сохраняющим только важные детали. Но при дублировании любая деталь может оказаться важной, какая-нибудь мелочь может вытащить кошку из мешка.

Затем я с мрачной убежденностью вспомнил, что мне, вероятно, придется играть ровно столько, сколько потребуется меткому стрелку, чтобы взять меня на мушку.

Я все еще изучал человека, которого мне предстояло заменить (а что мне оставалось делать?), когда дверь открылась и в каюту ввалился Дэк собственной персоной.

— Есть кто-нибудь дома? — выкрикнул он.

Зажегся свет, трехмерное изображение поблекло, и я почувствовал себя так, словно меня выдернули из сна. Я повернул голову; молодая женщина по имени Пенни на соседней гидравлической койке прилагала все усилия, чтобы поднять голову, а Дэк, опираясь на косяк, стоял в дверном проеме.

Я посмотрел на него и удивленно сказал:

— Как вам удается стоять?

Часть моего мозга — профессиональная часть, работающая независимо от обстоятельств, — проанализировала, как он стоит и зарегистрировала: «Так человек стоит при двойной силе тяжести».

Он усмехнулся мне.

— Не обращайте внимания. Я ношу корсет.

— Ну и ну!

— Если хотите, можете тоже встать. Обычно мы не разрешаем пассажирам покидать противоперегрузочные устройства, даже когда корабль идет с полуторным ускорением — так остается больше шансов, что какой-нибудь идиот не упадет и не сломает себе ногу. Однажды я видел, как один действительно выносливый образец выбрался из «яблочного пресса» и прогулялся при пятикратной силе тяжести — впоследствии он уже был ни на что не годен. Но двойная сила тяжести ничего особенного из себя не представляет — это похоже на то, как ты несешь на спине другого человека. — Он посмотрел на молодую леди. — Пенни, вы ответили на его вопросы?

— Он еще ничего не спрашивал.

— Да? Лоренцо, я считал, что вы относитесь к тем, кто на все хочет иметь точный ответ.

Я пожал плечами.

— Просто я не вижу причин для вопросов с тех пор, как понял, что не проживу достаточно долго, чтобы оценить ответы.

— Что? С какой стати прокисло ваше молоко, старина?

— Капитан Брадбент, — резко сказал я, — я сдерживаю себя в выражениях, потому что здесь присутствует леди; только поэтому я не могу адекватно обсудить всех ваших предков, ваши личные качества и нравы и ваше предназначение. Позвольте просто поставить вас в известность, что я понял, как жестоко вы меня обманули, как только узнал человека, которого мне предстоит заменить. У меня только один вопрос, на который я хочу получить ответ: кто пытается организовать покушение на Бонфорта? Даже такой простак, как я, имеет право знать, кто будет в него стрелять.

В первый раз я увидел на лице Дэка удивление. Затем он натужно засмеялся, словно двойная сила тяжести была для него слишком велика; скользнув спиной по переборке, он, все еще смеясь, уселся на палубу.

— Не вижу в этом ничего смешного, — раздраженно сказал я.

Он прекратил смеяться и вытер глаза.

— Зато я вижу. Вы думаете, что вам предстоит работа, подобная той, что выполнял королевский грибной человек[16] в Средние века. Тогда попробуем привести все в порядок; я надеюсь, что вы не сгорите от стыда за свое поведение после того, как услышите мои объяснения. Послушайте, я работаю с шефом уже шесть лет. Я знаю, что в течение этих шести лет он никогда не использовал двойников… Однако я присутствовал при двух попытках покушения на его жизнь — в одной попытке я даже застрелил наемника. Пенни, вы работаете с шефом дольше, чем я. Когда-нибудь прежде он использовал двойников?

Она холодно посмотрела на меня.

— Никогда. Шеф не допускал даже мысли, что кто-то будет подвергать себя опасности вместо него; я должна была бы влепить вам пощечину, вот что я должна была бы сделать!

— Успокойтесь, Пенни, — нежно сказал Дэк. — Вы оба получили задание и должны выполнять его вместе. Кроме того, его ошибочное предположение не так уж и глупо, по крайней мере, внешне. Кстати, Лоренцо, это Пенелопа Рассел, личный секретарь шефа. Она будет вашим инструктором номер один.

— Сочту за честь познакомиться с вами, мадмуазель.

— Желала бы я сказать то же самое!

— Замолчи, Пенни, или я отшлепаю твою кругленькую попку — при двойной силе тяжести. Лоренцо, я допускаю, что дублировать Джона Джозефа Бонфорта не так безопасно, как сидеть дома в своем кресле… Кажется, я говорю ерунду; мы оба знаем, что после нескольких неудачных покушений был расторгнут договор о страховании его жизни. Но на этот раз мы боимся не этого. По некоторым политическим причинам, которые вы сейчас поймете, обстоятельства сложились так, что наши противники не могут убить шефа — или вас в его лице. Как вы знаете, они играют очень грубо и могут убить меня или даже Пенни, если в этом будет хоть малейшая необходимость. Если бы они смогли достать вас прямо сейчас, они убили бы вас. Но, как только вы публично покажетесь вместо шефа, вы будете в безопасности; обстоятельства сложились так, что они не смогут позволить себе убить вас. — Он внимательно посмотрел на меня. — Что вы на это скажете?

Я покачал головой.

— Я не понимаю вас.

— Нет, но поймете. Пока это трудно понять, потому что все зависит от того, как марсиане воспринимают определенные вещи. Примите это за аксиому; вы все узнаете прежде, чем мы доберемся до места.

Мне все еще не нравилась история, в которую я влип. Я знал, что Дэк не зайдет так далеко, чтобы открыто лгать мне, но он мог добиться нужного ему эффекта, не говоря всего, что он знает; я уже успел убедиться в этом на своем же горьком опыте.

— Дэк, — сказал я, — у меня нет причин доверять вам или этой молодой леди — прошу извинить меня, мисс. Мистер Бонфорт заслужил репутацию болезненно честного человека, но я не имел возможности убедиться в этом. Когда я смогу поговорить с ним? После нашего прибытия на Марс?

Бодрое лицо Дэка внезапно омрачилось печалью.

— Боюсь, что нет. Пенни разве не говорила вам?

— Что она должна была сказать мне?

— Старина, только поэтому мы и начали искать двойника шефа. Они похитили его.

Я оставался в этой каюте (каюте мистера Бонфорта) и продолжал до потери пульса свое самообразование. Я не спал, кроме как под гипнозом, и, казалось, вообще не нуждался в сне. Кто-нибудь из двоих, доктор Кэйпек или Пенни, постоянно находились со мной и помогали мне. К счастью, мой персонаж был так полно представлен в записях, как, возможно, никто другой в истории, к тому же большую пользу приносило тесное сотрудничество с хорошо знавшими его людьми. Информация лилась бесконечным потоком; проблема была в том, что я не видел, сколько из этого я смог усвоить, бодрствуя и под гипнозом.

Я не понимал, по какой причине я перестал испытывать неприязнь к Бонфорту. Кэйпек заверял меня — и я верил ему, — что не будет делать никаких гипнотических внушений, не относящихся к проблеме с марсианами; я не спрашивал его, но был уверен, что Кэйпек педант во всем, что касается этики врача и гипнотерапевта. Я считал, что такой эффект неизбежно сопутствует проникновению в образ, я мог бы полюбить Джека Потрошителя, если бы начал учить его роль. Посмотрите на это с такой стороны: точно выучив роль, вы на время сами можете стать этим персонажем. Одно из двух, человек либо любит себя, либо совершает самоубийство.

«Понять, значит простить», а я начал понимать Бонфорта.

Как Дэк и обещал, путешествие проходило при нормальной силе тяжести. Невесомость на корабле не возникала ни на мгновение; вместо того, чтобы погасить факел (я сделал вывод, что они не любили делать это во время полета), корабль сделал 180-тиградусный асимметричный поворот, как назвал это Дэк. Такой маневр, совершенный довольно быстро, позволял все время сохранять силу тяжести, но обладал необычным эффектом, выводящим рассудок из равновесия. Эффект называется чем-то вроде Кориоленуса. Или Кориолиса?

О космических кораблях я знал не так уж много. Я знал, что посадку и старт с поверхности планет осуществляли ракеты, которые вояджеры называют «чайниками», потому что для ускорения они используют струю пара, водяного или водородного. Хотя нагрев струи производится атомной батареей, они не принимают это во внимание и не относят ракеты к настоящим кораблям, работающим на атомной энергии. Дальнобойные факельные корабли, как например, «ТОМ ПЭЙН», относятся (они говорили мне об этом) к настоящим кораблям, потому что работают в соответствии с формулой: Е равно mc квадрат или m равно Ec? Ну, вы знаете, это выдумал Эйнштейн.

Дэк объяснил мне все гораздо проще. Я не сомневаюсь, это очень интересно тем, кто увлекается подобными вещами, но я не могу вообразить, почему джентльмен должен заниматься этим. Мне кажется, что каждый раз, как только всякие ученые парниши начинают возиться со своими правилами и формулами, все запутывается еще больше. Что не дает им остановиться на достигнутом?

В течение двух часов после установления нормальной силы тяжести я ходил взад и вперед по каюте Бонфорта. Я надел его одежду и его «лицо». Все вокруг называли меня «мистер Бонфорт» или «шеф», а доктор Кэйпек называл меня «Джозеф». Это, конечно, помогало мне лучше войти в роль.

Так делали все, кроме Пенни… Она просто не могла называть меня «мистер Бонфорт». Она во всем помогала мне, но не могла принудить себя. Ясно, как священное писание, что она была секретаршей, которая безмолвно и безнадежно была влюблена в своего шефа и ненавидела меня с неподдающейся логике, но вполне естественной злобой. Это было тяжело для нас обоих, особенно после того, как я обратил внимание на то, что она здорово привлекательна. Никто не сможет сделать работу хорошо, если рядом с ним постоянно находится женщина, которая презирает его. В ответ на это я тоже мог возненавидеть ее, но несмотря на то, что я очень устал от пережитого, я чувствовал перед ней вину.

В наших репетициях теперь возникали небольшие паузы, потому что не весь экипаж «ТОМА ПЭЙНА» знал, что я не Бонфорт. Я не знал точно, кто из них в курсе событий и знает о замене, и поэтому позволял себе расслабиться и задавать вопросы только в присутствии Дэка, Пенни и доктора Кэйпека. Я был уверен, что мистер Вашингтон, старший секретарь Бонфорта, знает обо всем, но не показывает вида; это был пожилой, худощавый мулат с плотно сжатыми губами, как на лике святых. Конечно, об этом знали и два других человека, но их не было на «ТОМЕ ПЭЙНЕ»; они оставались на «БАНКРОТЕ» и прикрывали нас, принимая массу официальных сообщений и управляя делами. Это были Билл Корлсмен, человек Бонфорта, связанный со службой новостей, и Роджер Клифтон. Я не знаю, как описать работу Клифтона. Может, заместитель по политике? Когда Бонфорт был Верховным Министром, вы помните это, Клифтон был министром без портфеля, но это ни о чем не говорит. Позвольте объяснить это символически: Бонфорт руководил политикой, а Клифтон занимался с посетителями.

Эта маленькая группа наверняка знала обо всем; возможно, об этом знал кто-то еще, но они не считали необходимым докладываться. Будьте уверены, персонал Бонфорта и члены экипажа «ТОМА ПЭЙНА» видели, что происходит нечто странное, хотя и не проявляли большого интереса к происходящему. Многие видели меня, когда я входил на корабль, но тогда я был Серым Бенни. Через некоторое время они снова увидели меня, но я уже был Бонфортом.

Кто-то предусмотрительно приобрел настоящий грим, но я им почти не пользовался. С близкого расстояния можно заметить любой грим; даже силиконовая плоть не может передать точное строение кожи. Я удовлетворился тем, что немного затемнил естественный цвет моего лица и «надел» его лицо внутренне. Я принес в жертву небольшое количество волос и доктор Кэйпек заморозил корни. Я не очень расстроился; актер всегда может воспользоваться париком, к тому же я был уверен, что гонорар, выплаченный за эту работу, позволит мне уйти в отставку, если я пожелаю.

С другой стороны, где-то глубоко в сознании слабо билась мысль, что моя жизнь может быть не очень долгой — вы, наверное, знаете старые поговорки о человеке, который много знает, и еще одну о мертвом человеке и его разговорчивости. Но, честно говоря, я начинал верить этим людям. Проклятье, они все были очень славные парни. Они рассказывали мне о Бонфорте много такого, что я не мог узнать, слушая его речи и просматривая видеозаписи. Так я узнал, что политическая фигура — это не один человек, а целая команда. Если бы Бонфорт был непорядочен, он просто не смог бы собрать вокруг себя таких людей.

Марсианский язык заставил меня поволноваться. Как и большинство актеров, я набрал в свой лексикон достаточно слов из разных языков — марсианского, венерианского, внешнего юпитерианского и т. д., — чтобы в нужный момент использовать их перед камерой или со сцены. Но эти перекатывающиеся и трепещущие согласные очень трудно произнести. Человеческие голосовые связки не так подвижны, как среднее ухо у марсиан. Во всяком случае, трудно правильно прочитать полуфонетические звуки, записанные латинскими буквами: «kkk» или «jjj» или «rrr». Я уверен, вы не сможете издать правильных звуков. Так, например, в английском варианте слова «гну»[18] звук «г» практически не слышится, а банту произносят его с придыханием и щелчком. Чтобы вам лучше понять все это, могу сказать, что марсианское «jjj» близко напоминает аплодисменты в Бронксе[19].

К счастью, Бонфорт не имел больших способностей к языкам — а я профессионал; мои уши слышат то, чего не слышите вы. Я могу воспроизвести любой звук — от жужжания пилы, наткнувшейся на гвоздь в куске дерева, до кудахтанья курицы, сидящей на своем гнезде. Мне надо было только научиться так же плохо говорить по-марсиански, как это делал Бонфорт. Чтобы восполнить недостающий талант, ему приходилось много и тяжело работать. Каждое марсианское слово и фраза, которые он знал, были многократно записаны, так что я имел возможность изучить все его ошибки.

Так я сидел в его каюте, смотрел видеозаписи и изучал его ошибки, а Пенни, находившаяся со мной, меняла кассеты и отвечала на вопросы.

Языки, на которых говорят люди, делятся на четыре группы: изменяемые, как в англо-американском; позиционные, как в китайском; агглютинативные, как в старом турецком; и полисинтетические, как в эскимосском. Конечно, сейчас в них добавились лишние инородные структуры, такие же непостижимые для человеческого мозга, как ни на что не похожий новый венерианский. К счастью, марсианские языки развивались аналогично человеческим формам речи. Основной марсианский или торговый язык относится к позиционной группе и включает в себя только простые конкретные мысли — как например, их приветствие: «Я вижу вас». Высший марсианский относится к полисинтетической группе; он очень стилизован и передает экспрессию каждого нюанса в их комплексной системе прав и обязанностей, поощрений и наказаний. Для Бонфорта это было слишком сложно — Пенни говорила мне, что он легко читал построения точек, которые марсиане использовали для письма, но на высшем марсианском мог сказать только несколько сотен предложений.

Кто бы мне подсказал, как выучить эти несколько сотен, которыми он владел!

Пенни находилась даже в большем напряжении, чем я. На марсианском, кроме нас, мог немного говорить Дэк, но основная работа по моей подготовке выпадала на ее долю, так как Дэк много времени проводил в рубке управления — после смерти Джока его экипаж оказался недоукомплектован. После установления нормальной силы тяжести, когда корабль, оставив позади себя несколько миллионов миль, приблизился к цели, он вообще не спускался вниз. Все это время я с помощью Пенни разучивал ритуал, который я должен был знать, чтобы принять участие в предстоящей церемонии.

Я слово в слово выучил речь, которую должен был произнести на церемонии принятия в гнездо Кккаха; эта речь не была похожа на ту, что иудейский мальчик произносит, принимая на себя ответственность мужчины, но она должна была оставаться такой же неизменной, как монолог Гамлета. В итоге я прочитал ее, соблюдая неправильное произношение Бонфорта и изображая нервный тик на лице. Закончив, я спросил:

— Ну как?

— Довольно прилично, — серьезно ответила она.

— Благодарю, Кудрявая Головушка. — Эту фразу я отыскал в собрании записей Бонфорта; так Бонфорт называл ее, когда у него было добродушное настроение — и это было в характере моего героя.

— Вы не имеете права так называть меня!

Все еще оставаясь в роли, я с изумлением посмотрел на нее и спросил:

— Почему, Пенни, дитя мое?

— И так меня тоже не называйте! Вы фальшивка! Подделка! Вы — актер! — Она вскочила, добежала до двери, затем остановилась и, отвернувшись от меня, закрыла лицо руками. Ее плечи вздрагивали от рыданий.

Я сделал ужасное усилие и вышел из роли — втянул живот, расслабил мышцы лица и сказал своим собственным голосом:

— Мисс Рассел! Вернитесь назад и сядьте.

Она перестала плакать, повернулась, посмотрела на меня, и ее челюсть отвисла. Она была готова сопротивляться, но, немного подумав, медленно вернулась назад и села, положив руки на колени. На ее лице было выражение маленькой девочки, которая накопила в себе слишком много жидкости.

Я позволил ей некоторое время посидеть так, а затем спокойно сказал:

— Да, мисс Рассел, я актер. Разве это достаточная причина, чтобы оскорблять меня? — Она упрямо смотрела в одну точку.

— Я актер и делаю здесь свою актерскую работу. Вы знаете, почему. Вы также знаете, что меня обманом втянули в это дело — я бы никогда, даже в самые сумасбродные моменты моей жизни, не согласился выполнять такую работу, если бы мне прежде открыли глаза. То, что мне предстоит сделать, я ненавижу гораздо больше, чем вы ненавидите меня, вынужденного делать это. Вопреки бодрым заверениям капитана Брадбента, я не совсем уверен, что выйду из этой передряги и моя шкура останется нетронутой. Я очень нежно люблю свою шкуру, она у меня только одна. К тому же мне кажется, что я знаю, почему вам так тяжело воспринимать меня в его образе. Но, может, у вас есть какая-нибудь причина, чтобы сделать мою работу тяжелее, чем она есть на самом деле? — Она что-то пробормотала, и я резко сказал: — Говорите громче!

— Это нечестно! Непристойно!

Я вздохнул.

— Конечно, это так. Более того, это невозможно — без искренней поддержки других действующих лиц. Давайте вызовем сюда капитана Брадбента и скажем ему об этом. Вызовите его, пожалуйста.

Она резко подняла голову и сказала:

— О, нет! Мы не можем этого сделать.

— Почему не можем? Гораздо лучше отказаться сейчас, чем начать дело и сесть в лужу. Я не могу начинать представление при таких обстоятельствах. Поймите это.

— Но… но… мы должны сделать! Это необходимо.

— Почему это необходимо, мисс Рассел? По политическим причинам? Я не сомневаюсь, что вы проявляете к политике сколь-нибудь глубокий интерес. Так почему мы должны делать это?

— Потому что… потому что… Он… — Она остановилась, неспособная продолжать из-за душивших ее рыданий.

Я поднялся, подошел к ней и положил руку на ее плечо.

— Я знаю. Потому что если мы не сделаем это, все, на что он потратил годы, разлетится в прах. Потому что он не может сделать этого сам, и его друзья пытаются сделать это за него. Потому что его друзья остаются верны ему. Потому что вы верны ему. Тем не менее, на месте, которое по праву принадлежит ему, видеть кого-то другого причиняет вам боль. Кроме того, вы беспокоитесь о нем, и ваше горе выбило вас из колеи. Или нет?

— Да.

Я едва расслышал это. Я взял ее за подбородок и поднял ее лицо кверху.

— Я знаю, почему вам так тяжело видеть меня на его месте. Вы любите его. Но все-таки я сделаю для него свою лучшую работу, и я знаю, как это сделать. Черт возьми, женщина! Обращаясь со мной, словно с грязью, ты хочешь сделать мою работу в шесть раз тяжелее?

Она была шокирована. В какой-то момент я даже подумал, что она мне влепит пощечину.

— Я… Я прошу прощения. Такое больше не повторится, — прерывисто сказала она.

Я отпустил ее подбородок и живо сказал:

— Тогда вернемся к работе.

Она не двигалась.

— Вы простите меня?

— Что? Вам не за что извиняться, Пенни. Вы действовали так, потому что любите его и беспокоитесь за него. А теперь вернемся к работе. Поставьте запись, которую мы просматривали час назад. — Одновременно с этим я снова вошел в роль.

Она нашла кассету и включила проектор. Я просмотрел запись один раз и попросил включить ее снова, но уже без звука. Я начал говорить, подгоняя мой голос — я имею в виду, его голос — под изображение, а она с изумлением переводила взгляд с изображения на меня и обратно. Когда запись кончилась, я сам выключил проектор.

— Ну, как?

— Безупречно!

Я улыбнулся так, как это делал он.

— Благодарю, Кудрявая Головушка.

— Не за что… мистер Бонфорт.

Два часа спустя мы встретились с «БАНКРОТОМ».

Как только Родж Клифтон и Билл Корпсмен перешли с «БАНКРОТА» на нашу яхту, Дэк привел их в мою каюту. Я знал их по видеозаписям, поэтому встал и пошел к ним навстречу.

— Привет, Родж. Рад видеть вас, Билл.

В моем голосе чувствовалось тепло, но я сказал это так обыденно, словно расстался с ними несколько дней назад, когда мне спешно потребовалось слетать на Землю и обратно. Прихрамывая, я подошел к ним и протянул руку. На корабле сейчас была пониженная сила тяжести, потому что для встречное «БАНКРОТОМ» нам пришлось встать на постоянную орбиту.

Клифтон быстро взглянул на меня и поддержал мою игру. Он вынул сигару изо рта, пожал мою руку и сказал спокойно:

— Я тоже рад вас видеть, шеф.

Это был маленький лысый человек среднего возраста. В нем чувствовался адвокат и хороший игрок в покер.

— Не случилось ли чего-нибудь за время моего отсутствия?

— Нет. Обычная рутина. Я передал бумаги Пенни.

— Хорошо.

Я повернулся к Биллу Корпсмену и протянул руку ему.

