До полнолуния оставалось ещё одна ночь, но лунный диск, зависший над постоялым двором, казался уже идеально круглым, как редкая золотая жемчужина.

После заката, сильно устав с дороги, Тодо смог ненадолго уснуть, но после полуночи пробудился и оглядел залитую лунным светом комнатушку. Его люди вшестером спали на четырех соломенных футонах. Что делать? В Киото перед праздником Мальвы даже этот жалкий ночлег и котелок риса с жареным тофу удалось раздобыть чудом. В рекане им сначала резко отказали, однако потом, переспросив его фамилию и чин, с непонятной почтительностью извинились и выделили комнату.

Оказалось, недавнее раскрытие убийства молодой монахини Харуми в главном храме Исэ сделало ему, Тодо-но Танэцугу, наместнику домена Хисаи, имя не только в провинции, но и в Киото. Быстрота соображения и почти нечеловеческая способность унюхать преступника так впечатлили тогда священнослужителей и паломников, что его прозвали Лисом Корё, разнеся славу о нём по всем окрестностям.

Тодо отнёсся к прозвищу с полным безразличием. Корё было именем мистического Лиса-преследователя, который никогда не сбивался со следа и неизменно настигал жертву. Но, по мнению Тодо, прозвище дали незаслуженно: никогда не раскрывались только беспричинные, бездумно совершённые убийства. Дела же, в основе которых таился злой умысел, никакой трудности не представляли, так в чём же его заслуга?

Само же расследование преступлений давно стало для Тодо головоломкой, позволяющей хоть ненадолго отрешиться от поселившийся в душе пустоты, когда из-за вспышки оспы два года назад он потерял жену и детей. Но отрешится не получалось. Пустота медленно затягивала его, заставляя заново учиться смотреть. Смотреть на змею, пока не перестанет внушать отвращение, смотреть на обнажённую женщину, пока не перестанет возбуждать, смотреть на гробы, пока не отвяжешься от мыслей о смерти. Пока не станет плевать на змей, женщин и гробы…

В Киото Тодо со своими людьми приехал вовсе не на праздник. Сёгунат Токугавы раньше требовал от вассальных даймё половину года жить в Эдо на виду у правителя, позволяя распоряжаться остальным временем по своему усмотрению. А сейчас правила санкин котай* изменили, вынуждая торчать в столице целый год! А на какие доходы почти разорённому прошлогодним неурожаем мелкому чиновнику пятого ранга содержать резиденцию в Эдо, когда даже добраться туда не на что?

Тодо был в отчаянии. Однако три дня назад неожиданно разнёсся слух, что в этом году люди Токугавы по приглашению императора прибудут на праздник Мальвы в Киото. Тодо задумался: поездка из Исэ в Эдо займёт без малого три недели, только на постоялых дворах разоришься, а от Исэ до Киото верхом — три дня езды, поспешишь — за два доберёшься. И если бы в Киото им удалось примкнуть к обозам Токугавы да вернуться в Эдо с ними, можно было бы основательно сэкономить на дорожных расходах.

Терять было нечего, и Тодо решил попытать счастья.

По пути в Киото его люди, решив воспользоваться представившейся возможностью, горячо обсуждали, что предпочесть на празднике: стрельбу из лука верхом в святилище Симогамо или скачки в Камигамо? После долгих споров все решили записаться в число лучников.

…Тодо только вздыхал, вспоминая, как волновали когда-то его самого такие состязания… Сейчас его не волновало уже ничего и, мрачно глядя на желтый лунный диск, он вспоминал потерянную семью и те времена, когда искренне верил, что руководствуясь честностью и мудростью, сможет если не достичь счастья, то хотя бы избежит бед. Но оказалось, что от него самого в его судьбе ничего не зависело…

Заснул Тодо перед самым рассветом и вскоре был разбужен шумом, поднятым его людьми. Те уже встали и, негромко переговариваясь, собирались на стрельбы, шуршали стрелами в колчанах и звенели тетивами. Тодо не стал доставать праздничную одежду, надев привычное дорожное одеяние, но остальные принарядились: красные ножны мечей выделялись на фоне светлых хакама, шнуры сверкали так, словно их только что отполировали.

Сразу за порогом постоялого двора Тодо, совсем отвыкшего от суеты больших городов, ошеломили огромные зонты, костюмы танцоров, лиловые одежды музыкантов с бамбуковыми флейтами, гонгами и барабанами. Белые одеяния придворных, высокие чёрные шляпы аристократов, гирлянды из мальвы — всё смешалось в пышном празднестве.

У девушек из дворцовой службы, сновавших повсюду, головы были убраны цветами мальвы, а плечи покрыты ниспадающими розовыми шарфами. Юные прислужницы преподносили амулеты высшим сановникам, и одна из них подбежала к Тодо. Смущённый наместник принял из рук красавицы амулет, а сказать, что она ошиблась, постыдился.

К полудню на празднике начались состязания лучников, где люди Тодо показали себя совсем неплохо, однако им было не сравниться с молодым аристократом в белых одеждах. Тодо заметил красивое лицо под модной у придворных щеголей шляпой без полей и со шнурами на подбородке. Красавец слёту поразил все цели до единой и забрал приз — золотую статуэтку полуголой богини счастья, танцующей на чане. Под завистливыми недоброжелательными взглядами проигравших победитель сунул награду в пустой колчан и мгновенно исчез в толпе.

Округа быстро наполнялась горожанами и придворными, среди них мелькали и люди сёгуна. С одним из них Тодо с удовольствием раскланялся. Это был Хатакэяма Тосиёри, дальний родственник его покойной жены.

Хатакэяма вежливо выразил вдовцу соболезнования. Тодо принял их и поторопился перевести разговор. Позволят ли ему и шестерым его людям, осторожно спросил он, на обратном пути в Эдо присоединиться к свите сёгуна? Они не будут в тягость, лишние охранники и помощники не помешают… Как он и надеялся, Хатакэяма вежливо заверил, что Тодо со своими людьми может поехать с ними по восточной морской дороге.

— Будет ещё отряд, который двинется по Накасендо через Цумаго. Тебе как удобнее?

Тодо, не страдавший морской болезнью, счёл более удобным первый путь и в душе возликовал, что всё так хорошо сложилось. Вот так и надо жить: не заглядывая дальше завтрашнего дня, ценя даже самую мелкую удачу. Теперь им удастся добраться в Эдо куда дешевле! Радость проступила улыбкой, и тут Тодо неожиданно услышал:

— Однако, Танэцугу, я чего-то не понимаю, — хитро скосил на него глаз Хатакэяма. — Скромничаешь, что ли? Я-то всё жду, что ты похвалишься расследованием в храме Исэ. Сколько шума было, а ты помалкиваешь.

Тодо поморщился. Следствие давно — пару недель назад — закончилось и уже унеслось куда-то на задворки памяти. И чего там расследовать-то было? Всё как на ладони.

— Как бы не так! Там были люди из императорского департамента следственных дел, и ничего не раскрыли. Туда посылали и нашего человека, но и он не смог ни в чём разобраться. А ты мгновенно все понял. Расскажи-ка подробно.

Уступив настойчивым просьбам приятеля, Тодо коротко поведал о расследовании. Ничего сложного там не было: молодая девица, отданная в монастырь Небесного бамбука и принявшая постриг под именем Харуми, была найдена служками в местном озере. Вначале подумали, что несчастная просто упала с хлипкого мостика, но на запястьях Харуми обнаружили следы от размокшей верёвки и пятна от яда на теле. Тогда, понятное дело, заподозрили чей-то преступный умысел.

— Я прибыл в монастырь три дня спустя и выяснил из расспросов послушниц, что Харуми так и не привыкла к звукам гонга и кимвала, часто пропускала службы, потом начала совращать паломников вместе с монахиней Тоёмэ, которая тоже считалась красавицей. Вскоре обе погрязли в распутстве.

— Не они первые, — хмыкнул Хатакэяма. — Но почему Харуми убили?

Тодо усмехнулся.

— На второй луне в храм пожаловал Корикава-сан, красивый сын местного богача. Ублажали его обе монашки, не отпуская никуда из кельи, и неудивительно, что два месяца спустя здоровье его было подорвано неразумным распутством: когда все меняли тёплые платья на лёгкие, юнец лишь зябко кутался в несколько ватных халатов. И именно Корикава-сан стал причиной убийства.

— Но я слышал, что его тогда в монастыре уже не было…

— Не было, — согласился Тодо, — молодой Корикава в конце концов по требованию отца покинул монастырь, однако, прилепившись сердцем к Харуми, решил жениться на ней и послал монахине письмо, перехваченное её подружкой Тоёмэ. Узнав, что ей предпочли Харуми, Тоёмэ угостила соперницу ядовитыми пирожками, связала по рукам и ногам, чтобы та не могла найти противоядие. А когда Харуми в муках умерла в заброшенной келье, Тоёмэ ночью дотащила её на спине до моста и сбросила в озеро за храмом. Вот и всё. Что же тут сложного-то было? Дело самое простое.

— Это для тебя простое. Однако никто до этого не додумался, — резонно заметил Хатакэяма.

Тодо в ответ только пожал плечами, не зная, что ответить.

Когда он распрощался с Хатакэямой, у нижней площадки храма начались дворцовые состязания мечников, и, подойдя ближе к ристалищу, с вершины полукруглого моста Тодо с удивлением увидел того самого аристократа, который недавно выиграл приз на стрельбище. Дрались воины на заточенном оружии, их тела защищали стальные доспехи.

Победитель стрельб сражался с двумя противниками. Легко парировав атаку одного, он молниеносно нанес режущий удар в живот второго и, резко развернувшись, поразил первого. Тодо следил за ним и сначала не мог понять, что вызвало его недоумение, но потом расслышал в шуме толпы исполняемую флейтистами в лиловых одеждах песню «Цветы на ветру», и тут до него дошло, что нахал не просто сражался! Он танцевал, и в этом танце проступили и дерзкое пренебрежение опасностью, и вызов противникам, и явная насмешка над ними. Расправившись с обоими мечниками, воин сделал последнее ритуальное па, и музыка смолкла, точно звучала именно для того, чтобы сопровождать поединок.

Какой мастер клинка! До чего ловок! Тодо невольно восхитился боевыми талантами кривляки, подумав про себя, что наглец он, видимо, тоже порядочный.

Тем временем блистательная процессия, в которой участвовало более сотни человек, уже собиралась в Императорском дворце. Парад начался у Южных ворот, откуда торжественное шествие должно было двинуться к святилищам. Первые паломники уже пересекли реку перед храмом Симогамо.

Во главе процессии в богатейшем одеянии двигался император, стоявший в запряженной быком повозке, убранной цветами мальвы. Быка вели мальчики, облачённые в парчовые рясы. Эти непоседы, обычно бегавшие вприпрыжку, теперь выступали чинно, словно маленькие величавые бонзы во главе молитвенного шествия.

Телохранители государя из церемониальной свиты прошли так близко от Тодо, что он заметил наспех закрашенные лаком царапины на их шляпах. За ними показалась группа облаченных в белые кимоно людей из свиты императорского наследника, и Тодо с изумлением снова увидел среди них того самого аристократа, который выиграл стрельбы и только что упражнялся в танцах на ристалище. Теперь он оказался в первых рядах сановников и со смехом рассказывал что-то одному из них.

Процессия приблизилась к храму, микадо торжественно проводили по ступеням в святилище.

Тодо стоял среди прочих паломников и по окончании службы неожиданно опять увидел того самого молодого вельможу — и не где-нибудь, а рядом с самим императором! Государь что-то негромко сказал, сановник ответил, чуть согнувшись в поклоне. Видимо, сказанное рассмешило микадо: он улыбнулся, однако тут же укоризненно покачал головой. Тодо невольно задался вопросом, кто же этот человек и какого он ранга, если ему позволено стоять рядом с самим Сыном Неба?!

Началось движение к храму Камигамо. Тодо безучастно шествовал в толпе со своими людьми, сетуя в душе на то, что горести и печали достигают его сердца, а вот веселье — почему-то не ощущается, и праздник не смог порадовать ничем, лишь утомив шумом да толчеёй.

Сейчас на принце не было белых одежд. Фудзивара-но Наримаро предстал перед ними в простых чёрных хакама и тёмной накидке — без герба и вышивок. От волос сановника шёл умиротворяющий аромат храмового фимиама. Тодо мельком рассмотрел на боку принца меч на коротких подвесках — с выгравированной на навершии оружия мистической птицей Хоо. Это был баснословно дорогой клинок: Тодо даже представить себе не мог его настоящую цену.

Принц же, спокойно выдержав взгляд Тодо, обернулся к Оке и фамильярно заговорил:

— И что случилось, Тадэсукэ-кун? Чтобы ты, сенсэй, вспомнил о Златотелом Архате, должно было произойти нечто удивительное. Твои люди не дали мне даже перекусить праздничными пирожками, так торопили, словно на пожар тащили. И что же стряслось? Не явился ли тебе во сне мерзейший демон Эмма? Не совратил ли тебя в ночи рыжий лис Шакко? Не имел ли ты пророческих видений о грядущих бедах империи? Не похищены ли три священных сокровища микадо?

Тодо по панибратскому тону Златотелого Архата сразу понял, что они с Окой-сама давно и весьма близко знакомы. Одновременно отметил, как при последних словах принца, сказанных явно для упражнения в риторике, человек сёгуна заметно побледнел.

— Ты не так уж и неправ, — лицо Оки ещё больше напряглось. Он приблизился к принцу и обнял его за плечи. Другая его рука легла на плечо Тодо. Он сдвинул их обоих лицами друг к другу, наклонил голову и заговорил тише и сбивчивей. — Произошла жуткая история, Наримаро, и очень важно, чтобы она не вышла за пределы не то что дворца, а даже чайного павильона. Убита фрейлина, тело обнаружил Саками, мой человек. Сейчас десять моих людей охраняют павильон. Вы оба будете первыми, после местного чайного мастера, меня и Саками, кто туда зайдёт, и после расследования навеки забудете то, что там видели. Вы меня поняли?

Тодо закусил губу и растерянно взглянул на принца. Принц Наримаро, видимо, куда лучше него понимавший Оку, выглядел медитирующим Буддой. Голова его чуть запрокинулась, глаза вспыхнули, но само лицо, вырезанное с классической строгостью, сохраняло безмятежное спокойствие.

— Я правильно понял тебя, сенсэй? — задумчиво осведомился он наконец. — Я должен забыть не о гибели фрейлины, а о каких-то деталях её смерти, не так ли?

— Да. Если Саками прав, то никому ни слова, — прошипел Ока и злобно выругался. Тодо заметил, что руки самурая, лежащие на его плече и плече принца Наримаро, тряслись и то и дело непроизвольно сжимались в кулаки. — Пошли. Пока не поймёте, что к чему, мы никого туда не пустим и сохраним время обнаружения тела и все прочие детали в тайне. — С этими словами Ока резко развернулся и огромными шагами поспешно двинулся к главному входу.

Принц в некотором замешательстве пустился следом за дружком, Тодо помедлил было, но тут же опомнился и торопливо последовал за сановниками, решив, что все недоумения можно разрешить и после. Пока ему был неясен сам его статус: кто он в Госё, чтобы браться тут за расследования? Если произошло убийство, почему не обратиться в следственный департамент Императорского дворца?

Из разговора сановников по пути к месту преступления Тодо узнал, что Оку Тадэсукэ пригласил в Киото дядя покойного императора. Приглашение послали загодя. Токугава счёл, что Оке и правда полезно будет посетить Киото, да и дела накопились. Прибыли они сегодня утром, имели аудиенцию у императора Ёсихито, но в шествии не участвовали.

— Я знал, что вы приехали, — кивком подтвердил Наримаро, — но торчал на совещании у министра Кусакабэ и не мог вырваться до шествия. — А ты этим утром, выходит, был в чайном павильоне?

— Ну да, — вздохнул Ока. — Для нас провели праздничную церемонию. Потом мы вышли из чайного домика и направились в Усадьбу Ароматов на трапезу. Пришли туда, сели, и тут Саками вспомнил, что забыл в чайном домике свою накидку. Разомлел от чая, вот и снял её. Помчался туда и тут же в ужасе принёсся обратно. Глаза вытаращены, сам еле дышит. Говорит, там за перегородками — мёртвое тело! Но это не главное…

— Ничего не понимаю, подожди, Тадэсукэ, — перебил дружка принц Наримаро. — Так выходит, и четверти часа* не прошло, как вы оттуда ушли?

Ока Тадэсукэ в задумчивости почесал нос.

— Да, хоть мы ещё ждали трапезы… Точно не скажу, но, мне кажется, не больше.

— А ты уверен, что когда вы сидели в чайном павильоне, трупа там не было? Может, он всё это время лежал себе тихонечко за фусума, а? — подозрительно спросил принц.

В ответ раздался почти что визг Оки.

— Нет! Нет же! Омотэ-сан заходил за перегородки, вынес оттуда банку с чаем, я видел там только полки и бумагу. Никакого трупа тогда на полу не было! — Ока-сама, явно шокированный предположением, что мог пить чай в доме с покойницей, тяжело дышал. — Кроме того, я прикасался к её запястью — она ещё совсем тёплая! Её убили только что! Совсем недавно!

Принц кивнул, показывая, что удовлетворён объяснениями дружка, и тут же спросил:

— Омотэ видел её? Опознал?

Ока-сама скрипнул зубами со злости и сжал кулаки.

— А что мы могли поделать? Как иначе понять, кого убили? Тело мы прикрыли, но разрешили ему взглянуть на лицо. И Омотэ-сан, мельком поглядев на убитую, сразу же уверенно сказал, что это фрейлина-найси из свиты принцессы Митихидэ, некая Кудара-но Харуко.

Принц остановился, да так внезапно, что шедший позади Тодо чуть не врезался ему в спину. Однако никакого потрясения и скорби на физиономии молодого аристократа не читалось. Напротив, на лице его на мгновение возникло то приятное изумление, которое бывает у именинника, нежданно получившего подарок, о котором он и не мечтал. Принц Наримаро ничуть не расстроился, понял Тодо, больше того, случившееся основательно повеселило его. Но всё тут же и исчезло. Лицо сановника обрело прежнее полусонное выражение.

— Это, безусловно, весьма драматично, Тадэсукэ, — вяло заметил Наримаро, и по его абсолютно спокойному тону было ясно, что сам он отнюдь так не думает. — Но почему ты не обратился в Департамент расследований? Им заправляет мой дружок Киёхара, и он вполне способен за недельку во всём разобраться. Мы-то тебе зачем понадобились?

— Сейчас сам всё поймёшь!

Через массивные деревянные ворота они подошли к озеру, к краю которого примыкали сад и маленький чайный павильон, наглухо скрытый кипарисами и окружённый стражей. Самураи Оки рассредоточились вокруг него по двое с четырёх сторон. Ещё двое охраняли низкую дверь.

Садик у дома был совсем невелик. Пышные кроны вечнозелёных защищали его яркого солнца, создавая приятную тень, у дальней запруды зеленел бамбук, сосна, изогнутая в стволе, росла на взгорье у самого павильона. Дорожка, ведущая к чайному домику, выложенная кусками базальта, казалась каменистой тропинкой в горах. Старые криптомерии в отдалении окружали поросшие мхом валуны, среди которых возвышались массивные каменные фонари. У входа в дом темнел каменный колодец, из которого гости брали воду для омовения рук перед церемонией.

Уже здесь, у порога дома, опытный нос Тодо почуял вдруг тот непередаваемый словесно, но смрадный для души запах крови и железа. Его сменил аромат мелко нарезанного имбиря, создающего ощущение ледяного огня или обжигающего холода. Потом запахло разогретым деревом, натёртым пчелиным воском. Откуда-то просочился лёгкий запах скошенной травы и вскопанной земли.

Низкая дверь заставляла кланяться любого, независимо от ранга и статуса, а самураи не могли протиснуться сюда с длинным мечом, оставляя оружие — вместе со всеми заботами бренного мира — за порогом. Но Ока, Саками и Тодо оружия не сняли, и только принц Наримаро воспитанно оставил свой меч снаружи.

За дверью оказалась небольшая комната для гостей, пол был деревянным, тёплым, натёртым воском, раздвижными перегородками было огорожено небольшое пространство с нишей в стене напротив входа. В центре комнаты стояла бронзовая жаровня, в нише помещалась курильница с благовониями и свиток с изречением, а в глубине высилась деревянная статуя, изображавшая одного из просветлённых — кажется, монаха Гандзина.

Больше в комнате ничего не было.

Тодо в изумлении замер перед ликом просветлённого. В отличие от статуй, вырезанных грубым резцом бродячих проповедников, эта явно была творением мастера. В полумраке токономы веки полузакрытых глаз монаха казались чуть опухшими, а неотмирное спокойствие прекрасного лика и мудра, жест дарования защиты, создавали ощущение величия и могущества. Чуть склонённая фигура заполняла всё пространство ниши, иллюстрируя мысль, что божество вездесуще и всепроникающе, оно всё охватывает и заполняет.

Тодо не понял странного чувства, охватившего душу, пока его не осенило: он уже видел это лицо, исполненное удивительного покоя и величия! Но где? В Исэ, в храме Аматэрасу? В Симогамо? Нет, этот облик мелькнул перед ним совсем недавно, он…

Ока Тадэсукэ, ни на мгновение не задержавшись в центре чайного павильона, проследовал дальше и резко отодвинул перегородки. Оказалось, что первые фусума отделяли от помещения чуть больше половины. Здесь, во второй комнате, царил полумрак, одну из стен занимали полки, на которых покоились фарфоровые и деревянные банки с чаем, свитки с цитатами древних, каллиграфические работы старых мастеров, дорогие письменные принадлежности, лакированные шкатулки и несколько видов бумаги.

Но всё это Тодо разглядел после. Пока же, едва Ока-сама и его охранник отошли от входа к закрытому окну, давая войти им с Фудзиварой, в глаза Тодо бросилось распростёртое на полу тело.

Да уж, воистину, утром — румянец на лице, а вечером — белые кости. Убитая, молодая девушка лет семнадцати, пожалуй, при жизни могла считаться хорошенькой, хоть Тодо и не назвал бы её красавицей. На ней почти не было одежды, и ноги, бесстыдно обнажённые, опирались пятками о циновку. Тодо внимательно рассмотрел тонкие лодыжки и запястья, раскинутые, точно в танце, руки. Девушка показалась ему мотыльком, погибшим от любовного томления, несчастной бабочкой-махаоном, приколотой к полу жестоким любителем мимолётной красоты.

Сверху на фрейлине было не обычное косодэ, которое носили служительницы её ранга, а камисимо — тяжёлое мужское парадное одеяние с вышивкой глициниями по подолу и плечам. Тодо сразу понял, что вещь не принадлежала фрейлине: женщины такого не носили, а длина подола не дала бы найси пройти и несколько пядей. Сам же подол этой дорогой шелковой одежды внизу казался заляпанным, точно на него разлили сакэ.

С силой втянув в себя воздух, Тодо понял, что ошибся и закусил губу. Он учуял запах мужского семени.

Снять и выстирать одеяние девушка уже не могла: левую и правую полу стянули на груди, из их пересечения в расплывшейся алым цветком крови торчал старый меч с зеленоватой патиной на клинке. Крови было очень много, она затекла на шею и плечи убитой, окрасила циновку под ней и залила прическу с двумя золотыми шпильками. Капли крови были даже на лице убитой.

Это было странно. Меч в ране должен был остановить кровь и не дать ей вытечь в таком количестве.

Тодо потребовалось несколько секунд, чтобы оглядеть место преступления, и это были последние мгновения тишины, которая внезапно взорвалась грязной бранью, настолько злобной и площадной, что наместник вздрогнул и испуганно попятился в угол.

Ругался принц Наримаро, сжимая кулаки и не сводя глаз с меча. Он едва не выл, снова и снова харкая непристойным чёрным сквернословием и давясь злобными проклятьями. Тодо с ужасом увидел, что на глаза сановника навернулись слёзы. Ока тут же оказался рядом, с другой стороны подоспел его человек. Они обхватили принца за плечи.

— Тише! Тише! — испуганно прошипел Ока-сама. — Ведь это же он, да? Ты тоже понял, Наримаро? Просто немыслимо! Такое кощунство… Значит, Саками прав? Токугава просто убьёт меня за такой скандал! Надо что-то делать!

Принц неожиданно затих, точно поперхнувшись бранью, однако после нескольких тяжёлых вздохов выпрямился и обвёл их помутневшим, ничего не видящим взглядом. Через несколько минут его взгляд все же просветлел, и Наримаро уже спокойнее, хоть и точно спросонья пробормотал:

— Ты… Ты о чём это, Тадэсукэ-кун?

— О мече, конечно же! Саками — сын оружейника и хорошо разбирается в клинках, так он сказал, что таких уже тысячу лет нет. И тут я вдруг подумал, что если это… тот самый… Сансю-но дзинки!* Сокровище императора!

Принц Наримаро постоял минуту с закрытыми глазами, открыл их, помедлил, потом, никем не остановленный, подошёл к телу, резко извлёк меч из груди убитой, и зло уставился на него. Кровь давно свернулась и запеклась на клинке. Левой рукой принц вытащил из-за пазухи шёлковый платок, попытавшись стереть кровавую ржавчину с зеленоватой патины, несколько секунд внимательно разглядывал клинок, потом хмуро и уверенно, хоть и потрясенно проронил.

— Да, чёрт возьми, это «меч небесных густых облаков», меч-коса. Кусанаги-но цуруги.

Тодо в ужасе замер. Теперь наконец он всё понял! Одно из священных сокровищ императора? Он, разумеется, знал о них. То были зеркало больше пядени, меч небесных густых облаков и сияющая изогнутая яшма — три регалии императорской власти божественного происхождения, которые всегда фигурировали на церемонии коронации нового микадо. Все они считались мистическими дарами богини Аматерасу первому императору Японии. И этот меч, величайшее сокровище империи, в день великого праздника осквернён кровью? Боги, как можно?!

Тодо не раз слышал, что при древнем императоре Кейко его сын Яматодакэ был послан на восток для покорения варваров. Он зашёл на поклонение в храм Исэ и из рук верховной жрицы получил меч, как талисман в предстоявшей ему битве. В области Суруга Яматодакэ был окружён дикарями, которые хотели сжечь его живьём в степном пожаре, для чего зажгли траву со всех сторон, но Яматодакэ мечом выкосил траву вокруг своей ставки и тем избег гибели. Тогда-то этот и меч получил новое имя — «меч-коса».

Он был святыней императорского двора!

У Тодо потемнело в глазах. Злость и беспокойство Оки и истерика принца Наримаро стали ему понятны: отношения между сёгунатом и дворцом императора были неустойчивыми и сложными, и лишний раз обострять их сейчас, в наступившую блаженную эпоху относительного покоя, ни одной стороне не хотелось. Визит человека сёгуна призван был максимально укрепить и упрочить отношения Эдо и Киото. И понятно, что убийство, да ещё с осквернением сокровищ императорского двора, именно в то время, когда тут находились люди сёгуна, не могло не нарушить хрупкого сложившегося равновесия и не вызвать скандала.

Но скандал был не нужен ни сёгунату, ни Госё! И желание Оки Тадэсукэ утаить, во что бы то ни стало утаить от всех во дворце это ужасное происшествие, Тодо прекрасно понимал. Да, скандала допускать нельзя! Нового противостояния и новых свар обескровленной земле уже не выдержать! Нужно любой ценой избежать этой беды! Немедленно очистить священный меч от пролитой крови и вернуть, срочно вернуть на место! Где его хранили, боги? Как клинок оказался здесь? Мысли эти хаотично проносились в воспалённых мозгах Тодо, горло совсем пересохло, в висках стучало.

А вот к принцу Наримаро почему-то неожиданно вернулось былое бесстрастие. Он принёс чайник с водой, смочил платок и начал тщательно оттирать запекшуюся на клинке кровь.

— Да, это что-то странное, — внимательно разглядывая меч, произнёс принц себе под нос.

Ока-сама меж чем нетвёрдо проговорил, точнее, прохрипел.

— Понимаешь теперь, что я не могу обратиться ни в следственный департамент, ни к микадо? Мы ушли отсюда незадолго до убийства и доказать, что я и мои люди тут ни при чём, я не смогу. Если пойдут слухи… Это конец, просто конец! Токугава никогда не простит мне такого!.. И что делать?!

Наримаро пожал плечами.

— Я полагаю, Тадэсукэ, наилучшим решением будет отнести меч к дежурным фрейлинам и положить его на место, а потом мы с Тодо-сама, — он вежливо поклонился в сторону наместника, — на досуге поразмыслим над случившимся.

От былого гнева принца не осталось и следа. Он снова был безмятежен, как озёрная гладь под луной.

— А ты что, знаешь, где он хранился? — тяжело дыша, удивился Ока Тадэсукэ.

— Ну, конечно, знаю. Для хранения священного зеркала предназначен дворец Сюнкодэн. Две другие императорские регалии — меч и яшмовые подвески — хранятся в доме Кэндзинома, правда, здесь его все зовут павильоном Глициний. Там они и сберегаются, где же ещё? — как о чём-то само собой разумеющемся сказал Наримаро.

— А что, если его уже хватились? — трепеща всем телом, спросил Ока.

— Ну, это вряд ли, — усмехнулся принц. — Если только похититель не взял сдуру ящики для его хранения. Если он оставил их на месте да завязал тесемки, меча могут не хватиться до смерти нынешнего императора. Меч уложен в продолговатый ящик, михисиро, — пояснил он, — а михисиро заложен в другой, мифунасиро, который завёрнут в парчовый чехол. Когда ящики и парча ветшают, их заменяют новыми. Охраняют регалии дежурные фрейлины-найси, и только они имеют право прикасаться к ним.

— Но как меч оказался здесь?

— Не знаю, но это, — принц небрежно и даже брезгливо ткнул пальцем в сторону трупа, — как тебе уже сказали, сэнсэй, Харуко, одна из этих самых дежурных фрейлин. Кроме неё, есть ещё несколько, и одна из них — Цунэко, дочь Фудзивары-но Фунамори, моя двоюродная сестрица. От неё-то я и знаю о точном местонахождении реликвий, там их и видел перед коронацией.

— А кто другие фрейлины?

— Ванако, дочь Татибаны-но Оцугу, и Митико, дочь покойного Сакано-но Мурамаро.

Ока всё ещё топтался на вощёном полу в нерешительности.

— Но как мы вернём меч? — задача явно казалась ему неразрешимой.

Принц Наримаро не видел тут ничего сложного.

— Что ты заладил? Говорю же тебе, просто положим на место. Там должна находиться одна из фрейлин. Глупо скрывать от всех смерть Харуко — шила в мешке всё равно не утаишь. Тодо-сама пусть пока допросит найси и отвлечёт её, а я спущусь тем временем в хранилище и положу меч в ящик. А если это не он, а тот меч лежит на своём месте, то я вынесу его в складках хакама обратно. Вот и всё.

Ока Тадэсукэ, в последние часы пребывавший почти в истерике, всё ещё не веря, что затруднения, которые он считал скандальными, непреодолимыми и страшными, можно так легко и просто разрешить, резко кивнул головой.

… Спустя минуту все они, оставив охрану вокруг чайного домика, направились в павильон фрейлин. По дороге принц остановил своего слугу и отдал ему шёпотом несколько распоряжений.

В павильоне они действительно нашли младшую фрейлину Сакано-но Митико. Тодо внимательно оглядел её. Девице было не больше двадцати. Нижнее кимоно без рисунка, верхнее — из атласа зелёного цвета с мелким шитьём, и широкий церемониальный пояс сильно стесняли движения фрейлины. Причёска «симада» с низко отпущенными волосами была перевязана шнуром и увенчана парными золотыми гребнями.

На этом красота девицы и заканчивалась. С лица она выглядела настолько дурно, что едва ли отважилась бы сесть возле зажжённой свечки. Однако Тодо был великодушен: ноздри, может, и широковаты, зато дышится через них легко. Бровей нет? Нарисовать можно. Уши огромны? Почему бы не прикрыть их волосами? Волосы редкие? Зато летом не жарко. Чересчур полная? Но поверх платья можно набросить парадную накидку свободного покроя!

Мысленно сравнив убитую Харуко с Митико, Тодо понял, что девица едва ли испытывала к своей миловидной напарнице тёплые чувства, но в целом допрос фрейлины не дал ничего: девушка ничего не знала, заступила на дежурство в час Обезьяны, а до того присутствовала с двумя другими найси, Ванако и Цунэко, на службе в храме Симогамо. Она заметила, что Харуко не сдала ей дежурство… Что? Она заколота неизвестным преступником?.. Какой ужас!.. Страшно подумать!..

Тодо заметил, что, пока он выслушивал всё это, Наримаро исчез, — явно затем, чтобы вернуть орудие преступления на положенное ему место.

Позже принц поведал, что спустился в хранилище, зашёл за ширму и обнаружил, что мифунасиро содержит михисиро, но меча в последнем нет. Тогда Наримаро вынул клинок из складок штанов и, надёжно упаковав в ящики и парчу, водрузил на место.

Заверив всё ещё потного от волнения и испуга Оку-сама, что ничего страшного не произошло, Наримаро попросил выставить охрану вокруг сада, но снять её с чайного домика. А уж они с Тодо-сама постараются разобраться в случившемся.

Ободрённый тем, что скандала удалось избежать, Ока Тадэсукэ, с души которого свалился валун величиной с гору Фудзи, пообещал немедленно всё устроить.

— Не знаю, как и расплачусь, Наримаро. С меня — такая выпивка, такая пирушка… Три бочонка китайского вина… молодой бычок… — сбивчиво бормотал он. — Но ты не забудь выдать другой меч за орудие убийства, — тихо попросил Тадэсукэ друга, в замешательстве явно не учитывая тот факт, что многие убийцы вообще не имеют обыкновения оставлять орудие убийства на месте преступления. — Мы не сможем уехать, пока всё не разъяснится, убийцу надо разыскать во что бы то ни стало. Подумать только, императорское сокровище! И этот безумец разгуливает здесь! Чего ещё ждать? Найдите его!

Наримаро кивнул, словно обещая сделать всё в точности, сам подозвал слуг, распорядился одному направиться в департамент церемоний, второму — просто что-то пошептав на ухо. Оба вышколенных слуги исчезли, точно растворились в спускающихся сумерках.

Тодо же никак не мог прийти в себя. Он был одновременно успокоен, растроган и взволнован. Успокоен тем, что неминуемого скандала и кровавой распри удалось избежать, растроган же праведным гневом принца, ибо никак не думал, что эти высокопоставленные царедворцы имеют хоть что-то святое, а взволнован неожиданным пониманием того, что раньше только слегка коснулось его души едва заметным ощущением. Тодо теперь узнал тот облик, что примерещился ему в монахе Гандзине в нише чайного павильона! Этот самый лик отрешённого спокойствия проступил сейчас в Златотелом Архате! Это был он, вне всякого сомнения.

Как только Ока-сама удалился, Тодо робко обратился к царедворцу.

— Вы так похожи на монаха Гандзина в чайном домике, Фудзивара-сама, точно его душа переселилась в вас.

— Боюсь, это неверно, Тодо-сама, — с любезной улыбкой разуверил его принц Наримаро, — хоть, безусловно, я должен отдать должное вашей удивительной наблюдательности. На самом деле между мной и этой статуей и впрямь есть сходство, но правильнее сказать, что это он похож на меня, а не я — на него. Я просто позировал её создателю, монаху Сэнко, — с улыбкой пояснил вельможа.

