Он появился внезапно — как бы ниоткуда. Огромный, темно-серый, жирный ночной мотылек. Хлопая крыльями, он заполошно заметался зигзагами по веранде, и сидящие за чайным столом дачники замерли. Елизавета Викентьевна Муромцева застыла с чашкой в руке, граф Сантамери уставился на замолкшую на полуслове Зизи; студент Петя Родосский прекратил жевать чудесный щавелевый пирог; Мура, младшая дочь профессора Муромцева, не сводя глаз с гадкого крылатого создания, медленно сползла со стула на пол; а Брунгильда, лицо которой приобрело мраморную бледность, начала осторожно подниматься — с явным желанием бежать куда глаза глядят. Но свое намерение она осуществить не успела.

Жирное омерзительное насекомое с бешеной скоростью закружилось вокруг абажура и, описывая беспорядочные петли, через мгновение задело своим шершавым крылом ясный лоб старшей дочери профессора Муромцева, — охваченная ужасом, красавица потеряла сознание, рухнув на крашеные половицы веранды.

Именно в этот момент появилась с кринкой сливок в руках горничная Глаша, и ее непроизвольный вопль пронзил вечернюю тишину дачного поселка. Немая сцена ожила, все вскочили со своих мест и бросились на помощь бездыханной девушке.

Вопль Глаши побудил и сползшую под стол Муру высунуть голову из-под скатерти, свисающей почти до пола: Мура обвела взглядом окружающее пространство — мохнатое чудовище, так перепугавшее всех, бесследно исчезло. Можно было покинуть убежище.

— Брунгильда, доченька, очнись.

Опустившаяся на колени рядом с Брунгиль-дой Елизавета Викентьевна пыталась приподнять голову старшей дочери и легонько хлопала ее по щеке.

— Надо принести холодной воды, — заметил граф Сантамери, с некоторой досадой покусывая полную нижнюю губу.

Стоявшая рядом с ним Зизи, уже успевшая сомкнуть ярко накрашенный рот, с силой вцепилась острыми отполированными ноготками в его локоть и дрожала. «Не хватало истерики, — думал, претерпевая боль, граф, — послал же Господь Бог мне сомнительное удовольствие — кафешантанную певичку. Что от нее ждать?»

— Вера Засулич точно уж не хлопнулась бы в обморок от какого-то мотылька, — шепнул на ухо Муре, неприметно выбравшейся из-под стола, студент Петя, пытавшийся скрыть за надменным видом свою полную растерянность.

— Ох, беда, беда, да что же теперь делать? — причитала, не двигаясь с места, Глаша. — И доктор Коровкин, вот беда, не приехал!

— Холодной воды, Глаша, из колодца, и побыстрее, — попросила Етизавета Викентьевна.

Глаша выскочила на крыльцо, сбежав со ступенек, ринулась было к колодцу, но заметила у калитки мужскую фигуру — к дому шел доктор Коровкин.

Его задержал около калитки худенький невзрачный попик, который смущенно пробормотал, что торопится и просит передать Псалтырь невесте князя Салтыкова — она должна находиться сейчас здесь, на этой даче. Доктор машинально сунул в карман Псалтырь и отвернулся от попика, ничем его не заинтересовавшего. Была ли на даче, которую сняли Муромцевы на лето, невеста князя Салтыкова, он не знал.

— Господин доктор, господин доктор, скорее! — кричала спешившая к нему Глаша. — Скорее идите в дом, как хорошо, что вы приехали!

— Что случилось? Зачем вы так кричите?

— Бурнгильда… Брунгильда Николаевна… — Не в силах продолжить, Глаша зарыдала.

— Что с ней? Говорите же!

Доктор, отстранив горничную, быстрым шагом устремился к крыльцу, взбежал по ступенькам и оказался на веранде.

Рядом со столом, сервированным для вечернего чаепития, стояли трое неизвестных доктору людей. На полу лежала бледная недвижная Брунгильда. Около нее застыли на коленях Елизавета Викентьевна и Мура, в их глазах, обращенных к Климу Кирилловичу, читалось отчаяние.

Клим Кириллович помог им встать. Потом присел сам и взял в руку тонкое запястье той, которая давно казалась ему самой прекрасной девушкой на свете.

Через несколько мгновений его опасения развеялись. В голубой жилке, покоящейся под нежной девичьей кожей тонкого запястья, билась толчками живая кровь. Старшая дочь профессора Муромцева была вне опасности.

Доктор поднял взор на напряженно молчавших дачников. Уловив в его взгляде добрую весть, Елизавета Викентьевна вздохнула и обернулась к Глаше:

— Где же вода, милочка?

— Не надо воды, — остановил собравшуюся было снова бежать Глашу доктор.

Он раскрыл свой саквояж и достал флакончик с нашатырным спиртом. Отвернув крышечку, он поднес его к лицу Брунгильды Николаевны и слегка поводил им над ее верхней губой.

Красавица вздрогнула, повела головой и открыла глаза.

— Доктор, милый доктор, где я, что со мной? — спросила она со слабой улыбкой.

— Все в порядке, не беспокойтесь. — Клим Кириллович машинально, не спуская глаз с Брунгильды, завинтил крышечку флакона и так же машинально, не глядя, опустил флакон в зев раскрытого саквояжа. — Вы просто упали. Сейчас я помогу вам подняться.

Доктор помог девушке встать, подвел к столу и, придерживая под локоть, усадил ее на стул около Елизаветы Викентьевны.

Приблизилась к сестре и Мура. Брунгильда вполне пришла в себя и, грациозно повернувшись, погладила младшую сестру по руке.

— Извините нас великодушно, — обратилась Елизавета Викентьевна к графу Сантамери, Зизи и Пете. — Милости прошу к столу, надеюсь, неприятностей больше не будет.

— Благодарю вас, — ответил граф, — нотам уже пора. Позвольте откланяться. Да и у Зинаиды Львовны голова разболелась.

— Да-да, простите нас, — подхватила Зизи, сопровождая свои слова какими-то странными ужимками, — я, пожалуй, должна заснуть. Не знаю, смогу ли. Смогу ли успокоиться. Я должна утром выглядеть хорошо. Ведь мне на сцену, петь. Буду рада видеть вас среди своих слушателей, приезжайте непременно. В Сестрорецк, ресторан «Парадиз».

Доктор Коровкин, с трудом оторвавшись от созерцания бледного личика хрупкой Брунгильды, окинул взором новую знакомую му-ромцевского семейства: она выглядела ярко и безвкусно, с претензией на дешевый шик, с расчетом на некое ресторанно-кабацкое очарование. Ее мелко курчавящиеся соломенные волосы, разделенные на прямой пробор, были коротко острижены и открывали тонкую шею — прическа намекала на модные египетские мотивы. Лоб опоясывала фероньерка — тонкая, в полдюйма, бархатная тесьма с блестящим камнем посередине, слишком большим, чтобы быть натуральным. Обведенные черным карандашом глаза казались огромными, диссонируя с маленьким кукольным ротиком. Она пользовалась кроваво-алой помадой, ее шелковое струящееся платье водянисто-фисташкового цвета выглядело нестерпимо вульгарным.

Зизи смотрела остановившимся потусторонним взором на доктора, но ее блуждающая многозначительная улыбка приглашала к всевозможным радостям жизни.

— Ах, простите, я не представился. — Охваченный странным волнением, доктор вскочил со стула, на который только что присел. — Доктор Клим Кириллович Коровкин, держу частную практику.

Он поклонился муромцевским гостям.

Зизи взглянула на своего смуглого темноволосого спугника. Тот по-военному выпрямился, щелкнул каблуками и сказал, играя чудными обертонами низкого голоса:

— Граф Сантамери. Рене-Николь. Можно просто Рене. И без всяких «ваших сиятельств». Нахожусь в Петербурге по делам, связанным с торговлей. Я владею производством в нескольких городах — главное предприятие недалеко от Па-де-Кале. Слышали, вероятно?

— Да, слышал, — подтвердил доктор, внимательно глядя на слишком молодого и слишком красивого для предпринимателя — так казалось доктору Коровкину — человека.

— На этом морском побережье остановился на несколько дней — сопровождаю Зинаиду Львовну. Я держу мотор. — И обращаясь к Брунгильде: — Для меня он — как корабль для капитана или лошадь для всадника. — Посветлевшее от обаятельной застенчивой улыбки лицо графа стало еще моложе, но он тут же посерьезнел, повернувшись к Климу Кирилловичу: — Чудо техники, да и может быстро доставить на концерт Зинаиду Львовну. Она — удивительная певица, а морской воздух и природа должны исцелять от ипохондрии. Не правда ли?

— Вполне возможно, — дипломатично откликнулся Клим Кириллович, новым взглядом окинув Зизи, жеманно опустившую взгляд в пол. Ипохондрия? Или что-то другое — значительно хуже?

— Зинаида Львовна проживает на соседней даче, — пояснил граф, — я же расположился во флигеле. Сегодня мы решили представиться соседям. Надеемся на ответный визит.

Сантамери поклонился доктору и направился к чайному столу. Он с чувством поцеловал руки Елизавете Викентьевне, Муре и Брунгильде. Через минуту на веранде из посторонних остался один лишь студент Петя Родосский. Он еще не решил — уходить ли ему или можно еще немного посидеть за столом и полакомиться щавелевым пирогом.

— Клим Кириллович, — Елизавета Викентьевна полуобернулась, — сейчас вскипит самовар, и мы продолжим наше чаепитие. Вместе с Петенькой — я забыла его представить. Петр Родосский, наш новый знакомец. Его привел к нам ассистент Николая Николаевича, Ипполит Прынцаев. Помните такого?

— Да, конечно помню, молодой спортивный человек, — приветливо улыбнулся доктор, разглядывая светловолосого, вихрастого, еще по-отрочески нескладного юношу, стоящего у открытого окна и теребящего край ажурной тюлевой занавески. Тот казался смущенным.

— Чем изволите заниматься, господин Родосский? — с неожиданной для себя иронией спросил доктор.

— Вы, кажется, думаете, что я — поповский сын? — с вызовом ответил юнец и надменно вздернул округлый подбородок.

— Ничего подобного я не думал. — Опешивший от нежданного отпора доктор расстроился.

— Петя у нас студент. Он в Технологическом институте учится, на механическом отделении, — ласково пояснила Мура, улыбнувшись зардевшемуся юноше.

— Да, учусь. И стану инженером. Посвящу себя развитию техники. За ней — будущее. А на фамилию мою не смотрите, ни отец мой, ни дед поповскими делами не занимались. — Светло-серые глаза за пушистыми белесыми ресницами пылали негодованием.

— Да не смотрю я на вашу фамилию, — удивился доктор. — И не вижу ничего плохого в служении Церкви.

— А я вижу, — продолжал противоречить студент. — Церковь насаждает рабство.

— Помилуйте, молодой человек, при чем здесь Церковь?

— Вы не осознаете. Церковь и государство лишают нас свободы.

— Ну, батенька, это уже что-то из прокламаций, — махнул рукой доктор.

— Мужские дискуссии летним вечером почему-то кажутся необычайно скучными, — вступила в разговор Елизавета Викентьевна. — Полно вам, друзья мои. Чай вскипел.

Обиженный Петя подошел к столу и, усаживаясь, взял-таки соблазнительный кусок пирога, заботливо предложенный ему Мурой.

Елизавета Викентьевна, наливая очередную чашку чаю для насупившегося Петеньки, спрашивала у Клима Кирилловича о самочувствии Полины Тихоновны и можно ли рассчитывать, что она приедет завтра на дачу.

Доктор подтвердил, что тетушка его прибывает завтра, самочувствие ее прекрасное. Во время своего краткого отчета доктор поглядывал на порозовевшее, но немного виноватое личико Брунгильды — та сидела, как обычно, очень прямо, кисти рук с тонкими музыкальными пальцами изящно и бессильно лежали на коленях — ни одна линия ее хрупкой фигуры не пропадала для стороннего наблюдателя. Брунгильда заметила частые взгляды доктора.

— Как давно мы с вами не виделись, Клим Кириллович, — смущенно произнесла она. — Почти месяц, с тех пор как вы с Мурой вернулись из поездки в Благозерск.

«Она смущена — но чем? Своим обмороком? Моим присутствием? Или невольным признанием в том, что разлука оказалась слишком долгой? Что-то она явно недоговаривает», — доктор не мог склониться к какому-то определенному варианту объяснения. Тем более что заметил, как сидевший рядом с Мурой за столом Петя хмыкнул и выразительно взглянул на Брунгильду.

Доктор решил не замечать выходок прыщеватого молокососа. Какие-то смутные подозрения маячили на периферии его сознания, но все никак не могли сформироваться окончательно.

— Петр Павлович устает, — продолжила с легкой сочувствующей улыбкой Елизавета Викентьевна, — мы отдыхаем, а он работает. Репетиторством занимается. Такие уж нынче студенческие каникулы. Вам, Петенька, надо побольше бывать на воздухе. И пить парное молоко. Кстати, не желаете ли? Наша молочница недавно принесла.

— Благодарю вас, — Петя покосился на доктора, — молока не хочу. Прогулки же совершаю с удовольствием, особенно на велосипеде — с господином Прынцаевым. Через час мы должны встретиться для вечернего пробега. Может быть, и вашим барышням следует купить велосипеды?

— Я? — В голосе Брунгильды звучал настоящий ужас. — На велосипеде?

Казалось, ей претила сама мысль о столь дикой картине: она, согнувшись в три погибели над рулем, бешено вращает ногами педали.

— Мама, — она перевела разговор в другую плоскость, — я так и не поняла: мы приняли или не приняли приглашение Зинаиды Львовны посетить ее завтрашний концерт в Сестрорецке?

— Надо посоветоваться с Николаем Николаевичем, — уклончиво ответила мать. — Завтра он приедет, вот тогда и решим. А что думаете вы, Клим Кириллович?

— Я еще об этом не думал.

Доктор отставил чашку с чаем и понял, что его сдержанность диктуется опасением: а не вызовет ли его ответ очередную вспышку неприязни со стороны студента?

— У Рене мотор замечательный. Мне очень хочется на нем прокатиться. Если, конечно, нас пригласят, — мечтательно протянула Мура.

— Что в нем замечательного? Тарахтящая железка с неприятным запахом.

Брунгильда недовольно повела изящной головкой и поморщилась.

— Но какая огромная скорость! — воскликнул Петя. — До ста километров в час! Транспорт будущего! И никаких проблем с сеном и навозом!

— А вы, Петенька, тоже собираетесь послушать Зинаиду Львовну?

— Собираюсь, Елизавета Викентьевна. Говорят, у нее божественный голос. Но поет, думаю, всякую порядочную дрянь… — Неожиданно Петя заговорил басом.

Доктор, сам того не желая, рассмеялся.

Петя побледнел. Казалось, он понял, что доктор смеется над ним. Но причины не видел. На всякий случай он принял высокомерный вид, отложил надкушенный пирог и встал из-за стола.

— Благодарю вас за угощение, Елизавета Викентьевна. — Он поклонился подчеркнуто почтительно. — Позвольте пожелать всем спокойной ночи. Прощайте.

— Прощайте, голубчик, — согласилась хозяйка, — навещайте нас, мы вам всегда рады.

Доктор Коровкин кивнул прыщеватому студенту, скользнувшему по нему надменным невидящим взглядом.

Как странно меняется окружающее пространство от присутствия одного-единственного человека. Или благодаря его отсутствию. Едва затихли торопливые шаги уходящего Пети, как сразу же стал явственным летний свет июньской ночи. Странное ощущение тишины и прохлады завладело всеми сидящими за круглым столом на веранде.

— Как вы себя чувствуете, Брунгильда Николаевна? — ласково спросил доктор.

— Немного уставшей, — призналась красавица, пряча взгляд и по-прежнему избегая смотреть в глаза доктору. — Наверное, гости меня утомляют. Или нет — этот несносный Петя с его странными спортивными увлечениями. Мура с ним дружит, они оба мечтают о скоростях.

Брунгильда чуть насмешливо посмотрела на сестру.

— И вовсе я не дружу с ним, — вспыхнула Мура. — Он сам приходит. Надо же ему с кем-то общаться.

— Лучше б он больше общался с Прынцаевым, — невольно добавил доктор и уловил всеобщее недоумение. — Я вовсе не это хотел сказать, — продолжил он, спохватившись. — Просто у меня такое ощущение, что он способен порождать неприятности.

— Какие неприятности, милый доктор? — спросила с шутливым легким укором Елизавета Викентьевна. — Он же еще совсем ребенок!

— Какой-то он нервный, дерганый, — попытался смягчить свои слова доктор. — Все-то ему не нравится.

Мура засмеялась:

— А вот и нет, милый Клим Кириллович, не всё. Пение Зинаиды Львовны — нравится. Он даже назвал ее голос «божественным».

— А ведь мы совсем забыли, что милый доктор нуждается в отдыхе. Мучаем его с дороги глупыми разговорами. Извините, дорогой Клим Кириллович. Сейчас я попрошу Глашу проводить вас во флигель, там для вас уже все готово, есть и комнатка для Полины Тихоновны… А мы с девочками тоже пойдем в свои светелки.

— Можно я еще немного посижу в беседке, мамочка? — Мура умоляюще сложила ладони у груди. — Там в черемуховом кусте поют соловьи.

— Хорошо, — согласилась профессорская жена, — посиди, только шаль с собой захвати. Боюсь, может быстро похолодать.

Елизавета Викентьевна вместе с Брунгиль-дой покинули веранду и отправились в свои комнаты, а Мура и Клим Кириллович вышли на крыльцо.

— Разрешите и мне с вами минутку посидеть, Мария Николаевна? — попросил доктор.

Они спустились по ступеням и пошли к маленькой беседке, стоящей недалеко от центральной дорожки. Вокруг беседки цвели низкие кусты белой сирени, а над ними высилось уже отцветшее черемуховое дерево.

— Надо минуту-другую посидеть совсем тихо, — шепотом проговорила Мура, усаживаясь на деревянную скамью. — Тогда они и запоют.

Доктор повиновался. Молчать ему было не тяжело, тем более что с каждым вдохом он улавливал сладостно-тревожные волны, исходящие от упоительно пахнущей белой сирени, ветви которой проникали в глубь беседки. Вскоре над этими чудными волнами поднялся коленчатый птичий голос. Ему ответил другой, потом третий, — странное пощелкивание сливалось в необъяснимо завораживающую мелодию. Доктор взглянул на Муру: она, приложив палец к губам, тоже радовалась странному соловьиному зову, доносящемуся откуда-то сверху.

Когда наступила пауза, доктор сказал:

— Извините меня, Мария Николаевна, за нескромное любопытство. Но я не понял — из-за чего ваша сестра упала в обморок? Что случилось?

— Ничего. Ничего не случилось. Ничего особенного. Так, пустяки. Хотя… Знаете, доктор, я не могу вам сказать.

Доктора охватило нехорошее предчувствие.

— Почему вы не можете? — вкрадчиво произнес он.

— Мне неудобно, — уклончиво ответила Мура. — Да и вам не понравится. Пусть лучше она сама вам скажет.

— Мы с вами здесь одни, и вы можете мне доверять. — Доктор пытался собраться с силами. — Я вас не выдам. Но кое о чем я мог догадаться и сам. Скажите мне, Мария Николаевна, Брунгильда Николаевна помолвлена с князем Салтыковым?

Мура вытаращила глаза и в изумлении открыла рот:

— С князем Салтыковым? Кто это — князь Салтыков?

— Я все знаю, — продолжил отчаянным шепотом Клим Кириллович, — не пытайтесь от меня скрыть. Брунгильда — невеста князя Салтыкова. Что ж, ей будет к лицу княжеский титул. Но, согласитесь, я, как друг вашей семьи — вы все мне дороги, — все-таки должен знать правду.

Прошла долгая тягостная минута.

— Милый доктор, — сказала наконец опомнившаяся Мура, — вы уверены, что вы здоровы? Не переутомились ли вы?

— На что вы намекаете? — мрачно поинтересовался доктор, не поднимая головы.

— Какой князь Салтыков? Какая невеста? Вы что-то напутали.

— Боюсь вас обидеть, Мария Николаевна, — с горечью произнес Клим Кириллович, — но совсем недавно, полгода назад, вы были проницательнее.

Он опустил руку во внутренний карман визитки и вынул оттуда тоненькую книжечку — в дешевом сером бумажном переплете.

— Что это? — озадаченно спросила Мура, наблюдая за его движениями.

— Псалтырь.

— Ну и что?

— А то, что возле калитки вашей дачи меня поджидал какой-то местный поп и кротко просил передать эту Псалтырь невесте князя Салтыкова.

— Ну и что? — Мура все еще не могла взять в толк, как попик и Псалтырь связаны с Брун-гильдой.

— Мария Николаевна, — с укором посмотрел на девушку доктор, — подумайте сами. Ведь не Елизавета Викентьевна же — невеста князя Салтыкова. И не кафешантанная певичка. Может быть, Глаша? Так что одна ваша сестра и остается… — Тут голос доктора Коровкина дрогнул, лицо вытянулось.

— Позвольте взглянуть. — Мура протянула руку и взяла Псалтырь. — Дешевое издание. Ничего особенного. Только на последней страничке что-то нацарапано карандашом. Давайте выйдем на свет, тут что-то написано.

Они вышли из беседки. В светлом прозрачном сумраке белой ночи прочесть написанное оказалось нетрудно. Чей-то властный карандаш с отчетливым нажимом вывел непонятные буквы и слова: «ТСД. Саркофаг Гомера».

Летняя жизнь петербургских дачников строилась в соответствии с негласно принятыми законами. И семейство Муромцевых стремилось их соблюдать — если не все, то хотя бы некоторые из них.

Основные рекомендации по разумной организации дачной жизни летом 1901 года сводились к следующему постулату: «Пить, есть, спать и гулять — вот образ жизни, который вернет вам силы. Откажитесь от газет, будьте чужды всех этих проклятых вопросов и живите в свое удовольствие. Противопоставьте городской жизни отдых от умственной деятельности, режим дня, здоровую еду, сон, физический труд, купание и спорт».

Правильный образ жизни включал в себя и особый режим дня: подъем в шесть-семь часов, чай, кофе в восемь часов, первый завтрак, до двенадцати часов — чтение и игры. В полдень можно было поспать часа полтора или перекусить — второй завтрак — и отправиться на прогулку или купаться. Обедать следовало в пять часов, а ужинать в восемь. В десять-одиннадцать — отход ко сну. Спать рекомендовалось не более семи-восьми часов. Только малокровные и нервные люди могли позволить себе более длительный сон, не вызывая при этом осуждения всезнающих соседей.

Одобрялись занятия чисто физические: устройство цветников, ведение птичьего двора, заготовка на зиму запасов грибов, ягод, варенья, маринадов, солений — все это называлось моционом. Конечно, можно было прочесть газету или легкую книжку, но ни в коем случае не следовало предаваться серьезному умственному труду.

Главным же времяпрепровождением являлись прогулки, приятные, неизнурительные — в лесу или по берегу Финского залива. В дождь прогулки не исключались, но только под зонтами и в непромокаемых пальто. Предпринимались и дальние путешествия, для обозрения окрестностей — в экипаже, верхом, на велосипеде.

Конечно, полностью подчинять свою жизнь на даче подобным предписаниям Муромцевы не собирались, предпочитая все-таки вставать не позднее семи часов утра.

Клим Кириллович Коровкин, не включившийся еще в священный для дачников режим, проснулся довольно поздно. Еще нежась в постели, он продолжал перебирать вчерашние события, кажущиеся теперь скорее забавными и нелепыми. Вот они — девичьи тайны. Страшную клятву молчания вчера потребовала от него Мура, прежде чем призналась в чем причина обморока ее сестры.

Он взглянул на часы: время близилось к одиннадцати. Издалека доносились приятные звуки музыки — как хорошо, что и на даче Брунгильда имеет возможность заниматься, хотя и не на своем бесценном «бехштейнов-ском» рояле, а на взятом в аренду на лето более скромном.

Доктор совершил утренний туалет, облачился во вчерашний костюм, показавшийся ему теперь старым и скучным.

Посыльный с вещами из Петербурга должен был прибыть не раньше полудня. Затем вышел из флигеля и огляделся. Все говорило о молодости начавшегося лета.

Широкие дорожки, залитые щедрым солнечным светом, соединяли дом с флигелем, вели к хозяйственным постройкам, расположенным в сорока-пятидесяти шагах от дачи. Разросшиеся кусты жасмина и сирени почти скрывали от глаз ледник, сарайчик, летнюю баньку. Напротив хозяйственных построек, сразу за ажурной беседкой, утопавшей в кустах белой сирени, начинался яблоневый сад, уже потерявший свой бело-розовый флер.

Окруженный ярко-желтым деревянным забором, обширный участок имел и естественную изгородь: вдоль забора росли живописные кусты бузины, калины, акации. С севера и востока они тянулись плотной высокой стеной, надежно защищая дачу от возможных холодных ветров. В центре участка высилась капитальная деревянная постройка — двухэтажный особнячок, выкрашенный в зеленый цвет.

Фасад дома, с двумя шестигранными башенками по углам, покрытыми одна остроконечной, другая плоской причудливой формы крышами, выходил на юго-запад. Здесь же располагалась поместительная веранда с раздвижными белыми рамами, на которой вчера вечером и происходило чаепитие. Со стороны флигеля доктор не видел крыльца: его загораживали густые ветви плюща, сквозь прихотливые сплетения которого просвечивали резные белые наличники. Усадьба носила вполне подходящее название — «Вилла Сирень».

Доктор неторопливо двинулся к дому и еще издали услышал голос Муры — она с непривычной строгостью, внятно и громко произносила бессвязные слова: «Так, хорошо, молодец. Давай попробуем еще раз. Алле! Алле! Алле! Умер! Умер, я сказала! Умница. Гений. Все печенье придется тебе отдать. Ну что ты смотришь на меня своими круглыми глазищами?»

Обогнув веранду и оказавшись перед крыльцом, доктор с изумлением остановился. На ступенях, в кружевной тени плюща, сидела в легком светлом платьице младшая дочь профессора Муромцева. А перед ней стояла на задних лапах пятнистая дворняжка. Тело ее покрывала кудрявая шерсть с проплешинами, на землю опускался тонкий гладкий хвост, узкую морду странным образом украшали жидкие терьер-ские «бакенбарды». Уши псине достались от овчарки, затесавшейся в предыдущие поколения, — огромные, острые, одно черное, другое рыжее.

— Доброе утро, милый Клим Кириллович! Надеюсь, вы хорошо отдохнули? Первый завтрак проспали. Но скоро второй.

— Доброе утро, Мария Николаевна, — бодро ответил доктор. — Чем вы занимаетесь? Что за чудо природы перед вами?

— О, действительно чудо. Сидеть, Пузик, сидеть.

Собака, не сводя глаз с Муры, уселась перед ней в ожидании следующих команд.

— Пузик. Странная кличка.

— Я сама придумала ему имя, хозяина-го у песика нет. И ничего странного, после того как он поест, у него появляется оч-чень славное тугое пузико. Наш песик — герой, о нем даже в газетах писали, он настоящая знаменитость.

— И чем же он знаменит?

Доктор недоверчиво осматривал дворнягу.

— Он совершил подвиг, — гордо изрекла Мура. — Спас ребенка. Представляете, на станции малыш сбежал от мамаши и уселся играть на рельсах. Когда приблизился поезд, эта псин-ка бросилась к нему и залаяла. Малыш испугался и бросился наутек.

— Хм… Забавно. А как смотрит на присутствие этого чуда природы Николай Николаевич? — осторожно полюбопытствовал доктор.

— Папа не одобряет, — призналась Мура, — но терпит. Да Пузик у нас и не живет. Мы его только подкармливаем.

— Но вы уверены, Мария Николаевна, что собачка здорова? Нет ли у нее блох? Не больна ли она лишаем?

Пузик, казалось, понял оскорбительный смысл сказанного доктором, повернул к нему свою безобразно беспородную голову и тихо зарычал.

На крыльцо вышла Елизавета Викентьевна.

— Доброе утро, Клим Кириллович! Как вам спалось на природе?

— Благодарю вас, великолепно.

— Пузик, гулять! — крикнула с порога Мура собачке и вместе с матерью и доктором вошла в дом.

За вторым завтраком присутствовала и Брунгильда. На ней было надето нечто воздушное, светлое, просторное: расширяющуюся книзу юбку украшала голубая тесьма, узкая кружевная рюшка легкой блузки подступала к тонкой шейке, присборенное кружево обхватывало нежные запястья. Лето в этом году наступило так внезапно, что тюль, кисея и соломенные шляпы почти сразу же пришли на смену тяжелым сукнам и шевиотам.

К удивлению доктора, барышни отказались сопровождать его на прогулку, ссылаясь на необходимость придерживаться режима, и доктору Коровкину пришлось отправляться одному на морское побережье.

«Вилла Сирень» находилась относительно недалеко от залива. Следовало пересечь две тихие улочки и свернуть на широкую гравийную дорогу, ведущую вниз. Среди лиственниц, высоких елей, черной сосны, карельской березы прятались диковинные деревянные дачки с причудливыми башенками, шпилями, с пестрыми разноцветными стеклышками веранд. Дачная местность находилась на высоте ста футов над уровнем моря, но по склону, круто сбегающему к воде, тоже лепились постройки и домишки местного населения — правда, более скромные, без затей.

Внизу, вдоль берега, вилась Большая дорога, по которой можно было на извозчике или автомобиле доехать до Сестрорецка и Петербурга. А за ней начинались пляжи, куда вели неширокие бетонированные дорожки. Между редкими живописными соснами, отгораживающими Большую дорогу от пляжей, стояли скамейки и тенты, располагались ресторанчики с обязательными террасами — с плоскими крышами, с приземистыми резными балюстрадами, и посетители ресторанчиков могли в хорошую погоду наслаждаться живописными видами и принимать воздушные ванны.

На пляже выделялось несколько специальных купален с очищенным от камней и валунов дном, на этом «культурном» мелководье плескались в свое удовольствие детишки. По всему пляжу беспорядочно стояли легкие деревянные будки — для каждой дачи своя, отдельная, — в них хранили шезлонги, купальные принадлежности, большие зонты.

После полудня, когда доктор Коровкин оказался на побережье, солнце уже припекало довольно сильно и пляж заполнили толпы отдыхающих. Многие предпочитали укрыться от палящих лучей под огромными пестрыми зонтами — их основания намертво закреплялись в песке. Пляж гудел от детских голосов — радостных, испуганных, требовательных, от строгих окриков родителей и воспитателей; шумное многолюдье напоминало разворошенный улей.

Доктор, постояв немного в созерцании копошащейся толпы, отправился к террасе открытого ресторана с аляповатой вывеской «Бельведер». Там стояло несколько уютных столиков, застланных клетчатыми скатертями с расставленными на них белыми фаянсовыми кувшинчиками, в кувшинчиках благоухали колокольца ландышей. Доктор сел за один из столиков и осмотрелся.

За крайним столиком, ближе к лесной полоске, отделяющей пляж от Большой дороги, удобно устроились мужчина и женщина в огромной, похожей на слоеный пирог, шляпе из тюля и газа. Пара сидела спиной к доктору, но короткие пряди пышных белых волос, тоненький, чуть вздернутый носик, мелькнувший из-под широкополой шляпы, когда дама повернулась к своему собеседнику, подсказали Климу Кирилловичу, что судьба дарит ему возможность непринужденно продолжить вчерашнее знакомство. Однако доктор почему-то испугался. Рядом с красавицей певицей сидел, без сомнения, граф Сантамери. Так-то он решает свои торговые проблемы! Сидит с девицей весьма сомнительного толка в пляжном ресторане, потягивает с утра вино… Вот и приличного вида господин в сером чесучовом костюме и соломенной шляпе, стоящий чуть в стороне от террасы, вряд ли думает о службе. Руки завел за спину вместе с тростью, голову запрокинул — любуется полетом чаек, невыносимо крикливых. Прилицный господин — только его облик немного портят огромные рыжие усы, обегающие рот и свисающие ниже подбородка. Теперь таких и не носят нормальные люди.

Доктор Коровкин обрадовался, когда его беспорядочные размышления прервало появление официанта. В легкой белой косоворотке, в белой атласной жилетке, в длинном белом фартуке, официант стоял, ожидая заказа и загораживая стол, за которым расположились граф и его спутница. Доктор поймал себя на мысли, что ему, пожалуй, не хочется общаться с новыми знакомцами, и постарался как можно дольше задержать расспросами официанта.

Он заказал ягодной воды, и официант ушел, явно недовольный скромным заказом. Доктор перевел взгляд на залив, как бы любуясь серовато-голубой бесконечной рябью, сверкающей на солнце. На горизонте ясно виднелся темный контур форта Тотлебен, похожий на плоскую низкую сковороду. Мимо него проходили буксиры, тянущие за собой на канатах белые щиты — мишени для артиллерийских учебных стрельб. Залпы выстрелов напоминали глухой звук открывающейся бутылки шампанского.

А Клим Кириллович боковым зрением заметил, что его вчерашние знакомцы поднимаются из-за стола и уходят. Граф Сантамери придерживал под локоть Зинаиду Львовну, но как-то подчеркнуто отстраненно. Выражения их лиц Клим Кириллович видеть не мог, головы уходящих скрывал большой светлый зонт. Граф Сантамери и Зинаида Львовна удалялись по направлению к дороге, ведущей в дачный поселок.

Доктор вздохнул и перевел взгляд правее. Странный серый господин с театральными усами вдруг прекратил комичное созерцание летающих в небе чаек и покосился на уходящих. Потом опустил голову. Быстро посмотрел налево, направо — и доктор едва успел отвернуться, чувствуя, что взор незнакомца должен сейчас скользнуть по террасе ресторана.

Допив маленькими глотками теряющую прохладу ягодную воду, Клим Кириллович вновь посмотрел в ту сторону, где еще различались фигуры графа и певицы, неуклонно уменьшающиеся в размере. В отдалении от них шел человек в сером костюме, помахивая легкой тростью.

После обеда на даче Муромцевых царила необычная суета. Приехавший днем из Петербурга профессор наблюдал за ней с тщательно скрываемым раздражением. Он вышел из дома и устроился с доктором Коровкиным в беседке, за вынесенным туда шахматным столиком.

В доме находиться было решительно невозможно. На веранде шипел ужасный граммофон, его принесли Муромцевым соседи — Зинаида Львовна и сопровождающий ее француз. По-русски француз говорил безупречно, объясняя свое знание русского языка давними связями с российскими торговцами. На крышке граммофона красовалась металлическая бабочка с гравировкой: «Обворожительной Зизи Алмазовой».

Пластинки парочка принесла замечательные — собиновские, записанные всего месяца три назад в Петербурге. И вот уже несколько часов на веранде звучали отрывки из «Евгения Онегина», «Русалки», «Князя Игоря», «Снегурочки», «Майской ночи». Тонкая музыкальная натура Брунгильды противилась бездушной технике, и, хотя голос Собинова она находила замечательным, к граммофону отнеслась настороженно недоброжелательно. Мура колебалась между привычкой соглашаться с сестрой и восторгом, а потому вела себя сдержанно. Сенсационную новинку последних лет больше всех оценили Петя и Глаша: Петя долго сопел, осваивая премудрость обращения с граммофоном, а Глаша млела у «говорящей машины» и плакала всякий раз, как начинали звучать первые слова арии «Паду ли я стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она?».

Елизавета Викентьевна тоже сбежала в беседку, где ранее скрылись Клим Кириллович и Николай Николаевич. Тем более предстояло решить важный вопрос — стоит ли отпускать Брунгильду и Муру на концерт Зизи в Сестрорецк?

Профессор, сурово хмурясь, категорически возражал жене. Юные девушки, вечером, в сопровождении малознакомого человека, в неизвестном месте, возможно, не вполне приличном, куда порядочный человек и зайти побрезгует, — нет! Решительно нет! Тем более и верный Клим Кириллович не может сопровождать девочек: вечером он собирался встречать Полину Тихоновну на станции.

Елизавета Викентьевна сознавала вескость доводов мужа, хотя ей было и неловко отказать графу, да и жаль девочек, жаждущих прокатиться на его моторе. Тяжело вздохнув, она отправилась в дом — писать Сантамери записку.

Через час вдалеке послышался шум мотора, затем неприятные звуки стали удаляться.

Чуть позже из дома вышли барышни в спортивных нарядах — в длинных белых юбках и блузках с рукавами буф, пышными от локтя до плеча и плотно облегающими руки от локтя до запястья. Спортивный наряд завершали неизменные для лета канотье — соломенные шляпки с низкой, правильной цилиндрической формы тульей и довольно узкими полями. Барышни решили компенсировать сорвавшуюся прогулку на моторе игрой в крокет и теперь направлялись к молодым Сосницким. Сосницкие снимали дачу через две улицы от «Виллы Сирень». Клим Кириллович пойти с ними не мог, а Петя отказался, втайне стесняясь своего неумения играть в крокет.

Николай Николаевич старался сосредоточиться на шахматах. Ему немного мешал подошедший с веранды вихрастый неуклюжий студент Петя, который хоть и помалкивал, но помалкивал с каким-то странным, неприятным значением. Профессор к ужимкам Пети оставался равнодушным, а доктор Коровкин, напротив, испытывал неловкость: Клим Кириллович догадывался, что излучаемая студентом неприязнь направлена именно на него, и в то же время студент испытывал обиду на ушедших к Сосницким барышень и на Санта-мери, который и не догадался пригласить его на прогулку.

Вскоре Петя Родосский покинул беседку. Он направился к центральной дорожке, по которой возвращались к дому Елизавета Викентьевна и Глаша, проводившие девушек до калитки.

— Придется вам немного поскучать, милый Петя, — посочувствовала хозяйка дома, — а хотите —.послушайте граммофон или Глаше могли бы помочь. Она собирается за керосином.

— Охотно помогу, — согласился Петя, — а пока подожду на крылечке.

На дачном участке воцарилась тишина. Сидящие в беседке шахматисты переглянулись и согласились на ничью. Они уже собирались выйти из прохладного полумрака на волю, как вдруг услышали голоса проходящих мимо горничной и студента.

— Пройтись с такой милой девушкой за керосином очень даже приятно, — игриво говорил Петя.

— Все вы, барин, шутите, насмехаетесь надо мной, — кокетничала Глаша. — Лучше ответьте мне на один вопрос. Вы все знаете.

— И что же за вопрос? Неприличный?

— Кто такой Гомер?

— Гомер? Ну, здесь ничего стыдного нет. Старый-старый поэт. Древнегреческий. И жил он почти три тысячи лет назад. А почему вы о нем спрашиваете?

— Барышня Мария Николаевна подарила мне сегодня утром Псалтырь, а в ней на последней странице написано про Гомера.

— Не может быть! — воскликнул Петя и остановился.

— Вот вам крест, — ответила Глаша. — Карандашом. На последней странице. Вот я и спрашиваю — зачем?

— И что — там просто так и написано «Гомер»?

— Нет, там какие-то буквы и слова «Саркофаг Гомера».

— И все? Или что-нибудь еще? — чересчур взволнованно, как показалось доктору, спросил Петя. Потом голоса молодых людей удалились, и профессор с доктором уже ничего не могли расслышать. А студент продолжал: — Странно, конечно. Одно могу сказать вам, Глаша: Гомер — нехристь, язычник. И сотрите вы это имя, не место ему на книге псалмов.

Профессор Муромцев и доктор Коровкин вышли наконец из беседки. Они стали прогуливаться по дорожкам и обмениваться свежими новостями — все-таки не виделись почти месяц! Профессор рассказывал о своих новых опытах с эфирными маслами для лечения чахотки, сетуя при этом, что студенческая молодежь все чаще ударяется в политические авантюры. Скорее встретишь студента, интересующегося жидким динамитом, чем спасением человечества от заразительных болезней.

Ничто не может уберечь молодежь от дурного примера Карповича, убийцы министра народного просвещения Боголепова. Какая странная идея — убить министра за то, что он ввел «Временные правила», запрещающие студентам действовать скопом.

Доктор согласился с профессором, что сдавать студентов за коллективные беспорядки в солдаты жестоко, но и убийство государственных чиновников — слишком странный метод борьбы за справедливость.

Оба чувствовали себя удивительно хорошо, летняя жара начинала спадать, вокруг стояла тишина, пропитанная кисловатым ароматом сосновой хвои и душными цветочными запахами.

— Вы знаете, Николай Николаевич, такое же цветение я наблюдал месяц назад в Благо-зерске! — задумчиво произнес доктор. — А там севернее, чем здесь. Да и льдины еще в озере плавали. Монахи объясняли это Божьей благодатью. Намоленностью тех мест.

— Я бы предпочел более простое объяснение. Возможно, там химический состав почвы более благоприятен для растений, — ответил профессор. — Вы, наверное, заметили недалеко от калитки несколько рядков нарциссов. Каждый из них девочки поливают утром жидкими удобрениями из особой бутыли. Бутыли стоят в нашем погребке. Два рядка нарциссов вымахали выше иных — пойдемте покажу.

Профессор подвел Клима Кирилловича к небольшому цветничку, тянущемуся вдоль ограды. На одном из рядков росли карликовые отцветающие нарциссы, зато на двух других стояли бледные великаны, чуть ли не вдвое выше всех остальных, явно не желающие отцветать.

Доктор Коровкин разглядывал цветы и слушал комментарии профессора — оба и не заметили, как рядом с оградой оказался высокий стройный человек в форме морского офицера.

— Лютиками-цветочками любуетесь, иуды? А сами родину продаете за медный грош!

Слова, вылетевшие из уст незнакомца, заставили дачников вздрогнуть от неожиданности.

Среднего роста, статный, безобразно пьяный, с растрепанными русыми волосами молодой человек в полурастегнутом кителе стоял у ограды с бутылкой в руке. Его бледное лицо казалось безумным. Осоловелые карие глаза под сдвинутыми черными бровями с необыкновенной злобой смотрели на профессора и доктора. Хлебнув из бутылки, нежданный прохожий продолжил, облокотясь на штакетник:

— Предательство Родины — несмываемый позор. Известно ли это вам, досточтимые господа? — Вопрос он визгливо выкрикнул и икнул. — Пособники антихриста, иуды поганые. И я с вами буду в аду псалмы распевать. Да, да, и не смотрите на меня невинными бараньими глазами! Я раскрыл ваше змеиное логово! Как я мог, как я пал так низко? Кровь славных предков вопиет во мне! Нет мне прошенья!

Последние слова он произнес заплетающимся языком. Потом замолчал и как бы задумался. Профессор и доктор не сводили глаз с поразившего их субъекта. Тот скорчился, схватившись обеими руками за голову, потом выпрямился, сунул правую руку в карман — и в следующую минуту в руке его мелькнул револьвер, раздался выстрел. Пьяный незнакомец рухнул за землю.

Доктор Коровкин бросился к самоубийце. Выскочив за калитку, он подбежал к бездыханному телу. В правом виске несчастного зияла огромная дыра, из которой обильно струилась кровь, стекающая по щеке и ушной раковине на дорожную пыль.

Доктор с минуту смотрел в недоумении на ставшее спокойно-просветленным лицо незнакомца, потом заметил, что к нему приближается профессор с намерением поднять револьвер.

— Не трогайте, Николай Николаевич! Нельзя! Надо срочно вызвать полицию!

Оповестить полицию в ближайшее полицейское отделение, находившееся рядом со станцией, послали Прынцаева, который как нельзя кстати появился у муромцевской дачи на своем велосипеде. Доктор в ожидании полиции взял на себя роль добровольного сторожа, попросив Николая Николаевича принести из дома какую-нибудь простыню, чтобы прикрыть тело несчастного. Елизавета Викентьевна выскочила на звук выстрела, но Николай Николаевич увел супругу в дом.

Полиция, против ожидания, прибыла довольно скоро. Доктор Коровкин и профессор Муромцев сообщили крайне озабоченному Ленсману все, что им было известно. С окрестных дач подтягивалась немногочисленная публика, и количество зевак постепенно увеличивалось.

Осмотрев место происшествия и приподняв небрежным, но точным жестом край простыни, Ленсман поинтересовался у единственных пока непосредственных свидетелей трагедии — профессора Муромцева и доктора Коровкина: видели ли они когда-нибудь прежде этого человека? «Нет, не видели», — твердо заявили оба. И вообще считают приключившееся на их глазах несчастье случайностью, результатом чрезмерного употребления алкоголя молодым морским офицером.

Когда мертвеца стали укладывать в двуколку, Ленсман, недовольно хмурясь, проверил карманы покойника. В одном из них оказалась бумага. Отвернувшись от стоявшего рядом доктора, страж закона развернул сложенный вчетверо лист. Спустя короткое время, он вновь сложил бумагу и спрятал ее в карман своего мундира.

— Что там написано? — на всякий случай поинтересовался доктор.

Вместо ответа Ленсман пытливо уставился на главного свидетеля происшествия, как бы раздумывая, отвечать на вопрос или не отвечать. Затем он приблизился к доктору и, заглядывая ему в глаза, спросил, переходя на заговорщицкий шепот:

— Знаете князя Салтыкова?

— Князя… нет… не знаю, — забормотал ошарашенный Клим Кириллович.

— И никогда с ним не встречались? — продолжил Ленсман.

— Нет. Среди моих пациентов Салтыковы не числятся.

— Ну так теперь можете считать, что один из них стал вашим пациентом. Покойник-то и есть князь Салтыков…

— Не может быть! — воскликнул в волнении доктор.

— Может. Теперь неприятностей не оберешься, такая фигура, такая фигура, — мрачно заметил Ленсман. — Записочка подписана этим именем. Просит покойничек молиться за его грешную душу.

Ленсман в отчаянии махнул рукой и вместе с сопровождающими и мертвым телом князя Салтыкова отбыл с места происшествия.

Доктор Коровкин, предупредив Муромцевых, отправился на станцию встречать тетушку. Он был чрезвычайно взволнован, и сейчас его радовала возможность побыть некоторое время в одиночестве.

Клим Кириллович не заметил, как добрался до станции. Станционную площадь окружали мелкие лавочки с огромными вывесками, рекламирующими бакалейные и хозяйственные товары. Среди них выделялся добротный двухэтажный дом, высокую угловую башню которого, увенчанную трапециеобразной крышей, облепили вывески на русском и финском языках — самая крупная, написанная аршинными буквами, гласила: «Торговый дом, Гермес“». В ожидании пассажиров на площади собрались извозчики, целая кавалькада пролеток и тарантасов. Договорившись с извозчиком-финном, в опрятную двуколку которого была впряжена сытая крепкая лошадка, Клим Кириллович поднялся на низкую, мощенную мелкими камешками платформу с узкой полоской рельсов для багажной тележки.

Полина Тихоновна приехала, как и договаривались, во втором вагоне поезда. Кондуктор-финн в черной форме вынес ее баулы из вагона на платформу, где их принял подошедший извозчик, направившийся с багажом к своей двуколке.

— Тетушка, откуда столько баулов? Посыльный еще к обеду доставил наши вещи из Петербурга! — сердился Клим Кириллович.

— Так, набралось кое-что… У Муромцевых все здоровы? Климушка, что случилось?

Светлое продолговатое лицо племянника оставалось спокойным, в уголках красиво очерченного рта скрывались милые тетушкиному сердцу ямочки, но внешнее спокойствие не могло обмануть Полину Тихоновну.

Пока они шли по платформе мимо деревянного вокзала, напоминающего то ли терем, то ли миниатюрный замок, мимо лавчонок, умудрившихся залезть на самую платформу, он вкратце рассказал о несчастном случае. Усаживаясь в двуколку, Полина Тихоновна беглым рукопожатием постаралась подбодрить племянника.

На «Вилле Сирень» их уже ждали. Все профессорское семейство было в полном сборе, и кроме хозяев в общем собрании на веранде принимали участие граф Сантамери, чей мотор Коровкины видели на дороге перед дачей, а также студент Петя и Прынцаев. К крыльцу были прислонены два блестящих велосипеда, рядом с ними гордо восседал безобразный Пузик. Отсутствовала лишь Зинаида Львовна.

Полина Тихоновна в сопровождении Елизаветы Викентьевны и Глаши отправилась во флигель — знакомиться с новым местом жительства и приводить себя в порядок.

Барышни Муромцевы вносили последние штрихи в сервировку чайного стола. Мура в сопровождении Пети направилась к леднику. Оттуда Петя под присмотром младшей дочери профессора принес на вытянутых напряженных руках огромное блюдо — на нем располагалось нечто воздушно-розовое и аппетитно пахнущее свежей клубникой.

— Клубничный торт, — уныло произнесла Мура, устанавливая с помощью Брунгильды блюдо посредине стола. — Мы его сегодня специально готовили в честь прибытия Полины Тихоновны и вашего, Клим Кириллович. Даже гулять днем с вами не пошли.

Петя сглотнул слюну и свирепо уставился на Клима Кирилловича. Мура и Брунгильда, дождавшись возвращения матери и Полины Тихоновны, стали раздавать порции своего кулинарного изделия.

— Ну что, дорогие мои друзья, — начал профессор Муромцев, когда все за столом угомонились. — Что будем делать? Завтра здесь жить станет невозможно. Газетчики понаедут, прохода не дадут. Но и съезжать с дачи нельзя — полиция сочтет подозрительным. Придется несколько дней сидеть безвылазно дома.

— Жалко, погода чудесная. — Мура смотрела на Клима Кирилловича. Она, казалось, хотела сообщить мимикой что-то другое — и именно Климу Кирилловичу. Но он не понял.

— Что думаете по поводу случившегося, Клим Кириллович? — поинтересовался профессор.

— Пренеприятный инцидент, — уклончиво ответил доктор и скользнул взглядом по Муре. Она, казалось, ждала этого движения, чтобы выразительно — всего лишь на долю секунды! — округлить глаза и тут же опустить их вниз.

— А где вы, граф, оставили Зинаиду Львовну? — доктор внезапно повернулся к Рене.

— У нее концерт в Сестрорецке. Я отвез ее туда и вернулся, а она там переночует в гостинице Курорта.

— Зинаиде Львовне повезло, — заметила явно расстроенная Брунгильда. — Я теперь не смогу даже из дома выходить, все время буду думать о трупе, который лежал на дороге.

— И зачем только люди стреляют в себя? — мрачно пробормотал Петя Родосский, увлеченно жующий торт. — Еще можно понять тех, кто берет в руки оружие для террора…

— Ну что вы такое говорите, голубчик, — всплеснула руками Елизавета Викентьевна, — нет-нет-нет, никаких подобных речей в нашем доме.

