Пролог

Глава 1

Глава 2.

Глава 3.

– Доброе утро, – я потянулась, расставив руки в дверном проёме кухни.

Бабушка уже пекла блины, заполняя дом волшебными ароматом и уютным шкворчанием сковороды.

– Доброе, внучка, – она повернулась, обняла меня и кивнула на кресло. – Кофе будешь?

– Конечно.

– И бабке плесни, а то с пяти утра на ногах.

Я рассмеялась, потому что у меня язык просто не поворачивался называть эту холёную даму бабушкой. Роясь в грядках, высаживая цветы или просто стоя у плиты, она была неподражаема. Никогда не видела её в чем-то мятом, старом и потрёпанном. Нет, моя Алевтина Николаевна даже дома перед телевизором просто должна была выглядеть так, будто в любой момент могут заявиться гости. Вот и сейчас, несмотря на раннее утро, на ней был чёрный сарафан в пол, что выигрышно подчеркивал до сих пор тонкую талию.

– Из тебя бабка, как из меня Плисецкая!

– Из тебя Плисецкая, как из меня стриптизёрша, – рассмеялась она. – Какие планы?

– Даже не знаю, за что хвататься, – вздохнула, выглядывая в окно кухни, что выходило на веранду.

– Мать звонила, – бабушка, очевидно, решила долго не плясать вокруг да около, выпалив в лоб то, что тяготило её.

– Все хорошо? – прикусила язык, радуясь, что вопрос меня этот застиг, когда я уже отвернулась от пристального взгляда к столешнице, где кофемашина стояла. Мало мне Королёва, что из ниоткуда вырос на моем пути, так еще и матушка объявилась. Ненавижу гороскопы!

– А что с ними сделается? Отец диссертацию пишет, а мать устала от однообразия серых будней и ощущает на своих плечах тяжесть бренного мира. А, забыла… Говорит, бессонница её замучила.

– Алевтина Николаевна, что за сарказм с утра пораньше? – я попыталась натянуть улыбку, протягивая ей голубенькую с золотой каймой чашечку кофе. – Не рановато ли?

– Мишку хочет увидеть, – поставила финальный аккорд женщина и отвернулась к плите. – Я отказала.

– Ну, отказала и отказала. Чего переживаешь тогда?

– А она заявила, что тогда сама придёт в гости. Про права что-то говорила ещё.

– Пусть приходит, – я пожала плечами и снова осмотрела веранду, которую предстояло покрасить.

– Ещё чего? – бабушка шлёпнула тарелку в центр круглого стола, стянула фартук и села на диванчик. – Морду недовольную я и у внука могу посмотреть, когда ты решать задачи для третьего класса его заставляешь. Или вон, к Любке Ростовой могу сбегать похвастаться, что с самого утра ничего не болит. А на мать твою пусть отец смотрит.

– Тогда отведи Мишку к ним сама, – обхватила большую чашку двумя руками, чтобы о тёплую поверхность согреть вмиг похолодевшие руки.

– Ладно, разберёмся. А что у тебя с губой, кстати?

– На грабли наступила, – натянуто рассмеялась я.

– Хм, – бабушка улыбнулась, чуть сдвинула на переносице очки и уперлась в меня своим вмиг ставшим подозрительным взглядом. – Интересно… У нормальных людей от грабель след на лбу, а у тебя на губе.

– Ты же сама сказала - у нормальных!

– И правда, – бабушка прищурилась, но потом махнула рукой. – Хоть на экскаватор напорись, главное - жить начни. А то спряталась за Мишенькой и за ворохом тетрадей, а от жизни отгородилась. Нельзя так. Один раз живем, внуча. Один. Вот мне есть что вспомнить! Я мечтаю, чтобы и тебе было, что вспомнить.

– О! Воспоминаний у меня с избытком, Алечка. За это можешь быть спокойна.

– А я не про прошлое, а про будущее. Тебе всего двадцать шесть!

– Будет двадцать шесть!

– Олька, дурная ты голова, – бабушка сжала мою ладонь в своей, чуть нагнулась, чтобы зацепить мой взгляд. – Ну, отдохни! Напейся, потанцуй!

– Ба, ты провокатор какой-то!

– Просто пытаюсь не дать единственной внучке стухнуть в собственном унынии. Хоть любовничка какого-никакого заведи, пыль-то иногда стряхивать нужно! – не унималась бабушка, не отпуская мою руку.

– Мам! А ты чего меня не будишь? – спасительный детский визг заставил бабушку отстраниться и разорвать свой гипнотический взгляд. – Блинчики! Ура!

– Ещё чего! – я вскочила с кресла и обняла тёплого после сна сына. Вдохнула запах его волос, поцеловала мягкую нежную щечку и прижала к себе крепко-крепко. – Сначала умываться, а потом завтракать.

– Это скучно, мам! Бабуля говорит, что правила иногда полезно нарушать.

– Твоя бабушка педагог от Бога, чес-слово. Пожалуй, пусть Алевтина Николаевна и ходит на твои собрания, раз у вас своя методика воспитания, между прочим, не одобренная министерством образования.

– Ещё чего? – вспыхнула она и, поджав губы отвернулась, чтобы не выдать коварной улыбки. – Твой сын – ты и ходи.

– Твой внук – ты и учи хорошему, – проводила взглядом убегающего сына и улыбнулась.

– Мой внук будет баловаться, играть и дёргать девок за жидкие косы. Ясно?

– Ясно, – выдохнула я, взяла чашку и вышла на веранду.

– Лялька! – с балкона своего дома замахала Катерина.

Увидев меня, она даже запрыгала на месте, как делала это всегда, когда эмоции били через край. Моя лучшая подруга сиганула по канату вниз, перемахнула через забор и уже через мгновение обрушилась на меня с объятиями.

– Как же я по тебе соскучилась!

– Мы с тобой режимами жизни никак не совпадаем, Катюша. Ты днём спишь, а ночью работаешь, а я – наоборот.

– Но ничего, дорогая моя. Скоро у тебя отпуск?

– Со следующего понедельника. Сейчас ген уборка, библиотека и прочие чудеса школьного учителя.

– Хорошо, что ты в начальных классах.

– С этой стороны – да, но с материальной… – я закинула голову, возвращаясь к манипуляциям с собственным скудным бюджетом, который нужно было растянуть на время отпуска.

– Ты грустишь, – Катя разжала руки и стала внимательно рассматривать моё лицо.

– Не-а.

– Я вижу. Ты грустишь!

– Тебе кажется.

– Тетя Аля, а Олька грустит, – загнусавила Катя, влезая в окно кухни.

– Кать, ну хоть ты напои её. Пусть потанцует, поцелуется с кем-нибудь, в конце-то концов!

– Бабушка! – с нарочитым нажимом выдала я и встала на колени, потеснив подругу, что через открытое окно пыталась стащить конфету из вазочки. – В психологии есть такая штука… Как бы попроще объяснить, типа переноса собственных страхов. Мне кажется, что ты боишься, что больше уже не попробуешь молодого тела, вот и прицепилась ко мне. Да, Алевтина? Сознавайся, давай.

– Да я почаще тебя молодые тела вижу, Олька! – не на шутку вспылила бабушка, подошла к окну и уткнулась нос к носу. – Это ты из себя монашку сделала.

– Вредная бабка, – я высунула язык и снова опустилась на диванчик, стягивая подругу с подоконника.

– Ну права же Алечка, – Катя забрала чашку кофе, что любезно протянула ей моя вредная старушка. – Пойдём, Оль? У меня как раз выходной. Потанцуем, выпьем и вернёмся под утро пьяные, зацелованные, но о-о-очень довольные!

– Кать, ты же помнишь, что замуж выходишь?

– Я-то помню, но вдруг мне получше вариант попадётся? – Катерина рассмеялась так, как только она и умела. Живо, весело и настолько заразительно, что уже через мгновение смеялись все, и даже Мишка прибежал на шум.

– Все! Отстаньте от меня, – я еле выпуталась из душных объятий подруги. – Никуда я не пойду. У меня дел – вагон. А не отстанешь – Царёву наябедничаю, он быстро из тебя дурь выбьет.

– Подождёт твой вагон, – отмахнулась подруга, проигнорировав мои угрозы.

– Это ваше гулянье подождёт моего отпуска.

– Ну, смотри мне, подруга! Я помоложе буду, память у меня острая, – недобро усмехнулась Катя, переглянулись с Алей. – Я ещё напоминание в телефоне поставлю, на всякий случай.

Уговорить меня этим двум гарпиям не удалось, поэтому я умчалась заниматься делами, пока они окончательно не свели меня с ума своим параноидальным стремлением столкнуть с праведного пути.

Стирала, гладила и собирала вещи сына в садик, старалась отключить мозг, но мысли все время уносили меня на проселочную пыльную дорогу, в заросли шиповника и полыни, где синяя гладь василькового поля снова раскрыла бескрайнюю бездну, пытаясь утянуть меня в свой плен.

Ощущала себя загнанным зверьком, что от хищника пытается спрятаться. Только в моем случае хищником было прошлое…

***

– Что за красота такая в белых гольфиках? Новенькая? – раздалось, когда я уже почти добежала до своего подъезда. – Чего молчим? Немая? Или глухая?

Оставалось всего три шага до безопасности, в которой я могла спрятаться от шумной компании парней, что шла за мной от самого ДК. В одной руке сжимала розовый рюкзак, с куклой барби на большом кармане, а в другой пакет с гимнастической формой. Пальцы впивались в тонкую пленку, мысленно плача, что останутся вмятины на красивом рисунке.

– Да еще в профессорском доме живет! – снова донеслось сзади. – Куда бежишь, мелкая? Боишься, что папенька-профессор в угол поставит?

В один прыжок перескочила ступеньки, судорожно ища ключи в кармане джинсового сарафана. Как только рукой коснулась деревянной ручки, в металлическую поверхность подъездной двери с глухим звуком прилетел мяч. Всего в паре сантиметров от моей головы. Я вскрикнула и зажмурилась, приготовившись к нападению.

– Р-р-рты закр-р-рыли! – забавное хриплое рычание раздалось у самого уха. Я ощутила аромат табака и чего-то сладкого, такого знакомого, что невольно дёрнула головой в сторону незнакомца. Высокий парень нагнулся, поднял баскетбольный мяч одной рукой, а второй поднес к губам баночку кока-колы.

– Как зовут? – он застыл в паре сантиметров от моего лица, с интересом шаря по лицу пугающим своей остротой взглядом.

В тусклом свете оранжевого фонаря его лицо казалось нереальным, будто бы нарисованным. Тень подчёркивала остроту скул, красивую прямоту носа и резкий контур губ, что изогнулись в ухмылке, как только я коснулась их робким взглядом. Вместо того, чтобы убежать, я продолжала рассматривать его, как завороженная. Опускала взгляд всё ниже и ниже, в расстегнутом вороте джинсовой рубашки виднелся край татуировки.

– Ольга. Ольга Сладкова, – почему-то покорно выдала я, облизывая пересохшие губы.

– Фу, как грубо. Тебе не идёт, маленькая. Будешь Олькой. Олька Сладкова слаще кока-колы…

***

Но нельзя мне в прошлое… Запрещаю!

Глава 4.

Неделя пробежала незаметно и весьма успешно. Королев больше не попадался на глаза, оставив за собой след тревожных сновидений, а матушка вновь забыла, что хотела увидеть внука. И слава Богу! Её внезапного внимания мне только не хватало. И так забот было полно, свои запоздалые родительские порывы пусть пока припрячет до лучших времён.

Меня устраивали скупые поздравления с праздниками и аккуратно упакованные подарки, что она передавала для Мишки через бабушку. Сын, как ни странно, не задавал вопросов. Ему словно достаточно было любви и внимания от прабабушки. Ведь именно она была с ним с самых пелёнок, мужественно встречая изнуряющие истерики от коликов, режущихся зубов и плач от каждого расставания с матерью. Бабушка вовлекала малыша в забавные игры, чтобы дать возможность выскользнуть из дома без разрывающих материнское сердце слёз. Она стала моей стеной, опорой. Благодаря её самоотверженности я смогла закончить университет и получить нормальное образование. Именно Алечка забирала тревогу, боль и чувство опустошённости. Стала спасательным жилетом, что не дал пропасть в водовороте внезапно обрушившейся взрослой жизни. Не дала утонуть, вытащила на берег и терпеливо ждала первых шагов по дорожке, вымощенной из проблем и страхов. Радовалась успехам, помогала преодолеть трудности. Она дала нам крышу над головой, позволив вновь ощутить уют родного дома.

Прижалась к решётке веранды, тихо наблюдая, как Мишка носится по участку, пытаясь спрятаться от бабушки. А Алечка покачивалась в кресле, закрыв красивое лицо сухими пальцами, на которых сверкали перстни. Это была забавная игра, потому что вариантов выиграть у внука просто не было. Он злился, а бабушка была неумолима к детским слезам. Она даже и не думала поддаваться, и мне не позволяла, а замечая мой соблазн «Включить слепую мамочку», громогласно выдавала местоположение малыша. «Жизнь – не рафинад! Пусть знает, что спрятаться никогда не удастся! Трудности нужно встречать смело, Оля».

– Мам, а ты когда вернешься? – Мишка сжал губы, в очередной раз смирившись со своим проигрышем, и бросился ко мне в объятия, которыми просто невозможно было насытиться.

– Ты три ночи поспишь без меня, а утром я уже дома буду, сынок, – прижалась губами к мягкой щечке малыша, уловив запретную сладость шоколада. – За тобой присмотрит Ирина Николаевна, Миша. Ты же будешь хорошим мальчиком?

– Мам, ну ты чего как маленькая? Драться и плеваться, как Васька Юдин, я не буду, знаешь ведь! – рассмеялся мой мальчик и опустил свои руки мне на плечи, прижимая к себе крепко-крепко. – А ты возвращайся скорее.

– Договорились.

– Так, долгие проводы – лишние слёзы, – бабушка вручила мне термос с кофе. – Ты Катьке зачем сказала, что я не справлюсь с внуком?

– Это был последний аргумент, Алечка…

– В скорлупе своей остаться хотела, прикрываясь престарелой бабкой?

– Ну, ба-а-а…

– Ладно, прощаю. Но малёк со мной останется, ясненько?

– Договорились…

Перекинула через плечо спортивную сумку и потащилась по дорожке, смакуя разливающуюся тревогу в теле. Всё было так быстро и неожиданно. Подруга клещами вцепилась в меня, не приняв ни одной отговорки, что позволила бы мне остаться в тихом уюте своего дома, вместо этого сплава. Но я знала, что Катерина не отцепится. Если уж втемяшила себе в голову что-то, то обязательно добьется, невзирая ни на что. Поэтому покорно отдала сумку её жениху, Саше Царёву, влезла в его огромный джип, пристегнулась и в последний раз посмотрела на тусклый свет окон своего маленького светлого дома из кругляка.

– Ну, вы готовы повеселиться? – Катька хитростью завладела водительским креслом и еле заметно ёрзала от нетерпения, ошпаривая жениха сверкающим озорным взглядом, затем повернулась и по мне прошлась жаром рвущейся жажды приключений. – Ты готова, Сладкая?

– Кто? – почему-то поперхнулся Царёв и точно так же обернулся, вцепившись в меня пристальным взглядом.

– Сладкова Оля, – почему-то рассмеялась я, протягивая ему свою руку. – Приятно познакомиться.

– Повеселимся… – протянул Саша и как-то слишком медленно отвернулся.

Но в тот момент я даже не обратила на это внимания, потому что мыслями была с сыном, которого еще ни разу не оставляла одного так надолго. Но вскоре тревога стала уходить, а улыбка все чаще касаться моих губ.

Невозможно было не улыбаться, глядя на эту странную парочку. Катерина задирала Царёва, а он позволял, словно наслаждался ее порой взбалмошным поведением. И смотрел… Смотрел с таким обожанием, что все сомнения вмиг рассеивались, потому что их чувства были не просто видны, они были осязаемыми, живыми и такими сильными, что воздух искрился. Быстрые взгляды, касания украдкой и смущённые улыбки – всё кричало о волшебных чувствах, что пылали в их влюбленных сердцах. Это было прекрасно. Закрыла глаза, пытаясь задержать это нежное чувство в своем высохшем сердце чуть дольше, чтобы насладиться. Радовалась, тихо смахивая слезы, что предательски выдавали моё состояние.

От переизбытка эмоций я провалилась в крепкий сон, в котором не осталось места страху, переживаниям и тревогам. А проснулась от резкого смеха. Замерла, прислушиваясь к странному звуку, что показался мне до боли знакомым. Показалось…

Покрутила головой, обнаружив, что в машине одна, а чуть поодаль, в центре палаточного лагеря, за большим столом сидит большая шумная компания. В приоткрытое окно проникал такой соблазнительный аромат жареного мяса. Натянула толстовку и выскочила из машины.

– Ну вот, я всё проспала. Как же я хочу есть!

– Давай, Олька, я тут порцию для тебя от Севки охраняю…

Но я уже ничего не слышала и не видела, потому что, бегло пробежавшись по собравшимся, наткнулась на незнакомца, что сидел ко мне спиной. Его рука с зажатой в знакомой манере сигаретой свисала с мягкого подлокотника, обнажая буйство красок татуировок, что покрывали его кожу от самого запястья. Потеряла четкость зрения, но это не мешало мне. Потому что прекрасно знала, что замысловатые картинки опасной паутиной тянутся до самого плеча, смыкаясь на лопатках. Каждый миллиметр его кожи помнила, оттого и подушечки пальцев вспыхнули, будто снова ощутить хотели бугристую поверхность шрама чуть ниже шеи, что был скрыт под плотным рисунком.

Королёв дернулся, словно от пощёчины. Медленно повернул голову к ошеломленной Катерине, что-то прошептал и обернулся.

– Олька Сладкова любит Королёва, – выдал он и рассмеялся, обжигая меня тем самым странным взглядом, переполненным какой-то жуткой ненавистью. Не задержался долго, лишь проскользил по голым ногам, замер на губах и отвернул голову так же внезапно, как и повернулся.

Готова была раствориться, сгореть, исчезнуть или попросту сбежать, растаяв в гуще леса. Глупо? Ещё как! Но и находиться рядом с ним было нельзя. Один взгляд, и я снова на краю бездны.

– Оль, – Катя быстро подхватила меня под руку и потащила к столу. – Знакомься, Сашины лучшие друзья: Ксюша, Лёвка, его девушка Лиля, а там – Королёв. Они хорошие, правда, Лёвке чувство юмора в роддоме отрезали, но ничего. Мы его всей компанией ищем. Не сдаёмся…

Катя щебетала, словно старалась заполнить тяжелую тишину, что нависла над столом. Но меня это совсем не волновало. Чувствовала любопытные взгляды друзей, тяжелый взгляд Царёва, по которому видно было, что пазл в его голове сложился окончательно, всё стало вмиг безразлично. Потому что центром моей вселенной снова стал тот татуированный мальчишка с бездной в глазах…

***

– Ты почему так поздно возвращаешься? – хриплый голос, как удар, настиг меня у самого подъезда. В очередной раз.

После нашей последней встречи прошла неделя, а я, как дура последняя, всё ждала. Дрожать начинала, входя во двор своего дома. Осматривала каждый миллиметр спортивной площадки, словно хотела найти того странного парня, чтобы увидеть его при свете дня. Окна моей комнаты выходили во двор, поэтому я целыми днями сидела на подоконнике, пытаясь узнать знакомую вальяжную походку среди прохожих. Но нет… Никого. И вот сейчас я снова слышала это протяжное хриплое «р-р-р-р-р-р-р».

– На танцах задержали, – почему-то ответила я, но повернуться так и не решалась. Застыла у самой двери, молясь, чтобы никто не вышел и не нарушил волшебство долгожданной встречи.

– Девочкам опасно ходить по ночам, – усмехнулся он, подходя ближе.

– Да, мама говорила.

– А ты слушай маму, – внезапно рассмеялся парень и обошел меня, прислонившись спиной к стене. Темноту разрезал вспыхнувший огонёк зажигалки, что на миг осветил его лицо, пока он прикуривал коричневую сигарету. Носа коснулась приторная сладость шоколада и горечь табака, но мне не было противно, наоборот, вдохнула дым в лёгкие, давя кашель, что рвался наружу.

– Когда у тебя танцы?

Пыталась рассмотреть его, но кто-то опять выкрутил лампочку над подъездом, и по-осеннему густой сумрак заботливо укрывал моего незнакомца. Словно нарочно издевался, подогревая любопытство. Парень будто всё понял, поэтому сделал шаг навстречу и чуть склонился, как в прошлый раз, сравнявшись с моим лицом.

– Понедельник, среда и пятница.

– Хорошо, Сладкая…

– Ольга! – внезапный крик матери разрушил тишину, дверь скрипнула и распахнулась. – Ты ключи опять потеряла?

– Нет, – я разжала ладонь, демонстрируя связку, что сжимала с такой силой, что резкие углы граней впились в кожу, оставив след.

– Почему тут так пахнет? Ты с кем говорила? – не унималась мама, затягивая на шее бордовый палантин. Она вышла из подъезда, заглянула за дверь, но там уже было пусто… Лишь густой аромат его странных сигарет напоминал о короткой встрече с загадочным парнем.

– Ни с кем, мам. Пошли домой?

– Сволочи! Опять лампочку выкрутили! Подонки дворовые по ночам крутиться на спортивной площадке стали… Но я разберусь!

Глава 5.

То, что планировалось как отдых, превратилось в пытку. Медленное истязание, что приносило лишь боль и ощущение надвигающейся бури. Нет, Мирон не цеплялся ко мне, не касался и даже заговорить не пытался. Лишь его напряженный взгляд ощущала на себе. А это было хуже касаний, потому что тело в узел стягивалось под жаром его синих глаз.

Я оказалась меж двух огней. С одной стороны был Мирон, что душил меня лишь своим присутствием, заставляя постоянно зависать в воспоминаниях и вздрагивать от его хриплого смеха. А с другой стороны – мои друзья. Мы дружим ещё со школы, но, несмотря на довольно приличный срок, никто из них не знает о том, что произошло той весной… Если Наташка и Севка бросали лишь любопытные взгляды, то Катерину буквально выворачивало от сжирающей её неизвестности. Но за это я и любила её – терпения в этой девчонке хватит на пятерых. Она будет корёжиться, но никогда не задаст вопрос, пока не почувствует, что я готова ответить на него. А я до сих пор не готова… Ростовой только и оставалось, что обнимать меня, чтобы хоть как-то поддержать. А мне и этого было достаточно, поэтому я отчаянно шептала ей на ухо: «Спасибо!».

Подруга очень переживала, когда оказалось, что мне придётся сесть в лодку с Королёвым. Кирилл наотрез отказался отпускать нас с Ксюшей одних, поэтому выдернул Королёва, что уже абсолютно по-королевски расселся в отдельной байдарке. Сука! Он улыбался! Зна-а-а-ал… что не отпустят нас одних. Оттого и посмеивался, наблюдая за нашими сборами. Ксюша словно ощутила наше напряжение, села посередине, но это не спасало меня. Всё равно жарко было, душно и невыносимо. Уж лучше бы он говорил, чем терпеть всю силу ненависти во взгляде. И молчание… Молчал! Лишь дышал, как зверь загнанный. А я не могла перебороть себя и заставить не оборачиваться. Не могла! Исподтишка рассматривала его мощные плечи, сильные руки и вспоминала волшебные картинки, что я могу по памяти нарисовать даже спросонья. Королёв делал вид, что не замечает меня, подначивал Севку и Царёва, ввязывая компанию в весёлую игру наперегонки по течению небольшой спокойной речки. Веселился. Хорошо ему было, пока я медленно умирала, как наркоман, погибающий в ожидании очередной дозы…

А совсем плохо становилось на остановках… Мне приходилось протягивать ему свою дрожащую ладонь, чтобы выбраться на берег, а потом упиваться безразличием, что он намеренно разыгрывал, даже не поворачивая головы в мою сторону. Смотрел исподтишка, чтобы никто не видел. Но я чувствовала, как он скользит по ногам, груди и застывает на шее. Не мешал ему даже скромный слитный купальник, что отчаянно прикрывал мое изнывающее тело.

Везде был он! Не смотрел, не трогал, а мне душно было. В голове поселился, мысли спутал и дыхание сбивал. Кожей чувствовала его, уснуть не могла, даже понимая, что палатка его на другой стороне лагеря. Тесно нам было рядом друг с другом, поэтому и радовалась, что осталась лишь одна мучительная ночь, а дальше я вновь окажусь в спасительном спокойствии своего дома. Но тут меня ждал сюрприз…

В начальную точку мы вернулись только под вечер, потому что задержались на очередной остановке, на которой парни устроили заплыв на спор. Поэтому из лодок выбирались лишь на закате.

Обязанности мы распределили ещё в первый день сплава, поэтому Наташка, Катя и Ксюша отправились готовить поздний ужин, парни помогали Кириллу вытащить лодки на берег, а я пошла готовить палатки ко сну: вытряхивала сосновые иголки, обрабатывала репеллентами, чтобы потравить всю живность, и развешивала спальники на длинной верёвке недалеко от костра, чтобы немного подсушить их перед сном.

Закончив рутину, отправилась в душ, а вернувшись, обнаружила сюрприз… Около моей палатки в шезлонге сидел Королёв.

– Уплотнение, Сладкая, – спокойно и крайне хладнокровно произнёс он, даже головы не поднимая. – С тобой спать буду.

– С чего это? Веслом по голове прилетело всё-таки? – сжала губы, пытаясь понять, что он задумал. – Осторожнее нужно быть, Мироша. Береги головку.

– Оглянись, – он сжал челюсть, пропустив мои колкости и лишь махнул головой в сторону парковки, что стала заполняться вновь и вновь подъезжающими машинами. – Новый заезд туристов. Кирилл сказал уплотняться.

– И что? Я тут при чем?

– А ты тут не при чем, – Королев убрал телефон, достал сигарету и прикурил, наконец-то подняв на меня свой взгляд. – Просто с тобой хочу.

– Долго думал, Королёв?

– Два дня, – рассмеялся он и затянулся, сжав фильтр в своей коронной манере между средним и безымянным пальцем.

Молчала. Смотрела на его довольное лицо и слова выдавить не могла. Наивная, думала, что смогу пройтись по краю, ни разу не сорвавшись вниз? Нет, не получилось. Никакие здравые мысли не могли остудить мой пыл, потому что внутри я просто пылала. То, что было скрыто под коркой многолетнего льда, стало таять под его взглядом. Тело ещё помнило его нежные касания, горячие влажные поцелуи и страстный шепот: «Моя сладкая девочка…».

Помнила все, хотя так сильно хотелось это забыть, что сердце закрыла и амбарный замок повесила. И вот он лёгким касанием сорвал этот замок вместе с петлями, вытащил все воспоминания, что трусливо прятались внутри.

– Я с тобой не лягу! – внезапно слишком громко зарычала я.

– И как же быть? – он прищурился, словно пытаясь что-то рассмотреть в моих глазах. Усмехнулся и затушил окурок, бросил его в открытую банку кока-колы и достал семечки, словно приготовился к просмотру фильма. Придурок!

– С Царёвым поспишь, Королёв! – заметила быстрое приближение Катерины с Сашей, в сторону которого отчаянно тыкала пальцем. – Вам по рангу положено в одном замке существовать!

– Олька Сладкова злее Муми-тролля, – хрипло смеялся Мирон. Вот только взгляд его был совершенно стеклянный. Ни единой смешинки. Лишь холод и… презрение?

– Замолчи, Королёв! Замолчи! Столько лет прошло, а ты все такой же! Как десятиклассник, шутками тупыми сыплешь, сидя на лавке у подъезда! – внезапно взревела я, бросаясь с кулаками на грудь Королёва.

Но и это было ошибкой… Густой аромат его сигарет и сладость газировки, что была его вечным спутником, окутал меня. Утонула… Тело перестало слушаться, кулаки ударялись всё медленнее, а с последним ударом и вовсе разжала ладонь, опуская на его грудь, чтобы впитать его тепло и учащённый ритм сердцебиения. Королёв не растерялся, быстро рассыпал семечки и опустил руки мне на спину, пробегаясь пальцами вдоль позвоночника.

– А-а-ах… – вырвался тихий стон сквозь прикушенные губы, что мог услышать лишь Мирон, и он услышал. Лица не видела, но чувствовала, как напряглись пальцы.

Первой очнулась Катя, она схватила меня за руку и дернула на себя, разрывая магию нашего объятия. Но меня было не остановить, я рвалась к нему то ли чтобы убить, то ли чтобы просто прижаться. Подруга поняла, что не сможет справиться с моим внезапным всплеском, поэтому ловко передала меня в крепкие руки Саши.

– И ты все такая же, МОЯ сладкая девочка, – Королёв, встал с кресла, сделал шаг в нашу сторону и наклонился, практически нос к носу. – Такая же!

– Мирон! – Царёв отдернул друга за капюшон, не понимая, как поступить правильнее. – Чего расшумелись? Такое свидание мне испортили.

– Я не лягу с ним в одну палатку! – затопала я ногой, пытаясь вырваться из мёртвой хватки Царёва. – Катя! Пусть Саша с ним ложится или Лёва! Они же друзья, а я с тобой лягу!

– Ещё чего! Мне есть с кем спать, – молния в палатке Лёвы взвизгнула, явив сонного парня.

– Саш, ложись в мою палатку? – я обернулась к Царёву, взглядом умоляя о помощи.

– Все, угомонитесь! Пойдём, Королёк, покурим, – убедившись, что я больше не буду бушевать, Саша передал меня растерянной Катерине.

– Не пойду, мне и здесь удобно. А то я свалю, а она палатку займёт. Да? П-ф-ф… Дурака нашли…

– С удовольствием понаблюдаю, как Королёв спит на холодной земле, – зашипела я, пряча лицо в плече подруги.

– Так, – прикрикнул Царёв, заметив, что народ на берегу стал оборачиваться в нашу сторону. – Никто на земле спать не будет!

Царёв сказал – Царёв сделал, поэтому последнюю ночь я провела в палатке подруги, сгорая от стыда за неудобство, что создала.

Я боялась поворачиваться, практически не дышала, прижималась к холодной стенке палатки, чтобы не мешать друзьям своим присутствием. Тело ныло от напряжения, чувствовала каждую мышцу, что дрожали натянутыми струнами, готовые лопнуть в любой момент от напряжения.

А на что я рассчитывала? Королев и в детстве не был тихим мальчишкой, теперь и подавно смирения от него глупо ожидать. Но я так надеялась, что эти три дня пройдут без конфликтов и столкновений. Старалась не пересекаться с ним взглядом, не разговаривала, вела себя вполне естественно и не подавала вида, что напугана до смерти. Оставалась всего одна ночь. Всего одна. Чертов Королёк!

Не сбежала я лишь потому, что он тут же бросился бы вдогонку. Сопротивляющаяся добыча вызывает азарт у хищника, а полудохлое создание – жалость. Да! Именно жалость я и пыталась вызвать у него. Было все равно, что он думает обо мне, просто хотелось показать, что уже не болит, что отпустила и живу своей жизнью.

Поначалу я расслабилась, поняв, что Мирон и сам не спешит разговоры разговаривать, не достает, не цепляется, относится как ко всем. За это и поплатилась. Стоило лишь ненадолго потерять бдительность – БАМ! Он выставил капкан, куда я и угодила. Он специально усыплял мою настороженность своим напускным спокойствием, выжидал момент. Нужно было сдержаться, а не впадать в истерику и, уж тем более, не бросаться в его объятия, пусть и с желанием прикончить, но всё же.

Жутко… Даже глаза страшно прикрыть, потому что чувствую, как путы прошлого уже раскинули свои объятия, чтобы затащить в свой плен.

***

– …Опять одна?

Я даже не испугалась резкого окрика, потому что чувствовала его присутствие. Шел за мной от самого ДК. Молча следовал по извилистым тропинкам рощи, которую я обычно обходила стороной, предпочитая бежать по освещенному тротуару. Но в его присутствии мне было хорошо и спокойно, поэтому я смело свернула в темноту сосновой посадки.

– Как тебя зовут? – быстро обернулась, выхватив в темноте силуэт в капюшоне объемной толстовки, что скрывал его лицо.

– Мирон, – парень закурил и ускорил шаг, сокращая расстояние между нами.

– Почему ты меня провожаешь? – так хотелось заглянуть ему в лицо, но смелости не хватало.

– Сам не знаю, – рассмеялся он, задирая голову так, что в отогнувшемся вороте белой футболки снова показался рваный край татуировки. – Сколько тебе?

– Двенадцать будет, – с какой-то глупой гордостью выплюнула я, едва повернув в его сторону голову.

– Поэтому и провожаю, – парень вздёрнул брови, но тут же отстал.

– А тебе?

– Семнадцать, – хрипло рассмеялся он, отставая еще сильнее. – Давай шевели лапками, а то я опаздываю из-за тебя…

***

Я зажмурилась, чтобы прогнать липкие воспоминания, но тут же распахнула глаза. Мне вдруг стало жарко, а легкие вспыхнули пламенем, будто кислород из палатки выкачали. Делала глубокие медленные вдохи, боясь разбудить друзей. Но это не помогало. Дёрнула молнию и выскользнула из палатки, провожаемая любопытным взглядом Катерины.

– Я подышу. Спи.

Шла к берегу, не дыша. И лишь вырвавшись из плотного кольца лагеря, побежала. Остановилась в сантиметре от края пирса, глубоко вдохнула и зарыдала.

Жалость к самой себе захлестнула меня с головой. Дура! Дура! Нужно было бежать от него, а не ждать, пока рванет бомба. Сама фитиль подожгла, так чего уж тут реветь?

– Ты опять одна по ночам шляешься? – его голос заглушил мой плач.

– Королёв, что ты хочешь?

– Честно?

– А ты умеешь? – вытерла слёзы и натянула капюшон толстовки, чтобы не было соблазна подсматривать за Мироном.

– А ты?

– С тобой невозможно разговаривать, Королёв! Тогда невозможно было, а сейчас и подавно!

– А со мной не нужно разговаривать, Сладкая, – его шепот послышался близко. Слишком близко. Тяжелые руки легли мне на плечи, опустила глаза, рассматривая знакомые татуировки, что выглянули из-под манжета толстовки. Руки его поползли вверх и сомкнулись на моей шее. Мирон опустился на колени, прижался к моей спине, и вот – уже его горячее дыхание обжигает мою щеку.

– Не разговаривала ты со мной, Олька, а целовала. Нежно-нежно… И сейчас поцелуешь, – пальцы сжимались на моём горле, дышать становилось всё тяжелее, но этот опасный странный жест вызвал во мне ураган. Перед глазами всё поплыло, мысли смешались.

– Нет! – крикнула я, да так громко, что голос мой эхом загулял по водной глади. Вцепилась в край пирса, ощущая, как рваный край дерева впивается в кожу. Старалась выдавить из себя рвущиеся эмоции, чтобы вновь ощутить приятное спокойствие в теле.

– Да, – Мирон резко развернул меня, как куклу, и впился губами. Как тогда!

Жадно. После его поцелуев у меня губы огнем горели, кожу саднило, а по краям корочки появлялись. Вот и сейчас ласкал мои губы языком, щекотал нёбо до тех пор, пока я навстречу ему не подалась. А после, как обычно, лизнул. Мягкий влажный язык прошелся от подбородка до кончика носа, принося аромат сигарет и сладость кока-колы. Руки сместились с шеи и нырнули под куртку. Действовал быстро, чтобы не успела опомниться и не начала отбиваться. Но я не могла. Лишь застонала, когда холодные ладони сжали мою грудь, стиснув меж пальцев затвердевшие соски.

– Нравится моей девочке, – шепнул и снова лизнул, чуть замедлившись на губах, чтобы пройтись по нежной коже. – Выросла моя девочка, уже нет угловатости, титьки вон какие, в руку не вмещаются. Хороши титьки… Думала, спрячешься от меня за спортивным костюмом? Глупенькая… Только глаза грустные, как раньше, и губы сладкие, как мармелад.

– А ты все такой же наглый, Королёк. Берёшь то, что хочешь, и никого не спрашиваешь.

– А кого мне спрашивать? Матери твоей нет здесь.

– Можно подумать, она тогда тебя остановила, – голос пропал, оставалось только шептать. – Отвали, Королёв!

– Ой, как неубедительно, Сладкая, – рассмеялся он, но не отпустил, лишь сильнее прижал к себе. – Не верю, Олька. Не верю! Ни одному твоему слову не верю.

– Ненавижу тебя!

– А я вот прям чувствую, – резко дернул рукой, пробираясь под тугую резинку спортивных штанов. – Ух… Как мокро. Это от ненависти, Сладкая? Странно, а я думал, что женщина становится горячей, мягкой и мокрой лишь от желания.

– Ты ошибаешься, Королёк.

– Сладкая моя, – шептал на ухо, пытаясь усыпить мою бдительность, пока его жёсткие пальцы правой руки скользят под ткань белья. А вот левая медленной удавкой стала обвивать шею. Капкан… Две секунды, и я оказываюсь беспомощной тряпочкой в его крепких родных руках. От каждой моей попытки вырваться боль пронизывает всё тело, горло сжимается в спазме и пересыхает от жадных глотков воздуха, смешиваясь с собственными животными стонами. Меня трясёт от реакции своего тела. Волна возбуждения накрывает меня резким, болезненным ударом. И лишь его отчаянный шёпот не даёт провалиться в манящую темноту обморока.

– Лялька моя… – шепчет, а сам скользит пальцами по складочкам, намеренно обходя налившийся от бурлящего возбуждения комочек удовольствия. Медлит, дразнит, усыпляет. Снимает броню слой за слоем, пробривается к самому сердцу, сдергивает пыльную ткань с воспоминаний, погружая меня в пучину прошлого, где я была только его.

– Проси давай. Только по-настоящему, – его губы сжимают мочку моего уха, проходя твёрдым кончиком языка по краю нежной кожи. – Чтобы я поверил, проси. И тогда я разрешу тебе кончить.

– Отвали…

– Нет, Олька. До утра буду мучить тебя, – пальцы его вдруг замирают, а потом резко и сильно щёлкают по клитору. Тело моё взрывается обманутым ожиданием облегчения, но нет… Королёв лишь пообещал. Не даст мне этого, пока не получит то, чего хочет. – Давай, милая… Скажи…

– Мироша-а-а-а, – проскулила я, отчаянно дёргая бедрами в поисках его руки.

– Нет! – зарычал он так, что перепонки завибрировали. – Проси, Сладкова! Проси!

– Нет!

– Хулиганка, – выдыхает он, тихо смеётся, а пальцы всё быстрее и быстрее кружат, увлекая меня в сладкий ад. – Моя жадная маленькая хулиганка.

Душа и разум покидают моё тело. Мышцы расслабляются, кожа горит, а бабочки в истеричном испуге мечутся во всём теле. Они словно пытаются заставить меня очнуться, но не могу. Откидываю голову ему на плечо, и его губы скользят по щеке. Я вдруг ощущаю всю силу напряжения его тела, вбираю мелкую дрожь и шумные вздохи. Не одна я на грани. Королёк мой тоже готов взреветь от бушующего возбуждения, но терпит изо всех сил.

Открыла глаза, сталкиваясь с его ласковым, как морской штиль, взглядом. Но это всего лишь миг… Нежность вмиг превращается в бурю, что разрушает всё вокруг, но это всё уже неважно, потому что я, как сумасшедшая, скулю от сладости, что овладевает моим телом.

– Проси.

– Пошёл ты, – выдыхаю я, ощущая, как низ живота скручивает, а по ногам бегут обжигающие мурашки, готовые взорвать моё равновесие на миллион осколков.

– Свободна… – Мирон внезапно разжимает свои руки, а холод, опустошение и разочарование обрушиваются на меня всей своей силой унижения. Королёв тихо смеётся и падает на деревянный причал, закидывая руки под голову. Шарит по мне острым, как лезвие взглядом и улыбается.

– Обидно, да? Не расстраивайся, можешь продолжить, но уже без меня, – Мирон достаёт сигареты и закуривает, освещая вспышкой зажигалки своё лицо.

Дура! Дура!

– Урод! – зашипела я и резко вскочила.

Не мой это Мироша. Смотрю и не узнаю в этом огромном мужчине моего мальчика. Другой он. Повзрослел, и игры у него уже иные, напитанные властью и жестокостью. И вот теперь становится страшно, потому что передо мной пропасть, в которой обитает хищник, что открыл свою охоту…

Бросилась бежать от него прочь. Подальше, лишь бы не видеть, не чувствовать. Вот только не вышло, потому что губы саднило от его поцелуев, грудь ныла от грубой ласки, а кожа и волосы пропахли его ароматом жженной карамели и сладкой газировки.

Я практически влетела в палатку, запнувшись о внимательный взгляд Царёва, что прижал к себе Катерину, чтобы я не затоптала её в порыве бушующего гнева.

– Прости…

Зарылась в спальник и прижалась к стенке, пытаясь согреть свои руки дыханием. Все к чертям полетело. И здравомыслие, и броня, которые, казалось, я выработала за годы, что мы не виделись, но Королёв не знает преград. Аллергия у него на препятствия, потому как чем сложнее цель – тем слаще победа. Сладкая… Я была его сладкой победой, превратившейся в бочку дёгтя. Этого и не может простить. А мне и не нужно его прощение, потому что он и его семейка дерьма в мою жизнь тоже доставили вагон. Но я справилась, и сына вытащила на себе, поэтому не пущу к себе! Хватит! Эх… Ещё бы телу это объяснить, потому что если мозг стал забывать, то тело до сих пор помнит жар его касаний. Оттого и ноет сейчас, отчаянно моля вернуться на тот пирс, чтобы вновь ощутить себя любимой, желанной и счастливой…

Тент палатки, к которому я прижималась стал натягиваться, а в тусклом свете стал различаться контур мужской ладони. Он словно пытался ощутить меня через ткань. Рука по инерции дёрнулась и прижалась. Даже сквозь холодную ткань ощущала его жар и мелкую дрожь. Тихий шепот точным ударом влетел в моё рассыпающееся от воспоминаний сердце, выбивая слезы отчаянья.

– Олька Сладкова…

Я попалась, и капкан захлопнулся, вот только пойму я это слишком поздно…

Глава 6.

Остановилась у детской качели, вцепившись в металлическую перекладину. Старая облупившаяся краска врезалась в кожу ладоней, но мне было не больно. По сравнению с тем, что происходило внутри, боль физическая казалась ерундой.

Подняла голову, пытаясь найти окна своей комнаты. Я не была дома восемь лет. А если бы бабушка не свалилась с температурой, и сегодня бы не пошла. Страшно было. До жути страшно!

Выдохнула и опустилась на треснувшее деревянное сидение качели, судорожно оборачиваясь. Искала перемены, но двор будто замер, а временную пропасть в восемь лет выдавала лишь ветхость, что бросалась в глаза. Все словно вымерло, лишилось детского крика, скрипа качелей и глухих ударов мяча о баскетбольный щит.

Я была совсем маленькой, когда отца перевели в местное НИИ. Помню, как впервые оказалась в подъезде кооперативного дома: красивая лестница с резным деревянным поручнем, широкие ступеньки и густой запах парфюма. Здесь не было запаха хлорки и тушеной капусты, что просто душил в нашей коммуналке, все было иначе. Мама радовалась, ходила в туфлях по лакированному паркету, наслаждаясь эхом от удара каблучков. Папа поправлял очки, осматривая свой будущий кабинет, а я стояла на пороге, сжимала в руках медведя, боясь испачкать зеркальную поверхность чистого пола. Все было другим! Ни окрашенных зеленой краской стен, ни разбухших дверей с многослойным слоем краски, что осыпалась от каждого громкого звука, и даже паутины бельевых веревок под самым потолком тоже не было.

Сердцебиение замедлилось, паника будто отступала, позволяя мыслить трезво. Я даже улыбнулась, заметив заросшую кустарником тропинку к детскому садику, что стоял по соседству со школой, куда я пошла в первый класс.

Все моя жизнь была завязана на этом дворе. Три дороги: сад, школа и дом. Помню, как радовалась, когда мне удалось уговорить маму отпустить меня на кружок танцев, что открылся в нашем доме культуры. Она бы никогда не отпустила, если бы не моя подруга Настя, а вернее, её мать, что сжалилась надо мной. Мама очень уважала тётю Зину Токареву, это я сейчас понимаю, что не уважать её попросту было нельзя, потому что муж её был начальником моего отца. Мама тогда сдалась, а у меня появилась еще одна дорожка. Новая, неизвестная, но такая привлекательная.

Ждала вечера, чтобы пробежаться вдоль берёзовой рощицы в сторону ДК, где можно было громко смеяться и веселиться, не боясь строгого взгляда. Там я и познакомилась со своей лучшей подругой. Катерина танцевала так, что у нас дух захватывало. Она заигрывала с музыкой, погружая всех присутствующих в густой туман зависти. Всех, но не меня. Я просто млела от худенькой блондинки, что сотрясала зал своим звонким смехом. А потом и вовсе оказалось, что наши бабушки дружат уже очень много лет и даже живут через забор. Нам суждено было сдружиться, и даже разница в возрасте не стала помехой.

Я вздрогнула, будто стряхнула пелену детских воспоминаний и, сделав над собой усилие, оттолкнулась и пошла к подъезду.

– Олюшка, детка, – раздалось справа, когда я вбежала по ступенькам.

– Галина Павловна, – на выдохе прошептала я, столкнувшись взглядом с бывшим завучем. – Здравствуйте.

– Какая красотка, – театрально заохала женщина, поправляя свои всё такие же ядрено-рыжие кудри, сколотые на затылке шпильками. – А в школе-то гадким утенком была. Как сейчас помню: маленькая, волосики жиденькие, глаза испуганные, а худющая какая – смотреть страшно было.

– А вы тоже не изменились, – язык прикусила, лишь бы не сорваться и не наговорить вредной женщине гадостей. Знала, что матери расскажет, они еще в школе сдружились. Вместе позорили меня перед всем классом, вместе в театр ходили, вместе кости родителям перемывали на нашей кухне, этакий идеальный купаж яда.

– Стараюсь, – наигранно рассмеялась она. – Мать сказала, ты все по загранкам катаешься, поэтому и не появляешься. Все же нашла время, чтобы стариков навестить?

– Точно, в гости, – процедила и скрылась в подъезде, даже забыв попрощаться.

Ушла, так сказать, в заграничном стиле, чтобы не рассмеяться в лицо этой «милой» женщине. Значит, матушка тут щедро кормит сказками всех интересующихся, неплохо. А в словах «ГалиныБланки», как ее за глаза называли в школе, было здравое зерно. Не домой я иду, а в гости. Поэтому и относиться к этому нужно точно так же. Остановилась между этажами, чтобы отдышаться и не выдать своего смятения. Но, как только подошла к знакомой двери, обитой коричневым дерматином, сердце снова пустилось в пляс.

Сжимала в руках ключи, что по привычке хранила столько лет, но воспользоваться ими так и не решилась, поэтому робко ткнула в клавишу дверного звонка.

– Михаи-и-ил! Не смей подходить к дверям, – раздалось протяжное предупреждение, слышное на всю лестничную площадку. Голос матери невозможно было заглушить, перекричать, не услышать или просто перепутать. Он такой один: властный, громкий и устрашающий. Вот всяком случае мне так казалось в детстве. – Ольга, здравствуй…

– Здравствуй, мамочка…

Заученная мантрой фраза вылетела, как только распахнулась дверь, и в ярком солнечном свете окна из кухни показалась статная фигура матери. Она, как всегда, была при полном параде. Коричневые джинсы с высокой талией, чёрная шелковая рубашка и домашние сабо на каблучке. Мама схватила меня за руку и спешно втянула в квартиру, будто боялась посторонних взглядов.