Он не пожал ее. Вместо этого он уперся руками в бедра, осмотрел меня с ног до головы и присвистнул.

— Изумительно! Теперь начинаю верить, что у нас есть шанс справиться с этим. — Он посмотрел на меня сверху вниз и затем сказал: — Смит, повернитесь-ка. Пройдите немного. Я хочу посмотреть на вашу походку.

Я почувствовал раздражение, которое могло бы возникнуть и у Бонфорта от такой невозможной дерзости, и, конечно, это отразилось на моем лице. Дэк коснулся рукава Корпсмена.

— Прекрати, Билл, — быстро сказал он. — Ты помнишь о нашем договоре?

— Ерунда! — ответил Корпсмен. — Эта каюта снабжена звукоизоляцией. Я только хочу удостовериться, что он потянет это дело. Смит, как у вас с марсианским? Вы сможете трепаться с ними?

Я ответил ему полуслоговым писком на высшем марсианском. Это предложение можно было перевести приблизительно так: «Норма поведения требует, чтобы один из нас ушел!» — но оно имело гораздо большее значение и приравнивалось к вызову, который обычно заканчивается известием о смерти в чьем-то гнезде.

Я не думаю, что Корпсмен понял это. Он усмехнулся и сказал:

— Отлично, Смит. Дайте вашу руку.

Но Дэк все понял. Он взял Корпсмена под руку и сказал:

— Билл, я же просил вас прекратить. Вы на моем корабле, и это приказ. С этого мгновения все должно идти как положено.

— Послушай его, Билл, — добавил Клифтон. — Ты знаешь, что мы должны называть его только Бонфортом. В противном случае кто-нибудь из нас может ошибиться.

Корпсмен посмотрел на него и пожал плечами.

— Все нормально, все хорошо. Я хотел только проверить. Между прочим, это моя идея. — Он криво улыбнулся мне и сказал: — Приветствую вас, мистер Бонфорт. Рад вас видеть.

Он сделал слишком большое ударение на слове «мистер», но я ответил спокойно:

— Приятно вернуться домой, Билл. Так есть что-нибудь экстренное, что мне надо знать прежде, чем мы спустимся на поверхность?

— Полагаю, что нет. После церемонии состоится пресс-конференция в Годдерд-Сити. — Я видел, что он искоса посматривает на меня, чтобы отметить мою реакцию на его слова.

Я кивнул.

— Очень хорошо.

В разговор поспешно вклинился Дэк.

— Родж, расскажи подробнее. В чем там дело? Пресс-конференция необходима? Вы согласились на участие в ней?

— Я был вынужден согласиться, — ответил Корпсмен вместо Клифтона, — но, прежде чем шкипер схватит нервное расстройство, я хочу добавить, что ситуация полностью под нашим контролем. Мы можем в любое время сказать, что шеф на церемонии получил сухое воспаление гортани, и отказаться. Или ограничить мальчиков вопросами, представленными на рассмотрение заранее в письменном виде. Пока идет церемония, я напишу для него ответы. По-моему, он выглядит и говорит очень похоже, так что я мог бы рискнуть. Что вы на это скажете, мистер… Бонфорт? Вы справитесь с этим?

— Я не вижу в этом проблемы, Билл.

Я подумал, что если я не ошибусь и пройду до конца церемонию марсиан, то сумею вести импровизированный разговор с репортерами так долго, сколько они захотят слушать. Я теперь хорошо владел разговорным стилем Бонфорта и имел приблизительное представление о его взглядах и образе жизни, и мне все было понятно.

Но Клифтон все еще не был уверен во мне. Прежде чем он заговорил, по корабельной связи пришло сообщение:

— Капитана просят вернуться в рубку управления. Минус четыре минуты.

— Вы сами решите это, — быстро сказал Дэк. — Я должен сблизиться с челноком — у меня не осталось никого, кроме молодого Эпстейна.

Он ринулся к двери.

— Эй, шкипер! — выкрикнул Корпсмен. — Я хочу сказать вам…

Он выскочил за дверь вслед за Дэком, даже не соизволив попрощаться.

Роджер Клифтон закрыл дверь, которую Корпсмен оставил открытой, вернулся назад и спокойно сказал:

— Вы хотите рискнуть и принять участие в пресс-конференции?

— Это вам решать. Я просто хочу делать свою работу.

— Ммм… Тогда я склонен рискнуть — если мы используем метод заранее подготовленных вопросов. Но я сам проконтролирую ответы Билла, прежде чем передать их вам.

— Превосходно, — сказал я. — Если вы найдете способ передать их мне за десять минут до конференции, не должно возникнуть никаких затруднений. У меня достаточно хорошая память.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Хотелось бы верить… шеф. Все будет хорошо. Пенни передаст вам ответы сразу после церемонии. Вы, извинившись, пройдете в комнату для мужчин и сможете оставаться там до тех пор, пока не будете уверены, что запомнили все.

— Это должно сработать.

— Я тоже так думаю. Да, я должен сказать, что после того, как увидел вас, я почувствовал облегчение. Могу я что-нибудь сделать для вас?

— Думаю, нет, Родж. Вы оставались здесь. Есть какие-нибудь известия… о нем?

— Что? В общем, и да, и нет. Он еще в Годдерд-Сити; в этом мы уверены. Его не могли вывезти не только с Марса, но и из города. Мы блокировали их возможные попытки осуществить это.

— Да? Ведь Годдерд-Сити небольшое местечко, так? Не более сотни тысяч жителей? Что вам мешает отыскать его?

— Мешает то, что мы не можем допустить, чтобы кто-то узнал о вашем — я имею в виду его — исчезновении. Мы провернем дело с его заменой, покажем вас, а затем сообщим о похищении, как будто оно произошло только что, и обыщем весь город, квартал за кварталом. Все городские власти — ставленники Партии Человечества, но они будут во всем содействовать нам. После церемонии. Это будет самое искреннее содействие, которое вы когда-либо видели, потому что им будет необходимо найти его прежде, чем все гнездо Кккахграла соберется там и разнесет город, разметав кишки по улицам.

— О! Я еще не совсем изучил психологию и обычаи марсиан.

— Мы все не совсем изучили!

— Родж? Ммм… Что заставляет вас думать, что он еще жив? Разве для удовлетворения их целей не было бы лучше убить его? В этом меньше риска. Я думаю, всегда можно найти бесстрастного человека, для которого не составило бы труда избавиться от тела.

— Я понял, что вы хотите сказать. Но все это тоже связано с представлением марсиан о «правах и обязанностях». (Здесь он вставил марсианское слово.) Только смерть может оправдать невыполнение обязательств. Если они убьют его, марсиане могут принять его в гнездо после смерти — и тогда все гнездо, а, возможно, и все гнезда Марса поднимутся, чтобы отомстить за него. У них не возникнет никаких возражений, если умрет или будет убито все человечество, но убить одного-единственного человека, претендующего на принятие в их гнездо, все равно что разворошить улей с пчелами. Следуя своим правилам приличия и обязательствам, марсиане действуют автоматически — это даже напоминает условный рефлекс. Но это не рефлекс, потому что они невероятно умны, хотя и совершают необъяснимые поступки. — Он нахмурился и добавил. — Иногда я жалею, что когда-то покинул Суссекс[20].

Сигнал предупреждения прервал нашу беседу, заставив торопливо занять свои места. Дэк вывел яхту точно на цель; как только установилась невесомость, к нам подошла челночная ракета из Годдерд-Сити. Мы впятером перешли на нее и заняли места для пассажиров. Оказывается, специальный постоянный уполномоченный выразил намерение прилететь на ней, чтобы встретить меня, но Дэк отправил ему сообщение, что по некоторым причинам это было бы нежелательно.

Когда ракета начала спуск, я попытался получше рассмотреть поверхность Марса, потому что видел эту планету только один раз, да и то мельком, из рубки управления — так как предполагалось, что я бывал здесь множество раз, я не мог проявлять нормальное любопытство туриста. Многого увидеть мне не удалось; пока пилот выводил челнок на посадочную кривую, мы не могли видеть Марс, а потом я начал примеривать кислородную маску.

Эта противная марсианская маска чуть не доконала нас; когда-то мне приходилось пользоваться противогазом и аквалангом, и я думал, что эта маска будет подобна им. Но нет.

Любимая модель Бонфорта была «Свежий ветер» фирмы «Мицубиси», которая оставляла рот свободным и герметизировала непосредственно ноздри. На носу устанавливался зажим и от каждой ноздри под ушами проходили две трубки, подсоединенные к компрессору наддува, прикрепляемому к задней части шеи. Я допускал, что это удобное приспособление, если уметь им пользоваться, так как, надев его, вы можете говорить, пить, есть и т. д.

Но быстрее дантист засунет обе руки в мой рот, чем я научусь пользоваться маской.

Главная трудность заключается в осознанном управлении мышцами, закрывающими и открывающими рот, вдыхать надо через нос, а выдыхать через рот. В противном случае вы будете шипеть, словно кипящий чайник с испорченным клапаном давления.

К счастью, пилот сразу установил давление в корабле, равное давлению на поверхности Марса, мы надели маски, и я получил около двадцати минут, чтобы привыкнуть пользоваться ею. Но несколько мгновений у меня билась мысль, что мне придется сплясать джигу, словно в глупой пьесе о технической новинке.

Тут я внушил себе, будто раньше мне приходилось носить маску сотни раз и пользоваться ею так же часто, как зубной щеткой.

И я поверил в это.

На пути к поверхности Дэк сумел уберечь меня от общения со специальным постоянным уполномоченным, но полностью исключить встречу с ним не удалось — он ожидал моего прибытия на взлетном поле. Приближалось назначенное время церемонии, и это спасло меня от встреч с другими людьми, но мне казалось странным, что среди марсиан я буду в большей безопасности, чем в окружении своего собственного народа.

На Марсе это казалось еще более странным.

Специальный уполномоченный мистер Бутройд, как и весь его персонал, за исключением гражданских служб технического обслуживания, получил назначение на эту должность от Партии Человечества. Но Дэк сказал мне, что он на шестьдесят процентов уверен, что Бутройд не замешан в заговоре; Дэк делал ставку на то, что Бутройд честен и глуп. В продолжение темы надо сказать, что ни Дэк, ни Родж Клифтон не верили в участие в этом и Верховного министра Квероги; они относили все на счет тайной террористической группировки, входящей в Партию Человечества, которые называли себя «Акционистами»[21]. За кулисами стояли некие почтенные парни с большими деньгами, содержащие их для своей выгоды.

Сам я не мог отличить Акционистов от акционеров.

Но кое-что, когда мы, приземлившись, появились на поле, заставило меня усомниться, действительно ли так честен и глуп дружище Бутройд, как об этом думал Дэк. Произошел с виду незначительный случай, но из тех, которые могут пробить брешь в самом превосходном воплощении образа. Специальный уполномоченный встречал меня потому, что я был очень важным гостем; так как в данный момент я не представлял никаких общественных служб и оставался только членом Великой Ассамблеи, прибывшим на Марс с частным визитом, мне были возданы неофициальные почести. Кроме него, меня встречал его секретарь и… девчушка лет пятнадцати.

Я помнил его по видеозаписям и знал о нем довольно много; Родж и Пенни заблаговременно проинструктировали меня. Я пожал ему руку, спросил о его синусите, поблагодарил за приятное время, что мы провели вместе в мой последний приезд, и поговорил с его секретарем в той теплой манере, которой в совершенстве владел Бонфорт. Затем я повернулся к юной леди. Я знал, что у Бутройда были дети, и среди них была девочка примерно этих лет; но я не знал — а, может, Родж и Пенни тоже не знали, — видел ли я ее когда-нибудь.

Бутройд сам спас положение.

— Кажется, вы не знаете мою дочь Дейдру. Она очень хотела прийти сюда.

Ни одна видеозапись из тех, которые я просмотрел, не запечатлела, как Бонфорт вел себя с юными особами, которые очень волнуются при встрече с незнакомыми людьми. Ему шел шестой десяток, он был вдовец и не имел ни своих собственных детей, ни племянниц, и, вероятно, ему не часто приходилось общаться с девочками-подростками. Я обратился к ней так, словно она была вдвое старше, разве то не поцеловал ее руку. Она залилась румянцем и с благодарностью посмотрела на меня.

Бутройд посмотрел на нее снисходительно.

— Ну, попроси его, моя дорогая, — сказал он. — У тебя может не быть другого случая.

Она покраснела еще больше и сказала:

— Сэр, вы не можете дать мне свой автограф? Девочки в нашей школе коллекционируют их. У меня даже есть автограф мистера Квероги… И мне очень бы хотелось иметь ваш. — Она передала мне записную книжку, которую держала за спиной.

Я почувствовал себя, словно водитель вертолета, у которого спросили лицензию на управление, а он только вздыхает, потому что забыл ее дома. Человеческая память не безгранична; я мог забыть что угодно — но только не свою подпись. Проклятье, вы не можете выучить все за два с половиной дня!

Но для Бонфорта было несвойственно отказывать в таких пустяках — а я был Бонфортом. Я весело улыбнулся ей.

— Вы даже получили автограф мистера Квероги?

— Да, сэр.

— Его личный автограф?

— Да. Он еще там написал: «С наилучшими пожеланиями».

Я подмигнул Бутройду.

— «С лучшими пожеланиями»? Для молодой леди я бы никогда не написал меньше, чем «С любовью». Мы сделаем вот что… — Я взял записную книжку и перелистал страницы.

— Шеф, — настойчиво сказал Дэк, — мы уже опаздываем.

— Успокойтесь, — сказал я, даже не посмотрев в его сторону. — Марсиане могут подождать, если это необходимо молодой леди. — Я передал книжку Пенни. — Запишите, пожалуйста, размеры этой книжки. А потом напомните мне, чтобы я послал подходящую фотографию, которую можно было бы вклеить сюда — и, конечно, с хорошим автографом.

— Да, мистер Бонфорт.

— Это устроит вас, Дейдра?

— Это здорово!

— Хорошо. Благодарю вас. Теперь мы можем ехать, капитан. Это наш кар, мистер специальный уполномоченный?

— Да, мистер Бонфорт. — Он покачал головой. — Боюсь, вы сумели приобщить одного члена моей семьи к вашей экспансионистской ереси. Довольны? Сидят утки и так далее?[22]

— Это научит вас не приводить ее в дурную компанию — не правда ли, мисс Дейдра? — Я снова пожал его руку. — Благодарю за встречу, мистер специальный уполномоченный. Думаю, нам пора.

— Да, конечно.

— Благодарю, мистер Бонфорт!

— Спасибо, моя дорогая.

Я неторопливо повернулся, так как на видеозаписях ни разу не видел его нервничающим или делающим резкие движения. В некотором отдалении стояли фотографы и операторы из газет, стерео и служб новостей. Билл не подпускал репортеров к нам; когда мы собрались уходить, он повернулся к нам и махнул рукой.

— Увидимся позднее, шеф, — крикнул он и снова повернулся к репортерам.

Родж, Дэк и Пенни последовали за мной к кару. Как обычно, на летном поле толпились люди. Их было не так много, как в земных портах, но все-таки… После того, как Бутройд признал мою игру удовлетворительной, я перестал обращать на них внимание, хотя, конечно, среди них были и те, кто знал, что я не Бонфорт.

Но, в любом случае, я был уверен, что эти индивидуумы не побеспокоят нас. Они не могли доставить нам неприятностей, не выдвинув в то же время обвинений против себя.

Кар был герметизирован, типа «внеземной роллс», но я не стал снимать кислородную маску, потому что остальные этого не делали. Я занял место с правой стороны, возле меня сел Родж, а за ним — Пенни. Дэк подобрал свои длинные ноги, усевшись на откидном сиденье. Водитель оглянулся, посмотрел через перегородку, как мы устроились, и двинул кар вперед.

— На какое-то мгновение у меня возникло беспокойство, — тихо сказал Родж.

— Не стоит волноваться. А теперь, пожалуйста, посидите тихо. Я хочу вспомнить свою речь.

Я просто хотел посмотреть на марсианский пейзаж; речь я знал безупречно. Водитель повел кар вдоль северного края поля, где располагалось большинство складов товаров, на которых висели вывески: «Торговая компания Вирвиджс»; «Диана, внешние линии, Лтд.»; «Три планеты и Ай. Джи., внешняя торговля». Вывески были написаны как на языках Земли, так и на марсианском. У нас сложилось представление, что марсиане медлительны, как улитки — и это действительно так на нашей слишком тяжелой для них планете. В своей родной стихии они скользили по поверхности на своих основаниях, словно брошенный плоский камешек, который прыгает по воде.

С южной стороны летного поля, справа от нас, Великий Канал уходил за горизонт, неровная линия которого терялась вдали. Прямо впереди нас был расположен сказочный город, Гнездо Кккаха. Я играл главную роль в предстоящем спектакле, и мое сердце замирало при созерцании этой хрупкой красоты. Внезапно Дэк сделал резкое движение.

Около складов товаров было довольно интенсивное движение, но вдруг впереди появился кар, который шел прямо на нас; я увидел это, но не придал никакого значения. Дэк, вероятно, был настороже и готов к неприятностям; когда встречный кар приблизился, он резко опустил перегородку, отделяющую нас от водителя, перегнулся через спинку переднего сиденья и ухватился за рулевое колесо; шея водителя оказалась между руками Дэка. Мы резко свернули вправо, едва не зацепив встречный кар, а затем снова влево, чтобы не свалиться с дороги. Это было бы неприятно, так как мы уже миновали летное поле и ехали вдоль обрывистого берега канала.

Пару дней назад, в «Эйзенхауэре», я не оказал Дэку никакой помощи; тогда я не был вооружен и не ожидал беды. Сейчас я тоже не имел никакого оружия, кроме ядовитых зубов, но вел себя намного лучше. Дэк, перегнувшись вперед, сосредоточился на управлении каром, а водитель, пришедший в себя, пытался оторвать его руки от рулевого колеса.

Я нагнулся вперед и, обхватив, левой рукой шею водителя, ткнул пальцем правой руки ему в ребра.

— Если двинешься, получишь пулю! — Голос принадлежал злодею из «Второго рассказа джентльмена»[23]; манера разговора тоже принадлежала ему.

Мой пленник затих.

— Родж, что они делают? — спросил Дэк.

Клифтон посмотрел назад.

— Разворачиваются.

— Ладно, — ответил Дэк. — Подержи этого придурка на мушке, пока я не переберусь вперед. — Он начал перелезать через спинку переднего сиденья, но это было довольно трудно, если принять во внимание его длинные ноги и тесноту кара. Наконец он уселся на переднем сиденье и счастливо сказал: — Сомневаюсь, что что-то, имеющее колеса, сможет достать «роллс» на прямой. — Он надавил на акселератор, и большой кар рванулся вперед. — Ну что там, Родж?

— Они уже развернулись.

— Прекрасно. Что будем делать с этим придурком? Выбросим его?

Мой пленник задергался.

— Я не виноват! — заныл он, но я сильнее нажал пальцем на его ребра, и он успокоился.

— Конечно, нет, — согласился Дэк, не отрывая глаз от дороги. — Все, что ты пытался сделать, это вызвать небольшую аварию, чтобы мистер Бонфорт опоздал на свидание с марсианами. Если бы я не заметил, что ты для своего удобства снижаешь скорость, у тебя все могло бы получиться. Что, нет мужества признать это? — Он сделал крутой поворот, от которого пронзительно завизжали шины, а гироскоп едва удержал нас в вертикальном положении. — Как ситуация, Родж?

— Они увеличили скорость.

— Так. — Дэк не пользовался тормозом, и мы неслись со скоростью около трехсот километров в час. — Интересно, станут они обстреливать нас, если учесть, что на борту находится один из их мальчиков? Как ты на это смотришь, малыш? Могут они списать тебя в расход?

— Я не понимаю, о чем вы говорите! У вас будут неприятности!

— В самом деле? Ты думаешь, что поверят такой тюремной птичке, как ты, а не четырем уважаемым людям? Или ты не каторжник? В любом случае, хотя ты был рад оказать услугу мистеру Бонфорту, он предпочитает видеть на месте водителя меня.

В этот самый момент мы наткнулись на что-то такое же большое, как червяк, заползший на дорогу, но мой пленник и я чуть не пробили головами крышу.

— «Мистер Бонфорт»! — моя жертва произнесла это, словно бранное слово.

Несколько секунд Дэк сосредоточенно пытался удержать кар на дороге. Наконец он сказал:

— Шеф, я не думаю, что мы должны выкинуть этого парня. После трго, как доставим вас на место, мы увезем его в одно тихое местечко. Я думаю, он сможет нам кое-что рассказать, если мы убедим его.

Водитель попытался вырваться. Я сильнее сдавил его шею и снова ткнул пальцем в ребра. Возможно, палец вызывает не такие ощущения, как дуло пистолета — но кто захочет выяснять это? Он расслабился и угрюмо сказал:

— Вы не посмеете посадить меня на иглу.

— О небеса, конечно, нет! — возмущенным тоном ответил Дэк. — Это же незаконно. Пенни, детка, у тебя есть булавка?

— Думаю, что найдется, Дэк. — Она была так же озадачена, как и я, но все-таки она была менее напугана.

— Отлично. Малыш, тебе когда-нибудь засовывали булавки под ногти? Говорят, это может сломать даже гипнотический приказ молчать. Это воздействует непосредственно на подсознание или что-то наподобие этого. Есть, правда, одно неудобство — пациент издает много неприятных звуков. Но мы увезем тебя в дюны, где ты не сможешь побеспокоить никого, кроме несчастных скорпионов. Потом ты заговоришь — а затем последует приятная для тебя часть! Мы отпустим тебя, и ты пешком пойдешь в город. Но — теперь слушай внимательно! — если будешь так любезен помочь нам, то получишь приз. Для этой прогулки мы дадим тебе маску.

Дэк замолчал; несколько мгновений не слышалось ничего, кроме свиста воздуха над крышей кабины. Возможно, человек сможет пройти на Марсе пару сотен ярдов без кислородной маски, если он находится в хорошей форме. Я даже где-то читал о случае, когда человек прошел почти полмили, прежде чем умер. Я посмотрел на спидометр и увидел, что мы проехали от Годдерд-Сити около двадцати трех километров.