— Я и не сказал ничего особенного, — стал оправдываться Петя. — Я ведь чисто теоретически…

— Ваша теория, батенька, сильно бы поколебалась, если б вы увидели то, что пришлось увидеть нам, — вываливающиеся из черепа мозги с кровью, — отрезал профессор.

— Позвольте и мне принять участие в вашем разговоре, — вступила в беседу Полина Тихоновна. — Не говорите о страшном — ночью кошмары приснятся. Сегодня в поезде до самого Белоострова жандармы ходили. Багаж проверяли. Говорят, в соседнем вагоне у скромной молодой женщины, из благородных, в чемодане под детской куклой и бубликами кусок динамита нашли.

Петя трагически молчал. Сантамери с интересом взглянул на Полину Тихоновну — казалось, он ждал продолжения рассказа. Но вместо нее заговорил профессор:

— Сущее бедствие, от Белоострова до Петербурга и обратно, жандармов в вагонах всегда много, до самой Финляндии пассажиров пасут. А уж здесь, в Финляндии, свои законы, своя полиция, помягче, чем в России, вот и съезжается сюда бунташный люд…

— И увлекающуюся прокламациями молодежь жалко. Двадцать семь студентов университета отдали в солдаты за воззвание к рабочим. Двадцать семь изломанных судеб, а ведь могли бы стать полезными обществу людьми, — заметил Клим Кириллович.

Петя презрительно фыркнул, на что, впрочем, обратила внимание только Мура.

— Русский капитализм едва выходит из пеленок, России еще предстоит заняться улучшением быта и условий труда рабочих, и тогда многие прискорбные явления отомрут сами собой, — высказал свое мнение сосредоточенно прислушивавшийся к разговору граф Сантамери.

— Да, как же, выпуск «Нового времени» приостановили на неделю, лишь только газета попробовала поднять пресловутый рабочий вопрос, — выпалил, привстав со стула, Прынцаев.

— Все нынешние рабочие возмущения — следствие пропаганды противогосударственных и противообщественных идей, — нахмурился Николай Николаевич. — Здесь много наносного. Не знаю, граф, застали ли вы майские беспорядки в Петербурге? Рабочие Обуховского завода вооружились камнями и несколько часов сражались с конной полицией. Такое у нас происходило впервые. Тревожный знак.

— Я приехал много позднее, — ответил профессору граф.

Петя надменно и значительно взглянул на Сантамери.

— Я думаю, — Полина Тихоновна решила, что пора от высоких материй переходить к насущным проблемам, — пока у нас есть немного времени, надо принять меры предосторожности против наглых газетчиков. Как нам за ними уследить? Что, если повесить на калитке вывеску «Осторожно, злая собака»?

— Повесить-то можно, — признал профессор, — но где ж взять собаку?

— Папа, — встрепенулась Мура, — а что если попробовать Пузика?

Петя Родосский подошел к открытому окну и выглянул наружу. Раздалось приглушенное рычание.

— Позвольте высказать мое мнение, — раздался низкий голос Сантамери. — Решение привлечь собаку к охране участка — решение правильное. Не думаю, что ажиотаж продлится все лето. Максимум несколько дней.

— Месье Сантамери прав, дорогой, — ответила поглядывающему на нее супругу Елизавета Викентьевна.

— Ситуация серьезная, — подвел черту профессор. — Итак, собаку оставляем. Надо придумать, как посадить ее на цепь. И проведите хорошенько дезинфекцию. На этом военный совет в Филях можно и завершить.

Профессор встал.

— И помолимся, чтобы полиция здесь больше не появлялась, — добавила Полина Тихоновна.

— Вы думаете, что надо ждать полицию? — Елизавета Викентьевна побледнела.

— В наше время ничего нельзя исключать, — философски заметила Полина Тихоновна.

— Хорошо, что хоть провизии успели закупить да господин студент помог керосин доставить, — произнесла темноглазая аккуратная Глаша, доселе молчавшая.

Вскоре все в подавленном состоянии духа отправились заниматься своими делами.

Доктор Коровкин вместе с Мурой и Глашей вышли на крыльцо. Пока Мура ласково разговаривала с собакой, доктор с Глашей направились к сарайчику. Следовало подготовить все необходимое для собачьего купания.

— Что ж, Глаша, будете молиться, чтобы полиция не нагрянула снова? — полушутя спросил доктор. — Ведь Мария Николаевна подарила вам Псалтырь.

— Боюсь, что у меня для молитв времени не останется. Столько хлопот по дому! — вздохнула Глаша. — А Псалтырь я пока положила за икону. Чтобы очистилась.

— От чего же, позвольте полюбопытствовать?

— Надпись там была недозволенная, да я ее стерла, теперь книжечка святая должна очиститься от греха.

Как ни странно, пса довольно легко удалось заманить в таз с водой, и он не выказывал признаков неудовольствия. Полина Тихоновна передала Глаше кусок келеровского дезинфицирующего мыла, и теперь терпеливый Пузик слегка пофыркивал от непривычного резкого запаха. Потом на Пузика надели что-то вроде ошейника, наскоро сооруженного из ремней.

— Глаша, — младшая профессорская дочь вручила поводок горничной, — отведите нашего спасителя в дом, пусть просохнет. В комнате можно его с поводка спустить. К ночи переведем на веранду, приготовьте ему на полу место для сна. А завтра подумаем, как соорудить ему будку.

Когда Глаша отправилась выполнять указание, Мура обернулась к Климу Кирилловичу и спросила полушепотом:

— Доктор, признайтесь, самоубийца — князь Салтыков?

А Зинаида Львовна Коромыслова, взявшая себе сценический псевдоним Зизи Алмазова, этим вечером рыдала, картинно расположившись в мягком кресле кабинета господина Гарденина в его сестрорецком доме. Истинный франт, человек лет тридцати, весь в белом, с черными гладкими волосами и тонкими усиками над тонким, длинным, чересчур ярким ртом, — хозяин стоял у безжизненного камина и хладнокровно, невзирая на артистичные всхлипывания дивы, набивал табак в трубку.

— Вы провалили все дело, — брезгливо говорил он, — повторяю, вам надо меньше увлекаться кокаином.

— Клянусь вам, я давно уже не употребляю его!

Зизи снова всхлипнула от жалости к себе и незаметно повела накрашенным глазом на жестокого красавца.

— Господин посол, которого вы донимаете просьбами о содействии в организации ваших выступлений во Франции, предложил вам оказать ему одну небольшую услугу. А именно — выполнить одно ма… лень… кое поручение. Причем без всяких затруднений для вас, а напротив, со всяческими удовольствиями: вам сняли дачу. Мы уговорили графа Сантамери сопровождать вас и всячески ублажать. От вас требовалось дождаться человека, который вручит вам сообщение. И что же? Все пропало, все сорвано.

— Я предупредила хозяйку, что выйду на часок к соседям — их дача находится рядом с нашей. Что в этом такого? Он спросил барышню — и хозяйка отправила его к соседям.

— По-вашему, пустяки, что важное сообщение миновало руки, в которые ему следовало попасть?

Господин Гарденин иронично приподнял красиво изогнутую угольно-черную бровь. Его яркие губы под холеными усиками презрительно дрогнули. Он вполне владел собой в сложившейся ситуации. Недаром же его готовили в международной разведывательной школе — он смог тщательно подобрать себе резидентуру в России и вот уже полгода умело руководил ею, хотя со стороны могло показаться, что вел он исключительно легкомысленный образ жизни: держал открытый дом, предавался карточным играм и возне с сомнительными девицами.

— Вы толкали меня на самозванство, предлагали, чтобы я изображала из себя невесту князя Салтыкова. А вдруг бы ваши фантазии стали известны в обществе? — Зизи трагически повела огромными карими глазами.

— Вдали от города, заметьте, — перебил ее Гарденин, — и только на несколько дней. С вас и требовалось-то не афишировать несуществующую связь, а лишь не противоречить, если поступит сообщение на имя княжеской невесты. Ваша девичья честь от этого не пострадала бы, уверяю вас.

— По вашей милости, — Зизи перешла в наступление, — я несколько дней безвылазно сидела в проклятой хибаре, которую вы называете дачей. Комаров кормила. И я же еще и виновата, что ваш посланец не выполнил задания.

— Задание он выполнил, и в срок. Человек приходил, а вас не оказалось на месте. В результате сообщение попало не в наши руки.

— Довольно! — взвизгнула Зизи. Слезы на ее лице моментально высохли, она резко поднялась, выпрямилась во весь рост и выкрикнула: — Пропади пропадом и Франция, и французские кабаки! Оказать услугу французскому послу — одно дело. А выслушивать оскорбления из уст какого-то шулера — другое!

— Ну-ну, красавица, не заговаривайтесь, — пригрозил господин Гарденин, — и не вздумайте болтать лишнего. Я не шучу. На даче вам делать больше нечего. Так что посидите-ка пока в своих городских апартаментах.

— А если я не захочу там сидеть? Почему вы распоряжаетесь мной? Какое вы имеете право? — Зизи, вопреки ожиданиям господина Гарденина, нисколько не чувствовала себя виноватой. — Да плевала я на ваши угрозы! Я попрошу защиты у Рене!

— Граф Сантамери приехал в Россию совсем с другими целями, и ваша глупая выходка только отпугнет его, предупреждаю вас. Так что лучше помалкивайте.

Неприятно-маслянистые темные глаза Гар-денина приблизились к лицу Зизи. Пытливо сощурившись, он взял ее руку своими тонкими длинными пальцами и больно сжал ее.

— Ладно, — вздернула свой тоненький носик Зизи, ее густо накрашенный кроваво-алой помадой рот скривился, — если я виновата и господин де Монтебелло на меня рассердился, то я уже наказана: не видать мне Елисейских полей. Но в мою личную жизнь прошу не вмешиваться. Кого хочу, того и люблю — хоть и Сантамери.

— Любите себе на здоровье, — цинично усмехнулся, отодвигаясь, лощеный господин.

Зизи вспыхнула, резко повернулась и, вызывающе покачивая бедрами, направилась вон из кабинета курортного шулера.

Он подошел к окну и проследил, как она покинула дом и села в экипаж. Только потом открыл дверь в соседнюю комнату и сказал:

— Выходите, господин Сэртэ, злая кошка наконец изволила уйти.

Из дверей появился ничем не примечательный господин среднего роста в сером чесучовом костюме. Невыразительное сухощавое лицо его было гладко выбрито.

— Как нелепо может сорвать хорошо продуманную операцию одна глупая женщина! — посочувствовал он. — Но и без нее было не обойтись. И вам, и мне следовало свести контакты с князем к минимуму. Тайная полиция и так чересчур пристально следит за нашими людьми. У меня твердая уверенность, что — и в Сестрорецке. Слишком много офицеров из Кронштадта не отказывают себе в удовольствии сыграть в покер или в бридж в вашем доме…

— Да, мне с таким трудом удалось найти нужный подход к князю! Продумать до мелочей всю цепочку событий, понести немалые расходы… И вот что вышло. Удалось ли вам установить причину срыва?

— Да, господин Гарденин, хотя и с великим трудом, — ответил Сэртэ. — Снимая дачу для Зизи, вы, к сожалению, не знали, что на соседней даче, на «Вилле Сирень», обосновался профессор Муромцев с семейством. Мне приходилось встречаться с его дочерьми раньше, и они могли меня заметить и узнать. Пришлось лазить по кустам, скрываться да еще ловить момент, чтобы расспросить хозяйку, которая и послала дурацкого попика к муром-цевской даче. Разысканный мной посланец бестолково лепетал, дурачок благостный, что передал врученную князем Салтыковым книжечку через жильца — как я понимаю, доктора Коровкина. Наши пути с Коровкиным тоже пересекались, но он меня не знает.

— Понятно, — поджал тонкие нервные губы Гарденин, — еще не все потеряно. Сообщение находится на даче Муромцевых. Надо бы туда проникнуть.

— Я бы и проник, да барышням знакомо мое лицо. Как бы не заподозрили чего.

— А вы загримируйтесь, — посоветовал Гардении, — придумайте что-нибудь такое, чтобы подозрений не вызвать.

— Да я и так уж принял меры предосторожности, — ответил Сэртэ. — Хожу по взморью, как клоун. Вот, извольте взглянуть.

Он достал из кармана вислые рыжие усы и пришлепнул их к верхней губе. Пресное, ничем не выделяющееся и не запоминающееся лицо агента сразу же преобразилось — оно стало смешным и глупым. Гардении засмеялся.

— В таком наряде вы действительно бросаетесь в глаза, — сказал он сквозь смех, — но если бы вы вырядились в какой-нибудь фартук, на голову водрузили картуз, вас не узнали бы. Короче говоря, действуйте, и действуйте незамедлительно. Благодарность выльется в весьма кругленькую сумму.

Агент Сэртэ покинул дом господина Гарденина в приподнятом состоянии духа. Несколько месяцев он находился под покровительством этого человека, который вначале показался ему ненадежным и легкомысленным. Но выбирать не приходилось: после того как бесславно завершилась его служба у Пановского, господина в высшей степени деятельного и организованного, агент Сэртэ долго оставался не у дел. Сам господин Пановский бесследно исчез, здание под вывеской польского торгового представительства взорвали неизвестные злоумышленники. Чем мог заняться оставшийся без работы человек, который ничего не умел делать, кроме как следить, вынюхивать, догонять?

Агента Сэртэ заметил и пригрел господин Гарденин, поручивший ему ответственное дело. Операцию продумали до мелочей. И надо же случиться такому несчастью, что на первом же ее этапе произошел сбой, что на пути посланца князя Салтыкова встретился доктор Коровкин, пропади он пропадом!

Возвращаясь в двуколке из Сестрорецка, агент Сэртэ еще не знал, что предпримет, и, вдыхая теплый морской ветерок, больше размышлял о Брунгильде. Он вспоминал чудесный святочный день, свою службу в доме князя Ордынского. Закрыв глаза, он представил себе все, что произошло тогда с ним: остановившийся у ворот экипаж, клетку с белым попугаем, потрясающей красоты девушку, которая пленила его воображение и не сочла ниже своего достоинства ласково с ним побеседовать. Неужели он вновь окажется рядом с ней?

Остановив извозчика неподалеку от станции, Сэртэ решил пройтись неподалеку от му-ромцевской дачи. Уяснить диспозицию и прикинуть, что можно предпринять.

Дачный участок профессора Муромцева окружал яркий желтый забор, отделяющий его от других участков и от проселочной дороги — Прямой улицы, как ее гордо именовали в поселке. Через владения соседей, конечно, имелась возможность тайно пробраться к нужному дому, да что толку — в сам-то дом не войдешь.

Надвинув шляпу на глаза и изображая глубокую задумчивость, Сэртэ рискнул наконец пройтись по дороге, на которую выходила калитка му-ромцевской дачи. Он сумел уловить, что на даче полно народу, все заняты какими-то хлопотами, но ни музыки, ни веселых голосов не слышно.

Агент Сэртэ замедлил шаг, когда заметил движущуюся ему навстречу бабу в темном платке, она несла в руках большую глиняную кринку. «Молочница, наверное, — подумал он, — дачники любят поправлять здоровье парным молочком».

Сэртэ остановился и сделал вид, что у него развязался шнурок на ботинке. Он стал с ним возиться, поглядывая время от времени из-под шляпы на толстые лодыжки приближающейся бабы. Она остановилась у калитки и позвала хозяев.

Хотя дачники обрекли себя на временное заточение добровольно, все же каждый из них едва ли не с самого раннего утра ощущал невыносимую скуку. Нет, они, конечно, нашли себе занятия по душе, но сама мысль о том, что выход за пределы дачного участка невозможен, привносила в их занятия постылый дух принудительности.

Доктор Коровкин снова проспал первый завтрак. А проснувшись, не пожелал сразу же вставать с постели. Он протянул руку к столику, на котором лежали пять выпусков журнала «Русское богатство» — он специально захватил их с собой из города, намереваясь вдали от суеты прочитать наконец вересаевские «Записки врача». Многие его коллеги до глубины души возмущались записками, считая их автора бездарным врачом: он открыл всем профессиональные тайны, не задумываясь, что вызовет своими откровениями недоверие к медицине в целом и к врачебному сословию в частности. Доктор же пока еще не имел своего представления о спорном произведении. Теперь он, лежа в постели, открыл первый номер журнала.

Профессор Муромцев уединился в чуланчике с высоким маленьким окошком — там он оборудовал хранилище препаратов, необходимых для ведения опытов над растениями, и держал журналы, в которые вносил записи о ходе экспериментов.

Елизавета Викентьевна вместе с Полиной Тихоновной сидели на веранде, перебирая клубнику и обсуждая всевозможные способы приготовления варенья. Елизавета Викентьевна рассказывала об увлечении старинного друга семьи Муромцевых профессора Менделеева кулинарным искусством: даже в знаменитом словаре Брокгауза и Эфрона среди многих, заказанных ему статей, посвященных химии и технике, есть и такие, как «Вареники», «Варенье», «Компот».

— Дмитрий Иванович считает, что варенье закисает, когда при варке недостаточно снимают пену или если в ягодах и фруктах остались непроваренные места, куда сахар не попал. У него есть чудный рецепт сухого варенья, может, и нам стоит попробовать, — улыбнулась Елизавета Викентьевна, продолжая быстро и аккуратно отрывать от красивой сочной клубники зеленые плодоножки. — Фрукты надо вынуть из варенья и дать стечь с них сиропу, а потом сушить. А если еще и обсыпать кристаллизованным сахаром, то получатся обсахаренные фрукты. Из клубники сухого варенья, пожалуй, не выйдет. Она слишком нежная, — огорченно закончила Елизавета Викентьевна.

— Я помню старинный рецепт варенья из крыжовника, царское блюдо, — так же не прекращая работы, делилась своими познаниями Полина Тихоновна. — У вас есть посадки крыжовника? Скоро можно будет попробовать. Но рецепт очень сложный. — Она покачала головой. — Крыжовник помещают в муравленный горшок, перекладывают рядками вишневых листьев и добавляют немного шпината и щавеля. А потом заливают крепкой водкой, закрывают крышкой, обмазывают горшок тестом и ставят на несколько часов в печь. А вынимают ягоды из горшка только на другой день, и начинаются водные процедуры: крыжовник высыпают в холодную воду со льдом, через час перемешивают и кипятят — и так несколько раз… — Полина Тихоновна прекратила перебирать клубнику и призадумалась. — Пожалуй, всех тонкостей кипячения не упомню, но рецепт можно поискать. Варить-то следует, когда крыжовник еще неспелый, зеленый. Но варенье царское…

Старшая дочь профессора Муромцева ходила по веранде и не прислушивалась к разговору хозяйничающих дам. Брунгильда недавно закончила свои музыкальные экзерсисы и теперь размышляла, чем бы ей заняться. Она подошла к стоящему на табурете граммофону и провела ладонью по блестящему металлу раструба. Потом безымянным пальчиком проверила остроту иголки. Как жаль, что сегодня не сможет прийти граф Сантамери!

Правду сказать, графа нельзя назвать таким уж неотразимым красавцем. Хотя иногда, глядя на него, Брунгильда думала, что на таких широких плечах, выразительно сужающихся к тонкой талии, очень неплохо смотрелся бы кавалергардский мундир. Рост у графа, конечно, средний, но все-таки француз производит впечатление личности значительной, пожалуй, в нем чувствуется военная выправка. Высокие скулы с темным отсветом из-под кожи, тщательно выбритой и благоухающей, крупные черные кольца жестких волос, спускающихся по шее на белый стоячий воротник, непроницаемо черные глаза… Романтический образ располагал к мечтам, но граф, кажется, не выходил за рамки обычной галантности — и Брунгильде было немного обидно. Неужели в его вкусе такие дурно воспитанные девицы, как Зизи? Что связывает его с декадентской певицей?

Брунгильда решила пойти к сестре и обсудить с ней странности поведения соседа.

Мура лежала в гамаке, привязанном к черемухе и березе, возле которой устроился преданный Пузик. Высунув язык, он внимательно следил за хозяйкой одним глазом, полуприкрыв другой. На коленях Муры лежала раскрытая книга.

— Что ты читаешь, Машенька? — поинтересовалась Брунгильда.

— «Историю города Афин в средние века». Как мне их жалко! Я чуть не плачу, когда читаю, что на развалинах греческой столицы пасли коз и греки забыли своих античных философов и поэтов. Даже Гомера!

— А мне казалось, что Гомера помнили во все века, — растерянно ответила Брунгильда.

— В том-то и дело, что нет. Просто чудо, что вопреки темным векам это сокровище — гомеровские поэмы! — до нас дошло.

— Как тебе не скучно копаться в такой пыли и плесени, в душном средневековье? — удивилась Брунгильда. — В мире столько интересного!

— А там, в древней пыли, интересного еще больше, — возразила Мура со странным значением и поспешила переменить тему. — Как ты думаешь, сестричка, а наш Петя не социалист?

— О Пете я не думала, — призналась Брунгильда. — А вот наш сосед мне кажется странным.

— Ты говоришь о Рене? — лукаво уточнила Мура.

— Да, о нем. Он немножко похож на камердинера Зизи.

— Да ты что? — возмутилась Мура. — Он же граф и просто сопровождает Зинаиду Львовну.

— Что и странно. Мне кажется, он не влюблен в нее.

— Мне тоже так кажется, — согласилась Мура. — Интересно, что их связывает?

Брунгильда ничего не ответила, потому что увидела у калитки молочницу Марту.

— День добрый, милые барышни, — обратилась к ним чухонка. — Не беспокоят ли вас на даче мыши или крысы?

— Мышки есть, — подтвердила Мура, — а вот крыс пока не видела.

— Спросите у маменьки, не надо ли мышей потравить, а то за лето разведутся, спасу не будет. Ныне по дачам ходит мастер этого дела — могу прислать.

Мура поднялась со скамейки и пошла в дом — сообщить матери о возможности избавиться от мышей. Елизавета Викентьевна позвала профессора.

— Все чудодейственные средства против мышей — ловкое шарлатанство, — мрачно проворчал Николай Николаевич, — знаю я этих мастеров.

Но в конце концов сам вышел к чухонке. Переговорив с ней, махнул рукой: пусть уж придет — если пользы не будет, так и урон для семейного бюджета невелик, да и день пройдет с пользой. Никто не знал, что суровые реплики профессора являлись искусной маскировкой: уважаемый ученый панически боялся мышей, и минувшая ночь оказалась для него сущим адом — в доме раздавались какие-то шорохи и неприятные звуки, наводящие на мысль о полчищах серых хвостатых тварей. Единственная просьба профессора заключалась в том, чтобы чухонка привела мастера самолично.

Еще с час девушки посидели на скамейке, болтая о том о сем в ожидании мышемора. По направлению к станции проехал мимо на велосипеде Прынцаев — он приветственно помахал девушкам обеими руками, оторвав их от руля. Потом он послал воздушный поцелуй и прокричал:

— Я на станцию, за газетами, ждите меня.

Вообще, Прынцаев готовился к велопробегу, он состоял в числе организаторов предстоящих соревнований, и свободного времени у него оставалось мало.

Удивило девушек, что мимо дачи прошел студент Петя, даже не подумав зайти, — похоже, он возвращался с железнодорожной станции, в руках у него был конверт. Петя смущенно кивнул барышням, быстро спрятал конверт в карман тужурки и резко ускорил шаг.

— Странно, — заметила Мура, — кажется, он надеялся, что мы его не увидим. С кем же он переписывается? Неужели с невестой?

— Если ты думаешь, что он социалист, — сказала серьезно Брунгильда, — то, скорее всего, он переписывается с товарищами по партии.

— Да, — засмеялась Мура, — самый безопасный способ — пользоваться обычной почтой, на которую никто не обращает внимания.

Солнце стояло в зените, пронизанный хвойным ароматом воздух повис недвижно, хотя временами слегка и дрожал. Девушки ощущали на лбу и щеках легкое покалывание — сквозь листву пробирались горячие солнечные лучики, весьма чувствительно обжигающие, стоило только посидеть пять минут в одном положении. Барышни обеспокоились, что из-за ультрафиолета кожа на лице потом зашелушится, и уже собрались идти в дом.

Но тут к калитке подошла Марта в сопровождении мужичка в серой рабочей блузе. Несмотря на жару, на лоб он надвинул порядком засаленный картуз, нижнюю часть его лица закрывал бывший когда-то белым платок.

— Принимайте мастера, — засмеялась чухонка, — едва уговорила, так занят — нарасхват…

— Мир вашему дому, — проговорил едва слышно мужичок, не поднимал головы, переминаясь с ноги на ногу и придерживая рукой висящую на плече внушительную суму.

Он не взглянул на Муру у калитки, прошел около сидящей на скамье Брунгильды, как мимо пустого места.

Мужичонка поднялся на веранду и, не поздоровавшись, буркнул сквозь зубы, изучая пыльные носы своих сапог:

— Откуда начинать-то?

— Глаша! — кликнула хозяйка. — Глафира! Проводи человека в комнаты!

Недовольная Глаша, брезгливо осмотрев замызганного мастера с головы до ног, повела его в комнаты хозяев.

В гостиной Глаша, прислонясь к дверям и скрестив руки на груди, с досадой наблюдала за мышемором. Она смотрела, как мастер открывал свою суму, как доставал из нее пустую жестянку, коробку и бутылку, как разводил в жестянке дурнопахнущую смесь. Потом он быстро скатывал небольшие шарики, обваливая их в порошке, похожем по запаху на зубной, мятный… После обошел все комнаты и под присмотром Глаши разложил шарики по углам и под мебелью.

Наконец он закончил работу, и Глаша уже собиралась поблагодарить его и выпроводить, но тут у него прорезался голос, искажаемый грязным платком, свисающим с носа:

— Книги и журналы есть в доме? Несите все сюда, надо их тоже засыпать порошком. Мышки любят устраивать себе норки в мудрых книжках, тем и спасаются от всякой отравы. А мы их обманем.

Горничная принесла несколько книг, находящихся в доме, и старые газеты. Она не забыла и про лабораторные журналы профессора, и про книгу Грегоровиуса, с которой обычно не расставалась Мура. Свалив все на стул перед мышемором, Глаша остановилась, уперев руки в бока.

— Нехристи, вижу, живут здесь, — пробормотал человек в картузе. — И прислуга такая же. Ни одной книжки духовной.

Глаша вспыхнула, удалилась в свою комнатенку и вынула из-за иконы Псалтырь. Вернувшись и положив ее поверх Грегоровиуса, она с достоинством произнесла:

— Все, заканчивайте, еще во флигель надо идти.

— Сейчас, сейчас, — ответил мышемор, наклоняясь над грудой книг, — сейчас пересыплю все порошочком, да надо бы, чтобы полежало все денек под рогожкой какой-нибудь. Не сыщешь ли, милая, пока я их здесь, у стеночки в уголке, устрою?

Глаша вышла и через минуту принесла рогожку, которой и прикрыли пересыпанные чудодейственным ядом книжки и газеты.

Затем горничная вместе с мышемором появилась на веранде, где уже сидел доктор Коровкин, решивший наконец попить чаю да заодно и отвлечься от возмутительного Вересаева, передохнуть.

— Нет, он играет на руку социалистам, — говорил Клим Кириллович хозяйке дома, тетушке и профессорским дочерям, которые слушали его заинтересованно и доброжелательно. — Отдает ли себе в этом отчет господин Вересаев? Такие книги душу гнетут и заставляют опускать руки в бессилии. Все мрачно, все абсурдно, все напрасно.

Уловив паузу, Глаша обратилась к хозяйке:

— В комнатах все сделано, не надо ли и во флигеле отравы разложить?

— Нет-нет, — вместо хозяйки быстро ответил доктор Коровкин, — ни в коем случае. Там мышей нет. Во всяком случае, я их не слышу.

В то время как Елизавета Викентьевна рассчитывалась с мышемором, на веранду вышел профессор, заявивший, что запах мятного зубного порошка ему кажется вполне приятным. Но мышемор словно не услышал слов профессора, слегка поклонился, не поднимая ни на кого глаз, и вышел из дома. Он медленно спустился по ступенькам и направился по дорожке к калитке, затем, выйдя на дорогу, не спеша удалился, вероятно к следующим клиентам.

— Конечно, российская медицина еще далека от идеала, — продолжал доктор Коровкин, — но, мне кажется, он намеренно сгущает краски — зачем? Что — у нас нет прекрасных специалистов? Что — никак по-другому нельзя решить проблемы организации лечения населения? Только путем беспощадной критики? Не лучше ли позитивными примерами побуждать к созидательной деятельности?

— Современная литература, как мне кажется, не стремится улучшать нравы, — согласилась Елизавета Викентьевна. — Даже не знаешь, что рекомендовать читать юным барышням.

— Гомера да Данте пусть читают, — посоветовал профессор, — а лучше пусть учатся пользу Отечеству приносить.

Он подошел к раскрытому окну веранды.

— Господин профессор! Николай Николаевич! — послышался от калитки далекий голос.

Прислонив велосипед к калитке, Прынцаев размахивал газетами, зажатыми в руке, и продолжал выкрикивать:

— Да идите же скорее кто-нибудь! Дело важное!

— Что там еще?

Недовольный профессор пошел навстречу своему беспокойному помощнику. Мура и Брунгильда наблюдали сцену из окна.

— Что там такое?

— Там черт знает что такое! — продолжал частить Прынцаев. — Ни в одной газете ни слова нет о вчерашнем самоубийстве!

Барышни Муромцевы радостно запрыгали по веранде, захлопали в ладоши и закружились.

— Ура! — закричала Мура, подбежала к матери и чмокнула ее в щеку. — Ура! Значит, нам не надо сидеть дома!

Она выбежала на крыльцо:

— Господин Прынцаев! Идите скорее сюда!

— Идет, идет, — проворчал отец, уже возвращающийся от калитки вместе со своим ассистентом. — Принес газеты со станции.

— Господин Прынцаев! — Мура ликующе улыбалась. — Завтра мы можем пойти на ваш велопробег! Мне непременно хочется его посмотреть!

Прынцаев пребывал в счастье: он оказался в центре внимания, он принес хорошую весть. Не терял он надежды, что и старшая профессорская дочь встретит его любезнее, чем обычно.

Минуту-другую на веранде раздавались звуки переворачиваемых страниц.

— В разделе полицейской хроники я не вижу ничего о вчерашнем событии, — сообщила Брунгильда. — Может быть, еще не успели?

— Надо посмотреть и некрологи на всякий случай, — продолжал руководить профессор.

— Нет, здесь все неизвестные нам фамилии, да и покойники все в летах, — успокоила профессора Полина Тихоновна. — Зато много поздравлений по случаю благополучного разрешения от бремени Ее Величества Государыни.

— А в «Ведомостях», кажется, есть один и молодой. — Голос доктора предательски дрогнул. — Князь Салтыков…

Он тревожно посмотрел на Муру, та быстро отвела глаза.

— Здесь написано, — продолжал овладевший собою доктор, — что скончался скоропостижно…

— Здесь сказано, — заметила Полина Тихоновна, — что погребение состоится в родовой усыпальнице.

— Это ни о чем не говорит, — заключил профессор. — Если наш вчерашний самоубийца — князь Салтыков, в чем я очень сомневаюсь, то его богатая родня и должна была замять неприятный инцидент. Ныне все покупаются. И полицейские, и попы. И врачи, выдающие свидетельства о смерти.

На веранде наступила неприятная тишина. Только через минуту профессор, остановившись взором на Климе Кирилловиче, щеки которого залила пунцовая краска, сообразил, что сморозил глупость.

— Кажется, господин профессор заврался, — признал Николай Николаевич озадаченно. — Простите великодушно старого дурака.

— Я сам виноват, — доктор Коровкин не хотел выглядеть обиженным, — начитался Вересаева и вас заразил своим нервозным настроением…

Через пятнадцать минут молодежь, сопровождаемая Пузиком, который окончательно признал хозяйкой младшую профессорскую дочь, отправилась к заливу.

Тень от сосен не спасала от жары, так же как зонтики и шляпы, и из душного соснового леса молодые люди поспешили выйти к берегу, надеясь, что там, вблизи воды, прохладнее.

На Прынцаева жара не действовала совсем. Он, бодро вскрикивая, то ехал вперед, то возвращался, делая вокруг компании круги. Время от времени он близко подъезжал к Брунгильде и, низко наклоняясь над рулем велосипеда, пытался заглянуть под легкий зонтик…

Выкрутасы и велосипедное лихачество решительно не нравились собаке — время от времени Пузик с остервенелым лаем пытался броситься на профессорского ассистента. Мура старалась утихомирить Пузика, тот подбегал послушно, но при очередном пируэте Прынцаева снова начинал негодовать.

Они миновали поселок и спустились к воде между двумя обрывистыми взгорками, выбрали плоские низкие валуны, на которые можно было присесть.

Прынцаев прислонил свой велосипед к тощему ольховому деревцу.

— Эх, хорошо бы искупаться, — он расправил плечи и сделал круговые движения руками, — вода хорошо прогрелась на мелководье.

— Но здесь, верно, дно завалено камнями, — отозвался доктор — он еще ни разу не купался в этом сезоне. — И думаю, полным-полно водорослей.

— Да, — согласился Прынцаев, — место дикое. Но я с вашего позволения вас оставлю на несколько минут. Велосипед останется здесь…

Когда Прынцаев бодрой рысцой удалился, скрывшись за взгорком, Клим Кириллович и барышни присели на валуны и замолчали. Легкие белые облачка время от времени наплывали на солнце, давая глазам отдохнуть от нестерпимого серебристо-белого блеска морской глади, от сверкающих кварцевыми отливами дюн. Свое крещендо звучно выводили кузнечики. В дрожащем воздухе парили огромные прозрачные стрекозы; капустницы и крапивницы бесшумно двигались у самой земли. Ленивый и бездумный покой и умиротворение овладели молодыми людьми.

Тишину нарушал только Пузик, бегающий вдоль линии прибоя и беззлобно лаюший на неторопливо накатывающую волну.

После длительной паузы Мура заговорила первой:

— Почему-то мне кажется, что мы выехали из города тысячу лет назад.

— А мне почему-то кажется, что я уже тысячу лет не занималась музыкой всерьез. На даче все время что-то отвлекает.

— Вы не должны слишком волноваться, Брунгильда Николаевна, техника так быстро не утрачивается.

— Ах, милый доктор, музыка требует большой самоотдачи.

— Все чем-то занимаются, что-то делают, — сокрушенно вздохнула Мура, поймавшая и посадившая на ладонь божью коровку, — только я одна бездельничаю. Пора бы и мне подумать, где учиться. Посоветуйте, милый Клим Кириллович, не пойти ли мне на Бестужевские курсы?

— Разумно. И на чем вы остановили свой выбор? — поинтересовался доктор.

— Я думала об истории, — виновато призналась Мура.

— Я не вижу, какую пользу для общества могут принести историки. И потом — все уже давно изучено, известно. Если же говорить о России, то лучше Карамзина не написать. А как наука история, на мой взгляд, бесперспективна — у нее нет точных методов.

— Вы так думаете? — попыталась возразить Мура, но тут же добавила: — Папа тоже так считает. Даже не знаю, что делать.

Притихший было Пузик неожиданно сорвался с места и вновь бросился к линии прибоя. Теперь он не стал бессмысленно носиться вдоль воды, застыл на месте и с диким остервенением принялся лаять, глядя вперед.

— Собачку что-то беспокоит, — предположила, не выходя из состояния ленивой задумчивости, Мура, — A-а… какой-то обломившийся куст плывет, на него он и лает.

Действительно, между выступающими из воды валунами странными конвульсивными толчками передвигался ободранный куст. На его ветках между листьев болтались отвратительные мочалки бледно-зеленых водорослей. Куст неумолимо двигался по направлению к собаке.

— Пузик, Пузик, глупый, иди сюда, — позвала Мура.

Но пес, оглянувшись на голос хозяйки, не двинулся. Он стал лаять еще яростнее. Странный куст все так же медленными судорожными толчками проползал между камней. Наконец в сажени от берега он остановился.

— Нет, придется все-таки посмотреть, что там такое. — Мура решительно встала. — Доктор, пойдемте со мной, я одна боюсь.

— И я с вами, — испуганно и резко вскочила Брун тильда.

Все трое подошли к дворняге, не сводящей глаз со странного куста, обвешенного водорослями. Там явно что-то шевелилось.

Пес грозно и глухо зарычал. Через мгновение такое же рычание послышалось Из куста. Доктор не поверил своим ушам. Он взглянул на Пузика — тот повернул к нему свою разномастную голову и выразительно посмотрел, как бы говоря: вот видите, здесь что-то не так.

И тут же ветки вместе с листьями и мерзкими водорослями взлетели вверх и нечто огромное, увешанное тиной с головы до ног, устремилось большими скачками к берегу с воплем:

— Встречайте Нептуна!

Мура с Брунгильдой в ужасе отпрянули, доктор едва успел сделать шаг назад и схватить девушек за руки. В одно мгновение он узнал Прынцаева.

— Подарок от Нептуна!

Торжествующе поблескивая глазами между космами тины, профессорский ассистент, одетый в купальный костюм в синюю поперечную полоску, обтягивающий его торс и доходящий до колен, остановился в шаге от своих невольных жертв и протянул им зажатые в обеих руках букетики ландышей.

— О Боже! — выдохнула Брунгильда и бессильно опустилась на теплый прибрежный песок. В эту же секунду раздался утробный рык: озверевший Пузик, оправившись от душевного потрясения, вцепился в мускулистую, покрытую густыми черными волосами ногу шутника.

Доктор бросился приводить в чувство обессиленную Брунгильду. Мура же немало сил потратила на то, чтобы заставить собаку отпустить ногу Прынцаева, от воплей которого уже начинало звенеть в ушах.

— Сидеть, Пузик, сидеть, — говорила строгим голосом Мура, успокаивая собаку. — Нельзя. Сидеть.

Прынцаев со слезами на глазах рассматривал капли крови на икроножной мышце.

Он попытался стряхнуть с головы и плеч омерзительные зеленые лохмотья, покосился на рассыпанные по песку ландыши, потом перевел взгляд на Брунгильду: она сидела на песке, судорожно глотая полуоткрытым ртом горячий воздух.

— Лучше бы эта псина не пускала к вам изготовителей динамита, а то не ровен час — взлетите в воздух.

— Кого вы имеете в виду? — сурово спросила Мура.

Прынцаев поднялся и, не попрощавшись, направился, прихрамывая, к своему велосипеду. Он подхватил его за руль и покатил рядом с собой.

— Вернитесь, Прынцаев! — устремился вслед за ним Клим Кириллович. — Надо обработать рану!

Но Прынцаев не остановился.

А студент Петя Родосский в это самое время, зайдя на дачу Муромцевых и не застав дома барышень, остался подождать их и сейчас сидел в саду на скамье под сиренью и беседовал с Полиной Тихоновной.

— Какой вы милый, Петенька, — говорила тетушка доктора Коровкина, — мне кажется, и Климушка был таким же в ваши годы. Хотя он и не занимался репетиторством в летнее время.

— Вашему племяннику повезло, — вздохнул Петя, — во-первых, потому, что у него есть такая добрая родная душа. А во-вторых, потому, что ему не приходилось иметь дела с малолетними балбесами.

— Вам не нравится ваш ученик? — спросила Полина Тихоновна.

— Дело не в том, что он мне не нравится, но кому же хочется в летние месяцы зубрить математику?

— Мне показалось, что вы немного прихрамываете, — участливо заметила тетушка. — С велосипеда упали?

— Вы очень наблюдательны, и я скажу вам по секрету, что дело обстоит гораздо хуже. Я подвергаюсь ежедневным истязаниям.

— Как же так? — всплеснула руками Полина Тихоновна. — Вы говорили, что родители вашего ученика — люди достойные?

— Более чем, — лицо Пети затуманилось, — однако у них есть еще и младший отпрыск. Сущее чудовище.

— Но в чем же причина его неприязни?

— Причина установлена, да что толку? Малец упрямый как черт, ему не хватает старшего брата. Он хотел бы вместе с ним играть, купаться, резвиться. А значит — надо избавиться от меня. С этой целью он и вооружился. Дротиками, ножами и остро заточенными палками.

— Какой ужас! — воскликнула Полина Тихоновна. — Таким оружием и впрямь можно поранить человека. А если дротик попадет в глаз?

— Мне жаль, что я вас так расстроил, — Петя разомлел и от солнышка, и от искреннего сочувствия Полины Тихоновны, — но маленький дикарь стремится втыкать дротики и ножи только в мою пятку! Зачем только детям морочат голову мифологией?

Петя поведал тетушке, проявившей к нему подлинную доброту, свою ужасную историю.

— Вам, конечно, известна, — откровенничал Петя, — древняя басня о том, что мать Ахилла, Фетида, знала — ее сын Ахилл погибнет под Троей. И пыталась сделать его неуязвимым и бессмертным: она опускала его в священные воды Стикса. Но однажды ночью ее застал за этим занятием отец ребенка, царь Пелей. Фетида убежала, не закончив своего дела.

— А у Ахилла осталась уязвимая точка на теле — пятка, ведь опуская сына в воду, Фетида держала его за пятку, — подхватила Полина Тихоновна.

— И теперь, — завершил свою грустную повесть Петя, — вам должно быть все ясно! Маленький злодей колет меня чем попало в пятку и приговаривает: «В пяточку попал, в пяточку попал…»

Расчувствовавшаяся Полина Тихоновна попросила Петю остаться с ними пообедать. Петя ответил уклончиво — многое зависело от дочери профессора Маши — ее домашнее имя, Мура, студенту не нравилось.

Полина Тихоновна ушла в дом. Петя чертил отломленным от куста прутиком узоры на песке дорожки. Затем заметил пробегавшую к погребу темноглазую пухленькую Глашу и окликнул ее:

— Нет ли у вас почитать чего-нибудь? — спросил он игриво. — А то скучно ждать.

— Нет, барин, все книжки отравлены, — ответила Глаша, приостановившись на мгновение.

Петя рассмеялся, ему показалось, что ответ горничной прозвучал философски.

— Ну а ваша Псалтырь? Нельзя ли хотя бы ее полистать?

— И Псалтырь тоже отравлена.

Глаша повернулась, устремляясь к погребу.

— Гомером, что ли? Этим нехристем?

— Нет, Гомера я уничтожила, — ответила уже на бегу горничная.

До слуха Пети донеслись знакомые голоса. С прогулки возвращались барышни Муромцевы и доктор Коровкин. Они были явно чем-то расстроены. Доктор придерживал под руку Брунгильду. Проводив девушку на веранду, он повернулся и быстро, едва кивнув Пете, пошел к своему флигелю. Вскоре он появился оттуда с саквояжем, устремился к калитке, на которой красовалась фанерная табличка с надписью: «Осторожно, злая собака!», и быстро куда-то побежал.

— Что вы здесь делаете, Петя? Наслаждаетесь одиночеством? — Мура подкралась незаметно.

— Я сейчас уйду, — ответил обиженно студент.

Ему показалось, что Маша слишком пристально и насмешливо смотрит на его лоб. На лбу ничего не было, кроме небольшого прыщика.

Петя решил не оставаться на обед — тем более что Маша его не пригласила, а после своего ехидного вопроса пошла устраивать Пузика в тени под деревом. Следовало бы еще поговорить на одну важную тему с графом Сантамери, но он, кажется, уехал на своем моторе в город — во всяком случае, у соседнего дома автомобиля не было. И Петя решил пока пойти к Прынцаеву — вернее, к трассе, на которой совершали ежедневные тренировки велосипедисты.

Клим Кириллович к обеду успел — он ходил приводить в порядок рану Прынцаева. Собственно, никакой особой раны не оказалось. Скорее всего, Прынцаев поранил ногу в воде о камни или о свою корягу.

В этот день за обеденным столом все чувствовали себя немного утомленными. Создавалось впечатление, что каждый с нетерпением ждет минуты, когда можно отправиться в свою комнату и прилечь.

Первой из-за стола поднялась Брунгильда. Мура дождалась, пока Клим Кириллович закончит обед, и тут же заявила, что уже сыта и осталось только дать что-нибудь съедобное Пузику.

Доктор остановился у крыльца, наблюдая, как Мура успокаивает прыгающую вокруг нее собаку, присаживается на корточки и ставит перед Пузиком миску с остатками жаркого.

Убедившись, что никто за ними не последовал, Клим Кириллович сказал вполголоса:

— Вы хотели меня о чем-то спросить?

Мура сделала знак, приглашая доктора подойти ближе.

— Клим Кириллович, — прошептала она, не поворачивая к нему головы, — как вы думаете, что могут означать эти буквы — «ТСД»?

— Буквы? Вы говорите о Псалтыри?

— Тише, тише, Клим Кириллович, — прошептала Мура, бегло взглянув на доктора, — я боюсь, что нас кто-нибудь услышит. Что такое «ТСД»? Подумайте, прошу вас.

— Ну, допустим, э-э-э, — доктор задумался, — Тайна Святой Девы?.. Нет, что я говорю? Это что-то католическое…

Собака завершила свой обед, взглянула на Муру и, догадавшись, что в миске больше ничего не появится, вежливо помахала гладким хвостом, отвернулась и легла в узорчатой тени плюща на землю.

Мура поднялась и повернулась к доктору:

— Милый Клим Кириллович, вы можете мне уделить еще одну минутку?

— Сколько угодно, Мария Николаевна, — ответил тот, стыдясь своей неискренности.

— Присядем на скамейку, — предложила Мура.

Он повиновался.

— Ну так что? — спросила она нетерпеливо. — Что же могут означать таинственные буквы «ТСД»? Причем они должны быть связаны с Гомером.

— С Гомером? — переспросил доктор. — Ах да, с Гомером, то есть с его саркофагом. ТСД, ТСД, ТСД, — Он повторил загадочную аббревиатуру несколько раз, как будто это могло что-то прояснить. — Ну, допустим… Троянский… — «Т». «С» — Сила или Слава… А что же такое «Д»? Почему вас так интересует случайная надпись, Мария Николаевна?

— Это очень важно, поверьте, Клим Кириллович, я чувствую. Попробуйте еще раз. ТСД.

— И как же они связаны с саркофагом? — Доктор ничего не мог придумать, он чувствовал, что его клонит ко сну. — Если речь идет о теле, которое находится в саркофаге, то буква «Т» — означает тело. Возможно, Тело Славного и Доблестного? А что — вполне подходящая надпись для саркофага.

— А если буквы — инициалы скульптора, каменотеса? — спросила Мура. — Как вы считаете?

— Не знаю, — безучастно отозвался совсем заскучавший доктор, — если ваше предположение верно, то имени мастера нам не узнать. Он его специально засекретил, оставив только буквы. А Грегоровиус пишет что-нибудь о саркофаге Гомера?

— Ничего не пишет, — с сожалением вздохнула Мура, — да и могила Гомера считается утраченной. Поэтому та надпись — помните, на Псалтыри? — мне и кажется такой интересной и таинственной.

— Да уж, — согласился доктор, — прямо скажем, Псалтырь — место неподходящее для такой надписи. — Он хлопнул себя по лбу. — Погодите, как же так? Если могила утрачена, то утрачен и саркофаг? Или он сохранился?

— Вот это-то и вызывает вопросы. Почему саркофаг Гомера? Где он? Возможно, именно «ТСД» — ключ к разгадке. Мне кажется, что надпись на Псалтыри сделана неслучайно. — Глаза у Муры оживленно горели. — Возможно, ответ знал князь и знает его невеста. Но князь застрелился. Почему? Из-за того, что невеста не ответила ему вовремя? А почему он послал своей невесте такую дешевенькую Псалтырь? Кто невеста князя Салтыкова и где ее найти? В поселке бы знали о предстоящей свадьбе!

— Возможно, девушка незнатна и небогата, и они скрывались от его родных. — Клим Кириллович ответом на последний вопрос попытался прервать бурный поток Муриной фантазии. — Нам не известно, князь или кто-нибудь другой послал девушке Псалтырь.

— Мне кажется, Псалтырь принадлежала князю. Следовало бы переговорить с попиком, которого вы встретили. Но я знаю всех наших священнослужителей. Среди них нет ни одного невзрачного. Даже дьякон представительный. Хорошо бы переговорить с соседями, быть может, кто-нибудь и знает невесту князя.

— Мария Николаевна, — забеспокоился доктор, — в сложившейся ситуации не стоит привлекать к себе лишнее внимание расспросами. Потерпите, многое прояснится, когда нас с Николаем Николаевичем пригласят к следователю. Увы! — вздохнул доктор. — Неприятного визита не избежать.

— А что, если таинственные слова никак не связаны с Гомером? — неожиданно предположила Мура.

— Не связаны? Что вы имеете в виду?

— А что, если они написаны намеренно, для отвода глаз?

— Чтобы направить на ложный след? — Доктор чувствовал, что увязает в Муриных догадках.

— Да, доктор, да! — воскликнула воодушевленно Мура, но тут же спохватилась, огляделась по сторонам и продолжила значительно тише: — А что, если буквы означают — Типография Социал-Демократов? Или Тайный Склад Динамита?

— В саркофаге? Вот что, Мария Николаевна, — сказал доктор как можно мягче, — я думаю, нам надо вновь хорошенько рассмотреть Псалтырь. Возможно, там написано что-нибудь симпатическими чернилами? Как мы не догадались проверить это сразу?

— Хорошая мысль, — подхватила Мура, — я так и знала, что услышу от вас дельный совет.

Они встали со скамейки.

— А что, если Псалтырь просто сжечь или выбросить? — спросил осторожно доктор. — И мы забыли бы обо всех тайнах, как о страшном сне.

— Нет, милый Клим Кириллович, сначала мы ее изучим, а потом решим, — возразила Мура.

Она продолжала идти рядом с доктором по дорожке, ведущей к вожделенному флигелю.

— Я сейчас же спрошу ее у Глаши, — сказала Мура. — Подождите.

Она прошла по траве к окну маленькой Глашиной комнатки. Окно было раскрыто, и легкая белая занавесочка чуть трепетала.

Мура привстала на цыпочки, ухватившись руками за оконную раму.

— Глаша, Глаша, — позвала она, — вы не спите?

— Нет, не сплю, барышня.

За отведенной занавесочкой показалось встревоженное лицо горничной.

— Глаша, дайте мне Псалтырь, ну, ту, которую я вам подарила намедни.

— Не могу, барышня, она же вместе со всеми книгами потравлена и лежит под рогожей.