– Кофе будешь? Или сразу к отцу пойдёшь? – мама с нескрываемым любопытством осматривала меня с ног до головы, тщательно обходя лицо, чтобы ненароком взглядами не столкнуться.

– Мишка готов? – скинула кроссовки, нарочно выходя за края придверного коврика, сбросила джинсовку на банкетку и пошлепала босыми ногами в сторону кабинета отца.

– Мишка… – прошептала мне в спину мама, а я улыбалась. Знала, что она сейчас поправляет мои кеды, убирает в шкаф куртку, потому что в её идеальном мире нет места беспорядку и хаосу. – Михаил, мама пришла!

– Мама! – услышала сына еще до того, как распахнулась дверь кабинета. Мой малыш выскочил мне навстречу, отчаянно вытягивая руки для объятий.

– Мальчик мой, – обняла, прижала и успокоилась.

– Привет, дочь, – тихо рассмеялся папа, спуская очки в золотой оправе на самый кончик носа. Он убрал раскиданные на ковре детские книжки в стопку и поднялся. Папа сжал губы, улыбнулся и раскинул руки, повторяя мой жест. Я шагнула в его объятия вместе с сыном, окунаясь в знакомое до боли тепло и аромат классического парфюма с примесью табака и кофе.

– Папочка, – выдохнула ему в шею, укладывая голову на плечо. – Я пришла.

– Ты молодец, Ляля, – прошептал он, чтобы мать, что однозначно караулила под дверью, не услышала.

Она приходила в ярость от всех производных, что коверкали русский язык. Терпеть не могла все уменьшительно-ласкательное, с чем и боролась, сколько я себя помню: не Стас, а Станислав, не Ляля, а Ольга. Поэтому её и скривило от моего «Мишка». Но было и исключение, она просто млела, когда я называла её мамочка.

– Наталья, кофе нам организуй! – шаркнул отец, и звонкие стуки каблучков стали удаляться от дверей кабинета. – Девочка моя… Дай посмотреть на тебя? Да поставь ты этого кабана, тяжелый уже.

– Э! Дед! – взвизгнул Мишка и перепрыгнул на шею отца, отчаянно шаря своими пальчиками, чтобы рассмешить его. – Так нечестно!

– Михаил, – ляпнула и улыбнулась, поймав удивленный взгляд отца и сына. – Миш, отстань от деда. Давай, собирай свои игрушки, я сейчас поговорю и домой побежим, пока дождь не начался.

– А мне не страшно, мам. Бабушка Наталья подарила мне резиновые сапоги, – рассмеялся мальчишка, но с рук отца все же слез и понуро отправился убирать беспорядок.

– Бабушка Наталья, – папа сел на зелёную тахту в обрамлении из резного красного дерева и похлопал рядом. – Звучит, как матушка Матрона.

– Сама виновата, – забралась на диван с ногами, прижалась к отцу, украдкой пересчитывая новые морщины, что появились с момента нашей последней встречи.

Она так отчаянно боролась со словом «бабушка», так сильно прививала внуку привычку не сокращать имена и уж тем более не использовать «собачьи клички», что теперь пожинает собственные плоды. Мишка наотрез отказался убирать слово бабушка, но великодушно добавил полное имя Наталья. Так моя мама и превратилась в Бабушку Наталью, на потеху всем, кроме неё самой.

– Рассказывай, дочь, – отец поправил очки, отпрянул, чтобы в ответном жесте рассмотреть меня получше. – Синяков под глазами нет, следов усталости – тоже. Как тебе сплав? Отдых на природе пошёл на пользу?

– Я и не думала, что мне это может понравиться, – совершенно искренне вздохнула я, вспоминая ту беспечность, природу и аромат дыма, что кружил голову и уносил все тревоги. – Это было прекрасно. В следующий раз Мишку возьму с собой. Ты уж прости, пап, за незапланированный визит внука.

– Дочь, – он сжал кончик моего носа, как делал это всегда, когда я говорила глупости. – Этот молодой человек помог мне, да, Михал Миронович?

– Помог? Мы сейчас о моём ли сыне говорим?

– Знаешь, в старости детский смех, лепет и пустая болтовня становятся спасением. И, если честно, то это я маму подговорил отдать Мишку, не сердись на бабушку.

– Эх, заговорщиков раньше на кол сажали, папочка!

– Мир поменялся, доченька, теперь им грозят только муки совести, и то – это не точно, – рассмеялся папа, прижимая к себе крепко-крепко.

Обожала этот кабинет. Я здесь всегда находила покой и тишину, потому как мама сюда и носа не совала. Отец даже прибираться её не пускал после случая с испорченной диссертацией. А меня пускал. И пока он задумчиво колотил пальцами по печатной машинке, я валялась на этом самом диване и читала книжки. Отцу было все равно, что именно я читаю, он не делил литературу на хорошую и плохую, в отличие от моей мамы…

***

– Наталья Михайловна, голубушка! – моя, еще пять минут назад любимая, учительница русского языка и литературы в умилительном жесте сложила ладони на груди, не прекращая заглядывать в мамины глаза. – Ну не получилось в этой четверти пятерки по литературе. Не старается Олюшка, в облаках витает…

– Когда же ей душу обогащать чтением классики, если до ночи детективами упивается?

Отчетливо слышала смешки за спиной. Одноклассники частенько становились невольными свидетелями моей публичной порки, что так любила устраивать мама. Она в этом видела что-то высокодуховное, укрепляющее дух и, естественно, поучающее. А мне не то что притрагиваться к перечню литературы, утвержденному ею лично, не хотелось, мне сдохнуть хотелось. Прямо здесь, под посторонними насмехающимися взглядами. А что мне оставалось ещё делать? Я улыбалась, сдерживала слёзы, выкручивая себе до боли пальцы под партой и ждала, когда она уже уйдёт.

– Хорошая у тебя мама, Ольга. Заботливая, о твоей успеваемости справляется, – Лариса Анатольевна улыбалась, завистливо смотря вслед статной высокой женщине в норковом манто, что выходила из кабинета, прихватив с собой моё чувство собственного достоинства. Знала, что на этом она не остановится, а обязательно обойдет всех учителей, после чего пойдёт чаёвничать с завучем.

***

– Какие планы? – отец встал, подошел к своему секретеру, повернул ключик в маленьком ящике и стал копаться.

– Покрашу веранду, Мишку в школу соберу, а там видно будет.

– Бабушка сказала, ты на море собираешься? – отец достал конверт и дернул носом, поправляя очки.

– Пап…

– Не начинай, Ляля, – он вложил в мою руку тугой конверт и сжал пальцы. – Отец я или?..

– Отец, конечно, но это не значит, что...

– Разговор на эту тему портит нервную систему, – шутливо пропел папа и снова обнял меня, зарываясь носом в волосы. – Езжайте на море спокойно, милая. Тебе нужно отдохнуть, да и Мишка повеселится перед школой. Хорошее дело, милая. Хорошее.

– Спасибо, пап.

– Бабушка Наталья, я вас слышу, – внезапно вскочил с пола сын и бросился к дверям.

Он, сам того не желая, сдал свою любопытную родственницу, явив в распахнутой двери вытянутое от удивления лицо. Мама сжимала в руках сабо, очевидно подкравшись тихо, чтобы не привлекать внимания.

– Пошли, Мишка, – я ещё раз поцеловала отца, взяла сына за руку и прошмыгнула мимо мамы. – Пока, мамочка.

– Куда же вы? А кофе?

– Нам пора.

– До встречи, Михаил, – мама потрепала по голове сына. Мне даже на миг показалось, что она дёрнулась, чтобы обнять его… Показалось.

Я зажмурилась, пробегая по коридору мимо дверей в свою комнату. Дверь стояла новая, глухая. Любопытство взорвалось коликами, рассыпавшимися по ладошкам. Но я задержала дыхание и выскочила в прихожую.

Чувство тревоги ушло, как только мы вышли из квартиры, таящей тревожные воспоминания прошлого. Сжала маленькую ладошку сына, и стало хорошо. Спокойно.

Глава 7

– Ну, красота же! – подруга закрепила на моей голове ободок со светящимися рожками. – Ты будешь порочным сексуальным дьяволом, а я скромным чёртиком. Севка с ума сойдет от костюмированного шоу.

– А представляешь, умом тронется? И вместо свадьбы отправится в дурдом, – я рассмеялась, с удовольствием рассматривая наши отражения в зеркале.

Катерина решила, что это слишком просто заявиться на мальчишник нашего лучшего друга в скучных платьях и организовала мини-экшн для него, чтобы мальчишник запомнился ему навсегда. Поэтому в зеркальном отражении теперь кривлялись две полусумасшедшие в слишком откровенных нарядах. На мне был красный короткий топ, что я отчаянно пыталась натянуть так, чтобы прикрыть пупок, и кожаные брюки, слишком сильно обтягивающие задницу.

Я не то что отвыкла от всего этого, я просто не успела вкусить подросткового всплеска сексапильности, будучи глубоко беременной. Огромные худи, трикотажные платья стали моими друзьями, а потом и вовсе осели в моем гардеробе навсегда. Некогда мне было мальчишек совращать, о сыне думать нужно было. Оттого и корёжило меня сейчас, а внутренний голос просто трубил: «Прикройся!». Да я бы и рада была, но в учительском скромном платьице меня вряд ли пустят в клуб, да и друзей бросать не хочется.

– Убери свои руки от своего шикарного тела, Олька, пока я тебе по заднице не надавала, – зашипела подруга и всё же не удержалась, отвесив звонкий шлепок по моей пятой точке.

– Кать, ну почему я в красном? Пусть Наташка наденет этот костюм, а мне так хорошо будет её белый сарафан.

– Вот скажи, Сладкая, ты сильно удивишься, увидев Соколовскую с рогами чёрта?

– Нет, конечно! – прыснула я смехом. – Она с ними родилась, Наташку не знаешь, что ли?

– Вот! Поэтому будем бить Севку в самое сердце. Тебе придётся сбросить свои ангельские крылышки и передать их на один вечер нашей любимой подружке, ну а сама побудешь чертовкой. Ну, ради меня, Олька. Я прошу тебя.

– А ты чем поразишь его, а? – прищурилась, рассматривая довольную моську Ростовой. – Ты иногда ещё та заноза.

– А я не смогла добыть костюм дракона. Машка, сука, весь кислород перекрыла!

– Кать, может, без меня? А? – застонала я, делая последнюю попытку отлынить от мальчишника. – Мне завтра тащиться через весь город, между прочим, к черту на кулички!

– Машину мою возьмешь, Царёв мне свою безопасную карету подогнал, категорически запретив передвигаться на моей ласточке. Пользуйся, сколько душе угодно, – Катя крепко схватила меня за запястье и потащила на первый этаж, где за круглым столом сидели наши бабушки. У Алечки даже карты из рук выпали, когда она увидела меня в таком обличии, чем поспешила воспользоваться бабушка Катерины, изучив расклад вечной соперницы.

– Оля-я-я! – бабушка схватилась за сердце, потом подскочила и стала кружить вокруг меня хищным орлом. – Вот это я понимаю, училка начальных классов. Вот это я понимаю, настрой на приключения. Так, Катерина, даже не думай возвращать её домой, пока она не склеит какого-нибудь захудалого мужичонку. Можно сразу двух! Ясно?

– Есть, мой фюрэр, – Катька вытянулась по струнке, отсалютовала и, бросив в свою старушку воздушным поцелуем, потащила меня на улицу. – Вот ключи, документы под козырьком. Заберешь Наташку и встретимся у клуба.

– Зараза, а не подруга, чес-слово, – прошипела я, смотря вслед удаляющимся габаритам авто Ростовой.

Деваться было некуда, Соколовская мне не простит, если я сейчас позвоню и всё отменю. Она – не Катька, церемониться со мной не станет. Села в машину, сжала руль, не решаясь завести двигатель. Будто мешало что-то, отговаривало, маня соблазном вернуться к себе, смыть этот яркий макияж и лечь на веранде с книжкой Драйзера. Но, как ни странно, меня останавливала красивая блондинка, что с интересом наблюдала за мной в отражении зеркала заднего вида. В ее взгляде был упрек. Она с нескрываемой грустью смотрела на меня, обжигая разочарованием от моей трусости. Эта девочка, в отличие от меня, не стеснялась признаться самой себе, что жутко устала. Что всё, что ей сейчас хочется – отпустить гнетущую реальность и окунуться в другую жизнь, в которой нет счетов, обязанностей и мук догоняющего прошлого. Смотрела с мольбой о глотке свежего воздуха, о капле безрассудности. И я не устояла.

– Хорошо, Сладкая, – выдохнула, завела машину и помчалась навстречу приключениям. – Ради тебя…

Я больше не терзала себя бесполезными мыслями, не жалела и, уж тем более, не собиралась портить вечер девчонке с грустными серыми глазами. Успокоилась и отпустила ситуацию, позволив себе один вечер беспечности. Хватит думать. Просто танцуй!

А я так и сделала, вернее МЫ сделали. Ворвавшись в ночной клуб, где проходил мальчишник Севки, мы сразу бросились на танцпол. Такой бури эмоции, что накрыла меня с головой, я давно не испытывала. Казалось, что мозг отключился полностью, а телом управляют бушующие эмоции. Единственное, о чем я жалела – что поперлась сюда на машине. А так хотелось позволить себе чуть больше, чем привыкла…

Друзья Севки даже не удивились нашему появлению, потому что мы были неразлучны. И, тем более, в столь знаменательный день. Ну, не могли мы пропустить проводы Батюка во взрослую семейную жизнь. Эта весна принесла слишком много перемен: Катерина как-то внезапно объявила о свадьбе и сделала вид, что просто забыла познакомить нас со своим женихом, Севкина девушка забеременела, поставив перед другом ультиматум, ну, а мою дорожку внезапно перебежал Королёв… Слава Богу, у Наташки все нормально.

Вспомнила его имя и снова дрожь охватила. Я до сих пор по ночам в мечтах рисую картинки, что могли случиться: пышная свадьба, белое платье, совместные завтраки по утрам, надпись на асфальте: «Спасибо за сына». Это гипотетическая реальность, альтернативная и совсем не воплотимая. Я уже никогда не стану той счастливой девчонкой, а Мирон больше не проводит меня до дома.

Восемь лет меняют людей до неузнаваемости. Мы сами не замечаем, как быстро обрастаем черствой коркой, как тухнет взгляд, как меняется речь… Но Королев и это перевернул! Да, очерствел, да, раздался в плечах, и да, возмужал. Но вот взгляд! Я снова закинула голову, всматриваясь под самый потолок, где сквозь мутность кальянного дыма моргал стробоскоп, так напоминающий мне взгляд Мирона. Он то взрывается искрами, то затухает, погружая меня во тьму.

Тряхнула головой, пытаясь выкинуть его образ из головы и снова начала двигаться в такт музыке. Вбирала эмоции, вслушивалась в голоса, смех, впитывала счастье. Как мне не хватает этого… Несмотря на шум и вечно толкающуюся толпу, я расслабилась. Даже допустила мысль, что сегодняшний вечер принесёт в мою душу спокойствие, пусть и на пару часов. Но как же сильно я ошибалась…

– Не передумаешь? – Наташа, что отплясывала рядом со мной, внезапно напряглась, а потом и вовсе остановилась, сконцентрировавшись на Севке. Внезапно оттолкнула меня, пробираясь к уже пьяненькому другу, который танцевал вокруг Катерины свой отвязный танец престарелого орангутанга. – Батюк! Ты меня слышишь?

– Соколовская, отстань, а? У меня маль-чиш-ник! – он сверкнул недобрым взглядом и снова вернулся к танцу. – Ты почему такая приставучая? В школе мне проходу не давала, вечно со своими нравоучениями лезла. Знаешь ли, мне и одной Ростовой иногда много, – Сева махнул большим пальцем руки по горлу, замер, внимательно осматривая застывшую ледяной глыбой посреди беснующейся толпы Соколовскую, и отмахнулся. – В печёнках сидишь!

– А я, что, тебе не подруга? Только Ростову слушать готов? – внезапно заверещала Наташа, хватая Севу за руку. – Катька, хоть ты скажи ему, чтобы передумал, пока не поздно!

– Наташ, ты о чём? – Катя бросила на меня удивленный взгляд и попыталась обнять Соколовскую, но та ощетинилась дикой кошкой и резко отбросила её руки.

– Вы все глупые и слепые! Катерина, если он для тебя важен, то ты поговоришь с ним! – Соколовская пыталась переорать музыку. – Скажи ему, что нельзя ему на ней жениться!

Мы перестали двигаться, а время замерло. Звуки, крики стали стихать, будто воды в уши налили. Все смотрели на Наташку, что глаз не сводила с раскрасневшегося Севы. И никто не решался разрушить напряженное молчание.

– Это ещё почему? – Сева сделал шаг навстречу Соколовской, сложил руки на груди и чуть наклонился, чтобы в глаза её заглянуть.

– А потому что не любит она тебя, – зашептала Наташка, а этот звук был громче крика. Я зажала руками рот, встала позади Ростовой, что покачивалась от шока, будто в обморок собиралась рухнуть. Мы схватились за руки, пытаясь справиться с состоянием, что оглушило нас. Смотрели на замершую парочку, испепеляющую друг друга обжигающими взглядами. Они стояли молча, даже не думая сдаваться в немом поединке. Это было какое-то понятное только им сражение, проиграть которое не могли ни он, ни она. Сева лишь руками отталкивал напирающую толпу, что подталкивала их друг к другу всё ближе и ближе.

– Ты пожалеешь, Батюк! – снова зашептала подруга, а из глаз её хлынули слёзы. Капли огромными ртутными шариками сбегали по щекам, падали на белый сарафан, оставляя черные разводы от туши. – Только поздно будет. Приползёшь, умолять будешь, вот только я выстрою каменную стену между нами и даже слушать не стану… – сказала она и рванула, теряясь в толпе.

– Сука! – взревел Батюк, закидывая голову. Его огромные ладони накрыли лицо, словно спрятаться хотел.

– Сева? – Катя схватила друга за руку, пытаясь поймать его растерянный встревоженный взгляд. – Поговори со мной? Сева, поговори?

– О чем? – Сева бросился к нашему отдельному залу, где веселились парни. Выхватил из рук друга сигарету, затянулся и шумно выдохнул облако дыма под потолок. Мы застыли, наблюдая за другом, который сам не курит и курящих презирает. А сейчас он так органично сжимал фильтр большим и указательным пальцем, щурился от едкого дыма, что попадал в глаза, и рассматривал нас по очереди. – О чем, Катя?

– О том, чего я не знаю…

– А чего ты удивляешься? 1:1. Ты мне тоже про своего жениха-миллионера не рассказала. Откуда он взялся? А? О чем рассказать?

– Сева, – Катя сделала шаг назад, упираясь спиной мне в грудь. Я обняла её, давая ощутить поддержку.

– О чем? – Сева нагнулся к ней, прищурился, а потом стал медленно переводить взгляд в мою сторону. – Или о том, что Сладкова все три дня сплава рыдала в душе? А может, Катьке рассказать, что я видел?? Ты же по-любому ей ничего не рассказала!

– Замолчи…

– Ты думаешь, я совсем дебил и не узнал его? – рассмеялся Батюк, схватил меня за руку и выдернул к себе. – Это он? Отвечай, Оля! Это он?

– Отвали, Сева!

– Я ему все хлебало размажу…

– Замолчи!!!! – взвыла я и бросилась вон, пытаясь заглушить его крик отчаянья, летящий прямо в спину.

– Как же так получилось, что мы ничего друг о друге не знаем? – Сева не унимался, пытаясь догнать меня. Рука его то и дело соскальзывала с плеча, в попытке поймать, но я и не думала сдаваться. Бежала со всех ног, расталкивая толпу, пока не выскочила на улицу, но и тут меня ждал сюрприз! Я со всей силы врезалась в чью-то твердую, как камень грудь. Свежий, по-весеннему обманчивый ветер закружил мои волосы в своем танце, окуная в море табака, ванили и аромат сладкой газировки…

Глава 8

– О! И ты тут, – захрипел Батюк, сходу бросаясь на Королёва.

Мирон схватил меня за руку и завёл за спину, даже не думая разжимать запястье, а правой рукой вовремя перехватил пьяного Батюка за грудки.

– Вот это жаркий приём, – рассмеялся Королёв, осматривая меня с головы до ног, будто следы потасовки выискивал. Но, не обнаружив ничего серьёзного, резко обернулся к буяну. Когда Королёва накрывал гнев, становилось страшно даже самым последним дворовым отморозкам. Лицо его менялось до неузнаваемости! Вокруг глаз образовывалась паутинка морщинок, а в устрашающем прищуре сверкали молнии. Энергия, такая бурлящая, закипающая и тяжелая, угнетала, воздух забирала, запуская паническую атаку, что сжимала лёгкие. Его жертвам не хотелось даже сопротивляться, а желание сжаться до размера атома подавляло любое желание надрать этому придурку задницу. Видела это много раз… Королёв редко ввязывался в драку, предпочитая убивать противника одним лишь взглядом, оттого и морда его красивущая всегда была идеальна, без украшений из синяков и рассечений… Стало жалко моего друга, что сейчас отчаянно пытался выдержать всю силу гнева Королёва. – Какого хрена тебе от неё надо?

– Это тебе какого хрена надо? – Сева вдруг вспыхнул и, не думая, врезал Королеву. Я с ужасом наблюдала, как кулак друга летит прямо в челюсть Мирона, но у того даже шансов увернуться не было, потому как дернись он в сторону хоть на миллиметр, и удар пришелся бы прямо по мне. Смотрела, как раздулись ноздри Мирона, приготовившись встретить своё неминуемое наказание.

– Сева! Ты что творишь? – заверещала Катька и запрыгнула на спину друга. Она ревела и умоляла успокоиться взбеленившегося Батюка, поглаживала его по взъерошенным волосам, хватала его за шею.

– Бля***! – Мирон дёрнулся, закрыл глаза, и губы его растянулись в самой возбуждающей ухмылке, он захрипел, а потом и вовсе рассмеялся. – Тысячу лет по мордасам не получал.

– Могу повторить! – орал Сева, отчаянно пытаясь снять с себя балласт, но Катерина сквозь истерику пыталась унять друга, не сводя взгляда со звереющего на глазах Королёва.

– Мирон! Всё хорошо, я уведу его сейчас! Не трогай его, только не трогай…

Королёв быстрого сдёрнул Катерину со спины Батюка, пока тот не скинул её на землю и оттолкнул нас подальше. Растер покрасневшую скулу, оскалился и в один миг скрутил Севу, предостерегающе выставив одну руку, останавливая наш с Катей порыв броситься к ним. Его взгляд стал темным… А я знакома была уже с этим тяжелым, опьяненным гневом взглядом… Бесполезно было его останавливать, Королёв не успокоится…

***

– Тебе чё надо от девчонки? – хриплый голос Мирона не испугал меня, а заставил выдохнуть, выпуская жгучий страх, что сковал меня полностью. А через мгновение его рука перехватила моё запястье и выдернула из-под натиска Зиновия Александровича, что наваливался на меня всем своим весом, припечатывая к холодной стене. Мелкая стеклянная крошка, которой была покрыта поверхность стены школы, больно врезалась в кожу, но, как только Мирон выдернул меня, стало легче. Мой спаситель оттолкнул меня в сторону и бросился на обидчика, нанося ему точные удары вновь и вновь, пока тот не рухнул на землю. Но и этого Мирону было мало. Он оседлал его, вжимая в грязную лужу, что вечно скапливались на заднем дворе школы и продолжал бить. Королёв хрипел от душащего его гнева, а правая рука двигалась так быстро, что страшно стало.

– Мироша! – кричала я, падая навзничь, чтобы заглянуть в его глаза. Васильковое поле превратилось в бездонную тьму, зрачки расширились, а из рта вырывался нечеловеческий рык. Лишь увидев меня слишком близко, он замер, боясь задеть. – Он сейчас встанет и побежит отсюда, а мы с тобой пойдём гулять…

– Слышишь, ей семнадцать! – Мирон нагнулся к моему учителю физкультуры практически нос к носу. – Ты завтра же пойдёшь и напишешь заявление на увольнение, а ещё покаешься, что привиделось тебе все. А когда упал с лестницы, так сразу голова прояснилась, и ты вспомнил, что Сладкова и на пушечный выстрел не приближалась к тебе! Ясно? Ясно? Ясно? Ясно? – монотонно повторял Королёв, пока практикант, чье лицо было залито кровью, не закивал в знак согласия. – Еще раз тебя увижу рядом с ней, яйца вырву! И поверь, это не речевой оборот…

Королев наконец-то отпустил его и смотрел вслед убегающему парню до тех пор, пока тот не скрылся в роще. Вздохнул, а потом резко обернулся ко мне, опустил руку на плечо, резко схватил за шею сзади и рывком прижал к своему лбу со стуком. Пальцы его впивались в кожу, делали больно, но я терпела, готовая принять всё, что он приготовил для меня…

– Какого х… хрена ты не сказала мне, что этот придурок достает тебя?

Я молчала, не в силах произнести ни слова. А как можно было рассказать? Как мне было рассказать, что практикант по физкультуре зажал меня меж книжными стеллажами школьной библиотеки? А когда я рассказала об этом завучу, то этот придурок свалил все на меня! Сказал, что я прохода ему не давала! Сама провоцировала!

– Сладкая, я последний раз спрашиваю.

– Мне было стыдно…

– Мы могли решить это уже давно, а теперь тебя исключают из школы! – зашипел Мирон. Его губы едва касались моих, дыхание обжигало кожу, а скулы вибрировали от гнева.

– Он… он сказал, что, если я…

– Замолчи, иначе я догоню его и убью! Он тебя трогал… Я даже себе этого не позволяю.

– Мироша…

– Иди домой, я все решу…

***

– Если ты еще раз её обидишь, я тебе голову откручу! – орал Батюк, не обращая внимания на то что полностью обездвижен, и если кому-то сейчас открутят голову, то это будет явно не Королёв. Он дергался, делал себе больно, а Мирон внезапно успокоился. Рассматривал красное лицо Севы, медленно наклоняя голову из стороны в сторону, а потом достал одной рукой пачку сигарет, ударил по дну, поймал губами одну, щелкнул зажигалкой и закурил с таким удовольствием, что захотелось подойти и забрать!

– Отпусти! – сделала шаг… ещё… ещё… подошла со спины и положила ладони на его руку, которой он сжимал запястья Батюка. – Отпусти, Мироша.

– Проси, Сладкая, – усмехнулся Мирон, сделал затяжку и вложил сигарету мне в губы, словно мысли мои прочитал. Я закрыла глаза, втянула отравляющий дым с ароматом горького шоколада, протолкнула в легкие, задержала и с силой выдохнула в него.

– Я прошу тебя, отпусти Севу.

– Ты драться будешь ещё? – Мирон дернул рукой, нарочно причиняя боль Батюку и медленно, будто нехотя отвёл от меня взгляд.

– Я убью тебя, если обидишь её! – вновь заорал Сева, а Катерина зарыдала в голос, кусая от ужаса кулак.

– Пароль верный, – Мирон ослабил хватку, Сева быстро распрямился, но тут же рухнул спиной на дверь заднего выхода от резкого толчка Королёва. – Но и ты помни, друг мой, что я только на первый раз прощаю то, как ты говорил с Лялькой. С ней никому нельзя так говорить. Ясно?

Королёв опустил локоть, которым прижимал Батюка к стене, и отошел, а затем и вовсе руку ему протянул.

– Мир?

– Отвали! – Батюк задумался, но потом всё же ответил на рукопожатие.

– Вот и славненько. Катерина, сама отвезёшь друга? Или помочь?

– Я сама, Мирон… Сама… – Катя утягивала друга на парковку, тревожно оборачиваясь на меня.

– Отлично, с меня мороженое, Царёва.

Я развернулась на каблуках, намереваясь бежать отсюда, куда глаза глядят! Честное слово! Собиралась! Или почудилось мне это, потому что я даже шага не успела ступить, как оказалась прижатой к двери.

– Что ему было нужно от тебя? – Королев прижался щекой, с усилием царапая кожу своей колючей щетиной.

– Королёв, откуда ты, мать твою, взялся? Ты ж, как снег в мае, на голову мою свалился, – шептала, потому что сил произносить звуки не было. – Только вопрос не в том, что ему нужно, а в том, какого хрена нужно тебе?

Королёв прожигал меня своим взглядом, двигался медленно: проскользнул по шее, скулам и остановился на губах.

– Выросла моя девочка, – улыбнулся…

Королев всегда улыбался по-разному. Палитра его улыбок была бесконечна, начиная от презрительной ухмылки, заканчивая безмятежной, при которой появлялись милые ямочки. Вот и сейчас, готова была поклясться, что под щетиной я увидела родные впадинки, которые так любила целовать.

– Пиз*ец, какая красивая стала, – взял пальцами за подбородок, зафиксировал голову, чтобы в глаза смотрела. – Такая вся плавная, женственная, чувственная. Только в походке порочное блядство появилось. Не наигранное, нет. Природное. Потому что жопа стала аппетитная, круглая, без детской угловатости.

Рука его заскользила по спине, замедлилась на открытом участке кожи и упала на задницу, он словно ощутить хотел то, о чём говорит. Волновало его это… Дышал глубоко, тяжело и хрипло. Грудь его вибрировала, на вдохе прижимая меня к двери, а на выдохе неся холод и опустошение.

Не знаю, что со мной произошло, но я сама дёрнулась, припечатываясь к нему поцелуем. То ли заткнула его таким образом, то ли отблагодарила… Дура! Это хорошо, что трезвая я…

– О! Кого я вижу! Мирон?

Мы даже не заметили, как недалеко от нас остановился чёрный «Майбах», окно заднего сидения медленно приоткрылось, выпуская густое облако дыма, в котором прятался мужчина.

– Гера? – рассмеялся Королёв, отпрянул, но руку с задницы не убрал, продолжая то сжимать до боли, то ласково поглаживать. – Какого хрена? Проехать мимо не мог?

– Это у тебя какого хрена телефон выключен? Нужен ты мне, – дверь распахнулась, и из машины медленно, лениво и наигранно вальяжно показался высокий мужчина. Он галантно кивнул мне в знак приветствия, любопытно осмотрел задницу, на которой покоилась рука Королёва, но столкнувшись с его напряженным взглядом, вскинул руки в пасующем жесте. – Спокойствие, только спокойствие, Королёк. Всё понял, принял и впитал. Твоё. Мне поговорить надо с тобой срочно.

– Вот и хорошо. А мне пора, Королёв! – я оттолкнула Королёва и бросилась на парковку, сопровождаемая его громким хриплым смехом. Этот волшебный звук врезался в сердце, оставлял след в нежной душе, а о предательской реакции собственного тела можно было молчать. Молилась, искала в себе силы, чтобы не упасть, не ощущая силы в ногах, щелкала брелком сигнализации, чтобы быстрее найти Катину машину. Та словно ощутила мою усиливающуюся панику и сверкнула габаритами. Так быстро на каблуках я ещё никогда не бегала! Впрыгнула в салон и, забыв пристегнуться, вырулила с парковки, мечтая поскорее оказаться дома.

Мчалась по ночному городу, стараясь ехать окольными путями. Боялась, что догонит, а ещё одного раунда этой пытки я просто не вынесу. Врубила музыку, открыла окна, чтобы просто не думать. Ветер с бешеной скоростью влетал в салон, подхватывал мои волосы и хлестал прядями по щекам, словно пытался в чувство привести. Но мне было мало… Хотелось окунуться с головой в реку, лишиться возможности дышать с ним одним воздухом, что расплавлял мои высохшие чувства. Они ртутными шариками перекатывались в душе, оставляя ожоги надежды…

Посторонний звук я услышала не сразу. Вырубила магнитолу и задрожала… Мощный рык мотора преследовал меня, становился то громче, то стихал. Будто кто-то педалью газа баловался. Всматривалась в зеркало заднего вида, но меня преследовала лишь темнота. Никого… Но откуда звук? Я даже специально проехала поворот к своему посёлку, свернув на просёлочную дорогу, чтобы въехать со стороны реки и тут же заорала, потому что в плотной сосновой посадке рык стал только громче! Но я даже понять ничего не успела, как внезапно вспыхнувшие фары позади моей машины осветили контур чёрной тонированной тачки, что ехала практически бампер к бамперу…

– Бля**! Бля**!! – орала, лупила по рулю, кляня собственную беспечность. Он всё это время ехал за мной с выключенными фарами, а я даже не заметила, наивно радуясь тому, что выиграла. Но нет! Королёв никогда не проигрывает просто так, он до последней капли крови будет сражаться, пока не рухнет без сил…

Двигатель его тачки взревел, и он вильнул левее, обгоняя меня прямо по перепаханному полю, сравнялся… Тонировка окна скрывала своего преследователя, а мне стало страшно. А вдруг это не он? Но додумать я не успела, потому что он стал опасно сближаться, заставляя меня съезжать с дороги. Вёл меня, не давая возможности на спасение. Если я тормозила, останавливался и он, а слух разрывал громкий гудок, подгоняющий и так бурлящую кровь. Обернулась, пытаясь понять, куда он меня ведёт… К реке… Сука! Рванула с места, отчаянно пытаясь найти возможность выбраться из ловушки, куда попала по своей глупости. Но как только в редеющих деревьях стала сверкать гладкая поверхность реки, он рванул и резко перекрыл мне дорогу.

Тишину взорвал хлопок двери, и через мгновение в свете фар показался Королёв... Он улыбался и срывал с себя футболку, шагая в мою сторону…

Глава 9

– Не смогла убежать? Или не хотела? – Мирон рванул заднюю дверь, и его бурлящая энергия заполнила весь салон, воздух мгновенно оказался отравленным, я даже задыхаться начала. Сжимала руками руль, прекрасно понимая, что будет дальше. Он ловко отщёлкнул подголовник и нервно вышвырнул его в открытое окно. Опустил свои большие сильные ладони на мою шею. Голова потеряла опору и упала, сливаясь с ним в жарком поцелуе. И это было начало конца. Знала, что не устою, знала, что не даст убежать и спрятаться. Попалась… Губы его завладели мной, а твёрдый язык заскользил по нёбу, вызывая табун мурашек. Всё помнил, не забыл…

По телу пробежал разряд тока, руки затряслись, в попытке удержаться на руле, но поздно было. Пальцы разжались, признавая собственное поражение, руки взметнулись в воздух и опустились точно на его шею, отчаянно шаря по коже в поисках бугристого шрама от ожога. Подушечки огнем вспыхнули, а из груди вырвался протяжный стон, что был похоронен в нашем диком поцелуе. Шарила пальцами, зарывалась в волосы, сжимала их и оттягивала, намеренно делала больно, успокаивая себя хоть этим…

Мирон ослабил хватку на шее и двинулся к плечам, подцепил тонкие лямки топа и рванул. Кожу обожгло от острой боли, но теплые ладони, накрывшие грудь, мгновенно стёрли неприятное воспоминание. Пальцы закружили по напряженным соскам в быстром танце, сжали маленькие капельки вершинок, вбирая мой стон до последней капли.

– Нет, не силиконовая… – выдохнул он, разрывая поцелуй, а потом прошёлся языком от подбородка до лба. – Откуда такие сиськи, Ляля?.. Мягкие, пышные, а сосочки такие нежные, чувствительные. Я ж помню их, как сейчас. Крошечные, в ладошку умещались, щекоча твёрдостью сосков.

– Ты гнал за мной через весь город, чтобы поговорить? – захрипела я и с силой впилась ногтями в его шею. Лишь бы не спрашивал! Пусть забудет про вопросы и лишние разговоры. Раз уж я проиграла, то молча. Пусть отлюбит меня, как Алечка завещала, и проваливает к другой тёлке. Может, тогда оставит меня в покое? Пусть делает больно. Пусть отомстит, но затем исчезнет!

– А вдруг я в романтики подался? – заскользил языком от мочки уха по шее и поцеловал плечо именно в том месте, где была россыпь родинок, что он называл «созвездием адского соблазна». Руки его двигались по памяти, ревизию будто проводил.

– Чё-ё-ё-ерт, – выдохнула я, наслаждаясь легким бегом пальцев по животу.

– Сюда, быстро! – рявкнул он, подхватил меня под руки и, как пушинку, перетянул к себе на колени. Перекинул волосы через плечо и стал покрывать шею поцелуями, двигаясь к правому плечу, а потом ловко вывернул руку. Конечно! Что ещё его могло волновать?

– Не свела, – прохрипела я, переводя взгляд на свою татуировку, что была надёжно спрятана от посторонних глаз. Мелкие звёзды рассыпались на корону, подёрнутую паутиной. Это была мини-копия его татуировки на руке. Помню, как радовалась, набив часть моего Королька на себе. Легче стало, будто теперь всегда со мной был мой мальчик.

– Ну, и правильно, – его пальцы прошлись по рисунку, задерживаясь на местах, где требовалась коррекция. – Не доделала. Металась: либо свести, либо добить? Да?

– Да…

Дальнейшее было похоже на атомный взрыв, что своим радиационным фоном выбил все сомнения, заткнул крик здравого смысла и желание сопротивляться. Нет… Руки путались, хватаясь за края одежды, что разделяла нас сейчас. Кожу жгло от резких, грубых касаний, губы горели от поцелуев и жалящих укусов. Невозможно было сдерживать свои эмоции, они рвались наружу в хаотичном движении тел, влажных поцелуях и протяжных стонах.

– Выброси эти штаны… – прохрипел Королёв, наконец-то разобравшись с тугими кожаными брюками, а на бельё и вовсе плюнул, просто разодрал простую хлопковую ткань, мгновенно опустив руку между ног, где уже все пылало.

Я так и сидела спиной к нему, тихо радуясь этому факту, потому что видеть его взгляд было чем-то запредельным. Разрушающим. Мирон стал шарить по карманам, потом приподнялся и легко стянул спортивные трикотажные штаны, а в ноги упала фольга презерватива. Рыкнул и снова вернул руку к пылающим от возбуждения складочкам, раздвинул их пальцами и вошёл одним резким возбуждающе-болезненным толчком.

– Королёв!!! – вскрикнула я, впитывая забытые напрочь ощущения наполненности.

– Повторяй…

– Продолжай, – заёрзала я, пытаясь запустить разрушающую реакцию, но он не двигался, а наоборот, сжал мои бедра, прижимая к себе слишком сильно. Ощущала, как его член проникает слишком глубоко, подёргивается внутри, но этого было мало…

– Повторяй! – прохрипел он мне на ухо. – Иначе клянусь, что два часа буду изводить тебя. Не дам того, чего хочет моя Сладкая…

– Королёв! – закричала так, что перепонки мои задрожали и руки его разжались, позволяя привстать, чтобы вновь и вновь опуститься на него. Жёстко и так сумасшедше приятно! Слышала его хриплый смех, ощутила левую руку под задницей, что легко выталкивала меня вверх, а правую на лобке, с силой опускающую обратно.

Тела, души, дыхание – все сплеталось воедино, стирая условности времени, память прошлого и боль. Он касается, а мне рыдать хочется. Дыхание перехватывает от его быстрых поцелуев, прерывающихся укусами.

– Сладковаа-а-а, – хрипел Королёв, все усиливая толчки, разрывая перепонки порочными шлепками кожи.

– Ми-ро-ша… – сквозь слёзы повторяла я, ощущая, как внутри всё стягивается в тугой узел каната. Все внутренности сплетались, увлекая меня в пучину удовольствия. Внизу живота мышцы запульсировали, растягиваемые его чёткими толчками, что подводили меня к краю пропасти. Тело покрылось испариной, а окна машины затянулись туманной пеленой от жара нашего дыхания.

– Повтори!

– Королёв, гад такой! – взревела я, принимая взрыв, что настиг меня внезапно. Тело стало содрогаться в сильных конвульсиях, а горло сжалось от крепкой хватки его пальцев. – Ненавижу!!!

– Вижу, как ненавидишь… – Мирон подхватил меня за бедра, сжал с силой и начал насаживать на себя с такой скоростью, что волосы стали метаться в воздухе, прилипали к лицу, хлестали его по щекам, путаясь в резких выдохах и хриплых стонах. – Ненавижу, Сладкова!

Мирон сжимал бёдра, двигал пальцами, словно нарочно раскидывал неминуемые синяки от силы его хвата, хрипел, выдыхал прямо в шею, роняя быстрый поцелуй, что сменился лёгким укусом. Заставлял извиваться от ассорти максимально разных ощущений… Я не могла сосредоточиться на своих чувствах, потому что они постоянно сменялись, как вышедшая из-под контроля карусель. Меня кружило бесконтрольно, то швыряло вниз, то подкидывало в воздух, опьяняя ощущением свободного падения.

Он то ли вылюбить меня пытался за все эти годы, то ли наказать до сумасшествия, а ведь я была близка… Королёв громко зарычал, схватил меня за грудь и с силой опустил на себя, дав ощутить, как он изливается в меня… Откинулась на него, наслаждаясь быстрым сердцебиением и резким движением его груди. Внутри всё горело, удовольствие туманом опускалось, скрывая все мысли. Были здесь только мы. Потные, голодные и ненавидящие…

– Спасибо, – сказала я, ощущая, как он напрягся, а потом резко схватил за волосы и, накрутив на кулак убрал от лица, чтобы видеть глаза.

– Это ещё не всё. Тебе не удастся сбежать, Сладкая. Извиваться будешь, пока все резинки не кончатся, – Королёв дёрнулся, закинул ноги на панель двери, пытаясь вытянуться на диване. Неудобно было, рост не позволял расслабиться, но улыбался. Подхватил мои ноги, уложил поверх себя, обнял правой рукой и открыл окно, чтобы выпустить трещащее напряжение в воздух. Я откинула голову ему на плечо, поднимая глаза к клочку темного неба, любопытно заглядывающего в пылающий страстью салон автомобиля. Он достал из кармана штанов сигареты и закурил.

– Хорошо, – внезапно кивнула я, забирая сигарету. – Только потом ты исчезнешь, потому что уже слишком поздно. Я не буду копаться в прошлом. Слишком поздно, нет уже ни того Королька, ни Сладковой. Все истлело, исчезло. Не вороши прошлое. Договорились, Мироша?

В салоне воцарилось тяжелое долгое молчание. Сердце Королёва с силой билось о грудь, отдаваясь бешенной вибрацией мне в спину. Чувствовала каждый удар. Слышала вздох разочарования. Наслаждалась мягким скольжением его ладони по животу. Вбирала ласку, чтобы запомнить… Тёмное ночное небо светилось необычно яркой россыпью звёзд. Они моргали, манили и дарили никому ненужную надежду на светлое будущее…

***

– Сладкая, не трусь, я рядом! – Королёв стоял под окнами моей спальни, раскачиваясь в свойственной ему манере с пятки на носок. – Я поймаю тебя, не бойся!

А я не упасть боялась, а того, что мама проснётся. Сжимала в руках ветровку и напряженно смотрела в щель под дверью. Казалось, что в любую минуту может вспыхнуть в коридоре свет, и я окажусь застуканной прямо на месте преступления. Но ещё меня пугало то, что упущу возможность побыть с Мироном. Сжала зубы и выскользнула из окна, ухватилась за пожарную лестницу и смело стала спускаться, стараясь не стучать по металлическим трубам. Как только я зависла на последней перекладине, почувствовала его крепкие руки. Голова Королёва проскользнула между моих ног, руки схватили за талию, и мне ничего не оставалось делать, как разжать пальцы. Опустила ладони на коротко стриженые волосы, соприкасаясь с кожей, пробежалась подушечками по щекам, спустилась к шее.

– Привет…

– Никогда бы не подумал, что добровольно посажу женщину себе на шею, – рассмеялся он и, забыв поставить меня на землю, пошёл за угол дома, где стояла его чёрная «двенашка». Эта машина так подходила моему милому хулигану, они словно были созданы друг для друга.

– Мать убьёт меня, – рассмеялась я, когда Мирон опустил меня и быстро спрятал за наглухо тонированными стёклами.

– Не убьёт, Ляля. Мы ничего страшного не делаем. Как ни странно, но со мной ты в безопасности, – Мирон завёл двигатель и, взвизгнув тормозами, вырулил из двора в сторону реки, не включая фар, чтобы не привлекать внимания.

– Что, даже целоваться не будем?

– Мелкая, а ты начинаешь меня пугать, – Мирон оторвался от дороги и внимательно осмотрел меня с головы до ног.

– Ну, поцелуй, Королёв, – схватила его за руку. – Мне почти шестнадцать!

– Почти не считается…

Мирон и правда не переходил границ, что расчертил сам для себя. Ощущала его губы только по большим праздникам, и то – в щёку… Ждала каждого его поздравления с Днем Рождения, Новым годом и Восьмым марта. Хотела ощущать колкость щетины, тепло влажных губ и густой сладкий аромат, в котором стало появляться что-то новое…

– Выходи, мелкая, – Королёв остановился в зарослях акации, достал из багажника одеяло и пакет с едой. – Ты хотела наблюдать за звёздами? Получай.

– А ты всегда будешь исполнять мои желания?

– Нет, конечно. Ты и так компрометируешь меня перед пацанами, – Мирон подхватил меня одной рукой, приподнял, позволяя вскарабкаться на его спину. – Сам не понимаю, почему я выбрал наблюдать за каким-то парадом планет, вместо вечеринки у Дония! Ты даже не увидишь эти планеты, Мелкая.

– Ну, и что? Это же не главное! Главное – смотреть в небо. Сегодня звёзды будут говорить с нами.

– Оль, а ты у врача давно была? – Мирон посадил меня на поваленное дерево, а сам расстелил одеяло, вывалил груду чипсов и рухнул на спину, хлопая рядом с собой.

– Ты – сухарь, Мироша. Посмотри в небо! Звёзды – это многовековая энергия, они были свидетелями всего, что происходило на нашей планете. Они знают то, чего не знает человек. Они таят в себе мудрость, Мироша. Они видели всю любовь мира, а ещё по ним можно гадать. Если загадать желание, то…

– Звезда падает! – вскрикнул Королёв, тыча пальцем в тёмное небо, усыпанное мигающими огоньками.

– Загадывай желание! Звезда знает, что всё будет хорошо… Звёзды не врут…

***

Глава 10

Это его дежурное «конечно» снилось мне всю неделю… звенящий хрип, с которым он выдавил из себя это слово, въелся мне под кожу. И эта ухмылка его насмешливая, холодная, с лица не сходила, пока он трахал меня до самого утра. Играл моим телом, как вздумается, изводил паузами и оглушал яркими вспышками удовольствия. Он даже не предпринимал попыток узнать что-либо, боялся, что сбегу, услышав хоть один вопрос, что льдинками застыли в его темных от бушующей страсти глазах. Практически молча выбивал из меня все силы и ломал хрупкие остатки самоконтроля, а когда я окончательно расслабилась и перестала думать, отдалась ему во всех смыслах, он сменил гнев на милость… Стал любить, как тогда, покрывая моё тело нежными поцелуями, вбирал стоны и стирал капли слёз, что бежали по щекам неуёмным ручьям счастья.

Но все равно, назло мне, вновь и вновь повторял это абсолютно дебильное бессмысленное в его случае слово, что нервы мои натягивало. Не сдержит своё слово! Чувствовала. Не такой он, ни за что не остановится, пока не докопается до правды.

Сердце рвалось от жгучей боли, когда он вышел из машины. Рвалось, когда принёс свою футболку, вместо разодранного топа. Рвалось, когда катился за мной следом по сонному «Яблоневому». Как тогда… много лет назад. Всегда встречал после танцев и провожал, успокаиваясь, лишь когда я оказывалась у подъезда дома. Всё поменялось. Да, не идёт следом, попивая из металлической баночки газировку, а катится в дорогущей тачке, но провожает, потому что иначе не уснёт.