— Честное слово, — тихо сказал пленник, — я ничего не знаю. Мне только заплатили, чтобы я устроил аварию.

— Мы попробуем найти стимулятор для твоей памяти. — Мы приблизились к воротам в марсианский город, и Дэк начал снижать скорость. — Шеф, вам здесь выходить. Родж, возьми оружие и освободи шефа от нашего гостя.

— Хорошо, Дэк.

Я подвинулся, и Родж ткнул в ребра пленника своим пальцем. Дэк затормозил, и кар остановился точно перед воротами.

— Четыре минуты в запасе, — счастливо сказал он. — Прекрасная машина. Мне бы такую. Родж, подвинься чуть-чуть и дай мне место. — Клифтон подвинулся, и Дэк со знанием дела ударил по шее водителя ребром ладони; водитель отключился. — Это немного утихомирит его, пока мы закончим дело. У нас не должно быть никаких непредвиденных осложнений перед гнездом. Давайте сверим часы. — Мы так и сделали. У нас еще оставалось в запасе около трех с половиной минут. — Вы должны войти точно в назначенное время, вы понимаете? Не раньше, не позже, а точно вовремя.

— Понятно, — хором ответили я и Клифтон.

— Чтобы дойти до ворот, вам потребуется тридцать секунд. Что вы хотите сделать в оставшиеся три минуты?

Я вздохнул.

— Только успокоить свои нервы.

— Ваши нервы в порядке. Когда надо было, вы не упустили момент. Приободритесь, старина. Через два часа вы отправитесь домой, а гонорар заткнет дыры в вашем кармане. Мы вышли на последнюю прямую.

— Хотелось бы надеяться, что это так. Кажется, я немного переутомился, Дэк.

— Да?

— Отойдем немного. — Я выбрался из кара и, жестом попросив его следовать за мной, отошел в сторону. — Что будет, если я ошибусь?

— Что? — Дэк с удивлением посмотрел на меня, а затем излишне сердечно улыбнулся. — Вы не сделаете ошибки. Пенни говорила мне, что вы безупречно знаете ваш монолог.

— Да, но предположим, я ошибусь?

— Вы не ошибетесь; сейчас у вас такие же чувства, как у меня при первой самостоятельной посадке, я знаю. Но когда я начал дело, я был так занят, что у меня просто не осталось времени на ошибки.

— Дэк! — крикнул Клифтон, высунувшись из кара. — Вы следите за временем?

— Плевать на время. У нас еще минута.

— Мистер Бонфорт! — Это был голос Пенни. Я обернулся и подошел к кару. Она вылезла и протянула мне руку. — Удачи вам, мистер Бонфорт.

— Благодарю, Пенни.

Родж тоже пожал мне руку, а Дэк хлопнул меня по плечу.

— Осталось тридцать пять секунд. Вам лучше идти.

Я кивнул и по склону начал подниматься к воротам. Все было сделано с точностью до одной-двух секунд; едва я поднялся наверх и подошел к воротам, как они откатились назад и освободили проход. Я глубоко вздохнул и обругал про себя проклятую кислородную маску.

Итак, я вышел на сцену.

До сих пор я просто не замечал, что она ни разу не назвала меня мистером Бонфортом. Конечно, она намеренно не делала этого. Я больше не был Бонфортом; я снова был Ларри Смит, парень-актер, которого наняли заменить кого-то на некоторое время.

Я откинулся на спинку сидения, глубоко вздохнул и расслабился.

— Наконец-то все кончилось. — Я почувствовал, как огромный груз свалился с моих плеч; до этого я даже не замечал, какая тяжесть лежит на них. Даже моя «хромая» нога перестала болеть. Я наклонился к Пенни, похлопал ее по руке, лежавшей на рулевом колесе, и сказал своим собственным голосом: — Я рад, что все осталось позади. Но мне придется лишиться вашего общества, подружка. Вы прекрасный актер. Но даже лучший спектакль когда-нибудь кончается, и труппа распускается. Я надеюсь, что еще увижу вас.

— Я тоже надеюсь.

— Полагаю, Дэк договорился о том, чтобы незаметно переправить меня на «ТОМ ПЭЙН»?

— Не знаю…

Ее ответ прозвучал как-то странно. Я быстро взглянул на нее и увидел, что она плачет. Мое сердце запрыгало. Пенни плачет? Из-за нашей разлуки? Я не мог поверить в это, как бы этого ни желал. Со стороны можно подумать, что красивые черты моего лица и выработанные хорошие манеры неотразимо действуют на женщин, но большинство из них легко устояли передо мной, и это прискорбный факт. Пенни, казалось, вообще ни к чему было противостоять мне.

— Пенни, — поспешно сказал я, — зачем эти слезы? Так мы можем попасть в аварию.

— Это от меня не зависит.

— Ну… посвятите меня в ход событий. Что-то не так? Вы сказали мне, что они нашли его; больше вы ничего не говорили. — Внезапно у меня возникло ужасное подозрение. — Он живой… или нет?

— Да… живой, но что они с ним сделали! — она разрыдалась, и я ухватился за рулевое колесо.

Она быстро выпрямилась.

— Извините.

— Может, лучше мне сесть за руль?

— Все будет нормально. Кроме того, вы не умеете — я хочу сказать, считается, что вы не умеете водить машину.

— Что? Не глупите. Я умею и теперь я уже… — Я осекся, внезапно поняв, что еще ничего не кончилось. Если они так избили Бонфорта, что это можно заметить, значит он не сможет в таком виде появиться в обществе — по крайней мере через пятнадцать минут после завершения церемонии принятия в гнездо Кккаха. Возможно, я должен буду провести эту пресс-конференцию, а затем появляться на публике, пока Бонфорт не приведет себя в порядок. Ну ладно — занавес еще не опущен. — Пенни, детка, Дэк и Родж хотят, чтобы я еще немного оставался в его роли? Мне придется играть перед репортерами? Или нет?

— Не знаю. У нас не было времени обсудить это.

Мы уже приблизились к складам товаров, тянущимся вдоль летного поля, и перед взором появился гигантский купол Годдерд-Сити.

— Пенни, сбавьте скорость и расскажите мне все. Я должен продумать свои реплики.

Водитель заговорил — я не стал спрашивать, использовалась или нет булавка для его обработки. Затем его освободили и разрешили уйти; маска осталась у него. Дэк сел за руль и с наибольшей скоростью, какую можно было выжать из кара, повез свою команду в Годдерд-Сити. Я подумал, что мне повезло хотя бы в том, что пришлось остаться у марсиан; вояджеру нельзя доверять никаких транспортных средств, кроме космического корабля.

Они прибыли по данному водителем адресу. Это было в Старом городе, под первым куполом. Я сделал вывод, что это были джунгли наподобие таких, которыми обрастает каждый порт еще с тех времен, когда финикийцы плавали под парусами вдоль берегов Африки. Это был район контрабандистов, проституток, торговцев наркотиками, рейнджеров и других подонков — район, в котором полицейские курсируют только парами.

Информация, выжатая из водителя, была точной, но немного устаревшей. Определенно, в комнате содержался пленник. Там была кровать, которую, видимо, использовали в течение последней недели, кофе в чашке был еще теплыми, а на полке лежал завернутый в салфетку старомодный съемный зубной протез — Клифтон сказал, что такой протез был у Бонфорта. Но самого Бонфорта там не было, как не было и захвативших его людей.

Они решили привести в действие первоначальный план: сообщить, что Бонфорт был похищен сразу после церемонии принятия в гнездо и надавить на Бутройда, угрожая обратиться за помощью к гнезду Кккаха. Но они нашли Бонфорта; он просто бродил по улицам Старого города — жалкий, запинающийся, грязный и ошеломленный старик с недельной щетиной. Никто не узнал его, кроме Пенни. Она заметила его и велела Дэку остановиться.

Рассказывая это, она снова разрыдалась, и мы чуть не врезались в грузовик с овощами, выезжавший из грузового дока.

Предполагалось, что произошло следующее: парни из второго кара — того, что пытался в нас врезаться, а затем преследовал по пути в гнездо — сообщили о своей неудаче, и анонимные лидеры наших противников решили, что держать его больше нецелесообразно. Вопреки аргументам, которые мне приводились, я был удивлен, что они просто не убили его; только позднее я понял, что они сделали все гораздо тоньше — они сделали то, что больше подходило к их намерениям и было в большей степени мучительно, чем простое убийство.

— Где он сейчас? — спросил я.

— Дэк отвез его в общежитие вояджеров Купола 3.

— Мы направляемся туда?

— Не знаю. Родж велел забрать вас и сразу скрыться за служебной дверью общежития. Ох, нет, я не думаю, что нам следует ехать туда. Я не знаю, что нам делать.

— Пенни, остановите кар.

— Зачем?

— Этот кар оборудован телефоном. Мы ни на дюйм не сдвинемся с места, пока не выясним, что нам надо делать. Для меня ясно только одно: я должен оставаться в роли до тех пор, пока Дэк или Родж не решат, что я должен испариться. Кто-то должен на глазах у публики улететь с планеты на «ТОМЕ ПЭЙНЕ». Вы уверены, что мистер Бонфорт не сможет привести себя в порядок и сделать все сам?

— Что? О, он не сможет! Вы не видели его.

— Да, я его не видел. Я знаю все только с ваших слов. Ну хорошо, Пенни, я снова «мистер Бонфорт», а вы мой секретарь. Так мы поладим лучше.

— Да… мистер Бонфорт.

— Теперь попробуйте связаться по телефону с капитаном Брадбентом. Сделайте это, пожалуйста.

Мы не нашли в каре телефонную книгу, и ей пришлось воспользоваться услугами справочной, но в конце концов она соединилась с клубом общежития вояджеров. Я мог слышать обе стороны.

— Клуб пилотов, говорит мисс Келли.

Пенни прикрыла микрофон рукой.

— Мне называть свое имя?

— Делайте все, как обычно. Нам нечего скрывать.

— Это секретарь мистера Бонфорта, — степенно сказала она. — Нам нужен его пилот. Капитан Брадбент.

— Я его видела, милочка. — Затем в трубке послышался крик. — Эй! Курильщики, кто-нибудь из вас видел, куда пошел Дэк? — После небольшой паузы она продолжила разговор: — Он ушел в свою комнату. Я вызову его.

Через некоторое время Пенни сказала:

— Шкипер? Шеф хочет поговорить с вами, — и передала мне трубку.

— Говорит шеф, Дэк.

— Где вы… сэр?

— В каре. Пенни забрала меня. Дэк, по расписанию Билла сейчас, я полагаю, должна состояться пресс-конференция. Где это будет?

Он поколебался.

— Я рад, что вы связались со мной, сэр. Билл вычеркнул ее. В ситуации произошли… небольшие изменения.

— Да, Пенни сказала мне об этом. Я сделаю так, как вы скажете; правда, я немного устал. Дэк, я бы не хотел проводить сегодняшний вечер на этой планете; меня беспокоит боль в ноге, и я хотел бы по-настоящему отдохнуть в невесомости. — Я ненавидел невесомость, но у Бонфорта были другие привычки. — Не могли бы вы или Родж извиниться за меня перед специальным уполномоченным и соблюсти формальности?

— Мы позаботимся об этом, сэр.

— Хорошо. Сколько времени понадобится, чтобы подготовить для меня челнок?

— «ФЕЯ» еще в вашем распоряжении, сэр. Подъезжайте к воротам-3. Я позвоню в порт и попрошу прислать за вами полевой кар.

— Прекрасно. У меня все.

— До встречи, сэр.

Я передал трубку Пенни и она опустила ее в зажим.

— Кудрявая Головушка, я не знаю, прослушивается или нет частота этого радиотелефона, а возможно, прослушивается и сам кар. В любом случае, они могли узнать два факта — первый, где Дэк, и через это, где находится он, и второе, мои последующие шаги. Это не наводит вас ни на какую мысль?

Она задумчиво посмотрела на меня, затем достала свой секретарский блокнот и написала в нем: «Надо избавиться от кара».

Я кивнул, взял у нее блокнот и написал: «До ворот-3 далеко?»

Она ответила: «Дойдем пешком».

Мы безмолвно выбрались из кара и пошли к порту. Она повела меня вдоль склада, у которого был припаркован брошенный нами кар; несомненно, через некоторое время его обнаружат и вернут законному владельцу.

Мы прошли около пятнадцати ярдов, и я остановился. Что-то мне казалось не так. Конечно, дело было не в окружающей обстановке. Яркое жгучее солнце, сияющее в ясном, багряном марсианском небе действовало на меня успокаивающе. Никто из проезжавших или проходящих мимо не обращал на нас никакого внимания, а если и обращали, то, скорее, на молодую женщину, идущую рядом со мной, а не на меня. Но мне было как-то не по себе.

— В чем дело, шеф?

— Да? Во всем этом что-то не так!

— Сэр?

— Я не настоящий шеф. Не в его характере поступать так. Мы возвращаемся, Пенни.

Она не стала спорить и последовала за мной к кару. Я забрался на заднее сиденье, величаво осмотрелся и позволил ей отвезти меня к воротам-3.

Это были не те ворота, через которые мы проходили, прибыв сюда. Я думаю, Дэк выбрал их потому, что они служили для пропуска грузов, а не пассажиров. Не обращая внимания на знаки, Пенни подвела большой «роллс» прямо к воротам. Дежурный полицейский попытался остановить ее, но она холодно сказала:

— Кар мистера Бонфорта. Разве вам не пришло сообщение от специального уполномоченного, что он прибудет сюда?

Полицейский был озадачен. Он заглянул в задний отсек салона, казалось, узнал меня, отдал честь и разрешил остаться. Я ответил ему теплой улыбкой, и он открыл мне дверь.

— Лейтенант требует, чтобы пространство перед воротами всегда было свободным, — оправдываясь, сказал он, — но я полагаю, мистер Бонфорт, что в данном случае все будет нормально.

— Вы можете сразу же отогнать кар, — сказал я. — Мой секретарь и я сейчас улетаем. За мной прислали полевой кар?

— Я посмотрю за воротами, сэр.

Он ушел. Произошедшая заминка полностью соответствовала моим замыслам; теперь они точно запомнят, что «мистер Бонфорт» приехал на служебном каре и отбыл на свою космическую яхту. Я сунул свой жизненный жезл под мышку, словно жезл Наполеона, и последовал за ним. Пенни шла за мной. Полицейский перебросился несколькими словами с охранником у ворот и, широко улыбаясь, поспешил нам навстречу.

— Полевой кар ожидает вас, сэр.

— Благодарю. — Я мысленно поздравил себя с тем, что мне не придется торчать у ворот в ожидании кара.

— Гмм… — Полицейский нервно осмотрелся по сторонам и торопливо проговорил низким голосом. — Я тоже экспансионист, сэр. Сегодня вы добились больших успехов. — Он с благоговением посмотрел на жизненный жезл.

Я точно знал, как Бонфорт мог отреагировать на это.

— Еще раз благодарю вас. Надеюсь, у вас много детей. Чтобы получить абсолютное большинство, нам надо больше работать по ночам.

Он расхохотался сильнее, чем этого заслуживала шутка.

— Есть один! Вы не будете возражать, если я при случае повторю?

— Конечно, нет.

Мы двинулись вперед и подошли к проходу на взлетное поле. Охранник у ворот коснулся моей руки.

— Гмм… Ваш паспорт, мистер Бонфорт.

Я уверен, выражение моего лица не изменилось.

— Паспорта, Пенни.

Она холодно взглянула на чиновника.

— Обо всех формальностях должен был позаботиться капитан Брадбент.

Он посмотрел на меня и отвернулся.

— Я уверен, что у вас все в порядке. Но я должен проверить их и записать номера.

— Да, конечно. Полагаю, что капитан Брадбент согласится доставить их сюда. Время взлета челнока уже назначено. Возможно, вы лучше сумеете договориться с башней о задержке вылета.

Но Пенни заговорила сердито и язвительно.

— Мистер Бонфорт, это нонсенс! Перед нами никогда не разворачивали красные флажки — тем более, на Марсе.

— Ханс, — торопливо заговорил полицейский. — Конечно, у них все в порядке. Это же мистер Бонфорт.

— Да, но…

Счастливо улыбаясь, я оборвал его.

— Здесь есть простой выход. Если вы — как ваше имя, сэр?

— Хаслвантер. Ханс Хаслвантер, — неохотно ответил он.

— Мистер Хаслвантер, если вы свяжетесь со специальным уполномоченным Бутройдом, я переговорю с ним, и мы спасем моего пилота от беготни по полю… и сбережем около часа моего времени.

— Я не могу этого сделать, сэр. Я могу вызвать капитана порта, — с надеждой предложил он.

— Дайте мне номер телефона мистера Бутройда. Я сам позвоню ему.

На этот раз в моем голосе явно слышались морозные нотки; так мог говорить занятый и важный человек, желающий быть демократичным, которого пытается задержать какая-то мелкая сошка, а он вынужден терпеть.

Это сработало.

— Простите, — поспешно сказал он, — все нормально, мистер Бонфорт. Это только… ну, вы знаете, такой порядок.

— Да, я знаю. Благодарю вас.

Я двинулся вперед.

— Подождите, мистер Бонфорт. Посмотрите сюда.

Я оглянулся. Пока охранник у ворот расставлял точки над «i» и перекладины на «t», пресса получила возможность настигнуть нас. Один из репортеров опустился на колено и направил на меня стереокамеру.

— Подержите жезл так, чтобы мы могли его видеть, — сказал он, глядя поверх камеры.

Несколько репортеров с различным оборудованием сгрудились вокруг нас; один из них даже забрался на крышу «роллса» и, словно ружье, нацелил на меня направленный микрофон. Остальные пихали микрофоны мне под нос.

Я был раздражен, как женщина-руководитель, имя которой напечатали мелким шрифтом, но сразу вспомнил, кем я был. Я улыбнулся и пошел медленнее. Бонфорт хорошо понимал, что на пленке особенно заметны все неточности в движениях; я не должен был их допустить.

— Мистер Бонфорт, почему вы отказались от пресс-конференции?

— Мистер Бонфорт, существует утверждение, что вы собираетесь требовать на Великой Ассамблее включения марсиан в Империю и признания их гражданства; вы не хотите прокомментировать это?

— Мистер Бонфорт, будете ли вы требовать проведения голосования по вопросу о доверии к нынешнему правительству и, если да, то когда?

Я поднял вверх руку с жезлом и усмехнулся.

— Пожалуйста, по одному! Какой был первый вопрос?

Конечно, они ответили одновременно; спустя некоторое время, в течение которого они выясняли между собой отношения, я решил не тратить бесполезно времени и обрисовать положение в общих чертах, не отвечая конкретно ни на один вопрос. В этот момент появился Билл Корпсмен.

— Имейте совесть, мальчики. У шефа был тяжелый день. Я отвечу на все ваши вопросы.

Я остановил его.

— Я могу выделить им одну-две минуты, Билл. Джентльмены, я сейчас уезжаю, но постараюсь охватить сущность ваших вопросов. Насколько я знаю, нынешнее правительство не намерено вносить изменения в отношения между Марсом и Империей. Так как я в настоящее время не имею должности в правительстве, мое мнение по этому вопросу не имеет никакого значения. Я предлагаю спросить об этом мистера Кверогу. На вопрос, когда мы наберемся смелости для голосования, я могу сказать, что мы не будем этого делать до тех пор, пока не обретем уверенность, что выигрыш будет на нашей стороне — и вы знаете это не хуже меня.

— Однако вы сказали не так уж много. Как вы считаете? — спросил кто-то.

— Я и не собирался говорить много, — возразил я, смягчая свои слова усмешкой. — Задайте мне вопросы, на которые я смогу дать точные ответы, и я отвечу. Спросите меня: «Бьете ли вы свою жену?» — и я отвечу соответственно. — Я поколебался, понимая, что Бонфорт имел репутацию честного человека, особенно с прессой. — Но я не пытаюсь обманывать вас. Вы все знаете, почему я сегодня нахожусь здесь. Позвольте мне немного поговорить об этом — и, если пожелаете, можете ссылаться на мои слова. — Я покопался в своей памяти и вытащил соответствующие фразы из речей Бонфорта, которые мне пришлось изучать. — Произошедшее сегодня означает не просто оказание чести одному человеку. Это… — я махнул марсианским жезлом, — доказательство, что две великие расы могут понять друг друга, несмотря на большие физические различия. Наша раса стремится к звездам. Число людей превосходит численность всех известных рас. Поэтому двигаться к звездам мы должны честно и с открытым сердцем. Я слышал высказывание, что, если нашим марсианским соседям дать шанс, они наводнят Землю. Это нонсенс; Земля не подходит для марсиан. Давайте защищать свою собственность — но не надо страхом и ненавистью толкать человечество на глупые поступки. Звезды никогда не будут покорены расой с маленькими мозгами; наше мышление должно быть таким всеохватывающим, как само пространство.

Один из репортеров поднял брови.

— Мистер Бонфорт, мне кажется, вы произносили эту речь в феврале.

— Вам придется ее услышать и в следующем феврале. А также в январе, марте и в остальные месяцы. Истина не перестанет быть истиной, если ее часто повторять. — Я посмотрел на охранника у ворот и добавил: — Прошу меня извинить, но мне пора идти — или я пропущу время вылета.

Я повернулся и прошел через ворота. Пенни следовала за мной.

Мы забрались в маленький полевой кар со свинцовой защитой, и дверь со вздохом закрылась. Кар был автоматизирован, так что мне не пришлось играть свою роль перед водителем; я устроился на сиденье и расслабился.

— Ну, вот и все!

— Я считаю, что вы все сделали прекрасно, — со всей серьезностью сказала Пенни.

— Был один скользкий момент, когда они узнали речь, которую я цитировал.

— Но вы справились и с этим. Вы говорили с вдохновением. Вы… вы говорили совсем как он.

— Был среди них кто-нибудь, кого я мог бы назвать по имени?

— Кажется, нет. Возможно, один или два, но они и не ждали этого, потому что вы очень спешили.

— Я был захвачен врасплох, когда охранник у ворот затянул песню про паспорта. Пенни, я думал, что они скорее должны быть у вас, чем у Дэка.

— У Дэка их тоже нет. Каждый из нас носит свой собственный. — Она полезла в сумку и достала маленькую книжечку. — У меня с собой мой паспорт, но я не решилась доставать его.