Тодо смутился и с минуту не знал, что сказать.

— Мы вернёмся в чайный павильон? — обратился наконец он к принцу.

— Нет, если не возражаете, сначала пойдём в баню, отдохнём там и поедим. У меня был сумбурный день, я после праздника весь потный да и голодный к тому же, — ответил тот. — Потом выпьем чаю, а затем на досуге подумаем о случившемся. У нас ночь впереди.

Тодо показалось несколько странным нежиться сейчас в бане. Когда он сам вёл расследование, ему случалось не спать по три дня, а про баню и думать было нечего, но теперь Тодо твёрдо решил, что не следует лезть со своим уставом в чужой монастырь, и принцу виднее. Он, не говоря ни слова, послушно проследовал за царедворцем.

— А почему Тадэсукэ назвал вас Корё, Тодо-сама? — с любопытством поинтересовался принц по дороге.

Тодо смутился, нехотя пояснив, что это просто нелепое прозвище, которое он получил после одного расследования. Это просто шутка.

— Какого расследования?

— Убийства монахини Харуми в храме Исэ.

— О, это… — удивился принц. — О нём у нас много говорили. Ведь настоятельница монастыря — племянница покойного императора. Это преступление наделало немало шума при дворе. Выходит, честь обнаружения преступницы принадлежит вам? И потому вы стали Корё — лисом-преследователем? Такое в шутку не дают, — возразил принц. — Лис-гончий пёс… Любопытно. Весьма любопытно.

Тодо не находил в этом ничего любопытного и не хотел продолжать этот разговор, незаметно сменив тему.

— А вам ничего не показалось странным в этом убийстве, Фудзивара-сама? — спросил он.

— Странным? Не знаю, — задумчиво пожал плечами принц Наримаро. — Но, в любом случае я уверен, что мой дружок Тадэсукэ совершенно напрасно беспокоится. Это вовсе не попытка подставить его самого или его людей. Чтобы рассорить двор и сёгунат, убили бы принца Наохито, или принца Арисугаву, или, на худой конец, министра Кусакабэ. Но убивать эту ничтожную фрейлину? Смысла я тут не вижу.

С этим Тодо склонен был согласиться, однако…

— Но разве нарочитое использование священного меча микадо не говорит о желании столкнуть лбами Токугаву и Госё?

— Могло бы говорить, но… — лицо принца исказилось. — Если вы заметили пятна на камисимо…

— Да, убийца явно упивался содеянным, — сдержанно подтвердил Тодо, удивившись, что пятна семени замечены и принцем.

— То-то и оно. Я видел немало покойников, насильственно отправленных на тот свет именно для того, чтобы спровоцировать резню, но такого не припоминаю. Если бы не священный меч императора, в этом убийстве не было ничего особенного, его назвали бы простой уголовщиной без всякой политической подоплёки. А раз так, вернее всего предположить, что меч тут во многом случаен.

— А не мог ли преступник специально подложить его, чтобы увести расследование в сторону? Ведь убили явно другим оружием…

— Да, это надо держать в уме…

По пути они, по просьбе Тодо, внимательно осмотрели местность возле чайного павильона. Тодо не давал покоя тот запах, что он ощутил здесь ещё в прошлый раз.

— Фудзивара-сама, а здесь при чайной церемонии используется имбирь? — спросил он.

Тот невозмутимо кивнул.

— Да, его использую и я, и иэмото Мунокодзи-сэнсэй.

— О, вы тоже — иэмото? — удивился Тодо.

— Да. Я — ученик нашего дорогого Омотэ Мунокодзи, но уже много лет провожу церемонии сам.

— Можно ли уточнить у Оки-сама или у Омотэ, подавали ли имбирь на последней церемонии?

— И уточнять нечего. Я уверен, что подавали. Омотэ очень любит имбирь и всегда подаёт его на церемонии.

— И ещё. — Тодо замялся. — Когда мы подошли к чайному павильону, пахло кровью, потом имбирём и воском. А затем я ощутил аромат скошенной травы.

Принц Наримаро с удивлением покосился на Тодо, точно спрашивая себя, не собачий ли нюх у этого человека. Потом напрягся.

— Вы имеете в виду… священный меч микадо? Кусанаги-но цуруги? Но он сильно затуплен, и едва ли им можно…

Тодо покачал головой.

— Нет-нет. Я и не знал тогда ничего о нём. Просто откуда-то шёл аромат арбузов. Они пахли сладкой скошенной травой. Такой аромат шёл и от чайного домика. И ещё пахло влажной землёй.

Принц потёр лоб и изменил направление.

— Давайте пройдёмся вокруг чайного павильона.

На тропинке к домику запах крови слышался теперь куда слабее. Имбирь полностью выветрился. Воском пахло по-прежнему. И слабый запах скошенной травы всё ещё вился у входа. Тодо, как собака, поднял голову и принюхался, потом, не заходя в дом, сразу повернул к стоявшим вдали криптомериям. Чем ближе он подходил, тем отчётливей слышался аромат хвойных бальзамических смол, но и запах травы не уходил. Наримаро шёл за Тодо по пятам.

— Вот оно.

Оба замерли перед небольшой круглой площадкой с выкошенной травой. Принц вошёл в центр круга. Трава была скошена под корень, а в середине круга отпечатались следы деревянных сандалий, глубоко втоптавших корни травы в землю. Было ясно, что человек крутился на одном месте, выкашивая траву вокруг себя. Но зачем?

Принца это подлинно удивило.

— Что это может быть? — он тяжело задумался. — Впрочем… Принцесса Митихидэ держит несколько белых кроликов. Не для них ли скосили зелень? Я пошлю узнать. Ну и нюх у вас, однако, Тодо-сама.

Тодо согнулся в поклоне, благодаря за комплимент, а принц кликнул слугу и велел разузнать, не косили ли здесь траву для кроликов принцессы.

В сумерках дворец встретил их странной тишиной. Принц пояснил, что на праздник Мальвы так бывает всегда: уставшие придворные сейчас отдыхают после шествия и богослужения, отложив праздничную трапезу на более поздний вечерний час.

— Да оно, я думаю, и к лучшему. Нам ничего не помешает.

— Наверное… — согласился Тодо. — Сейчас нужно узнать всех, кто был во дворце во время шествия.

Наримаро пожал плечами.

— Помилуйте, Тодо-сама, зачем же самим затрудняться? Для этой работы есть люди из Департамента церемоний. Я уже распорядился, нам сейчас готовят полный список тех, кого не было на шествии.

Они подошли к чайному домику. Перед чайной церемонией положено было омыть руки и лицо в колодце, и Тодо, следуя за принцем, именно так и поступил. Ему редко доводилось присутствовать при столь красивом действе, тем более проводимом мастером. Он знал, что настоящие иэмото не брали денег с учеников, и, как это случалось в театре или в старых школах боевых искусств, а сами содержали воспитанников, передавая духовную суть мастерства «от сердца к сердцу», и Тодо было весьма любопытно посмотреть на мастерство принца в чайной церемонии, тем более что он уже видел его таланты танцора, лучника и воина.

— Что ж, раз уж я вынужден проводить чайную церемонию на троих с трупом, проведу её под девизом «Наполненность пустоты», — сказал тем временем принц. — Вы не против? — вежливо осведомился он у Тодо. — Раз скверна на всем, надо либо оскверниться самому, либо убить скверну. Первое — путь Пустоты, второе — путь мужчины. Сегодня наш путь далёк от путей Будды.

Спокойно отметив этот печальный факт, сановник, пропустив гостя, вошёл в чайный домик. Он жестом указал Тодо на футон, а сам исчез в комнате с трупом. Тодо, глядя ему вслед, подумал, что люди со вкусом к изящному чаще всего посвящают свои таланты сложению стихов, но тяга к прекрасному сказывается во всем, чем бы они не занимались: в каллиграфии, живописи, музыке, чайной церемонии. У этого человека, одарённого столь многим, должна быть своя поэзия, своя живопись и своя каллиграфия.

В старые времена, вспомнил Тодо, один прославленный чайный мастер не расчистил сада, оставив нетронутым осенний пейзаж с увядшей листвой. Его гость тотчас подметил это, заранее предвкушая, что и девиз такого чаепития тоже будет необычным. И в самом деле: в нише висела картина с начертанным на ней стихотворением — «Одинокий приют, хмелем густо увитый…» Что же нарисует Наримаро?

Принц появился спустя минуту, вынеся чистый лист бумаги и набор туши. Деловито, совершенно не замечая труп, задвинул перегородки, растёр в тушечнице три цвета, разбавил водой и быстро нанёс кистью на бумагу рисунок. Тодо заворожённо наблюдал, как на листе сперва возникли кровавые лучи, точно задымлённые алым пятном, потом ещё одно пятно возникло рядом, и оба загорелись глазами волка, заалели лапы паука, к ним добавились два мазка зелёной тушью, и перед Тодо вдруг проступили цветки Хиганбана. Точнее, это был кицунэ-бана, лисий цветок, цветок мертвецов, цветок самурайской чести. Тодо, как и все люди его земли, не любил эти огненно-красные лилии с закрученными лепестками и длинными тычинками, напоминающие всполохи пламени. Цветение их приходилось на буддийский праздник Хиган, день посещения могил почивших, и они давно стали отождествляться с миром усопших.

Отвращение, которое питали люди к лисьему цветку, отчасти объяснялось неприятным запахом, к тому же он был ядовит. Его луковицы высаживали у рисовых полей в надежде отпугнуть диких животных и на кладбищах близ могил, чтобы оберечь захоронения от лис, барсуков и кротов. Зловещая красота цветка пробуждала в сознании и образы роковых красавиц, лисиц-оборотней.

Сейчас, обведённые кругом, цветы точно оказались в свете луны. Затем чёрной тушью Наримаро начертал в углу несколько старых китайских иероглифов, смысл которых был непонятен Тодо, но вельможа любезно пояснил, что это заклятие Лисы.

— В этом деле что-то лисье, вам не кажется, Корё?

Тодо кивнул. О, да, тут принц Наримаро, бесспорно, был прав. Тодо тоже сразу ощутил в этом преступлении бьющий в нос, не таящий себя дух злого наваждения, потери совести, обольщения любовью, сласть выпитых жизненных соков. Игрища Кицунэ, дерзкого ёкая, распутного и вероломного демона. Тодо виделась зловещая тишина, прерываемая только скребущей нервы песенкой цикад, крадущаяся мелодия беззвучных шагов, похоронный стук раздвижных перегородок, запах крови, приколотая к полу бабочка… Да, лиса тут порезвилась от души. Но кто, кто из придворных мог впустить в душу лисье наваждение, ёкая Кицунэ?

Наримаро мгновенно начертал на бумаге в левом углу:

— «Спряталась в тени

Оборотень-лисица.

Переступает

С лапки на лапку, жмурясь

На диск луны» — и тут же спросил Тодо, — Или посвятить церемонию вам, Корё? — и сходу процитировал:

«Свежий

майской ночи запах,

Терпкий, как мох.

Лис Корё, притаившись,

Внюхивается в след…»

Тодо, вежливо улыбнувшись, попросил оставить первый вариант.

Принц раздвинул ставни: над озером в потемневшем угольно-чёрном небе полновесной монетой завис золотой лунный диск. Курильница у ног струила горестный аромат сандала и кедровых иголок, и Тодо невольно сжался: на душе стало холодно и неуютно от пришедшей вдруг в голову печальной мысли. Неужели эта же луна в юности его восходила над рекой Кумано в Исэ? И тот же лунный диск освещал его ночи с Акико? Да, все меняется и проходит в этом бренном мире, один лишь лик луны по-прежнему ясен и вечен.

— Как сильно желал я

продлить мой век

до этого полнолуния.

На время — ради луны —

Мне стала жизнь дорога.

Стих монаха Сайгё, прочитанный Наримаро, прозвучал в полутьме, как голос призрака, и заставил Тодо вздрогнуть. Но огонь в очаге уже горел, освещая руки Златотелого Архата, котёл с водой стоял над огнём. Тодо молча рассматривал деревянную шкатулку с чаем, покрытую чёрным лаком, чашки в стиле Раку, слышал тихое движение венчика в чашке и звуки огня, закипающей воды, струи пара и пение цикады за окном.

Тодо опомнился, когда принц с лёгким поклоном протянул ему чашу с чаем, приготовленную на двоих, и, отпив глоток, почувствовал, что почти счастлив. Чай был великолепен.

Где-то в небе был приют для скитающейся луны, а он, вечный скиталец, неожиданно обрёл краткий приют здесь, во дворце микадо. Точнее, его осиротевшая душа нашла минуту покоя, отдыха от себя самой, и это уже было обретением. «На время — ради луны — мне стала жизнь дорога…» Почему принц прочёл именно эти стихи?

После лёгкого чая, что напоследок приготовил Наримаро, Тодо почувствовал, что мысли его прояснились, и тоска, набрасывавшая на каждый день его жизни мутный зеленоватый налёт липкой патины, вдруг исчезла.

— Фудзивара-сама, а почему вы вспомнили стихи монаха Сайгё?

— Потому что вам не хватало этих строк, — Наримаро уже убирал комнату и сейчас остановился перед картиной с лисьим цветком. — Мне их тоже когда-то не хватало, вот я и прочёл их вам. Сколько вам лет, Тодо-сама?

— Тридцать один.

— Я немного моложе.

Это Тодо понял и сам, сложив время появления Наримаро при дворе и срок его пребывания здесь.

Тодо вздохнул. Ему было приятно, что этот высокородный человек держится с ним на равных, называет «Тодо-сама», делает вид, что признаёт старшинство. Всё это было, разумеется, иллюзией, лунным светом на воде, шумом закипающей воды и дымным мороком, но Тодо не хотелось, чтобы этот странный вечер кончался, возвращая его в череду пустых дней и затихающих в утреннем инее шагов Акико и детей.

«На время — ради луны — мне стала жизнь дорога…»

Понимание того, что всего в пяти шагах от него, за раздвижными перегородками лежит мёртвое тело, почему-то ничуть не задевало Тодо. Скорее напротив, загадка радовала, ибо, как и луна, придавала смысл его бессмысленному бытию, предлагала занять опустевший от мыслей разум тайной приобщения мёртвой красавицы к Пустоте. Всё же лучше, чем ничего.

Наримаро тем временем ненадолго вышел, Тодо прислушался, но не услышал его шагов по тропинке. Вдали послышались голоса, один был голосом принца Наримаро, второй звучал совсем глухо, точно незнакомец говорил шёпотом, третий, напротив, был высок и немного визглив. Тодо опять не услышал возвращения Наримаро, но вот шаги прошелестели у порога, и принц вернулся в дом.

— Вы ходите, как синоби, — с удивлением заметил Тодо.

— Меня учили не шуметь, — отозвался Наримаро. — Ну что ж, всё оказалось несколько лучше, чем я думал, — начал он, присев рядом с Тодо. — Я суммировал всё, что видел во время шествия, а мои люди навели справки во дворце и подтвердили увиденное мною, побывав в Департаменте Церемоний. Если исходить из того, что убийца — мужчина и придворный…

Принц умолк, чуть склонив голову, точно дожидаясь возражений. Но с этим Тодо был согласен. Он видел, как охраняется дворец, и понимал, что сюда с улицы не зайдёшь. Пол убийцы тоже не вызывал сомнений.

Не дождавшись возражений, Наримаро продолжил:

— Ока Тадэсукэ уверяет, что всё произошло после того, как они покинули чайный павильон. Итак, в Госё в это время оставались Абэ Кадзураги, начальник дворцового арсенала, и чиновник второго класса, старший государственный секретарь Инаба Ацунари. Был во дворце Минамото Удзиёси, тоже старший государственный секретарь. Не участвовал в шествии и младший секретарь Департамента Церемоний Юки Ацуёси. Он дежурил в архиве. Кроме того, на месте был и Отома Кунихару, архивариус. Был ещё один придворный, но он, насколько я знаю, совсем не интересуется женщинами, к тому же болен подагрой и весь опух. Его слуги клятвенно убеждали моих людей, что он уже двое суток не вставал с постели. Я им верю. К сожалению, вынужден дополнить список именем моего друга Омотэ Мунокодзи. Он тоже всё это время был здесь, во дворце.

Тодо закусил губу, пытаясь запомнить неизвестные ему ранее имена. Всего семь человек, а без прикованного к постели подагрика и вовсе шесть? Хм, это совсем немного. Если выбирать только среди них…

Он подстраховался:

— А незаметно с шествия никто отлучиться не мог?

Принц Наримаро уверенно покачал головой.

— Рискуя опоздать на богослужение перед глазами микадо? Вряд ли. Он бы неминуемо привлёк к себе внимание. То, что за мной послали люди сёгуна, — заметили все, и, как сказал мой слуга, это придирчиво и въедливо обсуждалось после богослужения. Некоторые весьма ядовито прошлись по адресу Оки Тадэсукэ, уверяя, что он мой собутыльник, и, видимо, не мог дождаться конца праздника. Что, кстати, правда — насчёт собутыльника, конечно.

Тодо погрузился в глубокое молчание, суммируя то, что узнал. Он несколько удивился лёгкости стоявшей перед ним задачи. Ему казалось, что в Госё во время шествия должны были оставаться не менее двух-трёх десятков человек. Столь небольшое число подозреваемых выглядело странным.

Но принц снова спокойно подтвердил, что присутствие на богослужении всех чиновников трёх высших рангов обязательно, на время шествия павильоны за редким исключением запираются, а в местах, которые нельзя покидать, остаются дежурные чиновники второго ранга. Именно поэтому Инаба Ацунари и Минамото Удзиёси находились на своих постах в правительстве. В Палате Цензоров никого не было, что там делать-то в праздник? А вот в дворцовом арсенале дежурил Абэ Кадзураги. Департамент церемоний также разрешил младшему секретарю остаться в Госё в связи с подготовкой праздничного спектакля. Отома Кунихару был на своём месте в архиве — он имеет право отлучаться только, когда приходит его сменщик, Таяма. Чайный же мастер Омотэ Мунокодзи остался по специальному приказу министра Кусакабэ — для развлечения гостей из сёгуната.

Тодо задумчиво выслушал, подумал, потом заговорил.

— Мне кажется, пока перед нами две совершенно разных истории. Первую я назвал бы — «Найси Кудара-но Харуко и сокровище императора». Вторую — «Кудара-но Харуко и неизвестный убивший её придворный». Понять, где они скрещиваются, пока невозможно. При этом начать надо, я думаю, с обыденного и ясного. Внимательно осмотрим тело и займёмся ближайшими связями фрейлины. Нужно получить ответ на вопрос: действительно ли она убита здесь и именно священным мечом микадо? Он, как вы сказали, Фудзивара-сама, сильно затуплен. Таким не очень и убьёшь. Да и крови слишком много. Меч явно вынимали из раны, иначе клинок закрыл бы рану и крови было бы на ладонь от клинка. Второй вопрос: не даст ли нам картина смерти понимания её причин? Поэтому давайте осмотрим тело.

Наримаро, который до того слушал Тодо так, словно разговор шёл о лёгком завтраке под цветущими деревьями, теперь чуть заметно передёрнуло.

— О, Каннон, моё камисимо! — брови его на мгновение сошлись на переносице.

— А, кстати, где оно обычно хранилось? — невинно поинтересовался Тодо.

— Здесь, всегда лежало рядом с другими на третьей полке снизу. Я, как ученик сэнсэя, надевал его на торжественные церемонии.

— Кроме вас, им никто не пользовался?

— Нас здесь всего двое, я и Мунокодзи, — бесстрастно пояснил Наримаро. — Моё камисимо — уникальная вещь и все знали, что оно принадлежит мне. Омотэ же очень хрупкого сложения и невысок ростом, он просто утонул бы в моём одеянии.

— Сэнсэй Омотэ имел здесь своё камисимо?

— Нет, он всегда проводил церемонии в синем косодэ, вышитом пятью гербами, и узких штанах для верховой езды. Тут у него их несколько. Говорит, ему так удобнее. И все это знали.

Тодо немного помедлил, прежде чем задал следующий вопрос.

— Был ли Мунокодзи знаком с фрейлиной Харуко?

Принц Наримаро, сев на пятки и сложив руки на коленях, несколько секунд молчал, точно набрав в рот воды, и даже напомнив Тодо лягушку под дождём. Потом негромко ответил, вежливо и официально, точно говорил о погоде:

— Дворец Госё — замкнутый мирок, Тодо-сама. Тут все друг друга знают. Как же иначе?

Это было совсем не то, что хотел услышать Тодо. И без свидетельства принца было понятно, что люди в императорском дворце знакомы друг с другом. Его интересовало, имела ли место связь мастера чая с фрейлиной, и принц Наримаро не мог, на его взгляд, не понимать сути вопроса.

— Омотэ Мунокодзи навещал по ночам найси Кудару-но Харуко? — прямо спросил Тодо.

Теперь принц уподобился Чжуан Цзы, увидевшему себя во сне бабочкой и пребывающему в сомнении: Чжуан Цзы ли приснилось, что он — бабочка, или это бабочка видит сон, что она — Чжуан Цзы? Наконец он тряхнул головой, точно отгоняя глупых надоедливых мотыльков, вообразивших о себе невесть что, и внятно ответил:

— Наш дорогой Омотэ Мунокодзи — человек большой мудрости, Тодо-сама. Он понимает, что наша жизнь скоротечна, и ничто в ней не имеет смысла. Наши радости ничтожны, ничтожны и горести. Омотэ-сэнсэй всегда спокоен, как цветок лотоса в Хрустальном пруду. В страданиях из-за прошлого, считает он, и грёзах о будущем теряется ощущение жизни. Всё мирское, — говорит он, — имеет лишь ту ценность, которую мы сами ему придаём. Подлинный мир — в душе человека. Именно его нужно взращивать, как волшебный сад, тщательно выпалывая сорняки. И что может значить женщина для достигшего мудрости и просветления? Это тлен и суета, — считает Омотэ, — ведь женщины — сластолюбивы и глупы, подвержены пороку, в роду людском они — низшие. Как можно испытывать любовную тоску по этому сосуду скверны?

Этот цветистый панегирик никоим образом не удовлетворил Тодо, и он настойчиво повторил:

— Омотэ Мунокодзи спал с Кударой-но Харуко? Как глава Палаты Цензоров, вы просто не можете не знать об этом. Разве не так?

Принц Наримаро издал долгий звук «ти», потом ответил:

— Ну, я же сказал, Мунокодзи — просветлённый мудрец. — Принц завёл глаза к небу. Впрочем, он тут же опустил голову и с тонкой улыбкой пояснил, — а мудрецы никогда не пренебрегают тем, что само идёт в руки, Тодо-сама. Конечно, спал.

Тодо, наконец-то услышав то, о чём и сам давно подозревал, резко встал на ноги.

— Ладно, вдохните поглубже, Фудзивара-сама, и давайте осмотрим тело. Как ученик сэнсэя Мунокодзи, вы должны знать, что все наши мирские привязанности — тлен, они приносят лишь разочарование и боль. Отриньте тоску о своём камисимо. Меньше суетных привязанностей — меньше боли.

Принц понял, что его переиграли, едва заметно улыбнулся и тоже поднялся.

Труп, когда Наримаро извлекал из него меч, немного сдвинулся. Правая нога фрейлины вытянулась, но левая по-прежнему упиралась пяткой в пол. Разорванные полы камисимо теперь разошлись, обнажив рану на груди. Кровь свернулась и пламенела на белой коже алыми всполохами лисьих цветов. Кровью был забрызган и герб рода Фудзивара, глициния, — символ здоровья и выносливости.

Тело уже остыло и окоченело, и так же окоченела странная предсмертная улыбка найси. Тодо невольно задал себе вопрос, как убийце удалось не напугать девушку? Было ясно: найси поняла, что убита, только тогда, когда клинок уже пронзил её насквозь. А, может, и тогда не поняла? Тодо внимательно вгляделся в края раны. Да, как он и предполагал, фрейлину убили остро заточенным клинком, нижний край разреза был тоньше иглы. А ритуальный императорский меч не был заточен, это видел Тодо и подтвердил принц Наримаро. Угол наклона посмертной раны тоже немного не сходился с первой.

Тодо предполагал подобное с самого начала. Но зачем убийце потребовалось вынимать из раны свой клинок, рискуя самому перепачкаться кровью, а потом имитировать убийство ритуальным, священным мечом-косой? Хлопотно, глупо, бессмысленно! Но Тодо знал, что бессмысленность эта кажущаяся: он просто пока не постигал логику преступления, но что она есть — не сомневался. Даже в действиях сумасшедшего убийцы всегда проступала своя сумасшедшая логика.

Как всё произошло? Девушку усыпили? Не похоже: на лице её застыло выражение именно любовного томления, а не сонного покоя. Не было сильного запаха вина или сакэ. Женщина не была одурманена и явно пришла сюда на своих ногах.

Что дальше? Она доверяла убийце, не была ни испугана, ни встревожена. Она, видимо, согласилась на шальное приглашение любовника провести вечер в чайном домике и тут заняться любовными играми. Но в таком случае, убийца должен был точно знать, что чайный павильон пуст, а это означало, что он должен внимательно наблюдать за людьми сёгуна и ждать, когда они уйдут отсюда. Он должен был видеть, что Омотэ Мунокодзи ушёл с ними вместе, и домик опустел. Или это всё же был сам Омотэ, вернувшийся к себе? Уж он-то — единственный из всех придворных — точно знал, когда домик будет пустовать.

Знал ли убийца, что принц Фудзивара-но Наримаро, второй иэмото, не придёт раньше конца шествия и окончания храмового богослужения? Наверняка, ведь в шествии участвовали все придворные. Таким образом, у убийцы и в самом деле оставалось в запасе несколько часов.

Однако человек Оки-сама обнаружил труп через две-три четверти часа после того, как люди сёгуна ушли отсюда. Значит ли это, что душегубу хватило этого времени? Ведь когда нашли тело найси, убийцы в чайном павильоне уже не было. Или он где-то здесь прятался? Жаль, человеку Оки-сама не пришло в голову обыскать тогда же весь чайный павильон.

Но что упущено, того уже не поймаешь.

Рассмотрел Тодо и камисимо, баснословно дорогую вещь китайского шелка с искуснейшей вышивкой золотым бисером. Кровь Харуко, проступив на правом борту камисимо, почти не испачкала кривовато порванный левый, и это подтверждало подозрение Тодо, что фрейлина убита голой. Клинок заточенного меча вошёл в тело, как в масло, а потом меч осторожно извлекли. Затем девицу обрядили в лежащее здесь камисимо, сомкнули полы и снова воткнули в рану меч — но теперь императорский.

Но откуда пятна мужского семени? Мысль, которая объясняла их, показалась Тодо настолько мерзкой, то он просто отодвинул её куда-то вглубь памяти, полагая поразмыслить о ней напоследок. Прочь, лисица, прочь…

Однако с какой силой был нанесён первый, смертельный удар? Он пронзил найси насквозь?

— Я подниму тело, а вы, Фудзивара-сама, осторожно выньте из-под него камисимо. Я хочу знать, есть ли кровь сзади.

Тодо подхватил тело, показавшееся удивительно лёгким, Наримаро же с недовольным злым лицом снял с убитой своё парадное одеяние и, рассмотрев, тяжело вздохнул. На лице его снова проступил гнев. Похоже, он считал, что если одеяние и можно привести в порядок, смыв кровь и заштопав, то смыть оскорбление и обиду можно только новой кровью. Потоком крови. Рекой…

Крови на спине найси было совсем немного, след от клинка едва заметно проступил рядом с третьим ребром. Немного промокла и циновка под телом, причём пятно расползлось всё той же причудливой формой лисьего цветка. Однако на спине камисимо Фудзивары было лишь перепачкано кровью, но не прорезано мечом, это подтверждало догадку Тодо, что обрядили девицу в него уже после смерти.

Что же, убийство — камень, брошенный в тихие воды. Надо проследить за расходящимися по воде кругами, и начать с первого — ближайшего к брошенному камню. Именно поэтому Тодо и решил начать расследование с того, кто был ближе всех к трупу, — с Омотэ Мунокодзи. Убийство совершено в чайном павильоне, хозяину которого проще всего привести сюда фрейлину и убить.

Хотя, безусловно, на это имелись и возражения. Сидящий перед ним нахальный принц Наримаро, сукин сын, как абсолютно верно определил своего дружка Ока Тадэсукэ, хоть нехотя и указал на имевшуюся любовную связь найси и иэмото, не спешил обвинять учителя и не высказывал по его адресу никаких сугубых подозрений. Принц пытался покрыть вину учителя? Или не очень-то верил в преступление сэнсэя Мунокодзи? Почему?

Но глупо было тратить время на поиски ответа, если ответ был рядом — в устах принца.

— Почему вы полагаете, Фудзивара-сама, что убийца не Мунокодзи? У вас есть весомые аргументы в его пользу?

Молодой аристократ чуть задумался.

— Весомых нет, — наконец деловито уточнил он и тут же широко улыбнулся. — Но я действительно склонен думать, что сэнсэй Омотэ тут совершенно ни при чём.

— Почему?

— Понимаете, Тодо-сама, всем известно, что одним женским волосом можно привязать даже очень большого слона, но сэнсэй Омотэ намного умней даже самого большого слона. Я вам кое-что покажу.

С этими словами принц отошёл к полкам, где стояли шкатулки с разными сортами чая, отодвинул их, несколько минут рылся там, потом вытащил небольшой чёрный ларец. Он открыл его и протянул Тодо. Тот с удивлением увидел, что ларец полон небольших свитков на разноцветной бумаге, изящно завязанных шнурками, окрашенными индиго.

Развернув один, Тодо с удивлением прочитал:

«После этой ночи с тобой

чему уподоблю свои чувства?

Бесчисленны они,

как песчинки

морского берега…»

— Можете не читать остальные, — сказал Наримаро. — Они все в том же духе.

Но Тодо всё же упрямо развернул ещё один свиток — на зелёной бумаге.

«Покинув тебя этим утром,

я понял, что потерял.

Запах цветущей вишни

от нежных

рук твоих…»

Тодо, считавший, что его никаким цинизмом уже не удивишь, был, однако, удивлён. Это были письма, которые мужчины посылали возлюбленым после ночи любви. Но писать их заранее? Он упрямо развернул третий, жёлтый свиток:

«На поле среди

Опавшей листвы

Трава пробивается,

Так я мечтой пробиваюсь к тебе

Сквозь заботы печального дня…»

Теперь Тодо подлинно понял, что ничего больше нового в письмах любви, написанных впрок, не почерпнёт, но уже из чистого любопытства раскрыл ещё один, снова зелёный.

«Раньше издалека

я красою слив любовался —

Этой ночью ветку сорвал,

наслаждаюсь вблизи бесконечно

дивным цветом и ароматом…»

— Он заготовил их впрок, чтобы после не заморачиваться, — не скрывая беспутного веселья, едва не хохоча в голос, пояснил наглый принц, — и, возвращаясь от неё, как я замечал, привязывал к посланию мешочек с недорогим чаем и отправлял, не глядя. Чтобы не запутаться, весенние послания мудрый сэнсэй написал на зелёной бумаге, осенние — на жёлтой. И весенние эпистолы посылал ей в первой половине года, а осенние — во второй. Говоря языком улицы, попрыгать на девке сэнсэй был не прочь, однако сердце сэнсэя вовсе не прыгало. Сэнсэй Мунокодзи очень любит буддийскую мудрость, и как-то сам сказал мне, что если спать с женщиной без всяких там суетных любовных чувств, просто для успокоения плоти, то это ничуть не противоречит Дхарме.

Тодо только улыбнулся столь широкому толкованию узкого священного текста.

— И вас, как главу Палаты Цензоров, это не смущало? — улыбаясь, поинтересовался Тодо.

— А почему я должен смущаться по таким пустякам? Девица была незамужней, Омотэ — старый холостяк. Оба давно достигли возраста разумных решений, и чем они занимались по ночам — их дело.

— Я имею в виду, не смущало ли вас столь кривое истолкование священных сутр? — уточнил Тодо.

— С чего бы? К тому же, если сэнсэй Омотэ считает, что в потёмках собачий помет не пачкает, это вовсе не значит, что у него нет ничего святого, — Наримаро перестал улыбаться и серьёзно добавил. — Уверен, он никогда не позволил бы себе осквернить чайный павильон. Он гонит отсюда всех служанок и сам натирает пол воском, моет утварь и ежедневно меняет циновки. Это его храм. Он не убил бы её в этом доме, как бы ни был разгневан. Омотэ никогда не осквернил бы и меч императора. Сэнсэй Мунокодзи спокоен, умён и весьма практичен.

— И такой же циник, как вы?

Наримаро ничуть не смутился.

— Учитель, проповедующий непотребное, как всем известно, переродится плесенью. Ученик лягушки рискует заквакать. Но сэнсэй Омотэ учил меня проводить чайную церемонию, а не ночи с женщинами. Не учил он меня и вере. И потом, разве я циничен? Я не знаю ещё цены Пустоты, но ценность луны, чайной церемонии и дружеского общения для меня бесспорны.

Он поставил ящик с загодя припасёнными любовными посланиями на полку и снова сел рядом с Тодо. Тодо постарался поймать взгляд Наримаро и спросил:

— Но если вы так хорошо смогли описать вашего сэнсэя Омотэ, значит ли это, что вы способны столь же верно охарактеризовать и остальных пятерых подозреваемых?

— Увы, нет, — посетовал принц, оглянувшись на футон с трупом. Улыбка снова исчезла с его лица. — Поймите, Тодо-сама, когда мы учимся, мы сами вольно или невольно глубоко изучаем своих учителей. Я мог бы многое рассказать о человеке, учившем меня держать меч. Я хорошо знал того, кто натаскал меня в некоторых приёмах ниндзя. Я знаю сэнсэя Мори, преподавшего мне основы поэзии и каллиграфии. Знаю я и сэнсэя Омотэ. — Наримаро развёл руками. — Но начальник дворцового арсенала Абэ Кадзураги и государственный секретарь Инаба Ацунари ничему меня не учили. Минамото-но Удзиёси? Спаси меня благие боги от необходимости брать у него уроки. У младшего секретаря департамента церемониала Юки Ацуёси мне учиться нечему, архивариус Отома Кунихару тоже не преподал мне по жизни никаких новых знаний.

Тодо кивнул и спросил:

— Можем ли мы отсеять кого-либо из них? Например, тех, кто не имел доступа к сокровищам микадо? Или того, кому заказан вход в чайный павильон? Или того, кто не состоял в связи с Харуко?

— Нет, — уверенно ответил молодой вельможа. — Начальник дворцового арсенала, как и старшие государственные секретари, участвует в церемонии интронизации нового микадо, архивариус имеет доступ в Павильон Глициний при ежегодной переписи императорской сокровищницы, а секретарь Юки Ацуёси часто помогает ему. Войти в чайный павильон с моего разрешения или дозволения Омотэ Мунокодзи может каждый из них. Увы, тут мы никуда не продвигаемся.

— Но кто из них был в связи с найси, кроме Омотэ?

Наримаро прыснул совершенно по-лисьи, точно шутовски чихнул.

— Корё, я прошу вас больше не задавать этот вопрос. Не то, чтобы он смущал меня, просто смешит. Единственный придворный, который не спал с Кударой, сидит сейчас перед вами, — принц снова равнодушно поглядел на убитую. — А раз так, совершенно неважно, кто из них имел доступ к хранилищу: любой мог получить меч от неё. Это тупик.