Да и миссия сегодня у него была другая. Хотел узнать, где я живу. Понимала это, но он будто специально выжал из меня все соки, чтобы не смогла сопротивляться и пытаться сбежать. Все продумал, вариантов не оставил. Поэтому затраханная, обессиленная и покорная вела его к собственному дому. Небо уже рассекали первые лучи рассвета, тело выворачивало от бродящей удовлетворённости, а глаза медленно закрывались. Если задержусь, то непременно угожу в любопытные лапки Алечки. Нельзя… Я оказалась зажатой меж двух огней: отвечать на вопросы бабушки или добровольно привести его к воротам своего дома. И я выбрала последнее, потому что Мироша всё равно узнает…

Припарковалась у дома, вышла из машины. А Королёв, поравнявшись со мной, дёрнул ручник и одним резким движением схватил меня за шею, притягивая к себе. Впечаталась в дверь, заваливаясь корпусом в салон.

– Никогда не ставь мне условий, детка, – Мирон поцеловал в шею, провёл языком дорожку до самых губ, лизнул и отпустил. – Отдыхай пока…

Сжала челюсть, чтобы не разрыдаться, и побежала по извилистой тропинке в сторону дома, скрытого яблоневой рощицей. Опадающие лепестки волновались, поднимались в воздух, путались в волосах, липли к воспалённым губам и опускались на чёрную футболку, что насквозь пропахла ароматом его тела.

Решение само пришло с первыми лучами солнца. Схватила конверт, что вручил мне отец, и уже через два часа я собирала наш с Мишкой чемодан, а ещё через час мы мчались в такси в сторону аэропорта, пытаясь убежать. Но только враньё это было… Я лишь оттягивала момент. Но правда всегда всплывает, вот только когда человек говорит её сам, он выбирает момент, а когда она прорезается сквозь густую пелену вранья, то застаёт врасплох. Мне оставалось лишь ждать этот момент, потому что сама сказать не могла. Да и не хотела, несмотря на то что любила его до одури. До сих пор люблю. Пальцы помнят каждую родинку, бархатистость кожи и вибрацию бьющегося сердца. Но прошло так много времени, смогу ли я переступить прошлое? Смогу ли забыть все обиды? Смогу ли простить бесконечные часы мучительного одиночества, в которых утонула с головой? Если бы не Мишка, то сломалась бы…

***

… – Нет, дочь! – я сжимала ногами его торс, прорываясь ладонями к рёбрам, а Мироша отчаянно отбивался, заполняя мою комнату громким хриплым смехом. Когда не могла с ним справиться, в ход шли пальчики, что легким бегом по чувствительным местам заставляли этого упертого парня сдаваться. – Никаких мальчишек!

– Сладкая, – Мирон перехватил мои руки за запястья и задрал их над моей головой. – Ты давай не пугай меня. Тебе всего пятнадцать, а в тюрьму я как-то не планирую отчаливать, даже ради тебя.

– Мироша, мне почти шестнадцать, – Королёв повалил меня на кровать и навис надо мной, обжигая пронзительным взглядом, что шарил по жёлтому спортивному костюму. – Я же просто мечтаю.

– Ладно, – от отпустил мои руки и сел подальше, облокотившись о стену. – Мечтать можно, трогать нельзя.

– Это тебе нельзя, – рассмеялась я, прижалась к его плечу, переплетая пальцы. – А мне можно.

– Парень, – Мирон монотонно щёлкал пультом, перебирая каналы.

– Что?

– Не знаю, как у тебя, но у меня будет сын. И звать его будут Мишка. Мишган, Мишаня. Звучит?

– Красиво…

– Мелкая, ты меня в гости притащила, чтобы о детях говорить? Тащи пирожки с картошкой, а то уйду.

– Не уходи, Мироша! Мама только вечером вернётся…

Глава 11​​​​​​​​​​​​

Я еле дождалась утра. Расхаживала по кухне, нервируя Алечку, что уже вовсю пекла оладушки для внука. А как только дверь на веранду Катиного дома распахнулась, и выплыла Любовь Григорьевна, я выпрыгнула из окна и, преодолев забор, влетела по ступенькам.

– Бабуля, доброе утро! – я чмокнула старушку в щеку и абсолютно бесцеремонно вбежала в дом. – Ростова, просыпайся!

– Олюшка? – Ирина Николаевна вышла из своей спальни, растерянно стягивая полы халата. – Не пускает она никого. И дверь изнутри заперла.

– Да? – я застыла на лестничном пролете, а потом шлёпнула себя по лбу и снова выбежала на улицу. С балкона Катерины свисал канат, точно такой же, как в школьном спортзале, на котором дедушка учил нас норматив сдавать. Катька-то освоила этот ужасающий снаряд, а вот я… Но деваться было некуда, поэтому я зажмурилась, ухватилась за канат со всей силы и, оттолкнувшись от небольшой стремянки, повисла. Как только мышцы перестали дрожать, стала медленно перебирать руками, помогая себе коленями.

– Сладкая, ты дура? – заверещала подруга, выбежавшая на балкон. – Ты же в школе…

– Замолчи, Ростова! Сейчас тебе лучше помолчать! Я – мать одиночка, будь снисходительнее?

– Прости… – Катя перегнулась через перила и ухватила меня за запястье. – Давай, амазонка моя, взбирайся.

– Катя, – в голос зарыдала я, падая в объятия дорогого мне человека. – Прости меня!

– Ты тут не при чем, Оль. Если б у Царёва вместо кирпичей и бетона в голове были извилины, то он понял бы, что не я это.

– Если бы не я, то он и понимать ничего не должен был бы. Мне крышу сорвало из-за Королёва. Все с ним не так! – Катя завела меня в комнату, усадила в кресло, а сама уселась на полу, уложив мне голову на колени. – Как Царёв узнал?

– Ему одна добрая душа видео скинула, – Катя сжалась, напряглась и положила мне на колени свой телефон. Воздух вылетел из моих легких, как только я увидела… себя! Щеки мгновенно вспыхнули румянцем стыда. Я готова была под землю провалиться и Королёва с собой прибрать, лишь бы не смотреть сейчас в глаза подруги! Черт! Они видели… Видели, как я абсолютно бесстыжей кошкой извиваюсь на Мироне, жадно вбирая мужскую ласку! Внутри все замерло, а я заблокировала экран, не в силах смотреть это дальше.

– Бред какой-то! Кому нужно за мной следить?

– По ходу это за мной следили, а ты просто «удачно встретила» Королева. Тот, кто заказал эту сьемку не мог не знать, что я уехала раньше.

– Ты думаешь, это подстроено?

– Конечно! – взвизгнула Катя, утыкаясь носом в мои колени. – Понимаю всё, но всё равно злюсь на Царевича. Как он мог? Как?

– Кать, если мою крышу не сорвало, то ничего бы не случилось. Я слабею перед ним! Моя сила воли лопается, как мыльный пузырь, залепляя жидкостью глаза. Иду следом, как котенок слепой, готовая из его рук есть… – было больно. Очень. Внутри все кипело, по щекам текли беззвучные слезы.

– Ты готова мне рассказать? – аккуратно спросила Катя, поглаживая ногтем мою коленку.

– Дело не в этом, Кать. Я сама не готова это услышать ещё раз.

– Два вопроса можно?

– Да.

– Почему я никогда его не видела?

– Мы познакомились до тебя, – я закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. – Он шёл с компанией за мной от самого ДК. Они кричали мне всякий бред, а я делала вид, что не слышу. Не могла бежать, потому что на тренировке потянула ногу, да ещё эти дурацкие турецкие сандалии, что привезла мне мама, ремень которых так сильно натирал. Шла, вздрагивая от каждого окрика, а когда уже подъездная дверь была всего в шаге, кто-то кинул баскетбольный мяч… А Мирон вступился. Мне было одиннадцать, я смотрела на татуированного курящего парня, как на инопланетянина. А пахло от него шоколадом и кока-колой… С того дня он почти постоянно провожал меня до дома вечером. Не трогал, не говорил, лишь шел сзади молча.

– Вот почему он прицепился с этой кока-колой?

– Да.

– А почему Севка его знает?

– Да не знает он его! – я уронила голову на ладони, сжала пульсирующие виски и стала раскачиваться, в попытке успокоиться. – Когда мама уходила из дома, я звала Королева к себе. Кормила его, а он делал за меня геометрию и алгебру, а после укрывались пледом и смотрели фильм. Я ненавидела часы с кукушкой, что висели в коридоре, потому что ровно в пятнадцать часов, Мироша целовал меня в лоб и уходил. А однажды Батюк прибежал за домашкой, чтобы списать, ну, и увидел моего тайного гостя. Королёв стал моей тенью, моей опорой и защитой.

– Он не маньяк случаем? – рассмеялась Катя, наконец-то подняв на меня голову, чтобы столкнуться заплаканными взглядами.

– Тогда не был, а вот теперь… Напишу, пожалуй, предсмертную записку. Чтобы вы знали, кого винить, когда найдете затраханной до смерти.

– Повезло же тебе, – Катька завалилась на спину от хохота. А я готова была от счастья в обморок рухнуть. Расскажу… Все расскажу, лишь бы она смеялась, а не рыдала.

– Ты дозвонилась до Соколовской? – подруга поднялась на локтях, топя меня в встревоженном взгляде. – Какого чёрта у них произошло? У Севы свадьба через две недели!

– Нет, она только сообщение отправила, что уехала с Кириллом на сплав, а телефон недоступен. А Батюк что говорит?

– Молчит Батюняша. Смеётся и говорит, что Наташка просто перебрала и чепуху несла всякую.

– Соколовская так-то может, – я растёрла лицо, пытаясь стереть то, что навалилось в последнее время.

Мы дружили со школы, не разлучались, знали все самые страшные секретики друг друга. Но теперь оказывается, что не все. Первой была я, скрывавшая своего тайного рыцаря, что появлялся, как только солнце опускалось за горизонт.

– Пойдем на речку? Надоело мне дома сидеть. И думать обо всём надоело!

– Пойдем, только я сначала до Вишневого прогуляюсь.

– Не смей оправдываться! К тому же я уже там была сегодня, – Катя вскочила и стала расхаживать по комнате, а я только сейчас заметила, что она одета, а через плечо болтается сумка. – Там нужны доказательства. Железобетонные, как он любит, причем желательно с сертификатом соответствия.

– У меня все есть, – я взмахнула телефоном в руке, поцеловала подругу и выбежала из комнаты, правда, уже через дверь. Хватит с меня на сегодня подвигов, вот сейчас последний совершу и точно хватит…

Бежала по проселочной дороге, срезая путь по ромашковому полю. Цветы только набирали силу, обещая скорое буйство цветения. Неслась, как угорелая, не боясь струсить, а от желания прекратить пытку своей подруги как можно скорее.

Царев адекватный, по нему видно это. А то, что устроил истерику, так это нормально. Мужчины редко остаются хладнокровны, когда дело касается того, что им принадлежит. А Катька его была, по всем фронтам. И даже Мишке было бы понятно, что между ними любовь. Красивая, яркая и трогательная. А такие чувства очень ранимы, их оберегать нужно. А я не смогла.

Миновав пост охраны закрытого коттеджного посёлка, я замедлила шаг, потому что просто не могла глаз отвести от красоты. Аккуратные домики тянулись вдоль извилистой дороги не стройными скучными рядами, а плавно перетекали. Высоченные дубы и липы, уже набравшие цвет, бросали разлапистые ветви, укрывая тропинку в своей тени от уже палящего солнца. Катя подробно описала дом Царёва, вот только не понадобилось мне это, потому что возле подъезда стоял внедорожник Королева.

Ноги мои затряслись, внутри все стало переворачиваться, а пыл поугас. Не готова была сталкиваться с ним прямо сейчас, и если бы не рыдающая подруга, то и вовсе развернулась бы.

Но вместо жалости к самой себе я смело шагнула в приоткрытую дверь и чуть не рухнула в обморок…

Казалось, что по дому прошелся ураган. Необузданная стихия снесла все на своем пути, оставив после себя настоящий хаос. Пол был усыпан осколками интерьерных ваз, раздвижная зеркальная дверь шкафа была разбита, а её содержимое кучей растерзанного мусора валялась на дне, комоды и консоли сверкали пробитыми стенками, а в воздухе стоял запах гари и алкоголя… Замерла, слушая тишину дома, но громкий смех Королева заставил выдохнуть. Я аккуратно стала пробираться на звук, пока не вошла в гостиную, ахнув от вида искорёженной мебели.

– Саша… – только и могла выдавить я, рассматривая распотрошенный вазон с пальмой, что валялся прямо в проходе.

– Не обращай внимания, запонки искал. Кофе будешь? – Царёв улыбнулся, кивнул на стул, что для меня галантно поднял с пола Мирон и даже осколки стряхнул.

– Нашёл? – вдохнула в лёгкие побольше воздуха для смелости и пошла к кухонному острову, который чудом не пострадал при погроме. Наверное, тяжелый очень. – Не ищи больше, Царёв. Дешевле новые купить будет.

Взгляд мой прилип к Королёву. Заставляла себя, орала мысленно, угрожала, но бессмысленно. Шла по осколкам, видя лишь его улыбающуюся мордаху. Сиял, как начищенный самовар, осматривая меня с ног до головы. Я даже занервничала под его внимательным взглядом, от которого душило ощущение, что иду голая перед толпой. В голове вмиг стали вспыхивать вопросы, что пронзали меня насквозь: где он был столько лет, почему не нашёл меня тогда, бросив во внезапно ставшей такой взрослой реальности, правила которой я не знала? Он всё-таки женился? А дети есть? Любит ли её…? А меня? Мысленно проговорив последний вопрос, голова закружилась. А вдруг у него все хорошо? Вдруг его дома ждёт счастливая жена, и бегают шумные детишки? А нужна ли ему моя правда, что соляной кислотой разъедает меня изнутри? Прикусила щёку, чтобы не разрыдаться прямо здесь. Оторвала взгляд от Королёва и повернулась к Александру, что разливал кофе в … коньячные бокалы?

– Саш, это я брала у Кати машину после мальчишника, – чувствовала, что краснею. Жар кисельной волной бил в голову, шпарил щеки и опускался в самый низ живота. Не выстоять мне против него… Невозможно это! От жалости к самой себе по щекам прокатились слёзы. – Это я!

Открыла сумку, стала рыться в поисках телефона, а когда нашла – выдохнула с облегчением и включила видео, что отправил мне Сева, и отдала Цареву.

– Очередное видео, – он резко перевернул стул, сел и опёрся головой на руки. – Вы уверены, что мне стоит это смотреть?

– Что ты за барышня нежная, Царь? Давай, смотри!

Саша, обведя нас внимательным взглядом, все же взял телефон, нажал на плэй и улыбнулся…

Я услышала голос Севы, что вышел нас встречать к дверям клуба, закрыла глаза, проигрывая всю картинку вновь и вновь… Сейчас Саша увидит, что это я была в том чёртовом красном топе и рассмеётся. Или посмотрит осуждающе… Или…Или… Буйство версий, что разрывали мой мозг в клочья стихли, а горло сжалось в нервном спазме.

– Я это была! Я! – проорала я во все горло и бросилась прочь...

Глава 12

Королёв

Пять… Четыре… Три… Два… Один…

Тишину квартиры взорвала медленная мелодия. Все отработано, рассчитано и до скрежета зубов предсказуемо. Много лет назад мне стало казаться, что жизнь перестанет приносить сюрпризы, стоит только выработать собственный график: подъем, завтрак, быт и отлаженная работа… Ошибался. Как только моя жизнь приобрела автоматизм, всё снова пошло к чертям. То, что раньше давало ощущение спокойствия, теперь вызывало тошноту. По минутам знал свой день: десять минут на душ, пять на утренний кофе в одиночестве, а потом прибежит суетливая Светлана Ивановна и заполнит кристально чистый, безжизненный воздух ароматом вкусного завтрака.

Обрыдло всё… Скучным стало, серым и ненужным. Но понял я это только недавно…

Шлёпнул по дисплею умного дома, заткнув будильник, потому что эта дурацкая мелодия гуляла по пустым сотням метров в современном жилом комплексе. Царёв долго ржал надо мной, когда я выбрал самую большую квартиру. Прав был, конечно, друг. До сих пор не понимаю, зачем мне столько пустых комнат? Я по утрам ради интереса обходил их, пересчитывал, поражаясь своему идиотизму. Бесила меня эта пустота дома.

А ещё стала раздражать внутренняя пустота, что все эти годы маскировалась под ворохом дел, забот и мелких проблем. С этой глухой и болезненной дыры будто накидку сорвали, утопив всё вокруг пылью упущенного времени. Я даже знал, кто это сделал! Одним своим появлением всё смешала! Чувства, страхи и обрывки воспоминаний смешала, закрутила в водоворот, отчаянно пытаясь не вступить в бурлящую воду. Ну, нет, девочка… Сухой ты отсюда не выйдешь. Это я тебе обещаю!

У меня был шанс проехать мимо! Просто нужно было нажать педаль газа и обогнать девушку, что медленно шла вдоль обочины просёлочной дороги, ведущей к дому подруги в «Вишнёвом». Ну, был же шанс не комкать и так свою бестолковую жизнь! Зачем я остановился? Окрикнул её, до последнего надеясь, что просто показалось, померещилось. Но она даже не обернулась, спрыгнув в овражек, где была протоптана тропинка к соседнему посёлку, лишь голосок её ласковый расковырял в моём сердце затянувшуюся рану.

Планка моя сорвалась. Перед глазами потемнело, и я даже сам не понял, как уже шёл за ней следом. Пытался убедить себя, что не она это, но всё равно шагал, наблюдая, как девушка аккуратно перепрыгивает лужи, беспокоясь о скромных замшевых туфельках на маленьком каблучке.

Она это была! Вот только в глаза не смотрела. А мне пиз*ец как надо было окунуться в её насыщенную, как мокрый асфальт, серость, в которой было уютно и тепло. А когда Олька всё же разжала дрожащие от напряжения веки, во мне всё оборвалось... Взрослые с болезненной краснотой глаза показались совершенно мёртвыми и чужими. Не было в этих глазах жизни больше, лишь адское пламя ненависти сверкало.

И мне бы опять уехать, но нет! Силой притянул к себе и губами прижался, прошёлся языком от подбородка до носа, впитывая её тепло и пьянящий запах. Моя она. Моя… Только ненавидящая, зажатая и лишённая той лёгкости, которой хватало на всех. Сердце сжималось, когда она убегала. Мог догнать, но отпустил, не в силах терпеть ту ненависть, что поселилась в любимом Сладике.

Я изо всех сил старался вырвать эту встречу из памяти. Просиживал на работе, после убивая себя в тренажёрке, надеясь, что, упав на кровать, вырублюсь мёртвым сном, но нет… В панорамном окне появлялись эти грёбаные мигающие огоньки, что хитро перемигивались, возвращая меня в прошлое, где Олька учила меня смотреть на звезды, а я её ломать носы и прыгать по гаражам. Она читала мне Бродского и кормила пирожками, а я делал за неё алгебру и геометрию, чтобы девчонке не попало от матушки за годовую четверку…

И, возможно, я бы даже смирился с неизбежным, заглушил ноющее сердце, ведь получилось тогда, но Царёв потащил меня тот гребаный сплав. Внутри всё оборвалось, когда я вновь увидел Сладкову, теперь уже отчётливо приняв намёк судьбы, что не убежать от неё…

…Впервые увидел её у местного дома культуры, на заднем дворе которого мы с парнями гоняли мяч. После прошедшего ливня газон футбольного поля развезло, и Денис Лебедь предложил покидать мяч во дворе моего дома. Мы выскочили из-за угла, напоровшись на крохотную белокурую девчушку, что спускалась по лестнице. Она вздрогнула, но вида не подала. Вздёрнула подбородок и опередила нас.

Шёл следом, наблюдая за забавной крошкой, что тащила огромный розовый рюкзак. Упругие пружинки выбились из тугой косы, подпрыгивали от каждого шага, ловили последние лучи солнца и играли с тёплым осенним ветром. Шла медленно, еле ступая на правую ногу и все время наклонялась, чтобы гольфики белоснежные поправить.

Мне было шестнадцать, и вокруг меня уже вились толпы девчонок, но я почему-то, как последний дятел, глазел на эту малолетку, даже не слушая разговора парней. Доний, сука, решил позабавиться и, как только девчонка добежала до подъезда, со всего маху зарядил баскетбольным мячом в металлическую дверь. От громкого звука Олька вскрикнула и замерла в полном ступоре… Она не бросилась бежать от опасности, а застыла, как куколка.

Я зачем-то подошел к ней. Именно в тот момент я и пропал, когда её огромные серые глаза увидел, полные грусти. Она рассматривала меня, щурилась, пытаясь сквозь темноту разглядеть лицо. И я подался вперёд, позволяя ей увидеть себя в тусклом свете фонаря. Она не испугалась, лишь облизала губы. С того момента меня уже было не остановить.

Как только дверь ДК распахивалась, и из неё выбегала Сладкая, я бросал мяч друзьям и шел за ней следом, чтобы проводить до профессорского дома. Молчали. Она знала, что я иду следом, я знал, что она знает. Но все равно шел. И так длилось очень долго, прежде чем она решилась узнать моё имя. Сквозь землю готов был провалиться, услышав её ласковый голос, и чуть не сдох, узнав сколько этой крошке лет!

Это была не дружба, это не было пошлым подкатом. Это было что-то странное, хрупкое и такое необъяснимое, что страшно становилось. Эта малолетка потребностью моей стала. Бродил я за ней целый год, как придурок торчал у ДК. По расписанию, не обращая внимания на снег, дождь и ветер. Просто шел следом, дожидался хлопка двери и уходил за угол, наблюдая, как в её комнате на втором этаже вспыхивал свет, и по белому потолку рассыпались разноцветные блики от ночника. Сладкова выжидала две минуты и взбиралась на подоконник, осматривая двор, прижимаясь всем лицом к стеклу окна. Искала меня…

Но всё закончилось весной, когда в комплекте со школьным аттестатом я получил от отца билет в один конец. Мой предок вдруг решил дать сыну качественное образование, а может, просто не хотел быть хуже коллег, что поголовно отправляли отпрысков за бугор то ли за знаниями, то ли за ненадобностью.

Жизнь моя на другом континенте, конечно, сильно изменилась. У нас была полная свобода, океан и жажда новых впечатлений. Не жизнь, а кайф, причем круглосуточный. Меня устраивала вседозволенность, а отца устраивало, что я не мозолю ему глаза. Взаимовыгодный договор. Нет, я не рыдал в подушку, вспоминая милую малолетку из профессорского дома, не грезил ею, но вспоминал, когда за окном начинался дождь. Асфальт становился тёмным, влажным, как её глаза, когда я пришёл попрощаться. Крошка замерла, резко обернулась, сверкнув разочарованием в тёмных серых глазах. Понимал, что девочка совсем, и даже лучше будет оторваться от этой странной, пугающей даже меня зависимости! Лишь Донию обещал рёбра сломать, если не будет присматривать за крошкой. Года шли, интересы менялись, но неизменным оставалось одно: образ девчушки в белых гольфиках, что приходил исключительно вместе с дождём.

Окончив колледж, я даже решил остаться там жить, потому что оброс друзьями, думать на английском начал, правда, оставалось решить вопрос с визой. Собственно, поэтому я и вернулся, наивно полагая, что ненадолго.

Судьба упорно сталкивала нас со Сладковой лбами, поэтому в первый же день, приехав в гости к деду, что, кстати, жил в том же самом доме, я увидел её…

Я не узнал Ольку, честно. Не найдя парковочного места у своего подъезда, пришлось поставить машину у библиотеки. Приоткрыл окно, впуская весенний обманчивый ветерок и закурил, осматриваясь вокруг.

***

прошлое…

– Здорово, янки, – Лёвка вывалился в салон моей машины неожиданно. – Пиз***, ты здоровый лоб стал!

– Сам-то! Ты в универе-то хоть раз появился? Или так пять лет и протусовался в качалке? – отвесил другу приветственный подзатыльник.

– Обижаешь, брат, – заржал Доний. – Я дипломированный специалист, а заодно и владелец автосервиса. Загоняй свою крошку, мы из нее такую конфетку сделаем!

– Завтра заеду, – я открыл окно, закурил и начал осматривать район, что сильно изменился за четыре года. Когда ходишь по одним и тем же тропинкам, кажется, что жизнь стоит на месте, что ничего не меняется. Но стоит уехать, как родной двор снится по ночам, а по возвращении ты чувствуешь себя котенком. На пятачке у универсама больше не было киосков и бабулек, что торговали чем ни попадя, вместо них выросли стеклянные павильоны. На дороги будто из мешка высыпали иномарки, вытеснив чихающие «копейки» и запорожцы. Да и прохожие словно прошли какой-то тюнинг: с женщин исчезли аляповатые платья, с мужчин широкие штаны, уступив место джинсе… Всё сильно поменялось даже во дворе. Металлические ракушки почти полностью снесли, а вместо них заложили яблоневую аллею, что сейчас взрывалась буйным цветом.

Затянулся, рассматривая хаос розового цветения, когда заметил девушку, что пробежала мимо нас. Она так странно дёрнула головой, словно обернуться хотела, потом потянула носом, но передумала и быстрой походкой свернула в аллею, направляясь в сторону профессорского дома.

– Красота…

– Где? – Доний ласково поглаживал панель «мерина», что я одолжил у отца.

– Посиди, я сейчас…

Выскочил из машины и свернул в аллею, сам не понимая, какого лешего творю. Шел следом за высокой стройной блондинкой, разглядывая её, как под лупой. Юбка в клетку, белые гольфы и кеды. Глаз не мог отвести от её длинных ног. Сам того не заметил, что подошел слишком близко, но блондинка вместо того, чтобы ускориться, вдруг остановилась. Дёрнула головой вполоборота, демонстрируя дерзкий бантик губ и пушистые ресницы, чуть тронутые тушью.

– Вроде светло, а ты опять за мной приглядываешь?

Тонкий ветерок ласкового голоса ворвался в меня, поднимая воспоминания, что стихли под ворохом пыли прошедших лет.

– Олька Сладкова слаще кока-колы, – выдал я на автомате.

– Где же ты был?

– Очевидно, ждал…

***

Заставил себя вынырнуть из воспоминаний, вскочил с постели и, проигнорировав душ, выскочил из квартиры.

Пробежал два пролета и кулаком забарабанил в дверь.

– Королёв! – взвизгнула Катерина, судорожно завязывая пояс халата. – Какого черта?

– Тебе не идет ругаться, Катрин, – чмокнул невесту друга в лоб и проскользнул в квартиру, пока не выгнали. – Моя домработница взяла отгул, а жрать хочется так, что аж переночевать негде.

– Я не знала, что ты наш сосед, – вздохнула Катя, но дверь захлопнула.

– Вот же повезло вам, да? – я включил кофемашину, обернулся, наблюдая за её растерянностью. – А я тебе кофе сварю. Хочешь, прям в постельку принесу?

– Королёв!! – зычный голос друга разрушил тишину, и уже через мгновение сонный Царёв выплыл в кухню. – Что стряслось?

– На завтрак пришел…

– А если короче? – Саша поставил на столешницу чашку и для себя, сел в кресло и закурил, шпаря меня своим пристальным взглядом.

– Катька, гони телефон Сладковой, – на выдохе выплюнул я.

– С чего это? – Катя округлила глаза и спряталась за спину мужа, будто он мог ей помочь.

– Не дашь ты, даст Царёв.

– Не даст! – Катерина запрыгала на месте, не в силах сдерживать эмоции.

– Ещё как. Подтверди? – обернулся к другу, осматривая его морду хитрющую.

– Дам, Катя, – Саша рассмеялся и приобнял невесту, усаживая себе на колено. – Ты не хочешь давать номер, потому что Ольга твоя подруга?

– Конечно!

– А Королев мой друг, – Саша поцеловал в нос невесту. – Либо ты, либо я…

– Ты мне обещал, Саша! Обещал! – шипела она, сжимая его руки.

– Я не это обещал, Катя. Про телефон не было ни слова!

– Давай, Царёва, гони цифры, и я исчезну, даже на завтрак не останусь.

– Дам, только потом я предупрежу её! – Катя показала мне экран с намерением тут же убрать телефон, но я аккуратно сжал тонкое запястье, чтобы она не опередила меня. Если Сладик мой узнает, что это я звоню, ни за что не ответит.

Под громкие визги Катерины и зычный смех Царёва я скопировал номер и ткнул в значок вызова.

– Алло… – раздался сонный, но ласковый голос моей девчонки.

– Запиши мой номер, Сладкая… Слышишь? На лбу запиши!

Глава 13.

– Запиши мой номер, Сладкая… На лбу запиши!

– Изыди, Королёв! – взвизгнула Олька и тут же отсоединилась.

Но это уже было не важно, я подмигнул другу, дернул будущую Царёву за косу и побежал домой. Здесь сейчас будет бушевать тайфун Катрин, а у меня дел много. Сашка сам справится со своей фурией.

Меня изнутри разрывало от бушующих эмоций. Даже руки дрожали, предвкушая очередную встречу. Не понимал, на кой хер мне это всё заново проживать, но меня будто магнитом тянуло к этой девчонке. Башню срывало!

Много у меня баб, конечно, было. И до нее, и после. А после особенно! Я все искал замену, перебирал, надеялся найти то, чем заткнуть дыру в сердце можно. Нашел. Сука! Нашел, её же и нашел.

С момента нашей встречи все поменялось. Дыра словно ожила. Она то пульсировала, когда её рядом не было, то затягивалась, когда Олька рядом была.

Чувствовал её. Всем телом и душой. Нужна она мне. Вот только что делать с тем, что разделяет нас каньоном? Что делать с этой зыбучей пропастью, что всю радость поглощает, вновь и вновь бросая нас в прошлое. Как серпом по сердцу этот взгляд её, гневом переполненный. Да что скрывать, самому прибить её хочется каждый раз, когда вижу!

Взяться бы за шею длинную, обхватить её пальцами и сжимать, пока правда из нее не польётся! В замкнутом пространстве машины было сложнее всего. Мужчина сильнее женщины физически, но попадая под её магию нежных объятий, превращается в бесхребетное существо… Так и я – проиграл желанию поговорить, наслаждаясь новым удовольствием. С ней будто оргазм даже другой, он долгий, тягучий, как жвачка, что вытягивает из тела все силы. Хотел, чтобы та ночь не заканчивалась, но медленный рассвет запускал в салон лучи, что обнажали реальность: её ненависть в глазах и мой гнев, что делал движения резкими, а хватку болезненной. Потому и отпустил. Чтобы не придушить прямо там!

– Здорово, Гера, – выскочил из душа, накинул халат и, скользя по перилам лестницы, съехал на первый этаж, где уже хлопотала Светлана Ивановна. Женщина закатила глаза от моего эпичного появления в гостиной и стала выставлять на стол тарелки с завтраком.

– Ты время видел, Королёк? – прохрипел друг, явно не настроенный на утренний разговор. – Вечером звони…

– Стопэ, Керезь. Мне очень надо, – я взял чашку кофе и вышел на балкон, плотно закрыв за собой дверь.

– Ну, давай поговорим.

– Мне нужно пробить человека.

– Королёв, ты ох**л? У тебя на рабочем месте база залита, ты спецом меня разбудил, что ли? – захрипел Керезь так, что припускам мурашки пошли. – Сложно кнопку ткнуть, чтобы место и дату рождения выяснить? Или мстишь, что видяшку твою горячую в сети пропустил?

– Осади, Гера! Дату, место и группу крови я тебе сам расскажу, – я не выдержал и тоже повысил голос. – Ты мне найди то, чего нет в моей базе. Чем она тут без меня девять лет занималась? Где работает, где бывает, с кем спит? А главное – почему в разводе? – закрыл глаза, вспоминая её тонкие пальчики, что так отчаянно сжимали мои руки, вот только колец на них не было, собственно, как и следов. А обручалка следы оставляет, особенно если носишь каждый день и много лет.

– О, бля, – голос друга смягчился, но приобрел звенящий тон любопытства. – Сладик, что ли? А почему сейчас? Я тебе давно предлагал найти…

– Это она для меня Сладик, жопка и прочее, а ты давай поднимайся, и чтобы к завтрашнему дню все было готово, ясненько?

– Что за друзья… Одному ни петь, ни свистеть, завтра расписаться тайно надо, второму женщину свою прощупать. Руками не пробовал, Мирон? А?

– Ох, отправлю твоё резюме в камеди, там болтай.

– Ладно, отбой. У меня, оказывается, дел полно на сегодня. Даже не знаю, успею ли на мальчишник.

– Успеешь, Гера, ещё как успеешь…

Вдохнул утренний воздух, внезапно приобретший аромат сладкой карамели и закурил вторую. Сел в кресло, закинул ноги на перила и снова уставился в небо. Хорошее... голубое и звезд этих блестящих нет. Спокойно днем. Было… Пока не появилась ОНА!

– Мирон, тебе, может, завтрак сюда принести? А то стынет, – поскреблась Светлана Ивановна, обновляя мою чашку кофе.

– Нет, я позавтракаю в кабинете, докурю только. Можешь туда отнести, – приложился губами ко второй чашке, зажмурился, затянулся и достал телефон.

«Сладкова, ты мне обед должна.»

Отправил и рассмеялся, представляя моего разгневанного ёжика.

«Ты мне обещал, что исчезнешь!»

«Показалось тебе, маленькая моя.»

«Если ты будешь мне писать, номер сменю!»

«Если ты сменишь номер, я буду караулить тебя у дома.»

«Королев, это шантаж?»

«Сладкая, это просто обед…»

Сладкова вышла из сети, а я всё хохотал, представляя, как она сейчас загнанным зайчишкой носится по комнате, судорожно придумывая совершенно бестолковые и бессмысленные аргументы.

Б**дь… Стоит лишь подумать о ней, и член наливается. Болезненно, гулко так. Возбуждение напряжённой нитью вибрирует до самой макушки, посылая табуны мурашек, от которых чесаться хочется.

Черт… Та ночь была сумасшедшей. Олька моя стала сочной, чувственной и такой женственной, что глаз отвести невозможно. Шарил по всему телу, как заведенный, все изгибы повторял, аромат кожи впитывал, титьки эти охрененные тискал, за задницу щипал до синяков. Другая она, нет, не чужая! Просто другая. Тело так сильно на ласку отзывалось, выдавая голод, который она утоляла сквозь кипящую ненависть. Осталось только понять, что же я ей сделал, что в глазах её пламя горело такое, что вспыхнуть мог в любой момент. Я даже руки её старался держать, лишь бы она в яйца мои не вцепилась.

Сдерживал себя, как мог! Боролся с желанием связать её этим гребаным топиком и домой отвезти.

Сука! Что же в тебе, Сладкова, такого, что я готов снова в омут броситься?

Телефон молчал, пока я завтракал, молчал, пока я изводил себя в тренажерке, и молчал, пока проводил разнос разгильдяям в офисе, но ожил, когда я уже хотел рвануть в «Яблоневый», чтобы найти эту бездушную хулиганку.

«Через два часа на нашем месте.»

Я даже притворяться не стал, что знал исход. Не знал, потому что года меняют человека, к ней теперь новый подход искать нужно. Боюсь, что алгебра и геометрия уже не проканает. Сорвался и вылетел из офиса, проигнорировав совещание, что сам назначил ещё утром. Без меня разберутся.

«Нашего места» уже давно нет. Сладкова, наверняка, это знала, поэтому я припарковался у кофейни с модным названием «Лаки», что заняла место кондитерской «Анна», в которой моя сладкая девочка знала весь ассортимент на память. Сто лет не был на родном районе. А с того дня и не был. Как отрезало, эта часть города стала запретной для меня. Всё изменилось, высотки выросли, закрыв серые хрущевки, во дворах которых прошло моё детство. Я лет с пятнадцати жил с дедом, уехал однажды на лето, так и не вернувшись больше. Нет, он не позволял мне лишнего, следил за тем, чтобы учился, но дышать в его большой профессорской квартире, опутанной стеллажами книжных полок, было легче.

Всё поменялось… Чужим стало, лишь конёк старого ДК торчал над берёзовой рощей. Рассмеялся и вошёл в кафе. Зал был почти пуст, лишь ленивые официанты кучковались у барной стойки, охлаждаясь под кондиционером. Выбрал угловой столик в конце зала, что был припрятан за большими листьями пальмы, заказал кофе и трубочки с белковым кремом, зная, как Олька их обожает.

Ждать пришлось недолго, потому что уже через десять минут из подъехавшего такси выскочила моя Олька. Сердце сжалось от мешанины чувств, что вспыхивали, как только видел её. Сегодня другая была. Она словно скинула строгую обёртку, от того и походка вернулась танцующая. Она легко обернулась к главному ходу, перебрасывая чуть вьющиеся светлые волосы через плечо, в нервном жесте прошлась по узким джинсам, поправила обычную белую футболку и побежала по ступеням в босоножках на высокой шпильке.

Никогда не видел на ней подобной обуви. Меня словно лишили возможности наблюдать за её взрослением, за тем, как моя трогательная девчонка превращается в женщину, сбрасывая угловатость и порочное стеснение в её глазах. Думал, что увижу её превращение, успею насладиться, но судьба решила иначе. А может, это не судьба?

Мы часто сваливаем ответственность за собственные поступки на эфемерное слово «судьба». Так же проще? Вот только практика доказывает, что все гадости этого мира творит человек своими собственными руками. Остаётся только найти того, чьи ладони испачканы кровью моей разодранной души. А, может, это и вовсе был я?

– Королёв! – на весь зал крикнула Сладкова и, развернувшись на каблуках, двинулась в мою сторону. Руки были сжаты в кулаки, а из глаз рассыпались сотни гневных искр. – Ты обещал мне! Обещал! Что тогда не сдержал своего обещания, что сейчас снова в ложь свою затягиваешь!

Олька шла, как солдатик, растрескивая тишину зала звонким цоканьем каблуков. Аппетитные округлые бёдра, обтянутые голубой джинсой, так соблазнительно подмахивали её бушующему гневу, что я залюбовался этой картинкой. Ничего не меняется… Вся на ладони! Все её эти живые, искренние эмоции были понятны мне и без слов. Видел, как зла. Видел, что убить готова, даже пальцы сжала до белизны костяшек.

– Обещания твои, Королёв, ничего не стоят! – она врезалась кулаками в деревянную столешницу и перегнулась через стол, нависая надо мной грозовой тучей. – Что тебе нужно от меня? Что?

– А если я не знаю? – встал и, подхватив её за локоть, потянул на открытую террасу, махнув официанту, чтобы перенёс заказ туда. Хотелось курить, чтобы стравить внутреннее давление.

– Вот! – взвизгнула она и вырвала свою руку, став расхаживать по террасе взад-вперёд. – Может, начнешь преследовать, когда поймёшь?

– Может, и начну, – пожал плечами и, выдвинув кресло в центр, чтобы видеть её метания, сел, раскинув ноги, и закурил. – А чего это ты, Сладкова, нервничаешь? Ещё чуть-чуть, и я начну подозревать.

– Что ты начнешь? – она застыла и замерла, вытянувшись в напряженную струнку.

– Поведение твоё, Олька, заставляет меня думать о тебе постоянно. Ротик твой сладкий извергает тонны угроз, ненависти, а вот тело говорит об обратном. Ведь ты же могла улыбнуться, порадоваться старому знакомому и признаться, что всё угасло? Но вместо этого ты вспыхиваешь сама и мой фитиль поджигаешь, а потом истерику закатываешь, когда я вспыхиваю, – в одну затяжку докурил сигарету, выдохнул и резко вскочил, хватая её за шею, чтобы дёргаться не вздумала. – Какого хрена, Сладкова? Какого хрена?

– Всё прошло, Мироша, – выдохнула она и неожиданно прижалась щекой к моему большому пальцу. – Мы не распутаем тот клубок, только больше увязнем в ненависти. Я не могу тебе верить… Не могу больше. Но я без обид, мы были молоды, и мир казался переполненным любовью. Но не так всё, Королёв. Оказалось, что моя вселенная, что была полностью замкнула на парне в татуировках, состоит из невыполненных обещаний, лжи и предательства. Я не святая, да и ты не виноват. Просто помни, что если ты не отпустишь меня, то будет больно. И тебе, и мне…

– А удовольствие всегда получают через боль, – поцеловал её в ямочку на подбородке и прошёлся языком по скуле, поймав горячую мочку ртом. – Ты же помнишь, как было больно, а потом хорошо стало…

– Чего ты хочешь? Просто скажи!

– Я не знаю…

– Проваливай, Королёв! – Оля оттолкнула меня и отошла, присев на деревянное ограждение террасы, отвернувшись к берёзовой рощице, в которой мы обычно целовались. – Я уже не семнадцатилетняя девочка, мне мало твоих слов…

– Да и я не мальчик, чтобы бегать за тобой, пытаясь поговорить. Давай, Сладкова, – я снова сел в кресло, вытянул ногу, чтобы подвинуть кресло и махнул ей. – Рассказывай, что тебя мучает?

– Ты дарил мне чувство безопасности, – Оля опустилась в кресло, взяла чашку кофе и сделала большой глоток. – А теперь я боюсь тебя. Пугаешь меня до мурашек! Взгляд твой дикий, в котором невозможно ни черта увидеть! Ты сам-то понимаешь, что у тебя внутри?

– Бойся меня, Сладкова, – схватил её за локоть, притягивая к себе ближе, чтобы вдохнуть её сладкий аромат. – Я всё равно узнаю, что ты от меня скрываешь!

– Тогда приготовься к боли, Королёв! – рассмеялась она, откинув голову назад. – Ничего я тебе не скажу! Ты сам пройдёшь весь ад, что пришлось мне пережить! Сам! Шаг за шагом, слеза за слезой… Пустое слово за пустым словом…

Меня будто током шибануло от её взгляда. Там не было больше гнева и ненависти… Там была жажда… Месть?

– О! Сладкова и Королёв! – противный и до боли знакомый голос заставил вздрогнуть, я с раздражением отпустил её локоть и развернулся.

– О! Мой завуч любимый? Как поживаете? Как школа родная? Стоит?

– А я на пенсии, Королёв. Сладкова, а ты чего с ним опять водишься?

– Галина Павловна! – вскочила Олька, увернувшись от моей руки. – А мне уже не шестнадцать, и ваши нотации при себе оставьте!

– Эх… Королёв, такой хорошей девочке жизнь испортил, – наигранно вздохнула «Галина Бланка», смотря вслед убегающему Сладику. – Как семья? Поди, развёлся уже?

– Так, а с этого момента поподробнее…

– Ну, ты же женился тогда? На внучке Лебедя?

Глава 14.

Глава 15.

Сладкова

Шла по извилистой тропинке берёзовой рощи, не понимая, что делать дальше. Да и имею ли я право отступать? Всё словно опять закручивается в спираль, остаётся лишь покорно наблюдать, как пролетают мимо обрывки прошлого, разодранные части реальности и пепел мечтаний о будущем. Всё зашло так далеко, что обратной дороги уже нет. Уже не сделать вид, что Королёв для меня лишь пятнышко из прошлого, да и внутренний голос вопил рядом с ним, желая броситься в объятия, взобраться на колени и рассказать, как тяжело было одной. Он улыбнётся, покроет лицо россыпью поцелуев и прижмется подбородком ко лбу, прошептав, что гордится мной. Ради этих слов я просыпалась по утрам, утирала слёзы и шла жить так, чтобы он гордился…

Мне пришлось научиться идти только вперёд, невзирая на преграды, что поваленными деревьями ложились под ноги. Если бы не Мишка, у меня давно бы кукушка поехала, но мой маленький сын, что стал смыслом жизни, не оставлял мне шанса на поражение. Вперёд! Только вперёд! И если Королёв хочет узнать правду, то он её получит.

Боже, сколько было пролито слёз из-за разбившейся мечты! Всю беременность я не жила, а существовала, не сводя взгляда с двери. Ждала его, как выброшенная на улицу кошка, что привыкла к уюту тёплой квартиры. Я ласково гладила свой живот, в котором жила частичка моей огромной сломанной любви и плакала часами, понимая, что никогда не разделю это счастье с тем, кто этого достоин. А Королёв достоин этого, несмотря на всё, что нас разделило. Хорошо, Мироша… Хорошо…

В голове крутился миллион вопросов: что он сделает? Что скажет? Как объяснить Мишке, что его размеренная жизнь уже никогда не будет прежней, потому что теперь у него есть отец. С Королёвым я как-нибудь разберусь, меня больше волновали чувства сына.

Однажды Мишка прибежал из садика максимально возбужденный и стал выгребать из ящика все конфеты, рассовал их по маленьким карманам, а потом схватил меня за руку и потащил в сторону железнодорожной станции, что проходила недалеко от посёлка. Мой мальчишка хмурился, что-то напряженно обдумывая, и лишь когда послышался гул поездов, развернулся ко мне.

– Почему ты мне не рассказала? – прищурился Мишка и похлопал по карманам, проверяя, не растерял ли карамельки по пути.

– О чем?

– Шура Кузнецова сказала, что у неё тоже не было папы, а потом она зажмурилась, загадала желание, когда увидела паровоз и выронила конфету. Так вот у неё теперь есть папа! Пойдём скорее, пропустим паровоз, – Мишка снова взял меня за руку и потащил к путям. – Держи конфеты, мам, тоже жмурься и проси… Только сильно!

– Что сильно? Жмуриться?

– Проси сильно, мамочка…

Я тогда зажмурилась, но не потому, что желание загадывала, а чтобы слёзы сдержать. В воспоминаниях стал всплывать мой Королёк, что смолил коричневые сигареты с ароматом жженой горькой вишни, а через две недели он поймал меня на пыльной просёлочной дороге в сторону «Яблоневого»… Навизуализировала? Или Шура Кузнецова права, паровозики и карамельки работают?

Достала из кармана ключи, уже даже не беспокоясь о том, что эта квартира в профессорском доме давно не была моей. Всё равно было… После очередной стычки с Королёвым, что шантажом заманил меня в нашу любимую кондитерскую, внутри горели пожары гнева… Я, как дракон, готова была испепелить каждого, кто попадался на пути, поэтому и побежала за сыном, чтобы хоть немного успокоиться, утонув в его по-волшебному синих глазах. Только они были моим плотом, что мог вытянуть из закручивающегося водоворота реальности. Не утону!

Даже не заметила, как открыла дверь ключом… В квартире, как всегда, пахло цитрусом, потому что утренняя влажная уборка с несколькими каплями эфирного масла была ритуалом матери. Вдохнула и вздрогнула… Эта квартира стала чем-то чужим, тёмным, тем, что хочется забыть, как страшный сон. Взгляд упал на запертую дверь моей комнаты, и ноги сами понесли меня туда. Толкнула глухую створку и замерла…

В абсолютно пустой комнате не было ничего… Белоснежные стены, темный паркет и голое окно. Словно из этих стен пытались вырвать то, что здесь произошло. Лишь запах горького лимона резал рецепторы… Моет… Старается стереть, забыть… Но не получится.

В детстве эта комната казалась огромной, а теперь я даже удивлялась, как в этом бетонном квадрате могла уместиться вся моя мебель.

– Привет… – пробежалась пальцами по стене, прижалась пылающей щекой и смахнула вырвавшуюся слезу. – Прощай…

Вышагнула из клетки, в которую превратилось моё воспоминание, и громко хлопнула дверью.