— Что?

— Его паспорт был у него, когда его похитили. Мы не решились просить замену… по крайней мере, сейчас.

На меня внезапно навалилась усталость.

Во время путешествия на челноке и даже перейдя на «ТОМ ПЭЙН», я оставался в образе Бонфорта, поскольку ни Дэк, ни Родж не передали мне новых инструкций. Это не было трудно; я прошел в свою каюту и провел невыносимые часы, борясь с невесомостью и кусая ногти от страха неизвестности о том, что же произошло на Марсе. С помощью противотошнотных таблеток я в конце концов немного успокоил свой желудок и впал в судорожный сон. Но это было ошибкой, потому что сон превратился в сплошной кошмар с репортерами, указывающими на меня пальцами, полицейскими, хватающими меня за плечи, и марсианами, нацеливающими на меня свои жизненные жезлы. Они все знали, что я не тот, за кого себя выдаю, и спор возник только из-за привилегии схватить меня и посадить в темницу.

Меня разбудил вой сирены. Потом загудел вибрирующий баритон Дэка.

— Первое и последнее красное предупреждение! Ускорение в одну третью «же»! Одна минута!

Я поспешно затолкал себя в противоперегрузочную койку. Когда зажегся факел, я почувствовал себя гораздо лучше; одна третья нормальной силы тяжести — это немного, примерно столько на поверхности Марса, но этого достаточно, чтобы привести в равновесие желудок и сориентироваться относительно пола.

Прошло около пяти минут, и кто-то постучался в дверь. Я встал, чтобы открыть ее, но она распахнулась, и на пороге появился Дэк.

— Привет, шеф.

— Привет, Дэк. Я рад снова видеть вас.

— Радости в этом мало, — устало возразил он и посмотрел на свободную койку. — Вам не помешает, если я расположусь здесь?

— Располагайтесь.

Он так и сделал.

— Вот так штука, я, кажется, выдохся. Я могу проспать целую неделю… Пожалуй, я так и сделаю.

— Я могу сказать то же самое. Дэк… вы доставили его на борт?

— Да.

— Полагаю, здесь это было организовать легче, чем провернуть подобный фокус в порту Джефферсон.

— Что? Нет, здесь намного тяжелее.

— Почему?

— Это же очевидно. Здесь все знают друг друга — а людям рот не заткнешь. — Дэк криво улыбнулся. — Мы доставили его сюда под видом ящика замороженных креветок. Нам даже пришлось заплатить пошлину.

— Дэк, как он себя чувствует?

— Ну… — Дэк нахмурился. — Доктор Кэйпек сказал, что сделает все возможное для его полного выздоровления, но это вопрос времени. — Он немного помолчал, а затем запальчиво проговорил: — Только бы мне добраться до этих крыс! Вы бы возопили, если бы увидели то, что они с ним сделали, а нам приходится молчать и смотреть на это сквозь пальцы ради его благополучия.

Дэк сам почти орал.

— Пенни сказала мне, что они грубо обращались с ним, — мягко сказал я. — У него сильные повреждения?

— Что? Должно быть, вы неправильно поняли Пенни. Кроме того, что он был грязный и небритый, у него не было никаких физических повреждений.

Я чувствовал себя глупым.

— Я думал, они били его, словно перепутав с бейсбольной битой.

— Если я доберусь до них, я их точно перепутаю! Кого волнует несколько сломанных костей? Нет, нет. Дело в том, что они сделали с его мозгом.

— О… — Я почувствовал слабость. — Промывание мозгов?

— Да… И да, и нет. Им даже в голову не могло прийти сделать это для того, чтобы заставить его говорить, потому что у него не было никаких политически важных секретов. Он всегда действовал открыто, и они знают это. Вероятно, они воспользовались этим, чтобы просто держать его под контролем и предотвратить попытки к бегству.

— Доктор считает, — продолжал Дэк, — что они ежедневно впрыскивали минимальную дозу, достаточную, чтобы сделать его послушным до тех пор, пока не придет время вернуть ему свободу. Поняв, что их затея провалилась, они вкатили ему такую дозу, которая даже слона могла бы превратить в бормочущего идиота. Лобные части его мозга пропитались наркотиком, словно банная губка.

Я содрогнулся, представив на минуту себя на его месте. Однажды я читал статью на эту тему; все это вызвало во мне такое отвращение, что я чувствовал себя словно кролик перед удавом. В таком воздействии на личность есть что-то настолько безнравственное и унизительное, что это можно описать разве что в абсолютных космических масштабах. По сравнению с этим убийство — пустяковое преступление или даже обычный проступок. Термин «промывание мозгов» берет начало от коммунистического движения Поздних Темных Веков; сначала для того, чтобы сломать человека и изменить его личность, применяли физическое унижение и искусные пытки. Но на это уходили месяцы; позднее они нашли «лучший» способ, благодаря которому человек за секунды превращался в бормочущего раба — для этого требовалось просто сделать инъекцию одного из производных кокаина в лобную долю мозга.

Сначала эта мерзкая практика служила гуманным целям — в психиатрии ее начали применять для успокоения буйных пациентов и подготовке их к лечению психотерапией. Сам по себе, это был огромный успех, потому что метод стал использоваться вместо лоботомии; «лоботомия» — такой же устарелый термин, как «пояс целомудрия», и означает хирургическое вмешательство в деятельность мозга человека. Это не убивает его, но полностью уничтожает личность. Да, они пользовались этим так же, как еще раньше избивали душевнобольных, чтобы «изгнать дьявола».

Коммунисты развили новую эффективную технику промывания мозгов наркотиками. Затем, когда коммунистов больше не стало, банды Братьев еще больше отшлифовали эту технику; они могли ввести незначительную дозу, чтобы вынудить человека рассказать свои тайны и беспрекословно подчиняться, или накачать его так, что он превращался в безмозглый сгусток протоплазмы — все для блага великого Братства. А теперь спросите себя, если человек упирается и не хочет выдать нужные вам секреты, сможете вы воспользоваться методикой Братства или нет? И какой лучший способ для вытягивания секретов можете вы придумать, чем просто воткнуть иглу под глазное яблоко и впрыснуть в мозг дозу журчащего раствора? «Вы не сделаете яичницу, не разбив яиц». Софистика злодеев. Бах!

Конечно, все это незаконно. Даже для использования в терапии на это требуется разрешение суда. Но преступники пользуются такими методами. Да и полицейские мало похожи на белые лилии; иногда они применяют такую практику, чтобы заставить говорить арестованных, потому что это вообще не оставляет никаких следов, а жертве можно приказать забыть все, что с ней делали.

В то время, как Дэк рассказывал мне о том, что они сделали с Бонфортом, я знал многое о «промывании мозгов», а остальное потом выписал из корабельной Энциклопедии Батавии. Смотри статью «Физическая интеграция», параграф первый «Пытки».

Я тряхнул головой и попытался вырвать кошмар из своих мыслей.

— Но он поправится?

— Доктор сказал, что наркотик не изменяет структуру мозга; он только парализует его деятельность. Он говорит, что в конце концов кровяной поток вымоет из мозга весь наркотик; потом он профильтруется в почках и выйдет из тела. Но для этого потребуется время. — Дэк посмотрел на меня. — Шеф?

— Что? Не пора ли прекратить называть меня «шефом». Хватит втирать мне очки. Он вернется к работе?

— Именно об этом я хотел поговорить с вами. Для вас будет не очень сложно остаться в роли еще на некоторое время?

— Но зачем? Здесь нет никого, кроме наших птенчиков.

— Это не совсем так. Лоренцо, нам крайне необходимо сохранить все в тайне. Об этом знаю я, и знаете вы. — Он загнул два пальца. — Еще Док, Родж и Билл. И Пенни, конечно. На Земле остался человек по имени Лэнгстон, но вы с ним не встречались. Я думаю, Джимми Вашингтон может что-то подозревать, хотя, если потребуется, он даже собственной матери не скажет точное время. Мы не знаем, сколько человек участвовало в похищении, но, можете быть уверены, их немного. В любом случае, они не рискнут заговорить об этом — дело в том, что, если бы они даже захотели, они теперь ничего не смогут доказать. Теперь самое главное: на «ТОМЕ ПЭЙНЕ» ни экипаж, ни персонал Джимми Вашингтона ничего об этом не знают. Как вы отнесетесь к предложению остаться в роли, чтобы вас каждый день могли видеть члены экипажа и девочки Джимми — до тех пор, пока он не поправится? Ну?

— Ммм… Я не вижу причин сказать нет. Сколько это протянется?

— Пока мы летим назад. Нам некуда торопиться, поэтому мы пойдем с нормальным ускорением. Вы даже сможете получить удовольствие от этого путешествия.

— Хорошо. Дэк, можете не увеличивать мой гонорар. Я играю в этой пьесе потому, что ненавижу «промывание мозгов».

Дэк вскочил и хлопнул меня по плечу.

— Лоренцо, вы очень хороший человек. Не беспокойтесь о гонораре; о нем позаботимся мы. — Затем тон его голоса изменился. — Очень хорошо, шеф. Поговорим утром, сэр.

Кажется, я еще не проснулся; я тряхнул головой, чтобы прояснить свои мысли.

— Что же вы так всполошились, Родж? Разве вы не пытались добиться этого?

— Ну да, конечно, но… — он замолчал.

— Что «но»? Я не понимаю. Ваша команда работает здесь и планирует все на годы вперед. Теперь вы выиграли, а выглядите словно невеста, которая не уверена, что хочет замуж. Почему? Плохие времена прошли, и дети Бога вступили в период пребывания у власти. Или нет?

— Эх… вы недавно начали заниматься политикой.

— Да, меня она не интересовала. В свое время я был на побегушках у командира нашего отряда бойскаутов. Это излечило меня навсегда.

— Ну, вы понимаете, всему свое время.

— Мой отец говорил так же. Послушайте, Родж, как я понял, вы предпочли бы, чтобы Кверога продолжал сидеть в своем офисе. Вы сказали, что он «взял вас на мушку».

— Разрешите, я объясню вам. Мы действительно хотели провести голосование и выиграть его, перетянув на свою сторону избирателей — но в нами назначенное время, когда мы были бы уверены, что сможем победить на выборах.

— А вы считаете, что сейчас можете проиграть? Вы думаете, что Кверога может вернуться в свой офис на следующие пять лет, или в конце концов это место займет кто-то из Партии Человечества?

Клифтон задумался.

— Нет. Думаю, у нас неплохие шансы выиграть эти выборы.

— Да? Возможно, я еще не проснулся. Вы не хотите победы?

— Конечно, хотим. Но вы не понимаете, куда ведет нас эта отставка?

— Полагаю, что нет.

— Правительство, находящееся у власти, может в любое время назначить общие выборы, даже не дожидаясь окончания пятилетнего конституционного срока. Обычно они идут к людям, когда время покажется наиболее благоприятным для них. Но в период между назначением выборов и голосованием они продолжают управлять Империей, если, конечно, их не уберут силой. Вы понимаете меня?

— Кажется, да.

Даже с моими скудными познаниями в политике я понимал, что случай с отставкой кажется странным.

— Но в нашем случае правительство Квероги назначило выборы, а затем в полном составе ушло в отставку, оставив Империю без правительства. Поэтому монарх должен кого-то назначить для формирования кабинета временного правительства, действующего до выборов. Следуя закону, он может назначить любого члена Великой Ассамблеи, но так как здесь присутствует конституционный прецедент, у него нет выбора. Когда правительство в полном составе уходит в отставку — не просто перетасовывает портфели, а уходит совсем, — тогда для формирования временного правительства монарх обязан назначить лидера оппозиции. При нашей системе управления это совершенно необходимо; такое назначение не дает уход в отставку превратить в красивый жест. В прошлом было опробовано много других методов; в некоторых случаях правительства менялись часто, как нижнее белье. Существующая система заставляет правительство хорошенько подумать, прежде чем принять такой шаг. — Я был так занят, пытаясь определить свою роль в этом деле, что почти пропустил следующую реплику. — Совершенно естественно, что Император вызвал мистера Бонфорта в Новую Батавию.

— Что? Новую Батавию? Хорошо! — Я никогда не видел столицу Империи. Однажды я был на Луне, но превратности моей профессии не оставили мне ни времени, ни денег, и я не смог присоединиться к экскурсии. — Значит, мы тронулись в путь по этой причине? Ладно, я не возражаю. Думаю, вы всегда сможете найти способ переправить меня домой, даже если «ТОММИ» не сможет подойти близко к Земле.

— Что? О небеса, да не волнуйтесь вы об этом. Когда придет время, капитан Брадбент найдет не один способ переправить вас на Землю.

— Конечно, я уверен в этом. Родж, я забыл, что ваши мысли занимают более важные дела. Я единственный, кто закончил свою работу и думаю только о возвращении домой. Но несколько дней или даже месяц, проведенные на Луне, не повредят мне. В данный момент я свободен от дел. Но я благодарю вас за то, что вы не пожалели своего времени и пришли рассказать мне новости. — Я взглянул ему в лицо. — Родж, вы чем-то чертовски озабочены.

— Вы не понимаете? Император послал вызов мистеру Бонфорту. Поймите, Император! А мистер Бонфорт не в состоянии явиться на аудиенцию. Они провернули рискованный гамбит — и, возможно, поймают нас в ловушку, что приведет к полному нашему поражению!

— Что? Подождите минутку. Помедленнее. Я вижу, куда вы клоните — но, послушайте, дружище, мы не в Новой Батавии. До нее сотня, а возможно и две сотни миллионов миль. Доктор Кэйпек вылечит его, а затем подготовит, рассказав все, что произошло. Или не вылечит?

— Ну… мы надеемся.

— Но вы не уверены?

— Мы не можем быть уверены. Кэйпек говорит, что у него нет достаточных данных, потому что с такими огромными дозами клинические исследования не проводились. Все зависит от индивидуальной химии тела и от того, какой наркотик был использован.

Я вспомнил случай, когда дублер перед спектаклем подсунул мне сильное слабительное. (Но в том случае я отыграл все полностью, что доказывает превосходство мысли над телом — потом я его уволил.)

— Родж… последнюю, слишком большую дозу они дали ему не из простого садизма — они просчитали эту ситуацию!

— Я тоже так думаю. И доктор Кэйпек думает так же.

— Эй! В таком случае, это означает, что Кверога сам стоит за похищением… и что Империей управляет гангстер!

Родж покачал головой.

— Не обязательно. Даже невероятно. Это действительно может означать, что некие силы, которые управляют Акционистами, так же контролируют действия руководства партии Человечества. Но вы никогда не сможете уличить их в чем-нибудь; они сверхпорядочные и недосягаемые. Тем не менее они могли сообщить Квероге, что пришло время закончить игру — и сделали это. Я почти уверен, — добавил он, — что они даже не намекали ему на действительные причины, почему они считают момент подходящим.

— Преступник! Как я понял из ваших слов, главный человек Империи может быть сломлен и уйти в отставку? Только потому, что кто-то за кулисами сказал ему об этом?

— Боюсь, это именно то, что я думаю.

Я покачал головой.

— Политика — грязная игра!

— Нет, — возразил Клифтон. — Политика не грязная игра. Просто иногда вам приходится влезать в грязную игру.

— Я не вижу большой разницы.

— Однако она существует. Кверога третьесортный политик и марионетка — в моем понимании, он марионетка в руках негодяев. Но Джон Джозеф Бонфорт не третьесортный, и он никогда не был марионеткой ни в чьих руках. Как последователь, он верит в идею; как вождь, он действует по убеждению!

— Я верю вам, — смиренно сказал я. — Хорошо, что мы будем делать? Дэк будет ползти так, что «ТОММИ» не достигнет Новой Батавии до тех пор, пока он не придет в себя и не сможет выполнять свои обязанности?

— Мы не можем тянуть канитель. Мы не станем развивать ускорение больше одной же; никто и не ждет, что человек в возрасте Бонфорта захочет перенести лишние нагрузки на свое сердце. Но мы не можем медлить. Когда Император присылает за вами, вы обязаны явиться.

— Дальше, — Родж посмотрел на меня и ничего не ответил. Во мне начало расти раздражение. — Эй, Родж, не давайте сумасбродной идее захватить вас! Со мной этот номер не пройдет. Я пас, за исключением нескольких случайных появлений в корабле. Грязная или нет, но политика не моя игра — только отправьте меня домой, и я гарантирую, что никогда не буду даже регистрироваться для голосования!

— Вам, вероятно, и не придется ничего делать. Доктор Кэйпек почти уверен, что приведет его в форму. Но в любом случае, это не будет тяжелой работой — по крайней мере, это же не церемония принятия в гнездо, а просто аудиенция с Императором и…

— Император! — Я почти кричал. Как и большинство американцев, я совершенно не понимал, зачем нужна королевская власть, и в глубине души не одобрял ее установление — но испытывал благоговейный страх перед королем. В конце концов, американцы прошли через заднюю дверь. Когда мы заключили договор и приняли статус ассоциации с правом голоса в делах Империи, было оговорено, что наши местные организации и наша конституция останутся в неприкосновенности, а внутренне мы надеялись, что члены королевской семьи не часто будут посещать Америку. Возможно, это плохо. Может быть, если бы мы прошли испытание королевской властью, мы бы не относились к ней так скептически. В любом случае, всем известно, что «демократичные» американские женщины более трепетно относятся к своим возможностям присутствовать в суде[26], чем кто бы то ни было еще.

— Выслушайте меня спокойно, — ответил Родж. — Вероятно, вам вообще ничего не надо будет делать. Мы только хотим, чтобы вы подготовились. Я хотел сказать вам, что формирование «временного правительства» не является проблемой. Его действия не закон, его предложения не политика. Я сам обо всем позабочусь. Все, что вам надо сделать — если, конечно, вам придется это делать, — это официально появиться перед королем Вильямом… и, возможно, провести одну или две пресс-конференции, в зависимости от того, как скоро он придет в норму. То, что вы уже сделали, было намного тяжелее. И вам заплатят в любом случае, будем мы нуждаться в ваших услугах или нет.

— Проклятье, в этом вопросе плата не имеет никакого значения! Это… да что говорить, я просто отвечу словами знаменитого персонажа: «Вычеркните меня»[27].

Прежде чем Родж успел ответить, в мою каюту без стука ворвался Билл Корпсмен. Он посмотрел на нас и резко спросил Клифтона:

— Вы сказали ему?

— Да, — ответил Клифтон. — Он сворачивает работу.

— Что? Вздор!

— Это не вздор, — ответил я, — и кроме того, Билл, в приличном обществе не принято врываться так, как это сделали вы. У вас должна выработаться профессиональная привычка постучать и спросить разрешения войти. Я хочу, чтобы вы запомнили это.

— О, черт побери эту службу! Мы торопимся. Что это за пустая болтовня о вашем отказе работать?

— Это не пустая болтовня. Это не та работа, на которую я мог бы подписаться.

— Чепуха! К тому же вы слишком глупы, Смит, и не понимаете, что вы очень глубоко увязли, чтобы лепетать об отступлении. Это может повредить здоровью.

Я подошел к нему и схватил за руку.

— Вы угрожаете мне? Если да, то давайте выйдем отсюда и во всем разберемся.

Он стряхнул мою руку.

— В космическом корабле? Вы действительно такой глупец или так только кажется? Неужели вы не можете сообразить своей заплывшей жиром башкой, что вы сами являетесь причиной происходящего?

— Что вы хотите сказать?

— Он имеет в виду, — ответил Клифтон, — что падение правительства Квероги вплотную связано с речью, которую вы произнесли накануне, и он убежден в этом. Возможно даже, что он прав. Но не в этом суть вопроса. Билл, вы попытаетесь быть разумным и вежливым или нет? Если мы будем ссориться, мы никуда не придем.

Услышав намек, что я сам был главной причиной ухода в отставку правительства Квероги, я был так удивлен, что даже забыл о своем желании пересчитать зубы Корпсмена. Серьезно ли они говорят? Конечно, с одной стороны, это была прекрасная речь, но возможен ли такой результат?

Хорошо, если это так, то это сработало очень быстро.

— Билл, — сказал я, и в моем голосе явно слышалось удивление. — Как я понимаю, вы жалуетесь, что моя речь была слишком эффективной, и поэтому она не устраивает вас?

— Что? Черт, конечно, нет! Это была вшивая речь.

— Так? Вы идете сразу по двум дорогам. Вы хотите сказать, что вшивая речь вдруг произвела огромное впечатление и вывела Партию Человечества из правительственного офиса. Вы это имели в виду?

Корпсмен с досадой посмотрел на меня и попытался что-то ответить, но заметил сдержанную усмешку Клифтона. Он нахмурился, снова попытался что-то сказать, но в конце концов пожал плечами и произнес:

— Ну хорошо, забулдыга, вы доказали свою непричастность в этом вопросе; речь не имеет никакого отношения к падению правительства Квероги. Но в любом случае мы должны сделать свою работу. Так что там относительно вашего несогласия внести свою долю в общее дело?

Я посмотрел на него и под влиянием личности Бонфорта ухитрился сохранить свое спокойствие; актер, играющий роль миролюбиво настроенного персонажа, имеет тенденцию самому внутренне оставаться спокойным.

— Билл, вы снова пошли по двум дорогам. Вы подчеркнуто ясно даете понять, что рассматриваете меня как наемника. Значит, закончив контрактную работу, я не имею никаких обязательств перед вами. Вы не сможете нанять меня снова, если работа мне не подходит. А я считаю, что эта работа не для меня. — Он попытался что-то сказать, но я перебил его. — Это все. Теперь уходите. Вас не приглашали сюда.

Он был изумлен.

— Какой черт заставляет вас думать, что вы можете отдавать здесь приказы?

— Никакой. Черти вообще здесь ни при чем. Но это моя личная каюта, которую капитан Брадбент предоставил мне. Так что прошу вас выйти, или я буду вынужден выбросить вас. Мне не нравятся ваши манеры.

Клифтон спокойно добавил:

— Уходите, Билл. Несмотря ни на что, в данное время это его личная каюта. Так что вам лучше уйти. — Родж несколько замялся, а затем сказал: — Я думаю, мы можем уйти оба; мне кажется, сейчас мы никуда не придем. Вы извините нас… шеф?

— Конечно.