Тодо вздохнул, его лицо напряглось и побледнело.

— Это не совсем так, — всё же возразил он принцу. — Есть и ещё кое-что. В этом убийстве есть странный налет какой-то пошлой театральности: обрядить дворцовую потаскушку в камисимо императорского рода Фудзивара, излить на неё семя и проткнуть сакральным мечом микадо. Зачем? Нелепая выходка умалишённого? Не хочу утверждать, что при дворе никогда не было сумасшедших, но думаю, они так или иначе быстро обнаруживают себя. Не так ли?

Придворный задумался.

— Сумасшедшие? Не знаю. Но при дворе действительно немало людей с фанатичной склонностью к театру, — с кривой улыбкой заметил Наримаро. — Однако это нас тоже никуда не продвигает, ибо среди них и начальник дворцового арсенала Абэ Кадзураги, и старший государственный секретарь Инаба Ацунари. Минамото-но Удзиёси считает себя великим артистом и тонким ценителем лицедейства. Секретарь Юки Ацуёси и архивариус Отома Кунихару — авторы нескольких пьес для императорского театра.

— Пусть так, но театральность тоже имеет границы. Я не об этом. — Тодо указал на полки. — Тут много одежды. Почему убийца взял именно ваше камисимо? Ведь гораздо проще проткнуть клинком простое кимоно, чем бисерную вышивку этой дорогой одежды. Однако убийца почему-то решает взять именно неудобное церемониальное одеяние, отягощённое вышивкой с гербами рода Фудзивара. Для этого ему пришлось перемазаться в крови самому. Зачем? Ведь убитая девица не имела никакого отношения к роду Фудзивара, не так ли?

Принц Наримаро развёл руками.

— Не имела. Но, возможно, убийца был растерян или взбешён. Действия человека в такой момент могут быть нелогичны и непредсказуемы.

— А вам доводилось убивать? — мягко поинтересовался Тодо.

Принц резко дёрнулся в сторону Тодо.

— Что?

— Я спрашиваю, вам самому доводилось убивать? Не соперника на поединке, а именно так — убить человека со злым умыслом?

— Я и на поединках никого… старался… не убивать, — смущённо и крайне неохотно проговорил Наримаро.

Тодо понял, что, несмотря на продекларированное старание, у принца не всегда получалось. Но он не стал придираться к словам.

— Откуда же вы знаете, что действия человека в такой момент нелогичны и непредсказуемы? Мои руки обагрены кровью, правда, только тех, кто стоял передо мной с катаной и имел равный шанс убить меня. Однако мне кажется, что в такие минуты, наоборот, наступает момент наивысшего напряжения духа. В любом случае, предположим, что разные люди в подобной ситуации будут действовать по-разному.

— Ну, хорошо, пусть так, — уступил, легко согласившись, Наримаро. — И что?

— Тогда я возвращаюсь к своему вопросу — почему убийца берёт именно ваше камисимо? Заметьте, это китайский шёлк на двойной подкладке с вышивкой бисером и фамильными гербами. Невозможно принять его за невесть чью одежду.

— Согласен, — снова с готовностью кивнул сановник, явно не собираясь спорить с очевидным. — Но какой вывод из этого следует?

— Самый бесспорный и не очень приятный для вас.

— Вы хотите сказать, что убийца, расправившись с фрейлиной, хотел этим подставить… меня? — в несколько пренебрежительном тоне принца скользнуло недоверие.

Тодо покачал головой.

— Нет. Убийство фрейлины не было шахматным гамбитом. Её убили потому, что хотели убить именно её. Я же сказал, что это отдельная история. Но я думаю, что выбор места убийства и его театральная обрядность может иметь отношение к вам, причём в значительно большей степени, чем к сэнсэю Омотэ. И я полагаю, это именно этот штрих поможет выйти на злоумышленника. Вы сами сказали, что количество любовников Харуко было значительным, но при дворе во время шествия оставалось только несколько мужчин. Если бы имя отсутствовавшего на шествии совпало с именем того, кто посещал найси, я подумал бы, что вышел на убийцу. Но если совпадают все шесть имён, надо искать дополнительный аргумент в пользу одного из них. И я его нашёл.

Голос принца дрогнул.

— Вы думаете…

— Боюсь, что убийца ненавидит вас, Фудзивара-сама.

Как ни странно, последние слова Тодо, произнесённые вполголоса и с заметным смущением, даже опаской, не особенно удивили Наримаро. На его дремотном лице, как на лицах храмовых статуй златотелых архатов, ничего не проступило. Он лишь несколько раз сонно сморгнул, но не поторопился возразить, да и вообще точно окаменел в какой-то вязкой полусонной летаргии.

— Только не пытайтесь меня уверить, Фудзивара-сама, что не знаете этого человека, — интонация Тодо становилась тем увереннее и твёрже, чем нерешительнее и тоскливее выглядел принц Наримаро. — Все мы знаем своих врагов в лицо.

— Да? — теперь в тоне принца послышалась откровенное уныние. — В таком случае Мунокодзи полностью обелён. Омотэ прекрасно ко мне относится: я сужу по тому, что ему не противно каждый день видеть перед собой мою рожу, — царедворец махнул рукой в сторону ниши в стене. — Ведь это он заказал сюда эту статую монаха Гандзина и настоял, чтобы я позировал Сэнко.

Тодо кивнул.

— Согласен. Мы уже исключили его из числа подозреваемых. Скажу честно, эти образчики каллиграфии, — он небрежно ткнул в шкатулку с любовными письмами, — меня тоже впечатлили. Но остаются ещё пятеро. Кто из этих людей ненавидит вас и почему? — настойчиво спросил Тодо.

Наримаро с глухим звуком втянул в себя воздух, но ничего не ответил.

Тодо поторопил его.

— У нас мало времени, Фудзивара-сама. Абэ, Инаба, Минамото, Юки и Отома — кто из этих людей ненавидит вас? За что?

— Вам это не поможет, Тодо-сама, — категорично ответил принц.

— Позвольте мне самому судить об этом.

Но принц Наримаро неожиданно заговорил совсем о другом.

— Скажите, Тодо-сама, когда я выиграл приз по стрельбе в Симогамо, обставив ваших людей, вы возненавидели меня?

Тодо удивлённо уставился на него. Вопрос был совсем уж неожиданным.

— Возненавидел? С чего бы? Это же состязание… — он растерянно умолк.

— Но что вы подумали, когда я выиграл у ваших вассалов?

— Что вы отлично стреляете. Потом я видел ваш поединок на дворцовых состязаниях. Вы — мастер клинка. К тому же, видимо, и танцор неплохой.

Принц Наримаро снова пропустил сквозь зубы слово «чёрт»

— Ясно. Что ж, боюсь, что тогда вы точно ничего не поймёте, Тодо-сама.

Тодо, прочтя мутную тоску на лице этого высокородного аристократа, не оскорбился, а лишь растерялся. Тем временем Наримаро неожиданно отчётливо проговорил:

— Однако, вы правы, Корё, расследование действительно не ждёт. Хорошо. Вы спрашиваете, кто из этих людей ненавидит меня? Ответ много времени не займёт. Меня ненавидит Абэ Кадзураги. Настолько, что пытался даже убить. Инаба Ацунари тоже ненавидит меня, правда, убить из-за этого пытался себя. Минамото-но Удзиёси… он просто излучает ненависть. Правда, без размахивания катаной. Юки Ацуёси ненавидит меня настолько, что посылал мне убийц. Отома Кунихару ненавидит меня так, что исчезает из дворцовых коридоров, если видит меня даже издали. Вы удовлетворены?

Тодо молча поднял глаза на принца. Тот не шутил, был серьёзен и мрачен.

— И чем же вы это заслужили? — Тодо всё ещё полагал, что просто чего-то не понял.

— Вы не поймёте.

— А вы всё-таки снизойдите к моему скудоумию, — не обращая внимания на высокомерные слова, настаивал Тодо.

— Дело не в скудоумии. — Наримаро сцепил руки узлом и совсем сник. — Ваше непонимание делает вам честь. — Он с минуту помолчал, потом снова заговорил. — Знаете, так вышло, что я почти всю жизнь был ненавидим матерью.

Тодо выпрямился и продолжал сверлить глазами своего собеседника. Он перестал что-то понимать. Тот, кто выл из-за испорченного камисимо, вышитого матерью, говорит о её ненависти к себе? Что за нелепость? О чём он вообще говорит?

Наримаро же спокойно продолжил:

— Я старался годами не бывать в родном доме: мать сделала пребывание в нём очень тягостным. Но пять лет назад сестра вызвала меня письмом домой. Оказывается, мать лежала на смертном одре и уже сделала распоряжения на случай смерти, приказав после сожжения смешать её прах с прахом моего младшего брата, что хранился в доме. И она не хотела, чтобы я был на мацуго-но мидзу.

Тодо в длинных рукавах дорожного кимоно сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь, похолодел, выпрямился и уставился на принца. Отстранить сына от участия в церемонии мацуго-но мидзу, «посмертного глотка воды», в которой принимают участие все близкие, означало только одно: мать не только не признавала его главой рода, но и не считала сыном.

— Выслушав сестру, я почувствовал себя совсем обессиленным, точно избитым. Подумать только, даже сейчас я был в этом доме чужим, и только старуха-кормилица Коидзуми обняла меня, с восторгом пробормотав, что я стал на диво хорош собой. А я… я в сотый раз тщетно пытался осознать, в чём моя вина и в чём причина ненависти матери?

Тодо внимательно вглядывался в рассказчика.

— Сколько я себя помнил, — продолжал Наримаро, — всегда старался быть достойным своего рода и не уронить чести семьи. Учителя восхищались моим умом и понятливостью, я свободно запоминал сложные книги, легко сдавал любые экзамены, великолепно владел оружием, прекрасно стрелял, был талантливым поэтом и актёром. Был и преданным сыном: я чтил память умершего отца и был неизменно почтителен с матерью. Что я сделал такого, чтобы не только отказать мне в любви, но чтобы даже из гроба не обратить ко мне последнего слова, а огласить, словно проклятие, запрет приближаться к себе?

Принц сцепил пальцы узлом так, что они тихо хрустнули.

— Я ничего не понимал, просто этот жалкий беспомощный вопрос: «За что?», бывший кошмаром детства и скорбью отрочества, снова проступил привычной болью, как старая, вросшая в палец заноза. За что? Ведь я так хотел быть достойным, хотел, чтобы мной гордились! Хотел, чтобы, слыша имя Наримаро из рода Фудзивара, никто не мог припомнить ничего грязного или недостойного. Я так хотел… — он в отчаянии махнул рукой.

Тодо не произнёс пока ни слова.

— Мать скончалась той же ночью. Желая исполнить её последнюю волю, я спросил сестру об урне с прахом брата, но встретил только недоуменный взгляд. Я не был на похоронах брата, внезапно умершего через два дня после того, как я уехал в Киото. Печальное известие, посланное по другой дороге из-за наводнения, достигло меня только месяц спустя. Из последующих писем сестры Мисако я знал, что прах брата был разделён, и одна из урн покоилась дома, а вторую вмуровали в могилу семейного склепа.

Тодо молча слушал.

— Я тщательно осмотрел тогда комнаты матери, но ни в сундуках, ни запасниках среди одежды, отрезов тканей и старинной утвари урны не было. Я направился в дальний флигель, где жили слуги, и вскоре нашёл комнату Коидзуми. Старуха грелась, несмотря на тёплый день, у полной жаровни, кутаясь в ватное одеяло. Она попивала саке и с сонной улыбкой глядела в маленький сад. Я вспомнил, что она, зайдя на минуту попрощаться с госпожой, тут же исчезла из зала похорон. Я сразу с порога спросил об урне. Старуха, продолжая чему-то улыбаться, ответила, что старая госпожа не держала урну в своих покоях. Она боялась. Я удивился, замер и вдруг подумал, что Коидзуми — именно тот человек, кто знает в доме абсолютно всё. Сколько она живёт здесь? Пятьдесят лет? Шестьдесят? Я прошёл в комнату и сел на циновку. Осторожно спросил, чего боялась госпожа?

«Как чего? У совести нет зубов, Наримаро, — ответила старуха, — но загрызть она может насмерть. Но тебе лучше не знать. В неведении — счастье». «Счастье? — Я почувствовал, что меня заливает волна гнева. — Да разве я хоть минуту был счастлив в этом доме? Холодный чай и холодный рис терпимы, но выносить годами холодные взгляды и холодные слова? Ты же всё знаешь! Почему она ненавидела меня, Коидзуми?» — неожиданно и бездумно сорвалась с моего языка затаённая боль. «Ты не поймёшь, Наримаро».

Тодо старался не пропустить ни слова.

— Я оторопел. По моему мнению, я вполне был способен понять любые причины ненависти. Однако старуха с кривой усмешкой продолжала: «Почему ненавидела? Ну а за что женщине из рода Татибана любить сынка, которого родила мужу другая?» Я обомлел. Я не её сын? «Твоя мать, — ответила старуха, — красавица Сога Ёдзуко умерла в родах. Госпожа ревновала мужа к её памяти, а ты всегда напоминал её своим милым личиком. Но ты прав, конечно, — продолжала старуха, точно не замечая моего потрясения, — пасынка можно не любить, но ненавидеть всю жизнь? Нет. Она вошла в дом Фудзивара, хотела родить твоему отцу Хидамаро новых детей и отнять у тебя любовь отца. Но первые трое её детей умерли во младенчестве». «Но не за смерть же своих детей она ненавидела меня?» «Наверно, нет, — после недолгого молчания отозвалась Коидзуми, снова криво усмехнувшись. — Но ты никогда не хворал, а её дети оказались хрупки и болезненны. Этого мало. Твой брат, которого она всё же родила мужу, оказался просто никчёмным человеком, не знавшим, куда себя девать. Он был лакомкой, любил кота, обожал праздники и часто забавлялся, клея фонарики. Но разве таким видела своего сына госпожа Фудзивара? Однако и это было неважным. Твоя вина была в другом, Наримаро. Она считала, что ты убил его»

Тодо по-прежнему боялся проронить и слово. Глаза Наримаро были мёртвыми.

— Оказывается, в тот день, точнее, ночь, когда я должен был выехать в Киото, мать принесла мне угощение и попрощалась со мной. Так я думал. Но она принесла не угощение. Она принесла сладкие колобки с ядом пауков йоро и оставила их на столе. Она надеялась, что яд подействует только к вечеру следующего дня, когда я буду в пути. Но я не притронулся к ним. Зато к ночи на веранду вышел брат и, увидев своё любимое лакомство, не мог не отведать его. Госпожа Фудзивара возликовала, увидев утром пустое блюдо, но когда я уехал, брат неожиданно занемог и к ночи умер. Вот этого-то она не смогла простить мне до самой смерти. Если бы не я, думала она, ей никогда бы не пришлось прибегать к яду…

Тодо всё ещё молчал.

Принц меж тем закончил.

— В тот же вечер старуха Коидзуми и отдала мне это камисимо, вышитое Сога-но Ёдзуко. Это было всё, что осталось мне от моей настоящей матери. Старуха, как оказалось, всё это время втайне от госпожи сберегала его для меня.

Тодо сжал зубы.

— С тех-то пор я сильно поумнел, — закончил свой невесёлый рассказ принц Наримаро. — Я-то думал, что смогу переломить ненависть к себе безупречным поведением, талантами и успехами. Глупец! Коидзуми была права: «Ты не поймёшь…» Человеку чистой души, будь он умён, как Лао Цзы, никогда не понять подлеца и завистника. Но я запомнил, что люди всегда ненавидят тех, кому причиняют зло, и чем несправедливее ненависть, тем она упорнее.

Запомнил я и то, что главная причина ненависти — чужое превосходство, Тодо-сама.

— Я сумел объяснить свои проблемы? — заботливо поинтересовался Наримаро.

Тодо впервые за полчаса, что длился рассказ принца, решился раскрыть рот. Вообще-то в повествовании принца Наримаро удивляла только упорная нераскаянная злоба мачехи и ужас от понимания, на какие муки обрекла себя эта женщина, продолжая жить после смерти погубленного ею сына.

Но былое заблуждение принца Тодо прекрасно понимал, ибо сам когда-то думал, что может достичь чего-то талантом, упорством и добродетелями. Как бы не так… Сегодня он знал, что волны сильно шумят только на мелководье, а глубокие реки текут неслышно, и чем спелее колос, тем ниже он клонится к земле. Чтобы не нажить врагов, нельзя демонстрировать ни перед кем никакого превосходства.

Однако сам Тодо, что скрывать, невысоко ставил такую осмотрительность. Это была не философия мудрости, но жалкая отговорка беспомощности. Скрежет зубов сушёной сардинки. Тихо просидеть за печкой серой мышью, чтобы избежать зависти ближних? Карп, плывущий против течения, может стать драконом, но серая мышь, затаившаяся в вонючей норе, там и сдохнет серой мышью. Если ты родился поэтом, но в жизни не написал ни одной поэмы — в будущей жизни родишься черепахой без панциря.

А ведь дворцовая жизнь, протекавшая в замкнутом мирке вечных состязаний, интриг, подсиживаний, мелких и крупных пакостей, подлинно не терпела высокой одарённости. Зависть же, подруга пустых душ, всегда склонна обвинять без доказательств и с тупой яростью накидываться на самые неоспоримые достоинства. И было абсолютно ясно, что Фудзивара-но Наримаро, человек императорского рода и высочайшего ранга, сам по себе обречён был стать объектом зависти придворных. Но Тодо видел, что не знатность и не чин были тому причиной. Слишком красив, слишком одарён, слишком умён был этот человек, и потому его никак не могли миновать злобное раздражение, ущемлённое самолюбие, ревность и негодование менее красивых, менее одарённых и менее умных.

Конечно, возглавляя Палату Цензоров, принц Наримаро был достаточно защищён от случайных злобных нападок и наветов придворных. Но его неуязвимость перед злобой завистников лишь разжигала неприязнь и ненависть к нему. Что мог противопоставить им Златотелый Архат? Брезгливую жалость? Откровенное презрение? Мучительную неловкость?

— Я понял вас, Фудзивара-сама. Я знаком с вами всего несколько часов, но уже успел заметить вашу бесспорную одарённость, и могу понять, что она не всем по душе. Не по душе она, видимо, и Абэ Кадзураги. Настолько, что он пытался убить вас. Давайте всё же попытаемся разобраться — за что?

— О, Кадзураги… — принц Наримаро скривился, точно от зубной боли. — Но что вам рассказать о нём? Он очень упорен и настойчив, как считают придворные, но я бы сказал, что он упрям, как осел. Сугубая же беда состоит в том, что Абэ Кадзураги непонятно почему вбил себе в голову, что является реинкарнацией Бокудэна.

Тодо улыбнулся. Бокудэн был легендой. Он изучал искусство владения мечом. Позже, путешествуя, годами оттачивал мастерство. Согласно преданию, его осенило божественное вдохновение от Божества святыни Касима, и боевое искусство Бокудэна звалось «победа без рук».

— В этом нет ничего страшного, — продолжал Наримаро. — Любой может вообразить себя «малиновым демоном битвы» Санаду-но Нобусигэ или любимцем бога войны Хатимана — Минамото-но Ёсииэ. Почему нет? Фантазии ненаказуемы. Беда начинается, когда воображение человека настолько сливается с явью, что он перестаёт их различать. И вот Абэ Кадзураги в недобрый час решил показать своё искусство на воинских тренировках во дворце микадо.

Тодо понял всё раньше, чем Наримаро договорил.

— Он проиграл вам?

— Клянусь, — вздохнул принц, — я молился всем богам, чьи имена мог вспомнить, чтобы моё имя не выпало на жеребьёвке с его именем. Однако боги, видимо, в наказание за мои грехи, оказались глухи к мольбам. Я победил его в первой же схватке, по злополучной случайности разбив ему голову и сломав руку. На поединках был весь дворец, и Абэ заслужил тогда славу несчастного Тайра-но Томомори. После поединка его прозвали Бумажным тигром. Голова, дескать, дракона, хвост ящерицы.

— И за это он вас возненавидел?

— Ещё нет. Он стал настойчиво домогаться нового поединка, болтая везде, что сражался вполсилы, но теперь точно убьёт меня.

— А когда против вас выходит сильный противник с намерением убить, что вы делаете? — осторожно поинтересовался Тодо.

— Вне турнира? Обычно уклоняюсь, — ответил Наримаро.

— А если против вас будут десятеро, готовых убить?

— Спрячусь, конечно же, — вздохнул принц.

— А если они вас найдут?

— Ну… Буду вынужден убить всех… — снова посетовал Наримаро. — Однако меня лучше не вынуждать. Но на следующей встрече с Абэ я был не в духе, ибо сильно перебрал с Тадэсукэ. Ока тогда был здесь, на празднике Танабата, — пояснил он. — Вот тогда я действительно едва не убил Кадзураги. Дело в том, что он подстерёг меня в нужнике.

Тодо замер. Как и любой его соплеменник, он знал о покушении в нужнике. В отхожем месте погиб знаменитый Уэсуги Кэнсин, великий полководец, воевавший против Оды Нобунаги. Его последний вечер прошёл в составлении планов весеннего наступления и разгрома заклятого врага. Перед отходом ко сну Кэнсин в сопровождении охраны направился в уборную. Сопровождающие остались у входа. Уэсуги долго не появлялся, и когда терпение стражников лопнуло, начальник караула решился заглянуть в нужник. Доблестный воин лежал без чувств на полу и не подавал признаков жизни. Его тотчас перенесли в спальню, вызвали лекарей. Однако все усилия были тщетны: не произнеся ни слова, через три дня Кэнсин скончался, унеся в могилу тайну своей смерти.

А таинственного в ней было немало: ведь внезапная смерть настигла князя посреди собственной резиденции — неприступного замка Касугаяма, цитадели, охраняемой многочисленной стражей. Единственное окошко туалетной комнаты было забрано мощной решёткой с мелкими ячейками, а у наружных дверей стояла охрана. Сразу стали поговаривать, что здесь не обошлось без участия страшных злых духов безвинно убиенных, избавиться от которых невозможно.

Но откуда взялся злой дух? Поползли слухи, что он был духом бывшего вассала Кэнсина Кагэи. Кто-то из завистников «напел» Уэсуги, что Кагэи вошёл в сговор с Нобунагой, и вспыльчивый Уэсуги без должного разбирательства приказал убить вассала. А потом выяснилось, что всё это лишь наветы. Рассказывают, что Уэсуги, узнав о невиновности Кагэи, был страшно опечален и полон раскаяния, только ведь убитого не воскресить… И вот беспокойный дух явился теперь за душой бывшего хозяина…

Но многие из приближенных Уэсуги сходились на том, что здесь не обошлось без невидимых ночных убийц ниндзя. Говорили, что Укибунэ Кэмпати, командир одной из групп ниндзя Нобунаги, получил приказ убить Кэнсина. Наемник подошёл к заданию ответственно и со своими лазутчиками безлунной ночью сумел проскользнуть в замок Касугаяма. Они повисли на потолочных балках в тёмном коридоре и стали поджидать Касуми Дандзё, начальника охраны Уэсуги. Когда же Касуми в сопровождении трёх своих воинов показался в коридоре, Кэмпати, бывший мастером выплёвывания игл изо рта, выпустил в них несколько ядовитых иголок, и все четыре ниндзя мёртвыми рухнули на пол. Затем главарь шпионов Оды направился во внутренние покои и уже приготовился прикончить князя, когда чьи-то руки свернули ему шею: Касуми, в отличие от своих товарищей, ловко ускользнул от смертоносных игл и только притворился мёртвым.

Уэсуги высоко оценил искусство своего телохранителя. Но недооценил хитрость Оды, который предвидел, что операция может оказать неудачной, и решил использовать Кэмпати только в качестве приманки, а сам тайно подослал в замок ещё одного ниндзя, младшего брата Кэмпати — карлика Дзинная.

Дзиннай спрятался в том месте, куда Уэсуги должен был явиться непременно — в нужнике. Он пристроился в висячем положении в нише выгребной ямы, приготовил свое короткое копье и стал ждать. Когда же Уэсуги наконец появился в туалете и присел на корточки для исполнения своих естественных надобностей, карлик вонзил ему в анус копьё. Затем он погрузился в фекалии, оставив над поверхностью лишь кончик крошечной дыхательной трубочки, которая в суматохе осталась не замеченной охранниками Уэсуги. Когда же суматоха, вызванная убийством, поутихла, Дзиннай незаметно выскользнул из замка и уже вскоре, отмывшись, докладывал довольному Нобунаге о хитрой уловке…

…Надо сказать, что сам Тодо ни минуты не верил этой истории. Ни в одном из описаний смерти Уэсуги в четырёх хрониках того времени не было никаких упоминаний о карлике в выгребной яме. На теле Уэсуги не было никаких ран.

…Но сейчас, услышав от принца Наримаро слова об отхожем месте, Тодо невольно напрягся.

— Он напал на вас в нужнике?

— Да, а что делать? Падение нравов, — благодушно посетовал сановник. — Это в древние времена самураи представлялись друг другу на ристалище перед началом боя, сообщали свою родословную и перечисляли великие деяния предков. Нынче, увы, высокопарный этикет забыт. Ода Нобунага победил армию, в двенадцать раз превосходившую его собственную, просто напав неожиданно. Теперь каждый понимает, что значит первый внезапный удар.

Тодо кивнул.

— Но вы сказали, что он считал себя Бокудэном, а не Кэмпати Дзиннаем.

— А… — с полуслова понял Наримаро. — Нет, в нужник Кадзураги, конечно, не прыгал. Он поджидал меня возле него. Я — если и не хороший воин, то учителей имел превосходных. Увидя бросившегося на меня Кадзураги, я, так как не имел с собой меча да и не мог я обнажить клинок в императорском дворце, — пояснил царедворец очевидное, — поэтому схватил валявшиеся тут же грабли и опустил на голову Абэ. Тот упал, но быстро поднялся и снова ринулся на меня. Я уклонился, ударив его гвоздями граблей по колену. Тут Абэ попытался нанести мне удар в лицо, я отшатнулся, и кулак Кадзураги с грохотом врезался в деревянную стену нужника, пробив её насквозь. Взвыв от боли, он попытался вытащить руку. Используя момент, я ударил его между ног. Абэ завопил, упал на колени, из глаз брызнули слезы. Тут я ударил мерзавца по шее, потом…

Принц прикусил язык, цыкнул и быстро закончил рассказ.

— Потом на шум выскочили Ока Тадэсукэ и его люди, и всё закончилось ничем.

Тодо почесал нос и вздохнул. Он знал, что поступок Кадзураги был непорядочным и беззаконным, но что толку рассуждать об этом? В любом случае Тодо, несмотря на то, о чём явно умолчал принц, понял, что причины для ненависти к Фудзивара-но Наримаро у начальника арсенала имелись немалые.

— А каковы были отношения Абэ Кадзураги и фрейлины Харуко? Он часто навещал её? — придирчиво поинтересовался он.

Наримаро снова замер в позе Постигшего пустоту, точнее, опять уподобился жабе под дождём. Потом повернул голову, точно учуявшая опасность змея, но тут же и расслабился.

— Кажется, сейчас мы получим более полный ответ на этот вопрос, Тодо-сама. Я поручил моим людям обыскать спальню убитой, хоть на большой улов не рассчитываю. Это они.

В прихожей действительно раздались шум и сопение, потом послышался шуршащий звук, точно что-то волокли по полу, после чего у перегородок появились двое слуг Фудзивары, растрёпанных и запылённых, но с очень смышлёными лицами. Они притащили небольшой ларь из ротанга.

— Мы осмотрели все, господин, но никакого дневника не нашли. Служанка говорит, что госпожа фрейлина часто что-то писала, но на отдельных листах бумаги, и много бумаг хранила в этом ларе. Про дневник же она ничего не знает.

Наримаро не проявил к ящику ни малейшего интереса. Когда выяснилось, что он заперт на двойной замок, а ключа нет, он только развёл руками.

— Ничего больше странного в её покоях нет? — поинтересовался принц у слуги.

— На взгляд служанки, всё обычно. Она говорит, госпожа ночью была не одна, но её поклонник ушёл на рассвете. Сама госпожа, получив утром от ночного гостя послание, сама что-то написала в ответ. Служанка облачила госпожу в парадное платье, после чего была отпущена. Больше она ничего не знает.

Тодо внимательно рассматривал ящик. Если он забит любовными посланиями, то когда найси выполняла свои обязанности и ела?

— Ясно, — сказал тем временем принц Наримаро слугам. — Вы пока свободны.

Тодо поспешно повернулся к принцу.

— Постойте, Фудзивара-сама, значит, фрейлина собиралась на шествие? Зачем парадное платье? Но на шествии она ведь не появилась? Почему старшая фрейлина этим не обеспокоилась?

Принц поторопился пояснить:

— Нет-нет, Тодо-сама, парадное платье, особое, зелёное, церемониальное, найси надевают на дежурство. Вы должны помнить, что на фрейлине Митико, когда мы заходили в Павильон Глициний, было зелёное парадное кимоно. Харуко надела такое же. Значит, она дежурила. На шествие все придворные явились в белом.

Тодо, поняв, кивнул.

Пока слуги не ушли, взгляд Тодо не отрывался от ларя. Что ни говори, а поняв убитую, её нрав и взгляды, куда проще выйти на убийцу. В каждом преступлении проступает взаимосвязь преступника с жертвой. И если личность убийцы надо ещё установить, то изучение натуры жертвы может помочь понять мотивы и цель совершенного над ней злодеяния.

Наримаро молча наблюдал, как Тодо клинком взломал замок, потом, заглянув внутрь, удивлённо поднял брови. Ларь был доверху заполнен свитками, которыми обмениваются влюблённые после свидания. Здесь были исключительно мужские послания, в том числе и несколько образчиков любовной лирики, написанных впрок иэмото Омотэ Мунокодзи, на зелёной и жёлтой бумаге, обёрнутых синим шнурком, которые Тодо уже видел тут же на полке.

Видя, что нахальный принц не собирается помогать ему разбирать архив любовных связей убитой, Тодо начал быстро сортировать письма, написанные одной рукой. Через несколько минут у него оказалось двенадцать кучек. В некоторых из них было по два-три письма, а вот шесть пачек насчитывали несколько десятков свитков. Писем Мунокодзи было немного, всего десяток. Тодо сразу отложил послания иэмото в сторону — чтобы не мешали. Было и несколько одиночных посланий тех, кто, видимо, не удостоил Харуко вторым посещением.

— Вы можете по почерку определить, кто это писал? — Тодо протянул своему собеседнику свиток из той пачки, которая была самой толстой.

Принц заглянул в письмо и уверенно проронил:

— Это рука старшего государственного секретаря Инабы Ацунари.

— А эти чьи?

— Это как раз Абэ Кадзураги.

Наримаро также легко отличил любовные послания Минамото Удзиёси, Юки Ацуёси и Отомы Кунихару.

— А это? — Тодо протянул Наримаро ещё одну довольно толстую пачку свитков.

Принц мельком заглянул в свиток, да так и замер с полуоткрытым ртом.

— О! Симатта… Бакаяро! Кисама! Чёрт… ублюдок, это надо же… — Было заметно, что Наримаро, несмотря на ругань, не столько озлоблен, сколько забавляется. Он выхватил пачку писем из рук Тодо и вскочил.

Тодо спокойно переждал всплеск веселья принца.

— И кто это?

— Кто-кто… Котобуки-но Наохито, вот кто, — расхохотался Наримаро, — младший брат покойного микадо, настоятель храма Симогамо, тот самый, который прочёл нам сегодня на празднике восхитительную проповедь о воздержании!

Наримаро чуть сжался, точно стал меньше ростом, зримо растолстел, и вдруг проникновенно загнусил, мерно жестикулируя руками:

— «О, братия, помните: должно избегать влечения к вещам, вся прелесть которых зависит от страстей и чувственности! Это низкий путь похоти, недостойный того, кто отдалился от мирских обольщений! Помните, что из пороков самый большой — распутство!»

Наглец слово в слово повторил слова проповеди, и Тодо словно увидел пред собой холёного обритого настоятеля. Эту проповедь он помнил и сам.

— Я чуть не расплакался тогда от умиления, а оказывается, у обратной стороны тоже имеется обратная сторона… — И Наримаро стал быстро прочитывать стихи Наохито, откладывая один свиток за другим. Теперь он смеялся едва ли не в голос. Глаза его снова стали лисьими. — Ну, я прочту это как-нибудь за ужином достопочтенному настоятелю, — со смехом пообещал он.

— Вы что, уже выучили их? — удивился Тодо.

— Почему нет? Мальчик, живущий у храма, не учась, читает сутры. Нет, ну какой шельмец, а? Хотя…

«О, если б знал,

встретив тебя,

какие чувства

овладеют душой…

Будто влюблён впервые…»

Не так уж и плохо, — расщедрился на похвалу принц Наримаро. Он откровенно веселился, точно случайно поймал в капкан лиса, воровавшего его припасы.

— Котобуки-но Наохито весь день находился в храме, — умерил его веселье Тодо, которого весьма мало интересовали любовные шашни буддийского бонзы, если они не имели отношения к убийству. — Отлучиться сюда он не мог, значит, он — вне подозрений.

— Нет, ну это надо же, — брезгливо сказал вдруг Наримаро. Он уже перебирал другую пачку. — Этот бездарь Минамото списал стихи у левого министра. Это с прошлых состязаний.

Зажёг свечу —

И утратили яркость

Жёлтые хризантемы.

Но любовь к тебе

при свечах только ярче.

Жулик!

— А это что? — Тодо резко вскочил на ноги.

«Любовь на алтарь.

Нож под сердце

Любимой.

Лепестки кружатся.

Тают на чёрной крови»

Кто это писал?

Принц Наримаро тоже поднялся и заглянул в свиток. Нервно стёр рукой пот со лба. Лицо его вытянулось.

— Невозможно, — растерянно проговорил он. — Это рука Инабы Ацунари…

В тоне Наримаро проступило столько недоверия, что Тодо быстро метнул взгляд на оторопевшего сановника.

— Вы говорили, что Инаба ненавидит вас настолько, что даже пытался совершить самоубийство. Растолкуйте-ка.

— Ну, — Наримаро зримо помрачнел. — Тут я, конечно, виноват.

— Что произошло?

Принц продолжал сокрушаться.

— Совершая поступок, подумай, приблизит ли он тебя к нирване? Не стоит отклоняться от благородного пути истинной речи, истинного целомудрия и истинного образа жизни. А я? — Наримаро быстро закончил скорбеть о своём несовершенстве и приступил к покаянию. — Оправдаюсь только тем, что злого умысла не имел, — вздохнул Наримаро. — Четыре года назад император отправился на поклонение в храм богини Аматерасу. Паломничество микадо продолжалось месяц. Я тогда исполнял обязанности первого церемониймейстера двора, и в этот раз было моё дежурство в покоях императора. Поехать я не мог и целыми днями сидел на веранде малого дворца Когосё, иногда прогуливаясь до тронного зала, потом навещал Усадьбу Ароматов. Делать было нечего, — честно признался принц.

Тодо не перебивал — внимательно слушал.

