– Горозия Горислав здесь проживает?

Тонкий женский голосок не мог заглушить грохота во дворе моего дома, но все же привлекал внимание противным высоким писком. Боковым зрением увидел невнятную фигуру незнакомки в бесформенном плаще и забавных коричневых ботиночках с длинными шнурками. Она нервно переступала с ноги на ногу, сверлила меня взглядом и с силой прижимала к сердцу затёртую кожаную папку, будто в ней хранилось что-то жизненно важное.

Отмахнулся и вновь погрузился в хаос, творящийся во дворе моего дома. Внутри закручивалась спираль гнева. Бросил взгляд на часы. Половина девятого, а уже так хочется, чтобы этот день закончился.

Мой начальник службы безопасности Юра Морозов пугающе грозно расхаживал вдоль ровной шеренги охраны и орал так, что казалось, черепица на крыше жалостно поскуливает от страха. Он не обращал внимания ни на меня, ни на водителей, выстроившихся у гаража, ни на странную тётку с шнурками, тонущими в луже.

От всеобщей истерии собаки все не унимались и громыхали цепями по металлическому тросу, натянутому вдоль забора, а когда наступило случайное мгновение тишины, мохнатые кавказцы заметили незнакомку, замершую в распахнутых воротах, и накрыли угрожающим рыком все вокруг.

Даже Морозов остановил свою воспитательную порку, и в один прыжок материализовался передо мной, укрывая своей мощной грудью от сухонькой старушки с седой буклей на макушке.

– Горислав, иди в дом, – зашептал Юрка, незаметно отщёлкивая карабин кобуры.

– Ты утром головой ударился, Морозов? От старушки решил отстреливаться? Думаешь, она меня папкой забьёт, что ли? – я бестактно проигнорировал непрошенную гостью и развернулся к ней спиной, чтобы не могла понять, о чём мы переговариваемся. – Охрана – твоя вотчина, твой хлеб, Юра! И я не хочу просыпаться по утрам от хаоса в своём собственном доме! Каждый должен заниматься своим делом! Ясно?

– Ясно, Гора… Ясно, – кивнул Юра и смиренно опустил голову, несмотря на то, как отчаянно перекатывались его желваки от сдерживаемого гнева и обиды.

– Горозия Горислав здесь проживает? – женщина вновь пропищала, несмотря на то, что была очень смущена и даже напугана. Но это было и неудивительно, двадцать качков в полной амуниции, выстроенных в ровную линию, десять разгневанных и голодных до чужаков собак, начальник охраны, нервно сжимающий рукоятку ствола в наплечной кобуре, все это никак не внушало спокойствия.

– А вы, собственно, кто? – я ударил Юрку по плечу, сверкнув разгневанным взглядом. Лучше бы они территорию так охраняли, чтобы подростки стекла не били, чем пугали полутораметровых бабуль. Клоуны! Ладно, с этим позже разберусь. Бросил сумку на заднее сиденье «мерина», кивнул водителю и двинулся к воротам.

– Казанцева Алевтина Петровна, – старушка достала из кармана какое-то удостоверение и раскрыла его, ожидая, когда я подойду настолько близко, чтобы прочитать самостоятельно.

– Опека? – гоготнул я, когда буквы сложились в нелепицу. – Я вроде как совершеннолетний, вы опоздали лет на двадцать, Алевтина Петровна.

– Я хотела переговорить в неофициальной обстановке, чтобы не наносить ещё бо́льшую травму ребёнку, но, очевидно, нужно было вызвать вас повесткой, да? – старушка поджала тоненькие губы с уродской алой помадой и резким движением раскрыла пошарпанную папку. – Со слов Дунаевой Марты Зиновьевны, вы, Горислав Борисович, являетесь биологическим отцом Алексии Гориславовны Дунаевой…

– Стоп…стоп… Давайте по порядку? Кто такая Дунаева Марта? И кем я там являюсь? – хрипло рассмеялся я, опираясь на капот машины. Хоть разум и подкидывал силы для защитной реакции в виде саркастического смеха, но вот тело заметно ослабло. Мозг судорожно собирал обрывки слов, имен и фамилий, но всю эту неразбериху заглушало одно – Алексия Гориславовна… Гориславовна…  Ох, недоброе утро…

– Горислав Борисович, дело деликатное, вы уверены, что стоит это обсуждать вот так? – женщина кивнула мне за спину.

Обескураженная толпа ещё пару секунд смотрела на меня, открыв рты. И во главе этого бедлама был Морозов, к чертям забывший и о субординации, и о такте! Но напоровшись на мой взгляд, вздрогнул и стал разгонять охрану по местам.

– Вы знаете, у меня нет времени возиться с этим бюрократическим недоразумением, поэтому давайте так… Вы мне скажете адрес, куда я могу отправить своего юриста. А там уже спокойно покажете ему свои бумажки, погорюете вместе над опечатками, попьёте чай с конфетами, а на сегодня с этим фарсом мы покончим, – я достал разрывающийся от звонков телефон и хотел было уже принять вызов, как старушка нервно зацокала по брусчатке сбитым каблучком, возвращая мое внимание к себе.

– Илья Петрович, будьте любезны, помогите бедняжке, – она повысила голос, и мои уши завибрировали от незаконно-высокого скрипучего звука. А через мгновение хлопнула дверь старого полицейского уазика, откуда вывалился пузатый мент, а следом на землю опустились детские ножки в разноцветных кедах. – Горислав Борисович, вы уверены, что не хотите поговорить об этом здесь и сейчас?

Но я больше не был уверен ни в чем! Меня накрыло волной гнева и недоумения. Хотелось орать: «Какого, мать вашу, здесь происходит?» Но вместо этого я сбросил назойливый звонок своего секретаря и махнул рукой в сторону дома.

– Пройдем в дом, только у меня очень мало времени.

– Так-то лучше, – старушка дождалась, когда пузан подведёт ребёнка, перехватила её за руку и потянула за собой к входу. Девчонка смотрела на меня так, будто я её плюшевого медведя украл, не меньше. В её огромных серых глазах было столько злости, что казалось, мой костюм, по которому она шарила въедливым взглядом, должен вспыхнуть синим пламенем!

Деточка, кто тебя так обидел?

Сколько ей лет?

Я с детьми никогда дела не имел, последний опыт был лет двадцать назад, когда выпустился из детского дома. Ну как выпустился, сбежал, сверкая пятками. Вот, собственно, с того времени и не видел этих маленьких человечков с заплаканными глазами.

Старушка шла осторожно, одергивая девчонку, которая и не думала переставать пилить меня взглядом. Джинсовые шорты, которые на несколько размеров ей были велики, простая желтая футболка и маленький плюшевый рюкзак за спиной в виде медведя с оторванным ухом.

Мне сначала показалось, что кеды цветные, но оказалось, что они просто разные, один синий, второй белый, но разукрашенный фломастером, очевидно, чтобы сильно в глаза не бросалось.

Её воздушная копна рыжих кудрей, скрепленная на макушке обычным цветастым носком, и курносый, абсолютно бессовестно вздёрнутый носик мне явно кого-то напоминали.

Но этот кто-то был погребен под толщей прожитых лет.

– Юра, – махнул Морозову, подзывая к себе. – Зине передай, что у меня незапланированная встреча, Крестову набери, чтобы начинал переговоры без меня, а ещё позвони Раевскому, пусть берет ноги в руки, и ко мне! Скажи, что у нас ЧП!

– У вас красивый дом, – Алевтина Петровна схватилась было за мокрые шнурки, чтобы разуться.

– Не стоит, – распахнул малую гостиную, предназначенную именно для таких вот незваных визитёров, и пригласил дам.

Гостьи крутили головами, рассматривая всё вокруг, будто в Эрмитаж попали. Шли медленно, аккуратно обходя светлый ковёр, жались к стене и совершенно не стеснялись открытых от изумления ртов.

А у меня всё не пропадало ощущение прожигаемой в затылке дыры. Обернулся и в очередной раз напоролся на пристальный взгляд девчонки. Она так смело смотрела в глаза, будто знала обо мне то, о чем я даже не догадывался!

– Итак. Начнём сначала? Алевтина Петровна, у меня слишком мало времени, поэтому давайте по фактам?

– Проходи, Алексия, – старушка подтолкнула девчонку к креслу в углу комнаты, помогла взобраться в него и достала из сумки альбом для рисования и фломастеры.

Правда, оценив белоснежный велюр мебельной обивки, быстро заменила на цветные карандаши. Когда виновница сего недопонимания скинула на пол рюкзак и с воодушевлением стала выводить каракули, женщина подобралась и присела на самый дальний край дивана, почти у окна, очевидно, приглашая меня к разговору.

– Начнём сначала, – она раскрыла эту злополучную папку и стала перебирать документы. – Меня зовут Алевтина Петровна Казанцева, я являюсь старшим специалистом по вопросам опеки и попечительства. Пятнадцатого мая этого года к нам обратился персонал поселковой больницы номер три по факту беспризорной девочки…

– Алевтина Петровна, – я щелкнул пальцами по циферблату часов, пытаясь заставить женщину ускорить свою отрепетированную речь.

– Её мать лежит в больнице и в силу особого состояния не может осуществлять присмотр за дочерью, но на основании её заявления вы являетесь отцом её ребенка, – женщина, наконец, выудила из кипы бумаг нужную и передала мне.

– Как странно, Алевтина Петровна, я думал, беспризорник – это тот, у кого мертвы все родители. Вы ребёнка в мой дом притащили, а мать ещё жива?

Женщина шикнула на меня, давая понять, что моя прямота неуместна! Бросил взгляд на девчонку, в очередной раз утонув в её огромных серых глазах. И что-то поменялось, они в один момент стали темными, полными тоски и непролитых слёз. Девочка поджала губы, отвернулась от меня, словно всё для себя поняла, и вернулась к рисунку.

Чёрт… Наверное, я переборщил… Она-то тут ни при чем.

– Признаться, с подобным я сталкиваюсь впервые, хотя опыт у меня, сами понимаете, богатый, – женщина ещё раз осмотрела весьма нескромную обстановку и ещё сильнее поджала ноги к дивану. – Но я должна отреагировать на это заявление. Я считаю, что интернат или детский дом – это крайняя мера, учитывая наличие кровных родственников. А ребёнок должен быть под присмотром!

Уже не слушая её сбивчивую речь, перехватил какой-то смятый листок и стал вчитываться в крупный женский почерк:

«Я, Дунаева Марта Зиновьевна, находясь в трезвом уме, заявляю, что Горозия Горислав Борисович является биологическим отцом…»

Буквы плясали, а смысл прочитанного так и норовил ускользнуть… Сказать, что я был в шоке – ничего не сказать. Извилины скрипели, вновь и вновь гоняя имя и фамилию этой чокнутой женщины, решившей, что я конченый идиот, раз поверю в эту небылицу! Но память сдохла… Ни единой догадки!

– Слушайте, Алевтина Петровна, даже я, не будучи юристом, понимаю весь абсурд этой бумажки, – достал телефон, быстро сфотографировал содержимое и отправил другу, Денису Раевскому, по совместительству прикрывающему мой зад от вот таких вот казусных ситуаций в юридическом плане.

– Я это понимаю, Горислав Борисович, но не отреагировать тоже не могла, – искривленное лицо женщины просто орало: «Я же говорила», а крючковатые пальцы быстро засобирали бумаги обратно, давая понять, что встреча подошла к концу. – Девочке всего шесть, и если есть хоть один шанс не отправлять её в интернат, то я предпочитаю им воспользоваться. Вы, наверное, как и подавляющее большинство, верите в эти байки про аморальность сотрудников опеки, но нет! Ребёнку всегда лучше дома. Всегда, Горислав Борисович.

Стиснул зубы, чтобы не сказать, что сам являюсь воспитанником вот этой вот машины под названием детский дом. И кому как не мне знать все минусы унылого существования в этой тьме.

– Что, у неё нет родственников? Почему вы приехали ко мне, прекрасно понимая и то, как я отреагирую, и то, что оснований верить какой-то сумасшедшей женщине у меня нет?

– У неё и правда нет никаких родственников. – сухая, строгая и даже немного жесткая с виду женщина вдруг с таким теплом посмотрела на девочку, что не могло не удивить. – Горислав Борисович, я спрошу в последний раз. Вы не знаете Дунаеву Марту?

– Нет, – вложил в голос всю твёрдость и уверенность, не потому что боялся последствий, а потому что искренне не мог помочь им.

– Тогда прошу прощения за беспокойство, мы пойдем, – Алевтина Петровна встала, неаккуратно тряхнула плащом, и её сокровенный ридикюль шлепнулся на пол, рассыпая свое содержимое.

И вот тут по спине побежали предательские капельки пота. Они раскаленными шариками сдирали плоть, вытягивая мутные воспоминания прошлого. Настолько далёкие, что не узнавал самого себя в этих красочных картинках.

Среди бумаг валялась маленькая отрезанная фотография, с которой на меня смотрела молоденькая девчонка с рыжими, как закатное солнце, волосами, они упругими пружинками торчали вверх, и лишь шелковый платок, сдерживающий буйство рыжины на макушке, мог умерить эту гриву.

– Кто это?

– Дунаева Марта, мама Алексии…

– Но она не Марта, да и не Дунаева, насколько я помню, – сел на корточки и вырвал из её рук фотокарточку.

Глянцевая поверхность была затертой, вышарканной, но даже так она слепила сочностью красок и теплом эмоций этой курносой девчонки. Мне даже в голову не приходило, что её зовут Марта. Во дворе её все звали Марфа, только и фамилия у неё была Мальцева, а не Дунаева.

– По всем документам они числятся как Дунаевы, – женщина истерично стала перебирать листочки, чтобы перепроверить все факты. – Ну вот же… Копия её паспорта! Дунаева!

– А с женщиной что? – я взял документ, сделал очередной снимок и снова отправил Раевскому.

– Она в реанимации уже вторую неделю, и прогнозы врачей неутешительные. Бедная девушка, ведь ещё совсем молоденькая, – Алевтина Петровна зашептала, чуть приоткрывая рот, чтобы Алексия не услышала этого. – За день до ухудшения состояния она и написала это заявление, и адрес ваш дала.

Женщина подтолкнула мою руку, чтобы я перевернул карточку, где на пожелтевшей бумаге для меня было оставлено послание…

«Она твоя дочь. Марфа».

Все слова комом в горле встали. Я крутил пошарканную фотографию, не понимая зачем. Надпись никуда не девалась, да и лицо Марфы не становилось чужим и мало знакомым. Это не видение…

Но ещё странным было то, что под посланием была приписка, правда, сделанная чужим, немного рваным и явно мужским почерком. Там был мой адрес. Не юридический, не по месту прописки, а фактический. Этой информации нельзя найти в интернете, технически я к этому дому не имею никакого отношения. Но откуда он у неё?

– Так вы знаете гражданку Дунаеву? – с облегчением выдохнула Алевтина и села обратно на диван, с усердием массируя виски. Она даже побледнела, очевидно, принимая судьбу ребёнка слишком близко к сердцу.

Я сжимал в ладони кусок картона, а потом медленно перевел взгляд на миниатюрную копию, уснувшую в моем кресле. Девчонка, оказывается, сняла с себя кеды и, взобравшись с ногами, тихо посапывала, забившись в самый угол. Только её рыжая копна покачивалась от глубоких вдохов.

– Алевтина Петровна, у вас есть время? – сам того не желая, я перешел на шепот. – Хотите кофе? Или, быть может, завтрак?

– А я не откажусь. Только Илья Петрович…

– Мы и Илье Петровичу предложим кофе, – я аккуратно подхватил старушку под локоть и повел в сторону кухни.

– Горислав Борисыч! Что же вы сами пришли? Могли просто позвать, – всплеснула руками повар тётя Катя, не ожидая увидеть меня на своей территории.

А ведь я и правда ни разу не был здесь после окончания строительства. Завтраки и ужины меня ждали в столовой, а кофе подавали по расписанию, так что вторгаться на чужую территорию просто не было надобности.

– Угости мою гостью своим фирменным завтраком, – я подмигнул своей домоправительнице, прекрасно понимая, что тётя Катя сейчас быстро заговорит зубы этой блюстительнице бюрократических норм. А мне сейчас очень нужно побыть в тишине.

Я выскочил из кухни и прямиком рванул на террасу. Махнул рукой, отгоняя Морозова подальше, потому что мне просто нужен был воздух.

Оперся руками о мраморное ограждение, вбирая холод камня, чтобы хоть немного сбавить градус внутреннего кипения. Все эмоции настолько туго переплелись с воспоминаниями, что уже было просто не остановиться.

Я помнил её. Смешную, рыжую и курносую Марфуху, в волосах которой путалось солнце.

Она была моей соседкой, помню, как орущий кулек принесли из роддома, помню, как всем дружным подъездом встречали причину всеобщей бессонницы, а ещё помню традиционный торт «Птичье молоко». Настоящее, вкусное, домашнее. Мне, кажется, было лет десять.

Она появилась и сразу стала любимицей всего дома, бабушки пекли ей румяные пирожки, дядьки вырезали из старых деревяшек мебель для кукол, а мальчишки брали с собой на рыбалку.

Марфа…

– Гора! – голос друга вырвал меня из этой удушающей пелены, возвращая в неожиданную реальность. Боковым зрением увидел Дениса Раевского, бегущего по длинной террасе вдоль дома. – Что случилось?

Что случилось? Я и сам толком понять не могу, что случилось. Утро было стандартное: душ, тренировка, завтрак, быстрый брифинг с секретарем по расписанию на день, а потом… Разбитое булыжником окно в зимнем саду, показная выволочка охранников Морозовым и, наконец, визит органов опеки…

Друг ждал ответа, но я был просто не в состоянии. Обернулся к дому, где через панорамное окно прекрасно просматривалось кресло, в котором, свернувшись калачиком, спала рыжая девочка.

– Это она? – Денис без стеснения подошел близко-близко и практически прижался лицом к стеклу, чтобы лучше разглядеть. – Рыжий подкидыш какой-то.

– Это я и без тебя вижу!

– Не, ну а чего ты рычишь? Гора, отправь их со своими бумажками куда подальше, и прав будешь по всем фронтам. У них нет ничего, а то признательное письмо – так это смешнее контрафактной водки. От неё хоть народ торкает, а тут дохлый номер.

– Денис, делать что?

Я сел в ротанговое кресло, откинул голову на подголовник и застонал. Все, что перечислил друг, я и без его юридической консультации знал. Это с точки зрения закона и собственных прав, а вот с точки зрения морали?

– Ты мать её знаешь?

– Знаю.

– Было?

– Нет, конечно! Я её в последний раз видел лет двадцать назад, когда убежал из детского дома. По привычке пришёл в наш двор, а там она… Как щас помню, сидела и куличики из мокрого песка лепила!

– А где она сейчас-то? – Раевский потирал подбородок, снова и снова перечитывая документы.

– Говорят, в поселковой больнице в тяжелом состоянии.

– Откуда в поселковой больнице реанимация? – хмыкнул друг и отошел от окна, когда девчонка заёрзала от его пристального и неодобрительного взгляда.

– И правда… Морозов! – рыкнул я, и уже через пару секунд Юра материализовался из ниоткуда.

– Пробей все по этой девушке, – я отправил Юре фото того заявления, где Марта своей рукой указала все свои данные, вплоть до прописки.

– Белогорский? – протянул Юра, явно чтобы скрыть удивление от содержания письма, которое просто не мог не прочитать. – Как срочно?

– Ещё вчера.

– Тогда я поскакал?

– А ещё узнай, почему она сменила фамилию, – шепнул я вдогонку, но Морозов быстро кивнул, уловив мою просьбу. – Это что за сюрпризы, а? Раевский, я чем судьбу-то так разгневал, что с утра такое вот получил?