– Ольга? – из гостиной вышла мама, поправляя на переносице очки в золотой оправе. – Я не слышала, как ты пришла, а мы таблицу умножения повторяем. Михаил, ма…

– Мама! – вереща от восторга, выбежал мой малыш, оттолкнулся и запрыгнул на шею, обвивая шею ручками. Его маленькие мягкие пальчики автоматически зарылись в волосы на затылке и стали поглаживать неровности от зарубцевавшихся шрамов. Только ему разрешала трогать волосы. Только моему малышу. Он не сделает больно. – Ты всё? А я думал, что с Алиской успею на качелях покататься.

– Успеешь, – чмокнула сына в нос, опустила на пол и махнула в сторону коридора. – Я скоро спущусь, только…

– Только с детской площадки ни на шаг… – как болванчик, закивал Миша, натягивая сандалики. – С чужими дядьками не говорить, конфеты не брать, а в случае чего орать, привлекая внимание. Да?

– Ну, орать – это как-то чересчур, – откашлялась мама и подошла к сыну, чтобы поправить ворот джинсовой курточки. – Михаил, кричать – дурной тон…

– Дурной? – нахмурился малыш и бросил в меня вопросительный взгляд.

– Кричи, милый. Чем громче, тем лучше, – я подмигнула ему, услышала в ответ радостный смешок и хлопок двери.

– Что ты говоришь, Ольга? – всплеснула руками мама и протянула руку, указывая мне дорогу на кухню, можно подумать, я не знаю. – Ты же понимаешь, что учишь плохому? А потом мы удивляемся совершенно истеричным детям.

– Мама, – я проигнорировала отодвинутый для меня стул и взобралась на широкий подоконник, как в детстве, откуда был виден весь двор. Напряженно осмотрела детскую площадку и выдохнула, увидев, как сын выбежал за руку с внучкой нашей соседки. Жиденькие светлые волосы девчушки были стянуты ярко-розовыми резиночками, взметаясь в воздухе, как вспышки. Улыбнулась, рассматривая белые гольфики, что она поправляла постоянно. – Ты знаешь, что по статистике беда с детьми происходит лишь потому, что они боялись кричать. Мы их воспитываем, запрещая шуметь, навязываем, что все взрослые правы. Вот только не все. Некоторые взрослые несут в себе опасность, и я не буду глушить в своем сыне инстинкт самозащиты, если ему не понравится взрослый, то он имеет право кричать, кусаться и убегать. Пусть делает всё, чтобы сохранить себе жизнь. А то, что подумают соседи, меня меньше всего интересует.

– Ты опять с ним спуталась? – отчеканила мама, с грохотом поставив чайную пару на стеклянную поверхность стола. – Ольга, тебя, я смотрю, жизнь ничему не учит, да? Что же ты сама не кричишь? А? Почему? Быть может, это я научила тебя молчать, когда тебя лапает наглый исписанный хулиган?

– Ты серьёзно? – я сначала замерла, пытаясь понять, не послышалось ли мне. Обернулась, но, наткнувшись на знакомый прищуренный рентгеновский взгляд, расхохоталась. Громко и совсем не по-женски кокетливо. – Ты забрала Мишку, чтобы поговорить о Королёве? Серьёзно? Могла просто позвонить и высказаться.

– Я даже имени его слышать в своём доме не хочу! – всплеснула руками мама, руки её тряслись так, что золотистая кофейная чашечка стала дрожать на блюдце, выдавая напряженность в её теле. – И ты забудь, Ольга. Мало он тебе горя принёс?

– А скажи мне, маменька, – я отпила кофе, чтобы смочить пересохшее горло. – А Королёв правда женился? Или ты всё это мне сказала, чтобы я проще пережила, что он уехал в Штаты, забыв обо мне?

– Конечно, правда, – голос её был спокоен максимально, да и лицо не выдало ни единого всплеска эмоций. Не врет…

– А откуда ты узнала? – не унималась я, не давая ей шанс обдумать свой ответ.

– Так Галина Петровна сказала, – мама не выдержала и подошла, вложив в мою руку блюдце, чтобы не капнуть на белую футболку. – Не отстирается, Ольга. Ты же знаешь, как сложно вернуть вещи белизну после кофе.

– А она откуда узнала? – я, послушно подставив под чашку блюдце, продолжила допрос. Все вопросы, что крутились в голове, внезапно хлынули наружу, разбережённые этим мужчиной с синими глазами.

– Он женился на её бывшей ученице, которую она готовила к вступительным на журфак, кажется. Имя не помню…– мама абсолютно натурально задумалась, прикусив изнутри щёку, как делала это всегда. – Синицына… Орлова… Воронова… Нет, Лебедь! Точно… Галина мне даже фотографии показывала и дипломы, переживала, что очень талантливая девочка уехала в Штаты. А она на неё ставку делала.

– Мне пора, – спрыгнула с подоконника, вымыла за собой чашку, поставив её на белоснежное полотенце вверх дном – так, чтобы мама довольна осталась.

– Ольга, – мама внезапно перехватила меня за локоть. – Мне очень жаль, дочь. Очень. Но уже ничего не изменить…

Я замерла, прожигая взглядом дверь, в которую хотелось выбежать, лишь бы не ощущать её холодные руки. Я даже не думала, что воспоминания настолько живы…

***прошлое…

– Ольга! Что ты творишь? – взвизгнула мама, пытаясь остановить меня. – Тебе только через неделю снимать швы!

– И что? – набравшись откуда-то взявшейся храбрости, я даже посмела огрызнуться этой холодной и бесчувственной женщине, что матерью гордо называлась. – Дома раны залижу.

– Нет, никаких дома! Ты будешь тут, – мама дёрнула меня за руку, отчего перебинтованная голова, и без того разрывающаяся от непроходящей боли, дернулась.

Я зашипела от вспышки и темноты в глазах, но устояла. Лишь схватилась за металлическую перекладину кровати. Конечно, ей нужно было, чтобы я была в больнице, ведь сюда Королёв не сможет пробраться! Ха! Ха! Ха! Мама плохо знает моего Мирошу, он сквозь стены пройдет, лишь бы увидеть меня, лишь бы убедиться, что со мной всё хорошо! Ну и пусть не появился за две недели! Ну и пусть не звонил, ведь мама телефон конфисковала. Домой мне нужно, там он придёт! Бросит в окошко камушком и будет ждать у пожарной лестницы, чтобы посадить себе на шею. Нет, бежать нужно! Но не только, чтобы с Королёвым поговорить…

Я вздрагивала от каждого укола и забора анализов. Боялась так, что зубы скрипели! До моего дня рождения оставалось всего десять дней, а значит, мама уже ничего не сделает, узнав, что я беременна! Мне бы только сбежать отсюда до того, как она узнает. Моя паранойя настолько зашкаливала, что я даже не ела больничную еду. Питалась хлебом и водой из-под крана. Теперь я знаю, на что способна моя мамочка! Но я не дам в обиду ни себя, ни Мишку. Нужно лишь найти Мирошу… Только бы в глаза его синие заглянуть, чтобы глотнуть силы его и спокойствия.

Только бы сбежать…

– Дура! – вскрикнула мама. – Он женится!

– Нет…

– Да! Я ходила к его отцу, – выдохнула мама, опускаясь на скрипучую кровать. – Хочешь домой? Хорошо. Я попрошу подготовить документы на выписку, а ты пообещай, что дождешься. Там подписи твои нужны. Я скоро…

***

– Спасибо, – я сжала зубы, сжала мамины пальцы и сняла со своего локтя. – Единственное, что уже не изменить, мамочка, это тот самый день, и не потому, что невозможно, а потому что Я не хочу. А с остальным справлюсь!

– Прости…

Это слово, которое я ждала долгие года, эхом гуляло в голове, пока я неслась по лестнице.

Прости? Вот так просто?

Глава 16.

Королёв

Я даже не стал прощаться с Петькой, лишь нервно кивнул и снова запрыгнул в машину. На кончике языка жгучей перчинкой застряли слова «беременность» и «аборт». Я даже думать об этом не мог, физически отвергая вероятность как первого, так и второго. Влюбился я, как мальчишка… Думал, что потусуюсь месяц на малой родине и обратно, к океану. Но не тут-то было! Олька не выходила из головы ни днём, ни ночью. Она, как тиканье часов, стала постоянным сопровождением всего, что бы я ни делал. Спустя месяц случайных встреч, уже стало предельно ясно, что не уеду никуда. Поэтому и пошёл работать к Лёвке, мы гоняли тачки с Владика, перепродавали и заново вкладывали деньги в дело. Наверное, это было нашим с ней спасением, потому что выносить её присутствие рядом с собой становилось всё невыносимее. Меня пугал её возраст, тормозил, отрезвлял. Я нашёптывал себе, что ей всего шестнадцать, тогда невыносимый, почти болезненный стояк лишал меня сна напрочь. А проводя половину месяца в разъездах, я мог оттянуть неизбежное.

Мысленно я даже смеялся над собой. Правда. Меня сложно было назвать святым, да и лет мне было уже ого-го, по сравнению со Сладиком, но я, как малолетка, оттягивал любую близость, боясь, что меня уже не остановит её возраст. Мы даже поцеловались первый раз в день её рождения…

***

Прошлое…

Глава 17.

Глава 18.

Сладкова.

Деваться было некуда, поэтому я покорно поплелась за ним следом, понуро опустив голову. Украдкой наблюдала за его твердой, чеканившей походкой, напряжённой спиной и взглядом, направленным на Мишку. Малыш, чтобы успеть за своим новым знакомым, не шел, а бежал вприпрыжку, правда Мирон услышал его запыхавшееся дыхание и замедлился… Черт! А я-то не успела, поэтому и влетела в его спину, как здрасьте…

— Мирон, — захныкала я, высунув прикушенный при столкновении язык. — Ты специально, да?

— Эх, Сладкова, — Мирон протянул мне свободную руку, подтянул к себе, осмотрев мое «ранение» и усмехнулся. — До свадьбы заживёт.

— До свадьбы? — вмиг подхватил Мишка, округлив свои глазища так, что страшно стало. — Мам, ты женишься?

— Замуж выхожу, — на автомате поправила я сына, но слишком поздно поняла, как это прозвучало, потому что на меня вылупилась вторая пара синих глаз. — Правильно говорить - замуж выхожу. Но я не выхожу… Короче, Королёв, мне нужен кофе, иначе я снова в обморок рухну или наговорю столько, что не разгрести потом.

— Я, вот, никогда замуж не выйду, — Мишка отпустил руку Мирона и взбежал по лестнице вверх, распахивая для нас двери кафе. – Девчонки противные, как лягушки!

— Эх, Михал Мироныч, — расхохотался Королёв, подталкивая меня вперед, — обещай мне, что замуж не выйдешь, а то я точно коньки с вами отброшу.

— Мирон, — я дёрнула развеселившегося Королева за руку, заставив притормозить, пока Мишка побежал здороваться со всеми официантами, что были его друзьями уже много лет. — Ты же уже понял, что с ребёнком нельзя нечаянно ронять фразочки. Особенно твои! Прикуси язык, иначе во дворе уже завтра начнётся тако-о-ое!

— А ты лучше сама язык прикуси, — шикнул Мирон, сжимая мое запястье, чтобы притянуть к себе. Но я упиралась, держась за спинку кресла, что стояло усвободного столика. — У меня пока нет четкого понимания, что произошло. Вот нажрусь в сопли, потом опохмелюсь и сразу выводы сделаю.

— Мироша, какие выводы? — я отчаянно упиралась каблуками в деревянный пол, наивно полагая, что его силе можно сопротивляться.

— Правильные выводы, Олька. А уж потом я решу, что с тобой делать, — Мирон сжал губы, крылья его носа напряглись, подчёркивая острый кончик, и со всей дури рванул меня на себя вместе с этим гребаным стулом. Китайский, ну определенно же!

Я врезалась в его грудь с такой же силой, как и в спину пару минут назад. Королёв сделал шаг в сторону, спрятавшись за живым забором, что отделял два зала друг от друга, и, закрыв ладонью мне рот, начал шипеть. Взгляд его изменился. Лёгкость, с которой он смеялся с Мишкой, терпимость, что он транслировал, глядя на меня, исчезли, лопнули! Оставив лишь холод и жгучую обиду, что хлестала меня по щекам в каждом движении его синих глаз.

— Ты, Лялька, потерпи. Придётся потерпеть тебе, Сладкая, пока я этот гадский клубок не размотаю. Сам, потому что ты мне в этом деле не помощник. У матушки научилась тайны крутить? Я тебе быстро это умелку с корнем вырву! — Мы стояли, прижавшись нос к носу, я чувствовала всем телом его напряжение, жмурила глаза, лишь бы не вспыхнуть от его пламени. Наивно надеясь, что ещё все может утрястись. И если и был шанс на мирное урегулирование, то я его упустила.

— Ты поняла меня? — голос его задрожал, губы опустились на кончик носа. — Чтобы, су*а, кристальная передо мной была. Узнаю, что врешь – пожалеешь.

Его руки так же стремительно разжались, как и обняли меня. Без его грубых, и даже, возможно, оправданно-резких касаний, на душе стало пусто-пусто… Но внутри уже взорвалась злая горечь обиды, поэтому я со всей дури толкнула его в грудь, сжала футболку и в ответном жесте зашипела, вставая на цыпочки, чтобы оказаться как можно ближе к его лицу.

— А у меня тоже есть, что сказать тебе, Мироша! Если ты будешь и дальше тыкать меня носом, как кошку зассанку, то я не то, что рассказывать тебе ничего не стану, вовсе заткнусь. Кристально чистая, говоришь? Окей, но сначала ответь мне на вопросы, какого хера ты ждал столько лет, чтобы найти нас? А? Где ты, Королёв, мать твою, был? Сначала на эти вопросы ответь, а потом сжигай меня огнём презрения. Что, уже не хочется титьки мять? Не хочешь поцеловать, да? А я предупреждала, что тебе будет больно. А я рада, что тебе больно, потому что ты сейчас ощущаешь то, что испытывала я все эти годы без тебя…

— Зм… А ты прям ждала меня? — гоготнул Мирон, выглядывая в зал, чтобы проверить Мишку.

— Я просто подсказала, чего не стоит делать, когда рядом с тобой ребёнок, — с выдохом, кажется, меня снова стали покидать силы.

— Мой ребёнок! — Лицо Королёва потеряло все остатки напускного веселья. Румянец сошел, уступая место серости, даже взгляд потух, выпуская боль, что там скопилась за сегодняшний день. — Сын, Олька, первые толчки которого мне не позволили ощутить. Поэтому я сейчас пойду к сыну, что называет меня дядей, и буду изо всех сил стараться подружиться с ним. Ясно? Поэтому не стой у меня на пути, Ляля!

— Тогда и ты, Королёв, вспомни, что я просила тебя уехать. Предупреждала, что больно будет! Умоляла не рубить с плеча, потому что это ребёнок, Мирон! Не пацан, не друг, а нежная, формирующаяся психика. А ты со свойственной себе резкостью ворвался, ладно хоть отцом не представился, и на том спасибо! А ещё, Мироша, есть презумпция невиновности! И пока ты, кусок чёрствого сухаря, не докажешь мой умысел, со своими проповедями об упущенном отцовском времени даже не заикайся, а то я тоже умею включать «яжмать». Научилась!

Последнюю фразу я не сдержалась и вскрикнула, а потом рванула в сторону туалета, чтобы не пугать сына заплаканным лицом.

Какого черта я с ним постоянно рыдаю? Какого черта я и без него рыдаю… Окончательно осознав, что нахожусь в замкнутой петле, сползла по холодному кафелю и расплакалась в голос. Это невыносимо! Невыносимо!!!!

Я всю жизнь любила его. С самого первого дня, когда он, прикрывшись тенью подъездного козырька, ухмылялся, рассматривая мои белые гольфы и яркую Барби на розовом рюкзаке. Большой, смелый, сильный. Но это не главное, потому что я влюбилась не в то, как он выглядит, а в то, что он прячет.

Под непробиваемой скорлупой прячется мой нежный Мироша, который никогда не требовал, не давил, а наоборот - оберегал всеми возможными средствами. Наверное, поэтому было так больно упасть.

И, вот, теперь он рядом. А скорлупа его стала только толще.

Вытерла слезы, умылась холодной водой и достала телефон, нашла в записной книжке номер, который за восемь лет ни разу не набирала.

— Ольга? — её голос заметно дрогнул, выдавая смятение.

— Ты писала заявление на Королёва?

— Я, — мама даже оправдываться не стала. — Он заслужил это! Он забрал единственное, что у меня было! Единственное, что было идеально! То, что я берегла от всего мира! Тебя, Оля, он забрал у меня тебя! Взрослый мужчина, совративший молодую глупую девчонку, должен понести наказание, — её голос становился все тише и тише. — Но я не хотела наказания для тебя и Михаила…

— Боже, что же ты наделала…

— Я защищала свою дочь, Ольга! – мама впервые с того самого дня повысила голос, но меня тряхануло не от этого, а от звука рыданий, что слышался абсолютно отчетливо.

Моя холодная, сдержанная мамочка никогда не плакала. Я не видела её слёз, не слышала дрожащего голоса НИКОГДА! А теперь… Но самое поганое, что я не ощущала ни жалости, ни сочувствия, лишь пустоту, в которой эхом отбивало ритм моё разодранное материнской заботой сердце. Она ещё что-то кричала, говорила слова какие-то, но мне было всё равно, я отключилась, а потом и вовсе вырубила телефон.

Если мама сдалась, то я не собираюсь, потому что я до последнего вдоха буду жить ради своего сына, даже когда он, по моему мнению, будет совершать ошибки. Я всегда буду рядом. Поэтому поднялась с пола, умылась и даже губы умудрилась накрасить трясущимися руками. А когда вышла в зал и вовсе очумела, потому что Мишка стоял на стуле и на всё кафе читал детский стишок:

… Если сын чернее ночи, грязь лежит на рожице, - ясно, это плохо очень для ребячьей кожицы… ( В.Маяковский)

Мишка делал паузы, чтобы отправить в рот ложку мороженого, закидывал вдогонку ломтик своего любимого киви и продолжал читать вновь, доводя бедного Королёва до слёз от смеха. Он сидел на диване, крутил чашку кофе по столешнице, не сводя взгляда с малыша.

– Миша, – подошла к сыну, чмокнула его в макушку и села напротив Королёва, надеясь увидеть его глаза. Но он даже не дёрнулся, лишь махнул официанту, и через несколько секунд на столе появилась чашка кофе.

– Нам пора, Мирон, – я посмотрела на часы. – Мишке спать уже нужно, у нас завтра поликлиника и ателье.

– Ателье? – он наконец-то повернулся.

– Да, контрольная примерка формы. Подбросишь нас до дома?

Мирон бросил купюры в кожаную папку, дождался, пока я допью кофе, и подхватил веселящегося Мишку на плечи.

– Мам? Мы уже домой? – взвизгнул сын, оборачиваясь ко мне. – А мы ещё с дядь Мироном погуляем? Ну, скажи! Погуляем? Обещай! Я съел только одно мороженое, а второе не успел…

Под бесконечный поток детского восторга и вопросов мы дошли до машины, Мирон усадил нас на заднее сиденье, пристегнул вертящегося Мишку, угомонив его одним лишь взглядом, и покатил в сторону «Яблоневого». Он смеялся с малышом, отвечал на сотни вопросов, а на светофоре оборачивался к нему, словно не доверял зеркалу заднего вида. Вот только в мою сторону старался не смотреть, будто я была для него пустым местом.

– Пока, дядь Мирон! – крикнул Мишка и, просочившись меж деревянных плашек калитки, бросился вглубь участка – очевидно поделиться эмоциями с бабушкой.

– Пока, Мишка, – выдохнул Королёв, провожая малыша взглядом до тех пор, пока он не скрылся в роще яблоневых деревьев.

– Пока… – я рванула к калитке, но запястье обожгло резкой болью. Мирон дернул меня к себе, столкнувшись взглядом.

– И, если в твою прелестную головушку придёт бредовая мысль прятать от меня моего сына, я заберу его у тебя… Заберу, Сладкова! Ясно? Вспоминай эти слова, милая, когда решишь защитить моего сына в своей манере. И бойся…

Глава 19.

Королёв.

Как только Олька скрылась следом за Мишкой, я наконец-то смог выдохнуть…

Я еле сдерживал себя при ней, чтобы не заорать от концентрации дерьма, что кипела у меня на душе! Впервые за много лет я вновь ощутил боль, от которой не было спасения. Тогда меня спасла армия, а теперь? Теперь меня может спасти лишь сын…

Сын! У меня есть сын! За этими тремя буквами скрывался потаённый смысл, размах которого был непостижим и неизвестен мне. Каково это? Ждать, отсчитывая часы до дня Х, а потом, сдерживая мужские слёзы, радоваться первому крику? Просыпаться по ночам, переживать, задыхаясь от любви, и засыпать под детскую сказку? Что это? Как это?

Лично у меня этого не было… Отец никогда не проявлял ко мне эмоций, проблески надежды стали появляться годам к шестнадцати, и то, сразу стало понятно, что ждёт он от меня соответствия. Я должен был идеально подходить под его конкретные запросы: образованность, общительность, умение зарабатывать, а главное - быть не хуже отпрысков его коллег по бизнесу. Отец словно ждал, когда из пацанёнка вылупится идеальный бизнес-партнер, желательно сразу в костюме и с бриллиантовыми запонками.

Я сначала гнался, пытался все доказать что-то, а потом плюнул... На зло ему стал покрывать себя татуировками, пропадал во дворе, а потом и вовсе съехал к деду, потому что в его пыльной, заставленной книжными стеллажами квартире со мной разговаривали. Его «как успехи?», когда я возвращался из школы, дорогого стоили. Я стал верить, что нужен кому-то просто так… Вместе с татуировками, взрывным характером и нетерпимостью к вмешательству в свою жизнь. Никому не позволял принимать за себя решения, неся полный объем ответственности самостоятельно.

У меня не было нормального отца. Возможно, он и не самый плохой, а мои ожидания просто завышенными оказались, возможно, даже судьба не просто так лишила меня видеть начало жизни своего ребёнка, потому что из плохого сына не получится хорошего отца?

Черт!

Внутри меня все взрывалось, полыхало и горело адским пламенем. Глаза жгло от наворачивающихся слёз, а сердце то и дело переставало биться, стоило только подумать о том, что я потерял. А потерял я, оказывается, многое. Это не мячик, что завалился за диван, не зажигалка, что осталась лежать на столике кафе, это кусок моей жизни, что безвозвратно был упущен. А главное – я не мог найти свой прокол. Где я мог ошибиться? В какой момент допустил, чтобы чужие руки в щепки раскололи моё хрупкое счастье?

Я даже с места не мог тронуться, пытаясь понять, что делать дальше. Будто в космосе был, вот только кислородный баллон кончился, оттого я летал мусором по всей галактике.

Сжимал и разжимал кулаки, пытаясь прогнать онемение. Сын…

Сладкова даже не пыталась мне сказать о нем! У нее был десяток поводов, встреч, на которых она могла признаться! Сама! Но нет, нужно было довести до того, что я случайно встретился с сыном, бессильно сглатывая это его «дядь», что пощёчинами лупило меня.

Собственно, а чего я ждал? Что она будет перед сном читать ему книжку, а вместо закладки будет мое старое фото, которое они по очереди будут целовать?

Б*ядь! Придурок, скажи спасибо, что тебя не сделали суперменом, моряком или попросту не угробили в какой-нибудь катастрофе. Жаль Мишку… не герой его папка. Не герой… Зато живой. Зато рядом будет с ним теперь.

— Ты ещё ждёшь? — пропустив приветствие, пробурчал в трубку.

— Нет, конечно, — усмехнулся Керезь. — Я в офисе у Царёва.

— Жду в баре, — выдохнул и рванул с места, борясь с желанием остаться здесь, рядом с домом, где живет мой сын. Я сотни раз проезжал по этой дороге, когда заезжал к Сашке. Видел детей на площадке, женщин, что сидели на скамеечках, карауля своих карапузов. Но не было ни малейшей мысли, что там может сидеть та, кто сердце мое вынула, скомкала и с собой забрала. А теперь бросила его вместе с ворохом ромашек на дороге, ещё и моську обиженную кривит. Имеет право. Но и я имею право! Мне плохо! Мне больно! И заезженная по чёткому расписанию жизнь сошла с рельс, как тот паровозик, на который Мишаня папку загадывал. Возможно поэтому и больно, что желание его сильнее всех судеб оказалось?

— Сын… — вновь и вновь повторял я, как заведенный, петляя по городу, в попытке успокоиться, привыкнуть и смириться.

Керезь думает, что я не искал её? Да искал. Ещё как! Когда я отслужил и вернулся домой, первым делом бросился наводить справки о Сладковой, но под этой фамилией я никого не нашел. Почти месяц сидел около её дома. Спал в машине, просыпаясь по будильнику каждые полчаса, чтобы проверить окна и позвонить в дверь. Но окна пугали меня отсутствием жизни, да и соседи, которых я обходил раз за разом, как по графику, говорили, что уж больше года, как съехали Сладковы. Я осаживал деканат универа, куда она планировала поступать, но в списках её не оказалось. Но и это меня не остановило, потому что я перелопатил все ВУЗы нашего города.

Как восемнадцатилетняя девчонка смогла провалиться сквозь землю? Как? Я, как заведенный, мотался по городу, пытаясь найти хоть малейший след моей девочки! Хоть тоненькую ниточку, что могла привести меня к ней! Курсировал по уже ставшему привычным маршруту, полагаясь лишь на милость Божью, потому что больше мне полагаться было не на кого.

Да и связей у меня тогда не было, у меня тогда вообще ничего не было: семья моя меня предала, Олька исчезла, в карманах из-за того, что я целый год лишь занимался поисками, образовались дыры. Все, что я откладывал, гоняя тачки, чтобы купить нам с Олей квартиру, ушло.

Деваться было некуда, пришлось идти на работу, и, наверное, если бы я не впахивал, как чумной, то спился бы на радость недругам. Но я выстоял. И сейчас выстою. Вот только пожалею себя один вечерок, а потом решу, что делать.

— Рассказывай! — прорычал я, увидев друзей на пороге закрытой кабинки бара. — Гера, выкладывай!

— А нет твоей Сладковой, Мирон, — усмехнулся Гера, осматривая стол, в центре которого стояла уже полупустая бутылка. — Уж восемь лет, как нет.

— Что? — взревел я, пропуская в пьяном мозге все варианты, самым болезненным из которых оказалось, что её подруга тогда не соврала, сказав, что Ляля вышла замуж и уехала.

Я периодически заезжал во двор профессорского дома, чтобы просто посмотреть в её окна, а однажды вечером напоролся на Настю, что выпорхнула из дорогой тачки, за рулём которой сидел молодящийся «папик», что на прощание ущипнул её за задницу. Я подождал несколько минут, пока «мерин» скроется за поворотом и рванул за девушкой в подъезд.

***прошлое…

—Где Олька?

— О! Королев… Что, выпустили уже? — рассмеялась Настя, до сих пор помню её смех. Он в ушах у меня стоит. Своим скрипом он сдирал оболочку сердца и рвал душу. Она наслаждалась этим моментом, будто только и ждала, чтобы выплюнуть скопившийся яд. — Что-то на уголовника ты не очень похож. Ну да… Ну да… Наталья говорила, что отец тебя отмажет, очевидно так и вышло, да?

— Сладкова где?

— Родители уехали в длительную командировку, уже года два там живут и возвращаться не собираются, а ненаглядная твоя замуж выскочила и свалила из нашего городишки. В Испании кости греет и о тебе не вспоминает!

— А ты-то всё знаешь, да?

— Да, я всё-всё знаю, — Настя оттолкнулась от подоконника и походкой кошки-соблазнительницы двинулась на меня, откровенно виляя бёдрами. — Я читала желтую тетрадку. И сделала то, что должна была сделать! Эх, права была её матушка. Уголовник ты…

— Только они меня таким и сделали!

Рванул я тогда из того подъезда, как ужаленный.

Я даже слова её всерьез не принял, потому что в них было так много желчи, и не было сочувствия. А ведь они дружили с начальных классов!

***

Сердце замерло… А если Настя тогда была права? Если Олька выскочила замуж, чтобы родителям не признаваться, что ребёнок от меня? То, что Мишка мой - котёнку слепому понятно. Он же, как ксерокопия моего лица, с поправкой на молодость. Получается, что сын живет с чужим мужиком? Он называет его отцом?

— Успокойся, — Царев опустил меня силой обратно на диван, отвесив затрещину Гере. — Мне каждый друг дорог, поэтому, Керезь, давай поосторожнее в формулировках.

— Ладно, Мирон, был не прав, каюсь, — Гера сел напротив и достал свёрнутую папку из внутреннего кармана косухи. — Нет Сладковой Ольги Станиславовны, но зато есть Ольга Станиславовна… Королёва. Как тебе поворот?

Если я думал, что пару минут назад испытал шок, то нет… Шок был сейчас. Меня словно в ледяную купель окунули, а потом в пылающую домну забросили! Все смешалось, руки тряслись, а в мозгах билось лишь: «Королёва».

— Есть сын, — Гера закурил и сам нашел нужный файл, видя, насколько я обессилел. Несколько листов казались невыносимо тяжелыми, пальцы не слушались, а мелкий шрифт с копиями документов расплывался в глазах, превращаясь в пятно. — Догадаешься?

— Королёв? — прохрипел я, поднимая глаза на Геру.

— Да, — Гера ткнул мне в лицо копией свидетельства о рождении. — Признаться, мне пришлось изрядно напрячься, чтобы нарыть хоть что-то! Оказалось, что рожала она не здесь, Мирон, да и до второго курса училась в соседней области. И не на химфаке вовсе, а на педагогическом. Королёва твоя работает уже несколько лет учительницей начальных классов в школе, куда в этом году пойдёт её сын, Королёв Михаил Миронович. Я все правильно понял?

— Да, — я опрокинул стопку, закурил и откинулся на спинку дивана, задрав голову так, чтобы стоявшие в глазах слезы не выпали. — Сын у меня, мужики… Сын…

— Ах, ты ж пройдоха! — Доний сгреб меня в охапку, сжимая своими ручищами в объятиях. — Поздравляю!

— Познакомишь?

— Да мне бы самому с ним для начала познакомиться.

— Мирон, — Саня дождался своей очереди и тоже обнял, с силой стуча по хребту. — Вариантов нет, друг. Ты ж из тех, кто не говорит, а делает. Вот и сейчас самое время делать. А с прошлым ты успеешь разобраться. Сын важнее.

— Я даже не представляю, через какое дерьмо пришлось пройти моей Ляльке, — запоздалое осознание ударило меня в самое темечко. — И не одна выползла, ещё и сына вытянула. Знаете, какой он у меня? У-у-ух! Вытаращился сегодня на меня, крохотными ладошками в бока уперся и с места не сдвинулся.

Я рассмеялся, а застывшие соленые капли все же выкатились из глаз, скользя по щекам и потерялись в щетине. С ними приходило принятие, радость и ощущение счастья, что я в последний раз испытывал рядом с моей любимой девочкой.

— Я, кажется, сегодня налажал…

— Королёв умеет исправлять лажу. Я даже не сомневаюсь, друг…

Глава 20.

Проснулся я ни свет, ни заря. Лупил в потолок, рассматривая блики от автомобильных фар. Как не странно, но голова не болела, а похмелья не было. Я все смотрел на часы, подгоняя маховики этого дня, чтобы скорее встретиться с причиной моего счастья.

Я нарушил многолетний привычный ритуал, выпрыгнув из кровати ещё до трели будильника, когда напряжение в мышцах стало настолько невыносимым, что сил терпеть не было. Скатился по перилам на первый этаж, надел спортивную форму и бросился по лестнице в спортзал. В разрез всем правилам я сразу запрыгнул на беговую дорожку и побежал… Вновь и вновь добавляя скорость. Мне даже не нужна была музыка, потому что ритм собственного сердца, в котором были зашифрованы родные имена, заполнял меня полностью!

Меня захлестывало, отпускало, а потом снова захлестывало! Не верил своему счастью. Просто не мог!

Когда я увидел Сладкову в первый раз, во мне все оборвалось. Злился я не на неё, а на себя за то, что до сих пор люблю. Да так злился, что дышать больно. Я словно все это время за стеклом существовал! Там, по ту сторону, у меня была жена, сын, нас объединяла одна фамилия, и мы жили в большой светлой квартире. А сейчас перегородка эта треснула, засыпав все мелкими осколками прошлого. Я мысленно останавливался, осматривая получившийся бардак. Всё думал… думал… Что делать дальше? А теперь понятно стало, нужно собрать всё в кучу, выбросить к чертям собачьим и соединить мою реальность, где есть только квартира, с той реальностью, где живут Олька и Мишка, и мы можем быть счастливы.

Не знаю, сколько я так бежал, но, когда очнулся, тренажерный зал был уже полон, а значит, уже пора.

Собрался я мгновенно. В офисе предупредил, что не появлюсь, а со всеми вопросами, ЧП и землетрясениями к Керезю направил. Друг, конечно, не был в восторге, но смиренно проснулся раньше обычного и дал обещание, что возьмёт все на себя.

К десяти утра я уже летел по трассе к «Яблоневому», пытаясь понять, что делать дальше. Ляля права, я не могу просто так сказать Мишке, что я затерявшийся папка. Он ещё мелкий для подобных новостей, поэтому его Сладкова так оберегала… Сладкова? Да нет, Королёва она…

Громкий хохот вырвался из груди, превратившись в подобие истерики. Девочка моя без меня меня женила. Вот это я понимаю, по-королёвски…

— Алло, — её голос прозвучал тихо и так настороженно, что веселье лопнуло. Напугал её вчера я, видимо, знатно. Придётся замаливать теперь. Но мне нужны были эти несколько часов передыха, но страх, что она сейчас соберёт Мишку и укатит, как в прошлый раз, был сильнее. Поэтому и припугнул её, чтобы не совершала глупостей.

— Привет, Лялька. Вы где?

— Мы выходим из дома, — ещё тише ответила она, будто пытаясь понять, в чем подвох.

— Я жду.

— В смысле?

— В прямом. Я жду вас.

— Мирон, я же говорила, что у нас…

— Я помню, поликлиника, ателье и прочее. Я жду вас, — вышел из машины, закурил, чтобы в салоне не дымить, и все прожигал взглядом извилистую тропинку между деревьев. А как только увидел семенящие детские ножки, выбросил окурок и подошел к калитке.

— Дядь Мирон! — закричал Мишка, вырвал руку из ладони Ольки и рванул ко мне. — А мы в больницу идём. Ты с нами?

— Конечно. Ты, как, не против? — сел на корточки, заглядывая в его по-детски чистые глаза.

— Нет, конечно! Мам, можно дядь Мирону с нами?

— Ох, Миша, боюсь, что он даже спрашивать не станет, — Олька рылась в сумке специально, чтобы в глаза мне не смотреть. То ли стыд свой прятала, то ли растерянность.

— Привет, — я легонько дернул её за косичку, привлекая к себе внимание.

— Привет, — выдохнула она, помедлила, но голову всё же подняла.

Глаза красные, веки опухшие, а губы дрожали… Очевидно, не я один провёл бессонную ночь, наполненную тяжелыми мыслями.

— Я кресло купил, — открыл заднюю дверь, демонстрируя современную конструкцию. — Все сертификаты проверил, статистику по испытаниям – тоже. Говорят, оно лучшее, что придумали умы современности. — Как тебе?

— Зачем? — Оля прищурилась, но ближе подошла. — Ему в нем ездить-то пару лет. Я знаю, сколько это стоит!

— Оль, ты серьезно?

— Ладно, — махнула она рукой. — Делай, что хочешь.

— Правильный ответ, — подхватил сына и водрузил в кресло. — Как тебе, Мишаня?

— Крутяк! Сашку Маратова папа все в садик привозил, — затрещал пацан, пока я щелкал ремнями безопасности. — Так, когда двери его чёрного джипа открывались, Сашка в таком же сидел! Только у него девчачий цвет был, жёлтый, как цыплёнок, а у меня серый, как у пацана нормального. Это Моё?

— Твоё.

— А домой взять можно?

— Лучше пусть тут стоит, вдруг ты со мной чаще кататься захочешь? — я аккуратно задал вопрос, следя за реакцией и Мишки, и Ольки. Парень даже бровью не повёл, а вот девчонка моя улыбнулась, думая, что не вижу. А я видел! Улыбается, значит, есть шанс.

— Ну, ладно, — Мишка пожал плечами и тут же завизжал, размахивая руками, когда Сладкая попыталась сесть рядом. — Нет! Сашка один ездит, я тоже хочу. Ну, мам! Иди вон вперед!

— Миша, — Оля покраснела и несмотря на крик сына, настойчиво закидывала ногу в салон. — Я с тобой посижу.

— Мама! А я тогда кровь из пальца не буду сдавать! Не буду! И манту твою пусть другие сдают, а я не лох!

— Ну, нет, молодой человек, — как-то мгновенно отреагировал я, сам от себя такого не ожидая. — Так дело не пойдёт. Я думал, что ты взрослый, умный пацан, а ты ругаешься. Маму расстраиваешь.

— Мам, — Миша вспыхнул румянцем, схватил Ольку за руку и нагнулся, чтобы в глаза посмотреть. — Я не хотел. Не дуйся! Обещай! Обещай, что не будешь дуться.

— Не буду, — вздохнула она и слезла с кресла. — Я сяду вперёд, но кровь ты всё равно сдашь, иначе тебя в школу не возьмут.

— Дядь Мирон, — зашептал Мишка, как только Сладкая села на переднее сидение. — А что такое лох, расскажешь?

— Расскажу, но попозже, — еле сдержал смешок, заставив себя говорить с ним по-взрослому. Расскажу, Мишаня… Лет через десять, я тебе и не то расскажу.

Пока обходил машину улыбался, как дурак последний. Чувство, что я сплю, никак не покидало меня. Олька сидела, сжимая ремень сумки, до белизны костяшек. Нервничала. Радует, что не сбежала и фамилию не сменила, а с остальным я справлюсь.

— Ну, что? Куда едем?

— В поликлинику, около ДК которая, — Оля махнула рукой, указывая направление, и отвернулась к окну.

— Ты теперь разговаривать со мной не будешь? — сделал музыку погромче, а сам чуть наклонился к Сладкой, что сегодня была так обворожительна. Облегающие голубые джинсы, белая рубашка и сандалики. Вот умеет она при внешней простоте сводить меня с ума. А запах её? Такой пленительный аромат сладкой свежести, которой хочется дышать.

— Ты же ничего не спрашиваешь, — она дёрнула плечом и поправила на рубашке пуговицы, словно прикрыться хотела.

— Я переборщил вчера, Ляля.

— Да нет, Мироша, — она медленно повернула ко мне голову. — Ты правильно все сказал. Я убегала, пряталась, молчала. Во всем я виновата. А ты прав. Так, может, ты знаешь, как быть дальше?

— Знаю, Королёва, знаю, — рассмеялся я, наблюдая, как вытягивается от удивления её лицо.

— Мирон, ты в своем репертуаре, — несмело усмехнулась она.

— Как хоть свадьба прошла?

— Закатай губу обратно, Королёв, мы с тобой всего лишь однофамильцы!

Ещё никогда очереди в обычной городской поликлинике, детские истерики перед процедурной и медлительность врачей не приносили мне столько счастья. Никогда… Я ходил за ними следом, наслаждался общением, ловил быстрые взгляды и улыбки. Жадно глотал эмоции, которых, оказывается недополучил. Запретил себе думать о прошлом, потому что можно пропустить реальность.

Не смотрел на часы, не задавал вопросов, лишь кайфовал от ощущения, что они рядом. Олька сначала смущалась, дёргалась, а потом расслабилась и смеяться начала, наблюдая, как Мишка нарочно долго застёгивает ремешки сандалий перед тем, как пойти на сдачу крови. И я наблюдал. В глазах пацана была паника, страх, но он изо всех сил старался не подать виду, очевидно, не хотел опозориться передо мной, за что я получил «спасибо», произнесённое Олей одними губами, перед тем, как войти в кабинет.

Я нервно расхаживал по тротуару у торгового центра, где уже час торчали Олька и Мишка. Пока они ушли на примерку, я провернул одно дельце, но оказалось, что мог и не торопиться.

— Дядь Мирон! — Мишка вылетел первым, а следом тащилась Ляля с огромным пакетом наперевес.

— Ты чего маме не помогаешь, мужик? — я забрал её ношу и забросил в багажник.

— Ага… Даст она себе помочь. У меня мамочка, знаешь, какая?

— Какая?

— Сильная, — Миша обнимал Ольку, поглаживая ручками по животу. — И красивая-я-я…

— Это правда. А теперь идём есть? А то умотали вы меня сегодня, — закрыл машину, взял Мишку за руку и протянул ладонь Ольке.

— Мы и дома можем поесть, правда? Мирон из-за нас сегодня работу пропустил.

— Не вредничай, Сладкая, — я подхватил её за локоть и легко подтянул к себе. — Идем, накормлю. Ты всегда злая, когда голодная.

Олька сдалась, но руку убрала, лишь послушно шла рядом. Мы зашли в небольшой итальянский ресторанчик на набережной, где я забронировал столик на веранде, потому что рядом была детская площадка.

— Клоуны! Мама! — закричал Миша, подпрыгивая на месте и тыча пальцем в сторону аниматоров, что веселили детей посетителей. — Там утки! Они уток кормят. А мне можно? Ну, пожа-а-алуйста!!!

— Иди, — Оля посмотрела на меня, а потом дёрнула взглядом на детское меню.

— Ты сначала скажи, что будешь есть? —  понял её намёк и в последний момент поймал малыша за руку.

— Макароны с сосисками, — ответил Миша, уже подбегая к толпе детей.

— Опять макароны с сосисками, — Оля улыбнулась, но тут же напряглась, поняв, что теперь мы одни.

— Я в детстве только этим и питался.

— А, ты знаешь, я не удивлена. Кофе прямо сейчас и пасту с морепродуктами, — Оля закрыла меню, отдала его официанту и пересела в кресло, что было ближе ко мне, но оттуда лучше была видна громкая группа деток, облепивших клоунов. — Я поражаюсь, если честно, как это на его коже татуировки не проявились.

— Зато у него взгляд твой, Ляля. Умный, серьёзный, — я тоже отдал меню, махнув официанту, что буду то же самое. —  А мальцу спагетти с сосисками и кетчуп.

— Что делать? — Оля дождалась, пока официант отойдёт от нашего столика и сжала ледяными ладонями мою руку и затрясла, то ли дрожь её так пробивала не по-детски. В глазах стояла паника. — Мирон! Что делать дальше?

— Я приглашаю тебя на свидание, Ляля.

— Что???

— Помнишь, ты мне обещала свидание?

— Королев, девять лет прошло!

***…прошлое…

— Ляля, что случилось? — я подхватил её привычным жестом, снял с пожарной лестницы и шмыгнул в кусты. За два года это движение было быстрым и отточенным, а в густых зарослях сирени появилась проплешина, что скрывала нас от любопытных глаз соседей и запоздавших домой прохожих.

Мы с пацанами почти выехали в сторону аэропорта, когда-то получил смс от Ольки, несвойственного ей своей истеричностью содержания. Я даже обалдел от количества восклицательных знаков, что завершали требование приехать прямо сейчас.

— Не уезжай, Мироша, — Олька встала на цыпочки, обхватила ледяными ладонями мое лицо и стала покрывать быстрыми поцелуями. — У меня предчувствие плохое, Мироша. Очень плохое! Не уезжай!

— Ляля, да что с таким подонком, как я, может произойти? Все хорошо будет.

— Я чувствую, понимаешь? Не уезжай!

— Ляль, нам нужны деньги. Я вернусь к твоему выпускному, — прижал её к себе, пытаясь забрать все переживания, что раздирали мою девчонку прямо сейчас. — Ты поступишь на свой химфак, и мы поедем на море, как ты хотела. Я заберу тебя, и мы больше ни от кого не будем скрываться!

— Мироша, хочешь, я сейчас маме скажу? Ну, хочешь? Вот сейчас пойду, позвоню в дверь и скажу, как ты хотел! Пусть кричит, пусть дома запрёт, мне скоро восемнадцать. Только не уезжай! Что-то случится!

— Ничего не случится, милая, — я рассмеялся, прикусив язык, чтобы не выдать обеспокоенности, что поселилась теперь и в моем сердце. — Я приеду и пойдём на свидание. Не в кондитерскую, а в ресторан. Помнишь, на корабликекоторый? Ты же об этом мечтала?

— Да я готова за тобой хоть на край света пойти, только бы вместе. А сейчас ты уезжаешь…

— Я никогда тебя не брошу! Просто мне надо уехать, Ляля. Я решу все дела и вернусь.

— Обещаешь?

— Обещаю…

***

Воспоминания ударили током не только меня. Олька содрогнулась, закрыла глаза и крепко сжала мою руку.

— На кораблике? — прошептала она.

— На кораблике, — я обернулся, чтобы проверить Мишку, а повернувшись, резко поцеловал её в губы, лишь на миг вкусив соль её слез, что скатывались в уголочках глаз. — Но сначала я обещал одному парню, что покажу, где спят поезда…

Глава 21.

— Дядь Мирон, а мы скоро приедем? — Мишка наклонялся и каждые пять минут стучал по моему плечу, не в силах сидеть спокойно в своем кресле. — Уже приехали?

— Нет, ещё, Миша! — даже тихая Олька уже закатила глаза от этой «сломавшейся кукушки», что с учащающейся периодичностью уточняла время прибытия.

— Ну, мам! Сейчас все паровозики уснут, пока мы тащимся.

— Все вопросы к Мирону, — выпалила Оля, на миг замерла, словно обдумала вылетевшую фразу, а потом улыбнулась. Настолько широко, что очевидно, сама не ожидала, поэтому и отвернулась к окну, чтобы спрятаться. Она определённо радовалась, вот только чему?

— Ты мне сама запретила его трогать! — Мишка испытывал на прочность ремни безопасности, раскачиваясь из стороны в сторону. — Запретила?

— Миша, да у него уже синяк на плече от твоих хлопков, — Оля вздохнула, достала свой телефон, а через мгновение салон заполнился какой-то дурацкой мультяшной мелодией, зато Мишка угомонился, погрузившись с головой в мультик.

— Вообще-то, я так никогда не делаю, — зачем-то начала оправдываться она, бросая в меня быстрые виноватые взгляды. — Это очень вредно для зрения.

— Он мне не мешает, Оль.

— Так мне забрать? — ухмыльнулась она, медленно протягивая руку назад.

— Не надо, — я рассмеялся. — Мы почти приехали.

— Как ты узнал? — её голос стал тихим, робким.

— Совершенно случайно встретил Петьку, он рассказал про беременность. Вот только он мне сказал, что ты сделала…

— Помолчи! — шикнула она. — Знаешь, рядом с детьми, особенно с такими любопытными, как Миша, быстро учишься общаться взглядами, намеками, заменяешь слова, поэтому и ты уж постарайся не давать повод, раз решил участвовать … в его воспитании.

— Тогда тебе, Сладкая, просто придётся заново учиться понимать без слов.

— Ты думаешь, я не понимаю? — Оля опустила голову, нервно теребя уголок рубашки. — Понимаю, Мироша. Я так долго старалась тебя забыть, что, кажется, сделала всё наоборот. Чем толще стену я выстраивала, тем отчаяннее вспоминала твой запах, черты лица и манеры рычать. Но года сделали свое дело, поэтому ты прав. Ради Мишки можно попробовать научиться понимать…

Её слова грозовой молнией пробили меня до самой макушки. Пелена эйфории спала, а в голове раздался треск, словно высоковольтные линии закоротили: «Ради Миши можно попробовать…» В этих словах не было желания обидеть, в них не было ненависти, злости, лишь смирение с обстоятельствами, справляться с которыми она научилась в одиночку уже давно.