— И вот однажды на веранде тронного зала я заиграл на флейте и тут заметил в кустах рыжего лиса. Дворец ограждён, но лисы роют норы под оградой и часто проникают внутрь, — пояснил принц. — Лис тихо сидел под самшитом и смотрел на меня. Я не суеверен и решил, что лис просто голоден. Бросил ему кусок тофу со своего стола и позабыл о нём, — поведал начало истории Наримаро.

Тодо только кивнул. Пока все было просто и понятно.

— Но на следующий день, когда я снова играл, лис пришёл опять и был уже не один. Я угостил бродяг сыром и снова заиграл. Теперь я видел, что лисы, съев сыр, никуда не ушли, пока я не доиграл. Это позабавило меня, и я приказал назавтра приготовить побольше сыра для своих слушателей. И они снова явились, теперь уже втроём. Подошли ближе, чем накануне, получили угощение, и снова слушали флейту. Я отложил инструмент и распахнул алый веер: на улице было душно. Лисы вдруг исчезли.

Тодо всё ещё не видел в повествовании ничего криминального.

— С тех пор целый месяц я забавлялся, приручая кицунэ. Дошло до того, что они ели из моих рук. Но стоило мне развернуть алый церемониальный веер — почему-то исчезали.

По возвращении микадо из паломничества в Когосё был устроен музыкальный вечер. Я пришёл с флейтой раньше других и, пока собирались приглашённые, заметил в кустах моих питомцев. Напуганные освещением и обилием людей, они жались в зарослях, не рискуя подойти. Я взял блюдо с тофу, незаметно бросил сыр в траву, потом присел у края веранды и заиграл сочинённый мной напев «Кицунэ». Лисы хоть и не сразу, но подошли ко мне. Тот лис, которого я прикормил первым, даже сел у ног и покачивал мордочкой в такт мелодии.

Оказалось, пока я играл, в павильон уже набились придворные. Вошёл и микадо. Инаба Ацунари, считавший себя отличным флейтистом, стоял в углу и оторопело смотрел на моих лисиц. Микадо, прекрасно игравший на флейте, воскликнул, что я столь великолепно играю, что даже дикие лисы приходят послушать мою игру!

Я, конечно, возразил, попросив сыграть самого микадо. Тот взял флейту и заиграл. Лисы чинно сидели у края веранды и слушали. Я призвал Небо в свидетели, что игру императора кицунэ слушали с куда большим вниманием, чем мою, они даже не шевелились!

Тут император передал флейту Инабе и попросил его тоже сыграть. Я же решил тихонько ретироваться с глаз микадо, опасаясь, как бы ни всплыла моя проделка с прикормом. Инаба тем временем начал пассаж музыкальной пьесы «Лиса, прыгающая через горный поток», которую сам он и написал, — но лисиц вдруг как ветром сдуло.

Заметив это, Инаба перестал играть. «Странно, почему игру Фудзивары и микадо лисы слушали, не шелохнувшись, а игру Инабы Ацунари слушать не захотели? — спрашивали друг у друга придворные. — Не иначе их тонкому вкусу его исполнение не потрафило… Возможно, его талант сильно переоценён. Критиков и ценителей можно обмануть, но лисы-то, мол, неподкупны».

Я растерялся, но быстро понял, что произошло. Оказывается, когда Инаба заиграл, старшая фрейлина императрицы Симидзудани Ивако вытащила алый веер и начала им обмахиваться. Я стал просить Инабу сыграть «Кицунэ», уверяя, что эта мелодия способна приманить их, и рассчитывая, что животные и в самом деле вернутся. Тот взял мои ноты и заиграл. Но то ли лисы наелись, то ли уже ушли далеко — никакая мелодия их на веранду не выманила. Кроме Инабы, в тот вечер играли ещё несколько музыкантов, но, увы, лисы не возвращались.

— Но ведь это просто случайность…

— Конечно, но Инаба Ацунари воспринял всё слишком серьёзно. После того, как придворные разошлись, я честно рассказал ему, что просто прикормил лисиц тофу, сидя на веранде во время дежурства и играя каждый вечер. «Я начинал играть — они приходили, говорю, вытаскивал веер — убегали. А тут ненароком фрейлина веер вытащила — вот они и удрали». Но Ацунари не поверил. Рассуждая здраво, рассказ мой и впрямь звучал немного фантастично. И с того дня Инаба стал относиться ко мне как к заклятому врагу.

— Амбиции… Или он и вправду хороший музыкант?

Фудзивара вздохнул.

— Исполнитель неплохой. Он пишет музыку, тяжело, долго, но у него вполне может выйти что-то стоящее. Импровизатор только никудышный. А микадо ценит именно импровизации. Да при дворе как иначе? — вздохнул Наримаро. — Вовремя сказанное словцо, вовремя сыгранная мелодия, вовремя брошенная хайку — делают вам имя.

— И из-за этого он пытался покончить с собой?

— Нет. Это ещё не всё. Следующий удар я нанёс ему совсем уж случайно. В четырнадцатый год эры Кёхо по заказу сёгуна Токугавы ему привезли из провинции Тхайнгуен бетонамского слона. Император тоже захотел увидеть редкого зверя и приказал доставить его ко дворцу. Доставили его из Эдо морем. Поскольку право на императорскую аудиенцию имели лишь титулованные особы высокого ранга, у нас возникли определённые трудности с церемониалом. Но потом всё разрешилось: животному предоставили четвёртый чиновничий ранг и титул «белоснежного слона». На приёме слон стал на колени и поклонился, чем очень поразил владыку.

Тодо молча выслушал рассказ принца, лишь незаметно закусив губу и вздохнув с едва скрытой тоской. Пожаловать четвёртый чиновничий ранг — слону?! В числе нравственных достоинств чиновника назывались верность долгу, чистота и справедливость, неустанное усердие и трудолюбие. Видимо, бетонамский слон был сполна наделён всеми этими добродетелями! И почему он, Тодо, не белоснежный слон, а? Четвёртый ранг добавил бы ему десятки рисовых полей и солидное жалование. Но шансов на это было не больше, чем достать рукой до луны.

Принц же продолжал своё повествование.

— На радостях монарх сочинил стих:

«Вот так чудо!

Слон белоснежный,

Прибыв к моим покоям,

В ноги мне поклонился.

Что и думать, не знаю…»

Придворные зааплодировали экспромту владыки, и тут кто-то предложил провести состязание в стихотворных импровизациях. Вот тут всё обернулось странно. Зачем Инаба, ничего не способный сочинить сходу, принял в нём участие — понять не могу. Никто же не поймёт, что ты петь не мастак, пока не вылезешь на сцену! Так и не вылезай…

Но, ладно. Я всю ночь провёл здесь с Омотэ, а на рассвете собрались мы в Зале Сюнко. Император задавал тему, мы сочиняли. Тишина, цикады трещат, вот-вот взойдёт солнце… Тут микадо вдруг спрашивает меня, почему воспалены глаза? Не мог же я ответить, что угощался с Омотэ шаосинским рисовым вином и путаоцзю, и немного пересидел за столом? Отвечаю скромно и сдержанно:

— Ночь прошелестела

Страницами старых книг.

Не искал мудрости.

Привычный плен

Ночной бессонницы.

Тут император обращает внимание на то, что глаза воспалены и у Инабы. Спрашивает, что, тоже бессонница? Тот возьми и ляпни:

— Прошлое за тобой.

Сегодня одна Пустота.

Слёзы ушли в песок.

Памяти горькая соль.

Путь мести и тьмы.

Я сразу понял, что адресовано это мне, причём явно заготовлено заранее. Говорю же, импровизировать он не умеет. Переделать на ходу — это тоже не для него. Ответить микадо «за тобой?» в здравом уме Инаба не мог, видимо, думал, что представится возможность сказать это мне приватно.

Благодушно отвечаю безумцу:

— Через трупы врагов

Непросто прийти

К самому себе.

Опусти катану.

Послушай ночную цикаду.

Он отвечает:

— Все мы подобно

Листьям,

Упадём на землю.

Не нашёл смысл в жизни,

Ищи в смерти.

Ну не дурак ли? Говорю ему полушёпотом:

— Я искал смысл,

Разворачивал свитки мудрых.

Провёл черту на листе,

Она кончается.

Это ли смысл?

Инаба в бешенстве глядит на меня и талдычит свои заготовки:

— Я прорывался сквозь дни,

Но сломался в бою.

Слышишь дробь барабана?

Это музыка гибели.

Песня катаны.

Тут честно скажу — я просто ничего не понял. А тем временем в зале шум, микадо хмурится, придворные морщат носы, заданная тема импровизаций «Ожидание рассвета». Я и говорю Ацунари, напоминая о теме.

— Ходишь по краю пропасти

С завязанными глазами.

Плачь сейчас, чтоб не заплакать

Когда упадёшь.

Не упускай рассвет.

Император даёт новую тему: «Истинное безмолвие» Понятно, что это намёк Инабе: «Умолкни, мол, дурень». Ацунари, кажется, понял. Испросил разрешения удалиться и исчез. А вечером разразился скандал: глупец пытался удавиться, да балка не выдержала. Он с грохотом упал, по счастью, рядом через стенку были слуги и придворные. Его оттащили к лекарю, а на столе нашли свиток.

«Оцепенели реки.

Горы предали веру.

Разбилось небо.

Земля спит давно.

Не буди её. Усни сам…»

— М-да, — Тодо не знал, что сказать. Скорби придворных казались ему пустыми и мелкими, но глупо было говорить это человеку, который явно относился к ним также. — А его связь с Харуко? Эти стихи, по-вашему, незначимы?

Принц замялся и даже смутился. Он явно недоумевал и ничуть не верил в виновность Инабы, хоть и не любил его. Несколько минут Наримаро размышлял, потом медленно, думая над каждым словом, проговорил.

— Для убийства нужно, чтобы она смертельно оскорбила его. Тогда он мог бы попытаться пристрелить одной стрелой двух куропаток: свести счёты с ней и досадить мне, испортив дорогое мне камисимо. Но это на него не похоже. Он неповоротлив, но силен, и со мной свёл бы счеты по-мужски. Что до Харуко, думаю, решив убить фрейлину, Инаба прикончил бы её не здесь, а в своей спальне, причём, основательно подготовился бы и всё продумал, вплоть до того, куда после спрятать труп. Говорю же — он не способен на импровизации. А эти напыщенные фразы? Да он просто был пьян. По трезвому делу он никогда не назвал бы её «любимой»! В его устах это невозможные слова.

— Удивительно, что саму Харуко не обеспокоило это послание…

— Я не знаю, была ли Харуко совсем уж дурочкой или нет, — вяло отозвался принц, — но то, что я о ней знаю, не говорит об уме. Мне кажется, чем напыщенней было послание, тем больше бы оно ей понравилось.

— А что вы вообще о ней думаете?

— Боги! Ну что о ней можно было думать? — напрягся Наримаро. — Самодовольная глупышка, мнящая себя красавицей.

— А Инаба?

— Думаю, он просто находился в сумеречном состоянии духа, и это проступало во всем, что он писал. Может, я не прав, но от этих строк отдаёт какой-то неуместной драматичностью.

— А разве само это убийство не театрально?

— Да, но именно поэтому нельзя забывать о Абэ Кадзураги, которому тридцать с небольшим, и Юки Ацуёси, помешанном на театре. Грохнуть молодую девку скорее мог тридцатилетний крепыш, нежели сорокалетний астматик. Нельзя забывать и о Минамото Удзиёси. Один демон Эмма знает, на что он способен.

— Минамото Удзиёси? — с готовностью подхватил Тодо. — Чем он занят? Вы почти ничего о нём не говорите.

Принц Наримаро, блеснув глазами, по-лисьи хихикнул.

— А о нём и сказать-то нечего. Сам он зовёт себя «Затворником из малого дворца Сэйрё». Если бы он там действительно затворился, многие бы порадовались. Но, увы… Чем он занимается? Интересный вопрос. Ничем. Это один из тех людей, кто мнит себя гением, но на деле не сведущ ни в чём. Рождение даёт ему право вращаться при дворе, и он вращается в самых разных кругах, составляя тот балласт, который обычно зовётся «поклонниками» и «ценителями». Но поклоняется Минамото Удзиёси только себе и ценит тоже только себя. Замечу, кстати, что серьёзность, с которой относятся к своей персоне подобные пустые люди, достойна глубокого и пристального изучения. Я бы об этом трактат мог написать, да жаль время терять.

— А как он выглядит?

Принц удивился.

— Как? Лицо круглое, нос приплюснутый, глаза косят, сам приземистый — никаких мужских достоинств за ним не числится. Только духом крепок, и то потому только, что туп, как дерево.

— И Минамото Удзиёси тоже ненавидит вас?

— Да.

— За что?

Наримаро снова затрясся в беззвучном хохоте.

— Я спас ему жизнь.

Тодо смерил принца долгим взглядом. В его понимании, подобная услуга заслуживала только благодарности. Если, конечно…

Тодо глубоко задумался. Он давно, ещё на рассказе об Абэ Кадзураги, понял, что принц Наримаро, человек, безусловно, одарённый и умный, далеко не так утончён и раним, как ему, Тодо, сперва показалось. Скорее, следовало признать, что у этого мужчины с лицом Святого Архата были лисьи зубы, волчьи когти и хватка барса, и он вполне способен был постоять за себя. Более того, чем дольше они беседовали о придворной жизни, тем явственнее становилось для Тодо, что на самом деле принц Наримаро — не просто сукин сын, как полушутя отрекомендовал его приятель Ока Тадэсукэ.

Нет, принц Наримаро был самой Амагицунэ, «божественной девятихвостой лисой» императорского дворца! Тодо подумал, что именно этот человек крутил ежедневную карусель придворной жизни, мороча и совращая, издеваясь и глумясь над сановниками. Лисы-оборотни считались злокозненными созданиями, но обычно не причиняли прямого вреда. В их силах было наложить проклятие, очаровать и обмануть, однако они не способны ранить человека собственными руками. Но эта лиса могла всё…

Или он не прав? Ведь ясно, что у каждого из нас — своя душа, через которую, как луч через зеркало, преломляется мир. Просто слишком уж по-лисьи — изощрённо, язвительно и дерзко — преломлялся мир императорского двора через принца Наримаро.

Однако Тодо не стал делиться своими наблюдениями и выводами, а просто продолжал расспросы.

— И как же это произошло?

Принц печально вздохнул, но Тодо, уже разобравшийся в его мимике, понял, вздох этот деланный, а печаль — напускная. Лиса глумилась, издевалась и потешалась от души.

— Банальней некуда, Тодо-сама, — горестно посетовал Лис-Наримаро. — Несколько лет назад весь двор во главе с микадо направился в буддийский монастырь Акисино в Наре. И по пути было решено остановиться на привал в храме Мампуку-дзи. Это, как вы, конечно, знаете, в Удзи. А как раз за месяц до того Удзи сильно тряхнуло, и дороги были неотличимы от непролазных дебрей: всё завалено буреломом, кое-где императорскому кортежу удавалось проехать, но половину дороги пришлось просто пробираться пешком. Для женщин, ехавших в обозе на быках, слугам то и дело приходилось расчищать дорогу.

— И что же там случилось?

— С нами был и Минамото Удзиёси. Брать его поначалу не хотели, микадо, человек тонкий, даже намекал, что Госё не обойдётся без Удзиёси, но Минамото заявил, что он всегда должен быть при делах, и не может покинуть в такой час своего повелителя. Микадо вздохнул и согласился, ведь человек он мягкий, терпимый, и понимает, что спорить с дураком — себе дороже.

Тодо молча слушал. Наримаро оживлённо продолжал.

— Ну что ж, идём. И должен заметить, что в местах завалов даже высшие сановники спокойно шли, держа под уздцы лошадей. Но Удзиёси не вылезал из паланкина, четверо слуг, выбиваясь из сил, волокли его в гору. И тут вдруг там, где дорога шла по узкой горной тропке над потоком, у одного из его слуг под ногой обвалилась земля. Тяжёлый паланкин рухнул в воду, увлекая за собой и Удзиёси, и носильщиков. Всё произошло мгновенно и, прежде чем кто-то успел опомниться, остатки разбитого экипажа уже уносило течением, а пятеро человек барахтались в воде.

— Какое несчастье… Но вы спасли его?

— Я вынужден был спасти его, — с нескрываемой досадой подчеркнул принц Наримаро, — потому что, к несчастью, микадо заметил падение секретаря и закричал. Но дело было в начале седьмой луны, ещё таяли снега вершин, а вода горных потоков, сами знаете, тёплой не бывает вообще никогда, и желающих рисковать собой ради спасения упрямого глупца, разумеется, не находилось.

— Но как же…

— Состоявшие в свите микадо торопливо отговаривались, что не обучены плавать. Но я-то, несчастный, отговориться не мог, — скорбно посетовал Наримаро, уныло сощурившись, — ведь неделю назад, во время катания на лодках на Лотосовом пруду принцесса Митихидэ уронила в воду золотую шпильку. Я нырнул за ней и вытащил. И это на глазах всего двора. Не мог же я теперь сказать, что за неделю вдруг разучился плавать? Пришлось, поминая всех демонов ада, раздеваться и лезть в ледяную воду.

— Вам удалось вытащить всех?

— Нет, увы. Пока я вытаскивал господина, двое его слуг кое-как сами добрались до отмели, ещё один был полумёртвый — на него пришлась вся тяжесть падающего паланкина. Он не выжил. Последнего унесло течением, но потом его нашли ниже по реке. Я же на глазах микадо и толпы придворных доплыл до середины потока, где барахтался, крича и захлёбываясь, абсолютно голый Минамото: потоком с него сорвало всю одежду. Он уцепился за обломок оглоблей экипажа и, вместо того, чтобы спасаться и пытаться выплыть с глубины, орал на своих людей, требуя плыть против бушующего потока и вытаскивать его самого. Я схватил его за плечи, пытаясь подтянуть к берегу, но он орал и не давался. Тогда я, уже основательно продрогший, уцепился за оглоблю паланкина и потащил её к берегу, невзирая на его крики. Ну и вытащил на отмель.

— Голышом?

— А что было делать? — развёл руками принц. — Я вытащил его на отмель, и не на шутку разозлясь, резко поставил на ноги. При этом честно скажу, я такого не ожидал. Голый Удзиёси оказался заросшим волосами, как павиан. Волосы покрывали кривые ноги, отвисший живот и даже задницу. Я был настолько потрясён, что просто замер с отвисшей челюстью. Разве такое бывает у людей, боги?

Тодо рассмеялся. Кицунэ… Тодо, впрочем, не брался судить, насколько наглый принц Наримаро правдив в своём удивлении, ибо сам часто замечал, что красивых и здоровых людей чужое уродство или хвори искренне удивляют. Они кажутся им чем-то диким, даже невозможным. Его бедный сынишка тоже когда-то испуганно спросил, отчего это их вассал Кито-сан наклеил себе такие ужасные брови, точно актёр кабуки? Кито-сан, конечно, ничего не наклеивал, но малышу казалось, что брови у человека могут быть только такие, как у отца, матушки Акико или тётушки Ивако….

— Это и привело к неприязни с его стороны?

— Кто его знает? Я вообще-то всего лишь исполнил просьбу императора вытащить его сановника из воды. Скажу прямо, если бы не просьба микадо, я бы и щиколоток в воде не замочил, чтобы спасти этого жирного ублюдка. Правда… случилось так, что я вытаскивал его почти четверть часа… За это время подъехали женские обозы, и из-за ширм, прикрывавших окна, слышался такой визг и хохот, что стало понятно, что фрейлины тоже все видели. После нашего возвращения двор был переполнен анонимными эпиграммами и песенками насчёт толстого вельможи, в святых водах реки Удзи обретшего свой подлинный облик демона Кацураги.

Тодо снова рассмеялся. Согласно старой легенде, демон Кацураги был так безобразен, что днём не показывался на глаза людям, и потому не докончил строительство каменного моста, который буддийский святитель Энногёдзя повелел ему выстроить между горами Кацураги и Кимбусэн.

— Не вашего ли эти песенки были авторства?

— Говорю же — анонимные, — улыбнулся нахальный принц, и Тодо понял, что угадал.

— Тогда, как я полагаю, Минамото Удзиёси и вправду не за что благодарить вас, Фудзивара-сама.

— Так ведь это ещё не всё, — поспешил успокоить его Наримаро.

— Как — не всё?

— Да так, — вздохнул принц. — Под вечер, на закате, мы наконец-то прибыли в Удзи, остановились в храме Мампуку, чтобы провести ночь в молениях. В храме по всем галереям застучали шаги, толпа монастырских служек суетилась, проворно устанавливая ширмы, такие громоздкие, что, казалось, их и с места не сдвинешь, расстилали на полу соломенные циновки. Царственного посетителя, нашего микадо, немедля проводили в приготовленную для него келью. Моя келья была рядом. Слышно было, как с шелестом вешали тростниковые занавеси, чтобы отгородить покои для гостей от главного святилища.

Наримаро перевёл дыхание и продолжил:

— А как вы знаете, Тодо-сама, храм Мампуку-дзи основан китайским монахом Иньюанем Лун-ци. Планировка храма воспроизводит форму дракона, и китайский стиль чувствуется везде, даже в ритуалах и декламации сутр. А самое примечательное — зал Тэнно, где установлена статуя Смеющегося Будды. Такого больше нигде нет, и, понятное дело, бросив поклажу на своих людей и велев им раздобыть на монастырской кухне ужин, сам я направился в Тэнно.

Когда вернулся, монахи уже с яростным рвением возглашали молитву храмовому божеству. В святилище горело множество огней: не только постоянные светильники, но возожженные паломниками лампады озаряли блистающие лики просветлённых будд. Молодые вельможи льнули к женским кельям и посматривали в их сторону чаще, чем на Будду. Порой они подзывали храмовых служек, и болтали с ними о разных безделицах.

И ничего не предвещало беды. Священнослужители, держа в руках письменные обеты верующих, громко возглашали их перед молельным помостом. Гул голосов сотрясал храм. Невозможно было различить, что произносил каждый из них, но иногда все же прорывался выкрик: «Сто светильников в дар от такого-то…» Имени жертвователя ни разу расслышать не удавалось. И тут…

— И тут? — напрягся Тодо.

— И тут Удзиёси, не успев просохнуть, с мокрыми волосами начинает молиться. И ведь нет, чтобы сделать это, как все нормальные люди: за стенкой в полной тайне отбить земные поклоны, погрузиться в свои думы, молиться всю ночь, а в минуты отдыха тихо читать сутры. Нет, Минамото Удзиёси молится так, что глухой услышит, под самым молельным помостом и под носом у микадо.

Микадо тогда посмотрел на него и выразил надежду, что Удзиёси возносит благодарение богам за своё спасение и призывает благословение богов на голову главы Палаты Цензоров Фудзивары-но Наримаро, коего благие божества послали ему на помощь. Но, я, разумеется, понимал, что такого от Удзиёси ждать глупо, и перевёл разговор на дивную статую Смеющегося Будды, которую только что видел. Мы с микадо заговорили о китайской архитектуре, и тут Удзиёси стал наполнять маслом светильник. А под него служки как раз простелили ткань, чтобы масло не заливало пол. Удзиёси наступил на неё ногой, не заметив, что та прилипла к гэта. Когда он сделал шаг, ткань дёрнулась, и светильник опрокинулся. Грохот был такой, словно случилось землетрясение, светильник ударился о стену, в итоге огонь, отлетев от стены, попал Минамото на шапку и на одежду.

Император покачал головой и заметил, что у Минамото-сама отвратительный домашний предсказатель. Сегодня у него явно «день запрета», демоны почти въявь кружат над ним. Как можно в такой день покидать пределы дома? Между тем, шапка Удзиёси вспыхнула, накидка загорелась. Служки в храме размахивали веерами, били по огню, пытаясь загасить пламя, но только больше разжигали его. Я увидел в углу кельи одеяло, схватил его и, несколько портя доброе дело отборной руганью, опрокинул Удзиёси на пол и накрыл его с головой. Я погасил его, но, сами понимаете, благодарности снова не дождался.

Микадо обронил, что раз мне довелось избавить Минамото от воды и огня, остаётся ожидать нашествия стихий земли и воздуха на несчастного. Придворные изощрялись в остроумии, а я попросил разрешения микадо удалиться. Я немного промок и поработал пожарным, мне нужен отдых, сказал я. Меня отпустили.

— Неужели и это не конец истории?

— Нет, ведь император — воплощение божества, и как я заметил, его слова, сказанные подчас даже в шутку, сбываются. Удзиёси, испытав искушение водой и огнём, ночью, не взяв с собой светильник, направился в храмовый нужник, ну и, натурально, провалился туда ногой. Его крики разбудили моих людей, те — меня, и мне пришлось вытаскивать дурака из ямы. И снова я не дождался ни слова благодарности.

— А вы их в самом деле ждали? — усмехнулся Тодо.

— Нет, конечно, — рассмеялся наглец. — Но я обессмертил этот день в стихах.

В горном потоке яйца прополоскав,

Саламандрой пылая в Мампуку-дзи,

Ночами в нужнике

Дерьмо перемешивая —

Ты, Удзиёси, везде при делах…

Принц нарисовал портрет человека, которого явно не ставил ни во что. Однако тем самым Наримаро выводил его из-под подозрения. Минамото Удзиёси выглядел в его рассказе глупым шутом и нелепым простаком, а преступление перед ними было запутанным, умным и сложным.

Отсмеявшись, Тодо вернулся к расследованию.

— Хорошо, теперь Юки Ацуёси. Вы говорили, он секретарь церемониального департамента и нанимал для вас убийц? У вас просто дар какой-то наживать себе врагов, Фудзивара-сама, — не мог с известной долей сарказма не отметить Тодо. — Но письма Юки Ацуёси к Харуко последних месяцев, как я посмотрю, очень холодны. Почему же Юки ненавидел вас?

— О, тут всё мрачней и печальней, — с горечью посетовал принц, однако на губах его снова заиграла улыбка нашкодившего, но весьма довольного собой кота. — Как-то решили при дворе поставить пьесу «Наруками». В ней, как вы знаете, конечно, святой монах Наруками, затаивший обиду против императорской семьи, с помощью магии заточил Бога дождя в свой водоём. В результате на земле началась засуха. Тогда к Наруками была подослана первая красавица императорского двора Кумо-но Таэма, которая совратила его с пути истинного и выпустила Бога дождя на волю. Такова вкратце фабула.

— Я знаю, — улыбнулся Тодо.

Эту пьесу действительно знали все — от мальчишек до умудрённых жизнью старцев. Она годами шла на сотнях сцен в исполнении десятков актёрских трупп. Действие происходило в глубине гор у водоёма в жилище святого. Кумо-но Таэма приходила к святому, прося взять её в ученицы. Заслушавшись рассказом Таэмы о её любовных приключениях, святой падал с возвышения, на котором восседал и начинал пить с Таэмой сакэ. Потом опьяневший святой засыпал. Воспользовавшись этим, Таэма перерезала окружавшие водоём священные верёвки, выпускала Бога дождя на свободу и убегала. Послушники с криками: «О святой, идёт дождь!» — будили его. Проснувшись, святой обнаруживал обман. Тут мгновенно менялся его грим, и белоснежное одеяние превращалось в платье с узором из языков пламени. Святой бросал священный свиток в лицо пытавшемуся его остановить послушнику и устремлялся в погоню за Таэмой.

Сам Тодо особенно любил ту прелестную сценку, во время которой Таэма рассказывает о своих блудных похождениях послушникам святого — Хакумбо и Кокумбо, сопровождая его самой непринуждённой жестикуляцией. Хохот публики неизменно сопровождал эту сцену даже в самом захудалом театре.

Но как старинный спектакль мог поссорить принца Наримаро с Ацуёси?

— О, это комедия, — притворно вздохнул кривляка-царедворец. — Как Абэ Кадзураги считает себя великим воином, так Юки Ацуёси в недобрый час вообразил себя великим актёром. Между тем, при несомненном знании законов сцены, артист из него… так себе, средненький. В этой постановке он играл Наруками. И надо же тому случиться, что после сцены питья сакэ ему стало плохо: у него часто бывают приступы и обмороки. Он не астматик, как Инаба, и наш медик не считает это падучей, он просто бледнеет и падает, но быстро приходит в себя.

Мой бедный покойный приятель, министр Кисидзава, руководил тогда императорской труппой. Он кинулся ко мне, умоляя выручить. Почему нет? Быстро гримируюсь, играем дальше. К последней сцене у Ацуёси приступ проходит. Он доигрывает. Я снимаю грим и с сестрицей Цунэко ухожу в чайный павильон.

— Ну, и что тут страшного? — удивился Тодо.

— То, что наш микадо любит театр. Его величество изволил после спектакля похвалить игру Юки Ацуёси.

— И что?

— Да то, что похвалил микадо именно те сцены, во время которых Юки валялся за сценой. Мне об этом рассказал сам Кисидзава, при этом присутствовавший. Но беда в том, что там была и вся труппа. Это испортило мои отношения с Ацуёси, но, если бы не всё дальнейшее, этот печальный эпизод, думаю, забылся бы со временем.

— Ах, было и дальнейшее…

— Разумеется, — насмешливо утвердил его в высказанном предположении Наримаро. — Это цветочки. Потом Юки Ацуёси взбрело в голову поставить историю Иэмона Тамии. Вы помните, да? Молодой красавец, самурай Тамия потерял и службу, и господина, остался без средств, с женой и ребёнком на руках. Все пылкие чувства к супруге, госпоже О-Иве, погасли, и жена превратилась для него в обузу. А тут молодая богатая наследница дома Ито предлагает ему брак! Как устоять перед подобным искушением?

А пьеса эта, как все знают, имеет дурную репутацию: проклята она. То у актёров лица опухали перед спектаклем, то леса обрушивались, то ломался реквизит и срывались репетиции. Но Ацуёси был упрям. Я отказался играть — не из суеверия, вовсе нет, просто роли приличной для меня не было.

— И ему снова стало плохо?

— Нет, хуже. Он дерзнул представить подлеца Иэмона как несчастную жертву рока. В итоге плохо стало императрице Хисако. Она покинула спектакль, а микадо распорядился прекратить представление.

— Ну а вы-то тут причём?

— Я видел репетицию и весьма дурно отозвался о трактовке пьесы. При этом сделал это не как частное лицо, а как глава Палаты Цензуры.

Но и это всё тянуло бы на случайную размолвку, не больше. Кто не расходится в театральных мнениях? Но дальше… Дальше был настоящий кошмар.

— Представляю…

Тодо и вправду предвкушал нечто похуже, чем театральные распри.

— Да-да, — покивал лисьей мордочкой нахальный принц и весело заскандировал. — Вы только представьте, Тодо-сама. Зима. На столичных улицах иней. Даже собаки шныряют вокруг с озабоченным видом. Луна. Стою, любуюсь, совсем позабыв церемонные «ахи».

Вдруг шум у павильона. Не лисы ли, думаю, в травах пожухлых резвятся? Какое там! Это старшая фрейлина Симидзудани Ивако пришла пригласить меня к императрице Хисако. Иду. Там уже принцы Арисугава и Наохито, с ними и фрейлина Канако. Они только что вернулись с театрального представления. Смотрели «Сукэроку». И Канако спросила принца Арисугаву, не показалась ли ему, что оннагата, актёр, игравший героиню, всё же не походил на настоящую женщину? Талантливо перевоплотиться в женский образ — чтобы публика поверила! — дано ведь не каждому.

Принц ответил, что ему так не показалось, а Наохито уверенно высказался, что это было великолепно.

— Неужели же мы, женщины, так выглядим? — недовольно спросила Канако. — Мне он показался совсем неестественным и каким-то жеманным.

Арисугава, конечно же, напомнил ей трактат «Аямэгусу» Ёсидзавы Аямэ, прославленного оннагата. Тот считал это амплуа весьма непростым и полагал, что сложность роли женщины не в гриме, причёске или одежде: просто мужчине нужно полностью перевоплотиться в женщину. Тут значима каждая деталь: рука не должна слишком выглядывать из-под рукава кимоно, голову нельзя наклонять слишком резко, даже поворачиваться к публике нужно под определённым углом, умело имитируя высокий женский голос. Оннагата стремится не стать женщиной, говорил он, но воплотить женственность.

Тодо показалось, что он уже прозревает истину.

Принц же спокойно продолжал повествование.

— И тут вмешалась императрица. «Когда актёры кабуки смывают грим, перед зрителями остаются просто красивые мужчины. Принц Наримаро вполне мог бы сыграть девушку», — заметила она.

— Ну, что тут сказать? — принц презрительно махнул рукой. — В обществе много болтают о невозможности понять женщину, о неразгаданной тайне женственности и прочую чепуху. Эта идея явно женская: им нравится считать свою глупость глубокой и загадочной. Однако мысли эти, при всей их глубине, хороши только для компании умных мужчин. В женском обществе их лучше не развивать. И я возразил супруге микадо, что для мусумэгата, исполнителя ролей девочек, уже староват, но сыграть роль молодой фрейлины, пожалуй, смогу. Императрица ответила, что Аямэ играл девиц до семидесяти.

Принц Арисугава, накануне проигравший мне партию в го, пренебрежительно заметил, что едва ли у меня это получится, и они с императрицей сначала долго спорили, а потом заключили пари. Если у меня выйдет, принц обещал устроить пир в своём поместье на синтоистский праздник Ниинамэсай. Арисугава поставил условие, что мне нужно будет обмануть какого-нибудь молодого человека при дворе. Он хотел, чтобы это был его родственник, но императрица возразила, что юношу выберет сама, чтобы Арисугава не смог заранее предупредить его.

— И вы согласились? — уныло спросил Тодо.

Принц Наримаро только возвёл глаза к Небу.

— При дворе свои условности, Тодо-сама. Я не мог отказать супруге микадо. Невежливо. В итоге голоса разделились. За меня была императрица и принц Наохито, а против — Канако и Арисугава. Я попросил супругу микадо помочь мне, обеспечив нужным женским платьем. И она помогла, добавив уже в своих покоях, чтобы я был готов через неделю: как раз тогда ждали прибытия новых фрейлин. Я должен был, по её замыслу, появиться не на театральных подмостках, как ждал Арисугава, а среди новеньких фрейлин мёбу.

Сам я понимал, что должен быть не мужчиной, загримированным под женщину при помощи большого количества ухищрений и дорогостоящих подделок. Я должен был уничтожить мою мужественность и оставить то внутреннее, что не скрывается, не обманывает, а просто отсутствует. Идеальное воплощение женственности, не отягощённое реальностью. И я даже нашёл образчик. Запах лилии. Добродетель благовоний — покой и безмолвие, их изысканность в недосягаемости, их сущность — в эфемерной лёгкости. Они вьются в воздухе, обволакивают всё вокруг — и ни к чему не пристают, веют чистотой — и не превращаются ни во что. Вот чем я должен был стать!

— Говорите проще, Фудзивара-сама. По сути, вам надо было стать лисицей, кицунэ, ведь лисы прочно ассоциируются с силой Инь, но это вовсе не значит, что все они — женщины, — заметил Тодо.

Наримаро презентовал ему лестный взгляд, каким одаряют лишь самого понимающего собеседника, и продолжил.

— Едва я это понял, трудности исчезли. Я, облачившись в церемониальное платье мёбу, начал репетиции. Я видел, что любая женщина кажется красивей издалека, в темноте и под алым зонтом. Я часами вспоминал знакомых женщин, их позы, нрав, телодвижения, но тут же забывал, ища лишь то, что делало их женщинами. И нашёл искомое.