— Возьмите ее оттуда, — нетерпеливо попросила Мура, — она мне очень нужна.

— Хорошо, барышня, сейчас схожу.

Она скрылась за занавеской, а Мура повернулась к ожидающему ее на дорожке доктору и сделала знак рукой — попросив подождать еще немного.

— Барышня, барышня, — послышался из окна приглушенный голос горничной, — я посмотрела под рогожей — там нет Псалтыри.

— Куда же она девалась? — спросила похолодевшая Мура.

К вечеру зарядил дождь — сразу же похолодало и пришлось прикрыть окна на веранде и в комнатах. Небо заволокло серой пеленой. В воздухе, пронизанном потоками влаги, в тысячу раз явственнее ощущалось молодое зеленое дыхание окружающего мира. Кроны сосен и чешуйчатое золото их стволов, заросли вереска и цветущей черники — все благоухало прохладной острой свежестью.

Летний дождливый вечер на даче грустен, как старинная народная песня. Именно ее после обеда и пыталась наигрывать на фортепьяно Брунгильда: «…не шей ты мне, матушка, красный сарафан, не входи, родимая, попусту в изъян…» — слова песни звучали в сознании всех, кто сидел на веранде. Делать было решительно нечего — даже книгу не взять в руки — ведь все они, пересыпанные отравой, лежали под рогожей в углу, возле профессорского чулана.

Вялый разговор то вспыхивал, то угасал сам собой — узники дождя незаметно для себя погружались в раздумья: случайные, разрозненные мысли и воспоминания вспыхивали и гасли, как угольки в печи.

— Папочка, — неожиданно вспомнила Мура, — как я не догадалась сказать Глаше, чтобы наш утренний мышемор отсыпал отравы для твоей экспертизы. А вдруг действительно средство никакое не чудодейственное? Вдруг обычная мошенническая подделка?

Николай Николаевич, оторвавший взгляд от шахматной доски, за которой он сидел вместе с Климом Кирилловичем уже битый час, казался немного смущенным.

— Я тоже подумал об этом с опозданием, — ответил он. — Впрочем, немного порошка я стряхнул с твоего Грегоровиуса. И один из его шариков нашел в своем чуланчике. Поеду в Петербург — проверю.

— Ты вынимал книги из-под рогожи? — спросила Мура.

Отец вновь погрузился в изучение возможных шахматных комбинаций и ответил не сразу.

— Нет, не вынимал, — после паузы сказал профессор. — А что?

— Я думаю, не хватит ли им там лежать? Читать нечего, скучно.

— Вообще-то, реклама волшебных мазей, порошков и смесей не всегда соответствует их качеству, — сказала Елизавета Викентьевна. — Вот купили мы весной средство от комаров — никакого толку.

— Недаром все время предупреждают, чтобы опасались подделок. Ныне даже хлеб подделывают. Подмешивают в тесто медный купорос, чтобы придать ему белизну и рыхлость.

— Ничего святого у фальсификаторов нет, — вздохнула грустно Елизавета Викентьевна. — А все стремление к наживе и отсутствие нравственных принципов.

Мура подошла к окну и посмотрела сквозь разводы тюля на льющуюся воду. Что-то должно случиться — она чувствовала. Но что? И самое главное — кто взял Псалтырь? И зачем? Если отец — то почему он не признается? Если доктор, чтобы уничтожить, — почему он так удивился, что она исчезла? Полина Тихоновна и Брунгильда вообще не знали о ее существовании, если только Глаша не проболталась. Но Глаша утверждала, что она никому о Псалтыри не говорила. Только студенту Пете Родосскому. Мог ли Петя проникнуть в дом и взять Псалтырь? И действительно, почему он подружился с нашим семейством? Только ли потому, что здесь есть симпатичные барышни? Или по другой причине? Может, он знает невесту князя Салтыкова? А она связана с революционерами-террористами?

Подозрение Муры вызывало и то обстоятельство, что Петя появился сегодня на даче в их отсутствие. Правда, она издали видела его беседующим с тетушкой Клима Кирилловича, но это не означает, что он предварительно не зашел в дом. И к тому же — почему сейчас, когда все здесь, Пети нет? Испугался дождя?

Глаша клянется, что студент в дом не заходил, но она могла и не заметить этого, бегая по хозяйству. Важнее другое: именно Глаша сообщила о том, что Петя интересовался Псалтырью, и именно она, не заподозрив ничего плохого, сказала ему, где книжечка лежит. Петя еще раньше дал ей такой правильный совет: стереть басурманское имя Гомера на книге!

Мура повернулась и посмотрела на доктора: он излучал обычные спокойствие и благодушие. Кажется, он радовался, что Псалтырь исчезла и теперь в доме нет ничего, что заставляло бы его вспоминать неприятную встречу с неизвестным попиком.

Брунгильда закончила свои музыкальные занятия и вышла на веранду. Она подошла к Муре и сказала, что возле дома остановился автомобиль графа Сантамери. Через мгновение до них долетели резкие звуки клаксона. Рене явно стремился определить, дома ли хозяева?

Сестры взволнованно обменялись взглядами.

— Граф Сантамери приехал! Кажется, он хочет зайти к нам.

Порозовевшая Брунгильда старалась сохранять равнодушный вид.

Елизавета Викентьевна смущенно посмотрела на Полину Тихоновну — та улыбалась.

— Николай Николаевич, Клим Кириллович, к нам гость, — объявила жена профессора.

Мужчины пожали плечами, не вникая в смысл сказанного. Партия переходила в эндшпиль.

Девушки открыли окно — граф увидел их и жестами показал, что насквозь промок. Ему необходимо поставить автомобиль во двор и переодеться.

Мура и Брунгильда с трудом сдерживали радость — как-никак, а развлечение в летний дождливый вечер. Они, стараясь сохранять невозмутимость, все же успели сбегать к зеркалу и убедиться в своей привлекательности.

Доктор и профессор заметили суету и, поглядев друг на друга, многозначительно усмехнулись.

Примерно через полчаса на дорожке к дому показался граф Сантамери. Он глядел под ноги и старался переступать разлившиеся лужи и ручейки воды. В одной руке он держал большой черный зонт, другой прижимал к груди три бутылки шампанского.

Глаша пошла открыть дверь. На крыльце под навесом гость, тщательно вытирая ноги о коврик, приговаривал виновато:

— Не хочется вас беспокоить, но, право, мне не с кем разделить свою радость.

Граф был одет в темный костюм, сочное серебро шелкового жилета наполовину закрывало белую сорочку со стоячим воротником, уголки которого были загнуты вниз. Изящный галстук довершал наряд француза.

— Рад вас приветствовать, дорогие соседи! — Черные глаза возбужденно блестели. — Простите, что нарушил ваш покой.

Он вручил Глаше бутылки шампанского, и она прижала их к груди, еще не решив, что с ними делать. Руки графа освободились, и он подошел к поднявшимся из-за шахматного столика мужчинам, чтобы обменяться с ними рукопожатием. Затем поцеловал ручки дамам.

— Милости просим, господин граф, садитесь, — слегка наклонила голову Елизавета Викентьевна. — В честь чего ваше шампанское?

— Я хотел бы просить вас разделить со мной радость, — граф не мог сдержать улыбку. — Я получил хорошее известие, дело мое обещает скоро разрешиться самым благоприятным образом.

— О каком деле вы говорите? — Николай Николаевич покосился на шампанское и сделал Глаше знак, чтобы поставила его на стол.

— Я ведь приехал в Петербург в связи с одним очень важным делом.

Рене наконец уселся на стул, все еще не глядя на барышень, слегка задетых отсутствием интереса к ним.

— А где же ваша подопечная — милая Зинаида Львовна? — спросила Мура, чтобы обратить на себя внимание.

Граф перевел на нее посерьезневший взгляд, учтиво поклонился:

— Зинаида Львовна, по моим сведениям, находится в Петербурге. Впрочем, не знаю, придется ли мне еще играть роль ее пажа — у меня создалось ощущение, что я не способен скрасить ее досуг.

— А приедет ли она еще сюда? — поинтересовалась Брунгильда.

— Точно ответить не могу. Зинаида Львовна — человек сложный, неожиданный, с перепадами настроения. Может быть, и появится — дача снята на весь сезон, — хотя дачная тишина Зинаиде Львовне не по нраву.

— А вы, милый Рене, вы остаетесь? — спросила Елизавета Викентьевна.

— К сожалению, мадам, вряд ли, — галантно ответил гость, — дело мое близится к концу. Я имею в виду не коммерческие интересы, которые, как вы понимаете, остаются и впредь, а личные. Теперь я уже могу вам поведать о них, тем более что сегодня я встречался с господином де Монтебелло, французским послом, он меня очень обнадежил. Можем ли мы по этому поводу выпить немного шампанского?

— Глаша, принесите бокалы, — попросил профессор Муромцев, с сожалением отставляя шахматы. — В чем же состоит ваше дело, граф?

— Я вам уже рассказывал, что мои предки были связаны с Россией и некоторые из них подолгу здесь жили. Но подробностей вы не знаете. В частности мой прадед общался с графом Строгановым, оба они проявляли интерес к старинным вещам, к предметам, свидетельствующим о древних культурах. Одна из драгоценных реликвий коллекции деда оказалась в руках графа Строганова. Мой отец перед кончиной поведал мне о ней и завещал ее разыскать и вернуть во Францию.

— Какая необыкновенная история! — воскликнула Брунгильда.

Живая заинтересованность, отразившаяся на ее выразительном лице, ровный доброжелательный свет голубых глаз не могли оставить графа равнодушным — и он тепло улыбнулся девушке.

— И вы ее нашли, вашу реликвию? — спросила Мура.

— И да и нет. Сначала я попросил французского посла выяснить ее местонахождение. Что он и сделал — только после этого я приехал в Петербург. Посол обещал найти возможность убедить потомков графа Строганова вернуть мне драгоценную для меня вещь.

Профессор самолично разлил шампанское по бокалам, принесенным Глашей.

— Обладатели реликвии, — продолжил Рене, — долго отказывались даже говорить о ее возвращении. Но теперь ситуация изменилась, и они, скорее всего, расстанутся с ней. Завтра я ее увижу.

— Ну что ж, милый Рене, поздравляем вас! — искренне улыбнулась взволнованному графу Епизавета Викентьевна и, подняв бокал, встала и пригубила вино.

Вслед за Елизаветой Викентьевной и остальные стоя выпили за удачу графа.

— Семейные ценности — самые важные ценности для человека, хорошо, что вы не забыли о завещании отца, — одобрила действия графа Полина Тихоновна, уже усевшись на свой стул и держа в руках бокал с недопитым шампанским.

— Такое событие можно отметить и водочкой, — предложил профессор. — Найдется в этом доме хорошая закуска?

— Только холодная, горячее еще не готово. Потерпите немного, сейчас Глаша соберет на стол. И почему это люди, занимающиеся техникой, не думают о бедных женщинах? — шутливо подхватила Елизавета Викентьевна. — Изобрели бы какую-нибудь чудесную печку, которая бы за пять минут могла сварить или поджарить.

— А знаете, друзья мои, одна такая чудо-печь уже есть, — улыбнулся Рене, — для нее не надо ни угля, ни газа, ни бензина. А работает она на электричестве. Ее ходят смотреть все приезжие в Париже. Ее установили в прошлом году в ресторане «Фериа».

— И неужели люди не боятся есть электрическую пищу? — удивилась Брунгильда.

— Нет, едят, да еще и хвалят, — обворожительно-застенчиво улыбнулся Рене. — Я, правда, не рискнул. Для работы печи требуется ток силой в триста пятьдесят амперов, а напряжение — четыреста пятьдесят килоуат-тов в час.

— Боюсь, в России подобное чудо появится не скоро, — огорченно вздохнул профессор, — очень много предрассудков, люди пока боятся электрического тока.

— Кстати, граф, скажите, а на вашем чудесном самодвижущемся экипаже не опасно ездить в дождь? Не может ли он воспламениться? — спросила Полина Тихоновна.

— Что вы, мадам, — галантно поклонился Рене, — совсем не опасно. Я только в прошлом году приобрел новую модель «рено» — с совершенно новым двигателем. Если бы завтра барышни и доктор согласились прокатиться со мной до Черной речки, я был бы очень рад…

Девушки зарделись.

— Завтра с утра и решим, глядя по погоде, — уклонилась от прямого ответа Елизавета Викентьевна. — Шампанское очень вкусное. И прохладное.

Мура поднесла к губам бокал, пригубила золотистый напиток и сказала в наступившей тишине:

— Извините, Рене, мое любопытство. Но мы как-то незаметно уклонились от главной темы нашего праздника — обретения вами вашей семейной реликвии. Что же это за реликвия?

Рене вздохнул, улыбнулся и, понизив голос, шепнул, наклонясь к девушке:

— Саркофаг Гомера.

Мотор графа Сантамери направлялся к Черной речке. Ехали медленно, потому что дачные дороги после прошедшего накануне дождя развезло и шофер боялся угодить во впадину или яму — изъяны дороги притаились под разлившимися лужами. Граф знал, если что-нибудь случится с автомобилем, поломку устранить будет некому — мастерских на побережье нет.

Но Муре и Брунгильде казалось, что дорога стремительно мчится им навстречу и граф ведет ожесточенную схватку с пространством. Дорожный костюм графа Сантамери выглядел экстравагантно и еще более подчеркивал то, что девушки всегда осознавали, это человек из совсем другого, неизвестного им мира. Рене выбрал для прогулки светло-коричневый пиджак в крупную черную клетку, на голове его красовалась кожаная кепочка, глаза закрывали круглые темные очки.

Граф не принимал участия в разговоре — он сосредоточился на дороге. Доктор же пытался в меру сил развлекать барышень, настроение у него было под стать погоде, которая вновь сияла всеми красками чудного северного лета. Солнце стояло высоко, и Клим Кириллович, время от времени опуская руку то на край дверцы, то на сиденье, чувствовал, как быстро нагреваются металл и кожаное покрытие.

Доктора Коровкина несколько беспокоило место, куда они направлялись. Сам он никогда не переступал порога увеселительных заведений Новодеревенской набережной — ни «Аркадии», ни «Ливадии» — из чувства нравственной опрятности. Конечно, «Аркадия», деревянный летний театр на территории бывшего Строгановского сада, между Черной речкой и Большой Невкой, во время гастролей заезжих иностранных звезд или отечественных артистических знаменитостей привлекал и вполне приличную публику, даже аристократическую. Но вообще-то, «аркадийско-ливадийские» достопримечательности облюбовали посетители весьма пестрого толка и сомнительного разбора: склонная к кутежам «золотая молодежь», купчики, жуиры и блюдолизы-критики из дрянных газетенок и журнальчиков, не пойманные «червонные валеты» и шулера, продажные красавицы…

Клим Кириллович очень надеялся, что «ар-кадийские» донжуаны и донны Лауры не забредут в утренний час в Строгановский сад. Беспокоило его и присутствие в автомобиле собаки, сидевшей между Брунгильдой и Мурой, — зачем ее взяли в экипаж?

Они уже подъезжали к городу, позади остались низкие лахтинские болота с их унылыми, даже в солнечный день, блеклыми желто-коричневыми камышами и кочками. Неожиданно вспархивающие птицы заставляли Пузика вздрагивать и беспокойно вытягивать шею.

Они проехали Новодеревенскую набережную — изредка показывались пестро закупанные цыганки, почти всегда с младенцами за спиной, — впрочем, в ранний час прохожих почти не было. Около Приморского вокзала, недалеко от конечной цели маршрута, пришлось постоять: прибыл очередной пароход из города, и немногочисленные пассажиры переходили с пристани на вокзал — за ними внимательно следил Пузик.

Наконец добрались и до Строгановского сада — мотор остановился, и все его пассажиры ступили на твердую землю, ощущая легкое головокружение, то ли от тряски, то ли от неприятных запахов резины и бензина.

Граф повел своих спутников под густолиственные сени столетних берез и лип, оставшихся от обширного сада графа Строганова. Ускоряя шаг, Рене уверенно двигался по извилистым дорожкам. Они перебрались через небольшой канал по изящному дощатому мостику, обогнули маленький островок, в виде холмика, увенчанный рестораном «Горка» — на его открытой террасе еще никого не было. Они миновали темные своды аллей, Рене стремительно вел свою компанию в самую запушенную часть сада.

Граф и его спутники обогнули березовую рощицу и вышли на открытое пространство — левой своей частью оно полого спускалось к пруду, наполовину заросшему светло-зеленой ряской. Справа же, в отдалении, на взгорке виднелся высокий забор. Возле него стояли два человека — разглядеть их было трудно, вдобавок они заметили приближение посетителей, и один из мужчин тут же повернулся и торопливо пошел в противоположную сторону. Среднего роста, в сером костюме и шляпе, с тростью в руках, он удалялся, опустив голову.

— Так я и знал, что зевак здесь предостаточно, — с досадой проговорил Рене, повернувшись к доктору. — Самое главное, чтобы коллекционеры не пронюхали. У вас в России есть такие богатые собиратели древностей, что мне с ними тягаться невозможно.

Компания приблизилась к крепкому деревянному забору, возле которого стоял рослый человек в тщательно разутюженном мундире отставного солдата. На груди человека висел на шнурке свисток. Смотрел он недружелюбно.

— Чем обязан, милостивые государи? — спросил он сурово. — Забор видите? Входить за него никому не велено.

— Но месье, — начал было Рене, — мы знаем, сколь ценна вещь, хранимая вами, и мы не воры и не грабители, а ценители искусства.

— Знаю я вас, ценителей, — сторож оставался непреклонным, — вчера тоже ходили здесь студенты белобрысые, подбирались, чтобы сунуть свой нос за ограду. И подкоп могут сделать, и поджечь, и бомбу бросить.

— Мы с вами согласны, дружок, — не стал противоречить доктор, — но мы же люди степенные, не какие-то там студенты. К тому же мы с барышнями…

Сторож, казалось, только после этих слов внимательно посмотрел на Муру и Брунгильду. Девушка с лохматой дворнягой ему не понравилась — зато другая смотрелась сказочной царевной: беззащитная и трогательная шейка, взбегающая к тонкому подбородку, нежное продолговатое личико в нимбе золотистых волос, аккуратная соломенная шляпка с мелкими цветочками.

— Ума не приложу, что такого ценного в этом дряхлом камне, — сторож оправил и без того аккуратный мундир, — и вы не тратьте время попусту. Во-первых, пускать никого не велено. Во-вторых, и смотреть не надо — верьте мне, развалина, а не сокровище. Лучше и деньги на такой хлам не тратить. А то, смотрю, повадились один за другим, хоть барышни, хоть люди, продыху нет.

— Один за другим? — встревожился Рене. — А что, тот человек, которого мы сейчас видели рядом с вами, тоже хотел осмотреть камень?

— Очень желали-с, даже деньги предлагали. Но доверия не внушил…

Сторож глянул на Брунгильду — она медленно поднимала свои чудесные ресницы, на ее губах расцветала улыбка, обращенная, кажется, к нему…

Барышня с ободранной дворнягой наклонилась и спустила собаку с поводка.

— Собачка не кусается, она домашняя, пусть погуляет.

Сторож неодобрительно проводил взглядом скрывшегося в кустах сирени Пузика.

— Время не терпит! — воскликнул чуть не со слезами в голосе Рене. — Месье, любезный друг, сделайте для нас исключение — вы же видите, что мы люди добропорядочные.

— Сожалею, барин, не велено. — Голос сторожа звучал уже не столь сурово, он заметил, как залетевшая в его владения царевна-лебедь сделала два грациозных шажочка по направлению к нему.

— О, мы не можем требовать от вас, милый друг, нарушения вашего долга, — пропела ангельским голосом царевна и легонько тряхнула головкой — качнувшийся локон на мгновение обнажил маленькое ушко, — простите нашу настойчивость. Но… если есть хоть какая-то возможность пропустить нас к гробнице, если только вы захотите… Мы осмотрим саркофаг в вашем присутствии…

Она сделала еще один шажок к сторожу, и он, не отдавая себе отчета, слегка отодвинулся от дощатой дверцы.

— Вы избавите меня от бессонницы и огорчения.

Брунгильда попыталась открыть висевший у нее на запястье крошечный ридикюль.

— Нет-нет, — хрипло произнес сторож, — денег не надо, я не возьму денег.

К удивлению всех присутствующих, сторож достал ключ и, открыв огромный замок, распахнул дощатую дверцу забора.

Никто не верил, но чудо свершилось: все смотрели с недоумением в образовавшийся проем, как вдруг из кустов выскочила ретивая дворняжка и первой ринулась за ограду. Следом за ней устремился Рене. Остальные двинулись за ним.

— Только пять минут, — услышал за своей спиной голос хранителя доктор Коровкин.

Так вот ради чего они ехали сюда! Так вот ради чего вели сложные дипломатические переговоры с этим отставным солдатом! Правду сказать, действительно смотреть здесь было не на что.

Окруженный зарослями лопухов и крапивы в половину человеческого роста, на небольшом возвышении, куда вели каменные разбитые ступеньки, стоял саркофаг. Чем-то он напоминал маленький прямоугольный домик. Белый мрамор стен и крышки был сильно разрушен — не выдержал нежный камень российских снегов и дождей. Углы были сбиты, а расположенные вдоль края розетки кое-где отсутствовали. Вместо них зияли пустые углубления, показывающие, что розетки были вмонтированы в мрамор, а не выточены из него. Граф Сантамери, казалось, забыл о своих спутниках. Он трогал каждую пядь «сокровища», пытался ощупать каждую розетку.

Мура и Брунгильда, сопровождаемые доктором, на почтительном расстоянии обошли саркофаг, но не увидели в нем ничего замечательного. По оставшимся фрагментам барельефа — закутанным в туники фигурам женщин и мужчин, кентаврам с какими-то странными длинными трубами в руках, напоминавшими средневековые пищали, — понять смысл изображенного не представлялось возможным. Мура предположила, что два барельефа изображают Ахилла на острове Скирос среди кентавров и Ахилла, переодетого в женскую одежду посреди дочерей Ликомеда.

Притрагиваться к саркофагу они не собирались. Более того, доктор успел шепнуть Муре, что полуразрушенное сооружение — не саркофаг Гомера: во-первых, нигде нет никакой надписи, и даже ее следов; во-вторых, зачем Гомеру нужен был такой огромный гроб — туда ведь может человек десять поместиться?

Да, платить деньги — и большие деньги — за подобную руину совершенно не следовало, думали барышни Муромцевы и доктор Коровкин, — вряд ли стоит и везти ее во Францию. Развалится по дороге окончательно.

— Боже мой, Боже мой, — бормотал вслух граф Сантамери, — до чего довели мрамор! Но его еще можно спасти. Отец был прав, я спасу саркофаг, спасу… Бедный… Брошенный всеми.!. Вдали от родины…

Граф обращался к бесчувственному мрамору и не замечал, что его спутники уже стоят у выхода.

— Пузик. А где же Пузик? — вскрикнула неожиданно Мура. — Он же забегал сюда. Пузик! Ко мне! Пузик!

Оторванный от печальных размышлений граф Сантамери распрямился и, не оборачиваясь на вожделенный саркофаг, пошел вон. Но у дощатой дверцы чуть не споткнулся: пытаясь проскочить первым, в ноги ему кинулся пес, выползший из зарослей крапивы у подножия саркофага, с запутавшейся в бороденке землей и прошлогодними листьями, с суковатой палкой в пасти.

Граф чертыхнулся и стремительно вышел за ограду. За ним последовали и остальные. Напрасно Мура, видя убегающую собаку, звала ее вернуться. Та словно не слышала.

Возвращались теми же тенистыми аллеями, желая как можно скорее сесть в автомобиль и вернуться домой. Настроение было не из лучших — понурив голову, граф шел быстрым ша — гом, и следовавшие за ним видели, как он, очевидно в такт свои мыслям, сжимает и разжимает кулаки.

Мура иногда принималась звать собаку, но та не появлялась. У самого выхода из парка доктору показалось, что в конце боковой аллейки мелькнула фигура человека в сером костюме. Но мало ли людей в сером гуляет летом по парку?

В подавленном настроении они уселись в автомобиль. Мура в последний раз кликнула собаку.

— Ну что ж, — сказал доктор, — может, и к лучшему, ему надо приучаться снова жить на свободе. Можем ехать, граф.

Хмурый француз завел мотор, и машина, резко дернувшись, покатила по дороге.

Через минуту Мура оглянулась и увидела, что в отдалении мчится с той же суковатой палкой в зубах ее ненаглядный Пузик.

— Рене, остановите, — закричала она и снова обернулась.

Какой-то человек бежал по дороге в том же направлении, что и Пузик, но гораздо дальше. Экипаж остановился. И тут Мура увидела вспышку и сразу — фонтанчик песка и земли рядом с бегущей собакой. Пес вильнул и продолжил бег, приближаясь к автомобилю. Доктор обернулся и открыл дверцу рядом с Мурой.

Пес вспрыгнул на подножку, не выпуская своей отвратительной палки из пасти.

— Пузик, Пузенька, — приговаривала Мура, схватив пса за ошейник, собака положила ей на колени свою дурацкую ношу.

— Доктор, что это было? — спросила Мура, с ужасом глядя на Клима Кирилловича.

— Что? — не расслышал доктор. — Дайте мне эту гадость. — Он взял палку и швырнул ее в кювет. В тот же миг несносный пес перемахнул через дверцу автомобиля и вновь устремился за выкинутой добычей.

Пришлось Рене опять остановиться по просьбе Муры. Пузик вновь оказался возле хозяйки.

— Не выкидывайте палку, — Рене бросил быстрый недовольный взгляд на сидевшего рядом с ним доктора, — пусть останется. А то мы никогда до дома не доедем.

— Спасибо, Рене. Мы можем ехать. Сидеть, Пузик, сидеть. Хорошая собака. Умница. — Мура погладила пса по голове, потом наклонилась к затылку сидящего впереди Клима Кирилловича и шепнула ему: — Вы видели — в него стреляли?

Агент Сэртэ, выбежав на берег Черной речки, с трудом перевел дух. Он испытывал отчаяние. Что он теперь скажет господину Гарденину? Как объяснит, что разработанная ими операция, близившаяся к завершению, вновь сорвалась? И почему? Из-за треклятой дворняги!

Агент Сэртэ понимал, что кривит душой перед самим собой. Он прекрасно помнил, как и сам совсем недавно поддался чарам обворожительной красавицы, забыв о своем долге. Непостижимо, но факт, юная барышня, потрясающе красивая, имеет удивительную власть над мужскими сердцами! Агент Сэртэ тяжело вздохнул…

Должен же господин Гарденин принять во внимание блестящие способности своего агента — он, Сэртэ, сумел их доказать. Именно он, Сэртэ, предложил Гарденину схему действий по переправке не привлекающим внимания способом первого важнейшего документа из Кронштадта, а когда прекрасно разработанный план из-за досадной случайности дал сбой, именно он, Сэртэ, сумел забрать документ из муромцевского дома.

Конечно, кто мог предусмотреть, что глупый попик передаст Псалтырь в чужие руки? Князь Салтыков ясно сказал дураку: «Дача Табашни-ковых, невесте князя Салтыкова». Так нет, тот потащился на соседнюю. Хотел как лучше.

Кто мог предположить, что князь Салтыков, казалось, намертво связанный с резидентурой «Черного капеллана», напьется и пустит себе пулю в лоб! Мог бы еще и пожить! Отыграть свой карточный долг, удачно жениться. А он, видите ли, вспомнил о фамильной чести! Раньше надо было о ней думать, раньше! Странные эти русские: сначала изваляются в грехе и грязи, готовы продать что угодно — Родину, государственную тайну! — а затем, когда дело сделано, вдруг вспоминают о своей чести!

Поблизости никого не было. Жизнь переместилась на воду: по мутной мелкой Черной речке плыли лодки, в них сидели кокетливые барышни с самодовольными кавалерами и семейные пары с принаряженными детьми. Никто не обращал внимания на одинокого господина на берегу, снявшего пиджак и отирающего платком потный лоб.

Он присел на ажурную чугунную скамейку — когда-то, вероятно, за скамьей простирался аккуратно подстриженный газон, ныне же стояли стеной крапива и лебеда. Запустили парк, да и сам особняк — двухэтажное каменное здание, почти квадратное, сдаваемое внаем и неоднократно перестраиваемое, — не в лучшем состоянии. Огромную усадьбу Строгановых давно поделили на дачные участки, так же сдаваемые временным владельцам. На месте барского сада расплодились увеселительные заведения — всякого рода «Ливадии», «Аркадии», «Олимпии», «Помпеи». Роскошные, но хрупкие деревянные сооружения неоднократно горели и вновь отстраивались.

Со своей скамейки Сэртэ видел особняк Салтыковых, подаренный старым графом одной из своих дочерей. Ухоженный загородный дом походил на английский замок: деревянные башенки по обеим сторонам парадного входа, не повторяющие друг друга эркеры на южном и северном фасадах, чугунные кованые решетки, карнизы окон, лепка. Похоже, Салтыковы своей собственностью на Черной речке дорожили и не собирались пока съезжать, несмотря на обилие неприятных соседей.

Агент Сэртэ немного успокоился. Ничего страшного, смог же он в короткие сроки придумать легенду о чудодейственном средстве от мышей и под этим предлогом проникнуть на дачу Муромцевых.

Агент вспомнил волнение, охватившее его при приближении к «Вилле Сирень». Волновался он не столько из-за Псалтыри — способ добыть ее он всегда бы нашел, — сколько из-за того, что судьба вновь дарила ему встречу с девушкой, поразившей его воображение в один из чудных: святочных дней. Он отдавал себе отчет, что особых шансов на успех у барышни Муромцевой он не имеет, но сердцу не прикажешь. Он сравнительно молод, ему только тридцать пять, не дурен собой.

Агент Сэртэ был доволен собой — ему удалось не только прекрасно загримироваться, но и найти стиль поведения, позволивший избежать опасных разговоров. Он вспомнил, как, повернувшись спиной к барышням, все же испытал счастье, когда взгляд старшей скользнул по его спине — он почувствовал блаженный миг! Но главной его заботой было уклониться от встречи с младшей профессорской дочкой — он помнил, что она слишком много интересуется старинными родами и памятниками древности.

Агенту Сэртэ казалось, что лично он действовал изобретательно и быстро. В самом деле, он сумел вынести из муромцевского дома Псалтырь. Он обнаружил на ней следы карандашной надписи — правда, тщательно стертые. Немало усилий ему пришлось приложить для того, чтобы восстановить текст надписи. Да, это было оно — важное сообщение, долгожданное указание на то, где находится тайник, в котором князь Салтыков спрятал драгоценный документ, интересовавший не только французских агентов, но и тайных посланцев Британии и Германии.

Вчера же вечером он, Сэртэ, явился к охраняемому сторожем забору, скрывающему тайник, но весь вечер и всю ночь в парке куролесили пьяные студенты и местная молодежь. Издали Сэртэ видел, как они время от времени приставали к сторожу с глупыми разговорами и пьяными угрозами, слышал их циничное хихиканье. Среди них выделялся белобрысый нескладный прихрамывающий тип с ломающимся голосом. Дождь к тому времени уже утих, но отвратительная сырость проникала под одежду, небо заволокло тучами, и теплая летняя белая ночь стала не такой светлой, как всегда. А ему следовало предъявить сторожу Псалтырь с надписью! Но следы надписи с трудом различались даже при ярком солнечном свете!

Пришлось дождаться утра. Однако и утром его постигла неудача! Глупый упрямый сторож внимательно рассматривал последнюю страничку Псалтыри, пытаясь углядеть следы стертой надписи.

— Барина-то теперь не спросишь, горе в семье, — говорил он угрюмо. — Только из уважения к покойному — я его ребенком знал — и разговариваю с вами. Очень он просил допустить до саркофага человека с Псалтырью.

Вроде бы упрямый сторож готов был сдаться, но в самый неподходящий момент появились дачники во главе с графом Сантамери. Кто же знал, что граф не вытерпит, когда из газет узнает о смерти молодого Салтыкова — единственного, кто сомневался, стоит ли продавать саркофаг, — и устремится к мраморной развалине, не дожидаясь благоприятных известий от французского посла!

Заметив издали приближение Рене, доктора Коровкина и барышень Муромцевых, Сэртэ счел за лучшее временно ретироваться, а потом, увидев мелькнувшие в аллее удаляющиеся силуэты графа и его спутников, не промедлив ни минуты, бросился со своего наблюдательного пункта к саркофагу. Сторож все-таки признал в нем ожидаемого человека с Псалтырью, отпер замок и впустил к зарослям лопухов и крапивы, среди которых стоял облупленный каменный монстр. Агент Сэртэ взбежал поспешно по полуразбитым ступенькам и стал торопливо отодвигать тростью от стенок саркофага стебли крапивы и лопухов, как будто что-то искал.

Человек господина Гарденина обговорил с князем возможность передать документ через тайник, чтобы исключить личные контакты, — надпись на Псалтыри и служила указанием того, какой же тайник выбрал князь. Наконец Сэртэ увидел, что в одном месте земля под основанием саркофага немного провалилась, образовав земляную нору. Человек в нее не пролез бы, но Сэртэ знал, что если просунуть в отверстие руку, он найдет контейнер, в котором спрятан бесценный документ, способный разом изменить его жизнь.

— А, так вот куда лазила проклятая псина.

Сторож подкрался незаметно для Сэртэ, и опытный агент мысленно ругал себя за допущенную оплошность — ненужный свидетель.

В земляной норе Сэртэ нашел только прелую прошлогоднюю листву. Вынув измазанную руку, он достал платок и стал оттирать им ладонь, время от времени поглядывая на сторожа.

— Вы что-то ищете? — к удивлению агента, дружелюбно спросил сторож.

Сэртэ встал и уставился не мигая на сторожа.

— Да там ничего и не было. Бездомная дворняга что-то вытащила оттуда — не то суковатую палку, не то высохшую кость — я не рассматривал, но что-то похожее, — после долгого раздумья произнес сторож.

— А как собака здесь оказалась?

Агент Сэртэ едва сдерживал подступающее бешенство.

— Случайно, я отпер дверцу, чтобы посмотреть, все ли в порядке, а она и прошмыгнула невесть откуда, — нагло врал сторож.

— И когда это было? — спросил сквозь зубы Сэртэ, он уже и так сообразил, что за дворняга опередила его.

Он бросился бежать по направлению к выходу из парка, надеясь еще догнать тех, кто мог взять украденную собакой палку. Если псина бросила палку где-нибудь в кустах — полбеды, кусты можно обшарить, даже если для этого потребуется несколько дней. Но если она унесла ее хозяевам — что делать?

Агент Сэртэ издалека увидел садящихся в автомобиль графа Сантамери и профессорских дочек, сопровождаемых доктором Коровкиным. Собаки с ними не было. Значит, она где-то в саду. Автомобиль тронулся, и тут Сэртэ увидел, что из придорожных кустов на дорогу выскочила беспородная собака с палкой в зубах и бросилась следом за отъезжающими. Скрывающийся за стволом дерева Сэртэ действовал неосознанно и молниеносно: он выскочил на дорогу, достал из кармана револьвер — и выстрелил в собаку. Он еще успел сообразить, что пассажиры из-за шума мотора могут не расслышать звук выстрела. Он был превосходным стрелком — но пуля попала в землю в сантиметре от движущейся цели. Автомобиль остановился — младшая Муромцева обернулась, привстала с сиденья и начала громко звать свое четвероногое сокровище.

Агент Сэртэ бросился вон с дороги и побежал в сад, под сень деревьев.

Он сидел теперь на солнцепеке среди крапивы и лебеды; на жесткой чугунной скамье. Все произошедшее понемногу переставало его волновать — он отдышался и успокоился. Нет, не все потеряно, ситуацию можно изменить. Действовать надо быстро. Он прислушался к окружающей тишине — кажется, погони нет, выстрел его по собаке остался незамеченным. Но все-таки следовало принять меры предосторожности — Агент Сэртэ обмотал руку грязным платком, взял револьвер и осторожно опустил его в заросли крапивы позади скамьи. Теперь можно идти с докладом к господину Гарденину…

В отличие от Салтыковых Голицыны, потомки другой дочери старого графа, давно расстались со своей долей наследства, и теперь в проданной ими даче открылось модное злачное местечко, где «золотая молодежь» могла потратить с размахом деньги и здоровье.

Господин Гарденин ждал своего агента в бильярдном зале казино «Электрик». Резные дубовые панели мрачного помещения украшали бра с электрическими лампами под матовыми колпаками в виде экзотических цветов. Гарденин оторвал взгляд от кия, уже нацеленного на шар, и взглянул на Сэртэ, мелькнувшего в дверях. Лицо агента сразу не понравилось лучшему ученику международной разведшколы, что не помешало ему точным ударом направить шар в лузу. Он положил кий на зеленое сукно, потер пальцы друг о друга, счищая мел, и сделал знак лакею — тот с готовностью подал светлый летний пиджак. И резидент легким стремительным шагом вышел в соседний кабинет, где уже сидел за столом агент Сэртэ.

— Вижу, ваше предприятие не удалось, — язвительно усмехнулся господин Гарденин, усаживаясь на стул и закуривая сигару.

— Не беспокойтесь, господин Гарденин, — Сэртэ старался выглядеть как можно спокойнее и убедительнее, — просто для его завершения необходимо еще немного времени.

— Сколько? — спросил Гарденин, явно не желая слушать неприятных подробностей.

— Сутки — самое большее.

— Надеюсь, вы называете крайний срок. Заказчик проявляет беспокойство. Вам нужна помощь?

— У меня есть план, — уклонился от прямого ответа Сэртэ и, помолчав, добавил: — Я справлюсь сам, я возвращаюсь на побережье.

— Отлично, — тонкие пунцовые губы Гар-денина искривились, — если удастся побывать там, где мы снимаем дачу для Зинаиды Львовны, загляните как-нибудь незаметно и туда. Она покинула Петербург — вопреки нашему запрету.

— Загляну, будьте уверены, — поспешил согласиться Сэртэ.

Они помолчали, подошел официант с высоким бокалом светлого золотистого кроновско-го пива.

— У Зизи все лямуры на уме, — презрительно поморщился Гарденин, когда официант удалился, приняв заказ на чашечку кофе с джинже-ром, — похоже, она влюбилась в графа Сантамери. Или изображает любовь, надеясь, что с его помощью попадет в Париж и там сможет снискать всемирную славу. С ее-то вульгарным голосом. От нее за тысячу верст разит коровником!

— Ее французский и впрямь дурен, — кивнул Сэртэ, наблюдая, как оседает нежная пивная пена. — А вы уверены, что она не скажет ему или своим дачным приятелям лишнего?

— Вовсе не уверен, — покачал головой Гарденин. — Хотя мне не хотелось бы прибегать к радикальным мерам. Вы понимаете, о чем я говорю? И все-таки, если у вас возникнет хоть малейшее подозрение, что сведения о нашей операции стали достоянием посторонних людей, действуйте незамедлительно и решительно. Оружие у вас есть?

— Да. — Сэртэ, отведя взгляд, с заметным наслаждением маленькими нечастыми глотками поглощал холодное пиво. — А где я, в случае чего, смогу вас найти?

— Завтра я буду на своей даче в Сестрорецке принимать гостей, там и встретимся. Но запомните хорошенько: завтра — последний срок, который я вам даю. Обстоятельства могут измениться в любой момент. Если расследование в Кронштадте приведет кого-то к выводу о пропаже секретных сведений государственной важности, нам несдобровать.

Агент Сэртэ, допив пиво, встал и направился к выходу.

Через пятнадцать минут он уже покидал Новодеревенскую набережную — на поезде, отправлявшемся в Сестрорецк с Приморского вокзала.

В Сестрорецке он взял финскую двуколку.

Извозчик ехал неторопливо, и седок его не погонял. Расстегнув ворот рубашки, Сэртэ глубоко вдыхал свежий пронизанный резкими морскими запахами, воздух. После всех переживаний вчерашнего и сегодняшнего дней следовало расслабиться. Тем более что предстояла заключительная часть операции.

Профессор Муромцев не понимал прелестей летнего дачного времяпрепровождения. Он откровенно скучал вдали от своей лаборатории, хотя пытался и здесь, в своем чуланчике, не оставлять привычных занятий химией, на которую всегда смотрел как на науку будущего. Химия должна изменить весь мир! Двадцатый век станет триумфом науки, только-только вылезающей из алхимических пеленок.

Кто знает, может быть, химики получат новые соединения, которые решат и многие бытовые проблемы. Например, проблему с вредителями садовых и огородных растений. Профессор тяжело вздохнул: сегодня утром он пошел полюбоваться на свои экспериментальные нарциссы. И что же? Именно те из них, которые он подвергал химической обработке и которые благодаря этому вымахали чуть ли не вдвое выше обычного, оказались облепленными какими-то мерзкими розовыми личинками. Без сомнения, эксперимент не удался — и пестуемые им растения погибнут в первую очередь.

Да и разложенная по дому отрава для изгнания мышей, похоже, оказалась очередной дутой панацеей — ночью профессор проснулся от подозрительных шорохов и долго не мог заснуть, прислушиваясь и пытаясь определить, — приближаются ли мыши к его кровати? Профессора несколько утешало, что он взял немного мы-шеморного снадобья и сможет в лаборатории сделать заключение о его составе.

Профессор чувствовал, как в нем нарастает раздражение. Вроде никто не мешает — на даче царит тишина. Молодежь уехала развлекаться. И все-таки…

Он вышел на веранду: за столом сидели Елизавета Викентьевна и Полина Тихоновна, а напротив них, в переливающемся серо-розовом наряде, — пропавшая было соседка Зинаида Львовна, о судьбе которой вчера беспокоились его девочки. Перед ней лежали огромная соломенная шляпа с розовыми финтифлюшками и книга. Кто бы мог подумать, что такая легкомысленная дамочка интересуется книгами?

Поприветствовав неожиданную гостью, Николай Николаевич попросил разрешения взглянуть на издание. К его удивлению, оно оказалось написанным на немецком языке. На обложке он прочел: «Зигмунд Фрейд. Толкование сновидений».

— А, — потянул он разочарованно, — еще один сонник… Вы, Зинаида Львовна, владеете немецким?

Зизи посмотрела на него странным взглядом — профессор заметил, что ее зрачки сильно расширены. Немного замедленно, усталым голосом, она пояснила:

— Нет, господин Муромцев, немецкого я не знаю. Но эту книгу дал мне один мой знакомый — он сказал, чтобы я с чьей-либо помощью познакомилась с ее содержанием. Очень полезно, сказал он, помогает лучше узнать самого себя. А то ведь иной раз ничего в себе не понимаешь.

— В каком смысле? — спросил Николай Николаевич, машинально перелистывая страницы.

— В прямом. Иногда не понимаешь, почему ты что-то делаешь или что-то думаешь. А еще чаще не понимаешь, почему ты что-то чувствуешь, причем сильно, а чего-то не чувствуешь вообще. А здесь, как мне сказали, есть ключ ко всему этому. Я даже запомнила одну фразу, ее мне сказал владелец этой книги. — Она помолчала и, прикрыв глаза, произнесла значительным шепотом: — «Царская дорога в бессознательное».

— Милая Зинаида Львовна, Зиночка, — Полина Тихоновна ласково и слегка недоуменно улыбнулась, — а чем царская дорога в бессознательное лучше нецарской? И вообще — зачем, собственно, в бессознательное отправляться?

— Да уж, — иронически ответил ей профессор, — никакой дороги туда не надо знать, мы уже и так там находимся.

— В бессознательном? Мы? Николай Николаевич шутит, — попыталась смягчить реплику мужа Елизавета Викентьевна.

— Когда я слышу слово «царская», то уже начинаю испытывать подозрения, — продолжил профессор, — это слово, хочешь не хочешь, связывается с образом царя, и причем нашего, российского. А мы знаем его постыдную склонность к мистике и простонародному знахарству.

— Он находится под влиянием Императрицы. — Елизавета Викентьевна попыталась вступиться за Государя.

— Вот это-то хуже всего, — отрезал профессор. — То есть у него и так бессознательного хватает. Куда еще? Слава Богу, что книжонка пока не переведена на русский.

— Зачем же вы так пренебрежительно говорите о том, чего не изучали? — спросила Зинаида Львовна, сузив свои прекрасные глаза.

— Стоит ли спорить в такой чудесный день? — вмешалась Полина Тихоновна. — Дорогой Николай Николаевич, присядьте. Вы знаете немецкий. Прочтите нам страницу-другую. Сразу станет ясно, о чем идет речь.

— Милая Зинаида Львовна, — промолвил профессор, — простите великодушно мою сердитость.

Зинаида Львовна натянуто улыбнулась. У нее было отвратительное настроение. Мало того, что она больше суток сидела взаперти в Петербурге по указанию мерзкого типа Гарденина. Мало того, что она, наплевав на его запреты, приехала сюда — и на даче не оказалось Рене, который мог бы ее развлечь, и вообще… Так еще и у соседей, где она собиралась поболтать с барышнями, ей пришлось терпеть общество несносных стариков.

— В самом деле, дорогой Николай Николаевич, пожалуйста, прочтите нам что-нибудь из этой книжки.

Николай Николаевич стал медленно переводить:

— Так, здесь идет речь о том, что автора в детстве мучил один и тот же сон: он идет по направлению к дому, стоящему на холме. А за ним идет кто-то или что-то, непонятное, только тень от этого обьекта падает на дорогу перед ребенком. Ребенок боится. Бежит к дому — устрашающая тень неотступно преследует его. Ребенок пытается отворить дверь, закрытую на крючок, напоминающий по форме цифру «три».

По мере чтения голос его становился все глуше и глуше, незагорелые щеки заливал румянец.

— Нет, нет, больше не могу, — остановился он и оглядел дам — они тоже казались смущенными. — Черт знает что такое. Это превзошло мои наихудшие ожидания. Крючок и цифра «три» — связываются автором с конкретными объектами в половой сфере. Очередной раб Эроса. А если пользоваться медицинской терминологией, то — классический невропат с чертами истерика.

— Да, милая Зинаида Львовна, — попыталась поддержать мужа Епизавета Викентьевна, — это уже слишком. Сводить все сновидения к тайным желаниям самого низкого свойства.

— А еще более омерзительно, — подхватила Полина Тихоновна, — что подобная гадость приписывается детскому сознанию.

Николай Николаевич поднялся со стула с книгой в руках и продолжил:

— Наукообразная ахинея — попытка выдать за норму патологию и — вопреки христианскому учению! — узаконить то, что относится к области греха и грязи.

— Никогда не думала, что вы, профессор, столь набожны, — устало бросила Зинаида Львовна.

— Да не набожен я, не набожен! — вскричал профессор и с досадой швырнул книгу на стол. — Я говорю о простых вещах. Мыслящее создание, каковым и является человек, обязано отделять белое от черного.

— Но не торопитесь ли вы, господин профессор, делать окончательные выводы? Профессионалы и специалисты утверждают, что господин Фрейд выяснил строение души. Разве это не открытие? Это строение можно сравнить с домом. Сознание — мезонин, подсознание — комнаты, бессознательное — подвал.

— Чушь, — еще больше разъярился профессор, — господин Фрейд утверждает, что нашей жизнью правит подвал! То есть животные инстинкты и низменные побуждения! Я, конечно, не специалист в области психоанализа, но и мне кое-что известно о строении души. Еще Пифагор и Платон указывали на ее многослойность. Пифагор, как мне помнится, делил душу на ум, рассудок и страсть. Платон — на разум, вожделение и безрассудно-яростное начало. Что нового сказал Фрейд? Ничего!

Дамы подавленно молчали.

Профессор чувствовал себя взмокшим и без конца отирал платком лоб и шею. Он снова схватил книгу и продолжил ее листать.

— И слушайте, слушайте, что здесь еще написано! Надо сознательно овладевать темными желаниями и переводить их энергию в какой-нибудь вид деятельности, лучше всего творческий, сублимировать ее.

— Что значит сублимировать? — растерянно спросила Зизи.

— Не поняли? Короче говоря, если человек чем-нибудь путным, дельным занимается — то это, видите ли, трансформация его либидо! Да-да!

— Либидо — значит душа? — робко предположила Елизавета Викентьевна.

— Забудьте слово «душа»! Это пол! Задавленные и задушенные эротические желания. Вот вы поете, Зинаида Львовна? Поете! Так это не вы поете, а ваше задавленное либидо! А мое либидо, оказывается, выражается в виде химии! То есть чем больше я занимаюсь химией, тем меньше я люблю свою жену! А вы, пока поете вместе со своим либидо, никого полюбить не сможете!

Зинаида Львовна заплакала. Почему она везде, абсолютно везде, чувствовала себя чужой?

Николай Николаевич замолчал, растерянно глядя на плачущую певицу. Он вдруг увидел хрупкую красоту совсем молоденькой женщины — странную смесь русско-египетских деталей и штрихов, почувствовал в несчастном вульгарном создании, какое-то не выявленное, но значительное содержание. Ему захотелось даже погладить ее по золотой полусфере волос, перехваченных прозрачной лентой на лбу, как еще одну свою дочь…

Профессор растерялся. Он бросил книгу и, присев на стул, взял руку Зизи.

— Милая Зиночка, — в раскаянии пробормотал он, — простите мне мою вспышку. Она не из-за вас. А из-за того, что я предвижу все ужасные последствия таких псевдонаучных трудов. Простите меня? Ну вот, вот и хорошо.

Зинаида Львовна встала, слезы на ее глазах высохли.

— Это вы простите меня, Николай Николаевич, это я вас рассердила. Но разве я знала, что в ней написано столько глупостей?

В этот миг послышались приближающиеся звуки автомобильного клаксона. Елизавета Викентьевна с неожиданным проворством бросилась к окну.

— А, вот, вот наша молодежь вернулась с прогулки, — она обернулась и ласково погладила по плечу Зизи, — теперь вам не будет так скучно. Оставайтесь с нами завтракать! И Рене мы тоже позовем!

Едва Мура открыла калитку, как первым делом во двор навстречу профессору устремился Пузик — в зубах он держал какую-то суковатую короткую палку, издали похожую на кость. Николай Николаевич едва успел посторониться, чтобы дать дорогу дворняге, которая, кажется, уже чувствовала себя на даче как дома.

— Что это? Что он тащит в дом? — спросил профессор у Муры, потянувшейся поцеловать его в щеку.

— Нашел себе игрушку, не хочет с ней расставаться, — она натянуто улыбнулась, — я потом выброшу.

