Среди толпы важных и близких людей она помнит лишь меня, мужчину, от которого ушла…
– Артёша, ты пришел, я так ждала! – женский голос был слабым, еле слышным.
Я застыл у порога больничной палаты, пытаясь признать в крошечном силуэте ту, которая предала меня, бросила семь лет назад.
– Ждала? – нервный смешок вырвался сам. – Мужа своего с метровой родословной ждать надо, а не меня!
– Мужа? – она вздрогнула и вскинула на меня рассеянный и непонимающий взгляд. – Какого мужа?
Мы бывшие. Между нами пропасть предательства и лжи. Семь лет я пытался себя заставить разлюбить и забыть
Но Марина вновь ворвалась в мою жизнь, но уже другой. Запуганной, брошенной, ничего не помнящей, прикованной к больничной кровати!
– Артём, сынок, забудь ты свою гадину! Забудь! Она-то продолжает жить, замужем, счастлива! Видела я её в городе, светится от счастья и ребеночка под сердцем носит, бессовестная, а ты? Артём, ты жизнь свою превратил в вечный побег. Боишься снова влюбиться, боишься вернуться в город, только бы с ней не встретиться! Артём, тебе мать не жалко? У меня душа рвется от переживаний. Спрятался ото всех, погряз в своей работе, света белого не видишь. А пора бы о своей семье подумать. Жену тебе надо, а дрянь эту забудь! – мать сначала сказала, а после ойкнула, прикрыла ладонью рот. Но было поздно…
Малейшее воспоминание ударом хлыста шпарило хребтину, разрывало душу, выпуская чудовище, дремлющее внутри.
Семь лет прошло, а меня до сих пор наизнанку выворачивает. Все мысли в кучу, вся боль наружу, как нарыв, как непроходящий сепсис. Уже не болит, но бродит по телу, стреляя никому ненужными фантомными спазмами…
Ты словно стоишь у расстрельной стенки, уворачиваешься, только патроны закончились, а звуки выстрелов остались. И ты корчишься, вздрагиваешь, помнишь боль нервными клетками, вот только реальности не чувствуешь.
Нет опоры под твоими ногами. Расстрельная стенка, дуло пистолета, направленное тебе в голову, и глухие хлопки. Вот она – моя жизнь. Баллада по тому времени, когда я был счастлив. Когда мог дышать и любить. А ведь это одно и то же…
Прошло много времени. Даже уже стало казаться, я был готов к встрече с прошлым. Понимал, что город небольшой, все друг друга знают, но не думал, что в прорубь меня окунут тем же утром. И не кто иной, как мама…
Вместо того чтобы обнять блудного сына, она с порога ткнула мне под нос фотографию очередной смазливой девчонки.
– Да-да… – кивал как болванчик, пролистывая электронную почту. Знал, что с матерью проще согласиться, чтобы она уже спустила пар, вывалив на меня несбывшиеся мечты о табуне внуков, очаровательной невестке и традиционном счастье большой дружной семьи.
Я зачем-то включил телефон, чертыхнувшись от тонны сообщений, но лишь бы сдержаться. Только бы не сорваться, не разорваться от злости на родительницу. Раз уж поспать она мне все равно не даст, нужно переключить внимание.
– Прости, сынок, – выдохнула мама и опустилась в кресло. Она машинально стирала пыль с обеденного стола, расправляла бархатную портьеру, только бы не сталкиваться со мной взглядом.
Сколько бы лет тебе не было, мать всегда будет матерью. Якорем, сдерживающим от эмоций, от всплеска гнева. Будь это чужой человек, я бы рот закрыл и послал ко всем чертям с разбитой харей… А это мама.
Её манипуляция слишком очевидна. И даже немного подлая, режущая душу на ленточки. Я и не думал, что до сих пор так сильно болит.
А когда думать, когда тебе суток не хватает, чтобы просто поспать? Некогда… Я как вечный двигатель, наученный не останавливаться. Можно сдохнуть от усталости, но только бы не останавливаться…
А в этом городе мне на шею многотонный груз ложится. Грудная клетка каменной становится, мешая легким расслабиться, вдохнуть…
– Мам, а давай честно? Что тебя так тригернуло? Ведь ты могла мне мозг вынести и по телефону, – сделал глоток кофе, открыл дверь на террасу и закурил, наблюдая, как горький сизый дым кружится в свежести утреннего сквозняка. Солнце только зависло над морем, но уже через час станет нечем дышать.
Вдох – выдох… Пьяная дрожь по венам. Как одуряюще прекрасен этот плотный густой наполненный ароматами соли воздух. А я уже и забыл, как он пьянит голову терпким коньяком.
– Артём, ну все уже твои друзья женились, некоторые уже дважды, а ты у меня бобылем ходишь! Я хочу найти тебе девочку. Хорошую добрую, милую, – мама ласково погладила меня по руке. – Чтобы любила тебя, ценила… Она родит тебе деток, и ты снова начнешь улыбаться. Сынок, столько лет прошло… Все уже зажило и зарубцевалось, а я улыбку твою дежурную вижу только по праздникам. Она как татуировка на твоем лице… Маска. А я хочу своего сына обратно! Хочу слышать его сильный смех, от которого фамильный сервиз звенел, хочу видеть чистые глаза, полные жизни, а не эти черные жемчужины вечной скорби…
– Опять эта пластинка! И ты прибежала с утра, чтобы наставить меня на путь истинный? Или сразу приглашение в ЗАГС принесла? С женой там познакомимся? – мое терпение трещало по швам. – Мать, а как она вообще? Горячая? Мне мало, чтобы щи были вкусные. В постели-то она активная или так, для галочки, только в дни овуляции и с непременной маской отвращения? А здоровье? Проверила?
Недосып, сложнейший перелёт и перманентная усталость давали о себе знать. Голова трещала так, что моргать было больно! Зарубцевалось, говоришь? Тогда почему мне до сих пор невыносимо жить? Почему за месяц до поездки домой я начинаю пить, как скотина, только бы вечером отрубиться и не вспоминать!
Я думал, приеду в свою квартиру, распахну дверь на террасу, впуская морской воздух, и усну на пару суток. Но не тут-то было…
– Ты только посмотри! Любочка – красавица, умница, – мама вновь стала подсовывать мне фотографию. – Два высших образования. Медик, Артем! Она медик! Отец из Минздрава, мама в администрации работает. Отличная семья с чистыми помыслами, с желанием хорошего будущего для своей дочери…
– Хватит! Тебе бы тоже пора подумать о будущем своего сына, потому что договорные браки ещё никому счастья не принесли. Или такой расклад тебя устроит? Главное, чтобы общество было удовлетворено по всем фронтам? Дом на берегу, газон, голые пяточки детей, покорная невестка в платье в пол, и я… радостный, опьянённый счастьем от выбора матери. Так в твоем идеальном мире?
Мама уже было открыла рот, чтобы возразить, возмутиться, но мой телефон ожил, заполняя тишину квартиры трелью. В других обстоятельствах я бы даже реагировать не стал, но разговор этот сильно утомил.
– Слушаю, – я встал и снова запустил кофе-машину.
– Тёма, здорово, – смутно знакомый голос завибрировал в динамике за мгновение до гробовой тишины. И мне словно в солнечное сплетение шибанули. Легкие сжались, а желание уехать обратно в Москву стало просто нестерпимым. – Не узнал?
Не узнать этот голос было невозможно. А так хотелось забыть. Раз и навсегда! Молчал, наблюдая, как заполняется чашка, как дрожит карамельная пена, а когда машина отключилась, я сделал судорожный вздох.
–Это Паха Лихой. Помнишь такого?
– Лихой… – я машинально схватился за сигареты и выскочил на террасу, закрывая за собой дверь. – Ну, здорово. Чему обязан?
– Нам бы встретиться. Не телефонный это разговор, – мой некогда лучший друг был серьезен, не пытался заискивать, шутить, говорил сухо и по делу. А ведь это было несвойственно ему. У Пахи на всё нашелся бы анекдот, шутка, присказка… Пять минут общения с ним, и компания рыдала от смеха похлеще чем от забористой дури.
– Паш, давай только сразу на берегу договоримся, – я закурил и сел на мягкий диванчик, наблюдая, как над морем расходится туманная дымка. Пляж медленно оживает, впуская толпы бледных туристов, ресторанчики начинают дымить мангалами, насыщая воздух тонким ароматом свежезаваренного кофе. – Если тебе бабки нужны, то соррян, это не ко мне. Если совет, то не умею и не практикую. Если излить душу, то поздно – клиент, то есть наша дружба, скорее мертв, чем жив…
Черт, откуда он узнал, что я в городе? Найду трепача – либо яйца, либо язык откручу, в зависимости от пола стукача.
– Да не нужны мне твои деньги! В жопу заснул их себе, усек? Если бы не хороший человек, то и звонить бы тебе не стал, – огрызнулся Лихой, даже не дослушав меня. – Поговорить надо. Пять минут и можешь снова валить в свою столицу, считать бабло и ненавидеть, сколько угодно.
– Когда? – растирал переносицу, уже второй раз за утро пожалев, что приехал домой. Мог бы просто отправить деньги в подарок и не сталкиваться с прошлым, которым фонило отовсюду.
– Да хоть сейчас.
– Тогда через час на нашем месте? – сказал и зажмурился, представляя старый грузинский ресторанчик, стены которого до сих пор хранят самые яркие моменты.
– Его снесли год назад, Тём, – друг вздохнул, словно знал, что именно я чувствую. Вроде город все тот же, но с каждым моим приездом что-то да меняется. Словно кто-то нарочно стирает всё для меня важное, ценное. – Подгребай ко мне. Виноградная, пятнадцать. В любое время. Слышишь?
– Договорились…
Я ещё долго сидел и смотрел, как на кухне суетится мама. Над плитой горит уютная лампочка, на столе накрыт завтрак, а она уже вовсю моет пол, изредка посматривая в мою сторону. От любопытства по её шее аж красные пятна рассыпаются, но держится матушка…
Конечно! Ей ещё сватать мне очередную пассию. Черт, а где она их находит? Этих идеальных умниц и красавиц, этих одиночек с пятьюдесятью высшими образованиями и виртуозным владением роялем? И почему от этого процесса так нестерпимо тошно? Фальшью тянет, показухой. Чтобы было не хуже, чем у других, чтобы впитывать зависть, катая коляску с долгожданным внуком. Только бы по канонам «нормальной» семьи…
Я гад, конечно. Ещё какой…
Этот город умер для меня много лет назад. А родители стали сопутствующими жертвами. Они с пониманием принимали и мой переезд, и рисковый бизнес, который в столице было не так-то просто раскрутить. Пахал как папа Карло, не ради золотых монет, на что намекнул Лихой, а чтобы стереть память. Чтобы не болело сердце, чтобы вытравить из себя собственное прошлое.
И получалось…
Пока жил в Москве, все круто было. Ничего не ёкало, не ныло. Но стоит только клацнуть на клавишу в каком-нибудь агрегаторе авиабилетов, все… Все по одному месту.
– Кто звонил? – вкрадчиво спросила мама, пытаясь не сталкиваться взглядом.
– По работе.
– Тогда садись завтракать, – она улыбнулась, убрала швабру, вымыла руки и указала на кресло. – Каша твоя любимая, сырники, и чай сейчас заварю.
– А сгущенка?
– И сгущенка, – мама выдохнула и опустила руки мне на плечи, обняла, поцеловала и затаилась. – Как я рада, что ты вернулся, сын.
– Вот с этого и нужно было начинать…
Я притворялся, что занят разбором вещей, что жду важного письма, что хочу спать…
На самом деле внутри все сжималось от нежелания вновь видеть Лихого. Сам не понимаю, какой черт меня дернул согласиться на эту встречу. Но что-что, а слово своё я привык держать. Поэтому собрался, спустился в подземный паркинг, где для меня брат оставлял тачку, чтобы я комфортно передвигался по городу, когда приезжал в гости.
Комфортно…
Странное это слово. Нелепое какое-то. Громкое – да, но за ним прячутся годы тяжелой работы. И вот тогда вся моя семья смогла ощутить этот комфорт. Родители, как и мечтали, купили небольшой домик, с кайфом ушли на пенсию, а старший брат открыл автосервис.
Я до сих пор не понимаю, зачем мне понадобилась квартира в этом городе. За семь лет я и жил-то здесь от силы дней десять. Зачем она мне? А затем, что я терпеть не могу гостиницы.
Словно и не было этих лет…Те же улицы, тот же зной, тот же аромат моря. Воздух вкусный-вкусный, наполненный весельем, свободой и чужим счастьем. Я даже не понял, как въехал в знакомый частный сектор, останавливаясь у нужного дома.
Не успел заглушить двигатель, как скрипнула калитка, являя моего бывшего лучшего друга, Пашку Лихого. Замер, рассматривая сверкающую лысину, седеющую щетину и потухшие глаза взрослого и сильно задолбавшегося по жизни человека.
– Здорово. Проходи, – Пашка держал на руках белокурую девчонку лет трех, а та с удовольствием водила по его лысой черепушке мелком. – Сонь, хватит позорить отца.
Прирос к креслу, не желая покидать авто. За столько лет я ни разу не интересовался его жизнью, просто вычеркнул, забыл, уничтожил. Поэтому видеть его вот таким… домашним было дико и больно.
Пока я дурел, пил, мучился от непроходящей бессонницы, он строил семью, рожал детей, слышал первое «папа»? И вдруг осознание, что мать отчасти права, обухом шибануло по голове. Все жили в то время, пока я подыхал…
– Ну, привет… – скрипнул зубами, пытаясь не напугать ребенка. Улыбнулся мелкой, получив ответную беззубую улыбку.
– Дядь, хочешь касетку? – крошка протянула ручку, разжала ладонь, на которой лежал растаявший шоколадный батончик.
– Нет, спасибо, – я рассмеялся и тут же захлебнулся, когда дверь небольшого дома открылась, а на крыльце показалась светленькая девушка. Она замерла, растерянно переводя взгляд с Пашки на меня и обратно.
– Тёмыч! – завопила Алиска и бросилась ко мне. Повисла на шее, рискуя задушить, к чертям собачьим. – Я думала, что уже не увижу тебя никогда!
Алиска скакала вокруг меня, рассматривала, визжала, то и дело отходя на несколько шагов назад.
– Вороной, ты и раньше-то был красавчиком, а сейчас и вовсе сдохнуть можно от твоего брутального обаяния, – Лиса захихикала, наблюдая, как раскрываются от удивления глаза Лихого. – Павлик, ну тебя-то я люблю безусловной любовью.
– Как сына, что ли? – крякнул Пашка. – Видишь, Вороной, как сильно меня любят женщины? БЕЗ-УС-ЛОВ-НО!
– Дурак… Ну какой ты у меня дурак! – Лиска бросилась обнимать Лихого, замаливая обиду на свои слова. – Ну чего вы у порога-то? Дашуль, иди к маме на ручки. А вы проходите на террасу, стол давно накрыт.
Черт… Нужно было встречаться на нейтральной территории, чтобы не видеть всего этого! Но убегать было поздно, поэтому я пошел вглубь ухоженного двора. Территория небольшая, но такая уютная. Высокий забор, детская площадка, дорожки из камня, петляющие меж красивых клумб.
Мы вошли на небольшую, но симпатичную террасу, огражденную полупрозрачным тюлем. Пашка явно нервничал, дергался, то и дело косясь на небольшой винный холодильник.
– Выпьешь? – наконец, выдохнул он.
– Паш, я за сутки спал полтора часа, поэтому если выпью, то вырублюсь прямо здесь, – сел в кресло, осматриваясь вокруг. – А если ещё правдивее, то давай говори, и я снова исчезну.
– Боюсь, что выпить все равно придется, – Лихой потер лысину, рыкнул и достал из холодильника графин водки. Сел напротив, наполнил рюмку и долго крутил её в руке. Он словно собирался с духом, усугубляя напряжение между нами.
– Паш, говори, и разойдемся. Эта встреча на хер не сдалась ни тебе, ни мне. Прошло слишком много…
– Марина в реанимации, – выпалил он и залпом осушил стопку, даже не поморщившись. Вскинул влажные от слез глаза, уставившись так, словно это я должен испытывать вину перед ним! Перед всеми этими предателями! Я?
Стиснул челюсть, только бы не выдать то пламя, что лютовало внутри. Да я её записку на огрызке листочка до сих пор наизусть помню!
Восемь лет отношений оказались стерты запиской на клочке бумаги. Только бумага та была не простая… Это был обрывок пригласительного на свадьбу с будто бы нечаянно оставленными адресом, датой и временем. Тем злополучным вечером я увидел, как моя женщина в белом платье идет под венец с моим лютейшим врагом.
– И? Лихой, я чего-то не понимаю, – закурил, только бы занять чем-то руки, только бы отделаться от нахлынувших воспоминаний. – Мне какое дело до Голубевой, или кто там она теперь… Семь лет прошло!
Черт! Ну почему я такой кретин? Чего я хотел услышать? Покаяния бывшего друга, сдавшего меня ментам? Мы же из одной чашки хлебали с самого детства, а когда пришло время подтвердить дружбу, он слился, как крыса… Бросил меня в ментовке, а сам слинял. Зато чистенький, семейный и в белом пальто. А ведь он был единственным, кто мог дать показания! И теперь мне нотации думает читать? Укора во взгляде даже не пытается скрыть…
Я было вскочил, чтобы свалить отсюда, пока не размотал его харю, как мечтал все это время, Пашка поймал меня за руку и с силой швырнул обратно в кресло.
– Вороной, ты как был упертым придурком, так и остался. Никого не слышишь, прешь как танк! – заорал Лихой, нависая надо мной.
Глаза его были красными, губы тряслись, он явно сдерживался, то и дело косясь в сторону дома. И в этот момент двери открылись, и к нам выбежал парнишка лет шести. Он нёс поднос с дымящимся хачапури, горку нарезанных овощей и блюдо с тонкими слайсами сала.
– Пап! Мама сказала, чтобы ты много не пил, – пацан поставил поднос, чуть притормозил, осмотрев меня, а потом улыбнулся. – Это Ворон? Это же он на фотографиях?
– Кому Ворон, а кому дядя Артем, – Пашка выдохнул и растер ладонями лицо, пользуясь паузой. – Давай, Тём, беги к маме…
Тёма?
Кивнул в знак приветствия пацану, и даже попытался улыбнуться. Лихой захрипел, раскачиваясь их стороны в сторону. Он казался бутылкой шампанского, которую встряхнули, ожидая, когда рванёт…
Внутри раскручивалась турбина напряжения. Умом понимал, что этот вечер не удастся забыть. Желание Лихого поговорить было настолько нестерпимым, что он красными пятнами покрывался. Пашка аккуратно поцеловал сына в макушку, вдохнул запах и кивнул на дверь.
– Иди, Тёмыч, скажи маме, что отец разрешил перед сном мультики посмотреть. Но только полчаса.
– Ну, паааап…
– Двадцать минут! – рявкнул Паха, прищуриваясь для пущей убедительности.
– Есть полчаса…
– Хер с тобой, – как только пацан ускакал в дом и плотно закрыл за собой дверь, я плеснул и себе, вдруг осознав, что уйти просто так не получится.
Проглотил, как воду родниковую, выдохнул, откинулся на спинку кресла, ожидая, когда прошлое вновь раскинет свой гадкий капкан, из которого мне хоть и удалось сбежать, но вот шрамы остались… Ноющие, загнивающие…
– Не бросал я тебя, Вороной, – тихо произнес Пашка.
– А где ж ты, сука, был? Где? Мне десять лет корячилось, а из свидетелей только дружок-мудила, сбежавший при первом шухере! – шептал, но так надрывно, что у самого кровь в венах стыла от этого звука. – Где, мать твою, Лихой, ты был все два месяца, которые меня менты прессовали?
– Десять лет? – хмыкнул Пашка и повернулся ко мне. – А мне пятнадцать шили. Особо крупный размер. Взяли на кармане при понятых и генерале!
– Чего, бля? – хохотнул, пытаясь увидеть в его взгляде малейший признак шутки. – Ты че мне в уши льёшь, Лихой?
Мой друг в жизни не прикасался к дури, считая это поводом, чтобы начистить морду наркоману. На дух их не переносил, кровь кипела у него, потому как вырос в такой семье. Вечно избитая мать, отец-нарик, голодные братья и опека, приходящая домой как по расписанию.
Только что толку, что они приходили? Толстые и сытые тетки осматривали пустой и уже год неработающий холодильник, что-то задумчиво писали в кожаной папке, а после со спокойной совестью уходили. Никого не спасла эта опека… И сосед участковый тоже не спас. Отец все равно убил мать в очередной горячке.
Поэтому слышать про эту странную статью было абсолютно дико!
– Че ты несешь, Лихой?
– А вот когда я приехал показания давать, меня у ментовки и повязали. Куча свидетелей, толпа высокопоставленных начальников, даже сам генерал вышел следить за шмоном. В машине сумку с наркотой нашли, ну а дальше – меня в кандалы и в камеру. Срать они хотели на мои гражданские права, три месяца не пускали ни родных, ни адвоката! – Лихой вскочил и бросился к бассейну. Зачерпнул ладонью воду и стал плескать на голову. – Левин, сука…
– Кто?
Нутро коркой льда покрылось…
Я семь лет не произносил эту фамилию вслух. Семь гребаных лет!
– Левин. Заявился в камеру и сказал, если хочу выйти, то должен молчать. Мол, с тобой он всё перетёр, отпустили уже, припугнул легонько, и ты сам сбежал далеко-далеко… А я там остался! Ты что-то тоже не бросился меня искать! – Лихой подскочил ко мне и схватил за грудки, сжимая футболку у горла с такой силой, что ткань затрещала. – Что ж ты, друг мой, сразу ему поверил, что я скрысился? Поверил, что бросил? Сукой меня считал все эти годы, да?
Я ничего понять не мог…
Факты, воспоминания, слезы матери – все в кучу смешалось.
Тот месяц я помнил смутно, ориентировался по ощущению. И то, что говорит Пашка, было настоящим шоком.
Ко мне тогда в камеру отец пришел, сказал, что Лихой уехал из города, чтобы не светиться у ментов. Старик умолял меня написать повинную, дабы скостить срок… Но я упирался. Как баран ждал, что сейчас Пашка одумается и подтвердит, что никакой дом я не вскрывал, а с ним всю неделю бухал. Но друга всё не было, и не было…
А потом меня просто отпустили, передав письмо от девушки, которую я любил больше жизни. До сих пор наизусть его помню… Могу забыть, кому бабок занимал, когда ТО у тачки, могу просрочить загранник, но эти её долбаные слова помню.
Мы с Лихим долго молчали, смотря друг другу в глаза. Не шевелились, рычали, только пламя ярости не испускали. Он сжимал меня за горло, а я выкручивал его руку, видя, как ему больно… Но Пашка не отпускал, а я не привык сдаваться.
– Ещё рано? – вздохнула Алиса, тихо входя на террасу. Она не бросилась разнимать нас, просто прошла мимо и села в кресло. – Я думала, вы уже по третьему кругу бьете морды друг другу.
– Лиса, иди в дом, – рыкнул Пашка, и как только он разжал пальцы, я тоже ослабил хват.
– Никуда я не пойду. Секундант нужен? Нет? Но ничего, потерпите бабу в своем обществе. Кто-то же должен скорую вызвать? – она откровенно стебалась, вот только голос звенел от тревоги. – Тём, ты только помни, что я одна двух спиногрызов не вывезу.
– Язвой была, язвой и осталась, да? – внезапно я рассмеялся, рассматривая блондинку, которую помнил в боевом окрасе, скрытом под черным шлемом байка.
– Есть такое. Лихой надеялся, что на втором кесаревом вырежет это дерьмо из меня, но увы… – она кивнула и наполнила наши стопки. – Итак? Начнем собирать события тех дней сначала? Давайте я сразу скажу, что не уйду, пока вы не поговорите! Боже, как я вас ненавижу…
Внезапно Алиса зарыдала, пряча лицо в ладонях. Захлёбывалась, глотала воздух, растирая горло в попытке успокоиться.
– С детства ненавидела, потому что от вашей компашки вечно были проблемы. Слышишь шум – Вороной, Лихой и Витязь дерутся. Вся школа об этом знала. А когда выросли, бесили своей неразлучностью. Мы же даже на свидание с Пашкой ходили в вашем сопровождении! И через полчаса это уже было не свидание, а сходка в местном спорт-баре! – Лиса то ли рыдала, то ли смеялась взахлеб. Даже Пашка опешил от этой реакции, глаз не сводил с жены, давая возможность выговориться. – А сейчас ненавижу, потому что два взрослых мужика настолько упрямы и глупы, что позволили сраному Левину сломать свою дружбу. Вас девушки не разлучили, а Левину удалось…
Она говорила легко, вот только в словах её было столько убийственной правды, что горло сжималось в приступе удушья. И, кажется, я был не одинок. За столом повисло тяжелое молчание, нарушаемое лаем собак, приглушенной музыкой с набережной и жалобным криком ласточек.
– В тот день, когда тебя арестовали, мы хотели рассказать о беременности, Лиска была уже на четвертом месяце, – Пашка нарушил молчание первым. – А когда меня отпустили, из СИЗО я поехал прямиком в роддом. Тёмка родился недоношенным, слабым…. А я был в камере без связи с внешним миром. Лиса в реанимации, к пацану не пускают, я до утра стоял у серых стен роддома, вспоминая молитвы… Просил, лишь бы только они не оставили меня одного.
Лихой выпалил самое важное для него, самое болезненное, самое жуткое, что пришлось испытать. Смотрел в глаза, давая понять, что это только начало…
– Кто вёл твоё дело? – слова раздирали горло, но рвались наружу.
– Кушаков, сука…
– И моё тоже, – закрыл глаза, откинулся на спинку кресла, готовясь вернуться ровно на семь лет назад. – Меня арестовали у дома, доставили в участок, где уже давно ждали. Провели опознание, свидетели дружно указали в мою сторону, откатали пальчики и только после этого рассказали грустную сказку про то, как хулиган Вороной вскрыл дом главного прокурора и обнёс его на несколько миллионов. Никого не волновало, откуда у нашего прокурора-батюшки столько раритета, как и то, как я в одну каску вынес огромную икону, сумку с золотом и семейным столовым сервизом…
Лиса пересела к мужу. Приткнулась под бочок, сжала его руку и с облегчением выдохнула, пока тот курил, не сводя с меня взгляда.
– Два месяца меня крутили. Уговаривали написать явку с повинной, пришивали всё новые и новые висяки, отчего срок становился непомерным. Но всем срать на меня было! Кто я такой? Сын преподавателей? Все знали, что брать с меня нечего, потому и сваливали в папку с моим делом все, что тяготило их статистику. И к концу второго месяца моё дело тянуло лет на двадцать, не меньше. Проще было убить Левина, один раз испачкавшись в его крови, чем выносить вот это все… А потом такое затишье странное. Неделя тишины и спокойствия. Когда Кушаков вошел в камеру, думал, что меня уже в суд направляют, но все было куда хуже. Он громыхнул ключами, снял наручники и вывел из здания. Напоследок сунул мне в руки записку от… – вот тут я запнулся, не в силах произнести ЕЁ имя вслух.
– Мы поняли, – прошептала Лиса, придя мне на помощь.
– Она бросила меня на обрывке какой-то картонки. Написала, что мы разные, что не пара друг другу. Пожелала счастья, короче. Я не мог поверить, что всё это правда. Ещё в камере почуял запах дерьма… Моя Мартышка не рвалась ко мне, не требовала свиданий, на звонки родителей не отвечала, а когда брат поехал к ней сам, чтобы поговорить, выяснилось, что они с родителями поспешно переехали, не оставив соседям нового адреса. Я умер тогда, Лихой… Отрубилось все человеческое внутри, сдохло и перегорело. Но больно стало, когда на обратной стороне картонки оказались дата и время росписи Левина Константина Михайловича и Голубевой Марины Александровны.
– Хм… Что, из всех бумажных носителей она выбрала именно приглашение? – хрюкнул Пашка и плеснул мне в стопку водки. – Пей.
– Я всё своими глазами видел. Своего лютого врага с довольной миной и мою невесту, вдруг ставшую чужой женой. Он отнял у меня всё… Понимаешь?
– Понимаю, брат, – Пашка вдруг рванул вперед, сел рядом и обнял. Крепко-крепко, как делал это всегда. Костоправ хренов! – Это он разделил нас, чтобы мы не мешали его плану. Но теперь-то ты здесь…
– Лихой, ты обдолбался, что ли? Семь лет прошло! Не верю я в помешательство длиной в семь лет. Не верю… Если она до сих пор его жена, значит, все и правда было к лучшему. Левин всегда был ровней, его фамилию произносили с трепещущей гордостью, вожделением, страхом. Знаешь, а ведь её отец мне тогда это прямо в лицо сказал. Мол, Вороной, рылом ты не вышел для нашей семьи…
– А Левин прям прЫнц, – усмехнулась Лиса и отвернулась. – Говнюк он. Мразью был, мразью и подохнет. Тём, ты прости меня, но он вас уделал, как мальчишек. Знал, что вы упёртые, как два барана, что никто не пойдёт на примирение первым. Ведь у каждого своя правда…
– Лис, если два корабля разошлись в одной узкой бухте и за семь лет ни разу не пересеклись, то виноват не диспетчер навигации, поверь, – я встал, потому что выносить это всё сил не было. – И про Марину мне не говори. Она счастлива, весь город гулял на их свадьбе, забыли, что ли? Так для чего эта встреча? У вас своя правильная жизнь, а у меня своя…
– Вороной! – заорал Пашка, вскочил и вдруг заломил мою руку так, чтобы я согнулся и не смел шевелиться. – Если нужно будет приковать тебя, я это сделаю, поверь! Но ты дослушаешь! Маринка, оказывается, второй месяц лежит в реанимации, а Левин продолжает постить её счастливые фотографии. Все думают, что она просто отходит от родов, просто решила спрятаться!
– Лихой, две минуты, и я все равно уйду… Ты решил рассказать, как тяжело прошли роды у той, которая променяла меня на моего заклятого врага? На того, кто изнасиловал мою сестру, а в итоге так и не ответил за содеянное? Мне порадоваться? Отправить цветы и шарики?
– Баран ты упертый! Да не помнит она никого! Он закрыл её в отдельном боксе, как прокаженную, ей даже диагноз толком поставить не могут! На, смотри, – Пашка достал из кармана сотовый, запустил какое-то видео, а после отпустил руку, зная, что никуда я уже не денусь.
Я осел на диван, закрыл глаза, вбирая некогда любимый голос.
– Артёш… Артёш, ты где? Артёёёём!
Картинки на дисплее не было, слышался шорох и отдаленные крики, смешивающиеся с рыданиями.
– Какого хера? – не мог понять, что происходит. Снова перемотал видео, вслушиваясь в суть, пытался абстрагироваться от страха, от панических нот в этом пробирающем душу крике. – Лихой, ты чего молчишь? Что это такое?