На представление новых фрейлин шёл уже не я. Шла Хисогава-но Хироко: это имя мы выбрали вместе с императрицей. Как меня назовут, и где я появлюсь, принц Арисугава не знал.

— И императрица выбрала Юки Ацуёси на роль жертвы? — опечаленно спросил Тодо, заранее жалея жертву лисьей проделки.

— Нет, с чего бы? — удивился принц. — О нём вообще никто не вспомнил, уверяю вас. Выбран был один из сыновей хранителя печати Аривары — Хитаги. Скажу откровенно, я произвела… ой, произвёл фурор. Это было то странное чувство вовлеченности в танец бабочек возле свечного пламени, что возникает летней ночью после третьей чаши сакэ. Я демонстративно не обращала ни малейшего внимания на Хитаги и высокомерно игнорировала и даже откровенно пренебрегала принцем Арисугавой, нарочито громко спросив у соседки, что за противный длинноносый урод стоит слева от прелестной супруги микадо? Арисугава, считающий себя красавцем, услышав это, страшно разозлился. Но то, что позади принца стоял Юки Ацуёси, клянусь, я просто не видела. То есть не видел.

Тодо окаменел: пред ним вдруг мелькнул странный, встревоживший душу женский облик, но Наримаро тряхнул головой, словно отгоняя бредовый предутренний сон. Потом Тодо услышал, как заговорил мужчина.

— После представления фрейлин за мной в покои императрицы увязался Хитаги, но полная победа была в том, что я задел и разозлил принца Арисугаву. Он успел даже в присутствии трёх придворных пожаловаться императрице, что новенькие фрейлины, может, и недурны, но дурно воспитаны. Особенно нагла-де Хисогава-но Хироко, хоть и на диво прелестна, конечно.

— Неужели он не узнал вас?

Кривляка беспутно рассмеялся.

— Меня даже сестрёнка Цунэко не узнала. — Наглая лиса явно гордилась своей проделкой, не обнаруживая ни малейшего раскаяния в содеянном.

— Ну а Юки?

Принц Наримаро досадливо хмыкнул.

— Причём тут этот дурацкий Юки? Не было его тогда у императрицы! Рангом не вышел для императорских покоев! — брезгливо скривился он, вновь превращаясь в женщину, и продолжил. — Так вот, потом пришли принц Наохито и Канако. Императрица же потребовала, чтобы Хироко, обидевшая Арисугаву, извинилась перед принцем. Я вымолила у него прощение и ещё полчаса вволю дурачила его, намекнув, что при близком общении он кажется гораздо симпатичнее. И нос не такой уж и длинный… У него порозовели щёки, и явно отяжелел нефритовый стержень в складках хакама. В итоге этот нахал Арисугава откровенно напросился ко мне на ночь, я поупиралась было, но уступила, и тут состоялось разоблачение. Торжество супруги микадо было полным, ведь даже Наохито и Канако не узнали меня!

Принц пригладил волосы и усмехнулся.

— Я искренне думал, что на этом история и закончилась, правда, императрица Хисако попросила меня прибыть в таком виде в поместье Арисугавы и там тоже немного подурачить гостей. Я исполнил и эту просьбу, увы, явно недооценив свои «лисьи чары»: Юки Ацуёси потерял тогда голову. Он в поместье Арисугавы буквально дневал и ночевал у моих дверей в павильоне фрейлин. Я вволю позабавлялся с ним, а потом в последний день праздника всё открылось. Весь двор микадо хохотал, все были в восторге от моей проделки, сам император похвалил мой образ. Я думал, что теперь несчастный глупец Юки одумается и придёт в себя. Но оказался неправ.

«Я знаю, непрочен

жизненный удел.

Но неужели разорван

тот обет,

что в мире-сне

нас связывал…» — написал мне тогда Юки.

Тодо слушал, прикусив губу и не говоря ни слова. Наримаро же продолжал своё повествование.

— Я даже растерялся, клянусь. Что за дурачок? Какой обет? Когда и кого связывал? Никаких обетов я никому не давал! Но этим дело не кончилось. Глупейшие любовные письма безумец подбрасывал мне ежедневно. Иногда даже по два в день.

— И что вы сделали?

— Натурально, вначале попробовал отшутиться:

«Да, проходимцем оказался

Актёр театра Кабуки!

А ведь походил,

шельмец-лисяра,

на истинного самурая…» — написал я ему, намекая, что с этой шуткой пора кончать.

Но какое там! Ацуёси был как безумный, попадался мне навстречу в галереях, подстерегал в павильонах. От него снова и снова приходили сумасшедшие письма:

«Как слаб человек!

Любовью безжалостной сломлен,

Сколько раз

Ходил я сегодня

За вином в ближайшую лавку!..»

Пишу в ответ, уже скрипя зубами от злости:

«Ужель так ничтожны

Твои тревоги, что о них забываешь

После чаши сакэ?

Завидую. Как же ты близок

К постижению Пустоты!»

Увы! Сложно выиграть спор у умного человека, а у глупца — почти невозможно. Не понимает, не слышит, одержимый.

Следующее письмо разозлило меня. Он уже брызгал оскорблениями, среди которых мелькнуло слово «кагэма». Я говорил вам, что свободен от сословных предрассудков, но всему есть предел. Мужчину из рода Фудзивара сравнить с проституткой? Непростительно. Я встретился с ним и избил. Руками. И немного ногами. После этого ненадолго стало тихо.

Тодо показалось, что он понял.

— И тогда он решил убить вас?

— Ну да, — кивнул принц. — Он подкупил какую-то городскую голытьбу и велел убить меня. Но не со злости. Я сразу и не понял из его жалкого бормотания, в чём дело. А оказывается, он полагал, что уничтожив идеал красоты, который я создал, он сможет смириться с той бездной отчаяния, в которую я, дескать, погрузил его. Каково? Но убить меня сам, понятное дело, даже не пытался, — рассмеялся Наримаро, — только трижды нанимал каких-то проходимцев. Мне это надоело, и я пригрозил, что в следующий раз сделаю женщину из него самого. Он отстал и сник. Последние месяцы было тихо, он навещал Харуко и ещё нескольких фрейлин, и, наконец, угомонился окончательно.

— И вы не считаете себя виновным, Фудзивара-сама? — спросил Тодо, хоть ответ был для него очевиден.

— В чём? — кажется, вполне искренне удивился тот. — Я был иллюзией, но зачем же принимать иллюзию за явь? Вини свои глупые глаза и слепые чувства. Притом, там же был и Хитаги, но он-то не рехнулся, а просто посмеялся над моей проделкой. Не тронулся умом и Арисугава, тоже хохотал, как одержимый.

— А у вас самого не бывает иллюзий? — спросил Тодо.

— Почему? Бывают, конечно. Позавчера в городе в сумерках смотрю на ограду, вижу тень и думаю: «Что за человек там притаился?» Сжимаю рукоять меча, подхожу ближе, всматриваюсь и понимаю, что там сохнет после стирки вывешенное служанкой старое косодэ! Это явный пример обмана чувств, разницы между увиденным и истолкованием воспринятого.

Но я же не напал на сохнущее косодэ с мечом! А если некий мечтательный дуралей влюбился в тень от косодэ на стене, ещё и надеть его захотел, я-то тут причём? А, главное-то, чем я мог ему помочь? Ведь самое дикое-то в том, что он не домогался меня как мужчину. Нет, он хотел меня-женщину. Но я не женщина. С таким же успехом он мог хотеть обнять тень или выловить луну из пруда. Но это все наши частные разногласия и пустые счёты. Убивать Харуко у Ацуёси никакого повода не было.

— Однако… — озабоченно покачал головой Тодо. — Сколько же тут при дворе безумных…

— Думаю, не больше чем за его пределами, — лениво отмахнувшись, возразил принц Наримаро.

Наримаро ушёл куда-то.

Тодо ненадолго отвлёкся от мыслей об убийстве и вздохнул. Накатила тоска, и Тодо легко догадался, откуда она взялась. Жизнь двора, о которой рассказывал принц, хоть и суетная, всё же била ключом, а что было в жизни у него, кроме каждодневного притворства? Последние два года он только притворялся живым, просыпался по утрам, потому что вставало солнце, и засыпал, потому что небо чернело. Пустота помимо воли завладела душой, отяготила взгляд пыльной паутиной, истомила сердце.

«На время, ради луны, мне стала жизнь дорога…» Тодо не хотел жить ради луны, нет. Это была просто не его жизнь. Он не монах, он воин, самурай.

Потом мысли Тодо снова вернулись к Наримаро. Когда принц представлял женщину, что-то происходило. Перед наместником по-прежнему сидел весьма благообразный мужчина, но ведь Тодо видел женщину. То, что Фудзивара — прекрасный артист, было ясно давно, но тут было больше, чем мог сделать артистизм. Лиса, что ли, на мгновение приняла свой подлинный облик?

Но полно, не мерещится ли?

Принц вернулся. Принёс кувшин сакэ. Тодо тем временем тщательно разобрал все оставшиеся в ящике письма.

— Последняя четверть часа Кабана, — констатировал Тодо. — Нам остался архивариус Отома Кунихару. Его писем немного, никаких угроз, никаких признаний. Вы сказали, что он ненавидит вас так, что исчезает из дворцовых коридоров, если видит вас даже издали. Ему-то вы чем досадили, Фудзивара-сама?

Теперь Наримаро побледнел и даже чуть отшатнулся.

— Ох… Я сам хотел бы забыть об этом.

Он налил Тодо вина, но тот отказался. Тогда принц сам осушил полную чашу.

— Опять ваши выдающиеся дарования привели к трагедии?

Наримаро покачал головой. Глаза лисы казались теперь совсем мёртвыми.

— Это не повод для шуток. Год назад дочь Отомы Кунихару покончила с собой. Она бросилась в старый колодец неподалёку от ворот Кого. Отома уверен, что тому виной я.

Тодо поднял глаза на побледневшего принца. Теперь тот явно не шутил, был серьёзен и хмур.

— Почему он обвиняет вас?

Наримаро тупо уставился в пол.

— В её прощальном письме было всего несколько строк.

«Бёдо-ин. Ветерок

Не даёт мне зажечь свечу.

Статуя Будды темна,

но сияет во мраке

Златотелый Архат…»

— И что?

— Это всё. Увы, Отоме этого хватило для обвинений.

— А вы близко знали его дочь?

Принц закатил глаза в потолок. Ответил медленно, точно думая над каждым словом.

— Это была милая шестнадцатилетняя девушка, любившая каллиграфию и поэзию. Иногда она подходила ко мне и просила помочь ей с некоторыми стихами. Я также научил её писать в старинной манере «дрожащей кисти». Она была довольно талантлива.

Тодо налил себе чашу сакэ. Вино смягчило пересохшее горло и чуть расслабило. Вкус дорогого сакэ был странен и непривычен, и напоен тем ароматом, что исходит от свежей, только что растёртой туши.

Потом Тодо медленно повернулся к Наримаро.

— И вы хотите, чтобы я поверил в эту историю? Вы оставили её после короткой связи, не так ли?

К удивлению Тодо, тот спокойно выдержал его подозрительный взгляд.

— Не только вы так подумали, Тодо-сан. Но следствие установило, что Отома-но Кенико была девственна. У неё не было никаких связей.

Тодо растерялся.

— Но если отец полагает, что это ваша вина, он должен был знать что-то…

— Говорю же, причиной его обвинений стала прощальная записка. Больше ему предъявить было нечего. И Отома Кунихару не обвинял меня в связи с его дочерью, а лишь утверждал, что она покончила собой от безнадёжной любви ко мне.

— На чем он основывался? — не сдавался Тодо.

— Отома Кунихару уверял, что в записке двойной намёк, — растолковал принц. — Не только на моё прозвище, но и на сам храм. Дело в том, что Бёдо-ин когда-то был виллой нашей семьи. Его основал мой предок Фудзивара-но Ёримити. Но тот, кто бывал в храме, знает, что в Павильоне Феникса повсюду десятки позолоченных статуй Архатов. При этом добавлю, что на столе Кенико было несколько свитков, в основном, со стихами о весне. Хайку о Бёдо-ин лежала среди них.

— Но почему чувство девушки оказалось безнадёжным? Она была хороша собой?

Наримаро скрестил руки на груди.

— Не задавайте одновременно два вопроса, Корё, ответы могут сильно разниться и запутают вас. Внешне девушка была ничем не примечательна, хоть ничем и не отталкивала. Не знаю, была ли она в меня влюблена. Я услышал её имя только после смерти, а до этого она была для меня дочкой архивариуса Отомы. Я не отрицаю, если Кенико покончила с собой из-за влюблённости в меня, у Отомы имелись все основания для ненависти ко мне. Но он не преследовал меня, — скорее избегал. А уж зачем ему убивать Кудару-но Харуко — это и вовсе понять невозможно.

Принц ничего больше не добавил.

— Вы точно ничего не знали и ни о чём не догадывались?

Наримаро молча выпил вторую, полную до краёв чашу. Тодо с опаской покосился на него.

— Я ничего не знал и ни о чём не догадывался. Сложность, однако, в том, что, если бы я всё знал и обо всём догадывался, это ничего бы не изменило.

— То есть, вы вели бы себя точно так же, как если бы ничего не знали?

— Да.

Тон принца Наримаро был глух и пуст, как гул колокола.

— Почему? Как начальник Палаты Цензоров, наблюдающей за нравственностью чиновников императорского двора, вы не хотели компрометирующих вас связей?

Принц замер, уподобившись на минуту монаху Гандзину.

— Нет. Потому что когда-то уже обременил себя суетными связями этого подлунного мира и горько за это поплатился. Я потерял жену и ребёнка. Нет, ничего страшного. Умерла, так умерла. «У дома милой давно заброшена ограда. Остались лишь фиалки, но и они смешались с тростником…»

Но я больше не хочу ничего. Совсем ничего. Мне когда-то в юности нравился Конфуций, но оказалось, что разумные опоры мира подламываются легче, чем сухой стебель мисканта. Я оказался в Пустоте, но она… почему-то пришлась мне по душе. Эта девочка тоже ушла в пустоту. Как и Харуко. Всё пустое. Думаю, вы меня понимаете.

Тодо удивился. Лиса исчезла. Перед Тодо сидел не очень счастливый и очень одинокий человек, почти точная копия его самого.

— Откуда вы знаете, что я вас понимаю?

— Потому что сразу заметили моё сходство с монахом Гандзином и вздрогнули при стихах монаха Сайгё о луне. Это делают люди, находящиеся либо в пустоте, либо в её преддверии. Однако если не возражаете, давайте вернёмся к убийству. Я нарисовал вам портреты всех подозреваемых. По моей просьбе в императорскую канцелярию сейчас поочерёдно вызовут наших возможных убийц. Пока их не будет, мои люди и люди Оки осмотрят их спальни и кабинеты, обыщут даже выгребные ямы. Я не очень-то верю, что там окажется что-нибудь полезное: у убийцы было время избавиться от всех следов. Однако кровь — всё же не сакэ, смывается трудно. Может, что-то и найдут.

Тодо нахмурился. После последнего повествования облик Наримаро заметно отяжелел. Если допустить, что всё им сказанное про дочь Отомы Кунихару, подумал Тодо, было правдой, Амагицунэ мог просто высосать душу из несчастной девушки.

Впрочем, нельзя забывать и глупость юности, не знающей цены жизни и смерти, и подчас удивительно легко оставляющей земную юдоль. Могла ли девушка плениться этим человеком, если бы он захотел ей понравится, коли даже от его кривляний иные впадали в ступор? Конечно. Он не хотел её очаровывать? А много это изменило бы?

— Я могу задать вопрос? — осторожно спросил Тодо.

— Да вы их уже задали не меньше сотни, Корё, — пьяно ухмыльнулся принц. — Чего же сейчас смущаетесь, Тодо-сама?

— Пусть так. Но, как вы сами думаете, кто из этих пятерых мог убить Харуко?

Принц улыбнулся. Не то, чтобы выпитое сказалось, ибо речь его звучала по-прежнему чётко, но было заметно, что он утомлён и расслаблен. Однако заговорил Наримаро вовсе не об убийстве.

— Знаете, Тодо-сан, я понял, что человеку нельзя искать Пустоты, ибо приобщение к ней почему-то наделяет тебя страшным, почти демоническим высокомерием. Ты взлетаешь, ощущаешь себя поднявшимся над суетой, над дворцами и городами, над людьми и всеми живыми тварями, и в итоге почти с Луны смотришь на эту землю с её философскими и богословскими доктринами, войнами, торговлей, пустыми распрями, скорбями и бедами. Но это пустотный взгляд — всё же ложь. В мире же есть вещи, которые стоит ценить и за которые надо бороться. Жаль, я этого уже не чувствую. Я не презираю людей, как не презираю муравьёв, но в моих глазах люди не значимее муравьёв.

Тодо слушал молча. Принц лениво продолжал:

— Раньше я огорчался, когда не понимал людей. Сейчас огорчаюсь, когда понимаю. Абэ Кадзураги, Инаба Ацунари, Минамото Удзиёси, Юки Ацуёси и Отома Кунихару… Первый — тщеславный пустой глупец. Второй — бездарь. Третий — просто идиот. Четвёртый — смешная мартышка. Пятый — слабый надломленный человек. Кто из них мог прирезать дворцовую потаскушку?

Принц закинул руки за голову и откинулся к сёдзи.

— Для ответа на ваш вопрос мне важно понять, является ли убийство актом мужества или проявлением ничтожества? От ответа будет зависеть и моё мнение. Я ни во что не ставлю их всех, и никого из них не признаю способным ни на что стоящее. Но если принять точку зрения, что до убийства надо опуститься, мой ответ будет таков: подходит каждый из них. Любой.

Тодо слушал молча. Неожиданная откровенность принца не удивила его, да и услышанное было понятно. Разве сам Тодо, почти отупевший на своих потерях, не думал в глубине сердца почти так же? Пустота давно стояла у его порога, разница была лишь в том, что принц Наримаро принял её и слился с ней, а он сам из последних сил отпихивал от себя её ледяные объятья. Тодо ещё пытался занимать свой опустевший разум загадками чужих смертей, а Златотелому Архату было уже наплевать на чужие смерти.

Но кто знает, сколько ступеней отделяло одну пустоту от другой?

Удивило и сходство их судеб, столь внезапно проступившее и странно сблизившее Тодо с этим человеком. Воистину, смерть не щадит ни нищего даймё, ни богатейшего кугэ. Она не знает сословных различий, перед ней подлинно все равны. Все равны и перед Пустотой.

Но нет, опомнился Тодо. Принц изошёл злобой и плевался проклятиями, со слезами выл из-за испорченной тряпки, вышитой матерью. Злоба — дурное чувство, но это чувство живых. Сам он был возмущён поруганием святыни — меча микадо. Гнев — тоже грех, но он всё же доказывал, что душа Тодо ещё не умерла. Покойники не проклинают. Мертвецы не знают гнева и слёз. Они оба ещё живы.

Тодо поморщился:

— Рано думать о Пустоте, Фудзивара-сама. Истина мне пока интересней.

Как ни странно, Наримаро порозовел и рассмеялся, явно придя в куда лучшее настроение, нежели то, в котором находился до того.

— Верно, я ведь тоже как-то по-пьяному делу задавался этим вопросом. Когда сердце умрёт, куда денется Пустота?

— Час Крысы, Фудзивара-сама, — осторожно напомнил Тодо, — а мы ещё ни к чему не пришли.

Однако это было неправдой. Хотя картина преступления для Тодо пока состояла из разрозненных частей головоломки, которые не состыковывались друг с другом, но Истина уже маячила — так же отчётливо, как светит заплутавшему кораблю маяк во время разбушевавшейся на море стихии.

Для Тодо портрет убийцы в описанных личностях проступил. И теперь самым главным для него стал вопрос: зачем это сделано? Предположений было несколько, и их число мешало остановиться на одном.

Наримаро же налил себе ещё одну чашу.

— Подождём результатов обыска. Убийца испачкался в крови, ему нужно было пробежать в зарослях мимо ограды в обагрённой кровью одежде, унося окровавленное кимоно Харуко. Куда он их дел?

Он умолк, потом резко вскинулся.

— Ах, да, я забыл вам сказать. Для кроликов принцессы Митихидэ траву выращивают в оранжерее. Никто из людей принцессы возле чайного домика ничего в день праздника не косил. И накануне — тоже.

Можно долго говорить о воде, но уста от этого не увлажнятся. Можно объяснить природу огня, но тело не согреется. Не прикасаясь к воде и огню, не познать их. Даже самые мудрые книги не углубят понимания. Достичь подлинного знания, опираясь на чужие объяснения, невозможно. Тодо давно уразумел это.

Принц Наримаро, бесовски умный, насквозь видел людские слабости и был достаточно равнодушен к миру. Пустота, лисой вошедшая в душу принца, не могла не исказить его взгляд. Но насколько сильно он искажён? Это был ещё один вопрос, теперь не дававший Тодо покоя.

— Вы уверены, Фудзивара-сама, что мы сумеем разобраться в этом деле? — пытаясь спровоцировать собеседника на новую откровенность, спросил Тодо.

Принц не разделил его опасений.

— Разберётесь, Корё, — уверенно ответил он. — Дворец, говорю же, — замкнутый мирок, в котором, кроме лиц, ничего не меняется веками. Тут ничего не скроешь. Недавно один из гостей Мунокодзи разбил тяван. Я сказал иэмото, что куплю в городе новый. Мне всё равно нужно было к мастеру Мотокаве, хотел заказать курильницу и коробочки для благовоний — сестре. Слугам я такие вещи не доверяю. Разбитый тяван мы засунули в простой холщовый мешок, чтобы мастер сделал подобный, и я понёс его по Четвёртой линии в Омуро.

И что вы думаете? В тот же день у принцессы Арихидэ пропал котик Хико! Так поверьте, через два часа после моего возвращения из Омуро у меня трижды спрашивали, не я ли унёс в мешке котика в город? Умоляли вернуть. Я клялся пятками богини Каннон и третьим хвостом Девятихвостой лисицы, что ничего, кроме тявана, не уносил, но, не найдись клятый кот через час на нижней крыше Цветочного павильона, — никого бы я не убедил. А ведь ушёл до рассвета, утром, через боковые ворота. И что же? Заметили.

Тут сложность в том, что все придворные были сегодня на шествии, но как только завтра утром об убийстве станет широко известно — уверяю: сведений у вас прибавится настолько, что придётся отбрасывать лишнее. Я удивлён, что до сих пор ещё тихо.

Тут, словно подтверждая его слова, вдалеке послышался стук гэта по камням и лёгкий смех. Раздались короткие возгласы, и снова стук сандалий. В окно заглянула девица: хрупкий силуэт обрисовался на фоне сдвинувшейся к югу луны.

— Эй, братец, ты здесь? — Тодо показалось, что заиграла флейта сякухати.

За спиной девушки проступила вторая тень — служанки.

— Здесь, Цунэко.

Наримаро быстро вскочил, поспешно вытолкнул Тодо в комнату с монахом Гандзином в нише и торопливо задвинул двери. Труп исчез, скрытый перегородками. Принц, надавив на плечи Тодо, усадил его перед ними. Потом молниеносным жестом убрал в рукав девиз с лисьими цветами и раздул огонь в очаге. Теперь чайный павильон был пуст, и ничего не говорило о произошедшей трагедии.

Тодо заметил, что Наримаро явно настороже, хоть и не настолько, чтобы перестать улыбаться. Пьяный дымок, что заволок было его глаза, теперь исчез. Между тем смех слышался уже у порога, и вскоре у двери возникла красотка в шёлковом кимоно и нарядных дзори. Тодо восхитился: подбор цветов одежды говорил о прекрасном вкусе. Верхнее платье из прозрачной ткани было разрисовано вручную цветами сакуры, нижнее — переливчатое, с вышитыми лисятами, просвечивало сквозь него, и казалось, лисята, прыгая по подолу, пытаются поймать облетающие лепестки.

Чудесным украшением девушки были длинная лебединая шея и личико, точно выточенное из китайской яшмы. Свободно спадающие назад волосы были подвёрнуты и перевязаны сложенным в несколько раз куском алого шелка, а на макушке подхвачены жгутом. Слева в волосы небрежно воткнули нарядные золотые гребни.

Тодо понял, что эта разряженная красавица — сестра Наримаро, тоже фрейлина-найси. Но в отличие от уже виденной им Сакано-но Митико, у этой девицы были иные проблемы. Боги! Как она дышала через носик, выточенный с такой строгостью? Как держалась на ветру, будучи стройней тростинки бамбука? Летом же бедняжка наверняка изнемогала от жары: так густы были шелковистые пряди её волос. Тодо не знал, чего ему больше хотелось: разжечь пламя сотни свечей и с наслаждением разглядывать красавицу, или, напротив, оказаться рядом с ней в кромешной темноте при свете одной лишь луны?

Никакого сходства между родственниками не наблюдалось: если Наримаро обнаруживал обманчивое сходство с Архатом, то Цунэко в своей красоте походила на лисицу-оборотня, прикинувшегося ласковой девой с грацией кошечки. Однако в мягких лапках этой кошечки прятались острые когти.

— «Идти — не иду к тебе. Просто скитаюсь по стезям сновидений… На рукаве моем — слезы? Роса ли небесных пространств?» — пропела девица, щурясь на Наримаро. Голос найси был низким, чуть хрипловатым, будто звенела бамбуковая флейта монахов Суйдзэн. Голос этот пугал, манил, настораживал, увлекал и тревожил. Тодо интуитивно понял, что это голос очень умной женщины, и невольно напрягся.

— Неужели Митико не соврала, и наша дорогая Харуко растаяла в Пустоте? Я даже не поверила поначалу. И кто же этому поспособствовал, а, братец?

Этих нескольких фраз хватило, чтобы Тодо понял и ещё кое-что: в семейке Фудзивара много неординарных людей. Сестрица стоила брата: в ней не замечалось ни малейшего испуга, свойственного её полу перед лицом насильственной смерти, не было и стремления избежать тяжёлого разговора о ней. Цунэко не утрудила себя ни выражением скорби по погибшей, ни подобающими случаю сожалениями. На её прелестном личике читались только откровенное любопытство и даже какая-то хищная радость.

Наримаро ничуть не удивился бесчувственности и жестокому чистосердечию сестрицы и, не обременяя себя ответом, тут же спросил:

— А сама ты не помнишь, когда в последний раз видела Харуко?

— «Чтобы забыть что-то в жизни этой, такой скоротечной, сколь же короткую память надо иметь?» — нахально промурлыкала в ответ Цунэко. — Помню, конечно. Было это утром, братец, на исходе часа Дракона. Ванако поссорилась с Харуко, обвинив её в том, что из-за Харуко… Впрочем, зачем тебе эти женские распри? — прервав себя на полуслове, девица сделала большие глаза.

Тодо, смиряя дыхание, внимательно следил за девушкой и тут услышал:

— Позвольте представить вам, Тодо-сама, мою дорогую двоюродную сестрицу Цунэко. Сестрица, перед тобой знаменитый Корё — Тодо-но Танэцугу, наместник домена Хисаи из Исэ, раскрывший дело о гибели монахини Харуми. Нам с ним поручено разобраться в этом деле.

Девушка, и до того искоса наблюдавшая за незнакомым мужчиной, теперь окинула Тодо внимательным оценивающим взглядом и вежливо поклонилась.

Тодо совсем смешался: он был в простой, будничной одежде, и сейчас ругнул себя за то, что не потрудился приодеться к празднику. Тогда не пришлось бы краснеть. Как он выглядит? Тодо был недурен собой, в молодости его даже называли красивым, но это когда было-то? Сейчас, представ перед красавицей не в лучшем виде, Тодо был смущён и расстроен. Что она подумала о нём?

— Корё? — удивлённо переспросила тем временем Цунэко. — Лис-преследователь? Вы оборотень? — в глазах девицы вспыхнул лукавый огонёк. Было заметно, что возможная встреча с призрачным оборотнем-лисом пугает её не больше луны за окном.

Тодо смутился ещё больше. Принц же продолжал.

— Я понимаю, что ты не переполнена скорбью, но неужели ты откажешь в помощи мне, своему братцу, а, Цунэко?

Девица пожала хрупкими плечиками.

— Это зависит от тебя, Наримаро. Упрёшься тупым быком, ничего не узнаешь, будешь податлив да сговорчив, как ласковый котик, всё разнюхаешь, — голос Цунэко снова звучал певучей бамбуковой флейтой, невольно волнуя сердце и точно полоща на ветру душу.

Одного этого голоса, подумал Тодо, достаточно, чтобы лишить покоя любого мужчину. Сам он с удивлением ощутил, что если его общение с принцем напоминало коромысло, наклоняемое то в одну, то в другую сторону, то теперь в небольшом пространстве чайного павильона закружилась карусель. Цунэко мгновенно стала средоточием ещё одной силы, перетянув на себя часть того потока мыслей, чувств и догадок, что раньше пульсировали только между мужчинами.

Видимо, это понял и принц Наримаро.

— Сговорчив? — вкрадчиво произнёс он. — А разве я упрям, сестричка? Чего ты хочешь?

— Удовлетворить своё любопытство, конечно. Я хочу видеть тело.

Тодо показалось, что он ослышался. Но тут же понял, что всё расслышал правильно.

— Госпожа, — пролепетала побледневшая служанка, — как можно… Нет, Фудзивара-сама, не надо… Не надо!

Она тоже явно всё поняла и до смерти перепугалась. Тодо заметил, что её испуг тем больше, что она почти не сомневалась: сиятельный принц вполне может уступить сестре в её ужасной просьбе. Тодо, напротив, был уверен, что причин для страха у служанки никакого: с чего бы принцу открывать Цунэко тайны следствия?

— Умолки, Мароя, — осадила Цунэко прислужницу. — Так что, Наримаро?

Принц убрал с огня закипевший чайник и вежливо спросил:

— Сначала труп, потом чай или сначала чай, потом труп?

Тодо показалось, что он ослышался. Он изумлённо сморгнул. Это шутка?

— Я пока погляжу на тело, а ты завари чай, — в голосе Цунэко прозвучало довольное урчание наевшейся тигрицы.

— Хорошо. Откройте фусума, Тодо-сама.

Мароя сжалась в комочек у очага, опустив голову к коленям и закрыв согнутыми руками уши и лицо, чтобы даже невзначай не увидеть кошмара. Цунэко же двинулась к Тодо и остановилась прямо перед ним, ожидая, когда он раздвинет перегородки. Повеяло дорогим ароматом нежных бальзамических смол и тонким запахом белых цветов…

Нет, ну что за глупая штука — человеческое сердце? Вот хотя бы запах — уж на что вещь преходящая, но как тончайшие благовония неизменно волнуют сердце! Тодо показалось, будто ночной прохладный ветерок невесть откуда принёс аромат цветущего апельсина и благоухание сливы. Кто-то говорил, что когда ветки буйно зарастают молодыми листочками, очарование мира ощущаешь сильнее, и любовь становится совершеннее… Поистине это так. Впрочем, о чём это он?

Тодо опомнился и бросил быстрый растерянный взгляд на Наримаро, принц, поймав его, утвердительно кивнул.

— Но как можно? — ужаснулся Тодо.

— Ничего страшного, — успокоил его Наримаро. — Цунэко — настоящий самурай. Открывайте. Тем более что именно сестрица способна помочь нам в той части дела, к которой мы с вами ещё даже не приступали.

Тодо смутился: девушка, не двигаясь, стояла прямо перед ним. От её одежд по-прежнему исходил тонкий аромат китайских благовоний, прелестное личико украшала лукавая улыбка, в глазах блестел недюжинный ум, ушки были изящной формы, а холеные пальцы чуть коснулись его плеча. Проклятие. Тодо заволновался и поспешил отвернуться, чтобы открыть фусума.

Он не предполагал, что Цунэко сможет выдержать вид печального зрелища, и даже не успел подумать о том, какое впечатление произведёт на девицу обнажённое тело напарницы, — просто стремился избавиться от смущения и нервной дрожи, охватившей всё тело. А когда чуть пришел в себя и поднял голову, Цунэко давно уже находилась в комнате. Наримаро, заварив свежий чай, поднялся и с благодушным видом последовал за сестрой, одновременно взглядом попросив Тодо внести туда ещё один фонарь.

Нет, с Цунэко не случилось ни обморока, ни истерики. Она с любопытством озирала убитую, глаза её блестели, а потом, заметив вошедшего брата, найси резко спросила:

— А где кинжал? Чем её прирезали?

— Мароя! — громко крикнул принц Наримаро служанке, — принеси воды из колодца.

И подождав, пока та исчезла, Наримаро приблизился к сестре и вкрадчиво произнёс.

— Интересный вопрос, Цунэко. Её прирезали каким-то клинком, который потом вытащили из раны. Но когда её нашли люди моего дружка Оки Тадэсукэ, клинок в ране был. И не простой клинок, сестрица. Это был Кусанаги-но цуруги.

Цунэко, которая в начале его реплики продолжала деловито разглядывать труп, замерла в наклоне. Потом медленно распрямилась.

— Что за дурные шутки? — её голос теперь прозвенел, как расстроенный сямисэн.

— Никаких шуток. Ока Тадэсукэ и его человек обнаружили труп и послали за нами. Когда мы вошли, меч был в ране. Понимая, что история может выйти неприятная, и не в последнюю очередь для тебя, дорогая Цунэко, я сумел положить клинок на то место, где ты мне его однажды показала. Кто дежурил в павильоне Глициний прошлой ночью?

Тон Наримаро был серьёзен и не оставлял надежд на розыгрыш. В свете факела Тодо видел, как краска медленно отлила от лица Цунэко, превратив красавицу в призрак Юки-онны. Она покачнулась, но тут же выпрямилась. Ещё раз внимательно поглядев на Наримаро и убедившись, что тот серьезен, Цунэко прошла в комнату с токономой и медленно опустилась на циновку.

Тодо и принц вышли следом за ней.

Было заметно, что своим сообщением Наримаро вернул себе приоритет в разговоре: теперь он ставил условия, вынуждая сестру отвечать на его вопросы. Обеспокоенность и мрачность Цунэко были понятны Тодо: ведь если бы выяснилось, что меч пропал в её дежурство, то самое меньшее, чем рисковала фрейлина охраны, было удаление из дворца навсегда. Но едва ли этим всё закончилось бы…

— Итак, Цунэко, когда ты в последний раз видела меч микадо? Тогда, когда показала его мне? Позже? Кто дежурил вчерашней ночью? Когда ты в последний раз видела Харуко? Почему утром на исходе часа Дракона Харуко поссорилась с Ванако? Что стало причиной ссоры?

Тодо показалось, что Наримаро немного переборщил с вопросами, но Цунэко отрешённо кивнула, потом показала глазами на вернувшуюся с водой служанку. Брат понял её.

— Мароя, ступай к охранникам, пусть проводят тебя к павильону Глициний. А твою госпожу позже приведу я сам.

Когда постукивания гэта служанки затихли вдали, Цунэко, с трудом сглотнув, произнесла:

— Неделю назад я, принимая дежурство, заметила, что тесёмка чехла меча завязана по-другому. Там обычно было два узла, теперь был один. Я вынула мифунасиро из парчового чехла и открыла его. Внутри был михисиро с мечом. И тут мне чуть не стало дурно: меч перекладывали! Две его стороны разнятся: на одной выгравирована надпись, на второй — нет. Меч должен быть уложен гравировкой вверх, так положено, но теперь он лежал надписью вниз. Я поняла, что кто-то брал его.