– Гора, ты же понимаешь, что это взрослый живой ребёнок? – Денис махнул рукой в сторону окна. – Если придать делу ход, то уже не отмотать, как нелюбимый момент в фильме. Ты понимаешь?

– Я понимаю, Денис. Понимаю! А ещё я понимаю, что этот, как ты выразился, взрослый и живой ребёнок никуда не денется, не рассосется, не развеется туманом над студёным озером. И каждое утро я буду вспоминать, что эта рыжая девчонка просыпается в детском доме? Так? Только ты, наверное, забыл, что меня точно так же, выращенного на перине, спустили с небес на землю, не дождавшись совершеннолетия, и я как миленький отсчитывал каждый день на протяжении четырёх лет!

Раевский стиснул зубы, взяв паузу, чтобы не ляпнуть ничего лишнего. В глазах друга были и тревога, и смятение… Он – юрист. И мышление его прямое, сухое, подкрепленное фактами. А факт в том, что этот рыжик просто не может быть моей дочерью.

– У тебя скоро свадьба! Что скажет Ангелина? А её отец??? – Денис тихо взвыл и опустился в соседнее кресло.

– С Ангелиной я как-нибудь сам разберусь, без юриста! – не выдержал я и рыкнул на друга. – Ты мне скажи, делать что?

– Гора, я не понимаю, что ты от меня хочешь? Правда? Так она в том, что это не твоя головная боль. А если ты хочешь моральной поддержки, то это точно не ко мне. Просто помни, что это не отчуждаемая собственность, это жизнь и судьба маленького человечка. По закону она так или иначе отчаливает в интернат, потому что ты – неофициальный опекун…

Денис ещё долго сыпал юридическими терминами, то ли пытаясь напугать и отрезвить, но ли нарочно сгущал краски. Но его слова никак не помогали мне понять, как поступить? То, что Марфа дала девчонке моё отчество, ещё ничего не говорит! Но дышать стало как-то неудобно…

Никогда не страдал провалами в памяти, не жаловался на голову, на потерю сознания, поэтому даже мысли о том, что я просто мог забыть одну из своих женщин, заставляла меня злиться. И даже вопрос стоял совсем не в этом!

Это Марфуха! Соседская девчонка, для которой я мастерил рогатку, чтобы она отстреливалась от обидчиков. Это крошка с облаком рыжих волос, с кляксами веснушек и с яркой зеленью чистых и наивных глаз. Это просто не может быть правдой.

– Гор, ну давай уберём муки совести? У тебя все факты на руках есть, так давай просто посчитаем, где ты был, когда это чудное создание было зачато, – Раевский вдохнул. – Когда там она родилась?

– Не думал я, что попаду на мальчишник утром обычного вторника, – Вадим Вьюник был последним, кого мне хотелось сейчас посвящать в суть этого щекотливого дела, но оказалось, что без него никак не обойтись.

Друг вошёл на открытую террасу, чуть замедлившись, когда от его внимания не ускользнуло окно, на которое я таращился уже второй час кряду. Девчонка до сих пор спала, а я как ненормальный рассматривал её, пытаясь найти в ещё размытых детских чертах хоть что-то, что могло помочь.

– Ты не шутил, – на выдохе прошептал Вадик и сел в кресло напротив меня. – А я так надеялся, что у тебя наконец-то прорезалось чувство юмора.

– Мне сорок, Вадь, а в этом возрасте если что-то и прорезывается, то лечится уже хирургическим путём, а не вымученным смехом друзей, – ответил на рукопожатие и махнул помощнице по дому, чтобы подала кофе.

– Ну, давай я попробую сложить твоё многозначное молчание и малявку в кресле? – Вадик обернулся и ещё раз осмотрел ребёнка. – Хотя чего тут складывать? Мать где?

– В реанимации, – протянул телефон с признательной запиской.

– А ты её знаешь?

– Да, но мы виделись последний раз за много лет до рождения девчонки.

– Пока развод налицо. Денег просит? Квартиру? Алименты? Или просто на жалость давит? – кивнул друг и забрал у тёти Кати поднос и продолжил, только когда женщина скрылась в дверях кухни.

– На что она давить из больницы может? Вьюник, ты или помогай, или вали уже по делам, куда ты так торопился?

– Тест сделали? Или поэтому я здесь? – Вадя отмахнулся от моей грубости, понимая, что и вдарить в таком состоянии могу.

– Мне нужно сделать тест как можно быстрее, но Раевский говорит, что на это уйдёт недели три, а то и четыре! Вадь, ты-то меня понимаешь? Это ребёнок, я не могу её спрятать в доме и ждать анализа!

– А ещё я говорю, что прежде чем взять биоматериал у несовершеннолетнего, у тебя должно быть или разрешение матери, или постановление суда! – процедил Раевский и отвернулся. – Ты можешь его сделать, но в суде оно тебя скорее закопает, чем выправит потрепанную репутацию.

– Две недели, – Вадик достал телефон и стал что-то быстро печатать. – Но это всё, что я могу сделать, Гора. Это и правда сложный анализ, тут не лимфоциты на стекле разглядывать. С остальным сам разберёшься, тащи образцы, и я поеду.

Две недели… Две!

Смотрел в глаза Вадика, пытаясь увидеть хоть толику надежды на то, что можно ускорить процесс! Но он в извиняющемся жесте пожал плечами, лишая меня всей надежды.

В кармане надрывался телефон, а в груди трепетало сердце. Понимал, что это бред, что не имею никакого отношения к девочке! Но тогда почему сомневаюсь? Почему меня так смущает вся эта ситуация? Зачем Марфа дала девочке моё отчество?

Встал с кресла и снова подошёл вплотную к сдвижным дверям гостиной. Как там её зовут? Алексия? Очень похоже на Марфу, у неё и куклы были то Афродиты, то Венеры, глупо ожидать, что дочь она назвала бы Машей или Катей. Толкнул створку и вошёл в комнату. Вроде и дом мой, а чувство, что являюсь вором, никак не покидало.

Присел у кресла на корточки и начал внимательно рассматривать румяное лицо девчонки. Курносый нос, покрытый аккуратной россыпью веснушек, вздёрнутая верхняя губа, изогнутые от вечного удивления брови и длиннющие ресницы с выгоревшими кончиками. Всё в ней было настолько знакомо, что дышать становилось трудно.

– Вы Го́ра, да? – не открывая глаз, вдруг прошептала Алексия. Она лишь удобнее устроилась и сильнее подтянула ноги к груди.

Не то что не ожидал, я чуть Богу душу не отдал, когда она так внезапно заговорила. Меня словно с поличным поймали за чем-то преступным, незаконным. Но прятаться смысла уже не было….

– Да. Меня зовут Горислав, а ты, значит, Алексия? Какое интересное имя.

– Вас тоже не Ваней зовут, – хмыкнула девочка, но глаз не открыла. – Мама мне о вас рассказывала, – девчонка дёрнула уголками губ, словно хотела улыбнуться, но передумала, а потом и вовсе из-под завесы ее густых ресниц выпала слеза. – Дядь, вы можете уже быстрее делать то, зачем пришли?

– Ты о чём?

– Мама говорила, что вы не поверите и попросите у меня волосок или плюнуть в стаканчик. Давай быстрее? Куда плевать надо? Я могу и то, и другое дать. Вот, столько хватит? – Алекса вдруг села в кресле, запустила пятерню в копну своих огненно-рыжих волос и со всей дури рванула. А я чуть не выругался матом, вовремя щёлкнув челюстью, когда представил, как ей больно. – На, дядь, забирай волосы. А лучше просто выгони нас.

– К этому мама тебя тоже готовила? – усмехнулся я, рассматривая пухлую ладошку, в которой лежали варварски выдранные волоски.

– Конечно, – девочка хлюпнула носом и отвернулась, чтобы я не видел её слёз. – Она говорила, что с годами люди меняются, и нечестно требовать что-то от человека, который никогда ничего не обещал.

НЕ обещал…? Мышцы превратились в камень. Голова загудела ворохом мыслей, рвущихся ругательств и разочарования. Какие, к чёрту, обещания? Чем там голову забили девчушке? И почему в её глазах я так отчетливо читаю немой укор?

Ну не оправдываться же мне перед ней? Не говорить, что мамку я её в последний раз видел в песочнице, а никак не в своей постели.

– Алексия, а ты чего хочешь? – этот вопрос вылетел сам, я даже вздрогнул от неожиданности. Среди сотен рвущихся вопросов и желания устроить настоящий допрос девчонке, я выпалил самый никчёмный! Чего может хотеть ребёнок?

– Я хочу, чтобы моя мамочка снова смеялась и читала мне на ночь сказки, – тихо-тихо зашептала она, утопая лицом в мягкой спинке кресла. – Дядя Гора, просто выгоните нас, и я поеду в интернат. Мне больше от вас ничего не нужно…

Глава 5

Такие жестокие по смыслу слова лупили под дых. Этот шестилетний ребёнок с бесконечной бездной в глазах с таким смирением готов был принять предательство от взрослого человека, словно девочка уже сталкивалась с этим не раз. В её серых глазах было так много страха, горя и обиды, что даже у такого сухого и побитого жизнью мужика как я сердце сжалось.

Алексия держала в пухлой ладошке клок волос, а сама тихо плакала. Без истерики, без завываний в угоду прихотям и капризам, она просто выталкивала боль так, как могла, как умела…

Ей не нужны были ни деньги, ни кров над головой, ей просто нужна мама. Это такое искреннее желание, такое важное, мощное, не идущее в сравнение ни с чем материальным.

– Спасибо, – прохрипел, забирая из протянутой руки рыжие завитки, и практически бегом выбежал на улицу. Плохой день, очень плохой день!

– Гора! – Денис Раевский поймал меня за руку и потащил к Вьюнику. – Короче, мать её и правда очень больна. У неё порок сердца, а ситуацию усугубила тяжелая форма ковида. Девушка прикована к аппаратам, иначе сердце её просто не справится. Морозов говорит, что ей нужна операция…

– Тогда почему она не в городе? – рявкнул я.

– Гора, угомонись. Вадик отправил к Морозу врача, и через час у нас будет подробный расклад со всеми рисками. Но ты подумай хорошо, хочешь ли ты перевозить её в город? Через сутки все газеты будут трясти твоё имя, смешивая с пылью больших дорог.

– А Рай дело говорит, – закивал Вадик, забирая из моей руки волосы, а потом, не спрашивая разрешения, уложил ладонь мне на макушку, сжал и со всей дури рванул. – Прости, забыл сказать, что будет больно. Ладно, вы тут всё в арифметику поиграйте, друзья, а то мало ли… Не нравится мне этот расклад. Ой как не нравится.

Вадик ободряюще потрепал меня по плечу и пошел вдоль дома, снова замедлившись у того окна. В начале года мои друзья по одному свалили на юг, перенесли свои офисы, перетянули сотрудников и устроились с комфортом под жарким солнцем. А я не мог все бросить. Но и без них стало как-то не по себе, поэтому мотался, как поплавок: то там месяц поживу, то здесь. День-то, может, и плохой, но вот ситуация удачная, когда все мои братья в сборе. А значит, и через это ненастье мы прорвемся.

– Гора, я в таких делах не советчик, конечно, – Денис упал в соседнее кресло. – Но ситуация, мягко говоря, скользкая. У тебя в августе свадьба! А Паздниковы – люди непростые. Как ты собираешься им рассказать о том, что у тебя, возможно, есть дочь? А что Анжела скажет?

– Рай, ты сейчас говоришь как юрист. Оцениваешь репутационные риски, переводишь всё в деньги и прочее, а свадьбу рассматриваешь как долгосрочный контракт с обязательствами. Но я тебе ещё раз говорю, Денис, это ребёнок! – зашипел я, наклоняясь к другу так близко, чтобы он наконец-то услышал меня. – Она маленькая, травмированная болезнью матери, а ещё ей сейчас страшно.

Понимал, о чём он говорит… Я не просто одинокий холостяк, руки мои скованы обязательствами, обещаниями, да репутацией, в конце-то концов!

– Не тебе мне тут мораль читать, Рай. Ты сам давно узнал, что у тебя двадцать лет сын рос? А? Что же ты без анализа и оценки репутационных рисков бросился вызволять его из тюрьмы?

– Ты прав за маленьким исключением – сыну моему двадцать, а этой крохе – шесть! – тон в тон повторил мой рык Раевский. – Я прямо сейчас могу договориться, и девочку оставят у тебя, вот только что ты будешь делать, когда окажется, что это не твоя дочь? А? Что ты будешь делать, когда врачи с сожалением взмахнут руками и ещё раз напомнят, что они не Боги? В тебе сейчас бьются воспоминания детства. Тебе снова больно от потери родителей, ты вспоминаешь, каково это – отвыкать от маминых пирожков с щавелем и сказок на ночь. Но если бы тебя взяли, как пробник, на две недели? А потом обратно вернули в очередь за какао с молоком?

Денис отпустил мою руку, когда понял, что я услышал каждое его слово, откинулся на спинку кресла. Рай…Рай… А меня вот так и брали. Трижды, а потом обратно отвозили, не дав привыкнуть к домашнему уюту и тишине квартиры, где не рыдают несчастные дети.

– Мы можем найти для неё частный интернат, сделать её жизнь более комфортной, а ты, если захочешь, будешь помогать и баловать, искупая зудящее чувство долга. Но давай без резких движений?

Как бы я сейчас не был зол на Дениса, но то, что он говорил, было здраво и вполне разумно, но в рамках происходящего совершенно неприменимо. Поэтому если и злиться, то только на себя.

– Ладно, Гора, – Рай вдруг сменил тон, а сам быстро-быстро писал что-то в ежедневнике. – Слушай, я тут вот что прикинул… Ей пять лет и десять месяцев, согласно статьям из интернета, нам нужно в среднем добавить ещё сорок две недели, а потом вычитаем… – он кусал губы и производил неподдающиеся моему складу ума подсчеты. – Шестнадцатый год…

Мы оба вздрогнули, вновь возвращаясь в те темные времена…

– В каком году твою тачку расстреляли? – прошептал Рай, но ответ ему был не нужен.

Я вырос в простой семье, жил в рабочем поселке, родители трудились на заводе. Отец был инженером, а мама работала в отделе кадров. Да там работал весь посёлок, но беда пришла из ниоткуда…

В девяностые большие заводы закрывались друг за другом, некоторые в силу спада спроса, а некоторые попадали в хитрые махинации зарождающейся коррупции, чтобы отойти в частное владение за сущие копейки. Так случилось и с нами. Бывшие заводчане вдруг оказались безработными. А дальше классика: молодежь стала уезжать в города, женщины бросились вспахивать огороды, чтобы прокормить семьи, а мужики беспробудно пили.

Я оказался сиротой в четырнадцать, сначала от синьки умер отец, а за ним ушла и мама, сгорев от рака буквально за несколько месяцев. У меня, как и у Алексии, не было родственников, согласившихся бы взять в семью подростка, выросшего по законам улицы. И дорога в детский дом оказалась предопределена. Вынес я три года, а за день до совершеннолетия сбежал, забыв попрощаться с местом, которое заменило мне дом.

Помыкался по городу, поскитался, а потом понял, что хватит уже тратить время, и начал вкалывать. Брался за всё, за что можно было: грузил, вспахивал, а по вечерам стоял за барной стойкой, намешивая коктейли для мажоров.

Но судьба улыбнулась мне, столкнув с компанией друзей: Вьюником, Раевским и Каратицким.

Моя жизнь быстро сменила крутое пике на старт с космодрома!

Я без сожаления продал родительскую квартиру, дом бабули, доставшийся по наследству, вложился в общее дело, а потом опять и опять… Жил в коммуналке, жрал быструю лапшу, несмотря на то, что зарабатывал уже просто неприличные суммы. Казалось, если потрачу хоть копейку, то всё лопнет, исчезнет!

И справился я с этим только спустя пять лет соседства с алкашами и крысами в подвале, пытающимися прорваться в тепло комнаты. Но и тогда я сумел позволить себе лишь однушку, вложив остальное в нефтяную добычу вместе с Вадиком.

И так прошло ещё пять лет, прежде чем я осознал то, что сотворил с испуга. Крутился, как очумелый, не зная сна и усталости, боясь вновь остаться в голодном одиночестве, когда тебя никто не ждёт…

Говоря, что не видел Марфу двадцать лет, я не врал. Но в посёлке я был примерно семь лет назад, когда мне предложили выкупить доведенный до банкротства завод, где когда-то трудились мои родители. Вложение было сомнительным, да и перспективы пугали туманностью. Но я не мог не поехать… Подробностей я почти не помню.

Очнулся в каком-то старом доме в полной тишине и одиночестве. Мои вещи аккуратно висели на спинке колченогого стула, телефон пестрил паутиной трещин. Голова болела жутко, ноги почти не слушались, а в руках не было сил, даже чтобы подняться.

Рядом с диваном стояла табуретка, а на ней – гранёный стакан с густым ароматным отваром каких-то трав. Я провалялся там ещё сутки, приходя в сознание не более чем на пару минут… И так, пока меня не нашёл Морозов с Акишевым, начальником службы безопасности Вадима Вьюника.

Вот с тех пор все произошедшее там так и осталось загадкой. Я пролежал в больнице неделю, а после всё стало забываться, замыливаться… Лишь плотное кольцо охраны стало моим спутником вплоть до сегодняшнего дня.

Телефон разрывался, почта обрастала непрочитанными письмами, а время тянулось как старая трескающаяся жвачка. Но я ждал весточки только от Морозова.

– Горислав Борисович? – откашлялся Юрка. – Девушка в сознании…

Глава 6

Раевский остался развлекать и охранять моих гостей, а сам я рванул в сторону забытого поселка. Два часа пролетели как одно мгновение. И вот уже шиферные крыши, желтые, построенные ещё немцами двухэтажные дома замаячили на горизонте.

Столько лет здесь не был, а ничего не поменялось. Убитая дорога, прогнивший частокол частного сектора, заросшие бурьяном огороды и яблоневый сад, что нескончаемым ковром тянулся вдоль центральной улицы.

Поселок давно присоединили к городу, наверное, поэтому меня встретило довольно приличное и отремонтированное здание больницы. Вся парковка была забита знакомыми мне машинами, привлекшими внимание местного молодняка. Пацаны вились у капотов, фотографировали и пытались рассмотреть салоны сквозь плотную тонировку.

– Брысь! – шикнул Морозов, выходя из подъезда. Он кивнул мне в сторону скамейки в плотном кольце сиреневых кустов, желая сначала переговорить с глазу на глаз. – Ты сам-то зачем приехал?

– Морозов, ты бы язык-то прикусил! Если приехал, значит, так надо. Ну? Что говорят?

– Дунаева Марта, тридцать один год, была замужем, как ты понимаешь. В разводе уже три года, живет по месту прописки, – Морозов выпалил найденную информацию скороговоркой. – И девочка прописана там же.

– Ладно, с фамилией разобрались. С именем что?

– Да она с рождения Марта, – Юрка ткнул мне под нос фотографию свидетельства о рождении. – Может, ты мелкий был? Марфа, Марта. Перепутал?

– Дальше, Морозов, дальше…

– Ей нужна операция, доктор Вьюника ещё собирает анамнез, но лицо у него серое, в значит…

– Готовь больничку, Юр. Готовь.

– Да что готовить-то? Травму? Онкологию? Кардиологию? – пыхтел Морозов, но телефон достал, понимая, что не место и не время для споров. – Этот умник же ничего не говорит!