Я сел и несколько минут обдумывал случившееся. Я сам был виноват в том, что Корпсмену удалось спровоцировать меня; я был уверен в этом, мое поведение было недостойным. Но я порылся в своей памяти и убедился, что разногласия с Корпсменом не имели влияния на мое решение; оно возникало еще до ею появления.

В дверь энергично постучали.

— Кто там? — крикнул я.

— Капитан Брадбент.

— Входите, Дэк.

Он вошел, сел и несколько минут казалось, что его интересует только прикрепленная к переборке вешалка. Наконец он оторвал от нее свой взгляд и сказал:

— Может измениться ваше решение, если я посажу этого парня на гауптвахту?

— Что? У вас не корабле есть гауптвахта?

— Нет. Но ее несложно организовать.

Я внимательно посмотрел на него, пытаясь определить, что творится в его костлявой голове.

— Вы действительно посадите Билла на гауптвахту, если я попрошу вас?

Он отвернулся, наморщил лоб и криво усмехнулся.

— Нет. Человек никогда не получит право называться капитаном, если будет действовать на подобной основе. Я не смогу выполнить такой приказ, даже если он будет исходить от него. — Он кивнул в направлении каюты Бонфорта. — Определенные решения каждый человек должен принимать сам.

— Это верно.

— Ммм… я слышал, вы уже приняли одно такое решение.

— Это тоже верно.

— Так. Я испытываю к вам большое уважение, старина. Впервые встретившись с вами, я представлял, что вы обычный лицедей и паяц, ничего не имеющий за душой. Я был неправ.

— Благодарю вас.

— Я не буду уговаривать вас. Только скажите, стоит ли тратить наше время на обсуждение деталей? Не хотите ли вы, прежде чем дать окончательный ответ, немного подумать?

— Я уже принял решение, Дэк. И его не надо переводить с китайского.

— Ну, возможно, вы правы. Прошу прощения. Полагаю, нам остается только надеяться, что он поправится к тому времени. — Он сделал паузу. — Между прочим, Пенни собиралась зайти к вам, если вы сейчас снова не ляжете спать.

Я безвольно улыбнулся.

— Только «между прочим», да? А это правильная последовательность? Разве сейчас не очередь доктора Кэйпека выворачивать мне руки?

— Он уступил свою очередь; он занят с мистером Бонфортом. Хотя он послал вам несколько слов.

— Да?

— Он сказал, что вы можете убираться к черту. Я несколько приукрасил его слова, но суть осталась та же.

— Он так сказал? Так передайте ему, что я постараюсь приберечь ему место поближе к огню.

— Может Пенни зайти к вам?

— О, конечно! Но скажите ей, что она бесполезно потратит время; мой ответ — «нет».

Но я переменил свое намерение. Черт возьми, почему доводы кажутся более логичными, если они подкреплены ароматом «Вожделения джунглей»? Нет, Пенни не пользовалась нечестными приемами, она даже не уронила ни одной слезы, а я в свою очередь не притронулся к ней и пальцем, но я внезапно понял, что оставляю свои позиции, а потом отступать уже было некуда. Пенни относится к типу спасателей мира, а искренность ее заразительна — к этому нечего добавить.

Наша Луна — безвоздушная планета, и факельные корабли могут приземляться на ней. Но, хотя «ТОМ ПЭЙН» был факельным кораблем, его решили оставить на орбите и провести обслуживание на космической станции; корабль был посажен в колыбель. Я хотел посмотреть на это, но проспал. Они говорили, что гораздо легче поймать яйцо, катающееся по тарелке, чем посадить корабль в колыбель, и Дэк был одним из полдюжины пилотов, которые могли сделать это.

Но я не смог даже посмотреть на «ТОММИ», уже посаженный в колыбель; все, что я увидел, это галдящих пассажиров, двигающиеся к воздушным шлюзам, а затем соединительную пассажирскую трубу, ведущую к Новой Батавии — низкая гравитация Луны позволяет применять такие трубы, а в середине путешествия мы даже оказались в невесомости.

Мы вышли к апартаментам, предназначенным для лидеров оппозиции; это было официальное место жительства Бонфорта до тех пор, пока (и если) он наберется сил выиграть следующие выборы. Помещение было великолепно, и я теперь не мог себе представить, как выглядит официальная резиденция Верховного Министра. Я полагал, что Новая Батавия имеет шанс называться самым великолепным городом из всех построенных когда-либо в истории; очень жаль, что его можно видеть только изнутри — но этот небольшой недостаток перекрывает то, что это единственный город во всей Солнечной Системе, который имеет абсолютную защиту от термоядерных бомб. Или, я мог бы сказать, что он обладает «абсолютной непроницаемостью», поскольку некоторые структуры снаружи могли быть уничтожены. Апартаменты Бонфорта включали в себя гостиную, которая располагалась в нише, выдолбленной в скале, и имела накрытый прозрачным колпаком балкон, откуда можно было видеть звезды и саму мать-Землю. Спальные комнаты и кабинеты располагались внизу, под тысячами футов твердой скальной породы, куда можно было попасть, спустившись на личном лифте.

У меня не было времени исследовать апартаменты; меня сразу начали одевать для аудиенции. Бонфорт не имел камердинера, и Родж настоял на том, чтобы «помогать» мне (хотя больше мешал). Это был образец классической церемониальной одежды средневекового королевского двора: черные бесформенные пузырящиеся штаны и глупая куртка с аксельбантами, а также белая сорочка с «крылатым» воротником, дополненная белым жестким нагрудником в форме тарелки и белым галстуком-бантом[30]. На сорочке Бонфорта все это было собрано в единое целое, потому что (я так полагал) он не пользовался услугами камердинера; точнее сказать, он не смог бы подогнать все детали, а плохо завязанный галстук сразу бросается в глаза — хотя ожидать, что человек может одинаково хорошо разбираться в политике и старинных костюмах, было бы слишком.

Это безобразный костюм, но он был отличным фоном для орденской ленты Вильхельмина, протянувшейся разноцветной диагональю по моей груди. Я рассмотрел себя в большом зеркале и остался доволен результатом; белые детали подчеркивали мертвенность черного, и это говорило об искусстве организатора публичных зрелищ. Традиционная одежда может быть безобразной, но она позволяет вам сохранить достоинство, наподобие холодного величия maitre d’hotel[31]. Я решил, что выгляжу подходяще, чтобы доставить удовольствие монарху.

Родж Клифтон передал мне свиток — предполагаемый список кандидатов в министры — и сунул во внутренний карман моего костюма отпечатанную на машинке копию; оригинал этого списка Джимми Вашингтон передал секретарю императора сразу после приземления. Теоретически целью аудиенции для императора было проинформировать меня, что он имеет удовольствие поручить мне сформировать временное правительство, а для меня — покорно принять его предложение; список моих кандидатов, до того, как его милостиво одобрит монарх, надлежало хранить в тайне.

Я взял свиток и подхватил жизненный жезл. Родж пришел в ужас.

— Милостивый Боже, вы не можете держать эту штуку в присутствии императора!

— Почему не могу?

— Как почему? Это же оружие.

— Это церемониальное оружие. Родж, каждый герцог и всякий ничтожный баронет будет вооружен шпагой. А я понесу жезл.

Он покачал головой.

— Им можно. Разве вы не понимаете значения этой древней традиции? Их шпаги символизируют готовность оказать сеньору поддержку и защитить его силой своих мускулов. Но вы общественный деятель; традиционно вы должны появляться перед императором без оружия.

— Нет, Родж. Ладно, я сделаю так, как вы мне скажете, но вы упускаете прекрасный шанс поймать прилив и взобраться на гребень волны. Это хороший театр и ничего больше.

— Боюсь, что я не понимаю вас.

— Слушайте, если я сейчас понесу этот жезл, это станет известно на Марсе? В гнезде, я имею в виду?

— Полагаю, что да.

— Конечно. Я думаю, в каждом гнезде есть стереоприемник; в гнезде Кккаха я заметил несколько. Они так же внимательно следят за имперскими новостями, как и мы. Или нет?

— Да. Во всяком случае, старейшие.

— Если я буду нести жезл, они узнают об этом; если жезла со мной не будет, они тоже узнают. Затем им останется только сопоставить мои действия с правилами приличия. Ни один взрослый марсианин не может появиться вне гнезда без жизненного жезла. В прошлом марсиане представлялись императору; их жизненные жезлы были с ними или нет? Держу пари, в заклад я могу поставить свою жизнь, что они несли их с собой.

— Да, но вы…

— Вы забываете, что я марсианин. — Родж внезапно побледнел. Я продолжил. — Я не только Джон Джозеф Бонфорт; я Кккахджиджиджиррр из гнезда Кккаха. Если я оставлю жезл здесь, я совершу величайший неприличный поступок, и, откровенно говоря, я даже не представляю, что может случиться, когда это известие достигнет гнезда; я еще плохо знаю марсианские обычаи. Теперь взгляните на это с другой стороны. Когда я пронесу этот жезл среди придворных, это приобретет такое значение: НА ПОСТ ВЕРХОВНОГО МИНИСТРА ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА НАЗНАЧЕН ГРАЖДАНИН МАРСА. Какое впечатление это произведет на гнезда?

— Я не подумал, что это может иметь такое значение, — тихо ответил он.

— Я бы тоже не стал об этом думать, если бы мне не пришлось решать, нести этот жезл или оставить здесь. Но мистер Бонфорт должен был думать так — и еще до того, как просил принять его в гнездо. Родж, мы поймали тигра за хвост; теперь все должно идти так, как надо. Мы не можем позволить себе ошибиться.

В этот момент пришел Дэк. Он поддержал мое решение и, казалось, очень удивился, что Клифтон мог рассуждать как-то иначе.

— Итак, мы установили новый прецедент, и прежде, чем мы дойдем до конца, их будет еще очень много. — Он посмотрел на то, как я держу жезл, и вскрикнул. — Вот те на, приятель! Вы собрались кого-нибудь убить? Или только продырявить стену?

— Но я же не нажимаю на кнопку.

— Возблагодарите Господа за его благосклонность к вам! Вы даже не поставили его на предохранитель. — Он в высшей степени осторожно взял у меня жезл и сказал: — Вы должны повернуть это кольцо и толкнуть его в паз — после этого жезл превращается в обычную палку. Вот так!

— О, извините.

Они доставили меня во дворец и с рук на руки передали полковнику Пэйтилу, конюшему императора Вильяма; это был хинди с вежливой миной и безупречными манерами, одетый в ослепительную униформу Имперских космических сил. Его поклон был больше рассчитан на соблюдение правил приличия; это наводило на мысль, что я почти Верховный Министр, но еще не стал им, что хотя я и стал его сеньором, но все же был штатским, и минус несколько градусов на то, что на правом плече он носил аксельбант императора.

Он взглянул на жезл и спокойно сказал:

— Это марсианский жезл или нет, сэр? Интересно. Я полагаю, вы хотите оставить его — здесь он будет в сохранности.

— Я возьму его с собой, — сказал я.

— Сэр? — Его брови поднялись в ожидании, что я исправлю свою очевидную ошибку.

Я порылся в памяти и выхватил штамп, который Бонфорт использовал, делая выговор нахалам.

— Молодой человек, вы можете вязать, как хотите, а я буду вязать по-своему.

На его лице не осталось никакого выражения.

— Хорошо, сэр. Вы не откажетесь пройти сюда?

Перед входом в тронный зал мы выдержали паузу. В дальнем конце, на возвышении, стоял пустой трон. По обеим сторонам великой пещеры в ожидании стояли дворяне и королевский двор. Пэйтил подал знак, и зазвучал гимн Империи, и мы замерли, Пэйтил с роботоподобным вниманием, я сам с почтительным поклоном, подходящим переутомленному человеку средних лет, который должен сделать это, потому что должен, и весь двор застыл, словно на картине. Я надеюсь, что пышный блеск двора не исчезнет ни в какие времена; все эти одетые по высшему классу дворяне и оруженосцы представляли собой прекрасное зрелище.

При последних звуках гимна он вошел в заднюю дверь и занял трон — Вильям герцог Люксембургский, Командующий рыцарь Святой Римской Империи, Главный адмирал Имперских сил, Советник марсианских гнезд, Защитник бедных и, милостью Божьей, Король Долин[32] и Император планет и достижимого космического пространства.

Я не мог видеть его лица, но благодаря выработанному во мне символизму внезапно почувствовал воодушевление, переросшее из сопереживания. Я больше не ощущал враждебности к понятию «королевская власть».

Как только король Вильям сел, гимн закончился; он кивнул в знак приветствия, и по рядам придворных прожурчала изящная волна расслабления. Пэйтил шагнул в сторону, и я, зажав под рукой жезл и немного прихрамывая, несмотря на низкую гравитацию, начал свой длинный марш. Это вызывало необыкновенные ощущения, наподобие тех, что возникли при моем продвижении к Внутреннему Гнезду Кккаха, только сейчас я не был напуган; я был разгорячен и трепетал. Разношерстная толпа придворных императора следовала за мной. Музыканты сыграли «Христиан Конг»[33], перешли к «Марсельезе», затем к «Стягу блестящей звезды»[34] и так далее.

Подходя к возвышению, я остановился и поклонился, затем еще раз, и наконец точно перед ступеньками я отвесил третий глубокий поклон. Я не преклонял колен; дворяне должны вставать на колени, но общественные деятели делят верховную власть с монархом. Каждый мог видеть подобные церемонии по стерео или в театре, и Родж был уверен, что я знаю, что делаю.

— Приветствую императора! — Если бы я был немцем, я должен был бы сказать «Короля», но я был американцем. Мы обменялись заученной наизусть школьной латынью, он спросил, чего мне надо, я напомнил, что он сам вызвал меня и т. д. Затем он перешел на англо-американский, на котором говорил с изящным восточным акцентом.

— Вы хорошо служили нашему отцу. Это заставляет нас думать, что вы так же хорошо будете служить нам. Что вы можете сказать?

— Желание моего монарха — мое желание, ваше величество.

— Подойдите.

Возможно, я проявил излишнее рвение, но ступеньки оказались слишком высокие, а моя нога действительно причиняла боль — психосоматическая боль такая же скверная, как любая другая. Я споткнулся… и Вильям, словно пружина, поднялся с трона и подержал меня под руку. Я услышал, как вздох изумления прошел по залу. Он улыбнулся мне и тихо сказал:

— Успокойтесь, дружище. Мы все сделаем быстро.

Он помог мне добраться до стула, стоявшего перед троном, и здесь возник неловкий момент, он усадил меня раньше, чем сел сам. Затем он протянул руку за свитком, и я передал его. Он развернул свиток и начал разглядывать пустую страницу, делая вид, что изучает список.

Зазвучала камерная музыка, и двор был предоставлен сам себе: леди смеялись и обмахивались веерами, кавалеры произносили галантности. Ни один не уходил далеко от своего места, и ни один не оставался безмолвным. Маленькие мальчики-пажи, выглядевшие, словно херувимы Микеланджело, двигались среди них и предлагали подносы со сладостями. Один из них встал на колено перед Вильямом, и тот взял что-то с подноса, не отрывая глаз от несуществующего списка. Затем паж предложил поднос мне, и я тоже что-то взял с него, не зная, соответствует это правилам или нет. Это оказалась одна из замечательных и непревзойденных шоколадок, которые изготавливают только в Голландии.

Я заметил, что могу узнать большинство из придворных, так как они были в картотеке Бонфорта. Здесь присутствовали бездельничающие принцы королевской крови, скрывающиеся под второстепенными титулами графов или герцогов. Некоторые говорили, что Вильям содержит их как пенсионеров, чтобы оживить свой двор; другие говорили, что он держит их при себе, чтобы оградить от политики и других бед. Возможно, что правы были и те, и другие. Здесь также присутствовали дворяне, представляющие дюжину разных наций и не имеющие никакого отношения к королевской семье; некоторые из них действительно работали для того, чтобы жить.

Я рассматривал их лица, пытаясь выбрать габсбургские губы и виндзорские носы.

Наконец Вильям отложил свиток. Музыка и разговоры немедленно прекратились. В мертвой тишине он сказал:

— Вы предлагаете прекрасную компанию. Возможно, мы утвердим это.

— Вы очень милостивы ко мне, ваше величество.

— Мы все обдумаем и проинформируем вас. — Он наклонился вперед и тихо, так, чтобы мог слышать я один, сказал: — Не пытайтесь спускаться по этим проклятым ступенькам. Встаньте и оставайтесь здесь. Я уйду сразу.

— О, благодарю вас, сир, — прошептал я в ответ.

Он поднялся, вследствие чего мне пришлось поспешно вскочить на ноги, и ушел в водовороте кружащейся мантии. Я повернулся и заметил несколько испуганных взглядов. Но вновь заиграла музыка, и я получил возможность уйти, в то время как дворяне и царственные статисты возобновили свои вежливые разговоры.

Как только я повернулся к выходу, сбоку появился Пэйтил.

— Сюда, сэр, пожалуйста.

Пышный спектакль закончился; теперь предстояла настоящая аудиенция.

Он провел меня через маленькую дверь под аркой, затем по пустому коридору и через другую дверь ввел в совсем обычный кабинет, единственное, что говорило о принадлежности его императору, был закрепленный на стене резной щит с королевским гербом Дома Оранских и бессмертным девизом: «УТВЕРЖДАЮ!» Там стоял большой стол, на котором были разложены бумаги. В середине его, прижатый по углам двумя золотыми туфельками, лежал оригинал списка, копия которого находилась в моем кармане. Чуть в стороне в медной рамке стояла фотография последней императрицы с детьми. Около стены стояла немного продавленная кушетка, за которой был расположен бар. Кроме этого, там были пара удобных кресел и вращающийся стул за столом. Такая обстановка могла бы вполне соответствовать кабинету практикующего врача, ведущего неторопливый образ жизни.

Пэйтил оставил меня одного и прикрыл за собой дверь. Не успел я решить вопрос, правильно ли будет, если я сяду, как император быстро вошел в дверь, расположенную в противоположном конце кабинета.

— Привет, Джозеф, — выкрикнул он. — Я сейчас присоединюсь к вам. — Он широкими шагами прошел через комнату и вышел через третью дверь. Двое слуг следовали за ним и раздевали его на ходу. Он почти сразу же вернулся, застегивая молнию на джинсах. — Вы прошли по короткому маршруту, а мне пришлось идти кружным путем. Я хочу, чтобы дворцовый инженер сделал еще один тоннель в задней части тронного зала, и, будь я проклят, если не сделаю этот заказ. Мне приходится проходить с трех сторон вокруг тронного зала — либо это, либо парад по общим коридорам, вычищенным, словно цирковые лошади. — Он немного подумал и добавил: — Под этой глупой мантией я никогда не надевал ничего, кроме нижнего белья.

— Сомневаюсь, что она так же неудобна, как этот обезьяний жакет, который приходится носить мне, сир, — сказал я.

Он пожал плечами.

— Ладно, в каждой работе есть свои неудобства. Не хотите ли выпить? — Он взял список кандидатов в кабинет министров. — Налейте себе и мне тоже.

— Что вы будете пить, сир?

— Что? — Он оторвал взгляд от списка и проницательно посмотрел на меня. — Как обычно. Виски со льдом, конечно.

Я ничего не сказал и наполнил два стакана, добавив в свой воды. Меня внезапно пронзил холод; если Бонфорт знал, что император всегда пил виски со льдом, это должно было быть записано в картотеке. Этого не было.

Но Вильям принял выпивку без замечаний.

— Горячих двигателей! — пробормотал он, не отрываясь от списка. Затем он посмотрел на меня и сказал: — Что вы можете сказать об этих парнях, Джозеф?

— Сир, это, конечно, только предварительный набросок кабинета. — Мы, где это было возможно, продублировали кандидатов на портфели и на посты министров обороны и финансов. Бонфорт мог с одинаковым успехом назначить претендентов из второго или первого списков. В трех случаях мы отдали временные назначения профессионалам — заместителям министров научных исследований, управления населением и внешних сношений. Люди, которые могут занять посты в постоянном правительстве, должны будут потратить много времени на проведение предвыборной кампании.

— Да, да, у вас есть вторая команда. Ммм… А что вы можете сказать о Брауне?

Это очень удивило меня. Я считал, что Вильям должен одобрить список без замечаний, а для разговора найти другие темы. Я не боялся таких разговоров; человек может получить репутацию блестящего собеседника, просто дав выговориться своему визави.

Не понравившийся императору Браун был известен как «подающий надежды молодой государственный деятель». Это все, что я узнал о нем от Билла, Роджа и из картотеки Бонфорта. Он появился на горизонте, когда Бонфорт уже оставил государственную службу и никогда не занимал никаких постов в кабинете министров, а на закрытых заседаниях выполнял обязанности вооруженного сержанта. Билл утверждал, что Бонфорт планировал его быстрое продвижение по службе и настоял включить его в кабинет временного правительства, чтобы тот мог опробовать свои крылья; он предложил ввести его на пост министра внешних сообщений.

Родж Клифтон проявил нерешительность. Сначала он внес в список профессионального заместителя министра Ангела Джезуса де ла Торревай Пиреза, но Билл настоял на своем. Он говорил, что если Браун прогорит, это не принесет большого вреда, и сейчас самое подходящее время определить его способности. Клифтон включил Брауна в список.

— Браун? — переспросил я. — Это подходящий молодой человек. С блестящими возможностями.

Вильям не ответил и вернулся к изучению списка. Я попытался точнее вспомнить, что говорилось о Брауне в картотеке Бонфорта. Блестящие возможности… тяжел на подъем… аналитическая память. Было ли что-нибудь, говорящее против него?

Нет… ну, возможно, «слишком приветлив». За это нельзя осуждать человека. Но Бонфорт вообще ничего не сказал о таких достоинствах, как лояльность и честность. Возможно, это не имело никакого значения, так как картотека не была предназначена для изучения характеров людей; это было определенное количество зафиксированных фактов.

Император снова отложил список.

— Джозеф, вы сразу планируете ввести марсианские гнезда в Империю?

— Что? Перед выборами определенно нет, сир.

— Полно, вы же знаете, что я говорю о периоде после выборов. И разве вы забыли, как говорить «Вильям»? При таких обстоятельствах слышать «сир» от человека, который на шесть лет старше, просто глупо.