– Я две недели назад лежала в больнице, – Лиса, все это время раскачивающаяся в кресле, вдруг повернулась. Её глаза были полны горьких слез, с лица ушел весь румянец, открывая страх и неверие. Лиса встряхнула головой, забрала у мужа стопку, которую он уже давно согревал в руках, опустошила и начала рассказ: – Случайно услышала трёп медсестер на посту. Они шептались, что анестезиолог напортачил, и какую-то богатую сучку скрючило так, что реанимировать пришлось. Ребёнка достали, отдали отцу, а девка в кому впала. Я тогда пожалела бедняжку, но вскоре забыла. А перед выпиской меня отправили на МРТ в другое крыло клиники. Меня сопровождала бабулька, мы с ней сидели в коридоре, когда раздался крик. Такой истошный вой, что кровь застыла в жилах. Я было рыпнулась узнать, что происходит, а она меня остановила. Говорит, на этаже девочка лежит после тяжелых родов, а после комы вовсе кукушка поехала. Никого не признает. Ни родителей, ни мужа, орёт как ненормальная, Артёма какого-то зовёт…
Лиса остановилась, чтобы дать мне время на вдох. Один гребаный вдох, чтобы не отключиться. Сжимал подлокотники кресла, ощущая, как горят пальцы, как ноют суставы.
– Я спать не могла. Эта девушка просто не шла у меня из головы. Стало казаться, что голос знаком, но все никак не могла вспомнить. И я не выдержала. Тайком пробралась в другое крыло и стала бродить по палатам. И нашла, правда, чуть не отключилась прямо там же! Это была Марина. Она лежит привязанная, скрюченная, дергается, как эпилептик, и тихо подвывает. Я зарыдала от ужаса, благо меня услышала та бабулька, а не стервы из ординаторской. Женщина поняла, что мы знакомы, и пока вела меня обратно в корпус, рассказала, что запустили девку. Никто ей не занимается, муж забрал ребенка и пропал, а родители приходят только оплакать… А ещё она никого не узнает, продолжая звать только ей известного Артёма…
– В смысле – не занимаются? Дочь главного прокурора в больнице, и никто над ней пылинки не сдувает?
– Тём, у нас уже несколько лет другой прокурор. Кондрашова помнишь? – Пашка прищурился, наблюдая за тем, как я судорожно вспоминаю знакомую фамилию. – Ну, Кондра!
– Кондра?
– Да. А отца её сняли. Там скандал какой-то жуткий был, Левин всё сделал, чтобы замять по тихой, но тестю всё же пришлось уйти в беспамятье. Никто с ним из сослуживцев не общается, даже руки не жмет. Говорят, пьет он сильно.
– Тём, мы не можем просто делать вид, что ничего не происходит! Она там совсем одна!
Мой мир больше не будет прежним. Услышанное вчера словно разломило вселенную напополам. Тот арест ясно дал понять, что стоимость моей жизни – три копейки. Никто не вступился. А после освобождения от меня будто весь город отвернулся, потому как верили, что именно я обнёс дом Маринки. Друзья поверили этим ублюдкам, потому что так было безопасно. Как раньше – точно не будет. А теперь и вовсе всё в чёрный цвет обратилось…
Море – чёрное. Небо – чёрное. Нутро человеческое – дерьмовое.
Меня раздирало изнутри. Бесы, демоны сражались друг с другом. Убеждая, что не моё это дело. Не мое! У неё муж есть, ребенок, родители, которым я не ровня!
Но тогда почему она там одна? Почему лежит в палате привязанная?
Эти навязчивые картинки, нарисованные взбудораженным воображением, стали преследовать меня. Не мог отвлечься. Истуканом простоял в душе черт знает сколько, потом курил, как паровоз, пока над кромкой чёрного моря не высунулось черное-черное солнце…
Флэшбек из прошлого. Я словно снова погрузился в этот ад. Снова вынужден идти по углям, снова думаю о ней…
Я мог сто раз убеждать себя, что каждый человек в праве делать свой выбор сам. Марина его тоже сделала, выбрала мужчину, союз с которым будет правильным, благополучным и благословленным родителями. И я его сделал.
Вырыл землю, чтобы на меня больше никто не мог посмотреть сверху вниз! Не спал, не жрал, только бы вскарабкаться на ту лестницу, чтобы суметь взглянуть на своих врагов свысока. Только чем больше бабла я косил, тем меньшую ценность оно представляло.
Можно купить секс, но не купишь любовь.
Можно купить покорность, но никогда не купишь уважение.
Можно купить молчание, но никогда не купишь признание в любви.
Можно купить комфорт, но никогда не купишь тепло домашнего очага.
Я покупал всё, чего у меня не было. С избытком, чтобы в горы дерьма превратилось. Но оказалось, что счастье в комплектацию благосостояния не входит.
– Тём, ты готов? – по прихожей прокатился знакомый звонкий бас. А через минуту на пороге показался мой родной брат. Тигран рассмеялся, обнял меня своими ручищами и даже чуть приподнял. – Ну, ты и раскабанел, Тёмыч! Поди, столичное спортивное питание и сутки напролёт в тренажерке?
– А чего ты смеёшься? Железо отлично помогает избавиться от дерьма в голове, – я отпрянул, рассматривая брательника, которого не видел года два. – А ты вот пузо отъел. Ленка тебя кормит, как на убой!
– Ох, я подозреваю, что именно этим всё и закончится. Здорово, брат…
– Привет, малой.
Объятия крепкие, родные, успокаивающие.
Подхватил пиджак, засунул бабочку в карман, и мы отправились на юбилей моего дяди.
По мере того, как поднимался я сам, поднимались и мои родственники. Отец в силу возраста сразу отказался от предложенного мной бизнеса, а вот дядя Марат ухватился за идею мертвой хваткой.
И через пять лет не осталось ни одного района, в котором бы не функционировал наш автосервис. Вскоре подтянулись братья, жены, открывшие кафе быстрого питания, следом пошел шиномонтаж, где уже могли подрабатывать и племянники. Семейный клан.
Я пробил дорогу по доставке оригинальных запчастей, организовал обучение, переквалификацию, чтобы слесари могли браться за любую тачку, а за остальное отвечал Маратик. В этом году оборот побил все рекорды, я даже приятно удивился, когда Марат приехал ко мне с отчетом. Вид был такой важный, словно заработал лярд, не меньше…
– А где тачка? – Тигран осмотрел паркинг, выискивая «Ровер», который пригнал, чтобы я передвигался по городу.
– У Лихого оставил. Выпили вчера, на такси вернулся.
– У Лихого? Тём, ты гонишь? – захрипел Тигран. – Ты обдолбался, что ли? Этот ссыкун бросил тебя, спрятался и хвост поджал, пока тебя менты беспределили!
– Тигран, всё немного сложнее, – я закурил, чтобы успокоиться. Как бы мне хотелось верить Лихому… Но годы одиночества, привычка лгать и ловить на лжи, делали своё дело. Когда эмоциональный фон после нашей встречи спал, я понял, что на руках у меня нет ни одного факта. Только слова друга, который предал…
– Дело твоё, брат, но я бы не стал ему доверять вновь. Предал один раз, предаст и второй…
– Разберусь. Слушай. А че с Левиным? – затянулся, замыкая горечь дыма в легких, пока рассматривал вытянутое от удивления лицо брата.
– Ты странный, Тём. То запрещаешь говорить о прошлом, то в гости к Лихому попёрся, а сейчас и вовсе про этого мудака вспомнил.
– Я задал вопрос, просьбы в оценке не было, – я не смог сдержать раздражения и повысил голос, чтобы осадить его.
– Они не живут здесь больше, – Тигран пожал плечами и отвернулся. – Ты свалил, и они после свадьбы сразу переехали. Он замок в пригороде где-то отгрохал, там и живут своей шибанутой семейкой. В городе столько сплетен ходило после их свадьбы, что им просто пришлось сбежать.
– А Марина? – через боль протолкнул её имя. Горло вспыхнуло, а перед глазами снова кадры той видеозаписи всплыли. Чёрт…
– С ним, вроде. Разное говорили про неё…
– Например?
– Что в психушке лежала после попытки суицида, кто-то говорит, что она наркоманкой стала, короче, слухов много, а чему верить – непонятно. Знаю, что отца её с должности прокурора попёрли. Да с шумом, со скандалом. Попался, урод, так ему и надо! Мы уверены, что это он собак на тебя спустил, только бы дочь выгодно замуж пристроить, – Тигран скороговоркой выдал то, что знал. – Насколько я знаю, особняк свой они продали сразу после увольнения и теперь живут в квартире бабушки.
Больше мы к этой теме не возвращались. Я попытался забыться в нашей большой и шумной семье. Шутки, тосты, танцы… Давно мы не веселились так. Прямо как в детстве, чтобы до пустоты душевной, бессвязной речи и настоящего ощущения единства семейного. Только раньше собирались мы в крошечной двушке, а теперь для нас закрыли ресторан…
– Артём! – мама размахивала рукой и не сводила глаз, предупреждая мой побег.
Она весь вечер акулой кружила вокруг меня, таская за собой миловидную девчонку. И пока мне удавалось лавировать, а вот тут попался… Стоило только замечтаться, как мать уже неслась на всех парах, расталкивая толпу танцующих.
– Любушка, это сынок мой старший, Артём, – с гордостью произнесла мама, автоматически застегивая ворот моей рубашки. – Сын, ну где бабочка? Приведи себя в порядок, а то неудобно перед гостьей даже.
– А чего неудобного? – стиснул челюсть, сдерживая рвущийся мат. Отшагнул, чтобы оградиться от рук матери. Она вспыхнула, поняла всё моё негодование, но проглотила, решив не усугублять конфликт. – Любушка… Весьма приятно. А что же вы, голубушка, влюбляетесь только в тех, кто в смокингах? Я вот дома и голышом могу прошвырнуться…
– Артём!
– А ещё я курю прямо в спальне, а пепел на пол стряхиваю. Как вы на это смотрите? Не претит моё невежество вашим интеллигентным корням? – сделал резкий шаг вперёд, отчего девчонка вздрогнула и опустила голову. – Любушка, вам мама, наверное, про меня столько хорошего напела, а давайте я вам правду расскажу?
Я подхватил девушку под локоток и потянул к летней веранде, закрывая за собой дверь, чтобы мама не вздумала идти следом.
Ощущал её страх, смятение. Она почти не дышала, тряслась как осиновый листок, но не решалась вырваться из моих рук.
– Любовь, прошу прощения за спектакль, – как только мы скрылись из вида, я отпустил руку и сделал шаг назад, возвращая дистанцию между нами. – Ещё раз извини, но я не люблю знакомства по настоянию матушки. Вы её простите, она в последнее время не контролирует одержимость, с которой пытается женить меня.
– А вы, я так понимаю, против этого? – нервно усмехнулась девушка, кутаясь в тонкий кардиган.
– Я против суррогата. Если и погибать от любви, то он настоящей, а не по расчету. Давайте я вам вызову такси?
– Да, пожалуйста, – она улыбнулась и присела в кресло, наблюдая за тем, как медленно катится к горизонту солнце. Золотые лучи рассыпались, подсвечивали её миловидное личико, наивно распахнутые глаза и яркие веснушки на носу.
Она казалась такой молоденькой, хрупкой… А уже втянута в этот абсурд сватовства.
– А вы врач, да?
– Да, заведую отделением акушерства, – она выдавила улыбку вежливости, вот только во взгляде все равно опаска читалась. И на вопросы мои она отвечала скорее как на собеседовании, сухо, кратко. – Но в последнее время все чаще подумываю уйти в министерство. Там спокойнее.
– Не бойтесь меня, Люба, – я закурил, придвинул кресло, осматривая девушку. – Мне тут рассказали страшную историю, случившуюся в нашем городе. Девушка с инсультом, слышали?
– С инсультом? – Люба задумалась, впервые подняв взгляд от земли. – Нет… А что конкретно?
– Говорят, что во время кесарева сечения у девушки случился инсульт. Реанимировать начали поздно, спасая ребенка, – говорил мягко, чтобы не напугать, не насторожить.
– Нет, я не слышала ничего. А давно это было? – она явно заинтересовалась и даже телефон достала.
– Не знаю…
– А фамилию знаете?
– Левина, кажется, – вытолкнул набор этих букв, пытаясь не взвыть от боли. Они полосовали нутро, пуская кровь каждый раз, как только я их произносил.
– Левина? Хм… Странно, – Люба прикусила губу. – На совещании в Минздраве об этом случае не докладывали, хотя подобные факты на контроле у правительства области. А вы уверены, что это у нас случилось?
– На все сто…
– Это ваша знакомая? – сказала и вздрогнула, вчитываясь во что-то на дисплее, а после вскинула встревоженный взгляд.
– Люба, а вы не могли бы мне помочь?
Глава 7
Любовь долго молчала, обдумывая мою просьбу, а когда подъехало такси, твёрдо встала и направилась к авто. Шаги были медленными, нерешительными, а коснувшись ручки задней двери, она вдруг обернулась:
– Вы со мной, Артём? – голос её был полон сомнения, но я не стал рисковать и рванул вперед, пока не передумала.
Всю дорогу Любовь что-то читала, с кем-то переписывалась, то и дело громко хмыкая. Она не проронила ни слова, а я не мешал, видя откровенную заинтересованность случаем. Что-то девушку сильно зацепило. Это читалось и во взгляде, и в поджатых от возмущения губах. Но при всем при этом она отчаянно пыталась держать себя в руках.
– Артём, давайте так, – зашептала она, как только мы вышли из такси. – Вы попробуйте попасть к главврачу сами. Поговорите, поинтересуйтесь, может, она сама вас проводит к пациентке? А я схожу к девчонкам, поболтаем за чаёчком. Думаю, будет лучше, если мы сначала тихо проведем разведку, – Люба подмигнула, сунула в руку свою визитку, а после засеменила в сторону кондитерской напротив. – Напишите, как что-то выясните!
Её суета передалась и мне. Бросил взгляд на часы, понимая, что до конца рабочего дня осталось слишком мало времени, чтобы вот так стоять и раздумывать. Кого я обманываю? Ведь всё равно не смогу уйти, не убедившись, что это не злая шутка, что за этими серыми стенами находится именно Марина.
Не вошел, а ворвался в здание. За стойкой сидела молоденькая администратор. Она мило улыбалась, даже пыталась строить глазки, но как только услышала имя интересующей меня пациентки, с лица спал румянец. Она стала тыкать в кнопки телефона, чтобы узнать, на месте ли главврач.
– Вас ждут на пятом этаже, – она указала мне в сторону лифта.
Административный этаж был тихим, спокойным. Стоило выйти на площадку, как двери нужного кабинета распахнулись. В пороге стояла женщина лет пятидесяти, строго смерила меня взглядом, а после пригласила.
– Значит, вы к Левиной?
К Левиной… В очередной раз внутри все сжалось. Чужая фамилия резала меня на ленточки, напоминая, сколько боли и обиды было пережито.
А мы так любили мечтать. Маринка примеряла мою фамилию, говорила, что ничего красивее никогда и не слышала. Придумывала имена нашим детям, представляла небольшой домик подальше от мегаполиса, где горит камин, а в воздухе витает аромат корицы и ванили.
– Да.
– А вы ей, собственно, кто? – аккуратно спросила главврач, осматривая меня внимательным взглядом.
Останавливалась точечно, шаблонно: туфли, часы, а уже после в глаза посмотрела. И тут я порадовался костюму, потому что именно эта сбруя порой настраивала людей на деловой лад. А с этой дамой можно договариваться…
– А это неважно. Просто неравнодушный знакомый, – вздохнул и достал кошелек. Выгреб наличку, завернул в белый конверт, оставшийся после вручения подарка дяде, и вложил его в папку документов на её столе. – Виктория Михайловна, я прошу вас без лишних вопросов рассказать о пациентке. Факты, диагноз, и почему к ней запрещены визиты.
– С чего вы взяли, что запрещены?
– Очевидно, с того, что меня отправили сначала к вам, а не проводили в палату к Левиной.
– Время уже позднее, но в порядке исключения можно, – женщина взяла конверт, спешно закинула его в ящик стола, а после махнула рукой, указывая дорогу. – Идём… Артём Данилович, с такими пациентами сложно…
– С какими такими?
– С лежачими, – она словно возмутилась моему вопросу. – Левина пережила инсульт во время кесарева сечения. Пока её родоразрешали, не могли предпринимать реанимационные действия, а потом, когда ребенок был вне опасности, они оказались бессмысленны. Большая потеря крови, кислородное голодание и остановка сердца.
Она говорила, говорила, а я поверить не мог. Главврач с такой легкостью описывала то, что в простонародье называют «состояние овоща».
Да бред… Этого просто быть не может! Как Марина Голубева, главная красавица университета, отличница, гордость своих высокопоставленных родителей, могла оказаться в таком положении? А как же её друзья, родственники, муженёк идеальный? Где все эти блага, о которых они всем скопом пеклись, пряча её от меня?
– Слушайте, вы мне хотите сказать, что пришла здоровая беременная женщина, а стала крайне больной? Вы уж простите, но в сказки я не верю, Виктория Михайловна. Кстати, насколько я знаю, то в первую очередь спасают мать, а не плод, почему произошла заминка? Почему у Марины остановка сердца, инсульт? Или вы мне байку про волю Господню расскажете, за которой прячется дрогнувшая рука конкретного человека?
– Артём Данилович, это не тема для дилетантских дискуссий, – женщина закатила глаза, словно слышать моё невежество было просто невыносимо. Она всем видом пыталась сыграть оскорбление тонкой докторской души…
Дура! Но пусть сначала проводит, а потом я ей устрою глубокую проверку. Главврач попыталась улыбнуться, очевидно, сглаживая резкость своих слов, и продолжила. Только вот речь её будто была заучена, аж от зубов отлетала.
– Она буйная, кричит, зовёт какого-то… – и тут её тряхануло. Виктория Михайловна замерла, вскидывая на меня странный взгляд. – Какого-то Артёма.
– Дальше, – сцепил зубы, дав понять, что это не её ума дело! Я всё хотел услышать хоть один внятный диагноз, что-то определенное… Но вместо этого приходилось довольствоваться её никчёмной оценкой.
– Шансы на реабилитацию, конечно, есть, но нужны люди, которые будут этим заниматься, понимаете?
– А вы? Вы чем здесь занимаетесь?
– Артём Данилович, мы обычная муниципальная больница со стандартным набором отделений, куцым штатом врачей. Всё, что зависит от нас – выполняется в полном объёме: капельницы, уход, мониторинг показателей. Этого достаточно для поддержки, но катастрофически мало для подобной клинической картины. Нужны связи, поддержка родственников, любовь, забота. Она должна захотеть жить, бороться… А она явно не хочет. Живёт в своём мирке.
Мы остановились у дверей палаты, откуда доносилось тооооненькое: «Артём…».
Глава 8
– Артём…
– Мне можно войти? – я даже говорить не мог. Не сводил глаз с небольшого прозрачного окошка в дверном полотне, сквозь которое видел крошечный силуэт.
Надежда на то, что это злая шутка, глупая ошибка и просто совпадение, в пепел превратилась… По языку растеклась горечь, череп заломило так, что думать было больно, а в ушах застрял голос моей Марины. Не было больше сомнений…
Не стал ждать разрешения, вошел в палату, и с каждым шагом сердце мое начинало биться все быстрее и быстрее.
Мы так давно не виделись… А я до сих пор помню её образ, её заразительный легкий смех, способность видеть во всем только хорошее, светлое. Парни её со школы называли блаженной… То булку свою отдаст, то сочинение за разгильдяев напишет, то к завучу пойдет, чтобы защититься за очередного хулигана.
Моя Мариша… Узнаю её из тысячи лиц, даже странная одутловатость, паутина трубок и тонкая простынка, покрывающая обнаженное тело, не могла спрятать от меня мою красавицу.
Девочка моя, что они с тобой сделали?
– Ааааартём, – тихо-тихо проскулила Марина, пытаясь сосредоточить свой взгляд на мне. Но её движения были резкие, устрашающие, очевидно, поэтому её и привязали. Дёргалась и сама пугалась этих движений.
Она казалась куколкой, сломленной, запуганной и совершенно беспомощной, беззащитной. Хотелось прижать, спрятать и унести из этого неуютного помещения с жужжащей аппаратурой.
– Это я, Мариш, это я…
И как только она услышала мой голос, некогда мягкие сочные губки изогнулись в какой-то странной гримасе. Зажившие трещины лопнули, капли крови стали собираться, срываясь на подбородок. Марина дергала рукой, словно пыталась коснуться меня, но не получалось.
– Тише, тише, – сел на кровать и прижался к ней. И Марина заплакала. Так жалостно заскулила, каким-то образом сумев сжать мой большой палец правой руки. – Я рядом. Не бойся…
– Артём… Артёша? Я ждала тебя, – каждое слово ей давалось с большим трудом. Бесцельно скользила взглядом по палате, то и дело ёжась, будто замёрзла.
– Меня? А муженёк твой с длинной родословной где? – я не смог сдержать злость, обиду, накопившуюся тоску и досаду. Они вырывались в хлестких словах, желании задеть побольнее.
Хотелось разозлить её, сделать так, чтобы Марина встала и вспыхнула ярким огоньком, отстаивая своё право на решения, на ошибки, на выбор!
Но ей словно всё равно было. Марина не отреагировала, только качнула головой, сталкиваясь со мной взглядом.
– Какой муж? Чей муж? – зашептала, а после снова вздрогнула. – Артёш… Артём!
– Да-да, Мариш, я здесь…
По взгляду видел, что бессознательного в ней сейчас больше. Глаза были красными, бегали, а тело содрогалось в судорогах на смятых застиранных простынях больничной койки. Моя хрупкая нежная девочка… Разве этого она достойна? Разве этого хотели для неё родители, заключившие союз с подонком и насильником?
Внутри всё оборвалось от жуткого страха, от непринятия реальности!
Что они сделали с тобой?
– Врача мне сюда! Быстро! – не отпуская руки Марины, я начал оборачиваться. В палате было откровенно холодно, а она лежала на рыжей больничной клеенке, накрытая серой простынёй. Скинул с себя пиджак, укутал её, прижал к себе, ощущая робкие попытки сопротивления.
– Жить она должна захотеть? А как это сделать, если вы её как собаку тут держите!
Хотелось волком выть. Во всю глотку вопить от увиденного!
Разберу это логово извергов по кирпичикам, глотки им перегрызу, душу вымотаю, но Маринку свою вытащу!
Слышал, как за спиной поднимается волна шепота, тихих голосов, а после быстрые шаги и суета. Помещение заполнилось медсестрами, меня аккуратно вытолкнули в коридор, принявшись перестилать койку.
– Другие палаты есть? – мне выть хотелось, но вместо этого организм собрал все остатки сил, чтобы не дрогнуть.
– Но они платные…
– Вопрос был в другом!
– Хорошо, – Виктория Михайловна поджала губы и побежала на сестринский пост, нервно оборачиваясь в мою сторону. И уже через пять минут мою Маришу везли по коридору в сторону платного бокса.
Здесь даже пахло иначе. Не моргом и безнадёгой, а цветами и домашней едой. По коридору, держась за стеночку, бродили пациенты под чутким контролем медсестёр. Шли слабо, путаясь в ногах, совершая рваные движения головой.
Есть бабки, с тебя пылинки сдувают. Нет бабок – лежи и помирай, как собака сутулая. А ещё утром я говорил, что за деньги не купить счастье… Нет, оказывается, в рамках некоторых учреждений можно хотя бы попытаться купить желание выгребать из дерьма.
Но это была не полная правда…
Всё оказалось намного сложнее. Когда ты богат, но одинок, тебя ждёт та же участь, что и последнего БОМЖа с обморожением.
Тогда правда в том, что если за твоей спиной есть тыл, есть любящие люди, то и без денег можно побороться за жизнь.
– Артем Данилович, нашей больнице не нужен скандал. Её супруг заверил, что все будет тихо…
– Тихо? Я вам такое тихо устрою, что даже гром покажется шепотом! – нагнулся, чтобы в глаза этой суке заглянуть. Видел там ярость, страх, панику… Понимал, что, если бы не беленький конверт с деньгами, она бы выгнала меня взашей, даже не думая.
Боится, дрянь…
Бойся!
Я сам жил в аду. Я сам научился творить ад для таких бездушных тварей.
Я – для вас ад!
Приятно познакомиться…
Глава 9
Когда вышел из больницы, город уже сверкал вечерней иллюминацией. Во рту все пересохло, в носу стоял приторный запах лекарств. Хотелось вымыть себя, очистить, но не сейчас… Сейчас я буду убивать!
Стоило сделать шаг, как фары авто, припаркованного напротив меня, моргнули, и захлопали двери. Не сразу сообразил, что вывалившаяся толпа мне очень знакома и явно по мою душеньку.
– Вороно́й! – крякнул Сава Витязев, мой старый друг, связь с которым я тоже оборвал, желая поскорее залечить свои раны. Следом шел Андрей Туман, ну и замыкал это шествие Лихой.
– Здоро́во, черти!
Мы обнялись так крепко, словно шеи друг другу пытались свернуть. Душили, молчали, терпели, но продолжали…
Время шло, менялся круг знакомых, друзей, партнеров, но вот дворовая шпана, с которой ты впервые курил за углом школы и воровал персики у ворчливого дедка – осталась яркой и четкой. Раскабанели, стали настоящими дядьками, у которых ворох своих забот и проблем. Но сейчас именно они были рядом… Рядом со мной и Мариной.
С грустью посмотрел на окна палаты, куда её перевели. Хотелось вернуться, сесть в кресло, взять её за руку и уже никогда не отпускать.
– Поехали, выпить надо, – Андрюха махнул в сторону машины, но я не торопился. Несмотря на то, что не виделись мы долго, друзья отошли на задний план. Они живы, ходят, а значит, потом поговорим. Сейчас Маринку нужно вытащить отсюда.
– Подождите, мне встретиться кое с кем нужно, – как только я договорил, из-за угла выскочила моя новая знакомая, Любовь, и стала растерянно оглядываться, очевидно, высматривая меня. Нагнулся к распахнутой двери автомобиля, моргнул ей фарами и вышел из толпы парней, чтобы не пугать. – Ну, что скажет разведчик-нелегал? Удалось что-нибудь выяснить?
– Зд-д-равствуйте, – Люба испугалась мужиков и инстинктивно отшатнулась назад, только тут же споткнулась о высокий поребрик и упала на тротуар.
– Люба, это мои друзья. Не бойся, – мне пришлось поднять её, но как только она сделала шаг, тут же вскрикнула от боли. – Что такое?
– Ногу подвернула…
– Тогда предлагаю проехать в мой ресторан. – Андрюха подошел и без разрешения стал ощупывать щиколотку девушки. – Ничего страшного, ушиб. Сейчас наложим лёд, и утром будете порхать.
– Люба, я уже говорил, что не обижаю девушек. И поверьте, мои друзья тоже вполне воспитаны. Не бойтесь нас…
Сели в машину и через несколько минут уже парковались у ресторана. Туман махнул нам в сторону летней террасы, а сам подошел к управляющему, вытянувшемуся в струну при виде шефа.
Расположились в дальнем углу на мягком диване. За столом повисла тяжёлая тишина, никто не решался нарушить её, пока не подбежали официанты, а следом и Андрей с полотенцем и пакетом льда.
– Кстати, меня Андрей зовут, – Туман улыбнулся, а после резким движением стянул туфельку и тут же приложил лёд. – Двадцать минут держим крепко.
– Вы врач? – Люба усмехнулась, поняв, что имеет дело явно со знающим человеком.
– Спортивный, но в далёком прошлом. А давайте шампанского за знакомство?
Стол был накрыт будто по мановению волшебной палочки. С нашей стороны – брутальные закуски, крепкий алкоголь, а рядом с девушкой – типичный набор хмельной императрицы: сыр, фрукты и игристое в ведёрке со льдом.
– У меня стейк готовят – пальчики оближешь! – Туман махнул дежурившему возле нас официанту, указывая пальцем на часы. – Вы просто обязаны попробовать. Вороной, ухо ставлю, что ты и в Москве такого не пробовал.
– На кой чёрт мне твоё ухо? – я закурил, не сводя глаз с Любы.
– Уже поздно…
– Люба, у вас травма, а значит, нужно хорошо питаться, – рассмеялся Андрюха.
– Я думала, что ушиб не относится к травмам, но хорошо, – она кивнула и почти залпом осушила бокал. – Артём, вам удалось увидеть Левину?
– Да, – я так боялся начинать этот разговор. – Она лежала в холодной палате среди грязных простыней, а руки привязаны к бортам! Возможно, я сгущаю краски, конечно, но поверьте, это не те условия, которых достойна дочь бывшего прокурора и жена главы инвестиционного фонда. Я надеялся, что это ошибка, что открою дверь, а там чужая Марина… Но это она! Моя Мартышка!
– Не понял, – Сава напрягся. – Левин ей палату не оплатил, что ли?
– Ни палаты, ни сиделки, ни реабилитации, – выдохнул и залпом осушил стопку, взглядом прося прощения у мужиков. И лишь когда тепло разлилось по телу, я смог вдохнуть. – Главврач сказала, что сразу после операции он даже какое-то светило пригнал. Её вытащили с того света, даже на ноги поставили, а потом затишье… Ни денег, ни перевода в другую клинику. Этот мудила словно забыл о своей больной жене. И как итог… Она снова лежит, только теперь крепатура проявилась. Руки… – я посмотрел на свои трясущиеся ладони, понимая, что если бы мог, то забрал бы всё на себя… Всю боль, весь страх, всё бы принял! Но всё это слова, ведь больно сейчас ей, а я тут… В шикарном ресторане, мысленно жалуюсь и проявляю слабость, на которую не имею никакого права. – Её руки каменные, словно пружины сжатые.
– Это ужасно, – всхлипнула девушка, пряча лицо в трясущихся руках. – Она же такая молодая!
– Люба, что с ней? Главврач мне что-то пела в уши, но я нутром чувствую, что это вранье. Она так испугалась, когда я заорал, очевидно, осознав, что спрятать ничего не получится.
– Я говорила с коллегой, принимавшей роды, – Люба откашлялась, а после закинула на диван травмированную ногу, придерживая пакет со льдом. – У неё не было показаний к кесареву сечению, но её муж устроил истерику. Он требовал от Левиной согласия, как одержимый твердил про статистику родовых травм и прочую ерунду. Всё произошло внезапно, она просто потеряла сознание после ввода спинальной анестезии. Но это показания… Акушер вошел в операционную, когда уже случился приступ.
– Люба… – предупреждающе зашипел я. – Вы мне сейчас тоже лжете…
– У меня нет ни фактов, ни права обсуждать это с вами. Если о нашем разговоре узнают, то меня ждут огромные неприятности, понимаете? Знаете, что такое профессиональная этика?
– А вы знаете, что это такое – видеть самую красивую женщину на свете, прикованную к кровати? Я чувствую, как сам медленно подыхаю, пытаясь представить, что сейчас чувствует Марина, – это откровение разрядом грома пронеслось над столом. Я сам не ожидал от себя подобных слов, что уж говорить о парнях.