— Испугалась?

— Нет… Точнее, не особенно. Я подумала… Это не дозволено, но только недозволенное и манит. Ты же уговорил меня показать тебе сокровища императора перед коронацией… Ну, я подумала и решила, что или Ванако, или Харуко, или Митико тоже кому-то показали меч. Я… уложила клинок, как должно, и проверила сохранность всего остального. Всё было в порядке.

— Но Вы, Цунэко-сан, не говорили об этом ни с Ванако, ни с Митико, ни с Харуко? — впервые решился задать фрейлине вопрос Тодо.

Вопрос её не затруднил.

— Говорила. С Митико и с Ванако. Они ничего не знали и сказали, что не открывали ящики.

— А почему вы ни о чём не спросили Харуко?

Лицо красавицы исказилось в маску театра Но, и Цунээко молча отвернулась.

За неё ответил принц Наримаро.

— Потому что Кудара-но Харуко переспала с покойным мужем Цунэко, Тодо-сама. Они не разговаривают уже два года.

Тодо смутился. В голове его был полный сумбур. Он не знал при жизни Харуко, но Цунэко… О, это была женщина-лиса, женщина-оборотень, но именно такие делали жизнь мужчины неповторимой, расцвечивая пустоту его дней сияющим фейерверком, каскадом ослепительно-ярких красок, мозаичной, прихотливой игрой разноцветного калейдоскопа!

С такими женщинами даже время течёт по-иному! С ними текучие разноцветные разводы туши на бумаге превращаются в ярчайшие знаки судьбы, затейливая вязь иероглифов сменяется дивными образами волшебных фонарей, а ночи превращаются в сказку! Принимая вид обольстительных красавиц, эти женщины появляются в мужских снах, создают иллюзии, неотличимые от яви, искривляют пространство и время, сводя с ума…

Ну и пусть сводят! Не потому ли мужчина и готов потонуть в сладострастном лисьем обольщении, что оно — единственная услада, оставшаяся ему в его пустой жизни? Впрочем, опомнился Тодо, о чём это он?..

Но чтобы у такой женщины отбить мужа? Это просто нелепость. Невозможно.

А принц тем временем продолжал деловито расспрашивать сестрицу.

— Почему на исходе часа Дракона Харуко поссорилась с Ванако? Из-за чего? Знаешь?

Хмурая Цунэко повернулась к братцу.

— Конечно, знаю, — раздраженно проговорила она. — Они же орали друг на друга, как полоумные! У Харуко, как всегда, был ночной гость. Моя спальня за стенкой через коридор. На рассвете её любовник вскочил как ужаленный, затеял дурную возню, шуршал, проклятый, веером, ползал на четвереньках в потёмках и спрашивал, где его шапка-эбоси? Хотела я сказать, где она, да воспитание не позволило. В итоге этот дурак ничего не нашёл, хоть лазил по всем углам и, наконец, с грохотом опрокинул вазу. Потом рывком перебросил через голову висящую у окна плетёную штору из бамбука. Нижний край упал на пол с громким стуком. Ну зачем толкать штору? Ведь сдвинется бесшумно, стоит только чуть-чуть приподнять. Наконец этот ублюдок выскочил наружу через окно и разбудил стаю ворон на деревьях. Те же мало того, что подняли страшный шум, срывались с веток, метались, перелетали дерева на дерево и орали дурными голосами, так ещё и нагадили на парадное белое платье Ванако, вывешенное с вечера проветриваться. Из-за этого склока и вышла.

— А любовник… кто был?

Цунэко злобно хмыкнула.

— Да кто их разберёт? Впору реестр заводить. Ты же иэмото! Знаешь, что бывает, когда в одну чашку сливают сразу шесть чайников?

Тодо прыснул со смеху, сразу поняв, о чём речь, но Наримаро, похоже, не уразумел сказанного сестрицей.

— Что? Ты о чём?

Цунэко тут же поведала Наримаро старую притчу, как к Конфуцию пришла в гости женщина и спросила, почему, женщину, имеющую много любовников, порицают, а когда у мужчины несколько любовниц, то это нормально. Прежде чем ответить, Конфуций заварил чай и разлил его в шесть чашек. «Скажи, — спросил он женщину после этого, — когда один чайник льёт заварку в шесть чашек, это нормально? Да, — ответила женщина. Вот видишь — ответил Конфуций — а когда в одну чашку сливают сразу шесть чайников, это нормально?»

— Что же я, по-твоему, должна за дюжиной её чайников уследить? — спросила Цунэко.

— Не настоятель ли это был Симогамо, Котобуки-но Наохито, святой наш праведник, отрёкшийся от мира? Я нашёл его письма красотке.

Цунэко не поддержала обвинения.

— Нет. Тот в спальне шлюхи всегда был тих, как мышь в амбаре. И сматывался за пару часов до рассвета. Да и порвал с ней давно.

— Так ты знала?.. — с удивлением пробормотал Наримаро. — А почему молчала?

— Была подкуплена, — без всякого смущения сообщила Цунэко. — Наохито преподнёс мне драгоценный домашний алтарь тонкой китайской работы с золотым Шакьямуни и любопытной надписью, гласившей: «Благородное молчание Будды: высшая истина не нуждается в словах». Намекнул тонко: держи, дескать, язык за зубами. Ну, я и помалкивала, разумеется. Но это не он, говорю же.

— Знаю, он не мог. Наохито с ночи был на службе в храме, — вступился за друга Наримаро.

— И это не твой достопочтенный сэнсэй Омотэ. От того запах всегда прёт чайный, только по нему и поймёшь, что являлся, — одобрительно сказала Цунэко.

— Конечно, это не он, мы ночь перед праздником у принца Арисугавы торчали, — в который раз оправдал сэнсэя Наримаро. — А не Абэ ли это был Кадзураги?

— Начальник дворцового арсенала? Похоже, он тот ещё баран. Но точно не скажу. Не уверена.

— А Инаба Ацунари? Минамото Удзиёси? А младший секретарь Юки и архивариус Отома часто там бывали?

— Что значит — часто? — резонно спросила Цунэко.

— Когда последний раз ты их там слышала?

— Да что ты пристал? Я что, прислушиваюсь, что ли? — рассердилась сестрица. — Но Инаба Ацунари, кажется, был неделю назад. Он кашляет с хрипом постоянно, его слышно.

— А Юки?

— Кто? — Цунэко явно не поняла, о ком речь.

— Юки Ацуёси, секретарь из департамента церемоний.

— А… этот одержимый? Не помню… Хотя подожди-ка. Он что, уже поднялся? Ты же из него панду сделал! — напомнила она Наримаро.

— Это когда было-то? — отверг обвинения принц. — В последние дни не мелькал он там?

— Не знаю, — твёрдо ответила сестрица. — Хотя постой. Мне же третьего дня Митико сказала, что на праздник он должен пьесу для нашего театра поставить! В театральном павильоне уже сцену украсили полотнищами. До премьеры всего ничего. Ему не до фрейлин, наверное.

Цунэко бросила мимолётный взгляд на Тодо, точно призывая его в свидетели своей правоты. А, может, в этом взгляде мелькнуло ещё что-то? Какой-то лестный затаённый интерес, точно манящий призыв и даже обещание? Или показалось?

Тодо задержал на Цунэко взгляд на секунду дольше обычного и тут же, смутившись, быстро опустил глаза.

— Логично, — не совсем уверенно отозвался тем временем Наримаро. — А Минамото и архивариус?

— Павиан? — бесстрастно переспросила Цунэко. — Как-то был, но ещё при третьей луне. Терпеть его не могу, постоянно в расходы вводит! Пердит всегда, приходиться потом из-за вони дорогущие китайские благовония жечь. Архивариус? Этот вечно жалуется, нудит по любому пустяку, — как мерзко! Но я не видела его там в последние дни.

Тодо легко сделал вывод, что сестрица принца, хоть и не декларировала вслух примат Пустоты, мыслила по существу столь же цинично, как и её братец. Взаимопонимание кузины и кузена было полным. Чувствовалось, что их роднили не только фамилия, но и образ мыслей.

— Ясно, — кивнул принц.

Сестрица же Наримаро быстро сделала из расспросов братца недалёкие от истины выводы.

— Так ты полагаешь, что убийца Харуко — или Абэ, или Минамото, или Отома, или Инаба? Или этот… секретарь Юки? А почему именно их подозреваешь?

— Её убили во время шествия, а их там не было. А у тебя другое мнение, сестрица?

— Не знаю, но если ты не соврал про меч…

— Не соврал, — окончательно и безапелляционно развеял её подозрения Цунэко Наримаро.

— …Тогда вообще ничего не понимаю. Императорские сокровища… Зачем? Вздор какой-то.

Тодо молча слушал разговор брата и сестры. Но не разговор занимал мысли Тодо. Он понял, что всё это время пребывал в паскуднейшем заблуждении, полагая, что сумел отрешиться от суеты и достичь Пустоты. Он учился смотреть на змею, обнажённую женщину и гроб, пока не будет плевать на змей, женщин и гробы. Сейчас он понял, что ничему не научился! Он смотрел на эту красотку с пьянящим голосом бамбуковой флейты и понимал, что всё, замершее в нём на годы, вовсе не умерло, а просто притаилось тихой ядовитой змеёй на старом гробовом ложе, и как только пригрело солнышко женского взгляда, так и ожило!

Мысленно он медленно снимал с Цунэко верхнее платье, следя, как медленно оно стекает к ногам, точно опадает вишнёвый цвет, вытаскивал из кокетливой причёски золотые шпильки, и поток волос струился вниз, распадаясь на плечах чёрными ручьями. Тодо нервно дёрнулся. От желания свело зубы. Нашёл время мечтать, ругнул он себя. Теперь не уснуть. Впрочем, спать ему сегодня, видимо, всё равно не придётся, подумал он, успокаивая себя.

Но легче и спокойней от этой мысли вовсе не стало.

В ветвях сакуры, густо усыпанных распустившимися цветами, застыла подёрнутая дымкой луна. Час Крысы. Время перевалило за полночь, Тодо никто нигде не ждал, так что спешить нужды не было. Он брёл не торопясь в выделенные ему покои, разглядывая последних придворных, шествовавших в сопровождении челяди с зажжёнными фонарями в руках. В воздухе реяли розовые лепестки сакуры, иные из них легонько касались его щёк, и Тодо чудилось, что сама ночь гладит его по лицу. Лепестки осыпались беззвучным дождём, и всё вокруг становилось зыбким, точно причудливое разноцветное облако, из которого вдруг то выглядывал жёлтый лисий глаз, то белело лицо красавицы, то под складками кимоно мерно двигалось соблазнительное женское бедро.

Тодо побрёл к пруду и вскоре непонятно как оказался возле Павильона Глициний. У Южного входа он остановился, потом медленно пошёл вдоль здания, флигели которого соединялись между собой галереями. У центрального входа высились каменные фонари.

Мысли в его голове бродили теперь путаные, рваные. Одиночество… Пустота… Зачем? Разве не нелепо лежать на холодном одиноком ложе и не иметь ни единой ночи спокойного сна? Мужчина без любви, будь он хоть семи пядей во лбу, подобен яшмовому кубку без дна. Но если тебе давно не семнадцать, то нет ничего более нелепого, чем бродить, вымокнув от росы или инея, вздыхая о красавице! Но она — Фудзивара, и для него, нищего самурая, подобна дочери микадо! Куда ему даже мечтать о такой?

Но если её взгляд не лгал… А такая женщина не любит лжи, она просто не удостаивает лгать.

Но как не ошибиться? Нельзя, нельзя потерять голову, одновременно нельзя дать женщине повод считать тебя лёгкой добычей… Этого совсем не хотелось. Но голову он уже потерял, это Тодо тоже понимал.

Скоро он оказался возле решетчатых щитов-ситоми, пропускавших свет и воздух, но непроницаемых для чужих глаз. Верхняя створка была поднята. Несколько минут Тодо молча стоял и смотрел на неё. Потом ему показалось, что за ситоми мелькнула тень. Тодо напрягся. Нет, он не ждал, что это будет Цунэко, и даже был уверен, что этого не может быть, но тут раскрылась нижняя створка и в проёме показалась фигура. Тодо вздрогнул: на стене змеёй вытянулась тень катаны.

Он отступил в темноту за фонарём и напрягся. Надо же, ведь неслучайно ему показалось, что быть беде, что убийца не закончил свою охоту, и тайна смерти Харуко не разгадана им до конца и ещё принесёт дурные сюрпризы! Человек с катаной замер и не сводил глаз с фонаря, потом за мгновение переместился через круг света в новую тень.

Слова вырвались сами, как только Тодо узнал сестру Фудзивары. Он вышел на свет фонаря.

— Цунэко-сан!

Тодо проговорил это раньше, чем осознал, что не нужно выдавать своё присутствие. Слова вырвались сами.

— А, этот самый Тодо-сан… — Цунэко опустила катану. — Как вы здесь очутились?

Тодо поднялся на галерею.

— Я плохо знаю дворец, вот и заблудился, как тот бродячий кот, — ответил он и тут же понял, что пошутил неудачно: Цунэко недоверчиво усмехнулась.

— Кот, значит, на рыбку облизывается?

Что же, она, конечно, угадала. Чего бы ему иначе тут ошиваться?

— Может быть, но зачем выходить на кота с катаной, Цунэко-сан?

— Так ведь коты разные бывают, — губы её снова искривила усмешка. — Ладно, вам прямо через двор и по тропинке мимо озера к павильону Ароматов — не заблудитесь.

Тодо кивнул. Да, именно этим путём он и пришёл сюда. Он вздохнул и повернулся к ступеням.

— Что, и впрямь надеялись поживиться? — зло проговорила Цунэко.

«Три вещи никогда не возвращаются — время, слово, возможность. Поэтому не теряй времени, выбирай слова и не упускай возможности…» — когда-то Тодо любил этот конфуцианский принцип.

— У некоторых котов — такая собачья жизнь, — уныло пожаловался он. — Годами ловишь мышей, цапаешься с соседскими котами, уворачиваешься от голодных псов и пытаешься не попасть в зубы волкам. И тут видишь кошечку. Но и она шипит, скалит зубы и гонит тебя прочь. Да ещё и катаной машет…

— А ты находчив…

Этот странный переход удивил Тодо. Удивило обращение, удивил и голос, в котором вновь зазвучала флейта. Значит ли это, что Наримаро углядел верно, и, может быть, он и в самом деле ей не противен?

— Ладно, ты прав, конечно, катаной на кота и впрямь махать не стоит, — неожиданно согласилась Цунэко, опуская меч в ножны. — Это просто братец велел быть начеку.

Тодо поёжился. Значит, принц тоже что-то подозревал? Цунэко же рассмеялась.

— Ладно, пойдём, накормлю голодного кота. — Она подтолкнула его к ситоми.

Внутри, на отлакированном до блеска полу расстилались циновки, в центре на столе был накрыт ужин. Вошла Мароя и удивлённо уставилась на Тодо.

— Что смотришь? Не видишь гостя? Принеси ещё риса, овощей и креветок!

Служанка исчезла, и через минуту стол был уставлен праздничными угощениями. Тодо утолил голод, попутно отвечая на вопросы Цунэко. Та интересовалась, правда ли он раскрыл громкое убийство в Исэ? Как? Тодо коротко поведал о следствии, которое сделало ему имя.

— А сейчас ты, выходит, собрался с семьёй в сёгунат, в Эдо? — грустно спросила она.

Тодо помрачнел.

— Семьи у меня нет, — покачал он головой, тяжело вздохнув. — Два года назад жена и дети умерли от оспы. Я здесь с моими людьми, нас всего семеро. После прошлогоднего неурожая я больше не потяну.

Слова эти удивительно смягчили Цунэко. Тодо даже показалось, что в её глазах промелькнуло что-то странное, точно сверкнул над полем лисий огонёк. Тодо тоже расслабился. Он понимал, что сейчас не стоит говорить о Харуко, не стоит упоминать и том, что он сам узнал от Наримаро. Тодо просто молчал.

— Ладно, иди, ложись, — неожиданно произнесла Цунэко. — Кошечка не будет кусаться.

Она подтолкнула его за фусума, и Тодо понял, что это спальня. Лампа погасла, тлели только угли в жаровне, и он ощутил под руками края пояса оби и запах благовоний от её волос. Тодо немного растерялся. Как давно у него не было женщины? Но внезапно почувствовал, что звереет, и напрягся, пытаясь усмирить бешенство плоти. Воздух вокруг него накалился, губы отяжелели, он ощутил своё жаркое дыхание, чувствуя, как руки Цунэко медленно обвивают его тело и прижимают к себе.

Тодо теперь сделал то, о чём грезил: приник губами к шее и вынул из волос Цунэко гребни и шпильки, провёл рукой по реке волос, прижимая её себе и всем телом ощутив жар, исходящий от неё. Он оторвался от волос и заглянул в глаза Цунэко. Они, уже с искорками желания, поблёскивали из-под прикрытых ресниц. Тихо зарычав, он опрокинул её на пол, одновременно снимая с неё остатки одежды, и покрывая уже обнажённое тело поцелуями, оставляя на нём ожоги страсти, которые заставляли грудь Цунэко вздыматься от тяжёлого возбуждённого дыхания.

Тодо отчётливо понимал, что всё это — морок, сон, случайность, невзначай перепавшая голодному коту императорская трапеза. Но остановиться не мог и не хотел, твёрдо решив взять всё. Он вздымался, зверел, чуть успокаивался и зверел снова. Его кошечка хищно урчала, извиваясь и крича. Излив семя, Тодо обмер. Счастье, терпкое и сладостное, казалось, накрыло его волной — с ног до головы. Тело разорвало таким наслаждением, что пришлось стиснуть зубы. Да, он спутался с лисицей, настоящей девятихвостой лисой Гэнко. Ну и что?

Потом Тодо ощутил, что устал. День, что и говорить, выдался долгим и тяжёлым. Зато закончился прекрасно! Тодо хотел спать, но не видел в этом особого смысла. Заканчивался час Крысы, а в час Кота надо встретиться с Наримаро. Или поспать немного?

Полная луна на безоблачном небе, что видна на тысячи ри, проглядывала сквозь верхушки криптомерии, потом спряталась за быстро бегущую стайку туч.

Цунэко теперь лежала тихо. Тодо подумал, что она спит, и, чуть погладив её по эбеновым волосам, погрузился в размышления. Можно было сказать, что для расследования ушедший день прошёл не зря. Ему удалось разобраться в преступлении. Нарисованные принцем Наримаро портреты придворных объяснили произошедшее, но сомнения в собственной прозорливости точили, пугали и настораживали. Опыт и интуиция говорили одно, но доказать догадки и подтвердить выводы было нечем.

Цунэко говорила, что спальня Кудары-но Харуко примыкала к её покоям. Интересно, с какой стороны и насколько отчётливы тут звуки?

Его снова стало клонить в сон, как вдруг тонким голосом жалобно запел москит, закруживший над самым ухом.

— Убей его, не то изведёт вконец, — услышал он тихий голос Цунэко.

— Не спишь? — удивился он и неожиданно почувствовал новый прилив желания.

Не просто желания — жгучего голода. Теперь он стал спокойнее, увереннее в себе. Он снова жаждал её — всю, без остатка, как жаждут воды в жару. Голова кружилась всё сильнее. Какая-то трезвая мысль отчаянно пыталась достучаться до него, и он бы с радостью прислушался к ней, но желание и страсть полностью заглушили рассудок. Ему хотелось кричать, но усилием воли он подавлял крик и, загнанный внутрь, он разрывал его сладостной пыткой, прорываясь лишь едва слышным стоном.

Цунэко вздрагивала и стонала в его объятьях, один раз замерла, вцепившись в его плечи и резко поднявшись.

— Что ты? — спросил он.

— Показалось, что кто-то стоял у двери. Игра света.

Когда всё кончилось, он услышал новый писк треклятого москита. Неожиданно напрягся и тут же ощутил, как рядом напряглась Цунэко. Невдалеке кто-то отодвинул бамбуковую занавеску.

— Ты слышал? — прошептала ему на ухо Цунэко.

— Да, но где?

— Кажется, в покоях Ванако…

— Может, любовник?

— Не знаю.

Больше шорохов не раздавалось, и снова зажужжал над ухом надоедливый москит. Тодо изловчился и, поймав его, раздавил.

Повисла тишина, новая, беззвучная и сумрачная, немного пугающая. Потом подул лёгкий ветерок за ситоми, донося аромат цветов за окном, послышался крик какой-то ночной птицы. Сова? И чего кричит?

— А где была спальня Харуко? — шёпотом спросил он.

Цунэко указала на заднюю стену спальни.

— Там, через коридор. Зачем тебе?

— Вспомнил рассказ о её незадачливом любовнике, — улыбнулся Тодо. — Надеюсь, утром я не буду сильно шуметь и опрокидывать вазы. Мы договорились с твоим братом встретиться на рассвете у Павильона Ароматов. Боюсь, по моему растрёпанному виду он поймёт, что ночью бродячего кота где-то носило.

— Промолчит, даже если поймёт, — уверенно прошептала Цунэко. — Он не любит проповеди.

— А что ты о нём думаешь?

— О Наримаро? — Цунэко задумалась. — Не могу сказать. Он — вне оценок и мнений. Как ни оцени… Он человек чести, но честь понимает по-своему. Нагл и дерзок, но может оробеть, как новобрачная. Отчаянный смельчак, но страшно боится летучих мышей. В детстве одна запуталась у него в волосах… Он артистичен и невозмутим, глубок и поверхностен, совестлив, безразличен, сдержан, чопорен и игрив. Половину жизни проводит в отрешённом созерцании, другую посвящает мечу.

— Мне показалось, что он — лис. Самый настоящий Девятихвостый лис. И ты — тоже лисица.

— А ты сам-то не лис, Корё? За десять дзё запах крови слышишь, а других лисами зовёшь?

Она умолкла. Молчание отяготило Тодо. Он тихо заговорил:

— Я тут чужой, и не знаю даже, где раздобыть тушь и бумагу, и вряд ли пришлю тебе утром письмо. Но если, — пробормотал он, вдруг смутившись, точно отрок, — если ты готова стать женой не очень-то богатого наместника небольшого домена в пятьдесят кокку риса, то я… был бы рад. У тебя не будет множества золотых гребней и китайских шелков, — он вздохнул, — мне такое не по карману, но у тебя никогда не будет соперниц. Я… я вообще-то никакой не бродячий, а… очень… домашний кот.

Тодо не думал, что его слова придутся Цунэко по душе, но он и вправду не мог предложить ей ни богатства, ни положения в обществе. Для женщины из рода Фудзивара это был весьма жалкий удел. Цунэко молчала, но он ощутил на своём плече её руку. Цунэко нежно гладила его, потом её рука скользнула ниже, опьяняя и снова возбуждая. Её ласки были прикосновением шёлка, и Тодо таял в сладкой истоме, точно плыл куда-то, но не в Пустоту, как раньше, а наоборот, уплывая от курения гробовых кадильниц и заунывного мерного пения буддийских бонз. Он плыл в тепло, в простое, осмысленное бытие, к цветущей сакуре, аромату аира, к нарядным женским накидкам цвета павлонии. Теперь он был нежен и ласков, как сытый кот.

Опомнился Тодо, только заслышав смену ночного караула. Он бросил тоскливый взгляд на светлеющее небо. Полный сожаления, что дивная ночь так быстро миновала, Тодо медлил подняться с любовного ложа. Сидя на постели, не спешил натянуть на себя хакама, но, склонившись к Цунэко, снова вдыхал аромат её волос. Он понял, что всего одна ночь снова сделала из него убеждённого конфуцианца. «Можно всю жизнь проклинать темноту, а можно зажечь маленькую свечку». Конфуций прав. На самом деле жизнь проста, но мы настойчиво усложняем её.

— Пора вставать, — в его тоне прорвалось сожаление, прорвалось почти отчаянием.

— Подожди, — засмеялась она, — Мароя спит, не буду будить её. В чане вода для умывания, на столе полно сладостей, сейчас поставлю чайник, перекуси и беги.

Тодо незаметно завязал на себе пояс и стянул волосы на затылке. Ему хотелось предстать перед Наримаро в приличном виде, и забота Цунэко была особенно приятна. Она не ответила на его сватовство, если, конечно, ответом не была нежность, но пока ведь и не отказала. Он должен дать ей время подумать, но даже если Цунэко не поедет с ним, всё равно эта ночь многое выправила в нём, исцелила переломы души и уврачевала ноющее сердце.

Тодо умылся, ощутив небывалый прилив сил. Правда, стоило ему присесть к столу и прикрыть глаза, как его тут же начало клонить в сон, но поспать можно и после, сказал он себе.

В галерее раздался крик, потом всхлип. Тодо вскочил. Послышался стук босых ног по полу, и в комнату влетела Цунэко с пустым чайником. Лицо её было белым.

— Митико… — почти беззвучно шевельнулись её губы. — Она убита!

Тодо с шумом втянул в себя воздух. Чёрт, чёрт, чёрт. В глазах его потемнело. Не может быть!

А почему не может быть? Ведь было совершенно ясно, что может! И это проклятое видение! Потому-то ему и казалось необходимым посадить всех подозреваемых под замок, хотя бы на ночь! Впрочем, кого винить, когда убийство произошло у него самого под носом, точнее, за стенкой! И ведь и он, и Цунэко слышали, как он входил! Или… или выходил? А, чёрт…

— Покажи, где она, — приказал он.

Цунэко чуть покачнулась, но устояла. Она поставила чайник на стол, и всё так же босиком устремилась к покоям Митико. Тодо понёсся за ней.

— Я хотела набрать воды в чайник, прошла мимо её двери, а она открыта. Митико никогда не спала с открытой дверью. Я заглянула, и вот… — на ходу объясняла Цунэко.

Вместе они залетели в галерею с крутыми поворотами.

Раздвинутые фусума. В покоях, выходящих на открытую веранду, лакированные доски пола блестели, как зеркало. Тодо заметил круглые соломенные подушки для сидения, за ними — передвижной церемониальный занавес на подставке. Столик с небольшими подносами. Жаровня. Над ней — подвесной металлический кувшинчик для нагревания воды и вина. Сосуд, чтобы наливать вино в чарки, и курильница. Возле веранды — свежие нарядные циновки.

Фрейлина, с которой Тодо уже разговаривал в зале хранения священных сокровищ императора, лежала на циновке в дальнем углу комнаты. На шее, перерубленной пополам, алело пятно, снова напомнив ужаснувшемуся Тодо алый цветок мертвецов. Митико лежала на своём ложе обнажённой, рядом покоились тонкое платье и алые хакама. На ноги ей набросили ночную одежду тёмно-лилового цвета, ещё тугую от рисового крахмала.

Тодо невольно покачнулся: закружилась голова. Ночь, тьма, лунные блики, зловещие тени, ветви ивы, ожившие изображения, отрубленные руки мертвецов, наводящие ужас кровавые лисьи цветы и серебряные зеркала. Мир тёмных сил, лисий морок, и мир людей, погрязший в подлости и разврате, словно состязались друг с другом в одержимости злом — и Тодо невольно спрашивал себя: который из них ужаснее?..

Постепенно Тодо пришёл в себя, несколько минут провёл у тела, вглядываясь и, к удивлению Цунэко, принюхиваясь. Он и так не сомневался, что вторую фрейлину убил тот же, кто убил и первую, и тот же запах того же пота и семени подтвердил это. Впрочем, говорить об этом Цунэко Тодо не собирался.

Оружие в комнате отсутствовала, кровавый след тянулся по лицу и волосам девушки, и Тодо понял, что убийца приблизился к жертве со стороны двери, через неё же и вышел. Тодо прикоснулся к ещё теплому запястью, потом со вздохом перевёл взгляд на бамбуковую штору и слегка качнул её. Она издала тот же звук, что он слышал ночью.

При свете едва тлеющей подвешенной к карнизу лампы было видно, что на расстоянии примерно двух колонн от ложа у низкой загородки, отделяющей покои от веранды, лежал праздничный алый зонтик. На дне курильницы ещё тлел огонёк. Тихая и грустная струйка аромата рождала в сердце щемящее чувство тоски. Засохшие листья мальвы на столе напоминали о минувшем празднике Камо.

Цунэко молча смотрела на тело и не двигалась.

— Когда ты последний раз видела её живой?

Цунэко ответила сразу и очень уверенно.

— За четверть часа до твоего прихода. Мы встретились в галерее, она рассказала, что приезжий чиновник допрашивал её об убийстве Харуко, спросила, кто, по моему мнению, мог убить найси? Но сама она ничего не знала. Митико была вообще-то недалёкой, замкнутой, очень спокойной и невозмутимой, но тут показалась мне сильно взволнованной.

— Как она относилась к Харуко?

Цунэко спокойно пояснила:

— Харуко никто из нас не любил, плохо к ней относилась и Митико, но почему — она никогда не говорила, лишь обвиняла её в том, что та небрежна к своим обязанностям. Но сам понимаешь, за такое не ненавидят. Однако Митико ни с кем не никогда не откровенничала. Мне она тоже не доверяла и подругой моей не была.

— А ещё одна фрейлина? Ванако, кажется?

— Ванако тоже не любила Харуко, но с Митико до последнего времени дружила. Они даже иногда гуляли вместе. Правда я давно их вместе не видела. С зимы, пожалуй.

— Нам нужно послать за твоим братом и стражниками, но пока давай поговорим с Ванако.

— Она на ночном дежурстве. Пройдём по внутренней галерее.

Цунэко провела его по длинному коридору к укреплённой двойной двери, потом достала из рукава ключ и быстро открыла её.

— Ключ от этих дверей есть у всех найси? — спросил Тодо.

— Да, — твёрдо ответила Цунэко и раздвинула двери.

Они оказались в тех же покоях, где Тодо уже побывал, только в его закрытой секции, в секретном внутреннем зале хранения священных императорских сокровищ. Стены были сложены из кипарисовых брёвен, ларцы — разных форм и видов, стояли на полках у стен. Были тут, за янтарной ширмой, и сансю-но дзинки — запертые в сундуке, прикованном к полу.

Цунэко походя обронила, что, вернувшись из чайного домика, испуганная рассказом брата, заперла их на замок, убрав с полок.

Тодо внимательно осмотрелся. Тут, как он понял, хранились подарки императору от соседних держав, содержались старые армейские знамёна, священные барабаны и прочая сакральная утварь, вроде роскошных алтарей и статуй святых. Самой значительной из драгоценностей казался паланкин, обитый золотом, и позолоченная статуя Будды, присланная владыке из Индии. Это была не сокровищница, ибо драгоценностей тут не хранилось, скорее — собрание церемониальных вещей.

Однако фрейлины в хранилище они не нашли.

— А где Ванако?

— Наверное, на веранде, — не очень уверенно сказала Цунэко.

Тодо сразу распознал в её голосе новый испуг и беспокойство.

— Туда можно ненадолго выйти, — пояснила она, — но вообще-то предписано не покидать пределов хранилища более чем на пять минут.

Маленькая галерея с тремя кипарисовыми ступенями привела на веранду. Возле балюстрады на веранде стояла ваза из зеленоватого китайского фарфора, наполненная зелёными ветками ивы. За ней лежала груда шелков, а сверху белело обнажённое тело.

Тодо почувствовал, как у него подгибаются ноги, Цунэко тоже замерла, как вкопанная.

— Нет…

Тодо подошёл ближе.

Ванако тоже была мертва. На груди цвёл всё тот же окровавленный цветок, но убита она была явно раньше Митико: рука девушки была совсем ледяной и уже отвердела. Впрочем, на веранде было прохладно. Лужи крови рядом с телом уже давно засохли пугающими рыжими островками, точно пятнами рыжего лишайника.

Цунэко, не говоря ни слова, молча озирала тело найси. Её немного трясло, но губы были сомкнуты, брови насуплены, а глаза метали искры. Тодо с радостью понял, что истерики не будет, и не ошибся.

Спустя минуту Цунэко присела на пол у стены и закрыла глаза.

— Что за напасть, — прошипела она.

Тодо тоже немного трясло, но он внимательно осмотрел тело убитой, платье, лёгкое ватное одеяло.

— Посмотри в рукаве, нет ли там ключа? — попросила Цунэко.

Тодо быстро ощупал сброшенное на пол платье фрейлины. Ключ с прикреплённой к нему небольшой биркой был там.

— Вот он.

Перед Тодо встала непростая задача. Полагалось немедленно вызвать стражу и разыскать принца. Для охранников и Наримаро, а также для людей сёгуна следовало придумать некое безупречное и простое объяснение его появления здесь в такую рань. Что сказать? Что, проснувшись на рассвете, решил поискать трупы фрейлин в Павильоне Глициний? Репутация Цунэко не допускала правдивых показаний. Между тем было понятно, что люди сёгуна быстро обнаружат, что он не появлялся у них и не спал в отведённых ему покоях. Наримаро — тоже куда как не глупец. Он в секунду сообразит, что дело нечисто.

Что же делать? Конечно, если Цунэко согласится поехать с ним, всё упростится. Тут заговорила сама Цунэко, и Тодо понял, что её мысли занимало совсем другое.

— Если он сначала убил Ванако, потом прошёл по галерее к комнате Митико, то дверь в хранилище была бы открыта. Но раз она заперта, а ключ здесь, значит, убив Ванако, он должен был обойти павильон и зайти с юга. Потом он подошёл к моей двери и тут понял, что я не одна. Он не решился напасть, понимая, что в комнате мужчина. Луна светила через ситоми, два меча лежали по обе стороны ложа. Он не мог не разглядеть их оружия при полной луне. Риск был слишком велик. Сейчас я вспоминаю, что тень замерла у двери на пару минут. Убийца подумал и решил ретироваться. Он прошёл по коридору, потом задел занавески. Видимо, Митико не проснулась. Но… зачем? Зачем ему гибель всех фрейлин?

— В хранилище есть нечто действительно ценное? — спросил Тодо.

Цунэко пожала хрупкими плечиками.

— Нет, ты же сам видел: тут только предметы культа и утварь для церемоний. Цена каждой вещи не сколько в стоимости, сколько в истории, и некоторые вещи имеют удивительную историю. Однако кража в императорском дворце наделает столько шума, что отсюда невозможно будет продать даже старый веер. К тому же, за голову вора назначат столько, что любому перекупщику выгоднее будет сдать похитителя, нежели купить ворованное. Случаи воровства случались, но разбогатеть никому не удалось. Все это понимают. Не думаю, что это вор.

— Хорошо, теперь ещё один вопрос. Нам придётся объяснить, как я здесь оказался.

Цунэко удивилась.

— Объяснить? Что объяснить?

— Мне выделили постель в помещении людей сёгуна, а я там не появился. Не думаю, что это осталось незамеченным. Зачем я вчера пришёл сюда?

Цунэко скосила на него левый глаз.

— А зачем ты на самом деле вчера пришёл сюда? — иронично спросила она.

— Влюбился в тебя и хотел провести с тобой ночь.

— Вот это и скажешь, Домашний Кот, — с усмешкой отозвалась Цунэко. — Чем меньше врёшь, тем легче жить. Говори чистую правду. Никогда не нужно глупить, считая других дураками. И братец, и люди сёгуна и так обо всём догадаются. К тому же, раз уж твоё присутствие спасло мне жизнь, значит, такова моя судьба. Ничего не поделаешь: я просто обязана теперь стать женой бедного наместника из Исэ, — улыбнулась она. — Скажешь, что приходил свататься.