В отличие от сестры, счастливая и сияющая Брунгильда с удовольствием приняла помощь Клима Кирилловича, помогающего ей выйти из автомобиля.

Рене казался немного расстроенным и от приглашения профессора прийти к завтраку отказался. Он удивленно взглянул на Зизи, появившуюся у калитки в полном дачном великолепии, с соломенной шляпой на соломенных волосах, и безропотно открыл дверцу своего мотора. Зизи помедлила, обменялась любезностями с барышнями и Климом Кирилловичем, капризно взглянула на Рене и многообещающе кивнула профессору.

— Благодарим вас за приглашение, мы приедем.

Граф Сантамери помог великолепной Зизи устроиться на переднем сиденье, занял свое место у руля, и мотор тронулся.

Мура наскоро ополоснула руки и лицо, смывая дорожную пыль колодезной водой из умывальника. Потом тихонько подошла к крыльцу, под которое забился Пузик. И тут же в щели появилась голова Пузика с лукаво поблескивающими глазами.

— Хорошая собачка. Умница. — Мура погладила собаку по голове, вытянула ее за ошейник из щели, пощекотала ей за ухом. — Сидеть. Хорошая собака.

Мура просунула руку в щель и сразу же нащупала суковатую палку. Пузик тихо негрозно зарычал.

— Дай, дай мне ее. Умница. Хорошая собака. На место.

Забрав палку у несопротивляющегося Пузика, Мура устремилась в беседку. Палка действительно напоминала кость — из тех, что называют берцовыми. Хотя была тщательно обработана и казалась отполированной и покрытой лаком.

Девушка внимательно осмотрела собачью добычу и заметила тоненькую поперечную полоску возле одного из утолщений. Убедившись, что полоска проходит по окружности.

Мура попробовала сделать вращательное движение против часовой стрелки. Потом повторила попытку. Левое утолщение на конце кости оказалось крышкой, имеющей внутреннюю резьбу. Под крышкой в длинном углублении белел свернутый трубочкой листок бумаги.

Мура двумя пальчиками зацепила краешек и вытянула плотный свиток. Когда раздался зов Глаши с крыльца дома, она успела развернуть лишь самое начало бумажного листка и увидела длинные ряды цифр, латинских знаков, а в самой первой строке стояли три буквы, на которые младшая дочь профессора Муромцева уставилась с ужасом: это были все те же три загадочные буквы «ТСД»…

Второй завтрак на даче Муромцевых, послеполуденная совместная семейная трапеза, завершился весьма неожиданно: через четверть часа профессор вышел к домочадцам и объявил, что должен срочно ехать в Петербург, — его беспокоит, как проходит в лаборатории установка и монтаж нового оборудования, закупленного в Германии. Конечно, он не сомневается в своих коллегах и сотрудниках, но все-таки требуется и контроль.

Елизавета Викентьевна сообщение мужа восприняла спокойно, она как никто понимала, что он мучается от вынужденной бездеятельности. Дочери огорчились, но надеялись, что отец вскоре вернется. Гораздо больше всех удивило, что Клим Кириллович тоже собирается в город: он обещал навещать одну из своих уважаемых пациенток — княгиню Татищеву. Старая дама чаще бывает в столице, чем на своей стрельнинской даче, — видно, беспокоится о своей коллекции уникальных древностей, доставшихся ей от покойного мужа.

— Да и мне пора немного отдохнуть от развлечений и сесть наконец за инструмент, — решила Брунгильда. — Я совершенно не готова к выступлению.

— А как же велопробег? — расстроилась Елизавета Викентьевна. — Николай Николаевич, сегодня в семь вечера твой ассистент проводит соревнование, на которое приглашал нас всех.

— В самом деле! — разобиделась Мура. — Клим Кириллович, разве можно уезжать, когда здесь так весело?

— Я бы не поехал, Мария Николаевна, но профессиональный долг превыше всего.

Мура гневливо сдвинула бровки и надула губки.

— Ничего, ничего, дорогие мои красавицы, — профессор оставался непреклонным, — денек поскучаете без Клима Кирилловича. Тем более у вас тут есть и студент Петя, и Прынцаев, и даже французский граф со своей подругой.

Мура поняла, что мужчины успели сговориться. Впрочем, ей это было на руку, она только делала вид, что обижается на Клима Кирилловича, она хотела попросить об одном одолжении.

— Брунгильда, доченька, — обратился ласково профессор к старшей дочери, — не сочти за труд сходить с Машей на велопробег. Не надо все-таки обижать Ипполита. Он славный.

— Хорошо, папочка, я схожу, — ответила уныло красавица.

Она вспомнила выскочившего из-под плавучей коряги отцовского ассистента, увешанного тиной и водорослями, с двумя трогательными ландышевыми букетиками в руках. Он действительно очень смешной и славный.

Брунгильда знала силу своей красоты, и мужское внимание ее временами утомляло. Вот, например, зачем ей нескладный студент Петя Родосский? Он крутится вокруг Муры, болтающей с ним как с младшим братом, но тайные пристальные взгляды бросает на нее, на Брунгильду, и ей это неприятно. Совсем другое дело — граф Сантамери. Он почтителен и галантен, но, похоже, совершенно одинаково спокойно взирает на всех женщин — и на нее, и на Зизи, и на Муру. Он кажется немного странным, не способным влюбиться и погруженным в какие-то свои тайные мысли.

О графе Сантамери думала и Мура, когда старательно переписывала в своей комнате буквы и знаки с листка, извлеченного из палки-контейнера, пропустив загадочное «ТСД», чтобы избежать насмешек Клима Кирилловича…

Ближе к вечеру обитатели «Виллы Сирень» и присоединившиеся к ним Сантамери и Зизи отправились смотреть велопробег. Мура радовалась, что доктор Коровкин не отказался выполнить ее просьбу, хотя и без особого воодушевления. Она тревожилась, потому что, окинув взглядом зеленые заросли вокруг дачи, заметила какое-то светлое пятно, мелькнувшее возле призаборной бузины. Или ей почудилось?

Впереди шествовал Рене с Зизи и Брунгильдой, Мура шла рядом с Елизаветой Викентьевной и Полиной Тихоновной. Обе решили присоединиться к молодежи, чтобы поддержать инициатора велопробега. И жена профессора рассказывала тетушке Полине:

— Ипполит — человек нового типа. Он боготворит Ивана Петровича Павлова. Несколько лет назад по его примеру пытался создать «Общество химиков — любителей физкультурных упражнений и велосипедной езды», как Павлов создал Общество врачей. Но у Ипполита ничего не получилось. Даже авторитет великого физиолога не помог, Прынцаев все время ссылается на высказывание Павлова: «Бодрость физическая является необходимым условием умственной энергии». Зимой Ипполит занимался организацией конькобежных соревнований, а сейчас — самое время для велосипедных пробегов. Он говорит, что Павлов на своей даче собрал целый кружок велосипедистов, всех своих домочадцев, кроме жены, усадил на велосипеды. И организует пробеги на дистанцию двадцать пять километров.

— Какое большое расстояние, — ужаснулась Полина Тихоновна, — нужна хорошая закалка.

— Да, так просто двадцать пять километров не выдержишь. В течение года надо тренироваться. Вот Ипполит, например, в любое время года в Петербурге ходит заниматься физкультурой в военно-гимнастический зал Инженерного замка — причем каждый понедельник.

— Велосипедная езда, наверное, превосходное целебное средство… — размышляла на ходу Полина Тихоновна. — Думаю, она полезна для лечения слабой груди, вялого пищеварения, слабого дыхания, ожирения, малокровия… Надо будет спросить у Климушки.

Мура не слушала разговор старших. Гораздо больше ее интересовал шедший впереди граф Сантамери.

По дороге им попадались нарядные дачники, многие из которых устремлялись к импровизированному циклодрому. Среди публики выделялись морские офицеры — их было немало, из Кронштадта на взморье ходил пароход, и получившие увольнительную офицеры предпочитали отдохнуть среди праздной толпы.

Мура, хоть и смотрела напряженно в спину графа Сантамери, пытаясь расслышать, что он говорит своим спутницам, все же иногда успевала замечать и идущих ей навстречу молодых людей. Один из них, стройный красавец в светлом модном костюме, весьма бесцеремонно разглядывал Брунгильду, Зизи и Рене, поравнявшись с ними, он шутливо отдал честь и подмигнул. Но кому из троих — Мура не поняла.

Она обернулась на прошедшего мимо красавца, не заметившего ее, и через мгновение он обернулся тоже.

— Мурочка, так можно и шейку своротить, — шепнула укоризненно Елизавета Викентьевна. — И потом — это не совсем прилично.

Мура смутилась и ускорила шаг.

Впрочем, скоро все оказались в толпе зрителей, желающих видеть старт велосипедистов. Их собралось достаточно много, сошлись не только дачники из окрестных дач, но и местные жители, и даже петербуржцы, прибывшие сюда на извозчиках со станции. Самая элегантная публика осталась сидеть в пролетках. Дамы в широкополых шляпах, обильно украшенных атласными лентами, венками из искусственных листьев, гирляндами незабудок, роз, маков, гвоздик, держали в руках раскрытые кружевные и батистовые зонтики. Мужчины в светлых чесучовых и фланелевых костюмах служили выгодным фоном для цветного дамского великолепия.

Мура посмотрела на своих спутниц: пожалуй, только Зизи в шляпе, похожей на полную овощей салатницу, могла сравниться с приезжими дамами. Но вид и Елизаветы Викентьевны в нарядном серо-лиловом платье, расшитом тесьмой и кружевом, и Полины Тихоновны в легкой ротонде, отделанной бисером и шитьем, успокоил девушку: обе дамы в своих более скромных шляпах выглядели достаточно изящно.

Оценить туалет сестры и свой собственный Мура не успела — их обступили знакомые. Молодые Пуни интересовались предстоящим концертом с участием Брунгильды. Молодые Сосницкие рассказывали об удивительном гимнастическом снаряде «станок-велосипед», пять минут упражнений на котором заменяют полчаса прогулки.

Мура напряженно ждала вопросов о неизвестном самоубийце, но их друзья, словно сговорившись, неприятную тему обходили стороной. Разговоры сверстников она слушала рассеянно и больше интересовалась тем, что происходит за ее спиной. Там взрослые Щи-пачевы обсуждали с ее матерью и Полиной Тихоновной несчастную смерть молодого человека — по отрывкам, доносившимся до нее, она поняла, что среди версий: несчастная любовь, карточные долги, помешательство на почве алкоголизма. Предпочтение отдавалось трагической любви. Фамилий никаких не называли.

На старте произошло некое перемещение велосипедистов с их железными конями, и болельщики увидели отчаянно жестикулирующего Прыниаева. Разглядев в толпе зевак знакомые милые лица барышень Муромцевых, а рядом с ними и Елизавету Викентьевну, Прынцаев обрадовался. Он понял, что девушки не сердятся на его неудачную шутку с Нептуном. Нога у него слегка побаливала, но он был уверен, что победит на предстоящей дистанции. Особенно его тешила мысль, что милые его сердцу люди станут свидетелями его торжества.

Он отдавал себе отчет, насколько трудна трасса. Сначала следовало спуститься вниз по довольно крутому склону, который назывался Зеленым проездом, затем преодолеть два километра по Большой дороге, затем по другому крутому склону, именуемому Песочным спуском, подняться до улицы Хвойной — заключительной части дистанции, упирающейся в заветную финишную ленту, которая пока еще обозначала стартовую линию.

Ипполит Прынцаев нетерпеливо переступал с ноги на ногу, стоя рядом со своим железным конем — велосипедом фирмы «Энфильд». Он ощущал необыкновенный подъем сил: невдалеке улыбалась — только ему! — старшая дочь профессора Муромцева.

Среди велосипедистов затерялся и распаренный Петя Родосский, тоже собиравшийся попробовать свои силы на спортивном поприще. Он крепко сжимал обеими руками руль велосипеда и явно волновался. Мура решила подойти к нему поближе, чтобы морально поддержать. Он увидел ее и попытался достать из кармана трико платок, чтобы отереть руки и лоб. В этот момент раздалась команда «на старт».

— Петя, не волнуйтесь, вы справитесь, — успела сказать Мура и увидела, как тот, криво улыбнувшись, засовывает платок в карман, а на придорожную пыль падает маленький белый квадратик.

Стартовавшие велосипедисты устремились вперед по трассе, и взметнувшаяся песчаная пыль отбросила к ногам Муры упавшую бумагу.

Она наклонилась и развернула грязный листок. Там было написано: «Товар получен. Вес — 1 фунт. Химический состав проверен. При транспортировке безопасен. Инструкция прилагается. Срок — 3 дня. Теодор Сигизмунд Дюпре».

Доктор Коровкин, конечно, мог поехать в Петербург и позднее — определенной договоренности с княгиней Татищевой у него не было. Старушка ничем особенным не страдала, для своих лет выглядела превосходно. Сердце имела крепкое, а ум — ясный и цепкий. Что же касается суставных болей, то они — закономерное следствие возраста, и избавиться от подобных неприятных изменений в организме не удавалось еще никому. Он даже не был уверен, что в настоящее время княгиня пребывает в городе, а не на своей стрельнинской даче.

Но доктор чувствовал, что не может более находиться на «Вилле Сирень», хотя еще три дня назад ему так хотелось побыть в приятном обществе, в новой обстановке, отдохнуть, подышать воздухом. Да разве те дни, которые он провел на даче, назовешь отдыхом?

Доктор жил с убеждением, что в мире все детерминировано, что всегда есть какая-то исходная причина, неправильное действие, влекущее сбой в запланированной жизни. Иногда очень трудно определить, где же ты сделал неверный шаг. Но необходимо найти его и непременно пытаться исправить создавшуюся ситуацию. К такому выводу доктор пришел давно. Ибо заметил одну странную закономерность: предоставленные сами себе, события имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему. Он не знал, что через несколько десятилетий эту закономерность назовут пятым законом Мэрфи, но ощущал ее универсальное значение.

Доктор Коровкин отдавал себе отчет, что причина неудачного отдыха коренится в том самом вечернем столкновении с жалким попиком, который всучил ему Псалтырь. Но не исключено, что во всем виноват Вересаев, этот «медицинский нигилист», с его возмутительными «Записками врача». Кто знает, если бы он не вспомнил о них в последнюю минуту и не стал перекладывать свой багаж, чтобы поудобнее разместить пять номеров «Русского богатства», — может быть, он приехал бы на дачу часом раньше и никакой встречи и Псалтыри не было бы…

А дальше уже все покатилось как снежный ком. Доктор невольно передернулся, вспомнив сцену самоубийства пьяного морского офицера перед муромцевской дачей. Мертвое тело стояло у него перед глазами, и в ушах проносились бессвязные выкрики… Он вспомнил и ожидание скандала, который могли раздуть газетчики, и неожиданное облегчение при известии о том, что, оказывается, никакого самоубийства не было, если верить полицейской хронике. Вопреки ожиданиям никто не приглашал к следователю ни Клима Кирилловича, ни Николая Николаевича. Ленсман не объявлялся.

Он вспомнил миг, когда младшая профессорская дочь с округлившимися от ужаса глазами прошептала ему, что Псалтырь исчезла. Ну и хорошо, что исчезла. Валяется где-нибудь у Глаши под подушкой, не хочет горничная с ней расставаться… Разгадывать каракули на Псалтыри, хотя бы и связанной с таинственным самоубийством, он считал делом бессмысленным.

Неприятный осадок остался и от муромцев-ского ассистента с его неуместными шутками на пляже, да и поездка в Строгановский сад тоже тревожила. Утверждению Муры, что по собаке кто-то стрелял, — доктор не верил. Он не слышал выстрела и не находил причины, по которой следовало бы отправить на тот свет бездомную дворнягу или кого-то из них, пассажиров автомобиля.

Климу Кирилловичу Коровкину не слишком нравилось и то, что муромцевские барышни не отказались от общества странных соседей. Рене Сантамери, впрочем, не так раздражал доктора. Но Зизи! Пустышка, бабочка-однодневка, явная кокаинистка, вульгарная и плохо образованная певичка — она с самого начала вызывала настороженность, хотя при первом взгляде приятно волновала, что греха таить, обворожительное создание! Ну а когда профессор Муромцев по дороге на железнодорожную станцию рассказал ему о том, что милое создание принесло книгу Фрейда «Толкование сновидений», доктор укрепился в своей неприязни. Книгу Фрейда он знал. И считал позором для всякого владеющего искусством врачевания человека всерьез относиться к подобной писанине.

Доктор не стал сообщать профессору о неожиданном поручении его младшей дочери. Мура ухитрилась вручить ему бумажку с изображением трех длинных рядов цифр и латинских знаков — доктор ничего не понимал в формулах. Она просила его узнать у кого-нибудь, что означает запись, но ни единой душе не говорить о ее просьбе.

Клим Кириллович еще в поезде решил придумать что-нибудь, что успокоит Муру. В самом деле, не ходить же с бумажкой, чтобы выполнить девичьи прихоти. Да и к кому идти — к математикам, к химикам, к инженерам? Доктор не имел представления.

Однако уже в Петербурге, когда он вышел из дому, направляясь к княгине Татищевой на Караванную, и встретил следователя Вирхова, он поступил вопреки своему решению.

— Дорогой Клим Кириллович, — удивился Вирхов, — значит, не только я поджариваюсь на каменной сковородке, но и вы здесь мучаетесь!

— Я-то здесь не мучаюсь, — доктор Коровкин улыбнулся и пожал руку Карла Ивановича, — дачные прелести не по мне.

— А где вы изволите снимать дачу?

— Вместе с профессором Муромцевым и его семейством нашли на лето на северном взморье уютный домик, принадлежащий вдове купца Коноплянко, — невдалеке от загородной усадьбы нашего конфетного барона Жоржа Бормана.

— А, знаю, знаю, — Карл Иванович с видимым удовлетворением расправил плоские белесые брови, — там и купальни хорошие есть. И что ж вы не на природе?

— Визиты, господин Вирхов, заставили прибыть сюда. Должен навестить престарелую княгиню Татищеву — не сидится ей в летней резиденции. И еще одно маленькое дельце есть.

Доктор Коровкин остановился, вздохнул и продолжил:

— Может быть, вы, любезный Карл Иваныч, не откажетесь помочь, хотя бы советом?

— Всегда рад быть вам полезным, — кивнул следователь.

— Видите ли, Карл Иванович, дело-то, как мне кажется, пустое и, вероятно, не займет у вас слишком много времени. Нет ли у вас какого-либо эксперта, который сумел бы разобраться в таких вот цифрах?

Доктор Коровкин достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок бумаги, на котором Мура вывела карандашом три ряда цифр и знаков. Он протянул листок Вирхову.

— Да, батенька, цифры странные. Я, конечно, не могу с первого взгляда определить их значение. Но если вы оставите мне листок, попробую разыскать кого-нибудь, кто разберется.

— Благодарю вас, Карл Иваныч, — с облегчением вздохнул доктор Коровкин, — бумагу оставьте себе. Дело не срочное. Через неделю приеду в город, зайду. Впрочем, я нисколько не удивлюсь, если эти цифры — всего лишь какие-нибудь студенческие упражнения.

Доктор Коровкин, довольный тем, что выполнил просьбу Муры, попрощался с Карлом Ивановичем Вирховым, взял извозчика и отправился на Караванную.

Совсем успокоившись, он входил в дом княгини Татищевой. Старая дама вызывала у доктора смешанные чувства. Он уважал ее цепкий ум и обширную информированность о событиях минувших и нынешних. Но не по нраву ему были ее гордыня и снобизм, что, к счастью, полностью исключало возможность того, что она, отчаявшись найти своей дочери достойного жениха с подходящей родословной, остановит свой взгляд на нем. Он, Клим Кириллович Коровкин, имел почтенное происхождение, но в качестве жениха далеко не молоденькой княжне явно не подходил. Род Коровкиных никогда не принадлежал к фамилиям богатым и прославленным, хотя и ни в чем дурном замечен не был. А знатность происхождения являлась необходимым условием для выбора жениха княжне Ольге, — доктор это знал по откровениям старой княгини. Ольга ему не нравилась, и он надеялся, что сегодня не увидит ее в особняке на Караванной.

Старая княгиня, как всегда собранная и подтянутая, встретила доктора, встав из-за кабинетного бюро. Она приветствовала Клима Кирилловича и предложила ему сесть в кресло, обтянутое черной кожей. Доктор повиновался.

— Спасибо, что навестили старуху. — Княгиня пристрастно оглядывала доктора с головы до ног. — Посвежели. Значит, живете на даче? И как вам новомодный Курорт? Новый Биарриц?

— Мы снимаем дачу за Сестрорецком, и в самом Курорте я еще не бывал. Но знаю, что в Курорте прекрасные ванны и грязевые, и серные, морской воздух изумительный, лес смешанный, микроклимат совершенно особенный. Прописал бы вам, Анна Павловна, Сестрорецк, да вы к своей Стрельне привыкли. А на даче я провел всего несколько дней. Довольно многолюдное собрание, но места хорошие.

— В Биарриц ваш не поеду, слишком новомодное место, — махнула рукой госпожа Татищева, — и вообще мне сейчас не до воздуха. Вы слышали о смерти князя Салтыкова?

— Да, читал некролог в газете. — Сердце доктора забилось учащенно.

— Так вот, его неожиданная смерть — а ходят слухи, скажу вам по секрету, что наступила она вовсе не от кровоизлияния, — взбудоражила весь Петербург. Молодой Салтыков хорошего рода. Да и сам служил в канцелярии начальника артиллерии Кронштадтской крепости, имел прекрасные перспективы. Беда с молодыми, — недовольно добавила княгиня, — боюсь, юноша связался с дурной компанией: красивые женщины, вино и карты приятно щекочут молодежи нервы.

Княгиня и Клим Кириллович помолчали.

— Салтыковы в родстве со Строгановыми, — продолжила госпожа Татищева, переходя на любимую тему родословных. — Прабабка покойного — внучка самого графа Строганова, Александра Сергеевича, что при Павле президентом Академии художеств состоял. Сам — коллекционер страстный, собирал картины, эстампы, медали, камни — с большим художественным чутьем и вкусом был человек. И оригинал — до греческих древностей охотник. Да и наследник его, Павел Александрович, тоже коллекционировал, но больше любил художественную утварь, мебель, бронзу, фарфор. Коллекцию Строгановы оставили замечательную.

Но и Салтыковы — род небедный и знатный. И у них из строгановского наследия кое-что водится. Сейчас наследники решают, что делать со стариной, что на строгановской даче еще от Александра Сергеевича осталась. Вот и меня беспокоят теперь с просьбами об экспертизе. Мой покойный муж оставил записки не только о своих раритетах, но и о тех, которые были в руках других коллекционеров. Например, о саркофаге Гомера.

— О саркофаге Гомера? — От изумления доктор вскочил с кресла.

— Что вас так удивляет, господин Коровкин? — подозрительно спросила княгиня.

— Простите, я немного взволнован. А все потому, что недавно — хотя и с большим трудом — проник за ограду, за которой скрыт саркофаг.

— Но ведь доступ-то к саркофагу закрыт, — удивилась княгиня. — Кто же вас пустил?

Доктор смотрел на госпожу Татищеву и ничего не говорил.

— Позвольте полюбопытствовать, а зачем же вы хотели его осмотреть? Не для покупки, надеюсь? — В голосе княгини послышалось плохо скрываемое презрение.

Доктор наконец решился продолжить.

— Видите ли, я не собирался его осматривать. А вот граф Сантамери, наш сосед по даче, сгорал от нетерпения — так захотел его увидеть. Кажется, он действительно намерен его купить.

— Ну и глупо, — уверенно заявила княгиня. — Цена саркофагу — медный грош. Да и кто такой граф Сантамери — не знаю. Я считала, что род Сантамери давно прервался. А этот из новых, наверное?

— О графе Сантамери я точных сведений не имею. Он француз, говорит, что является владельцем каких-то предприятий во Франции. Суконного производства, что ли? Что же касается саркофага, то он меня разочаровал: камень полуразрушен, вид плачевный, кое-что из убранства утрачено…

— Не имеет никакого значения, — отрезала княгиня Татищева, — все камни когда-нибудь разрушаются. Но мой покойный муж считал, что строгановский саркофаг не имеет никакого отношения к Гомеру. Покойный князь Татищев выяснил, что камень привез в Россию сто с лишним лет назад ловкий офицер по фамилии Домашнев — он надеялся получить неплохие деньги у коллекционеров, рассказывал, что нашел саркофаг на одном из островов греческого архипелага, — сам же и придумал, что это саркофаг Гомера.

— Но граф Строганов купил саркофаг! — осторожно заметил доктор.

— Для забавы и потехи — не более того. Вдумайтесь сами: разве граф Строганов поставил бы под открытое небо подлинную древность, возраст которой составляет две тысячи семьсот лет?

— Я согласен с вами, княгиня, — покорился доктор, — да и надписи никакой на саркофаге не заметил.

— И не было там никакой надписи с самого начала, — подтвердила княгиня. — Если кто-нибудь согласится заплатить за фальшивку большие деньги, то наследники, возможно, и избавятся от развалины. Вы говорили, что ваш друг — граф Сантамери — хотел бы купить саркофаг?

— Я не могу назвать его своим другом, но и плохого о нем сказать не берусь. Мы недолго знакомы. Меня очень тронуло его поведение около саркофага — он чуть ли не плакал, осматривая его, каждый вершок ощупывал и оглаживал…

— Из дружеского расположения к вам, милый доктор, — Татищева доверительно наклонилась в сторону Клима Кирилловича, — могу составить протекцию вашему графу. Его зовут Сантамери? Странная фамилия, и на итальянскую похожа, и на французскую, — хитро усмехнулась княгиня.

— Я думаю, граф будет чрезвычайно признателен вам, княгиня, за такую рекомендацию.

Княгиня встала. Доктор понял, что пора откланяться, и тоже поднялся.

— И вот что я скажу вам на прощание, милый доктор, — улыбнулась княгиня, — я не обижусь, если вы недельку-другую забудете обо мне и как следует отдохнете на даче. Чувствую я себя великолепно, вы видите. Ни на что не жалуюсь. А если помру по воле Божьей — то уж и ваша помощь мне не пригодится.

— Надеюсь, такого не случится, — улыбнулся доктор. — Передавайте мой поклон княжне Ольге.

— Передам, передам, — заверила княгиня Татищева.

Клим Кириллович в прекрасном расположении духа вышел из особняка на Караванной. Теперь ему снова хотелось на дачу! Он скажет Муре, что ее цифры на листке — невинные студенческие штудии математического свойства. А для Рене у него тоже прекрасная новость — протекция княгини.

Доктор еще не знал, говорить ли графу о том, что, по мнению российских специалистов, греческая древность — наглая фальшивка и не стоит за нее платить большие деньги? Не знал он и того, что его дружеское предупреждение может поставить его в такое положение, когда он окажется на грани жизни и смерти.

Многочисленные болельщики, собравшиеся посмотреть на велопробег, шумно выражали свою радость: аплодировали, кричали приветствия, подпрыгивали, размахивали руками. У каждого среди велосипедистов имелись свои фавориты. Первым к финишной ленте приближался Ипполит Прынцаев. Обитатели муромцевской дачи оказались в первых рядах болельщиков и теперь открыто ликовали. Зизи и Мура приветственно подняли руки вверх и восторженно в унисон скандировали: «Прын-цаев! Прын-цаев!» Даже всегда спокойная Брунгильда позволила себе крикнуть — правда, один раз и не очень громко — поощряющее «быстрей!». Граф Сантамери смотрел на финишную прямую циклодрома со сдержанным одобрением. Елизавету Викентьевну и тетушку Полину также охватило азартное сопереживание, и они, радостно смеясь, переводили взгляды с Прынцаева на свою счастливую молодежь.

Мура жалела только о том, что они не догадались захватить с собой чудесную сирень из сада, чтобы вручить ее счастливому победителю. Прынцаев разорвал финишную ленту и оказался в объятиях своих коллег из организационного комитета. А барышни уже бежали к нему. Сейчас Мура совсем забыла обо всех таинственных событиях и записках, даже о той, что выпала из кармана Пети Родосского перед стартом.

Она много размышляла о странной бумажке, пока они ждали появления лидеров велопробега. Особенно тревожили Муру последние три слова. «Теодор Сигизмунд Дюпре» — инициалы складывались в загадочную аббревиатуру «ТСД». Те же три буквы начертаны и на листке с цифрами и латинскими знаками, который был спрятан внутри суковатой палки, из-за которой кто-то стрелял по собаке. Какая связь между таинственными буквами на Псалтыри, на листке из тайника, на только что подобранной ею бумажке, выпавшей из Петиного кармана?

И потом, в записке есть и другие настораживающие указания. Что значит — «срок 3 дня»? Что значит — «при транспортировке безопасен»? Что значит — «инструкция приложена»? Неужели Петя связан с террористами? Почему Прынцаев предупреждал, чтобы не пускали на дачу изготовителей динамита? Он имел в виду Петю?

Но мысли, мучавшие ее во время велопробега, теперь отошли куда-то далеко-далеко. Случилось непредвиденное. Петя Родосский потерялся. К финишу он так и не пришел. Полина Тихоновна опасалась, что он упал и теперь лежит где-нибудь со сломанной ногой под велосипедом и нуждается в срочной медицинской помощи.

— Не стоило ему перетруждать поврежденную ногу и принимать участие в велопробеге, — беспокоилась она.

Барышни примолкли. Сантамери выказал готовность отправиться за мотором и проехать по трассе в поисках незадачливого студента.

— Не получится. Мотор там не проедет. Скорее всего, — махнул рукой Прынцаев, — он объявится позже. Где-нибудь сошел с дистанции. Идет пешком — и не на финиш, а куда-нибудь подальше от людских глаз, чтобы не позориться.

Прынцаев стал расспрашивать остальных участников соревнований, кто и когда видел Петю в последний раз. Худшие опасения не подтвердились. Петя, шедший в велопробеге среди безнадежно отставших, перед последним поворотом свернул к станции — это сообщили и два участника пробега, и несколько зрителей. Петино исчезновение с дистанции наблюдал и корреспондент редакции журнала «Самокат», под эгидой которого проходили соревнования. Дачники успокоились.

Веселая компания, окружив горделивого Прынцаева, чувствующего себя настоящим героем, возвращалась на дачу.

Спутники победителя охотно выслушивали его рассуждения о преодоленных спусках и подъемах, о достоинствах его «Энфильда», о преимуществах его скакуна перед велосипедами фирм «Рудж», «Кливленд», «Ремблер», «Клеман». Прынцаев отметил, что Брунгильда — без явно выраженного неудовольствия! — отнеслась к рассказу о первой женщине, получившей в 1895 году билет на право ездить на велосипеде, о некоей госпоже Лащеевой и о госпоже Коценецкой, недавно отправившейся в четырехтысячеверстное круговое путешествие по Западной России. По спокойно-безмятежному лицу Брунгильды чемпион понял, что следовать примеру выдающейся велосипедистки она и не собирается. У Зизи словоохотливый Прынцаев вызывал весьма заметный интерес, и вслед за ним она повторяла своим звучным голосом слова Пьера де Кубертена: «О спорт, ты — радость!»

Увы, Ипполит Прынцаев смотрел больше не на обворожительную Зизи, а на просветленно-бесстрастную Брунгильду, шедшую рядом с графом.

Впрочем, чрезмерную болтливость ассистенту профессора Муромцева прощали: все понимали, какой для него сегодня важный день, какое у него праздничное настроение.

Мура старалась ничем не выдать своего волнения. Излишняя возбужденность их маленькой компании, слезы, набегавшие от смеха на глаза Прынцаеву и Зизи, казались ей недоброй приметой. Что-то опасное приближалось с каждым шагом — чувствовала она. И оказалась права — едва они свернули за угол и пошли по направлению к своему дому, как увидели: напротив калитки с надписью «Осторожно, злая собака!», прямо посередине песчаной дороги, стояла зажженная свеча, рядом с ней на песке явственно виделся четко прочерченный крест. Смолкли громкие возгласы и смех. Все замедлили шаг.

Зизи взвизгнула и ухватилась за рукав Сантамери. Прынцаев замер, вцепившись в велосипед. У Муры жалобно вытянулось лицо.

— Что все это значит? — спросила тетушка Полина, останавливаясь.

— Не знаю. — Елизавета Викентьевна, мельком глянув на Брунгильду, подошла к дочери и крепко прижала ее к себе — девушка с ужасом смотрела на свечу. — По-моему, именно здесь застрелился тот несчастный пьяный офицер.

Кто-нибудь из его сослуживцев, верно, прознал и так вот решил почтить его память. Надо бы убрать, чтобы не смущать прохожих. Глаша! — крикнула профессорская жена, подходя к калитке и не отпуская от себя Брунгильду. — Глафира!

Но Глаша не отзывалась. На даче стояла странная тишина — даже птицы не пели.

Косясь на свечу и начертанный на песке крест, дачники ступили на безмолвную территорию «Виллы». Почему-то не слышалось и лая Пузика, хотя Мура специально привязала его к стойке крыльца, уходя на велопробег.

— Глаша! Да куда же она запропастилась? — Елизавета Викентьевна, оставив Брунгильду на попечение Полины Тихоновны, стала подниматься на крыльцо.

Она зашла на веранду, прошла в глубь дома, не переставая звать горничную. Тишина.

Мура тем временем осмотрела стойку крыльца и не обнаружила никаких следов собачьей привязи — неужели свободолюбивый Пузик смог избавиться от плена и вместе с привязью убежал из дома? Она огорчилась. Еще несколько раз позвала собаку, но уже без всякой надежды на успех. Страшное подозрение закралось в душу Муры.

— Стойте, стойте! — закричала она. — Тихо! Не подходите к крыльцу! Я боюсь! Здесь кто-то был! Мама, мама, выходи скорее! — истошно кричала она, не обращая внимания на остолбеневших спутников. — Скорее отойдите все от крыльца! Скорее! Умоляю вас! — Но никто не двинулся с места, и она повернулась снова к дому, продолжая кричать: — Мама! Мамочка, скорее! Выходи!

Услышавшая тревожный крик дочери, Елизавета Викентьевна выбежала из комнат на веранду и тут же показалась на крыльце, спеша спуститься по ступенькам к заходящейся в крике дочери.

— В чем дело? Что случилось? Что ты так кричишь, Машенька? — испуганно спрашивала она на ходу.

— Скорее! Все! Скорее прочь от крыльца! — продолжала надрываться Мура. — Под дом подложили бомбу!

— Я предлагаю отойти от крыльца, чтобы мадемуазель Мари успокоилась, — нарушил свое молчание граф Сантамери.

Он не казался взволнованным и проявлял полное равнодушие к происходящему — именно его невозмутимость и поддерживала таявшие силы Бурнгильды, не отходившей от Полины Тихоновны. Мура с ужасом переводила взгляд с дома на окружающих ее людей и дрожала.

Елизавета Викентьевна обняла дочь за плечи.

— Вот что я скажу тебе, дорогая, да и вам всем, мои друзья. Кажется, действительно в доме кто-то побывал в наше отсутствие. Не знаю, как насчет того, чтобы что-то подкладывать. А вот насчет того, чтобы что-то украсть — так украли.

— Надо срочно заявить в полицию, — засуетился Прынцаев. — Может быть, украденное удастся вернуть.

— Извините мое любопытство, — вмешалась Зизи, — а что именно украли из вашего дома? Драгоценности?

— Да у нас в доме и драгоценностей-то нет. — Елизавета Викентьевна покачала головой. — Боюсь вас огорчить, милая Зинаида Львовна, но исчез ваш граммофон.

— О Господи, — вздохнула с облегчением Зизи, — исчез, и слава Богу.

— Надо срочно оповестить полицию, — повторил Прынцаев, готовый вскочить на свой велосипед, чтобы оказать срочную помощь муромцевскому семейству.

— В полицию сообщать не надо, — недовольно остановил его граф Сантамери, — я подарю Зинаиде Львовне новый. Зачем нам допросы и полицейские протоколы?

— Подождите, друзья мои, давайте успокоимся. — Полина Тихоновна обвела всех ясными и спокойными глазами. — Кража граммофона, конечно, не радует. Но не смертельна. В доме можно жить и без граммофона. Но милая Машенька нас всех напугала какой-то подложенной бомбой. Бомба — дело серьезное…

Мура подняла голову.

— Простите меня, я вела себя глупо, — повинилась она, — просто я подумала, что крест со свечой у калитки может иметь символический смысл — знаете, как на могиле.

— Правильно папа говорит, — рассердилась старшая сестра, занятия историей ни до чего хорошего не доводят. Виноват твой Грегоровиус.

— Не ссорьтесь, девочки, не надо, — пресекла спор Елизавета Викентьевна. — Меня все-таки очень интересует, где Глаша.

— Вы уверены, что ее нет в доме? — спросила Зизи. — Может быть, она прикорнула где-нибудь в тишине? Лежит на своей кисейной кроватке и отдыхает?

— Да от таких воплей, какие здесь издавались, она бы непременно проснулась! — с досадой произнесла Брунгильда. — Очень надеюсь, что мой рояль на месте.

— Я успела заглянуть в комнату Глаши, ее там нет, — тяжело вздохнула Елизавета Викентьевна. — Дом пуст.

— Знаете что, друзья мои, — предложила тетушка Полина, — прежде чем делать окончательные выводы, надо бы осмотреть участок, заглянуть в баню, в сарай, в погреб. А может, Глаша ушла за водой? К соседям? В магазин?

— Глаша не могла оставить дом, пока мы отсутствовали. — Елизавета Викентьевна выглядела очень расстроенной.

— Если мадемуазель Мари считает, что в погребе нет бомбы, я готов пойти на риск и заглянуть туда, — насмешливо заявил граф Сантамери, — вместе с господином Прынцаевым. Поль, вы не возражаете?

— Да ну вас, граф, с вашими шуточками, — шаловливо хлопнула ладошкой по плечу графа Зизи, — зачем подкладывать бомбы в погреб — чтобы варенья с соленьями погибли?

Все натянуто засмеялись, благодарные Зинаиде Львовне за то, что она сумела разрядить напряжение.

Граф Сантамери и профессорский ассистент отправились по огибающей дом дорожке в дальний угол участка. После некоторого раздумья остальные последовали за ними, держась на расстоянии. Осмотр сарая и бани никаких результатов не дал. Подошли к леднику.

Летний ледник был устроен под землей — сверху он выглядел, как небольшой зеленый холмик, на вершине которого росли любимые Мурины цветы — георгины. Цвести им предстояло еще не скоро, в самом конце августа, и сейчас они выглядели просто как темные зеленые кустики.

Деревянная дверца в погреб оказалась прикрыта, но замок на ней отсутствовал. Мужчины подошли и прислушались. Изнутри не доносилось ни одного звука. Тогда граф Сантамери осторожно взялся за скобу дверцы и медленно отворил ее. Внутри зиял черный мрак.

— Мадемуазель! — внятно произнес Рене. — Вы здесь?

— Глаша! Глафира! Отзовитесь? — присоединился Прынцаев.

Все прислушались. Вместо ответа из густого мрака раздались какие-то странные шуршащие звуки — что-то перекатывалось и кряхтело…

— Там нет света, — пожал плечами граф, — и ничего не видно. Может быть, кто-нибудь сходит за той свечой, которая торчит на дороге?

Ни слова не говоря, Мура сорвалась с места и побежала выполнять просьбу. Обратно она возвращалась медленнее, стараясь прикрывать рукой огонек — чтобы он не погас.

Граф Сантамери пошел ей навстречу и, принимая из ее рук свечу, шепнул: «Вы — необыкновенная девушка, Мари». Тут же повернулся и направился к черному проему ледника.

Мура застыла в потрясении. О, неужели этот удивительный мужчина, который, казалось, ничем, кроме своего полуразвалившегося саркофага, не интересовался, неужели он увидел что-то привлекательное в ней? «Необыкновенная девушка» — да ведь это почти признание в любви! Мура стояла охваченная сладким волнением…

Она видела, как граф подошел с горящей свечой к проему, ведущему в глубину ледника, протянул руку вовнутрь и вместе с Прынцае-вым стал рассматривать то, что выхватил из мрака слабый свет.

— Что там? — спросила в нетерпении Зизи. — Да говорите же скорее!

— Да, да, милый Рене, милый Ипполит, не томите, — попросила и Елизавета Викентьевна.

Ипполит повернул голову и сказал:

— Идите сюда, смотрите сами.

Брунгильда и ее мать не тронулись с места. Полина Тихоновна, Зизи и Мура с опаской подошли к открытой двери ледника и заглянули в освещенный проем: в сажени от них на груде рассыпанной картошки что-то кряхтело и извивалось. Женщины не сразу поняли, что шевелящийся тюк — горничная Глаша, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту, с вытаращенными от ужаса глазами…

Господин Гарденин не напрасно проходил курс обучения в лучшей международной разведшколе «Черный капеллан»: он великолепно усвоил основное правило идеального резидента — доверять лишь самому себе, всех же прочих подвергать дополнительной, двойной или тройной, проверке. Это золотое правило применил он и по отношению к агенту Сэртэ — человеку, безусловно, талантливому в сыскном деле, изобретательному и деятельному. Человеку, неплохо разработавшему операцию, которая сулила немалую пользу Франции и всему Западу.

Господин Гарденин знал, что Россия находится в центре интересов всех западных разведок: небывалый рост промышленности и образования, банковского дела и научных исследований таил в себе катастрофическую угрозу для европейской цивилизации. И речь шла не только о мировом экономическом господстве, к которому заметно продвигалась Россия. Речь шла о гораздо большем. Усиление политического влияния России грозило Западу, хорошо помнившему о прошлых нашествиях варваров, полным уничтожением.

Господин Гарденин до сих пор не ошибался. Задуманная операция проходила успешно, никого с поличным не поймали. Агент Сэртэ обещал наконец доставить сегодня петербургскому резиденту важный документ. Но в назначенное время не появился.

Господин Гарденин стоял у холодного камина в своем загородном доме и размышлял. За агентом Сэртэ установили слежку — и Сэртэ проник на дачу профессора Муромцева, улучив момент, когда в доме никого, кроме горничной, не было. Нашел ли он бумагу, которую искал? И зачем он прихватил с собой граммофон? Вероятней всего, бумагу он не обнаружил, поэтому с помощью граммофона инсценировал бытовую кражу. А вот зачем он прихватил с собой собаку, усыпленную им с помощью хлороформа? Непонятно.

Господин Гарденин только что получил сообщение от своего наблюдателя, не выпускавшего из виду дачу Муромцевых. Наблюдатель телефонировал ему с аппарата, установленного на железнодорожной станции. Резидент велел продолжить слежку и докладывать об изменениях ситуации по телефону. Быть может, некоторые неясности возникли из-за того, что он не совсем понял эзопов язык своего соглядатая, но, кажется, его слова истолковывались вполне однозначно: «Арнольд навещал родственников, но, к сожалению, дома никого не оказалось, горничная сказала, что ушли на прогулку… Ему подарили граммофон… Увез на лечение собаку, пришлось применить хлороформ, собака нервничала…»

Что же делать теперь, когда вопреки последнему назначенному сроку агент Сэртэ не явился? Господин Гарденин понимал, что промедление с получением документа на день-два в принципе ничего не решает. Но… Но только в том случае, если возникли непредвиденные препятствия бытового характера, помешавшие Сэртэ добиться своей цели. А если он вел двойную игру? Если он получил-таки документ и перепродал его конкурентам? С точки зрения европейской безопасности не имело значения, кто получит секретные сведения — британцы, немцы или французы. А вот с точки зрения экономической выгоды сиюминутного свойства Франция окажется в проигрыше. Да и он лично.

Впрочем, окончательно делать выводы рано. Более того, можно проверить свои предположения и другим — косвенным путем. Например, прозондировать почву в общении с германской резидентурой. В прямые контакты с ней господин Гарденин не вступал, но не исключал того, что кое-кто из его окружения работает на берлинские ведомства. Особенно подозрительным казался ему Илья Михайлович Холомков — неотразимый красавец, способный приковывать к себе не только женские, но и мужские взоры. Однако, по наблюдениям господина Гардени-на, Холомкова не удалось увлечь прелестями однополой любви, он явно предпочитал общество дамское — причем такое, где появлялись выгодные невесты.

Господину Гарден ину удалось выяснить, что Илья Михайлович вдовствует, что в прошлом году он служил секретарем князя Ордынского, ныне покойного, что в его биографии есть некие темные страницы. Но никаких прямых доказательств или точных сведений о склонности красавца к преступной деятельности — в любом ее виде — у Гарденина не имелось.

Господин Гарденин решил отправиться в сестрорецкий курзал, где иногда встречал господина Холомкова и даже имел приятную возможность сыграть с ним пару бильярдных партий.

Илья Михайлович действительно отдыхал на финском взморье. Впрочем, он теперь отдыхал всегда, ибо нигде не служил. Выполнив свои обязательства перед господином Панов-ским, исчезнувшим невесть куда после смерти князя, Илья Михайлович чувствовал себя счастливым и свободным. Он немного попутешествовал по Европе — чтобы развеяться, и в Варшаве получил извещение, что на его банковском счете лежит кругленькая сумма. Ее перечислила одна торговая фирма. И хотя Холомков подозревал, что фирма дутая, ему в принципе все равно: если таким образом господин Пановский решил отблагодарить его за выполненное поручение, он не имел ничего против продолжения сотрудничества, даже если бы пришлось вновь перетерпеть его хамские выпады… Илья Михайлович, сидя в зале ресторана, даже передернулся.

Из-за соседнего столика на него смотрел хмурый господин средних лет — с волчьим выражением лица. Илья Михайлович давно заметил, что им интересуются люди, обладающие некими сходными чертами: их глаза горели мертвым, тусклым огнем, а припухлость под нижней губой и такая же округлая припухлость над верхней сообщали их лицам что-то волчье. Он давно вычислил: так выглядят люди, склонные к содомитству, да и некоторые их жесты тоже не оставляли никаких сомнений.

Господин Холомков испытывал к людям подобной породы отвращение. Но они явно тяготели к нему — и все благодаря его природной красоте, которую он считал своим ценнейшим капиталом. Нет, он любил только женщин!

Илья Михайлович попытался отвлечься и не заметил, как к нему подошел приятнейший господин — статный, в строгом светлом костюме, с тонкими черными усиками. Он поприветствовал Холомкова и попросил разрешения присесть. Их уже знакомили, фамилию смуглого лощеного господина он знал — Гарденин! — на содомита знакомец не походил. Обрадованный Илья Михайлович не возражал против такой компании.

— Сегодня здесь тихо, — элегантный господин устраивался за его столиком, — а все потому, что не видно морских офицеров. Как вы думаете, с чем это связано?

— Не знаю, — пожал плечами Холомков, — от офицеров всегда много шума, да и апломба у них слишком много.

— Мне их амбициозность иногда кажется забавной, — улыбнулся одними губами Гарденин, — но простительной. Трудная у них служба. Парады, учения, проверки… — Он испытующе глянул на собеседника, но на лице красавца ничего не отразилось. — Чем изволите наслаждаться? Здесь хорошая кухня. Плиту из самого Парижа выписали и продукты регулярно свежие от станции к ресторану подвозят, по подземной рельсовой галерее.

Илья Михайлович наслаждался устрицами и нежным шабли в ожидании котлеток даньон. Гарденин тоже попросил принести устриц, зажаренную в сухариках и масле навагу и котлетки даньон, как можно больше петрушки и еще шабли, для поддержания компании.

— Когда кронштадтский пароход не привозит моряков, я начинаю думать, что что-нибудь случилось и им не дали увольнения на берег, — продолжил он интересующий его разговор после того, как официант бросился выполнять заказ.

— Что же там может случиться? — спросил из вежливости Холомков.

— Авария, например, или другое чрезвычайное происшествие, — лениво протянул Гардении. — Мало ли что бывает при испытании новой техники.

— По правде говоря, меня это не слишком интересует. — Интонации Холомкова показались его собеседнику не очень естественными. — Да и кому все это надо?

— Русские должны расстаться с благодушными настроениями, потому что, хотя и сложилась поговорка «wer mit dem Russen essen will, der muss einer Langen loffel haben» — «кто желает кушать вместе с русскими, у того должна быть ложка подлиннее», ситуация не такая уж радужная. Мир бурлит. В Англии, например, почему-то стали опасаться за безопасность со стороны моря и усиленно занялись флотом. А нелепые обвинения английских газет по поводу действий русских войск в Китае? — За ленивыми интонациями Гарде-нина скрывался пристальный интерес к собеседнику.

— Ну, англичане так завязли в Южной Африке, что скорее они используют зулусов против буров, чем военный флот, — неуверенно ответил Холомков. — Похоже, интерес к русскому флоту возникнет у Тройственного союза. Англии и России нечего делить, Германия сильно досадила обеим. Россия и Англия, можно сказать, подарили немцам Багдадскую железную дорогу, фактически отдали Турцию Германии.

— Но заметьте, Германия откровенно заигрывает с Россией, в публике много говорят о том, что император Вильгельм на Темнель-гольфском плацу оказывал небывалые почести графу Шувалову, а по окончании смотра даже поцеловал руку графини.

— Это какой граф Шувалов?

— Известный русский дипломат, бывший посол в Германии, бывший варшавский генерал-губернатор.

Гарденин не мог понять, действительно ли Ходом ков не знает столь выдающуюся личность, как граф Шувалов. Для разведчика это недопустимо.

— Но ведь Германия состоит в Тройственном союзе? Пусть и дружит с Австро-Венгрией и Италией. Зачем ей Россия? — кажется, совершенно искренне недоумевал Хо-ломков.

— Ну, друг мой! А родственные связи двух царствующих домов? Кроме того, Тройственный союз не столь уж и прочен. — Гарденин все еще не мог понять, действительно ли Хо-ломков так политически наивен или он хитрая бестия. — Немецкий и французский капиталы активно сближаются на Ближнем Востоке, в Турции, Малой Азии, там французский франк братается с немецкой маркой, немецкие акции в карманах французов — хороший залог дружбы. Да и не случайно император Вильгельм пригласил французского генерала Боннале на маневры германских войск.

— А я и не знал, — неподдельно удивился Холомков. — Не хотите же вы сказать, что французское общество охладело к союзу с Россией? Когда я был в Европе, мне так не показалось.

— Вы ездили в Европу по делам? — небрежно спросил резидент «Черного капеллана».

— Хотел развеяться, — признался Холомков, его глаза заблестели ярче, — да надеялся завести знакомства с перспективными невестами.