Да и я научился… За последние пять лет многое поменялось в моей жизни, исчезли те гадкие воспоминания о СИЗО, в котором я просидел три месяца, а топот солдатских сапог слился с биением сердца. Я перестал вспоминать. И если бы не появление Сладковой в моей жизни, то и вовсе бы смирился с дырой в сердце. Со всем учишься жить, ко всему привыкаешь, пусть и ковыляешь, прихрамывая, но зато вперёд.

Вперёд… А что нас там ждет? Счастье, что было в прошлом? Вот только я прекрасно знаю теперь, что не всё починить можно, порой проще разрушить до самого фундамента, чтобы возвести что-то по-настоящему крепкое. Я вновь и вновь смотрел на нее, не понимая, чего хочу больше: вернуть то, что было в прошлом, или узнать её настоящую - такую взрослую, степенную, опытную… Вот только нужно ли ей всё это?

— Паровозики!!!!!— завопил Миша, дергая ногами так, что моё кресло превратилось в массажер, что довольно активно прорабатывал область почек. — Мама! Мы забыли купить карамельки!

— С таким количеством сладкого паровозики тебе вышлют беззубого папу! — Оля начала рыться в сумке, пытаясь найти альтернативу «взятки».

— Открой бардачок, Ляля.

— Не буду!

— Это ещё почему?

— Не хочу напороться на что-нибудь личное, — она упрямо сложила руки на груди и прищурилась, давая понять, что спорить с ней бесполезно. —  Аллергия у меня на чужие, особенно женские вещи.

— Мишань, — я повернул голову к суетящемуся пацанёнку, которому было так тяжело усидеть на месте, слыша заветное «тух-тух-тух». — Карамелек не будет, мама не хочет доставать их…

— Мирон! — взвизгнула Оля от моей наглости, но бардачок все же распахнула и достала коробку, забитую конфетами. — Это не честно!

— Когда дело касается сладкого, мама, — Миша вырвал взятку, прижал её к груди и улыбнулся. — Ни о какой честности речи быть не может! Так бабАля говорит.

— Кто? — я припарковался у обочины, отстегнул ремень и повернулся к сыну.

— Бабушка Аля, — вмешалась Оля. — Она же БабАля. Привыкай. Может, блокнот заведешь?

— Пора… Так, на выход, пока все паровозики не захрапели, — я вышел из машины, расстегнул Мишку и взял его на плечи. — Готов?

— Готов-готов! — Миша обхватил ладонями меня за голову. — Надо было у Шурки ещё раз точно всё узнать, чтобы наверняка!

— Миша, — застонала Ляля, как только мы спустились к путям. — Только не говори, что мы ещё раз потащимся через весь город.

— Поедем, обязательно поедем, если не поможет. Вот у тебя есть папа. Ты его любишь?

— Конечно, люблю!

— Я тоже хочу…

Мишка вздохнул так горько, что сердце защемило даже у меня. Я не мог посмотреть в его глаза, но чувствовал, как пацан напрягся и, забывшись, с силой сжал мои уши.

Оля припустила, обгоняя нас, лишь бы не показать своих слёз. Да мне и смотреть не нужно. От концентрации несчастья в трёх сердцах, припорошенного минутным весельем и привычкой улыбаться, дурно стало. Именно сейчас я понял, что нет сил ни у Оли возвращаться в прошлое, ни у меня, а Мишка просто хочет надеяться на паровозик, что сжалится и, наконец-то, выплюнет ему хорошего папу.

А я? Я могу вот так ворваться в его жизнь? А что я умею? У меня, кроме работы, ничего и не было. Я даже не знаю, что он любит…

— Мы будем с ним купаться на речке, играть в теннис, а потом он сводит меня на хоккей. А ещё он будет сильный, добрый и будет защищать меня, — сам того не понимая, Мишка стал сыпать фактами, что были мне так нужны именно сейчас. Аккуратно сжал детские ножки, рассматривая выгоревшие тоненькие волосики на смуглой коже, носочки с суперменом и сандалии с паровозом на липучке.

Это был явно другой мир, билет на который нужно было искать у перекупов. Но оно того стоило… Найду, Мишка, я найду тебе отца в себе, а в тебе найду своего Мишгана, с которым мы по выходным будем смотреть хоккей.

— От кого это, интересно, тебя нужно защищать? — Оля вбежала вверх по металлической лестнице, остановившись за два пролёта от нас, чтобы скрыть покрасневший носик и припухшие глаза.

— А от тебя, мамочка. Дядь Мирон, знаешь, как она меня ругает?

— Лучше расскажи не как, а за что. А то, быть может, я сейчас развернусь и отнесу тебя в машину.

— Нет!

— Да! — Оля хитро прищурилась и перевела свой мутный взгляд с Мишки на меня. — Я сейчас расскажу, как ты с Кириллом подрался или окно у бабы Кати разбил.

— Я нечаянно! Мы играли в мяч! А я тогда расскажу, как ты меня примеры учишь решать, хотя сама говорила, что в детстве терпеть не могла математику!

— Всё, вами сказанное, может использоваться против вас, Ляля Станиславовна, — я расхохотался, рассматривая, как Сладкова, она же Королёва, шлепает губёхами, как рыба, выброшенная на сушу. — Так, как ты там говорила? Намёки, фильтр, взгляд? Сказать, что я вижу в твоем взгляде, Ляля?

— Ладно, хватит уже мать распекать, — топнула она ногой и побежала по мосту. — Ты не заслужил, а ты, малявка, не дорос. Приходите через лет сорок, когда я оглохну.

— Стой, мать. Пришли мы уже, — я развернулся к перилам, услышав протяжный вздох восхищения. Прямо под мостом тянулся отстойник сортировочной станции. Поезда тут были на любой вкус, как товарные, так и пассажирские. Мишка задёргался, забавно зарываясь пальчиками в мои волосы, и стал щекотать.

— Ухты-пухты…

— Идём, давай, к твоим паровозикам, — я пропустил Олю вперед на лестницу, что вела нас на платформу.

Спустил парня с шеи, вручил коробку с конфетами и вовремя перехватил Лялю, что хотела пойти следом.

— С платформы не уходить, — крикнул я Мишке, медленно идущему вдоль вагона. Он быстро закивал, отошёл от нас на пару метров и остановился. Детские руки щедро осыпали потрескавшийся бетон сладостями, вымаливая у бездушного состава того, кто стоял у него за спиной. От понимания бредовости меня всколыхнуло в очередной раз. Кровь прилила к лицу, а сердце застучало, и лишь нежные руки Сладкой, что сжали мою ладонь, удержали меня от порыва подойти и признаться.

— Я согласна, — Оля смахнула слезу.

— На что?

— На кораблик, — её искренняя улыбка, без тени сомнений и налета сожаления была самой важной наградой.

— Одному паровозик, второй кораблик, — тихо рассмеялся я, наслаждаясь коротким мигом её близости. — А мне тогда ракету!

— Танк тебе, Мироша, — рассмеялась она. — Ты ж вылитый танкист. Сначала находишь цель, берёшь на прицел, следишь, а потом БАХ! И от твоей любви все в щепки разлетается!

— Танк? — мы не заметили, как к нам тихо подошел Мишка. — Дядь Мирон, дай на танке погонять?

— Эх, Королёва, — я дёрнул её за косичку, подтолкнул к лестнице и, перекинув мальца через плечо, пошёл следом. — У тебя самой с фильтром все плохо.

— Это точно…

Всю дорогу до дома мы ехали под веселое щебетание Мишки. Он одновременно клянчил у Ольки приставку и вздыхал, вспоминая, как круто было на море. А потом рассказал, что обещал тете Кате поиграть сегодня в шашки. А после ему стало жаль соседского кота, и вообще он всю жизнь мечтал о собаке, но у бабАли аллергия.

Я хохотал, не переставая, постоянно поднимая взгляд в зеркало заднего вида. Он был переполнен эмоциями, всё новое казалось таким интересным, манящим и незабываемым, а стоило получить — рьяно начинал желать новое. Ребёнок.

Олька сначала краснела, будто смущалась активности сына, но потом расслабилась: закинула на сидение ноги, развернулась к Мишке корпусом и посмеивалась над его резкими переходами и театральными вздохами восхищения. Я часто мечтал о том, какой могла быть моя жизнь, останься я рядом со Сладковой. И я определенно сейчас проживал один из эпизодов, в котором у меня была семья. Мое сердце билось часто-часто, душа трепетала от счастья, скулы сводило от улыбок и смеха, и лишь неизбежное расставание накрывало все это чёрной вуалью досады.

Остановившись у ограды её дома, я спустил Мишку, пожал ему руку и закрыл глаза, впитывая детский смех, чтобы хватило до завтрашнего дня.

— Пока! — Мишка махал рукой, пока задом шагал по тропинке. — Ты приедешь? Обязательно приезжай! А лучше завтра, когда я уже посплю. Обещай-обещай!

— Обещаю-обещаю, Миш…

— Спасибо, Мирон, — Оля хотела было закрыть калитку, как я поймал её за локоть.

— У тебя есть десять минут, Королёва.

— На что?

— На сборы, иначе твой кораблик уплывет без нас…

Глава 22.

— Ты меня пугаешь, Королёв, — Оля шла по тропинке, поправляя лямки белого джинсового сарафана, и на ходу надевала босоножки на тонком каблучке.

— Не ссы в туман, Сладкая, — я открыл для нее дверь, подал руку. — Не обижу.

— Ты и не специально можешь так приложить порой, что мало не покажется.

— Это точно. Это я могу…

Сел в машину, закурил, заметив, как повела носом Олька и протянул ей сигарету.

— Готова?

— Да мне уже и терять нечего, — Олька скинула босоножки, подобрала в уже отработанном жесте ноги и забрала у меня сигарету. — Мишка очень эмоционально рассказывает бабАле про паровозики, а через полчаса вырубится по-детски беззаботным сном. Поэтому забирай меня Королёв, и делай, что хочешь… Не сбегу от тебя.

— Почему? — я отчаянно делал вид, что увлечён дорогой, хотя самого трясло от желания услышать нужные слова. Знал, что моя Королёва знает это… Оттого и мучает меня затянувшимся молчанием, сосредоточившись на этой гребаной сигарете.

Она никогда не курила, просто медленно втягивала носом горький дым с ароматом вишни. Нравилось ей, успокаивалась она так. Вот и сейчас смотрела на тлеющий кончик и улыбалась.

— Потому что не хочу! — рассмеялась, да звонко так, что перепонки дрогнули.

— Хорошо… — с силой выдохнул напряжение, что парализовало моё тело.

— Если ты везешь меня на свидание, значит, есть решение уже в голове. Ты никогда не делаешь ничего просто так. А спустя столько лет и подавно смягчиться не мог.

— А решение, Ляль, одно. Я и так думал, и так… А итог все равно один и тот же.

— И?

— А мы сейчас с тобой напьемся в зюзю, мать, а там и разговор сам польется.

— Королёв, ты с ума сошел? — рассмеялась она, возвращая мне сигарету. — Ты решил напоить меня?

— Ну, да. Я никогда не видел тебя пьяной.

— Я сама себя пьяной не видела, Мироша. Сначала Мишку носила, потом кормила. Некогда мне было этой ерундой заниматься.

— Выкормила? Выносила? За сына спасибо, но всё, я вернулся, даёшь ерунду.

— Ты, как бабушка моя, она вечно зудит, чтобы я напилась и отправилась на поиски приключений.

— Считай, что ты их нашла.

— Я и не сомневаюсь, Королёв. До твоего появления в моей жизни, всё было иначе. Всё! А ты появился, и всё по херам пошло… Я вот иногда думаю, ты - подарок судьбы или кара за нелюбовь к математике? Большего я просто нагрешить не смогла.

— И? Что надумала?

— Да я тебе за одного Мишку всю жизнь сырники твои любимые с мармеладом жарить готова!

— Ох, Сладкая… За язык тебя никто не тянул…

Ехали мы вплоть до речного вокзала в тишине. Не в тяжелой и гнетущей, а в полной предвкушения. Олька улыбалась, покачивала головой в такт музыке и изредка бросала в меня любопытные взгляды, но вопросов не задавала.

Арендовать небольшой прогулочный катер было не сложно, сложно было остаться с ней наедине. Невыносимо смотреть в глаза, ощущать тепло кожи, вдыхать сладость свежести и не иметь возможности взять. А так хотелось! Хотелось содрать этот её скромный сарафан, чтобы с упоением наслаждаться изменившимся телом и дарить всю ласку, что уже девять лет покоится под гранитом моей окаменевшей души.

Все эти годы любил её. Я не ангел и не аскет, женщины у меня были, но разница лишь в том, что и они, и я понимали, что мы временные друг для друга. А Ляля моя не может быть временной, не умеет и даже комедию ломать не будет. Она, как сладкий яд, что опьяняет каждую клеточку тела, захватывает разум и мысли. На нее смотришь и сам себе завидуешь, что голос тихий её слышишь, что дышать ей можешь, а главное - она рядом сейчас, а значит, жить можно. Это раньше можно было, а с появлением Мишки - нужно! Ребёнок все меняет.

— Королёв, почему ты молчишь? Мне страшно, — Оля подала мне руку, поднимаясь по навесному покачивающемуся трапу.

— А я с трезвыми женщинами диалогов не веду! Во всяком случае, сегодня, — открыл дверь палубы, где для нас уже накрыли стол, выключили свет, разожгли свечи по периметру.

— Ах ты, подлый соблазнитель, — выдохнула Оля, сняла туфли и пошла по деревянному полу к самому носу катера. Судно качнулось, скрипнуло и отчалило от берега, приятно шелестя ленивыми волнами о борта.

— Я честный соблазнитель, — накинул тёплый плед ей на плечи. — Если бы было можно, запретил бы и себе, и тебе говорить о прошлом. Я бы со смирением принял все, что ты готова мне дать, не требуя большего. Но проблема в том…

— В том, что в уравнении с двумя неизвестными никогда не узнаешь результат…

— Да, Лялька, — я осмелел, прижался к её спине, окутав руками вокруг тела, и зарылся носом в волосы. — Вопрос лишь, хочешь ли ты узнать результат вместе со мной? Или у тебя есть другие задачи?

— Королёв, — Ляля резко крутанулась, оказываясь лицом к лицу, задрала голову, чтобы взглядами столкнуться и усмехнулась. — Это ты так спрашиваешь, есть ли у меня какой-нибудь залётный мистер-игрек, что нет-нет, да и полюбливает меня, пока жена не видит? А чего же ты меня не спрашивал, когда мучал до рассвета в машине? Когда обжигал поцелуями, изводил руками и опьянял шёпотом, смысл которого был понятен только тебе? А?

— Ох, Ляля, с огнём игрр-р-раешь. Я не уверен, что мне сейчас стоит сказать то, о чем я действительно думаю… — мне резко захотелось курить. Потому что едкая мысль о том, что у моей девчонки может кто-то быть, просто душила меня, уничтожала и заставляла проигрывать сотни вариантов мучительной смерти того, кто ручонки свои протянул к чужому. А она – моя!

— Скажи! Скажи правду, Королёв! — Ляля со всей силы ударила меня кулаком в грудь, а потом рубашку пальцами сжала, словно до кожи старалась добраться. Чувствовать хотела… Мало было…

— Убью… — но договорить я не смог, потому что её тёплые, чуть дрожащие губы заткнули мой рот. Тонкие ручки обернулись вокруг торса, а трепещущее от эмоций сердце забилось в унисон с моим.

Сдерживал себя, как мог… Нельзя, Королев… Нельзя…

— Мой Мироша, — зашептала она, щекоча вылетающим воздухом шею. — Убьет…

— Я за тебя любого, Сладкая. Слышишь?

— Знаю, Королёв…

Я поднял её на руки, а Олька обвила меня ногами. Так и шли к дивану, мешая друг другу дышать нормально силой своих объятий.

— Ты договорилась с бабушкой? — сел, не позволив Сладкой улизнуть с моих колен, прижав её к себе ещё ближе.

— Конечно, — её вздох облегчения был лучшей наградой. Больше, чем «я согласна» в ЗАГСе.

— Тогда пьем, — протянул ей бокал шампанского, придерживаясь его за ножку до тех пор, пока он не опустел. — Молодец. А теперь говорим…

— Знаешь, я всегда была уверена, что ты найдёшь нас. Я тебя так сильно любила, а потом ещё сильнее ненавидела, а заодно и себя. Корила себя за то, что не сказала тебе, что беременна, — Оля прижалась ко мне лбом, смотрела прямо в глаза и говорила… Слова её быстрым ручейком бежали, делая больнее с каждым звуком все больше и больше. — Я была в панике, когда узнала, поэтому и написала то смс. Думала, наберусь смелости, признаюсь и отговорю тебя уезжать. Но струсила…

— Чего ты испугалась?

— Я так боялась, Мироша. Так не хотела, чтобы ты шел к матери. До жути боялась пройти вместе с тобой это, а в итоге прошла в одиночку. Я получила по затылку за то, что не доверилась тебе. А нужно было! Постоянно гоняла в голове сценарий, где ты остаёшься, и мы едем в твою съемную квартиру и уже никогда не расстаемся…

Чувствовал, что она готова… Осушил бокал, закинул голову на подголовник, закурил и выдохнул дым над её головой. Оля вдохнула, замерла и начала свой рассказ...

— Ты уехал, Мироша… А я вернулась в свою комнату и легла спать, даже не понимая, что жизнь моя сломается через несколько часов, — Оля тоже закрыла глаза, словно вызывала видения прошлого. — Я летела домой, сжимая рюкзак, в котором лежал дневник с пятёрками. Я так хотела порадовать свою мамочку! Хотела, чтобы она улыбнулась и похвалила за то, что исправила эту гребанную алгебру, но она так никогда его не увидела, Мирон, потому что обнаружила я её посреди руин своей комнаты. Мама нашла мой личный дневник в жёлтой обложке и всё прочитала…

Казалось, я не дышу… Перед глазами заметались обрывки прошлого, складываясь в пока мутную картину с огромными дырами… А когда рассказ дошёл до больницы, мне и вовсе стало плохо. Шкурой своей боль её ощущал, а руки сами потянулись к волосам. Скользил меж прядей, чувствуя подушечками пальцев бугорки затянувшихся шрамов. Оля морщилась, челюсть сжимала до скрипа, но терпела, продолжая говорить…

— Я подписала все бумаги и уехала домой… — она выдохнула, опустошила ещё один бокал шампанского и открыла глаза, полные непролитых слёз. — Ждала тебя, Мироша… Ждала… А потом меня мама потащила к твоим родителям, она думала, что там прячешься…

***…прошлое…

— Никуда не пойду! — орала через запертую дверь ванной.

Четыре стены, отделанные белоснежной плиткой, убивали, словно я снова очутилась в больничной палате, только теперь по собственному желанию. Дышать не могла в этом крохотном замкнутом пространстве, топталась по коврику, закрыв глаза, чтобы представить лес…. Заставляла себя слышать хруст веток, шелест прелой листвы и настырное жужжание насекомых, втягивала носом хвойный запах ароматизатора с бамбуковыми палочками, заставляя себя мысленно вырваться из капкана.

— Ольга, ты сейчас успокоишься, и мы пойдём к родителям твоего мерзавца, — мама была максимально спокойна и терпеливо стучала в дверь, давая понять, что мне не спрятаться. Этот её методичный стук разрушал мою иллюзию уединения, будто она мысли мои читала, поэтому и возвращала этими отвратительными звуками в реальность. — Я должна с ними поговорить, а ты послушаешь, чтобы потом не обвиняла, что я что-то переврала. Где он, твой принц татуированный? Где? Если б настоящим мужчиной был, то давно бы уже пришёл!

Её слова разрывали моё сердце. Мать забрала мой мобильник, перекусили провод городского телефона и заперла в квартире, чтобы я ни с кем не встречалась. А мне нужно было ему позвонить! Нужно! Он, наверное, с ума сходит от неизвестности, ведь мы последний раз говорили две недели назад! Нужно вырваться из дома и попробовать с ним связаться, потому что я больше не вынесу этого заточения… Прошлой ночью я впервые зашла в свою комнату. Мамочка, конечно же, не вынесла хаоса в своём доме, поэтому там снова пахло лимоном и кристальной чистотой, вот только разбитые окошки двери и пустота вместо письменного стола, что был зверски разломан, напоминали о случившемся. Я собрала сумку с вещами на первое время, достала деньги, что прятала за плинтусом, выложила все украшения, подаренные матерью, оставила лишь браслет, что подарил мне папа перед отъездом. Он знал, что из-за длительной командировки не сможет поздравить меня с совершеннолетием, поэтому зашёл накануне отъезда и смущенно вручил бархатную коробочку.

Мой папочка… Мне бы сейчас оказаться в его объятиях и забыться… Но нет, придётся бороться до последнего самой.

Мои руки все чаще стали прижиматься к животу. Я понимала, что срок маленький, но не могла удержаться и хотела ощутить новую жизнь, что теперь росла во мне. И я вынесу все это! Ради Мироши, ради Мишки… Все вынесу!

Стиснула зубы, прогоняя возможные варианты и дёрнула щеколду на двери, приготовившись встретиться с матерью.

— Хорошо, — я распахнула дверь, нарочно ударив её створкой. — Но ты потом отстанешь от меня!

— Собирайся, Ольга. И причешись, будь добра, — мама сжала губы, стала быстро потирать ушибленный локоть, но воздержалась от комментариев, лишь поправила идеально уложенные волосы. Черт! Мир будет рушиться на её глазах, а она пеплом сделает макияж и осколками жизни причешет волосы…

Я натянула спортивный костюм, бейсболку, что скрывала мои бинты и выскочила из квартиры. У подъезда уже стояло такси, поэтому я прыгнула на заднее сидение, смирившись с очередным актом позора, что придётся пережить. Всего две недели… Две! Королёв обещал забрать меня сразу после моего совершеннолетия, чтобы уже никто не мог разлучить нас. Но ничего, Мироша вернётся и все решит. Всегда решал.

Всю дорогу мы молчали, мама сжимала в руках сумку, но поджатые губы говорили о крайней степени её решимости. Перед глазами всё плыло, я даже не заметила, как мы остановились у чёрной металлической двери, лишь трель звонка привела меня в чувства. Я стала оборачиваться, пытаясь понять, где мы, и как я очутилась на лестничной площадке незнакомого дома… Но в голове был туман, и лишь спасительные цифры его телефонного номера хаотично вспыхивали перед глазами.

— Добрый день… — раздался мужской голос, как только дверь скрипнула.

— Мог бы быть и добрым. Меня зовут Наталья, и я мать несовершеннолетней девочки, которую совратил, растлил, а потом бросил ваш сын, — мамочка отчеканила это так уверенно и спокойно, а потом улыбнулась, словно её самое заветное желание исполнилось. Терпела, ждала возмездия, желательно позорного и прилюдного. Хотела для него, а плохо и стыдно было мне… Я прижалась спиной к стене, ощущая пристальный взгляд мужчины, но сил пошевелиться не было.

— Проходите, дамы, — отец, а это определенно был его отец, распахнул дверь, впуская нас в просторную светлую квартиру. — Меня зовут Михаил Дмитриевич. Проходи, деточка, не стой в подъезде.

— Не могу сказать, что приятно, — мама взяла меня за руку и втянула в квартиру, позволив захлопнуть за нами дверь. — Но раз уж мы попали в эту сложную ситуацию, то давайте говорить откровенно?

— Отличное предложение, — Михаил Дмитриевич махнул рукой в гостиную, но я не могла сделать ни единого шажочка, растерянно пялясь на спортивную сумку, стоящую в пороге. Отчаянно сжимала дверную ручку, не решаясь и головы поднять в их сторону.

Мама устала дергать меня, махнула рукой и прошла за отцом Мирона. Коридор опустел, а я наконец-то свободно вдохнула. Голова закружилась, но я собралась, чтобы услышать лишь спокойный разговор. Меня передёрнуло от осознания, что их голоса схожи… В них было столько насмешки, досады и какого-то неуместного ехидства, что страшно становилось. Они словно о продаже коровы договаривались, скрупулёзно оценивая тенденции мирового рынка на скот.

— Моя дочь из приличной семьи, Михаил Дмитриевич, поэтому я пришла просить вас о помощи.

— Признаться, я знал о таинственной связи Мирона, но и помыслить не мог, что его избранницей станет девчонка! — мужчина сбросил маску спокойствия, позволив голосу дрогнуть от расплёскивающегося гнева. — У него другой путь, Наталья, и, к сожалению, ваша дочь не входит в мои планы.

— Вот и превосходно, — мамочка вздохнула с таким облегчением, что мои ноги подкосились от шока. Все надежды на то, что всё ещё может быть хорошо, лопнули. Я опустила голову, пялясь на сумку, что с каждым мгновением становилась такой знакомой и родной… — Потому что у моей дочери тоже другой путь, Михаил Дмитриевич. И я прошу оградить Ольгу от внимания вашего сына, иначе вот…

Так как я стояла в коридоре, то не могла видеть происходящее, но услышала шорох бумаг.

— Ваш сын отправится в тюрьму, Михаил Дмитриевич, я вам это гарантирую! Поэтому в ваших интересах сделать так, чтобы мы большего его не видели. Не стоит испытывать моё терпение. Хватит измываться над моей дочерью, ей сейчас об учебе нужно думать! Вступительные на носу, а ваш этот… Королёв все портит.

— А с этим проблем не будет, Наталья, — мужчина усмехнулся. — Мирон у меня такой ветреный, рассеянный… Он, наверняка, забыл рассказать, что женится? Да, мы дали ему погулять, повеселиться и насладиться вольной жизнью, но срок вышел.

— Как это женится? — голос мамочки изменился, пропал звон решительности, она будто растерялась вовсе.

— Да, свадьба на днях, а после они с женой улетают в Штаты и уже вряд ли вернутся обратно. Жизнь, знаете ли, там другая… Вольная, красивая, успешная. Нечего им здесь делать, пусть там плодятся и размножаются. Ему самое время меня внуками одаривать, породистыми, красивыми и счастливыми.

— А когда он вернётся? — мама подобралась, скрипнуло кресло и стукнули каблучки её туфель.

— Он уже неделю как дома. Сумку вон в пороге до сих пор не разобрал…

Дальше я уже ничего не слышала… Ноги сами несли меня прочь из этого дома. Прочь… Бежать…

Картинка синей спортивной сумки вспышкой пронеслась в памяти. Это его сумка! Его!

Выбежала на улицу, бросилась к таксисту, что остался нас ждать.

— Дайте позвонить? Умоляю! Умоляю!

Мужчина так испугался, что выронил окурок прямо себе на штаны, а пока он пытался предотвратить возгорание, я схватила его телефон с приборной панели и набрала заветные одиннадцать цифр…

— Алло… — пропел ласковый женский голос. — Кто это?

— А где Мирон? — выпалила я, постоянно оборачиваясь в сторону подъезда, боясь, что мама вот-вот появится.

— Он спит ещё, а кто это? — девушка зевнула и, кажется, потянулась. — Что-то передать?

Я онемела, как мазохистка, слушала писк в трубке, не понимая, как жить дальше… Перед глазами стояла его съемная квартира, у распахнутого окна которой стояла обнажённая девица и ласково смотрела на моего Королька…

— Стой! Не отключайся, — внезапно вскрикнула девка на том конце провода. — Это ты, да?

— Я…

— У нас свадьба через пять дней. Отпусти его, ты же совсем девочка. Ребёнок! А ему женщина нужна: тёплая, надежная, состоятельная. Ты ж ему все пути карьеры перекрыла, отец почти отрекся, мать с инфарктном свалилась, узнав сколько тебе лет. Зачем он тебе? Отпусти. Одни проблемы от тебя, слышишь, как тебя там… Карамелька. Ну что ты ему можешь дать?

… Что ты можешь ему дать? Самое время внуков дарить… Он давно уже приехал… Свадьба на днях… Что ты можешь ему дать… Девчонка… Одни проблемы от тебя…

***

— Что ты можешь ему дать? Что ты можешь ему дать? Что ты можешь ему дать? Что ты можешь ему дать? Эти слова еще несколько лет, Мирон, преследовали меня с утра до самой ночи. И никто не думал, что я могу тебе дать ребёнка… — Оля не выдержала, приложилась губами прямо к горлышку бутылки и горько заплакала, пытаясь закрыть ладонями лицо, но я не позволил.

Запретил себе выдавать хоть одну е*учую эмоцию, мысленно забетонировал мышцы, расслабил лицо, чтобы она не видела той боли, что сейчас полыхает синим пламенем в груди. Сжал её ладони и по очереди стал покрывать поцелуями…

— Я сдала экзамены, но на химфак не пошла. Бросилась в пед, но все бюджетные места были заняты, вот тут и вступила в игру бабАля и её подруга тётя Люба, она же бабушка Ростовой. Меня отправили в Новосибирск, помогли поступить в университет и поселили у закадычной подруги Любови Григорьевны, которая мне очень помогала первое время. Алечка примчалась сразу после родов, бросив здесь все, даже квартиру продала.

— Ляль, — я заставил себя улыбнуться. Давил рвущиеся рыдания, что душу мои в клочья раздирали, но не мог позволить, ради неё. — А Королёвой-то ты как стала, красота?

— Обещал, что моим будешь до конца жизни?

— Обещал.

— А я говорила тебе, что твоя я? Говорила? — внезапно зарычала Лялька, сжимая пальцами мои руки так сильно, что страшно стало.

— Говорила…

— Так вот похер мне было, на ком ты там женился! Королёва я! Я! Не она! И сын мой Королёв Михаил Миронович! Ясно?

— Ясно, милая… Ясно…

Пальцы сами подцепили край её сарафана, пробегаясь по шёлковой коже… Моя… Королёва! Моя…. Кор-р-ролёва…

Глава 23.

— Твоя… — выдохнула Лялька, обнимая меня руками за шею. Прижималась щекой, зарывалась пальцами в волосы, сжимала их в кулаки и что-то тихо-тихо бормотала. А я не задавал вопросов. Пусть делает со мной, что хочет! Кричит, бьет, волосы рвёт, трахает до потери сознания… Все равно мне, каким образом она привыкать ко мне будет. Главное - пусть просто смирится с тем, что не исчезну и рядом буду с ними всегда. —  Я ото всех сбежала, Мироша… От матери, от воспоминаний, вот только от тебя убежать не смогла. Просыпалась по ночам и рыдала в подушку. Я не могла спать нормально, всё время сны цветные снились, от которых на стенку лезть охота было. Так прошли три месяца, пока я не ощутила лёгкий толчок в животе, что больше на порхание бабочек похоже было. Мишка… Только ради него я собралась с силами. Только ради него встала и пошла! Мне было больно и страшно остаться одной. Ходила по улицам, постоянно оборачиваясь… Всё искала глазами чёрные «двенашки», надеясь, что вот-вот откроется окно, а там твоя морда хитрая. Ты улыбнёшься, обнимешь и скажешь: «Как долго я тебя искал…». А потом, когда я поняла, что сама себе шансы все обрубила, сменив фамилию, совсем поплохело. Вот только поздно уже было... Ведь ты никогда не стал бы искать Королёву. А ты меня искал?

—  Искал, Ляля… —  пальцы сами стали расстегивать этот сарафан её дурацкий, что стянут был миллионом тугих металлических пуговиц.

Хотелось рвануть их, засыпая деревянный пол этими бестолковыми кругляшами, но держался… Как наркоман, растягивал дозу, рассматривая каждый сантиметр моей девочки.

Аренда катера была определенно хорошей идеей. На верхней палубе нас не мог потревожить никто, кроме любопытного ветра, что раскидывал её волосы своими резкими порывами. Мы были одни. Не нужно было прятаться и бояться быть увиденными, все это осталось в прошлом, теперь мы взрослые, свободные, но немного сломленные… Пока.

—  Знаешь, что я себе никогда не прощу? —  Оля отстранилась и руки вверх подняла.

—  Всё простишь, Ляля… Простишь, — рассмеялся и, схватившись за низ, разом сдёрнув его через голову. — Ты ни в чём не виновата.

—  Ты мне сам говорил, что любовь – это игра. И в неё нужно играть по одним правилам, так вот я не смогла. Убежала, вместо того, чтобы найти тебя!

Я больше не мог выносить её немых слёз и бесконечности вопросов во взгляде, ответов на которые у меня не было. Пока… Но я обещаю, Олька, что узнаю всё поминутно… Весь тот сраный день разберу по кадрам и накажу…каждого! Лично! Вот только ты об этом не узнаешь, потому что больше никто не опечалит эти серые глаза. Никому не позволю, даже себе.

— Мироша, ты рядом… — Олька схватилась за ремень моих джинсов, дернула его и стала быстро расстёгивать ширинку, нервно ёрзая на коленях. — Давай больше не будем разговаривать? Не хочу вспоминать. У меня губы соленые, Мироша. Всегда. Просыпаюсь ночью, а они соленые… Днём – солёные… я устала! Я прошу тебя, Королёв… Только ни о чём не спрашивай меня, потому что сейчас я не этим хочу заниматься.

— А чем? —пальцами расстегнул крючки её бюстгальтера, затаив дыхание от груди, что так красиво качнулась и упала мне в руки. Все иначе будет, потому что она в глаза смотрит, потому что не стесняется и сама жаждет близости. Меня хочет моя девочка. А я дам ей всё…

— Давай, Королёв, раздевайся, — зашептала она, пытаясь стянуть с меня джинсы. — Какой к чёрту кораблик? Я уже не маленькая девочка, хватит со мной любезничать и смотреть, как раньше. Не бойся, не тронешь нежную детскую душу, потому что нет её уже. Поэтому хватит нежностей. Люби меня по-взрослому, как всегда этого хотел, но сдерживался. Целовал так нежненько, обнимал, как хрустальную. Думаешь, не понимала? Ещё как понимала это... Или… — Олька замерла, глазами своими серыми в меня вцепилась и рот раскрыла, словно спросить что-то хотела, но не решалась. — Чёрт! Чёрт! Только не говори, что ты всё же женат…

— Ляля, я не женат, — обхватил ладонями её лицо, стирая большими пальцами непрекращающиеся слёзы. — И никогда не был.

— А Лебедь?

— Оля! Услышь меня, я никогда не был женат!

— Дура… Какая же я дура, — в голос разрыдалась Сладкая и вновь прижалась ко мне, делясь солью своих губ, что уже впиталась в нежную кожу, не позволяя забыться даже на миг.

— Лялька моя, — шептал я, пока поднимал её на руки, пока уносил под крышу, чтобы никто не мог подглядеть за моим счастьем, пока покрывал её тело поцелуями, пока стирал дрожащими ладонями пелену тревоги.

Моя маленькая девочка, что украла моё сердце с первого взгляда, что подарила мне сына и сумела не озлобиться… Моя! Рисковала тогда, подпуская к себе грубого дворового пацана, рискует и сейчас, давая шанс на работу над ошибками.

Поставил её на ноги, развернул к себе спиной и стал наслаждаться. Торопиться было некуда, да и бежать больше не от кого, поэтому заставлял себя терпеть, чтобы запомнить её такую… Новую. Перебросил волосы через плечо, пробежав пальцем вдоль линии позвоночника, прошёлся ладонями по талии, и замер на аппетитных бёдрах. В них больше не было угловатости, девчачьей худобы, лишь дерзкий изгиб и бархатная нежная кожа.

Другая она… И плохо мне от того, что не мог следить за этими изменениями, не мог наслаждаться. Встал на колени и, потянув за локоть, стал разворачивать к себе. Взгляд тут же упал на шрам, выше лобка и легко пробежался по нему пальцами.

— Это шрам нашей любви, — Оля дрожала от моих касаний, но продолжала смотреть в глаза. — Я не смогла родить сама, Мишка был очень крупный. Мучал меня часов десять, пока добрая акушерка не сжалилась над молоденькой, неопытной и одинокой будущей мамочкой…

— Ты была одна. Совсем одна… — я опустил голову, чтобы не видела моих слез, что всё же выскользнули из глаз. Опустил губы на тонкую, чуть рваную линию, что почти сливалась с цветом кожи и стал скользить языком.

— Где ты был?

— Потом, милая… Всё потом…

Подхватил её на руки, поднялся с колен, и вселенная растворилась. Густой туман заполнял разум, вытесняя боль, тревоги и эти убивающие нас вопросы. И всё исчезло… И боль. И эти года, что пропастью залегли между нами. Были лишь двое, что дышали в такт…

***

… Проводил взглядом Лялю, усмехнулся её чуть пьяной, неуверенной походке, с которой она босиком шла по тропинке под пушистыми ветками яблонь. Оборачивалась, смущенно прикрывая ладошкой улыбку, вот только взгляд шальной было сложно спрятать.

Как больно было её отпускать… Как больно не видеть, как просыпается твой сын. Как больно думать, что мог все исправить… Хватит! Хватит с меня!

— Оля!

— Тш-ш-ш! Мироша! — зашипела Сладкая и бросилась ко мне обратно. — Не кричи…

— Ты сегодня же собираешь свои и Мишкины вещи, — перемахнул через забор, поймал её за руку и прижал к себе. — Я не смогу больше возвращаться в пустую квартиру, зная, что тишина эта может звенеть от ваших голосов. Не заставляй меня!

— Не кричи, бабушка услышит!

— А чего это услышит? — по-старчески хриплый, но одновременно звонкий голос прозвучал вслед за шорохом кустарника вдоль забора, откуда медленно шагнула дама… Вот именно дама, потому что старушкой эту красивую, импозантную женщину в соломенной шляпе с широкими полями назвать было сложно. — Я и увидеть могу, что мне нужно…

Попались… Очевидно это та самая бабАля, потому что иных причин у этой женщины угрожающе щёлкать огромным кустарным секатором не было…

— Это что за красота? — рассмеялся я, удерживая свою руку на Лялькиной заднице, несмотря на её нервные подергивания в попытке стряхнуть. — Девушка, а, девушка, а как вас зовут?

— Эх… Бестолковый мужик пошел, — бабАля схватила Ольку за руку и попыталась отдернуть на себя, но не получилось, и Ляля пружинкой вонзилась в мою грудь. Опустил руки на её бёдра, тесно прижимая к себе, чтобы ненароком не забрали. — Ни комплимент сделать, ни женщину после блядок тихо домой привезти. Вас же весь посёлок видел, а также слышал, как слюнявитесь в машине! Тьфу! Щас чикну секатором, и всё…

— Чё это ты там расчикалась, ведьма старая? — а вот этот голос мне был ой-как знаком… Дернул головой, напоровшись на знакомые, по-старчески прозрачно-голубые глаза, что сверкали между штакетником. — Ты мальца моего не тронь, Алька!

Любовь Григорьевна, очевидно все это время подсматривающая за нами из смородины, крякнула и еле-еле выпрямилась. Но очень быстро собралась с духом и весьма обворожительно захлопала глазками.

— Королёв, соколик ты мой ясный, рада тебя видеть.

— Любовь Григорьевна, — я нагнулся, чтобы поцеловать сухую, но изящную ручку матери будущей тёщи Царёва, с которой у меня сразу завязалась очень тёплая дружба. Вот она-то мне и поможет с бабушкой Ляльки. Чёрт! Я даже не знаю её имени! — Я бесконечно рад видеть вас. Вы как всегда прекрасны!

Я как мог хлопал глазами, стрелял взглядом в сторону менее расположенной ко мне старушки, безмолвно умоляя помочь будущую родственницу по Царёву.

— Алевтина Александровна, ты чего расшумелась? — Любовь Григорьевна щелкнула калитку, шлёпнула меня по заднице, вызвав смех у Сладкой, и прошла к своей подруге, забрав секатор из её рук, пока та отходила от шока. — Ты моего мальца не обижай. Любимец он у меня, а вальс, знаешь, как танцует? У-у-у… Петровичу твоему плешивому уроки у него брать нужно, а не группу в ДК вести.

— Да кто ты такой-то? — прищурилась Алевтина и сдвинула шляпу, чтобы ничего не мешало ей прожигать во мне дыры напряженным взглядом.

— Алевтина Александровна, — я поблагодарил за подсказку Любовь Григорьевну и, не отпуская руки Сладковой, склонился к враждебно настроенной будущей родственнице. — Я бесконечно рад познакомиться с вами, пусть и в столь скомканных обстоятельствах…

— Видела я, как ты Ольгину задницу пять минут назад комкал!

— Ой, молчи, Алевтина! — крякнула Любовь Григорьевна. — Твою задницу только ленивый…

— Королёв Мирон, — перебил я услужливую старушку, что грудью бросалась на амбразуру в попытке защитить меня.

— Япона мама… — выдохнула бабАля, пошатнулась и стала закатывать глаза.

Всё же пришлось отпустить Сладкую, чтобы поймать оседающую от шока бабушку.

— Ах ты, гад! — внезапно завопила бабуля, как только я подхватил её на руки и принялась колошматить меня кулаками по лицу. — Да я ж тебя сейчас…

— Аля, перестань! — визжала Оля, пытаясь поймать бабушку за руки. — Угомонись!

— Ах, ты ведьма старая! Я сама тебя сейчас этим секатором пониже сделаю! — следом за нами бежала Любовь Григорьевна, абсолютно не стесняющаяся в выражениях.

— Бабушки! Вы без меня играете? Дядь Мирон! – детский визг и топот маленьких ножек по деревянному полу веранды заставил замолкнуть каждого… — Ты обещал приехать и приехал! Мам! Он приехал! Я же говорил!

— Боже…Боже… — заохала бабАля, перекидывая руку мне за шею. — Неси, щенок, к дому…

— А драться больше не будете? — подмигнул, наслаждаясь вспыхивающим румянцем на щеках старухи.

— Не при свидетелях.

— Есть к дому!

— Так-то лучше…

— Мишаня, ты чего не спишь? Ещё рано, — Олька подхватила пацана, не дав ему спрыгнуть босиком на лужайку перед домом. Мишка покрыл её лицо быстрыми поцелуями и тут же протянул ко мне свои руки.

— Какой спать, когда у вас тут так весело. Любабаша, это мой друг дядя Мирон, — хохотал он, запрыгивая в освободившиеся руки. — У него есть танк.

— Ну вот, Аля… — зашептала Любовь Григорьевна, тыча подругу в бок. — Уважаемый человек, с танком. А ты его секатором хотела…

— Т-ш-ш… — Олька закатила глаза и пошла в дом, отчаянно топая по ступеням. — Кофе! И без меня, чтобы тут тихо было… Ясно? Миша, проследи за взрослыми…

Глава 24.

Кофе колом в горле стояло под пристальным взглядом Алевтины Александровны. Женщина сидела в кресле-качалке, но не двигалась. Как статуя, замерла, лениво шаря по мне любопытным взглядом. Кожей чувствовал, как она дотошно обвела каждую татуировку, что выглядывали из-за ворота футболки, спустилась к рукам, а потом снова уставилась мне в глаза.

— Алевтина Алекса…

— Аля, — перебила она меня.

— Аля, — отставил чашку в сторону, бросил взгляд на Ольку, что и так сидела, как на иголках, а, поняв, что я от нее хочу, и вовсе подпрыгнула.

— Мам? У тебя блохи? — Мишка перестал складывать пазл, внимательно рассматривая мать, что так быстро качала головой,из-за чего  и правда была похожа на почёсывающуюся чихуахуа.

— Миша!

— А чего? Вот, Федька Гусев…

— У него не блохи были, Миша, а вши, — рассмеялась бабушка и чмокнула внука в макушку. — О! Тётка твоя любимая пожаловала.

— Королёв! — Катерина неслась в нашу сторону, перепрыгивая через клумбы, чем очень злила бабАлю. — Ты жив? Царёв приказал спасать тебя всеми возможными способами.

— Ну, — я машинально дёрнулся к сигаретам, но снова осёкся, наблюдая, как Мишка несётся навстречу своей любимой крёстной. — А где полиция, росгвардия и МЧС? Катя… Катя… Тебе же сказали любыми возможными способами. Всё, Царёва, ты провалила миссию…

— Царёв едет, Доний трубку не берет, зато Керезь обещал быть, потому что пропустить это никак не может, — Катя подхватила пацана и так же легко продолжила бежать в нашу сторону. — Так… Все на месте, живы... Бабушка, а зачем вам топор?

— Дрова колоть буду! Не заметно? — зашипела Аля. — Кто это тебя вызвал? Уж не Любка?

— Ага, бабуленька, кто ж ещё? — Катя тяжело дышала, села рядом с подругой, схватив её за запястье, чтобы проверить пульс.

— Карга старая, — крякнула Аля и дёрнула головой в сторону дома подруги, где за густым виноградом уже час вела наблюдение бабушка Катерины. — Тебе спать пора уже давно!

— Я уйду, а ты моего соколика по темечку? Ага! А так хоть свидетель будет.

— Катя, а у дядь Мирона танк есть, — Мишка вырвался из объятий Катерины и снова забрался мне на колени. — Покатаем Катю? Она хорошая, мне шоколад даёт, пока мамочка не видит…

Последние слова малыш прошептал мне на ухо, а потом и вовсе прижался, обвив ручками за шею. И, наверное, Мишка стал моим спасением, потому что Алечка вмиг смягчилась, глаза её стали влажными, а губы в ниточку сжались. И подружки, и старушка зависли от неожиданного приступа нежности у пацана. Так мы и сидели в полной тишине, они пялились на меня, а я пытался угомонить бьющееся сердце, что вот-вот выскочить готово было из груди. Медленно, с опаской опустил ладони на спину малыша, почувствовав, как он начинает вибрировать от смеха.

— Щекотно!

— Миш, а пошли в нарды играть? — Катерина первая отошла от шока, да и намёк мой поняла верно, поэтому и Лялю за локоть схватила, нервно кивнув бабушке на прощание.

— Дядь Мирон, идём?

— Иди, Мишаня, и маму свою забери, а мне с ба… Алечкой поговорить нужно.

— Я не пойду! — зашипела Оля, впиваясь в мою руку ногтями. Она пыталась скинуть Катерину и вернуться на диван, но та и не думала сдаваться.

— Пойдешь, — оттолкнул её от дивана и, пока Мишка не видит, ударил по заднице, направляя к выходу. — Я приду.

— Ты не знаешь Алю! Моя бабуленька… Она же тебя в бараний рог скрутит, если меня не будет, Королёв! — Оля цеплялась за столбы, не желая уходить. — Она ж любого…

— Паду смертью храбрых, значит… Иди, Ляля. Иди.

Как только девчонки с Мишкой скрылись за калиткой, спрятавшейся в густых зарослях малины, Аля встала, потянулась и достала пепельницу, толкнув её в мою сторону.

— Кури, а то зелёный уже весь.

— А я потерплю.

— Тоже мне терпила, — бабушка подняла руку, вытащила бутылочку коньяка и щедро плеснула себе в кофе. — И нечего так смотреть, врачи рекомендуют. Эх… Правда на ночь, а не в девять утра. Не мог её под вечер вернуть, что ли? Придётся теперь рекомендации нарушать.

— Алевтина Александровна, — я все же закурил, пересев на диван, который не было видно с веранды дома напротив. — Давайте знакомиться?

— Ты думаешь, не знаю я тебя? — Аля залпом осушила чашку, плеснула новую, но уже чистую порцию. — Ляля с утра до вечера картинки рисовала, что от её слез кляксами покрывались. Да я ж думала, что твою моську средь миллиона узнаю. А потом забываться стало, девчонке даже дышать легче стало, пока Мишка не стал твои черты копировать. У меня надежда была… Думала, погорюет моя девочка и вновь крылья расправит, но нет. Глядя на сына, она вновь и вновь возвращалась мысленно к тебе, Королёв. Молча все проживает, внутри прячет, чужим улыбается, не показывая боль. Моя девочка страдает! И виной этому ты, красавчик. Поэтому нечего смотреть на меня своими глазками.