Мы вошли в здание, в нос тут же ударил стандартный запах спирта, медикаментов и хлорки. Но мне не было противно, наоборот, я будто в прошлое проваливался. Именно здесь мне накладывали первый гипс, зашивали бровь после драки, и вырезали аппендицит. С этим местом было связано моё детство. Сначала счастливое, а потом не очень.

– Сюда, босс      !

Мы вбежали на второй этаж, тут же столкнувшись с Леняевым Иваном Петровичем, спецом, которого нашел Вадик. Он сидел за столом дежурной медсестры, перебирал бумажки и громко хмыкал, морща нос.

– Здоро́во, – я пожал Ивану Петровичу руку, а потом обнял, потому что благодаря этому человеку мой второй отец жив, здоров и копает картошку уже третий август после внезапного инфаркта. – Давай сразу к делу?

– Город, реанимации, операция. Так достаточно коротко? – он сдвинул очки на кончик носа, зыркнул на меня, как на врага народа, уже чуя, что просто так от меня не отделаться. Помнит старый пёс, как я ему кровь сворачивал, требуя вытащить с того света батю.

– Ты мне решение давай, Иван Петрович, а не в шарады играй. Говори конкретно.

– Тш-ш-ш-ш-ш, – зашипела медсестра, вынырнувшая из сестринской. – Я вас выгоню, если будете орать! Без халатов, без бахил! Да, здесь не городская больница, но санитарные нормы едины.

– Операция, Горислав… – Петрович цыкнул на медсестру, откинулся на спинку стула и закусил дужку очков. – Риск везти её на машине очень высок. Три часа в тряске? Не довезу, Гора. Давай вертолет.

– Ты че несешь, Петрович? – рассмеялся Морозов. – Я тебе куда его садить буду? На картофельное поле?

– На заводе есть площадка, – медсестра продолжала стоять в дверном проеме, очевидно, ожидая повода, чтобы выгнать нас отсюда. – К нам в том году санавиация прилетала, когда ЧП в цехе произошло. Нужно с директором разговаривать.

– Я – директор, – выдохнул и достал телефон, бросая его Юрке. Тот кивнул, приняв как приказ к действию. – Девушка, милая, хорошая, а можно мне увидеть Дунаеву?

– Нельзя!

– Я же все равно её увижу, так в чем проблема?

– Пусти, – в конце коридора скрипнула дверь, и вышел мужчина в белом халате. Он кивнул мне в знак приветствия, будто мы знакомы были. И я вдруг опешил… Его лицо было настолько знакомо, что перед глазами картинки прошлого заскакали. Имени я его, конечно, не вспомню, но лицо человека, объявившего мне о смерти мамы, помнить буду до конца жизни. – Пусть посмотрит, а то вдруг не довезут.

– Хорошо, Илья Леонидович, – медсестра указала мне дорогу.

Реанимацией эту палату было назвать сложно. Небольшое помещение, старое оборудование, кушетка и… бледная Марфа в серых простынях со штампами больницы.

Замер у порога, понимая, что ошибки быть просто не может.

Все происходящее было похоже на сюр. Мы не виделись двадцать лет! А она все так же юна… Всё такие же рыжие волосы, все та же полупрозрачно-молочная кожа. Только жизни в ней не было. Черты лица острые, изможденные. Она словно и не ела год. Хрупкой казалась, как кукла.

Сделал два шага, а когда поднес руку, чтобы коснуться её тонких пальчиков, веки её задрожали, и сквозь муть бессознательного сна прорезалась яркая зелень глаз, вмиг накрывающая меня волной. Шибануло так, что дурно стало.

– Марфа…

Она не могла говорить из-за трубки во рту, мычала, слабо сжимала мою руку. Мне оставалось лишь догадываться, что она хочет…

– С твоей дочерью всё хорошо. Мы вылечим тебя…

Марфа замерла. Из глаз вырвались слёзы, и она затихла. Всего на мгновение, а после раздался монотонный писк аппаратуры.

– Что происходит? Что происходит??? – орал я, не понимая, что делать.

Её губы стали синими, кожа потеряла последние следы румянца, а пальцы стали слабыми-слабыми. Рука соскользнула с сероватой простыни безвольно веточкой, тонкой, слабой, безжизненной…

– Все на выход! – врачи вбежали в палату. Иван Петрович мгновенно бросился к монитору, а потом стал давать указания на тарабарском медицинском языке.

– Вертолёт будет через сорок минут, – Морозов вытащил меня из палаты силой.

А у меня в груди сердце сжималось. Казалось, я больше никогда не увижу её… Именно в этой больнице я в последний раз поймал слабую улыбку матери. Возможно, именно в этой палате. Что ж это за место такое губительное?

Глава 7

– Все на выход! – врачи вбежали в палату. Иван Петрович мгновенно бросился к монитору, а потом стал давать указания на тарабарском медицинском языке.

– Вертолёт будет через сорок минут, – Морозов вытащил меня из палаты силой.

А у меня в груди сердце сжималось. Казалось, я больше никогда не увижу её… Именно в этой больнице я в последний раз поймал слабую улыбку матери. Возможно, именно в этой палате. Что ж это за место такое губительное?

Реальность превратилась в фильм на быстрой перемотке. Петрович стабилизировал пациентку, дав указание готовить её к транспортировке. Мне вручили в руки все её документы, а Морозов помчался организовывать перевозку к заводской вертолётной площадке.

Медицинский транспорт нашли довольно быстро, да и с клиникой проблем не возникло, Леняев сам договорился о палате в своём отделении. Я просто висел на телефоне, поднимая все связи, что только могли понадобиться, а сам не мог оторвать взгляда от дверей палаты. И каждый раз, когда выходил персонал, в струну вытягивался, пытаясь увидеть её ещё разочек.

Безумие какое-то.

Я со странным ужасом наблюдал, как взлетает вертолёт, превращаясь в тарахтящую точку в небе. И только толчок Морозова привел меня в чувства. Сопровождали её врачи, включая того дедка, чтобы если что помочь Леняеву стабилизировать её состояние в воздухе.

Юра бросал на меня недоумевающие взгляды, полные требования объясниться. Но что сказать? Я и сам ничего не понимал, кроме как то, что могу спасти чью-то жизнь. Да, не своими руками, да, с помощью связей и денег. Но могу! В моих силах вернуть мать той девочке, чтобы не обрекать её на прозябание в серости детского дома.

Происходящее до сих пор в голове не укладывалось. Вспышка прошлого, давно забытое воспоминание, ниточка, ведущая к той жизни, о которой я так тщательно пытался забыть. Не потому что стыдно было, а потому что болело неистово.

И вот одна больница сменилась другой. Да, дорогой, полной заботливого персонала и охраны, дабы не допустить утечки информации в прессу, но сути не меняло. Для Марты выделили отдельный блок, хорошую палату, сиделку.

Все кардиологи клиники собрались на консилиум, они задумчиво передавали медицинскую карту из рук в руки, с жалостью смотря на молоденькую девушку, зависшую между жизнью и смертью.

Петрович заявил, что ему нужно время, чтобы провести ещё несколько анализов и подготовить пациентку к операции, дабы увеличить шансы на благоприятный исход. Я думал, речь о часах… Но вредный кардиолог вытурил нас из больницы, заявив, что свяжется, как только составит план дальнейшего лечения.

К дому мы подъехали, когда уже солнце зависло над самым горизонтом. Из полицейского бобика слышался мощный храп, а на крыльце нервно расхаживала представительница опеки. С Мартой мы разобрались, осталось понять, как быть с моими утренними гостями.

– Боже! Горислав Борисович, я уже места себе не нахожу!

– Марта переведена в городскую клинику, – достал документы, визитку врача и протянул старушке. – Большего в данной ситуации уже и не сделать.

– Спасибо, – она заохала, прижимая морщинистую руку ко рту, блеклые глаза наполнились слезами. Так странно… Такой опыт работы с чужим горем, а ещё способность сопереживать не потеряна.

– Пойдём, Алевтина Петровна, – из дома вышла сонная Алекса, лицо было опухшим, заплаканным, а глаза красные. Она схватила старушку за руку и потащила к автомобилю. – Спасибо, дядя Гора. И простите, я все же испачкала ваше кресло карандашиком. Он желтый, я попыталась оттереть, но пятно все равно осталось. Тётя Катя сказала, что вам говорить об этом необязательно, но ведь это я испортила? Простите меня.

– Ничего страшного, Алексия, это всего лишь кресло, – я обернулся, ища взглядом Раевского. Тот стоял на террасе, разводя руки, словно давал понять, что в этой ситуации большего уже и не сделать. – Твоя мама непременно поправится.

– Нет, не нужно меня обманывать, я не маленький ребёнок уже. Моя мама если и даёт обещание, то всегда его выполняет. Мы много раз оказывались в больнице, но ещё ни разу меня не выгоняли из палаты. А в этот раз мама ничего не сказала. Я просила её, умоляла пообещать, но она промолчала…

Её слова превратились в горький яд, осевший в моём сердце. Что можно сказать после этого? Сожаление? Так эта крошка ещё наестся лживой человеческой жалости. Обещания? Так ни я, ни Петрович – не боги, а учитывая сложность диагноза и слабое, не всегда корректное лечение, то и шансы у Марфы ничтожно мизерные.

Все всё прекрасно понимали. Вот только почему мне так хреново?

Совершенно ясно, что не мой это ребёнок. Ну не мой! Отчего тогда совесть волчицей завывает?

Марта могла узнать обо мне из газет, из журналов, поэтому и вписала моё имя в графу отчества. Но не более! Бедная девочка просто надеялась, что я смогу помочь, что смогу организовать лечение, операцию. Я был для неё последним шансом.

И вроде даже обманом не считается. Как на это можно злиться?

Переполненная материнскими инстинктами сохранить, защитить, девушка отчаянно хваталась за все соломинки, способные уберечь её дочь от той судьбы, что досталась мне. Как жаль, что меня никто не уберёг. Некому было заступиться, некому было укрыть, успокоить и пообещать, что моя мама поправится.

С пустым сердцем и растрескавшейся душой наблюдал за тем, как полицейская машина отъезжает. Видел маячившее заплаканное личико Алексы и задумчивость в глазах Алевтины Петровны.

И почему-то стыдно было. Безумно стыдно! Что-то противное скулило и раздирало меня изнутри. Я словно врал самому себе, пытался откупиться от совести тем, что Марфа в безопасности, что её окружают самые крутые врачи области. Но о себе ли так пеклась она? Нет… Её волновала дочь. А я просто наблюдаю за тем, как её увозят.

И вновь меня в тьму засосало. Замаячили обрывки воспоминаний из поселковой реанимации: безжизненное тело, слабые пальчики, потрескавшиеся губы и ворох рыжих волос на серой подушке. А ещё бездонное море в её глазах, полное надежды на меня.

– Что мы можем сделать? – обернулся к подошедшему Раевскому.

– Не знаю. Отправить в другой интернат временного пребывания? Но смысл? Я поговорил с Алевтиной Петровной, нормальная женщина, вроде. Она заверила меня, что девочка будет под присмотром.

– Рай…

– Гора! Ну что мне сделать? Ты только скажи, я всё сделаю, но ты сам не понимаешь, чего хочешь. Стыдно? Совестно? Триггер прошлого? Хочешь избавить ребёнка от своей участи? – рычал Денис, надевая пиджак. – Все дети до совершеннолетия находятся под полной опекой государства. Но я могу сделать все что угодно. Ты просто скажи…

Друг хлопнул меня по плечу, а после прыгнул в машину и выехал, оставляя наедине со своими тяжелыми мыслями.

Он прав. Он, как всегда, прав…

Глава 8

– Горислав Борисович, Анжела Степановна на второй линии, – прошептала секретарша в коммутатор, как только сотрудники поднялись с мест и врассыпную бросились из моего кабинета.

– Тань, скажи, что я сам перезвоню, и принеси мне кофе!

Сел в кресло, рассматривая тяжелые грозовые тучи, нависшие над городом, и расслабился. С самого утра кручусь как белка в колесе. Из-за произошедшего во вторник все мои планы и встречи тонким слоем размазались по неделе, делая интенсивность и без того загруженного графика просто адской. И даже в самые крошечные интервалы свободного времени я думал о той рыжей девчонке, оставшейся без мамы.

Марту готовили к операции, с прогнозами Петрович был аккуратен, как никогда, и в подробности не вдавался. Но сейчас, когда смотрел на пропущенный вызов от него, по спине бегали мураши ужаса. Казалось, перезвонив, услышу то, к чему просто невозможно подготовиться. И уже взял телефон, как тот ожил сам, вот только абонент был не тем…

– Да, Анжела, – принял видеовызов, потому что моя невеста терпеть не могла простые разговоры. Ей было важно смотреть мне в глаза, а на самом деле только так она могла контролировать меня, не закатывая скандалов ревности.

– Горислааав, я тысячу раз говорила тебе не называть меня так. АН-ГЕ-ЛИ-НА! Ну просто же, – протянула она в привычной певучей манере. – Ты опять забыл перезвонить? Или это твоя тупая Танюша не пропускает мои вызовы?

Казалось, я вовремя закрыл динамик, потому что моя преданная и весьма сообразительная секретарша внесла в кабинет кофе. Но по виду девушки стало понятно, что не успел, и слова Анжелы достигли своего абонента. Таня поджала губы и быстро вышла, плотно закрыв за собой дверь.

– А я тысячу раз тебе говорил не лезть к Татьяне. Если не отвечаю на звонок, то я занят, – настроение и так было откровенно дерьмовым, не хватало мне ещё разбираться в ее регулярных тёрках с секретарём.

– Ты вечно занят, – Анжела отмахнулась, надела солнцезащитные очки и переключила камеру. – Посмотри, как тут шикарно. Гор, а давай после свадьбы переедем в Италию? Комо, Альпы, шикарная еда и совершенно незнакомые люди. Никто не таскается по пятам, не норовит тебя сфотографировать в неприглядном виде, чтобы на следующий день срубить бабла в желтой газетёнке.

– Анжел, ты же первая заскулишь от тоски, – я разбирал документы, сортируя на то, что успею просмотреть сегодня, а что придётся взять домой.

– Это да. Я уже не могу представить себе жизни без гудящего мегаполиса, – рассмеялась она. – Ты когда прилетишь?

– Не знаю.

– В смысле? Ты обещал в субботу!

– Я посмотрю свой график, но ничего не обещаю. В среду у нас запуск литейного цеха после реконструкции, и мне бы хотелось присутствовать лично. Уж очень дорого мне обошёлся этот проект.

– Ты вылитый отец! Он всё моё детство провел на работе, – Анжела сморщила нос и надела маску обиженки, но быстро вспомнила, что на меня это не действует. – Правда, поэтому я окончила самый престижный ВУЗ Франции и работаю в Европе.

– Ты работаешь в Европе только потому, что ненавидишь зиму, кого ты обманываешь? Ты же с мая по октябрь здесь тусуешься, потому что в старой Европе тебе скучно, пресно и одиноко.

– Ладно, выиграл, – Анжела установила телефон подальше, чтобы в выгодном ракурсе продемонстрировать новый купальник, ткани на который явно пожалели. – Гор, ну даже у Людки муж приехал!

– Это манипуляция чистой воды. Я сразу сказал, что ваш этот девчачий отпуск совсем не моя история. Ну что за истерики? В вашем распоряжении вилла, обслуга, яхта и водитель. Зачем вам там брюзжащие мужики? Уверен, что человека несчастнее, чем Людкин муж, сейчас просто не сыскать. Таскаться с пакетами по магазинам, пытаясь урвать новую коллекцию до того, пока всё разберут? Анжел, уволь.

– Гора, ты как старый дед, честное слово!

– Вот и подумай ещё разок перед тем, чтобы в ЗАГСе ответить «да».

– Горозия, ты чего там удумал? Я что, зря пасла тебя три года? – Анжела сняла очки, чуть приблизилась, выражая недовольство темой, куда съехал наш разговор. – Не я, так другая тебя к рукам приберет. Так уж лучше я. Взрослые правила конкуренции, знаешь ли.

Анжела хоть и говорила чистую правду, но вот суть как-то слишком чувствительно царапала сердце. Прагматика, расчёт, и ничего более. Вот только это я и искал. Вернее, она сама нашла меня на благотворительном вечере, который организовывал мой друг Куталадзе.

И с того дня не проходило ни одного мероприятия, где бы я не видел эту красивую и очень целеустремленную женщину. Мою загруженность она воспринимала как ролевую игру, поэтому с каждым разом штурмовала всё отчаяннее и отчаяннее.

И вот спустя три года этих странных воинственно-завоевательных отношений мы решили пожениться. Просто сидели за обедом в нашем любимом ресторане, планировали год, пытаясь встроить туда совместный отпуск. А обнаружив почти свободный август, Анжела произнесла: «Я согласна». Вот так всё и вышло. Просто, быстро и максимально по-деловому.

Лично меня такой подход не пугал. Табуна женщин за мной никогда не бегало, ибо поймать не могли. У меня просто не было возможности остановиться и начать кутить. Мне всё казалось, что сейчас меня обгонят, опередят, обманут! И я не останавливался: проект за проектом, победа за победой.

А с Анжелой всё как-то само собой получилось. Её отец, владелец сети автосервисов, был несказанно рад и счастлив устроить дочу в надёжные руки, но ещё больше была рада её мама.

Нет, в них я не обрёл семью, потому что не пытался заполнить зияющую дыру, но любимчиком явно стал.

– Анжел, то, что ты говоришь, больше похоже на детский сад. Назло маме отморожу уши, – в прозрачную дверь кабинета поскребся Раевский, спрашивая разрешения войти.

– Женщине простительны невинные истерики. Как дела, что нового? – моя невеста игриво пробежала пальчиком по впадинке между грудей, прогоняя холодную каплю апельсинового сока, упавшую с её сочных губ.

Хороша, чертовка… Эти отношения устраивали меня целиком и полностью. Анжела ни разу не проявила неуважения, была весьма тактична, спокойна и рассудительна. Правда, её нарочитая покладистость порой бросалась в глаза слишком явно, но вот физически она подходила мне отлично. И секс был шикарный, и ласки было столько, сколько требовалось. Чем-чем, а этим она меня не душила.

И стоит ли говорить ей о произошедшем, при учёте, что я достоверно знаю, что Алексия не может быть моей дочерью? Нет, определенно не стоит. Иначе через два часа Анжела уже будет перерезать провода в палате Марты.

– Ладно, мне пора.

– Ты до скольки будешь в офисе? Позвони потом.

– Анжела, – процедил я последнее предупреждение и отключил звонок.

Красавица, фотомодель, у неё контрактов на год вперёд. Но я всё время ждал, когда же эта сухая скорлупка спадёт с её сердца? Очевидно, никогда… Попытки контроля, созвоны по расписанию, аккуратно оформленные списки подарков к каждому празднику, и лишь дикие приступы ревности скрашивали наш союз долей пикантности.

– Говори, Рай, а то мне Петровичу позвонить нужно, – я скинул собранные документы в портфель, понимая, что желание задерживаться на работе растаяло окончательно. – А лучше сам в клинику заеду.

– Ну, поедем тогда вместе, – Рай как-то слишком внимательно смотрел на меня, будто видел впервые. Всматривался, изучал, потирая подбородок, а потом выдал полную чушь: – А ты уверен, что девочка не твоя? У вас, кажется, носы одинаковые. И глаза… Я впервые вижу две пары одинаково зеленых глаз.

– Ты ушибся темечком, что ли? – стукнул друга по плечу и вышел из кабинета. – Татьяна, я домой, если что, на связи.

– Горыныч, не сердись, – смеялся Раевский, догоняя меня у лифтов.

– Я тебе ещё раз говорю, что с Мартой у меня никогда и ничего не было.

– Я тут промониторил, откуда берутся дети, – Денис расхохотался, отмахиваясь от меня портфелем. – Но боюсь тебя разочаровать, новых способов пока не придумали.