— Не сомневаюсь, что вам это удалось. — Гарденин сохранял серьезность. — У вас прекрасные данные. И кроме того, догадываюсь, приличное положение в обществе.

— Не знаю, разделяете ли вы мое мнение, но при ближайшем рассмотрении европейские невесты показались мне нестерпимо пресными и скучными. А по европейской литературе у меня сложилось совсем другое впечатление.

— Так и наша, русская литература, не способна выразить во всей полноте существо русской женщины, — согласился Гарденин. — Вы отказались от своих намерений?

— Решил подумать. Торопиться не следует. Брак — серьезное дело, знаю по своему опыту. К сожалению, супруга моя погибла в результате несчастного случая. Вот и вдовствую.

Господин Гарденин в общих чертах знал историю с женитьбой Ильи Холомкова. Однако он не имел подробных сведений, насколько удачным или неудачным оказался брак, заключенный явно с меркантильными целями. По его данным, супруга господина Холомкова погибла при невыясненных обстоятельствах, чуть ли не на глазах у мужа.

— Не могу сказать, что супруга моя происходила из столбового дворянства, — Холомков аппетитно жевал котлетку, — но была из почтенного рода и душу имела золотую.

— Вам надо отвлечься от трагических переживаний, — сочувственно посоветовал резидент «Черного капеллана».

— Вот и пытаюсь, — ответил Холомков, запивая котлетку рюмочкой поммери, — пока без определенных намерений. Наслаждаюсь летним солнцем, белыми ночами, прекрасными русскими женщинами.

— Я видел вас среди посетителей ресторана «Парадиз». Вы поклонник Зизи Алмазовой?

— Талантливая певица, — причмокнул с откровенным удовольствием Холомков, — вулкан страсти.

— Да, я с вами совершенно согласен, — Гарденин так же перешел к котлеткам, — и вокруг этого вулкана ходят кругами морские офицеры, кронштадтские волки. В жизни она еще интереснее, чем на подмостках. Могу познакомить ближе.

— Буду очень признателен. Красота притягивает всех, тут ничего не поделаешь, — подтвердил Илья Михайлович. — Женщины, избравшие сценическое поприще, мне кажутся естественными. Ах, как они хороши! Скользящая походка, бледные лица с подведенными глазами, томный голос — сколько обещания, сколько порочной привлекательности за их манерной усталостью!

Гарденин рассмеялся, усики над темно-пунцовыми губами растянулись, но черные маслянистые глаза оставались холодными и непроницаемыми.

— А ведь вы тонкий наблюдатель.

Гарденин, так же как и Илья Холомков, покончил с котлетками, и теперь оба наслаждались кофе с джинжером и сигарой.

Илья Михайлович Холомков чувствовал себя польщенным.

— Здесь иногда выступают премиленькие виртуозки. — Гарденин все еще не решил, имеет ли его собеседник отношение к английской или германской резидентуре. — Видели ли вы афишу концерта Брунгильды Муромцевой? Я слышал, она очень, очень недурна, только, к сожалению, совершенно невинна. Чиста, как лилия. — Гарденин плотоядно ухмыльнулся.

— Брунгильда Муромцева? — побледневший Холомков, растерянно хлопая глазами бездонной голубизны, воззрился на резидента «Черного капеллана».

— Вы с ней знакомы? — Гарденин постарался задать свой вопрос как можно более безразлично.

— Нет… Пока не имел чести…

Он врал и не понимал, почему врет. Гарденин не казался ему опасным соперником: да, привлекателен, да, элегантен, но, судя по всему, больше интересуется картами, чем женщинами. Что же касается старшей дочери профессора Муромцева, то Илья Михайлович в одну секунду вспомнил всю историю их знакомства во время святок. Как все глупо получилось! Сначала его мило принимали в профессорском доме. А затем, после нелепой истории с попугаем, его принимать перестали.

Но от судьбы, как говорит народная мудрость, не уйдешь. Светловолосая красавица, благосклонности которой он страстно желал добиться, ныне сама шла к нему в руки. Она концертирует в Сестрорецке! Он увидит ее!

Господин Гарденин понят, что его собеседник старается скрыть охватившее его волнение — могло ли такое быть, если он не знаком с Брунгильдой Муромцевой? А если знаком, то почему не признается в знакомстве? Не станет ли концерт виртуозки прикрытием для конспиративной встречи английского или берлинского резидента со своей нелегальной сотрудницей?

Клим Кириллович Коровкин пребывал в великолепном расположении духа — он мысленно сравнивал себя с человеком избавившимся от тяжелой изнурительной болезни и идущим на поправку. События минувших дней казались ему невероятным наваждением, безумным мороком, из-под власти которого он благополучно вышел. Не приснилось ли ему все, что происходило на курортном взморье? Против станции Удельная, налево от железной дороги, как знал доктор, находились две больницы для душевнобольных. Разворачивая купленную на вокзале газету, Клим Кириллович с усмешкой подумал, что если события на даче по-прежнему будут развиваться драматически, то кому-нибудь придется оказаться пациентом больницы святого Пантелеймона, либо Александра III. Впрочем, лично он ничего трагического более не ожидал.

Поезд неспешно отправился от платформы Финляндского вокзала, и доктор попытался сосредоточиться на газете. Ему понравилась публикация о перспективах развития телефонной сети в Петербурге, переходящей в распоряжение городского управления. Из статьи следовало, что обыватели смогут воспользоваться благодетельным изобретением, — достаточно будет абонироваться на телефонное сообщение с первого ноября. Правда, количество телефонных абонентов не превысит в ближайшей перспективе и тысячи, а заявок поступило уже больше. Клим Кириллович, отложив газету, задумался, не следует ли и ему, и Муромцевым подать заявку на абонирование? Он знал, что его идея понравится Муре и скептически будет встречена Брунгильдой.

Читать ему больше не хотелось. Время от времени Клим Кириллович поднимал голову и любовался в окно проносящимися мимо пейзажами. С любопытством рассматривал здания придорожных вокзалов — основательные сооружения из финских материалов — дерева и гранита. Своими башенками и узкими длинными окнами они напоминали романтические маленькие замки.

Наконец поезд прибыл на знакомую станцию, Клим Кириллович вышел на перрон. И направился к «Вилле Сирень» пешком. Мимо окрашенных в яркие цвета заборов, из-за которых приветливо выглядывали бледные шапки бузины и калины, прогуливались дачники. Один из прохожих показался Климу Кирилловичу знакомым. Он вспомнил, что видел этого господина в первое свое посещение пляжа — тогда тот увлеченно наблюдал полеты чаек в небе, а его театрально рыжие усы казались безвкусно-комичными. Доктор улыбнулся и глубоко вдохнул в себя опьяняющий хвойный эликсир. Все, с завтрашнего дня — солнечные ванны и водные процедуры, решил он. Хватит сидеть взаперти и разъезжать на задымленном моторе случайного знакомого…

Доктор Коровкин подошел к «Вилле Сирень». Калитка с грозной надписью была открыта. Он прислушался: ни звуков граммофона, ни фортепьянных пассажей, ни людских голосов, ни собачьего лая. Что бы это значило? Клим Кириллович недоуменно оглянулся по сторонам. Невдалеке он обнаружил начертанный на песке крест. Зрелище ему не понравилось — и он с досадой растер перекрестье подошвой ботинка.

Пройдя по центральной дорожке дачного участка, доктор поднялся на крыльцо. На веранде он тоже никого не обнаружил и направился к двери, ведущей в комнату с роялем.

Только он ее отворил, его глазам предстала живописная композиция. Посередине комнаты на выдвинутом кресле Николая Николаевича сидела, а вернее, полулежала Глаша, вокруг нее суетились Мура и Брунгильда. Елизавета Викентьевна и Полина Тихоновна притулились на кушетке, обняв друг друга. У окна стояли Прынцаев, Рене и Зизи.

— Климушка, милый! — вскричала тетушка Полина, увидев возникшего на пороге племянника. — Как ты здесь оказался?

— Приехал на поезде, — машинально ответил тот. — А что здесь происходит?

Глаша закрыла обеими руками мокрое от слез лицо и зарыдала в голос:

— Да почему же я такая несчастная, и за что только мне это Господне наказание? Страху натерпелась, едва жива осталась…

Елизавета Викентьевна встала и подошла к горничной.

— Глаша, милая, успокойтесь. Видите, доктор приехал, он сейчас нам поможет.

— Мне нужны холодная вода, полотенце, стакан горячей воды и мед, марля, спитая заварка, — попросил доктор. — Тетушка, сходите, пожалуйста, во флигель, принесите бромистый натр.

Полина Тихоновна отправилась во флигель в сопровождении Зизи и Сантамери. Пока барышни искали стакан, мед, грели воду, пока Елизавета Викентьевна готовила марлю и спитой чай, отважный Прынцаев сходил к колодцу за холодной водой. Глаша, пульс которой проверял Клим Кириллович, с ужасом смотрела на приготовления — больше всего она боялась хирургических вмешательств. Доктор же скинул пиджак, засучил рукава белой рубашки, открывшиеся по локоть руки приковали внимание всех присутствующих — уверенные, с крепкой мускулатурой, подернутые нежным золотистым пушком, они казались всесильными.

Когда все распоряжения Клима Кирилловича были выполнены, он намочил полотенце в эмалированном тазике с ледяной водой и нежно провел им по лицу, шее, ключицам своей пациентки. Барышни Муромцевы с удивлением наблюдали, как под прикосновениями его сильных и ласковых рук Глаша затихает. Потом он заставил пострадавшую выпить успокоительные капли и занялся приготовлением тонизирующего медового напитка, размешав две полные столовые ложки меда в стакане горячей воды.

— Ничего, Глашенька, — говорил он, внимательно наблюдая за реакциями девушки, — ничего. Сейчас выпьешь горячего меда и совсем успокоишься. А теперь закрой глазки и положи марлечку с чаем, пусть веки отдохнут, припухлость спадет. Через десять минут снимешь.

То ли от простых, но эффективных средств, использованных доктором, то ли от его ласкового умиротворяющего голоса, но Глаша действительно совершенно успокоилась.

— Доктор, какой эффект и такие простые средства!

Зизи, сузив красивые темные глаза, удивленно смотрела на Клима Кирилловича многообещающим взглядом.

Мура и Брунгильда переглянулись, им показалось, что Зизи претендует на доктора, посягает на их Клима Кирилловича!

— Зинаида Львовна, все действительно очень просто. Холодная вода, спитой чай помогают снять усталость, припухлость от слез. Успокоительное лекарство всегда дает нужный результат, если им не злоупотребляют. А медовый напиток? Мед проникает в кровь сразу же, как только попадает в кишечный тракт. Стакан горячей воды и две полные столовые ложки меда. Вот и все. Пейте горячим, вы сразу почувствуете прилив сил и спокойствие. Рекомендую, Зинаида Львовна, лучше любого снотворного…

Примочки с Глашиных глаз наконец сняли, ноги ее по совету Клима Кирилловича укутали теплым пледом и обратились к ней с расспросами. Из сбивчивого рассказа горничной удалось выяснить следующее.

После того, как все отправились смотреть велопробег, Глаша осталась на даче одна. Если не считать привязанного к крыльцу Пузика. Пес лежал на теплой земле, отвернувшись к стене дома, — кажется, он обиделся, что его не взяли с собой. На реплики Глаши, пробегавшей мимо в хозяйственных хлопотах, пес не реагировал, лишь лениво поводил рыжим ухом.

В конце концов Глаша забыла про собаку. Она давно хотела убрать в леднике полку, где как-то по неосторожности пролила сливки, сняла с нее кринки и банки, протерла ее как следует и уже начала составлять все обратно. Она стояла спиной к входу в ледник, дверь оставила открытой… Никаких посторонних звуков не слышала, как вдруг ощутила чье-то присутствие за спиной. Она повернула голову: над ней нависал огромный человек в шляпе, но лица его Глаша не видела. Зато слышала страшное шипение: «Ш-ш-ш-ш-ш…». Внезапно он переместил из-за спины левую руку с чем-то белым и ткнул ей в лицо. Глаша потеряла сознание. Больше она ничего не помнила.

— Вероятно, хлороформ, — пояснил доктор, уже успевший привести себя в порядок и одеть пиджак. — Вы почувствовали сладковатый запах?

Глаша подтвердила, что да, действительно, запах был сладковатый.

— Глашу усыпили. Но зачем? Из ледника что-то хотели украсть?

— Ледник мы еще не осматривали, Климушка, — сообщила Полина Тихоновна.

— Клим Кириллович, — Елизавета Викентьевна смотрела на доктора серьезно и доверчиво, — мы думаем, что в дом проник вор — подаренный Зинаидой Львовной граммофон исчез.

— Думаю, мы сумеем возместить вам пропажу, Зинаида Львовна, — заметил с некоторой неприязнью доктор, — все-таки вещь исчезла из нашего дома. Я заеду к Циммерману, у них в магазине большой выбор граммофонов. Пусть только кто-нибудь мне объяснит, какой граммофон лучше.

— В любом случае вопрос с граммофоном решаемый, купить его не откажется и Николай Николаевич, — прервала его Елизавета Викентьевна, мельком глянувшая на Полину Тихоновну, обе заметили, что доктор сказал о даче «наша», как бы не отделяя себя от му-ромцевского семейства.

Зизи улыбнулась, заявив, что три граммофона для нее одной явно многовато.

Заметила оговорку доктора и Мура, которой это было приятно: почему-то она думала, что Клим Кириллович считает их дом своим благодаря дружбе именно с ней.

— А меня очень интересует судьба Пузика, — решилась наконец Мура.

— А с ним что? — снисходительно поинтересовался доктор.

— Он пропал, — пояснила Брунгильда, — и Мурочка настолько взволновалась, что даже пугала нас тем, что в доме заложена бомба.

Наступила тишина. Доктор побледнел. Мура отвела глаза и смутилась.

— Я оказалась не права, но я боялась бомбы еще до того, как мы нашли Глашу…

— Мария Николаевна, я думаю, что вора можно легко найти. — Прынцаев заходил по комнате. — Не исключено, что собака его знала и поэтому вместо того, чтобы на него напасть, пошла с ним. Вор, возможно, кто-то из местных. Если сообщить полиции собачьи приметы — а они весьма выразительные, — вора быстро схватят.

— Нет, Пузик не мог меня предать, — вздохнула Мура, — Скорее, он умрет. И… и… и… вдруг его убили? — В голосе младшей профессорской дочери послышались слезы.

— Нет, это становится невыносимо, — хлопнула ладонью по крышке рояля Брунгильда, — сейчас мы все тут впадем в истерику. У нас остался медовый напиток? Надо согреть самовар и каждому выпить по стакану!

— Действительно, пора успокоиться. — Елизавета Викентьевна поднялась. — Мы собирались поздравить Ипполита с победой, собирались поужинать и развлечься. Надо бы собрать на стол. Кто мне поможет?

— Позвольте мне, дорогая Елизавета Викентьевна, — оживилась Зизи, — честно говоря, я проголодалась.

— Хорошо, Зиночка, — согласилась хозяйка, — только придется все-таки сходить в ледник — взять буженинки да паштетов.

— В ледник схожу я, — подхватила тетушка Полина, — я не боюсь. Только желательно, чтобы кто-то меня сопровождал.

— Если не возражаете, я пойду с вами, — предложил Прынцаев.

Через минуту в комнате остались полулежащая Глаша, рядом с которой сидела Мура и гладила ее по руке, застывшая на вертящемся стуле у закрытого рояля Брунгильда и доктор с графом Сантамери.

За всеми свалившимися на него хлопотами и разговорами Клим Кириллович совсем забыл, что у него есть хорошие новости для Муры и Рене. Но о выполнении Муриной просьбы нельзя было говорить при свидетелях, так она просила. Что же касается графа Сантамери, он не делал секретов из своих интересов. И доктор, подойдя к графу, все еще стоящему у окна, широко улыбнулся, глядя на непроницаемо спокойное лицо Рене.

— Милый граф, у меня для вас приятные вести. Сегодня я имел удовольствие видеть княгиню Татищеву. Как вы думаете, о чем шел у нас разговор? О саркофаге Гомера! — торжествующе произнес он и лукаво добавил: — Можете считать, дорогой Рене, что шансы заполучить саркофаг у вас есть!

В глубине черных глаз графа мелькнула яркая искра, щеки его покрыл легкий темный румянец — все лицо осветилось каким-то внутренним светом.

— Я вечный должник княгини Татищевой, — взволнованно произнес Рене. — И ваш тоже, доктор Коровкин.

— Моей заслуги тут нет никакой, — скромно признался доктор. — Княгиня сама заговорила о саркофаге, его владельцы обращаются к ней за консультациями по поводу его истинной исторической ценности. У них нет отбоя от потенциальных покупателей.

— Но я бы заплатил дороже всех! — воскликнул граф Сантамери. — Я просил французского посла особо подчеркнуть это обстоятельство.

— Русские аристократы-коллекционеры — особая порода людей, — объяснил доктор, — у них своя система ценностей. В данном конкретном случае деньги не будут играть большой роли.

— Странно, — прошептала Мура, — древность-то совершенно уникальная.

— Боюсь вас разочаровать, — улыбнулся доктор, — но саркофаг — фальшивка, новодел. Но если ваш батюшка завещал вам найти этот камень…

Граф Сантамери побледнел, расправил плечи и сжал кулаки.

— Месье Коровкин! — глухо и мрачно прервал он. — Вы оскорбили моего отца.

Барышни Муромцевы открыли рты от удивления, доктор чувствовал себя озадаченным.

— Наша фамильная честь не терпит подобных оскорблений! — продолжил медленно граф. — Я требую удовлетворения!

— Удовлетворения? — пробормотал растерявшийся доктор. — Я не думал…

— В следующий раз будете думать, милостивый государь, — отрезал граф Сантамери. — Я пришлю вам своего секунданта.

Он сунул руку в карман пиджака, но перчатки там не оказалось. Раздувая ноздри, он с минуту смотрел на опешившего доктора, потом четким шагом двинулся к выходу. В дверях он обернулся и бросил:

— За оскорбление вы заплатите своей жизнью, клянусь Гомером!

Праздничного ужина на даче профессора Муромцева не получилось. После неожиданного ухода графа Сантамери за ним устремилась и Зинаида Львовна. Вскоре мимо дачи пронесся мотор графа — соседи явно покидали взморье.

Глаша сладко посапывала в комнате, куда дверь с веранды оставалась приоткрытой, — уйти к себе она боялась, но сон после успокоительных процедур все-таки сморил ее.

Ужин накрыли на веранде, освещенной керосиновой лампой. На стол поставили блюда с холодным мясом и курой, с бужениной и паштетами, обильно усыпанные петрушкой и укропом, тарелки с ноздреватым ароматным хлебом из местной пекарни и ранними овощами — салатом, свежими огурцами, редисом. Для желающих поставили простоквашу и творог с молоком.

Вокруг уютно попыхивающего самовара собрались Елизавета Викентьевна, ее дочери, Полина Тихоновна с племянником и Ипполит Прынцаев, обсуждали сложившуюся ситуацию.

— Он сказал, что пришлет секунданта Климу Кирилловичу, — Мура с испугом и восхищением смотрела то на мать, то на Клима Кирилловича. — Невероятно! Дуэль — в наше время! Да это же что-то из прошлого века!

— А вы умеете фехтовать, доктор? — спросила озабоченно Брунгильда.

— До сих пор не приходилось.

— Я читала, что участники поединка должны выбирать оружие. Что вы ответите секунданту?

Синие глаза Муры стали черными от тревоги и любопытства.

— Ума не приложу, — вздохнул доктор, — что за напасть? Чем я его обидел?

— Вы обидели его отца! — внесла ясность Мура.

— Но как? Чем? Я старался быть максимально вежливым! — обиженно возразил доктор.

— Скорее всего, обида заключалась в том, что ты усомнился в профессионализме его отца, в том, что он не мог распознать фальшивку от древности, — огорченно повернулась к племяннику Полина Тихоновна.

— И все-таки странно, — недоумевала Мура. — Такая бурная реакция!

— От выяснения мотивов мне не легче, — покачал головой Клим Кириллович, — я не собираюсь никого убивать. Стрелять из пистолета в человека — порядочная гадость. Кроме того, у меня нет желания, чтобы и он меня застрелил. И потом, мне кажется, по нашему законодательству, дуэли не поощряются. При самом лучшем исходе несколько дней в кутузке обеспечены.

— Нет, как хотите, но надо что-то сделать, чтобы до дуэли не дошло. — Елизавета Викентьевна была настроена решительно. — Дуэль — позор для цивилизованного человека, для просвещенного гражданина!

— А что я могу? — понурился доктор. — Он ведь уехал…

— Если позволите, Клим Кириллович, я мог бы стать вашим секундантом, — предложил неожиданно для всех Прынцаев. — Хотите, я поговорю с его посланцем и принесу ваши извинения?

— Я-то хочу, — тяжело вздохнул доктор, — да боюсь, что он будет упорствовать. Надо же! Как он сказал? Что я смою оскорбление кровью? Или заплачу своей жизнью? Только в старинных книжках такое читал!

— А еще он поклялся Гомером! — напомнила вкрадчиво Мура.

— Я боюсь показаться невежливой, — осторожно начала Полина Тихоновна. — А вы уверены в том, что у него нет психического заболевания? Он странный… Так сосредоточен на саркофаге, будь он неладен!

— Но разве владельцев моторов не проверяют на психические расстройства? — с надеждой спросила Брунгильда. — Если б он был безумен, ему бы не разрешили водить мотор.

Сидящие за столом на минуту задумались. Неизъяснимое блаженство теплой белой ночи напомнило о себе вновь: загадочный тихий полумрак, в котором, казалось, прятались еще не осуществленные желания и надежды, обступал веранду.

— Ангел пролетел, — прошептала Мура.

— Я слишком долго обременяю вас своим присутствием, — ассистент профессора Муромцева встал, — забыл обо всех приличиях. Позвольте откланяться.

— Простите, милый Ипполит, что испортили ваш праздник, — чуть виновато улыбнулась Елизавета Викентьевна, — но мы правда очень рады за вас. И спасибо за помощь. Вы поддержали нас в трудную минуту.

Мура заметила некоторую растерянность Прынцаева, его опасливые взгляды, с надеждой обращенные к Брунгильде и искренне сочувствующие — к Климу Кирилловичу, ей вдруг захотелось сделать что-нибудь приятное безобидному и славному, в общем-то, человеку.

— Мама, можно я провожу господина Прынцаева до калитки? — спросила она.

— Да, ангел мой, проводи.

— Да и нам пора почивать, — решила тетушка Полина, — засиделись.

Они покинули дом одновременно. Мура пошла рядом с Прынцаевым, ведущим свой чемпионский велосипед к калитке. Тетушка Полина проводила их до поворота к флигелю. Доктор чуть задержался на крыльце, дожидаясь возвращения Муры. Она вскоре вернулась от калитки.

— Мария Николаевна, я не успел вам сообщить, что выполнил ваше поручение.

— Я знаю, — ответила без всякого интереса Мура, — то есть не сомневаюсь.

Она приостановилась на ступеньке крыльца и выжидательно уставилась на доктора. Она смотрела так, как будто была уверена, что он ее обманывает.

— Впрочем, я сама уже догадалась о смысле цифр.

— И что же они означают?

— Так, обычные студенческие упражнения — по математике или механике.

— Наверное, листок вам дал Петя Родосский, — улыбнулся доктор. — На него похоже. Чем бы еще он мог обратить на себя внимание красивой девушки?

Получился неловкий комплимент с каким-то скрытым неопределенным значением, и Мура почувствовала, что комплимент у Клима Кирилловича вырвался не умышленно, а случайно.

— Спокойной ночи, Мария Николаевна, — сказал он как можно суше, чтобы сгладить неловкость от предыдущей фразы.

— Спокойной ночи, Клим Кириллович, — ответила девушка и медленно вошла в дом.

Легко сказать — спокойной ночи! Какой тут покой! Когда произошли сегодня такие важные события. Два признания в любви. Или — почти признания.

Мура лежала в постели, прикрыв глаза, и восстанавливала в памяти оба мгновения. Первое — когда скользящим шепотом над язычком горящей свечи, отразившейся в черных глазах прекрасного Рене, были произнесены слова: «Вы — необыкновенная девушка, Мари». Невероятно!

«Хорошо было бы сейчас рассмотреть себя в зеркало — может быть, действительно во мне появилось что-то необычное, привлекающее мужчин», — подумала Мура, но осуществить свое намерение не могла, потому что у зеркала сидела Брунгильда и, расчесывая свои великолепные золотисто-русые волосы, размышляла вслух о странной выходке графа Сантамери. Она считала, что причиной его гнева послужила ревность.

— Неужели он испытывает какие-то чувства к Зизи? — спросила она сестру и, не дождавшись ответа, продолжила: — Мне кажется, саркофаг лишь повод для дуэли, ему не понравилось, как она смотрела на доктора Коровкина. Нет, вряд ли граф увлечен Зизи, но тогда кого же он приревновал к доктору Коровкину? Не саркофаг же.

Брунгильда подводила Муру к реплике, которую хотела бы услышать, но сестра безмолвствовала.

Мария Николаевна вспоминала второй прекрасный момент — разговор на крыльце с доктором, который тоже, кажется, как-то по-иному, с новым смыслом, относился к ней. Это было тем более странно, что Мура никогда не рассматривала его как человека, который может быть в числе женихов или романтических объектов: он ей казался братом или дядей — ну, в общем, своим, домашним человеком, членом семьи. А вот и Брунгильда говорит, что Зизи заинтересовалась их Климом Кирилловичем как мужчиной.

Девичьи мечтания совсем отвлекли Муру от событий минувшего дня. Она устала, сон подкрался незаметно. Последняя ее мысль была о пропавшем Пузике… И она уснула.

Но и доктор Коровкин не смог пойти спать сразу. Белая ночь на него действовала или все сегодняшние невероятные события — он решить не мог. Но счел, что ему следует немного прогуляться по территории участка, побыть в уединении. Или найти Пузика для Муры? Доктор засмеялся. Он довольно долго ходил по дорожкам — осмотрел профессорские экспериментальные нарциссы и другие клумбы и грядки, проверил замок на двери ледника — спасибо, тетушка Полина взяла на себя труд закрыть погреб.

Доктор Коровкин обогнул флигель. В окне тетушкиной комнаты горел свет, и створки были распахнуты, но проем наглухо задрапирован кисеей, преградой для комаров. Доктор прошелся еще несколько раз по дорожкам и в конце концов зашел в беседку. Там царил еще более таинственный прозрачный сумрак. Доктор затаил дыхание и прислушался — не запоют ли соловьи? Но черемуховый куст молчал.

«Как же быть? Что же делать? — думал он. — Неужели мне придется брать в руки пистолет? Как я дошел до жизни такой? Встретишь ли у Вересаева подобные коллизии? — с неожиданной злостью вспомнил он недочитанные записки прогрессивного писателя. — Жизнь врача далеко выходит за рамки профессиональных трагедий. И мерзости русской жизни ни при чем! Нет, кое-что определяется и мерзостями жизни французской! Надо же! Какой-то торговец-суконщик, пусть и на новейшей марке автомобиля, глаголет о кодексе чести, об оскорблениях… Мушкетер, да и только. А Зизи — его миледи?»

Доктор тряхнул головой, с досадой подумав, что так недолго дойти и до поисков кардинала Ришелье. Он вспомнил разговор с княгиней Татищевой. Она намекала, что князь Салтыков умер не своей смертью. Неужели он застрелился из-за несчастной любви? Потому что невеста его не прибыла на свидание у саркофага Гомера?

Доктор встал и вышел из беседки. Как давно он не ходил босиком по траве! Сейчас, когда вокруг так светло и все спят, можно себе позволить пойти навстречу внезапному детскому порыву. Он наклонился, снял ботинки и носки, взял их в руки и медленно пошел по газону. Прохладная мягкая трава пружинила под ступнями, легкое покалывание, похожее на слабую щекотку, вызывало невольную улыбку… Доктор старался прочувствовать каждый свой шаг — ступал медленно и беззвучно, обошел клумбу с ирисами и аквилегиями и остановился. Потом запрокинул голову вверх: над ним неподвижно стояли сосновые кроны, вознесенные золотыми стволами на немыслимую высоту — туда, где мистическим белым огнем горел низкий северный небосвод. Доктор постоял так несколько мгновений, чувствуя невыразимое наслаждение, и опустил голову. Шея затекла — давал о себе знать позвонок атланта. Не заняться ли и впрямь гимнастикой? Хотя вообразить себя восседающим на велосипеде он не мог.

Сделав еще несколько шагов вдоль флигеля, в котором, уж верно, отошла ко сну тетушка Полина, и, миновав угол, он встал как вкопанный: у окна тетушки Полины стояла мужская фигура, голову ее скрывала рама…

— Стой! — закричал неожиданно для себя доктор. — Стрелять буду! — И запустил в незнакомца ботинком, тут же отпрянув за угол — вдруг злоумышленник вооружен. Но через несколько мгновений, присев на корточки, высунул голову из-за угла.

Грабитель, задумавший, вероятно, поживиться чем-нибудь ценным в комнате беззащитной одинокой женщины, улепетывал, согнувшись в три погибели, — в несколько прыжков он оказался у забора и одним махом перелетел через него.

Доктор бросился было бежать за ним, но передумал — босиком выходило неловко Он просеменил к раскрытому окну тетушкиной комнаты, чтобы посмотреть, жива ли она.

Тетушка Полина в чепце и халате сидела на постели. На носу ее были очки, в руках она держала журнал «Русское богатство» — вверх ногами.

— В чем дело, Климушка? — спросила она строго. — Что ты бродишь по ночам под окнами?

— Тут кто-то был, мне показалось. — Клим Кириллович изучающе глядел на целую и невредимую Полину Тихоновну.

— Разве? — спросила она еще строже. — Тут никого не было, кроме меня.

Наконец-то хоть один день начинался нормально — утром никто из обитателей дачи ни словом не обмолвился о вчерашних событиях. Пришла в себя и Глаша — девушка не из хлипких, она смогла за ночь отдохнуть и с прежним усердием принялась за выполнение своих обязанностей. А их было немало. Стоит только на один вечер расслабиться или выпасть из заведенного распорядка, как сразу же происходит сбой во всем: продукты портятся, посуда «разбегается» со своих мест, на полу оказывается невесть откуда взявшийся сор, вода утекает из рукомойника, цветы на клумбах вешают головы… Да мало ли еще что случается! Поэтому Глаша, поднявшись пораньше, торопилась привести все дела в исходное, правильное положение. К первому завтраку встали только Елизавета Викентьевна и Полина Тихоновна. Чуть позднее явились и барышни. Брунгильда Николаевна выглядела сердитой — она собиралась во что бы то ни стало сегодня заняться музыкой, прямо с утра. Как она будет завтра на концерте смотреть в глаза слушателям? За день, конечно, упущенного не наверстать. Но все-таки она уже неплохо владеет техникой и сможет восстановить то, что так тщательно разучивала в слякотные весенние месяцы в Петербурге. Как это было давно!

Брунгильда неохотно отхлебнула чай из чашки и, даже не сев за стол, отправилась к роялю. Тут же раздались волнообразные звуки гамм и арпеджио, проносящиеся со скоростью пассажирского поезда.

— Как хорошо, — сказала мечтательно Мура, ненавистные гаммы впервые показались ей прекрасным подтверждением незыблемости мира.

— А что собираешься делать ты, Машенька? — спросила мать, с нежностью глядя на умиротворенную дочь. — Ты ведь тоже хотела заниматься на даче.

— Да, я совсем забросила моего Грегоро-виуса, — посетовала Мура. — Цветы я уже полила. Пойду почитаю. Глаша, ты поможешь мне повесить гамак?

Мария Николаевна Муромцева, конечно, предполагала углубиться в Грегоровиуса и заодно все-таки подумать о том, следует ли ей заниматься историей и поступать ли ей на Бестужевские курсы. Но времени впереди предостаточно, и девушка решила сначала еще раз пережить вчерашние светлые мгновения. Она легла на сетчатое ложе, с которого сразу же весь мир превратился в яркое голубое небо с плывущими по нему редкими кучевыми облаками. Опять будет жарко! Кудрявые небесные странники плыли медленно — высоко-высоко, переполняли бездумным счастьем и надеждами. «Вы — необыкновенная девушка, Мари», — сказал вчера он. Почему? Что он имел в виду? И что будет, если он убьет на дуэли милого Клима Кирилловича? А если доктор Клим Кириллович окажется более метким стрелком? Нет, нет, не надо! Ни один из них не должен умереть!

Мура встряхнулась и, чтобы отвлечься от ненужных мыслей, открыла Грегоровиуса. Она скользила взглядом по страницам, где рассказывалось о древней афинской истории. Славные греки создали прекрасную культуру и не смогли ее сохранить. В диком мире утонченным натурам было не выжить, кругом кишели варвары, царства шли войной друг на друга, воинская слава добывалась уничтожением целых городов. Ничего ныне от них не осталось, только кое-где развалины… Впервые Мура задумалась о том, что, наверное, и греки в каком-то смысле были варварами — где же славный город Троя? Разграблен и стерт с лица земли… И разрушили Трою греческие удальцы вместе с хитроумным Одиссеем…

Мура не сразу заметила, отдавшись своим мыслям, что толчется взглядом на одном и том же абзаце. А когда заметила, то почувствовала, что по спине ее бегут ледяные мурашки.

Развалины Сантамерийского замка — вот о чем писал Грегоровиус. Мура вернулась к предыдущему абзацу. Его следовало прочесть более внимательно! Да, сомнений не было — автор писал о том, что воинственные каталанцы брали штурмом Сантамерийский замок и его владелец, граф Сантамери, бежал и погиб, утонув в реке. А жена его, вернее вдова, провела остаток дней в монастыре…

Мура от неожиданности даже села в гамаке и захлопнула «Историю города Афин в средние века». Вот оно что! Если б она более усердно и методично занималась, она давно бы уже все это прочла и могла бы расспросить самого Сантамери! Крестоносца, как зовет его Прынцаев. Впрочем, Прынцаев и Петю Родосского называет колоссом.

Но все же… Как же такое может быть! С одной стороны, Грегоровиус заявляет, что род греческого полководца Сантамери пресекся в 1330 году и развалины его замка до сих пор красуются в Греции. С другой стороны, ничего греческого в фамилии Сантамери нет. И еще, сам Рене говорил о том, что он приехал из Па-де-Кале, а это на севере Франции, а вовсе не в Греции и не в Италии! А может быть, он — не граф Сантамери? Он избрал себе фальшивое имя для того, чтобы скрыть истинное. Но зачем, зачем Рене присвоил себе чужое имя? Зачем он выдавал себя за владельца суконных предприятий во Франции? Зачем он делал вид, что интересуется древностями, и рассказывал барышням что-то сентиментальное о предсмертной воле отца?

Все, что произошло за последние дни, озарилось теперь в сознании Муры каким-то необычным светом. Она подумала о самом страшном — нет, не случайно граф Сантамери вместе с Зизи сняли дачу по соседству! Не напрасно они стремились проводить свое время в обществе Муромцевых. Граф Сантамери — скорее всего, шпион, а Зизи — его сообщница, возможно собиравшаяся сыграть роль невесты князя Салтыкова. Именно ей, ей должна была попасть в руки Псалтырь, а из ее рук книжонку с тайным сообщением принял бы мнимый граф Сантамери… И те удивительные слова: «Вы — необыкновенная девушка, Мари» — тоже преследовали какую-то определенную цель. Их нельзя считать невольным признанием, надо смотреть правде в глаза. Нет, случайные знакомства до добра не доводят. То ли дело милый Клим Кириллович!

Но за чем, за какой информацией могут охотиться на даче Муромцевых Сантамери и Зизи? Почему они ни слова не говорят о Псалтыри, в которой написано о саркофаге? Как с ними связан Петя Родосский? А он с ними связан — теперь Мура была уверена в этом целиком и полностью.

— Доброе утро, Мария Николаевна! — послышался с дорожки бодрый голос Клима Кирилловича. — Как изволили почивать?

Мура вскочила с гамака и улыбнулась.

— Благодарю вас, превосходно. — Она присела в шутливом реверансе.

— Что будем делать? — спросил доктор.

— Отдыхать, — в тон ему отрапортовала Мура.

— Боюсь, вам придется довольствоваться моим обществом, — продолжал шутливо доктор, — все остальные при деле. Вы уже завтракали?

— Да, но не откажусь и от второго завтрака. — Мура оставила Грегоровиуса качаться в гамаке и пошла к дому с Климом Кирилловичем. — А если вы не пойдете со мной на взморье, то в знак протеста объявлю голодовку.

Доктор рассмеялся. Хорошее предложение, лучше, чем выдумывать всякие глупости и таинственные истории.

Они вошли на веранду и, поприветствовав находящихся там женшин, продолжили радостно перебрасываться фразами, похожими на мячики.

— Мы пойдем на пляж, но сначала сходим на станцию, — предложила Мура. — Я бы хотела телефонировать отцу — узнать о его здоровье и заодно попросить его привезти мне еще книг по истории и географический атлас. Историю без карт понять невозможно. Милый Клим Кириллович, через десять минут я буду готова. А вы?

Через десять минут оба уже выходили из калитки, без всяких приключений сходили на железнодорожную станцию, где доктор стал свидетелем вполне безобидного Муриного разговора по телефону с отцом, и, минуя «Виллу Сирень», отправились к взморью. К огорчению Муры, ни на станции, ни по дороге Пузик не попался.

Светлый солнечный день еще только набирал силу — он опять обещал быть жарким. Прячась под тенистыми кронами деревьев, Клим Кириллович и Мура добрались до пляжа. Из будки для дачников Клим Кириллович вытащил два шезлонга и огромный матово-розовый зонт.

Доктор с интересом поглядывал на отдыхающих: совместные морские купания и воздушные ванны для мужчин и женщин только-только вошли в моду, и многое было ему в новинку. Женщины были одеты в длинные красные комбинезоны из какого-то отвратительного тика, отделанного у щиколоток и шеи белой тесемкой. Некоторые из них предпочитали консервативные пляжные костюмы, натянутые на корсеты, — они имели черты обычного костюма с отделкой из складок, вставок и кружева. Головы дам венчали гигантские полумаски-полушляпы, украшенные искусственными цветами и фруктами.

Мужчины делили свои симпатии между одеяниями синего и красного цветов и страшноватыми трико в бело-голубую или бело-синюю полоску — длиной до половины икры. И на пляже, и в воде, при купании, они не расставались с соломенными панамами или соломенными жокейками.

Мура с удовольствием смотрела, как доктор устанавливает зонт в специально укрепленное на пляже гнездо, как быстро и ловко раскладывает шезлонги, и думала, что, хотя он и не занимается специально физкультурой, как Прынцаев, но кажется мускулистее и сильнее, чем их друг-спортсмен.

Устроив Муру на шезлонге, Клим Кириллович решился зайти в будку и переодеться в пляжный костюм. Когда он вышел оттуда, его несколько смутил пристальный взгляд Муры. В таком виде он впервые предстал перед глазами посторонних людей. И хотя все вокруг красовались примерно в таких же нарядах, он чувствовал себя слегка стесненным: в полосатом трико он казался себе похожим на заключенного.

Под розовым зонтом в шезлонгах недалеко от воды жара не ощущалась так тяжело, как среди деревьев. Легкий ветерок относил далеко в сторону голоса галдящих детишек, подползающих к набегающей на берег тоненькой прозрачной волне:.

Погода стояла великолепная, и на горизонте отчетливо виднелся контур Кронштадтской крепости. Буксиров с белыми щитами-мишенями сегодня около форта Тотлебен не наблюдалось, но зато на море до самого горизонта по плоской поверхности залива скользили яхты, большие и маленькие, а чуть дальше, у самого горизонта, можно было рассмотреть и огромные суда.

— Знаете, Клим Кириллович, — призналась Мура, отвернувшись от кораблей и сосредоточенно втирая в кожу рук крем от загара, — я вчера о вас думала.

— В самом деле? — Доктор насторожился.

— Мне стало немного грустно, когда я представила себе вас участвующим в дурацкой дуэли.

— А уж как грустно мне себе это представлять! — вздохнул он в ответ.

Среди посетителей пляжа мелькнуло несколько знакомых доктору лиц — кого-то он встречал на улицах поселка, кого-то видел в поезде и на вокзале. В какой-то момент ему даже показалось, что вдали, между деревьев, прошел человек с рыжими усами — как здесь тесно, на взморье!

— Вы не боитесь перегреться? Не пора ли искупаться? — спросил доктор Муру.

— Я еще подожду. Ах, если б мама не волновалась, то я бы провела здесь весь день.

— Вам не нравится ваша дача? — удивился доктор. — Вы свили себе в гамаке уютное гнездышко.

— Нравится, но я не чувствую себя там в безопасности, — призналась Мура. — А вы?

— Лично мне, думаю, никакая опасность не угрожает. Надеюсь, и вам тоже.

— Вы так говорите, потому что не все знаете. — Мура понизила голос и огляделась по сторонам. — Я за вас беспокоюсь. Вас могут убить.

— Меня? — недоверчиво спросил доктор. — Вы имеете в виду безумного графа и его саркофаг. Но дуэль будет честная, квалифицированная, и Прынцаев о том же хлопочет. — Уголки губ Клима Кирилловича дрогнули в легкой усмешке.

— Нет, если граф вас убьет, то вовсе не из-за саркофага.

— Надеюсь, причина не будет французской? Я имею в виду — спор из-за женщины? Прямо вам заявляю: не желаю знать никаких Прекрасных Елен!

— Жаль, — протянула разочарованно Мура, — смерть из-за женщины так романтична!

— Нет уж, увольте, — в серых глазах доктора разгорались сердитые искорки, — и не портите мне настроение, милая Маша. Боюсь, я не романтик. Увы! Я предпочту жить ради любимой женщины и рядом с ней.

— Клим Кириллович, не сердитесь. — Она взяла его за руку и виновато заглянула ему в глаза. — Я не дразню вас. Но я обязана вас предупредить, предостеречь, поскольку вы мне не совсем чужой человек… То есть нам. Ну в общем…

— Хорошо, — доктор поощрительно улыбнулся, — я уже смирился со своей смертью. Из-за чего же меня может убить граф Сантамери?

— Из-за меня, Клим Кириллович, из-за меня. — Мура закусила нижнюю губу и покраснела.

— Как?

Изумлению и гневу его не было предела. Он смотрел на виновато склоненную голову Марии Николаевны Муромцевой, в его сознании проносились самые невероятные коллизии.

— Не подумайте ничего плохого, — поспешила успокоить его Мура.

— Да уж что может быть хуже смерти из-за несовершеннолетней гимназистки! — вскричал неожиданно разъярившийся доктор.

— Вовсе и не из-за гимназистки, — обиделась девушка. — Я давно не маленькая.

— Не маленькая, так говорите яснее: из-за чего вы мне пророчите смерть?

Мура собралась с духом, взглянула прямо в лицо доктору и прошелестела дрожащими от обиды губами:

— Из-за того листка с цифрами, который я вам передала.

Терпение Клима Кирилловича лопнуло — он поднялся с места и быстрым шагом устре-милея по раскаленному песку к воде. Решительно и сердито он ступил на длинные деревянные мостки, слегка прогнувшиеся под его тяжестью, — идти надо было пол версты, чтобы добраться наконец до такой глубины, где можно было бы поплавать, как и полагается мужчине.

Клим Кириллович шел не оборачиваясь, он смотрел вперед — там, в отдалении, проплывали катера и корабли, горделиво скользили белые паруса небольших яхт, светлыми пятнышками качались рыболовецкие лодчонки. Местное население летом сбывало по утрам многочисленным дачникам свежайший улов окуней, щучек, судаков — и доктор мечтал о том, чтобы договориться с каким-нибудь местным рыбаком и сходить на рыбную ловлю.

Мостки кончились, и доктор, постояв немного, сложил руки над головой и решительно ринулся в прозрачную воду залива — она обожгла его холодом, и он быстро и энергично поплыл, резко вскидывая руки. Плавал он хорошо, тело постепенно привыкало к воде, она начинала казаться теплой и ласковой. Он устремился вперед, ориентируясь на небольшое судно, вокруг которого сновали какие-то лодки. Он старался не думать о чепухе, угнездившейся в голове младшей дочери профессора Муромцева. Только Муре с ее фантазиями могла прийти в голову связь между цифрами студенческих экзерсисов и французским графом.

Он перевернулся на спину и, глядя в бездонное голубое небо с редкими белыми облачками, предался мыслям, занимающим его гораздо больше, чем глупые цифры и гипотетическая дуэль. У доктора Коровкина была выношенная гипотеза, объясняющая феномен сна. Сон существует для отдыха мозга, утверждала наука. Он согласился бы, если бы речь шла о напряженно мыслящих существах. Но разве нужно отдыхать мозгу идиота? А ведь и он спит! Все живые существа, даже если у них крошечные мозги, погружаются в сон. От чего же отдыхают они? Вот и собаки видят сны! Это в серии удивительных опытов выяснил Иван Петрович Павлов! Интересно, помнят ли собаки свои сновидения и что они для них значат?

Доктор Коровкин не имел подтверждений своей гипотезе, но родилась она в его сознании тогда, когда он стал размышлять: почему человек, лишенный сна, неизбежно умирает? Его можно кормить и поить, мозг его можно не загружать никакой работой, тело его тоже может пребывать в покое — но невозможность сомкнуть глаза и отключиться от реальности становится причиной гибели организма. Так погиб злодей Каракозов. Террорист, пытавшийся стрелять в Государя! До самой казни ему просто не давали спать. И фактически в день повешения он уже был мертв.

Размышляя над судьбой Каракозова, доктор Коровкин пришел к выводу, что феномен сна должен иметь более сложное объяснение. Отдых здесь ни при чем. Скорее всего, речь идет об универсальной духовной субстанции, которую мы привыкли называть Богом: духовная сущность человека должна для поддержания сил и гармонизации существования в материальном мире периодически сливаться с высшим разумом, получать от него энергию и силу. Качество сна, то есть способность подвергать мозг глубокому торможению, сказывается на человеке вполне определенным образом. Глубокий сон дает бодрость и силу. Напротив, человек с поверхностным сном, обуреваемый сновидениями, подпитки не получает и встает утром с постели слабым и обессиленным.

Доктор Коровкин совсем успокоился и решил возвращаться на берег. Он резко перевернулся на живот и быстро поплыл к мосткам. Нельзя надолго оставлять одну Марию Николаевну — он обежал взором пространство, на котором живописными группками расположились отдыхающие. Муру он увидел на том же месте, где оставил. Кажется, она смотрела из-под ладони на него. Интересно, сердится она или нет?

Доктор взобрался по приставной лесенке на мостки и, отряхиваясь, медленно пошел к берегу, не выпуская из виду силуэт Муры. До берега было еще довольно далеко, когда Клим Кириллович увидел рядом с ней верткую фигурку — местные мальчишки по-своему прирабатывают на дачниках: кто букетики цветов принесет, кто красивую раковину, кто пирожки продает. Белая рубаха маленького торговца, заслонила Муру на мгновение и тут же стала перемещаться дальше, причем довольно скоро.

Мура увидела приближающегося Клима Кирилловича, но тут же поменяла позу в своем шезлонге и села к нему спиной. «Видно, все-таки обиделась, — подумал доктор, — и хочет показать мне, что я был не очень деликатен». Он действительно чувствовал себя виноватым. Ему доверили сопровождать девушку на взморье, развлекать ее, оберегать, а он… Сначала накричал на нее, а потом и вовсе бросил одну на берегу…

Доктор Коровкин постоял немного у линии прибоя, пытаясь подыскать слова, с которыми следует подойти к девушке и попытаться установить с ней прежний мир. Но продумать все как следует не успел. Потому что Мура вновь села лицом к нему и помахала ему рукой — правда, как-то вяло и неопределенно. Приближаясь к ней, он заметил, что выглядит она расстроенной и старается не смотреть ему в глаза. На губах ее играла ненатуральная кривоватая улыбка.

— Нет, водные процедуры — чрезвычайно полезное изобретение человечества! — заявил он преувеличенно бодро, решив не обращать внимания на перемены в облике девушки.

— Вы издалека были похожи на резвящегося дельфина, — сказала упавшим голосом Мура.

— Слегка тяжеловат для дельфина стал, — самодовольно согласился доктор, растирая тело плотным полотенцем. — Хотя у меня было необычное ощущение, как будто я, как в баснословные времена, один в море качаюсь на волнах недалеко от прекрасных кораблей — допустим, древних галер или парусников… А чем здесь занимались вы?

— Скучала. — Мура отвела глаза.

Показалось доктору или нет, что в них блеснули слезы? Этого еще не хватало. Неужели он довел девушку до слез? Неужели нанесенная им обида так сильна?

— Я надеюсь, вас никто не тревожил в мое отсутствие, — с участием обратился он к ней. — Я слишком долго наслаждался купанием.

— Нет, милый Клим Кириллович, все было хорошо. — Голос Муры подозрительно дрогнул.

«Да что ж это такое? — Доктор был поражен. — Неужели надвигается истерика?»

— Хотите мороженого? — спросил он неожиданно для самого себя.

— Нет, спасибо, мороженого не хочу.

— А чем хотел вас прельстить босоногий торговец?

Она быстро глянула на доктора и вновь отвела глаза в сторону.

— Я вижу, что вы ничего у него не купили, — сказал ласково молодой человек.

— Нет, не купила. — Мура крутила в руках баночку с кремом от загара. — И, милый Клим Кириллович, нам уже, наверное, пора собираться.

— Хорошо, я не возражаю, готов выполнить любое ваше желание.

Мура укоризненно покосилась на него, разомкнула губы, как будто намереваясь что-то сказать, но передумала и промолчала.

Клим Кириллович переоделся, собрал шезлонги, зонт, купальные и пляжные принадлежности, закрыл все в будке, и они медленно отправились по бетонной дорожке к дачному поселку. Они миновали пляж, потом лесную полоску, которая отделяла песчаный берег от Большой дороги. Перешли и саму дорогу — не торопясь, чувствуя себя не столько отдохнувшими, сколько усталыми, они двинулись по крутому склону вверх.

Где-то посередине склона Мура остановилась, чтобы перевести дыхание. И обернулась: вдали у горизонта застыл небольшой корабль — создавалось ощущение, что он никуда не плывет, а просто поставлен для услаждения взоров гуляющих, как красивая декорация.