Глаза Цунэко были мрачны, но голос, в котором вновь запела флейта, заворожил Тодо. По венам словно потек сладкий винный сок. Обстоятельства, хоть и ужасные, явно ему благоприятствовали. После долгой засухи с небес хлынул живительный дождь! Небесный Ветер дул в его паруса! Ещё вчера пустые руки сжимали теперь драгоценную жемчужину!

Тодо, радостно улыбнувшись, кивнул.

— Хорошо. Я схожу к Усадьбе Ароматов, приведу твоего брата и людей Токугавы. Ты пока вернись в спальню, позови… Стой! А где эта девочка? Твоя служанка?

— О, Каннон, — Цунэко бросилась вперёд по коридору. — Мароя!

Выкрикивая её имя, Цунэко добежала до угловой комнаты, раздвинула фусума и тут же столкнулась с испуганной взлохмаченной физиономией заспанной служанки.

— Госпожа… — Мароя явно была пробуждена криками Цунэко.

— Фу, ты цела. Поднимайся быстро, ты мне нужна.

Тодо облегчённо кивнул головой, отдал будущей жене распоряжение не выпускать катаны из рук и ждать его, и бегом направился к павильону Ароматов.

Наступила последняя четверть часа Кота, и люди сёгуна мелькали на конюшнях, сидели на балках веранды и таскали из колодца чайники с водой.

Наримаро вместе с Окой Тадэсукэ и Хатакэямой наместник нашел у бамбуковых зарослей. С первого взгляда он понял, что ночь они провели вместе, и едва ли много спали: вид все имели сонный и немного помятый.

— В павильоне Глициний — два новых трупа, — не тратя время на приветствия, сообщил Тодо. И заметив, как резко повернул к нему голову Наримаро, поспешно добавил. — Этой ночью убиты Сакано-но Митико и Татибана-но Ванако.

Хатакэяма присвистнул, Ока побелел, Наримаро уставился на пояс Тодо и сжал кулаки.

— Не может быть, я рассчитывал, что сегодня мы узнаем… — пробормотал Ока Тадэсукэ. — А чем убиты?

— Видимо, катаной, но орудие убийства преступник на этот раз унёс с собой. Тот меч на месте, заперт в хранилище, — совсем тихо добавил он.

Тодо заметил, что после этих слов Ока порозовел. Тодо с самого начала понимал, что Ока больше всего боится скандала, способного обострить или испортить отношения двора и Токугавы, но сейчас убийство явно принимало вид безумных деяний маньяка-одиночки, а это, слава богине Каннон, было не делом Оки. Но суть не менялась: у них с принцем Наримаро прибавилось работы.

— Ты оказался прав, Тодо, — с видимым сожалением констатировал тем временем Хатакэяма, — надо было засадить всех подозреваемых под замок. Но… мы боялись поднимать шум…

— Я не имею права никого упрекать, — ответил Тодо, — я сам находился там, но убийства не предотвратил.

— Вы всю ночь охраняли павильон? — с благоговейным уважением спросил Хатакэяма, вспомнив, что сами они в эту ночь основательно угостились, отмечая прошедший праздник.

— Не совсем…

Наримаро только скрипнул зубами. Он явно обо всём догадался.

— С Цунэко всё в порядке? — уныло спросил он вполголоса.

— Да. И она видела преступника.

— А вы?

— Я его слышал. Нам нужно осмотреть трупы, Фудзивара-сама, и срочно допросить подозреваемых, Хатакэяма!

Тодо и сам не заметил, как начал отдавать приказы принцу крови и людям самого сёгуна Токугавы.

Принц кивнул.

— Мы справимся сами, Ока, не надо нам мешать, — отрезал он хмуро. — Как я и предполагал, Мунокодзи, пивший с нами всю ночь, теперь полностью очищен от подозрений. Остаются Абэ Кадзураги, старшие государственные секретари Миномото Удзиёси и Инаба Ацунари, младший секретарь департамента церемониала Юки Ацуёси и Отома Кунихару. Мы с ними сегодня разберёмся, — сказал он и понёсся к Павильону Глициний.

Тодо торопливо двинулся следом. Едва они удалились от людей сёгуна на двадцать шагов, Наримаро негромко спросил Тодо:

— Я не понял: сестрица что, пустила вчера в спальню бродячего кота? Я видел, что вы глядели на неё, как голодный кот на жареную курятину, но был уверен, вам ничего не перепадёт. Сестрёнка не из сговорчивых. И если она видела убийцу, а вы слышали, логично ли предположить, что в этот момент вы играли в тучку и дождик?

Да, мозги у этого принца работают отменно, подумал Тодо.

— Госпожа Фудзивара-но Цунэко согласилась стать моей супругой и сопровождать меня на службу в Эдо, — церемонно ответил Тодо принцу, пресекая дальнейшие расспросы.

Наримаро остановился. Челюсть его отвалилась. Несколько минут он не мог произнести ни слова. Сам Тодо с любопытством смотрел на принца. Он часто видел лисиц, и помнил на их хитрых мордах выражение страха, злобы, наглой дерзости и довольства. Лисы рычали, кричали и лаяли. Этого мало: лисы были веселы и могли смеяться. Больше того — они умели хохотать. Однако Тодо ни разу в жизни не видел на лисьей физиономии такого растерянного, ошеломленного и даже глупого выражения, какое читалось сейчас на лице принца Наримаро. А уж отвисшей челюсти у лисы Тодо и представить не мог.

Вскоре Наримаро, однако, сумел опомниться и заговорить.

— Чудеса… — подивился он. — Это надо же… Нет, мне говорили, что вы хорошо соображаете и быстро действуете, но я вас явно недооценил, — усмехнулся он. — Если в одну ночь вам удалось обольстить мою сестричку, в вас есть что-то… совсем уж необычное. Прямо вот так и согласилась?.. Ну, вы ловкач. Выходит, вы теперь мой зять? Чудеса. А сестрица-то, ну, сестрица…

Шокирован принц был настолько, что почти не задумался о двух новых трупах в Павильоне Глициний.

— Я тут, кстати, не так давно завернул к горшечнику, мастеру Мотокаве, я вам, кажется, рассказывал. Так он поделился со мной мудростью. «Женщины, говорит, они как лисицы…» Я почтительно замер, мол, продолжайте, сэнсэй, продолжайте, я весь внимание. Он помолчал и закончил: «Все они на одну лисью морду…» Но к чёрту шутки, расскажите всё подробно.

Тодо не обиделся на подшучивания, которые скорее польстили его самолюбию, чем задели, и сообщил, что ночью в павильоне Глициний во второй четверти часа Тигра он, находясь в покоях госпожи Цунэко, услышал, как странно звякнула бамбуковая штора. А до того, в первой четверти часа Тигра госпожа Цунэко увидела в дверях человека, который стоял там около двух минут. Когда утром были найдены трупы найси Митико и Ванако, госпожа Цунэко предположила, что, убив Ванако, злоумышленник обошёл павильон с юга, потому что дверь в хранилище была заперта. Убийца прошёл по коридору, задел занавески и убил Митико. Потом подошёл к двери покоев Цунэко-сан и тут понял, что в комнате мужчина и притом не спящий. Это заметно осложнило его задачу. Он подумал и решил уйти.

— Ничего не понимаю, — растерянно пробормотал Наримаро. — Скажу откровенно, гибель Харуко была в моих глазах банальной смертью глупой потаскушки. Но Ванако принимала, кажется, только одного мужчину, которого явно любила, а Митико, не отличаясь красотой, вообще не пользовалась успехом у придворных. Не знаю, был ли там кто вообще? Надо спросить Цунэко. Но я потому и не принял всерьёз ваш совет задержать всех пятерых, что всё же не предполагал подобного. Маньяк?

— Мне самому никогда не доводилось сталкиваться с маньяками, — честно признался Тодо, — но этот человек совсем не безумен. Он же не ворвался в спальню Цунэко, увидев там мужчину. Значит, соображает он вполне здраво, чувствует опасность и не делает рискованных шагов. Он, увидев на полу две катаны, хладнокровно рассудил, если он кинется к женщине, мужчина успеет вскочить и схватиться за меч. А начни он с мужчины, женщина закричит и поднимет шум. Безумец бы не колебался ни минуты и попытался бы убить последнюю фрейлину.

— Это понятно, но разновидности безумия бесконечны. Однако вы уверены, что попытка убить всех фрейлин не связана с сокровищницей? Может, оттуда исчезло что-то, и вор считал, что только гибель всех фрейлин отсрочит его разоблачение?

Тодо возразил.

— Не похоже. Я только что был там, и не верю этому предположению. Там нет ничего, что можно с выгодой продать, а Цунэко-сан полагает, что продать оттуда ничего и вовсе невозможно. Да и что за толк в убийстве фрейлин, когда вы сами сказали, что описи всех вещей есть в архиве у Отомы Кунихару?

— Это так, хоть ревизия заняла бы неделю… Однако да, концы с концами не сходятся: зачем сумасшедшему моё камисимо и к чему марать императорские сокровища кровью? — Принц уже успокоился и снова улыбался. — Однако теперь, я уверен, Тодо-сама, что о вас пойдёт слава прозорливца.

— Две жизни — дорогая цены такой славы, — поморщился Тодо.

Наримаро тоже скривился, но попытался свести все к шутке:

— Кстати, реноме прозорливца есть и у моего дружка, настоятеля Котобуки-но Наохито. Он сказал как-то во время застолья о стражнике северной стены императорского дворца: «Вид этого наездника говорит, что он упадёт с коня». Никто не поверил, но тот действительно вскоре после этого упал с коня и разбился насмерть. И тогда все придворные решили, что всякое слово того, кто достиг совершенства, подобно слову богов. Но меня точил червь сомнения, и я как-то на пирушке спросил его: «А что же за вид у него был, сэнсэй?» «У него был зад персиком, — пояснил истоки своей мудрости Наохито. — И его задница подскакивала даже на ровном месте. А при этом покойный любил норовистых лошадей. Как тут не ждать беды?»

Тодо невольно улыбнулся.

— Котобуки вычленил следствие из причины. Это наблюдательность, не больше.

— Но ваша-то прозорливость откуда, Тодо-сама?

— Это блудное безумие, — уверенно обронил Тодо. — Убийца, наблюдая агонию своих жертв, явно… упивался этим.

— Как и в чайном домике?

— Да. И нормальным такое не назовёшь.

В ответ принц только ругнулся. Что и говорить, это была явная промашка с его стороны.

…Цунэко встретила их с катаной в руках. Мароя, узнав о смерти Митико и Ванако, увы, нисколько не оказалась полезной своей госпоже. Она лишилась чувств, и сейчас лежала на циновке пластом с холодным компрессом на лбу.

Наримаро не позволил себе замечаний в адрес сестрицы, чего, признаться опасался Тодо, но очень внимательно осмотрел тела убитых, мрачно вздохнул и снова тихо выругался. Потом требовательно спросил сестру:

— Ванако имела любовника?

Цунэко кивнула.

— Да, но не говорила нам, кто он. Однако… — Цунэко на минуту задумалась. — Ванако в последние месяцы очень изменилась. Она немного охладела ко мне, и… ты прости, братец, но она несколько раз позволяла себе весьма резкие замечания на твой счёт.

Принц уныло отмахнулся.

— С чего Ванако меня любить? Я и не замечал её вовсе.

— Да, но до этого Ванако всё равно восхищалась твоей красотой, ловкостью и умом. А с зимы её восхищение резко пошло на убыль. Она говорила, что принц Наримаро на самом деле пустышка, лепёшка без начинки, в тебе нет ни подлинной храбрости, ни талантов.

Наримаро это несколько удивило.

— Последние полгода? Но я никогда не встречался с Ванако наедине и не говорил о ней ничего дурного. С чего бы найси на меня окрыситься?

Тодо почесал лоб и виски. Глаза снова предательски слипались. Он спросил у будущей супруги:

— Цунэко-сан намекает, что последние полгода у девушки была связь с тем, кто ненавидел Фудзивару-но Наримаро? И она «начала петь» с его голоса?

— Хорошего мужа я выбрала, — горделиво сказала Цунэко, улыбаясь Тодо. — Правильно.

Наримаро зло цыкнул зубом.

— Тоже мне, факт. Кто из них меня любит?

— И всё же это очень значимо, — возразил Тодо. — Это говорит о том, что она была близка с одним из этих пяти. Это или Абэ Кадзураги, или Минамото Удзиёси, или Инаба Ацунари, или Юки Ацуёси, или архивариус Отома Кунихару. Кстати, сколько лет каждому из них?

— Кадзураги тридцать три года, Инабе — скоро исполнится сорок два, Минамото, кажется, тридцать семь, Юки Ацуёри — двадцать пять, Отоме около пятидесяти, — не колеблясь ни минуты, ответил принц.

— В таком случае, я, не упуская из виду Отому Кунихару, всё же сосредоточился бы на первых четырёх. Для молодой девицы семнадцати лет архивариус староват. С него же песок сыплется.

Цунэко согласно кивнула.

— Ванако вообще никогда о нём не упоминала.

Тодо уже прозревал имя убийцы, но обратился к Наримаро, решив всё же подстраховаться от ошибки.

— Фудзивара-сама, вспомните, это сэкономит нам много сил, кто из этих оставшихся четверых мог так отозваться о вас: «Пустышка, лепёшка без начинки, в нём нет ни подлинной храбрости, ни талантов». Кому подошли бы эти слова? В чьих устах они звучали бы естественно?

Наримаро, это было видно, напрягся и тяжело задумался.

— Правильно то, что архивариус так бы не сказал. Он считает меня бесчувственным негодяем, но дарований не отрицает. А так… Подобная ругань сыплется на меня поминутно, её повторяет со слов господ челядь, и с этим ничего не поделаешь. Это могли сказать все четверо. Не было ли обронено какое-нибудь специфическое словцо?

— Нет, не припомню, — посетовала Цунэко.

Принц задумался.

— Однако подожди-ка. Ведь если это один из четверых, тогда получается, сестрица, что, встречаясь с Ванако, этот человек не перестал посещать Харуко? Письма от всех этих придворных были в спальне Харуко, и там даты последних месяцев. Это странно.

Цунэко не оспорила это предположение.

— Похоже на то. Потому-то Ванако ненавидела Харуко куда больше, чем меня. И особенно в последнее время. А утром перед шествием, я же рассказывала тебе, они такой крик подняли, как две безумные кошки. Я теперь думаю, не услышала ли часом Ванако голос своего любовника из спальни Харуко? Уж больно сильно её колотило. Она не из простолюдинок, в деньгах не нуждается, церемониальными платьями у неё все шкафы забиты, и чтобы из-за одной обгаженной воронами тряпки так орать? На неё это совсем непохоже было.

Тут снова вмешался Тодо.

— Нам нельзя забывать о странностях первого убийства, — напомнил он. — Священный меч. В этот раз его не взяли, но не потому ли, что Цунэко-сан просто заперла его, сделав недосягаемым? Почему сегодня первой была убита именно дежурившая в хранилище Ванако? Может, убийца придавал этим вещам сакральный смысл? И почему все жертвы обнажены? Не знаю, может быть, Митико любила спать голой, но Ванако явно не разделась бы сама на веранде в прохладную майскую ночь.

— Митико не любила спать раздетой, — разуверила его Цунэко. — Она вообще была мерзлячкой, и мёрзла даже на солнцепёке. До шестой луны носила кимоно на вате.

— А у Митико был любовник? — поинтересовался Наримаро.

— Я думала, что нет, но дело в том… — Цунэко замялась. — Она в последнее время стала часто просить у меня белила и приставала ко мне, прося рассказать ей о дзёдзюцу.

— Что? — на лице принца возникло выражение такой оторопи, что Тодо невольно прыснул со смеху. — Она в зеркало-то смотрелась?

Дзёдзюцу было искусством обольщения, и об утончённой красоте его мастериц слагались легенды. То были утончённые актрисы с тонкой интуицией и железной волей. Такие красотки легко входили в неприступные цитадели самых влиятельных вельмож. Глубокое знание мужских прихотей, тактики любовных свиданий и изощрённой техники любви были оружием искусительниц. Но для них обязательны были маленькие ножки и очаровательное личико. И потому растерянность Наримаро была понятной. Этими качествами Митико не обладала.

— Она была влюблена в кого-то, — уверенно заявила Цунэко, не обращая внимания на смех Тодо и оторопь брата. — И имя скрывала.

— Цунэко-сан, надо думать, это один из четверых. Начальник дворцового арсенала Абэ Кадзураги, старшие государственные секретари Инаба Ацунари или Минамото Удзиёси, или младший секретарь министерства церемоний Юки Ацуёси. Вы же знали её. Кто из четверых? В кого она могла влюбиться? — взмолился Тодо, все ещё пытаясь подстраховаться на случай своей ошибки.

Цунэко несколько секунд сосредоточенно размышляла.

— Митико была не очень разумна, но исполнительна и ответственна, — проговорила она наконец. — Готовность всегда следовать предписанным правилам заменяла ей ум. Также она уважала ранги и родовитость. Поэтому она вполне могла влюбиться в Абэ Кадзураги. Начальник дворцового арсенала в её глазах был уважаемым человеком. Но старшие государственные секретари и того выше. Она восхищалась ими. В её мнении Инаба был выдающимся человеком и прекрасным музыкантом. А она обожала флейту. Сама она ни на чём не играла, боги не дали талантов и слуха, но она очень ценила умеющих играть. Минамото? Она считала его очень знатным и уважала. Что до Юки Ацуёси… Он, конечно, имел незначительный чин, но он писал пьесы для театра самого микадо, а театром Митико бредила. Могла ли она увлечься Ацуёси? Да.

Тодо досадливо хмыкнул. Ему никак не удавалось сократить число подозреваемых. Кроме того, его удивило ещё одно странное обстоятельство, и он поинтересовался:

— Цунэко-сан, а почему она не могла тогда полюбить Фудзивару-но Наримаро? Он принц, чиновник высшего ранга, музыкант, воин, актёр.

Наримаро застонал.

— Именно поэтому и не могла, — не задумываясь, ответила Цунэко. — Все знали: чтобы поймать в сети Златотелого Архата, дзёдзюцу мало. Это всё равно, что влюбиться в Будду. Она считала его бессердечным. Нет-нет, Митико никогда не влюбилась бы в принца Наримаро.

— А что она думала про Отому Кунихару?

— Она была дружна с его дочерью Кенико, но отец подруги казался ей пожилым человеком.

Тодо задумался. Что же, хватит гадать. Пора было действовать.

Итак, Абэ Кадзураги, Инаба Ацунари, Минамото Удзиёси и Юки Ацуёси. И архивариус Отома Кунихару. Но архивариус, почти старик, возможно, мог посещать найси, видевшую в числе своих любовников свидетельство своей неотразимости, однако едва ли он сумел бы пленить молодую девушку вроде Ванако, или прельстить неуклюжую Митико. В любом случае, следовало нанести визит каждому, не исключая и архивариуса.

Тодо поднялся и повернулся к Наримаро.

— Делать нечего, нужно срочно допросить всех. Идёмте.

— Думаю, вам надо пойти с Окой и Хатакэямой, — сказал Наримаро. — В моём присутствии никто из них не будет откровенен.

— Нет, только вы сможете понять, лгут они или говорят правду. Также вы сумеете сказать, естественны они или скованны, — возразил Тодо. — При этом буду честен, их слова мне совершенно безразличны. Мне не нужны их показания.

— Что? — голоса Наримаро и Цунэко слились в один. — Как это не нужны?

— Мне не о чем у них спрашивать, — пояснил Тодо. — Все они скажут, что не убивали фрейлин, все будут уверять, что оставаясь в Госё, не занимались ничем, кроме своих непосредственных обязанностей, и никто не признается, что вообще видел Кусанаги-но цуруги. Да я и спросить-то о священном мече не смогу. Убийце я этим ничего нового не открою, а вот остальные поймут, что императорские святыни были осквернены кровью. А это именно то, что господину Оке нужно во что бы то ни стало скрыть. Но всё остальное — тоже неважно.

Наримаро очумело пялился на нового родственника.

Тодо, заметив этот взгляд, развёл руками.

— Я никогда не ставлю на допросы, — пояснил он. — Сейчас я хочу просто посмотреть на них: на лица, одежду, манеру держаться. И в этом смысле мне надо, чтобы допрос провёл кто-то другой. Хатакэяма вполне подойдёт. Всё, что нужно, это спросить, в каких отношениях каждый из них находился с Харуко. И важно то, что при этом каждый окажется в неловком положении, вынужден будет изворачиваться. Или предпочтёт не изворачиваться? Это тоже немало скажет о нём. И ваше присутствие, Фудзивара-сама, человека, им ненавистного, просто необходимо. Оно ещё больше выбьет их из колеи. Пока же надо сходить за их письмами к найси.

— Они заперты в моих покоях, — откликнулся принц. — Взять письма всех?

— Да, несколько. Если кто-то отопрётся от знакомства с ней, — предъявим их.

Наримаро ушёл.

— А я, значит, сиди и смотри в окно, — пробормотала Цунэко, с досадой сжимая рукоять катаны. Чувствовалось, что необходимость ждать результатов следствия в павильоне за бамбуковой шторой ей совсем не по нраву.

— Я сегодня поймаю убийцу и всё тебе подробно расскажу, — пообещал Тодо.

— Почему бы не устроить допрос прямо здесь, на месте преступления? — закинула удочку Цунэко.

— Потому что, как сказал Хатакэяма, «это не торгаши из Тису».

Цунэко бросила на него обеспокоенный взгляд.

— А ты и вправду уверен, что поглядев на них, всё поймёшь, Корё?

Тодо понял, что «Корё» станет отныне его семейным прозвищем. Но, в общем-то, ничего против этого не имел.

— Человек невинный и виноватый редко выглядят одинаково, — сказал он, — но логика может подвести. Я надеюсь учуять смысл убийства, точнее, осмыслить, что движет убийцей.

— А пока ты никого конкретно не подозреваешь?

Тодо улыбнулся.

— Подозреваю. Более того, я уже нашёл убийцу. Ещё вчера.

— Но как? — удивилась Цунэко.

— Ничего сложного. Надо просто слушать.

Тодо не лгал. В каждом преступлении всегда своя мелодия. Часто визгливая, пронзительная, завистливая. Иногда — тягучая, липкая, жадная. Иногда — чувственная, похотливая. Иногда — горделивая, высокая, надрывная. Но тут звенел лисий напев: изощрённый, кривляющийся, наглый.

Значит, надо поймать лису.

На допрос в итоге отправились четверо. Тодо сопровождали Наримаро и Хатакэяма. Последний взял с собой Могами Ясухидэ, императорского распорядителя из ведомства церемоний, который, как уверили Тодо, знал при дворце всех и каждого. Тодо не возражал.

Императорский дворец был расположен в огромном саду, окружённом длинной стеной. Основной постройкой был Сисиндэн, где в торжественной обстановке возводили на престол императоров. Подобно буддийским храмам, здание имело высокую крышу с плавными очертаниями, вогнутую на китайский манер. Фасад был обращён на юг, к входу вела большая пологая лестница.

Внутри Дворца в гладких отполированных досках, покрывающих пол, отражались массивные круглые столбы, тщательно выровненные и отполированные. Пройдя по галерее, Тодо и сопровождавшие его попали в покои дворцовых церемоний.

Абэ Кадзураги, начальника дворцового арсенала, они встретили на смене караула. В пути Ясухидэ рассказал о Кадзураги, что тот ревностен, старается выполнить любое обязательство, и очень огорчается при неудаче. В прошлом году его обошли чином — он пил неделю. Любил начальник дворцового арсенала и ловить влюблённо-восхищённые взгляды женщин. Впрочем, кто не любит?

Абэ оказался невысоким, но хорошо сложенным. У него были приятные мягкие губы, окружённые аккуратно постриженными усами и бородкой. Живые глаза смотрели настороженно. В тёмной официальной одежде, с мечом на поясе, Кадзураги выглядел весьма достойно. Тодо заметил, что Абэ бросил на принца Наримаро мрачный взгляд и отвернулся. На скуле Наримаро дёрнулся мускул, рука непроизвольно сжала рукоять катаны.

И принц, и Кадзураги казались напряжёнными и основательно разозлёнными.

К допросу Абэ отнёсся с пониманием: было ясно, что он уже знал о смерти фрейлины и ждал вопросов. Держался настороженно, но был вежлив и, кажется, ничего не скрывал. На вопрос об убитой фрейлине Кадзураги ответил, что бывал у неё, но не убивал. Не за что было. Писал ли ей письма? Ну, так он — человек воспитанный, как же иначе? Пришёл утром от красотки — пошли письмо. Принято так в хорошем обществе. Не ревновал ли он Харуко к какому-нибудь сопернику? На это Абэ ответил, что ревновал бы к сопернику — с соперником и разобрался бы. А женщин убивать — не мужское это дело. К тому же чувств особых к убитой он не питал.

Тодо немного удивился: он не узнал в этом осторожном, спокойном человеке того неуравновешенного фанфарона, способного полезть в драку возле нужника, которого описал Наримаро. Но когда Абэ Кадзураги был собой? Тогда или сейчас? Допрос ведь, что и говорить, неподходящее время для свободы помыслов и поступков. Но, выходит, Абэ Кадзураги умел, когда нужно, держать себя в руках.

Цунэко встретила Тодо на пороге. Её чёрные волосы были тщательно расчёсаны, концы перевязаны сиреневой лентой. Нижнее кимоно отливало лилово-розовым, сверху было надето шёлковое, с узором из цветов глицинии, пояс, сплошь затканный рисунком, изображал мелкие листики плюща.

Пришедшая в себя Мароя принесла ему воды — умыться с дороги, и теперь суетилась у стола, а где-то в глубине павильона слышались мужские голоса и топот тяжёлых ног.

— Пришли опечатать хранилище, — уныло пояснила Цунэко. — скоро будет объявлен набор новых фрейлин. Некоторые чиновники засуетились, прибегали разнюхать, что и как. Арисугава был, хочет сюда свою девятую племянницу пристроить. А ведь только час назад тела вынесли! Только то и хорошо, что дежурств пока не будет.

Стол ломился. Мясо, блюда с рыбой и овощами, онигири с лососем и темпура с креветками, сладким перцем и бамбуковыми побегами благоухали на всю комнату. Цунэко придвинула ему чашку и смерила жадным взглядом. Ей явно не терпелось узнать, что дали допросы, но она сдерживала себя, спросив только, где Наримаро?

— Он пошёл по делам, обещал скоро прийти.

Утолив голод, Тодо откинулся к стене. Опять слипались глаза, но работа ждать не будет. Тодо вздохнул. У левого бока потеплело: там теперь сидела Цунэко.

— Хочешь пока поспать, Танэцугу?

— Хочу, да нельзя. Потом отосплюсь.

— Так ты нашёл свою лису? — любопытство в голосе Цунэко смешивалось с некоторым беспокойством.

— Я поймал целых двух, но одну придётся отпустить.

— И кто это? — было видно, что Цунэко всерьёз обеспокоена.

Тодо не счёл нужным скрывать свои догадки от будущей супруги.

— Я сказал тебе, что ищу лису. И потому изначально отмёл Отому Кунихару, похожего на побитую собаку. Минамото я отбросил, как только увидел. Он похож на глупого индюка. Считаю, что и Абэ Кадзураги тоже совсем ни при чём. Он напомнил драчливого петуха, а я ловлю лисицу. Остаются Инаба Ацунари и Юки Ацуёси. Они оба — лисы. Толстый, неповоротливый, умный лис Инаба и молодой юркий лисёнок Юки. Если твой братец не задержится с уликами, а я не усну на ходу, то через пару часов я буду знать этих людей, как свои пять пальцев.

— Инаба Ацунари или Юки Ацуёси? — повторила Цунэко и задумалась. — Я тоже полагала, что это не Кадзураги. А как ты хочешь узнать, кто из них?

— Надо слушать и размышлять. Хотя, на самом деле, я уже, говорю же, всё знаю. Просто понимание вне слов, я пока не могу его объяснить. А! Вот и Фудзивара-сама!

Принц явился в окружении четырёх слуг, тащивших за ним два огромных ящика, плетёных из бамбука. Сам Наримаро нёс флейту, ноты, пристёгнутые к чехлу инструмента, и небольшую книгу пьес Юки Ацуёси.

— Всё принёс, — похвалился он, — но переписка… Вы не передумали? — спросил он, уныло глядя на уже раскрытые слугами ящики, доверху набитые письмами.

— Нет. Вы процитировали мне несколько писем Ацуёси, но упомянули, что он писал вам много и настойчиво. Мне нужна вся переписка.

— Ти, ти, ти, — ругнулся Наримаро, придвигая к себе первый ящик. — Я должен искать любые его письма? Все до единого?

— Не совсем. Найдите одно из них, а дальше по почерку пусть поищет Цунэко. А мне вы нужны для другого.

Принц обрадовался, быстро перебрал первую схваченную сверху пачку и отбросил в сторону. Искомое письмо нашлось во второй пачке.

— Вот, сестрица, это его почерк. Ищи.

Цунэко, радуясь, что её не отстраняют от участия в поисках, охотно принялась за работу.

Тодо же попросил Наримаро взять флейту.

— Я хочу услышать три мелодии: вашу импровизацию с лисицами, вашу песенку «Кицунэ», а потом попрошу очень точно по нотам сыграть пьесу Инабы «Лиса, прыгающая через горный поток».

Принц удивился, но с готовностью подчинился. Тодо, едва он заиграл, снова подивился талантам этого человека: играл он превосходно. Первая мелодия оказалась спокойной и размеренной, точно в бамбуковой роще медленно падал снег. Иногда в неё вторгались короткие птичьи трели, словно стайка снегирей игриво порхала с ветки на ветку, а внизу за ними, жадно облизываясь, наблюдала голодная лиса. Подстерегавший добычу зверь только угадывался в размеренных аккордах, но не проступал, прячась в кустиках мисканта.

Принц Наримаро доиграл и опустил флейту. Потом снова поднёс её к губам.

Вторая мелодия весьма понравилась Тодо. Игривый напев напоминал наглую лисицу, таскавшую каштаны из огня, и бешено прыгавшую на слегка обожжённых лапках. Это был танец эйфории, залихватского удальства и безудержного веселья. Лиса наелась до отвала, кувыркалась и праздновала свой триумф. Авторство принца Наримаро читалось сразу. Сам он не заглядывал в ноты, играя по памяти.

Когда Наримаро опустил флейту, Тодо улыбался. Улыбалась и Цунэко.

«Лису, прыгающую через горный поток» Тодо никогда не слышал. Именно ради этой мелодии он и попросил принца сыграть. Наримаро, не отрывая глаз от записи, заиграл. Напев оказался странным, начисто лишённым игривости и задора. Он передавал серебряную капель падающей воды, шелест молодых бамбуковых стволов, сбившееся дыхание и затаённую решимость. Лисы не чувствовалось совсем, проступала скорее готовность воина-самурая к смертельной схватке.

На лице Цунэко застыло выражение недоумения.

— Благодарю, — обронил Тодо, когда смолкли последние аккорды. — Всё ясно. А теперь, надеюсь, я не очень много прошу, но это крайне важно, Фудзивара-сама. Вы не могли бы загримироваться под женщину? Причём именно так, как вы были загримированы, когда играли фрейлину для принца Арисугавы.

Наримаро растерялся.

— Сейчас? Но я даже не брит с утра! Это вам действительно важно?

— Очень.

Наримаро сжал флейту и резко встал.

— Но неужели вы всерьёз полагаете, что убийца Юки Ацуёси? В это невозможно поверить!

— Я отвечу, когда вы загримируетесь.

Наримаро что-то буркнул себе под нос, а Цунэко пообещала, что всё необходимое он найдёт в её комнате.

— Мароя, принеси белила и кисти господину Фудзиваре! И поищи бритву.

— Катаной побреюсь, — недовольно пробурчал из спальни Наримаро.

— Так ты всерьёз думаешь теперь об Ацуёси? — тихо спросила Цунэко. — Я нашла уже дюжину его писем, все какие-то нелепые и напыщенные.

— Не сомневаюсь… — мрачно проговорил Тодо, просмотрел найденное Цунэко, потом потянулся к сборнику пьес Юки Ацуёси и погрузился в него, неторопливо перелистывая страницы.

Время точно остановилось. Тодо глотал страницу за страницей. Он отметил, что пьесы Ацуёси, хоть и носят следы подражания, умело обработаны. Слог богат и красочен, он легко использовал новые словечки в контексте забытых слов и удачно обыгрывал старинные обороты, оживляя их. Ацуёси отдавал предпочтение мистическим сюжетам, и его прихотливая фантазия, смещавшая пласты времён, мир сна и яви, путавшая живое и потустороннее, настораживала и пугала.

Цунэко, закончив поиски писем в одном ящике, принялась за второй. Но работала медленно, потому что её поминутно отвлекали: Наримаро капризничал в спальне, требовал горячей воды для бритья, масло бинцкэ, белил, благовоний и шпилек из черепахового панциря. Мароя и Цунэко то и дело подносили ему то гребни, то заколки, то шнуры из золотых нитей. Попутно Наримаро артистично сплетничал, а узнав от сестры о желании принца Арисугавы пристроить на освободившиеся вакансии одну из своих бесчисленных племянниц, злобно ругнулся. Да сколько можно, Каннон! Потом по его требованию женщины оттянули ему назад ворот кимоно, обнажив шею и верх спины.

Потом на несколько минут воцарилось молчание. Цунэко вышла из комнаты, а с Наримаро осталась только Мароя.

— Не хочу эти шпильки, — проговорил вдруг в спальне удивительный голос: казалось, на утренней заре в весенней прохладе вдали зазвенели золотые храмовые колокольчики. Тодо вздрогнул. Чей это голос? Неужели Наримаро вошёл в роль? Потом с негромким стуком упала бамбуковая занавеска.

Тодо оторвал глаза от пьесы — и обмер. Голова медленно пошла кругом. На пороге, в двадцати рё от него, чуть отвернув голову к тяжёлым сёдзи, стояло воплощение красоты. Нет, не воплощение — сама красота, дивный образ из нежных красок дня и вечернего свечного пламени! В этом воплощении не было ничего суетного, лишнего, но высокая причёска с декоративными шпильками, длинная грациозная шея и хрупкие пальцы, игриво шевеля веером, отражали любое чувство — грусть, мечтательность, страсть, кокетство. Это был женский образ утончённой красавицы, названной сотней имён и не имеющий имени, увидевшей себя мужскими глазами, но не замечавшей влюбленных взглядов.

Красавица сделала несколько шагов к Тодо. Повеяло ароматом вечной женственности и неувядаемой прелести… Как бы случайно изящная ножка чуть сдвинулась, и вокруг висков Тодо невесть откуда заструился дымящийся фимиам храмовых курений. Но оторопь, на миг воцарившаяся в усталой душе Тодо, стремительно заполнилась мутным вожделением. Его обдало жаром, отяготело дыхание, отяжелели губы, напряглась плоть. Мысли исчезли из головы, точно их стёрли.

— Ну и вид у тебя, братец, — резкий укоризненный голос Цунэко тут же вернул Тодо к реальности. — Настоящая потаскушка.

— Что? — надтреснутым аккордом расстроенного сямисэна взвизгнул Наримаро. Маска женственности свалилась с него, как слетает в драке парик с лысой головы старой шлюхи. — Я — потаскушка? Да как ты смеешь?