Аля встала, сложила на груди руки, стала медленно расхаживать по веранде, смотря под ноги. Решил её не перебивать, прекрасно понимая, что ей есть что мне высказать, а главное - она имеет на это право.

— Ты зачем вернулся?

— Я всегда был рядом.

— Тогда почему не забрал её? Ты видел эти глаза, что больше не светятся счастьем? Видел? Они ж мутные, как стекло у пивной бутылки. Безжизненные.

— Алевтина Александровна, я готов на откровенный разговор, готов ответить на любой неудобный вопрос, но при одном условии.

— Ого! — Алечка будто случайно пнула носком туфельки топор, что лежал у её кресла. — Условия ещё ставит. Бессмертный или на голову отбитый?

— Даже если я вам не понравлюсь, а тут уж простите, но вариантов у вас нет, вы не будете влиять ни на Мишку, ни на Лялю. Кусок жизни вырван не только у нее, Алевтина Александровна.

— О! Нет уж… Увольте, — громко рассмеялась старушка, опустошила чашку с очередной порцией успокоительного и села в кресло. — Я один раз уже повлияла… Вот никому не рассказывала, Королёв, а тебе расскажу. Мне так хотелось невестку умную, скромную, хорошую, чтобы и дома чисто, и сама как с обложечки и утром, и вечером, для сына все старалась. А он влюбился в вертихвостку Зинку. Я тогда чернее тучи ходила, устроила ему выволочку по всем законам жанра, сказала, что её ноги в моем доме не будет! Стас собрал вещи и ушел жить к другу. Признаться, я даже театрально скончаться от разбитого материнского сердца не успела, потому как узнала, что курица та замуж выходит, но не за моего золотого сыночка. И даже обидно стало… Да она молиться должна была на моего Стасика, и универ с красным дипломом, и красавец, и умница! А она за какого-то ботаника замуж вышла. Тьфу… Вот тут и подоспела Наталья, она отвечала всем моим желаниям, а главным её достоинством - сына моего любила так, что этой любви на двоих хватило. Сдюжила она из него эту пакость вертлявую. Свадьбу сыграли… Только вот зря я вмешалась тогда. Зря… Погоревал бы, да снова влюбился. Отговорить надо было…

— Алевтина Александровна, вы к чему меня ведёте?

— Зинка прозорлива оказалась, и ботаник её вмиг директором НИИ оказался, где работал Стас. Она, дрянь такая, и квартиру сыну выбила в своем же подъезде, и в командировки его на полгода отправляла. Конечно! Её-то ботаник престарелый уже не мог своим стручком опылять… Хм… Прости, забыла сказать, Токаревы у них фамилия была…

Я дёрнулся, поняв к чему была вся эта исповедь.

— Настя…

— Настя — дочь её, ну и когда-то лучшая подружка Ольки. И я подозреваю, что ты имел честь с ней разговаривать.

— Алевтина Александровна, а что вы имеете в виду?

— Это Настя растрепала матери про дневничок тот в желтой обложечке, а та и рада стараться. Я не сразу узнала, что там произошло. Катька истерику закатила, что Олька уже две недели недоступна, и консультации все пропустила перед экзаменами. Поздно я забрала Ольку, за это и корю себя. И все годы мучаюсь, чего это тебе Настя про Ольку рассказала, что ты искать перестал?

— Алевтина Александровна, — я пересел на диван, поближе к разрумянившейся бабушке, на всякий случай откинув топор подальше. — А с чего вы взяли, что она мне что-то наговорила?

— Зимой случайно с Настей пересеклись. Идет такая красивая, счастливая в норковом манто, а увидев нас, бросилась прямо через всю улицу. Стала хвастаться бриллиантами, и тем, что замуж выходит за олигарха какого-то. Оля даже говорить с ней не стала, ушла к Мишке на спортивную площадку, а я внимательно наблюдала, как Настя презрением Олькин пуховичок с рынка прожигает. Вот тогда она и спросила меня, не нашел ли ты её? Я все пытала её, хотела фамилию твою узнать, чтобы самой найти и в морду твою разукрашенный плюнуть, но Настя лишь рассмеялась и убежала к старикашке своему. Эх… Знала бы я, что фамилия твоя под носом у меня столько лет…

— Я вас услышал, Алевтина Александровна. Но исповеди моей вы не услышите, — снова закурил, наблюдая, как Олька нервно расхаживает вдоль забора, пытаясь подслушать, что у нас происходит. — И Олька не услышит. Но я все равно найду того, кто сделал это.

— Это не Наталья, — вздохнула Аля и смахнула скупую слезу. — Я заставила её забрать заявление тогда.

— Вы?

— Она дура, конечно. Как и я, намечтала для дочери мужа идеального, воспитывала её в ежовых рукавицах, чтобы не упустить… А когда поняла, что все уже случилось, смирилась. Да, Мирон, ты - не идеал для неё, но и Олька ей не враг. Она поэтому к твоему отцу пошла, чтобы заставить тебя жениться на дочери, но… переиграла. Батька у тебя ещё тот придурок, надеюсь, это не наследственное. Выяснилось, что женишься ты, соколик мой ясный… — бабушка потянулась рукой за топором, но я перехватил её вовремя. — Тогда Наталье и сорвало крышу. Она отнесла заявление в полицию как раз вовремя, ты ж уже неделю в КПЗ чалился? Я её не оправдываю, Мирон. Но это не она…

— Я никогда не был женат, Аля, — сжал челюсть, чтобы не брякнуть лишнего.

— Мстила за честь дочери, — Аля плеснула себе ещё коньячка, выпила и занюхала папироской. — Я бы тоже мстила. Не хочешь жениться - на колыму!

— Лучше бы меня спросили для начала, Алевтина Александровна. Все что-то делали, решали, прятали, фамилии меняли… Но без меня!

— Не говори Ольке, — старушка сжала мою руку. — Мы все напортачили. Все… Не говори… Хочешь, мне все расскажи, я с собой унесу твою боль, но сдержись, Мирон. Она никогда не простит себе…

— Нечего прощать, — я затушил сигарету, пожал бабушке руку и встал. — Это я козёл.

— Согласна, — закивала Аля. — Козлина, каких поискать! Правда забираешь их от меня?

— Правда.

— Мироша… — на веранду влетела Оля, вся в красных пятнах от нервного напряжения. — Я не оставлю бабушку одну!

— Значит, с нами бабушка поедет, — пожал плечами.

— Ещё чего! У меня вальс по четвергам, а в выходные преферанс и покер. Я не намерена тухнуть с вами в городе, — шикнула Аля, пряча бутылочку в рукав.

— Мироша, ну нельзя так. У Миши школа осенью, друзья, да и бабушка старенькая уже, — Оля заикалась, пытаясь донести до меня свои сомнения.

— Оля, — цыкнул я, дергая к себе за руку. — Запомни, что нет ни одной проблемы, которую мы не смогли бы решить. Ни одной!

— Я через месяц на работу выхожу, а школа в десяти минутах отсюда. Хорошая школа, Королёв. Мишке понравится, — дергала она меня за руку. — Давай договариваться, Мироша. Только не руби с плеча. Давай договариваться!

— Месяц?

— Да.

— Тогда договор, — я протянул ей руку. — Ты даёшь мне месяц, Сладкова, чтобы стать отцом для Мишки, а тебе не просто однофамильцем. Живем там, где я скажу неделю, а в выходные «Вишнёвый», тебя устроит?

— Устроит, — закивала Оля.

— Но вместе! Каждый день, Олька. С утра до ночи, без каких-либо предлогов сбежать и прятаться. Вы узнаете меня, я – вас. Договор?

— Хорошо…

— А через месяц ты становишься моей женой, — я нагнулся к ней, поцеловал в кончик носа. — Настоящей! Если тебя все устроит. На привязи тебя держать не стану.

— Ну и зря, — крякнула Любовь Григорьевна, высунувшись из-за пушистой туи. — Царёв тоже либеральничает с Катериной. За хвост и в ЗАГС. Правильно я говорю, Аля?

— С прискорбием заявляю, что согласна я с Любой. Королёв, ты дурак.

— Она ещё сама за мной бегать будет, — рассмеялся я, обнимая растерянную Олю.

— Ба… — захихикала Сладкая. — А ведь буду… Побегу!

— Тогда к вечеру будьте готовы, — поцеловал Олю ещё раз, кивнул старушкам и пошел в сторону соседнего дома, где на ступеньках уже возвышались Керезь и Сашка. — Оля, все вещи собирай! Слышишь?

— Слышу, Мироша… Слышу…

— А мне почирикать кое-с кем надо…

Глава 25.

— Здоро́во, — Царёв хлопнул меня по плечу, как только я взбежал по лестнице веранды, на которой стояли друзья. — Живой?

— Не дождётесь. Сань, а есть у тебя в «Вишневом» что-нибудь на продаже? — внутри кипела злость на то, что приходится уходить, что приходится сдерживать свои эмоции перед Мишкой, но перекрывал это всё восторг, что сегодня моя пустая квартира навсегда потеряет тишину, что шла в комплекте от застройщика.

— О! Потеряли пацана, — не на шутку развеселившись, Керезь рухнул в гамак. — Вы можете как-то поаккуратнее, что ли? А то разом двух холостых друзей лишился. По очереди сложно, что ли? Сердце у меня слабое, парни…

— Ладно, — крякнул Царёв, переворачивая гамак ногой так, что Гера рухнул на пол, сотрясая веранду своим немалым весом. — Покажу тебя врачу своего деда, он и сердце лечит, и недержание, включая словесное. Мирон, в «Вишнёвом» вообще ни одного свободного участка.

— Жаль, друг. Мне очень жаль, правда. Неловко даже как-то выгонять тебя со своей фазенды. Ты, кстати, успел прибрать после своего приступа ревности? А то у меня ребёнок маленький, сам понимаешь, — я прищурился, рассматривая удивленное лицо друга. — Ладно, так и быть … на время. Пока ты ищешь для меня подходящий вариант.

— А если не найду? — Саня достал сигарету, но, запнувшись о мой возмущенный взгляд, покорно убрал в карман джинс.

— Построишь, — я пожал плечами, пародируя фирменный жест Царёва.

— Вот же мне повезло, — друг рассмеялся, не сдерживая радости, что плескалась в его голубых глазах.

— Твоя жена – крестная мать моего сына, между прочим…

— Договорились. Но чур не к завтрашнему дню.

— К сентябрю успеешь?

— Успею, Королёв… Успею.

— Для меня задания будут? Может, метро построить? — все не мог уняться Гера. — Ты только скажи, я видел у Мишки там совок и ведёрко у калитки валяются. Хоть сейчас начать могу.

— Будет, Гера, — пропустил довольную ухмылку Керезя, но мне уже было не до шуток. Я всё посматривал на часы, понимая, что пора… — А найди мне Лену Лебедь? Она училась со мной вместе. Говорят, в Штатах живет, так вот мне контакт её нужен.

— Фух… — Гера наигранно стер пот со лба. — Это я могу.

— Есть ещё парочка заданий, — я махнул Катерине, чтоносилась по участку, гоняя с Мишкой футбольный мяч. Будущая Царёва понятливо кивнула, отправила мяч на участок Ольки, проводила Мишку за калитку и вприпрыжку бросилась к нам. — Гера, достань на субботу три билета на хоккей?

— Ты жив, мой дружочек? — Катя, несмотря на откровенное недовольство Сани, аккуратно приобняла меня. — Ты пережил Армагеддон, поздравляю с боевым крещением. Царёву в своё время тоже досталось от моей буленьки.

— Рано ещё поздравлять. Смотри, как на топор косится. Катя, через час у тебя встреча с Ксюшей, — я посмотрел на брякнувший телефон, на экране которого высветилась тонна разгневанных смайликов от подруги, что уже второй день обустраивает комнату для Мишки в моей пустой и холодной квартире. — Она приедет вместе с доставкой мебели. Яочень прошу тебя, помоги ей. Квартиру ты знаешь, — вложил в руку растерянной Катерины ключи и, махнув Ольке, обнимающей Мишку, пошёл к машине. — Я в долгу не останусь.

— Этот не останется, — вздохнул Керезь и пошёл следом, понимая, что ему предстоит бессонная ночь. — На ужин хоть пригласишь?

— Не сегодня… Вечером я с семьёй, — последние слова вылетели с хрипом, словно провели по наждачке, в которую превратилась слизистая горла.

—  Мирон, — окликнул меня Царёв, когда я уже садился за руль. — Знаю я эти напряженные морщины, что задумал? Вернее, чем помочь?

— А это зависит от того, как пройдёт моя встреча. Ладно… Пора мне… До вечера…

Ехал по знакомой дороге, прислушиваясь к сердцу, что должно было отбивать нервный танец, и даже усмехнулся, понимая, что тихо… Тем лучше…

Припарковался, закурил, осматривая двор, в котором не был много лет. Металлический гараж, за которым я с утра до вечера караулил Сладкову, снесли… Круглосуточного магазина, в котором покупал воду, чтобы умыться, кефир и булку с маком на обед, уже не было, а покосившиеся скамейки, на которых сидели бабульки, подозрительно осматривающие мою машину, убрали. Ну, и хорошо... Только их осуждающих взглядов мне не хватало.

Одиннадцать… Вышел из машины, прошёл по современному мягкому покрытию, сменившему мелкий песок на детской площадке, нажал заветный номер квартиры на панели домофона… Дверь открылась мгновенно. Ждёт…

Взметнулся на нужный этаж, толкнул приоткрытую дверь, в которую входил много раз, и вдохнул знакомый аромат цитруса.

— Здравствуй…

— Здравствуйте, Наталья Михайловна, — я опёрся о дверной косяк, осматривая коридор, что застыл в моём мозгу чётким воспоминанием. Взгляд скользнул по двери комнаты Сладкой, сверкнув глухими створками…

— Проходи, Мирон, — прошептала женщина. Попытка улыбнуться далась ей тяжело, на миг показалось, что глаза её блестят слезами… нет… не показалось. — Кофе?

— Да, спасибо, — снял кеды, по привычке оставив их чётко на коврике.

Женщина нелепо кивала головой, приглаживала идеальную укладку и разглаживала отсутствующие складочки на трикотажном платье песочного цвета. Она развернулась на каблучках и как-то рвано пошла на кухню, запнувшись на полпути. Всё в ней транслировало напряжение. Признаться, я и не ждал, что она согласится на разговор, ожидал, что взорвётся тирадой гнева и бросит трубку. Но нет, она выдержала паузу, а потом назначила время. Сухая, холодная… Это не та мама, от которой пахнет ванилью и жареными котлетами, а та, что вызывает страх и восхищение стальной осанкой, красотой лица и идеальной аккуратностью. Правильно Аля сказала… С обложечки она, и жизнь свою строила по журналу, в сценарий которой, ну, никак не входил татуированный хулиган и отбившаяся от рук дочь. Смотрел на неё и понимал, что не врала Аля. Не врала.

— Только давай без прелюдий? — рука матери дрожала, когда она насыпала длинной медной ложкой кофе в турку, дрожала, когда доставала знакомые чёрные чашечки с золотой кромкой из верхнего шкафчика и расплакалась ровно на том моменте, когда кивнула мне в кресло, за которым я обычно сидел, поедая её вкусные пирожки с яйцом и луком. — Я ко всему готова уже.

— Если вы готовитесь к скандалу, то можете расслабиться, Наталья Михайловна. Моей исповеди вы тоже не услышите, совесть вашу тяготить я не стану. Думаю, вам и без меня есть о чём подумать, поэтому перейдём прямо к делу, — я опёрся о подоконник, на котором обычно сидела Олька, почему-то не сумев пересилить себя и сесть в кресло. — Мне нужны факты. Часть я собрал, но этого ничтожно мало. Поэтому я очень рассчитываю на ваше откровение, Наталья Михайловна… Один раз, и больше вы меня не увидите, потому что у меня впереди счастливая жизнь рядом с любимой женщиной и сыном, которого лишили отца, а в прошлое я больше не вернусь.

— Что ты знаешь? — женщина апатично наблюдала, как выкипает из турки кофе прямо на идеально отполированную стальную плиту и не двигалась, опустившись на стул. Она еле двигалась, словно обессилила, а может, наоборот, впервые позволила ощутить себе всю тяжесть совершенных поступков.

— То, что могла знать Олька, — я выключил газ, стёр коричневую лужу белоснежной тряпкой, промыл турку и снова налил воду, чтобы всё же сварить кофе.

— Мы не разговаривали с дочерью много лет. Да мы совсем с ней не разговаривали не потому, что не любила я её, а потому что меня не научили этому. Моя мать меня так воспитывала, и я так держала доченьку… — она уронила голову на руки и стала захлёбываться горькими слезами, что душили её. — Она никогда не простит меня… Никогда! Я сначала думала, что во всём виноват ты, Королёв… Ты! Испортил мою милую девочку, разрушил ей жизнь, выпотрошил перину, на которой мы растили её не для тебя, Мирон…

— Согласен, — кивнул я, разливая кофе по чашкам. — Дальше?

— Мне Токарева рассказала, что Ольга спуталась с дворовым хулиганом. Я даже не поверила, потому что на глазах дочь у меня всегда была. Выгнала я тогда соседку из квартиры, только та мне всё про дневник твердила в жёлтой обложке… На весь подъезд кричала, что упустила я свою дочь, а её Настенька в МГУ на бюджет уже поступила, а моя пойдёт на панель побираться, после того как в подоле принесёт. Тогда и … Не утерпела я и пошла в комнату дочери. Лучше бы я этого не делала, Мирон, потому что нашла тот дневник, в котором Олька описывала каждую вашу встречу…

— Наталья Михайловна, — я открыл окно, кивнул на сигареты и, получив неохотное разрешение, закурил, отчаянно стараясь выдыхать дым на улицу. — Я плохая жилетка, до и жалеть я давно уже разучился. Вам бы с этим лучше к дочери, а мне факты нужны. С дневником всё понятно. Про Лебедь вам кто сказал?

— Галина Петровна, — подобралась Наталья Михайловна, стёрла тушь и подняла на меня заплаканный, чуть растерянный взгляд. — Завуч. Она девочку ту к поступлению готовила, а потом помогала всю учёбу, даже диплом ей писала, всё мечтала, что её отец оценит жест и возьмёт к себе на работу в университет.

— Зачем ей университет? Она и в школе неплохо жила. Знаю я, сколько в конвертах ей заносили, чтобы она деток подсадила, направила, подтянула, — хмыкнул я, вспоминая отвратительную гримасу завуча и эту гульку на макушке, скованную десятком шпилек, что вместе с волосами держали её лицо. Вся школа шутила, что когда она распускает косу, то и лицо расплывается до пола.

— Какая школа? — нервно рассмеялась Наталья Михайловна. — Её же выгнали сразу после твоей стычки с тем практикантом, которому ты морду начистил. Племянник это её был. Я думала, ты знаешь… — женщина открыла рот, изучая мою реакцию. — Ты зря тогда…

— Зря? — настала моя очередь хохотать. — А вы знаете, что произошло на самом деле?

— Конечно, — фыркнула она. — Меня же час распекали на ковре у директора…

— А вы знаете, что он зажимал Лялю в раздевалке? А она молчала… Думала, сама справится! Некому ей было рассказать, мне стеснялась, а вам бесполезно, вы ж ГалинуБланку слушали больше, чем дочь собственную. Узнал я поздно… А когда тот уё… придурок понял, что прижали его, то и поведал жалостливую сказку про девочку Ольку, что прохода ему не давала. А знаете, кто подтвердил его слова?

— Кто? — голос Натальи Михайловны пропал, она даже шептать не могла, спросила одними трясущимися губами, вцепившись в меня знакомыми глазами цвета мокрого от дождя асфальта.

— Та, кто часами просиживала на вашей кухне… Галина Петровна, — рассмеялся я, пытаясь сложить пазл в голове. — Она грудью пала на амбразуру, пытаясь отмыть мразь ту. Племянник… А я-то голову ломал, чего это она под пули за сопляка похотливого готова лечь был. Я и морду ему чистил, и руку сломал, и у дома караулил, пытаясь заставить забрать свою кляузу, но не помогало. Он словно пилюль храбрости наглотался. Мне ничего не оставалось, как пойти на поклон к деду. Он пообещал помочь, заверил, что всё решит, и я могу спокойно ехать во Владик. Я уехал, дед решил, как и обещал. Подонка выгнали, Олька осталась в школе… Вот только, когда я вернулся, меня и закрыли по заявлению Галины Петровны за тяжкие телесные. Свидетелем она выступала. Но это так, для информации. А теперь про своё заявление мне расскажите.

— Ольга ничего не писала, — вновь опустила голову мать. — Я обманом взяла её подпись… Хотела напугать твоего отца, чтобы он усмирил тебя и жениться заставил, потому что она была беременна. Знала, но молчала! — внезапно закричала сдержанная Наталья Михайловна. — Ребёнок мой достоин был родить в браке, а внук достоин был иметь отца настоящего, а не труса. Я прикусила своё эго тогда, сама пошла на поклон к родителям, чтобы ты ответил за свои поступки, чтобы не позорил мою Оленьку, что спать без тебя перестала. До утра сидела на подоконнике и ждала тебя! А тебя не было!

— А меня и не могло быть…  — наблюдал за содроганиями женщины, чья жизнь только что дала трещину. Она так думает, но на самом деле это произошло много лет назад, когда она не выбрала дочь… Я помню тот педсовет, сидел в коридоре, дожидаясь Ольку.

***

…прошлое…

— Заберу… — шептал себе, как мантру. Сжимал руками деревянную скамью, сидя в коридоре напротив кабинета директора, откуда слышались крики и рёв Сладковой. Этот завывающий звук сердце моё разрывал на части. Хотелось ворваться, забрать её и прижать к себе, чтобы стереть с ее лица слезинки. Ну и пусть осудят! Ей скоро восемнадцать, поженимся, и им всем придётся смириться.

— Заберу… — дверь распахнулась, и в коридор выбежала Олька. Её отрешённый, наполненный паникой взгляд пригвоздил меня к скамье. Девочка моя мотала головой и отчаянно шептала: «Не надо, Мироша… Не надо…» Она напоминала запуганного зверька, готовящегося к смерти, её фирменный румянец сменился мертвецкой бледностью и подтёками крови от прокушенных губ. Следом из кабинета вышла красная от стыда мать, что непоколебимой глыбой прошла мимо, не видя ничего вокруг. Глаза её были стеклянными, а движения безжизненными. Зато выплывший в своей блядской походке практикант светился счастьем и несколько секунд, абсолютно не скрывая похоти, смотрел на задницу Сладковой, что убегала вслед за матерью.

Тогда меня и перекрыло. Вот она, ошибка. Будь я тогда сдержанней, выбери Ольку, а не утолить жажду мести, то всё иначе было бы! Но я повёлся на заплаканный взгляд Сладковой, что умолял меня не подходить к матери, и помчался утолять мимолётное желание убить. И убил бы, если бы не случайно проходившая мимо Ксюха и её парень Игорь…

— Мирон, — рыдала Сеня, лежа на мне. Она сжимала мои руки, прижимала к земле, капая на моё лицо огромными слезами. — Не трогай его! Пусть проваливает! Не губи себя, Королёв! Не губи!

— Мирон, уймись, — Игорь поднял с земли в очередной раз разукрашенного парня и оттолкнул подальше. — Проваливай, придурок, пока жив!

— Убью… Всё равно убью… — хрипел я, глотая слёзы. Сердце разрывалось на части, потому что перед глазами стояло лицо моей любимой девочки. Униженное… Растоптанное… Убитое…

— Иди к деду, Мирон! — рыдала Сеня, тряся меня за плечи, пытаясь привести в себя. — Иди, пока не убил его. Только он Ольке поможет спастись от позора! Он же всю жизнь в министерстве работал!

***

— Ты в тюрьме был? — прошептала женщина и стала кусать губы, отчаянно пытаясь пристроить растерянный взгляд. — Да? Поэтому не пришёл? Поэтому? — билась в истерике Наталья Михайловна, сжимая пальцами край стеклянного стола, оставляя отвратительные отпечатки, которые просто ненавидела. Но сейчас ей было всё равно. Спокойное сердце моё заскакало от жалости. Мне правда было её жаль, потому что свою глупость и наивность я давно уже простил, да и не стар я ещё, всё впереди. А вот Наталье Михайловне принять то, что ей воспользовались в угоду собственной жажде мести, было ой-как больно…

— В тюрьме я никогда не был, но четыре месяца в изоляторе просидел. Дальше? — цыкнул я, возвращая в нужное мне русло и её, и свои мысли, что так настойчиво утекали в прошлое. Нельзя, Мирон… Тебе нужны факты!

— Отец подтвердил слова Галины Петровны… Тогда я и отнесла заявление на изнасилование в полицию, и заключение врача с побоями приложила…

— Которые вы и сделали…

— Наташа? — тихий шепот прервал наш разговор. Я даже не понял, когда в дверном проёме кухни появился мужчина…

— Стас!

— Что ты сделала? — шептал он, хватаясь за сердце. — Наташа… Что ты сделала?

Глава 26

— Что ты сделала, я спрашиваю? — захрипел мужчина, стекая по стене прямо на пол.

— Тихо, — я еле успел подхватить побледневшего отца под руки и усадить его в кресло, где ещё недавно сидела Наталья Михайловна, забившаяся в угол у холодильника. Она уже не сдерживалась, рыдала навзрыд, наплевав на соседей и открытое окно. Кусала кулаки, размазывала тушь и не сводила глаз с мужа, что раскачивался из стороны в сторону, как обезумевший.

— Стас… Стас… — женщина стекла на пол, закрыла глаза на мгновение, а потом распахнула и поползла к ногам мужа. Длинные дрожащие руки тянулись к нему, как безжизненные веточки к солнцу.

— Тихо! — крикнул я, открывая верхний ящик, где у них хранилась аптечка. Знал, потому что Олька не раз обрабатывала мои ссадины. Дула на раны и методично обрабатывала рассеченную губу, после покрывая лёгкими поцелуями, что заживляли лучше зелёнки. Достал корвалол, два стакана и, свернув пластиковую пробку, щедро накапал в оба стакана. — Поздно рыдать… Поздно!

Вложил в руку отца стакан и подтолкнул ко рту. Мужчина глаз с меня не сводил, шарил взглядом, роняя огромные слёзы, что скатывались по лицу и терялись в седой щетине. Опустился на колени, отодрал руки Натальи Михайловны, прижал к себе и, заставив открыть рот, влил в неё вонючую настойку. Скорой мне тут только не хватало.

— Ты Мирон? — прошептал Станислав Андреевич, роняя на пол пустой стакан, что тут же превратился в груду осколков.

— Я, — усмешка вырвалась, хотя я понимал, что это низко. Но вся эта ситуация, к которой, казалось бы, я был готов, напрягала. Мне просто хотелось выйти, захлопнуть дверь в эту квартиру, что таила горы воспоминаний прошлого, и уехать к сыну и Сладкой.

Отец закрыл глаза, откинулся на спинку стула и сбросил руку жены, сжимающую его запястье. Глубоко вдохнул, встал и кивнул мне, приглашая пройти за ним. К разговору с отцом, признаться, я не готовился. Думал по-быстрому вытащить из маменьки сухие факты и отчалить восвояси… Но что-то явно пошло не так. Если по отношению к матери моё мнение было сформировано уже давно, то этот мужчина оставался для меня загадкой. Единственное, что я знал — Олька моя очень любит его. Значит, есть за что. Придётся успокоиться и не напортачить ради неё.

— Станислав, — мужчина протянул мне трясущуюся руку, как только мы вышли из кухни, оставив разбитую женщину на полу. Мне правда было её жаль, по глазам видел, что мир её рухнул, но мой опыт, построенный на кознях родных и любимых людей, помог переступить и идти дальше.

— Мирон, — я ответил на рукопожатие и вошёл в кабинет. — Я даже не знаю, что говорят в таких случаях.

— Признаться, я тоже, — мужчина сел в кресло за рабочим столом, закурил, подвинув пепельницу на середину стола, и кивнул на стул напротив. — Где Оля?

— Дома, — я посмотрел на часы, понимая, что выбиваюсь из графика и придётся напрячь Царёва и Керезя ещё парочкой заданий. Достал телефон и отправил сообщения друзьям, выдохнул, растер ладонями лицо, чтобы стереть растерянность. — Станислав Андреевич, я не буду пытаться понравиться вам и изливать душу, потому что сегодня у меня просто нет на это времени. Поговорим по-мужски?

— Поговорим, — отец достал из ящика аптечный бутылёк, накапал очередную дозу в стакан с водой, осушил и, сложив подрагивающие руки на столе, поднял на меня полупрозрачные серые глаза.

— Я – отец вашего внука и очень люблю вашу дочь. И просто прошу принять это как данность, потому что девять лет, что вырваны из моего сердца, никак не смогли изменить этот факт. Я быстро расскажу о себе, а потом мы решим, стоит ли продолжать наше знакомство. Я провел три месяца в СИЗО по обвинению в изнасиловании Сладковой Ольги Станиславовны по заявлению, подпись в котором обманом получила ваша жена Сладкова Наталья Михайловна, пока отец не сжалился и не вытащил меня, поставив единственное условие – армия. Между заключениями у меня было три дня, которые я провёл под окнами вашего дома, пытаясь понять, что произошло. После армии я почти год жил в машине во дворе, пытаясь найти хоть кого-то, но ни вас, ни Ольки я не увидел. И вот… Спустя много лет я случайно встречаю мою Лялю, которая убегает от меня, как от огня, сыпля проклятиями в мою сторону! А еще через пару недель я выясняю, что у меня растёт сын, родство с которым может ставить под сомнение только слепой. И вот теперь я стараюсь собрать мозаику, что рассыпалась много лет назад. Вы мне можете в этом помочь?

— Наталья! — крикнул мужчина, уложив руку в район сердца, а я стал корить себя за то, что не сдержался.

— Да, — женщина тихо вошла в кабинет, прислонившись всем телом к дверному косяку, будто тело ее не держало.

— Сядь, — Станислав Андреевич кивнул на диван. — Я задам тебе несколько вопросов. Ты знала о Мироне?

— Да, — женщина кивнула как-то безвольно, еле подняла голову, чтобы столкнуться со взглядом мужа.

— Ты подделала подпись Ольги?

— Я не подделывала. Просто подсунула уже приготовленное заявление.

— Кто подсказал? — прищурился Станислав Андреевич, всё сильнее массируя рукой область сердца.

— Галина Петровна, — женщина стёрла слезы, опустила руки и сжала пальцы в замок. — Она сказала, что знает Мирона, как облупленного. Он испортил не одну девочку, а ещё до смерти избил её племянника.

— Я спрашиваю про заявление, Наталья, — мужчина встал и стал расхаживать по кабинету, очевидно, чтобы справиться с нервами.

— Я просто хотела, чтобы он женился! — отчаянный крик Натальи Михайловны стаей птиц стал метаться по квартире, отлетая от одной стены к другой. — Не хотела, чтобы моя дочь растила ребёнка одна, чтобы в неё тыкали пальцами, чтобы все шептались и говорили, что дочь профессора – шлюха!

— Пошла вон… — последнее слово пулей ударило обессилевшего мужчину. Станислав Андреевич согнулся так, будто ему под дых ударили, он успел схватиться за край стола и рухнуть в кресло, роняя голову на руки. Его тело стало содрогаться прорывающимися хриплыми рыданиями. — Дрянь… Дрянь…

— Станислав Андреевич, мне лучше уйти, — я поднялся, понимая, что больше ни минуты не могу находиться в этой квартире. Хотелось вдохнуть свежий воздух, очистить переполненные болью лёгкие и забыть обо всём, что пришлось увидеть. — Вот мой номер телефона, Оля и Мишка переезжают ко мне, сами понимаете, что иначе быть просто не может. Но я буду рад поговорить с вами ещё раз. Двери моего дома всегда открыты. А с Натальей Михайловной должна поговорить Оля. Я вмешиваться не стану и приму любое её решение.

— На языке все крутится «мне жаль», но это будет плевком в сторону дочери. Мирон, она моя девочка. Грустная, молчаливая и оградившаяся… — только и мог произнести Станислав Андреевич, вскидывая абсолютно красные глаза. — Я думал, что она забеременела на первом курсе. Чужой город, новые знакомства, свобода от железного занавеса родительской опеки. Я даже не злился, просто принял. А нужно было пытать! Учинить ей допрос и не отставать, пока не признается!

— Станислав Андреевич, — я протянул на прощание руку. — Вы остались для неё единственной ниточкой, что ведёт в родительский дом. И думаю, что если бы надавили, то и эта ниточка бы лопнула. Я разберусь. Слово даю.

— Мне не это слово нужно, Мирон… Не это…

— Люблю Ляльку так, что дышать больше без неё не смогу. И сына люблю. Обещаю, что с сегодняшнего дня ваша дочь будет светиться от счастья…

Не успел я сесть в машину и закурить, чтобы выгнать из лёгких этот приставучий аромат цитруса, как зазвонил телефон.

— Я убью тебя, Королёв! — шипела Сеня, а где-то в далеке слышался женский визг и угрожающий бас Царёва. — Но позже, потому что Мишка просто обязан увидеть красоту, что я сотворила всего за сутки!

— Мишель, — рассмеялся я, сбрасывая напряжение. — Мы будем через час. Спасибо тебе большое…

Рванул в сторону «Яблоневого», впуская в душу трепет, что на пару часов исчез, чтобы я смог вернуться в то дерьмо, из которого еле выбрался. Но даже не думал себя жалеть, потому что моей девочке в тысячу раз было сложнее.

Въехав на территорию посёлка, зацепился взглядом за пустующий участок с полуразрушенным строением справа от светлого дома с колоннами, принадлежавшего Катерине. Губы растянулись в довольной улыбке, внезапное тепло потекло по рукам, вспыхнув пламенем в подушечках пальцев.

— Теперь всё будет хорошо… — обещал не кому-то, а себе. Не желание загадывал, не на ромашках гадал, а себе слово давал. Всё сделаю. Землю зубами вспашу, но сделаю серые глаза счастливыми. Сотру все следы слёз!

— Королёв! — деревянная калитка распахнулась, как только я припарковался. Раскрасневшаяся Ляля выпнула огромный чемодан, села на него сверху и откинула с лица прилипшие пряди светлых волос.

— Королё-ё-ё-ёва… — протянул я, выскочил из машины и прижал к груди девочку, от которой больше не пахло тем домом. — Что случилось?

— Мишка… Он категорически отказывается ехать без приставки!

— Ну, а в чём проблема?

— В том, что я не дочь миллиардера. Её купить сначала нужно. А ведь он весь в тебя, — зашипела она, обвивая руками за шею. Потянула носом, вздрогнула и напряглась. — Ты был дома?

— Дом? — чертыхнулся мысленно, поцеловал её в шею и отстранился. — Я сейчас покажу тебе твой дом.

— Я же могу передумать.

— Кто тебе даст это сделать? Ты подписала «Договор на любовь», милая. У меня и свидетели есть.

— Я – свидетель, — бабАля по классике жанра появилась из ниоткуда, раздвинула ветви яблони и уложила подбородок на забор, рассматривая нас с подозрительным прищуром. — А чего это Царёвы, как ужаленные, умотали, и красавчик этот знойный сразу за тобой удрал, даже ручку старушке не обслюнявил? Олька, если он повезёт тебя в Дубаи, знай, что продать в гарем хочет.

— Эх… БабАля… Я уже люблю вас, честное слово, — расхохотался, очевидно слишком громко, потому что с диким воплем на нас уже бежал Мишка, таща по тропинке огромного серого зайца.

— Дядь Мирон! Мы будем жить с тобой?

— Да, я же тебе сказала, Миша, — Оля чмокнула подлетевшего сына, забрала зайца и стала отряхивать от пыли. — Пока у бабушки будут делать ремонт, мы поживём у Мирона. Согласен?

— Конечно!

— Тогда поехали, Мишаня…

Дорога до города была быстрой, я даже не успел насладиться непрекращающимся щебетаньем сына и напряженным дыханием Ольки, что изо всех сил сжимала мою руку, словно пыталась выломать пальцы. Занервничала она сильнее, когда мы въехали на подземный паркинг, а когда пришло время выходить, и вовсе вцепилась в дверную ручку.

— Мироша… — её глазки забегали, в уголках стали собирать слёзы. — Что я делаю? Так нельзя…

— Можно. Пойдём покажу, Сладкая, — я перекинул её через плечо, подхватил за ручку чемодан и кивнул хихикающему над матерью пацану. — Жми кнопку, Мишка.

— Королёв, отпусти! — зашипела Олька, тарабаня кулаками по моей спине.

— Королё-ё-ё-ёв? — округлил глаза Мишка, роняя зайца на пол.

— О-о-о-ой…

Глава 27.

— Сюрприз! — двери лифта звякнули, разрубив тяжелую тишину в лифте, что стала давить на каждого. Мишка медленно переводил подозрительный взгляд с меня на мать, что продолжала болтаться вниз головой, постоял ещё минуту, прикусил губу и выскочил из лифта, угодив прямо в руки Катерины.

— Катя! Ты тоже будешь с нами жить?

— Нет, Миша, — звонкий смех Катерины заставил нас дышать, Олька обмякла, уже не смущаясь того, что висит на плече задницей к друзьям, вывалившимся на площадку встречать новоселов. — Помогу вот только мамке твоей слезть с Мирона, а то тяжело ему, чаю попью и пойду.

Катя выпучила глаза и стала дергать меня за руку, чтобы я наконец-то отпустил Сладкую. Но проблема в том, что ни я этого не хотел, ни Олька стоять на ногах не смогла бы.

— Идём, Мишаня, — вытолкнул чемодан прямо к ногам улыбающегося Царёва, взял малыша за руку и повёл в квартиру.

— А у бабАли долго ремонт будут делать? — было заметно, что Мишка смущен, озадачен и переполнен вопросами, ответы на которые ему не понравятся.

— Ты ещё в квартиру не вошёл, а уже хочешь обратно? Не-е-ет, дружище, так не пойдёт, — стукнул в дверь дважды и только после ответного стука, приложил магнитный ключ. Дверь распахнулась, впуская нас в свою темноту, но всего на мгновение…

Мишка взвизгнул от ярких вспышек лазера, что кромсали мглу на слайсы. Олька тоже заелозила, очевидно устав смотреть на мир вниз головой, шлёпнула меня по спине, чтобы отпустил.

— Что это? — прошептал Мишка, хватая меня за указательный палец. — Дядь Мирон?

Я тихо посмеивался, наблюдая, как две фигуры с отчаянным воем носились по моей гостиной, пуляя друг в друга лазерными лучами, различить их можно было по специальным жилетам, силуэт которых был очерчен небольшими диодиками по контуру.

— Это наши взрослые, мужественные друзья, Мишаня, — еле сдерживая смех выдавил Саня и врубил свет. От волшебства не осталось и следа, явив Керезя и Лёву, застывших в забавных позах.

— Я не отдам! — верещал Лёва, задрав ружьё вверх, чтобы Мишка, бросившийся на перехват, не достал. Друг сдвинул защитные очки на лоб, явив такую грусть на лице, что даже всплакнуть захотелось. Доний влез на стол, прижал к себе детскую игрушку и отчаянно замотал головой.

— Дядь, ну ты же взрослый! Как не стыдно? — Мишка напустил строгости в голос, очевидно, решив давить до талого на чувство стыда, лишь бы заполучить автомат, что так красиво переливался разноцветными лампочками. — Отдай… По-хорошему… А то… А то… А то дяде Мирону расскажу!

— Рассказывай! Все равно не отдам! — Лёва поглаживал игрушку, прижимая к щеке, заговорщицки подмигивая нам, пока Мишка отвернулся, в поисках поддержки со стороны взрослых. — Я всю жизнь об этом мечтал!

— Ладно, куплю, — Гера сжалился над малышом, сдернул амуницию и положил на стол. — Держи, Мишаня. Владей.

— Там ещё есть, — Царёв достал из шкафа три большие коробки, игриво дергая бровями. — Никто безоружным не останется.

— Так! Бьёмся на две команды! Королевичи-Царевичи и Зверьё, — мы с Саней стали разрывать упаковки, засыпая коридор обрывками картона. — Мишаня, ты с нами?

— Лёва! — Керезь стал обратно напяливать жилет, пока Мишка мчался в нашу сторону, откидывая грозди воздушных шаров в форме мультяшных героев, которыми была украшена вся квартира. — Зверьём обозвали! Нас! Не пощадим ни детей, ни женщин!

— Ох, Мишаня-я-я… — не ту ты команду выбрал! — заливаясь хохотом, Доний спрыгнул со стола и рухнул на живот за банкеткой. — У тебя есть последний шанс передумать!

— Королёвы, вперё-ё-ёд! — визжал мальчишка, еле дождавшись, пока я надену на него специальные очки и жилет. — Женщины! В укрытие!

— Поняли? Женщины? — я рассмеялся, увидев девчонок, что так и замерли на пороге с открытыми ртами, наблюдая вакханалию, что разворачивалась у них на глазах, и щелкнул выключателем, погружая квартиру в темноту…

Олька

— Мирон, аккуратно! — я взвизгнула, получив подушкой по затылку, когда мы с Катериной по-пластунски пытались покинуть поле боя. Мужской крик, детский визг и противная электронная мелодия автоматов заставляла периодически зажимать уши, чтобы не оглохнуть.

— Прикрываю! — заливаясь диким ржачем, орал Королёв, в прыжке преодолевая расстояние между креслом и диваном.

— Беру огонь на себя! — визжал Мишка, грудью падая мне на спину. — Мамочка, я тебя спасу. Не бойся…

— Не боюсь, сынок… Уже не боюсь…

Здесь, лёжа на полу квартиры Королёва, меня накрыло… Слезы градом хлынули из глаз, превращая лазерное безумие в замыленную пелену. Счастливый смех Мирона, вопли Мишки и визги Катерины, что отчаянно пыталась затащить меня за угол примыкающего коридора - все смешалось. Нужно было испугаться, наверное. Но мне хорошо стало. Голова закружилась, внутри запоздало заметались бабочки счастья. Хорошо… Боже! Как хорошо!

— Ляля, нас если не ослепят, то затопчут кони! Царёв! Не бегай, не мальчик ведь уже! — кричала она, отчаянно размахивая кулаком в воздухе.

— Вызывай скорую, Катерина! — Керезь нашел самое лучшее место для укрытия — за барной стойкой, ну и заодно откупорил бутылку шампанского. — Держите, девчата… Угощаю!

— Боже! Чего это к нам такого галантного дяденьку занесло! Ты из команды противника, между прочим, — Катерина выгнулась и подхватила бутылку, вскользь по каменному полу отправленную Герой в нашу сторону. — А бокалы?

— Из горла пей, пока не Царёва ещё. У тебя осталась пара дней на безумство, — заливался он смехом, катаясь по полу. — Видишь, у меня одна жизнь осталась? — Гера ткнул пальцем на защитный билет, на котором светилась единица, а под ней грустный смайлик. — Не буду рисковать ею ради твоих изысканных замашек.

— Хам!

— Ур-р-ра!!! — верещал Мишка, запрыгивая на плечи Мирону. — Лев убит!

— А Королевич нет! — внезапно Керезь выскочил из укрытия и, чуть замешкавшись, пульнул в грудь Королёва-старшего, за что и был убит младшеньким.

— Ловля на живца, — заржал Мирон и отбил пятюню Мишке. — Все! Враг повержен, женщины спасены, конец холодной войны.

— Эх… Срочно надо заделать парочку Керезей, чтобы взять реванш, — Гера вполне правдоподобно валялся на полу, изображая убитого.

— Не дождетесь! — Мирон врубил свет, и мы с Катькой охнули, осматривая поле битвы.

— Ма-а-м, мы все уберём, — Мишка начал поднимать подушки. — Не дуйся…

Не дуйся? Глупыш мой… Да я готова орать от счастья от одного лишь взгляда на взъерошенных пацанов, что, перешептываясь, старались привести гостиную в божеский вид.

— Тут бульдозер вызывать нужно, — вздохнула Катя. — Мороженое-то хоть есть?

— Точно! Давайте есть, — Керезь шмыгнул к холодильнику. — Пусто… А может, здесь?

И уже через мгновение на кухонном острове очутилась стопка коробок с пиццей.

Громче все визжал Мишка, он словно и не чувствовал неудобства от незнакомой компании, «тыкал» мужчинам, отбивал «пятюни» и ловко вскарабкивался на плечи, по очереди объезжая каждого. Страх, что сковывал моё сердце все это время, медленно начинал отпускать. Больше не вздрагивала от резких звуков или окриков в мою сторону. Привыкала к их шумной компании, чувствуя поддержку и силы выплывать снова.

Когда пицца была съедена, Лёва врубил «Гарри Поттера», велел готовить море попкорна, приглушил свет и соединил модули дивана в огромное лежбище, где все уютно разместились.

Мы с Катей молча пили чай, наблюдая за идиллией и внезапной тишиной, что заполнила квартиру. Даже Царёв отложил вечно звонящий телефон, покорно делая вид, что наслаждается фильмом.

— Спасибо… — произнесла одними губами, но Саша меня понял. Подмигнул и закрыл глаза, намереваясь вздремнуть, раз выпала такая удача.

— Это волшебство какое-то, — тихо посмеивалась Катя, уворачиваясь от то и дело пролетающего попкорна, которым в нас целился Доний. — Лежат, молчат, о делах не спорят и даже телефоны на беззвучный поставили.

— Они помогают привыкнуть Мишке, чтобы смягчить шок. Говорят, что первое впечатление самое сильное, так вот они для него устроили представление, чтобы эта квартира всегда ассоциировалась с весельем.

— Я тут ни при чем, — Катя повернулась, задрав ладони вверх, за что и поплатилась попкорном, прилипшим к волосам от меткого удара Геры. — Мирон всё сам, я только Сене помогла с мебелью.

— Так не бывает, Катя.

— Когда-нибудь ты мне всё расскажешь, и мы с тобой погорюем о прошлом, — подруга взяла мою руку, чмокнула в пальцы и прижала к своей щеке. — А сейчас давай насладимся тишиной, пока не позвонили с проблемами на каком-нибудь объекте. Уже часа три никто не жаловался на бетон, мутность стекла и ошибку в генплане.

— Давай…

Так мы и сидели в тишине. Хорошо было. Спокойно. А меня вдруг одолело любопытство, ведь я так и не рассмотрела квартиру, куда нас привез Мирон.

Просторная, с широким коридором, огромной гостиной, объединенной с кухней, на которой хочется готовить завтраки, обеды и ужины, чтобы встретить с работы мужа. Светлые стены, красивая простая по формам мебель, без изысков. Правда, и текстиля нет, что придает ей брутальность и необжитость. Но это неважно, потому что даже самый холодный интерьер превращается в новогоднюю ёлку, когда в доме поселяется счастье. А его сейчас было в избытке. Смотрела на Мирона, что словно парализованный застыл в одном положении, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить детский сон. Мишка заснул на его плече, держа рукой за указательный палец. Парни, увидев, что виновник торжества обессилен и обезврежен, расслабились, выключили телевизор и стали тихо расходиться. Последними ушли Царёвы, оставив нас наедине с уютным молчанием, которому не нужны слова. Лишь искрящиеся взгляды, которыми мы сталкивались с Мироном. Не знаю, о чем думал он сейчас, но я будто летала. Дом… Только мы и тихо сопящий сын, уснувший в объятиях отца. Это была одна из мечт, с которой я ежедневно засыпала.