— Хорошо, Вильям.

— Мы оба знаем, что предположительно я не интересуюсь политикой. Но мы также знаем, что притворство глупо. Джозеф, вы потратили годы на то, чтобы создать ситуацию, при которой гнезда в полном составе могли бы войти в Империю. — Он показал пальцем на мой жезл. — Я полагаю, вы уже сделали кое-что для этого. Теперь, если вы одержите победу на выборах, вы можете требовать от Великой Ассамблеи предоставить этот вопрос на мое рассмотрение. Так?

— Вильям, — тихо сказал я, — вы точно знаете, что мы намерены делать. Возможно, у вас появились какие-то причины для обсуждения этого вопроса.

Он перемешал содержимое своего стакана и посмотрел на меня, словно бакалейщик из Новой Англии, собирающийся отказать одному из сезонных клиентов.

— Вы спрашиваете у меня совета? Конституция требует, чтобы вы просто поставили меня в известность и ничего больше.

— Я с удовольствием выслушаю ваш совет, Вильям. Но не обещаю следовать ему.

Он улыбнулся.

— Я вообще редко обещаю что-нибудь. Ну ладно, допустим, что вы победили на выборах и вернули свой пост в министерстве — но большинство было таким незначительным, что у вас могут возникнуть затруднения, если вы начнете голосование за принятие марсианских гнезд в Империю. В таком случае я не советовал бы вам проводить это голосование. Но все же, если вы сделаете это и потерпите поражение, не оставляйте службу; отработайте весь срок до конца.

— Почему, Вильям?

— Потому что мы с вами терпеливые люди. Видите это? — Он указал на герб своего дома. — «УТВЕРЖДАЮ!» Это не бросающееся в глаза правило, но королю не пристало бросаться в глаза; его дело сохранять, не отступать и пить пунш. Теперь, если следовать конституции, меня не должно волновать, останетесь вы на службе или нет. Но меня волнует, останется Империя единой целой или нет. Я думаю, если сразу после выборов вы промахнетесь с марсианами, вы можете себе позволить подождать еще — ваша политика довольно популярна среди населения. Оставаясь на службе до конца срока, вы к следующим выборам наберете необходимые вам голоса и, возможно, при известных обстоятельствах придете ко мне и скажете, что я к своим титулам могу добавить «Император Марса». Так что не торопитесь.

— Я подумаю об этом, — осторожно сказал я.

— Подумайте. Теперь, что вы можете сказать о системе транспорта?

— Мы упраздним ее после выборов и сразу приостановим ее деятельность. — Я мог свободно сказать это; Бонфорт ненавидел существующую транспортную систему.

— Они будут нападать на вас за это.

— Да, они будут. Ну и пусть. А мы в это время соберем голоса.

— Рад слышать, что вы еще имеете силу отстаивать свои убеждения, Джозеф. Мне никогда не нравилось держать знамя Дома Оранских на корабле для осужденных. Свободная торговля?

— После выборов, да.

— С чего вы будете получать доходы?

— С нашей точки зрения, торговля и производство начнут расцветать так быстро, что доходы от других видов деятельности не будут иметь большого значения.

— А если это не так?

У меня не было другого ответа на этот вопрос — экономика оставалась для меня великим таинством. Я усмехнулся.

— Вильям, я очень внимательно буду следить за этим вопросом. Но вся программа Партии Экспансионистов основана на понятиях свободной торговли, свободного передвижения, общего гражданства и общего денежного обращения при минимуме имперских законов и ограничений, что хорошо не только для граждан Империи, но и для самой Империи. Если нам потребуются деньги, мы найдем способ получить их… но не станем делить Империю на крошечные округа. — Все, кроме первого предложения, были словами Бонфорта, только слегка адаптированными для данной ситуации.

— Приберегите свои речи для предвыборной, — проворчал он. — Я просто спросил. — Он снова взял список. — Вы уверены, что такая расстановка сил удовлетворяет вас?

Я потянулся за списком, и он передал мне его. Проклятье, было ясно, что император, насколько ему позволяла конституция, давал мне понять, что Браун попал в этот список по ошибке. Но, черт возьми, не мог же я вносить изменения в список, который составили Билл и Родж.

Хотя, с другой стороны, это не был список, составленный БОНФОРТОМ; просто они думали, что Бонфорт мог бы составить его, если бы был compos mentis[35].

Я внезапно пожалел, что не могу встретиться с Пенни и спросить ее, что она думает о Брауне.

Я потянулся за ручкой, лежавшей на столе Вильяма, вычеркнул «Браун» и печатными буквами вписал «Де ла Торре» — я еще не освоил почерк Бонфорта.

— Теперь мне кажется, это хорошая команда, — просто сказал император. — Удачи вам, Джозеф. Она вам еще потребуется.

Итак, аудиенция закончилась. Теперь меня волновало только одно — как бы поскорее уйти, но вы не можете без разрешения покинуть короля; это единственная прерогатива, которую они сохранили. Он хотел показать мне свою мастерскую и новую модель паровоза. Я полагаю, что, кроме него, вряд ли кто-то еще мог воскресить это древнее хобби; лично я не считал, что такое занятие подходяще для взрослого человека. Но я вежливо похвалил его новый игрушечный локомотив, под которым он подразумевал «Королевского Шотландца».

— Если бы у меня была возможность, — сказал он, опустившись на колени и заглядывая внутрь игрушечного паровоза, — я стал бы приличным управляющим салона механических моделей. Но случай рождения распорядился против меня.

— Вы действительно думаете, что предпочли бы это своему теперешнему положению, Вильям?

— Не знаю. Работа, которой я занимаюсь, неплохая. Спокойная и хорошо оплачиваемая, да и личная безопасность поставлена на первоклассный уровень — хотя нельзя исключить возможную революцию, а моя династия всегда была счастливой на этот счет. Но, в основном, эта работа скучна и утомительна и ее с таким же успехом мог выполнить любой второсортный актер. — Он посмотрел на меня. — Я облегчу вашу службу. Вам не придется много утомляться, выкладывая краеугольные камни и наблюдая парады, вы знаете.

— Знаю и очень ценю это.

— Только раз за очень долгое время я получил шанс дать маленький толчок в правильном направлении — по крайней мере, мне кажется, что в правильном. Король — это очень старая профессия, Джозеф. Не пытайтесь когда-либо заняться этим.

— Боюсь, что если бы даже я захотел, уже немного поздно.

Он что-то поправил в своей игрушке.

— Моя настоящая функция заключается в том, чтобы не допустить вас до безумства.

— Что?

— Конечно. Ситуативный психоз, профессиональная болезнь вождей. Мои предшественники в королевском ремесле, те, кто действительно правили, почти все были немного помешанные. А взгляните на ваших американских президентов; эта работа неоднократно убивала их в расцвете сил. Но мне это не грозит; для этого у меня есть профессионалы, такие, как вы. Конечно, вы тоже не можете избежать лишних напряжений; но вы, или подобные вам, можете всегда сбросить башмаки власти, если они начинают слишком жать, а старый император — это почти всегда «старый» император, потому что мы обычно поднимаемся на трон в том возрасте, когда другие люди уходят на пенсию — император всегда там, поддерживает непрерывность линии и сохраняет символ государства, пока вы, профессионалы, перетасовываете карты. — Он сверкнул торжествующим взглядом. — В моей работе мало приятного, но она полезна.

Он оставил свои детские забавы с локомотивом, и мы снова вернулись в кабинет. Я решил, что теперь он меня отпустит.

— Я думаю, что вам пора вернуться к своей работе. Путешествие сюда было не очень утомительным?

— Нет. В дороге я работал.

— Не сомневаюсь. Ну а теперь скажите, кто вы такой?

В самый ответственный момент вас похлопал по плечу полицейский, вы делаете шаг, и пол уходит из-под ног, только вы упали в кровать, как неожиданно вернулся домой муж вашей любовницы — выбирайте любую комбинацию применительно к этому простому вопросу. Внутренне я вдруг сразу постарел и теперь более соответствовал своему внешнему виду.

— Сир?

— Ну давайте, — нетерпеливо сказал он, — несомненно, в моей должности есть некоторые привилегии. Только говорите правду. По крайней мере, уже с час я знаю, что вы не Джозеф Бонфорт — хотя вы могли бы обмануть даже его собственную мать; вы блестяще переняли его манеру держаться. Но все-таки, кто вы такой?

— Меня зовут Лоренцо Смит, ваше величество, — едва слышно сказал я.

— Соберитесь с силами, вы же мужчина! Если бы хотел, я бы уже давно вызвал гвардейцев. Вас послали сюда, чтобы убить меня?

— Нет, сир. Я лоялен к вашему величеству.

— Вы выбрали странный способ, чтобы доказать это. Ладно, налейте себе виски, садитесь и все расскажите мне.

Я рассказал ему все, каждую мелочь. Мне потребовалось больше, чем одна порция виски, благодаря чему я почувствовал себя немного лучше. Когда я рассказывал ему о похищении, он выглядел сердитым, но когда рассказывал о том, что они сделали с мозгом Бонфорта, его лицо сделалось темным от захлестнувшего его гнева.

Наконец он тихо сказал:

— Значит, вопрос нескольких дней до того, как он придет в форму?

— Так говорит доктор Кэйпек.

— Не допускайте его к работе, пока он полностью не придет в себя. Он очень ценный человек. Вы это знаете или нет? Он стоит шестерых таких, как вы или я. Так что оставайтесь в роли двойника, а он пусть поправляется. Он нужен Империи.

— Да, сир.

— Бросьте вы это «сир». Раз уж вы действуете вместо него, то и называйте меня как он — Вильям. Вы не хотите узнать, как я вас раскусил?

— Нет, си… нет, Вильям.

— Он называет меня Вильямом уже двадцать лет. Мне показалось несколько странным, что он бросил это и стал называть меня «сир» только потому, что встретился со мной по государственному делу, хотя мы были наедине. Но вы так замечательно исполняли свою роль, что я ничего не заподозрил, это только заставило меня задуматься. А вот когда мы пошли смотреть модели паровозов, я понял, что вы не он.

— Извините меня, но как?

— Вы вежливый человек! Когда я показывал ему свои модели, он всегда грубо говорил мне, что для взрослого человека есть более приятные способы бесполезно тратить время. Это был небольшой ритуал, через который мы проходили всегда. И мы оба получали от этого удовольствие.

— Да. Я не знал.

— Откуда вы могли знать?

Я думал, что должен был знать это; проклятая картотека должна была рассказать мне… Вдруг я понял, что картотека, если принять во внимание принцип, по которому она собиралась, не была совершенной; она предназначалась для того, чтобы знаменитый человек мог вспомнить нужные детали о менее значительных людях. Я хочу сказать, что император не был менее значительным, и это совершенно верно.

Конечно, Бонфорту не надо было записывать то, что он знал о Вильяме! Он просто не мог вносить такие данные о монархе в картотеку, которой управляли его клерки.

Я совершил очевидный промах — нет, я не видел способа избежать его, даже если бы понял, что досье неполное.

Император продолжал говорить.

— Вы проделали великолепную работу и неудивительно, что после того, как вы с риском для жизни побывали в гнезде марсиан, вы были готовы встретиться со мной. Скажите, мог я когда-нибудь видеть вас по стерео или где-нибудь еще?

Когда император спросил меня, я, конечно, сказал свое настоящее имя. Теперь я, слегка робея, назвал свой профессиональный псевдоним. Он посмотрел на меня, вскинул вверх руки и захохотал. Это отчасти обидело меня.

— Вы слышали обо мне?

— Слышал ли я о вас? Я один из ваших вернейших фанатов. — Он очень внимательно посмотрел на меня. — Но вы действительно выглядите, как Джо Бонфорт. Я не могу поверить, что вы Лоренцо.

— Но это я.

— Да, верю, я верю вам. Вы помните ту шутку, где вы изображали бродягу? Сначала вы пытались доить корову — и неудачно. А закончили тем, что стали вылизывать кошачью миску — но даже кошка оттолкнула вас. — Я подтвердил это, кивнув головой. — Моя кассета с этой записью затерта до дыр. Я одновременно смеюсь и плачу.

— Хорошая была идея. — Я поколебался и затем признался, что скотный двор «Усталого Вилли» был скопирован мной с великого артиста из другой страны[36]. — Но сам я предпочитаю драматические роли.

— Подобные той, что играете сейчас?

— Ну… не совсем. Для такой роли достаточно одного раза. Я не люблю марафон.

— Я тоже так думаю. Ну ладно, скажите Роджеру Клифтону… нет, Клифтону не говорите ничего. Лоренцо, я не вижу причин рассказывать кому-либо о нашем разговоре. Если вы скажете Клифтону и даже если передадите ему, что я просил не беспокоиться, это скажется на его нервах. А он должен работать спокойно. Так что мы сохраним это в узком кругу, да?

— Как пожелает мой император.

— Да бросьте вы это, пожалуйста. Мы сохраним это в тайне, потому что так будет лучше. Жаль, что я не смогу навестить больного дядюшку Джо. Я все равно не смогу помочь ему — хотя существует поверье, что прикосновение короля творит чудеса. Значит, мы никому ничего не скажем и притворимся, что я ничего не понял.

— Да… Вильям.

— Я думаю, что вам пора идти. Я и так держал вас слишком долго.

— Как скажете.

— Я вызову Пэйтила, чтобы он проводил вас — или вы сами найдете дорогу? Но еще минутку. — Он начал рыться на своем столе, что-то бормоча себе под нос. — Эта девочка, должно быть, снова наводила здесь порядок. Нет… вот она. — Он достал маленькую записную книжку. — Я, вероятно, не увижу вас больше… не могли бы вы, прежде чем уйдете, дать мне свой автограф?

Билл и Родж жевали свои ногти в верхней гостиной Бонфорта. Корпсмен поднялся и бросился мне навстречу.

— Где, черт вас возьми, вы были?

— У императора, — холодно ответил я.

— Вы были там в пять-шесть раз дольше, чем должно.

Я не стал затруднять себя ответом. После нашего спора, возникшего по поводу моей речи, мне приходилось с ним работать, но это был брак по расчету, а не по любви. Мы сотрудничали, но топор войны не был зарыт — его лезвие было нацелено мне между лопаток. Я не делал особых усилий к примирению и не видел причин, чтобы делать это, да и почему я должен с ним мириться — в моем понимании, его родители зачали его на каком-нибудь бале-маскараде.

Я не верил, что в скандале примут участие другие члены группы, потому что только Корпсмен считал, что я должен вести себя как слуга — шляпу в руки и смиренно произнести: «Сэр». Я не мог сделать этого для него, даже во имя мира. Я был профессионал, которого пригласили выполнить трудную профессиональную работу, а профессионалу не место на запятках; к нему относятся с уважением.

Так что я проигнорировал его вопрос и обратился к Роджу.

— Где Пенни?

— С ним. Дэк и доктор тоже там.

— Он здесь?

— Да. — Клифтон замялся. — Мы поместили его в комнате рядом с вашей спальней, в той, что отводится для жены. Это единственное место, где мы можем сохранить его полное уединение и позаботиться обо всем, в чем он нуждается. Я надеюсь, вы не будете возражать.

— Нет, конечно.

— Это не доставит вам больших неудобств. Две спальные комнаты, как вы могли заметить, соединяются только через туалет, а мы заперли вторую дверь. К тому же комнаты оборудованы хорошей звукоизоляцией.

— Меня это устраивает. Ну как он?

Клифтон нахмурил брови.

— Лучше, гораздо лучше. Большую часть времени он находится в полном сознании. — Он поколебался. — Если хотите, вы можете навестить его.

Мои колебания длились чуть дольше приличия.

— Как думает доктор Кэйпек, когда он сможет появиться на публике?

— Скоро. Точнее трудно сказать.

— Как скоро? Три дня или четыре? Так скоро, что мы можем отказаться от всех встреч и вывести меня из поля зрения? Родж, я не знаю, как вам это лучше объяснить, но я не могу, ради того, чтобы понравиться ему и отдать дань уважения, позволить себе увидеть его, по крайней мере до тех пор, пока я не сделаю последний выход. Это может выбить меня из образа.

В свое время я сделал большую ошибку, придя на похороны своего отца; много лет после этого, вспоминая о нем, я видел его мертвым в гробу. Только спустя долгие годы, я вернул себе его настоящий образ мужественного и властного человека, который воспитал меня и научил моему ремеслу. Я боялся, что нечто подобное может произойти и с Бонфортом. Сейчас я исполнял роль здорового и крепкого человека из высшего общества; я изо всех сил старался воспроизвести его таким, каким видел в многочисленных видео- и стереозаписях. Я боялся, что если я увижу его больным, впечатления от этого затуманят его образ и исказят мое представление о нем.

— Я не настаиваю, — ответил Клифтон. — Вам лучше знать. Вполне возможно, что вам больше не придется выходить на публику, но я хочу, чтобы вы были в полной готовности заменить его до тех пор, пока он не выздоровеет полностью.

Я чуть не сказал ему, что Император хочет того же самого. Но я удержался — потрясение от того, что Император сумел раскусить меня, немного выбило меня из колеи, но сейчас это напомнило мне о незаконченном деле. Я взял исправленный список кандидатов во временное правительство и передал его Корпсмену.

— Император одобрил этот список, Билл. Но вы можете заметить там одно изменение — вместо Брауна поставлен Де Ла Торре.

— Что?

— Джезус Де Ла Торре вместо Брауна. Этого хотел император.

Клифтон выглядел удивленным; Корпсмен был удивлен и раздражен одновременно.

— Какая ему разница? Он не получил богом проклятого права иметь свое мнение!

— Билл прав, шеф, — тихо сказал Клифтон. — Как юрист, специализирующийся на конституционных законах, я могу заверить вас, что утверждение этого списка монархом должно быть совершенно номинальным. Вы не должны были разрешать ему вносить изменения.

Я чувствовал, что сейчас начну кричать на них и только спокойствие, навязанное мне личностью Бонфорта, удержало меня от этого. У меня был тяжелый день и, несмотря на блестящее исполнение своей роли, чувство неизбежной катастрофы овладело мной. Я хотел сказать Роджу, что если бы Вильям не был действительно великим человеком, царственным в общепринятом значении этого слова, мы все могли бы попасть в переплет — только потому, что я не получил нужные инструкции для своей роли. Вместо этого я кисло ответил:

— Что сделано, то сделано.

— Это вы так думаете! — сказал Корпсмен. — Я передал этот список репортерам еще два часа назад. Теперь вы вернетесь туда и все приведете в порядок. Родж, тебе лучше связаться с дворцом прямо сейчас…

— Тихо! — сказал я. Корпсмен замолчал, и я продолжил более тихим тоном. — Родж, с точки зрения закона, возможно, вы и правы. Я не знаю. Я знаю только, что император проявил интерес к вопросу о назначении Брауна. Теперь, если кто-то из вас хочет встретиться с императором и поспорить с ним — это ваше дело. Но я никуда не пойду. Я сейчас сниму эту смирительную рубашку, сброшу башмаки и ударюсь в долгую пьянку. А затем я лягу в кровать и усну.

— Подождите немного, шеф, — возразил Клифтон. — Вам выделили пять минут в теленовостях, чтобы вы могли огласить список нового кабинета.

— Займитесь этим сами. Вы первый заместитель в этом кабинете.

— Хорошо. — Он сверкнул глазами.

Корпсмен продолжал настаивать на своем.

— А как же Браун? Мы обещали ему эту работу.

Клифтон задумчиво посмотрел на него.

— Ни в одной депеше я этого не видел, Билл. Как и всех остальных, его просто спросили, согласен ли он работать во временном правительстве — вы это имели в виду?

Корпсмен поколебался, словно актер, не совсем уверенный в своих дальнейших действиях.

— Конечно. Но это равносильно обещанию.

— Нет. Пока не сделано публичное заявление — нет.

— Но это было объявлено еще два часа назад, я же говорил вам.

— Ммм… Билл, боюсь, что вам снова придется собрать мальчиков и сказать им, что вы допустили ошибку. Или я сам свяжусь с ними и скажу, что им по ошибке передали предварительный список, а не тот, который мистер Бонфорт носил на утверждение к императору. Но мы должны все исправить до того, как объявление пройдет по всеобщей телесети.

— Вы хотите сказать, что позволите ему остаться безнаказанным?

Я думал, что под «ему» Билл, скорее, подразумевал меня, чем Вильяма, но ответ Роджа показал противоположное.

— Да, Билл. Сейчас не время нагнетать конституционный кризис. Результат не стоит этого. Так вы передадите это репортерам? Или это сделать мне?

Выражение, появившееся на лице Корпсмена, напомнило мне, как кошки подчиняются неизбежному — «ну ладно, чего уж там». Он мрачно посмотрел по сторонам и пожал плечами.

— Я сделаю это, — сказал он. — Я хочу быть уверен, что мы достойно вышли из этой неуклюжей ситуации, и по возможности с меньшим уроном спасти положение.

— Спасибо, Билл, — мягко ответил Родж.

Корпсмен повернулся, чтобы уйти.

— Билл, — выкрикнул я, — поскольку вы все равно будете вести переговоры со службой новостей, передайте им еще одно сообщение.

— Что? Чего вам еще надо?

— Немного. — Дело в том, что усталость и напряженная обстановка, возникшая в последнее время, полностью лишили меня сил. — Скажите им, что мистер Бонфорт простудился, и его врач приказал ему лежать в постели. Я сыт по горло всем этим.

Корпсмен фыркнул.

— Кажется, мне придется назвать это «пневмонией».

Когда он вышел, Родж повернулся ко мне.

— Не давайте захватить себя этому, шеф, — сказал он. — В каждом деле случаются дни получше и похуже.

— Родж, я действительно приболел. Вы можете упомянуть это вечером по стерео.

— Да?

— Я залезу в кровать и останусь там. Я вообще не вижу причины, почему Бонфорт не может «простудиться» до того времени, как он сам сможет встать в упряжку. Каждый раз, делая очередной выход, я увеличиваю вероятность того, что кто-нибудь может заметить подмену — и каждый мой выход на публику так раздражает Корпсмена, что он сразу начинает тявкать. Артист не может сделать приличную работу, если кто-то непрерывно рычит на него. Поэтому позвольте мне уйти со сцены и опустите занавес.