– Я думаю, что это врачебная ошибка анестезиолога. Вы не обольщайтесь, под этот термин попадает слишком много аспектов, – девушка покорно осушила бокал, как только Андрей обновил холодную шипучку. Вздохнула и заговорила жестко. – Хотите правду?
– Конечно!
– У вас, Артём, нет времени на выяснение причин. Примите это как данность, а если хотите справедливости, то наймите адвоката, специализирующегося в медицинских спорах. Сейчас ваша сила и энергия нужны Марине больше, чем вам самому. Понимаете? Я так вижу, что в средствах вы не ограничены, поэтому перевозите Левину в другую клинику, – Люба достала телефон, что-то набрала, а после протянула мне. – Это в нашем городе. Институт мозга. Её нужно обследовать в кратчайшие сроки, чтобы оперативно принимать решения о дальнейшем лечении. И так потеряно слишком много времени. Её гормональный фон выправили, работу легких восстановили, в этой больнице делать нечего не потому что плохо, а потому что дать они ничего не могут уже.
– Прогнозы? – спросил тихо, готовясь к самому страшному.
– Артём, прогнозы будут зависеть от силы вашего желания вернуть в эту точку реальности свою любимую женщину. Я же правильно всё поняла? – аккуратно спросила Люба, чуть наклоняясь над столом.
Все стихло… Друзья дышать перестали, замерли, будто время остановилось. Молчал и я… Одно дело – знать, что всё это время ты любишь одну единственную женщину, а другое дело – признаться…
– Лично видела случаи, когда любовь, упорство и поддержка близкого творили чудеса, – Люба правильно поняла моё замешательства и чуть сбавила силу давления. – А ещё я видела, как никому ненужный и совершенно здоровый человек сгорал заживо буквально за несколько недель. Это звучит страшно, даже немного высокопарно, но всё зависит от вас… Медицина – наука. Совокупность разнопланового опыта, методик и фармакологии. Но сюда ещё входит такие понятия, как душа, сила духа, силы любви… Это глупо отсекать, поверьте.
Девушка говорила честно, с нажимом, чеканила, чтобы слова как можно глубже отпечатались у меня внутри. Вот только глубже уже просто некуда. Это не рана, это сквозное…
– Как её перевезти? – подал голос Лихой.
– Я вам помогу, но давайте тихо и без фамилий?
– Люба, всё, что скажете!
– Тогда нам нужно согласие родственников или мужа, – Люба запнулась на последнем слове, очевидно, поняв намного больше, чем я ей рассказал. – Только получив документ, мы сможем изучить историю болезни, понять, что она принимает, какие есть сложности и перспективы.
– Муж, значит…
Глава 10
Утреннее небо опять было черным…
Хотелось содрать эту траурную накидку, чтобы просто впитать хоть немного силы извне, но все словно сговорились!
Как только часы отбили восемь утра, я принялся поднимать связи. Ставил на уши всех, кто мог как-то помочь: юристы, врачи, политики.
Но ещё я знал, что без согласия одной гниды мне не отдадут Марину.
Когда телефонная книжка подошла к концу, быстро собрался, а открыв дверь, нос к носу столкнулся с Лихими. Лиса держала в руках большой бумажный пакет и букетик ромашек.
– Артём, ты проведёшь меня к Марине, – безапелляционно проговорила она. Пашка стоял за её спиной в совершенно усталой позе. Очевидно, побороться с женой ему не удалось, отсюда этот утренний визит.
– Лиса, это лишнее. Я нанял сиделку, за Мариной сейчас будут хорошо ухаживать.
– Ей нужны родные! Ей нужно тепло, с ней нужно разговаривать. Лихой мне всё рассказал! – Лиса не отставала, а когда я открыл дверь своей тачки, тут же запрыгнула на заднее сиденье и пристегнулась, дав понять, что никуда не уйдет. – Вообще-то я тоже медик! Да, не того полёта, как хотелось бы: не нейрохирург и не акушер, потому что не доучилась. Но медсестра из меня отличная. Мы не можем бросить её, как сделали эти твари. И не говори, что тебе не нужна моя помощь…
– Вороной, давай отвезём Лиску? Пусть посидит с Голубевой? – Лихой сел вперед и тоже пристегнулся. Что за компания, бля…
Ехали молча. Лиса тяжело вздыхала, сжимая края пакета, Пашка то и дело оборачивался на жену, а я пытался успокоиться и не натворить глупостей. Папка её, конечно, не прокурор давно, но и Левин не лыком шит.
Мы с ним пару раз пересекались в Москве. Ооооо…
Первый раз был особо эпичный.
Его мразотное величество пришел в мою контору, чтобы на выгодных условиях обновить автопарк. Чуть ли не с ноги открыл дверь кабинета, потому что в кармане лежала писулька с автографом губернатора, а там я…
Так он чуть дерьмом своим не захлебнулся!
Не ожидал Левин, что у меня получится выкарабкаться. Простой парень из скромной преподавательской семьи, и кресло гендира?
Логично, что разговора у нас не вышло. Я был в шаге от смертоубийства… Кровь сворачивалась от желания задушить и сбросить в котлован, чтобы никто и никогда не нашел мразь эту гадкую!
А тот назло мне бросился показывать фотографии Марины: вот они на Мальдивах, вот путешествуют по опасной Мексике, вот бродят по туманным гейзерам Камчатки. И как бы мне ни хотелось увидеть грустное лицо бывшей, но на фото она везде смеялась…
– Вороной, только давай без обид? – Левин расхохотался, марая звуком фальшивого смеха стены моего кабинета. – Марина просто сделала правильный выбор. Она любит меня. Всегда любила. А ты для неё был помешательством. Ярким романчиком, затянувшимся на преступно долгий срок. Мы даже стали задумываться о ребёнке. Представляешь, родит мне сына. Наследника! Без обид?
Я тогда еле сдержался, чтобы не грохнуть его. Мы смотрели друг другу в глаза. Я видел его страх, а он видел мою ненависть, у которой нет срока годности.
Мог разделаться за все обиды… Но не стал. Другой у меня план был на этого господина. Слишком легко для него просто попрощаться с жизнью. Мне нужны его имя, репутация, грязь… Урою!
Отец Левина когда-то сидел в правительстве, но времена меняются. В креслах оседают молодые, перспективные, с широкими взглядами на будущее. И дяде Мише Левину быстро перекрыли кислород, вспомнив замятые скандалы и бизнес, юридически оформленный на сына.
Я его не боюсь. Тогда не боялся, а сейчас и подавно… Все эти годы я ждал его ошибки, ласково перечитывая папку компромата, собранного на бывшего друга. На мразь, на морального урода, изнасиловавшего мою сестру, но так и не понёсшего наказания.
Но Люба права, вся эта возня может очень сильно затянуть процесс, поэтому сейчас мне нужно решить одну большую проблему, а именно – получить доверенность, чтобы никто не мог помешать.
Мысли скакали бешеными белками, игнорируя зудящий вопрос: «А что потом?». Для чего мне всё это? Поставить на ноги, чтобы Марина снова развернулась и убежала к своему мужу?
Она уже делала это! Только теперь причина у неё куда весомее – у него её ребенок!
Черт…
Не было у меня ответа. Зато решимости было – хоть отбавляй.
Мы вошли сразу через приемный покой, надели бахилы, халаты и побежали по лестнице. Я всё ждал, что нас остановят, что запретят увидеть Марину, но всем было все равно…
Мы остановились у палаты, чтобы перевести дух. Лихой потрепал жену, словно делился силой, стойкостью, готовил. И когда Лиса кивнула, я толкнул дверь.
Моя девочка спала. Поза неестественная, хоть и руки больше не привязаны. Это, как мне объяснили, спастика, которая при правильной реабилитации может пройти если не полностью, то стать меньше.
В кресле за спиной сидела маленькая бабулька, царапающая буквы в сканворде. Она поднялась, поправила тёплое одеяло, проверила капельницу и повернулась.
– Лидия Петровна, – она протянула мне руку в знак приветствия. – Я – сиделка.
– Очень приятно. Как прошла ночь? Места себе не находил!
– Марина накормлена, спать будет ещё минут сорок, – старушка говорила мягко, вкрадчиво, с грустью посматривая на крошечный сжатый комок. – Ей не сиделка нужна. Так вы ничего не добьётесь…
– А что ей нужно? – Лиса глотала слезы, двигаясь к кровати по стеночке.
– Не спасёт её ни сиделка, ни палата платная, – Лидия Петровна поджала губы и почему-то посмотрела на меня так открыто, как-то мягко и по-родительски, что ли. – Никто её не любит… Ей незачем возвращаться в этот мир. Никому она не нужна здесь, бедняжка…
В палате повисла тишина. Тяжелая, неуютная. Старушка, хоть и не специально, но всковырнула корку с глубочайшей раны, которой так много лет, что часть произошедшего стала забываться и затягиваться.
И вдруг показалось, что я в прострации нахожусь, в плазме, где нет притяжения, нет чувств, нет обиды.
Я просто ничего не чувствую.
Рядом люди, которых я ненавидел все эти годы, на кровати женщина, любовь к которой я пытался задушить. А теперь она чужая жена… А рядом с ней всё равно я каким-то образом очутился.
Не жизнь, а карта-перевертыш…
– А вы поможете мне её искупать? – Лиса ласково прошлась пальчиками по спутавшимся шоколадным волосам, присела на корточки, всматриваясь в лицо Марины. – Привет, красотка… Я пришла, и скоро мы с тобой наведём марафет. Будешь, как раньше, сиять звёздочкой. Ты держись, Мартышка-Маришка, я рядом.
У меня сердце разрывалось. Я заставлял себя закрыть всплывающие чувства, эмоции, потому что помнил слова Любы. Только сила духа, решимость и твердая уверенность, что все получится, может помочь ей. Если струшу, если начну биться в сожалении, то ничего не выйдет!
Он её погубил! А я сотру в порошок его! Только для начала поставлю на ноги Маринку. Поставлю, и точка!
Мартышка моя… Вот тебе моё слово!
– Да, конечно, – старушка вдруг смягчилась, словно поняла, что партия любви уже подъехала. – Пойду, договорюсь с сёстрами, чтобы подготовили санитарную комнату.
Как только сиделка ушла, я аккуратно присел на кровать. Боже… Как долго я об этом думал. Просто увидеть её, просто убедиться, что жива, здорова, что по-настоящему счастлива!
А ведь я в последний день решил поехать на юбилей! Неделю отказывался, принес сотню извинений дядьке, назначил себе несколько встреч в Питере. А проснулся утром, и ноги сами понесли в аэропорт.
Судьба толкала в спину, голову дурила, потому что никто мне в этой жизни не нужен, кроме неё. Никто…
Ручки тонкие, как веточки дерева, пальчики слабые, чуть ли не просвечивающиеся на свету. Кисть была напряженная, скованная сильнейшим спазмом, неестественно изогнутая. А так хотелось расслабить, чтобы поцеловать, вдохнуть запах кожи, убедиться, что это моя девочка… Марина даже во сне вздрагивала, словно пропускала разряд тока через себя.
Ощущал зарождающийся страх… Скользил по её лицу, рассматривал новые морщинки, милые веснушки. Убрал сбитые влажные локоны, заправил за ухо, наклонился…
Хотелось, чтобы она открыла глаза, согрела серой дымкой, узнала меня по-настоящему, а не как вспышку прошлого, за которую хочется ухватиться.
Стоп…
Если она помнит меня… Возможно, это и есть ключ? Быть может, я и есть то воспоминание, силы которого хватит, чтобы вернуть мою девочку к жизни? Вернуть её себе, в свои объятия? Снова назвать своей…
– Лис, ты тогда тут посиди? – я встал, ощущая, как в сердце разливается ярость. – Но если что, звони!
Мне вдруг представилось, что в любой момент в больницу может приехать Левин, а Лихая тут будет совсем одна. Но это явно лучше, чем оставлять Марину на незнакомых людей.
– Не переживайте, я не отойду от Марины, – Лиса обняла мужа, поцеловала и похлопала меня по плечу на прощание.
Уходил скрепя сердце, собрал всю волю в кулак, понимая, что если не я, то никто…
– Тём, мы куда? – Лихой не отставал ни на шаг, боясь, что оставлю его здесь.
– К родителям. В глаза им посмотрю. Пусть объяснят, почему их драгоценная принцесса, которой они так рьяно запрещали выходить за бродягу Вороного, сейчас лежит в больнице одна…
Глава 11
Лихому не нужно было моё приглашение. Мы шли рядом, потому цель была одна – наказать тех, кто вырвал кусок нашей жизни.
– Артём, здравствуйте, это Любовь, – откашлялась моя новая знакомая в трубку, словно пыталась собраться с силами. – Вы простите, я не сообразила взять у вас номер телефона вчера, поэтому пришлось звонить вашей маме.
Чёрт… Вот я придурок! Представляю, там маман, наверное, уже мне свадебный костюм заказала, а сама строчит фланелевые пелёночки для будущих внуков.
– Ничего страшного, Люба. Это моё упущение, прошу прощения. У вас взволнованный голос, надеюсь, что-то хорошее? – я не выдержал и съехал на обочину, пытаясь справиться с биением сердца. Лихой тоже был как на иголках, в глаза заглядывал, поэтому я просто поставил звонок на громкую, чтобы потом не пересказывать.
– Артём, давайте быстро и кратко. Вам сегодня нужно подъехать в ту клинику, о которой я говорила. Найдите заведующего Макарова, скажите, что от меня. Я на свой страх и риск забронировала палату, – она выдохнула, словно смущаясь своего поступка. – Вы уж простите, не посоветовалась. Лечение там не из дешёвых, но нам нужна отправная точка…
– Любовь, спасибо вам огромное! Так, Макаров, я всё запомнил…
– Ну всё, тогда остальное за вами, Артём. Нам нужно перевезти девушку…
– Марина. Её зовут Марина, – я впервые за долгие годы говорил её имя так твёрдо.
Если уже все говорят о том, что её нужно заставить захотеть жить, то пусть все знают, что она не просто пациент и несчастная, потерявшая память, она есть. Она жива, и у неё есть имя! Она сильная…
– Я так корю себя, что не узнал о том, что произошло с Мариной, раньше, – вдруг заговорил Пашка. – Так злился… Сначала ненавидел, когда узнал про их свадьбу, потом из каждого утюга стали сочиться их с Левиным фотографии, где они были счастливы. А теперь… Мне почему-то кажется, что все это было враньём. А если Левин заставил выйти её за себя?
– Я не люблю строить догадки, Паш. Нам нужны факты, но для начала нам нужно забрать Марину в безопасное место, – мы уже въехали в спальный район, следуя по маршруту навигатора. Здесь когда-то жила Маринина бабушка, и мы несколько раз приезжали в гости, поэтому дорогу я смутно, но помнил.
– Хм… А были времена, когда Голубевы жили в шикарной квартире с видом на море, – не мог сдержать ухмылки Пашка.
– Да, и дачка у них была, в ограблении которой меня и обвинили. Паш, ты посиди, я один сгоняю, – припарковался у пятиэтажки, осматривая двор, который ни капли не изменился за десять лет. Только ржавчина на качелях стала бросаться в глаза. Словно мои воспоминания этими кроваво-красными пятнами покрылись и скрипели при любой попытке погрузиться во времена, когда я был счастлив.
– Ещё чего. Я с тобой пойду… Вороной, мы уже один раз совершили ошибку, решив, что имеем дело с глупым врагом, второй раз на грабли наступать не собираюсь, – Лихой отстегнулся и первым вышел из авто, дав понять, что спорить смысла не было.
Мы поднялись на четвертый этаж, позвонили в дверь, обитую потрескавшимся дерматином, а когда услышали странный шаркающий звук, застыли…
Нам открыл Голубев, бывший главный прокурор, так отчаянно любивший свою дочь, что сломал её, отдав в руки подонку.
– Вы кто? – он был в старом спортивном костюме, щурился, словно спал до этого. От густой вьющейся шевелюры ничего не осталось, поэтому в гладкой лысине отливали блики покачивающейся в коридоре лампочки.
– Товарищ прокурор, осужденные Вороной и Лихой на очную ставку прибыли, – не дожидаясь приглашения, мы с Пашкой вошли в квартиру, закрыли дверь и стали подталкивать мужика в сторону кухни.
– Кто??? – узнал нас он быстро… Чуть покачнулся, попытался схватиться за сердце, но понял, что мы не из тех, кто будет сильно горевать от его приступа. – Я сейчас полицию вызову!
– Всегда пожалуйста, уважаемый гражданин начальник, – я силой усадил его на табуретку. Он был слабый, отощавший и ссохшийся старик. От былой крепости не осталось и следа. И вдруг жаль стало бедолагу…
– Как видишь. Брать у меня теперь нечего, – Голубев раскинул руки, демонстрируя скромное убранство квартиры. Грязная кухня, батарея пустых бутылок, забитая тарелками раковина… Да уж. Поживиться действительно нечем.
– Так я и тогда ничего не брал, – усмехнулся, пытаясь рассмотреть в его глазах признак фальши.
– Конечно… Ваша банда – просто сборище ангелочков. Вороной, радуйся, что Левин вытащил тебя по доброте душевной, в знак крепкой дружбы. Мы всегда знали, что ничего хорошего из тебя не выйдет. Сплошные проблемы, – вдруг Голубев достал из-под стола початую бутылку водки, да в два глотка ополовинил её. – Что ты на меня зверем смотришь? Где бы Марина была сейчас, останься она с тобой?
У меня дыхание спёрло, а он хлебал, как воду родниковую, ни разу не поморщившись. Но это не входило в мои планы, поэтому пришлось забрать источник его храбрости.
– Слушай сюда, гражданин начальник. Ты хоть знаешь, что твоя дочь в больнице?
– Бедная девочка… – он пьяно икнул, но из последних сил царапнул по мне победным взглядом. Конечно, победил… Не отдал дочь в руки подонка вроде меня, а пристроил в теплое гнёздышко Левиных! Только гнездо то было хищное, и мою девочку заклевали коршуны.
– Твоей бедной дочери нужна помощь. Её муженёк бросил её одну! – я не проговорил, а прорычал злую правду, и мужик даже дернулся, словно не ожидал этого услышать. – Я не шучу, прокурор. Мне нужна доверенность, чтобы попытаться исправить то, что вы с супругой сотворили много лет назад.
– Что ты несешь?
– На, смотри, – вдруг в разговор вмешался Лихой. Он подсунул ему под нос свой телефон, где было фото Марины, сделанное Лисой. – Дядь, мы пришли, чтобы помочь. Нет времени на разборки и обиды прошлого. Об этом мы поговорим. Но потом, когда Маринка ходить будет!
– Что ты из меня придурка делаешь? Костя сказал, что отправил её на реабилитацию в Германию! Поэтому мать безвылазно сидит с внуком!
По горлу пламя прокатилось… Не врёт Голубев. Да, пьёт безбожно, возможно, даже очень переживает за дочь, оттого сильнее закладывает за воротник, но точно не врет.
Вот сука, Левин… Всех нагнул! Всех вокруг пальца обвёл! Родителям напел, что Маринка в Германии здоровье поправляет, а сам, наверное, играет убитого горем отца-одиночку…
– Мне всё равно, что там поёт вам Левин. Мне нужна доверенность, чтобы представлять интересы Марины. Раскинь мозгами, папа, если супруг бросает свою жену в больнице и не говорит об этом её родителям, то добра ли он ей желает? Почему не сбагрил её в Германию, ведь с его деньгами это совсем не проблема? Быть может, он хочет избавиться от неё?
Говорил, а у самого душа в щепки разлеталась. Говорил и сам верил, потому что все факты налицо.
Левин просто добился, чего хотел, а теперь, когда стало неинтересно, бросил её. Как куклу, как ненужного гадливого щенка. И это у меня ещё на руках фактов нет. Один чёрт знает, что именно случилось в том перинатальном центре!
Голубев не верил… Вернее, не хотел верить, потому что тогда пришлось бы подписаться в собственной никчемности, как отцу. Он и с потерей прокурорства смириться не смог, а тут ещё признавать, что загубил родную дочь? Не вывезет гражданин начальник подобного фиаско… Даже сейчас он просто уставился в экран телефона, с которого на него смотрит его принцесса, его неженка и самая добрая девушка на Земле.
– Прокурор, ты молчи, можешь не говорить, просто одевайся, и идём к нотариусу. Доверенность мне нужна прямо сейчас!
И прокурор встал… Молча накинул джинсовую куртку, демонстративно положил в карман паспорт, а после вышел…
Глава 12
Отец Марины был спокоен, весь хмель с его лица спал. Он покорно сел в машину, прошел в нотариальную контору, где для нас уже было забронировано время, и безропотно подписал все необходимые бумаги.
Я не знал, что и думать… Очень похоже было, что он и правда был не в курсе. Слишком уж он выбит и потерян.
– Мне нужно увидеть дочь, – это единственное, что произнес Голубев, когда мы остановились у его подъезда.
– Конечно. Только приведи себя в порядок. Очень сомневаюсь, что такие потрясения ей сейчас пойдут на пользу. И ещё… – я обернулся на заднее сиденье и смягчил тон голоса. – Ты понимаешь, что никто не должен об этом знать?
– А Валя?
– А ты уверен, что твоя супруга была не в курсе?
Ответа на мой вопрос не было ни у отца, ни у меня самого. Тот кивнул, взял из моих рук карточку с номером мобильного и быстро вышел, скрываясь за дверью подъезда.
– Веришь ему? – аккуратно спросил Пашка, громко скрежеща зубами.
– Я уже никому не верю…
Дальше мы рванули в сторону клиники, куда нужно было срочно перевозить Марину. Доктор принял нас сразу, посетовал, что на руках у нас нет ни истории болезни, ни ясных обстоятельств.
Да и вид его был весьма задумчив… Он словно боялся ввязываться в эту историю, чувствуя, что прозрачного там мало, а до сути докопаться никто не поможет.
Никому не выгодно признавать врачебную ошибку, никто не признается, что это Левин настоял на ненужной операции, акушер, принимающий роды, вошел в операционную уже после припадка. Поэтому из свидетелей только Левин и анестезиолог, скоренько уволившийся из клиники.
К концу разговора с Макаровым в кабинет вошла Любовь. Я даже не ожидал её здесь увидеть, но, очевидно, хорошие люди никогда не проходят мимо беды.
– Николай Степаныч, только вы и можете помочь! – она с неожиданной жёсткостью произнесла его имя, а после ударила кулаком по стопке историй болезни.
– Ладно. Везите Левину, но чтобы до утреннего обхода она уже была здесь! Заведующий отделением через два дня уходит в отпуск, он человек с большой буквы, если поймет, что случай серьёзный, может пойти нам навстречу, а для этого нужны ВСЕ анализы. И желательно из нашей лаборатории, – сухонький старичок в ответ на жест Любы хлопнул ладонью по столу, поднялся и стал делать звонки, давая указания по подготовке палаты, и даже приёмный покой лично предупредил, чтобы нас не задержали с бюрократическими заморочками.
Мы быстро подписали документы, оплатили счет и рванули в сторону больницы. За весь день от Алисы не было ни одного СМС, кроме той фотографии, которую попросил сделать Пашка на встрече с Голубевым.
– Как перевозить? – вдруг осенило меня.
Перед глазами всплыли трубки, капельницы, её лежачее скрюченное положение. Я обернулся на заднее сиденье, где расположилась Любовь.
– Нужно договориться насчёт реанимобиля! – хлопнула она себя по лбу. – Останови здесь, я выйду!
– Стой. Давай отвезём!
– Нет, я сама! А вы достаньте историю болезни, полный пакет сделанных анализов, хорошо? Угрозами, полицией, да хоть президенту звоните, но все документы должны быть у нас на руках. Выписка…
– Так, стоп! – рявкнул Лихой и сам выскочил из машины. – Я найду реанимобиль, а ты, Люба, лучше с Артёмом поезжай, потому что из нас медики хуже, чем балеруны.
– Паш, я могу на тебя рассчитывать? – только и мог спросить я, смотря в глаза другу, по которому скучал все эти годы. Вопрос лупил по больному, но я не мог не спросить. По факту мы стали чужими, малознакомыми. Если я раньше голову готов был положить за то, что он не предаст… То теперь уже и не знаю…
– Бандит пирата не подставит, – усмехнулся он, вспомнив детскую шутку, превратившуюся для нас двоих во что-то большее за все время нашей дружбы.
– Полундра, – прошептал я в ответ, наблюдая, как Лихой бегом рванул в сторону проезжей части, чуть ли не грудью бросаясь, чтобы остановить попутку.
– Артём, вам повезло. У вас хороший друг.
– Наверняка…
Мы проскочили мимо пробок, собрали все зелёные светофоры, а когда вошли в нужную палату, застыли…
Теперь понятно, почему всё это время от Лисы не было ни одного СМС. Некогда ей было. Палату было просто не узнать. Домашнее постельное белье, уютный кашемировый плед, на тумбах вазы с цветами, а в мягком кресле сидела Марина.
Она улыбалась… Рассеянно, немного отсутствующе и испуганно. Но зато в глазах её был живой интерес. Она следила за руками Лисы, как за волшебством каким-то, а та бережно, прядь за прядью, сушила её волосы феном.
Не мог пошевелиться.
Ситуация была до ужаса абсурдна: моя Мартышка никого не помнит, плавает в своем пузыре и не пытается выбраться наружу, потому что опасно там.
Я даже не уверен, что, произнося моё имя, она имеет в виду именно меня… А вдруг у них там садовник есть Артем? Вдруг у неё был водитель? Или одноклассник какой бывший с таким же именем?
А хочет ли она выбраться оттуда?
Быть может, её состояние – сфера безопасности, где уже не сделают больно, где ей спокойно?
Вдруг в этом спасении намного больше моего желания?
Ведь это я хочу, чтобы она вновь стала прежней! Это я хочу вновь быть рядом с той, прошлой моей Маришей!
Но она уже другая, поэтому пора выдохнуть и просто честно ответить самому себе на вопрос – а что, если ничего не случится? Буду ли я любить её вот такую…. Уже сломленную, испуганную и совсем иную?
– Аааартём! – произнесла Марина, как только её блуждающий взгляд запнулся об меня.
Сердце ухнуло в пятки.
Это не совпадение! Два из двух? Помнит меня?
И все эти вопросы, все сомнения в трубу вылетели. Моя она… И я вытащу её!
– Артём Данилович, это просто великолепно, – шепнула Люба. – Она и правда узнает вас. Признаться, я не верила, а теперь сама вижу. Артём… Она узнаёт!
Люба вцепилась в мою руку и даже запищала от восторга. И в этот момент Марина дернула головой в её сторону… И я готов был поклясться, в её взгляде вспыхнула знакомая мне ревность!
– Я проходила практику в неврологии. Разное видела, но в большинстве случаев после осложнений и клинической смерти пациенты оперируют знаниями. Например: муж Дима, папа Костя, сестра Валя. И этими именами они могут называть любого, понимаете? В мозгу сохранились ячейки знаний, и они, ими пользуясь, не соотносят с реальными людьми. А Марина определенно точно вас помнит…
– Ты меня утешаешь так? – сделал шаг в сторону от Любы, и Марина вздохнула, вновь наблюдая за руками Алиски.
– Нет, я просто вижу, что шанс есть реальный, и повторюсь, всё зависит от вас…
Нам пришлось уйти из палаты, мы только успели предупредить Лису, чтобы собирала вещи. Если не захотят добровольно оформлять выписку, то я на руках вынесу её отсюда.
Как ни странно, но главврач не стала сопротивляться. Под чутким контролем Любы, скрывшей лицо под широкой медицинской маской, она выдала все необходимые документы.
Виктория Михайловна словно сама спешила скинуть этот груз с плеч. Зачем ей эти разборки, к тому же всё случилось вне стен этой больницы. Она чуть ли не сама наблюдала за сборами, выделила медсестру для сопровождения.
Вот только собирались мы вслепую. Лихой молчал, чем озаставлял сильно нервничать. А когда мы уже спустились в приёмный покой, то к воротам подъехала сверкающая проблесковыми огнями реанимация, а оттуда высыпал полный комплект медсопровождения.
Люба стала давать инструкции врачу, а после мы дружно переложили Марину на носилки и погрузили в машину.
– Спасибо, – я сгрёб Пашку в объятия, да так крепко, чтобы попытаться компенсировать то чувство одиночества, преследующего меня все это время. – Я поеду с Мариной, возьмешь мою тачку?
– Хорошо, – Пашка отвернулся, быстро стер проступившую скупую слезу и обнял жену, откровенно рыдающую над тем, что довелось увидеть.
– Артём, я с вами, – Любовь первой запрыгнула в кабину реанимации, следом я.
Отъезжали мы с легким сердцем и надеждой на самое лучшее. И вздрогнул я, лишь когда моя Мариша дернулась и, ощутив касание моих пальцев, сжала их. Крепко-крепко, словно поймала ту самую соломинку, держась за которую, придется выкарабкиваться…
Глава 13
Следующие два дня пролетели как сон.
Лица смазаны, движения автоматические без шанса на произвольность. Словно стал участником какого-то флешмоба, с расписанными наперед шагами. Но это и успокаивало. Не было времени, чтобы замереть и осознать всю сложность ситуации.
Нам чудом досталась палата семейного типа. Да, семьёй мы не являлись, но и оставлять Марину я не собирался. Лихой привез мою неразобранную после прилёта сумку, компьютер, и я успокоился, потому что теперь мы вместе.
Порой критическое мышление всё же возвращалось, но всего на миг… Ужасный, болезненный, в котором я понимал, что добровольно нахожусь с той, которая ушла, бросив меня в самый тёмный период жизни.
Но это не значило, что я могу пройти мимо. Не могу.
Лиса так тонко чувствовала моё состояние, поэтому на первых порах стала моей опорой. Взяла на себя тонкости быта, и уже на второй день палата превратилась в небольшую двушку, стерев стерильность медучреждения.
Было две комнаты: одну полноценно занимали Марина и её аппаратура, в другой поставили два раскладывающихся дивана, а столовой нам служил просторный тамбур, где мы и встречались с врачами, обсуждали план реабилитации.
Я просто потерялся во времени. Офис загудел, когда я не вышел на работу в обозначенный срок, поэтому по вечерам приходилось проводить совещания, проверять то, что натворили мои замы, ну и раздавать пистоны, пока все в прах не превратилось…
Утро третьего дня было странным. Проснулся с тяжёлым сердцем и вибрирующей тревогой. А виной всему был долгожданный консилиум…
– Привет, – я аккуратно вошел в палату, наблюдая, как сиделка ставит Марине капельницу.
– Артёёём… – моя девочка дёрнулась, оборачиваясь ко мне. И мне вдруг показалось, что она видит меня. Глаза четко сфокусировались, не дёргались, не плавали по стенам.
– Как спала? – в последний раз прошелся полотенцем по влажным волосам, отбросил его и присел на край кровати, протягивая руку так, чтобы Марина напряглась и потрудилась, дабы ухватиться.
С каждым днем она делала это всё увереннее и четче. Вот и сейчас она поймала мои пальцы, сжала, стискивая их в своей ладошке.