— А чего задом-то крутишь?

Красота исчезла, сказка кончилась, колокольчики отзвенели. Иллюзия рассыпалась пылью. Разъярённый воин схватился бы за катану, но рука Наримаро напрасно елозила по пустому бедру, стянутому китайским шёлком: меч остался в спальне.

Тодо несколько минут размеренно дышал, стараясь восстановить душевное равновесие. Теперь он наконец всё понял и обрёл нужные доказательства.

— Ну и дурак же я был… — устало вздохнул он. — Если бы видел это раньше, нашёл бы решение в ту же минуту.

— Да какое решение? — принц озлоблено стащил с себя оби и кимоно, обнажив торс, почти до лопаток замазанный белой пудрой. — Говорю же я вам, Ацуёси — глупая мартышка, он неспособен на убийство!

— Боюсь, вы заблуждаетесь. Ведь наша беда в том, Фудзивара-сама, что мы видим мир, но редко задумываемся, как мир видит нас, — уверенно проговорил Тодо. Теперь он понял, что мог сделать этот маскарад с несчастным юнцом, особенно если представить себе, что тот мелькал перед Юки час за часом и день за днём. Такое колдовство, такой лисий морок так просто рассеяться не мог.

— Да как видит-то? Я признаю, что сумел выиграть пари. И знаю, что Юки влюбился в этот образ. Он же мне все уши о том прожужжал! Но убийцей он быть не может — кишка тонка. И зачем ему фрейлины? Какая связь между убийством Харуко и моим переодеванием?

Тодо улыбнулся.

— До этого мы сейчас дойдём. А пока скажите мне, почему Юки Ацуёси во время следствия назвал Сей-Сёнагон божественной?

Цунэко бросила на него искоса недоумевающий взгляд, а Наримаро зло хмыкнул.

— Не понял. Вы спрашиваете, почему он аттестовал её именно так или почему вообще упомянул её в таком лестном контексте?

— Сей-Сёнагон любима женщинами, однако её читают и мужчины, — пояснил Тодо. — Но я, хоть мне и понравились «Записки у изголовья», никогда не назвал бы Сей-Сёнагон божественной. Я увидел в её книге множество тонких наблюдений, мимолётных, как вишнёвый цвет, умных, но незначительных. Я обратил внимание на то, что хоть эта женщина входила в свиту императрицы Садако, супруги императора Итидзё, я так и не смог понять, что же они оба собой представляли? Нам оставлены пространные описания их одежды, расцветки кимоно и сочетания тканей, но сами люди у неё — словно театральные куклы бунраку. Эта женщина просто не видела живых людей. Я тогда ещё подумал, как она описала бы голого человека? И я пытаюсь понять: Ацуёси назвал её божественной, потому что считает, что она смотрит на мир с луны, или он считает её взгляд единственно правильным, истинным?

Принц задумался. Его опередила сестра.

— Юки Ацуёси восторгается Сей-Сёнагон. В его понимание она — эталон женщины, — уверенно сказала Цунэко. — По крайней мере, он подражал ей в своих пьесах, пользовался её сравнениями, часто цитировал стихи.

— А вы, Фудзивара-сама, когда изображали оннагата, не подражали Сей-Сёнагон?

Наримаро скривился при неприятном воспоминании.

— Тогда? У Арисугавы? Тот розыгрыш? Я и не помню уже. Но, кажется, я вовсе и не думал о Сей-Сёнагон. К тому же, кто вообще знает, как выглядела Сей-Сёнагон? В своих записках она жаловалась, что выпадают волосы, она лысеет и вынуждена носить накладку. Сетует, что белила не держатся на лице. Не вижу тут никакой связи. У меня белила на лице держатся прекрасно.

— Не сомневаюсь… Цунэко-сан, вы нашли все письма?

— Я ещё не досмотрела во втором ящике до конца, но там уже письма пятилетней давности. Остальные — все здесь.

Тодо разложил их по датам.

— Вот смотрите. Вы говорили, это произошло прошедшей зимой. Вот его письмо в марте:

«Ах, сколько ни смотрел на лепестки

В горах, покрытых дымкой,

Не утомился взор!

И ты, как те цветы…

И любоваться я тобою не устану!»

— Ну и что? — Наримаро уже сидел у стола над тазом, принесённым служанкой, деловито смывал с себя белила и тушь, и был похож на демона Эмму.

— Вот те, что вы мне цитировали. Их опустим. Но вы забыли процитировать вот это, оно послано вам в начале мая.

— «Все женщины вдруг

утратили прелесть былую.

Все вина, увы, потеряли сладость —

Пью горькое вино и плачу.

Не ты ли всему виною?»

— О, боги, — завёл накрашенные глаза в потолок Наримаро. — Да он забрасывал меня такими письмами. Понятно, что половины я вообще не читал. И что такого в этом письме?

— Тут весьма важные строки, вы их просто не заметили.

Принц наконец отмылся, вытер покрасневшее лицо и завязал волосы тугим узлом. Потом взял письмо.

— А что в нём особенного? — Он дважды внимательно прочёл написанное. — И что? Обычные сопли надоедливой мартышки.

Вмешалась Цунэко.

— Я тоже не вижу тут ничего особенного, Тодо-сан.

Тодо кивнул.

— Да, наверное, это не очень заметно, но вот в этом сборнике Юки есть одна пьеса, скажу честно, меня немного шокировало её содержание. И если их сложить…

— Пьеса? — нос Наримаро по-лисьи вытянулся, точно он учуял зловонный запах нужника.

Тодо сделал вид, что не заметил этого.

— Да, и смысл её таков: некий несчастный юноша-охотник вместе с подругой гуляет в зимнем лесу. Там он встречает красавицу, которая говорит, что она — фея Луны. Он влюбляется, забывает возлюбленную, и уходит с феей в Нефритовые Чертоги. Каждый день она подносит ему сладкий напиток, Лунный иней. Но однажды юноша забывает выпить его и, едва минует ночь, как дворец оказывается заброшенным кладбищем, окружавшие фею фрейлины — оборотнями, охрана — призраками. Тогда юноша понимает, что его просто морочит Лисица, но жизни без любимой Феи уже не мыслит. Появившаяся фея Луны требует, чтобы он принёс ей в жертву сердце своей бывшей возлюбленной. Околдованный охотник находит девушку и погружает нож в её сердце. Потом исчезает в Нефритовых чертогах…

Наримаро снова на миг превратился в статую демона Мары.

— Это… Последняя его пьеса?

— Да, пьеса, написанная в конце апреля. В сборнике она последняя. Я начал читать с неё. Меня привлекло название. Она называется «Лисий морок». Но вообще-то лисам посвящены четыре пьесы из пяти. И причину убийств я теперь тоже точно знаю. Я был неправ. Юки Ацуёси убивал вовсе не из ненависти. Он убивал из-за любви.

— К найси Харуко?

— Нет. Из-за любви к вам, Фудзивара-сама.

Наримаро замер с полуоткрытым ртом, тупо глядя на Тодо. Не менее удивлённой выглядела и Цунэко.

— Он влюбился в брата? Ацуёси? Но он всегда предпочитал женщин…

Тодо покачал головой.

— А он влюбился вовсе не в Фудзивару-но Наримаро. Он влюбился в Хисогаву-но Хироко.

— Хисогаву? — недоумённо переспросила Цунэко. — Но кто это?

— Это была моя роль, оннагата, — досадливо пояснил Наримаро. — Когда императрица заключила пари с принцем Арисугавой, я нарядился фрейлиной Хироко и целую неделю в этом образе валял дурака в его поместье. А Ацуёси несколько месяцев потом досаждал мне.

— Хотел, чтобы ты сыграл в его пьесе? — не поняла Цунэко.

— Нет, хотел, чтобы я стал женщиной и отдался ему.

Цунэко окинула братца взглядом, каким смотрят только на безумцев.

— Что?

Наримаро досадливо цыкнул, не удостоив сестрицу объяснением, и повернулся к Тодо.

— Вы, конечно, чертовски умны, Тодо-сама, признаю, я недооценил вас, но тут вы едва ли правы. Нет, я не оспариваю, что он влюбился в меня, точнее, в тот лунный свет на воде, что я тогда воплотил. Это я признаю. Но зачем, скажите на милость, Юки Ацуёси расправляться с Харуко? Харуко тут причём?

— Ответ здесь, я же говорю вам, вот ключевые слова, — Тодо протянул ему свиток.

«Все женщины вдруг

утратили прелесть былую.

Все вина, увы, потеряли сладость —

Пью горькое вино и плачу.

Не ты ли всему виною?»

Он уселся поудобнее и снова заговорил.

— Я догадывался с самого начала, но думал, что ошибаюсь, ибо тоже подлинно недооценил вас, Фудзивара-сама. Вы — гений перевоплощения. Я видел вас только одну минуту, и то душу опалило. Но я ведь заранее знал, что увижу перед собой переодетого мужчину, а вовсе не женщину. Если Ацуёси не знал об этом, а видел вас в образе женщины в течение нескольких дней, думаю, он подлинно помешался.

Цунэко, закусив губу, молча слушала Тодо. Молчал и принц.

Тодо продолжал:

— Разновидности безумия, как верно вы изволили заметить, Фудзивара-сама, бесконечны, и в одну из них вы беднягу ввергли. Но есть разница между сумасшедшим, умалишённым, безумным и помешанным. Несчастный Ацуёси не сошёл с ума и не лишился ума. Он не безумен, он умён по-прежнему. Но он — помешался на вас. Он раньше встречался со многими фрейлинами, однако теперь реальные женщины не могли даже сравниться для него с тем воплощением идеальной женственности, что вам удалось воплотить. Сам Ацуёси просто не мог теперь влюбиться в реальную, земную женщину, они не удовлетворяли его.

На лице принца проступило настоящее потрясение. Он молчал.

— Мы были правы, предположив действия маньяка. Он и стал маньяком. Маньяком невоплощённой любви. И эта любовь разорвала его. Он потерял не просто мечту любви, свой идеал. По сути, потерял смысл жить.

— Но сегодня мы видели его! — воскликнул, перебив, принц Наримаро. — Он кривлялся по-прежнему, всё такая же вертлявая лисица, непоседливая мартышка с глупейшими амбициями и проповедями свободной любви! Какой из него убийца? Он и на ристалище-то никогда не выходил… Впрочем, полусонную девку прирезать — много силы не надо…

— Но, Тодо-сан… — Цунэко тоже смотрела на него недоумевающими глазами. — А как объяснить всё остальное? Почему чайный домик? Почему священный меч микадо? Зачем портить камисимо брата? В этом деле есть вопросы, на которые так просто не ответишь.

Тодо кивнул.

— Да, мне предстоит нелёгкое дело. Нужно дочитать пьесы Ацуёси и попытаться начать мыслить, как он. Сугубая тяжесть такого мышления — необходимость учитывать, что это мышление помешанного на любовной страсти человека.

— Но зачем читать его пьесы? — спросил Наримаро.

— Так ведь Юки драматург, — с готовностью пояснил Тодо. — Он строит сцену убийства, как любое другое сценическое действо и задействует весь арсенал своих драматических приёмов. Вспомните, вы же согласились со мной и признали, что убийство Харуко театрально. А театральные приёмы в одной голове всегда будут одинаковыми. И даже помешанный всё равно будет выхватывать из запасников памяти те мотивации поступков и сюжетные повороты, которыми он уже пользовался в жизни и в драматургии. И я уже многое в нём понял. Я теперь знаю, зачем он взял священный меч Кусанаги-но цуруги. И если бы вы полностью прочитали его пьесу «Лисий морок», Фудзивара-сама, вы бы тоже это поняли.

— Да разрежьте на части чёртов сборник, после сошьем! — потребовал принц Наримаро. — Дайте мне эту лисью пьесу!

Тодо разделил острием меча переплёт и оторвал принцу часть книги с пьесой.

Ещё одну пьесу, комедию «Злобный Куко», взяла Цунэко. В пьесе проходящий мимо паломник видит человека, сидящего под большим деревом в безлюдном месте. Он ведёт себя как сумасшедший: кланяется кому-то, весело смеётся и словно пьёт сакэ из чашки. Сидящая за ним лиса вытянула хвост во всю длину и словно вычерчивает кончиком его круг на земле. Паломник бросает в лису камнем, и выкашивает всю траву по кругу от сидящего, чтобы лиса не могла больше подобраться к нему. Лиса убегает, а очарованный человек медленно приходит в себя и никак не может понять, где находится. Оказывается, он направлялся на свадьбу в соседнюю деревню и в качестве подарка нёс солёного лосося. На него-то и польстился дерзкий лис Куко, заморочивший человека.

Эта пьеса порадовала Тодо песней «Запах скошенной травы».

Сам Тодо продолжал листать страницы. В сборнике оставалось ещё три пьесы. Первая, «Прозрение Будды» была написана несколько лет назад и ничего полезного не содержала. Вторая называлась «Тамамо-но Маэ». В ней мелькали прекрасные интерьеры с расписными ширмами, с длинными переходами, потайными комнатами и раздвижными стенами, ведущими в галерею пышно убранных помещений. Золото и пурпур, бледно-лиловый и кроваво-алый, нефритовая зелень и лазоревый синий…

В пьесе лиса Тамамо-но Маэ приняла облик ослепительной красавицы и стала придворной дамой. Однажды в полночь, когда во дворце был праздник, поднялся загадочный ветер и задул все светильники. С того самого часа микадо захворал. Он был настолько болен, что послали за придворным заклинателем, и тот быстро определил причину изнурительной болезни. Он поведал, что Тамамо-но Маэ — демон, который с искусным коварством завладев сердцем микадо, непременно доведёт государство до гибели! И тогда Тамамо обратилась в лису и бросилась в дворцовые покои. Она убивала всех фрейлин на своём пути и со смертью каждой становилась всё сильнее. По повелению императора двое придворных самураев направились ловить её. Но лиса вселилась в каждого из них, и они голыми начали бегать по дворцовым покоям, потом свалились навзничь и тявкали, подобно лисам, с пеной у рта. Только буддийский монах по имени Гэнно силой своих молитв и с помощью волшебного зеркала и чёток из яшмы сумел прогнать злобного лиса.

Последняя из оставшихся пьес называлась «Душа умершего поэта». В этой пьесе лиса вселялась в душу покойного поэта, и обольщала в его образе женщин, соблазняя их и убивая одну за другой.

— О Каннон! — прошипел вдруг принц.

Тодо поднял на него глаза. Читал Наримаро быстро.

— Поняли?

— Не может быть! — глаза принца едва не вылезли из орбит. — «Когда пронзит клинок священный грудь, и изольётся пламенная страсть, смешавшись с кровью — Лис покинет тело…» — ошеломлённо прочитал он. Это были несколько измененные строки из старого сборника китайских поэтов, которых он читал едва ли не в детстве. Юки вставил их в свою пьесу. — Так это не шутка? Ведь именно это он и сделал! Значит, это всё-таки Юки? — в Наримаро явно с трудом входила мысль, что тот, кого он считал ничтожеством, мог наделать такой переполох. — Но как вы догадались?

Тодо рассмеялся.

— Очень просто. Я слушал ваши рассказы и сопоставлял их с тем, что знал сам. Признаюсь, я очень быстро… перестал вам верить. Нет, не потому, что посчитал вас лжецом, о, нет. Вы не удостаивали лгать. Я перестал верить вам, поняв, что вы сами — Амагицунэ, «божественная лиса» дворца микадо. Вы по-лисьи неслышно ходили через череду галерей, залов и павильонов, быть может, уже тысячу лет, аккуратно пряча в широких хакама девять лисьих хвостов. Вы — лисий морок императорского дворца Киото, и я понял, как важно мне самому не обморочиться вами. И я начал просто сопоставлять увиденное своими глазами с услышанным от вас, не забывая делать поправку на недостоверный источник моих сведений.

Я понял, что столкнулся с лисьим мороком и в преступлении. Деяния убийцы несли печать театральности, затаённой блудливости и некой надрывной трагедийности — ведь мы повстречались с тем, кто готов не только убивать, но и упиваться убийством. Однако над всем этим звенела бамбуковая флейта, звенела кривляющейся, наглой, изощрённой мелодией «Кицунэ». Вашей мелодией, Фудзивара-сама! И если бы я своими глазами в часы убийства не видел вас на ристалище и в толпе шествующих на празднике, я бездумно обвинил бы вас в случившемся.

Но своим глазам я привык доверять, тем более что в то время я ещё не попал под лисье обольщение.

Однако было в расследовании и то, что подлинно удивило меня. Лис плакал. Лис плакал над единственной суетной вещью, что ценил в этом мире. Плакал над памятью матери. Я не поверил бы вашим слезам. Слёзы — вода. Однако плач сочетался с руганью — грубой и злобной. Злоба правдивей слёз. Значит, вы, Лис Киото, — не убийца, понял я, но убийца пытался своими действиями отомстить Лису, причинить ему боль. Но за что убийце мстить Лису? За морок, в котором находился убийца по лисьей вине!

И я приступил к расспросам. Вы, смеясь, поведали мне повесть о своих проделках. Я внимательно слушал, ожидая, когда же зазвучит флейта и закружатся все девять лисьих хвостов. И дождался. Они проступили на веранде малого дворца Когосё, когда вы рассказывали о неприятностях Инабы Ацунари. Казалось бы, всё ясно, убийца — Инаба. Я был почти уверен в этом, но личность Инабы, человека, не умеющего ни создавать новое, ни интерпретировать чужое, тяжеловесная, неповоротливая, сильная, не очень подходила мне.

Слишком медленно, слишком медленно… А ведь убийство произошло в считанные минуты. Сыгранная вами мелодия Инабы, Фудзивара-сама, отражала эту грузную неповоротливость его натуры. С той минуты, как я сопоставил ваш напев «Кицунэ» с его собственной мелодией, я окончательно перестал подозревать Инабу и выкинул его из головы: у меня ведь имелся и иной подозреваемый.

После вашего повествовании о Инабе и Минамото, последовал новый рассказ об искушении несчастного Юки Ацуёси. И тут моментально сошлось всё, а, едва увидев его, я понял, что это действительно тот, кого я ищу, человек, одержимый лисой, блудным бесом.

Одержимость лисой — расстройство души. Иногда говорят, что, проникая в человека, лиса может годами жить своей жизнью, отдельно от личности того, в кого вселилась. Плодом бесовского сожительства будет раздвоившиеся сознание. Одержимый иногда слышит, что лиса изнутри говорит и думает, они часто даже вступают в ожесточённые споры. И едят одержимые только то, что любят лисы: соевый творог, обжаренный тофу, красные бобы с рисом. Но это бывает, когда человеком овладевает лиса низшего ранга. Когда же несчастный одержим божественной лисой Амагицунэ, это очень сложно понять. Одержимый выглядит как обычно.

Юки Ацуёси ничем не отличался от других придворных, я это видел. Он был вменяем и даже весел. Не вменять же ему в вину бесовский огонёк в глазах? И точно ли лиса вошла в него? В самом ли деле он одержим?

И тогда я попросил вас, Фудзивара-сама, показать мне самому тот морок, что, по моим предположениям, вовлек несчастного в лисье искушение. Скажу честно — я был неразумен, когда этого пожелал! Я полагал, что передо мной предстанет всего лишь талантливый актёр. Вы блистательно сыграли настоятеля Котобуки, и я ожидал новой прекрасно сыгранной роли оннагаты. Но вместо этого я увидел настоящую Девятихвостую Лису во всем её блеске и понял, что Ацуёси подлинно помешался…

Наримаро некоторое время сидел молча, явно пытаясь уложить в своей голове мысль, что его пустой розыгрыш, невинная шутка в угоду супруге микадо, могла кого-то свести с ума и наплодить столько несчастий. Возможно, сама Девятихвостая Лиса и не прочь была бы пошутить с Юки, но именно то обстоятельство, что с Юки вовсе не шутили, а на него всего лишь упало несколько искр блестящего лисьего фейерверка, не давало покоя Наримаро. Он молчал, уставившись в одну точку, и пытался всё осмыслить.

Тодо понимал, что принц не лгал и не притворялся, когда говорил, что понятия не имел о том, какое впечатление его маскарад произвёл на Юки Ацуёси, мелкого чиновника ведомства церемоний. Наримаро, подлинно не высокомерный и не имевший привычки унижать нижестоящих, в силу высоты рода и звания редко замечал людей не своего круга общения. В той шалости, устроенной по просьбе императрицы, для него значимы были разве что сама супруга микадо, принц Арисугава, которого Девятихвостой Лисе хотелось подразнить, да принц Наохито, который поставил на его игру. Заметить в углу у стены в зале приёмов ничтожного Юки Ацуёси? С чего бы? Он видел только равных.

Тут заговорила Цунэко:

— Но что ему сделали Харуко, Ванако и Митико, чтобы убивать их? Когда Юки узнал, что людей сёгуна Токугавы после аудиенции у микадо пригласили на чайную церемонию? Планировал ли он заранее совершить первое убийство именно в чайном павильоне, и если да, то почему именно там? — спросила Цунэко.

Тодо отложил прочитанные пьесы и ответил очень медленно, думая над каждым словом.

— Я полагаю, что с самого начала Юки не хотел убивать вообще. Его просто иссушила любовь. Если судить по письмам принцу, он вначале мечтал и грезил, потом молил, заклинал, упрашивал, скорбел и сокрушался, потом страдал и пил, одновременно упиваясь своим горем. Он даже творил, писал в этом одержимом состоянии пьесы.

Но морок не исчезал, и к нему добавилась та безысходность, что всегда усугубляет одержимость. Юки не солгал в своём письма принцу: все женщины, кроме лисьего морока, утратили для него былую прелесть. Что ему было делать? В его воспалённом мозгу кружились две возможности: избавиться от одержимости любой ценой, или целиком отдаться ей и сгореть в любовном дурмане Нефритовых чертогов. И он пишет пьесу, пытаясь вложить в неё всю свою неутолённую любовь и, может быть, так спастись от этой любви. Фея Нефритовых чертогов — это вы, Фудзивара-сама, а созданный вами образ — волшебный напиток, Лунный Иней. Но спастись не вышло, становилось всё хуже и хуже.

Тодо слушали, затаив дыхание.

— Когда и как появилась у него мысль поставить пьесу на жизненных, а не на театральных подмостках? Возможно после репетиций, которые, как Юки понимал, не утоляли скорби, но лишь ещё больше удручали напоминанием о недостижимом. И тогда ему в голову пришла мысль сыграть пьесу неутолённой любви в жизни. Убить бывшую возлюбленную, но с теми же театральными приёмами, что свойственны только сцене. «Когда пронзит клинок священный грудь, и изольётся пламенная страсть, смешавшись с кровью — Лис покинет тело…»

Именно эта старинная хайку заставила его искать возможность обрести подлинно священное оружие — клинок микадо. Просил ли он Харуко взять меч для него или, узнав от найси, где меч хранится, предпочёл сам выкрасть его потихоньку? Я склоняюсь ко второму предположению. Он просил фрейлину показать ему клинок, понял, что для убийства потребуется другой, но одновременно уверовал, что священный меч микадо, прикоснувшись к крови жертвы, подлинно избавит от лисьего морока.

Но, увы… Юки снова просчитался. Видимо, вы были правы, Фудзивара-сама, и никаких особых мистических свойств у меча-косы нет…

— Хорошо, пусть так, — неохотно согласился принц. — Но главное-то, главное… Я готов признать, что часто бываю дерзок, самолюбив, высокомерен и нагл. Но если Ацуёси из дурной страсти ко мне убил трёх женщин, получается, что за эти убийства несу ответственность я?

Тодо улыбнулся. Он знал, что такая мысль непременно придёт в голову Наримаро. Болезненное чувство вины часто посещает тех, кто в той или иной мере оказался причастен чужой смерти. Но в этом преступлении принц, точнее, его дар перевоплощения, послужил лишь спусковым крючком, нажал на который всё же другой. И как поставить в вину человеку его талант?

Тодо покачал головой.

— Нет, Фудзивара-сама. Мы отвечаем за то, что сделали сами по своей воле. Тут вашего злого умысла подлинно не было. Это просто майя, игра лунного света на воде, блеск суеты. Как вы верно заметили, Хитаги не заболел, принц Арисугава не рехнулся. Чтобы подцепить болезнь, надо быть к тому предрасположенным. Не преувеличивайте чувство ответственности. Вы виновны не более чем нож в руках убийцы: не в нём причина гибели жертвы.

Принц покачал головой.

— Если бы не моя глупая шутка, ничего бы не случилось…

— Но пари придумали не вы, а императрица и принц Арисугава…

Наримаро расхохотался.

— Этак, окажется, что во всем виновато правительство сёгуната бакуфу, запретившее женщинам играть на сцене театра кабуки… — Принц Наримаро помотал головой, точно пытаясь вытрясти из неё свои горькие мысли. — Ладно, моя вина подождёт. Но давайте попробуем восстановить картину убийства с самого начала. Если впишется — для меня многое прояснится, — предложил Наримаро, обратившись к Тодо.

Тодо согласился.

— Хорошо. Итак, всё начинается утром пятнадцатого дня пятой луны. Почему для убийства Юки Ацуёси избирает праздник Мальвы, моление микадо о покое земли? Возможно потому, что не хочет покоя, а возможно потому, что душа его просто не может обрести успокоение. Он знает, что ему не придётся участвовать в шествии, и это даёт ему почти целый день на подготовку убийства. Вспомним, что он, хоть и не себе, точнее, не в своём уме, но не безумен. Он вменяем и может спокойно спланировать свои действия.

— Утром прибыли люди Токугавы, все были заняты: кто — приготовлениями к празднику, кто — приёмом гостей.

— Да, но Юки Ацуёси, как я понимаю, ничем важным занят не был?

— Боги! Да чем этот бездельник вообще занят? — пробурчал Наримаро.

— Хорошо. Итак, как же всё происходило? Думаю, что ещё накануне дня убийства Ацуёси сумел незаметно для фрейлины взять меч микадо из хранилища и уговорил Харуко отлучиться в чайный домик. Не знаю, как она обычно относилась к своим обязанностям, но сейчас, когда дворец был пуст, фрейлина могла решить, что достаточно просто запереть хранилище, и пошла с любовником в обитель Мунокодзи. Почему он позвал её туда? Это помещение на отшибе, значит, можно не опасаться лишнего шума. Он знал, что там находятся люди сёгуна и иэмото и, как только они ушли, привёл туда бедную глупенькую Харуко, польстившуюся на обещанное любовником приключение.

Что там произошло — мне до конца неясно. Знал ли Юки Ацуёси заранее о парадной одежде Фудзивары-но Наримаро и сразу хотел обрядить в него убитую фрейлину или сначала убил раздевшуюся для любовных сражений найси, и тут заметил одежду рода Фудзивары? Это выявит допрос.

Но, я уверен, что камисимо Фудзивары-сама для него действительно значило гораздо больше, чем случайно подвернувшаяся под руку одежда. Знал ли он, что эта вещь принадлежит Фудзиваре-но Наримаро, его мороку, его колдовской грёзе, его Девятихвостой лисице? Конечно, ведь она украшена его гербами и, думаю, Ацуёси неоднократно видел её на Фудзиваре-сама в часы чайной церемонии. Знал ли Юки о её ценности для Наримаро? Сомневаюсь, что Фудзивара-сама с ним когда-либо откровенничал. Значит, не знал. Зачем же он надел на убитую это камисимо? Могу предположить, что камисимо принца Наримаро для него, скорее всего, означало то же, что волшебная лисья шкура в преданиях! Он, обрядив свою жертву в это камисимо, убивал не женщину — он убивал женственность в лисьей шкуре, он убивал лисицу, причём ту самую, что обвела его вокруг пальца, обольстила и сбежала!

Агония несчастной Харуко привела убийцу в экстаз: Юки показалось, что пронзив священным мечом микадо женское тело в этой лисьей шкуре, он, наконец, убил свой морок! И Юки не стал задерживаться в чайном домике. Он чувствовал себя свободным и, возможно, вёл себя как помешанный: ведь он разделался с лисой! И он, оставив в ране Кусанаги-но цуруги, своим мечом, ещё горячим от пролитой крови, выкашивает всю траву по кругу от себя, возможно, даже ликующе поёт песенку «Запах скошенной травы» из своей собственной пьесы, упиваясь подлинностью своих театральных чувств!

Всё, что ему затем было нужно: это избавиться от одежды найси и своей собственной окровавленной. Сколько времени ему понадобилось на это в пустом дворце? Минуты. У него было время искупаться и полностью привести себя в порядок.

— Это похоже на правду, — нехотя признал Наримаро.

Цунэко молча слушала.

— Но, на несчастье Ацуёси, труп был обнаружен весьма скоро — гораздо быстрее, чем он ожидал. Убийца думал, что тело найдут через несколько часов после праздника, когда все вернутся с шествия, во дворце будет полно народу, и обвинить тогда можно будет кого угодно. Но труп почти сразу после смерти Харуко случайно обнаружили люди сёгуна, и расследование неожиданно было поручено мне, о ком Юки Ацуёси, конечно же, никогда ничего не слышал, и… начальнику Палаты Цензоров принцу Фудзиваре-но Наримаро, его мороку, его ненавистной Лисице!

Такого он предвидеть, конечно, не мог. Как скоро Юки узнал об этом? Душа убийцы всегда точно цепями приковывается к месту преступления. Он видел, что охрана сёгуна отошла от чайного домика, но сад оцеплен. В нашем окне всю ночь горел фонарь — это Юки мог видеть и издали.

Принц подтвердил это сквозь зубы.

— Да, охранники говорили, что кто-то мелькал у павильона Вечерней Росы…

— Что смутило его? Беспокойство убийцы? Или он просто постепенно осознал, что смерть Харуко ни от чего его не освободила и не избавила? Может быть, и то, и другое.

В письме, написанном вам незадолго до трагедии, Ацуёси говорит: «Все женщины вдруг утратили прелесть былую…» Почему он говорит о женщинах во множественном числе? Да потому, что оказавшись влюблённым в призрак, он не мог не попытаться загасить внутреннее, сжигавшее его пламя в чужих объятьях. Я полагаю, что как раз тогда, ранней весной, он и начал метаться — и именно тогда возникла у него связь с Ванако. Он уже ненавидел вас, но именно вас, принца Наримаро. И неудивительно, что влюблённая в Юки фрейлина повторяла с его голоса слова неприязни и презрения: «Пустышка, лепёшка без начинки, ни подлинной храбрости, ни талантов…» Это не она так думала, это слова её любовника, и они как нельзя лучше подходят Юки Ацуёси.

— Ну, а Митико? Он тоже стал её любовником?

— Не знаю, но, наверное, Юки просто пытался обольстить её, и ему едва ли мешало, что фрейлина лишена привлекательности. Мы видим, что его отношения с женщинами были разными: обыкновенная, ни к чему не обязывающая связь с фрейлиной Харуко, отношения с Ванако, влюблённой в него, для которой он был единственным мужчиной, и попытка интрижки с Митико, абсолютно ему не нужной. Что он искал в этих связях? Возможно, в нём самом уже разлагалась душа. Ведь именно в это время Юки пишет пьесу «Душа умершего поэта». Он сам уже воспринимал себя мертвецом, чьей душой завладела лиса.

Принц Наримаро спросил:

— Но почему после первого убийства в ту же ночь он пошёл в Павильон Глициний?

— Полагаю, что к ночи после первого убийства Юки уже окончательно пришёл в себя и понял, что убийство Харуко не освободило его от душащего морока. Однако в душе его что-то сдвинулось. Теперь лис искушения обернулся старым матерым волком с вздыбленной шерстью, который не может остановиться, не захлебнувшись чёрной кровью. Всё исчезло, в глазах его пылал лишь пурпурный лисий цветок Хиганбана, цветок мертвецов, взращённый на человеческой крови. Юки усилился. Он почувствовал, что теперь сам может распоряжаться чужими жизнями. И чем больше он убьёт, подумал он, тем сильней станет. Демон Тамамо-но Маэ убивает всех женщин на своём пути и со смертью каждой становится всё сильнее… И Юки пошёл убивать.

— То есть он… совсем обезумел?

— Я думаю, несчастный находился словно в трёх мирах: реальном мире фактов, где он — секретарь ведомства церемоний Юки Ацуёси, ещё — в мире лисьего морока с его неутолённой и неутоляемой страстью к Хисогаве-но Хироко, и мире его собственных пьес и фантазий. Понятно, что один мир то и дело наплывал на другой и смыкался с третьим. Во время допроса перед нами ещё стоял секретарь Юки Ацуёси, умело скрывая за ужимками поэта и драматурга окровавленную волчью пасть. Однако время не ждёт, Фудзивара-сама. Нужно немедленно задержать его.

— Легко сказать, — мрачно скривился Наримаро. — Через полчаса состоится премьера его спектакля в императорском театре. У Юки Ацуёси — главная роль.

— Какая пьеса?

— Этот самый «Лисий морок». Мой человек из Палаты Цензоров читал его пьесу и допустил к постановке. Да я и сам бездумно пропустил бы эту глупую сказочку. Если бы только я мог предположить!.. Но сейчас Юки некем заменить. Однако я распоряжусь, и охрана арестует его сразу после спектакля.

Принц исчез.

— Брат чувствует себя не в своей тарелке, — невесело улыбнулась Цунэко. — Он, похоже, совсем не ожидал, что его шутка так обернётся. Знаешь, однажды в детстве, когда я сильно разбаловалась, отец сказал, что из-за такой шалуньи, как я, Лунный заяц убежит с Луны, и она погаснет. Я ушла в спальню и вдруг увидела, что луна наполовину почернела. Стало так страшно! Из-за моих шалостей люди остались без луны! Я отчаянно заплакала. Вошёл отец. «Я буду послушной» — рыдала я, и отец сказал: «Посмотри в окно». Чёрный диск снова желтел в небе. Я поняла, что Заяц простил меня и вернулся. И долго потом боялась шалить.

— Над тобой жестоко пошутили…

— Над этим беднягой, выходит, тоже. Но зачем Юки заглядывал в мою спальню?

— Он был уже невменяем и просто жаждал убивать — ведь первое убийство опьянило его восторгом. Второе и третье — тоже. И он бы не остановился перед четвёртым.

— И ты понял это о нём — за несколько часов, и лишь по рассказам братца и пьесам самого Ацуёси?

— Конечно, — улыбнулся Тодо. — Не вижу здесь ничего сложного. Один человек всегда может понять другого. Если захочет. Я — хочу.

— Я начинаю бояться тебя, лис Корё. Мне кажется, ты удивил даже Наримаро. И он, и я знали Юки Ацуёси годы, но ты сумел проникнуть в его душу так пугающе глубоко…

Тодо рассмеялся.

— Половина моих выводов, лишь догадки. Я — всего лишь самый обычный Домашний кот, — ответил он, притянув её к себе, — который любит сидеть у тёплой жаровни со своей кошечкой.

Вместо ответа Цунэко ласково погладила его по щеке.

— Но как быть с представлением? Там будет микадо, и мы тоже должны присутствовать. Ты можешь посидеть на нашей семейной театральной веранде.

— Посмотреть на убийцу-актёра? Пожалуй. Я такого доселе не видел.

На самом же деле Тодо хотел увидеть не игру Ацуёси, а его арест. Хотел убедиться, что этот несчастный, обезумевший человек не сможет больше никого убить.