— Выслушайте меня спокойно, шеф. С этого момента я буду держать Корпсмена подальше от вас. Здесь несколько другие дистанции, чем были на корабле.

— Нет, Родж, я уже принял решение. О, не волнуйтесь, я не покину вас. Я останусь здесь до тех пор, пока мистер Бонфорт не будет способен показаться на людях, на случай, если возникнут какие-нибудь непредвиденные критические обстоятельства. — В этот момент я с беспокойством вспомнил, о чем просил меня император. — Но вам действительно лучше убрать меня из поля зрения. В конце концов, скоро нам вообще придется покончить с этим, или нет? Они знают — кто-то знает, — что в церемонии принятия в гнездо участвовал не сам Бонфорт, но они не осмеливаются публично заявить это, или боятся, что не смогут привести доказательства в подтверждение своих слов. Кое-кто может подозревать, что и сегодня используется дублер, но они не знают, они не могут быть уверены в этом — потому что Бонфорт мог относительно быстро поправиться и оказаться в состоянии самому провести сегодняшнюю аудиенцию. Правильно?

Клифтон посмотрел на меня странным, полуробким взглядом.

— Шеф, боюсь, они имеют полную уверенность, что действует двойник.

— Что?

— Чтобы вы поменьше нервничали, мы немного приукрасили правду. Доктор Кэйпек после первого обследования был уверен, что он не придет в форму к сегодняшней аудиенции. Люди, которые вводили ему дозу, тоже могут знать это.

Я нахмурился.

— Значит, вы все время обманывали меня, когда говорили, что ему лучше? Как он на самом деле, Родж? Скажите мне правду.

— Сейчас я сказал вам правду, шеф. Только поэтому я предложил вам навестить его — раньше я приложил бы все свои усилия, чтобы не допустить вас к нему, даже если бы вы этого захотели. — Он сделал паузу, а затем добавил: — Возможно, действительно было бы лучше, если бы вы увидели его и поговорили с ним.

— Ммм… нет. — Я все еще не видел веских причин для встречи с ним; я не хотел, чтобы мое подсознание выкидывало фокусы в случае, если мне придется сделать очередной выход на сцену. Я должен играть роль здорового человека. — Родж, учитывая то, что вы сказали мне, мои слова приобретают большее значение. Если они уверены, что сегодня действовал тоже двойник, значит мы не должны рисковать, делая еще одно публичное выступление. Вероятно, сегодня они просто ничего не смогли сделать от удивления — или, возможно, при данных обстоятельствах не могли разоблачить меня. Но они могут подстроить какую-нибудь ловушку или какой-нибудь тест, который я не смогу пройти — а затем захлопнуть клетку! Шар идет точно в лузу. — Я подумал об этом и добавил: — Я должен «болеть» столько, сколько потребуется. Билл прав; пусть лучше это будет «пневмония».

Внушение было таким сильным, что на следующее утро я проснулся с забитым носом и с больным горлом. Доктор Кэйпек сделал мне укол, и к ужину я чувствовал себя почти человеком; тем не менее он выпустил бюллетень о «вирусной инфекции мистера Бонфорта». В герметичных городах Луны использовался кондиционированный воздух, но никто не высказал предположений, что он может являться переносчиком инфекционной болезни, и никто не пытался обследовать или изолировать людей, с которыми я общался. Четыре дня я с наслаждением отдавался безделью и чтению. У Бонфорта была замечательная библиотека, в которой, кроме множества книг, были собраны его личные бумаги… Я открыл для себя, что политика и экономика могут быть увлекательнейшим чтивом; прежде эти дисциплины никогда не представляли для меня реального интереса. Император прислал цветы из королевских теплиц — но кому они предназначались, ему или мне?

Это не имело никакого значения. Как Лоренцо, или даже просто Лоренс Смит, я бездельничал и впитывал роскошь. Я заметил, что едва кто-то входил в комнату, я автоматически входил в образ Бонфорта и ничего не мог с этим поделать. В этом не было необходимости; ко мне не заходил никто, кроме Пенни и доктора Кэйпека, если не считать единственный визит Дэка.

Но даже приятное безделье может надоесть. На четвертый день я уже не мог без содрогания смотреть на стены этой комнаты, словно я находился в приемной какого-нибудь продюсера и изнывал от одиночества. Никто не беспокоил меня; визиты Кэйпека носили чисто профессиональный характер, а Пенни заходила все реже и старалась побыстрее уйти. Она совсем перестала называть меня мистером Бонфортом.

Когда я увидел входившего ко мне Дэка, я пришел в полный восторг.

— Дэк! Какие новости?

— Почти никаких. Я пытался одновременно заниматься ремонтом «ТОММИ» и помогать Роджу в его политических играх. Ставлю восемь против трех, что когда эта кампания подойдет к концу, он заработает себе язву. — Он сел. — Политика!

— Гмм… Дэк, как вы влезли в это дело? Я всегда представлял себе вояджеров такими же аполитичными, как и актеры. Но вояджеров даже больше.

— Среди вояджеров тоже попадаются разные. Большинство из них покончило с политикой еще в школе, и их не интересует ничего, кроме того хлама, который везет их в космос. Но это значит, что на корабле есть груз, а если на корабле есть груз, то само собой подразумевается торговля; самая выгодная торговля — это свободная торговля, когда любой корабль может беспрепятственно лететь в любую точку Галактики. Свобода! И вы уже там; вы в политике. Сам я начал с того, что решил узнать о работе Конгресса по принятию правил «непрерывных передвижений», потому что мне не нравилось выплачивать две пошлины за один товар. Конечно, это был законопроект мистера Бонфорта. Одно к другому, и я оказался здесь; вот уже шесть лет, как я являюсь шкипером его личной яхты, а на последних выборах меня провели в Великую Ассамблею представлять гильдию вояджеров. — Он вздохнул. — Сам я четко представляю, как это случилось.

— Мне кажется, что теперь вы хотели бы выбраться из этого. Вы будете выставлять свою кандидатуру на следующие выборы?

Он внимательно посмотрел на меня.

— Что? Братишка, до того, как окунулись в политику, вы не жили.

— Но вы говорили…

— Я знаю, что я говорил. Это грубая, иногда грязная и всегда тяжелая работа. Это спорт для взрослых. Все другие игры предназначены для детей. Абсолютно все. — Он поднялся. — Ну, пора бежать.

— О, подождите еще немного.

— Не могу. Я обещал Роджу помочь ему подготовиться к созванной на завтра Великой Ассамблее. Я вообще не должен был заходить к вам.

— Так вон в чем дело? Я не знал. — Я знал, что Великая Ассамблея должна собраться, чтобы утвердить кабинет временного правительства. Но я не задумывался об этом. Это было такой же формальностью, как получить одобрение кандидатов у императора. — Он способен сам сделать это?

— Нет. Но не беспокойтесь. Родж принесет палате извинения за ваше — я имею в виде его — отсутствие и попросит разрешения закончить эту процедуру доверенному лицу. Затем он зачитает речь назначенного Верховного Министра — Билл сейчас работает над ней. Потом от собственного имени он предложит утвердить временное правительство. Заместителей. Нет возражений. Принято. Объявляется sine die[37] — и все бросятся по домам обещать избирателям по две женщины в каждую постель и по сотне империалов в каждый понедельник. Рутина. — Он помолчал и добавил: — Ах, да! Некоторые члены Партии Человечества вынесут решение послать вам корзину цветов, что будет сделано с лицемерной радостью. Но с еще большей радостью они послали бы цветы на похороны Бонфорта.

Мы оба замолчали, но Дэк не пытался уйти.

— Дэк, если я появлюсь там и произнесу речь, это облегчит вашу работу?

— Что? Ерунда, я думал, что все уже решено. Вы считаете, что рисковать еще одним выходом на публику было бы небезопасно. Хотя в данном случае я согласился бы на такой риск. Есть старая поговорка о кувшине и колодце.

— Да. Но действительно ли это будет легкой прогулкой? Все будут действовать по шаблону, как в заурядной игре? Не получится ли так, что кто-нибудь преподнесет мне сюрприз, с которым я не смогу справиться?

— Ну нет. При обычных обстоятельствах после заседания вы должны были бы встретиться с прессой, но ваша недавняя болезнь оправдает отказ. Мы можем провести вас по внутренним коридорам так, чтобы избежать встречи с ними. — Он мрачно улыбнулся. — Конечно, всегда остается вероятность, что какой-нибудь сумасшедший ухитрится протащить оружие на галерею для гостей… Мистер Бонфорт после ранения окрестил ее «крытым тиром».

Моя нога отозвалась приступом боли.

— Вы пытаетесь напугать меня?

— Нет.

— Вы придумали прекрасный способ, чтобы приободрить меня. Дэк, будьте со мной откровенным. Вы хотите, чтобы завтра я взялся за эту работу? Или нет?

— Конечно, хочу! Как вы думаете, за каким дьяволом я пришел сюда в такое горячее время? Только чтобы поболтать?

Как и всякий другой, этот безумный день закончился. Мы больше не слышали о Билле; в списках пассажиров, улетающих на Землю, его имя появилось через два дня после его фиаско. Возможно, что какие-нибудь службы новостей упомянули об этих событиях, но я ничего не слышал, и даже Кверога в своей речи не делал никаких намеков на него.

Здоровье мистера Бонфорта постоянно улучшалось, и можно было без малейшего риска заключить пари, что после выборов он сможет приступить к своим обязанностям. Конечно, его паралич так быстро не пройдет, но мы могли скрыть это; сразу после выборов он мог уйти в отпуск, как это делали почти все политики. Чтобы избежать всевозможных опасностей, отпуск можно было провести, находясь на борту «ТОММИ». В течение этого отпуска меня могли контрабандой переправить на Землю, а шеф мог получить небольшой удар, возникший в результате напряженной работы в период предвыборной кампании.

После произошедших событий Родж мог не волноваться и привести отпечатки пальцев в соответствующее положение через год или даже больше.

В день выборов я был счастлив, как щенок, забравшийся в шкаф с обувью. Время, отведенное мне на исполнение моей роли, подходило к концу, хотя я еще должен был сделать несколько выходов. Я уже записал две пятиминутные речи для всеобщей сети: одну на случай победы, и другую на случай поражения; теперь моя основная работа была сделана. Когда я записал последнюю речь, я схватил Пенни и поцеловал ее. Мне показалось, что она не возражала.

Оставался еще один публичный выход; мистер Бонфорт хотел увидеть меня — в его роли, — прежде чем я сниму грим. Я был не против. Теперь, когда роль была сыграна и напряжение спало, я мог не бояться встречи с ним; для его развлечения я мог играть, словно в пародийной комедии, только делать все точно. Что я говорю? Точная игра является сущностью комедии.

Вероятно, вся семья собралась в верхней гостиной — там, потому что мистер Бонфорт несколько недель не видел неба и очень хотел этого; кроме того, туда передавались официальные данные о ходе выборов и там мы могли выпить либо за победу, либо утопить в вине нашу печаль и поклясться, что в следующий раз получше подготовимся к выборам. Из последней части меня можно было вычеркнуть; я провел свою первую и последнюю политическую кампанию и далее хотел оставаться вне политики. Я даже не был уверен, что захочу когда-нибудь снова выйти на сцену. Непрерывную игру в течение шести недель можно приравнять к пятистам обычным спектаклям. Это слишком долгий бег.

Они подняли его на лифте в кресле-каталке. Я находился вне поля его зрения и дал им время удобно устроить его на диване перед тем, как войти; человек может иметь право не показывать свою слабость перед чужими. Кроме того, я хотел сплясать от печки.

Я был почти выбит из образа. Он выглядел, словно мой отец! О, это было точное «семейное» сходство; он и я выглядели более похоже друг на друга, чем любой из нас походил на моего отца, но все же в этом что-то было — конечно, возраст, он выглядел старше. Я даже не предполагал, что он так постарел. Он был очень худой, а его волосы были полностью седыми. Мысленно я отметил, что в течение предстоящего отпуска в космическом пространстве я должен буду помочь ему подготовиться заменить меня. Несомненно, что Кэйпек сделает все возможное, чтобы он набрал свой прежний вес; если это не получится, существует множество способов, чтобы человек выглядел полнее, не прибегая к объемным подкладкам. Я сам должен буду покрасить его волосы. Сообщение о постигшем его ударе должно будет покрыть неизбежные различия. Как бы то ни было, он очень изменился за последние несколько недель; главное было утаить этот факт, чтобы не привлекать внимание к дублеру.

Но эти практические детали откладывались в самых дальних уголках моего сознания; все мое существо трепетало от нахлынувшего волнения. Хотя он был больной, весь его облик выражал мужество и духовную силу. Я почувствовал потрясающее, почти святое тепло, когда попал в поле зрения этой великой статуи Авраама Линкольна. Увидев его, укутанного шалью, лежащего с вытянутыми ногами и парализованной левой стороной, я вспомнил другой памятник — раненый лев из Люцерна[44]. Даже беспомощный он имел огромную силу и достоинство: «Гвардия умирает, но не сдается».

Когда я вышел вперед, он поднял глаза и улыбнулся теплой и дружественной улыбкой, которую я научился воспроизводить, и здоровой рукой сделал жест, чтобы я подошел к нему. Я улыбнулся в ответ точно такой же улыбкой и подошел. Он неожиданно сильно пожал мою руку и сказал:

— Я очень счастлив, что наконец-то увидел вас.

Его речь была немного невнятной, и теперь я мог видеть расслабленность противоположной от меня стороны его лица.

— Считаю за честь и счастье встретиться с вами, сэр. — Я думал только о том, чтобы подобная расслабленность паралитика не появилась на моем лице.

Он осмотрел меня с ног до головы и усмехнулся.

— У меня возникло такое впечатление, что вы видели меня раньше.

Я посмотрел вниз на свое тело.

— Я старался, сэр.

— Старался! Вы преуспели во всем! Это очень необычно, смотреть на кого-то и видеть себя. — С внезапным приступом болезненного сочувствия я понял, что он не знает, как выглядит в настоящий момент; мой внешний вид был «его» внешним видом, любые изменения в себе он не замечал, считая их временными и относя на счет болезни. Но он продолжал говорить: — Вы не будете возражать, если я попрошу вас пройтись, сэр? Я хочу посмотреть на меня… вас… нас. Я хочу взглянуть на это с точки зрения публики.

Я выпрямился и прошелся по комнате. Подойдя к Пенни, я взял у нее какие-то бумаги и что-то сказал ей. Бедная девочка с выражением изумления на лице переводила взгляд с одного на другого. Затем я почесал ключицу и потер подбородок. В конце концов я взял жизненный жезл в руку и взмахнул им.

Он с восторгом следил за моими действиями, поэтому я сыграл на бис. Выйдя на середину ковра, я выдал заключительную часть одной из его прекраснейших речей. Я не пытался повторить ее слово в слово, а просто говорил, используя его жесты, голос и интонации — а закончил его собственными словами:

— Раб не может быть свободным, если только не захочет освободиться сам. Но в то же время, вы не сможете поработить свободного человека; наибольшее, что вы сможете сделать — убить его!

Водворилась удивительная тишина, а затем грохнули аплодисменты. Бонфорт сам колотил по койке своей здоровой рукой и кричал:

— Браво!

Это были единственные аплодисменты, которые я получил за исполнение этой роли. Но этого было достаточно.

Он попросил меня придвинуть стул и сесть рядом с ним. Я заметил, как он посмотрел на жезл, и передал его ему.

— Он на предохранителе, сэр.

— Я знаю, как им пользоваться.

Он внимательно осмотрел его и отдал обратно. Я думал, что он, возможно, должен оставить его при себе. Так как он этого не сделал, я решил вернуть ему жезл через Дэка. Он спросил меня обо мне и сказал, что не может вспомнить, видел ли когда-нибудь мою игру, но хорошо помнит моего отца в роли Сирано. Он делал огромное усилие, стараясь управлять мускулами рта, и его речь была хотя и затрудненной, но чистой.

Затем он спросил, что я собираюсь делать дальше. Я ответил, что еще не планировал. Он кивнул и сказал:

— Посмотрим. Для вас есть одно место. У нас есть работа, которую можете делать вы.

Он не упомянул о гонораре, и я был благодарен за это.

Начали поступать официальные данные, и все его внимание переключилось на стереоэкран. Конечно, отчеты приходили и раньше, потому что день выборов растянут на сорок восемь часов и даже на Земле, если учесть вращение земного шара, он длится более тридцати часов, но до сих пор они поступали из безокружных конституционных избирательных участков и с внешних миров, где голосование завершилось раньше. Теперь мы начали получать сведения из округов великих стран Земли, что было очень важно, так как там располагались основные народные массы. Днем раньше, когда начали поступать официальные отчеты с внешних миров, Родж сказал мне, что они не имеют никакого значения; экспансионисты всегда получали поддержку на внешних мирах. Результаты выборов зависели от тех миллиардов, которые жили на Земле и которые никогда не покидали ее пределов и никогда не думали об этом.

Но нам требовался каждый избиратель с внешних миров, которого мы могли получить. Партия Аграрников на Ганимеде прибрала к рукам пять из шести округов; она была частью нашей коалиции, и Партия Экспансионистов, как таковая, даже не пыталась выставлять там своих кандидатов. Ситуация на Венере была более щекотливой. Венерианцы были расколоты на дюжины партий, и этот раскол произошел по таким тонким вопросам богословия, которые земляне понять не в состоянии. Тем не менее мы надеялись получить там много голосов аборигенов либо сразу, либо позднее благодаря митингам, проведенным сторонниками коалиции, и кроме того, мы должны были получить там практически все голоса людей. Своих представителей в Новой Батавии аборигены вынуждены были выбирать среди людей, и Бонфорт решил устранить такое имперское ограничение; это привлекло к нам избирателей на Венере, но еще неизвестно, сколько голосов из-за этого мы потеряем на Земле.

Так как гнезда направили в Великую Ассамблею только наблюдателей, на Марсе нас интересовали лишь голоса людей. Мы знали, какое настроение царит там; там все было под контролем наших противников. Но, честно говоря, мы надеялись, что кое-что перепадет и нам.

Дэк подошел к Роджу и склонился над графиком; Родж разложил большой лист бумаги и что-то подсчитывал по своей собственной сверхзапутанной формуле. Около дюжины гигантских искусственных мозгов Солнечной системы проводили подобную работу в эту ночь, но Родж предпочитал свои собственные приблизительные расчеты. Однажды он сказал мне, что может прогуляться по округу, «чихнуть» там, а затем выдать результат с точностью до двух процентов. Думаю, он может это сделать.

Доктор Кэйпек сидел сзади, скрестив на животе расслабленные, как земляные черви, руки. Пенни ходила среди нас и разносила напитки. Она постоянно на что-нибудь натыкалась, сдвигая со своих мест вещи и vice versa[45]. Казалось, она ни разу не взглянула прямо на меня или мистера Бонфорта.

Прежде, я даже представить себе не мог, что такое ночь выборов; она не похожа ни на одну другую. Все страсти уже растрачены и возникает уютная и теплая атмосфера. Действительно, уже не имеет слишком большого значения, какое решение примут люди; вы с вашими друзьями и товарищами сделали лучшее, что могли, и вопреки всеохватному волнению, там нет беспокойства и напряжения, а входящие официальные отчеты можно сравнить с замороженным тортом.

Я не помнил, когда еще я так хорошо проводил время.

Родж оторвался от своего графика, посмотрел на меня и сказал мистеру Бонфорту:

— Континент не устойчив. Американцы перед тем, как войти в воду, пробуют ее пальцем; вопрос в том, как глубоко они войдут?

— Вы можете сделать предварительные расчеты, Родж?

— Пока еще нет. Мы получили голоса избирателей, но еще около полдюжины мест в Великой Ассамблее остаются под вопросом. — Он поднялся. — Думаю, будет лучше, если я прогуляюсь в город.

Честно говоря, я сам, как «мистер Бонфорт», должен был идти туда. В течение ночи выборов лидеры несколько раз должны были появляться в генеральном штабе партии. Но я вообще никогда не был в штабе; это было место, где в моем воплощении легко могла быть пробита брешь. «Болезнь» оправдывала мое отсутствие там в течение предвыборной кампании; вечером тоже не стоило рисковать, поэтому Родж вместо меня ходил туда пожимать руки, улыбаться и разрешать девочкам, которые делали бесконечную и нудную бумажную работу, бросаться на шею и плакаться в жилетку.

— Вернусь через час.

Вся наша маленькая группа должна была спуститься на нижний уровень, чтобы поблагодарить весь персонал и особенно Джимми Вашингтон за проделанную работу. Конечно, у них подобралась чудесная компания, но все же это не произведет нужного эффекта, если мистер Бонфорт не спустится туда. Я поднялся.

— Родж, я спущусь с вами и поприветствую гарем Джимми.

— Что? Но вы же знаете, что не можете этого сделать.

— Это надо сделать или нет? В самом деле, сейчас в этом нет никакого риска. — Я повернулся к мистеру Бонфорту. — Что вы на это скажете, сэр?

— Я очень высоко оценил бы такую услугу.

Мы спустились на лифте, миновали пустые и тихие личные апартаменты и прошли через мой кабинет в кабинет Пенни. За последней дверью стоял бедлам. Стереоприемник, задвинутый в угол, орал на полную громкость, но был завален мусором, и здесь либо пили, либо курили, либо делали и то и другое. Даже Джимми Вашингтон слушал официальные отчеты, держа в руке стакан с выпивкой. Он не пил из него; он вообще не пил и не курил. Вероятно, кто-то просто дал ему подержать этот стакан, чтобы не лишиться своей порции выпивки. Джимми прекрасно подходил для этой роли.

С Роджем, следующим за мной, я сделал круг по комнате, тепло и очень искренне поблагодарил Джимми и извинился за то, что так быстро покидаю их, потому что чувствую себя очень утомленным.

— Джимми, я пойду наверх и прилягу. Не будете ли вы так любезны передать мои извинения всем?

— Да, сэр. Вы должны позаботиться о себе, господин министр.

Родж ушел в общий туннель, а я вернулся наверх.

Когда я вошел в верхнюю гостиную, Пенни приложила палец к своим губам. Казалось, Бонфорт задремал, и звук приемника был убавлен до минимума. Дэк сидел перед ним и заполнял график, проставляя цифры на большом листе около данных Роджа. Кэйпек не двигался. Заметив меня, он кивнул и поднял стакан.