Доктор Коровкин посмотрел туда же. Они уже собирались продолжить подъем по крутой дороге, но тут девушка схватила Клима Кирилловича за руку.

Издалека было трудно понять, что произошло там, около горизонта, — видно было только, что внезапно перед неподвижным судном вырос огромный черный фонтан, затмив корабль, как будто кто-то с берега стрелял из артиллерийского орудия, и снаряд упал перед судном, подняв в воздух гору морской воды!

— Что это? — спросила шепотом Мура.

— Не знаю, — признался Клим Кириллович. — Может быть, какая-то авария на судне или проводят испытания снарядов. Если это судно из Кронштадта, то на его борту есть вооружение, какие-нибудь пушки. На учения не похоже. Около форта сегодня нет учебных мишеней.

— Странно.

Мура смотрела, как огромное темное облако, затмившее далекий корабль, медленно оседает, но более ничего разглядеть не могла.

Доктор Коровкин терпеливо дожидался, пока Мария Николаевна соизволит двинуться дальше.

«Чем бы заняться вечером? Попробую пойти на рыбалку, поговорю с Прынцаевым, наверное, среди его знакомых есть рыбаки, — размышлял он. — Читать „медицинского ниги-листа“ совершенно не хочется».

Доктор шел рядом с Мурой, сосредоточенно глядящей себе под ноги, и почему-то подумал, что давно не видел Петю Родосского на даче Муромцевых. Куда же он исчез?

Впрочем, вполне возможно, что Петя благополучно проводит время с Ипполитом Прын-цаевым — им, молодым, хочется выглядеть победителями-олимпийцами — не на колеснице, так на велосипеде. Доктор покосился на Муру — она, кажется, тоже просила отца подарить ей на день рождения велосипед. Кто знает, может быть, она и права? Она будет великолепно смотреться на этом легком транспортном средстве.

Профессор Муромцев, как, впрочем, и доктор Коровкин, обладал консервативными взглядами — и тому и другому казалось, что женщины на велосипедах смотрятся вульгарно. Но отважных велонаездниц, которые придерживались прямо противоположного мнения, кругом было великое множество. Не чувствует ли Мура, что отстает от них? От нового века? Лучше уж велосипед, чем кокаин, лучше спорт, чем кафешантанное пение.

С такими мыслями Клим Кириллович открыл перед Марией Николаевной калитку, и девушка, кивком поблагодарив его, прошла вперед. Доктор последовал за ней.

Елизавета Викентьевна стояла у крыльца — она выходила их встречать уже не в первый раз, как будто материнская интуиция ей подсказывала, что ее младшая дочь нуждается в утешении и участии.

— Надеюсь, вы славно провели время, — спросила она, вглядываясь в лица молодых людей.

Она сразу заметила, что Мура необычно сдержанна. Доктор выглядел вполне спокойным и добродушным.

— Обошлось без приключений? — улыбнулась профессорская жена. — А то уж Брунгильда беспокоилась, не явился ли вам Нептун? Какие у нее странные мысли. Волнуется. Из-за концерта.

— Нептун демонстрировал свою власть вдалеке, — сказал доктор. — Представляете, мы видели — не очень ясно, конечно, — какие-то испытания снарядов возле кораблей в стороне Кронштадта.

Не успел он закончить свою фразу, как стоящая между ним и матерью Мура бросилась на шею Елизавете Викентьевне и зарыдала, причитая сквозь слезы:

— И почему я такая несчастная? Мамочка? Что же мне делать? Я больше не могу!

— В чем дело, доченька? — удивилась Елизавета Викентьевна. — Ну успокойся, не плачь, что случилось?

Но ответа она так и не дождалась. Сотрясаемая рыданиями девушка повторяла свои бессвязные речи в объятиях матери, которая, так же как и доктор Коровкин, не подозревала, что причина ее слез таится на груди Муры, под плотными оборками лифа, в грязной записке, брошенной ей на бегу босоногим мальчишкой на пляже. В записке было черным по белому написано: «Завтра ночью у Белого камня — живая собака в обмен на известный вам предмет. В противном случае получите пирожки с собачатиной».

Господин Гарденин напряженно размышлял. Ему требовалось все его хладнокровие, чтобы не впасть в откровенную ярость. Но сильные эмоции не лучший советчик — еще одна аксиома, вынесенная из стен международной разведывательной школы. Однако Зизи Алмазова вызывала у него сильные эмоции, а именно: страстное желание избить ее так, чтобы она рыдала! Причем не фальшивыми слезами, рассчитанными на слабонервных пшютов, а настоящими, кровавыми, чтобы она ревела от страданий, раскрывая маленький пиявочный ротик в безостановочном вопле. Он представил себе, как хрупкое тело своевольной красотки извивается от боли у его ног на ковре возле камина. Видение было столь ярким, что он непроизвольно сжал в руке возникший в его воображении хлыст и застонал от жгучего желания иссечь спину глупой девки.

В следующий миг резидент пришел в себя и оглянулся. Хорошо, что он сидел в двуколке один, извозчик, кажется, его стона не слышал. Хорошо, что он возвращается в Сестрорецк из Петербурга не в переполненном поезде! Пусть дорога займет больше времени, зато у него есть возможность хладнокровно обдумать сложившуюся ситуацию. Яркие длинные губы Гарденина тронула презрительная усмешка. Он снова овладел своими чувствами.

Во всем виновата несносная бездарная певичка! Велел же он проклятой кокаинистке сидеть в ее городской квартире! Не мелькать на взморье! Так нет же, надолго ее не хватило — устремилась в объятия безумного французика! И вот плачевный результат: из-за нее теперь может рухнуть все, что с такими трудами удалось сделать ему и его резидентуре в последние дни. Сегодня утром на его имя пришла срочная телефонограмма, в которой сообщалось, что племянник при смерти и присутствие Гар-денина в Петербурге необходимо.

У «племянника» — то есть на явочной квартире — Гарденина ждал переодетый и подгримированный советник французского посольства, выходивший на связь с резидентом в исключительных случаях.

Оказывается, утром в посольство ни свет ни заря явился граф Сантамери. Он желал, чтобы господин де Монтебелло внес ясность в вопрос о покупке саркофага Гомера. Однако господин посол на несколько дней покинул Петербург. И с Сантамери пришлось объясняться советнику. Когда Сантамери может встретиться с владельцами саркофага? Неужели непременно нужно ждать окончания траура? В состоянии ли французское посольство оказать помощь далеко не последнему подданному Франции? Ему же обещали протекцию у несговорчивых владельцев саркофага! Все вопросы и упреки пришлось выслушивать советнику.

Временем для ожидания граф Сантамери больше не располагал: приобрести старую античную развалину ему не терпелось потому, что он опасался погибнуть на дуэли! Поединок с каким-то доктором Коровкиным должен был состояться без промедления, но прежде, чем вставать под пулю соперника, граф хотел непременно выполнить завещание отца и приобрести древний раритет.

«О Боже! — мысленно возмущался советник. — Почему же приходится иметь дело с неуравновешенными людьми, готовыми на всякие безумства из-за какого-то облезлого камня!» Советник посольства подозревал, что граф Сантамери собирался стреляться из-за Зизи Алмазовой!

Советник, конечно, попытался успокоить соотечественника. Более того, он приложил все усилия для того, чтобы убедить графа в неуместности дуэли. В самом деле, если доктор Коровкин убьет графа, то, скорее всего, вмешается полиция — и вполне возможно, что сделку расторгнут и саркофаг останется в России. Если же погибнет соперник графа, то и здесь могут возникнуть всевозможные неприятности и препятствия к обладанию заветным раритетом.

Граф Сантамери выслушал аргументы с надменным видом. Но, кажется, понял, что слишком погорячился из-за недостойной дамы. Мягко, ненавязчиво советник подводил нетерпеливого гостя к мысли о том, что конфликт необходимо уладить. Он взял с графа слово не предпринимать никаких действий и обязался сам найти способ усмирить доктора Коровкина. Разумеется, таким образом, чтобы репутация графа не пострадала.

Срочно телефонировали Гарденину в Сестрорецк, и тот поспешил откликнуться на условный сигнал.

Во время встречи советник и рассказал резиденту о намеченной дуэли между графом Сантамери и доктором Коровкиным. Не хватало получить еще один труп в дополнение к тому, который уже они имели благодаря Зизи, — трупу князя Салтыкова.

Господин Гарденин великолепно понял всю сложность ситуации. И согласился, что ни в коем случае нельзя привлекать внимание властей к фигуре графа Сантамери. Если последний выполнит свое обещание и не станет настаивать на немедленном поединке, то он, Гарденин, нейтрализует опасность. Резидент «Черного капеллана» еще раз подтвердил, что операция по получению необходимого им документа приближается к завершению, и сейчас важно не совершить какого-нибудь неосмотрительного действия, не проявить неразумной спешки. Советник полностью разделял точку зрения резидента, тем более что ожидал известий о том, как прошла запланированная акция в Кронштадте, более важная, чем история с темпераментным графом.

И вот теперь господин Гарденин приближался к Сестрорецку, размышляя о том, что же предпринять для того, чтобы дурацкая дуэль не состоялась. Ликвидировать доктора Коровкина? Тогда графу Сантамери не с кем было бы драться. Но если убить доктора тайно, из-за угла, то подозрения в первую очередь падут на самого Сантамери. Неплохо было бы, чтобы доктор заболел — чумой, холерой, бешенством, — и его срочно госпитализировали. Но это из области невероятного. Самое реальное — отправить к доктору Коровкину человека, который назвался бы секундантом графа Сантамери, и попытаться разрешить дело мирным путем. Возможно, доктор извинится, и все дело на этом закончится.

Господин Гарденин, разумеется, не мог взять на себя роль миротворца и мысленно стал перебирать возможных претендентов, способных справиться с трудной дипломатической миссией. Увы, выбор оказался невелик: ставить под удар своих агентов резидент не хотел, а все прочие его знакомые не вызывали полного доверия. Но тут судьба ему улыбнулась.

Он уже въезжал на Привокзальную площадь Сестрорецка, когда увидел у шестигранной тумбы с афишами, где неизменно красовалось сообщение о ежедневных музыкальных вечерах в сестрорецком курзале, своего знакомца Илью Михайловича Холомкова. Одетый в легкий дорогой костюм из белой фланели в едва заметную тонкую голубую полоску и канотье из бежевой соломки, тот внимательно изучал объявление о завтрашнем концерте учениц Гляссе-ра. Среди прочих имен участников программы выделялось набранное крупным шрифтом имя Брунгильды Муромцевой.

Резидент «Черного капеллана» велел извозчику остановиться и окликнул Холомкова. Илья Михайлович обрадовался, увидев приятного строгого господина, с которым несколько раз играл в бильярд и однажды обедал. Он принял приглашение и сел в коляску. Оба отправились к сестрорецкому Курорту, с тем чтобы пообедать в ресторане курзала, кухню которого оба признали совсем не плохой. Они с удовольствием покинули пыльные грязноватые улицы рабочего Сестрорецка, где поблизости от казенного оружейного завода не смолкал треск испытываемого оружия. Конечно, и от чугонно-литейного и медно-бронзового заводов Кем-минга копоти и грязи было не меньше. Но хоть бесконечных выстрелов не слышалось.

После сестрорецких улиц Курорт производил впечатление райского уголка. Прохлада ресторанного зала приятно контрастировала с летней уличной жарой. Мужчины расположились за столиком, возле которого цвел рододендрон. Его аромат, подхваченный легким сквознячком, волнами наплывал на собеседников.

Впрочем, господин Гарденин, улыбаясь Илье Михайловичу и мысленно отдавая должное его удивительной красоте, все же ни на минуту не забывал о своих недавних подозрениях относительно возможных связей Холомкова с германской или британской разведкой. Стоит ли просить его взять на себя роль секунданта графа Сантамери? Ведь ему придется отправиться в самый эпицентр событий, на дачу профессора Муромцева, вокруг которой бродит агент Сэртэ и не выпускающий его из виду человек Гарденина. Впрочем, скользкая ситуация, возможно, позволит быстрее убедиться в том, чего стоят его опасения о причастности Холомкова к другим зарубежным агентурам.

— Милый Илья Михайлович, — начал Гарденин после того, как официант во фраке при белом галстуке и белом жилете не спеша и с достоинством подал им заказанный аперитив и принял тщательно обдуманный заказ. — Мне очень приятно, что наши пути пересекаются так часто, и, думаю, завтра мы так же сможем вместе насладиться чарующим искусством юной виртуозки.

— Да, мне бы не хотелось пропустить выступление Брунгильды Муромцевой. Тем более что — по отзывам меломанов — она избрала для него весьма сложные произведения.

— Я, к сожалению, ничего не понимаю в музыке, в отличие от вас, — вздохнул Гарденин. — Мне просто хочется взглянуть на красивую женщину.

Илья Михайлович промолчал — ему тоже хотелось взглянуть на Брунгильду Николаевну, изысканно-благородная красота которой так пленила его когда-то.

Господину Гарденину пауза показалась несколько затянувшейся, и он подумал, что Илья Холомков что-то недоговаривает всякий раз, как речь заходит о Брунгильде Муромцевой.

— Судя по всему, девушка принадлежит хорошей дворянской фамилии, — рассеянно продолжил, глядя в сторону, Гарденин, — может быть, не очень богата, но могла бы составить хорошую партию, красота — тоже капитал, причем немалый.

— Я надеюсь, после концерта мне удастся перемолвиться словечком с мадемуазель Муромцевой, — предположил осторожно Илья Михайлович, отправляя в рот ложку с консоме итальен, уже доставленным к столу представительным официантом.

— Но можно концерта и не дожидаться, — неожиданно игриво ответил Гарденин, расправляясь со своей порцией консоме.

— Что вы имеете в виду? — Илья Михайлович старался выглядеть не слишком взволнованным.

— Ах, друг мой, я готов пояснить свою мысль, надеясь на ваше дружеское участие. Вы мне кажетесь тонким и понимающим человеком.

Холомков насторожился.

— Вынужден доверить вам чужую тайну, — перешел на громкий театральный шепот Гарденин и, откинувшись на спинку стула, тихо рассмеялся. — Хотя какая уж там тайна? Скоро она станет достоянием всего побережья. Но дело действительно непростое. К тому же может плохо сказаться на репутации красавицы, о которой мы только что говорили.

Илья Михайлович Холомков хотел было возразить, в том смысле, что подобное невозможно, Брунгильда — девушка строгих правил и свою репутацию оберегает тщательно, но вовремя прикусил язык.

— Я слушаю вас очень внимательно, — заинтригованный Холомков ощутил, что у него пересохло в горле, и отхлебнул глоток аперитива.

Официант подал рыбное.

— Мой друг граф Сантамери… Вам известен этот человек? — Господин Гарденин, дождавшись отрицательного ответа собеседника, продолжил: — Так вот, мой друг граф Сантамери вызвал на дуэль господина Коровкина.

— На дуэль? Господина Коровкина? — Илья Михайлович был поражен.

— На дуэль, — спокойно подтвердил Гарденин, занявшись севрюжкой в рейнвейне. — А доктор Коровкин, вижу, вам известен.

— Встречались, — небрежно бросил Холомков, так же подхватив на вилку кусочек севрюги, — зимой, на художественной выставке. Шапочное знакомство. Петербург — город тесный.

— Так вот этот самый доктор Коровкин снимает дачу вместе с семейством Муромцевых недалеко отсюда на взморье.

— Так-так, — протянул на всякий случай Холомков. — А при чем здесь граф Сантамери?

— Дачное знакомство, — лаконично пояснил Гарденин, решив не вдаваться в подробности.

— И причиной дуэли стал, конечно, спор из-за женщины? Оба влюбились в Брунгильду?

Ирония Ильи Михайловича объяснялась тем, что он вспомнил о младшей дочери профессора Муромцева, девушке хорошенькой, но имеющей склонность попадать в неловкие и неприличные ситуации.

— Вы угадали, — вздохнул Гарденин. — Впрочем, при вашем тонком уме и интуиции это немудрено. — И продолжил с совершенно убитым видом: — А теперь представьте себе, мой друг, если один из двух безумцев погибнет, то безутешная барышня — а к ней непременно проявит интерес полиция — вынуждена будет отменить концерт. Ей придется отвечать на вопросы следователей, скрываться от вездесущих газетчиков и оплакивать жертву своей красоты.

Илье Михайловичу Холомкову показалась излишней та шутливость, которая сквозила в тоне его собеседника.

— А что, ваш друг Сантамери решил окончательно и бесповоротно отправить на тот свет доктора Коровкина?

Гарденин помолчал, дожидаясь, пока официант закончит подавать индейку под соусом из шампиньонов. Когда тот удалился на приличное расстояние, он снова продолжил доверительную беседу.

— В том-то и дело, что граф уже и сам не рад сей заварушке. Вы ведь бывали в Европе, знаете французов: много шума и треска, как в бенгальских огнях, полная иллюзия жара и энергии. Но… быстро гаснет, и огонь-то холодный. Вот и мой друг Рене, то есть граф Сантамери, обратился сегодня ко мне с просьбой уладить как-нибудь пристойно скандальное дело. Просил меня навестить семейство Муромцевых и полюбовно договориться с доктором Коровкиным пойти на мировую. Исполнить, так сказать, роль его секунданта.

— Такого в вашей жизни, вероятно, еще не случалось, — заметил Холомков, отрываясь от тарелки с индейкой.

— Да, признаюсь вам, его поручение меня смущает. Я не обладаю необходимыми дипломатическими способностями. Здесь требуется участие человека очень обходительного. Дело осложняется тем, что, если сегодня до вечера мне не удастся уладить конфликт, дуэлянтам придется-таки встать к барьеру, как того требуют правила чести.

Илья Михайлович поморщился. Старомодные рассуждения о чести казались ему наигранно-литературными.

— Странный человек — ваш друг граф Сантамери, но поручение его, разумеется, надо выполнить. И чем быстрее, тем лучше. Я сожалею, что отнял у вас столько времени в такой ответственный момент.

— Не сокрушайтесь, дорогой Илья Михайлович, ведь мы уже почти друзья и мне приятно находиться в вашем обществе, — ответил Гарденин и поднял бокал с аперитивом. — К тому же я хочу воспользоваться этим подарком судьбы — нашей дружбой.

— В самом деле? — Илья Михайлович старался изо всех сил утаить от собеседника охватившее его сладкое волнение — он догадывался, куда клонит разговор его партнер по бильярду. — Вы хотите перепоручить миссию секунданта кому-то другому?

— Ах, дорогой Илья Михайлович! — чересчур театрально всплеснул холеными руками Гарденин. — Вы видите меня насквозь. Как же непросто с вами дружить!

Илья Михайлович испытал истинное счастье, услышав слова своего новоиспеченного друга. Он с трудом подавил в себе ликующую радость и как можно угрюмее добавил:

— И этот другой, вероятно, я?

Напускная угрюмость не обманула господина Гарденина. Он почувствовал, что приближается решительный момент и надо быть максимально точным, чтобы не вспугнуть собеседника, не вызвать в нем опасных подозрений. Они уже перешли к кофе с джинжером и белым ромом. Сытый желудок, хороший напиток, крепкая сигара — все способствовало доверительной беседе.

— Не подумайте, дорогой Илья Михайлович, что я сознательно намеревался обременять вас таким непростым поручением. Просто по ходу нашего разговора у меня мелькнула в сознании счастливая мысль: «Вот человек, обладающий всеми необходимыми качествами для того, чтобы справиться с такой тонкой задачей».

— Вы переоцениваете мои скромные возможности. — Холомков не мог скрыть распирающего его самодовольства. — Но мадемуазель Муромцева…

— Да, это я и имел в виду, — перебил его Гарденин. — Ведь вы там сможете познакомиться с ней. И кроме того, ваше участие в разрешении конфликта — потрясающе выгодный фон для того, чтобы красавица ощутила по отношению к вам благодарность, а благодарность женщины нередко перерастает и в более сильное чувство.

Илья Михайлович лишь из чувства осторожности в общении с этим приятнейшим человеком делал вид, что предлагаемый повод увидеть Брунгильду требует размышлений. На самом деле он не колебался, он уже давно был согласен и, конечно, поедет туда, где находится неприступная красавица с именем злой немецкой волшебницы.

К столику подошел метрдотель и, почтительно склонившись рядом с Гардениным, шепнул ему на ухо, что его просят подойти к телефону. Резидент встал и улыбнулся своему собеседнику:

— Дорогой Илья Михайлович, простите, я должен подойти к телефону. А у вас есть время подумать о моем дружеском предложении.

Едва Гарденин повернулся к нему спиной и стал удаляться, Илья Холомков расслабился, вдохнул всей грудью. И закрыл лицо обеими руками. «Боже мой, — думал он, — Боже мой! Это не случайно!» Судьба распорядилась за него.

Когда господин Гарденин вернулся к столику, итог размышлений он сразу прочитал на лице своего бильярдного друга. Он не стал садиться и стоял рядом со своим стулом, улыба-ясы Холомкову.

Илья Михайлович встал и протянул Гарде-нину ладонь для рукопожатия. Тот с чувством сжал прохладную, совершенную в своих очертаниях руку приятеля, отметив про себя, что рука красавца вызывает легкое эротическое волнение. И это у него, не склонного к противоестественным страстям, да и к физической близости с женщинами относящегося весьма прагматически. Но вслух Гарденин произнес совсем другое — шутливое и неопределенное, смысл его слов Илья Холомков не понял:

— К этой несомненной радости следует добавить еще одно известие. Дельфин — друг человека, особенно такого, как я.

Обхватив голову руками, Мария Николаевна Муромцева сидела по-турецки на своей постели. Она, сославшись на головную боль — результат перегрева на солнце, — отказалась от обеда. Она дрожала от ужаса и гнала ужасные мысли, успокаивая себя тем, что автор записки, подброшенной ей на пляже, не мог еще привести в исполнение свою угрозу — пустить похищенного им Пузика на фарш. Она должна непременно спасти собаку и отдать шантажисту проклятую палку, внутри которой лежал бумажный листок, исписанный цифрами.

Кто был этим негодяем, способным увести из дома собаку? Способным напасть на бедную горничную в темном леднике и, связав ее по рукам и ногам, засунуть ей в рот мерзкий кляп? Способным украсть чужой граммофон? Неужели Петя Родосский? То-то он не появляется больше на даче, не развлекает ее и Брунгильду! А им, глупым, казалось, что он к ним неравнодушен!

Никто не видит, что над домом сгущаются тучи. Никто не слышал, как по машине Рене стреляли, а она видела собственными глазами, как пуля попала в землю рядом с бегущим Пузиком! Все считают, что нападение на Глашу связано, с похищением граммофона, но Мура знала, что граммофон тут ни при чем. Она была уверена, что похититель искал в доме то, что хочет теперь получить в обмен на похищенного Пузика.

Как хорошо, что оба листочка — и из саркофага, и из Петиного кармана — она всегда носит с собой, за лифом. Зачем злоумышленнику нужен этот листок с цифрами и латинскими знаками? В чем ценность непонятных знаков? Она надеялась, что доктор выяснит смысл написанного в маленьком свитке, когда вручила ему лист с перенесенными в него записями из первых трех строк Пузиковой добычи. Но Клим Кириллович не проявил никакого интереса к загадочным листкам. Да еще и утверждал, что показал его в Петербурге знающим людям и они ничего необычного в цифрах не увидели. Но Клим Кириллович не знал, откуда Мура взяла эти записи.

Странно! Мура вспомнила и свои подозрения относительно графа Сантамери. Именно он повез их к противному саркофагу Гомера, из-под которого Пузик извлек похожую на берцовую кость палку, оказавшуюся искусным футляром для свитка с цифрами. Не ее ли искал граф, ползая вокруг саркофага, ощупывая его, осматривая со всех сторон? А если ее, то зачем? И почему он не сказал ей, Марии Николаевне Муромцевой, что хочет рассмотреть диковинный предмет, захваченный Пузиком? Она бы не отказала ему!

Если граф Сантамери искал у саркофага именно этот футляр со свитком и по какой-то причине не мог напрямую обратиться к Муре, то вполне возможно и другое объяснение случившегося. Дикий вызов на дуэль — лишь повод исчезнуть из поля зрения Муромцевых и начать с помощью подставных людей шантаж. О, какой изощренный ход мысли! Он, прекрасный рыцарь Рене, — сущее чудовище: он великолепно знал, как дорожит Мура своей беспородной, но верной и бесконечно умной собакой!

Кроме того, теперь, благодаря Грегоровиусу, ей, Муре, стало известно, что родовой замок Сантамери, точнее, его развалины находятся вовсе не во Франции, в департаменте Па-де-Кале, а в великой Греции! Значит, граф лгал, рассказывая о своем древнем роде, и, вполне возможно, придумал всю историю с завещанием отца относительно саркофага. Княгиня Татищева, которая знает все, усомнилась в происхождении их соседа, он — не граф Сантамери. Нет, решительно Сантамери — не граф Сантамери! Он — самозванец.

Впервые в жизни Мура испытывала ненависть к музыке. Накануне концерта Брунгильда пыталась наверстать упущенное время и не давала никому в доме ни минуты покоя. Все прекрасно понимали ее состояние и не роптали — хотя спасения от многократно повторяемых сложных пассажей не было. Мура пыталась закрыть ладонями уши — но бесполезно, ненавистный Шопен пробирался в мозг, мешая думать. А думать требовалось быстро. И что хуже всего, невозможно никого посвятить в свои путаные размышления. Можно, конечно, попросить Клима Кирилловича сопроводить ее ночью к Белому камню — одной идти очень страшно. Но согласится ли он? Поверит ли? А вдруг он скажет, что записка, переданная ей на пляже, — насчет котлет из собачатины! — чья-нибудь дурацкая шутка.

Мура решила немного отвлечься от тягостных размышлений и снова взялась за Грегоровиуса. Так она никогда не подготовится к поступлению на женские курсы!

Неожиданно она поняла, что в мире наступила тишина, отняла руки от ушей, в которых стоял несмолкаемый морской шум, и замерла. Минута… другая… третья… Неужели пытка кончилась? Она посидела еще немного в блаженной тишине, потом ей показалось, что вдали раздаются торопливые шаги… И вот она услышала голос Клима Кирилловича, который, видимо, шел из своего убежища во флигеле. Он что-то спросил у Глаши, и та ответила, что доктора ждет какой-то господин.

«Неужели прибыл секундант графа Сантамери?» — с ужасом подумала Мура и, поняв, что не сможет совладать с любопытством, отложила Грегоровиуса в сторону. Она встала с постели и подошла к зеркалу. Из стеклянной глубины на нее смотрела темноволосая встревоженная девушка с круглым лицом и маленьким упрямым подбородком. Девушка Муре понравилась. Огромные, широко расставленные, черные глаза — такими они, синие от природы, казались в полумраке комнаты, куда не попадал солнечный свет, красиво прочерченные широкие черные брови, яркие, цвета темной вишни, губы, рот некрупный, красивого рисунка. Нос тоже вполне симпатичный — в меру длинный, в меру тонкий, в меру прямой. Конечно, ресницы коротковаты, правда, густые и черные, у Брунгильды ресницы светлее, но зато какие длинные! Предательские веснушки и все еще слишком округлые щеки Муре совсем не нравились. Она попыталась втянуть щеки внутрь, выходило неплохо. Вот у Брунгильды лицо словно из мрамора высечено. Мама говорит, что и Мура скоро потеряет наливные щечки, и ведь еще весной так и было, так нет, снова поползли на уши.

Мура быстро привела волосы в порядок, собрав косу в большой узел на затылке, — собирать их ближе к макушке она так и не научилась без посторонней помощи, а звать сейчас маму, Брунгильду или Глашу она не хотела. С косой же на спине ходить летом жарко. Прическа получилась странноватая, но почти взрослая. С подобранными волосами ее лицо казалось слегка вытянутым. Муслиновое платье в мелкий бледно-сиреневый цветочек оставалось в порядке и даже не помялось. Мура надела легкие туфли на небольших каблуках, вспоминая о ботинках с лакированными носиками, так славно смотревшимися на ножках Зинаиды Львовны.

Когда Мура наконец была готова встретить незнакомца, она спустилась по лесенке и осторожно открыла дверь в комнату, служившую им гостиной. Там, возле рояля, бледная, надменная и чрезвычайно взволнованная, застыла, выпрямившись во весь рост, Брунгильда. Рядом с ней стоял… бывший секретарь князя Ордынского Илья Михайлович Холомков. О, его невозможно было не узнать, потому что забыть его было невозможно. Она заметила, как вспыхнула лукавством магическая синева глаз рослого красавца, как притворно он подчеркнул свое удивление, вскинув идеальные брови вверх. Он тихо ахнул и сделал два осторожных шага по направлению к окаменевшей Муре:

— Мадемуазель. — Роскошная русая шевелюра склонилась перед девушкой. И Мура с ужасом поймала себя на мысли, что ей хотелось бы дотронуться рукой до струящихся ароматных волос. — Мадемуазель, вы не догадываетесь о том, как вы обворожительны…

Мура вспыхнула. Она не хотела протягивать руку опасному — ее предупреждали еще зимой — человеку, но все-таки рука сама безвольно устремилась к нему.

Мура видела, что он одним глазом насмешливо следит за ее непроизвольно движущейся рукой, а другим — смотрит на ее грудь. Замедленная тысячная доля секунды сменилась еще одной такой же, когда статный красавец повел очами, как бы мысленно обратившись к небесам со словами: «О Боже». Затем Илья Михайлович выпрямился и прямым взором уперся в распахнутые глаза девушки. Он поймал ее кисть и, медленно подняв ее вверх, на какую-то секунду успел сжать тонкие девичьи пальчики… И, скромно опустив свои длинные темные ресницы, разомкнул в усмешливой улыбке губы и, наклонившись, небрежно коснулся ими дрожащей Муриной руки.

Неужели все действо длилось лишь секунду? Мура с ужасом парализованной жертвы ждала, что Илья Михайлович резко отпустит ее руку — и рука безвольно упадет… Впрочем, дело могло рукой не ограничиться — ноги у нее подкашивались от чудовищного волнения.

— Я ни с кем не был так счастлив, как с вами, — говорил великодушный мучитель, бережно опуская руку Муры и переводя взгляд — так, что оставалось непонятным: к кому же из дочерей профессора Муромцева обращены его слова, каждая могла принять их на свой счет. — Помните, чудесные святочные дни и вечера? Я рад, что судьба вновь свела нас.

В напряженном ожидании тут же стояли доктор Коровкин и Елизавета Викентьевна Муромцева.

— Любезный Илья Михайлович, — осторожно вернула гостя к существу дела профессорская жена, — вы сказали нам, что прибыли сюда по поручению графа Сантамери.

— Совершенно верно, мадам, — ответил радушно Илья Михайлович, — граф Сантамери хотел бы разрешить возникшую ситуацию.

Весь пунцовый, доктор Коровкин смотрел на гостя, пытаясь скрыть неприязнь. Больше всего он сердился на самого себя: ведь в Илье Михайловиче ему не нравилось только одно — его парализующее воздействие на Муру и Брунгильду.

— Вы приехали сообщить мне условия поединка? Изложите существо дела.

— Дорогой Клим Кириллович, — обратился к нему с подчеркнутым почтением гость, — я бы хотел перевести разговор в другую плоскость. Мне поручено выяснить, настаиваете ли вы на необходимости поединка?

— Я? Настаиваю? — Доктор даже задохнулся от возмущения. — Я — настаиваю! Нонсенс!

— Мы удивлены, — обрела наконец голос Брунгильда, и тон ее был чересчур тверд для того, чтобы казаться естественным, — мы даже огорчены, что граф Сантамери так неверно истолковал доброе отношение Клима Кирилловича.

— Смею вас заверить, мадемуазель, что и граф Сантамери огорчен. Он сомневается в том, что правильно понял сказанное господином Коровкиным, — вскинул свои изумительные голубые глаза на Брунгильду Илья Холомков.

— Поймите, дорогой Илья Михайлович, милый доктор только хотел помочь Рене приобрести наилучшим образом тот саркофаг, ради которого граф и приехал в Россию. — Голос Брунгильды теперь звучал любезно и ровно, но чуть механически.

— Ну вот и хорошо, — заворковал Илья Михайлович, — чудесно. Мы можем считать, если вы не возражаете, что все произошедшее только случайное недоразумение и злая воля здесь не присутствовала. Соглашаясь на выполнение данного мне поручения, я, признаюсь вам, пребывал в уверенности, что уважаемый мной Клим Кириллович не способен нанести человеку незаслуженное оскорбление. Впрочем, и граф Сантамери — человек достойный во всех отношениях. Хотя и с небольшими странностями.

— Илья Михайлович, а вы были в великой Греции? — неожиданно охрипшим голосом спросила Мура.

Все рассмеялись — настолько неуместно выглядел вопрос — и почувствовали, что напряжение разрядилось.

— Машенька увлекается историей, — пояснила Елизавета Викентьевна, — хочет поступать на женские курсы. Ни о чем, кроме древнего мира, и думать не желает.

— Похвально, похвально, — равнодушно произнес Холомков, стремясь уловить момент, когда можно встретиться взглядом с порозовевшей от волнения Брунгильдой. — В Греции я был, руин насмотрелся на сто лет вперед.

— А был ли в Греции граф Сантамери? — спросила Мура.

— Довольно, доченька, хватит Греции, — миролюбиво заметила Елизавета Викентьевна, — лучше поговорим о завтрашнем концерте. Я думаю, мы должны пригласить милого Илью Михайловича на выступление Брун-гильды.

— С огромнейшим удовольствием приму ваше приглашение, — ответил Холомков, — я видел афиши в Сестрорецке. Почту за великую честь.

— А будет ли там граф Сантамери? — Мура глядела в пол, упрямо подергивая черной бровкой.

— Не знаю, не знаю, — рассеянно взглянул на хорошенькую девушку, задающую слишком много вопросов, Илья Михайлович. — Насколько мне известно, он готовится уезжать из России. Но вынужден откланяться, чтобы донести хорошие известия до моего конфидента. Доктор Коровкин, примите уверения в моем глубоком почтении. Мадам, мадемуазели, с нетерпением буду ждать завтрашней встречи.

Илья Михайлович Холомков поклонился всем по очереди и собрался уйти. На зов хозяйки явилась смущенная Глаша.

— Проводите нашего гостя, Глафира, — попросила Елизавета Викентьевна — в обществе Ильи Михайловича и она чувствовала себя моложе своих лет.

Глаша исполнила желание хозяйки и проводила Илью Михайловича Холомкова до калитки — кажется, только на нее не действовало очарование необычного мужчины. Она и сама торопилась вернуться в дом. Пока члены муромцевского семейства беседовали с нежданным гостем, Глаша, поливавшая химическим раствором грядку с маком, смогла переговорить с проходившей мимо молочницей. Марта передала ей удивительную новость, которая неизвестным образом распространилась по дачному поселку. И теперь горничная не знала, говорить ли о ней своим хозяевам?

Но удержать в себе удивительное сообщение было выше ее сил. Проводив гостя, она снова появилась на пороге гостиной и с не свойственным ей возбуждением, явно запыхавшись, выпалила:

— Приходила Марта, барыня, и сказала, что сегодня в море взорвался «Дельфин».

— Что ты такое говоришь, Глафира? — изумилась Елизавета Викентьевна.

— Говорю вам — «Дельфин». Так называется огромный подводный корабль. Весь поселок об этом говорит.

— А-а-а… — протянул оживившийся Клим Кириллович. — Может быть, именно это мы и видели с Марией Николаевной, возвращаясь со взморья?

— Вот я и говорю, — выдохнула Глаша, ее карие глазки изумленно расширились. — Не опасно ли из-за взрывающихся кораблей купаться в море барышням?

Вечер выдался ясный, тихий и теплый. В антракте нарядная публика вышла на огромную открытую террасу курзала, спустилась на чудесный пляж. Лучи заходящего солнца превратили белесую гладь Финского залива в сверкающее серебристое зеркало, заключенное в раму из светло-желтого песка. Минуя неширокое песчаное препятствие, солнечные лучи с многократно увеличенной энергией бросались на стеклянные стены огромного курзала и крытой галереи длиной в двести сажен, что тянулась вдоль берега, параллельно песчаному пляжу, и превращались в тысячи маленьких, ослепительно ярких солнц. Недвижные сосны купались в прощальных лучах гаснущего дня, в предвкушении близких объятий белой ночи.

Нарядные дамы в шелковых и шифоновых платьях приглушенных и пастельных тонов, в неизменных фантастических шляпах, и элегантные господа в белоснежных смокингах, стоявшие на террасе, прислушивались к чуть слышным вздохам залива, сопровождающим его нежные набеги на сушу. И не спешили вернуться в просторный, двухсветный концертный зал, рассчитанный на тысячу семьсот человек. Первое отделение концерта, где воспитанницы Гляссера демонстрировали свои таланты, закончилось, и слушатели были рады возможности передохнуть на свежем воздухе. Во втором отделении предполагался сольный концерт самой многообещающей его ученицы Брунгильды Муромцевой.

Брунгильда вместе с матерью стояла за кулисами, ожидая начала концерта. Она знала, что в числе ее слушателей — Мура, Клим Кириллович, его тетушка, а также отец. Профессор с некоторым неудовольствием оторвался от своих занятий в заново оборудованной химической лаборатории. Но он не мог пропустить выступление дочери, да и следовало побыть денек-другой с брошенным им на произвол судьбы семейством. Кроме того, он хотел выполнить просьбу младшей дочери — привезти ей те карты, которые она просила разыскать, когда телефонировала ему со станции. Привез он и результаты анализа мышемор-ного средства, оказавшегося мятным зубным порошком, смешанным с мелом и вагонной смазкой.

Теперь Николай Николаевич Муромцев сидел рядом с Мурой и Коровкиными. Клим Кириллович, ожидая начала второго отделения, просматривал свежайшие газеты, привезенные профессором из города. Сегодня он с повышенным вниманием читал статью о подводном флоте. Он и не предполагал, что эта тема так популярна: почти во всех газетах ей посвящены пространные публикации. Время от времени он зачитывал отдельные фразы Муре и Полине Тихоновне, сидевшим рядом с ним. «В настоящее время мы переживаем исторический момент: морская война входит в новый фазис, превращаясь в надводно-подводную, из сражений судов, плавающих на воде, между собою в сражение этих судов с судами, плавающими в воде».

— Представляете, Мария Николаевна, — с удивлением произнес доктор, — это уже вторая публикация, которую мне приходится читать о подводных лодках. В поезде я читал статью о подводных лодках, перенасыщенную техническими стандартами.

— Могу предложить вам еще одну заметку, Клим Кириллович, раз вы заинтересовались подводным флотом, — пробасил Николай Николаевич, протягивая доктору «Новое время». В крошечной заметке лапидарно сообщалось, что вчера близ Кронштадта при испытаниях нового двигателя произошла авария, начавшееся расследование выяснит причину — халатность, ошибку в расчетах или диверсию.

Мура слушала доктора краем уха, ее больше интересовала публика, прибывшая на концерт и постепенно заполнявшая зал. Здесь присутствовало множество молодых людей, в том числе и военных. Они казались Муре чем-то похожими на графа Сантамери, но ни самого француза, ни его легкомысленной подружки в числе слушателей она не обнаружила. К ее огорчению, не появлялся и опасный неотразимый Хо-ломков, а он так радовался, когда его пригласили на концерт. Муре хотелось обсудить с Климом Кирилловичем отсутствие на концерте Прынцаева и Пети Родосского, но тот не мог оторваться от своих газет.

— Чем вы так увлеклись, Клим Кириллович? — недовольно подняла бровку Мура. — Техническими стандартами?

— Очень любопытно, во Франции, в Шербуре, испытали подводную торпедную лодку «Nar-val». Она провела под водой сорок восемь часов. И вот что любопытно, я зачитаю: «…французские флотские круги смущены появлением в одном германском техническом издании статьи, содержащей подробное описание лодки „Nar-val“. Статья сопровождается фотографией судна, снятого в шербурском сухом доке, куда вход посторонним лицам строжайше воспрещен». — Клим Кириллович поднял голову от газеты и добавил: — «Narval» — автономная подводная лодка, способна возобновлять свой запас электроэнергии собственными средствами в пути.

— Не думаю, что мы слишком отстаем от французов. Несколько дней назад я сам читал, что какой-то инженер-механик в Кронштадте занят изобретением электродвигателя для подводной лодки. — Николай Николаевич потянулся к доктору через сидевшую рядом дочь. — Возможно тоже нежелательная утечка информации. А что вас, Клим Кириллович, так подводные лодки заинтересовали?

— Папа, ты же не знаешь, у нас вчера подводную лодку взорвали, «Дельфин» называется, Марта сказала, — пояснила отцу шепотом Мура.

Однако обмен мнениями прервался: последовал сигнал ко второму отделению, и публика стала заполнять зал, через некоторое время раздались аплодисменты — приглашали солистку. Но сначала на сцену вышел ведущий концерта — он сказал несколько слов о музыке, которую предстояло услышать гостям курзала, и о пианистке, мастерство которой растет год от года.

После его краткой речи на сцене появилась Брунгильда. Кажется, она совсем не волновалась. Размеренным шагом она подошла к инструменту и остановилась. Тоненькая, как струна, с безупречной осанкой, она горделиво повела изящно убранной головкой, давая залу возможность насладиться собой и своим изумительным, струящимся черным шифоновым платьем на лиловом чехле, после чего грациозно поклонилась. Стоящие вдоль стены стройные офицеры дружно захлопали. Исполнительница чуть-чуть приподняла уголки красиво изогнутых губ, искоса взглянула на своих новоиспеченных поклонников и села за инструмент.

С первыми прикосновениями изящных и сильных рук к бело-черным клавишам по залу разнесся восхищенный вздох. Первые аккорды устремились в открытые окна, заскользили над побережьем и, уносясь вдаль, поплыли над тихим морем, над внезапно проснувшимися соснами.

Программа выступления Брунгильды Муромцевой была разнообразной и довольно сложной. Брунгильда придерживалась точки зрения, на которой стояли крупнейшие немецкие музыканты современности, а именно теории «объективного исполнения». И смысл ее заключался в том, что любой пианист, взявшись за исполнение выдающегося произведения, должен избегать произвольного прочтения музыкального текста. Главная задача — проникнуть в замысел самого композитора, выявить вложенные автором в сочинение эмоции и страсти. В ее исполнении поражало сочетание хрупкости и изящества движений с мощью и выразительностью звучания.

Нельзя сказать, что Мура не слушала музыки, хотя она и так знала ее во всех оттенках наизусть, а после вчерашнего вечера и сегодняшнего утра сама могла пропеть каждую музыкальную фразу. Но она с каждой минутой ощущала нарастание какого-то необъяснимо тревожного чувства. Сейчас ее более всего волновала предстоящая ночь: ей придется отправиться к Белому камню, чтобы спасти жизнь собаки. Она была готова к тому, чтобы сделать отчаянный шаг. И все-таки ее беспокоило, что она никому не сказала о том, что ночью покинет дом.

В курзале царила глубокая тишина — юная исполнительница полностью овладела вниманием погруженной в чарующие звуки публики. В толпе мужчин, стоящих почти у самой сцены, Мура заметила странного господина, не сводящего с пианистки взгляда, — ничем не примечательный господин средних лет, в сером костюме. Он стоял, сложив руки на груди, и на губах его играла странная улыбка, казалось, он полностью ушел в воспоминания.

— Доктор, Клим Кириллович, — шепнула ему на ухо Мура, — не смотрите на меня. А посмотрите вперед, направо. Видите, там серого господина? Мне он кажется знакомым… а вам?

Доктор перевел взгляд в указанном направлении. И ответил шепотом Муре, что нет, этого человека он не знает.

— А я его где-то видела, — продолжила Мура, — но где — не помню. И его не помню, а вот его взгляд что-то мне напоминает…

— Таких людей кругом полно, — почти беззвучно, одними губами произнес доктор, — и вокруг нашей дачи тоже. Я видел похожего на него человека на взморье, но тот с рыжими усами… Мне даже показалось, что он следил за графом Сантамери… Может, филер?

— Клим Кириллович, я боюсь, — продолжала неприлично шептать Мура, — мне кажется, что это тот сторож, которого мы встречали-зимой в особняке князя Ордынского…

— Вряд ли, — покачал головой доктор Коровкин.

— Тихо, не болтайте, — осадил их вполголоса профессор Муромцев, — наговоритесь позже.

Профессору не нравились мужчины у самой эстрады, бесцеремонно разглядывающие его дочь. Один — лощеный брюнет с тонкими изящными усиками, пошлый тип, по определению профессора. Другой был гораздо более привлекательным — высокий, русоволосый, державший себя с достоинством испанского гранда. Мура проследила взгляд отца и шепнула ему, что высокий блондин — Илья Михайлович Холомков, богатый вдовец, друг графа Сантамери. Недовольный взгляд отца заставил ее умолкнуть, перешептывания прекратились.

Мура замолчала. Присутствие Ходом кова слегка взволновало ее, но она наблюдала за серым господином и не сводила с него глаз до тех пор, пока музыка не кончилась. Когда раздались восторженные аплодисменты, Мура, к своему удивлению, заметила, что серый господин обернулся и скользнул по ней взглядом, — почувствовал ее пристальное внимание? Ее неприятно поразило, что объект ее наблюдения сразу же после того, как встретился с ней глазами, передвинулся так, чтобы максимально скрыться из поля ее зрения… Боялся, что она его узнает? Или это филер, ведущий слежку уже за ней, Мурой? А если это тот филер, который, по словам доктора, следил за Сантамери? Неужели самозваный граф действительно шпион?

Пренебрегая Шопеном и Шуманом, Мура улучила минутку, чтобы вновь обратиться к Климу Кирилловичу, — она видела, что ее шепот он воспринимает с легкой досадой, но знала, что если не сейчас, то потом она, может быть, и не решиться сказать ему необходимое.

— Клим Кириллович, запомните мои слова, но никому не говорите. До завтрашнего утра должно что-то случиться. Я чувствую.

Доктор Коровкин озабоченно посмотрел на девушку, потупившую взор, ему казалось, что все, что могло случиться, уже случилось.

— Понял, — шепнул он Муре с явным желанием ее успокоить, — можете на меня рассчитывать.

Он вновь весь обратился в слух и зрение — его в данную минуту больше всего волновал концерт Брунгильды. Представить себе весь масштаб ожидающего ее успеха доктор не мог — он не предполагал, что будет почти оглушен несмолкаемыми овациями, криками «Браво!» и «Бис!», что мгновенно на сцене появятся фотографы, жаждущие запечатлеть восходящую звезду, что к самой исполнительнице будет трудно пробраться сквозь плотное кольцо почитателей ее таланта.

— Ради таких минут стоит жить, — говорила Брунгильда, когда, отбившись от поклонников, вместе со своими близкими и друзьями шла по аллеям сестрорецкого парка от курзала к стоявшим у входа коляскам.

Она казалась чуть возбужденней обычного, и Клим Кириллович с удовольствием отметил, что сдержанная радость, легкая приподнятость дисциплинированного духа очень к лицу старшей дочери профессора Муромцева.

Впрочем, и младшая дочь профессора, шествующая рядом с Полиной Тихоновной и погрузившая носик в букет гиацинтов, выглядела спокойной и счастливой. Изредка поглядывая на нее, доктор испытывал что-то вроде недоумения — она ли шептала ему на ухо какие-то странные фразы во время концерта? Или у него начались слуховые галлюцинации?

Доктор Коровкин надеялся, что блестящее выступление Брунгильды — хорошее предзнаменование, и теперь все проблемы и странности, так некстати омрачившие их пребывание на даче, сменятся чередой дней тихих и счастливых.

Дорога из Сестрорецка показалась доктору Коровкину на удивление приятной, он ехал в одной коляске с Мурой и Брунгильдой. Тонувшие в жемчужном свете вечера кусты и деревья дышали покоем. Причудливые контуры затейливых построек походили на маленькие таинственные замки, среди которых молодежь пыталась подобрать самый достойный для волшебницы Брунгильды. Она, улыбаясь, говорила, что пока ее вполне устраивает и «Вилла Сирень», где ее ожидает замечательный рояль.

Они смеялись и потому, что следом за их коляской двигался почетный эскорт: ведомые Ипполитом Прынцаевым велосипедисты оказывали почести Брунгильде — каждый из них вел своего железного коня одной рукой, а в другой держал огромный букет, которым размахивал в такт возгласам «Слава искусству!». Так разрешилась загадка отсутствия Прынцаева на концерте. Он с друзьями слушал музыку, стоя в парке, около сирени — они не решались войти в зал в спортивной форме, — и, как он уверял Брунгильду, к курзалу слетелись соловьи со всего побережья, время от времени птички пробовали вторить музыкальным пассажам, но замолкали, не в силах достичь ее совершенства.

При подъезде к дачному поселку велосипедисты сделали рывок и обогнали экипажи — желая раньше хозяев прибыть к калитке му-ромцевской дачи и выстроиться в две шеренги. Вдоль них и следовало пройти королеве, осыпаемой цветами и поздравлениями.

О своем плане участникам торжества сообщил Ипполит Прынцаев. Единственное, чего он не знал и чего не мог сообщить им, так это того, что после счастливых минут проводов Брунгильды на «Виллу Сирень», когда все наконец окажутся в доме, навстречу им из-за празднично накрытого стола встанут два совершенно незнакомых господина в штатском, но с военной выправкой.

Один из них обведет суровым взором обитателей дачи и обратится к ним с вопросом:

— Кто из вас доктор Коровкин Клим Кириллович?

— Доктор Коровкин — это я! — скажет, улыбаясь и демонстрируя детские ямочки на щеках, друг хозяина дачи. — Чем могу служить?

— Вы арестованы, — услышит он лаконичный ответ.

— Арестован? За что?

— По обвинению в государственной измене.

Муромцевское семейство в полном сборе сидело за празднично сервированным чайным столом на веранде — Глаша постаралась приготовить все как следует к возвращению семейства с концерта старшей барышни. Нарядная скатерть, красивая посуда, холодные закуски, пирожные, не успела она принести лишь заготовленное шампанское, оно хранилось в леднике, а ходить туда в одиночку горничная все еще боялась.