– Ты не ушёл?
Мы только на второй день поняли, что Марина может говорить. Да, абстрактно, и мысли её ещё сильно путаются, но она понимает и обращенную к ней речь, а также где и почему находится, правда, при одном обязательном условии…. В палате не должно быть никого в белых халатах.
Я поначалу не сразу сообразил взаимосвязь. Вызывал докторов, чтобы показать, что Марина всё понимает, но каждый раз, когда палата заполнялась врачами, она вновь сжималась в комок и начинала дёргаться, как коротящий в луже высоковольтный провод.
Мне не верили…
Успокаивали, говорили, что родственники часто притягивают за уши любой взгляд, звук, а порой и вовсе видят то, чего нет! Докторам нужны факты, анализы, доказательства.
И, возможно, я бы и согласился, если бы не природная упертость.
Мы говорили с Мариной часами. На нормальный диалог это было мало похоже. Моя девочка просто произносила слова, а порой срывалась в туманный бред и лепетала про школьный выпускной, потом про университет и нашу эпичную вечеринку на берегу моря.
Но очень быстро возвращалась в реальность… В реальность того времени, когда она любила меня, а я дышать не мог без неё. Слушать это было больно. Сердце рвалось по волокнам, но у меня была цель, а остальное неважно.
И только осознав всю глубину страха Марины, я заставил врачей снять халаты. В их глазах были насмешка и полное отсутствие веры. Но ненадолго, потому что Марина тут же заговорила про пионы, описывала шикарные клумбы в доме её родителей. А я наслаждался удивлением докторов.
И с этого момента в палате больше не было ни одного белого пятна. Врачи отнеслись если не с пониманием ситуации, то с определенным азартом, поэтому в тамбуре раздевались, снимали свои шапочки и с улыбкой входили в палату.
Тогда мы и выяснили, что Марина закрывается и проваливается в бессознательное состояние, как только остается одна или когда видит медработников. Нам оставалось только догадываться о причинах, а если честно, времени на это не было совершенно.
Нам нужно было поставить её на ноги и заставить двигаться.
Первые попытки были провальными… Марина смущалась, упиралась и даже плакала, смотря на меня как на врага, как на самого подлого человека на земле, но тут я не имел права на попятную!
Она цеплялась за меня обеими руками, буквально висела, пока мы разгуливали по палате, но когда поняла, что я всё равно не сдамся, её шаги становились увереннее. Да, ноги немного заплетались, да, все происходящее пугало, она то и дело смотрела на кровать, где было так тепло и уютно, но я выбрал жизнь.
Её жизнь…
И даже если Марина вновь уйдет от меня, то сделает это на своих двоих…
– О! Семён Семёныч, – в палату вошел наш лечащий доктор. Он улыбался, а в руках у него была мягкая игрушка.
– Привет, Мариночка, как вы? – он подарил игрушку, и Маринка рассмеялась…
Мы замерли, наслаждаясь этим звуком. Она с трудом, но подтянула к себе плюшевого медвежонка и снова захихикала.
– Артём… А помнишь, тебя укусила пчела? – тихо-тихо и абсолютно связно прошептала она, рассматривая презент. Я сначала не понял, к чему она ведет, поэтому чуть наклонился, осмотрев игрушку. Медвежонок сжимал в руках небольшой бочонок мёда с нарисованной на нем пчелой.
– Помню, Мартышка, – врал, но сознание зашуршало, выдавая кадры прошлого. Странно… Я забыл, а она помнит, словно все это время только и жила этими воспоминаниями. – Давай готовься, скоро Алина придёт…
Алиной мы называли психотерапевта Алину Витальевну Шахову, которую всеми правдами и неправдами уговорили поработать с Мариной. Именно её в один голос рекомендовали все реабилитологи, заверяя, что так тонко в сознание может проникнуть только она.
Шахова была нарасхват… И дело было не в цене, а в том, что поймать её было просто невозможно. Ни одного окна в консультациях, поэтому мы с Лихим караулили у её офиса.
Естественно, она испугалась, да так, что грозилась вызвать полицию, если мы не уберемся, но мы с Пашкой сели на капот её машины, потому что варианта другого не было. Спустя полчаса Алина открыла окно автомобиля, взяла медицинскую карточку и ещё долго изучала её, наглухо заблокировав все двери.
Не знаю, что именно помогло убедить её, но Шахова дала согласие, но загнула ценник, очевидно, пытаясь отделаться от меня таким способом. Не ту стратегию она выбрала… Я всё отдам, чтобы вытащить Марину.
Не дышали с Лихими, ожидая, пока она выйдет из палаты после первого сеанса.
И она вышла… Холодное лицо расслабилось, а из глаз потекли слёзы. Она сразу сказала, что будет приходить каждый день, чтобы не упускать прогресс. В детали нас она посвящала неохотно, долго раздумывала над ответами, зато сообщила, что часть симптоматики носит психологический характер, а с этим можно и нужно работать. Чем мы и занялись.
– Алина хорошая. У неё такое красивое платье, – прошептала Марина, поглаживая подаренного медведя. Порой её поведение напоминало обиженного ребёнка: она то плакала, то затихала и проваливалась в глубокий сон. И чем больше с ней говорила Алина, тем сильнее обострялись её реакции на внешние раздражители.
Как по мне, так лучше орать, чем трястись от ужаса, закрываясь в своей выдуманной вселенной…
Семён Семёнович сделал несколько тестов: случайно ронял ручку, ожидая реакции Марины, а когда та медленно тянулась и пыталась подцепить её пальцами, довольно улыбался. Затем быстрый дежурный осмотр, спокойный разговор и красноречивый кивок в сторону дверей, за которыми уже ожидала Шахова.
– Мариночка, как ты? – Алина вошла в палату с огромным ворохом воздушных шариков разного цвета. – Смотри, что я тебе принесла!
– Шарики… Артём, помнишь, ты мне подарил шарики?
– Помню, милая. Помню… И ещё подарю!
Мы с врачом вышли в тамбур, наблюдая за Мариной через стеклянную перегородку.
– Артём, консилиум собрался…
– И что? – от неожиданности воздух рывком покинул мои лёгкие. – Говорите, Семён!
– У Марины отличный потенциал для восстановления. Повреждения мозга некритичны, память рано или поздно вернётся. С понедельника её ждут токи, которые будут будить её мозг, но сейчас нас больше смущает её физика. Нужно срочно начать физическую реабилитацию, но проблема в том, что она категорически отказывается делать это без вас, – доктор задумался, переводя взгляд с Марины на меня. – Я так понимаю, что вы ей…
– Я ей – ВСЁ! Отец, мать, муж, любовник, друг. Семён Семёнович, я буду рядом, даже если и меня Марина в какой-то момент не захочет видеть.
– Это мы и хотели услышать, – он растянул губы в довольной улыбке, посмотрел на часы. – Значит, после психолога жду вас в 174 кабинете, будем знакомиться с реабилитологом. Девушка так заинтересовалась вашим кейсом, что согласилась работать на базе нашей клиники, чтобы не травмировать Марину разъездами. Кстати, сегодня с неё снимут капельницу. Думаю, это тоже носит травмирующий фактор. Уколов будет достаточно. А вы, Артём, попробуйте гулять вне стен палаты. Весь этаж клиники в вашем распоряжении…
С души словно камень свалился… Я не мог поверить тому, что услышал. Хотел верить, хотел думать, но что-то мешало. Усталость охватила меня, но это компенсировал адреналин.
Я больше не буду видеть мою девочку с проводами.
Больше никаких игл, катетеров, датчиков.
Она снова будет свободна…
– Артём? – голос мамы разнесся так стремительно, что я чуть не выронил бутылку воды, которую сминал от напряжения. – Что здесь происходит?
Мама подлетела к перегородке, с ужасом закрыв рот ладонью. Смотрела на Марину и тихо скулила, непонимающе возвращая на меня заплаканный взгляд.
– Почему она здесь… Почему ТЫ здесь? – взвизгнула мама и бросилась ко мне. – Мало тебе проблем? Мало несчастий, которые она принесла в нашу семью?
– Успокойся! – пришлось повысить голос, а после я открыл дверь в другую комнату, только бы Марина не услышала этой истерики.
– Успокоиться? Почему я только сейчас узнаю, что мой сын, вместо того чтобы проводить время с семьёй, слюни подтирает этой засранке? У неё муж есть! Вот пусть он и занимается… Не хватало ещё, чтобы ты утки за ней таскал!
– Всё? – Нестерпимо хотелось курить… Злость накатывала, раздражение распирало, и я был в шаге от взрыва.
– Что всё? Собирайся, мы едем домой! – в голосе мамы промелькнул приказной тон, а ведь она знала, что этого я терпеть не могу с детства. Учительница дома, учительница в школе… А где мать? – Где твои вещи? Что ты стоишь, Артём? Мы немедленно уезжаем! Я не позволю тебе погубить жизнь из-за этой… инвалидки!
Я устало наблюдал, как мама растерянно открывает шкафы, тасует стопки одежды, переставляет пустые чашки на журнальном столике, попутно стирает несуществующую пыль бумажной салфеткой. А через минуту она осела на диван, закрыла лицо ладонями и расплакалась…
– Артёш, она погубила тебя, а ты… А ты готов сидеть с ней, даже если она окажется в инвалидном кресле? Она же немощная! Ну что она может дать? Ни ребенка родить, ни согреть в постели…
– Марина встанет! Если ты хочешь вынести мне мозг, напиши СМС. Если хочешь поорать, запиши голосовое, а если хочешь поддержать, то я всегда буду рад тебя видеть здесь… Но не сейчас. Марина встанет…. Слово даю!
– Я не буду смотреть, как мой сын рушит остатки своей жизни на эту блядину… Она же за Левина замуж вышла! За ЛЕ-ВИ-НА! Ты забыл про нашу Сонечку? Забыл? Твоя родная сестра пострадала от этого ублюдка, а ты сейчас лечишь его жену? Эту предательницу? Сколько стоит вот всё это? – мама обвела руками пространство палаты. – Ты для этого работал сутками? Поэтому не спал, пытаясь стать лучше, чем её муженёк? Соня тоже хотела выйти замуж, родить детей и жить рядом с родителями… Но вместо этого она скитается по всему миру, только бы забыть то, что произошло девять лет назад!
– Мам, Соня счастлива. Отстань от неё, – я уже не мог сдерживать раздражения. – Просто отстань от нас… Дай доживать, как ты выразилась, остатки своей жизни так, как мы того хотим!
– Значит, мать вам мешает? – она вскочила и рванула к выходу. – Только помни, я никогда не прощу тебя… За Соньку не прощу! Левин изнасиловал её и продолжил дальше гулять на свободе!
– Да, а ты запретила дочери писать на него заявление, – терпение всё же лопнуло. – Это ты надавила на Соньку, чтобы она не шла в полицию!
– Да, запретила! Чтобы не позориться! Как бы на нас смотрели люди?
– О да… Тогда к чему твоя истерика? Именно с твоей подачи этот ублюдок до сих пор живёт, здравствует и ломает женщин. Посмотри на Марину! Думаешь, она от нормальной жизни потеряла память? Думаешь, это она от любви к нему помнит только меня?
– Не прощу, – прошептала мама и вышла из палаты, забирая весь воздух…
Глава 14
– Ради меня, – эти два слова превратились в мантру.
Понимал, что это чистая манипуляция, но пока она работает, я даже думать не буду о моральной стороне вопроса.
Марина стонала, но делала… Терпела болезненный, изматывающий массаж, не сводила с меня глаз, потому что верила и знала, что пока я рядом, никто не посмеет её обидеть.
Семён Семёнович был прав, она категорически отказывалась покидать палату без меня. Отталкивала реабилитолога, когда не находила меня глазами, начинала злиться, рыдать, голосить, произнося моё имя.
Именно так и начинался наш долгий путь к восстановлению.
Но теперь, спустя две недели, моя девочка спокойно закрывала глаза, доверяя тело массажисту. Упорно крутила педали специального велотренажера, безропотно бродила со мной за руку по безлюдным коридорам клиники после отбоя, именно тогда количество людей в белых халатах было минимальным.
Долгими и мучительными от одиночества ночами я мечтал именно об этом… Ощущать хрупкую ладошку в своей руке и никогда не отпускать… Вот так мечты становятся реальностью.
Марина рядом. Её рука надежно спрятана в моей, и мы словно сцеплены в одну упряжку, готовые преодолевать любые препятствия.
Дурак… Какой же я дурак! Нужно быть аккуратней со своими желаниями, ну или формулировать их точнее.
– Вот умничка! – захлопала в ладоши реабилитолог Лидия, когда Марина впервые смогла встать без поддержки. И моя девочка так воодушевилась её реакцией и моим шокированным взглядом, что слишком переоценила свои силы и сделала ещё один самостоятельный шаг. Покачнулась, но устояла…
Наблюдал, как она медленно вытягивается, как расправляет плечи, после чего на её лице заиграла настоящая искренняя улыбка. Ещё шаг… Ещё… Но тут силы стали покидать Марину, и она полетела вперед, прямо в мои объятия.
– Я рядом, – шепнул и поцеловал её в курносый нос.
– Всегда? – очевидно, в манипуляции Марина тоже сильно преуспела, о чем говорил и психотерапевт, но мне было все равно.
Марина боялась упустить меня из видау, искала контакта кожей, даже подстраивала дыхание, пытаясь воссоединиться полностью. Она будто с жадностью восполняла пустой резервуар заботы и нежности. Моя Мартышка…
– Всегда. Я тебя никому больше не отдам, – откинул выбившиеся пряди со лба и поцеловал…
Эти мгновения были прекрасны. Моя Марина была прекрасна! Тонкая, хрупкая, но уже вернувшая румянец коже. Она хоть и тайком, но ловила свое отражение в зеркале, пыталась сосредоточиться, узнать в нём ту, которая потерялась в вымышленном мире, но было слишком рано.
Нельзя торопить время. Нельзя идти на поводу у своих ожиданий. Главное, чтобы она сумела вернуться не потому, что я этого хочу, а просто из любви к жизни…
Пусть вспомнит, как зависает над морем солнце, как волны бьются с огромными волнорезами, поднимая в воздух теплую взвесь брызг. Пусть загадает желание босиком пробежаться по песку. Пусть захочет проснуться в моих объятиях.
– А ему? Ему…? – Марина упрямо дернула головой, вонзаясь взглядом, и дурно стало…
Меня тряхнуло.
Мышцы сжались в спазме, перед глазами все потухло, а воздух пламенем обжег горло.
Тело стало холодным, каменным, безжизненным. Ток шарашил по позвоночнику, пытаясь запустить сердце, но я трупом себя ощущал. Я и был трупом в тот момент…
Смотрел в глаза Марине, пытаясь понять, что именно она чувствует сейчас.
Боль… Лютый животный страх полыхал пламенем в её глазах.
Марина помнила Левина, и это факт. Просто блокировала память, заставляла себя забыть травмирующий опыт, чтобы снова не испытывать боль. Это была основная теория психотерапевта…
Шахова убеждена, что память Марины пострадала, но не так масштабно, как кажется. Она просто не хочет возвращаться в прошлое.
– Ему особенно.
– Я люблю только тебя, – Марина тихо заплакала и прижалась к моей груди, слабо цепляясь руками. Она тряслась под моими ладонями, но недолго… Легкое поглаживание, и её мышцы становились мягкими, податливыми, и тревога уходила.
Наша близость несла какой-то терапевтический эффект, словно я мог на физическом уровне забирать её боль.
– Я рядом…
– Ну что ж, у нас очевидный прогресс. Поздравляю, Марина, – Лидия подкатила инвалидную коляску. – Вечером бассейн, не забудьте. А теперь вам нужно хорошо отдохнуть и восстановиться. Марина, у вас замечательный муж…
– Спасибо, Лида, – я подмигнул врачу, подводя Марину к коляске, но та вдруг заупрямилась. Уперлась пятками в прорезиненное покрытие зала!
– Пойдём…
– Марина, ты устала. Тебе нельзя перенапрягаться! – Лида вспыхнула и попыталась переубедить Мартышку, но это уже было невозможно. Слишком хорошо я её знал…
Сто раз говорил себе, что нужно быть сдержаннее в выражении эмоций. Если Мартышка видела мой восторг – всё… Она готова была умереть на спортивном снаряде или на процедуре, потому что моя реакция стала для неё допингом, самым настоящим стимулом.
– Марин, там два пролета и длинный коридор. Ты точно сможешь? – чуть склонился, чтобы в глаза заглянуть.
– Ты рядом, – прошептала, и щеки стали красными, почти пунцовыми.
И мы пошли. Медленно, шаг за шагом. Марина вздрагивала при виде белых халатов, но уже не падала, не сжималась, просто начинала дрожать от легкой паники, но это быстро проходило.
Врачи сами не ожидали такого рывка. Они чрезвычайно осторожны в прогнозах, предупреждают, что очень часто после рывка есть откат, впадание в депрессию, приступы агрессии, полная апатия и голодовка.
Нет, они не пугают меня, просто предупреждают, чтобы я был к этому готов. А я готов. Ко всему готов.
Внутри меня столько боли, столько обиды и желания сжечь весь этот мир за каждую слезинку моей Марины, что ничто не удержит…
Мы шли вдоль стеночки, аккуратно уворачиваясь от пациентов и докторов с каталками. И в какой-то момент она отпустила руку. Сама!
Прижалась плечом к стене и стала шагать… Шаг за шагом. Робкие, неуверенные, еще слабые. Но сама.
А я не дышал… Двигался за спиной, раскинув руки так, чтобы подхватить в любой момент, чтобы помочь, как только это потребуется. Но моя упорная девочка нервно отмахивалась. А когда мы подошли к палате, Марина остановилась и посмотрела на нужную дверь. На ней не было номера, который можно было бы запомнить.
Она всё помнила…
– Давай помогу?
– Я сама, – она упрямо мотнула головой и развернулась, прижавшись к стене. Готовилась сделать два самостоятельных шага без опоры, чтобы просто войти в свою палату. И она их сделала… Быстрые, торопливые, а после схватилась за дверной косяк, ловя баланс.
– Мариша… – испуганная Алиска выскочила из другой комнаты, с удивлением наблюдая, как мы входим. – Ты что… Ты сама пришла?
– Сама, – гордо сказала Марина и снова вцепилась в мою руку, очевидно, окончательно потеряв силы.
– Привет, Тёмыч, – Алиска обняла меня, а после и Марину. – Ну, красотка, идём наводить марафет? А после обедать будем, я домашненькое тебе принесла.
– Голубцы? – с придыханием спросила Марина, пытаясь сконцентрироваться на Лисе.
– Конечно, твои любимые, со сметанкой…
Лихие стали для нас опорой.
Алиска с каким-то одержимым упорством каждый день сооружала Марине прическу, делала легкий мэйк, приносила красивую одежду, запретив надевать эту ужасную больничную амуницию.
Она заставляла смотреть на себя в зеркало, чтобы видеть в отражении женщину… Красивую женщину, а не пациента. В палате всегда стояли цветы из её сада, кровать заправлялась хорошим бельём, а на ночь мы переодевали мягкую уютную пижаму.
В предложенных обстоятельствах было сделано всё, чтобы стереть напоминания о больнице. Здесь даже воздух был полон парфюма и сладости домашней выпечки, которую неумолимо таскала Лиса.
Пашка же взял на себя другое… Он с бульдожьей хваткой искал юриста, готового взяться за дело Марины. Исковые сроки были потеряны, но это никого не останавливало. Нам было важно знать, что именно произошло тем вечером пять месяцев назад.
Левин не писал заявления в полицию, следовательно, никаких документов на руках не было. В перинатальном центре с нами даже говорить отказывались, поэтому пришлось идти другим путём.
Девчонки плескались в ванной, а я упал на диван, пытаясь отдышаться и собрать мысли в кучу, но тут вошёл Лихой. Его лицо было красным, губы гневно поджаты, и стало всё ясно – что-то нарыл…
– Привет, – он пожал мою руку и сразу кивнул на дверь, очевидно, не желая говорить здесь.
Мы вышли из палаты, после покинули отделение, а затем и здание больницы. Лихой нёсся в сторону своей машины, а как только я сел на переднее сиденье, выпалил:
– Левин подал на развод… Я сначала подумал, что это он так тебя испугался, струсил, но заявление написано почти два месяца назад, то есть за неделю до твоего появления в городе, – Лихой разблокировал телефон, протягивая мне фото того самого заявления.
– Ого… А что же? Ведь такая любовь у него была, – мне было неприятно говорить об этом, аж кости ломило. Всё никак не мог задушить ярость и желание отомстить. Вновь и вновь повторял, что Марина сейчас для меня на первом месте, но это пламя пекло нутро, соляной кислотой всё разъедало.
– Чёрт его знает, что там случилось. С акушером говорила Люба, но та пришла в операционную, уже когда Марину скрутило, а анестезиолог испарился, падла. Я все ноги сбил, пытаясь найти его! Всё с самого начала пошло не так! Анестезию вводят только с участием медсестры, а в операционной был только Левин.
– Так, а что с судом?
– Левин заявление не писал, все акты внутренней комиссии подписал, как супруг пострадавшей, согласившись с выводом, списывающим всё на не выявленную ранее эпилепсию, – Пашка закурил, выдыхая дым вместе с тревогой. – Мутно, и пахнет дерьмом.
– Какая, к черту, эпилепсия? Она КМС по прыжкам в воду, не пьет, не курит! Ну какая невыявленная эпилепсия? А врачи девять месяцев беременности в шары долбились?
– Тём, я тебе говорю, плохо дело пахнет! Всё куплено, все диагнозы поставлены, видеозаписи из родовой отсутствуют, а из очевидцев только муж… Бывший муж.
– Ну, тогда нужно готовиться. Раз уж это развод, то только через суд, потому что есть несовершеннолетний ребёнок. Значит, он будет собирать справки, чтобы признать Марину…
– Недееспособной, – подытожил Паха, дублируя собственные умозаключения.
– Именно.
То, что Левин – трус, было ясно давно. Мы знали друг друга с самого детства. Наши дачи были в одном поселке, мы вместе купались в море, вместе сигали с тарзанки и взбирались на каменные волнорезы. А потом появилась Марина, и от нашей дружбы остались только угольки.
Сначала была холодная война. Общим друзьям он в уши лил, что Голубева рано или поздно станет его, потом Левин запил, пустился во все тяжкие, стал проматывать деньги, которых стало много, потому что папа отписал на него весь бизнес.
Эти громкие вечеринки, дурь и тонны алкоголя – вот чем стал знаменит Левин.
Но нам с Мариной всё равно было, мы даже забыли о нём, пока в мой дом не постучалась беда…
И стоило мне вспомнить об этом, как экран телефона вспыхнул, подмаргивая именем сестры.
– Привет, Соф! Ну? Где моя лягушка-путешественница сейчас? Владивосток, Китай, Северная Корея? – рассмеялся, представляя её хитрую мордашку.
– А ты не поверишь, я очень близко… Скоро буду у тебя. Жди!
– Соф, стой, я не в Москве, – от веселья не осталось и следа. Напрягся, зная, что после того случая София ни разу не бывала в этом городе.
– Я знаю, братик. Мама мне всё рассказала… Так, у меня уже посадка в самолет, я позвонила, чтобы просто предупредить…
Глава 15
– Я сама! – Марина все тверже отказывалась от помощи. Изо дня в день потела на тренажерах до тремора, до путаного сознания, до вспышек агрессии, к которым нас упорно готовили доктора.
Мозг – самый ленивый орган в теле человека. Но именно он отвечает за личность, за координацию, за качество жизни. Ему не нравится работать, ему не нравится вспоминать травмирующий опыт, отсюда эти всплески настроения.
Каждый шаг Марине давался с трудом. Каждое слово приходилось искать в недрах своего мозга с таким упорством, что порой она срывалась. Начинала плакать, роняла голову мне на грудь и закрывалась от всего мира.
Успокаивал себя, что это первые сложности, которых на нашем пути будет ещё очень много. Мы каждый день проходили одно большое сражение: ранний подъем, утренний душ, процедуры и бесконечность физической нагрузки.
Её бледная кожа была покрыта багровыми синяками от постоянного массажа. Но Марина терпела… Наверное, ради меня.
Врачи говорили, что мозг никогда не заработает отдельно от тела. Нужно учиться, стараться, провоцировать нейронные связи. И мы старались. С утра до вечера… Решали детские задачки, ходили по беговой дорожке, плавали, а по вечерам выходили на улицу, чтобы насладиться закатным солнцем, и я читал ей с телефона стихи.
Марина прижималась ко мне, затихала ласковым котёнком и пела детскую песенку. Это была идиллия, это была мечта. Только мы вдвоём…
Не знаю, кто ломал себя больше: я или она. Психика летела в тартарары! В моих руках была женщина, которую так и не смог отпустить, которая глубоко засела в моей голове, но ощущение, что она может исчезнуть в любой момент, ужасала.
Марина хваталась за меня, чтобы не упасть, а я держался за нее, чтобы снова не забыть, как дышать.
Я стал для неё всем: мужем, другом, родителями. Весь быт, о котором я никогда не думал, свалился мне на голову, как снежный ком. Вечером, когда мы оставались одни, я нёс её в душ. Марина смущалась, поначалу даже немного плакала, но вскоре затихала, наслаждаясь касаниями рук. Кожа к коже…
Перебирал её волосы, втирал бальзам, замирал на мгновение, чтобы поцеловать в крошечную татуировку в виде звёздочки, сделанную в честь выигранного чемпионата области. И это тоже было наше время.
Мы не расставались, компенсируя то, что у нас украли. То, ради чего мы выживали всё это время! Теперь мы вместе. И мы всё начнём сначала.
Учился выбирать женскую одежду, подбирал ортопедическую обувь, чтобы она была красивая, яркая, а главное – удобная.
Когда Лиса не успевала приехать, я помогал Марине расчесать волосы, даже пытался плести косу, а когда выходило плохо, то она начинала смеяться надо мной. И я нарочно делал плохо, только бы услышать эти ласковые звуки радости.
Это было всё странно…
Мы словно уснули, а наутро очутились в другой, совершенно чужой жизни, правила которой изучали вместе.
Дни превратились в строгий график, где каждый шаг был расписан по часам. Обход врачей, обязательные анализы, сеанс у психотерапевта, реабилитация, свободное время и долгое занятие в бассейне, где в состоянии полной невесомости Марина могла скинуть оковы, от которых никак не мог избавиться её мозг.
Она была напугана до глубины души. Любой звук, шаги, непонятный шорох – заставляли её цепенеть, снова сжиматься в ожидании чего-то плохого.
Всё чаще заводила разговоры про то, что я должен уйти, должен оставить её, бросить, отвернуться!
Вспыхивала спичкой, горела недолго, а после осыпалась пеплом в мои объятия. И тогда я гладил её по спине, целовал в шею и говорил, что мы всё преодолеем.
– Я люблю только тебя…
Эти слова дыру в сердце прожигали. Не верил в их реальность, не верил, что вновь могу услышать их не во сне или пьяном бреду, а в действительности.
Но что значит моя действительность?
А могу ли я доверять её действительности?
Вдруг это всего лишь обрывки воспоминаний, где она когда-то была счастлива?
Марина не просила ничего в ответ, она просто прижималась, ластилась зашуганной кошкой, пыталась согреться, словно всё это время на улице жила. Ей не нужен был мой ответ, она словно и так всё прекрасно понимала…
– Артёш, отпусти, – из последних сил прошептала Марина, скидывая со своей руки мою ладонь. – Я сама…
Марина вновь и вновь пыталась самостоятельно сделать упражнение на снаряде, имитирующем ступеньку. Её раскачивало, тело плохо слушалось, а она злилась, пытаясь поймать контроль над собой. Моя девочка… Мой воин!
И так разозлилась, что шагнула, да так твердо, уверенно, что мы с реабилитологом вздрогнули. Шаг, ещё шаг… И у неё получилось!
Мартышка застыла, пытаясь осознать, что сделала. Ей нужно было время, чтобы поверить, принять, что тело может её слушаться, и бояться совершенно нечего!
– Артёёём…
– Да ты ж моя, Мартышка! Ты посмотри, как хорошо получилось! – хотелось орать на всю больницу! Чтобы все слышали, чтобы все, кто не верил, знал, что нас невозможно сломать, пока мы вместе.
После занятий мы снова шли до палаты сами. Марина после того раза вообще отказывалась садиться в коляску, зная, что и этот непростой путь ей под силу. Позже она рухнет от усталости, но сейчас… Сейчас это очередной вызов, который нужно преодолеть.
– Пицца, – вдруг прошептала Марина, оборачиваясь в мою сторону. Она так забавно повела носом, улавливая узнаваемый аромат выпечки – Пахнет пиццей.
– Какими-то пирожками, а не пиццей. Давай, Мариш, осталось немного, и мы пообедаем. Чего ты хочешь?
– Пиццу? – рассмеялась она, смело толкая дверь палаты. Но стоило сделать шаг, как замерла и стала заваливаться назад. Да я от того, что увидел, тоже чуть было не рухнул!
Моя мама, вооружившись тряпкой, намывала полы палаты.
– Боже, как вы меня напугали! – мама вздрогнула, а на её крик из другой комнаты вышли Софа и Алиска.
– Сонька! – придерживая Марину за локоть, я обнял блудную сестрицу. Нет, в город она, конечно, больше не возвращалась, но мы регулярно встречались с ней. – Ты прилетела?
– Примчалась сразу, как только узнала, что произошло. Не прогоните? – Соня отлепилась от меня и обернулась к Марине.
С Мартышкой происходило что-то странное… Она затряслась мелкой дрожью, стала закатывать глаза и как ужик пыталась выскользнуть из моих рук.
– Чёрт! – я в последний момент подхватил её на руки. – Доктора!
Лиса первой выскочила из палаты и бросилась к сестринскому посту. И уже через несколько минут палата вновь превратилась в медучреждение. Снова капельница, снова тоненький стон Марины, снова это бледное и абсолютно безжизненное лицо…
– Это я виновата, – рыдала Алиса. – Не нужно было приводить никого! Она только стала стабилизироваться!
– Алис, не переживай, это могло произойти в любой момент, – не было злости, лишь тревога внутри разливалась.
Откат… Я с ужасом ждал этого момента. Да все врачи его ждали, вновь и вновь повторяя, что он может произойти от любого эмоционального потрясения.
– Прости, сынок, – расплакалась мама, утыкаясь мне в руку. – Я просто… Я хотела извиниться. Какая же я мать, если позволю, чтобы мои дети вновь стали несчастными? Прости меня, Артём! Прости! Можешь прогнать, но я всё равно не уйду! Буду сидеть под дверью, пока ты не простишь. Ты не должен проходить через всё это… один. У тебя есть семья!
– Артём, я тоже никуда не уйду! Мы все вместе будем помогать нашей Мартышке, – Софа тоже рыдала, испуганно наблюдая за толпой врачей, облепивших кровать.
– Всё хорошо. Давайте просто подождем?