– Смешно тебе?

– Да я всю ночь об этом думал. А ты это… Донором, случайно, не был?

– НЕТ! Рай, я в последний раз говорю, что это не мой ребёнок.

– А носы у вас всё равно одинаковые…

– Горислав Борисович, – в кабинет аккуратно постучала Танечка, внося кофе. – Вы просили контролировать баланс счета, открытый на имя Дунаевой Марты. По нему приходят отчеты раз в неделю, вместе с детализацией корпоративных карт…

– Тань, давай по сути, – офис уже был пуст, а у меня ещё работы часа на полтора. И это только благодаря моей помощнице, согласившейся помочь. Ещё полгода назад я бы без задней мысли торчал в кабинете до полуночи. Скажи мне кто тогда, что я вплотную займусь графиком, чтобы хоть несколько дней в неделю иметь свободный вечер – ни за что бы не поверил. И вот итог… Сегодня я погребен под документами, только потому что вчера с Лексой ходили в океанариум.

– Это отчет, – Татьяна с опаской положила папку справа от ноутбука и отошла. – Я дважды всё перепроверила.

Внимательно пересмотрел детализацию, вновь и вновь возвращаясь к нулю в графе баланса. Очень интересно…

– Танюш, ну пополни баланс счета. В чем дело? Я просил контролировать для своевременного пополнения. Спасибо, – передал отчет обратно секретарю и вернулся к работе. – Ещё какие-то вопросы?

– Нет, Горислав Борисович, я могу быть свободна?

– Да, конечно, иди к семье…

Оторвал взгляд от монитора компьютера, лишь когда хлопнула дверь.

Внутри разливалось какое-то странное напряжение, ожидание очередной волны катастрофы. Нет, меня не пустой баланс обеспокоил, а то, что я опять ощущал себя ослом конченым. Сумма там была не маленькая, но и не баснословная, чтобы бить тревогу. Да и имел ли я на это право? Нет, не имел…

Но определенно чего-то не знал.

В спасение от моих тяжелых мыслей раздался телефонный звонок. И голова в один миг просветлела. На экране телефона вспыхнула фотография Алексы: хитрая мордочка, чуть вздёрнутый носик и отсутствие передних зубов, чем и пользовалась, чтобы рассмешить меня. Корчила рожицы, нарочно шепелявила, показывала кончик языка сквозь прореху.

И это было маленьким чудом. Приходишь с ворохом проблем: проверки, затягивание сроков сдачи объектов, банковские аресты, а тут этот вечный двигатель, полный счастья и смешинок в глазах.

Добрая Кара вчера подкинула мне статью из журнала, дабы сбавить мой пыл влюбленности, из которой следовало, что мама и папа немного иначе воспринимают ребенка. Особое внимание уделяли отцам-кукушкам, проспавшим большую часть воспитательного процесса.

Да, меня не коснулись самые тяжелые дни её взросления. Но это не мешает любить Лексу всем сердцем. А ещё во мне проснулось какое-то странное чувство благодарности Марте.

– Дядя Гора, привет, – Лекса улыбалась, кружась перед телефоном. Она до сих пор скакала с «папы» на «дядю», словно для самой себя определиться не могла. В те моменты, когда Лекса заигрывалась и говорила быстро, не думая, то «папа» вырывалось слишком часто. Но ещё были моменты неудобства, смущения, когда ей было проще назвать меня дядей. Никто из нас события не форсировал, поправок не вносил, потому что эволюция не терпит человеческой руки…

– Привет, зайчик, – захлопнул ноутбук, смахнул в портфель все текущие дела и сорвался с места, понимая, что если сейчас не согреюсь в их компании, то попросту не дотяну до конца этой адовой рабочей недели. – Как твои дела?

– Ты едешь? Мама кекс с вяленой клюквой печет, попкорн обещает. Сегодня четверг, и мы будем смотреть мультфильм. Ты видел «Король лев»?

– Нет, не видел.

– А не хочешь посмотреть? Я могу уговорить маму испечь для тебя пиццу, – заговорщицки зашептала Лекса, прижимаясь к экрану так, что я видел только её румяную щечку. – Ну ту, настоящую… С солеными огурчиками, яйцом и колбаской. Хочешь?

– А маму не нужно уговаривать, – легкий смех Марты разлетался по комнате. – Мама уже поставила тесто, и через пятнадцать минут все будет готово.

– Может, что-нибудь купить? – спросил аккуратно, пытаясь понять по голосу, напряжена ли она.

– Нет, спасибо, Гора. У нас всё есть. Мы просто ждём, – но нет, Марта была весела. Рассмеялась и прижала к себе Лексу.

Просто ждем…

Такие странные слова, но почему-то тоскливо стало. Когда в детстве родители тебя ждут дома, ты этого не ценишь, сопротивляешься, пытаешься удрать во двор к пацанам. А спустя много лет возвращаешься домой, где тебя ждут лишь холодные стены и неуютная тишина одиночества. Наверное, поэтому выбор был слишком очевидным?

Дорога до жилого комплекса пролетела быстро. Открыл подъезд своим ключом, и лишь у квартиры нажал клавишу звонка. И цепная реакция запустилась… Сначала звонкий смех Лексы, топот её бега, тихий голос Марты и щелчок замка. Двери открылись, и я вдруг ощутил тепло, словно солнцем ошпарило.

Пахло выпечкой, ванилью и чаем со смородиной. Этот купаж ароматов был чем-то большим, чем просто химозный запах парфюма, это запах жизни. Простой, настоящей, тёплой.

– Привет! – Лекса скакала, как зайчонок, пока я раздевался, а после прыгнула на руки, указывая мне в сторону ванной. – Шагом марш руки мыть!

– Слушаюсь и повинуюсь.

Марта скинула с моего пальто первые снежинки, повесила в шкаф, аккуратно пройдясь пальчиками по рукаву, а когда заметила, что я наблюдаю, вздрогнула и убежала на кухню.

– Ну? Как твои дела? – под пристальным контролем я дважды вымыл руки, показал Лексе результат и только после её проверки получил полотенце. – Мама говорила, что ты будешь снежинкой на новогоднем утреннике?

– Да. А ты придёшь? – засияла Лекса, так трогательно поглаживая меня по щетине.

Я не знаю, как она это делает, но именно детская, неподкупная и кристально чистая нежность делает меня мягким, как сливочное масло. Вот всё, что творится за пределами стен этой квартиры, кажется ерундой.

– Идём, пицца остывает, – Марта аккуратно стукнула в косяк и снова убежала.

– Пойдем, а то мама обидится, что мы с тобой тут шушукаемся.

Лекса все подбрасывала мне кусок за куском в тарелку, а потом укладывала голову на руки и наблюдала. Она рассказывала про детей из группы, про то, как они пели «каравай» Денису, как он их угощал пирожными и вкусными конфетами. Это ребенок умел радоваться каждой мелочи, о чем взрослые забывают напрочь.

– Садись со мной, пап, – Лекса притащила огромного медведя, упала прямо на него и похлопала рядом. – Тебе понравится!

Мультфильм я смотрел вполглаза, почему-то пристально следил за Мартой. Мне все покоя не давал опустевший счет. Марта почти месяц не тратила ни копейки, очевидно, обходясь наличными, что я ей привёз. А тут так резко, и сразу в ноль? Быть может, просто сняла, чтобы не пользоваться картой? Или побоялась, что однажды я проснусь и передумаю?

Но вопросов было слишком много, а ответ могла дать только сама Марта. Вот только если я хоть намеком дам знать, что обо всём знаю, то она больше не возьмет эту гребаную карту…

И как только я уже расслабился, приняв ситуацию, как она есть, Марта громко вздохнула, чем выдала себя. Приплыли…

– Что-то случилось? – я закинул попкорн в рот, стараясь говорить легко, без нажима.

– Нет, что ты. Лекса, а ты показала свой новый зимний комбинезон? – Марта вскочила, стала суетливо открывать створки шкафа.

– Ну, маам… Я мультик смотрю!

– Ладно-ладно, прости, – Марта отмахнулась и вернулась на диван, укутавшись пледом, будто холодно стало. – Гор, ты не переживай, Лексе больше не нужна зимняя одежда. А мне подруга на той неделе посылкой отправила нужные вещи. А после Нового года я планирую пойти на работу…

Марта словно оправдывалась, торопливо объяснялась. Вот только в глаза мне не смотрела. И это я ещё вопросов не задал, а она уже ёжиком прикинулась, так и норовя выпустить колючки, а глазах капли слез замирают. Её так легко задеть, обидеть. И природу этого поведения я прекрасно понимал. Сложно жить, ощущая полную зависимость от чужого и постороннего человека.

– А ты знаешь, что среднее рабочее время увеличилось? Уже почти нет графиков, пригодных для того, чтобы успевать и ребенка из садика забрать, и на развивашку, или куда вы там ходите, успеть, – подмигнул Лексе, уже перебравшейся ко мне на колени.

– Это ты к чему? – Марта села и с удивлением уставилась на меня. – А дальше школа? Расскажешь, что первоклашки учатся всего несколько часов? Что дальше станет только сложнее? Или, может, ты предложишь найти няню моей… нашей дочери?

– Я не хочу няню, – шепнула Лекса мне на ухо, чтобы мама не слышала.

Нет, Марта не очевидные факты озвучивала, она страхом своим делилась. А в глазах надежда и сомнение, среди которых отчетливо чувствовалась зарождающаяся паника.

– Пап, – сонно протянула Лекса, обнимая меня за шею. – А ты почитаешь мне сказку?

– Идём, мышка, почитаю…

Я даже выдохнул, сумев свернуть с этого разговора. Марта ждала от меня готового решения, вот только не было у меня его. До сказки с Лексой мы так и не дошли, стоило ей коснуться подушки, как дочь тут же засопела.

Когда я вышел из детской, Марта шуршала на кухне. Подхватил пальто, написал Морозову, что спускаюсь, и вошел в кухню, правда, слишком тихо, потому как Марта взвизгнула от неожиданности.

– С тобой точно всё хорошо? – эта её напряженность начинала меня пугать. – Март, ты можешь мне все рассказать, и мы непременно разберемся. Что-то не так? Тебя что-то смущает?

– Прости, я просто задумалась, – она осела в кресло, опустошая стакан воды. Щёки её вспыхнули румянцем, рука дрожала, а губы словно побледнели. Да всё её состояние просто орало о стрессе, в котором находится Марта. Но она быстро взяла себя в руки и даже попыталась улыбнуться. – Ты уже уходишь?

– Да, мне пора. Ты насчет завтра помнишь?

– Да…

Марта

– Мам, ну ты чего копаешься? – Лекса от нетерпения даже подпрыгивала на месте. Она то и дело прижималась ухом к двери и затихала в ожидании шагов.

Всё пыталась понять, ревную ли? Но откуда взяться этому гадкому чувству, когда дочь счастлива? Я её просто не узнавала. Обычно скромная, тихая, погруженная в книги Лекса превратилась в поистине папину дочку. Она его ждёт, как Деда Мороза, или даже сильнее.

– Он пришёл!!!! – завизжала дочь и начала открывать замок двери.

– Лекса, это неприлично. Не ОН, а…– поправила дочь машинально, вот только запнулась на правильном варианте ответа, потому как произнести это самой было крайне сложно, что уж говорить о маленькой девочке?

– А кто? – на слове меня поймали мгновенно. Лекса подпёрла дверь плечиком, выжидая ответа.

– Папа, Лёк. Папа…

И мне вдруг стыдно стало. Я поняла, что за все эти несколько месяцев, что живем в этой квартире, мне так и не удалось подобрать нужный момент, чтобы откровенно поговорить с ней. То, что она узнала в больнице, когда я билась в агонии страха за судьбу дочери, стало для неё шоком. Но моя девочка была вынуждена справиться…

Я присела на корточки, взяла её руки, прижимаясь губами к ладошкам, и посмотрела в глаза. Не отводила, не пряталась. Самые большие проблемы в семье начинаются, когда родители выстраивают стену от ребёнка. А этого я позволить не могла. Слово себе дала, что для дочери стану лучшей мамой на свете. Тогда, может, пора начать?

– Лек, я очень люблю тебя. Ты моя единственная девочка, моя семья, мое счастье. Ты просто знай, что мама тебя никогда не обидит, и прости, что мы до сих пор так и не поговорили, – сказала честно, прямо, без кружев словесных, за что получила поцелуй благодарности.

– Мам, а он правда папа? Ты не обманываешь? – зашептала она на ухо, чтобы я не видела её хитрого личика. – Просто я видела пап в садике. Они другие… Наш такой красивый, высокий, как принц из сказок. Я даже девочкам рассказала, а они смеются, говорят, что я всё вру.

– Не слушай их, Лёка. Ты самая красивая девочка, и папа у тебя тоже самый красивый. Это же логично? И вообще, для каждого ребенка их папа самый лучший, и этому не нужны подтверждения.

– А ты любишь папу? – снова шепнула Лекса и притаилась. – Ну, хоть чуть-чуть? С ноготок или на ниточке?

– С ноготок люблю, – притворилась, что стало смешно, весело, но вот внутри все угли разом вспыхнули, словно сухой травы в костер бросили. Тело вдруг по́том прошибло, запуская мелкую дрожь вдоль позвоночника. А я почему-то представляла, как моё сердце болтается на той самой ниточке из любви над пылающим пламенем прошлого. Неверный шаг, и сгорю…

Сколько сил стоило просто отогнать от себя эти мысли! Убегать, прятаться, делать вид, что увлекательнее мытья посуды просто быть не может, только бы не пересекаться, только бы не оставаться наедине. Только бы не тонуть в его глазах…

А дочь прямо в цель своим вопросом попала. С размаху, да в яблочко.

– Ну что? Вы готовы? – в дверь вошел Горислав, застав нас с дочерью у порога.

– Папа! – Лекса в отточенном движении взмыла на руки отца, не забыв подмигнуть мне, да ещё и пальчики свои растопырила, перебирая их по очереди. Она словно спрашивала, а какой ноготок? Самый маленький мизинчика? Или большой?

Эх, Лёка… Знала бы ты…

– Март, ты готова? – Горислав словно был рожден отцом, а ведь его этому даже не учили! Он потрогал лоб Лексы и вышел в коридор, где было прохладнее, чем в квартире. – Мы в лифте.

– Бегу! – накинула свой пуховик, впрыгнула в ботинки и, прихватив дорожную сумку, закрыла дверь.

Вбежала в лифт, прижимаясь к дальней стенке, выстраивая дистанцию. Горислав был такой странный… Я словно без офисного обмундирования его и не видела никогда. А теперь обычный трикотажный костюм, бомбер и кроссовки. Он улыбался, когда Лекса повизгивала от восторга, что на его щеках больше нет колючек, гладила, щипала за щёки.

– А кто такой дед Ефим? – не унималась дочь, ползая по коленям Горислава. Она охала, наблюдая за разыгравшимся снегопадом. Тот все усиливался, превращаясь в снежную завесу, только бы стереть с города серость осени.

– О! Это самый честный и отважный человек, Лёк, – Гора усадил дочь возле себя и, грозно зыркнув, пристегнул ремень, который она скинула, пока тот говорил по телефону. – С ним интересно, уверен, тебе понравится.

– А уже можно ёлку наряжать? – Лека развернулась ко мне, словно вспомнила, что и мама у неё есть, а потом так ангельски улыбнулась и потянулась ко мне. Так мы и ехали, образуя крепкую цепь, центральным звеном которой оказался наш ребёнок.

– Не рано ли? Сегодня первый снег только выпал, а ты уже жить торопишься, – я потянула руку, чтобы стянуть с дочери шарф, когда в салоне стало жарко, но оказалась не одинока в желании… поверх моей руки легла тяжелая мужская ладонь. Гора дёрнулся, поспешил убрать, а после и шарф стянул, давая мне время прийти в себя.

Одно касание, Марта! Одно долбаное касание, и ты уже остолбенела, как дура последняя! У него невеста, свадьба, жизнь – полная чаша. Угомонись и снова вспомни, что нет никого важнее дочери.

Не будь Лексы, я бы давно уже сбежала от него. Но Гора прав, без его помощи мне будет сложно дать дочери хороший фундамент для будущего. И тут уж не до страданий сердечных. Нужно просто научиться сосуществовать, научиться не мешать его жизни.

– Кстати? А почему Марта? – Гора рассмеялся и пересел на диван напротив, чтобы нас было лучше видно, но руки дочери не отпустил. – Все с самого детства Марфой тебя называли.

– Так это бабуля меня так называла. Ласково, с любовью…

– С кем общаешься из города? – Гора почти не смотрел на меня, но жутко стало… По позвоночнику пробежал холодок.

– С Никой Соломатиной, помнишь? Она мне вещи передала, – попыталась улыбнуться, правда, это даже ощущалось натянуто, через силу, а уж как выглядело – даже представлять не хотелось.

– Так передала или отправила? – Гора словно поправил меня.

– Пере… Отправила, конечно. Ты прости, я с утра ещё не ела просто, мозг не работает.

– Кстати! – он хлопнул в ладоши и полез за лэптопом. – Вот перечень вакансий в моей фирме, подразумевающие удаленную работу. Компьютером владеешь?

– Да, – ответила машинально, пытаясь переключиться. Он словно специально сбивал меня, словно пытался что-то выяснить.

– Тогда обрати внимание на вакансию администратора, – Гора поставил ноутбук мне на колени, а сам принялся играть с Лекой в города, а в паузах, пока она думала, описывал функции. – Ведение аккаунтов в соцсетях, материалы тебе будут присылаться. Новости, премьеры, старты продаж, отчеты по строительству, акции… Нужно мониторить отзывы, отправлять их в претензионный отдел, а также отвечать на запросы, перенаправляя потенциальных клиентов в отдел продаж того или другого города. Муторно, но думаю, все твои потребности будут закрыты, да и работа удаленная, что не станет проблемой…

Внутри все подрагивало. Начинала читать, сбивалась и возвращалась к началу. Украдкой наблюдала за ним, пытаясь понять, что происходит…

Неужели он узнал?

Марта

Места себе не находила, бродила по дому, пытаясь заставить себя успокоиться. Уговаривала, но вот все доводы казались пустыми и бестолковыми.

Меня словно на мясорубке прокрутили, придали форму и сказали, что можно жить дальше. А как жить теперь? Только я допустила мысль, что отвязалась от прошлого, только попыталась заглянуть в будущее, порадовалась, что могу просыпаться без страха, могу начать не просто существовать, а думать о том, чего всегда хотела, как БАХ… на пороге моей квартиры оказывается человек, превративший мое детство в ад.

В последний раз с отчимом мы виделись полгода назад, когда я попала в больницу, упав в обморок прямо на ледовом катке, где зимой тренировала детские группы. Валерий с судорожной дотошностью следил за мной, проверял каждое новое место работы, заявлялся с проверкой в квартиру Дунаева, где мы с Лексой жили всё это время. Он был подозрительно молчалив, не сыпал угрозами… Просто напоминал, кому принадлежит моя жизнь.

И вот снова он, и снова ему мало страданий, которые пришли в мою жизнь с его появлением. Мне достаточно было и пары секунд, чтобы понять истинную причину его появления. Деньги… Только они волновали его всю жизнь.

Мне было неудобно тратить деньги, которые Гора выделил на Лексу. Собирала чеки, искала скидки, писала заметки в ежедневник, фиксируя даже самую маленькую сумму, потраченную на ребенка. Но он упорно не требовал отчетов, никогда даже не смотрел на них, просто отмахивался и говорил, что для него это пустяк.

Ну, какой же пустяк? Я брала для дочери все самое нужное, пыталась найти развивашки по купонам, только бы сократить расходы, но и без того сумма набегала совсем не маленькая.