У меня язык не поворачивался нарушить это умиротворение, а Мирону нужно было время, чтобы вдоволь насытиться. Я вспомнила первый день в роддоме, когда мне принесли Мишку. Я, слабая после наркоза, тряслась от холода и безмолвно рыдала, смотря на комочек нашей большой любви. Теперь его очередь.

Мирон медленно подхватил Мишку на руки и кивнул мне в сторону коридора, где мы с Катей прятались недавно.

Там оказалась лестница на второй этаж, я еле сдержала смех, рассматривая мягкую защиту на углах ступеней, заглушки в розетках, а войдя в комнату, на которую указал Мирон, и вовсе расплакалась.

Это была настоящая мальчиковая детская со всем, что может захотеть пацан: кровать в форме домика, по конструкции которого тянулась подсветка, наполняющая помещение волшебством. Справа на стене висел огромный телевизор, под ним стояла игровая консоль, которой грезил Мишка, вокруг валялись кресла-мешки ярких цветов, на полу лежал пушистый ковёр ярко-зелёного цвета, больше напоминающий футбольный газон, а у окна разместились письменный гарнитур и современный стул для профилактики сколиоза. Все продумал… Все сделал сам…

Я почему-то так и стояла в коридоре, прислонившись к стене. Не могла найти в себе силы войти и нарушить их единение. Стояла, впитывая волшебство момента. Королёв своими большими татуированными ручищами снимал детские носочки, поправлял одеяло, а после и вовсе лёг рядом, не в силах выйти из комнаты.

Ноги мои задрожали, а веки стали тяжелыми. Неимоверная усталость навалилась на меня бетонной плитой. Увидела приоткрытую комнату по соседству, вошла и сходу рухнула на мягкую кровать, мгновенно провалившись в сон…

Глава 28.

— Спит…

— Неа… Притворяется.

— А я говорю, спит.

— Мне лучше знать! Она притворяется, — не выдержал и захихикал Мишка. — Она всегда так делает, когда ждёт завтрак от бабАли.

— Но здесь её нет.

— Не-а.

— Значит, придётся приготовить для мамы что-то вкусное самим. Как насчет гренок?

— Ну, нет уж… — прохрипела я, пытаясь перевернуться на бок. — Спалить дом хотите? Нам больше некуда переезжать, помните об этом.

— А что же нам делать, мамочка? Мы очень кушать хотим, слышишь, как у дядь Мирона животик урчит? А пельмени у тебя есть?

— Есть, — Мирон ловко просунул руку под одеяло, которым я оказалась укрыта и стал поглаживать мою щиколотку, медленно спускаясь к ступне.

— Пельмени утром? — я села в кровати, откинула с лица волосы и тут же нарвалась на гогот. Эти заговорщики толкали друг друга в плечо и заливались, откровенно тыча в меня пальцами. — А я передумала. Сейчас встану и сделаю овощи на пару без соли. И никто не встанет из-за стола, пока не опустеет тарелка!

— Не-е-т, мамочка, это очень жестоко!

— Зато справедливо. Если у вас есть силы хихикать над матерью, то и полезный завтрак осилите.

— Ой-ой… Не врет, дядь Мирон, — Мишка взобрался на кровать, обнял меня, а потом стал пальчиками елозить по лицу. И вот тогда я поняла, что, очевидно, сейчас похожа на панду с чёрными подтеками под глазами, потому что на умывание сил вчера не осталось.

— Ладно, прощены.

— Ур-р-ра!

— Так что насчет завтрака? — заиграл бровями Мирон. — Что ты хочешь, я закажу?

— Терпеть не могу завтракать покупным. Дайте пять минут, и я спущусь.

— Потерпим, Мишаня?

— Потерпим…

Парни одновременно, будто сговорившись, слезли с кровати и вышли, закрыв за собой дверь.

Несмотря на то, что больше всего на свете мне хотелось остановить это мгновение и просто не шевелиться, чтобы не спугнуть абсолютно новое чувство, зарождающееся внутри, пришлось вставать…

Несмело толкнула смежную дверь и застонала, увидев огромную ванну… Белоснежная поверхность манила к себе стерильной чистотой и обещанием наслаждения.

— Мам! Ма-а-ам! Ма-а-а-а-ам!

— Оль, я сейчас правда пельмени сварю малому, иначе он сожрёт меня, — зашипел Королёв, заглядывая в ванну. — Ты чего?

— Тащи мой чемодан лучше… — я вздохнула, распрощавшись с мечтой и, быстро скинув одежду, встала под душ. Чувствовала его присутствие, знала, что смотрит. Улыбалась, отвернувшись к стене, наслаждаясь волной какого-то дикого удовольствия. Рядом. Вместе…

Сонливость и сладостную задумчивость, как рукой сняло, когда я услышала громкий визг с первого этажа. Быстро высушила волосы, надела простое трикотажное платье и побежала вниз, ещё раз похихикав над заглушками в розетках.

Но то, что я увидела в гостиной, меня заставило застыть на последней ступеньке. За столом, рядом с Мироном и Мишкой, сидел Царёв в простой белой футболке, спортивных штанах и тапочках. Мужчины нервно стучали руками по столешнице, следя за быстрыми движениями Катерины, что носилась, как электровеник, поддерживая тюрбан из полотенца на голове.

— Сладкая, подключайся. А то они пельмени собрались варить, — махнула рукой подруга. — Фен есть?

— Я тут ни при чем! — замахал руками Мирон. — Миша ответил на звонок и пожаловался своей чуткой и жалостливой крестной, что мы с тобой его морим голодом. И вот… Подмога в виде Царевичей уже оккупировала наш дом.

— Миша! — взвизгнула я. — Ещё восемь утра, не рановато для подобных обвинений? И сколько раз говорить, чтобы не отвечал на звонки взрослых?

— Да они сами пришли! — зарумянился Мишка, пытаясь найти поддержку в Саше и Мироне, но мужики почти одновременно пожали плечами, давая понять, что придётся самому выбираться из вранья. — Дядь Мирон, а тебе говорили, что ты ябеда?

Тишина зависла в гостиной на пару секунд, и даже фен перестал жужжать в коридоре, но дикий хохот все расставил по своим местам, а быстрый топот убегающего Мишки и догоняющего Королёва запустили очередной день… Хороший день. Громкий, яркий и новый…

Позавтракали мы в дружной компании. Я в основном молчала, наслаждаясь шумными разговорами, шутками и параллельным лепетом сына. Надышаться не могла, будто легким что-то мешало расправиться. Пила кофе, сидя в удобном мягком кресле с закрытыми глазами и наслаждалась потасовкой. Квартира чужая, обстановка незнакомая, вот только воздух родной. Странно…

— Миша, а пойдем к нам в гости? Хочешь? — Саша подмигнул сыну, а Катя заговорщицки заиграла бровями.

Ох… Знала я это хитрое выражение лица. Сейчас шоколад есть будут и мороженым закусывать под мультфильм какой-нибудь… И знала об этом не только я, потому что сыночка мой мгновенно притих, сдержанно улыбнулся, промокнул рот салфеткой, как в лучших домах Лондо́на, и вышел из-за стола, крепко схватив Катю за палец, чтобы передумать не вздумала. Стоял молча, терпеливо вынося мой внимательный взгляд. Не покраснел, выдержал и даже бровью не повёл. Весь в Королёва!

Это заметила не только я, даже Царёв заулыбался и осторожно взял Мишку за вторую руку.

— Идём, Мишаня. У нас квартира ничуть не хуже. Зато подушек больше.

— Пока, мамочка!

Мирон пошел провожать гостей, а я, чтобы унять нервозность, стала осматриваться на кухне. Здесь было все, о чем я и мечтать не могла: красивая посуда в буфете, хрустальные бокалы, сверкающие в витрине, современная техника, а рядом с раковиной сверкала сталью моя мечта - посудомойка. Прекрасно! Собирала со стола тарелки, прислушиваясь к странной тишине. Напевала песенку, чтобы не думать о страхе оказаться с Мироном наедине… Помогло, потому что, лишь выпрямившись, увидела, что он давно стоит, прислонившись к дверному косяку, внимательно наблюдая за мной.

— Ты специально, да?

— Ты о чём? — он улыбнулся, как сытый кот, и оттолкнувшись, стал медленно приближаться.

— О вовремя подоспевшем подкреплении, о Катерине, что увела Мишку. Ты меня пугаешь, Королёв.

— Нет. Это просто удачное соседство…

— Ты не только ябеда, Королёв, но и врун, — я инстинктивно стала пятиться назад, пока не наткнулась на столешницу кухонного гарнитура.

Знала я этот взгляд… утро над васильковым полем, что затягивало густым влажным туманом нежные, ещё по-сонному блеклые цветки. Синева становилась приглушенной, тяжелой от возбуждения.

Пальцами вцепилась в каменную столешницу, не понимая, куда бежать. А бежать хотелось! Девять лет… Между той трогательной, осторожной любовью разлилась пропасть. Передо мной теперь был не молодой парень, что боялся сделать больно и обидеть, а мужчина, который хочет меня. И не намерен этого скрывать, прятать…

— Мирон… — выдохнула, как только его руки опустились на столешницу по обе стороны от меня, загоняя в ловушку, из которой уже не сбежать.

— Боишься? — он вдохнул, ведя носом по моей скуле, пока не замер на подбородке, а потом лизнул, как делал это всегда перед поцелуем. Его губы обрушились на меня горячим взрывом, внутри внезапно что-то защёлкало, затикало и запылало, словно в камин снова и снова дрова подбрасывали. Жарко мне было от его напора и страсти, рвущейся наружу. — Почему?

— Потому что ты ураган, Мирон. Входишь в мою жизнь, а потом исчезаешь, и она заканчивается. Я не хочу больше этого! Не хочу! Не вынесу, — из глаз текли слёзы, но его это не останавливало, он будто решил испить мою боль до дна, стараясь заполнить пустоту своими ласками, поцелуями и такими откровенными касаниями…

Руки его опустились на мои бедра, побежали вверх, увлекая за собой платье, что хоть как-то оберегало меня и защищало. Мгновение, и я осталась перед ним в одних трусиках, что уже скатывались ко всем чертям по коленкам. А уже через мгновение я и сама в воздух взмыла, опускаясь задницей на холодную столешницу.

— Ураган, Ляля, не возникает из ниоткуда, — его руки не просто ласкали моё тело, они заново его познавали. Щупал, сжимал, смотрел и улыбался, лишь когда находил отметины, что были неизменны: россыпь родинок и шрам на внутренней стороне бедра от падения с велосипеда, он тогда нес меня домой на руках, не позволив и шагу ступить самой. Медленно ощупывал их, словно пытался насытиться моей реальностью и близостью. — Он закручивается медленно, под влиянием давления, разницы температур и встречного ветра. Так что ураган вызываешь ты сама, Сладкая. Смотришь, как зверёк, не веришь, что я рядом и уже никуда не уйду. А зря… Я рядом, Олька! Потрогай. Я здесь…

— Мироша… — шептала я, наслаждаясь грубым бегом его рук. Это не было торопливостью, скорее, жадностью, по-мужски решительной, крепкой и абсолютно неоспоримой. Руки вспорхнули, опускаясь на его плечи, пальцы вновь сами стали кружить по неровности затянувшегося шрама на шее. Мой… Рядом… — Скажи!

Это слово со скрипом вылетело из моей груди, я даже от боли в горле щурилась, словно колючками оно покрыто было. Хотелось до жути услышать то, о чем мечтала все эти годы.

— Люблю тебя, Лялька, — его пальцы стали впиваться в кожу, двигаясь по внутренней стороне бедер.

Распахнула глаза, сталкиваясь с его мутной синевой, и победный стон вырвался из груди громким криком.

— Слышишь? Тебя люблю, всю жизнь любил!

— Честно? — я уже не могла говорить, потому начала задыхаться от смущения, когда он бёдрами развел мои ноги шире. Подушечки пальцев заплясали по лобку, спускаясь все ниже и ниже…

— Честно. А теперь давай, сладкая, привыкай ко мне по-быстренькому… У меня в голове столько фантазий, что даже не знаю, с какой начать.

— Чёрт, — я оперлась на руки, чуть откинувшись назад, потому что тело стало безвольным, слабым и горело ожогом от каждого из его касаний. Откровенность, взгляд, который он не отводил, и тяжелое дыхание все сплеталось воедино, опьяняя хлеще алкоголя.

Его губы опустились на плечо, заскользили по ключице и ловко подобрались к затвердевшему соску, пальцы одной руки плясали колдовской танец вокруг клитора, заставляя меня забывать о том, как дышать, а вторая рука легла на грудь и легким толчком опустила меня на столешницу полностью.

— Мишка…

— Ляля… Миша в надежных руках, потому что у Царёва теперь такая же приставка, а ещё там понимающая крёстная.

— Ты специально…

Пальцы его напряглись, а ласка стала больше похожа на пытку. Он скользил по складочкам, изредка ударяя по клитору, заставляя меня вздрагивать от резких импульсов. Внизу живота все сжалось, а волна наслаждения стала накатывать с каждым ударом все сильнее и сильнее…

— Ляля, — шептал он, покрывая быстрыми поцелуями лицо. — Посмотри на меня. Посмотри…

Я распахнула глаза как раз в тот момент, когда Королёв вошёл в меня одним резким толчком… Внутри все стало взрываться, воздух превратился в раскаленную лаву, что сжигала меня изнутри, а тело завибрировало от сладостных спазмов. Он сжал мои бедра и начал второй акт пытки…

— Я люблю тебя, Ляля! Люблю…

Мой мир поплыл, как растаявшее мороженое, а глаза застыли на его губах, что вновь и вновь произносили фразу, что ожогом отпечатывалась в сердце. Любит… Правда любит!

— Люблю, — выдохнула я, и Королёв вздрогнул, глаза его распахнулись от ошеломительного удовольствия, что было сильнее любого оргазма. Я не могла уже сдерживаться и отпустила тело, отдавая всю власть ему… Мужчине, что украл моё сердце навсегда.

— Любишь… — Мирон врезался в меня в последний раз, и нас обоих накрыло лавиной. Меня изогнуло, легкие сжались, а внутри все замерло. Лишь тягучее удовольствие переливалось по венам, кружа голову.

— Люблю.

— Моя, — Королёв дернул меня на себя, прижал к груди, обвил мои ноги вокруг себя и пошёл на второй этаж. Я еле нашла силы, чтобы обнять его за шею, роняя слезы ему на плечи. — Моя.

Он толкнул дальнюю дверь, и мы очутились в огромной спальне с панорамными окнами. Широкая кровать стояла в центре, развернутая к окну, чтобы любоваться городом с высоты птичьего полёта.

— Боже, как красиво! — я выгибала голову, пытаясь осмотреться вокруг. — Это твоя комната?

— Это наша комната, Ляля, — Мирон быстро поцеловал меня в плечо и ногой открыл дверь в ванную.

— Мы не можем… Что Мишка скажет? — заёрзала я, пытаясь встретиться с ним глазами.

— Переговоры, — он посадил меня на бортик неприлично большой джакузи, и я завизжала от восторга. Всегда мечтала об этом, и Королёву мозг склёвывала, когда мы фантазировали, что, как только мне исполнится восемнадцать, обязательно снимем квартиру с огромной ванной, где будем валяться вдвоём. И вот теперь… Мы взрослые, немного поломанные, но свободные, и можем делать всё, что хотим. Слезы снова хлынули ручьём. — Считай, что у нас совещание.

— Совещание обычно в офисе, Мироша, а не в джакузи голышом!

— Я завтра закажу табличку «переговорная», слово даю! И каждый божий день мы будем дискутировать, обсуждать проблемы и искать их решение, — Мирон усадил меня в ванную, приглушил свет и залез сам.

— Мишка… — снова попыталась я перевести тему, но Мирон не дал. Сгреб меня в свои объятия, сжал ладонями грудь и начал играть сосками. Его губы рассыпали поцелуи по плечам и шее.

— Ляля, — Королев потянул меня за волосы, заставив отвернуть голову, чтобы взглядами встретиться. — Мишка есть и всегда будет с нами. Он сын, и мы с тобой всегда будем его любить, несмотря ни на что. Но есть ты и я, и если ты и я не превратимся в МЫ, то НАС не будет… Сначала МЫ, Олька… Я так люблю тебя. Тебя! Не только как мать сына, а как женщину. Красивую, нежную, такую чувственную и мою. Моя ты, понимаешь?

— Понимаю.

— Мы будет родителями, настоящей семьёй, крепкой и счастливой. А в нашей спальне ты снова будешь моей маленькой сладкой девчонкой. МЫ. Понимаешь?

Я, как болванчик, кивала головой, даже боясь проронить хоть один нечаянный звук. Мы… Нас… Он, как всегда, прав. Если не стать МЫ, то НАС не случится.

— Я очень хочу счастья, о котором мы мечтали. Помнишь, Ляля? Хочу возвращаться в шумную квартиру, спотыкаться об игрушки и втягивать аромат домашней еды. А по вечерам наблюдать, как ты читаешь книжки, забавно хмуря бровки. Давай воплотим наши мечты в жизнь? Всё сделаю, слышишь? Я взял отпуск на пару недель, поэтому готовься. Будем делать НАС…

Глава 29.

— Ты такой смешной! Делать НАС… Как это?

— У меня времени мало, Ляля. Помнишь договор?

— Ой, Королёв, ты серьезно? — шлёпнула ладошкой по воде с пеной и окатила его, чтобы смыть его сладкую довольную улыбочку.

— Конечно! Я заставлю тебя полюбить себя ещё сильнее.

— Тогда и ты будь готов, — я соскользнула, перевернулась и села на него, прижимаясь грудью. — Потому что я тоже не намерена сидеть, сложа руки. Ты готов влюбиться в меня заново? Только сильнее, по-настоящему.

— Всегда готов, — рассмеялся он, аккуратно перебирая пальцами мои волосы.

— Как быть дальше? Что по плану?

— Одни сюрпризы. Вот только свадьбу наших нянек отгуляем послезавтра.

— Что потом?

— А потом я повезу тебя на море, как и обещал. Просто представь, что я только что вернулся.

— Мы уже были на море, Мирон, — я вовремя прикусила язык, чтобы не выпалить, что есть ещё множество дел перед школой, на которые уйдёт уйма денег. Но осеклась, осматривая моего воинственно настроенного Королёва.

— И что? Много моря не бывает, и вы были без меня, между прочим. Я тоже хочу. К тому же наши друзья любезно пригласили нас с тобой присоединиться к своему свадебному путешествию. Как ты на это смотришь?

— Мирон! Это неприлично.

— Мы будем жить рядом, поэтому все хорошо. Не переживай.

— Как мы скажем Мишке? — меня током пробило лишь от одной мысли о неизбежности этого разговора. Мой сын должен знать, что у него такой замечательный отец.

— Есть идеи?

— Вообще ни одной.

— Тогда подождём немного. Я что-нибудь обязательно придумаю.

— Хорошо.

— Я хочу спать с тобой в одной кровати, Ляля. Сегодня проснулся и чуть коньки не отбросил, поняв, что один. Лежу в маленькой детской кровати, и если бы не шёпот Мишки, то сдох бы в тот же самый миг от одной только мысли, что привиделось мне все это. Поэтому привыкай, Ляля. Это наша квартира, и я больше не хочу видеть твое смущение. Твоя квартира, понимаешь?

— Понимаю.

— А дом рядом с бабушкой я тебе организую.

— Ты все продумал?

— Только то, что могу решить без тебя. Но есть пара спорных вопросов.

— Например?

— Например, школа. Подумай, быть может, ты выберешь и для Мишки, и для себя что-то поближе к городу?

— Я подумаю. Но чуть попозже, хорошо? — мне хотелось смеяться и целовать этого взрослого мужчину с по-пацански озорными глазами.

— Хорошо. Но спать ты будешь со мной!

— Мишка такой жаворонок, он обязательно пришлепает утром.

— Решим вопрос…

Мы нежились в горячей пенной ванной ещё долго, гладили друг друга, целовались, а потом вновь любили. Только уже медленно, не торопясь, смакуя каждое мгновение наслаждения.

А когда стрелки наручных часов Мирона стали подбираться к обеду, он так странно начал нервно подергиваться. Хмурился, напряженно о чём-то думая, не желая меня посвящать в то, что тяготит. А мне и знать не хотелось, я прижималась к его груди, слушала сердцебиение и думала о том, что приготовить на ужин. Большего и знать не хочу. НЕ ХОЧУ!

— Пойдем, мать, сын ждёт, — рассмеялся Королёв, примеряя новые слова, что так непривычно резали его слух.

Он принёс мой чемодан, помог разложить вещи в гардеробной, а Мишкины сам отнес в его комнату, а потом повёл по квартире, устроив запоздалую экскурсию.

— Зачем тебе такая большая квартира? — остановилась в коридоре, считая комнаты. — Я чокнусь прибираться, Королёв! Когда мечтала о большой квартире, то не имела в виду футбольное поле с перегородками!

— У меня есть помощница, Ляля, тебе не придётся…

— Даже не вздумай! — резко развернулась к Мирону, от чего он вздрогнул даже. — Я даже слышать этого не хочу! Ты понял?

— Ляль, ну перестань…

— Нет! Ты говорил, что это мой дом? Говорил?

— Говорил.

— Говорил, что НАС делать будем?

— Говорил.

— Так вот, в тех «НАС», о которых мы с тобой мечтали, пахло моей едой! И ходили мы по полу, что мыла я, и спали на простынях, выглаженных мной! Ясно?

— Переговоры, — прищурился Мирон, взял меня на руки и понёс на первый этаж, а я опять хихикала, рассматривая заглушки. — Помощница будет приходить по выходным, когда мы будем жить в «Вишнёвом», так подойдёт?

— Она не будет готовить и прибирать в наших комнатах! — со всей дури шлёпнула его по заднице.

— Договорились, — он снова посадил меня на край столешницы и включил кофемашину. — Тогда встретишься с ней сегодня и очертишь зону отчуждения. Хорошо?

— Хорошо, — я обняла его со спины, прижалась крепко-крепко, словно удостовериться хотела, что не снится мне это. — А ты же понимаешь, что сын у тебя взрослый и уже не суёт пальцы в розетку?

— Может, это я для тебя? — Мирон снова подхватил меня на руки и понёс на балкон. Сел в кресло, усаживая меня себе на колени и закурил, застонав от наслаждения. Глаза его были прикрыты, свободная рука крепко сжимала моё колено, чтобы не разрывать этого волшебного ощущения.

Потянула носом, заполняя лёгкие запахом жжёной вишни и обмякла в его руках. Дышала его кожей, перебирала волосы, щекотала ногтями шею, рассматривала извилистые татуировки и сдерживала слёзы счастья. Хорошо было… Королёв мой рядом.

— Я сплю, Мироша.

— Я тоже, — усмехнулся он и быстро поцеловал в подбородок. — Поэтому хочу просыпаться и видеть тебя, чтобы каждый день убеждаться в реальности.

— Я не представляю, как мы будем жить. Раньше всё было отлажено, как часы. Утро по минутам разбито: завтрак, садик, автобус и работа. Всё по кругу, и лишь Мишкин счастливый смех делал это пресное существование более-менее сносным. А теперь?

— Это шанс изменить всё, понимаешь? Нам больше никто не запретит любить друг друга. А у тебя открывается миллион возможностей. Ты можешь работать, можешь не работать, лишь бы рядом была. Только Мишку я себе забираю, — коварно задёргал бровью Мирон. — А ты девочку себе роди, только я и её потом себе заберу, и так до бесконечности…

— Королёв! — взвизгнула я от возмущения.

— А ты как хотела? — он затушил сигарету, обхватил лицо руками и взглядом своим грозным упёрся в меня. — Давай, Ляля, позволь мне пройти то, что пропустил. С самого начала. Крик хочу услышать первым, на руки взять и ощутить любовь с первого взгляда.

— Королёв, я могу больше не родить, — рука машинально опустилась на живот, где под тонкой тканью загорелся шрам.

— Это не значит, что нам не будет приятно пытаться, — улыбался, а сам посерел. Не хотела вот так вываливать на него эту информацию.

Операция тогда и правда прошла не совсем гладко, врач что-то говорил мне про шансы, но тогда меня это не волновало. А теперь… Так больно стало, глядя в синие глаза, что болезненной пеленой подёрнулись. Скрывал, пытался не расстроить, но разочаровался. Но зато честно. Надоело это враньё бесконечное. Хочет вместе? Тогда пусть берёт то, что есть! Либо никак…

— Ты был у матери? Я вчера почувствовала.

— Был, — Мирон снова закурил и посмотрел на часы.

— Расскажи.

— Мы просто поговорили с твоими родителями.

— Мирон! Ты говорил с отцом? — меня захлестнула волна стыда… Папочка… Мой милый папочка…

— Говорил. Правда, это не входило в мои планы. Он появился так внезапно, что я сам опешил. Но ничего, Ляля, я всё ему объяснил.

— Что? — я дрожащими руками взяла кружку и приложилась к горячему напитку, чтобы прогнать внезапную дрожь.

— Я сказал, что люблю вас и уже никуда не исчезну.

— Он теперь всё знает? — зажмурилась, лишь бы не расплакаться. Он не знал, потому что мне было почему-то стыдно рассказать. И даже с облегчением выдохнула, когда бабушка сказала, что отцу продлили командировку еще на два года, вскоре и мама уехала за ним следом, позволив мне ощутить свободу. Помню тот вечер, когда мне пришлось признаться отцу, что беременна. Сжимала телефонную трубку, боясь услышать крик и тонну упрёков, но мой папочка лишь поинтересовался, как я себя чувствую. Я даже не ожидала увидеть его на выписке, но он первым взял Мишку из рук медсестры. Я помню его глаза, в которых была лишь любовь, а там, где она живёт, нет места разочарованию, которое я до сих пор вижу в глазах матери.

— Да, — Мирон стёр выкатившуюся слезу. Молчал, не задавая вопросов, просто рядом был.

— А мама?

— Я думаю, они сами разберутся. Но ты должна поговорить с ней, Ляль. Честно, откровенно, один на один. Вы обе матери, и возможно, теперь ты сможешь попробовать её простить не для меня, а для себя. У нас теперь своя семья, милая, и мы будем жить так, как хотим, но и тащить прошлую обиду, думаю, не стоит.

— А ты? Поговоришь со своим отцом?

— Да, именно сегодня я и планирую этим заняться после шоппинга.

— После чего?

— У Царевых послезавтра свадьба, нам с Мишкой нужны костюмы, а вам с бабАлей – платья. Она же не пропустит это мероприятие?

— Нет… Они с Любовь Григорьевной уже ждут не дождутся отвязных конкурсов, море алкоголя и молодых жеребцов, с которыми будут танцевать до утра. А Алечка так вообще намерена поймать букет.

— Вот и хорошо. Идём, нас ждёт сын…

Глава 30

Мирон

Я курил в машине, наблюдая за парковкой около дома, где не был много лет. Нет, с мамой мы встречаемся пару раз в неделю, обычно обедаем вместе, и ходим по благотворительным вечерам, а перед Новым годом она обязательно тащит меня в театр. Они развелись с отцом сразу после того, как он одним звонком отчислил меня из универа и отправил в армию. Это было его условием освобождения.

Согласился, потому что сил сидеть в четырёх казённых стенах СИЗО просто не было. Хотелось выйти, найти Сладкову и выяснить, что произошло, пока я был во Владивостоке. Но не получилось.

— Царёв, а ты нашел документы? — набрал номер человека, что прошёл со мной весь путь от СИЗО до армейского дембеля. Мы были молодые, зелёные, не успевшие обрасти листвой знакомств и бронёй опыта. Понимали, что соглашаться на условие отца — бред, но и повернуть эту бюрократическую машину вспять не хватало связей. Саня рвал и метал, пытаясь найти Ольку, чтобы вытащить меня, но не смог. Оказавшись в болоте вранья, меня душила несправедливость и жажда мести, но меня спасла мама и друзья, что прошли со мной весь этот долгий путь.

— Степанов. Твоё дело вёл Степанов, — слышал шелест бумаг, давно похороненных в сейфе у друга, потому что лично я хотел их сжечь, а Саня не дал, забрав их на хранение к себе, «на всякий случай». Очевидно, на этот…

— Найдёшь…

— Уже, — перебил он, закурил и шумно выдохнул дым в микрофон. — Адрес отправил в сообщении, Гера ищет номер телефона. Расскажи… — Царёв давно вороном надо мной вьётся, желая узнать подробности, что удалось нарыть, но рядом постоянно были свидетели.

— Меня задержали по заявлению Галины Петровны, так?

— Ну, так. Чудесная женщина, — хмыкнул Царев.

— А знаешь, кто надоумил маму Сладковой отнести заявление на изнасилование?

— Да ну?..

— Ага. В целом, с будущей тёщей мне все понятно, — я растер ладонями лицо до характерного жжения. — Она дура, конечно. Но это уже не исправить, да и не важно. А вот действия моего родителя меня пугают. Гера нашел контакт Лебедь?

— Нашел бы ещё вчера, если бы ты меня в свои игры не втянул, — хрипло рассмеялся Гера. Царёв включил телефон на громкую, устроив конференцию. — Мирон, а дай мне пообщаться со Степановым? Я как-никак коллега его, пусть и в прошлом. Сразу пойму, где врет и за сколько продался.

— Договорились. Гера…

— А?

— А ты не сдерживайся, друг. Пусть всё расскажет, — затушил сигарету, когда увидел, как чёрный мерин отца припарковался у подъезда. — А я пойду с папой пообщаюсь.

— Телефон Лебедь уже отправил тебе. Удачи…

Что-что, а удача мне улыбалась, потому что не пришлось звонить в домофон, так как дверь открыла девчонка, выбежавшая со своей собакой на прогулку.

Отец категорически презирал новостройки, не предавая старую «сталинку» в центре. Шёл по мозаике, переступал широкие ступени, вдыхая забытый тяжелый аромат дома. Остановился на нужном этаже… Дверь другая.

— Кто? — детский крик заставил вздрогнуть, а по телу потекла волна раздражения.

Даже ответить не успел, как металлическая дверь открылась, а на пороге меня ждал сюрприз… Я, конечно, знал. Мама говорила, да и дед Сани тоже умалчивать не стал, что у меня родился брат, ровно за пару месяцев до моего дембеля.

— Вы кто? — пацан, очевидно, ровесник Мишки, испуганно рассматривал мои татуировки и то и дело косился вглубь квартиры.

— Давай скажем, что дверь была открыта, — я присел на корточки, изучая до боли знакомое лицо. — А то попадёт от отца.

Искал в его глазах проблеск… Но нет. Не знал он меня. Что же, папенька… Даже по фото не познакомил младшенького со старшим неудачным сыночком?

— Пап! Ты дверь опять не закрыл, — паренек рассмеялся и вприпрыжку бросился по коридору в сторону кабинета отца. — К тебе пришли.

Я вошёл, хлопнул дверью и скинул кеды. Здесь прошло всё моё детство, вот только ощущение ностальгического тепла все никак не приходило. Искал его в сердце, но пусто. Даже в квартире Сладковой меня то и дело одолевали приятные воспоминания, но скорее потому что они были связаны с ней, а тут все иначе.

Отец мой не был тираном, да и силой духа не отличался, удачно пристроившись к деду Сани Царёва, он в уютном попутном течении грёб, наслаждаясь приятной сытостью и теплом. Вот только на меня у него были особые планы, он так рьяно желал запихнуть сына в «Строй Град», что порой терял голову. И слышать не желал, что строительство, архитектура — это не моё. Пилил, промывал, мотивировал… Вот только это все было напрасно. Я даже в Штаты учесал тогда, лишь бы этого не слышать, и остался бы там, если бы не Олька.

— Мирон?

Постарел… Последний раз мы виделись на присяге. Он стоял в первых рядах среди родителей, гордо выпятив грудь. Казалось, что он впервые гордится мной, но к тому моменту мне уже было все равно. Мне было двадцать три, жизнь моя была сломлена, а любовь потеряна. Стоя в казённой форме, глаз не сводил с этого чопорного мужчины, что отцом назывался, и не мог поверить, что всё происходящее реально.

— Привет, Михаил Дмитриевич.

— Хм… — старик растерянно почесал затылок, переводя взгляд с меня на Королёва-младшего. Было видно, как ему сложно и неуютно, но желания пожалеть отца почему-то не возникло. А вот ухмылку я сдерживать не стал. — Проходи.

— Спасибо, — оттолкнулся от стены и прошел в кабинет, оглядываясь по сторонам. Нет… Все по-прежнему.

— Кирилл, попроси Маю сделать чай, — отец подтолкнул любопытного мальчишку и запер дверь, громко выдохнув.

— Чего не познакомил с братом?

— Ты же не для этого пришел, — отец сел за стол и как-то нервно стал собирать разбросанные документы в стопки. — Не хочу показаться невежливым, но давай перейдем к делу? Ты же пришел не просто так.

— Конечно, нет, — в кармане брякнул телефон. Я сделал паузу, чтобы прочитать сообщение от Керезя и рассмеялся. Ну, конечно… Иначе и быть не могло… — А я тебе историю забавную пришёл рассказать. Жаль, что только сейчас.

— Ну, расскажи, коль уж пришел…

В дверь постучали, и в кабинет вошла неизменная помощница по дому, что нянчила меня с самого детства, Майя Аркадьевна. Женщина охнула, а чашки на подносе зазвенели. Я поднялся, забрал поднос и обнял старушку, что вцепилась в мою футболку сухими тонкими пальцами.

— Мирошка… Мирошка… — все шептала она, пытаясь дотянуться до лица. — Думала, уже не увижу тебя никогда…

— Привет, Маюшка, — я нагнулся, позволив старушке погладить лицо, растрепать волосы и, как обычно, ущипнуть за нос. От неё, как всегда, пахло листьями смородины, ванилью и приторным парфюмом. Квартира не вгоняла меня в воспоминания, а она смогла… Верная нянюшка…

— Майя, — строгий голос отца отрезвил женщину и заставил поспешно удалиться. — Продолжай, Мирон.

— Торопишься? Или хочешь поскорее меня выпроводить?

— Мирон, не тяни кота за хвост. Говори, что ты мне там хотел сказать, и разойдемся. У меня дел полно.

— Так вот, — я налил чашку чая, закурил, наплевав на недовольное выражение отца, а в голове промелькнула мысль, что к этому мужчине, квартире и общим поступкам идеально подошла бы Наталья Михайловна. Она, словно потерянная частичка пазла, подходила к этой идеальной картинке. Их объединяла тяга ко всему правильному и красивому, по их мнению, естественно. — Жил-был мужчина. Работал, не покладая рук, чтобы быть не хуже других, воспитывал сына, жену и окружающих, потому что только он знал, как жить правильно. И вот однажды у него, идеального-преидеального, случился конфуз… Влюбился он, как пацан в девчонку молодую, а она возьми и забеременей. Да ещё эти проблемы с сыном, никак он не поддавался влиянию. Из Штатов сбежал, поступил в универ, не одобренный на семейном совете, жил у деда, мешая ежедневному промыванию мозгов. И всё бы ничего, можно было забыть про мелочи жизни, такие как сын и жена, но наследство! Так не хотелось делиться, да и отец девчонки воспротивился. Какому нормальному отцу захочется, чтобы дочь его ходила в любовницах у престарелого ловеласа?

— Короче, Мирон! — отец терял терпение, глаза его краснели, а лицо стало покрываться бледными пятнами.

— Ну, короче, так короче… Я в курсе, ты, чтобы не делить при разводе с женой наследство, переписал его на меня, а потом, отправив сапоги топтать, взял доверенность, и переоформил все на свою будущую жену. Даже на присягу пришлось приехать, в отца играл ты, конечно, отменно… У меня даже мысль шальная проскочила, что сожалеешь. Кстати, как там тесть твой, Степанов? Все трудится в ментовке? Так вот, передай ему, что крышка вашему тандему!

Думал, что взорвусь от гнева! Разнесу к ху*м весь кабинет, но нет… Сдержался и даже улыбался так сильно, что мышцы заныли от напряжения.

— Щенок! — заорал отец, поднимаясь с кресла. — Что ты знаешь о любви? Да я ж тебя для другой жизни растил! А не для гонок твоих и татуировок этих уродливых…

— Знаешь, что такое любовь? — я расслабился, пуская кольца дыма под потолок. — Это когда любят за содержание, а не за бренд и этикетку. Не за условную единицу на твоем счету, не за смазливое лицо и родословную. А за сущность. И вот только сейчас я понял, почему перестал любить своего отца.

— И почему же? — отец сел на край стола, провел трясущимися руками по зеленому сукну и тихо рассмеялся.

— А нет в тебе ничего. Ты за фантики любишь, и я тебя за фантики. Только вот и их не хватило, Михаил Дмитриевич… — поднялся с кресла, допил чай и затушил сигарету о драгоценное зеленое сукно дубового стола. Ткань мгновенно поползла уродливыми подпалинами, а мне хорошо стало. — С завтрашнего дня у тебя начнётся веселая жизнь, знаешь, почему?

— Почему?

— Ты так сильно хотел выкинуть своего неидеального сына из своей жизни, что силой размаха выбросило моего сына из МОЕЙ. Этого я тебе никогда не прощу… Можешь переписывать наследство хоть на сторожа с дачного посёлка, но я обещаю, что тебе придётся продать этот стол, чтобы оплатить работу адвоката. И вот, когда ты останешься с голой задницей, только тогда мы с тобой поговорим. Уничтожу… Считай, что дорога в «Строй Град» тебе закрыта с завтрашнего дня, а твой тесть уже уволен по статье. А возможно, и срок дадут. Посмотрим… Кстати, заодно и проверишь свою «правильную» любовь. Интересно, жена твоя любит тебя за то, что внутри, или за фантики, потому что их скоро не будет.

— Мирон! — отец схватил меня за руку. — Не руби!

— Ты меня выкорчевал. Убил. Растоптал. Мой собственный сын теперь называет меня дядей. Считай, что голая задница — меньший платеж за изуродованную жизнь. Всё, до встречи в суде…

— Я просто хотел избавить тебя от этой девки! Хотел, чтобы ты в Штаты вернулся, жизнь нормальную начал!

— Единственное, за что я хочу сказать спасибо, — я открыл дверь, но, подумав, всё же прикрыл, чтобы пацаненок, сидящий в соседней комнате, этого не услышал. — Спасибо за то, что лишил иллюзии, что любишь меня, и что это во мне дело. Нет, не во мне. В тебе. Ты сам понимаешь, через что заставил пройти своего сына? Из-за твоего эго я три месяца своей жизни провел в СИЗО!

— Это мать той девки написала заявление! — старик снова потянул меня к себе. — Не я, Мирон. Она!

— Она забрала его через несколько недель, а я всё продолжал сидеть, впитывая затхлый запах сырости, и подчинялся людям, которые искренне верили в мою виновность. Не ври ни себе, ни мне, — я все же отпустил дверную ручку, решив уж расставить все по своим местам. — Ладно, мать ты с носом оставил – фиг с ним. Жадность. Меня лишил наследства от дедушки – фиг с ним, туда же отнесём. Но Лебедь? На кой хрен ты разыграл этот спектакль? Кто подсказал?

— Завуч, — старик снова сел в кресло. Слюнявил пальцы, пытаясь исправить кляксу пепла на столе. Тёр, тёр, пока от прожжённого отверстия не потянулась стрелка через весь стол. Старик крякнул и зарыдал, роняя голову на руки. Пальцы сжимали седые волосы, оттягивали, а мне очень бы хотелось верить, что это он так сожалеет о содеянном. — Она репетиторствовала у Леночки, а потом и отец её пришел с предложением поженить вас. Отличная партия была, Мирон. Вы бы уехали в Штаты, и никто никого больше не увидел.

— А ты знал, что Леночка с восьмого класса на психотропных? — я нагнулся, пытаясь увидеть в его глазах хоть каплю сожаления. — Она за парнями всей школы бегала по очереди, спала под дверьми, а из-за Мити Козырева вообще таблеток наглоталась? Фетиш у нее влюбляться, батя. Отец её жалел, отмазывал у врачей, чтобы не портить судьбу дочери записью в анкете. В универ пристроил под свое крыло, ГалинаБланка сначала на экзаменах её выпустила с золотой медалью, хотя она ни на одном не была, потому что в платной дурке лежала после того, как вены себе вспорола. А потом завуч и в универе за нее работы писала, лишь бы вытянуть ту на красный диплом, чтобы перед отцом её выделиться. Только на кой хер больной нужен диплом? А? Незачем. А ты меня с лёгкостью подписал на брак с ней?

— Она в Штатах, что ты мне несешь тут?

— Она пять лет лежала в дурке, а потом её отправили в Штаты. И ходит по Бродвею Лена Лебедь, зато там её никто не знает. Одна из городских сумасшедших.

— У тебя сын есть?

— А это тебя не касается. Жди повестку. И тестя обрадуй. А если он не придурок, то вмиг соловьём против тебя запоёт. Я оспорю передел имущества. И твоя жена ни копейки от дедушкиного наследства не получит. До свидания, папенька…

Сказал и вылетел из квартиры, провожаемый испуганным взглядом Майи… Надо забрать старушку. Пусть Мишке какао своё фирменное варит…

Глава 31.

Я даже не удивился, когда на паркинге наткнулся на Царёва, Керезя и Лёву, что расхаживали у входа в ЖК в ожидании. Как кстати… Мне просто необходимо было выговориться, поделиться тем, что носил в себе эти дни.

— Наконец-то! — выдохнул Царёв и сел на капот своего джипа, приготовившись очень внимательно слушать.

— Как прошла сепарация от родительского гнезда? — Гера закурил свою вонючую сладкую сигарету и рассмеялся. — Ладно… Заткнулся. Вещай, Королёк.

— Гера, ты меня ещё в армии будоражил на убийство, — я припарковался и вышел.

— Ключевое слово – будоражил, — друг примирительно хлопнул меня по плечу и на всякий случай отошёл к Царёву.

— Да, не тяни! — Доний открыл дверь и сел на сидение, уже не в силах терпеть. — Что дядя Миша? Жив?

— Живее всех живых, все такой же бодрый и совершенно бесчувственный. Представляете, даже с братом не познакомил. Обиделся, наверное, что стол его немного испачкал, — я дернул плечами и рассмеялся с удовольствием вспоминая дыру на сукне. Мне с детства запрещали входить в кабинет, а так хотелось посидеть за этим столом… Не потому, что красиво, а потому что отца я только и видел в дверную щель, когда он сидел за ним, попивая кофе из золотой чашечки. Просто прикоснуться хотелось, понять, что в нем такого, чего во мне нет…

— Переживёшь, — Саня прищурился. — Королёк, у меня скоро свадьба, я и так нервный, ещё ты тут со своей моськой загадочной. Давай, вещай по-быстрому и расходимся.

— Ладно, парни, дел и правда полно перед отъездом. На море по душам поговорим, и я выплачусь в ваши жилетки. Саня, всё по плану, сначала вылетаем мы, а ваши билеты у Валюшки. Гера? Хоккей? — протянул руку, прекрасно понимая, что друг что угодно из-под земли достанет.

— Держи, — Керезь разжал ладонь, в которой лежало три билета.

— Значит так, программа минимум. Саня, отец уже, наверное, телефон обрывает твоему деду…

— Мой дедушка, в предвкушении собственных внуков, стал слишком чувствителен к несправедливости, особенно когда детей оставляют без отцов, а моих друзей без наследства, — Саня подмигнул, давая понять, что могу на него положиться. — И история Мишки его, ой, как расстроила.

— Ты нашёл ГалинуБланку? — я перевёл взгляд на Геру, что опять зависал в своем телефоне.

— Да, я всех нашёл, — вздохнул он, снял солнечные очки, демонстрируя синяки под глазами, очевидно, он и правда ещё не спал со вчерашнего дня. — Лебедь в Штатах, контакт я тебе скинул. А вот ГалинаБланка меня удивила, — Гера достал из кармана джинс файл. — Она теперь бизнесвумен. Но вопросов становится только больше. Чуть больше семи лет назад она открыла что-то типа частной школы, наняла педагогов и стрижёт бабки на репетиторстве, продлёнке и курсах английского языка. И офис-то у неё не в съёмной хате, а в офисном центре рядом с гимназией. У меня есть минус, друзья…

— Да, ладно? — Доний заржал конём. — И какой же, интересно? Любовь к женщинам?

— Это твой недостаток, Доний. Ты, собака сутулая, опять вернул мне ноутбук, а историю не подчистил! Открываю я демонстрацию клиентам, расстарался ещё как придурок последний, к экрану подцепил, а та-а-ам на первой же, мать твою, вкладке, сайт знакомств и фото женских буферов! — Гера, хоть и старался рычать, до сих пор негодуя из-за эпического конфуза на переговорах, над которым мы ещё три дня ржали, как ненормальные, но голос все же подрагивал от смеха.

— Ой, Гера! — отмахнулся Доний, но на всякий случай, захлопнул дверь, не желая получить тумаков. — Если ты бобылём ходишь, то я не собираюсь. Люблю женщин я. Люблю! А где мне ещё искать таких, как Лялька и Катюха, а? Так что молчи и просто благослови меня, друг.

— Благословляю. Пусть тебе разведенка попадётся, душевна-я-я, но с двумя детьми. А иначе никак, Лёва. Только женщина, тянущая двух спиногрызов в одну каску, сможет справиться с твоим звериным характером, поэтому ты не на сайт знакомств налегай, а на женский форум, где районных педиатров обсуждают. И, кстати, к компьютеру моему больше не смей прикасаться, — Гера закурил и стал расхаживать вдоль машины.

— Бобыль, он и в Африке бобыль, — Лёва показал красноречивую фигуру из среднего пальца и отвернулся.

— Так вот, недостаток у меня – любопытство. Я прям заморочился и выяснил, откуда это у нашей Галины такой знатный первоначальный капитал.

— Гера, давай короче. Папенька?

— Королёк, как ты так умудрился дорогу отцу перебежать, что он решил тебя и без любимой женщины, и без сына, и без наследства оставить?

— Я сегодня поймал себя на мысли, что отец очень похож на маму Ляли. Только мой просто истребить непокорного, неидеального ублюдка решил: сначала в темницу бросил, потом сапоги топтать, а когда я не вернулся, то и обрадовался, наверное. А вот Лялькина мамаша идейная, а такие ещё страшнее.

— Что с маман делать прикажете? — Керезь остановился, и в глаза мне посмотрел. Лицо его изменилось, улыбка исчезла, уступая место гаденькой ухмылке, что так откровенно обнажала его отвращение к этой «милой» даме.

— Не-е-е, дружище. Это не моя иерархия, мне бы со своим родственником разобраться, а со своей маман Ляля сама решит, что делать. Она сама себя наказала уже неплохо, добавлять я не собираюсь.

— Как скажешь, — Гера улыбнулся, хлопнул меня по плечу. — Я спать, иначе коньки отброшу до твоей свадьбы.

— Гера, он должен лишиться всего!..

— Будет сделано, — его смех покатился по бетонным перекрытиям, зазвенел в металлической облицовке и зеркалах входных групп так, что мурашки пошли по коже. С Керезем мы сдружились в армии, он из тех, кто реально прикроет твою спину. Друг настоящий, сильный и преданный. Вот только враг он опасный, его смешливый взгляд иногда пропускал такую мглу, что по спине мурашки начинали ползать… Как сейчас…

— Все, мужики, сопли оставим на потом, меня сын ждёт, — я проводил взглядом «мерин» Геры, терзаясь муками совести, что иногда просыпались… Страшно за Михал Дмитрича… Ой, как страшно…

— Ну, вот… — Доний вышел из тачки Царёва. — А я-то дурак так рассчитывал. Думал, поплачем вместе, как над тем великом, помнишь, что мы утопили в пруду?