Нужна была тишина. Мама с сестрой обняли меня и ободряюще похлопывали по спине. Моя девочка снова лежала на кровати, мечась по подушке, словно в , и я не выдержал. Рванул к ней, взял за руку и сел рядом.
И наступила тишина… Марина замерла, открыла глаза и обернулась.
– Софа поступила в универ? – прошептала тихо-тихо, словно сама была не уверена в том, что говорит.
Доктора замерли, отступили на шаг от кровати, и даже медсестра отошла с иглой от капельницы в руке. Речь была связная, как никогда! Она даже ни разу не запнулась!
– Ты же знаешь Софу, она ещё та заноза. Провалила экзамены и уехала колесить по стране, – выдохнул, пытаясь понять, что именно произошло.
Молчали все, и лишь Марина улыбалась, смотря в потолок. Тишина была такая тяжелая, мучительная… Врачи оценивали риск повторного приступа, а я пытался осознать, что моя девочка вспомнила и Софу.
– Так… Надо поесть, пока горячее! – мама на ходу стирала слезы, неся большую тарелку с домашней пышной пиццей. Аромат заполнил помещение, и Марина чуть привстала, смотря на тарелку. – Мариночка, здравствуй. Прости, что напугала.
Это был бег по осколкам. Неверный шаг, и ты падаешь от боли, покрываясь шрамами.
Не знал, как отреагирует Марина, не знал, что скажут доктора, поэтому просто сжимал руку своей девочки, давая понять, что я в любом случае буду рядом.
– Артёш, я же говорила, пиццей пахнет. Твоя мама готовит её лучше всех…
Время летело с небывалой скоростью. Мне стало немного легче, потому что мама категорически отказалась от услуг сиделки. Она была рядом, не задавала ненужных вопросов, не впадала в истерики, не сыпала упрёками… А вместо этого с теплотой обнимала Марину и читала ей книги.
Дни складывались в недели, недели – в месяцы…
Но никто из близких ни разу не пожаловался на тяжесть подобного существования. А я ощутил, что не один в этой войне.
Марина легче стала отпускать меня из вида. Сначала на час, потом дольше, и вот уже я мог спокойно оставить её сразу после занятия у реабилитолога на маму, Софу или Алису и отправиться вместе с Лихим заниматься поиском правды.
Мне было сложно находиться рядом, только потому что постоянно приходилось фильтровать свои слова. Марина не заводила разговора про Левина, а я не мог осмелиться и спросить, помнит ли она то, что родила сына.
А это было безумно важно!
Маришка говорила рвано, короткими предложениями, часто путалась, а потом злилась и замолкала, если не могла подобрать нужных слов. И порой это молчание превращалось в бесконечность часов. Но я понимал её и без слов.
Она поверила, что её тело слушается, что в ногах есть сила, и даже руки стали постепенно расслабляться, скидывая спастику, но до финиша было ещё очень и очень далеко.
Появление Софы и мамы спровоцировало неясный приступ, после которого в её памяти вспыхнули новые воспоминания, но тоже в рамках того периода, когда мы ещё были вместе. Я убедился, что то время для её сознания наиболее безопасно, поэтому не тревожил, не ворошил боль.
Только цена её спокойствия – минуты разлуки со своим ребенком. Но даже для меня это была слишком большая плата. Плата за чужую, уродливую и гадкую любовь.
Да какая же это любовь? Это дорожка из пылающих углей, через которые он провел Марину в угоду своим желаниям.
– Суд был назначен на завтра, но по заявлению истца перенесен… Так странно, Вороной. Почему Левин вдруг взял паузу в две недели? Ничего не понимаю…– Пашка прыгнул в машину, растерянно перебирая документы. – Сегодня нашему адвокату из суда позвонили. Но Петров заверяет, что этому придурку ничего не удастся. Ставка была на то, что Марина просто не придет на слушанье, но теперь у нас отличный адвокат.
Как ни странно, но с юристами нам помог сам товарищ Голубев!
Он даже к дочери приходил каждый Божий день, правда, не решался войти в сам бокс. Тихо плакал, наблюдая через окно, а Марина безэмоционально скользила взглядом по мужчине, которого забыла вместе с прошлой жизнью, где ей было очень плохо.
Но товарищ прокурор оказался довольно стойким солдатиком. С пониманием переносил всю тяжесть ситуации, не пытаясь потревожить Марину. Он просто был рядом. А то, что в больнице до сих пор не объявилась её истеричная мамаша, означало, что прокурор держит своё слово. Пусть так и будет… Рано ей. Рано…
Голубев стоял тихо, но внимательно вслушивался в наши с Пашкой разговоры. А потом внезапно достал телефон и сделал важный звонок, окончательно убедив меня, что ему можно верить.
Он перешагнул через гордость, стряхнул пыль с прошлых связей и нашел адвокатов, практикующих и в бракоразводных делах, и в тяжбах с медучреждениями. И как ни странно, но юристы примчались в тот же день. Они даже отказались обсуждать гонорар, утверждая, что свои услуги стрясут с больницы…
Но мне нужна была не их мизерная компенсация, мне просто нужна была правда, и именно за этим мы сегодня и приехали на встречу с главврачом клиники, где рожала Марина.
– Слушай, а этот Бородулин вроде здравый чел. Когда он понял, что денег мне от их больнички не нужно, сильно призадумался, – я закурил, досконально вспоминая разговор с главврачом. – Есть шанс, что он расколется, как думаешь?
– Если не зассыт, то расколется. Ну что, пообедаем? Я с утра на кофе и воде, – Лихой рассмеялся и махнул на стопку пустых картонных стаканчиков.
– Нет, Паш… Мне сегодня как-то не по себе, поедем скорее к Маринке?
И это было правда… Внутри словно миллиард кузнечиков пиликали свою идиотскую песенку угрозы.
Знал я эту мелодию… Слишком хорошо знал, чтобы посметь не прислушаться! Все дерьмо в моей жизни начиналось именно с этого заунывного треньканья.
– Брось, Тём, – Пашка нервно хихикнул, словно мысли мои прочитал. – Ты чего всполошился? В клинике Алиска и твоя мама…
– Паш, у меня внутри всё зудит! – рвано затянулся сигаретой, не ощущая привычной горечи и едкости дыма. Вдруг все серым, безвкусным, бессмысленным стало.
– Понял, шеф, – Лихой вырулил с парковки юридической конторы и покатил в сторону центра.
И чем ближе мы подъезжали, тем сильнее меня потряхивало.
Позвонил сначала маме, но её телефон ответил автоответчиком, Сонька сбросила, но написала СМС, что с подругой в кафе, а Алиска только с пятого раза взяла трубку.
– Лиса! – выдохнул, услышав её смех. И как-то вроде отлегло, но сердце все равно упорно не хотело биться. – Вы почему не отвечаете?
– Мы с мамой уборку делали, пока Марину забрали на процедуры. Мы решили сделать пере…
– Куда забрали? – сердце остановилось. Вспоминал график, но на сегодня ничего особенного назначено не было. Утром приходила Шахова, а бассейн только вечером!
– Не знаю… – протянула Алиса. – Медсестра пришла и забрала её, сказала, на час, не больше.
– Когда забрала?
– Почти сразу после твоего отъезда…
Внутри всё оборвалось. Канаты, на которых держалось самообладание, треснули, оглушая громким выстрелом.
Лихой считал по моему лицу, что дело плохо, поэтому гнал, как ненормальный.
А я уже понял, что случилась беда, осталось понять только, какая именно.
Предчувствие хватало за глотку, сжимало, душило! Воздух в ртуть превратился, а на грудь легла тяжелая бетонная плита. Мысли путались в тумане страха, но я упорно дышал, не поддаваясь панике. Рано…
Сначала Мартышку свою увижу, а потом устрою всем конец света!
Буквально на ходу выпрыгнул из машины, влетел на нужный этаж, вбежал в палату, мечтая увидеть мою девочку… Но встретили меня испуганные Алиса и мама. Они метались по коридору, не понимая, что делать.
– Её нет! – заголосила Лиса. – Доктора говорят, что весь график согласовывается только с тобой, а сегодня реабилитолога и вовсе в больнице нет!
Что они несут???
Марины нет? Этого быть не может…
Влетел в бокс, застыв всего в шаге от пустой кровати, до сих пор хранящей аромат и тепло моей девочки.
Она была рядом! Так близко, что сердца наши бились в унисон. Она снова была моей, снова была ТОЛЬКО МОЕЙ!
А теперь её опять забрали…
– Убью…!
Из глотки вырвался нечеловеческий крик, задрожавший по стенам одинокой и вновь больничной палаты. Помещение стало холодным, чужим, стерильным без моей Марины.
Убью…
Я даже не думал. Просто действовал по наитию! Бросился к начальнику охраны, чтобы посмотреть камеры, там меня и догнал Пашка.
– Так, одиннадцать часов, – шептал я, снимая видео на телефон, чтобы потом пересмотреть, вдруг что-то пропустил. – Вот! Смотри…
На видео было видно, как из палаты вышла медсестра, только лицо её было закрыто маской. Из-под шапочки торчали светлые локоны, она была чуть полновата, с тяжелым шагом, а на ногах были обычные кроссовки.
Марина неуклюже вышагнула, с опаской всматриваясь в лицо медсестры. Они сделали несколько шагов, потом женщина наклонилась к Марине, что-то сделала, и моя девочка сама опустилась в кресло, которое просто на дух не переваривала. Она готова была отдыхать каждую минуту, но не позволяла себе сесть в него! А тут села… И сама.
Медсестра стояла так, чтобы и лица не показать, и чтобы Марину не было видно, словно знала расположение и ракурс камер.
Дежурный охранник менял камеры, выискивая путь их следования. А мы, затаив дыхание, наблюдали, как женщина закатила кресло в лифт, но на первом этаже они так и не вышли…
– Паркинг? – выдохнул Лихой, понимая, что это единственный вариант. – Включи обзор парковки!
– А на паркинге нам вчера камеру разбили, – мужчина абсолютно искренне чертыхнулся, пытаясь найти хоть какую-нибудь зацепку. – Мы даже полицию вызывали, да вот толку? Камера-то разбита, номер машины не увидеть.
И мне всё стало ясно… Видеонаблюдение по больнице убирать не стали, потому что начнутся паника и суета. А вот темная парковка – самый идеальный вариант. И вывезли Мартышку, однозначно, дав какую-нибудь дозу транквилизаторов.
И причина тут может быть только одна…
Он всё это время был рядом. Следил, наблюдал и не вмешивался, пока Марина не представляла опасности. Но теперь, когда она встала на ноги, слишком высок риск разоблачения.
Чёрт… Это каким ублюдком надо быть, чтобы всерьез думать, что можно бросить человека в больнице, забыть и думать, что это никогда не всплывёт!
И я в жизни не поверю, что виной всему было внезапное чувство отцовства. Не нужен Левину сын, слишком много мразотности в его душонке для этого чувства. У него другой план. Осталось понять – какой…
– Я убью его, – снова и снова повторял я слова, благодаря которым до сих пор дышу.
Но чтобы убить, нужно было сначала найти.
Именно этим я и займусь.
– Лихой, а где живет Левин? – прохрипел я, выбегая из каморки охраны.
Зуд прошелся по рукам, сосредотачиваясь в ладонях, сомкнувшихся в кулаки. Даже кончики пальцев пульсировали в ожидании крови… Теперь он не спрячется за своей ложью, потому что все маски сброшены…
– Не знаю… Его дворец в пригороде пустой, а в судебных заявлениях значится Питерская прописка, – Пашка разминал сигарету, превращая её в горстку трухи. – Вороной, давай без глупостей? Сейчас нам только проблем не хватает!
– Без глупостей, говоришь? – рассмеялся и бросился вниз по лестнице, быстро набирая в интернете название его гребаной конторы. Адрес всплыл в первой строке, а остальное – дело техники.
Прыгнул в машину, брошенную Пашкой у главного входа, и рванул с места, чтобы он не успел заскочить.
Если без глупостей, тогда тут пусть посидит…
В голове пульсировал график, заученный наизусть. Завтрак, душ, зарядка, электростимуляция, реабилитация, обед, сон, тренировка, бассейн… И вечернее время в душе, где были только я и Марина. Она моя. И это точка…
Глупости – это то, что Левин решил, что сможет забрать её. Не позволю!
Мчался в сторону центра, пытаясь не сдохнуть от аритмии. Сердце то заводилось обезумевшим моторчиком, то затихало морским штилем, нашептывая ласковое: «Убью суку…».
Увидев офис, увеличил скорость и с легкостью перелетел бордюры, останавливая машину у самого крыльца. А дальше по наитию…
Он забыл, что это я рос во дворе?
Забыл, что это меня боялись, да так, что в нашем квартале ни одного наркомана и обдолбыша не было? Обходили стороной они нашу часть частного сектора!
Думает, раз в красивом офисе осел, значит, безбашенность прошла, как юношеские прыщи? Хер тебе…
Открыл багажник, вытащил огнетушитель и всего в одно движение превратил панорамное остекление входной группы в груду осколков. Лупил как ненормальный, пытаясь выплеснуть хоть малую толику ярости, кипящей яркими всполохами.
Весь мир был багряно-красный! Кровью окроплю дорогу, а по ней Маришу свою выведу!
Стекла взрывались пылью, отчаянно пытаясь оглушить разум громким звуком.
Сука жадная! Даже на этом сэкономил, думая, что на него никто не покусится!
– Э! Мужик! – охрана выбежала в ту же секунду. – Стоять! Сейчас полицию вызову!
Но меня уже было не остановить. Схватил охранника за грудки, сжал так, чтобы ценность каждого вдоха ощутил, и зашептал:
– Шефу звони. Скажи, что Вороной ждёт его. Страсть как соскучился по лучшему другу…
Минуты казались бесконечностью…
И лишь тишина и отсутствие полиции означало, что моё послание достигло своего адресата.
Наблюдал за оперативной заменой стекла в витрине, вчитывался в буквы, складывающиеся в его фамилию, наслаждался шоком на лицах разбегающихся по домам сотрудников.
Рабочие почти закончили, когда за моей спиной зашуршали колёса по опустевшей парковке. Хлопок двери, и работяги напряглись и практически бегом растворились, испуганно оборачиваясь мне за спину.
– Ха-ха… А мне сказали, друг ждёт…Спешу, мчусь на всех парах, а тут БАХ… Не друг, а лучший друг… Вороно-о-о-ой, – Левин в привычной манере растянул мою фамилию, словно она ему безумно нравилась, и он наслаждался переливом звуков. Голос его почти не изменился, только серым стал, блеклым и почти беззвучным. Он словно шептал, как змея, рассыпающая угрозы.
– А я же знал, Львёнок, что ждёшь ты меня, – закурил, продолжая сидеть спиной к самому лютому врагу.
Чёрт… А как такое произошло? Разве из друзей превращаются во врагов в одно мгновение? Разве можно в один миг переполниться ненавистью, злобой, завистью? Да, если только ты всю жизнь копил сосуд этих губительных эмоций.
Я сначала винил его отца… Да! Большой человек с громкой фамилией, которую нельзя запятнать ни малейшим способом. Отец его вытаскивал из передряг, затыкал деньгами рот каждому, кто осмелится сказать правду! А потом Львёнок привык… Понравилось. Забава у него была – творить дичь и ждать, когда отец впряжется и все замнет, только бы фамилия Левиных оставалась кристально чистой.
Мой отец порол меня не ремнём, а словом и взглядом. В его глазах я каждый раз, попадая в дерьмо, читал разочарование! И этот взгляд всю душу мне разрывал на части!
А в семье Левиных было иначе… Они просто забывали о случившемся, замирая в предвкушении очередного случая.
Но теперь я думаю, что дело даже не в отце.
Левин всю жизнь копил в себе всё самое гадкое, подлое и мерзкое. Это и стало его топливом. Нет в его душе места радости, любви и дружбе, каждый сантиметр заполнен дурманом сладкой власти, вседозволенности и мести. Это и есть смысл его жизни…
– Эх, как много ты пропустил, сбежав из родного города…
Левин вышагнул из-за спины, когда понял, что оборачиваться я не собираюсь, потому что не страшно стоять затылком к такому дерьму трусливому. Он своими руками ничего в этой жизни не сделал.
– Жаль, что на свадьбе не погулял. Марина была бы рада увидеть старого друга…
Как он постарел… Некогда узкое, даже немного угловатое лицо с резкими чертами опустилось, превращая ещё молодого мужчину в нечто заплывшее, мягкое, бесформенное. Щетина светилась сединой, тонкие губы дрожали в ухмылке, а глаза холодили острыми льдинками. Не было в них жизни, а значит, и чужие жизни для него ничего не значат.
– А я был, – выдул облако дыма в небо, наблюдая, как рассеивается моё терпение. – Костюм тройка тебе не идёт, Левин. Шея короткая, жопа широкая, плечи – как у подростка пубертатного. Но теперь-то ты раздобрел, – махнул рукой, очерчивая его фигуру в форме шарика.
– А как тебе Марина? Красотка, да? Тебе все мужики завидовали, а досталась она мне… Сама пришла, сама кольцо надела, сама клятву зачитала. Глупости все это, понимаю, но ключевое слово здесь – САМА!
– Марина где? – и тут лопнула последняя ниточка, связывающая меня с реальностью. Рванул к нему, сжал за грудки и приподнял, чтобы в глаза смотреть. – Где?
– Убьёшь меня сейчас – никогда Марину не увидишь. Убьёшь потом – Марина никогда не увидит нашего ребёнка. Знатную я тебе задку придумал, да, братец?
Хоть Левин и смеялся, но я-то видел в его взгляде зарождающуюся панику. Его охватила мелкая дрожь, и как бы он ни пытался скрыть, но я чувствовал его страх.
– Подумай, Артём, чего стоит твоя неаккуратность. А зачем она тебе? Жалкая, слабая, сломанная… Ещё год, и от её красоты не останется и следа. Она уже на мумию похожа, нет в ней силы больше. Марина устала от жизни… А знаешь почему? – Левин сделал длинную паузу, очевидно, ожидая от меня ответа, но я молчал. – Потому что ты довёл её… Вороной, она тебя никогда не любила, понимаешь? Просто уйти не могла. Бабская слабость в преданности. Они живут, думая, что совершают подвиг, но даже не замечают, что тратят годы на нелюбимого человека.
– Что ты знаешь о любви?
– Любовь – это свобода! Я – любимый, потому что свободный. Ни одна баба никогда не будет иметь власти надо мной! – Левин рассмеялся, но натянуто, чуть с опаской, боясь совершить резкое движение. – Я лишен предрассудков, навязанных ценностей, смотрю на мир не зашоренными глазами, а здраво. Люди потеряли способность любить, и уже давно! Вы скованы цепями и боитесь каждого шороха, в то время как я борюсь за право делать то, что захочу… Скажешь – это безнаказанность? Нет, Вороной, это сила.
– И ты помог обрести свободу Марине?
– Дааа…
– Где Марина? – слова раздирали глотку, но я терпел. С места не сдвинусь, пока он не ответит. Руки свинцом налились, ткань его рубашки трещала, в носу застрял запах его парфюма. В кармане рвано вибрировал телефон, но я стоял…
– Она моя жена. Думаешь, если доверенность от её папаши получил, то всё? Нет, Вороной… Я – законный супруг, а ты ёбарь несостоявшийся. А ребенка она от меня родила…
Левин вдруг вырвался и отошел на два шага, прислонившись к металлическому ограждению. Он с меня глаз не сводил, а я не моргал, пытаясь понять, что ему на самом деле нужно.
– Я не отдам её тебе, понимаешь? – вдруг и его телефон звякнул, Левин машинально достал его, и из динамика полился голос… Софии:
Каждое слово сестры лупило по сердцу. Внутри меня всё ревело и умирало.
Я до сих пор не могу простить себе, что не настоял, не запретил её ехать в тот долбаный поход на скалы! Но Соня говорила, что там все наши друзья будут, что ничего с ней не случится! А вернулась оттуда уже другая Софа… Сломленная, подавленная и уничтоженная…
И тогда я всё понял.
Той же ночью Левин угодил в больницу с переломами рёбер, а мой отец – с первым инфарктом…
Мать рыдала сутками, она не могла понять, как жить дальше, где брать силы, где найти выход и как понять, что правильно? Отец был её опорой, её стержнем, компасом. А теперь, когда она осталась совсем одна с тремя детьми, впала в истерику.
Она боялась за Соню, боялась слухов, потому что к жертвам насилия нет эмпатии. Общество так боится этого, что всеми силами отрицает, выставляет жертв виноватыми, отмахиваясь: «В моей семье подобного никогда не произойдёт!».
Но моя семья думала точно так же! Сонька… Умненькая, скромная, золотая медалистка. Она должна была поступать в медуниверситет, а вместо этого прорыдала всё лето.
Мама боялась за неё. А я силком тащил её в полицию, чтобы написать заявление. Ходил сам, умолял приехать, просил помощи! Но Соня молчала. Она просто ждала дня, когда ей исполнится восемнадцать, и тем же вечером покинула город навсегда.
– Что это? – захрипел Левин. Лицо его стало красным, челюсть не размыкалась, крылья носа вибрировали от ярости. – Вороной, что она несёт? Какое доказательство?
Когда в кармане джинсов снова брякнул телефон, инстинктивно достал его, пролистывая десятки сообщений от сестры. В последнем была видеозапись, включить которую даже мне не хватило смелости.
Смотрел на сообщение, пытаясь найти силы. И Софа словно поняла это и прислала ещё одно аудиосообщение:
С Левина сошла вся краска, когда он услышал её последние слова. Застыл истуканом, отчаянно раздумывая, что делать дальше?
Он даже не понимал, но у него с отцом слишком много общего. Они не выносят людского осуждения и сплетен. С виду хорошие, белые и пушистые, а под ногтями грязь могильная. Мрази…
– Где Марина? – глаза пекло, словно слёзы накатывали.
Представлял, как тяжело сейчас сестре, чего ей стоило сделать этот шаг! Соня открыла ящик Пандоры, на котором сидела все эти годы ради меня. Ради Марины… Ради того, чтобы Левин не погубил ещё одну душу.
– Пусть напишет отказ от ребёнка, тогда я подпишу развод. Мне нужно два дня, и ты можешь дальше нянчиться с инвалидкой. Она даже родить нормально не смогла! – вдруг заорал Левин, но мой кулак настиг его раньше, чем он смог продолжить. Слышал хруст, и на асфальт вместе с фонтаном гнилой крови упал зуб.
– Придурок… – хрипел Левин. – Ты ничего не понял, да? Только свободный человек может творить историю!
– Марина где, мразь?
– Я повторяю, убьёшь сейчас – никогда её не увидишь. Убьёшь потом, она всю жизнь будет винить тебя, что не смогла взять на руки нашего ребёнка. Ты готов к этому, Вороной? Твоя Марина холодная, бездушная и пустая. Она больше не подарит тебе ребенка, даже если ты очень этого захочешь, – по его подбородку стекали ручьи крови, она окрашивали шелковую рубашку, но Левин будто не замечал. Скалился, извергая гниль своих слов. – Уговор?
– Я забираю Марину сегодня, а ты живёшь дальше! – я умер в тот момент, когда произнес эти слова. Сдох. Скончался. Кончился. Иссох.
Никогда бы не подумал, что мне придется делать выбор.
Либо жизнь любимой женщины, либо проклятья из её рта. Но проблема в том, что Левин ошибся дважды. Даже если я не убью его потом, Марина никогда не простит, что я забрал её без ребенка. Да, чужого, но это её сын. А ещё Левин ошибся, что я могу оставить это просто так…
– Дату слушанья вам сообщат завтра. Марина должна отказаться от родительских прав, и тогда я сразу подпишу развод, – Левин харкнул кровью и шустро прыгнул в машину, выбрасывая на асфальт бумажку, перепачканную кровью, на которой был указан адрес.
Марина
Мой сознание походило на тяжелый густой туман. Периодически что-то прояснялось, впуская яркие лучи надежды, и даже воспоминания кинолентой скакали. Они становились настойчивее, ярче, отчётливее, но как же сложно было их ухватить, задержать, чтобы насладиться.
Но было одно воспоминание, которое невозможно потерять.
Мой Артёша…
Его образ был настолько яркий, настолько отчётливый, словно вырезан из камня. Огромное, монументальное, тяжелое. Видела его во снах, слышала его голос, ощущала теплое объятие и нежное касание губ.
А как он будет рядом, если я тут? В этой темной пустой комнате кроме распахнутого настежь окна ничего не было. Кровать, какая-то капельница, иглу которой я чудом выдернула из катетера, и больше ничего…
Хотелось рыдать и звать его. Хотелось забыться, провалиться в дурман, но, как назло, туман рассеивался так стремительно, что ему на смену пришел страх.
А что, если я больше его никогда не увижу?
Что если Артем больше никогда не поцелует, не прижмет, и не протянет свою сильную руку?
А что будет, если я сдамся?
Ничего хорошего не будет!
Его слова сами вспыхивали в сознании, придавая силы. Я ощущала её жаром, растекающимся по подрагивающим мышцам.
Вспомнила палату, в которой мы часами читали книги, запах чистого белья, его глубокое дыхание и улыбку. Эта картинка была настолько яркой, чтобы не дать мне усомниться в реальности. Это было! Артем был рядом! Алиса, Пашка, София…Папа?
Лица мелькали перед глазами, как лошадки на карусели.
Меня бросило в жар, мысли закружились миллионами каруселей, делая сознание ещё более путанным. Тошнота то накатывала, то сменялась жуткой болью в висках. Хотелось расплакаться и заскулить в надежде на то, что Артём прибежит и вновь успокоит.
«Марина, успокойся! Ты тут одна… Никто не спасёт, если ты сдашься! Слабачка!» – вдруг заорал внутренний голос.
И волна адреналина прошлась от макушки до пяток. Меня даже тряхануло от неожиданной мысли, что я не хочу умирать…
Не хочу вновь остаться в пустой комнате, прикованной к кровати, к этим пекучим вены капельницам!
Мне нужна МОЯ жизнь! Медленные пробуждения, вкусный завтрак, море планов и пьянящее ощущение свободы. Это всё у меня украли, но второй раз я этого не позволю!
Схватилась пальцами за край кровати, вспоминая изнурительные тренировки. Рывок, и вот уже босая нога коснулась холодного пола. По коже пробежались колики, как напоминание, что жива я… Что есть во мне ещё сила, чтобы бороться!
Рывок, и я присела, держа равновесие упором в стену.
– Я не сдамся, Артём… Я больше не сдамся!
Каждое движение стреляло болью. Она стала моей спутницей, моей подружкой и напарницей. Мы вместе плакали от бессилия, пока никто не видел. Мы вместе с этой сукой боролись, чтобы увидеть одобрение в глазах мужчины, любовь к которому невозможно забыть. Это родимое пятно, ожог, шрам… На самом видном участке кожи, чтобы никогда не потеряться.
Артём пытался заставить делать усилия не ради него, а ради себя!
Глупенький. Неужели он не понимает, что я дышу ради него? Все эти годы жила только ради него!
Я сама не поняла, как умудрилась подняться с кровати.
Здесь не было опоры, не было твердой руки, на которую можно опереться и двигаться вперёд. Но зато здесь есть я. Я – опора!
Не могла сделать шаг. Поджимала пальчики, по миллиметру сдвигая стопу по деревянному полу. В кожу впивались занозы, но они только помогали, будили суку-боль, которая завывала истошным воплем, чтобы я не смела сдаваться.
Время тянулось, натягивая усталость упругой резинкой, готовой в любую секунду треснуть по мне. Смотрела на дверь, как на цель, ради которой можно перебороть всё на этом свете. Там – жизнь. Там воздух, там солнце, там любовь…
И когда ладони уже легли на рифлёную поверхность дверного полотна, грохот провернувшегося в скважине ключа оглушил так внезапно, что я покачнулась.
– Марина! – голос мамы взорвался в перепонках взрывом.
Воспоминания детства закружились, добавляя к голосу яркий образ мамы. Её темные упругие локоны, огромные карие глаза, родинку на скуле и смешливый взгляд. Мамочка…
– Марина? – прохрипела мама, и её нежные руки обхватили меня, удерживая от падения. – Девочка моя… Ты прости! Я не знала! Твой муж сказал, что отправил тебя на реабилитацию, что ты скоро прилетишь, что снова будешь смеяться…
Её слова были полны сожаления, боли, в глазах застыли слезы, по щекам растекались красные пятна. Она гладила ладонями мое лицо, словно пыталась поверить, что это я, что я жива, здесь, рядом…
Мама трясла меня, не отводила взгляда, ощупывала в попытке поверить, что это я. Она зарыдала и с отчаяньем прижала меня к себе. Моя мамочка… Рука сама взмыла в воздух, зарылась пальчиками в её пушистые волосы, дышала, заполняя легкие родным запахом.
И так жутко стало…
Где была моя мама, когда мне было так страшно? Когда я звала на помощь, когда слова путались, застывая пылающим угольком на кончике языка? Где была та, что пела песенки перед сном? Та, что дула на сбитые коленки? Та, которая желала мне счастья? Почему я оказалась так одинока?
– Марина, уходи! – вдруг коротко отчеканила мама и с усилием оторвала меня от себя. – Я подслушала обрывок разговора… Не знаю, что задумал твой муж, но тебе нужно идти!
От мягкости в голосе ничего не осталось. Моя хрупкая тоненькая мамочка с такой легкостью взгромоздила меня на плечи и повела по длинному темному коридору.
– Девочка моя, иди вдоль леса, пока есть силы. Не останавливайся, слышишь? Даже если больно и хочется спать, даже если стало жалко себя, даже если ты больше этого не хочешь! Марина, я умоляю, ползи…
– А ты?
Мама вздрогнула и замерла, словно и не ожидала услышать от меня слова. В её взгляде раскаленными каплями стали застыли ненависть, шок и удивление. Она дрожала и всё сильнее сжимала пальцы, боясь отпустить меня.
– Я не отдам ему твоего сына, – отчеканила мама. – Боже, как я могла? Как мы могли? Ты почему молчала, Марина? Марина!!!!
– Сына…?
И вот тут меня накрыло…
Боль? Неужели я думала, что до этого мне было больно? Неееет…
Это было легкое поглаживание по сравнению с тем, что творилось сейчас. Меня словно под каток забросили! Слышала, как рвутся ткани, как ломаются мои кости, как замирает сердце и чернеет от ненависти душа.
То, что до сих пор мелькало фоном. То, что я никак не могла ухватить, задержать, вспомнить, рухнуло на меня водопадом. В ушах замер крик моего ребенка, белоснежная операционная, холодный стол и слепящий свет лампы над головой.
Вокруг меня бегали врачи, слышала их вскрики, суету и панику… И одуряющая боль обиды, что не могу коснуться к крошечным пяточкам, к нежным волосикам, к теплой коже. Не могу приложить ребенка к груди….
А дальше тьма, из которой так сложно выбраться.
– Марина! Марина! – орала мама, легонько постукивая меня по щекам. – Дай слово! Марина, дай мне слово, что будешь идти! Иди, дочь… Я никому не дам в обиду…
– Стёпу, – выдохнула я имя, которое так и зудело на кончике языка всё это время.