Да я такой зарплаты в жизни не получала.

Поэтому, даже не раздумывая, позвонила подруге, попросив собрать мои вещи из квартиры и прислать почтой. Казалось, если позволю взять хоть копейку на себя, то разрушу жизнь дочери. Разве он обязан содержать и меня? Хватит и сумасшедшего счета за операцию. Просто решила прикинуться серым пятном, не отсвечивать, не привлекать внимания.

Вещи Ника, конечно, собрала, вот только передала не почтальону, а моему отчиму, так любезно согласившемуся завезти передачку любимой падчерице. Подруга не придала этому значения, да и мне сообщить забыла, поэтому, когда вместе с моими вещами на пороге материализовался Валера, обманным путем узнавший адрес нашего проживания, я была шокирована…

Мне было жутко настолько, что я, не думая, отдала ему все деньги, но и этого оказалось недостаточно! Отчиму не составило труда выяснить, кто именно забрал меня из нашей больницы, а дальше шел инстинктами… Инстинктами наживы и подлости. Он дал срок до пятницы, иначе начнутся последствия. А вот в это я верила. Знала, что за его словами всегда идет действие. Правда, забыла, что этому подлецу всегда мало.

Мне было так стыдно говорить об этом Горе. Я просто не могла перебороть себя. Каждый раз начинала разговор, но с таким же успехом переводила тему, молча сглатывая горькие слезы.

Мне никто и никогда не поможет распрощаться с теми воспоминаниями, с тем адским прошлым, с тем ужасом, в котором я просуществовала долгие годы.

Сжимала в руках телефон, до сих пор ожидая звонка Морозова… А когда стрелки больших часов над камином застыли на отметки семь часов вечера, волноваться повода уже не было.

По телу пополз липкий страх, как только я представила, что отчим, не застав меня дома, сейчас устроит погром, соседи вызовут полицию, и все подробности станут известны Горозии. Поэтому будет лучше, если он всё узнает от меня, а не от Валеры…

Достала телефон, ткнула в нужный контакт и долго слушала монотонность гудков.

– Мы уже подъезжаем, Марта, – как-то весело сообщил Гора. – Пять минут…

– Ты всё знаешь, да? – осознание того, что самое страшное уже случилось, было оглушающим. – Гора, там у квартиры Валера! И если я не принесу ему деньги, то он никогда не оставит нас в покое! Он уже знает адрес, знает, в какой садик ходит Лекса, он будет преследовать, отравлять жизнь…

– Он вам больше ничего не сделает! Я тебе даю своё слово…

Слово… Как часто я это слышала? Каждое утро, когда отчим находил избитую мать, то падал на колени и просил прощения, давая честное слово, что это был последний раз. Каждый раз, приводя своих дружков, после чего мать напивалась до синих соплей, он мне наутро давал честное слово, что больше этого не повторится. Я верила, пока не поняла, что верить никому нельзя.

Столько раз слышала эту фразу, что магия закончилась ещё лет в тринадцать.

Знала, что нет за этими словами смысла. Человеческое слово ничего не стоит. Оно пустое, раздутое и почти никогда не подкрепляется действиями.

И сейчас мне в очередной раз просят просто поверить? Поверить в реальность шикарной квартиры, доставку продуктов по понедельникам, банковского счета, о пополнении которого не нужно беспокоиться.

И самое пугающее, что из всех обещаний эти – самые реальные… То, о чем я и мечтать боялась, стало единственной реальностью, подкрепленной действием мужчины, которого я в очередной раз обманула.

Горозия был, как всегда, точен. Мужчины вошли в дом с огромным тортом и коробкой фейерверков.

– Лекса! – Левон кивнул мне и прошел в столовую, дав всем команду собираться. – Давайте быстро, а то меня баня ждёт. И так все пробки города собрали.

Горозия появился последним. Прятался за суетой в коридоре, а когда Денис Раевский подхватил Лексу на руки и вышел на улицу, уводя за собой и Ефима, и девчонок, медленно опустился в кресло. Он уронил голову, упершись локтями в колени, словно смертельно устал.

– Гора, прости! – не знаю, что со мной случилось, но я бросилась к нему. Рухнула на колени, пытаясь изогнуться, чтобы в глаза его заглянуть. Мне было страшно, что могу увидеть разочарование! Оттого и трясла его, привлекая к себе внимание. – Я испугалась за Лексу, испугалась за тебя… На миг поверила, что он опять все испортит, измарает своей подлостью. Я просто… Я испугалась за вас…

– Клянусь… – зашептал Горозия и выставил руку ладонью вверх. – Клянусь, что из вашей квартиры вас никто и никогда не выгонит. Клянусь, что никогда не попрекну деньгами, клянусь, что никогда не сделаю ничего, что может навредить дочери или тебе. Вот тебе моё слово, Марта, – Гора встал, расправил плечи, заполняя небольшое пространство коридора звенящей энергией досады. Он не злился… Он был задет и обижен. Это ощущение было чуждо этому спокойному и непробиваемому мужчине. А теперь в его взгляде кроме усталости я заметила тревогу.

– А дальше выбирай сама, Марта. Верить моему слову или нет…

Горислав обернулся в мою сторону, чтобы я могла заглянуть в его красивые глаза, наполненные усталостью, яркой болью и неподдельным теплом надежды, а после вышел.

Я наблюдала за тем, как на ровном покрывале снега мельтешит народ. Девчонки жались к террасе, придерживая Лексу, пока мужчины, отойдя на дальнее расстояние, поджигали запал фейерверков.

И лишь Горозия стоял в стороне.

Он просто украдкой наблюдал за Лексой, за тем, как она пищит от восторга, крича, что видела салют только по телевизору. И я не выдержала. Быстро оделась и выскочила к нему. Встала рядом и аккуратно сжала его теплую ладонь.

– Я верю твоему слову…

– Мам, а Дед Мороз придет завтра? – Лекса носилась по квартире, притормаживая у зеркал, чтобы получше рассмотреть своё новое платье.

– Нет, Лекса. Завтра только тридцатое, – я то и дело посматривала на часы, чтобы успеть…

С того нашего разговора прошло много времени. Горислав не стал душить расспросами, не стал читать морали и взывать к моему доверию. Понимал, что этому меня просто не научили. Некому мне было доверять. Вместо всего этого он предложил мне свою дружбу. И я согласилась… робко, пока неуверенно, но с надеждой на светлое будущее. А в нём я не сомневалась ни на секунду.

Гора стал частью нашей семьи, то ли случайно, то ли абсолютно намеренно.

Его секретарь напоминал мне о визитах к врачу, начбез организовывал транспорт, а к концу визита обязательно появлялся Горозия. Он внимательно слушал доктора, задавал уточняющие вопросы, а после мы ехали домой. Все вместе… Почти той семьей, о которой я так мечтала, вынашивая дочь под сердцем.

И мне бы привыкнуть, расслабиться, уничтожить навязчивое чувство иллюзии, в которой я живу несколько месяцев, но не получалось. Ловила себя на мысли, что могу думать только о нём! Прислушиваюсь к телефону, перечитываю короткие СМС, пишу с замиранием сердца отчеты за день, отправляю фото Лексы, с особой щепетильностью подбирая кадры, чтобы и я на них была видна.

Глупо… Но ничего с собой поделать не могла.

Я с той же силой искала его внимания, сколько и пряталась, боясь выдать своё смущение. Едва касалась его руки, зарывалась носом в его пальто, пыталась запомнить аромат, чтобы, засыпая, представлять, что он рядом… Что мой он. Настоящий. Теплый и такой любимый.

Эти ночи, наполненные одиночеством и мыслями о нём, сводили с ума.

С завистью смотрела на семейные парочки, пыталась понять, что именно они ощущают, идя вместе в кино, ресторан, в гости к друзьям. И так хотелось прикоснуться к этому пьянящему ощущению счастья. Пусть чужого, мимолётного, но счастья…

– Мам, а что ты готовишь? – Лекса аж подпрыгивала от нетерпения, постоянно посматривала на дверь, только бы не пропустить появления отца.

– Рулетики из баклажан и борщ. Мышка, давай, неси книгу, будем читать. А то ты от нетерпения что-нибудь разобьешь или обожжешься ещё.

– Ну, мам… Скоро папа приедет. Я лучше с ним почитаю, а то он обидится. Мы и закладку вчера с ним оставили…

Гора приезжал каждый вечер. Каждый! Чувствовала его усталость, напряжение, слышала, как непрестанно жужжит в кармане телефон, но он был настоящим папой. Проводил с дочерью вечер, укладывал спать и только после этого уезжал домой.

А мне так хотелось, чтобы он остался!

Душа рвалась в клочья, сердце кровью обливалось, когда я видела его таким теплым, домашним, немного беззаботным.

Каждый вечер превращался в пытку. Совместный ужин, просмотр мультфильма и томительное ожидание под дверью… Я могла долго сидеть на полу и слушать, как отец с дочерью шушукаются о разной ерунде. И в эти минуты мне казалось, что это я приобретенная мать, а Горозия прожил с Лексой всю её жизнь.

То, как он её чувствовал, как мог увлечь, успокоить, заставить открыться – вызывало восхищение. Их контакт был безусловным, правильным и таким нужным всем нам.

– Папа!!!! – завизжала Лекса, несясь в коридор. Прыжок, и дочь уже целует отца в отросшую щетину, в которой застыли капли растаявшего снега. – Пап, а мама тебе борщ приготовила. И гренки!

– Привет, милая, – Гора обнял, прокружил, замер, чтобы в глаза дочери посмотреть, и только после поставил её на пол, украдкой смотря в мою сторону. – Марта, я скоро уснуть не смогу без твоего ужина.

– А я не против, Горыныч, – сказала, засмущалась и смылась в кухню, только бы не показывать предательский румянец.

Вслушивалась в их разговор, в торопливые шаги дочери, в тихие слова Горислава и млела от ощущения счастья. Оно было пугливым, ещё робким, неокрепшим. Я его тихо поглаживала, взращивала, согревала, но никому не говорила, что это странно трепещущее чувство так плотно поселилось у меня в груди.

– Март, – Горыныч вошел в кухню. – Как ты смотришь насчет того, чтобы провести новогодние праздники в Сочи?

– В Сочи? – меня тряхануло, как только я представила, что они уедут, оставив меня дома одну. И смысл этой елки растворился, и праздничное меню, над которым я корпела вторую неделю. Хотелось поразить, удивить… очаровать. – Гор, ты не пойми меня неправильно. Не то чтобы я не доверяла, просто ты же, наверное, едешь по работе. Будешь таскать Лексу…

– Ладно, скажу конкретней, – Горислав действовал машинально: прошел к кофемашине, достал свою чашку из шкафчика, бросил щепотку сахара, и кухню стало затягивать пряным ароматом. – Как ты смотришь, чтобы мы все вместе поехали в Сочи? Вместе, Марта, это когда ты, Лекса и я.

– И я? – я даже покачнулась от шока. Не готова я была к такому повороту. А в голове уже шальные мысли скакали: как хорошо, что я ещё не успела купить продукты, а то бы всё испортилось…

– И ты, – Гора рассмеялся и сел за стол, пристально смотря на тарелку с борщом, которую я продолжала сжимать, так и не донеся.

– Прости, – поставила пиалу, открыла корзинку с хлебом, подвинула солонку и начищенную головку чеснока. – А ты уверен, что это хорошая идея?

– Я уверен, что хочу встретить Новый год с вами, – Гора был так спокоен, так уверен, словно уже всё обдумал и решил.

Да кого я обманывала? У меня даже мысли не было спорить, сопротивляться и строить из себя недотрогу. Работать я теперь могу из любой точки планеты, главное – чтобы дочь и Горыныч были рядом…

Глупая. Я такая глупая! Думала, что можно все забыть, заткнуть свои чувства далеко-далеко, чтобы не бередили рану, но что-то плохо это у меня выходит. Я же уже после обеда дергаться начинаю. Перебираю одежду, втихаря от Лексы подкрашиваюсь, трижды меняю прическу, а за полчаса до его приезда трусливо смываю косметику и надеваю трикотажный домашний костюм.

– Я могу расценивать твое молчание как согласие? – в себя я пришла, лишь когда Горислав встал, чтобы убрать в посудомойку пустую тарелку. Это ж сколько я молча пялилась на него? Черт…

– Мам, мы что, опять будем встречать новый год вдвоём? – из-за угла высунулась хитрая мордочка дочери. И мне в который раз показалось, что Лекса понимает куда больше, чем мне бы того хотелось. А ещё дочь превосходно выучила правила манипуляции. Хочешь подтолкнуть мать к новоприобретенному папочке – дуй губы, и она согласится на все…

А я только этого и ждала, чтобы не выглядеть восторженным ребенком. Пусть думает, что это все из-за дочери, а не потому, что я неизлечимо влюблена…

– А где снег? – прошептала Лекса, медленно спускаясь по трапу. – Пап… Снег-то где?

– Лекса, а здесь снег бывает редко, – громко рассмеялся Гора, подхватил дочь и усадил в детское сидение. Затем обернулся, подал руку и открыл для меня дверь.

Всего мгновение, а на ладони ожог.

Всего мгновение, и мысли опять в кучу сбились.

С каждым днем становится не то что находиться рядом невыносимо, становится трудно дышать! Тело живет своей жизнью, вечно несу какую-то глупость или просто трусливо сбегаю. Я до сих пор не поняла, чем закончится это путешествие? Трагедией или позором?

И позор для меня был более предпочтителен, потому что второй трагедии влюбленности я просто не переживу…

Под веселый щебет Лексы мы катились по безумно красивому городу. Я никогда не видела моря, не видела пальм, так странно сочетающихся с заснеженными вершинами гор. Сама как ребенок то и дело подпрыгивала от красоты. Правда, молчала, чтобы не выдавать себя.

– Нравится? – шепнул Гора, заметив, как я кусаю губы. Он протянул руку, сжал мои пальцы и кивнул в сторону противоположного окна, где бесконечностью спокойствия разливалась морская гладь. Море было спокойным, чуть сероватым, мутным, холодным с первого взгляда, но таким притягательным, будоражащим. И я не выдержала…

Завизжала, как девчонка, и по инерции бросилась Гориславу на шею. Прижалась, тут же утонув в свежести его аромата и стихии мужского тепла. Аж голова кругом пошла… Но это же от красоты пейзажа?

– Вот бы здесь жить! – воскликнула Лекса и точно так же обняла Горозию. А он не сопротивлялся… Принимал наши бешеные эмоции, тихо посмеивался.

– А это хорошая идея, Лекса. Нужно приехать весной, чтобы отследить твою аллергическую реакцию, – он вдруг стал серьезным, задумчивым. – Что на это скажет мама?

– Мы… – я запнулась и замолчала, помня ещё недавний конфуз. Вот что ему ответить? Уточнить, в каком составе планируется переезд? А может, это просто ссылка, чтобы мы не мешали его личной жизни? Может, они помирились с Анжелой, а я тут уже размечталась? Хотя с того вечера я больше ни разу не слышала ни её имени, ни настойчивых звонков, да и сама она ни разу не заявилась. А вдруг он имеет в виду и себя?

– Марта, мы – это мы, а не ты и Лекса, – Гора наклонился и зашептал. Его горячие сухие губы едва касались мочки уха, а мне уже дурно стало… Перед глазами все поплыло, сердце забилось, как ненормальное, а по ногам поползли колики. – Раевский уже переехал, за ним и Вьюник подтянется. Скоро все наши будут здесь, поэтому нужно осмотреться и подумать. К тому же у нас Лекса… Морской воздух, свежесть гор и смена климата – первый шаг к купированию приступов.

Всё что я могла – лишь кивнуть в ответ. В этот миг вдруг показалось, что я вновь потеряла контроль над своей жизнью. Снова куда-то еду, снова привыкать к новой квартире, искать садик, школу… А мне так нравился наш быт там… Уютная детская, обжитая кухня и желтое кресло, где по вечерам сидел Горислав. А то, что будет теперь, я даже представить не могла.

За своими надуманными переживаниями я даже не заметила, как растворилась городская застройка. Мы катили по трассе, пока не свернули в сторону лесополосы, за которой открылся наикрасивейший город…

Он словно находился на возвышенности, нависая над мощью синего-синего моря. Невысокие здания, какой-то невообразимый уют и атмосферное тепло. И я снова прилипла к окну…

– Мы где? – я только сейчас задала этот вопрос. – Так красиво, хоть и город совсем маленький.

–Да, это какое-то волшебное место. Мой друг купил старый заброшенный санаторий. Ему уже лет пятьдесят, а все стоит. Знаешь, я когда увидел этот проект, чуть не сдох от зависти самому себе. Представляешь? Огромная территория, величественные здания советской застройки, полный спектр услуг, – Гора с придыханием рассказывал о новом проекте, указывая вдаль, где на довольно резком склоне возвышалось действительно огромное светлое здание.

Он радовался как ребёнок, его глаза сверкали, губы подрагивали от сдерживаемой улыбки. Он прижимал к себе Лексу, изредка целуя её в макушку, и продолжал рассказывать нам исторические справки про это загадочное место, где отдыхали все самые высокопоставленные партийные секретари. Наверное, поэтому город такой красивый? Ухоженный, чистый, правильный. Здесь хочется растить детей, радоваться жизни и устраивать праздники для друзей. В самом воздухе пахнет уютом семьи…

Мы свернули в сторону набережной и через несколько минут упёрлись в ворота коттеджного посёлка. Хоть снега и не было, но повсюду сверкали украшенные ели, пытаясь создать атмосферу волшебства и праздника.

Я открыла окно, вдыхая густой запах соленого моря.

– Приехали, – Гора тихонько потрепал меня по плечу, указывая на небольшой светлый дом, к которому примыкала довольно просторная терраса, опутанная лианами светодиодных фонариков.

Соседские дома стояли на большом расстоянии друг от друга, создавая ощущение простора, свободы и одиночества.

– Пап, а у нас какая квартира? – Лекса тащила плюшевого зайца за ухо, собирая всю пыль с брусчатки.

– Это наш дом. Тебе нравится? – Гора словно мысли мои прочитал, передал сумки водителю и бросился за дочерью, забрасывая её себе на шею.

– Прям весь?

– Абсолютно!

Я была смущена, сбита с толку, то ли зная, что ближайшие дни Горозия никуда не уедет, что будет рядом с нами, то ли сменой обстановки. Обустроились быстро, мы с Лексой заняли две комнаты на втором этаже, а Гора на первом. Холодильник был заботливо забит едой, и я было уже собралась на скорую руку готовить ужин, как на моё плечо легла тяжелая ладонь.

– Даже не думай, Марта. У нас сегодня мероприятие, поэтому час на сборы, и выезжаем…

– У нас? – оборачивалась медленно, ощущая, что Гора стоит ближе, чем следовало. Ближе, чем было позволено… Преступно близко для моего трепещущего сердца.

– Говорю конкретней, – он наклонился, и я впервые видела, как он рассматривает меня. Открыто, не торопясь, не отводя глаз. – Сейчас приедет дед Ефим, они с Лексой проведут шикарный вечер.

– А я? – я вроде и не хотела играть в «дурочку», но оно получалось само собой. Рядом с ним перестаешь ощущать себя взрослой женщиной, матерью. Превращаешься в смущенную девчонку с пылающими щеками и присохшим к нёбу языком.

– А ты едешь со мной, – Гора так тонко ощущал грань, после которой следовал мой неминуемый обморок, поэтому улыбнулся и отошел. Взял из корзины яблоко, разрезал на три части, одну протянул мне, вторую откусил сам, а третью отложил для Лексы. – У наших друзей сегодня открытие Ледового дворца после реконструкции. Я же обещал сводить тебя на стадион? Вот… Хоккей нас ждёт.