Теперь за праздничным столом кроме профессорской семьи сидели в унынии Полина Тихоновна и Прынцаев, отправивший домой своих друзей-спортсменов. Сам он, естественно, не мог оставить без моральной поддержки близких ему людей в трудную минуту. Кроме того, он очень жалел Брунгильду Николаевну — такой блестящий успех, и такой ужасный финал… Он и сам перенес позавчера подобное, когда, вернувшись на «Виллу» с велопробега, вместо торжеств по случаю его выдающейся победы пришлось всем возиться с Глашей. Прынцаев сочувственно покосился на героиню дня: она сидела неправдоподобно красивая, в концертном платье с шифоновым шарфом на точеных плечах и жемчужными булавками в высокой прическе, и остановившимся взором смотрела на чашку — из-под длинных ресниц девушки поблескивали слезы, но бедняжке удавалось сдержать их. Чуть поодаль от стола стояла горничная, сложив руки под беленьким фартучком. Она тяжело вздыхала, время от времени украдкой крестилась и что-то пришептывала.

Казалось, жизнь в дачном поселке замерла, прекратилась совсем — ни одного звука не доносилось из внешнего мира.

— Ну вот что, дорогие мои, — начал профессор, — пора подвести некоторые итоги нашего дачного отдыха. Вы что-нибудь понимаете? Признаюсь вам, я в шоке. У меня до сих пор не укладывается в голове — как милейший Клим Кириллович оказался впутанным в дело, квалифицированное как государственная измена. Он что, владел какими-то государственными тайнами?

Собравшиеся за столом уныло молчали.

— А дело-то связано со шпионажем, — продолжил профессор, обводя взглядом озадаченных дам и своего ассистента. — Доктор арестован сотрудниками военно-морской контрразведки. Что все это значит? Чем вы здесь занимались? С кем знакомились?

— Друг мой, — вступила Елизавета Викентьевна, — наши девочки не так плохо воспитаны, как ты намекаешь.

— Хорошо, хорошо, — заторопился профессор, — я не прав. Но и вы простите меня — я в полнейшем смятении. Кстати, уважаемая Полина Тихоновна, что именно нашли и забрали представители контрразведки при обыске в вашем флигеле?

— Да ничего, — тяжело вздохнула тетушка Клима Кирилловича, — разве что «Русское богатство», где несносный Вересаев. Его и забрали. Да и кое-какие газеты, помните, когда офицер застрелился, их Ипполит Сергеевич со станции привез. Там из молодых среди покойников мы нашли князя Салтыкова.

— Князь Салтыков? — Профессор приподнял левую бровь, что являлось верным признаком крайнего недоумения. — Ну и что?

— Как что, папа! — воскликнула Мура. — Так ведь он-то и застрелился перед нашей дачей!

— Да? — удивился Муромцев. — Помнится, мы только предполагали, что самоубийца и есть скоропостижно скончавшийся молодой князь. Нет, не может быть.

— Дело в том, что сам Клим Кириллович назвал мне фамилию самоубийцы, — Ленсман показал ему предсмертную записку офицера, там было его имя.

— Так что же вы молчали до сих пор, черт побери! — в ярости вскричал профессор. — Болтаете черт знает какую чепуху, а самого главного не говорите! Может быть, вы знаете и причину, по которой морской офицер застрелился прямо перед моим носом?

— Я думаю, он застрелился из-за Псалтыри! — произнесла еле слышно Мура.

— Что?! — взревел Николай Николаевич, подходя к дочери и грозно нависая над ней. — Что еще за чертовщина?

— Николай Николаевич, успокойся, — снова вступила Елизавета Викентьевна, — не надо так часто поминать черта. Нам и без него хватает хлопот.

— Я только одного не могу понять, как связан Климушка с самоубийцей и при чем здесь какая-то Псалтырь, — всхлипнула Полина Тихоновна, и вслед за ее всхлипываниями профессор услышал сдержанные рыдания Брунгильды, закрывшей лицо обеими руками, и шмыганье Глаши, поднявшей к лицу край белого фартучка.

Профессор вернулся на свое место и стукнул кулаком по столу, отчего все еще пустые чашки зазвенели.

— Довольно. Замолчите. Сейчас вопросы задаю я. Извольте изъясняться вразумительно. Мария Николаевна, отвечайте — был ли знаком Клим Кириллович с князем Салтыковым?

— Думаю, что нет. — Мура отрицательно покачала головой. — Но ты, папа, мог это заметить лучше, чем я.

— Как понимать твои слова?

— Но самоубийца, то есть князь Салтыков, совершил свой поступок, обращаясь к вам, — то есть к тебе и к доктору. Доктор тоже свидетель этого происшествия.

— Нет, не думаю, чтобы Климушка от меня что-то скрывал, — заверила Полина Тихоновна, — если бы он был знаком с князем, я бы знала.

— Да, — после некоторого раздумья резюмировал профессор, — не поверю, что доктор, если бы он знал Салтыкова, не попытался бы предотвратить самоубийство. Нет, мне кажется, Клим Кириллович, так же как и я, в полном замешательстве слушал бредовые речи пьяного незнакомца и был не меньше моего потрясен последовавшей трагедией. Но все-таки… Почему князь явился к нашей даче — пьяный и с револьвером в кармане? Почему он не нашел другого места для самоубийства?

Подавленные дамы молчали.

— Брунгильда Николаевна, — строго обратился отец к старшей дочери, уже справившейся с рыданиями, — припомните, голубушка, не было ли среди ваших поклонников князя Салтыкова?

Брунгильда вспыхнула и ничего не ответила. Ипполит Прынцаев, сидящий рядом с ней, острее всех почувствовал всю глубину душевной раны, нанесенной дочери бесчувственным отцом, равнодушным к тому, что чествование пианистки в кругу семьи так и не состоялось. Он сжал в кулаки руки, лежащие на столе, и сказал как можно солиднее:

— Уважаемый Николай Николаевич, насколько мне известно, князь Салтыков не снимал дачу в нашем поселке.

— Вероятно, он служил в Кронштадте и прибыл для краткого отпуска на берег, — предположила Елизавета Викентьевна, — здесь многие морские офицеры проводят свободное время.

— Но не все стреляются перед нашей дачей, по счастью, — отрезал профессор. — Итак, продолжим. Дачу он здесь не снимал, от неразделенной любви к нашим красавицам не страдал. Значит, он мог иметь отношение к какой-то информации, являющейся военной или государственной тайной, что, в сущности, одно и то же. И именно из-за него и арестовали Клима Кирилловича. Так получается? Что могло связывать доктора и князя, морского офицера?

Профессор обвел взором дам, смотревших на него как на ожившее божество, — с почтением, умилением и страхом. Только Мура сидела опустив глаза и прикусив нижнюю губу — будто что-то припоминала.

— Мария Николаевна, я вижу, вам есть что мне сообщить. — Такой тон профессор обычно употреблял в общении с нерадивыми студентами.

— Они связаны через Псалтырь! — воскликнула Мура и, увидев округлившиеся глаза отца, поспешила пояснить: — Дело в том, что в тот вечер, помните, когда Клим Кириллович приехал и когда нас всех напугал омерзительный жирный мотылек…

— Короче, пожалуйста, короче, без мотыльков, цветочков и бантиков, — поморщился профессор. — Ну же, что произошло в вечер, когда приехал Клим Кириллович?

— Вот я и говорю, когда мы все сидели на веранде, вернее, приводили в чувство Брун-гильду, доктор, подходя к калитке, встретил какого-то невзрачного попа, не местного… И поп просил его передать Псалтырь невесте князя Салтыкова.

— Ничего не понимаю! — хлопнул ладонями по столу профессор. — Повторите еще раз!

— Поп около нашей калитки просил Клима Кирилловича передать Псалтырь невесте князя Салтыкова, — покорно пролепетала Мура.

— И где здесь невеста князя? — язвительно произнес профессор, обводя глазами многочисленную дамскую часть общества. — Надеюсь, пока я занимался переоборудованием своей лаборатории, никто из вас тайно не обручился?

— Я впервые слышу про Псалтырь, — удивленно заметила Елизавета Викентьевна. — Действительно, странная история. А ведь в тот вечер у нас никого не было. Только милая Зизи.

— Но Зинаида Львовна, кажется, находится под… э-э-э… покровительством графа Сантамери. — Прынцаев слегка покраснел, покосившись на Брунгильду.

— Надеюсь, меня-то не подозревают в тайном обручении с князем Салтыковым. — Елизавета Викентьевна постаралась подчеркнуть вызывающе-внятным тоном всю абсурдность профессорского вопроса.

— Так, хорошо, — сдвинул брови Муромцев, — значит, остается Мария Николаевна Муромцева. Жаль, что моя любимая дочь пренебрегла отцовским благословением.

— Я думаю, что у истории с Псалтырью есть какое-то другое объяснение, — поспешила исправить ситуацию Полина Тихоновна, тщательно скрывающая обиду на племянника — почему он не рассказал ей про Псалтырь? Впрочем, ее обида почти уравновешивалась сознанием того, что и она кое-что скрыла от любимого племянника…

— Ну что ты молчишь, душа моя? — продолжил профессор, играя желваками на скулах.

— Я думаю, — ответила Мура. — А действительно, получается, что невеста князя — это я.

— Что ты такое говоришь, доченька? — всплеснула руками Елизавета Викентьевна. — Опомнись!

— Но Клим Кириллович и в самом деле рассказал мне про встречу с попом, показал Псалтырь, и я ее взяла…

— Час от часу не легче! — вскричал профессор. — Если ты взяла ее, то немедленно неси ее сюда! Возможно, ее и искали те, кто арестовал Клима Кирилловича? Может быть, она и спасет его? Что в ней?

Мура не двинулась с места. Она подняла глаза и перевела их на Глашу: горничная стояла как изваяние, прижав к лицу обеими руками белый фартук, — над ним недвижно горели ужасом два круглых карих глаза.

— Ее нет. — Мура выдержала паузу. — Она исчезла…

Профессор чувствовал, что начинает задыхаться от возмущения: чем дальше продвигалось его расследование, тем больше алогичного и дикого приходилось ему узнавать.

— Я еще не сказала, папочка, о том, что на Псалтыри была надпись, — виновато продолжила Мура. — Там было написано: «ТСД. Саркофаг Гомера».

— Ну и что? — вскинул левую бровь профессор. — Какой смысл в этих дурацких словах?

— Из-за саркофага Гомера граф Сантамери вызвал на дуэль доктора, к счастью, недоразумение разрешилось, — пояснила Елизавета Викентьевна.

— А какое отношение к этой истории имеет Сантамери, он что — французский шпион? Вы что, тут подводные лодки взрываете?

— Сантамери ни при чем. Его интересует только саркофаг, — поспешила включиться Брунгильда, — старая гробница, которую граф хочет купить. Они с Климом Кирилловичем из-за возраста камня повздорили.

— Да-да, Климушка мне рассказывал, — подхватила Полина Тихоновна, — там еще наш Пузик вытащил какую-то палку.

— Наш! Пузик! Неужели он уже наш? — вздохнул профессор. — Продолжайте, прошу вас. Я вижу, у вас здесь немало интересного произошло в мое отсутствие. Итак, князь застрелился, невеста без места, граф Сантамери, вероятно, погиб-таки на дуэли, поскольку я его не вижу, Псалтырь исчезла, зато Пузик вытащил какую-то палку.

Женщины растерянно переглядывались, как бы не решаясь сказать что-то важное.

— Я смотрю на вещи просто, — заявил профессор, — никакой мистики. Если Псалтырь и пропала, то, значит, кто-то ее украл. Кто?

Женщины молчали.

— Я надеюсь, господин профессор, вы меня не подозреваете? — С оскорбленным видом Ипполит Прынцаев встал со стула и уперся ладонями в стол. — Я здесь единственный посторонний… И я, конечно, не граф Сантамери — он ведь вне подозрений, ясно.

— Ах, голубчик, не морочьте мне голову, — с досадой отмахнулся профессор, — я просто думаю. И никто не хочет мне помочь.

— Господин профессор! — раздался откуда-то сдавленный голос. — Господин профессор!

Николай Николаевич Муромцев встрепенулся и увидел, что голос исходит от окна, возле которого стоит горничная Глаша, терзающая обеими руками белый фартук.

Профессор поднялся со стула и подошел к ней. Он положил ей руку на плечо и сказал как можно мягче:

— А про вас-то я и забыл совсем, что непростительно. Вы — девушка серьезная, без всяких глупостей в голове. Вы должны что-нибудь важное знать, помогите старику разобраться.

Он подвел Глашу к столу и усадил на свое место. Она не поднимала глаз, и Николай Николаевич заметил, что его домочадцы с каким-то странным жалостливым выражением лиц наблюдают за горничной.

— Ничего не бойтесь, Глафира, успокойтесь. Скажите, что вы думаете обо всем том, что здесь говорилось.

— Я думаю, — начала робко Глаша, — что Псалтырь украл Петя Родосский.

— Так-так. — Потирая руки, удовлетворенный профессор стал расхаживать за спиной горничной. — Продолжайте, милая. Почему вы так думаете?

— Он расспрашивал меня о ней и просил ее показать. И потом, он сказал, что Гомер — нехристь.

— Отлично, превосходно, что-то такое я припоминаю, — ободрил девушку Муромцев, — насчет Гомера он прав, хотя я никогда об этом не думал. Значит, Псалтырь была у вас?

— Да, Мария Николаевна мне ее подарила, и я рассказала о ней господину Родосскому.

— Значит, он знал, где она лежала, — заключил профессор. — А его чем интересовал саркофаг Гомера? Может быть, и он хотел его купить?

Глаша повернулась к профессору и захлопала глазами.

— А ведь я думаю, что в предположении Глаши что-то есть, — сказала Брунгильда. — Помнишь, Машенька, там, у саркофага, сторож нам рассказывал о студентах, которые пытались проникнуть к раритету, и, по его описанию, их предводитель напоминал Петю.

— Нет, невероятно, — с решительным видом заявила Полина Тихоновна, — Петя там быть не мог. И вообще, он очень скромный и стеснительный молодой человек.

— Правда, немного склонный к терроризму, — добавил профессор. — И что — вы думаете, он хотел взорвать саркофаг?

— Петя любит взрывные механизмы, они его интересуют больше, чем велосипеды, — испуганно вскочил Прынцаев, — Но я не думал, что он с кем-то связан.

— Да, может быть, он и интересуется взрывными механизмами, — включилась в обсуждение Брунгильда, глаза ее окончательно просохли, — но напасть на Глашу он не мог.

— Та-а-ак, — протянул профессор, — кажется, мне скоро потребуются валерьяновые капли. — В моем доме происходит черт знает что, а я сижу, как дурак, в своей лаборатории. Значит, Петя Родосский интересовался Псалтырью, в которой что-то написано про саркофаг, и ее похитил. Зачем-то ходил вокруг саркофага и что-то замышлял. Потом напал на Глашу. Где и когда?

— Во время велопробега, — пояснил Прынцаев, — когда мы вернулись, то нашли Глашу связанной в погребе.

— А из дома исчезли собака и граммофон, — подхватила Елизавета Викентьевна.

— А Мура еще боялась, что в доме заложен динамит, — вспомнила Брунгильда, — не разрешала нам к дому подойти.

— От такого дурака, как этот студент, — сказал профессор со злобой, — и ожидать ничего хорошего не приходится. Граммофон и собака! Для подростка вполне привлекательная добыча. Теперь о главном. Мура, доченька, объясни же наконец, с чего ты решила, что под нашу дачу была подложена бомба?

— Я думала… то есть я предполагала… — начала Мура. — Ну в общем, я решила сначала, что слова на Псалтыри «ТСД. Саркофаг Гомера» означают — Тайный Склад Динамита в Саркофаге Гомера.

— Допустим, — согласился профессор, — сначала ты решила так. А потом?

— А потом я соединила это с рассказом сторожа: он рассказывал, что около саркофага крутились студенты. И главное, я прочитала записку, которая выпала из Петиного кармана на старте велопробега.

— Но она, надеюсь, не исчезла? — спросил с уверенностью Муромцев.

— Нет, она здесь, — обрадовалась Мура.

Она смущенно достала из лифа сложенный небольшой белый квадратик и протянула его отцу. Профессор развернул бумагу и прочитал вслух:

— «Товар получен. Вес — 1 фунт. Химический состав проверен. При транспортировке безопасен. Инструкция прилагается. Срок — 3 дня. Теодор Сигизмунд Дюпре».

— И почему ты не показала ее мне, доченька? — спросила укоризненно Елизавета Викентьевна.

— Я не хотела тебя огорчать, мамочка, — потупилась Мура. Вторую записку, извлеченную из контейнера, она решила не отдавать. Без нее ей не спасти Пузика.

— Позвольте, позвольте, — перебил их профессор, — я ничего не понимаю. Кто такой Теодор Сигизмунд Дюпре?

— Не знаю, — призналась Мура, — наверное, какой-нибудь псевдоним, социалисты часто ими пользуются. Но сам текст записки, мне показалось, говорит о какой-то тайной операции — может быть, о получении взрывчатки. Или ее компонентов. К тому же там какие-то инструкции…

— Все, довольно, с ней разберутся без нас. — Профессор сложил бумажку и спрятал ее в карман. — Еще успею на последний поезд! Бумажка может спасти Клима Кирилловича. А студента пусть арестовывают, если еще не арестовали. Я еду в Петербург!

Профессор решительно поднялся с места и направился было к дверям, но неожиданно встал как вкопанный, — он и не заметил, как неслышно Полина Тихоновна подошла к дверям раньше него. Теперь она стояла, загородив собой дверь и раскинув в стороны обе руки.

— Пп-по-л-л-ина Тихоновна, дорогая, — начал он растерянно, — зачем вы здесь?

Полина Тихоновна смотрела на профессора Муромцева и, кажется, подыскивала слова, чтобы сказать ему что-то важное.

— Николай Николаевич! — запинаясь и пряча глаза, произнесла она. — Если вы поедете сейчас в Петербург, вы навеки погубите мое доброе имя!

Это был последний день графа Сантамери в Петербурге: он выполнил завещание отца и теперь мог со спокойной душой возвращаться во Францию. Саркофаг Гомера он купил — за цену, не показавшуюся графу слишком высокой, хотя бывшие владелицы дивного раритета придерживались, похоже, другого мнения. Они делали вид, что с сожалением расстаются с мраморной гробницей, хотя вряд ли заметили бы момент, когда хрупкое сокровище превратилась бы под дождями и снегами в груду никому не нужных обломков. Рене старался, может быть чуть-чуть преувеличенно, высказать свою благодарность и просил выразить признательность за содействие княгине Татищевой, если он не сумеет засвидетельствовать его лично. Но по некотором раздумье, уже вывезя саркофаг в порт и со всеми предосторожностями погрузив его на палубу корабля «Gloire», сам наведался в особняк на Караванной.

Княгиня приняла его в своем кабинете любезно, но довольно холодно. Она выдержала значительную паузу, разглядывая гостя. Граф терпеливо дожидался, усевшись в указанное кожаное кресло, когда хозяйка заговорит. И когда она заговорила, он был несказанно удивлен.

— Милостивый государь, — старая княгиня повернулась к посетителю таким образом, чтобы он видел ее медальный профиль, — я хорошо изучила коллекцию древностей своего покойного мужа и его архив. Надеюсь, вас не удивит моя осведомленность в некоторых вопросах.

— Мадам, я слишком многим вам обязан, и моя почтительность к вам безгранична.

Княгиня Татищева иронически улыбнулась, посмотрела ястребиным взором на гостя и продолжила, тщательно подбирая слова:

— Я знаю, граф, что вы принадлежите к древнейшему роду, с которым связано много тайн. Мне также известно, что в вашей фамильной коллекции есть уникальные раритеты. Не прошу вас открывать мне семейные тайны.

Она остановилась, и граф почувствовал, что она заметила охватившее его волнение. По меловой бледности, разлившейся на лбу и щеках гостя, княгиня поняла, что находится на верном пути.

— Милый граф, — продолжила она более мягко и тихо, — есть некоторые знания, недоступные профанам, а посвященные говорят о них и без слов. Я оказала вам дружескую услугу. Могу ли я рассчитывать на ответную?

Пересохшими губами гость вымолвил:

— Разумеется, княгиня, в пределах моих возможностей.

Госпожа Татищева внимательно посмотрела на графа, как бы размышляя, стоит ли продолжать далее разговор.

— Я знаю, что ваш далекий предок — его звали Николай — был великим полководцем и славным воином-рыцарем. Но я знаю также, что его перу принадлежит пергаменная рукопись блестящей поэмы.

Гость ждал продолжения, по его непроницаемому лицу было непонятно — подтверждает ли он слова княгини или нет.

Она вздохнула и опустила глаза:

— Где хранится рукопись, мне не известно. Но, может быть, это знаете вы. Точное название мне так же не известно. Мой покойный муж указал два предположительных — «Песня о Троянском бегстве» и «Плач Посейдоновых стен».

Гость молчал, сцепив пальцы рук.

— Я бы заплатила за все хлопоты, связанные с изготовлением фотоснимка первой страницы рукописи. — Княгиня теперь смотрела ему прямо в глаза. — Буду вам, граф, весьма признательна, если вы посодействуете этому.

Сантамери встал и поклонился хозяйке.

— Простите, что задержала вас. — Княгиня протянула гостю маленькую изящную ручку, обтянутую сухой, но гладкой кожей. — У молодых всегда столько забот и развлечений! Не то что у нас, стариков. Рада была принять вас.

— Мадам, если я вас правильно понял, то мне теперь в России никогда не будет одиноко.

Граф поцеловал ручку улыбающейся хозяйки, поклонился и вышел в сопровождении лакея, вызванного в кабинет с помощью электрического звонка.

Рене чувствовал себя потрясенным, но старался отогнать от себя страшные подозрения. Откуда, откуда княгиня могла узнать тайну, которая так тщательно, с такими предосторожностями хранилось в их семье на протяжении нескольких столетий? Она сказала, что из бумаг своего покойного мужа, но откуда же об этом узнал он, князь Татищев? Невероятно! Многовековое молчание, окружавшее хранимую в фамильном замке старинную рукопись, было вызвано смертельной опасностью — опасность грозила и самой рукописи, которую непременно бы уничтожили, и жизни всех представителей рода Сантамери по мужской линии! Сколько раз судьба рода висела на волоске! Сколько раз трагический рок преследовал его предков!

Жаль, что не ему суждено дожить до времени, когда мрачные тучи над родом Сантамери развеются. По семейному преданию, святой Георгий Византиец в свои последние дни говорил, что проклятие над родом Сантамери будет в силе лишь до конца тысячелетия. Еще сто лет! Правда, покойный отец графа, Николас Сантамери, считал, что несчастий станет гораздо меньше, как только в семейную собственность вернется саркофаг Гомера.

До отъезда еще оставалось немало времени, и граф решил поехать во французское посольство, чтобы проститься с господином де Монтебелло, если он уже вернулся, и поблагодарить его за содействие. Там же он собирался узнать адрес своей бывшей подопечной — он же обещал возместить ей потерю, купив новый граммофон!

Господин де Монтебелло встретил графа Сантамери любезно, но явно нервничая. Чуть быстрее обычного он подходил к телефонному аппарату, если раздавался звонок. Поддерживая светскую беседу с соотечественником, посол все-таки не мог скрыть какой-то подспудной озабоченности. Адреса Зинаиды Львовны Коромысловой, известной под сценическим псевдонимом Зизи Алмазова, посол не знал. Но он со всей возможной любезностью разъяснил графу, что ее, вероятно, можно найти в Сестрорецке, в ресторане «Парадиз» или на даче господина Гарденина. В любом случае там ему укажут, где находится заинтересовавшая графа барышня.

— Не думал, милый граф, что русские женщины так вас впечатлят, — игриво подмигнул на прощание посол. — И как она успела пленить ваше сердце всего за несколько дней?

— Господин посол, должен вам признаться, что подумываю о своих делах в России. Возможно, мадемуазель пригодится мне для рекламы и продвижения моих товаров на российских рынках.

— Шутник вы, граф, — засмеялся посол, — но вам виднее, у меня коммерческих талантов нет.

Граф Сантамери ехал в экипаже в Сестрорецк. Даже хорошо, что его автомобиль находится в порту, готовый к отправке на родину. Удивительно, как он не развалился на варварских русских дорогах. Впрочем, в экипаже достаточно удобно, сиденье мягко пружинило, навстречу летел легкий ветерок, наполненный летним изнурительным благоуханием.

В Сестрорецке Рене отпустил извозчика и решил прогуляться — времени оставалось вполне достаточно. Сам городок, конечно, пыльный и грязный, с покосившимися деревянными домиками. Но приморская часть, где селятся состоятельные люди, очень хороша. И дома здесь не только деревянные, но и каменные, с витражами, с украшениями из цветных камней.

Граф вошел на территорию Курорта в прохладный тенистый парк. Справа от центральной аллеи пряталось длинное двухэтажное деревянное здание, с галерей на втором этаже, с резными балясинами, перильцами, карнизами — пансионат. Аллея привела графа к желтому трехэтажному зданию лечебницы, обогнув которое, он очутился перед стеклянной галереей, преграждавшей выход к морю.

Гарденина граф нашел в бильярдной комнате курзала на берегу моря, и довольно быстро. Лощеный брюнет ему не понравился, но зато сообщил гостю петербургский адрес Зинаиды Львовны, добавив, что сегодня она, кажется, собиралась ехать в Териокки в сопровождении молодого мецената Ильи Михайловича Холомкова.

Граф не проявил никакого интереса к новому другу прелестной Зизи, но тщательно записал адрес певицы, чтобы перед отплытием из России купить граммофон и оставить адрес для доставки по назначению.

Из курзала Рене вышел на террасу, оттуда открывался широкий морской простор. Вдоль прибрежной полосы белесоватого песка, резко контрастирующей с темной зеленью соснового леса, тянулась длинная эспланада, украшенная бронзовой статуей русского царя Петра. Берег показался ему слишком многолюдным, а небольшие закрытые экипажи-будки, в которые были впряжены маленькие лошадки, просто забавными — в этих экипажах русских везли по мелководью залива, чуть ли не за милю от берега, купаться. Даже сюда доносилась музыка военного оркестра, в дневной час играющего на открытой террасе.

Потом граф вернулся в ресторан курзала, чтобы пообедать. Он сидел в полном одиночестве в дальнем уголке, скрытом от посторонних взоров кустом магнолии. Обед его затянулся дольше обычного, ибо через магнолиевый куст он заметил пришедшего сюда же Гарденина — тот уселся за стол возле куста рододендрона, и через минуту к нему присоединился какой-го невзрачный человек в сером костюме.

Граф Сантамери не желая больше встречаться с этим господином, давшим ему адрес Зизи, поэтому дождался, когда он уйдет и лишь спустя пять минут покинул обеденный зал ресторана и отправился на станцию…

Бесконечный июньский день, последний день графа в Петербурге, все еще длился. Солнце светило с высоких небес, хотя уже близился вечер. Саркофаг, надежно прикрытый непромокаемой тканью, находился в безопасности на палубе французского корабля, граммофон был куплен и отправлен по адресу. Но оставалось еще предостаточно времени, которое надо было чем-то заполнить. Он вспомнил о дачном поселке, где провел несколько дней в обществе Зизи. Не пройтись ли еще раз по улочкам поселка, не взглянуть ли на дома-игрушечки, среди которых нет двух одинаковых…

Граф Сантамери поехал по Большой дороге к дачному поселку — на подъезде к нему, примерно за версту, справа, на обрывающейся отвесно гранитной скале стоял аккуратный домик с крошечным флигельком в сторонке. Домик пользовался дурной славой, хотя и назывался «Купидон»; днем можно было разглядеть на его острой башенке забавный флюгер — белую фигурку младенца с трубой в руке. В строении никто не обитал, его огораживал высокий забор, и только у края скалы участок целиком открывался взору.

Граф скользнул взглядом по даче «Купидон» и через мгновение вновь посмотрел вверх — показалось ему или нет, но там, где ютился флигелек, мелькнул свет? Граф Сантамери велел извозчику остановиться и решил дальше пойти пешком.

Вечер уже сменился светлой ночью. Изредка то тут, то там раздавался короткий собачий лай — и снова все смолкало. Недвижная листва деревьев казалась погруженной в сон. Вдруг из-за поворота на него выскочила какая-то фигура. Он оказался на пути у женщины, голову и фигуру которой скрывал большой цветастый платок.

— Ах, — вскликнула она, очутившись в объятиях графа, — вы?

Граф Сантамери отступил на шаг и вгляделся в лицо незнакомки:

— Мадемуазель Мари? Что вы здесь делаете?

— Рене, а что здесь делаете вы?

— Я уезжаю. — Граф обворажительно-застенчиво улыбнулся. — И вот подарок судьбы — встреча с вами.

— Вы меня ждали? — В голосе барышни слышалась явная угроза.

— В каком-то смысле да. — Озадаченный граф решил умерить свою галантность.

— Отдайте Пузика, как обещали, — жестко заявила девушка.

— Вашу дворнягу? С удовольствием вернул бы, если б знал, где ее найти, — холодно и обиженно ответил он. — Что же касается обещания, то о нем я припомнить не могу.

Мура смотрела на него изучающе. Потом вздохнула.

— Простите, Рене, я совсем потеряла голову. Все из-за Грегоровиуса. Я вас подозревала…

— В чем, в чем, милая Мари?

— Потом скажу. Сейчас мне некогда. Я тороплюсь.

— Простите, но я не могу оставить вас одну. Ночью, на берегу. Я вас провожу. Прошу вас мне не отказывать.

— Хорошо, Рене. Но только при Дьух условиях. Первое — я знаю вашу тайну, и я храню ее. Клянетесь ли и вы хранить мою тайну?

— Клянусь, — сказал побледневший граф, — хотя ничего и не понимаю. Вы меня пугаете. А второе условие?

— Только если у вас есть оружие.

Петя Родосский сидел в полном мраке в полуразрушенном флигельке заброшенной дачи «Купидон». Сложившаяся ситуация вынуждала его скрываться ото всех — и он нашел единственное убежище, где мог чувствовать себя в относительной безопасности. Охраняла его покой дурная слава этого места и высокий забор, отгораживающий от всего мира.

Петя знал, что сюда никто не придет и он может переждать в укромном месте самые ужасные дни своей жизни. Уже вторые сутки он безвылазно сидел среди старой полусгнившей рухляди в темном сарае, бывшем когда-то летним флигелем. И только один раз он попытался тайком пробраться на дачу Муромцевых — увы, ему не удалось прихватить оттуда никакой еды, а те сухари, которые он в панике захватил с собой, уже кончались. Он грыз их очень экономно, запивая водой, которую ночью достал из старого заброшенного колодца… За пределы своего убежища Петя носа не казал.

Отсутствие достаточных средств к существованию казалось Пете Родосскому главной причиной его несчастий. Он уверил себя, что при наличии у него состояния, хотя бы скромного, и барышни Муромцевы относились бы к нему с большей симпатией. Из-за безденежья он не мог оказывать барышням знаки внимания: купить мороженое, например, не говоря уже о том, чтобы принести модную пластинку для прослушивания на граммофоне. Все, что требовалось ему для жизни, приходилось искать среди дешевых, копеечных товаров. Петя с трудом экипировался для участия в велопробеге, хорошо еще, что Прынцаев одолжил ему на лето свой старый велосипед. Купаться Петя и вовсе не ходил — из-за отсутствия купального костюма.

Теперь он ненавидел все: и «Народное мыло» ценой в одну копейку за кусок, которым ему приходилось пользоваться, и грошовые товары фирмы «Брокар и К°». Петя тяжело вздохнул: мазь для комаров он покупал тоже дешевую, а потому и вовсе не действующую на кровососов.

Петя Родосский надеялся, что его пребывание во флигеле не затянется. Он зажег маленький огарок свечи и поднес его к зеркалу; в каждом заброшенном доме почему-то обязательно находится осколок зеркала — мутный, с черными царапинами на изнанке. Из глубины зеркала на Петю воззрилось чудовище — на лбу, щеках и подбородке выступали кривые бугры. Он быстро задул свечу и едва сдержался от слез, так ему стало себя жалко.

Чудесная теплая белая ночь казалась созданной для мечтаний и сочинения стихов, для прогулок под окнами милой девушки… Но никак не для томительного ожидания в темном сарае. Петя прислушался. Странные звуки — уже вторую ночь раздавались откуда-то снизу, словно из-под земли, странные и жуткие — глухие, похожие на тоскливый вой на одной ноте.

Юноша прислушался. Вокруг царила тишина. Он свернулся калачиком на старой продавленной кушетке — если все закончится благополучно, он непременно разыщет Теодора Сигизмунда Дюпре и собственными руками бросит в него портфель со взрывчаткой!

Он уже начал засыпать, как вдруг ему почудились чьи-то шаги, кто-то явно ходил по участку. Петя широко распахнул глаза и затаил дыхание. Продавленная кушетка предательски скрипела при каждом движении, и затворник долго размышлял, как бы встать с нее с наименьшим шумом. Наконец он с трудом скатился с кушетки на пол и на коленях пополз к двери. Он хотел добраться до щелочки, сквозь которую можно было обозревать окружающее пространство.

На пустующей даче Петя Родосский находился не один!

Какой-то человек в сером костюме с плетеным коробом в руках шел от забора по направлению к крыльцу заброшенного дома. Петя разглядел его довольно хорошо. Кажется, неожиданный ночной гость не раз встречался ему на улочках дачного поселка, на пляже… Сейчас верхнюю часть его лица затеняла шляпа, а чрезмерно пышные усы скрывали рот и подбородок.

Пришелец поставил плетеный короб и приблизился к двери дома, прочно, как казалось, заколоченной двумя досками крест-накрест. Без больших усилий снял потемневшую крестовину и отставил ее к перилам. Затем он достал из кармана ключ и открыл дверь. После этих манипуляций у двери он вернулся за коробом и вместе с ним скрылся в глубине дома.

Петя огляделся: не спрятаться ли куда-нибудь? А вдруг пришелец заглянет и во флигель? Юноша не считал себя закоренелым трусом, но он никогда еще не испытывал такого страха. Что за человек по ночам приходит на заброшенную дачу? Что он сюда приносит? Или что-то собирается вынести? Не преступник ли?

И тут из-под таинственного дома снова раздались жуткие завывания, громче и тоскливее, чем прежде, но, достигнув душераздирающей высоты, они неожиданно смолкли, потом прокатились по воздуху еще две волны то ли утробного взвизга, то ли загробного урчания. Снова наступила тишина. Петя почувствовал, что по его лбу текут капли пота. Он отодвинулся от щели и сел на корточки — что делать?

Однако через секунду он вновь жадно прильнул к щели. Но его обзор был не слишком велик, и он не мог видеть, как человек с пышными усами поднялся на крошечную башенку, и стал в бинокль разглядывать морское побережье. Он стоял там довольно долго.

Петя устал смотреть в щель на пустой двор, и кожа на его лице вновь начала страшно зудеть — зуд утишали только истолченные травы, смешанные с золой, — как хорошо, что умная и мудрая Полина Тихоновна сообщила ему рецепт, вычитанный ею в какой-то брошюрке! Петя быстро отполз в угол, где хранил банку со спасительным средством и вместе с ней вернулся к щели. Он быстро нанес на лоб и щеки серо-зеленую пасту. Зуд начал стихать, в такие минуты Пете казалось, что и безобразные бугры на его лице начинают уменьшаться…

Прошло еще некоторое время, и дверь на крыльцо отворилась. Из дома вышел серый господин с плетеным коробом, закрытым сверху крышкой. По его осанке угадывалось, что короб заполнен чем-то весьма тяжелым.

В голове Пети промелькнули жуткие картины: расчлененные трупы, связки ворованных вещей, увесистые брикеты взрывчатки…

Серый человек спустился по ступенькам крыльца и поставил свою ношу на землю. Затем он вновь скрылся в доме и довольно быстро вышел вновь, двигаясь спиной вперед и держа что-то обеими руками. Петя не мог видеть, что именно вынес из дома и опустил на пол крыльца странный посетитель. Но зато проследил, как мужчина запер ключом дверь, вновь навесил на нее деревянную крестовину и присел, скрывшись за резными перильцами.

Петя вздрогнул: мощный шаляпинский бас прокатился по недвижному воздуху — территорию дачи «Купидон» огласили звуки арии Мефистофеля. Под раскаты могучего голоса серый человек встал во весь рост, начал спускаться по ступенькам, повернулся лицом к флигельку, и несчастный юноша увидел, как блеснули зубы между пышными усами — человек явно смеялся. Загадочный пришелец взял в руки стоявший на земле короб и скрылся из поля зрения Пети Родосского, с ужасом вслушивающегося в звучание оперного шедевра…

«Неужели граммофон? — думал Петя, — Зачем здесь граммофон? Зачем странный человек посреди ночи устроил такой шум? А вдруг сюда нагрянет полиция?»

Петя прислонился спиной к двери и снова — механически — запустил ладонь в банку с травянисто-зольной смесью. Вязкое снадобье покрыло его лицо прохладной маской. Да кончится ли когда-нибудь это оглушительное пение?

И пение кончилось. Причем резко и неожиданно, на половине фразы. Петя обернулся и прильнул глазом к щели. О Боже! На крыльце стоял еще кто-то! Петя силился разглядеть нового гостя — откуда он взялся? Гость был явно ниже и худее предыдущего визитера, шляпа так же скрывала верхнюю часть лица, но усы отсутствовали. В волшебном свете белой ночи второй гость выглядел совсем невзрачным. Он быстро спустился по ступенькам крыльца, сплюнул на землю с откровенной досадой. В какой-то момент глаза его остановились на двери флигеля, и Петя похолодел, но таинственный незнакомец, немного согнувшись и ступая по-кошачьи, отправился к забору и скрылся.

О Боже! За тем серым господином следят! Полиция? Или воры из другой банды грабителей, которые охотятся за его добычей? А вдруг на даче устроили фабрику бомб? Петя терялся в догадках. Он не знал, что делать, — остаться в своем укрытии или срочно бежать куда глаза глядят?

В конце концов Петя решил выйти из ставшего ненадежным флигеля — казалось, прошло уже очень много времени и скоро наступит рассвет, надо торопиться. Хотя на самом деле пробежало всего несколько минут. Он встал, осторожно открыл дверь, прислушался. Ни единого звука не нарушало тишины белой ночи.

Стараясь ступать бесшумно, он двинулся по мягко стелющейся траве к крыльцу. Как он и предполагал, там стоял граммофон. Петя осторожно поднялся по ступенькам, взялся за крышку граммофона и начал опускать ее. Когда крышка граммофона опустилась, Петя заметил в ее правом нижнем углу маленькую металлическую бабочку — на ней было что-то выгравировано. Он наклонился, пригляделся и прочел украшенную завитушками надпись: «Очаровательной Зизи Алмазовой».

Петя отпрянул. «Как здесь оказался граммофон, еще недавно стоявший на веранде дачи Муромцевых?»

Мало того, что ему приходится уже не один день скрываться, так теперь придется, верно, перейти просто на нелегальное положение… И в довершение ко всем его несчастьям и неудачам еще и похищенный граммофон? Из каких чудовищных случайностей складывается судьба порядочного, но бедного человека!

Зачем он дотронулся до проклятого граммофона? На крышке остались отпечатки его пальцев!..

После пережитого потрясения Николай Николаевич Муромцев думал, что не заснет всю ночь! Даже самые умные женщины оказываются совершеннейшими дурами, когда возникает необходимость логически мыслить. Сколько наворотили во время своего летнего пребывания на даче! И не удосужились сообщить ему, главе семейства, о таких важных вещах!

Впрочем, и Елизавета Викентьевна хороша, могла бы более внимательно присматривать за дочерьми, девочки находятся в очень опасном возрасте. Не определились в жизни, не знают ее по существу. Скоро замуж засобираются, а кого выберут, сумеют ли найти достойного спутника жизни? Слишком девочки привередливы, да и общаются черт знает с кем!

Елизавета Викентьевна все полагается на хорошее семейное воспитание, на разумность своих дочерей. Да где же им взять разумности и серьезности? Надо в первую очередь свой ум иметь! Все сегодняшнее разбирательство и показало в полной мере глупость дамских голов.

Особенно поразила профессора Полина Тихоновна. Где логика? Где рассудок? От нее он не ожидал подобной эскапады.

Полина Тихоновна, всегда производившая на него впечатление женщины основательной и серьезной, доказала ему, что он — никудышный психолог. Разве он мог предположить, что она начнет лить слезы, попытается встать перед ним на колени, только бы он не мчался в Петербург, не пытался спасти ее любимого племянника!

Профессор долго сидел в своем чуланчике, слышал, как женщины тихо разбрелись по своим комнатам. Но смогут ли они заснуть? Он, во всяком случае, перебрав в уме все возможные варианты объяснения событий, чувствовал себя немного спокойнее, чем прежде. Кроме того, он твердо решил, что завтра с утра непременно и без всяких разговоров отправится в Петербург.

Как ни странно, но профессор, оказавшись в постели, сразу заснул. Проснулся он так же неожиданно. В доме царила полная тишина. В комнате было светло, как днем. Белая ночь всегда каким-то образом меняет представление о времени, о его протяженности и скорости. Николай Николаевич никак не мог понять, отчего проснулся. Сердце его стучало учащенней обычного. Разве что приснился какой-нибудь сон?

Профессор осторожно повернул голову и покосился в ту сторону, где стояла кровать жены. Елизавета Викентьевна спала, и он некоторое время прислушивался к ее тихому и ровному дыханию.

Он попробовал снова закрыть глаза, но безрезультатно. Тогда он, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, сел на постели, а затем встал и осторожно подошел к открытому окну — сквозь закрывавшую его кисею едва-едва двигался из сада прохладный воздух.

Несколько наискосок из окна виднелась дорожка к флигелю, где поселились доктор Коровкин и его тетушка. И вот теперь профессор с изумлением наблюдал, как открывается дверь флигеля и на пороге появляется Полина Тихоновна! Она, кажется, даже не раздевалась, не ложилась в постель. Дама приостановилась на крыльце, как бы в задумчивости. Профессор протянул руку к тумбочке — там лежали часы. Он нащупал их рукой осторожно поднес к глазам: Боже, час ночи! Что же собирается делать тетушка Клима Кирилловича, женщина явно со странностями?

Полина Тихоновна решительно сошла с крыльца и свернула за угол флигеля.

Что там такое? Любопытство профессора разгоралось, и он решил выйти из спальни и подняться по скрипучей лесенке на самый верх дачки — на мансарду с балкончиком. Он не любил там бывать, слишком тесно, как в голубятне, но сейчас мансарда давала единственную возможность обозревать сверху все происходящее на участке. Профессор слышал под своими босыми ногами скрип деревянных ступенек, но не слишком беспокоился: вряд ли кто-то еще, кроме него, бодрствовал в доме среди ночи.

Из окна мансарды он внимательно наблюдал, как тетушка Клима Кирилловича обошла угол флигеля и далее устремилась к забору. Она прошла вдоль него, иногда приподнимаясь на цыпочки и вглядываясь вдаль. Но профессор, благодаря удачно выбранной точке обзора, хорошо видел, что ни вблизи, ни вдали никого и ничего интересного нет. Что же делала Полина Тихоновна около забора? Ждала ли кого-нибудь? Или наоборот, выискивала удобное место, чтобы перелезть через ограду и куда-то уйти?

Николай Николаевич фыркнул — настолько уморительной ему показалась мысленная картинка: солидная тетушка доктора Коровкина, дама основательная и рассудительная, подбирая длинную юбку, пытается перекинуть ногу через забор… А собственно, почему она не может выйти через калитку?

Профессор решил понаблюдать дальше. А вдруг Полина Тихоновна — лунатик? Что он вообще знает о ней, кроме того, что она — тетушка его бывшего ученика, и по его отзывам — дама порядочная и не легкомысленная?

Она недолго бродила вдоль забора. Скоро пустопорожние хождения ей наскучили, и она вернулась к двери своего флигеля. Однако, постояв с минуту, заходить, видимо, раздумала. А повернулась и медленно направилась по дорожке, соединяющей ее убежище с главной аллеей. До калитки она не дошла и проследовала обратно — у профессора возникло ощущение, что она курсирует по такому маршруту, чтобы кто-то, неизвестный ему, смог непременно увидеть ее, где бы он ни появился, у забора или у калитки.

Наконец женщина утомилась и села на скамейку, опустив руки на колени. Она глядела на спящий дом и как-то чудно потряхивала головой, словно пытаясь отогнать что-то. Она казалась более старой, чем обычно, — может быть, из-за длинного черного жакета с огромными отвислыми карманами.

Николай Николаевич подумал, что у него есть минута, чтобы спуститься и пробраться поближе к выходу из дома. Хорошо, что там, на веранде, стоят его летние туфли и висит садовая куртка.

Когда он оказался у входных дверей, ничего не изменилось. Полина Тихоновна все так же мрачно сидела на скамье, потряхивая головой и теребя полы жакета. Профессор заинтересованно наблюдал за ней из окна веранды. Мысли, одна невероятнее другой, проносились у него в голове. Сначала он думал о том, что Полина Тихоновна — еще не старая, в общем, женщина и, может быть, у нее появился кавалер. Возможно, он романтик и поэт и приглашает ее на тайные свидания. В белую ночь, среди жасмина и сирени — это так красиво! И от посторонних глаз есть где схорониться, и смеяться никто не будет — ныне молодежь жестокосердая, только себя считает достойной нежных чувств! Потом профессор поймал себя на еще более чудовищной мысли: а вдруг Полина Тихоновна встречается с каким-нибудь зеленым юнцом? В глазах нормальных людей такие отношения постыдны, поэтому и скрывает ото всех, только ночами ждет своего избранника? Уж не Петю ли Родосского? Иначе почему она так боялась, что его записка попадет в Петербург? С каких пор посторонний юноша стал ей дороже любимого племянника?

Тут профессор понял, что логика увела его в слишком фантастические дебри, и отбросил дикие мысли. Вот сидит перед ним на скамье немолодая женщина, почти член их семьи, тетушка Клима Кирилловича, который, несомненно, добьется привязанности Брунгильды. Бедная, убитая горем женщина — ее племянника арестовали представители военно-морской контрразведки, его обвиняют в государственной измене. Возможно, его не удастся спасти. Мало того что на фамилию ляжет несмываемый позор — погибнет молодой человек, единственный по-настоящему близкий и родной ей человек. И никакой романтической встречи она не ждет, а сидит и оплакивает своего дорогого Климушку. Сможет ли она пережить несчастье, гнетущую тревогу за его жизнь? А вдруг она покончит с собой?

Страшное подозрение заставило профессора похолодеть. Так, одно самоубийство он уже наблюдал. Неужели ему придется еще раз стать свидетелем ужасной сцены? И вообще — зачем она надела страшный жакет с обвислыми карманами? И что спрятано в огромных карманах? А вдруг там револьвер?

Профессор в ужасе замотал головой, но глаз с бедной женщины не сводил. Откуда у нее взялся бы пистолет? У Клима Кирилловича оружия вроде бы не водилось. А не могли ли ему его подбросить те, кто пытался его впутать в дело о государственной измене? Но тогда забрали бы оружие при обыске как доказательство вины доктора. А может быть, она извлекла револьвер из зарослей у забора, вокруг которых так долго ходила? Может быть, там находился тайник?

Профессор терялся в догадках, его умственное напряжение дошло до предела. Он чувствовал, что если еще немного понаблюдает за понурой Полиной Тихоновной, то сойдет с ума от клубящихся в его мозгу нелепых подозрений.

Как вдруг она подняла голову, посмотрела на дверь муромцевской дачи и стала опускать правую руку в карман своего жакета.

— Стойте! Не делайте этого! — закричал он сдавленным голосом, распахивая дверь и выбегая на крыльцо.

Опешившая от неожиданности женщина вскочила со скамейки и застыла с рукой, опущенной в карман. Она с ужасом смотрела на бегущего к ней профессора, одетого в пижамные брюки, садовую куртку и туфли на босу ногу — взгляд его показался ей безумным.

— Стойте! — повторил запыхавшийся Муромцев, он правой рукой схватил запястье женщины и вынул ее руку из кармана — безвольно повисшая кисть оказалась пустой.

— Что у вас там? — повторил профессор, заглядывая в глаза Полине Тихоновне. — Что? Отвечайте? Или я сам посмотрю!

Она не двигалась. Николай Николаевич осторожно опустил свою руку в темный зев оттопыренного кармана — пальцы его коснулись чего-то объемного и мягкого. Он ухватил свою находку большим и указательным пальцем и извлек на свет.

— Что это? — спросил он грозно, чтобы скрыть свое замешательство тем, что пистолета в кармане жакета не оказалось.

Он решительно развернул тряпицу, похожую на столовую салфетку, и увидел внутри несколько печеньиц — такие он видел за своим же столом во время неудачного чаепития, — а также огромный ломоть черного хлеба и два основательных куска ветчины.

Полина Тихоновна закрыла лицо обеими руками и опустилась на скамью. Слава Богу, она не плакала. Ее самообладание несколько примирило профессора с происходящим, и он присел рядом.

— Дорогая Полина Тихоновна, — начал он ласково, — если я вас обидел, простите. Но согласитесь, я имел право о вас беспокоиться, если вы одна находитесь ночью на улице. Я понимаю, свалившееся на нас несчастье ведет к бессоннице. Но все-таки будьте другом, объясните мне, что все это значит?

Полина Тихоновна убрала ладони от пылающего лица и устало посмотрела на профессора:

— Да, Николай Николаевич, я виновата. Мне Следовало все рассказать вам сразу. Но я не могла — это не только моя тайна.

— Сейчас нас никто не слышит, и обещаю вам, что все сказанное останется только между нами. Никто от меня не узнает того, что вы расскажете.

— Хорошо, я вам скажу, — обреченно вздохнула она. — Понимаете, я все думаю о том, что произошло. Но я не хочу, чтобы кроме Климушки пострадал еще один невинный человек.

— Вы имеете в виду меня? — спросил внутренне польщенный профессор.

— Нет, Николай Николаевич, я имею в виду бедного Петю Родосского.

«Все-таки Петя Родосский», — подумал про себя профессор, но вслух сказал, пытаясь придать максимальную убедительность своему голосу:

— Вы не понимаете всей сложности ситуации, дорогая Полина Тихоновна. Петя Родосский явно связан с социалистами, террористами. Записка, которую дала мне Мура, не оставляет сомнений. Кроме того, вы не знаете нынешних студентов — они готовы вести свою подрывную деятельность на деньги любых иностранных спецслужб, а за денежки-то приходится расплачиваться.

— Нет, Петя не такой, — возразила очень тихо Полина Тихоновна. — И он здесь ни при чем.