– Я никому не дам в обиду нашего Степашу! – мама смахивала слезы, а потом присела и, сняв с себя обувь, надела на меня. Она всхлипывала, хваталась за грудь, с опаской озиралась по сторонам, а после расцеловала и легонько подтолкнула в сторону леса. – По краю. Медленно. Шаг за шагом… Я позвоню папе. Слышишь, он найдёт тебя. Ты только уходи!
И я пошла. Хваталась за сухие сучки, а в спину бил ветер, принося надрывный плач матери. Она ещё долго рыдала, давая ориентир.
У меня есть сын…
Рука инстинктивно ложилась на живот, пытаясь ощутить приятную тяжесть ноши. Казалось, я до сих пор чувствую толчки, ощущаю странный полёт бабочек и любовь к самому чистому созданию на Земле. Дыхание перехватывало от предвкушения и желания взять своего сына на руки, прикоснуться губами, вдохнуть его запах, ощутить биение сердца.
У меня есть сын?
У меня есть сын…
Тело стало невесомым. Ушли боль, ощущение шагов и шум с трассы. Шла от дерева к дереву, осторожно подволакивая ноги. Не оборачивалась, не боялась, просто двигалась, потому что это единственный шанс закончить весь этот ад…
Артём
– ААААААААА!!!!! – орал я раненым зверем, по второму кругу оббегая старый дачный домик, адрес которого был нацарапан на той долбаной бумажке.
Переворачивал мебель, бил посуду, срывал занавески в попытке заглушить отчаяние.
Боже!
Я ещё никогда не ощущал себя таким слабым и беспомощным.
В ушах до сих пор звучал шорох отъезжающего автомобиля. Помню его довольную морду, ведь уже тогда стало ясно, что это он наказывает меня так. За то, что не полюбила его Марина, не смогла, как бы он ни пытался заставить.
Глаза наливались кровью, запястья ныли от ощущения невидимых оков. Я снова находился у расстрельной стены. И опять эти глухие звуки выстрелов, разрывающие нервы.
Левин сука…
Он знал, что нет у меня права на ошибку. Знал, что всегда выберу Марину, что не стану рисковать ею ради минутного удовольствия мести!
У меня нет права… Я – никто. Человек из прошлого, чей след стёрли и хлоркой замыли. Оттого и играть вздумал, потому как Марина – его жена. Законная…
Но проблема в том, что я вернулся.
И мне нужна Марина, такая какая есть.
– Я уничтожу тебя, Левин. Клянусь!
– Артём, её нет! – отец Марины даже не пытался скрывать слёз. Метался по дому, вновь и вновь опускаясь в погреб, залезая на чердак и распахивая дверцы старого скрипучего шкафа. – Моей девочки тут нет!!!!
Мне даже стало его жаль. Мужчина не находил места, орал и добивал то, что пропустил я. Но когда зазвонил его телефон, товарищ прокурор замер.
– Да… Что? Где? – последний вопрос он выплюнул, выбегая из дома. Александр Николаевич махнул мне рукой, устремляясь в сторону машины. – Люда, мы скоро будем!
– Что случилось? – в какой-то момент я обогнал Голубева, первым падая за руль.
– На окраине дом. Левин купил его несколько лет назад и оформил на мою супругу. Я там никогда не был, его жалкие подачки мне не нужны, – отец выдохнул, указывая дорогу. – Оказывается, Людка уже второй месяц там живёт с внуком. А утром без предупреждения Левин заявился, вот она и подслушала какой-то разговор, а после нашла дочь в недостроенной части дома. Она отправила Марину вдоль леса…
– Одну? Марина идёт по лесу одна?
– Одна, – Голубев дрожал, как лист осиновый, внимательно вглядываясь по сторонам. – Артём, Люда одна с ребёнком на руках! Что ей ещё было делать? Может, вызовем полицию?
– Тогда ты обнаружишь, что Марины нет в доме. А вот твои жена и внук до сих пор там! Найдём сначала Мартышку!
– Мартышку… – прошептал Голубев, и из его глаз выкатились слёзы.
Мы в сопровождении колонны друзей вылетели из посёлка, тут же сбросив скорость, как только по обочине потянулась редкая лесопосадка. Голубев открыл окно и корпусом вывалился наружу, пытаясь увидеть хоть что-то похожее на человеческую фигуру.
– Нет, так не пойдёт, – затормозил на обочине и выбежал, перепрыгивая через овраг. Нет шанса на ошибку. А если не заметим? Нужно прочесывать каждый сантиметр. – По какой стороне дом? Марина не стала бы переходить дорогу!
Голубев указал направление, а я рванул в заросли и понёсся вдоль обочины. Под ногами хрустели ветки, слышались отдаленный шум трассы, шорох листвы и удары моего сердца.
Как же мне хотелось найти Марину в какой-нибудь захудалой больничке! Но вместо этого я иду по лесу, вспоминаю молитвы, которым учила бабушка, хватаюсь за последнюю надежду!
Два дня… Я не видел её два дня!
Что он с ней делал? Какие лекарства давал? Вставала ли она, сохранился ли прогресс, или я снова увижу замкнутую и морально уничтоженную девушку?
Зачем ему ребёнок?
Черт… У меня был миллион вопросов, но ни одного ответа.
Это как бег по кругу на выносливость. Ты не чувствуешь ног, несешься в стае, толком не понимая, зачем и для чего, но остановиться не можешь.
Снова и снова задаешься вопросами, пытаешься придумать на них ответ, но все разбивается о стену откровенно больного урода Левина.
Нет… Он не мужик, и даже не человек. Он – ублюдок, решивший, что имеет право играть чужими жизнями.
– Марина!!!!!!! – замер, а потом заорал так, что с деревьев взмыли птицы. А когда их глухие удары крыльев стихли, я услышал какой-то шорох.
– Артёёём… – тонкое, почти неслышное.
Рвался через заросли дикой ежевики, раздирал кожу, не чувствуя ровным счетом ничего. Заставлял себя дышать, только бы увидеть её живой!
А когда продрался через последнюю стену колючек, с плеч плита тяжести рухнула… Моя девочка стояла между деревьев и обессиленно покачивалась. Пальцы её кровоточили, она жадно вдыхала воздух, устало закатывала глаза и тоненько скулила.
– Мартышка, я здесь, – подхватил её на руки, прижал, вновь и вновь повторяя, что уже не отпущу. Никогда не отпущу! – Моя Мартышка…
– Стой! – вскрикнула она, когда я уже рванул в обратную сторону. – Артём, там мама и сын. Артёша, помоги…
От усталости Марина еле подбирала слова, вот только в пальцах её сила проснулась. Она сжимала мою шею, впивалась ногтями, тянула, делая больно, а после легко касалась губами, снимая боль одним движением.
– Помоги, милый. У нас со Стёпкой кроме тебя никого нет, – в её выдохе было столько мольбы и облегчения.
Моя Мариша была со мной, рядом, в безопасности. Чего я мог ещё желать?
Только того, чтобы из её глаз исчезли слёзы, а ветер вновь разнёс бы лёгкий смех, полный свободы и любви. Ещё несколько месяцев назад всё это казалось сказкой, пьяным бредом, в котором я пытался забыться. Но теперь всё иначе.
И оказалось, что большего и не нужно… Только рука в руке.
– Марина! – Голубев следом прорвался через заросли и рухнул на колени, целуя руки дочери. – Девочка моя, прости… Прости!
– Так, товарищ прокурор, – следил за взглядом Марины, она словно указывала направление, быстро промаргивая слёзы. – Вверяю дочь вам, но помните… Сверну шею и даже глазом не моргну, забыв, что вы – отец. Ясно?
– Забери… Забери… – шептала Марина, пока Голубев бегом мчался по лесу, унося её от меня.
Чёрт…
Она никогда меня не простит, если не смогу, если опоздаю. Не простит!
Левин сказал, что любовь – это свобода. Нет…
Любовь – самое слабое место, куда так легко ударить, зная, что человек жизнь отдаст, только бы спасти дорогого человека.
Левин никогда не любил, потому что его никогда не любили. Нет у него ни души, ни сердца, отсюда это эфемерное ощущение всесильности. И его беда в том, что он не знает, где его слабое место…
А я знаю.
– Артём, ты где? – прорычал в трубку Лихой. – Ты пошёл один в дом Левина?
– Паш, отправь Марину с отцом в больницу и предупреди маму, чтобы ни на шаг не отходила от них!
– А ты?
–А тебя я буду ждать на углу. Одного, ясно?
– Ясно…
Я бежал по кромке леса, представляя, как Марина шла тут совершенно одна. Нёсся как угорелый, забывая дышать. Перепрыгивал овраги, сухие поваленные деревья, а замедлился, лишь увидев конёк высокого особняка, огражденного каменным забором. В густых зарослях кустарника заметил приоткрытую калитку. Прошмыгнул и замер за мохнатой туей.
Территория участка была огромной. Вдали слышались лай собаки, громкие голоса охраны, рык двигателей, лязг цепей… Но внимание привлёк тонкий писк, похожий на мяуканье котёнка, и робкий шорох медленных шагов.
– Тише, мальчик мой, сейчас всё будет хорошо, – женский шепот, переполненный страхом, был тише шелеста. И через мгновение из-за зеленой изгороди выскочила мама Марины. Она толкала детскую коляску, постоянно озиралась, а увидев меня, замерла испуганным зайцем и вытянулась в струну.
– Я помогу, – протянул ей руку.
Наверное, семь лет назад мы все сделали неправильный выбор. Не было исключений. Я, Лихой, Марина, её родители…
Левин сломал нас по одному, как тонкие пересохшие прутики.
И теперь мы снова встали перед непростым решением. Но только варианта ошибиться у нас не было, ибо цена слишком высока.
Голубева вздрогнула, отшатнулась, а после закрыла глаза и что-то забормотала. Эти секунды были вечностью. Голоса становились всё ближе, отчетливее, лай собаки громче, а она не двигалась…
– Хоть раз доверьтесь мне! – прорычал я и сделал шаг навстречу.
Людмила Ивановна зарыдала, схватила крошечный комочек из коляски и рванула в мою сторону.
– Давайте мне, – я даже не думал! Просто выхватил ребенка, плотно укутал в одеяло, прижал к груди и, схватив женщину за руку, потянул к калитке.
Мы бежали вдоль леса, чуть пригнувшись, чтобы затеряться в густых зарослях. Озирался, прикидывая, где заканчивается черта частного сектора, и интуитивно стал приближаться к обочине. И в этот момент около нас затормозил автомобиль Лихого.
Тот, чертыхаясь, выбежал и бросился помогать перелезть через овраг Людмиле Ивановне, а после мы запрыгнули на заднее сиденье и помчались вон.
– Артём… Артём… – женщина рыдала, пряча лицо в ладонях. Она не могла успокоиться, всхлипывала и тряслась.
Её рука так внезапно легла на мою, тонкие трясущиеся пальцы стискивали кожу, впивались ногтями не для того, чтобы сделать больно, а чтобы попытаться поверить, что все это происходит здесь и сейчас.
Она рыдала беззвучно, боясь разбудить внука. Раскачивалась, дергала волосы, прикусывала большой палец и скулила от боли. Не помогали ни вода, ни открытое окно. Пережила жуткий шок, поэтому сейчас пыталась найти точку равновесия и опору.
Я не сразу осознал, что прижимаю к груди ребёнка. Настоящего, живого…
Чуть отогнул край одеяла и замер, наблюдая за тем, как парнишка улыбается во сне. Пухлые румяные щечки, глубокие ямочки, как у его мамы, и длинные светлые ресницы.
Он такой чистый, невинный, непорочный.
Он ещё не ведает, что его отец – ублюдок, для которого чужая жизнь – фантики. И не знает, как хорошо и уютно засыпать на руках матери.
– Тём, куда? – Лихой притормозил, когда мы въехали в город.
– К моим родителям…
Мама Марины напряглась. Остановив истерику, продолжала звонко всхлипывать и икать, не сводя с меня глаз.
– Людмила Ивановна, давайте все разговоры после?
– Давай, – она протянула руки, чтобы забрать малыша, но мальчишка толкнулся ногой, словно протестовал во сне. И женщина успокоилась. Только поправила мою ладонь, сместив её так, чтобы поддерживать шею крохи.
Я, конечно, был готов к любой реакции, но каково же было моё удивление, когда ворота родительского дома распахнулись, и первой на парковку выкатилась детская коляска, а следом уже шел мой папа в сопровождении Голубева.
– Привет, сын, – отец хлопнул меня по спине и заглянул в кулёк. – Добро пожаловать…
– Здравствуйте, – прошептала Людмила Ивановна, а после бросилась на грудь мужу. Голубев прижал жену, да так крепко, будто не видел несколько лет. Он не сдерживал слёз. Ревел, не сводя взгляда с ребенка, мирно спавшего у меня в руках.
– Пап, я могу…?
– Езжай, – отец вдруг смело забрал у меня пацана, затем стянул с плеча вязаный плед, укутал его и уложил в коляску. И кроха даже не пискнул, лишь покряхтел, задрав ручонки вверх. Отец и трижды дед делал это так уверенно, словно всю жизнь проработал с детьми, а не с железом на заводе. – Нас много, не переживай.
– Если что-то нужно…
– Езжай! – рявкнул отец, открывая злость, застрявшую в глазах. – Мы все сделали кучу ошибок в прошлом. Но исправить их можешь только ты, сын…
– Артём, спасибо, – Голубев пожал мне руку. – Марину осматривают врачи, с ней Алиса и София. С главврачом мы договорились, у палаты теперь дежурит охрана. А меня отправили домой… Но я не смог.
– Артём, ты давай-ка мать домой пришли, а то она вторые сутки рыдает. Пусть лучше с мальцом понянчится, а то немолодая уже, – отец подмигнул на прощание и закрыл металлическую калитку на все замки.
Я прыгнул в машину, закурил, пытаясь отдышаться. В зеркале опущенного козырька видел своё отражение. Кровавые разводы на шее от её рук, ссадины от ногтей – результат полного отчаяния.
– Надо организовать охрану, Паш…
– Уже, – Лихой кивнул, и я только сейчас заметил, как дрожат его руки. Друг уложил голову на руль, очевидно, испытывая то же самое, что и я. – Витязь и Туман уже подъезжают. Побудут здесь, пока не приедет ЧОП.
– Спасибо, брат, – я хлопнул его по плечу, не понимая, как отблагодарить за все, что он делает. И Пашка, и Алиска проходили со мной весь этот непростой путь в ущерб своей семье, отдали детей бабушке, чтобы быть ближе, полезнее.
– Левин сказал, что моя любовь – слабое место, куда можно бить бесконечно, и больно будет всегда. А я подумал, что тоже знаю его слабое место, – усмехнулся и откинулся на спинку кресла, наблюдая, как за нами со свистом паркуется тачка Витязева.
– Какое? – Пашка напрягся, заглядывая мне в глаза. – Тём, только не делай глупостей! Не трогай его, потому что не отмоешься. Левины засадят тебя надолго!
– Нет, Паш, убить его будет слишком просто. Этот придурок даже не понял, что сам дал мне иглу, которой можно убить Кощея. Ладно, потом поговорим. Иди, встреть мужиков, а мне выдохнуть нужно.
Лихой нехотя вышел из машины, бегом рванул к высыпавшим друзьям. И этого было достаточно. Всего мгновение, и я перемахнул на водительское кресло, утопил педаль газа в пол, скрываясь за поворотом.
Левин прав…
У любящего человека много болевых точек, и он их все знает.
Из-за той истории и так многие пострадали, потому я больше никем не имею права рисковать!
Внутри разливалась лава ярости. Я еле смог справиться с ней, телефон в руках трещал от силы хвата, но я сумел дозвониться до Алисы, чтобы узнать, как там Марина.
– Тём, она плачет и зовет тебя. Доктору даже пришлось сделать укол, чтобы поспала, – всхлипнула Лиса.
– Звони мужу, пусть приедет и побудет с тобой. А маму домой отправь, пожалуйста, а то там отец, перепуганная мать Марины и маленький ребёнок. Все, мне пора…
– Тёма!!!! – завопила Алиса, срываясь на плач. – Ты что задумал? Не смей!!!!
Я отключился, вырубил телефон, мчась по трассе в сторону мегаполиса, где живёт слабое место нашего бессмертного Левина.
Ехал на автомате. Не останавливался, не пил, не курил… Я просто видел цель, а остальное блокировал.
Мой гнев распаляли воспоминания. Моя сильная девочка шла одна через лес, пытаясь спастись от подонка.
И дело даже не в том, что он искалечил жизнь мне, моим родным и близким. А дело в том, что он на этом не остановится.
Зверь, вкусивший прелесть свежей плоти, уже никогда не будет щипать травку. Осознав, что ушел от ответственности раз, он будет повторять своё преступление снова и снова.
Зачем ему ребенок? Чтобы вырастить подобного себе? Чтобы изуродовать чистую душу? Чтобы стереть то светлое, что передалось мальцу от Марины?
Нет…
Я не заметил, как промчалось время. Тяжёлые мысли плотным кольцом опутали моё сознание. И притормозил я у высокого офисного здания, когда солнце уже закатилось за горизонт. Я знал только адрес офиса, поэтому было важно застать его на месте, чтобы не терять времени на поиски дома.
И удача была на моей стороне…
Ворота подземного паркинга открылись, выпуская сверкающий черный мерин. Утопил педаль в пол, блокируя выезд, и вылетел из машины, отмахиваясь от высыпавшей охраны.
– Разговор есть, – рявкнул я, ныряя корпусом в открытое окно тачки. – И лучше бы вам выслушать меня, многоуважаемый Левин Михаил Юрьевич!
– Хм… Вороной?
Левин старший зыркнул на меня с долей интереса, помедлил, а после дал отбой бугаям, отчаянно пытавшимся откинуть меня от автомобиля шефа. Они заламывали мне руки, били по ногам, но я не чувствовал боли. Внутри тлела бомба, слышался треск фитиля, и если он сейчас заупрямится, то от взрыва пострадают все!
– Ну, садись…
– Нет, говорить мы будем на нейтральной территории, – указал на открытую веранду ресторанчика. – Думаю, вашим хлопцам не составит труда договориться?
Михаил Юрьевич молчал долго. Щурился, то и дело касался пальцами телефона, очевидно, думая позвонить сыну, но отчего-то отдергивал руку.
Любопытство всегда сильнее… Ему нечего бояться, вокруг него толпа охраны и громкое имя, а я – клоп, раздавить которого у него может получиться очень и очень быстро.
А всё почему?
Потому что имя для него важнее всего на свете. Он всю жизнь вкалывал, начиная с должности инженера на мясокомбинате, а потом скачок по профсоюзной линии, и он уже взлетел в космос, оброс связями, знакомствами, знаниями и опытом.
Семья у него всегда была на втором плане. Наверное, поэтому и дети появились только после сорока. Михаил Юрьевич женился на молоденькой актрисе, которая родила ему троих детей, а после свалила строить карьеру…
Но мстительность – главная черта четы Левиных. Поэтому через два года актриса вернулась потрёпанной молью, вымолила прощения и осела в уютной золотой клетке доживать жизнь рядом с престарелым, но очень богатым мужем и не очень любимыми детьми.
– Ну, давай поговорим, – внезапно Михаил Юрьевич вышел, что-то шепнул охраннику, и тот помчался в сторону ресторана.
Мы стояли друг напротив друга, мерились силой взгляда, а когда территория была расчищена и окружена охраной, вошли в здание…
Управляющий лично проводил нас в дальний угол террасы, чтобы никто не мог помешать.
– А ты смелый, – он улыбнулся и махнул официанту, после чего на столе появились две чашки кофе. Старик расслабил узел галстука, предвкушая непростой разговор.
– Отравленный? – ощерился я, прокручивая белоснежный фарфор по блюдцу. – Сдохну быстро или помучаюсь?
– А ты попробуй, и узнаешь, – Левин расхохотался и закурил, пуская кислый сигарный дым. – У тебя десять минут, Вороной, поэтому не теряй времени впустую.
– Что вы знаете о судьбе Марины? – я сделал глоток кофе, закурил и откинулся на спинку стула, успокаивая дыхание.
– Бедная девочка, – старик поджал губы и абсолютно реалистично опустил глаза, пряча сочувствие. – Костя сказал, что ей помогут в Германии. Только вот тебе какой интерес? Они с моим сыном уже долго живут в счастливом браке, и даже внучка родили наконец-то. А ты всё успокоиться не можешь, Вороной? Я же слышал, твои дела в гору пошли, да очень стремительно. Видел я тебя на форуме, поздравляю… Найди себе бабу и живи в кайф. Что, тебе свет клином сошёлся на Марине, что ли?
– А если я вам кое-что покажу? – я пропустил мимо ушей его лесть, полную зависти, ведь мы оба знаем, что его сынуля не смог наладить дело, которое ему передал отец.
Они на грани банкротства, Левин все растряс, потому что не созидатель, а жалкий потребитель. Ещё пара лет, и от империи, которую выстраивал Михаил Юрьевич, не останется и следа! А после такой, как я, молодой и дерзкий, выкупит все за три грошика и начнёт воскрешать то, что было загублено. И старик это знал… Оттого и сыпал желчью, подмечая мой успех.
Я достал телефон, включил нарезку видео с Мариной и положил перед ним.
Старик сначала сморщился в полном неверии, лицо его было холодным, безэмоциональным, но через несколько секунд он полез в карман за очками и сам перемотал видео на начало.
– Что это?
– А это сила любви вашего сына… Он бросил жену в больнице, напев песню про Германию всему окружению. Выкинул, как собаку бездомную, – выдохнул и начал рассказ с самого начала. – Он даже не убил её, не пощадил, а оставил гнить в одиночестве, потому что больная жена ему не нужна.
Левин очень быстро побледнел, почему-то вновь и вновь пересматривал видео, словно пытался уличить во лжи, найти хоть малейшую зацепку, чтобы усомниться в моих словах.
Десять минут давно истекли. Мой телефон нещадно пищал, оповещая о садящейся батарее и входящих звонках. Но Левин по-хозяйски их сбрасывал, снова и снова прокручивая картинку.
– Чего ты хочешь? – прошептал он, а после стал тыкать по экрану, очевидно, отправляя ролик себе.
– В идеале или приближенно к реальности? – черный юмор так и бил ключом. Мне нравилась растерянность папаши, внезапно осознавшего, какого зверя он вырастил своими руками. А ещё тот напрягся, очевидно, уловив смысл слов.
– Я не дам убить своего сына, – прохрипел Левин, отбрасывая мой телефон. – А если попробуешь, то…
– Михаил Юрьевич, а давайте без пафоса? Начистоту. Мне нужно, чтобы от Марины отстали все! Чтобы сынка вашего даже на горизонте не было, чтобы не вставляли палки в колеса правосудию, когда я пытаюсь докопаться до правды. Допускаю, что к случившемуся ваш сын не имеет отношения, и это врачебная ошибка, но тогда почему он прячет анестезиолога? По моим данным он переехал в соседнее государство, даже получил гражданство и спокойно работает в частной клинике…
Я залпом осушил остывший кофе, затушил сигарету, готовясь к очередной порции правды.
– А что вы знаете про скандальное увольнение Голубева?
– А это-то тут при чем?
– А при том, что именно ваш сын свел его с каким-то упырём, после чего с дядьки сорвали погоны. Он же бухает уже четвертый год, пытаясь заглушить несправедливость! Левин подставил его, чтобы лишить основной опоры семью Марины. Зачем им главный прокурор, его связи, его сила и контроль? Теперь он, Константин Левин, главный спонсор и кормилец семьи. Все проблемы может решить взамен на послушание и повиновение. Богом себя возомнил! Вы только представьте, он ломает не врагов… Михаил Юрьевич, он близких ломает, чтобы возвыситься. А как думаете, кто станет следующим?
– Я разберусь, – старик посерел, опустил голову, и его состояние выдавали только руки.
Пальцы сомкнулись в замок, под седой щетиной гуляли желваки, а сам он прятал стыд… Стыд за старшего сына, на которого больше не мог полагаться не из-за того, что он сотворил, а из-за того, что не сказал отцу…
Нет, Левин старший не ангел. Нет в нем ни жалости, ни благородства, ни сострадания. Его беспокоит только доверие, которое он потерял к собственному ребёнку. Он, может, и догадывался, но родителям всегда страшно признаться в своей ошибке.
А сынок его – не ошибка. Это гнойный сепсис, готовый разрушить все на своем пути. И Михаил Юрьевич понял, что как только он, старик, станет ему неугоден, то, скорее всего, с ним поступят точно так же, как и с Мариной. Уютный дом престарелых, но если батя вздумает брыкаться, то и психушка с ремнями подойдёт.
– Развод. Я знаю, у вас достаточно связей, чтобы сделать все быстро и тихо. Если ваш сын начнет сражаться за ребёнка, если будет угрожать и похищать Марину, то видео окажется в СМИ быстрее, чем вы наберёте мой номер. Мне нечего терять… Я теперь умею подниматься наверх, и прошлая жизнь мне не страшна. Забери у меня счет в банке, квартиры и дачу на море – я не сдохну. А вы? Весь бизнес держится на вашем имени, Косте не отказывают только из уважения к вам… А что будет после скандала?
– Щенок, – процедил Левин, так и не решаясь поднять глаз.
– Да. И таким сделала меня ваша семейка, – я встал из-за стола первым. – Михаил Юрьевич, я не шучу… Пусть забудет про Марину и мальца. Но вам, как дедушке, мы готовы пойти на уступки…
– Папа! – голос Левина младшего пронесся по веранде.
А сам он столбом стоял у входа, пытаясь понять, что происходит. Он ждал, что отец посмотрит на него, но Михаил Юрьевич молчал и все так же прожигал взглядом свой телефон, где хранилось доказательство бездушности его любимого сына.
– Какого черта? – Левин бросился на меня, очевидно, думая, что в плотном кольце охраны я ему не посмею навредить. Но не тут-то было…
Левин как топленое масло вошел в мой кулак, в очередной раз взрываясь фонтаном крови. Я схватил его за грудки и с силой врезал коленом, наслаждаясь хрипом боли. Хотелось убить! Размазать в лужицу, которую потом смоют грязной тряпкой!
Внутри все трещало, кости ломило, а из груди рык отчаянья вырывался. Подонок! Выкрасть больного человека, увести и спрятать её ребенка, разрушить семью, заставить подчиниться и обложиться бронёй лжи.
Больной и жалкий трус… Муравей, возомнивший себя хозяином. Но он ошибся… Левин всю жизнь был тенью своего отца, потому и боролся с этим, только методы его гадкие и низкие.
Охрана и правда рванула в мою сторону, вот только Михаил Юрьевич поднялся, удерживая руку в сигнале «стоп». Он подошел ко мне и отдернул от сына.
– Доволен? Считай, что на этом всё, Вороной. Развод будет оформлен через неделю, на ребенка претендовать не будем. А взамен ты не трогаешь моего сына… Конфликт исчерпан?
Я понимал, что это синица в руке, а голубь так высоко в небе… Вот бы схватить его и попытаться свершить правосудие, но ещё я понимал, что Левин старший не позволит этого.
Худой мир…
И, как ни странно, в союзниках у меня тот, кто ещё имеет власть над этим ублюдком.
– Я слово даю, – прохрипел старик и на глазах у своего сына протянул мне руку, чтобы скрепить сделку.
Тот зашипел, попытался встать и броситься на меня, но отец рявкнул, заставляя сына успокоиться. И ведь подействовало…
Трус поджался, заткнулся, и лишь лютый взгляд голосил о ненависти к отцу. Никого не любит… Нет у него ни семьи, ни компаса, указывающего верное направление.
– Поднимись, утрись и не позорь меня, щенок!
– Уговор, – я спешно пожал руку и направился к выходу, ощущая взгляд в спину.
Слабое место Левина – не любимый человек.
Его слабина – имя, власть и деньги.
Вот только это комбо находится в руках его отца. Для Левина отец – тюрьма.
Наверное, поэтому младший ублюдок думает, что любовь – это свобода. Отсутствие контроля, вседозволенность и бесконечность лжи. Когда ты несчастен с детства, когда живешь в тени гениального отца и рядом с нелюбящей матерью, сложно найти правильные ориентиры.
– Поздравляю, мразь, с пожизненным заключением, – процедил я и сел в машину, со смаком закуривая.
Отец с него теперь глаза не сведет и, скорее всего, отлучит от бизнеса. В целом опыт по содержанию в золотой клетке у него имеется, а это лучше, чем каменные стены и черная решётка.
Хотя я до сих пор не понимаю выбора старшего Левина. У него же два сына, так вот младший вполне серьезный и адекватный парень, добившийся многого без помощи бати.
С Егором Левиным мы пересекались пару раз на форумах. Он своего рода стартап-гений. Вкладывается, иногда прогорает, но не падает духом и начинает всё с нуля.
Быть может, старик очнётся и попытается сохранить фамилию, не пряча косяки старшего сына, а просто сменив наместника?
Сука… Нутро до сих пор рвётся. Ощущаю себя завучем, сдавшим хулигана родителям!
А так хотелось хребтину сломать и бросить на опушке непроходимой тайги, чтобы его тело ещё звери месяц драли. Но Левин оказался прав лишь в том, что мне сейчас есть что терять… Слишком многое стоит на весах.
Не мог лишить себя удовольствия ещё немного понаблюдать за дуэлью взглядов старшего и младшего поколения. Сейчас они оба разочарованы друг в друге, оба кипят ненавистью, но за одним сила, а за другим – пустота черной души.
Оба ублюдки…
Только вот старший сильнее и опытнее, поэтому моя ставка на отца.
Но это их проблемы. А меня ждёт Марина.
– Марина, посмотри на меня!
Я был в полной растерянности, потому как ни спокойный шепот, ни угроза в голосе не действовали на Мартышку. Она смотрела в окно, категорически отказываясь слушать меня.
Не радовали её ни благоприятный врачебный прогноз, ни отмена капельниц…
Моя девочка превратилась в ледяную королеву. Да, послушную, робкую, но молчаливую и равнодушную ко всему. Эта палата стала камерой. Если раньше Марине достаточно было близких рядом, но теперь, когда хаос в её голове начал рассеиваться, этого было мало.
После похищения Марину просто не узнать!
Моего появления уже было недостаточно, Марина думала только о своём ребёнке, которому не было места в больнице. Перебирала пальцами детское одеяльце, изредка зарываясь в него лицом, и только тогда улыбалась.
Её улыбка теперь принадлежала только сыну. А остальные стали серой массой, удерживающей её вдали от малыша.
Марина даже бровью не повела, когда человек Левина старшего привёз пухлый конверт со всеми документами.
Я готов был взорваться от счастья, вновь и вновь перечитывая свидетельство о разводе, а она молчала. Меня разрывало изнутри, пока я заполнял документы, чтобы побыстрее избавиться от фамилии Левина, а Марина лишь безразлично дергала плечом…
Физически она восстанавливалась невероятно быстро, вот только моральное состояние её усугублялось просто на глазах.