– Ты знал, да? – я чуть ли не целиком проглотила яблоко, смотря в его хитрые глаза. – Знал?

– Что?

– Что я была детским тренером? – я чуть ни расплакалась, вспоминая дни, когда была счастлива… Дунаев пристроил меня учителем в местный ДК, где я зимой и подрабатывала, ставя девчонок на коньки.

– Ты серьёзно? – Гора нахмурился, бросил быстрый взгляд на телефон, а после снова на меня. – Давай собирайся. Форма одежды обычная, никаких выкрутасов. Будут все свои, а после матч.

Можно подумать, что весь мой гардероб состоит из выкрутасов. Но я промолчала… быстро приняла душ, уложила волосы, подкрасилась, чтобы уже совсем-то на чуханку из Задрищинска не походить.

Хоть и гнала от себя навязчивые мысли, но в голове билась лишь одна мысль: «Это свидание?».

Марта… Ну какое свидание? Ты – балласт для него. Просто так уж вышло, что часть общих друзей уже мне знакома, это просо реверанс учтивости, и не более.

Хоть аргументы, приводимые самой себе, и были вполне правдоподобны, толика надежды все равно оставалась…

Собралась я вовремя, когда спустилась на первый этаж, Лекса уже вовсю мучила деда Ефима вопросами.

– Так, чтобы раньше полуночи не возвращались, – дед встал, обнял меня, одобрительно осмотрев с ног до головы, а потом так по-мальчишески задорно подмигнул. – У меня важный матч, а я при посторонних не люблю смотреть футбол.

– Ты же его ненавидишь, дед, – рассмеялся Гора, выходя из комнаты.

– Я один люблю быть, – цыкнул Ефим. – Вернее, с Лексой. Поэтому гуляйте, молодежь.

– Мам! Пап! Пока!!!!! – визжала Лекса, кидая в нас воздушными поцелуями.

Я впервые вот так оставляла дочь. Так привыкла, что мы всегда вместе, всегда рядом, а тут… И ведь Лекса не стонет, не просится с нами, она прожигает взглядом деда Ефима, от которого в полном восторге с момента знакомства. И мне пришлось принять обстоятельства… Может, так лучше? Ну когда я в последний раз выбиралась из дома не за продуктами, а чтобы просто отдохнуть?

– Есть уйти в загул, – Горозия подхватил меня под руку и повел к гаражу. Открыл для меня переднюю дверь автомобиля, усадил, а после сел сам. Никогда не видела его за рулем, никогда не проводила с ним весь день, никогда не думала о нем так много…

– Давай уже спрашивай, Марта, а то в виске у меня скоро дыра появится, – он снова усмехнулся и вырулил на дорогу.

– Я… Знаю, что эта тема тебе неприятна, ты запретил меня говорить об этом… Но что с Валерой? – выдохнула и вытолкнула вопрос, который мучил меня с того самого вечера. – Я не беспокоюсь, ты не подумай… Просто хочется понимать, что можно просыпаться и не бояться, что нас опять найдут.

– Марта, а мы ни от кого и не прячемся. Твоему Валере светит срок, и боюсь, он уже не выйдет на волю никогда. При обыске в его квартире найдено так много интересного, включая видеозаписи пыток, на которых мое лицо более чем отчетливо видно, а на компьютере – видеофайлы с регистратора служебной машины, где четко видно, как он со своими дружками расстреливает кортеж, – голос Горислава звенел ненавистью. Он сжимал руль так, что кожаная оплетка скрипела под его хваткой. – Этот придурок был настолько уверен в собственной безнаказанности, что даже не стёр улики. Представляешь? Мне не пришлось напрягать связи, даже Раевский не стал браться за это дело, доверив его своему ученику. Конец Валере…

– Спасибо… – я жалобно заскулила и схватила его руку, лежащую на рычаге коробки передач, сжала, ощущая, что теперь не одна. Теперь-то уже точно.

Ехали мы недолго. Я озиралась по сторонам, без устали восторгаясь красотой этого приморского городка, а Гора следил за моей реакцией, тихо улыбаясь.

– О! Мы вовремя, – он припарковался рядом с черным джипом, откуда высыпали Ада, Карина и ещё две незнакомые мне женщины. – Ладно, оставляю тебя в этой замечательной компании, а сам пойду мужиков найду.

– Хорошо, – смущенно кивнула и вышла девчонкам навстречу. – Привет!!!

– Всем привет! – Гора обошел машину. – Марта, знакомься, это Лера, директор этого ледового дворца, а по совместительству спортивный директор хоккейной команды «Львы».

– Очень приятно, – я протянула руку красивой блондинке, пытаясь понять, что задумал Гора.

– Лера, а это Марта… Она когда-то работала детским тренером по фигурному катанию. Детишек на коньки ставила, – Горозия заговорщицки подмигнул девушке, а когда та охнула, тихо рассмеялся.

– Тааак… Опять шум, и опять без драки? – из главного входа дворца вышел здоровяк и направился в нашу сторону с пугающей решимостью. Огромный, грозный, зато глаза добрые-добрые… – Здорово, Горозия. Мы тебя с мужиками ждём, а ты тут дам очаровываешь?

– Марта, знакомься, это Добрынин Никита, владелец хоккейного клуба, а по совместительству и тренер команды, – Гора пожал ему руку и так хитро улыбнулся. – Ну как тебе работается под женским началом? Кто-то зарекался иметь дело с…

– Так, позже меня обсудите, – Лера словно очнулась, шагнула в мою сторону и крепко сжала руку. – Это правда? Марта, это правда? Ты-то мне и нужна!!! Никита Петрович, я нашла детского тренера!

– Ещё одна женщина… – застонал Добрынин, вскидывая к небу глаза. – Я этого не вынесу!

– Вынесешь, Добрыня, ещё как вынесешь! – расхохоталась Лера и потащила меня во дворец.

Я даже не помню, когда вокруг меня было столько народа. После быстрого знакомства Лера категорически отказалась отпускать мою руку, так и тащила по дворцу, проводя суетливую экскурсию.

– Гардероб, здесь у нас буфет, дальше – выход к бассейну, на втором этаже – тренажерный зал, но по вторникам он занят, я там дурь из себя выбиваю, – она улыбнулась и в очередной раз приобняла меня за плечи. – Марта… Ты же мне как воздух нужна! В наш городок просто невозможно привезти тренера, понимаешь? Я им и служебное жильё обещаю, и плюшки разные. Но кто поедет сюда, когда в трех часах езды огромный, не знающий сна мегаполис? Там море возможностей, а у нас только море…

Девушка резко остановилась, закрыла глаза, прислушиваясь к гомону, становящемуся все громче и громче.

– Не отказывай, я умоляю! Ты не представляешь, через что пришлось пройти Добрынину из-за меня. Не могу его подвести. Если наша команда и вылетит из чемпионата, то не из-за игр богатых ублюдков, – шептала Лера, оборачиваясь, словно боялась, что нас могут услышать.

Эта миловидная блондинка вдруг стала похожа на зверька забитого. В глазах блеснули слёзы, а губы задрожали… Но только на пару секунд. Лера собралась мгновенно, сжала мои руки и впилась пристальным взглядом.

– Иногда, чтобы не существовать, а жить счастливо и свободно, нужно перестать бояться совершить ошибку. Все преграды только у нас в голове, Марта, – Лера стукнула пальчиком себя по лбу и улыбнулась. Так хитро, словно уже всё для себя решила.

– Лер, ты, наверное, не так всё поняла. У меня нет специального образования, да и работала я в крошечном рабочем посёлке, где тренером мог назваться любой желающий, – хоть мне и было стыдно говорить правду, но лучше сейчас, чем потом.

– Марта, мне необходима добрая фея, способная поставить деток на коньки. Им просто нужна заботливая мама. Я однажды уговорила Добрынина провести тренировку, так он распугал всю малышню своим грозным видом и плечами размером с материк! – Лера закатила глаза и торопливо отвернулась, пряча румянец…. Боже, неужели я столь же глупо выгляжу, когда пытаюсь спрятать симпатию к Гориславу?

– Лер, но мы живем в другом городе и приехали только на праздники!

– Марта, знаю я этих дружков… Попугаи-неразлучники, не иначе, – всплеснула руками Лера. – Они и месяца не продержатся порознь. Гора последний оловянный солдатик.

– Боже! Я не понимаю, что происходит…

Не могла сдержать смеха, наблюдая за возбужденностью этой красивой женщины. Ничего о ней не знала, но почему-то не ощущала ни смущения, ни страха нового знакомства. Её восторженность казалась такой необъяснимо родной, близкой, понятной. Она просто занималась тем, что ей нравилось, тем, что хорошо умела.

Разговор прервали подбежавшие девчонки, и Лера вновь потянула нас по дворцу. С гордостью рассказывала о том, что успела сделать за несколько месяцев, то и дело указывая на огромную турнирную таблицу, где значилась довольно крепкая позиция клуба «Львы».

– Девки, все же без женской руки мужчины ничего не могут, – подытожила Лера. – Нужны мы им… Понимаете?

– А никто и не спорит, – двери тренерской распахнулись, выпуская табун мужиков. Они шустро разобрали своих жен, увлекая в сторону трибуны. – Лер, тебя злой Добрынин искал, говорит, там в раздевалке какие-то проблемы.

– Черт, вот ни шагу без меня сделать не может… Я мигом! Занимайте пятую ложу!

Вздрогнула, когда моей ладони коснулась рука Горозии, он сжал и подтолкнул вперед, оставляя пару Куталадзе, стоящих друг напротив друга, разъяренными быками.

Я была пьяная без вина. Голова кружилась, я пыталась запомнить волшебство мгновения, чтобы перед сном вновь и вновь проигрывать это ощущение. Теплый взгляд, ласковое касание, ненавязчивая забота, проявляющаяся в деталях.

И мир вдруг заиграл новыми красками…

Трибуны погрузились в темноту, медленно вспыхивая лазерными лучами. Здесь творилось какое-то безумие. Кровь бурлила всполохами адреналина, в горле саднило от крика… Я даже не замечала, что участвую в этом хаосе! И так хорошо было…

Орала, не щадя себя, выпуская свой отравляющий страх. Я свободна…

Девчонки, укутанные в фанатские шарфы с символикой клуба, визжали, как сумасшедшие. Мы стояли у бортика ВИП-ложи, вопили, сливаясь с вакханалией болельщиков. Стадион был почти полный, пестрел разномастной символикой и нашей команды, и команды соперников. И аура надо льдом сгущалась все сильнее и сильнее, становилась трескучей от напряжения. Толпа скандировала, призывая игроков на арену, чтобы уже иметь возможность немного расслабиться.

– А ещё недавно здесь было пусто! – вбежала Лера и начала забрасывать в толпу болельщиков надувные фигурки львов. – Я же чуть ли не поквартирно всех обходила, чтобы заставить жителей прийти и поддержать своих же детей!

А когда под гул зрителей на лед высыпали команды, внутри меня словно воздушный шарик лопнул. Это не проходящая тревога, напряжение, ожидание чего-то плохого, угнетающего рванули. Я словно все это время жила во тьме, где нет солнца, нет радости, где под запретом друзья, близкие…

А тут все иначе. В этой компании так много любви, так много понимания и открытого признания, что они нужны друг другу, что сначала всему тому не веришь, а потом проникаешься, открываешь сердце, испытывая жгучую зависть.

И вот опять это чувство. И я была уже вновь готова скатиться в самобичевание, убеждение, что чужая, недостойная… И именно в этот момент по спине пробежал холодок. Поёжилась, чуть пошатнулась, внезапно упираясь спиной во что-то крепкое.

– Ты прозрачная, Марта, – уха коснулось тепло шепота, а по обе стороны от меня опустились руки, сжимая металлический поручень ограждения ложи. Я оказалась в тесном и надежном замке, капкане. – На твоем лице читаются все эмоции. Сначала это сбивает с толку, начинаешь думать, что не может быть все вот так просто. Ищешь второй смысл, но оказывается, ты правдива до чертиков. Когда страшно – глаза стеклянными становятся, наполняются слезами и горечью. Когда тебе стыдно, прячешь взгляд, сбегаешь. Ну а если в твою голову проникает глупость несусветная, забавно морщишь носик…

– И как давно ты меня изучил? – чтобы в этом хаосе Горислав услышал меня, пришлось встать на цыпочки и отклониться, упираясь ему в грудь. Вскинула голову, рассматривая мощную линию челюсти, отросшую щетину и довольную улыбку котяры. – Когда понял, что от меня так просто не отделаться? Что я надолго твоя невольная спутница?

– Ну почему же невольной? Кажется, ты сейчас рядом со мной не потому, что вынуждена, да и на руках твоих кандалы не бряцают. Быть может, всё не так, как тебе кажется? – Горозия внимательно следил за развивающимися на площадке событиями, а я даже думать не могла. Просто наслаждалась этим моментом, проживая свою жизнь так, как мне того хочется.

– А как? – не сказала, а просто выдохнула. Голова снова кругом, ноги ватные, язык стал каменным, еле шевелился. И я была так рада, что Гора не видит моего жуткого смущения. – Не отвечай… Давай просто помолчим?

Рука сама дрогнула, мозг отключился, устав от моих жалких попыток анализа. Если мой мужчина здесь и сейчас рядом, и даже если он не мой в полной степени этого слова, но все равно рядом, то имею ли я право на малую толику его внимания? Могу ли согреться не во снах, не в фантазиях, а наяву?

Могу…

Сказала и опустила ладонь на его руку.

Он рядом… Мы рядом.

– Мам! Мамаааа… – громкий шепот Лексы выдернул меня из сна так резко, что я даже села на кровати.

– Что случилось? – вскрикнула, пытаясь нащупать выключатель прикроватной лампы. Плотные портьеры почти не пропускали солнечные лучи, отчего фигура дочери была темным пятном, выделяющимся на фоне тусклого света из коридора. – Лекса, что случилось?

– Папа завтрак приготовил, – захихикала она, вскарабкиваясь на кровать, а следом и зайца своего затащила. – Сказал тебя, соню, будить уже можно.

– Завтрак? – сердце колотилось как ненормальное. Ткнула в экран телефона и застонала, увидев, что уже почти одиннадцать часов утра. – Лекса, вы почему меня раньше не разбудили?

– Потому что маме тоже нужно отдыхать, – что-что, а голос Горислава я не ожидала услышать. Ну а когда заметила его в дверях спальни с чашкой кофе в руке, то и вовсе замерла. Сгребла одеяло, пытаясь прикрыться, хоть и спала в закрытой пижаме, но все равно… – Сегодня официальный день лени. Предлагаю прогуляться к морю, только нужно очень тепло одеться.

– И купаться будем? – осторожно спросила Лекса.

– Будем, но летом, – Гора был странный, немного взъерошенный и ещё сонный. Такой простой, теплый, настоящий. Серая футболка, свободные домашние брюки и никакой шелковой удавки.

– А мы и летом сюда приедем? – дочь начала прыгать на кровати, повизгивая от восторга.

– А хочешь, мы отсюда не будем уезжать? – Гора поставил чашку на прикроватную тумбу, а потом… так легко и свободно лёг рядом. Взбил подушку, включил телевизор и стал щелкать каналами, пока не нашел мультфильмы.

– Я с вами хочу. А вот если мы переедем, то будем жить вместе? Это в квартире у тебя нет комнаты, а здесь-то есть!

Детская логика и азы арифметики. Чтобы свести взрослых на одном пятаке жилой площади, нужно чтобы просто у каждого была своя комната. И ведь не поспоришь.

– Мне тут нравится, – Гора воспользовался тем, что Лекса отвлеклась на телевизор, и повернулся ко мне. – Что скажешь, Марта? Город небольшой, все свои, нет траффика, загазованности и прочей шумной ерунды. Море, свежий воздух, ледовый дворец, где ты можешь работать с детьми. Пока Лекса в начальной школе, думаю, уровня местной подготовки хватит. Но если тебя что-то не будет устраивать, мы тут же сядем за стол и решим вопрос в пользу дочери. Кстати, я заметил твою реакцию на предложение Леры, поэтому позвонил твоему лечащему врачу, проконсультировался.

– Кто бы сомневался, – я рассмеялась, понимая, что это чисто в его стиле. Никогда не делать опрометчивых поступков, не рубить с плеча, семь раз мерить – один раз резать. – И что сказал доктор?

– Если без фанатизма, то физические нагрузки даже полезны. Только входить в колею нужно медленно. Я попросил его накидать примерный график с приемлемым, на его взгляд, возрастанием нагрузок. Ну и из учета часовой тренировки, то получается по три занятия в неделю. Но это для начала, – Гора взял из моих рук чашку, сделал глоток и снова вернул. И в этом жесте было столько родного, не нарисованного, не наигранного.

– А ты?

Я просто поверить не могла, что мы вот в такой легкой и непринужденной форме обсуждаем наше будущее. Лежим в одной кровати, болтаем, планируем переезд, говорим о моих тренировках. Гора не приказывает, а советуется… Причем абсолютно искренне, предлагая несколько вариантов, а не один, верный только для него.

– Проект санатория затянется на три года, и это в лучшем случае. Я просто не хочу его никому передавать, Марта, – Гора вскинул на меня взгляд с застывшей в нём надеждой. – Я прошу просто дать мне шанс доказать вам, что не место делает человека, а человек творит счастье. Вместе…

– Гор… Гора, подумай… Хорошо подумай! Потому что Лекса уже привыкла к графику, когда папа приезжает на несколько часов в день. Она тебя ждет, ты для неё – небожитель, центр её вселенной. Не стоит рушить это, если ты не уверен…

– А если я не хочу на несколько часов в день? – перебил он и медленно обернулся.

– Ты что… Ты серьёзно хочешь жить вместе? – лицо пылало от смущения. Я не могла найти себе места, то прикрывалась, то отбрасывала одеяло, чтобы хоть немного охладиться.

– А если я не хочу проводить несколько часов только с ней?

– Ты… Ты хочешь проводить время с нами? – было ощущение, что мы просто обмениваемся вопросами, на которые никогда не услышим ответа.

– А что, если я просто хочу жить? – и вот тут я попала в тупик…

Смотрела на Горислава, пытаясь найти хоть намек на улыбку, но он был расслаблен, серьезен и спокоен. В этом вопросе заключались все тревоги, душащие меня в последнее время.

Как научиться просто жить?

Просыпаться и улыбаться солнцу, ждать суетливых шажочков дочери, её сонного смеха, аромата горького кофе с кухни. Как позволить себе не думать о прошлом? Как допустить мысль, что я достойна большего?

И вдруг показалось, что Горислав говорит не обо мне, а о себе.

Между нами не было и метра расстояния. Чувствовала легкий аромат его шампуня для волос. Вспоминала, как приятно ощущается щетина под подушечками пальцев, как хорошо и спокойно в его горячих объятиях. Рядом с ним я словно в нирване тону, каждое его слово приобретает второй смысл. Или мне так хочется думать?

Зажмурилась, выпуская все тайное, что держала за семью замками долгие годы. И тот старый дачный домик, и свечное пламя, бликующее по дереву стен, и его тяжелое дыхание…

– Мы на море-то идем? Или дальше будем в гляделки играть?

– Готовность пять минут! – Гора вдруг вскочил, схватил дочь на руки стал бегать по просторной спальне. Распахнул портьеры, впуская утренние лучи солнца.

– Гор, ну а стол? Сегодня Новый год же! – вскочила с кровати и бросилась догонять эту сумасшедшую парочку.

– Марта, сегодня официальный день лени! К тому же Новый год мы будем встречать в гостях! – Гора сбежал по лестнице, а я почему-то неслась следом. Это ощущение счастья, радости, приправленное смехом Лексы, кружило голову. Хотелось не отставать, хотелось быть частью всего этого.