— Но вы, надеюсь, помните, что написано в записке, выпавшей из его кармана? Потом он у нас не появлялся.

— История грустная, она мне хорошо известна. Бедный мальчик! Так попасться на приманку негодяя Дюпре!

— Вот-вот, сами говорите — Теодор Сигизмунд Дюпре. Французский резидент?

— Если бы! — с горечью произнесла Полина Тихоновна. — Гораздо хуже.

— Что уж может быть хуже сознательного врага России?

— Отвечу вам, профессор. Хуже — бессознательный враг нашего Отечества. Вот такие и портят наших мальчиков, лишают их веры в слово. Слава Богу, есть средства спасти наших детей!

— Но какое отношение бессознательные враги Отечества имеют к нашему студенту?

— Прямое, Николай Николаевич, прямое. Обещайте мне не смеяться — и надо мной, и над бедным Петей.

— Мне давно уже не до смеха.

Профессор Муромцев поднял глаза к окну комнаты дочерей, ему показалось, что оконная кисея странно колыхнулась.

— Понимаете, профессор, этот самый Дюпре, польский самозванец, открыл свою фирму и производит фальсифицированные косметические средства. Их широко рекламируют — но вы, вероятно, за рекламой не следите. А Петя заказал у него чудодейственный эликсир. Та бумага — лишь извещение о том, что бандероль прибыла и ее можно получить. Вот бедный Петя ее и получил, к своему несчастью. И произошла катастрофа. Едва он применил расхваленное чудодейственное средство, как превратился из принца в чудовище. Помните сказку Аксакова об Аленьком цветочке? Теперь несчастный мальчик сидит в тайном убежище, не может показаться людям на глаза. Только раз ночью пробрался ко мне по кустам и попросил совета. Ну я и сказала ему, чтобы пришел за провиантом — собрала ему печенья да хлеба с ветчинкой — не помирать же бедняжке с голо ду в его затхлой норе…

— Погодите, погодите, дайте все хорошенько осмыслить. Значит, в записке речь шла о каком-то эликсире? О косметике? Что за эликсир?

— Косметическая мазь для очищения лица «Метаморфоза». В приложенной инструкции предупреждают, что после нескольких дней употребления на лице появится небольшое лущение кожи, и кожа станет немного шероховатой, но это пройдет при дальнейшем употреблении крема. Как же, пройдет! На Петю страшно смотреть, такое сильное раздражение… А негодяй Дюпре рекомендует свое мерзкое средство для избавления от прыщей!

— Но зачем же потребовалась мазь несчастному студенту? Разве у него есть прыщи?

— Да, Николай Николаевич, вы не замечали. А мальчик бесконечно страдал. Ему, бедному, оторванному от семьи, и посоветоваться-то не с кем. И ему всегда казалось, что из-за прыщей на него барышни смотрят насмешливо, а Климушка его вообще презирает. Слава Богу, мальчик мне доверился, я его успокоила, утешила, дала ему советы. Бедняга, он еще и потратился изрядно, средство-то недешевое. Мальчик собирался просить Сантамери достать ему настоящий французский эликсир.

— Надо будет попросить у него остатки мази, сделаю анализ в лаборатории. Я это дело так не оставлю. Но странно, — профессор в растерянности почесал затылок, — какие здесь шекспировские страсти кипят, а я, как слепой чурбан, ничего не вижу.

— Ну что вы, — утешила его Полина Тихоновна, — вы заняты. А видите, как все просто оказалось. Мальчик еще очень боялся, что в присланной мази есть свинцовые препараты, вызывающие хроническое отравление организма. У дам, пользующихся для лечения серными ваннами и применяющих свинцовые белила, лицо часто окрашивается в черный цвет. Такое может произойти даже в ватерклозете. — Полина Тихоновна помолчала и сурово добавила: — Николай Николаевич, вы химик и знаете, что бывает при соединении свинца с сероводородом.

Профессор содрогнулся.

— Но меня беспокоит, что Петя сегодня не пришел, — продолжила Полина Тихоновна, — А вдруг он умрет с голоду?

— Где же он прячется? — поинтересовался профессор.

— Он не сказал, а я и не настаивала, — грустно вздохнула Полина Тихоновна. — Теперь не знаю, что и делать.

Оба понурили головы и погрузились в раздумья. Через минуту из глубокой задумчивости их вывел сдавленный голос, донесшийся от калитки:

— Господин профессор!

Николай Николаевич и Полина Тихоновна одновременно вздрогнули, вскочили со скамьи и повернулись к источнику звука.

У калитки с велосипедом стоял Ипполит Прынцаев. Он виновато улыбался.

— Можно мне на минутку войти? — все так же приглушенно спросил он и, увидев поощряющий жест профессора, протиснулся со своим железным конем в проем калитки. Он подвел велосипед к стоящим у скамьи.

— Вы тренируетесь по ночам? — Полина Тихоновна пришла в себя быстрее Николая Николаевича.

— Не заснуть, бессонница одолела, так переволновался сегодня вечером, — признался Прынцаев. — Что ж бесполезно ворочаться в постели? Уж лучше потренироваться. Вот ехал и увидел, что вы здесь сидите.

— Да, сидим, сна ни в одном глазу, — мрачно подтвердил профессор. — Теперь уж я и вовсе не представляю, что делать.

Он смотрел на Прынцаева, который вдруг начал медленно, как рыба, открывать рот, отчего его лицо стало удлиняться и брови поползли наверх.

Профессор обернулся, чтобы посмотреть, что же так изумило его ассистента?

На крыльце дачи стояла в одной ночной рубашке Брунгильда.

Она хотела спуститься по ступенькам, но, сделав шаг босой ножкой и почувствовав шершавую поверхность дощатого настила, отступила. Она подняла глаза и устремила умоляющий взор на отца.

Профессор Муромцев, сорвавшись с места, бросился к дочери:

— Брунгильда, милая! Что случилось? Бледные дрожащие губы красавицы медленно разомкнулись, и ее тихие слова оглушили профессора, как удар грома:

— Папа! Маши нет! Кажется, ее похитили!

Это было удивительное создание природы — Белый камень. Обломок белой скалы, вероятно, в незапамятные времена оторвал от каменного ложа ледник и вместе со льдом и валунами занес сюда, где гранитный исполин и остановился, уткнувшись носом в воду. Каменная глыба покрылась земляной насыпью, на которой разрослись буйные кущи ольхи, по очертаниям весь камень более всего походил на кривой корабельный нос поросшего лесом судна. Своей скошенной к земле поверхностью Белый камень открывался взорам тех, кто отважился бы подойти к нему по грудам скользких и омерзительно пахнущих валунов меньшего размера. Но никто не отваживался — купаться здесь все равно нельзя, да и запах стоял препротивный. Зато из ольховой чащи хорошо был виден любой, пытающийся подойти к Белому камню.

Именно по направлению к ольшанику и шла, медленно ступая по скользким камням, Мария Николаевна Муромцева. Она сжимала на груди обеими руками накинутый на плечи Глашин платок — под платком в руке она прятала листок бумаги с рядами непонятных цифр и латинских букв.

Она не торопилась. Но не потому, что боялась, — она знала, что находится под наблюдением графа Сантамери, неотступно следовавшего за ней. Правда, двигался он на изрядном отдалении, за кустами, еще совсем недавно так пугавшими ее своими таинственными очертаниями. Граф видел, как девушка медленно идет вдоль кромки воды, — ее фигура отчетливо вырисовывалась на фоне светлого неба и светлой воды, лишь иногда силуэт ее скрывался, когда в поле зрения графа оказывались редкие деревья, стоящие вдоль дороги… Но деревьев становилось все больше и больше, встречались они все чаще — и граф Сантамери остановился в тот момент, когда понял, что достиг наилучшего места, откуда он сможет наблюдать дальнейшее.

Он хотел убедиться, что человек, на встречу с которым отправилась девушка, уже находится на месте. Он напряженно вглядывался в ольховые заросли, темнеющие над белым боком громадного камня, но не замечал среди них никакого движения.

Мура находилась шагах в тридцати от Белого камня, когда графу почудилось какое-то шевеление в ольшанике. Впрочем, рассмотреть что-либо со своего наблюдательного поста в темных кустах он не смог. Возможно, от порыва морского ветра дрогнула ветка и задела остальные. Или кто-то там таится?

Рене собирался быстро перебежать дорогу, чтобы отрезать негодяю путь к отступлению, но тут он заметил, что кто-то его опередил. Граф с удивлением наблюдал, как какой-то юркий человечек, чуть пригнувшись и ступая по-кошачьи, перешел пустынную в ночной час приморскую дорогу и скрылся в траве. Кажется, он собирался двигаться в ней по-пластунски. Следовало переждать, чтобы не столкнуться со злоумышленником раньше времени. Граф присел и бросил взгляд туда, где двигалась по направлению к Белому камню Мария Муромцева. Она, похоже, приостановилась и прислушалась. Храбрая девушка. Она объяснила Рене, что не могла рассказать об угрозах родным, потому что они бы ее не пустили, Пузик бы погиб…

Граф вздохнул — какое необычное приключение выпало на его долю на прощание! В России не соскучишься!

Он уже собирался перебежать через проплешину в зарослях к кустам, растущим вдоль дороги, как увидел, что еще кто-то в десяти метрах от него быстро перебегает через лужайку!

Ему показалось, что он узнал в нескладной фигуре студента, которого встречал на даче Муромцевых, хотя разглядеть как следует быстро промелькнувшего человека так и не удалось, — было похоже, что лицо его чем-то специально намазано, чтобы его не смогли узнать. Неужели неуклюжий юнец в сговоре с бандитами?

Граф Сантамери нащупал в кармане пистолет. Справится ли он? Он видел двух человек, пробирающихся среди ночи к Белому камню, а может быть, их еще больше?

Наконец он, убедившись в том, что Мура подошла вплотную к камню, быстро перебежал дорогу и стал продвигаться вперед, останавливаясь и прислушиваясь. Он перемещался так, чтобы не выпускать из виду стоящую перед камнем девушку.

У Белого камня ничего не происходило. Девушка повернулась к морю и сделала два шага вперед — левым плечом она прислонилась к камню, как бы надеясь на его поддержку.

Граф Сантамери считал, что все держит под контролем, но он ошибался. Мария Николаевна Муромцева не по собственной воле сделала два шага к воде и прислонилась к камню. Она исполняла команду, раздавшуюся из-за каменного выступа. Ее фигура заслонила для графа появившегося серого человека — тот, выйдя из-за камня, прошел по воде, толкая перед собой короб с открытой крышкой, в руке он держал пистолет.

— Бумагу, — скомандовал он, едва разомкнув губы, скрытые густыми пышными усами. — И без баловства.

Мура с ужасом смотрела в глубь открытого короба — на его дне безвольно лежал Пузик, на морде его болталась мокрая тряпка. Мура узнала сладковатый запах — хлороформ!

— Бумагу! И живее! — повторил незнакомец. — Или я застрелю вас и собаку!

— Он не дышит? — Мура не сводила глаз с Пузика, в голосе девушки слышались слезы.

Незнакомец направил на нее дуло пистолета. — Вот, возьмите. — Мура протянула ему вынутую из-под Глашиной шали бумагу.

Незнакомец, не отводя пистолета, тряхнул бумагу, пробежал по ней взглядом и хмыкнул.

— Полчаса не двигаться с места, — приказал он с угрозой, повернулся и удивительно проворно скрылся за Белым камнем.

Мура поняла, что он уходит, но боялась что-то предпринимать. А граф теперь все хорошо видел. Видел, как девушка наклонилась вперед и что-то вытащила на берег, — к его удивлению, какой-то короб, и склонилась над ним. Видел, как с другой стороны Белого камня, за редкими деревцами ольхи, медленно удалялся человек в шляпе и сером костюме. Рене сделал еще несколько шагов вперед. Он убедился, что Мура жива, что никакая опасность ей не грозит, и теперь пытался выяснить, где же те два сообщника негодяя, что недавно пробирались сквозь кусты и крались к месту назначенной встречи. Но никого вокруг не было.

Граф взглянул в сторону Муры.

Девушка вынула из коробки бездыханное тело Пузика, положила его на песок и начала трясти. Потом побежала к воде, захватила воду в пригоршни и попыталась побрызгать на собаку. Она что-то приговаривала, но что, он не слышал.

А Мура, едва сдерживая душащие ее слезы, повторяла:

— Пузик, Пузенька, да очнись же.

Она перетащила собаку к самой кромке воды. Свежий воздух и морская вода привели собаку в чувство.

Пес вскочил, отпрыгнул от воды и отряхнулся, окатив Муру фонтаном брызг.

— Пузик, Пузенька, — приговаривала Мура, — умница. Так им всем. Мы накажем негодяя. Мы ему отомстим.

Она выпрямилась и скомандовала:

— Сидеть!

Пес сел с видимой неохотой, хвост его безостановочно двигался. Пузик смотрел на девушку влюбленными глазами.

— Фас! — скомандовала негромко Мура. — Фас, Пузик!

Граф Сантамери видел, как псина сорвалась с места, вскарабкалась на склон земляной гряды и пустилась бежать сквозь заросли по направлению к удаляющейся фигуре серого человека.

Дальнейшее произошло молниеносно.

Граф увидел, как из зарослей низких кустарников, возле дерева, к которому приближался бандит, возникла огромная фигура и с необычным проворством устремилась по стволу дерева наверх, с медвежьей грацией хватаясь за сучья. Вслед за этим из кроны дерева раздался жуткий вопль и прозвучал выстрел.

Серый человек поднял голову вверх и направил в древесную крону дуло пистолета. Но в этот момент озверевший Пузик, настигший наконец своего мучителя, вцепился зубами в его ногу. Злодей взвыл и не видел, как над его головой затряслись сучья; раздался треск отламывающейся ветки — и в следующее мгновение на него обрушился орущий человек.

Граф Сантамери со всей возможной скоростью побежал к месту происшествия. Пес был жив. Он смотрел на приближающегося графа и приветливо помахивал хвостом. Пузик караулил бездыханное тело невзрачного человечка, неловко раскинувшегося на земле. Неподалеку от него чернел выпавший из рук пистолет.

Сквозь обломившуюся могучую ветку дерева была видна и другая лежащая на земле жертва — распростертый человек в сером костюме. По лбу его стекала кровь.

Граф поднял взор к тому месту, где еще совсем недавно колыхался злосчастный сук, и в открывшемся проеме увидел еще одного человека. Он сидел на ветке по-обезьяньи, обхватив ствол обеими руками, и смотрел прямо на Рене. Граф Сантамери похолодел. То, что открылось его взору, походило на ужасное чудовище: странно выглядели на загадочном существе башмаки и задравшиеся брючины, в то время как бугристое лицо его с безумно выпученными глазами покрывала крокодиловая кожа.

— Месье Сантамери! — визгливым голоском захныкало чудовище. — Господин граф! Не убивайте меня!

Рене открыл рот.

— Граф, вы меня не узнаете? Я Петя, Петя Родосский, помните? Граф, спасите меня, не говорите Маше, что я здесь, я этого не переживу.

Граф обернулся — чудовище с высоты своего положения, конечно, раньше него заметило подбегающую девушку. Еще издали она увидела, что граф жив и что бесценный Пузик не пострадал в перестрелке.

— Рене! Рене! — кричала она, задыхаясь от быстрого бега. — Вы живы! Слава Богу! — Она остановилась, уцепившись за рукав Сантамери. — Он убит? Нет? А это кто?

Она посмотрела на распластанное тело незнакомца, возле которого дежурил Пузик, и сказала:

— Так, значит, и за ним следили. Очень хорошо. Я и не представляла себе всей опасности. У него тоже было оружие. Возьмите его, граф, спрячьте от греха подальше. Теперь надо обыскать обоих негодяев и связать их.

Граф Сантамери понял, что связывать и обыскивать придется ему. Мура протянула ему крепкую веревку от короба, и граф удивился, как у девушки хватило самообладания в такой критический момент.

Через полчаса оба негодяя сидели связанные по рукам и ногам, прислоненные спинами к злополучному дереву.

Серый господин с рыжими усами старался не смотреть на тех, кто стал причиной его краха. Он только думал, узнает ли Мария Муромцева его, агента Сэртэ, того самого сторожа, которого она полгода назад встречала в особняке князя Ордынского? Но девушка явно думала о чем-то другом.

Невзрачный же человечек, рухнувший с веткой на голову агента Сэртэ, вообще ничего не говорил — он беспрерывно стонал и жаловался, что у него сломана ключица.

Мура разглядывала вещи, вынутые из карманов обоих преступников: портмоне, портсигары, носовые платки, связки ключей — трофеи лежали двумя аккуратными кучками перед ней.

Среди вещей серого господина с пышными усами она обнаружила в портмоне затейливую визитную карточку, на которой было выведено готическим шрифтом: «МАГИСТР ЮРИСПРУДЕНЦИИ. Сергей Валентинович ГАРДЕНИН».

— Гарденин? — спросил, заглядывая через плечо Муры, граф Сантамери. — Я его знаю. Вернее, видел однажды. Он мне не понравился.

— Не сомневаюсь, — загадочно усмехнулась девушка. — Граф, нет ли у вас с собой самопишущего пера?

Граф любезно протянул ей ручку.

— Прежде чем мы отсюда уйдем, — обратилась с легкой угрозой в голосе Мура к серому человеку с рыжими усами, — господин похититель собак напишет на этой визитке несколько слов.

Агент Сэртэ поднял на нее глаза и усмехнулся.

— Вы напишете то, что я продиктую, — грозно сдвинула брови Мура.

— Если не хотите, чтобы я пустил вам пулю в лоб, — на всякий случай галантно поддержал просьбу барышни граф Сантамери. Он держал в обеих руках оружие.

Агент Сэртэ чувствовал, что удар древесной дубиной по голове не прошел для него даром. Его немного подташнивало, болела поясница, и волнами накатывала острая боль в ноге — следствие собачьего укуса. Но агент Сэртэ старался держать себя в руках.

Он-то знает, что эта шустрая барышня не способна убить человека! Надо переждать немного: согласно разработанному плану уже скоро у подножия скалы, на которой высится необитаемая дача «Купидон», появится экипаж Гарденина. Не обнаружив там агента, резидент медленно двинется по дороге в надежде его встретить. И, конечно, заметит на побережье живописную группу — так и придет спасение! Он-то уж найдет общий язык с дамским угодником Сантамери!

Мысли в голове агента Сэртэ становились все более короткими и отрывочными, он устал, но держался из последних сил. Еще не все потеряно!

— Вы напишете то, что я сейчас продиктую, — еще раз повторила упрямая профессорская дочка, стараясь испепелить его взглядом, полным ненависти.

Агент Сэртэ усмехнулся и возвел очи горе — но сразу же опустил их и стал извиваться в своих путах. Там, сверху, из кроны дерева, на него смотрело ужасное лицо чудовища, готового вот-вот броситься на жертву и растерзать ее.

— Сидите спокойно, — велел граф. — Пишите, что вам говорят.

«Я схожу с ума, — думал агент Сэртэ, — меня покажут психиатру и оправдают. Если я вижу в северных лесах допотопных чудовищ, то я болен. Я ни в чем не виноват. Все это — бред, почему собака не реагирует на чудовище в ветвях?»

Сэртэ сделал знак — и граф поднес раненому визитку и «Паркер».

Связанными руками было неудобно писать, но пришлось, чтобы скорее избавиться от мучителей.

— Итак, пишите. — Мура сделала паузу, нахмурила лоб, закусила губу и стала раздельно произносить каждое слово: — «Я заставил князя Салтыкова предать родину — похитить на кронштадтской базе технические стандарты подводной лодки „Дельфин“. Вину свою признаю. Чтобы направить следствие по ложному пути, подбросил копию секретного документа доктору Коровкину».

— Но я ничего не подбрасывал, — изумился агент Сэртэ.

— Не важно. Пишите дальше. «Контейнер с техническими стандартами „Дельфина" изъят мною из тайника в саркофаге Гомера». Все. Достаточно. В остальном следствие разберется самостоятельно.

Мура повернулась к ошеломленному графу Сантамери: он был бледнее обычного, черные глаза его разгорались нехорошим огнем. Он сделал шаг к связанному серому господину и, кажется, хотел пнуть его ногой, но сдержался:

— Ах, так вот для чего вы использовали древнее сокровище! Варвары! Дикари! Чудовища!

Агент Сэртэ вновь взглянул вверх — страшный монстр, получеловек-полузверь оскалился в жуткой гримасе из-за ствола проклятого дерева.

Агент опустил глаза и потерял сознание.

Граф Сантамери без всякой жалости смотрел на свою жертву — ноздри его раздувались, он нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

— Зачем вы мне не сказали о саркофаге раньше? — спросил он Муру, не глядя на нее. — Если бы я знал, что они осквернили памятник, я бы убил негодяя.

— Но, Рене, — с мягким укором ответила Мура, тоже не глядя на графа, — вы тоже не все рассказали мне о саркофаге Гомера.

— Я только и делал, что говорил о нем, даже возил вас его осматривать, — медленно произнес граф.

— Я попытаюсь дополнить чуть-чуть позднее ваши рассказы, — ответила примирительно Мура. — И вы увидите, что и я умею хранить тайны.

Оба замолчали. Прозрачный сумрак белой ночи обволакивал все вокруг. Каждый из них думал, как поступить дальше. Потом они увидели мелькающее между деревьями белое пятно — кто-то двигался по Большой дороге. Белое пятно свернуло на какую-то тропинку и стало петлять по ее неровной ниточке между деревьями и кустарниками.

— А, вот вы где! — послышался голос, в котором Мура и Рене узнали голос Ипполита Прынцаева.

Оба устремились ему навстречу. Пузик на появление своего бывшего врага не прореагировал, он выполнял более важную задачу — сторожил пленников.

— Что вы здесь делаете? — частил Прынцаев, недоуменно поглядывая на Муру, на Сантамери, он пока не видел связанных мужчин под деревом и застывшую возле них фигуру собаки. — Вас все ищут, никто не спит! Такой переполох в доме подняли!

Лицо Прынцаева приобретало все более озадаченное, а потом и испуганное выражение. Он увидел, что у графа Сантамери в обеих руках зажато по пистолету.

Проследив его удивленно-опасливый взгляд, Мура поспешила пояснить:

— Ипполит, дорогой, не беспокойтесь. Мы живы и здоровы. Но уйти отсюда не можем.

Необходимо вызвать полицию. Можете ли вы на своем велосипеде домчаться до станции?

— Да, Мария Николаевна, могу. Согласно многократно проверенным показаниям моего хронографа дистанция займет пять минут сорок семь секунд, — с готовностью сообщил Прынцаев.

— А потом к нам на дачу, — попросила Мура. — Успокойте папу и маму. Мы скоро вернемся.

Ошарашенный ассистент профессора Муромцева развернул свой велосипед и собрался было пуститься в путь, но Мура крикнула ему вдогонку:

— Я очень благодарна вам, господин Прынцаев. Без вас не раскрылось бы ужасное преступление.

— Какое преступление? — спросил автоматически велосипедист.

— Покушение на жизнь Пузика.

— Итак, — граф Сантамери вынул из жилетного кармана серебряные часы, — сейчас тридцать девять минут второго. В нашем распоряжении есть минут пятнадцать, чтобы скрыться.

— Пузик, Пузик, — закричала Мура, пытаясь вернуть пса, неожиданно устремившегося вслед за Ипполитом Прынцаевым. Не вытерпел, пулей пронесся мимо них, ослушался приказа. Младшая профессорская дочка не была уверена в том, что пес ее слышит. Но ветерок, налетающий с моря, подхватил ее слова и унес их дальше обычного. Пес остановился, несколько раз тявкнул на удаляющегося велосипедиста и потрусил обратно к хозяйке.

Пока граф Сантамери и Мура смотрели на бегущую к дороге собаку, они и не видели, как за их спиной несчастный Петя Родосский, обдирая кожу ладоней, спускался со злополучного дерева. Он благополучно приземлился и, убедившись в том, что его никто не видит, быстро полез сквозь ольховые заросли к тому месту, откуда пришла совсем недавно Мура, скатился с насыпи на мерзко пахнущие камни и пополз по ним, соскальзывая поминутно коленями в жижу, прикрывающую мелкие гранитные осколки. Он испытывал ужасную боль, но страх быть обнаруженным и предстать перед Машей Муромцевой в непрезентабельном виде пересилил все остальные чувства. Зачем он потащился за сомнительными личностями из дачи «Купидон»? Как ему хотелось вновь оказаться в своем убежище! Главное сейчас, чтобы дворняга не учуяла его запах!

Но Пузик, прекративший преследование Ипполита Прынцаева, не слышал запаха уползающего студента, скрытого земляной насыпью и камнями.

Пузик приблизился к хозяйке и уселся перед ней, ласково помахивая хвостом в ожидании новых приказаний.

— Мадемуазель Мари, — граф Сантамери выдержал небольшую паузу, — я надеюсь, вы не подозреваете меня в причастности к похищению военных тайн?

— Нет, Рене, — успокоила его Мура, — я знаю, что вы здесь ни при чем, но сейчас нам некогда об этом говорить. Надо скрыться до прибытия полиции, а то вас обвинят в причастности к шпионажу.

— Почему же вы так уверены, что я не имею к нему отношения? — изумился граф.

— Я вам позднее объясню, дорогой Рене. Сейчас же примем меры предосторожности. Скоро прибудет полиция.

Девушка погладила по голове пса и велела ему идти за ней. Они последовали к дереву, возле которого лежали связанные преступники. Серый человек пришел в себя и посматривал злобными глазками. Его сообщник, постанывая, не интересовался ничем, кроме невыносимой боли в плече.

— Пузик, хороший мой, — попросила Мура, — сидеть.

Она указала собаке место перед деревом.

— Сторожи, Пузик. Сторожи, — велела твердо Мура. — Я скоро вернусь.

Собака понимающе посмотрела на хозяйку и перевела взор на скорченные тела связанных по рукам и ногам злодеев. Мура опустила в карман агента Сэртэ сложенный листок с цифрами и латинскими знаками, а также визитную карточку, на обратной стороне которой было написано собственноручное признание шпиона. Потом она повернулась к графу Сантамери:

— Мы должны уходить, Рене, уберите оружие. Оно больше не понадобится.

И он покорно исполнил просьбу девушки.

Они торопливо двинулись по тропинке, стараясь как можно быстрее покинуть нехорошее место. Через некоторое время они вышли к дороге, пересекли ее, убедившись в том, что никого поблизости нет, и скорее нырнули в заросли кустарника.

Путники изредка оглядывались, бросая взгляды на просвечивающую между стволами деревьев дорогу. Наконец Мура остановилась и предложила:

— Задержимся здесь на несколько минут. Отсюда удобно наблюдать за тем, что будет происходить. Мы должны убедиться, что преступников арестуют. А нас отсюда, из-за валуна, не увидят. Да и Пузик, неизвестно, послушается ли незнакомых людей.

— А сверху, по тропинке, никто не спустится? — обеспокоился граф.

— Нет, Рене, тропинка заброшена, сами видите, в каком она состоянии. Дачники здесь не ходят.

Они выглянули из-за валуна — справа по дороге двигалась коляска.

— Должно быть, полиция, — обрадовалась Мура. — Какой молодец Ипполит! На него можно положиться!

Коляска остановилась, и из нее вышли несколько человек, они направились было к Белому камню, но далее разделились и попытались выстроиться в полукруг, чтобы охватить как можно большее пространство.

Маша и Рене наблюдали из своего укрытия, как служители закона остановились, заслышав угрожающий лай Пузика, учуявшего приближение одного из них. На голос собаки они и двинулись. Дальнейшее сидевшие за валуном не видели — и несколько минут им пришлось поскучать. Но затем они убедились: Ленсман со своими помощниками обнаружили связанных преступников и теперь волокли их к коляске. Пузик бежал рядом и яростно лаял, но, по счастью, никого не трогал.

— Слава Богу, — вздохнула Мура, — все кончено. Преступники пойманы. Улики налицо. Можно идти домой.

— Нет, мадемуазель, — остановил ее выглянувший из-за валуна граф, — там еще что-то происходит.

Она вновь устремила взор вниз, на дорогу: как она могла не заметить, что слева медленно выехал экипаж. Он неторопливо двигался, словно кучер и его лошадь спали на ходу.

Мура и граф наблюдали, как погрузивший в коляску связанных негодяев Ленсман, собравшийся уже было занять свое место и везти добычу в участок, так же увидел движущийся экипаж. Он внимательно проследил за ним и, видимо, приняв какое-то решение, вышел ему навстречу.

Экипаж остановился.

— Что там? — шепотом спросил граф.

— Не знаю, отсюда не видно, — ответила Мура, как будто Рене и сам этого не знал.

— Самое главное, чтобы там не оказались сообщники преступников, — сказала Мура, — а вдруг они попытаются освободить своих людей?

Но возле экипажа ничего достойного внимания они не заметили. Ленсман, поговорив с седоками, вернулся к своей коляске, сел в нее и укатил. Экипаж же помчался в противоположную сторону — к Петербургу.

Пузик, растерянно водя носом по земле, искал след хозяйки.

— Кажется, я забыл там свое самопишущее перо, — с явным огорчением вспомнил граф Сантамери.

— Милый граф, не страшно, — сказала Мура, — и в каком-то смысле даже хорошо. Когда вы отплываете из Петербурга?

— Сегодня в полдень, даже не верится.

— Нам надо идти, — решила Мура, — мама и папа, наверное, уже потеряли всякое терпение. Как я им все объясню?

— Признаться, я и сам с трудом осознаю все, что услышал от вас, и до сих пор не могу полностью поверить, что участвовал в таком приключении.

Они спустились по тропинке вниз. На громкий крик Муры примчался радостный Пузик. И все вместе двинулись к тому спуску, по которому час назад сбежала Мура, нечаянно оказавшись в объятиях графа Сантамери.

— Вы — удивительная девушка, мадемуазель Мари. — Граф старался, чтобы в его почтительной фразе прозвучало уважение. — Как же вам удалось так быстро раскрыть ужасное преступление?

— Не так уж и быстро, — созналась Мура, — и должна вам признаться, милый Рене, что я подозревала многих. В том числе бедного Петю Родосского. И даже вас. Я полагаю, что если бы меньше думала о вас, то быстрее оказалась бы на верном пути.

— Вы думали обо мне? — спросил граф, стараясь придать своему голосу безразличие.

— О вас и о саркофаге Гомера, — подтвердила Мура.

— И что же вы думали? И самое главное — зачем?

— А как вы относитесь к Зигмунду Фрейду? — спросила неожиданно девушка. — Папа считает, что мы ничего о нем не знаем. Его злит новое учение, да и доктор Коровкин не признает его серьезным. Но я думаю, что в его учении о сновидениях что-то есть.

— Никогда не думал о снах и о Фрейде, — удивился граф. — Он не имеет никакого отношения к сети моих предприятий и к коллекционированию древностей.

— Я вспомнила о Фрейде только потому, что совсем недавно мне приснился сон. Хотите расскажу? — И так как Сантамери молчал, Мура продолжила: — Мне приснился огромный средневековый замок, принадлежащий прекрасному рыцарю. Он был уже немолод, он был героем нескольких сражений и участвовал в самой грандиозной войне. Воин находился в своем замке с юной женой, и замок осаждали враги. Но из замка в пещеру вел потайной ход, и, когда владельцы замка поняли, что им не выдержать осаду, старый воин решил спасти жизнь своей молодой жены — воспользоваться потайным ходом. Женщина держала в руках толстый пергаментный том. Я это хорошо видела… Женщина спаслась, сумела она сохранить и драгоценную книгу. Но владелец замка, старый рыцарь, славный полководец погиб от рук нападавших каталанцев. Я думаю, все происходило в великой Греции.

— Это весь ваш сон? — спросил граф.

— Нет, история имела продолжение. Женщина, кажется, ее звали Гильерма, нашла приют в монастыре на севере Франции. Но самое главное — у нее родится сын. И потом, когда ребенок подрос, он выстроил такой же замок, каким владел его погибший отец. И дал новому замку отцовское имя, чтобы навеки запечатлеть героическую жизнь отца и его героическую смерть. Замок называется Сент-Омер. Вы слышали о таком?

— Но в сновидениях происходят и не такие чудеса, — хрипло ответил граф.

— Я продолжу, это еще не все. В своем сне я очень хорошо видела, как будто сама ходила по новому замку, видела потайную комнату, где хранится в кипарисовом ларце та самая пергаментная рукопись, которую спасла Гильерма.

— «Песнь о Роланде», наверное? — иронически подсказал граф.

— Нет, «Песнь о Троянской войне» — «Илиада».

— А, — протянул граф, — ничего удивительного, поэма пользовалась большой популярностью в средневековье.

— Но на книге было написано и имя автора. — И торжественно произнесла: — Sent-Homer.

— Не может быть! — взволнованно воскликнул граф. — Вы меня обманываете, вы не могли этого видеть во сне.

— Но это так, милый Рене, — подтвердила Мура, — и я так много размышляла над этим, что не смогла сразу же понять события, происходящие вокруг нашей подводной лодки «Дельфин». Хотя она взорвалась почти у меня на глазах, и Клим Кириллович в Сестрорецке читал статью о подводном флоте…

«Как я сразу не догадалась, что таинственное „ТСД“ — технические стандарты „Дельфи-на“», — подумала Мура, а вслух продолжила:

— Но меня больше интересовали карты, которые привез мне папа, когда приехал на концерт Брунгильды в Сестрорецк.

Граф остановился и закусил губу. Они уже подходили к «Вилле Сирень», где томились бессонным ожиданием родные Муры.

— Замок Сент-Омер до сих пор находится в департаменте Па-де-Кале? — неожиданно спросила Мура. — Вы ведь приехали оттуда?

Граф словно окаменел. Он смотрел на Муру, сомкнув плотно сжатые губы. Он ждал продолжения.

— Я заканчиваю рассказывать вам свой странный сон. — Мура чувствовала напряжение своего собеседника. — Это только сон. А во сне все так странно преображается. Слепой певец Гомер, написавший «Илиаду», во сне превратился в маршала Николая де Сент-Омера. Он скончался от ран тридцатого января 1314 года. Его бренные останки положили в чудесный саркофаг. Где же саркофаг маршала де Сент-Омера? Его нет. Зато есть саркофаг Гомера, и вы утверждаете, что он подлинный. Вы из-за этого даже вызвали на дуэль доктора Коровкина.

— Но я защищал фамильную честь. — Граф покраснел.

— Может быть, тогда я поняла все то, что потом мне приснилось, — пояснила Мура. — Не бойтесь, граф, — и с усмешкой добавила: — крестоносец Сантамери. Более я не скажу ни слова.

Казалось, граф Сантамери вздохнул с облегчением. Он не хотел, чтоб девушка произнесла последние слова, срывающие покров тайны с истории его рода, тайны, открывать которую еще не пришел срок.

— Я думаю, что скоро, очень скоро настанет время, когда слава Николая де Сент-Омера прогремит по всему миру, — мечтательная улыбка тронула губы девушки. — Постарайтесь сделать так, чтобы его бедный прах обрел покой в прекрасном саркофаге. Как обрела покой рукопись его поэмы в кипарисовом ларце.

Она повернулась и пошла к дому, после небольшой заминки граф догнал ее и прошептал:

— Вы — удивительная девушка, мадемуазель Мари. Как же вы открыли старинную тайну? Кто вам помог?

— Мне помогла русская история, — улыбнулась Мария Николаевна Муромцева. — Но это — уже другой сон, который приснился мне после Рождества.

Три дня спустя доктор Коровкин проснулся в своей постели — в чудесной комнатке летнего флигеля. Проснулся он рано. Радостно пели птицы, веселые солнечные лучи проникали сквозь занавешенное кисеей окно, воздух благоухал жасмином и сиренью. Таким счастливым Клим Кириллович не чувствовал себя, кажется, целую вечность.

Неудивительно — время в заточении длится слишком долго. Каждая минута тянется как резина — и чем напряженнее человек думает, тем длиннее становятся минуты.

Доктор Коровкин лежал в своей постели, закинув руки за голову, и мысленно перебирал события минувших дней.

Как неожиданно его арестовали! Как он терялся в догадках о причинах столь стремительных и жестких действий властей! Сотрудники военно-морской контрразведки не отвечали на его вопросы, пока везли его в город. И он не мог даже предположить, что на первом допросе ему предъявят невинную бумажку, которую он вручил Карлу Ивановичу Вирхову для того, чтобы тот выяснил смысл нацарапанных на ней цифр.

Если б он знал, к чему приведет поручение Муры, он не пошел бы на поводу у капризов девушки! Ему объяснили, что непонятные цифры и латинские буквы — часть секретной информации, украденной с Кронштадтской базы. Спрашивали у него, с кем из офицеров он знаком, разбирается ли он в двигателях, как попала к нему записка, где он был в момент, когда произошла авария на испытании опытного образца двигателя для субмарины?

Клим Кириллович понял, что речь идет о взрыве, который они с Мурой наблюдали, возвращаясь с пляжа. Но, как порядочный человек, он не мог впутывать девушку в опасное дело. Не мог он упоминать ее имя и в связи с князем Салтыковым: да, он не был знаком с князем, но княжеская Псалтырь побывала и в его, и в Муриных руках. И самое неприятное — он никак не мог объяснить допрашивающим, как у него оказался листок с цифрами, врученный младшей профессорской дочкой. В то, что записка найдена им случайно, дознаватели отказывались верить, но вели себя они достаточно сдержанно и корректно.

Какую ужасную бессонную ночь пришлось ему провести в раздумьях о своем будущем! И все его страхи оказались напрасными!

В середине следующего дня его пригласили на допрос — вернее, на очную ставку. В кабинете, где вчера его истязали вопросами, сидели нахохлившись еще два господина. Одного из них, небольшого роста, с перевязанным плечом, доктор не знал. Зато другой — человек в мятом сером костюме, с огромными вислыми рыжими усами — кого-то напоминал.

— Известны ли вам эти люди? — обратился к доктору следователь.

— Вот этого господина, кажется, встречал в дачном поселке, — указал неуверенно Клим Кириллович на господина с усами. — А второго — не знаю, не видел.

— А вы, милостивый государь, — кивнув в сторону доктора, обратился следователь к агенту Сэртэ, — узнаете этого человека?

— Кажется, встречал, — неохотно подтвердил серый господин.

— Господин Коровкин, — пояснил следователь, — на ваше счастье у нас есть собственноручное признание этого господина о том, что он подбросил вам бумагу, о которой мы вчера вас расспрашивали.

— Подбросил? — Растерянный Клим Кириллович воззрился на агента Сэртэ. — Он мне подбросил? — Изумление доктора было так велико, что он перестал владеть своим голосом.

— Все необходимое мы выясним сами. Вы же напишете обязательство явиться по первому нашему вызову, если возникнет такая необходимость. А она обязательно возникнет. Пока же вы свободны.

Доктор Коровкин вздохнул — все происходило так быстро, так молниеносно. Он сразу же поехал на «Виллу Сирень», где все обитатели встретили его как героя. Он рассказал о своих злоключениях и заодно услышал от Муромцевых рассказ о ночном приключении Муры. Оказывается, девушка среди ночи услышала далекий собачий лай, и ей показалось, что лает Пузик. Она встала, тихонько оделась, стараясь не разбудить бедную Брунгильду. От ночной сырости она просто накинула найденный в коридорчике Глашин платок. Тихонько выбралась из дома, пошла по направлению звука и, по счастью, встретила графа Сантамери, он приехал накануне отъезда еще раз взглянуть на чудесную природу балтийского взморья. Вместе они и нашли собаку, которую кто-то привязал к дереву. Хорошо, что граф имел при себе оружие, не так страшно было, впрочем, злоумышленник благоразумно не показался им на глаза.

Хотя сказанное было подтверждено Прынцаевым, доктор не верил ни единому слову Муры, а она старательно отводила взгляд, встречаясь с ним глазами. Клим Кириллович понял: она чувствует себя виноватой за то, что с ним случилось. Он ждал момента, когда они смогут остаться наедине и Мура расскажет ему совсем другую историю.

Его очень интересовало, где же она взяла листок, в котором, как утверждала военно-морская контрразведка, содержалась секретная информация с Кронштадтской базы? Доктор начинал догадываться, что Мария Николаевна скрывала ото всех что-то важное.

Тем более что уже вчера, когда Ипполит Прынцаев привез газеты, стало ясно, что на взморье происходят серьезные события. Про несчастного Пузика ничего не писали. Зато в одной маленькой заметочке говорилось о поимке важных преступников: «Белый камень — удаленный от излюбленных мест отдыха дачников уголок северного побережья Финского залива. Там и произошло в ночной час событие, которое позволило раскрыть шпионский заговор против России. Благодаря бдительности одного из дачников, полиция нагрянула к Белому камню и обнаружила двух подозрительных мужчин. Злодеев незамедлительно схватили. При них обнаружили неопровержимые улики их преступной деятельности. Непосредственно возле места поимки шпионов появился и господин N, которого часто видели в компании с французским военным атташе».

Странная заметка! Когда это происходило? Даты указаны не были. Доктор сел на кровати и посмотрел на часы. Спать абсолютно не хотелось. Зато он почувствовал, что не отказался бы от завтрака.

Доктор привел себя в порядок, ощущая переполняющую его бодрость и энергию, и, надев легкий летний костюм, вышел из флигеля. На пороге Клим Кириллович зажмурился от бьющего в глаза, еще нежаркого солнца, потянулся, почувствовал, как двинулись на спине, плечах и руках уставшие от неподвижности мышцы. Нет, определенно пора заняться физической культурой — появится Ипполит, надо будет спросить у него, есть ли в поселке теннисные корты.

Клим Кириллович медленно направился к дому, объятому тишиной. Он старался как можно тише ступать по ступеням и как можно бесшумнее отворить дверь на веранду.

Первый завтрак был уже на столе, а за столом, как ни странно, уже сидела Мария Николаевна Муромцева.

— Доброе утро, милый Клим Кириллович, — приветствовала она доктора, намазывая ломтик белого хлеба маслом.

— Доброе утро, Мария Николаевна, вам тоже не спится?

— Я все думаю о Зизи, — печально сказала Мура, — мне ее очень жалко. Такая талантливая девушка и так ужасно погибла.

Оба помолчали.

— В газете написано, что она утонула — лодка перевернулась, — вздохнул доктор. — Сколько же раз надо писать и говорить о том, чтобы соблюдали осторожность на воде!

— Мне кажется, что лодка перевернулась не случайно, откуда мог взяться порывистый шквал в ясную погоду? — высказала свое предположение Мура.

— Но ведь был свидетель, он же потерпевший, сопровождавший Зинаиду Львовну. Сам едва спасся. Может быть много объяснений: неожиданность падения, испуг, неумение плавать, отяжелевшая одежда. Жаль, что газеты имеют привычку скрывать имена свидетелей за инициалами. Кто такой И. X.?

— Думаю, Холомков. — Мура покраснела.

Доктор недоверчиво воззрился на девушку:

— Нет, не может быть, они не могли быть знакомы.

Мура ничего не отвечала.

— Хотя в его красоте есть нечто демоническое, — осторожно продолжил Клим Кириллович, — то есть не в смысле Мефистофеля или Вельзевула, нет, просто какая-то червоточинка… Я, надеюсь, ничего не сказал лишнего?

Мура промолчала, наблюдая, как к столу подходит Глаша с молочником в руке.

— Барышня, — обратилась к ней немного взволнованная горничная, — даже не знаю, как вам сказать.

— Что, Глаша? Говори, — улыбнулась Мария Николаевна.

— Понимаете, там, у калитки — Петя. Он спрашивает, можно ли войти.

— Зачем же он спрашивает! — засмеялась Мура. — Столько времени где-то пропадал, а теперь еще спрашивает! Несносный мальчишка! — Последние слова она произнесла уже с меньшим воодушевлением, заметив темное облачко, наползающее на лоб Клима Кирилловича.

Глаша вышла.

— Милый доктор, — зашептала Мура, — не сердитесь. Я чувствую себя перед Петей виноватой. Знаете, я думала, что он — главный злодей. Из-за меня даже папа хотел мчаться в Петербург, чтобы Петю арестовали, а вас выпустили. И Петя никогда не приезжал к саркофагу. Белобрысый вожак студентов — не он!

Доктор рассмеялся, он уже знал детали ночного расследования, проведенного профессором на даче Муромцевых. Впрочем, тайну своего ночного объяснения по поводу трагедии Пети Родосского Николай Николаевич и Полина Тихоновна не открыли и ему.

— Хорошо, хорошо, надеюсь, с утра он не будет таким задиристым. А я обязуюсь молчать, — пообещал Клим Кириллович готовой огорчиться не на шутку Муре.

В этот момент дверь на веранду открылась, и на пороге предстал Петя Родосский. Он излучал счастье — чистое, без единого пятнышка, юное лицо его светилось радостью. В руках он держал граммофон. Следом за ним, повиливая хвостом, заглянул Пузик, но зайти на веранду не решился.

— Доброе утро, Мария Николаевна, доброе утро, Клим Кириллович, — раскланялся Петя. — Я принес граммофон Зизи… Вот она обрадуется!

Он прошел к столику, на котором граммофон стоял раньше, и водрузил свою ношу на место.

— Здесь, на крышке, есть гравировка, — объяснил он. — «Очаровательной Зизи Алмазовой».

Он немного смутился, увидев суровые взгляды доктора и девушки.

— Идите сюда, милый Петя, — позвала Мура, — хорошо, что вы пришли. Садитесь с нами чаевничать.

Петя послушно подошел к столу и сел, поглядывая то на Муру, то на Клима Кирилловича.

— Где вы пропадали, Петя? — спросила девушка.

— Я… я… я… я был немного болен, — потупился зардевшийся студент, — но теперь уже все прошло. Так, ерунда.

— А мы уж в догадках терялись — куда вы пропали? Мы очень волновались.

Петя покраснел еще больше и покосился на доктора. Клим Кириллович со всей возможной серьезностью пил чай и старательно жевал бутерброд.

— Я не думал, что мое отсутствие может кого-то обеспокоить, — застенчиво признался счастливый студент.

— Где же вы раздобыли граммофон Зизи? — спросила Мура.

— Не поверите, — округлил глаза Петя, — купил. Причем очень дешево.

— Ворованное всегда сбывается по дешевке, — не утерпел доктор. — Вы хорошо сделали, хотя скупка краденого карается законом. Но теперь у нас останется эта вещь на память о Зизи, а мы вас не выдадим.

— На память? — спросил Петя. — Она уехала?

— Да, и очень далеко, — ответила, не глядя на довольное лицо Пети, Мура. — Оттуда не возвращаются.

— Жаль. — Петя отхлебнул чай из чашки и продолжил: — Я так и знал, что она последует за графом Сантамери. Он ведь тоже уехал?

— Да, — подтвердила Мура, — уже два дня назад.

— Счастливый! — мечтательно произнес Петя, — В нем что-то есть, недаром он нравился Зинаиде Львовне. Богатый, состоятельный — разве он не может помочь талантливой русской девушке обрести славу на сцене? Если он уехал, значит, ему удалось купить саркофаг Гомера? Мне Прынцаев рассказывал про саркофаг.

— Да, — кивнула Мура, — история завершилась благополучно. Фамильная ценность графа Сантамери отправилась в путь на родину. В город Сент-Омер в департаменте Па-де-Кале.

— Сантамери уехал в Сент-Омер? — Доктор Коровкин лукаво посмотрел на девушку. — Что-то похожее есть в этих словах, вам не кажется?

— А почему бы не отправить саркофаг прямо на родину Гомера? — спросил озадаченно Петя Родосский. — Что ему делать во Франции?

— Ну вот, совсем уж остыл, придется снова греть, — сказала с легкой досадой Глаша, трогая рукой медный бок самовара. — А все опять из-за этого нехристя Гомера.

Все невольно засмеялись.

— А знаешь, Глаша, — улыбнулась Мура, — я теперь уже не так уверена в том, что Гомер — нехристь. Если он описал в своей «Илиаде» войну тринадцатого века, то к тому времени христианство существовало тринадцать столетий!

— Вы все перепутали, Мария Николаевна, — возразил с гордым видом всезнающего учителя Петя Родосский, — Троянская война-то была в тринадцатом веке до Рождества Христова!

— Да? — спросила серьезно Мура. — Вы так уверены?

Петя смотрел во все глаза на профессорскую дочь и старался понять, шутит она или нет, морочит ему голову или говорит всерьез?

— Давайте лучше я отвечу, в чем я уверен, — прервал паузу Клим Кириллович Коровкин, — я уверен в том, что с такими знаниями, милая Мария Николаевна, вам не поступить на историческое отделение Бестужевских курсов. Не подумать ли вам о каком-нибудь другом поприще?

— У меня нет никаких талантов, Клим Кириллович.

Лукавая улыбка Муры предназначалась только Климу Кирилловичу, и только он мог понять ее.

— Вы ошибаетесь, — ответил доктор, — один талант у вас есть точно — способность оказываться в самом эпицентре удивительных событий. И приводить эти события к неожиданному финалу.

— Да-да, — к удивлению Муры, подтвердил Петя Родосский и снова покраснел, — я совершенно согласен с доктором. Как жаль, что в России женщины не могут заниматься сыскным делом! У вас бы это хорошо получилось!

Мура и Клим Кириллович в полном изумлении уставились на Петю Родосского.

Он машинально крошил обеими руками печенье, кусочки которого падали в чашку с чаем.

— То есть я хотел сказать, что вами руководит, может быть, область подсознательного, что вы делаете все как бы по велению внутреннего голоса, — замямлил Петя смущенно, — из любви к отцу, чтобы его не огорчать, чтобы заслужить его одобрение… ну в общем…

— В общем, мы опять, кажется, докатились до Фрейда, — угрожающе нахмурился доктор Коровкин. — Не морочьте девушке голову. Да и сами выбросьте фрейдистскую чепуху из головы.

Он встал из-за стола и оглядел Муру. Через минуту она встряхнулась, приподняла левую бровь, отчего стала еще более забавной, чем всегда.

— Я подумаю над вашими словами, Петя, — пообещала она. — Хотя отцу это вряд ли понравится — он противник эмансипации.

— Самое главное, чтобы это понравилось Отцу Небесному, — неожиданно вступила в разговор Глаша. — «Восстают цари земли и князья совещаются вместе против Господа и против Помазанника его. Расторгнем узы их и свергнем с себя оковы их. Живущий на небесах посмеется». Псалом второй. Аминь.

Конецъ