– Артём, я устала, – с нижних ресниц сорвалась слеза, и Марина зажмурилась, только бы не выпустить этот истеричный поток, разрушающий её изнутри. – Забери меня!
– Мы не можем поехать домой. Марина, нужно просто потерпеть, – держал её ладони, разминая холодные пальчики.
Многое в жизни видел… Но смотреть, как плачет Марина, просто сил не было. Она второй день отказывается говорить, замыкается, кое-как выполняет план реабилитации, а когда я не вижу – плачет. И это рвёт мне сердце на кусочки!
– Я очень тебя прошу, Артёш! Если любишь… – Марина распахнула глаза, да так резко, словно пулю всадила прямо в лоб. Смотрела, не отворачивалась, видел, как она старается зафиксировать взгляд, как «держит» лицо!
Манипуляция чистой воды…
Или попытка узнать ответ на вопрос, который не решается задать.
А знаю ли я ответ?
Сердцем – да. Именно поэтому творю безумие, которое может обернуться бедой для меня и моей семьи. Но проблема в том, что Марина тоже моя семья. И это не столько проблема, сколько данность, в которой я существовал все эти годы одиночества.
Вот только в Москве я жил не один. Нет…
Каждый раз возвращался в дорогую и современно обставленную квартиру, представляя, как моя Мартышка носилась бы по путаным коридорам, высматривая меня в окно. Воображал, как мы садимся ужинать. Марина молчит и делает вид, что зла на меня за трижды гретый ужин, за тёплое вино и подтаявшее в креманке мороженое. Представлял, как каюсь и винюсь перед ней, обещая, что завтра непременно буду дома вовремя.
Но на следующий день всё повторялось. И я словно специально задерживался, потому что эта сцена была особенно яркая, живая и настоящая. Я согревался этими мыслями. И именно они заставляли меня пахать, как проклятого.
Думаете, дурка по мне плачет? Да. Вот только причина всему – любовь.
Никогда не смогу её разлюбить, никогда не забуду её профиль: тонкий носик, чуть вздёрнутую верхнюю губу и белёсую паутинку морщинок вокруг глаз. Не забуду и запах кожи, и ощущение шелка её волос. Когда мы вместе, жизнь становится настоящей, а не выдуманной.
– Люблю. Я очень люблю тебя.
Марина захныкала, как ребёнок, и бросилась обнимать. Сжимала руками шею, словно пыталась задушить. Вновь и вновь повторяла: «Любит… Он меня любит…».
– Тогда забери! Забери отсюда, я прошу тебя.
Моя стена рушилась под мягкостью её тепла. С одной стороны, и так перевёрнутая жизнь превратится в череду постоянных разъездов: врачи, процедуры, поездки в реабилитационный центр. Но с другой стороны… Я смогу успокоиться, зная, что Мартышка под присмотром. Никто не будет охранять её так, как родные и близкие… А это очень важно, особенно сейчас.
– Я поговорю с Семёном, но, если доктор запретит, ты прекратишь рвать мне сердце. Договорились? – протянул ей руку, ожидая, пока она пожмёт её в знак согласия.
– Так… Что за спор? – именно в этот момент в палату вошёл врач. – На кого мне делать ставку? Мариночка, добрый день. Как вы себя чувствуете?
– Домой хочу, – Мартышка пожала мне руку и упрямо посмотрела на доктора. – Можно?
Семён Семёнович оторопел, явно не находя нужных слов.
– В целом, держать я вас тут силой не имею права. Но и про исцеляющие стены дома тоже знаю, – мужчина откашлялся и присел в кресло напротив. – Можно устроить эксперимент. Неделя дневного стационара. Как тебе компромисс? Утром приезжаешь, а вечером я буду отпускать тебя домой. Идёт?
– Идет…
Я просто наблюдал, затаив дыхание. Мартышка так сильно старалась говорить четко, связно и уверенно, словно вновь обрела веру. Но на самом деле у неё была причина стремиться вернуться домой. И этой самой весомой причиной был её сын.
– Спасибо, – Марина снова прижалась ко мне, уткнувшись носом в шею. Но вдруг она напряглась и отпрянула. – От тебя дымом пахнет!
– Курить выходил, – заправил выбившуюся прядь волос, поцеловал в кончик носа, выдавив из себя улыбку.
– Что ты сделал? – прошептала Марина, пока доктор давал указания медсестрам. – Это не запах сигарет… Артём, что ты сделал?
– Я люблю тебя… – и пришла моя очередь манипулировать, чтобы только не возвращаться к этой теме.
После долгого разговора Семён Семёнович оформил документы для перевода в стационар. А приехавшие Алина и Софа, вместо того чтобы кормить Марину домашним обедом, бросились собирать вещи. Девчонки восторженно шушукались и звонили родителям, предупреждая, что Марину отпустили домой. А моя девочка смеялась. И уже через два часа мы все вместе шли в сторону парковки.
Марина всю дорогу держала мою руку, с интересом наблюдая за проносящимся за окном городом. Иногда улыбалась, хотела что-то сказать, но обрывала саму себя. Словно пыталась насладиться этим моментом.
Я интуитивно ехал в сторону родительского дома, где плюсов было больше. Природа, чистый воздух, пространство, позволяющее организовать быт, ну и территориальная близость Лихих и родителей Марины.
Когда мы свернули в переулок, Марина не выдержала и расплакалась. Сначала оттого, что узнала наш дом, а потом – когда заметила детскую коляску, которую покачивала её мама.
Во двор высыпали все. Родители стояли плечом к плечу, друзья скромно топтались у калитки, приехал даже мой брат со своей семьёй. Они собрались не чтобы поглазеть, а чтобы показать, что мы – единое целое.
Не горе объединяет, а желание усилить близкого человека, подставить плечо.
Момент, когда Марина взяла на руки своего ребёнка, никогда не сотрется из памяти. Её счастливое лицо просто сияло, глаза впервые за долгое время сверкали, а в руках была такая твёрдость, боязнь навредить… Она держала себя, контролировала каждое движение, с любовью рассматривала милое личико мальца, пытаясь насмотреться, наполниться теплом материнства. Но этого было мало.
Мой брат, Тигран, сам предложил помощь. Забрал ключи от моей новенькой квартиры и освободил крыло, в котором жил с женой и двумя сыновьями, для нас и родителей Марины.
Но в целом, когда стало понятно, что отсюда мне в ближайшее время не уехать, нужно было начать искать другой вариант жилья. Сразу этим займусь… Как только доделаю незаконченные дела.
– О чём думаешь? – Лихой подошел со спины, застав меня врасплох. И это явно и было его планом.
– О белочках, – я рассмеялся, потому что Лихой слишком хорошо меня знает, чтобы ходить вокруг да около.
– Я сегодня новости смотрел, так ты представляешь, у Левиных за ночь сгорело два особняка, – Лихой с нескрываемой злостью отчеканил то, что его беспокоило. – Радио и все паблики просто пестрят фотографиями, а вот ты молчишь…
– Бедолаги… Но ничего, уверен, что у них много пристанищ за чертой нашего города. Кто-нибудь да приютит, – прокрутил шампуры, вдыхая волшебный аромат жареного мяса.
– Не делай из меня дурака! Почему ты ничего не сказал? Почему опять поехал один? – Лихой схватил меня за плечо, заставляя посмотреть ему в глаза. – А если тебя кто-то видел?
– Ты из-за меня уже однажды чуть не потерял ребёнка, Паш. А жизненные уроки я учу на отлично, и подобного больше не повторится. Сам отвечу за всё!
– Придурок упёртый! А если бы тебя подстрелили?
– Да не делал я ничего. Это белочки неаккуратно курили на их участке.
– Знаешь, а я тебе завидую. Ни Левин, ни то, что произошло, не смогли потушить в тебе азарта. Если Вороной чего-то хочет, то он не говорит об этом, а делает. Под тобой всегда земля полыхает! Если ты ненавидишь, то даже небо трещит от напряжения!
– А если люблю? – мне вдруг стало так смешно, что еле сдерживался.
– А любовь твоя ядом в крови блуждает. Я ненавидел тебя за то, что ушел… Но все равно знал, что рано или поздно простишь! – Пашка вдруг обнял меня, усиливая хват на шее так, что этот жест был больше похож на удушающий приём. – Горбатого могила исправит, Тём… Но ничего, я помолюсь о тебе, – хрипло рассмеялся Пашка.
– Спасибо, друг, за то, что не опускаешь руки, пытаясь излечить мою душу. А ведь я тоже молитвы вспомнил… Ещё никогда так не молился о здравии человека, чей сын сломал наши жизни, – мы стояли у зоны барбекю, наблюдая за суетой на заднем дворе. Женщины накрывали огромный стол, дети гоняли мяч, а дедушки, что-то эмоционально обсуждая, катали детскую коляску вдоль забора.
– Думаешь, это затишье? – Пашка открыл мне бутылку пива и сел в кресло.
– Старик уйдет, а вот Костик ни за что не угомонится, пока не отберёт ребёнка…
– Это не его сын, – тонкий голос Марины донёсся откуда-то издалека. Дернулся, когда заметил её на скамейке в укрытии пышного куста гортензии. Она болтала ногами, пристально наблюдая за коляской, словно её в любой момент могли украсть. И черт его знает, сколько она тут сидит…
– Что?
– Стёпа не сын Левина…
Глава 24
– Левин не может иметь детей, – Марина медленно встала и прямо босиком пошла по тропинке, засыпанной белоснежной галькой. Она морщилась, улыбалась, но продолжала идти. – Чтобы родить Стёпу, я пошла на ЭКО. Об этом никто не знает. Левину очень нужен сын, дабы окончательно получить наследство отца. Это была сделка… Он отпускает вас из тюрьмы, а я рожаю ему сына.
Пашка очнулся первым и убрал подгорающее мясо на металлический поднос, затем присвистнул, подзывая жену, и передал его ей.
Всё как в тумане было. Марина не просто говорила, она чеканила факты с такой твёрдой сухостью, что даже сомневаться в истине не приходилось.
– Почему ты согласилась? – Пашка протянул ей руку, помогая сесть в кресло рядом с нами.
– Потому что вскоре к вам должен был присоединиться Тигран, ну а следом и отец, – Марина кивнула в сторону моего младшего брата, так заливисто смеющегося в кругу детей. – Он бы всех посадил… Левин готовился долго, рыл информацию, пока мы просто жили, даже не думая, что сбиваемся в самом центре капкана. Мы заключили сделку. Он не трогает меня, а я слушаюсь и не пытаюсь сбежать. Маленькая ручная собачонка. Послушная, покорная. Знающая, где её место…
Меня словно в прорубь столкнули, а потом вытащили и сразу в печку закинули. Ощущал, как покрывается копотью душа, как сильно болит сердце, как все тяжелые мысли обретают свободу.
Я не просто услышал правду. Я убедился в своих догадках, что так навязчиво преследовали меня всё это время.
Дурак! Ну, какой же я дурак! Нужно было вернуться, нужно было найти её и потребовать бежать со мной. Левины в Москве не имели никакого влияния, а значит, и вреда не могли причинить…
– Нет, Артём, – Марина словно мысли мои прочитала. Протянула руку, а когда я вложил ладонь, она сжала пальцы, подтянула меня к себе и поцеловала в костяшки. – Я бы не пошла с тобой… Я бы никогда не рискнула нашими семьями. Если вначале теплилась надежда на чудо, то когда Левин сделал всё, чтобы убрать отца с должности, отлучил его от власти, опозорил, лишив связей…
– Марина, но со всем можно бороться, понимаешь? Получилось сейчас, получилось бы и тогда! – я сел на корточки, пытаясь увидеть в её взгляде хоть каплю сожаления.
– Артёш, у нас получилось через семь лет, потому что и ты, и Пашка, и папа на свободе, – она целовала моё лицо, заполняя своим ароматом каждый миллиметр кожи. – Я уверена, что ты поступил бы точно так же! Разве ты бы смог жить, зная, что мог сберечь любимых, но струсил? Вороной, не лги себе… Ты бы сделал то же самое!
– Ты всё вспомнила? – осенило меня, когда её поцелуи стали все быстрее. Она будто скинула оковы глубокого сна и пыталась насладиться этим мгновением, но уже осознанно.
– Когда очнулась в его доме. Меня тогда страхом пробрало, что больше не увижу тебя, а дальше картинки посыпались. Я не сразу поняла, только потом, в больнице, начала собирать пазл, – Марина перетекла мне на руки, прижимаясь к груди. – До сих пор напарываюсь на какие-то мутные пятна. Не помню, где мы жили, не помню, чем занималась, не помню роды, но тот вечер, когда Левин явился ко мне домой, так четко стоит перед глазами. Я всё роюсь в памяти, но порой на воронки зыбучего песка натыкаюсь, и если вовремя не отойти, начинаю тонуть! Мысли путаются, сознание плывет, а реальность в муть тумана превращается. Алина говорит, что это моё подсознание блокирует то, чему не пришло ещё время…
– Времени у нас с тобой вагон, Мариш. Не переживай… Только почему ты мне этого не рассказывала? Почему молчала? Ты говоришь так четко, так связно, – я просто поверить не мог, что слышу её речь.
– Пыталась сама понять, что произошло. Но оказалось, что моя жизнь идет только рядом с тобой. Мне не страшно, мне тепло и спокойно… Артём, не дай им забрать нашего Стёпку! Я не смогу без вас, понимаешь? Не смогу…
Жизнь иногда преподносит такие сюрпризы, что голова идёт кругом. Всё это время я боялся, что Левины очнутся и придут забирать своего наследника. Пытался сложить пазл, даже не догадываясь, что самый главный кусочек хранит у себя Марина.
– Это же ты поджог дома? – шепнула она на ухо, чтобы никто не услышал.
– Это белочки, Мариш. Я тут ни при чем…
Наша жизнь дала крен. Но не такой, чтобы корабль затонул, а такой, что вековые куски льда расступились, выпуская нас в теплые воды океана.
После услышанного уже ничего не пугало. В Марине словно тумблер переключился. Она категорически отказалась жить отдельно, поэтому с того самого дня мы спали в одной комнате, на одной кровати, крепко сцепив руки. А у стены стояла колыбелька, где сопел Стёпка…
Малыш оказался спокойным, сообразительным, и совершенно не был похож на крикунов, добивающихся своего зубодробительной истерикой. Стёпа довольно быстро признал в Марине маму, поэтому не упускал её из вида. Они могли часами смотреть друг на друга, заставляя всё окружение рыдать от умиления.
Но даже в самый погожий день на голубое небо набегает тучка. И наша тучка случалась вечером, когда родные по очереди пытались справиться с его истерикой перед купанием. Малец просто заходился рёвом, пока не начинал захлёбываться. Это был ад…
Но всё оказалось проще простого. Просто Стёпка давно выбрал себе банщика, в руках которого ему было спокойно. И этим умельцем оказался я…
Парень не издавал ни звука. Спокойно барахтался в ванночке, улюлюкал, разглядывал меня, как дознаватель в отделении полиции, а потом одаривал искренней улыбкой.
Мы порой и засыпали втроём. Степа, Марина и я…
Семьёй можно стать, не имея ни одного схожего кода ДНК.
А скотиной может оказаться тот, кто читал тебе сказку на ночь.
Мир злой, опасный, но только тогда, когда ты теряешь свою семью, когда опускаешь руки, решив больше не бороться. Но эта история не о том…
Впереди нас ждёт не просто борьба, а настоящая драка. И только оказавшись дома, Марина осознала это в полной мере.
Она училась самостоятельности, как первоклашка. Просыпалась по будильнику, кормила Степку, принимала душ, а после шла на лужайку у дома и делала зарядку. Мы не тревожили, потому что главный путь к здоровью – гармония со своим телом. Ей только нужно поверить, ощутить силу, признать слабости…
И когда наша жизнь встала на рельсы, когда каждый член семьи понял свою функцию, принял своё место, начались чудеса.
Сначала подвернулся дом, который мы тут же купили. Большой, просторный, а ещё по соседству с Лихими и родителями. Чтобы переехать, нашей огромной семье понадобилось всего несколько дней. И именно тогда у Марины снова произошел скачок прогресса.
Она все твёрже стояла на ногах, а по вечерам стала сама гулять по посёлку с коляской. Марина делал вид, что не замечает конвоя безопасности, а мамы и папы прятались по кустам, только бы не потревожить.
А ещё через неделю сюрпризом нас ошарашили родители Марины. Они продали квартиру и купили участок прямо напротив, где уже вовсю возводится небольшой домишко.
Мне пришлось перевезти головной офис в родной город, оставив в столице только небольшой представительский штат. Сначала было страшно уезжать из дома, я даже хотел установить камеры, чтобы в режиме онлайн наблюдать за происходящим, но так вышло, что Марина никогда не оставалась одна.
И нам всем даже стало казаться, что буря позади. Что мы никогда не увидим этого урода, но как бы ни так…
Глава 25
Я медленно покачивался в своём кресле, осматривая новый кабинет с видом на море. Офис уже с утра гудел привычным монотонным звуком, а в приёмной расхаживала гордая Софа, выбившая себе должность моей личной помощницы.
Мне нравилось наблюдать, как в сестре проявляется какая-то твердость, тяга ко всему новому, отчаянное желание занять своё место в этой жизни, осознав, что уже никуда не нужно бежать.
И стоило мне произнести эти слова, как из приёмной донёсся короткий вскрик.
В три шага преодолел пространство, распахнул дверь, наблюдая, как у порога замер ошарашенный Левин.
– Соня, вызови охрану, – я готов был Богу молиться за то, что он привёл эту тварь ко мне.
Шальной взгляд, рваные движения, частое подёргивание галстука, словно ему воздуха не хватало рядом со мной.
Левин сдал… Похудел, высох, превратившись в пугающую мумию.
С того дня, когда мы виделись в последний раз, прошло слишком много времени, вот только злость до сих пор зудит во мне. Сжигая их шикарные дворцы, я думал, что станет легче, что боль отступит, но нет… Она сжирала меня всё это время, как червяк – сочную сливу.
А тут сам пришёл… И старик Левин не скажет ни слова, ведь держаться вдали друг от друга было его условием! Как по мне, так нужно было убить его прямо там!
– Я поговорить! – Левин вскинул руки, демонстрируя, что чист, что пришел один. – Вороной, просто поговорить. Скажи сестре, чтобы не дёргала охрану просто так.
– Мне не о чем с тобой разговаривать, Левин. Проваливай из моего офиса и никогда не попадайся, потому что жив ты только благодаря своему отцу.
– А ты бы меня раздавил, да?
– Да, – признался, и как-то легче стало.
– Хм… Считаешь, что можешь выбирать, кому жить, а кому нет? Тогда чем же ты, гребаный святоша Вороной, лучше меня? Тем, что врешь, прикрываясь смыслами и благими намерениями, а я говорю правду? – Левин наслаждался истерикой Сони, медленно скользил по ней взглядом, но вдруг она замерла, а через мгновение и вовсе приосанилась, заходя мне за спину.
– А что для тебя правда?
– Воооот…. Вороной, а ты не так безнадежен, как я думал! – он рассмеялся и сел в кресло, которое после этого пыхнет пламенем на заднем дворе, чтобы спалить его ублюдскую ауру. – Ты понял, что правда – это то, во что верят люди. А за деньги люди способны верить во что угодно. Вот и старик Голубев поверил, что ты обнёс его коттедж, и Лихой твой поверил, что лучший друг просто свалил из города, забыв промычать: «Аривидерчи…». А сказать, что было бы с Тиграном, не согласись Марина на свадьбу? Его бы обвинили в изнасиловании, и поверь, ваше окружение приняло бы это за истину по щелчку моих пальцев. Я диктую правду, а ты зашел на мою территорию…
– Я вернулся домой! И именно поэтому ты боишься, – взглядом указал сестре на дверь своего кабинета, а продолжил, лишь когда щелкнул замок. – Ты знаешь, что я слежу за каждым твоим шагом, молясь лишь о том, чтобы оступился. И дождался… Знаешь, Левин, ты повёрнут на контроле других. Тебя чужие жизни волнуют сильнее, чем собственная. Чужой бизнес важнее, чем свой. И именно на этом ты и погорел. Уже четыре года я скупаю акции твоей строительной компании почти за бесценок. Череда проверок, судебных исков, море гражданских дел по нарушению сроков сдачи…Я терпеливо ждал, когда настанет день, когда ты просчитаешься…
Левин застыл, пытаясь понять, о чем я говорю. Очевидно, сценарий его появления был изрядно испорчен, а импровизировать этот придурок никогда не умел.
– Ты, наверное, думаешь, почему я тебя не убил тогда, когда понял, что это ты сломал жизнь и мне, и моим близким? Думал, что я стал трусливым, как только появились деньги, и теперь мне есть что терять? Нет… Я ждал твоей ошибки. И ты её сделал. Чтобы залатать дыры, ты слил большой пакет акций за бесценок, потому что боялся гнева отца. Их и брать никто не стал, думая, что твоя фирма горит и полыхает, а вот я взял… И теперь «Империум» мой. Контрольный пакет голосов, а на следующей неделе – совет директоров, на котором тебя выкинут, как использованный гондон… Но и это не всё. Я долго инвестировал в твоего брата. Егор отличный парень, да и чуйка с мозгами у него работают как надо, поэтому твой папа так спешно передал все в его руки. Но и тут косяк…
Я оттолкнулся и двинулся на этого жалкого червяка, вдруг осознавшего, что картина мира, которым он хотел владеть, лопнула. Он побледнел, когда до его пьяного сознания дошла суть… А суть в том, что я, Вороной Артём, злейший враг, вдруг стал хозяином их бизнеса.
– Да… Ты уже всё понял, правда? – я рассмеялся, наслаждаясь его злой мордой. – И дело твоего брата тоже моё… Вы, Левины, всё потеряли. И виной стал ты… Ты забрал у меня любимую женщину, сломал жизнь, стёр краски, заставил убивать себя день за днём, но я вернулся и забрал то, что ты ценишь больше всего в этом мире – деньги, статус и власть…
Левин дышал, как загнанный лев. Глаза бегали и медленно наливались кровью. Ненависть вскипала, туманила голову, заставляя делать глупости. И этого я ждал тоже.
– Это ещё не конец! – Левин взвыл, схватился за волосы и начал раскачиваться из стороны в сторону, как обезумевший.
– Нет, вот теперь точно конец…
Я ещё долго наблюдал за тем, как выбежавший из офисного здания Левин бьет ногой по крылу своей дорогой тачки. От него шарахались прохожие, туристы, а зеваки-водители притормаживали, чтобы рассмотреть безумие взрослого мужика.
Он не унимался, орал, пугал людей и лупил по двери, оставляя после себя уродливые вмятины.
Ему плохо, страшно и непривычно. Но и с этим придётся свыкнуться. Левин думал, что как только старик сыграет в ящик, то он снова заявится кошмарить мою семью. А выяснилось, что его благополучие теперь зависит от меня.
Мне не было его жаль.
Холодный, расчетливый, но при этом глупый человечишка, лишенный морали и ориентиров. Сейчас он будет думать, где совершил ошибку, а я отправлюсь домой, где меня ждут родные.
Это моя гармония. Это моя сила, которой он попытался меня лишить.
***
– Сонь, ты подготовила документы на Голубева? – отбросил телефон, запретив уведомления. Это стало привычкой, потребностью. Выезжая из офиса, обрубал связь, чтобы не нести мусор домой.
– Да. Я уже ему позвонила и сообщила, что завтра его первый рабочий день, – Сонька была необыкновенно молчалива, смотрела в окно машины, изредка покусывала палец и старательно пыталась не сталкиваться взглядами.
Перемены в её поведении начались с того дня, когда в наш офис заявился Левин. Охрану я усилил, сегодня закончили монтаж пропускной системы, а вот сестра до сих пор словно живёт в стрессе.
– Это я…
– Что ты? Сонь, давай, выкладывай, а то я спать скоро перестану из-за шороха твоих мыслей.
Сестра вздрогнула, как от удара, но продолжала мучительно долго молчать, натягивая и без того мои расшатанные нервы на секиру. И лишь за несколько метров до поворота к дому она попросила остановиться, решившись на разговор.
– Я – нулевой пациент, да? Если бы я тогда не струсила, если бы сделала, как ты говорил, то ничего бы этого не было!
Сестра заскулила и спрятала лицо в ладонях.
– Сонь, это я сейчас могу нагнуть и его, и его папу, потому что эти семь лет только и делал, что искал людей, которые могут мне помочь. А тогда всё было иначе. Отец – инженер на заводе, мама – учитель истории. Что мы могли тогда? Знаешь, держа на руках засыпающего Стёпку, я даже немного понимаю маму. Ей не хотелось, чтобы ты проходила через весь тот ад. Допросы, освидетельствования, показания в суде. Это сейчас кажется, что всё просто, и мы упустили возможность посадить преступника, но тогда… – я выдохнул и обнял сестрёнку, прижимая её к себе так крепко, как мог, чтобы почувствовала, что не одна она. Не одна… – Могло быть иначе, могло быть хуже, но могло и ничего не измениться. Люди слишком глупы, чтобы думать наперёд.
– Но сейчас… Я же слышала, что ты сделал с этими уродами за Марину! Разрушил дело их жизни, заставил если не уважать, то как минимум бояться, – она горько всхлипнула, разрывая моё сердце пополам. А я вдруг осознал, что безумно устал видеть слёзы на лицах родных. Устал…
– Я сделал это за нас всех. Не только за Марину. А особенно за мою любимую сестричку.
– Честно?
– Честно, – поцеловал её в лоб и дёрнул за толстую косу. – Хочешь мороженого?
– Шоколадного?
– И шоколадного тоже…
Мы взялись за руки и пошли в сторону парка отдыха. Всем нужно плечо, опора и буфер безопасности, в котором можно дышать, не как в безвоздушном пузыре. Родной человек рядом – лечебная барокамера, способная заживить раны.
Я отошел всего на несколько минут к киоску с мороженым, а когда обернулся, увидел абсолютно бледное лицо сестры. Соня смотрела в экран телефона, закрыв ладонью рот.
– Что случилось?
– Артёёём…
– Соня, говори!!!! – заорал я, уже представляя, что меня ждёт новый удар.
Но вместо ответа сестра протянула мне свой телефон, их которого доносился сухой голос диктора новостей.
– Прощай, мой враг…
Глава 26
Марина
Утреннее солнце разливалось по стенам спальни.
Я ждала этого момента больше всего.
Скользила взглядом по профилю Артёма, боясь потревожить его сон.
Дыхание его было тяжелым, рваным, немного беспокойным. Я только и думала о том, что именно творится у него в душе. Он никогда не покажет усталость, боль, страх. Он не такой…
Артём как паровоз, тянущий на своих плечах всех и вся. Ни капли сомнения в своих силах, ни сантиметра отступления. Только вперёд!
Рассматривала его руку, зная, что стоит мне шелохнуться, как пальцы сожмутся в крепкий замок, чтобы не отпустить меня. Оттого и не двигалась…
Боже, как долго я об этом мечтала! Только Артём был тем аккумулятором, что не дал мне сдохнуть от боли и разбитого сердца.
Он – моя любовь, моя жизнь, мой воздух. Только его слова несут какое-то целебное действие. И только его касания затягивают раны.
Это была любовь с первого взгляда.
Мы с девчонками, наплевав на запрет родителей, пошли на волнорезы. Это было так классно – знать, что можешь нарушить правило, и никто об этом не узнает. Внутри все вскипало от адреналина, я порхала, как мотылек, ощущая мокрые склизкие камни под ногами.
Всего один неаккуратный шаг, и я провалилась. Нога застряла между валунов, а вытащить ее я не могла из-за резкой боли. Лодыжку простреливало, она отекала буквально на глазах, приобретая ужасающую синюшность.
И вот тогда стало по-настоящему страшно.
Подруги заорали, пытаясь привлечь внимание взрослых, но вдруг море стало сокрушаться на нас ударами волн. Кто-то причитал, что надо бы вызвать скорую, кто-то просто глазел… А Артём бросился ко мне, аккуратно освободил ногу и на руках нес до самой больницы.
Смотрела в его глаза, слушала дыхание и не издавала ни звука. Представляла его принцем, спасающим принцессу из лап дракона, и изредка прижималась носом к колючей щетине.
Я тогда впервые ощутила странный жар, промчавшийся по всему телу. От пяток до макушки! Это было как озарение, как удар молнией… В глазах песок, в голове туман, а на языке миллион вопросов. Но мой спаситель молчал, лишь изредка осматривая меня без особого интереса. Я для него была глупой девчонкой…
Когда в травмпункт приехали родители, Артём исчез, а я начала рыдать. Не знала ни его имени, ни фамилии… Он был видением: коротким, сильным и почти сказочным.
Но судьба сыграла в «кости», и через несколько лет отцу выделили дачный участок недалеко от города, вот там и выяснилось, что справа от меня живут Артём и его семья, а слева… Левины.
Коварство судьбы. И ведь так и получилось! Я долгие годы была где-то посередине, как канат, который перетягивают ради спортивного интереса. Или как наковальня, позволяющая сотворить из калёного железа вычурную форму. Только поняла я это, когда стало слишком поздно.
Родители души не чаяли в Косте Левине, вновь и вновь повторяя, что вот это настоящий мужчина, что с ним я буду как у Христа за пазухой. А Вороной – хулиган и разбойник…
Вот только теперь тот хулиган и разбойник спас меня по-настоящему. Не побоялся поставить на кон всё, что у него было, не стал припоминать обид моим родителям. Он принял нас всем своим огромным хулиганским сердцем.
– Марин, хватит, у меня скоро дыра во лбу будет, – Артём вдруг дернулся, сгребая меня в свои объятия, перекатился, вжимая в матрас, и навис, как любил делать это по утрам.
И я тонула… И снова этот жар, что стрелял по нервам, и накатывающиеся слёзы счастья, и навязчивые слова любви вертелись на кончике языка.
В эти моменты я проклинала своё непослушное тело! Мозг уже вспомнил, как хорошо было с ним, вот только моя слабость до сих пор гудела тремором в мышцах, напоминая о случившемся.
– Вороной, я так тебя люблю… Ты – мой принц, – слезы заструились по лицу, путаясь в волосах, а я все целовала и целовала его мягкие губы.
– Мартышка, твой принц уже давно вырос, поэтому называй меня королём, что ли, – он рассмеялся, быстро перекатился и усадил меня сверху, по привычке подставив руки так, как я люблю. – Не иначе ты решила соблазнить короля?
– Что, я зря родителей на дачу со Степой отправила?
– Боже, что я слышу? – голос его стал бархатным, нежным, хрипловатым от бурлящего возбуждения.
Качнула бедрами, наслаждаясь твердостью эрекции. Не удержала стон и вздрогнула от резкой пульсации внизу живота. Реакция была яркая, нестерпимая, она просыпалась медленно, но теперь меня накрывало с головой. Я, как оголодавшая кошка, требовала любви и близости.
– Заткнись, Вороной… – шептала, помогая стянуть с себя шелковую сорочку. – Полгода прошло, а ты всё никак не наговоришься…
– Выходи за меня, Мартышка.
– Только если прямо сегодня!
Эти слова стали традицией, началом конца… Но такого приятного, головокружительного, яркого.