Но эйфория продлилась недолго.

Гора застыл как вкопанный в холле, смотря в сторону стеклянной двери, ведущей на главную подъездную дорожку. И там стояла Анжела собственной персоной…

Меня словно пригвоздили к полу. Хотелось схватить Лексу и бежать… бежать!

Сердце колотилось, как ненормальное, а мысли, ещё недавно переполненные счастьем, в пепел превратились.

Тело жило само по себе. Шаг, и я оказываюсь прижатой к спине Горислава. Носом уткнулась между лопаток, пальцами вцепилась в его руки, ощущая, как напрягаются мускулы.

Вдруг кажется, что этот красивый и уютный дом потерял высокие заборы безопасности! Вновь стала уязвимой, запуганной и загнанной в угол.

– Я рядом, – внезапно Горозия повернулся и быстро поцеловал меня в лоб. Жест лёгкий, вполне дружеский, прикосновение мимолетное, но кожу ошпарило. Он ждал моего согласия, а я не могла разочаровать его, поэтому просто кивнула в ответ.

Гора открыл калитку. Я с каким-то напряжением наблюдала, как робко и медленно идет в нашу сторону Анжела. Она то замедлялась, то ускорялась, в её руках были большая коробка и ворох воздушных шариков. Они колыхались от ветра, красиво переливаясь в утренних лучах солнца.

– Пап, а это мне? – шепнула Лекса, не спуская взгляда с серебристых шаров.

– Надеюсь, что не мне, – он рассмеялся и открыл дверь, впуская Анжелу. Она торопливо вошла, застыв в пороге в полной оторопи.

Было видно, как она нервничает, как пылают её щеки, как подрагивают ресницы. Взгляд был опущен в пол, на губах играла натянутая смущенная улыбка.

– Привет…

– Привет, Анжела. Проходи, мы завтракать идем. Присоединишься? – Гора хотел было помочь гостье, но я остановила. Сама приняла её белоснежное пальто, сама убрала в шкаф, сама указала в сторону кухни, безмолвно приглашая к столу.

Анжела робко осмотрела меня с ног до головы, кивнула и двинулась следом. Когда мы вошли, Гора уже вовсю суетился у плиты, Лекса сидела в кресле и помешивала кашу, вот только взгляд её был прикован к шарикам.

– Ой, прости, Лекса, – охнула Анжела и протянула дочери небольшого плюшевого зайца, к ушам которого были привязаны шары. – Это тебе. С наступающим… Я хотела привезти торт, но боюсь, за три часа в машине с ним произошло бы непоправимое.

– Спасибо, – дочь даже взвизгнула от восторга и приняла подарок.

– Вы простите меня за вторжение. Мне нужно было позвонить, предупредить, но я так боялась, что прогоните, – Анжела присела, робко поджала ноги, стыдливо пряча взгляд. – Но мне…

– Когда я ем, я глух и нем! – перебила её Лекса и строго ткнула пальцем в тарелку с сырниками, поставленную Горой в центр стола.

Внутри все взрывалось, поэтому, чтобы никому не показывать своего раздрая, подорвалась с кресла. Достала тарелки, приборы, включила кофеварку и обернулась к гостье.

Не могла собраться с силами и просто задать обычный вопрос… Казалось, если покажу гостеприимство и вежливость, она поймет… она всё поймет. Но оказалось, что Анжеле не нужны мои слова, она кивнула на кофемашину и снова опустила взгляд.

И именно тут меня отпустило. Сердце перестало дрожать, мои навязчивые страхи снова спрятались в темный чулан. Не для того она приехала… Не было в ней того запала истерики, с которым она появилась на пороге кухни в прошлую нашу встречу. И пламя во взгляде стало легким, пугливым, как огонёк свечки.

А ведь я в очередной раз мысленно собрала свои вещи.

Достаточно было одного взгляда на Горислава, чтобы понять, что он снова прочитал меня. Я для него – открытая книга, прозрачное стеклышко, все мои эмоции для него понятны, возможно, по-детски смешны.

Но в очередной раз не нашла ни укора, ни осуждения. Горислав был спокоен, расслаблен. Не дергался, не суетился, не пытался заполнить странную тишину.

Завтрак прошел спокойно, без неожиданностей. И под самый конец в дом вошел дед Ефим. Он сдержанно поприветствовал Анжелу и так странно моргнул Лексе. И всем стало понятно, что вчера произошел заговор, в который нас посвящать не собирались.

– Пап, а можно тебя на секунду? – шепнула дочь, соскальзывая с кресла. Она тихо извинилась перед Анжелой и умчалась за дедом.

– М-м-м-м-м… Обожаю секретики, – Гора хоть и улыбался, но взгляд у него был холодный. Он пристально посмотрел на Анжелу, предостерегая от необдуманных поступков, а после вышел вслед за Лексой.

– Марта, ты только ничего не подумай, – торопливо выпалила Анжела, отталкивая тарелку, на которой лежал несчастный сырник, превратившийся в горку творога. – Я к тебе приехала…

– Ко мне? – с трудом проглотила кофе, оборачиваясь в сторону гостьи.

Вздрогнула, будто и не узнавала женщину, что ещё несколько месяцев назад выливала на меня столько помоев, что я долго отмыться не могла. Её голос звенел в ушах, а обидные слова заевшей пластинкой крутились, пытаясь убедить в собственной никчемности.

Но теперь передо мной сидела абсолютно бледная и забитая девушка, в которой, как бы ни старалась, не могла рассмотреть модель с обложки глянца. Анжела поправляла волосы, тяжело вздыхала, словно собиралась с силами.

– Я не сука, Марта. Совсем не сука… – и Анжела разрыдалась, роняя голову на руки. Всхлипывала, сотрясалась от спазмов, совершенно не заботясь о том, как выглядит в этот момент. – Я всё училась этому, пыталась быть как мои подруги. А я не такая!

Меня затопило волной жалости от её надрывного плача. Сначала робко, неуверенно коснулась её руки, сжала, а уже через мгновение Анжела рухнула мне на грудь, срываясь в дикий рёв.

– Я думала, что любовь – зло! Любовь – когда тебе больно, когда разрывается сердце, и окружающие могут сломать тебя, уничтожить… Убедила себя, заставила поверить, что недостойна этого чувства. Никого к себе не подпускала, научилась жить только ради себя. Хотелось попасть на обложку журнала, чтобы ОН увидел, чтобы сдох от зависти, от сожаления, что потерял такую, как я… А выходит, что если в этой гонке я кого-то и теряла, то только себя. Занималась работой, от которой тошно, дружила с людьми, в глазах которых ничего кроме алчности и не было никогда.

У меня даже капли сомнения не было в честности её слов. Анжела хваталась за меня, прижималась, словно согреться пыталась. Её не волновала ни потекшая тушь, ни стертый со щек румянец. Она была честна перед самой собой. Такая, как есть.

– А ты другая, Марта. Ты теплая, настоящая. Понимаю Горислава, будь я мужиком, я бы тоже выбрала тебя, – внезапно её слезы сменились смехом. Анжела откинулась на спинку кресла и начала стирать слезы. – Я правду говорю… Боже, Марта!

– Ну, ты скажешь, – отмахнулась и почему-то тоже начала хихикать. Встала, чтобы налить стакан воды икающей Анжеле. Чувствовала её пристальный взгляд, она словно боялась потерять меня из вида.

– Марта, а что такое любовь? – прошептала Анжела мне в спину, будто не решалась задать этот вопрос, глядя в глаза.

– Любовь…?

– Вот что для тебя любовь?

– Не знаю, Анжела.

И это была правда. Вообще-то я никогда не задавалась этим вопросом. Это чувство какое-то безусловное, необъяснимое. Ты просто чувствуешь его с каждым вдохом, понимая, что иначе уже и не можешь.

Привыкаешь жить с ним, учишься заново ходить, замечаешь, как прекрасен мир со своими яркими красками.

А когда кажется, что уже всё, с этим можно существовать, тебя накрывает цунами… Огромные жалящие жаром волны захлёстывают, накрывают, как только ОН приближается к тебе.

Получается, в чем-то Анжела права?

Любовь – смертельная стихия, способная либо спасти тебя, либо уничтожить.

– Но ты же любишь Гору?

И как только она произнесла эти слова, меня накрыло той самой волной, затылком ощущала взгляд. И это была не Анжела…

Горислав

Марта стояла далеко, но я даже так ощущал её смущение. Вопрос Анжелы явно застал её врасплох. Вытянулась как струна, но не от сути… А от предчувствия моего присутствия.

И совершенно неважно было, что именно она ответит. То, как она повернула голову в мою сторону, то, как замерла испуганным воробушком, попало в самое сердце. И внутри все взбунтовалось!

Анжела – не тот человек, перед которым Марта должна душу выворачивать. А она так близка к этому…

Долгие годы полного подчинения, давления и до основания разрушенная самооценка – благоприятная почва, чтобы говорить только то, что хотят от тебя услышать. Страх обидеть – своего рода сыворотка лжи для неё. Марта неосознанно пытается быть угодной, говорит то, что нужно, а не то, что хочется.

А мне хочется правды… А её можно получить, только внимательно следя за реакцией её тела, оно никогда не врет. И именно это меня и останавливает от признания в том, что я уже и жизни не представляю без девчонок.

– Какими судьбами? – сказал громко, чтобы прервать их разговор.

– Гора? – Анжела вскочила, прижала ладони к щекам, пряча разводы туши. – Ты прости… Я была в Сочи и встретила Раевского, он и сказал, что вы собираетесь встречать Новый год здесь. Ты прости, Гора… Мне просто очень нужно было извиниться…

Впервые видел Анжелу вот такой… В джинсах, широком свитере и с собранными на макушке волосами. Она словно забыла надеть броню из лоска, пафоса и наигранной высокомерности.

– Вы не думайте, это не повод увидеться. Я не строю планов, мне просто искренне жаль, что вот так всё получилось… Да, я не могу иметь детей! – с надрывом выкрикнула она, вскидывая голову к потолку, чтобы остановить новый заряд слез. – Но у меня нет никакого права рушить жизнь маленькой девочке… Возможно, у неё в будущем не будет проблем? Быть может, любящие отец и мама направят её на правильный путь и помогут избежать самой ужасной ошибки в её жизни?

Анжела вскинула на меня полные слез глаза, выдавила скупую улыбку извинения, а после повернулась к Марте.

– Любите дочь изо всех сил. Дайте ей то, чего были лишены сами…

Как же мне хотелось верить её словам. А ещё больше мне хотелось, чтобы она нашла не мужчину, равного себе, а саму себя, которую потеряла с легкой руки родителей.

Но не мне раздавать советы. Сам-то я сколько бегал от отношений? И единственной, кто продрался сквозь толщу льда, оказалась Анжела, травмированная, сломленная, но так талантливо бросающая пыль в глаза. Она, сама того не сознавая, сотворила чудо, заставив мое сердце чувствовать.

– Мне пора, – Анжела встала и начала суетливо собираться, посматривая на Марту. Казалось, она просто убегает, пряча грусть в глазах.

Странное поведение. Явиться, чтобы своими глазами увидеть семью? Да, мы – семья. Немного неправильная, странная, с нарушенными связями и полным отсутствием вертикали. Есть два родителя и ребёнок, нуждающийся в любви обоих.

Сам не понял, когда умудрился стать вот таким отцом. Отбитым на голову, повернутым на интересах Лексы, параноидально одержимым её счастьем. Я же чувствую её кожей! Ловлю взгляды, утром подрываюсь с кровати, чтобы просто увидеть, как она спит! Мне порой кажется, что я болен ею, одержим!

А ещё выяснилось, что и без Марты существовать я уже тоже не могу. Пытался не думать, отстраниться, прикрыться статусом «друга», но не выходит…

Как маньяк, слежу за её реакциями, анализирую слова, ловлю эмоции, взгляды. Она стала неотъемлемой частью моей жизни. Винтиком в механизме под названием «семья».

И то, что мы оказались в этом доме – очередной квест по разгадыванию тайны – почему она???

А ответ лежал на поверхности, но усвоить него мешают некоторые нюансы…

А вернее один, но очень сильный: Марта привыкла не идти на поводу чувств, потому как не может отличить свои желания от воли другого человека. На неё легко повлиять, легко испугать и заставить сомневаться.

Валерий полностью стер её личность. Она же продержалась так долго только из-за нашей девочки! Лекса стала для неё спасательным кругом. И ради ребенка Марта готова на всё, даже поверить во влюбленность в отца дочери.

И вот он вопрос – как понять, реальна ли её симпатия, или это безропотное принятие нашей реальности родителей?

Никак…

Анжела быстро собралась, попрощалась и выскользнула из кухни, а Марта пошла провожать.

Собрал со стола, разобрал посуду, поставил вариться кофе и сел за стол, наблюдая, как на заднем дворе Лекса с Ефимом из ваты мастерят снеговика. Они покрывали шарики разных диаметров ватой, только бы воссоздать привычную атмосферу Нового года.

– Почему ты не дал ответить? – Марта подошла со спины так тихо, что я не заметил. – Потому что тебе это не интересно? Я тебе противна? Ты рядом только потому, что тебе меня жалко, да?

Её голос дрожал, как перемерзшие провода. Трещал напряжением, готовясь сорваться на крик. Марта аккуратно положила руку мне на плечо, тихонько сжала, впиваясь ногтями.

– Я рядом только потому, что я этого хочу. Осознанно и абсолютно твёрдо, – перехватил её руку, сжал, подводя её к соседнему креслу. Марта села, опуская голову, словно над ней повисла секира.

Каждый её жест… Каждый! Внушал страх, вселял сомнение! Где эта грань между её желанием и привычкой подчиняться? Как заставить её жить так, как велит сердце, а не потому, что на моей стороне сила?

– Вот и я до сих пор здесь, потому что ты – единственный мужчина, ради которого хочется жить, смеяться, дышать! У меня кроме Лексы никого не было, а с твоим появлением… Я впервые почувствовала вкус счастья, – Марта протянула руку, сжала мои пальцы, смотря прямо в глаза. – Понимаю, о чём ты думаешь… Думаешь, я потеряла способность сопротивляться? Застыла между больным прошлым и реальностью?

– Марта, я просто хочу, чтобы ты научилась жить. Не так, как тебе сказали, не так, как принято, чтобы не обидеть другого человека! Марта… Это твоя жизнь, понимаешь? Хочешь – тренируй детей, хочешь – дальше работай удаленно. Если скажешь, что хочешь вернуться в город, я приму…. Просто пойми, чего хочешь.

– А ты? – и тут совершенно неожиданно на её лице заиграла улыбка. Марта не потупила взгляд, не отвернулась, услышав неприятную правду. Внезапно она стала приближаться, и когда её лицо замерло в нескольких сантиметрах от моего, я утонул в сладкой свежести… От неё пахло лесной земляникой, и от этого аромата голова пошла кругом.

Еле сдерживался, чтобы не поддаться на её провокацию, рукой вцепился в подлокотник кресла, только бы не наброситься с поцелуем! Эти влажные, чуть припухшие от укусов губы манили меня магнитом.

– Чего хочешь ты, Горислав Борисович? – её губы вскользь коснулись моих, и магия стала растворяться, когда Марта вновь вернула расстояние. – Чего? Быть может, не только я боюсь переступить эту черту? Так чего ты хочешь?

– Я хочу быть с вами…

Вот так легко и просто говорить правду. Вот так легко и просто мужчина теряет контроль не по принуждению, а потому что другого варианта просто не видит… Нет пути назад. Только вперёд!

Никогда… Я никогда не забуду этот Новый год.

Его просто невозможно забыть, потому как концентрация смеха, радости и предвкушения чего-то необыкновенного кружило голову даже мне! Меня будто закинуло на страницы глянца, где приторно-идеальная семья собирается в кругу столь же идеальных друзей.

Мы собрались в доме Раевского. Марта, как завороженная ходила по уютным комнатам, заполненным приятными мелочами, радостными воспоминаниями, рассматривала фотографии, даже не скрывая эмоцию зависти. Но она была не черная, едкая, а такая искренняя, с оттенком сожаления по упущенному времени.

И я вдруг понял, что Марте просто нечем заполнить стены своего нового дома… Вспомнил квартиру, где на её тумбе стояли фотографии Лексы уже из настоящего, там, где мы втроём. А до этого её прошлое словно отсутствовало.

Тогда я ощутил разряд тока, промчавшегося по позвоночнику. Пальцы сжались в кулаки от нестерпимого желания исправить всё! Заполнить жизни моих девчонок ярчайшими пятнами.

И вдруг моя бесконечная занятость, напряженная работа обрели смысл. А главное – вскрылся старый нарыв, состоящий из жутчайшей тоски по домашнему теплу и звенящему предвкушению встречи с семьей. А моя семья – Марта и Лекса. И ещё что-то новое, но пока до конца непонятное…

И тем же новогодним вечером я сделал всё, чтобы дать старт новому отсчету наших общих воспоминаний. Пусть пока в неясном статусе отношений, но все же.

Оказалось, не так-то просто найти хоть одного трезвого турагента в преддверии долгих каникул. Но у меня получилось и это. Морозов лично возил паспорта, а Катерина собрала минимальный набор необходимой одежды и для меня, и для моих девчонок.

Да я целый заговор затеял! Постоянно отходил, чтобы сделать звонок, переписывался с лечащим врачом Марты, пытаясь понять, насколько плохо долгий перелет может сказаться на ней. Но Левашов отпустил нас, снимая с моего сердца камень тревоги.

И вот… Первое января. Первый лист перекидного календаря новой жизни. Новой для меня, потому что так приятно оказалось не прятаться, не убегать от своих внезапных чувств к этой девчонке. Новой для неё, потому что больше ни один человек в этом мире, включая меня, не заставит делать что-то вопреки её желанию. И новой для Лексы, потому как моё счастье показать им мир носило разрушительный эффект. Меня выворачивало от нетерпения сделать всё, чтобы они были по-настоящему счастливы.

– Встаем, соня! Новый год, новые эмоции, новые знакомства и новые места. Вставай, говорю, а то всё проспишь, – я безжалостно раздвинул шторы в спальне Марты, наблюдая, как она подобно гусенице прячется под одеялом с головой. – Давай-давай… Самолёт через пять часов, а нам ещё трястись до города.

– Самолёт? – чуть ли не взвизгнула Марта, вскакивая с кровати. – Гора, что происходит?

– Мы летим на Мальдивы, и если ты не поторопишься, то мы непременно опоздаем! – силой сорвал с неё одеяло, подхватил на руки и потащил в ванную. Она была такая теплая, пахла чем-то сладким, притягательным.

Марту не хотелось отпускать, хотелось держать за руку, прижимать, наслаждаться близостью. Она как магнит, отдаляться от которого приходится с неким усилием.

Но ведь можно не отдаляться? Почему-то эта идея пришла мне в голову только сейчас! Почему только сейчас я понимаю, что иного пути просто и не было никогда?

– Торопимся, Марфа, торопимся, – закинул её на каменную тумбу рядом с раковиной, вложил в ладонь зубную щетку, щедро выдавил пасту.

– Ты что, и зубы мне чистить будешь? – она была такая сонная, взъерошенная, немного потерянная и смущенная. Щеки пылали румянцем, она пыталась руками прикрыть край майки, из-под которой виднелся пока яркий алый след операции на сердце.

– Я буду наблюдать, как за маленькой. Помнишь, в детстве все ели сладкую зубную пасту. А потом животом маялись, боясь признаться маме, – рассмеялся и внезапно шагнул ей навстречу, укладывая руки по обе стороны от нее.