— Все помнят, Лёва, как ты угробил новенький горный велосипед и на Королька свалил, — заржал Саня.

— Ага… — улыбнулся Лёва. — Зато рыдали мы все вместе. Один за всех и все за одного…

— Эй, мушкетёр, ты задание выполнил?

— Конечно, дружище, — Лёва нырнул в тачку и вытащил бумажный запечатанный пакет. — Лови. А что там? А то, может, хранил столько лет незаконное что-то?

— Езжай давай, — я открыл багажник и вытащил два пакета с продуктами, за которыми меня отправила Лялька по списку, что скинула в смс. Признаться, я охренел… Лет сто не ходил в магазин, привык, что холодильник мой полон уже готовыми блюдами, а на работе за моим рационом следит Ника, поэтому, получив сообщение с забытыми словами: молоко, мука, творог и йогурт, я, мягко сказать, был удивлен.

— Пока! — Лёва тоже выехал с парковки, а Саня забрал пак апельсинового сока, который тоннами поглощала Ляля, позволив мне вытащить букет цветов.

— Быстро она тебя…

— Ой, Царевич, — я закатил глаза. — Чья бы корова мычала. Уж не ты ли скрутил в бараний рог агентство нашего общего знакомого, чтобы выгнать ту курицу, уволившую Катерину? А, может, не ты неделю Лёве кровь сворачивал, чтобы найти «бибику» для Катерины нужного цвета?

— Согласен… Женщины… — как только речь заходила о Катерине, мой дорогой сухарь, до спинного мозга состоящий из бетона, плит перекрытия и стекла, друг, начинал светиться, как новогодняя ёлка.

— Это любовь, Царёв. Называй вещи своими именами…

Щелкнул картой магнитного замка и замер, прислонившись к стене так, чтобы меня не было видно. Внутри все сжалось, сердце застучало, как одичавшее, руки затряслись… Носом втянул аромат жареной картошки и блинов…

— Дядь Мирон подъезжает? — прыгая с дивана на пуф кричал Мишка.

— Да, — Ляля кружила над плитой, где скворчала сковорода с моим любимым блюдом.

— Скоро зайдёт?

— Да.

— А может, уже в лифте? Давай, я посмотрю? — Мишка уже было дёрнулся к прихожей.

— Миша, тебе нельзя одному выходить за порог квартиры. Повтори…

— Из квартиры, если нет мамы, можно выходить с дядь Мироном, Катей, Царёвым…

— Миша! Что за Царёвым?

— Ладно-ладно… Пошутил я. Ну, где дядь Мирон?

— Миша, — вздохнула Ляля. — У тебя слишком много энергии, пора бы тебя определить куда-нибудь.

— Тогда на хоккей!! — взвизгнул Мишка и стал бегать по гостиной, имитируя езду на коньках. — Я буду большим, красивым и беззубым, как Овечкин!

— Ох-ох-ох! — охнула Ляля и брякнулась на стул.

— Так-так-так… Кто тут маму обижает? — вырулил из коридора. Ляля засмеялась и бросилась забирать букет, который пришлось держать зубами.

— Ты пришел… — прошептала она, хотела было податься, чтобы поцеловать, но замерла.

— Ну, наконец-то! — Мишка перепрыгнул через пуфик, вскарабкался на спинку дивана и уже с нее взмахнул мне на спину, обняв своими крохотными ручками мою шею. — Мама весь день причёсывается, готовит…

— Тш-ш, Мишаня, мамкины секреты нельзя вот так просто выдавать, это не по-мужски, — я подмигнул очумевшей Ляле, что рыбкой шлепала губами, пытаясь подобрать ругательства для говорливого сына.

— Прости, мамочка, — Мишка дёрнулся, переваливаясь через моё плечо, и чмокнул мать в лоб. — Может, теперь уже поедим картошечки?

— А ты руки мыл?

— Быстро мыть лапки! — я прижал ноги малыша, и мы понеслись по квартире, делая петли между диванами, декоративными колоннами. Мишка хохотал, сжимал меня за уши, а мне было хорошо… Шумно, вкусно и по перекличке все на месте были…

— А мы идем на хоккей?

— Конечно, идем. Сейчас пообедаем, а потом сразу выезжаем. А маму возьмем?

— Куда мы без нее?

— Вы долго ещё шептаться будете? Стынет же, ну…

— Идем.

На столе появилась светлая скатерть, в центре стояла ваза с цветами, в плетёной корзинке дымились ещё горячие булочки с чесноком, в тарелках разложена жареная картошка и слайсы малосольных огурчиков… Рот наполнился слюной, в животе заурчало.

— Завтра нормальный обед приготовлю, а то у тебя, кроме картошки, ничего нет! — Ляля подложила Мишке под попу подушку, вложила в ворот футболки полотенце, а меня дёрнула за ухо, чтобы очнулся. А ведь я и правда будто спал… Вкусная домашняя еда, веселый щебет за столом, Мишкина рука, что утащила из моей тарелки булочку, хотя перед ним была целая корзина. Все будто из фантазии, только по-настоящему…

— Я поговорила с твоей помощницей, — Оля улыбнулась. — К сожалению, Мирон Михалыч, она просила передать, что уезжает к дочери помогать с внуком.

— Мирон Михалыч? — вытянул моську Миша. — А я Михаил Мироныч…

— Ешь, Мироныч, — Оля закатила глаза и подвинула тарелку к сыну ближе. — Всё, нет у тебя больше помощницы, Мироша.

— Потом поговорим, — я так быстро уплетал картошку, что даже отвечать не мог.

После обеда мы собрались и пошли на стадион, что был в паре кварталов от нашего ЖК. Мишка бежал впереди, вертя головой по сторонам, рассматривая, как по велосипедным дорожкам гоняют самокатчики.

— Кстати, Мироша. Я всё хотела спросить, почему Миша? — Оля взяла меня за руку, проигнорировав вопросительный взгляд сына.

— Потому что я должен был доказать этому миру, что могу воспитать хорошего Мишку. Он не будет зависеть от бабок, не бросит сына в тюряге, а потом не сбагрит в армейку, чтобы ободрать их с матерью. Просто счастливый и добрый мальчик по имени Мишка.

— Ты мне ничего не рассказываешь, — Оля надула губки, сдвигая солнечные очки, чтобы в глаза заглянуть. — Не доверяешь?

— Ляль, ты воспитала шикарного пацана. За меня все сделала, поэтому просто расслабься и сама доверься?

— Хорошо…

Глава 32.

Потолок вибрировал от быстрого бега Мишки по второму этажу. Мой дом ожил. Все стало звенеть, ломаться и разбиваться вдребезги. Олька только и ходила с веником, собирая какую-то декоративную хрень, расставленную Сенькой ещё при обустройстве квартиры. Она лишь вздыхала, но не ругала пацана, с горечью собирая осколки фарфора с пола. Я не выдержал и уже на следующее утро встретил курьера с пылесосом, которого почему-то в моём доме не оказалось, а потом сгреб всю ерунду в коробку и загрузил в машину, чтобы отвезти в офис.

Так квартира приняла по-настоящему жилой вид: на каминной полке вместо свечей в винтажных подсвечниках своё место нашёл деревянный паровозик, который мы с Мишкой два вечера собирали перед сном, вместо хрустальных напольных ваз корзины с игрушками, а светлый ковёр уже трижды был в химчистке, после чего я обнаружил его в нашей с Лялей спальне.

Слово я свое сдержал, и теперь на двери ванной комнаты висит чёрная табличка «переговорная». Оказалось, спорить, а потом договариваться в горячей пенной воде очень эффективно. Ляля первую ночь не спала, притворялась, прислушивалась к любому шороху, готовая в любой момент прятаться, чтобы Мишка не увидел, но в итоге сдалась.

И я ощутил кайф на полную катушку. Просыпался в её объятиях, засыпал под её дыхание, в общем – все, о чем можно было только мечтать. Ещё бы это «дядь Мирон» растворилось…

Глава 33.

— Чёртов Царёв, — зашипел я, наблюдая, как над прудом растягивают огромные алые паруса. Ляля права, друг мой знатно заморочился, чтобы удивить свою Катерину. За причалом выстраивали огромную сцену, по зелёной поляне муравьями сновал туда-сюда персонал, расставляющий столики по чёткому плану организатора, а каменную дорожку от отеля до пирса украшали несколько десятков флористов. От всеобщего мельтешения даже голова закружилась. Царёв стоял на открытой веранде, как на капитанской рубке, контролируя каждый этап подготовки. Лицо его было напряженным, сосредоточенным, но таким счастливым…

— Боже… — взвизгнула Ляля, выпрыгивая из машины. — Катька с ума сойдет! Мироша, ты видишь это? Царёв алые паруса организовал, сумасшедший…

— Это Царёв сбрендил, — я вышел следом, тихо закрыв за собой дверь, боясь разбудить Мишаню. — Это ж мне башню сказочного дворца строить придётся, чтобы свадьбу его переплюнуть! Ну, я ему устрою…

— Мироша, — цыкнула Ляля, оглянулась и прижалась ко мне, укладывая голову на грудь. — Давай не будем? Ну, ни к чему это всё.

— Да, мне твоя Аля не простит, если я ей жеребцов, мартини и пошлые конкурсы из 90-х не организую. Помни, Ляля, топор до сих пор висит над моей головой. Пожалей, а? Дай пожить.

— Алечка простит, обещаю, — Олька сморщила нос и задрала голову, прищурив свои хитрые глазоньки.

Сопротивляется, но хочет… А если Ляля хочет сказку, то сделаю.

— Нет, Лялька. Башня – значит башня. Свадьбе быть! — я чмокнул её в макушку и прижал к себе крепко-крепко.

— Свадьба??? — то-о-оненький и такой ласковый голос еле слышно задрожал за нашими спинами. — Мирон?

— Матушка, — я рассмеялся, понимая, что по закону жанра знакомство непременно должно было произойти именно так. — Знакомься, это Ляля моя.

Чувствовал, как девочка моя задрожала, серые испуганные глаза поднялись, а в них сверкали слезы. Я подмигнул, пытаясь успокоить, но это было, конечно, бессмысленно. Она вцепилась ногтями в мою руку, а я терпел, медленно разворачивая корпус, чтобы обнять маму, которую не видел уже больше месяца.

— Оля? — мама замерла, прижав тоненькие руки к груди, и захлопала глазами, не сводя с нее взгляда. — Это Олька?

— Да, это Лялька моя, — я прикусил губу, умиляясь реакции матери. Она просто не могла отреагировать иначе.

— Оксана, — мама протянула дрожащую руку, а Лялька несмело ответила.

— А по отчеству? — прошептала Ляля, медленно выпутываясь из моих объятий.

— Ляля, не разочаровывай меня, — мама взяла её за пальцы, а потом стала внимательно осматривать с ног до головы, вертя, как статуэтку в магазине. — Я видела одно твое фото. Затертое, потрескавшееся, Мирон его в портмоне таскает постоянно.

— Я люблю вашего сына, — внезапно выдала Ляля и отпустила мою руку. — Я могу вам не понравиться, но, как говорит моя подруга Катерина, шансов у вас нет.

— Влюблюсь? — прищурилась маман, чтобы спрятать озорной блеск глаз.

— И не только в меня, — Лялька рассмеялась и внезапно присела, а через мгновение, на мою маму уже смотрела пара сонных васильковых глаз. Мишка ловко вскарабкался на руки к матери и отбил мне пятюню, когда она поднялась на ноги.

— Мирон… — она охнула и пошатнулась, и если бы я не поймал её, то рухнула бы прямо на газон.

— Мам, знакомься, это Мишка. Мишаня, а это моя мама, Оксана.

— Оксана… — повторил Мишка, зевнул и, как обычно, звонко чмокнул Лялю в щеку. — А вы красивая, и глаза у вас как у меня.

— И мне… — мама покачивалась, жадно впитывая каждое движение малыша. — А сколько тебе лет?

— Скоро восемь будет. Дядь Мирон пообещал подарить велосипед. Чёрный, как у Васьки Юдина.

— Дядя Мирон? — охнула мама и закрыла ладонью рот.

— Мишаня, а пойдем побегаем? — Оля кивнула мне и понесла сына к пирсу, где заканчивали монтаж корабля. — Мирон найдёт нас потом.

— Мирон? — мама развернулась ко мне, буравя влажным от слез взглядом. — Это твой сын.

— Мой, — подтвердил, хотя и вопроса не было. Глупо было сомневаться.

— Как? — мама вытягивала шею, внимательно следя за убегающим малышом.

— Мам, ты можешь сделать одолжение? Я никогда ничего у тебя не просил, а сейчас прошу.

— Что, сын?

— Просто прими это как факт? Я не хочу объяснять, не хочу видеть твою боль, не хочу сам проходить через это всё снова. Устал я, мам. Хочу счастья, смеха и жареной картошки на обед. Хочу будить Мишку в субботу, чтобы отвезти его к бабушке в гости, а потом два дня мерить пустую квартиру нервными шагами, изводимый скукой по ставшему привычным шумом в квартире. Хочу взять в жены женщину, что без меня вырастила шикарного счастливого пацанёнка, хочу видеть твоё счастливое лицо. Просто знай, что у тебя есть внук, скоро будет невестка, а сын твой счастлив.

— Это отец? Это он???

— Это уже неважно, — я обнял маму, чтобы попытаться утешить, забрать хоть каплю тревоги, что плескалась в её глазах.

— Это важно! Ты не понимаешь? Ты - мой сын! Мой! Я за тебя…

— Мам, я уже взрослый мальчик и теперь уже я за тебя, за Лялю и за Мишу… Мы поняли друг друга? И ещё… Мишка пока не знает, поэтому постарайся не спугнуть мальца?

— Я не могу… Не могу… — шептала мама, раскачиваясь на месте. — Так нельзя со своими детьми… Нельзя, Мироша…

— Мама, посмотри мне в глаза, — я немного встряхнул её, заставив взглянуть на меня. — Посмотри… Я счастлив! И позволь пригласить тебя в мою новую жизнь? Погнали, мам. Там будет шумно, весело, иногда трудно, но зато счастливо. Пошли со мной. Ты нужна мне там, потому что ты единственный корень, который не сгнил, ты принимала меня всегда таким, какой я есть, без условий и ультиматумов.

— Ты поэтому бабушке сейчас ставишь условие? — мама рассмеялась, стерла слёзы и собралась. — Погнали, сын…

Матушка моя… В ней я ни капли не сомневался. Обнял её крепко-крепко, как давно не позволял себе, как в детстве, чтобы вдохнуть полной грудью любимый тёплый аромат родного человека.

— Мирон, — послышался строгий окрик, а по спине моей поползли мурашки. Дёрнулся и обернулся, рядом припарковался Доний. От лица до шеи парня ползли красные пятна, он закатывал глаза, демонстрируя верх своего гнева, а мне смешно было. Как только задняя дверь распахнулась, он даже выдохнул, понимая, что просьбы на сегодня закончились и можно спрятаться.

— Что, Царёв свадьбу на Луне не мог организовать? Туда ехать и то ближе, — крякнула Аля, поправляя белое платье, подчёркивающее её идеальную фигурку. — Лёвушка, а права тебе кто выдал?

— О! Ведьма старая пожаловала, — голос Любови Григорьевны раздался раскатом грома, а вскоре и она сама выплыла из парадного входа, смакуя сигарку в длинном мундштуке. — Не трогай моих соколиков.

— Алечка, знакомьтесь, — я подтолкнул растерявшуюся маман в спину. — Это моя матушка. Оксана.

— Очень приятно, — старушка протянула ручку, увешанную перстнями. — Теперь понятно, откуда эти глаза…

— Мам, это бабушка Ляльки моей. И я, кажется, её люблю уже.

— Клоун ты, Мироша, — мама шлепнула меня по груди и сделала шаг к старушке. — Очень приятно, Алевтина…

— Просто Аля, — старушка даже улыбнулась, внимательно рассматривая маму. — Хорошие у вас гены, Оксана. Сильные, благородные.

— Спасибо. Предлагаю пойти и выпить чего-нибудь за знакомство, и желательно крепкого, а то мне переварить все нужно.

— Заметьте, не я это предложил, — Доний закрыл дверь и рванул к фуршетной зоне, где уже выставили столы с закусками, а бармен стал наполнять бокалы с шампанским.

— Веди меня, соколик, — Алечка протянула мне руку.

— А вы топор прихватили?

— Не сегодня, малыш, — Алечка смущённо улыбнулась маме, распахнувшей глаза от удивления.

— Слава Богу! — Любовь Григорьевна уже шла в нашу сторону. — Ну, Алька, гульнём сегодня молодняк? Покажем, как надо внучек замуж выдавать?

— Непременно, коллега по завтрашнему похмелью…

Я, конечно, был готов к тому, что Царёв не любит халтуру, и если он за что-то берётся, то можно умножать своё ожидание, но сегодня он поразил всех… Всё понять не мог, почему он согнал нас вместе так рано, хотя сама церемония должна была начаться на закате, а теперь, стоя с широкой свечой в руках, еле сдерживал слёзы, наблюдая, как Катерина глотает слёзы, смотря, как развеваются над пирсом алые паруса. Лялька уже не могла сдерживаться и, обнявшись с Наташкой, рыдала в голос от невероятной картинки. Оранжевые закатные лучи пронизывали алую парусину, окрашивая всё вокруг в этот волшебный цвет любви.

— Иди ко мне, рёва, — вытянул Ляльку к себе, прижал, вбирая каждый всхлип. — Я обещаю тебе… Слышишь?

— Королёк, ты такой, сука, идеальный!

— Мама! Что ты сказала? — хихикал Мишка, топчась у меня под ногами от нетерпения взобраться на корабль.

— Ничего, Миша…

***

Я вышел на террасу, осматривая тихое полотно моря. Волны шумно ударялись о причал, вторя моему ровному сердцу. Дом был пуст и тих, оттого и не мог я долго находиться в этой пустой тишине, в которой не было звонкого смеха, быстрого топота и бесконечного «А почему?». Взял чашку кофе и улёгся в шезлонге, желая, чтобы время бежало быстрее… Я закурил и закрыл глаза, чтобы вновь прогнать воспоминания последней недели. Сразу после свадьбы мы сели в самолёт и рванули к морю. Улетели первыми, еще пьяные и счастливые, чтобы успеть приготовить дом к появлению четы Царёвых. А потом отправились к себе, в соседний домик. И здесь, спрятанные в тени пальм, мы могли позволить себе отпустить суету города и погрузиться в счастье, отчаянно пытаясь наверстать то, что было упущено.

— Королёв, ты готов? — по пляжу уже шёл Царёв, размахивая волейбольным мячом. — Реванш!

— Царёв, у тебя медовый месяц вообще-то! Отвали, я сплю.

— Есть кофе? — Саня бросил в меня мячом и, быстро поднявшись по деревянным ступеням на террасу, плюхнулся в соседний шезлонг.

— Держи, друг, — мне было так хорошо, что и вставать не хотелось, поэтому отдал лучшему другу свой. — Только не зуди. Давай помолчим?

— Давай, — Саня сделал глоток, закинул так же, как я, ноги на ограждение и откинулся, не сумев стереть с довольного лица улыбку.

— Царь, ты как налакавшийся кот.

— Сам такой.

— Принял. Когда они вернутся, а то тихо так?

— Я вообще перестал нормально переносить тишину, — вздохнул Саня. — Если сажусь работать дома, то вокруг меня должен шуметь пылесос, биться посуда или оглушать её звонкий смех.

— Стареешь, брат.

— Сам такой.

— Ладно, принял… — рассмеялся я, потому что прекрасно понимал чувства Царёва. Тишина и правда становится уродливой, ты постоянно вздрагиваешь и ловишь себя на том, что безумно скучаешь.

— А Мишаня где?

— Ляля с Катериной завезли его на день рождения сына Алика Микояна. Парни на свадьбе так сдружились, а когда выяснилось, что они живут в соседнем доме, то всё, мы потеряли пацана. Он с утра до вечера с ним гоняет.

— Они дома? — Царёв поднялся, вертя головой, пытаясь вспомнить, где дом Микояна. — Пойдём заберем его?

Саня мысли мои читал. Поэтому и слонялся по дому, уговаривая себя не сорваться на детский праздник, чтобы просто убедиться, что с Мишкой всё нормально. Да ещё и Катька утянула Ляльку в СПА, оставив меня в полном одиночестве.

— Они в соседнем отеле, там игровая комната, а потом домой пойдут.

— Пошли к Микояну? — Саня закурил и поднялся, настойчиво пиная ножку моего кресла. — Чё он там нам должен?

— Надо вспомнить, по-любому, что-то задолжал, — быстро вскочил, мысленно благодаря нетерпеливого Царёва, прикипевшего к Мишане. — Ну, или придумаем на худой конец. С пустыми руками на детский праздник завалимся?

— Мы их развеселим. Королёк, пошли скорее, а то от тишины уже мозг закипает!

Закрыл стеклянную дверь в дом, когда в кармане завибрировал телефон

— Алло…

— Добрый день, это вас из детской комнаты беспокоят. Вы папа Миши Королёва?

— Папа…

Глава 34.

Глава 35

Лялька

— Ляля, просыпайся… — шептал Мироша, шаря по моему телу своими горячими ладонями.

Они у него всегда такие, как кипяток, разгоняющие волну жара по моему телу. Его касания невозможно не заметить, пропустить или привыкнуть. Это как ураган, что завладевает мной даже во сне. Долго училась спать рядом, потому что засыпать сильно прижатой к его груди было невыносимо, меня душили слёзы, обуревало непроходящее желание, а от аромата его кожи постоянно кружилась голова. Ходила, как пьяная… Смотреть в его глаза было пыткой, потому что в этой синей бесконечности было столько эмоций: они, как на сломавшейся карусели, мельтешили, доводя до исступления разнообразием, но в конце меня всё равно ждала любовь.

Он не таился, не скрывал, не старался спрятать свои чувства. Тонул в них сам и меня с собой утягивал, смывая скуку, боль и неистраченную страсть каждую ночь с такой дотошностью, что утром было стыдно смотреть самой себе в глаза. Это больше не было похоже на подростковую любовь, вся неловкость и стеснение сгорели, позволяя наслаждаться каждой минутой удовольствия от взрослой, откровенной и даже иногда бесстыжей любви.

Его губы исследовали каждый сантиметр моей кожи, щедро показывая все грани его желания. Что я знала о сексе? Ничего… Он был моим первым и последним мужчиной. Я словно спала, копила всю страсть в тайных уголках своей души, а Мирон знал… Поэтому и вытягивал из меня душу с каждым закатом солнца. А после… Мы судорожно вдыхали раскалённый воздух, разглядывая тёмное южное небо, усыпанное звездами, которые вновь стали такими тёплыми, нежными и многообещающими. Разница лишь в том, что теперь мы ничего никому не должны… Только друг другу и нашему сыну.

— Лялька, хватит притворяться, — Мирон перевернул меня вниз животом, сдёрнул футболку и стал рассыпать поцелуи вдоль позвоночника. — Мы уже опаздываем.

— Опаздываем? — открыла глаза, но за окном было темно, рукой перевернула телефон, а вспыхнувший дисплей показывал три часа ночи. — Королёв? Ты сбрендил?

— Давай-давай, — Мироша подхватил меня на руки и потащил в душ. Врубил воду и втолкнул в кабинку. — Пять минут на то, чтобы проснуться, а я пока кофе приготовлю.

— Королёв, ты шутишь?

— Сладкая, я не умею шутить, — он тихо рассмеялся и выскочил из ванной.

Сердце моё забилось часто-часто от его коварной улыбки, что он послал мне, выходя. Бесполезно с ним спорить, особенно когда его васильковые глаза превращаются в ночное небо, освещая бликами хлеще, чем блеск звёзд.

Быстро приняла душ, умылась, высушила волосы, а потом прислушалась к внутреннему голосу, потянулась к утюжку. Завила волосы лёгкими небрежными локонами и собрала их у висков невидимками, как он любил. Даже успела накрасить ресницы, когда в дверь тихо-тихо постучали.

— Готова? — почему-то он не открывал дверь, я попыталась дёрнуть ручку, но не получилось.

— Мирон?

— Ляля, закрой глаза.

— Королёв, я сейчас убегу через форточку!

— Я ещё вчера заколотил её, — заржал Королёв. — Закрой глаза. Доверься, я умоляю.

— Ох… Мироша, — я выдохнула и закрыла глаза руками. — Что ты задумал? И где Мишка?

— Мишаня спит у Царёвых, — дверь открылась, а поверх моих рук опустилась шёлковая ткань. — Убирай руки, милая.

— Ты убить меня хочешь? — охнула я, когда холодная ткань скользнула по лицу.

— Любить хочу тебя. Ох, Ляля… Как же я хочу тебя любить…

— Тогда давай останемся?

— Нет, — Мирон взял меня за руки и стал выводить из ванной. — Я сейчас тебя одену, и мы поедем в одно место. Только, Ляля, чур без вопросов. Знаю я, в кого у нас Мишка такой любопытный. Меня не проведёшь, Сладкая.

Он специально забалтывал меня, пока снимал махровый халат. Прохладный ветерок заскользил по коже, вмиг покрывшейся мурашками. Королёв поднял одну ногу, потом вторую, и я ощутила кружево белья. Улыбалась, как дура, решив не разговаривать с ним, а прислушиваться к ощущениям. Всё было новым, странным и таким будоражащим.

— Подними руки, любимая…

И по рукам заструилась лёгкая ткань, похожая на шёлк. Он обошёл вокруг меня и стал застёгивать на спине молнию. А я задумалась, перебирая гардероб, что я брала с собой на отдых, но ничего подобного найти не смогла. Чёрт, что он задумал?

— Ты прекрасна, — Мироша поцеловал меня в губы и аккуратно взял на руки, вынося из комнаты. Шаги… Лестница… Щелчок входной двери, и я уже опустилась на сидение автомобиля.

— Ты так решил забрать сына себе? Просто вывезешь меня в лес и бросишь?

— Чёрт, — он снова рассмеялся, завёл машину, а потом перегнулся, чтобы застегнуть ремень. — Всё-то моя милая Лялька знает, да?

— Конечно! Потому что вариантов нет. А Катя знает, куда ты меня везёшь?

— Знает.

— И что? Полицию не вызвала?

— Не-а.

— Предательница!

— К каждому человеку можно найти подход, а у подруги твоей есть лишь одно слабое место…

— Мороженое, — вздохнула я, а потом расслабилась и нащупала его руку на рычаге передач.

— Просто доверься.

— Хорошо…

Сказала и отключилась. В моей голове словно тумблер мыслей вырубило, затягивая в сладостную дремоту, что облегчила мои мысленные судороги и нетерпение увидеть сюрприз. Не знаю, сколько прошло времени, но, когда я открыла глаза, сквозь плотную ткань прорезались первые лучи рассвета. Попыталась снять повязку, но мои руки тут же перехватил Королёв.

— Ты очень торопишься.

— Мироша, что ты задумал?

— Терпение, милая. Ещё пару минут…

— Готово! — резкий мужской голос послышался где-то вдалеке, после чего сильные родные руки подхватили меня, прижали к груди и понесли навстречу неизвестности. Но с ним хоть в ад… Готова хоть на край света, лишь бы вместе… Вчетвером…

— Так, Ляля, сейчас я кое-что сделаю, а ты пообещай, что не испугаешься и просто подождёшь.

— Обещаю.

— Умница, — он поцеловал, а после подкинул меня так высоко, что я взвизгнула, но чужие руки аккуратно подхватили меня.

Сердце ухнуло в панике, но уже через пару мгновений Мирон вновь прижал меня к себе, только уже опустил на пол. Ступнями ощущала странный шероховатый пол, но даже не успела понять, что это может быть, как мы дёрнулись, а в животе заметались бабочки. Мирон обхватил меня крепко-крепко, успокаивающе поглаживая по рукам.

— Ещё чуть-чуть… Потерпи…

А я и терпела, пытаясь собрать мысли в кучу, но не могла. Меня распирало от каких-то странных эмоций. Мы будто парили, тело обрело нереальную лёгкость, а из глаз побежали слёзы. Хорошо было, невесомо и спокойно.

— Я очень тебя люблю… — сказал Мирон и дёрнул за край шёлковой повязки.

Распахнула глаза и качнулась… Изо рта вырвался визг восторга… На горизонте лениво поднималось алое солнце, заливающее небо красивыми разноцветными волнами разноцветья. Я снова взвизгнула и сделала неуверенный шаг вперёд… Мы парили высоко над землёй, медленно пролетая над ярко-жёлтыми полями. Парили, как птицы: свободные, счастливые и влюблённые.

Только сейчас поняла, почему так смутилась. Ощущение полёта повторяло те же эмоции, что вызывал во мне этот синеглазый пацан, покрытый татуировками. Сердце бешено колотилось, внутри испуганно порхали бабочки, а по коже бежали волны жара, отпугивающие табуны мурашек.

— Королёв… — только и смогла выдохнуть я, впиваясь пальцами в края корзины воздушного шара. Подняла голову, рассматривая белоснежный купол и огромную горелку, вспыхивающее пламя которой заставляло меня и пугаться, и трястись от восторга одновременно.

— Королёва… — выдохнул он и стал покрывать мои плечи поцелуями. Я опустила голову вниз, и только сейчас мне стало всё понятно. На мне было белоснежное шёлковое платье, украшенное жемчужными пуговицами по центру лифа.

— Что это? — крутанулась вокруг оси, впечатываясь в его грудь. Мирон расставил руки по обе стороны от меня и чуть нагнул голову, чтобы в глаза заглянуть.

— Я всю жизнь любил тебя, Лялька. И буду любить, милая. Жить буду только для того, чтобы знать, что у вас с Мишкой всё хорошо не потому, что должен, а потому, что вы моё всё: воздух, небо, день и ночь. Мир мой вокруг вас крутится. Я всё думал, какого чёрта выжил? Почему не скололся, не сдох в драках, в которых искал облегчение, но теперь-то я понимаю, что меня ждали вы. Ты будешь моей женой?

— Буду, Мироша… Буду! — зарыдала, обхватывая руками его за шею, чтобы подтянуться и поцеловать. — Я дышала, ходила, работала, зная, что однажды ты найдёшь нас и снова заставишь любить. Я буду твоей Королёвой!

— Все слышали? — Мирон поцеловал меня, а потом дёрнул корпусом, позволяя заглянуть себе за спину. В углу стояли Керезь с незнакомой мне девушкой и Царёв с Катериной. Девчонки рыдали, прижимаясь к мужчинам, а когда я выглянула, они взвыли в голос, уже не заставляя себя сдерживаться.

— Слышали, Королёв, — хмыкнул Гера, поигрывая бровь. — Всё, Ляля, не отвертишься. Марь Михална, ваш выход…

Я даже не успела броситься на шею подруги, как из-за спины мужчин вышла парадно одетая женщина в очках и с красной папкой в руках. Было видно, что она тоже была растрогана, а тонкие губы растянулись в улыбке.

— Королёва Ольга Станиславовна, вы согласны взять в мужья Королёва Мирона Михайловича?

— Согласна! — заорала я так, что птицы, ещё спящие на верхушках деревьев, взметнули в воздух с бешеным криком. Мироша расхохотался и быстро натянул на мой безымянный палец ещё одно кольцо. Оно уже было другое… Толстое, а в щедрой россыпи камней отражались ласковые лучи рассветного солнца.

— Королёв Мирон Михайлович, вы согласны взять в жены Королёву Ольгу Станиславовну? — еле сдерживая смех повторила женщина.

— Согласен! — ещё громче заорал Мирон, схватил меня своими ручищами и обнял так, что дышать стало нечем. А и не нужно было… Наши тела давно уже бились в одном сердцебиении, вдыхали один воздух на двоих, захлёбывались от накопленной любви и тряслись от пылающей страсти. Он мой… рядом. И теперь у нас всё будет хорошо… Он достал ладонь, на которой лежало мужское кольцо. Слёзы застилали глаза, руки тряслись, но я всё же надела его, сильно сжав безымянный палец, на котором теперь нашёл своё место символ нашей бесконечной любви.

— Ур-ра!!!! — заорал Гера и, сильно ударив по дну бутылки с шампанским, стал заливать всех сладкой пенной жидкостью.

— Ур-ра! — визжали девчонки, медленно, вдоль стеночки большой корзины, продвигаясь в нашу сторону. Мы стали обниматься и рыдать в унисон. Катерина целовала и выла, как маленькая собачка, попутно стирая мои слёзы, чтобы не испачкать платье.

Мы передавали бутылку из рук в руки, делая жадные глотки ледяного шампанского. Мирон ни на шаг не отпускал меня, всё смотрел…смотрел… Будто боялся, что ему это кажется. А я целовала его. Руки, пальцы и шею, чтобы и ему показать, что рядом буду, что уже никогда не уйду.

— А где Мишка? — охнула я.

— Всё хорошо, — Мироша улыбнулся.

— Готовимся! — всё тот же громкий мужской голос угомонил наше веселье. Мужчина даже не старался сдержать улыбку, а столкнувшись со мной взглядом, подмигнул и мотнул головой, будто поздравления выражая.

— Миша? — завопила я, посмотрев вниз. На огромном зелёном поле были натянуты белоснежные шатры, а по газону скакал сын, отчаянно размахивая руками. Не могла его слышать, но представляла, как он визжит от восторга. Он всегда говорил, что мама его принцесса, и когда-нибудь появится принц и заберёт её с седьмого неба. Я никогда не спрашивала, как его мамочка-учитель окажется на седьмом небе, а теперь всё понятно стало…

— Папа? — завизжала я, когда шар стал сбрасывать высоту, и высыпающийся народ стал обретать узнаваемые черты. Мой папочка подхватил Мишку на плечи и побежал в нашу сторону. Шар опускался, внутри всё ухало от восторга, а я задыхалась от любви и счастья бесконечного. Ну, точно… На седьмом небе побывала…

Голова закружилась, а среди массы людей стали вырисовываться знакомые лица. Аля… Наташка, Севка, мама… Мама? Я дернула головой, а Мирон улыбался.

— Всё хорошо. Это наш день, Лялька… Это всё для тебя, милая. Пусть все видят твоё счастье.

— Мамочка! Мирон! — вопил Мишка, размахивая руками.

— Сыночек!

— Я говорил же тебе? Говорил?

— Говорил, милый!

— Что он говорил? — хохотал Мирон над эмоциями мальчишки.

— Сын твой всегда говорил, что приедет принц и поднимется за мной на седьмое небо. Ну, принц мой, как тебе предсказание от сына?

— Слышала бы ты, что он предсказал мне вчера перед сном, — Мирон прижал меня к себе за мгновение до удара корзины о землю.

— Что?

— Что у него будет две сестры, — Мирон поднял меня на руки. — И даже имена придумал.

— Серьёзно?

— Ага. И ты знаешь, а я с ним согласен. Чем больше сладких девочек в нашей семье, тем лучше!

— Оля? — Керезь уже вытащил девушку и протягивал руки в мою сторону. — Обещаю не лапать.

— Честно? — рявкнул Мирон.

— Только чуть-чуть…

Гера подхватил меня и максимально быстро, чтобы избежать разборок с Мироном, опустил на землю. В нашу сторону уже бежали Мишка, папа и мама, прижимающая к груди белые туфли.

— Мамочка! Он наш принц, да?

— Да, Мишка… Наш папа самый лучший из принцев, — подхватила сыночка. На нём были черные шортики, белая рубашка и бабочка, и даже волосы разрешил уложить гелем на бок. Интересно, кому это удалось?

— Ольга… — громко вздохнула мама, протягивая трясущиеся руки, в которых лежали белоснежные лодочки.

Моя мамочка рыдала, не скрываясь, не держала лицо, как делала это всегда, понимая, что нет на это уже ни времени, ни смысла. Она вдруг резко подалась вперёд и впервые за много-много лет обняла меня так крепко, как я и не помнила. Она не думала о платье, о волосах и о том, что подумают другие. Просто обнимала, пропуская через меня всю горечь своих рыданий.

— Бабушка Наталья, — хохотал Мишка, теребя её идеальную укладку. — Мамочка моя такая красивая! Правда?

— Ты очень красивая, Оленька, — мама отстранилась, осмотрела меня мягким взглядом и поцеловала. — Прости… Я люблю тебя.

— И я тебя люблю, — само вырвалось, и уже я бросилась её обнимать, пытаясь насытиться теплом материнской любви.

— Ох, горюшки мои, — заохал папочка, окутывая нас своими руками. — Хватит рыдать. Сегодня только смеёмся… Танцуем и веселимся! Да, Мирон?

— Конечно, — Мирон одобрительно кивал головой, стоя позади меня. — Идём, милая…

Это был один из тех волшебных дней, о которых мечтает каждая девушка. За шикарно накрытыми столами сидели все родные и близкие. Лица сияли улыбками, а вокруг витало такое густое счастье, которым хотелось делиться… Не было тут места обидам, прошлому и горьким воспоминаниям. Мы смеялись, танцевали до самого заката, а потом, обнявшись, смотрели шикарный фейерверк, что рассыпался разноцветными всполохами над полем. Это был настоящий день. Не выдуманный. Мой день! И счастье моё!

Мирон

Кусал щёки, щипал руки, пытаясь убедиться, что не сплю… Моя счастливая Лялька кружилась в танце с отцом, смеялась, закидывая голову назад, и всё время бросала в меня томные взгляды.

— Она прекрасна, — мама подошла со спины и опустила ладони мне на плечи. — Она любит тебя.

— А я-то как её люблю, мам.

— Папа не приехал.

— Я не приглашал, мам. Нет пути назад. Он же предал нас с тобой, поэтому пусть теперь живёт так, как знает.

— Он мне вчера звонил и жаловался, что ты оспариваешь наследство?

— Мне не нужны его деньги, мам. Просто сделаю так, чтобы они точно достались моему брату, потому что на своей шкуре ощутил, насколько переменчив бывает отец. А мы с тобой и без его денег проживем, да?

— Я горжусь своим сыном, — мама прижалась ко мне щекой. — Как я умудрилась вырастить такого хорошего мальчика?

— Это случайность, — я рассмеялся и обнял её тонкие ручки.

— А можно я сегодня Мишаню заберу?

— В очередь, Оксана, — крякнула Аля и бухнулась в соседнее кресло. Она часто дышала после конкурсов, которые специально готовились для наших забавных старушек, без бушующей энергии которых праздник был бы неполным. — Мы с Любкой уже вторую неделю малька не видим.

— Алечка, я в вас влюблена, честное слово! — смеялась мама.

— А пацан у тебя и правда неплохой получился, — старушка закурила и бросила в меня влажный от слёз взгляд. — С фантазией. Вот только бабку вы свою поселили с видом на горы для чего? Чтобы не забыла себе выбрать местечко на кладбище?

— Что? — дыхание спёрло, я даже вздрогнул, представляя, как старушка достаёт из своего клатча складной топорик.

— Да, шучу я… Шучу, — Аля вдруг потянула ко мне свои руки и прижала к себе. — Спасибо тебе за её сверкающие глаза. Считай, что ты реабилитирован, малец.

— Спасибо, бабушка…

— Э! Какая я тебе бабушка? — Аля ущипнула меня и хрипло рассмеялась, ловко смахнув слезу. — Ладно, пошла я, а то гости ваши уже пять минут никак не позорятся. А это не дело. Конкурсов, конечно, маловато, но ничего, зятёк. Я подготовилась. Э! Парниша! — Алечка щёлкнула пальцами, и наш тамада вздрогнул и остолбенел. Бедняга… Не знал он, на что соглашается…

Мы все разные. И любовь у нас разная. Но семья – это когда все вместе, не только в моменты счастья, а даже в беспросветной беде, когда кажется, что выхода нет. Родные зажигают тусклое пламя, освещая твой путь. Они выстраиваются в коридор, чтобы указать тебе правильное направление, переживают твоё падение, помогают подняться и принимают сделанный выбор.

— Любишь? — румяная Лялька подскочила ко мне, схватила за руки и потянула в толпу.

— До седьмого неба, Королёва!

— Полюбить – так королеву, проиграть – так миллион? — ржал Керезь, вращая в танце Мишину. — Когда долг отдашь?

— Как бы ты мне должен не остался, Гера, — толкнул в плечо друга, во взгляде которого появился знакомый мне шальной блеск… любви…

Любовь… Странная эта штука. Такая непредсказуемая, бурная, как горная река, способная как утянуть тебя на дно, так и дать нереальное чувство полёта. Мы с Лялькой побывали со своей любовью как на дне, так и на седьмом небе. Вместе… Только вместе… Я за ней и на дно, и к звёздам… Не врут звёзды. Не врут… Любите! Любите! Детей любите и друг друга… Потому что только тогда мы победим зло, прямо как в сказке…

Эпилог.

— Опаздываем! — шепнул я Ольке, всё утро носившейся по лестнице со второго этажа на первый и обратно.

Оказалось, что за лето Мишка так вырос, что из купленной формы ему подошли только брюки, потому что изначально были длиннее нужного и жилетка, а вот рукава пиджака стремились к локтям. Ляля швыряла со второго этажа белые рубашки, которые если и застегнутся, то убьют кого-нибудь отлетающей пуговицей, следом полетел пиджак, а потом тишину дома заполнил её рык и в центр кучи одежды шлёпнулись лакированные ботиночки.

— Олька! Ну кто берет форму малькам впритык? — ворчала Аля, расхаживая по гостиной с чашечкой кофе. Она улыбалась, глядя на бесполезную кучу тряпья и заговорщицки подмигивала мне. — Вот, Мирон, не мог мальцу не все свои гены отдать? А? На кой ему рост в два метра?

— Пусть будет, — я тихо посмеивался, наблюдая за фееричным представлением своей нервной жены.

Мы уже неделю как жили в новом доме. Царёв слово своё сдержал и построил для нас к сентябрю новый дом. Небольшой светлый, уютный и с колоннами, чтобы поддержать стилистику. Он так разошёлся, что выкупил на первой линии ещё пару участков, и там уже активно роются котлованы для них с Катериной и Керезя, что душу чуть не вытряс из друга на нашем новоселье. Алечка, к моему удивлению, по ночам не врывается, лишь иногда приходит по утрам, чтобы забрать внука, но не с пустыми руками, а с горячей горкой оладьев, которые я с детства люблю.

— Что тут у вас? — дверь открылась, а по мраморному покрытию зацокали каблучки, а вскоре в нос ударил аромат густого цитруса. — Вы на время смотрели? Станислав, они ещё не готовы!

Олькины родители появились в гостиной при полном параде: Наталья была в идеальном брючном костюме песочного цвета, ну а Станислав на ходу затягивал галстук, нервно заправляя его в зажим на рубашке.

— Мама, здравствуй, — он поцеловал старушку и посмотрел на наручные часы. — Что происходит?

— Мишка решил с первого класса разорить своего папаню, — Алечка не упустила момент, чтобы уколоть меня, зная, что всё сойдет с рук. — Вот, полюбуйтесь, вымахал из новенькой формы. Олька там волосы рвёт на себе.

— Бабушка Наталья, дедуля! — завизжал Мишка и с топотом бегемотика сбежал по лестнице. — Я готов!

— Там тепло, можно и без пиджака, — бабушка Наталья поймала пацанёнка и нацепила на него бабочку, поправляя уложенные на бок волосы. — Он не замёрзнет. Так пойдем.

— Выходим, молодые! — Станислав подхватил внука на руки и понёс на парковку. — С нами поедешь, Мишаня?

— Поеду! Бабушка Наталья! Аля! — вопил Мишка, покачиваясь на шее у деда. — Идём скорее!

Я подмигнул сыну, проводил женщин, а сам стал ждать жену, что сегодня была сама не своя. Нервничает, наверное… Целое утро в ванной просидела. Я и сам дёргаюсь, но изо всех сил стараюсь в руках себя держать.

— Ляль…

— Бегу, Мироша! — она сбежала по лестнице, надела строгий пиджак, поправила воротник рубашки. — Ой, а Мишка где? Миша-а-а-а!

— С бабушками и дедом уехал уже.

— Как?

— Догоним, милая.

— А цветы? — ахнула она, вытягивая из ниши под лестницей заготовленный букет.

— Идём давай, а то, пока ты соберешься, пора уже будет в универ собираться, — я рассмеялся, обнял жену и поцеловал в макушку. Ляля вздохнула и уже через мгновение стала успокаиваться.

— Идём…

Мы догнали родителей у школы, Аля стояла у газона, размахивая тростью, отгоняя желающих занять свободное место, а увидев нас, убрала смертельное оружие.

— Наконец-то! Ляля, а тебе не надо к своему классу?

— Аля, — цыкнула Ляля. — Я в этом году отказалась от класса. Мне предложили временно заменить завуча организационной части.

— Хорошо, — бабушка прищурилась, осмотрела внучку с ног до головы и пошла на задний двор, где уже толпились родители. — Мирон, мама твоя уже там.

— Вот приставучая, — ворчала Ляля. — Мироша, цветы не забудь.

— А мне ты когда об этом рассказать хотела? — признаться, я сам был в шоке, потому что моя сладкая так готовилась к новому классу, что целыми днями изучала обновлённую программу, спущенную перед учебным годом. И медкомиссию прошла, и блузок себе бабушкиных накупила. Короче, готова была, а тут… нате здрасьте.

— Сегодня, Мироша, сегодня, — Ляля взяла меня за руку и потащила в толпу.

— Королёва, я тебе жопу нарумяню прямо сейчас! Что за секреты, я не понял?

— Мирон, давай мы сына в первый класс проводим, а потом моим воспитанием займёмся? — Оля пылала от румянца, да и вела себя откровенно странно и дёргано. В груди поселилось чувство звенящего беспокойства. Мучает её что-то… Уволили, что ли? Или класс не дали? Так и чёрт с ним, я ж ей предлагал гимназию рядом с домом в городе. Чёрт, какого хера?

— Сладкая, говори, — дёргал я её за руку, пытаясь заставить посмотреть в глаза.

— Потом! — Ляля танком пёрла вперёд, даже не думая останавливаться. Или говорить не хотела?

— Сейчас говори!

— Миша! — Олька увидела нашего прилизанного малыша в толпе и рванула к нему.

Сын стоял испуганным воробушком среди галдящих первоклашек, озираясь по сторонам. Сердце защемило и захотелось забрать его и увезти туда, где спокойно и весело… Но нельзя. Это его первая ступенька лестницы, с которой иногда придётся падать, а иногда через силу карабкаться вверх. Мишка заметил мать и заулыбался.

С момента нашего серьёзного разговора он ни разу не назвал меня папой. Да он вообще перестал меня называть хоть как-то. Нет, отношения наши не изменились, Мишка иногда ездил со мной на работу, да и спать не шёл, пока я с работы не вернусь. Дядь Мирон исчез, но и папа всё никак не приходил. Меня это совсем не беспокоит, потому что моей любви хватит даже до его пенсии. Пусть сам решится, а я дождусь. Обязательно дождусь!

На ступени школьного крыльца вышла, очевидно, директриса, и музыка стихла. Учителя выстроили первоклашек в шеренги, родители вручили им букеты с пышными и высокими гладиолусами, из-за которых теперь малышей почти не было видно. А я ещё ругался на Лялю, что букет маленький заказала.

— Мой сын не пойдёт с этим веником! Чё он лох какой-то? — шипел я, ходя следом за Лялькой, что уже поздней ночью отпаривала форму Мишке. — Надо было больше заказать!

— Мироша, не надо. Завтра всё сам увидишь.