Я попросил Пенни смешать мне виски с водой и вышел на балкон. И по времени, и фактически была ночь; Земля, ослепительная в шелковом сиянии разбросанных звезд, была почти полной. Я отыскал Северную Америку и, стараясь справиться с возникшим волнением, попытался найти маленькую точку, которую покинул несколькими неделями раньше.

Через некоторое время я вернулся назад; ночь на Луне скорее подавляет, чем успокаивает. Чуть позднее вернулся Родж и без разговоров сел за свой рабочий график. Я заметил, что Бонфорт проснулся.

Теперь поступали данные из критических округов, и все сохраняли тишину, давая возможность Роджу с карандашом и Дэку с логарифмической линейкой спокойно работать. Это тянулось довольно долго. Наконец Родж откинулся на спинку стула.

— Все, шеф, — сказал он, не поднимая глаз. — Мы попали в цель. Большинство не менее семи мест, вероятно, сможем получить девятнадцать, но пока остановимся на тринадцати.

После небольшой паузы Бонфорт спросил:

— Вы уверены?

— Конечно. Пенни, попробуйте переключиться на другой канал, и мы сравним результаты.

Я пересек гостиную и сел около мистера Бонфорта; я не мог говорить. Он потянулся и отечески похлопал по моей руке. Так мы сидели и смотрели стереопередачи. Первая станция, на которую наткнулась Пенни, передавала:

— …можете не сомневаться в этом, люди; восемь искусственных мозгов сказали «да», мозг Курии сказал «возможно». Партия Экспансионистов выиграла решающее…

Она переключила на другой канал.

— …его временный пост получил подтверждение на очередные пять лет. Мистер Кверога не берется утверждать это, но его генеральный руководитель из Нового Чикаго допускает, что такая тенденция может…

Родж поднялся и подошел к телефону; Пенни убавила громкость приемника так, что вообще ничего не было слышно. Диктор продолжал двигать ртом; он разными словами высказывал то, что мы уже знали.

Родж отошел от телефона; Пенни снова прибавила звук. Диктор договорил фразу, затем остановился, прочитал то, что ему передали, и с широкой улыбкой повернулся к зрителям.

— Друзья и граждане, собратья, я принес вам весть об утверждении Верховного Министра!

Изображение сменилось, и зазвучала моя победная речь.

Я сидел и был очень доволен результатом, мои чувства перепутались невероятно, но все было хорошо, мучительно хорошо. Я сделал эту речь от начала до конца, и я знал, что делал; на экране я был потным, утомленным и торжествующим. Это выглядело словно импровизация.

Я как раз дошел до фразы:

— Так пойдемте же вперед вместе и обретем полную свободу… — когда почувствовал около себя какое-то движение.

— Мистер Бонфорт! — сказал я. — Доктор! Док! Скорее сюда!

Мистер Бонфорт пытался схватить меня своей здоровой правой рукой и что-то сказать мне. Но он так и не сделал этого; мышцы рта изменили ему, а его слабое тело перестало повиноваться его могучей неукротимой воле.

Я взял его руку, а затем пришла Смерть — он тяжело вздохнул и затих.

Дэк и доктор Кэйпек взяли его тело и на лифте спустили вниз; я не помогал им. Родж подошел ко мне, похлопал по плечу и тоже вышел. Пенни последовала за остальными. Я снова вышел на балкон. Мне нужен был «свежий воздух», хотя здесь был тот же самый воздух, который компрессоры нагнетали в гостиную. Но мне казалось, что здесь он свежее.

Они все-таки убили его. Его враги убили его, и это было так же определенно, как если бы они воткнули нож между его ребер. Несмотря ни на что, мы рисковали, пытались что-то сделать, но они все же убили его.

— Вонючие убийцы![46]

Ошеломленный ударом, я почувствовал смерть внутри себя.

Я видел себя лежащим, и я снова видел смерть своего отца; я теперь понял, почему так редко удается спасти одного из пары сиамских близнецов. Я был совершенно опустошен.

Я не знаю, сколько я оставался там один, но в конце концов я услышал раздавшийся сзади меня голос Роджа.

— Шеф?

Я повернулся.

— Родж, — умоляюще сказал я, — не называй меня больше так. Пожалуйста.

— Шеф, — настаивал он. — Вы знаете, что нам теперь делать? Или нет?

Я почувствовал головокружение, и его лицо расплылось перед моими глазами. Я не понимал, о чем он говорит — я не хотел понимать, о чем он говорит.

— Что вы хотите сказать?

— Шеф… один умер… но представление продолжается. Теперь вы не можете бросить нас.

Моя голова раскалывалась на части, и перед глазами все расплывалось. Все плыло и качалось в моих глазах, а его голос доносился, как издалека.

— …единственный шанс кончить то дело, которое он начал. Вы можете сделать это для него. Вы снова вернете его к жизни!

Я покачал головой, сделал великое усилие, пытаясь собраться с мыслями, и ответил:

— Родж, вы сами не понимаете, о чем говорите. Это абсурд — это нелепость! Я не государственный деятель. Я только актер! Я корчу рожи и заставляю людей смеяться. Это все, на что я способен.

К чести сказать, я услышал, что произнес все это голосом Бонфорта.

Родж внимательно посмотрел на меня.

— Мне кажется, что до сих пор вы делали все так, как надо.

Я попытался изменить голос и взять контроль над ситуацией.

— Родж, вы слишком расстроены. Когда вы успокоитесь, вы сами поймете, что это нелепо. Вы правы: спектакль продолжается. Но не так, как бы вам этого хотелось. Что надо делать — единственное, что надо делать, — это выдвигать вам свою кандидатуру. Победа на выборах обеспечила вам большинство — теперь возьмите все в свои руки и выработайте программу.

Он посмотрел на меня и печально покачал головой.

— Если бы мог, я бы сделал это. Я допускал такую возможность. Но я не могу. Шеф, вы помните эти собрания, которые ставили в тупик исполнительный комитет? Это вы удержали их в нужном русле. Коалиция не распалась только благодаря внутренней силе и руководству одного человека. Если вы не завершите то, ради чего он жил — и за что умер, — все погибнет.

Я не нашел доводов для ответа; возможно, он был прав, в последние полтора месяца я наблюдал, как крутятся колеса политики.

— Родж, даже если в ваших словах есть доля правды, все равно это невозможно. Мы едва справились с задачей сохранить все в тайне. Я выходил на сцену только в самых крайних случаях, и то после тщательной подготовки, вы сами знаете, каких трудов нам это стоило. Но выполнять эту работу неделя за неделей, месяц за месяцем и даже год за годом, если я вас правильно понял — нет, я не смогу этого сделать. Это невозможно. Я не могу!

— Вы сможете! — Он наклонился ко мне и убежденно добавил: — Мы все придерживаемся этого мнения и, как и вы, осознаем, на какой риск идем. Но у вас есть шанс врасти в эту роль. Сначала две недели в космосе — черт, месяц, если вы только захотите! Все это время вы посвятите изучению; вы будете изучать его журналы, детские дневники, книги с собранными вырезками. Вы впитаете все это в себя, а мы поможем вам.

Я не ответил, и он продолжал:

— Послушайте, шеф, вы теперь знаете, что политический деятель — это не один человек; это команда, команда, связанная общими целями и общими убеждениями. Мы лишились своего капитана, и теперь нам нужен другой, но команда еще действует.

Я заметил на балконе Кэйпека; я не видел, когда он пришел. Я повернулся к нему.

— Вы тоже хотите этого?

— Да.

— Это ваш долг, — добавил Родж.

— Я не стану заходить так далеко. Просто я надеюсь, что вы это сделаете. Но, черт возьми, я не буду давить на вашу совесть. Я верю в добрую волю, как бы легкомысленно это не звучало из уст медика. — Он повернулся к Клифтону. — Родж, нам лучше оставить его одного. Он все знает. Теперь решение за ним.

Но, хотя они ушли, я не остался один. Почти сразу пришел Дэк. К моему облегчению, он не называл меня шефом, и я был благодарен ему за это.

— Привет, Дэк.

— Привет. — Некоторое время он молча курил и смотрел на звезды. Потом повернулся ко мне. — Старина, некоторые вещи нам надо обдумать вместе. Я теперь знаю вас, и, если вам потребуется когда-нибудь мое оружие, мои кулаки или мои деньги, я дам их вам, не спрашивая, зачем вам это нужно. Если сейчас вы захотите выйти из игры, я не буду винить вас и не стану думать о вас плохо. Вы были благородны и сделали лучшее, что могли.

— Спасибо, Дэк.

— Еще одно слово, и я исчезну. Запомните — даже если вы решите отойти от дел, те вонючие подонки, которые накачали наркотиком его мозг, будут побеждены. Несмотря ни на что, я достану их.

Он ушел.

Противоречивые мысли разрывали меня — а затем я почувствовал жалость к самому себе. Это было нечестно! Я должен прожить свою собственную жизнь. Я был в расцвете сил, и величайший профессиональный триумф еще ждал меня впереди. Они были неправы, ожидая, что я похороню себя; я не хотел, чтобы публика и продюсеры поверили в мою смерть и забыли меня.

Это было нечестно. Они требовали от меня слишком многого.

Внезапно я отвлекся и вообще перестал об этом думать. Прекрасная и умиротворенная мать-Земля висела в неизменном небе; я удивился, что в праздничную ночь выборов она выглядит так обыденно. Словно призы, нанизанные на знаки зодиака, виднелись Марс, Юпитер и Венера. Конечно, Ганимед и одинокую колонию на далеком Плато[47] я видеть не мог.

Бонфорт называл их «Миры надежды».

Но он был мертв. Он ушел. Он был перворожденным и по праву занимал свое место, но они лишили его этого права. Он умер.

Теперь они хотят, чтобы я встал на его место и вернул его к жизни.

Справлюсь ли я с этим? Смогу ли я в полной мере заменить его? Каких действий он ожидал бы от меня? Что бы сделал Бонфорт, если бы оказался на моем месте? Снова и снова, как во время предвыборной кампании, я спрашивал себя: «Что бы сделал Бонфорт?»

Я заметил позади себя какое-то движение, повернулся и увидел Пенни. Я посмотрел на нее и спросил:

— Теперь они послали вас? Вы пришли, чтобы уговаривать меня?

— Нет.

Больше она ничего не добавила и, кажется, не ждала от меня никаких слов. Так мы стояли, не глядя друг на друга. Тишина затянулась. Наконец я сказал:

— Пенни? Если я возьмусь за это… вы будете помогать мне?

Она резко повернулась ко мне.

— Да. О да, шеф! Я буду помогать!

— Тогда я попытаюсь, — смиренно сказал я.

Я написал это около двадцати пяти лет назад, когда пытался привести в порядок возникшую в моей голове путаницу. Я пытался рассказать правду и не щадил себя, потому что эти записи никто не сможет прочитать, кроме меня и моего терапевта доктора Кэйпека. Очень странно перечитывать спустя четверть века наивные и эмоциональные слова молодого человека. Я еще помнил его, хотя теперь мне довольно трудно представить, что я сам когда-то был им. Моя жена Пенелопа утверждает, что помнит его гораздо лучше, чем я… и что, кроме него, она никогда и никого не любила. Как время меняет нас.

Я пришел к заключению, что «помню» прежнюю жизнь Бонфорта гораздо лучше, чем свою настоящую жизнь — жизнь той жалкой личности, именуемой Лауренци Смит или — как он любил называть себя — «Великий Лоренцо». Может, это сделало меня безумцем? Или шизофреником? Если да, то это неизбежные издержки роли, которую мне пришлось играть, роли, которая дала возможность Бонфорту воскреснуть и прожить еще одну жизнь и которая завершила карьеру обносившегося актера.

Безумец или нет, но я знал, что он когда-то существовал, и я был им. Как актер он не добился настоящего успеха, действительно, нет — хотя, я думаю, иногда он с маниакальным убеждением подлинного сумасшедшего считал себя непревзойденным. Но его финальный выход вполне соответствовал его характеру — у меня до сих пор где-то хранится вырезка из бульварной газеты со статьей, в которой говорится, что его «обнаружили мертвым» в комнате отеля в Джерси-Сити. Он умер от чрезмерной дозы снотворных таблеток, принятых, по-видимому, в приступе депрессии; как заявил его агент, в течение нескольких месяцев он был без работы. Лично я считал, что они могли бы и не упоминать о том, что я был без работы; хотя это не было клеветой, но, в конце концов, надо быть добрее. Между прочим, дата вырезки доказывала, что во время кампании 15-го года он не мог находиться в Новой Батавии или где-то в другом месте.

Вероятно, я должен был сжечь ее.

Но еще не один человек, кроме Пенни и Дэка, кто знал правду о тех событиях оставались в живых — за исключением того, кто убил Бонфорта.

За прошедшее время я трижды занимал свой пост и трижды покидал его, и, вероятно, команда, которая сейчас работает со мной, будет моей последней командой. В первый раз я лишился должности, когда мы наконец ввели в Великую Ассамблею аборигенов Венеры, Марса и Внешнего Юпитера. Но люди нечеловеческого типа до сих пор входят в нее, а должность я занял снова. Когда люди хотят покоя, им приходится принимать определенное количество реформ. И эти реформы остаются. На самом деле, люди не хотят изменений, вообще никаких изменений — в них слишком глубоко укоренилась ксенофобия. Но мы развиваемся, и это неизбежно, если мы хотим добраться до звезд.

Снова и снова я спрашиваю себя: «Что бы сделал Бонфорт?» Я не уверен, что мои ответы всегда были правильными (хотя я уверен в другом; я лучше всех в Солнечной системе знаю его работы). Но в этой роли я всегда старался придерживаться его характера. Много лет назад кто-то — может, Вольтер? — сказал: «Если когда-нибудь Сатана заменит Бога, ему неизбежно придется принять на себя божественные свойства».

Я никогда не жалел о своей бывшей профессии. Во всяком случае, я не бросил ее; Вильям был прав. Помимо рукоплесканий актерам есть и другие аплодисменты, и всегда остается теплая радость от хорошо сыгранного спектакля. Я пытался и, думаю, сотворил безупречное произведение искусства. Как актер я не получил полного признания — но, думаю, мой отец, расценил бы это как «хороший спектакль».

Нет, я не жалею об этом, хотя тогда я был счастливее, — но, в конце концов, теперь я стал лучше спать. И еще, я получил удовлетворение от того, что сделал все возможное для восьми миллиардов человек.

Возможно, что их жизни не имеют огромного, сравнимого с космическими масштабами значения, но они чувствуют. Они могут страдать.

В оригинале: …men take orders from — «…мужчины подчиняются его приказам». — Прим. книгодела.

Simpatico (ит.) — понравимся друг другу.

Цитата из монолога Гамлета: «…пращам и стрелам яростной судьбы» (акт 3, сц. 1, пер. М. Лозинского). — Прим. книгодела.

Qua (лат.) — в роли.

Имеется в виду У. Шекспир. В оригинале: the Bard — Бард, или Эйвонский Бард — прозвище, данное ему британцами. Герой вспоминает слова Фальстафа из хроники «Генрих IV. Часть I» (акт 1, сц. 2). — Прим. книгодела.

The Lambs Club, или The Lambs, Inc. — самый старый «профсоюз» театральных актеров в США, основанный в 1874 г. в форме мужского клуба. Его членов в шутку назвали «актерами, которые стараются быть джентльменами». — Прим. книгодела.

Имеется в виду Ричард Бёрбедж (Richard Burbage), друг и соратник Шекспира, первый исполнитель ролей Гамлета, Ричарда III, короля Лира, Отелло, Ромео, Макбета и пр. — Прим. книгодела.

Имеется в виду актер шекспировского репертуара Бартон Бут, знаменитый в первой половине XVIII века. — Прим. книгодела.

Mardi Gras (фр.) — Вторник на масленице — народный праздник в некоторых местностях.

Сэр Алек Гиннесс — британский актер театра и кино, удостоен рыцарского звания за драматическое искусство, «Оскара» за лучшую мужскую роль 1958 г. и других наград. Сыграл Оби-вана Кеноби в оригинальной трилогии «Звездные войны». — Прим. книгодела.

В оригинале: …I would not now touch with the proverbial eleven-foot pole — «…я бы не дотронулся даже пресловутым одиннадцатифутовым шестом», т. е. не подошел на пушечный выстрел. — Прим. книгодела.

В оригинале: While you were busy whooping your cookies after Brennschluss… — «пока вы были заняты, выкашливая свои печеньки после сгорания топлива в ракете…» Brennschluss — немецкий ракетный термин, означает прекращение горения дюз в результате выгорания топлива, отключения их и т. д. — Прим. книгодела.

«Л’Айглон» (L'Aiglon) — «Орленок», драма в стихах Эдмона Ростана о сыне Наполеона Бонапарта Наполеоне II, герцоге Рейхштадском, умершем в возрасте 21 года. В премьере пьесы в 1900 году в заглавной роли блистала Сара Бернар. Роли Цезаря в драме нет. — Прим. книгодела.

В оригинале: …and I had played Caesar in the only two plays about him worthy of the name — «…я играл Цезаря в двух единственных пьесах о нем, достойных этого имени». Имеются в виду трагедия Шекспира и комедия Шоу. — Прим. книгодела.

Per se (лат.) — по сути; само по себе.

Грибной человек — человек, пробующий грибные блюда перед употреблением их королем и гостями.

«Гран-Гиньоль» — парижский театр ужасов (1897–1963), известный предельной натуралистичностью и гротескным насилием на сцене. — Прим. книгодела.

Gnu (зоол.) — антилопа гну.

В оригинале: a Bronx cheer, т. е. глухой дрожащий звук, который издает человек, сжав губами высунутый язык и с силой выпуская воздух; звукоподражание акту метеоризма. — Прим. книгодела.

Суссекс — графство в Англии.

Акционисты — совершающие акции, действующие.

В оригинале: Hardly sporting, eh? Sitting ducks, and so forth? — «Едва ли спортивно, а? По сидящим уткам и так далее?» — Прим. книгодела.

В оригинале: The Second-Story Gentleman, т. е. «Джентльмен со второго этажа» — сленговое название вора-домушника, проникающего в дом через окна верхних этажей или пожарные лестницы. — Прим. книгодела.

В оригинале: …as a goat spouting Greek — «…как козел, разглагольствующий по-гречески». — Прим. книгодела.

В оригинале: …gutty Germanic words in place of the «intestinal» Latin jawbreakers — «…смелые германские слова вместо «кишечно-извилистых» латинских, о которые язык сломаешь». — Прим. книгодела.

В оригинале: …to be presented at court… — «…быть представленными при дворе…» — Прим. книгодела.

В оригинале: …famous character in theatrical history, 'Include me out' — «…известная личность в театральной истории: «Извключите меня». Имеется в виду голливудский продюсер Сэмюэл Голдвин (1879–1974), сооснователь студии «Metro-Goldwyn-Mayer», известный своими неправильными употреблениями слов, т. наз. Goldwynisms. — Прим. книгодела.

Nom de plume (фр.) — псевдоним писателя.

В оригинале подражание сленгу черных рабов: …the good dahides singin' spirituals and Ole Massa lubbin' every one of dem! — «…хорошие черномазые поют спиричуэлз, а старый добрый масса любит каждого из них!». Масса (искаж. master) — плантатор, хозяин рабов. — Прим. книгодела.

В оригинале: The dress was ancient formal court dress, shapeless tubular trousers, a silly jacket with a claw-hammer tail, both in black, and a chemise consisting of a stiff white breastplate, a «winged» collar, and a white bow tie. — «Одежда — старинный официальный придворный костюм: бесформенные прямые брюки, дурацкий пиджак с фалдами «ласточкин хвост», всё черного цвета, сорочка с жесткой белой манишкой, воротник с уголками-крылышками и белый галстук-бабочка». — Прим. книгодела.

Maitre d’hotel (фр.) — метрдотель.

В оригинале: Lowlands, Нижние земли, буквальный перевод названия «Нидерланды». — Прим. книгодела.

В оригинале: King Christian, «Король Христиан». Возможно, имеется в виду датский королевский гимн «

В оригинале: The Star-Spangled Banner — «Знамя, усыпанное звёздами», государственный гимн США. — Прим. книгодела.

Compos mentis (лат.) — в здравом уме и твердой памяти.

В оригинале: …from a very great artist of another century. — «…у великого артиста другого столетия». Имеется в виду Чарли Чаплин. — Прим. книгодела.

Sine die (лат.) — перерыв на неопределенный срок.

Pro tempore (лат.) — временный.

Prima donnas (ит.) — примадонн.

Монолог Просперо из пьесы У. Шекспира «Буря», акт 4, сц. 1, в котором содержатся строки «Мы созданы из вещества того же, / Что наши сны. И сном окружена / Вся наша маленькая жизнь» (пер. Мих. Донского). — Прим. книгодела.

В оригинале: We have time to bat it around a bit… — «У нас есть время чуток потолковать…» — Прим. книгодела.

В оригинале: …by another Greek of the same name. — «…другим греком с тем же именем». — Прим. книгодела.

В оригинале: …if you are caught by the Birkenhead Drill… — «…если вы попали под действие принципа «Биркенхеда»… — неписаное правило морского права — при кораблекрушении спасать женщин и детей первыми. Стало известно после крушения корабля ВМФ Британии «Биркенхед» в 1852 г.: женщины и дети погрузились в единственную шлюпку, а 75 % пассажиров-мужчин — солдаты и все офицеры — погибли. — Прим. книгодела.

Памятник по эскизу Б. Торвальдсена в виде умирающего в логове льва, пораженного копьем, посвящен швейцарским гвардейцам, погибшим при защите королевского дворца Тюильри 10 августа 1792 года. Открыт в 1821 г. «Умирающий лев» стал прототипом для памятника неизвестному солдату-конфедерату в Атланте, шт. Джорджия. — Прим. книгодела.

Vice versa (лат.) — наоборот.

В оригинале: 'Murder most foul'! — «Самое подлое убийство!», реплика Призрака из «Гамлета», акт 1, сц. 5. — Прим. книгодела.

В оригинале: …on far Pluto… — «…на далеком Плутоне…». — Прим. книгодела.