Капкан… Где нет дистанции, где нет возможности сбежать. Лишь глухие удары наших сердец сталкивались друг с другом, словно знакомились, сплетались энергиями.

У меня башню рвало… Я дурел подобно зверю! Кровь бурлила, мысли в узел сплетались. Смотрел в её бегающие глаза и надеялся, что она меня оттолкнет, даст понять, что это недопустимо! А так хотелось… До колик в ладонях, до помутнения рассудка, до ощущения нехватки воздуха!

Но Марта дёрнулась… А её рука легко взлетела в воздух, опустилась мне на шею. Тонкие пальчики пробежали по линии челюсти, проскользили по подбородку, слегка касаясь контура губ.

– Ты видишь во мне маленькую девочку? Подавленную, сломленную и неспособную определить свои желания?

– Думаю, что я, как мужчина, должен сделать так, чтобы твои желания были яркими и четкими…

– А что насчет твоих желаний?

Но договорить я не дал. Все эмоции взрывом бомбы рванули с такой силой, что сопротивляться было уже невыносимо. Прижался к ней, запоминая мягкость губ, трепет, такой одуряющий отклик её тела. Марта обхватила меня руками за шею, тянула на себя, пытаясь стереть любую дистанцию!

Наш поцелуй был какой-то нелепый, рваный… Это был порыв страсти! Тайфун, лавина, сдирающая с тебя маски, стирающая прежний опыт… Я снова превратился в мальчишку, впервые целующего девочку за углом старенького кинотеатра, только потому что хочешь этого всей душой!

Марта такая крошечная, хрупкая, сначала едва касался, боясь сделать больно! Она была как птичка… робкая, зашуганная, но испугались мы всерьёз, когда по спальне пронесся оглушительный визг Лексы.

– Маме плохо? Папа, что с мамой?

Мы сначала замерли, оторвавшись от поцелуя. Пытались привести дыхание в норму, тонули в абсолютно пьяных глазах друг друга. И только спустя несколько секунд Марта соскользнула с тумбы и бросилась к дочери.

– Лёка, ты что такое говоришь? Со мной всё хорошо!

– А почему папа тебе делал искусственное дыхание? – Лекса вдруг успокоилась, и её личико стало таким задумчивым…. Она переводила вопросительный взгляд с меня на Марту и обратно. – Чего молчите?

– Лекса, папа просто обнял меня, – Марта заикалась, сдерживала смех, косясь в мою сторону. Она словно призывала помочь соврать дочери… Но разве я мог?

– Дочь, – я вышел из ванной, присел на корточки и протянул руки, а Лекса подошла. Прижалась, откинула голову, вскидывая взгляд, чтобы уловить малейший намек на ложь. – Когда люди нравятся друг другу, то объятия – это норма. Я же тебя обнимаю? Обнимаю. А ты мне очень нравишься.

– Папочка, получается, тебе очень нравится моя мамочка? – лицо Лексы вмиг стало хитрым, она сморщила нос, а на губах заиграла улыбка.

– Очень нравится. А теперь, девочки, если мы не хотим опоздать на рейс, давайте поторопимся! – Подхватил дочь на руки.

– Гора, какие Мальдивы? У нас только зимние вещи! – внезапно очнулась Марта.

– Мы всё купим, не переживай. Давай-давай… Собирайся, дед Ефим уже ждёт. Он отвезет нас в аэропорт.

Сборы заняли не больше получаса, а когда мы спустились, Лекса первым делом бросилась в объятия дедушки.

– Дед Ефим, а папа обнимал маму, а потом делал искусственное дыхание. Губами!!! – выпалила дочь, заливаясь смехом. – Я сама видела!

– Ну, ничего себе – ты глазастая, – Ефим поперхнулся смехом. – А что папа говорит на это?

– А он говорит, что любит мою мамочку!

– Что, прям так и сказал? – Ефим уже был не в силах контролировать себя, хохотал, испепеляя нас с Мартой глазами.

– Ага…

Вот так устами ребенка и глаголит истина. Чистая, резкая, хлесткая. Дети смелей, отчаянней, не способны притворяться, когда всё очевидно.

– Ну чё, отпираться будешь? – Ефим с легкостью прокрутил в руках внучку, сделал два шага в нашу сторону.

– Так, хватит! – всё это время замершая от шока Марта внезапно встрепенулась, сжала мою руку. – Никто ни в чем не будет признаваться. Мы опаздываем на самолёт. А ты, Лекса, за манипуляции над чувствами взрослых лишаешься сладкого на два дня.

– Ну, мааам…

– Всё!

Марта суетилась, обувала дочь, игнорируя её жалобные извинения. Ефим продолжал смеяться, помогал мне таскать сумки в гараж, а после забрал внучку, оставляя нас наедине.

Мне не нужно видеть смущение своей женщины, а ею Марта стала абсолютно точно. Своей делает не секс, не близость, не ласка. Своей женщину делает желание укрыть и никогда не отпускать её руку. В радости, в беде, в счастье…

Я видел долгий путь, который нам суждено пройти вместе. Все эти совпадения, переплетение судеб, как под копирку разрушенное детство. Жизнь сводила нас разными тропинками, заставляя проявлять силу характера, порядочность, честность.

И Лекса стала ребенком огромной чистой любви.

И если это не судьба, то что же тогда?

Любовь… Пока хрупкая, неуверенная, не ощущающая силы. Но мы вместе, и это главное.

Марта зарылась носом в пушистый шарф, чтобы спрятать румянец, а я не смог пройти мимо. Прижал к себе, обнял, ощущая рваное горячее дыхание, скользящее по моей шее.

– Я правда люблю тебя.

– С чего ты это решил, Горыныч? – она едва шептала, покачивалась, прикрывала глаза, чтобы насладиться мгновением.

– Потому что сердце так твердит…

Марта

Никогда… Никогда я не забуду это волшебство Нового года.

Шумная компания, тепло обжитого дома, искрящиеся взгляды, легкий разговор, которому нет конца. Там нет пауз, нет натянутых улыбок, нет наигранного духа торжества.

Это компания настоящих друзей. Они сбрасывают кольчугу строгих костюмов, становясь мальчишками, лезущими пальцами в салат, кидающимися друг в друга виноградом и от души смеющихся над какой-нибудь глупостью.

Взрослые дядьки хлопали, улюлюкали, когда на пороге дома Раевских появился Дед Мороз. Настоящий, в шикарной красной шубе, с белоснежной бородой и румяными щеками. А рядом с ним была очаровательная Снегурочка.

Никто не сопротивлялся, все вспоминали стишки, танцевали, кривлялись, только бы получить сладкий приз от Дедушки. Все они творили яркое воспоминание для маленькой девочки Лексы, понимая, что прошлое замылится, а это пятно останется. Навсегда…

Меня приняли как родную. Никто не задавал ненужных вопросов, не погружался в прошлое, потому что в настоящем хорошо и свободно. И я думала, что вот он – предел мечтаний. Но Горозия, очевидно, думал иначе…

Да за последнюю неделю я столько раз повторяла, что для меня это впервые! Впервые села на борт огромного самолета, впервые засыпала в шикарном салоне бизнеса, впервые летала на винтовой тарантайке над лазурной поверхностью океана… И всё это мы прошли, взявшись за руки!

Да я не спала первые сутки… Глаз не сомкнула, наблюдая за невообразимой красотой виллы. Не спала и Лекса, тревожно поторапливая рассвет, чтобы нырнуть в собственный бассейн. Не сомкнул глаз и Горислав, он с откровенным восторгом наблюдал за нашим невежественным безумием и предвкушением нового дня…

Ещё недавно я боялась утра. Боялась первых лучей, потому что выучила, что ночью ничего не происходит. Запиралась в комнате, куталась в одеяло, зарывалась с головой под подушки, чтобы насладиться тишиной. Мне было страшно. А теперь я жду нового дня. Жду нечаянного прикосновения любимого мужчины, звонкого смеха дочери и новых впечатлений.

Горозия обещал показать весь мир… И это вряд ли было шуткой.

Дрёма растворилась утренним туманом, прошлась рукой по широкой кровати, на которой мы спали все втроём, но ладонь вспыхнула от холода сатина.

Я вскочила, пытаясь собрать сонные мысли, но спальня была пуста. И лишь через мгновение сквозь встревоженное биение сердца до меня донесся звонкий смех Лексы.

Ничегошеньки я не знала о настоящем отдыхе… Думала, нас ждет небольшой номер, типичный ресторан с набитыми едой фуршетными столами, но всё оказалось иначе. В нашем распоряжении была собственная шикарная вилла с выходом к океану, белоснежным пляжем, своим бассейном.

Первые несколько дней мы даже не выходили никуда, заказывали еду, ели на террасе, не в силах налюбоваться бирюзовой гладью и убаюкивающим шорохом волн.

– Мама! – Лекса взвизгнула и весьма смело спрыгнула с бортика в бассейн, где её поймал Гора.

Эти двое голубков вообще не отлипали друг от друга. Плавали, играли в мяч, катались на скутере, они даже обедали в обнимку!

– Привет, – Гора подмигнул и вдруг отпустил руки. И моя доча поплыла! Сама! Она пока робко оглядывалась, следя, чтобы отец шел рядом, но уже не паниковала, не захлебывалась, держалась на поверхности намного уверенней, чем в первый день.

– Мам, ты видела? Видела?

– Видела, – я встала на коленки, намереваясь поцеловать свою егозу, но Гора громко рассмеялся и, подцепив меня за резинку шорт, скинул в воду.

Даже испугаться не успела, как оказалась в его руках. Сильных, крепких, уверенных.

– Лекса! Готова?

– Готова, мам! – с радостью поддержала меня дочь, и бассейн стал взрываться миллионом брызг.

Нам никто не был нужен. Достаточно просто быть рядом, видеть глаза друг друга и знать, что вечером мы будем ждать нового дня.

– А здорово мы папу, да? – щебетала Лёка, вися на шее отца. – Нас с мамой двое, а ты, папуль, один.

– Нет в жизни справедливости, – Гора оттолкнулся и высадил на бортик сначала её, а потом подхватил и меня.

– Но ничего, – Лекса вдруг загадочно прищурилась, смотря на нас. – Я у Дедушки Мороза попросила братика.

Лекса сказала это с такой серьезностью, с такой уверенностью в голосе, что мы с Горой застыли.

– Лекса, Дедушка Мороз не приносит детей, – я попыталась оправдаться, вырулить ситуацию, но дочь была решительно настроена стребовать с бородатого своё желание.

– Я сама ему на ухо шепнула, мам. И Дедушка дал слово!

Всё, что мне оставалось делать – всплеснуть руками и упасть на шезлонг. Ветерок приятно ласкал кожу, путался в мокрых волосах, словно пытался успокоить. А как это сделать? Даже с закрытыми глазами чувствовала пристальный взгляд Лексы.

Зараза! Говорят, развивайте детей с самого детства! Воспитывайте в них тягу ко всему новому, будите природное любопытство и настырность. А потом – хоп… И твоё чадо заказывает у арендованного Деда Мороза себе братика.

– А ведь ей только семь, – смех Горислава раздался так близко, что я вздрогнула. – Представляешь, что будет ещё лет через пять?

– Я думаю, ты сильно недооцениваешь свою дочь… Года три, и мы с тобой будем краснеть, объясняя, откуда берутся дети, – раздражение растворилось, оставляя нелепость и глупость этой ситуации.

– Я ещё недавно был одинок, повернут на работе, а в голове моей скакали счета, договора и совершенно ненужные цифры, – Горислав лег на соседний шезлонг, со строгостью наблюдая, как возится в песке Лекса, хитро посматривающая на бассейн. – А теперь я вынужден с ужасом ожидать, что на следующий год загадает дочь.

– Бойся, Гора… Непременно бойся, потому что на тот Новый год она попросила у Дедушки Мороза папу…

И вот тут пришла моя очередь смеяться. А ведь правда… Как сейчас помню, как мы под бой курантов писали записки и прятали их в еловых ветках, среди стареньких стеклянных игрушек и мандаринов. А наутро мне нужно было убрать записки, чтобы с восторгом скакать с дочерью по квартире, ведь если записок нет, значит, Дедушка их забрал.

Лекса упорно не рассказывала о своём желании, боясь, что не исполнится. А мне и не нужно было, я лично прочитала волшебное желание, написанное старательным детским почерком.

В тот момент ждала любого желания: куклу, головоломку, пазл или дорогущий конструктор. Со всем справлюсь, накоплю, вывернусь, но исполню! Но к тому желанию я была не готова. Зато была готова фортуна. Она быстро закрутила свой маятник случайностей, возвращая в мою жизнь мужчину, которого я люблю всем своим сердцем.

Говорят, любовь разрывает сердце, а моя любовь его починила…

– Ну и хорошо, – внезапно выдохнул Горозия, взял меня за руку и откинулся на спинку лежака.

Хорошо? Что значит хорошо?

Хорошо, что сбудется? Или хорошо, что дочь заказала братика, а не живого крокодила?

Но эти вопросы так и остались на кончике моего языка тлеющим угольком. Мы молчали, прислушивались к тихому пению Лексы, плеску волн и отдаленным голосам с соседней виллы, пока Гора первым не нарушил тишину…

– Я сложный… Местами занудный, повернутый на контроле. Моя работа занимает слишком много времени. Не люблю, когда со мной спорят, терпеть не могу манную кашу, а ещё я жизни не представляю без вас…

– А я наивная, восторженная, совершенно не приспособленная к суровой реальности. Верю людям, но не верю близким, потому что только они делали мне больно. А ещё я не представляю, как буду жить без тебя…

По-настоящему люди сближаются, когда делятся частичкой своей души, своими страхами, слабостью. И это мгновение стоит дороже, чем банальное ЛЮБЛЮ.

Мне так хотелось его обнять, прижать к сердцу, вновь ощутить мягкость губ, что сопротивляться было бессмысленно. А Гора словно мысли мои прочитал, откинул руку, принимая меня под свой бочок. Отбросил солнцезащитные очки, чтобы посмотреть в глаза… И я в очередной раз пропала.

Утонула в любви, нежности, в жгучем желании и предвкушении ночи… Знала, что как только засопит дочь, он возьмёт меня за руку и поведет к пляжу, где под звёздным небом будет любить до конца жизни. Трогательно, нежно, но при этом страстно, творя и для меня яркое пятно воспоминаний…

– Ну, паааап, – протянула обиженно Лекса. – Может, братик появиться хоть через несколько лет?

– Может, через несколько лет…

– Рома! Сейчас папа увидит, что ты возишься у воды, и нам обоим влетит! – Лекса строго отчитывала младшего брата.

– А ты ябеда! – симпатичный щекастый мальчишка пяти лет надул губы и вздернул упрямый подбородок, но от кромки моря все же отошел.

– Я не ябеда, а твоя старшая сестра, – Лекса снизила громкость, смягчила тон голоса и убрала планшет, с которым не расставалась никогда. Смотрела на долгожданного братика, и её губы дрогнули в улыбке умиления, а после она опустилась на колени рядом с малышом. – Хочешь, я помогу тебе построить замок?

– А ты умеешь?

– Наш папа строит небоскребы, что – мы с тобой с замком не справимся?

Горислав и Марта, обнявшись, наблюдали за детьми, прячась за широкой колонной. Горозия прижимал к груди свою любимую жену, кутал её в тонкий палантин, укрывая от порывистого ветра. Он щурился то ли от яркого солнца, то ли от её упрямых рыжих кудряшек, ласкающих лицо.

– Лекса совсем взрослая, – прошептал он.

– Я вчера видела её с мальчиком…

– Что? – Гора встрепенулся и выгнулся, пытаясь посмотреть в глаза Марте. В нем было столько тревоги, столько смятения, столько гнева!

Столько раз обдумывал это, но столкнувшись с реальностью, растерялся. Он и подумать не мог, что его крохотная рыжеволосая девочка с глазами цвета морской волны может смотреть не в глаза отца, а на кого-нибудь лопоухого пацана. И это было страшно…

Знал он, что у шестнадцатилетних на уме! Сам такой был. И гормоны помнит, и любопытство, вечно заводящее в тупик.

– Гора, успокойся. Твоя дочь умная и рассудительная девушка…

– Марта, в шестнадцать невозможно быть рассудительной. Твой организм взрывается гормонами, мозг пьянеет, и ты перестаешь быть папиной дочей, превращаясь в подростка! И почему ты улыбаешься? Почему так спокойна?

– Она влюбилась…

– Только не это!

Он поверить не мог, что слышит это от жены. Ему не нравилось её спокойствие. Им бы вместе пуститься в бой, объявить войну всем, кто подходит к его красавице ближе, чем на пять метров! Но вместо этого жена смеётся! Смотрит ему в глаза и смеётся!

Как быстро бежит время. Его крошечка, золотая девочка, поцелованная солнцем, больше не носит смешные комбинезоны, она не дает заплести ей косичку, куксится от чрезмерной ласки на публике. Из её комнаты льется странная музыка, Лекса все чаще пропадает то на курсах театрального мастерства, то на тренировках по теннису. Её телефон закрыт паролем, на двери весит табличка: «Не входить!». И к этому просто невозможно привыкнуть.

И это вселяло панику в рвущееся сердце отца. Но Гора успокаивался, зная, что каждый вечер его пока ещё колючий ёжик постучит в кабинет отца, присядет на колени, обнимет крепко-крепко, а после непременно поцелует, желая спокойной ночи.

И это стоит миллиона мелких склок, это мгновение совершенно бесценно.

– Гор, рано или поздно это должно было случиться, – Марта развернулась, упёрлась упругим животом, чтобы дать ощутить ритмичное биение ножки.

И муж расслабился. Опустился в кресло, прижимаясь ухом к животу, где растет и крепчает их ребенок. Марта тихо плакала от счастья, а Горислав думал, что с младшей дочерью будет всё иначе. Он оградит, убережет, не подпустит к ней никого!

Он знал всю ценность каждого своего ребенка. Помнил и панику на консультации с кардиологом, искал во взгляде врача сомнение, предостережение… А после каждое утро с жадностью прижимал к себе жену, благодаря Бога за каждый прожитый день.

Но Марта, несмотря на свой порок, под чутким наблюдением доктора доходила полный срок, подарив этому миру крепкого богатыря Ромку. Сын… Он был копией своего отца, перенял всё, вплоть до характера, доводя Марту до слез этим поразительным сходством.

– Мой папа однажды заметил, как я прячу под подушкой твоё фото, – внезапно рассмеялась Марта, зарываясь пальчиками в волосы мужа. – Устроил скандал и сказал, что такому хулигану, как Гора Горозия, никогда не отдаст свою дочь!

– Вот! Да я бы себе шестнадцатилетнему тоже тебя не отдал.

– Зато теперь тот шестнадцатилетний дворовый хулиган мой муж. Я уверена, что папа сейчас горд и рад, наблюдая за нами с небес. Мы счастливы, у нас двое детей, а через два месяца станет трое. Гор, успокойся… Лексу у тебя никто не отберет, она навсегда останется папиной дочей…

Но это всего лишь слова. И Гора, и Марта на своем примере знают, что любовь не смотрит на регалии, не смотрит на характер, и уж тем более не оценивает поведение и успеваемость. Она просто сводит две частички одной души, избавляя влюбленных от одиночества.

Их любовь, сначала робкая, несмелая, превратилась во что-то монументальное, крепкое, вечное. Они никогда не расставались, даже во время мелких ссор, возвращались в спальню, ложились в кровать, крепко сцепляли руки и благодарили судьбу за то, что произошло почти десять лет назад…

А ещё Гора знал на своём примере, что самые отвязные хулиганы порой превращаются в серьезных дядек.

А Марта верила, что сердце её девочки никогда не выберет плохого…

Конец.