– Зараза, – он помог и приподнял бёдра, позволяя ощутить всю силу его желания.
Это медленное танго страсти, воронка зыбучего песка и сжирающая всё на своём пути лавина. Вороной – пламя. Его касания теплые, ласковые, но как только он убирает руку, меня льдом сковывает.
– Моя девочка, – ласково прошептал он, перекатываясь по кровати, и вот я уже лежу под ним. – А если отлучить тебя от секса? Сдашься? Выйдешь замуж?
– Фу, как не по-мужски… Ты не помнишь, что сказал врач? Секс – лучшая стимуляция. А отлучишь – я и пальчиками неплохо стравлюсь, – врала… говорила такую ерунду, зная, что он сейчас вспыхнет потоком неукротимой фантазии.
– А ну покажи, – Тёма рывком стянул с меня шёлковую сорочку, заполняя спальню треском ткани. Подтянул мои ноги, медленно раскрывая меня…
И я вспыхнула. Его взгляд скользил по вздымающейся тяжелыми вздохами груди, по животу, замирая на пульсирующей промежности.
Врала, потому что только с ним я ощущала себя женщиной. Настоящей, красивой, желанной… И только он мог принести удовольствие в мою жизнь, только в его руках были те злополучные маркеры, превращающие раскраску в сочный комикс.
Но я была слишком упряма, чтобы сдаться. Пробежалась пальчиками по животу, очертила грудь, сжала соски, выгибаясь ему навстречу. Хотела, чтобы он тут же сдался, но Вороной замер каменным изваянием… И лишь его крепкий стояк изредка касался нижних губ, дразня меня обещанием.
Скользила ногтями по коже, раскрыла губы, впуская пальцы, а когда услышала громкий протяжный выдох, и вовсе раздухарилась. Меня несло так, словно я порнушки пересмотрела! Всасывала свои пальцы, облизывала, звонко причмокивала, наблюдая за его реакцией.
– Нравится, Артёш? – выдохнула и начала медленно опускать руку. Под ладонью пульсировал живот, физически ощущала своё напряжение. Пальцы заскользили по складочкам, смешивая слюну с влагой. Её было так много…
Мне было и стыдно, и хорошо одновременно. А подначивал меня восторг в его глазах. Это был какой-то новый уровень доверия. Новая ступень, которую мы преодолеваем вместе.
Удар пальцем по клитору, и меня подкинуло от спазма. Хватала воздух, путаясь в странных ощущениях. Задыхалась, думая лишь о том, что без него холодно и одиноко. Но не останавливалась… Скользила, раздразнивая саму себя. То погружалась в тепло плоти, то снова игриво ласкала комочек клитора.
– Какая ты коварная, – Вороной рванул вперёд, накрывая меня своим телом. Его губы обрушились на мои, утягивая на дно похоти.
Меня просто трясло от спазмов! От желания его ласки! И он дал…
Поцелуи сменились укусами, он их щедро рассыпал по коже, чередуя так, что я просто потеряла опору. Зависала где-то в космосе и тонула в путаных мыслях.
Сильные горячие ладони скользили по силуэту, разгоняя кровь. А когда его губы накрыли клитор, я просто не выдержала и взвыла.
Только моя реакция вызвала в Артёме новую волну возбуждения. Он мучительно втягивал клитор, скользил языком, ласкал губы, томительно играя пальцем по плоти. Толчок, и я вспыхнула спичкой…
Не было сил орать, просто потеряла пространство, время, место…
Спазмы накатывали волнами бушующего моря. Смывали неуверенность, страсть, зажатость. Он открывал меня для себя постепенно, с особой бережностью, но не в постели…
Тут Вороной превращался в демона. Порочного, ненасытного, страстного.
– Вот как хорошо моей девочке, – нашептывал он, упираясь бархатистой пульсирующей головкой. Нарочно поигрывал с болезненно набухшим клитором, чуть растягивал меня, но снова отдалялся, играя на контрасте ощущений.
– Вороной!!!! – взвыла я и сама толкнулась бёдрами, зная, что он уже не сможет отказаться.
Наш секс был интенсивнее занятия у реабилитолога. Те нагрузки были изнуряющими и монотонными, но то, что творил Артём в постели, было запредельным адом!
Он вновь и вновь менял позы, заставляя меня напрягаться всем телом. Словно случайно касался ладонями мышц, с силой разминал их, растягивал, заставляя признать власть его рук.
Мой принц…
– Я не могу… Не могу… – хрипела, задыхаясь. Стискивала зубами подушку, из последних сил напрягала руки, удерживая себя на весу, но через секунду все погасло. Темнота накрыла меня с головой, оставляя лишь в ушах нервное: тух-тух-тух…
– Можешь, Вороная! – прошептал Артем и рывком приподнял меня, прижимая спиной к своей груди. Он истязал, а после нежно целовал. Трахал так, будто это наш последний раз! Его ладони вжимались в мой живот, контролируя жесткость толчков, а пальцы настырно и одуряюще смертельно скользили по клитору.
– Пойдёшь замуж?
– Да я уже Вороная! – завывала я февральской вьюгой, выгибалась, хваталась за его шею, подстраиваясь под темп его казни.
– Мало… Мне тебя всегда будет мало…
Меня разрывало, голова кружилась, мысли растворялись, как лакмус в соляной кислоте. Тянулась к его губам, хваталась за шею, превозмогая боль. Эти поцелуи несли в себе больше обезбола, чем капельницы. Скольжение языка, толчки в такт бедрам. Он рычал, прикусывал губу и отпускал, чтобы сменить угол, и я снова подыхала…
Стонала и захлёбывалась в ощущениях счастья. До потери сознания, до отупения в голове, мышцах, в чувствах.
– Марина… Марина…
Артём вновь и вновь повторял моё имя, фокусируя внимание. Дурачок… Он думает, я ещё могу потеряться во тьме. Нет… Рядом со мной самый яркий маяк.
А после мы вместе принимали ванну. Лежали в шапке пышной пены, жались друг к другу истосковавшимися воробьями и болтали обо всём на свете.
Он был со мной рядом, когда даже я сама не верила в будущее. Жила в темноте, плутала по чаще потерянной памяти, выныривая лишь ненадолго, чтобы позвать принца.
Артём не бросал меня, терпеливо выносил все истерики и минуты отчаянья. Прошел со мной весь сложный путь восстановления, наплевав на слова врачей.
Все в один голос утверждали, что он сдастся, что устанет и вернётся к своей привычной жизни, где нет навязанной ноши. Мужики просто неспособны жить в таком режиме. Нет у них этого гена самопожертвования!
Ну, кому нужна калека?
Кому нужна обуза?
Молодому красавцу стоит щелкнуть пальцами, чтобы у его ног оказались десятки трепещущих баб. Но он выбрал меня!
Но все так сильно ошибались…
Это Вороной. Под ним и почва полыхает торфяником, а в руках железо гнётся.
Когда любишь – не думаешь о страхе. Ты просто прёшь вперед, будучи готовым ко всем трудностям.
А наша любовь она бесконечна…
Глава 27
Спустя два года…
Вороной
– Тём! Стёпа отказывается есть без тебя, – под грозным тоном Марины слышался еле скрываемый смех. Она развернула камеру так, чтобы мне было видно нарушителя порядка.
Стёпка гонял по дому на велосипеде, заливаясь смехом, а за ним носилась Дашка Лихая.
– Так, Степан Артёмович! – стиснул челюсть, чтобы не расплыться в улыбке. – Что за беспредел?
– Не хочу кашу! – Стёпка замер, опустил голову и слез с велосипеда. – Пап, я не юблю манку.
– Стёпан, ты взрослый. Просто скажи маме, что не хочешь именно манную кашу, и она с удовольствием сварит тебе другую.
– А можно гечку? – Степа хитро улыбнулся и покосился на маму. – Даса тоже хочет гечку… Ей мама с молоком готовит.
– Будет вам гречка! Что, сразу сказать не могли? В шпионов играете мне тут, а из меня ябеду делаете, – Марина закатила глаза и потопала на кухню, прикрывая дверь, чтобы дети не услышали. – Тём, ну ты слышал?
– Пацан взрослеет, скоро перед тем, как готовить ужин, тебе придется согласовывать с ним меню.
– Ладно, хоть ты у меня непривередливый, – Марина поставила телефон на стол и села напротив, наблюдая за мной. – Ты помнишь, что завтра крестины Артёмки?
– А ты помнишь, что сегодня мы должны успеть в ЗАГС?
Марина вздохнула и уронила голову на ладони.
– Вороной, а вот ты можешь сделать мне подарок? Я никогда у тебя ничего не просила, ведь так? А теперь прошу!
– Какой?
– А давай просто распишемся, а вот эти пышные торжества оставим на потом?
– На когда на потом?
– Ну, вон Лихие тоже свадьбу не играли, зато в следующем месяце на венчание чуть ли ни весь город собирают. Тём, я правда не готова к этому…
Марина восстановилась почти полностью. Врачи с натяжкой обещали от 50-70%, а мы упорно подбираемся к 90%. И то, пресловутые десять процентов – провалы памяти, которые до сих пор преследуют её и небольшие проблемы с речью, но и их мы уже не замечаем.
Но это неудивительно! Перенеся анафилактический шок, невозможно заставить мозг заработать в полную силу всего за год. На это уйдет куда больше времени, и то о полном восстановлении и речи быть не может.
Но нас и так всё устраивает. Марина с боем отвоевала право на самостоятельность. Плевала на рекомендации врачей о важности покоя и тишины. Она с таким упоением тонула в семье, что расцветала с каждым днём все больше и больше.
График даже спустя год оставался просто убийственным. Психотерапевт, регулярные занятия с тренером, стимуляция мозга, анализы и постоянные диагностики. Но человек такая скотина, что привыкает абсолютно ко всему.
– Вороной, просто гони нам с сыном свою фамилию, и забудем об этом!
– Нет…
– Компромисс! – это слово спасало нас с Мариной много раз. Это своего рода стоп-слово, произнеся которое, обе стороны понимали, что переть дальше не стоит, а лучше договариваться. – Я согласна на праздник, только когда мы решим обвенчаться. Лет через пять.
– Почему через пять? – рассмеялся, понимая, что моя Мартышка расписала наше будущие на много лет вперёд.
– Заодно и покрестим дочь, – она дернула плечами и схватила бумажную салфетку, превращая её в труху обрывков. – Я вчера говорила с доктором. Сказали, что через несколько лет можно будет попробовать…
– Мариш…
– У нас будет дочь, Вороной! Или сын… Или сразу двое! – Мартышка хлопнула ладошкой по столу, чего никогда себе не позволяла, а я понял, что мы зашли на территорию, где лучше согласиться.
– Так, я сейчас закончу дела в офисе и приеду за вами, там и поговорим, – заметил, как в приёмной засуетилась Сонька. – Собирайтесь, я скоро буду.
Скинул документы в портфель, прекрасно понимая, что в офис мне больше не вернуться сегодня. Нужно заехать к ювелиру, где на заказ моему будущему крестнику делали цепочку и крестик.
Когда бури немного улеглись, а мы научились не вздрагивать от телефонных звонков, все будто вспомнили, что вокруг нас есть жизнь.
И в один день ко мне подошли Пашка с сыном. Они долго смотрели на меня, оценивали, переглядывались, словно куклу в магазине выбирали.
– Ну че? Годится? – Лихой присел на корточки, обнял Артёма.
– Годится… – кивнул Тёмка и сжал мою руку. – Дядя Вороной, а вы будете моим крёстным?
Вот так я получил предложение, от которого не отказываются. И уже на днях я стану батей двух пацанов. Кстати, вскоре мы со Стёпкой вернулись к Лихим ровно с тем же предложением. И Пашка, огромный бугай со стальными нервами, расплакался от умиления и перспективы стать крёстным моего сына. Так что завтра крестины не только у Артёма, но и у Степана Артёмовича.
Я быстро раздал указания начальникам, предупредив, что в Москву за меня полетит Голубев. Отец Марины так легко вошёл в нашу команду, взяв под контроль весь юридический отдел. Когда общественность узнала, что Голубев в той заварушке оказался жертвой, к нему вернулся и статус, и связи, и новые знакомства открылись. Его трудолюбие и преданность делу быстро возымели эффект. Молодые признали в нем лидера, прекратились шутки про «блат» в лице генерального, то есть меня, ну а через несколько месяцев в его глазах засверкал азартный огонёк.
– Артём, – Голубев шуршал бумагами, готовясь к первой командировке. – Ты уверен, что мне стоит лететь одному?
– Во-первых, тебе без меня будет проще, товарищ прокурор, – столько времени прошло, а от язвительной клички я так и не мог отделаться. Но мой будущий тесть реагировал спокойно, не сопротивлялся, делая кличку не такой уж и обидной. – А, во-вторых, возьмите жену и хорошенько отдохните. Мы прошли через многое, и всем нужна пауза, товарищ тесть.
– Вороной, я никогда не думал, что когда-нибудь скажу это, – Голубев снял очки, растер переносицу, как делал всегда, когда накатывали слёзы. – Но нам сильно повезло с зятем…
– Ладно-ладно… Я и премии лишить могу, чтобы уж сильно идеальным не казаться.
И стоило мне отбить видеозвонок, как в кабинет заглянула София, запуская в теле паническую дрожь. Челюсть сжалась, пульс стал зашкаливать, лупя по венам. Сестра была белее снега, кусала губы и что-то маячила мне взглядом. Я научился физически считывать накатывающийся пиздец… Вот и сейчас Соня просто транслировала очередной конец света. И почему? Почему сейчас????
– Артём Данилович, к вам посетитель.
– Кто?
– Левин, – она дождалась моего кивка и распахнула дверь, являя осунувшегося старика в сопровождении охраны. После смерти старшего сына Левин пропал с радаров. Переписал весь бизнес на Егора и спрятался в загородном доме.
Вокруг той аварии было слишком много шума. Левина нашли только на вторые сутки, спасательную операцию затягивали плохая видимость и проливной дождь, зависший над городом. В прессе то и дело проскальзывала информация о наркотическом опьянении, но через несколько часов эти упоминания правились. Очевидно, папке очень не хотелось, чтобы о его сыне помнили, как о угашенном наркомане, рухнувшем с обрыва…
Мне его не было жаль. Собаке собачья смерть. Он умер в полном одиночестве и молитвах о спасении. Но никто не пришел. Точно так же, как никто и не приходил к Марине, в попытке скрыть произошедшее в том роддоме.
Кстати, нашими усилиями все руководство было снято. Реаниматолога привлечь, к сожалению, не удалось, но вот люди, приложившие руку к сокрытию преступления, наказаны. Да и тот придурок до сих пор ходит и оглядывается. Живёт в другой стране, вот только и там в клиниках ему больше нет места… Он больше никого не покалечит. Жаль лишь одно, он был единственным, кто мог пролить свет на тот день.
– Добрый день, – я поднялся и протянул ему руку. Сталкиваться с прошлым совершенно не хотелось, ведь мы только научились жить здесь и сейчас.
– Ладно-ладно, не делай вид, что рад, – старик руку пожал и тут же отмахнулся от охраны, дав понять, что хочет поговорить без свидетелей. – Понимаю, что всё, о чем ты мечтаешь – не видеть ни меня, ни моего сына.
– Ну и зря. С Егором у нас отличные отношения. Кстати, мы и контракт в том месяце подписали, я решил инвестировать в его проект довольно внушительную сумму. У вас, безусловно, талантливый малой растет, уверен, у вас есть повод им гордиться, – сел в кресло напротив, чтобы было удобнее следить за стариком.
– Знаю… Как и то, что от моего дела остались ножки да рожки. Ладно, я уже успокоился… Если тебе одному удалось обвести вокруг пальца всю нашу семейку, то так тому и быть. Будет им… ему, Егору, урок. Артём, давай быстро и по делу! – Левин отмахнулся от Софы, заглянувшей предложить кофе.
– Давайте…
– Это правда насчёт внука? – старик побагровел и щелкнул челюстью, словно вовремя остановил себя, чтобы не наговорить лишнего.
– Правда. Степан не ваш внук, все доказательства я лично передал Егору. И если вы хотите оспорить этот факт, то я вам очень не советую развязывать очередную войну, – сложил на груди руки, готовясь к новой схватке.
– Скажи, что это ложь, – Левин вдруг затрясся, пускаясь в сухой плач, полный горечи утраты.
– Не имею привычки врать.
– Боже, что он натворил, – казалось, Левин до сих пор не может поверить во все, что вскрывается даже после смерти его сына. – А про Софию? Это правда?
– Правда. У меня и на это есть доказательство, но я не стал отправлять его вам.
Старик снова захрипел, схватившись за сердце. Он раскачивался и беззвучно рыдал, роняя слезы на рубашку. А вот его мне было жаль искреннее… Мы все допускаем ошибки.
Но есть такие, что исправить уже никогда не получится. И они останутся с ним навсегда. Его позором, его карой и вечно ноющим шрамом.
– Софа! Вызывай скорую! – завопил я, наблюдая, как синеют его губы. Уложил старика на пол, сорвал с его шеи галстук, рванул пуговицы на рубашке. – Дышите! У вас есть для кого жить. У вас и дочь, и сын!
Скорая помощь приехала быстро. Мы с охраной вместе спустили Левина, загрузили в карету, а когда улица снова утонула в тишине, я ещё долго смотрел вслед.
Наверное, родители ощущают наши поражения намного острее. Если у тебя груз в тонну, то на их плечи ложится две. Ответственность за ребёнка, которого ты воспитал, с каждым годом удваивается, а это я уже знал не понаслышке.
Написав Софе сообщение, что больше не вернусь, прыгнул в машину и рванул к семье. Вошел в дом и сходу поймал пацана, бегущего мне навстречу.
– Папа пиехал!!!!!
– Сын…
Он был крошечный, теплый, такой крепкий. Стёпка сжимал мою шею и заливался смехом.
– Ты ел кашу? – убрал с его лба чуть вьющиеся волосы. – Маму не обижал?
– А я маму никогда не обижу. Она у меня самая лучшая. И ты, пап, такой кьютой… Как Халк!
– Так! Никаких Халков! И вообще, Стёп, кто тебе об этих мутантах заморских рассказывает? – хихикала Марина, сбегая по лестнице. – Привет, милый.
– Мама у нас красивая, как принцесса, да? Пап, а ты сильно её любишь?
– Я вас всех безумно люблю… А вот если мы ещё немного пообнимаемся, то опоздаем в ЗАГС!
– А зачем? – озадачился Стёпа.
– У вас с мамой в фамилии несколько опечаток…
Эпилог
Прошло шесть лет…
– Это она? – Стёпка шептал еле слышно, пытаясь заглянуть в плотный кокон белоснежного конверта. – Это моя Маня?
– Это наша Маня, – поправила его Марина и крепко поцеловала сына. – Красивая?
– Прям как ты, мам, – мечтательно прошептал Стёпа, медленно разбирая пальчиками рюши, чтобы рассмотреть крошечное личико сестры.
– А я? Папа у тебя страшный, что ли?
– Пап, ну я же на тебя похож? Похож. Мы с тобой красавчики? Красавчики. Мама говорит, что на пляже все девочки шеи сворачивают. Пусть Манька на маму будет похожа тогда, – Степка шикнул, дав понять, что сон младшей сестры под его чутким контролем. – Девчонки же на неё не смотрят.
– Зато чужие дядьки смотрят! И на Маню нашу тоже тогда будут смотреть…
– Ага… У них чё, руки запасные есть? – сказал, как отрезал Степан, а я получил укол укорительного взгляда от жены.
– Вороной, это твоё воспитание! – она махнула пальцем в попытке пригрозить.
– Конечно, моё. Сын мой? Мой. И воспитание моё. Что тут нелогичного?
И я обнял свою семью, прогоняя липкую паутину тревоги. Эти три дня разлуки дались непросто. Я безвылазно сидел в роддоме, контролируя каждый вдох Марины.
Чувства путались…. Предвкушение принять на руки долгожданную дочь смешивалось со страхом за жену. И чем сильнее я боялся, тем слабее ощущал себя. И держался я только благодаря Марине.
Роды прошли так быстро, что мы даже понять ничего не успели.
Моя сильная малышка. Она с особым вниманием прислушивалась к Любе, которой мы доверяли, как себе. Именно Люба приняла нашу дочь, именно её заботливые руки переложили красный комочек на грудь матери.
Марина улыбалась, плакала, целовала нашу крошку, вновь и вновь приветствуя её в этом мире.
– Артёш… Это твоя дочь, – повторяла она, целуя мои руки. – Твой ребёнок!
– Стёпка тоже мой ребёнок, – я понимал, откуда в ней это стремление подарить мне дочь. Слишком глубоко засело чувство вины за те годы разлуки. Наверное, оно пройдет со временем, а пока я могу только любить и оберегать.
Наша семья становится всё больше и больше. Вот и Лихие уже сходили за третьим, и Сонька щеголяет с огромным пузом, требуя к себе особого внимания, и даже Тигран стал в пятый раз папой.
Мы никогда не расстаемся. Все праздники, все выходные или просто вечера проводим вместе. Большой, шумной и дружной компанией.
У каждого свой путь к счастью. Кто-то садится в лодку и плывет по течению, а кто-то преодолевает пороги, удерживает равновесие и молится не за себя, а за близкого.
– Сын, – в комнату аккуратно постучала мама. – К вам пришли.
– Кто? – я посмотрел на часы, понимая, что свои все в сборе, а в субботу вечером заявиться и вовсе некому. Но мама пожала плечами и выскользнула из детской.
– Стёп, готовь коляску, сейчас Маньку на улицу повезём, – я подхватил конверт, наблюдая, как вдруг затряслась Марина. Её взгляд был приковал к окну, где виднелись крыши целого кортежа чёрных джипов.
– Тём, кто это? – шептала Марина.
– Сейчас разберемся, – уложил дочь в коляску, выкатил её на задний двор и, плотно прикрыв за собой дверь, вышел на улицу.
У калитки стоял Левин. После сердечного приступа он и вовсе сдал. Не было в нем больше былой удали. Он полностью отошел от дел, и за последние лет пять я ни разу не слышал о нем.
– Артём, ты прости за вторжение, – старик улыбнулся и махнул охране. Бугаи стали вносить на крыльцо корзины с цветами, фруктами, огромными плюшевыми медведями, а последним был сверкающий велосипед. – Передашь мальцам?
– У меня дочь родилась, Михал Юрьевич, – протянул ему руку, ощущая, как же он слаб.
– Дочь – это хорошо. Такому, как ты, нужна принцесса. Растите здоровыми, крепкими и счастливыми. Ну, тогда медведя для дочи, а завтра я ещё хлопцев отправлю. Артём, я очень виноват перед вами… Понимаю, что нельзя мне появляться, но тянет! – старик стянул галстук и стал вдыхать воздух, стараясь не пересекаться взглядом. – Мне очень жаль…
– Михаил Юрьевич? – дверь скрипнула, и на пороге застыла Марина. Она явно нервничала, переминалась с ноги на ногу, осматривая щедрый дар бывшего свёкра. – Артём… Давай не будем держать гостя в дверях?
Сердце моё сжалось. Смотрел на жену, но Марина лишь дернула бровью, заверяя, что всё будет хорошо. Я ограничил её общение с этой семьей. Все суды по лишению родительских прав, все заявления, разводы и прочее – прошли мимо неё. Оберегал свою девочку, как хрустальную туфельку. А она сама пригласила в дом Левина…
И сил хватило, и решимости, и сердце огромное настолько, что уже давно простила и эту семейку.
– Только если ты не против, – Михаил Юрьевич ронял слезы, рассматривая Марину. От болезни не осталось и следа. Если не присматриваться к походке, к нечасто, но чуть притормаживающей речи, то никогда и не скажешь, через что пришлось пройти моей жене.
– Прошу, – дал отбой напрягшейся охране, закрыл калитку и, внося гостинцы, сам прошел в дом следом.
– Пап, это что? Мне? – Стёпа взвыл и бросился по лестнице второго этажа, рассматривая велосипед, о котором прожужжал все уши.
Мы, конечно, не бедствовали, но Марина категорически отказывалась воспитывать сына во вседозволенности, а мои попытки переубедить заканчивались экскурсией в гараж, где по стенам были развешаны прошлые прихоти сына.
– Знакомься, Степан, это дядя Миша, – достаточно было одного моего взгляда, чтобы сын чуть присмирел и вспомнил о правилах приличия. Взрослый такой стал… Школьник. Стёпа выждал, когда старик первым протянет ему руку, и ответил крепким рукопожатием.
– Очень приятно, – Левин потрепал мальца по волосам, а сам внимательно всматривался, очевидно, ища хоть малейшую надежду на сходство. Даже если бы это был его внук, то старик ни за что не узнал бы об этом. Богом клянусь!
– Тём! Смотри, что мне подарили! – взвизгнул Стёпа и бросился к своему другу Артёму Лихому.
– Шумно у вас тут. Жизнью пахнет, а не стерильным склепом, к которому я привык, – честно признался Левин и прошел за Мариной в сторону террасы.
Вот где было шумно…
Дети гоняли по территории, родители дежурили у мангала, Сонька лежала на диване, закинув мужу на колени отекшие ноги, а Люба с упоением катала коляску с Манькой. Лихие опаздывали, но у них была причина…
При нашем появлении все стихли, даже Софа прекратила комедию и села, вытянувшись в струну. Ему здесь не то чтобы были не рады, просто чужой он.
– Проходите, Михаил Юрьевич, – Марина осмотрела семью строгим взглядом, призывая вспомнить о гостеприимстве. И улей снова зажужжал…
Голубевы первыми подошли поздороваться. Тесть даже не скрывал холода в голосе, тёща тоже была немногословна. Только Левина это не волновало… Он сам выбрал кресло в углу, с благодарностью принял чашку чая и совсем по-старчески стал прихлёбывать, знакомясь со всеми.
Он словно грелся у семейного очага, которого так и не удалось нажить за все эти годы.
Но мы были так счастливы, что вскоре перестали обращать внимания на неуместность его присутствия. Отцы говорили тосты, мамы плакали, друзья смеялись и улюлюкали. А когда появились Лихие с огромным воздушным шаром, мы затихли.
– Что они задумали? – прижал к себе жену, поцеловал, зарываясь носом в облако волос. Марина махнула няне, чтобы та откатила коляску с дочкой подальше, опасаясь громкого хлопка.
– Вороной, ты безбожно отстал от современности. Это гендер-пати! Сейчас они проткнут шарик, и мы узнаем, кого ждёт наша Алиска, – Марина тихо посмеивалась, а сама то и дело оборачивалась в сторону коляски.
– Мартышка, мне уже сорок, поздно осовремениваться. Может, скажешь, зачем ты пригласила Левина?
– Мне стало его жаль. Егор в Москве, дочь умотала в Штаты, а он совсем один со своим горем.
– Вороная, аккуратней верти головой, а то нимбом святоши мне всю рожу расцарапала!
– Артём! – Марина развернулась ко мне лицом. – Вот ты и Стёпку учишь быть таким…
– Каким?
– Очаровательным хулиганом, – в голос рассмеялась она, прижимаясь ко мне ещё крепче. – Мужика из него лепишь, а ему всего семь. А мне так хочется его ещё потискать, поцеловать, взбивать пену в ванне и застилать кровать бельём с мишками.
– Мариш, у тебя дочь нецелованная и некупанная в пене, отстань от пацана. Пусть растет так, как ему вздумается. Пусть ворует яблоки, пусть гоняет на море, тусит с парнями… Нормальное у него должно быть детство!
– Да? Ты забыл, сколько раз тебя в отделение полиции забирали? Мне даже страшно представить, что пережили твои родители! – она раскраснелась, но рук не ослабила. – Мы тоже будем ходить в участок, как по расписанию?
– Будем. И ругать будем, и примочки к синякам научимся делать, и у директора школы в кабинете пропишемся, – я просто вспоминал своё счастливое детство и щурился от удовольствия. – Пусть малой растет так, как все. Не трогай его…
– Вороной, с тобой просто невозможно спорить. Ты вечно прав!
– Вороная, займись дочей? Вот кто-кто, а она у нас будет принцессой с нежными пяточками и ротой охраны, чтобы никто не посмел подойти к ней.
– Отстань от девочки! – шикнула Марина. – Пусть растет, как хочет! И влюбиться она должна в самого очаровательного хулигана…
– Чёрт! Они же ещё влюбляться вздумают! – мне стало дурно. И вдруг мысль о взрослении Степки ножом по сердцу полоснула, и Манька, что ещё и суток дома не провела, вдруг перед глазами с ротой кавалеров показалась.
Как страшно…
– Вороные! Отставить обжимания, тут дети, – Лиса дёрнула уже довольно внушительным пузиком и захихикала. – Ну что? Готовы?
– Смотри мне, Лиска! – шипел Лихой. – Ты мне сына обещала!
– Фиг тебе, нашей Мане нужна подружка! Да, Марина? – Алиса коварно подмигнула Мартышке и снова расхохоталась.
– Что? Ты что, знаешь? Сговорились? Обманула меня? Всю эту хрень задумала, а сама всё уже знаешь? – вспыхнул Пашка и как-то неудачно махнул вилкой, после чего шарик лопнул, засыпая весь пол террасы конфетти. Только вместо радости и восторга повисла тишина…
Мы все дружно смотрели, как в воздухе кружатся одинокие кружочки и розового, и синего цвета.
– Двойня, что ли? – первой подала голос Люба, а после прижала ко рту ладонь. – Мамочки мои! Двойня!!!!!!
– Королевская!!!!!! – верещала Алиска, вешаясь на шею оторопевшему мужу, для которого сейчас всё происходящее казалось сюром.
– Лис, какая двойня? Ты что, знала?
– Пашечка, ну успокойся… Ну чего ты разнервничался?
– Ой, дураки, – мы с Мариной обнимались и хохотали, наблюдая за немым кино. Лихой покачивался, пытаясь свыкнуться с мыслью. – Марин, ты же так не сделаешь?
– Конечно, сделаю! Вороной, ну ничего тебя уже в жизни не удивляет. А Лиска смогла удивить своего Павлика. Видишь, какой он удивлённый? Аж глаза в разные стороны смотрят, и инсультные спазмы по лицу рассыпаются! Хорошо ему как… Удивление идёт мужчинам, я считаю.
– Так получается, и это меня уже не удивит?
– Тогда я подарю тебе тройню, – моя Мартышка поцеловала меня, затыкая рвущееся возмущение. И весь этот хаос продолжался бы ещё очень долго, если бы не громкое:
– ОЙ!!!!
Мы замолкли, дружно оборачиваясь на звук. А когда заметили Софу, по ногам которой бежала водичка, хаос вдруг приобрёл новую силу.
– Машины у входа! – скомандовал Левин. – За мной!
– Сонька, ты дыши…
– Мама, я боюсь рожать! – рыдала сестра, пока муж нёс её на руках через весь дом.
– Я с тобой, дочь…
Шум, крики, гам, носящиеся под ногами дети…
Это и есть семья. Нужная. Важная. И исцеляющая даже душу…
Конец.