Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2020 by Linda Scott

All rights reserved.

Published by arrangement with Andrew Nurnberg Literary Agency.

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. БФ «Нужна помощь», 2022

THE DOUBLE X ECONOMY

Издано с разрешения FABER AND FABER LIMITED при содействии Andrew Nurnberg Associates International Ltd. c/o Andrew Nurnberg Literary Agency

На русском языке публикуется впервые

Фотография на обложке предоставлена Центром имени Вс. Мейерхольда. Фото с перформанса «Родина», автор Маргарита Денисова

Наш автомобиль мчал по неосвещенным улицам Аккры, а сердце у меня бешено колотилось. Водитель пояснял сцены, мимо которых мы проносились, и его голос был полон гнева и скорби.

Вокруг, словно тени, двигались сотни бездомных девочек-подростков. Некоторым, полуобнаженным, некуда было приткнуться, и они мылись прямо из ведра. Другие спали, сбившись в кучу. «Бежали из деревни, – говорил водитель. – Родители продали бы их в жены незнакомцу, и им пришлось бы днем работать как животным, а ночью ему отдаваться. Они думали, что в городе их ждет лучшая доля». У многих были округлившиеся животики или младенцы на руках. «Изнасилования в деревнях – обычное дело, но здесь ничуть не безопаснее. У нас целое поколение с самого рождения растет на улице, – с болью продолжал шофер. – Они так и не узнают ни семьи, ни общины. Как им научиться отличать добро от зла? Что будет с Ганой, когда эти дети вырастут?»

Многие девушки работали на рынке и таскали за покупателями товары в корзинах на голове. Кто-то скатывался в проституцию. Некоторые попадали в лапы работорговцев: этот поистине древний кошмар до сих пор расходится из Западной Африки огромными кругами, питая криминальный мир планеты.

Когда я оказалась в вестибюле гостиницы, у меня было такое чувство, что я вернулась из другого измерения. Я отнюдь не новичок и давно работаю с беднейшими слоями общества напрямую, но картины, увиденные мной в ту первую ночь в Гане, стали настоящим потрясением.

В тот день я прилетела в эту страну, чтобы дать старт многообещающему проекту. Наша команда из Оксфорда собиралась проверить одну идею, чтобы удержать деревенских девочек в школе. Вроде предложение было очень простым – раздавать бесплатные прокладки, – но его, безусловно, стоило попробовать. Было уже известно, что если девочки оканчивают среднюю школу, то экономика бедных стран получает мощный толчок: образованные женщины увеличивают и объем, и качество рабочей силы и тем самым стимулируют развитие. Они позже рожают первого ребенка и, следовательно, имеют меньше детей в целом, замедляя головокружительные темпы роста населения. Своих детей образованные женщины воспитывают иначе и стремятся, чтобы те окончили школу, хорошо питались, получали медицинскую помощь. Эти матери становятся тормозом для засосавшего Африку порочного круга нищеты.

Однако тем вечером я встретила человека, который показал мне, что происходит, если сила, вырвавшая девочку из школы, заставляет ее бежать из родных мест. Этот отчаянный рывок порождает ведущую ко дну спираль, которая поколениями сеет опасности и страдания по всему региону. Я знала, что эта разрушительная сила расходится и по миру и приносит насилие и нестабильность в другие страны: торговля людьми – одна из самых прибыльных сфер деятельности для международных преступников. То, что я пережила тем вечером, навсегда изменило мое восприятие собственной работы. Я осознала, насколько она неотложная, и с тех пор никогда не теряю этого ощущения.

Равное отношение к женщинам в экономике – хотя в это и сложно поверить – положит конец одному из самых затратных мировых пороков и принесет всеобщее процветание. В этом заключается центральное послание книги, которую вы держите в руках. На ее страницах я расскажу еще не одну историю, подобную этой, из теней Аккры. Я буду опираться на личный опыт работы в африканских деревнях и трущобах Азии, а также в лондонских советах директоров и американских университетах. Вы увидите, что повсюду – даже в таких непохожих местах – действует один и тот же механизм экономического исключения и что его последствия негативны всегда.

Начавшийся в 2005 году и небывалый до того момента поток данных показывает следующее: в разных странах мира для экономического неравенства, связанного с женщинами, существует особый паттерн с характерными и одинаковыми везде механизмами. Барьеры на пути вовлечения женщин в экономику повсеместно не сводятся лишь к работе и зарплате, а охватывают также права собственности, капиталы, кредит и рынки. Экономические препоны вкупе с традиционными культурными ограничениями – такими как отсутствие свободы передвижения, уязвимость в репродуктивной сфере и постоянная угроза насилия – формируют уникальную для женщин теневую экономику, которую я называю «женской экономикой».

Если мировое сообщество устранит экономические препятствия, с которыми сталкиваются женщины, настанет эра мира и процветания, равной которой не было в истории. В последнее десятилетие зародилось движение за расширение женских экономических возможностей, которое ставит своей целью именно это – убрать барьеры. Пусть пока и немногочисленное, оно уже достигло глобальных масштабов и начало сотрудничать с самыми влиятельными мировыми институтами: национальными правительствами, международными агентствами, крупными фондами, благотворительными и религиозными организациями, многонациональными корпорациями.

Я стояла у самых истоков этого движения. Начинала с исследований возможных подходов к предоставлению женщинам финансовой независимости. Сначала я работала в сельской местности, в частности в Африке, и тестировала как собственные, так и чужие идеи. У меня была возможность напрямую взаимодействовать с женщинами в разных странах и при разных обстоятельствах. Помимо этого, я проводила Power Shift Forum for Women in World Economy – ежегодное мероприятие для специалистов по расширению экономических возможностей женщин, где можно было поделиться своими наработками. В 2015 году я сместила акценты. Как и раньше, я провожу исследования в отдаленных районах, но теперь еще приезжаю и в мировые столицы, где участвую в политических дискуссиях о внедрении глобальных реформ.

То, что я вижу, зачастую приводит меня в отчаяние. Министры финансов, те, кто стоит у руля мировой экономики, склонны относиться к борцам за права женщин как к женским приспешникам, сводя их усилия на нет. Азиатско-Тихоокеанское экономическое сотрудничество (АТЭС) и «Большая двадцатка» (G20) могут устроить какую-нибудь женскую неделю, создать рабочую группу и даже вставить фразу про женщин в коммюнике, но в их программах не найдется места для нужд половины их собственных сограждан. Они предпочитают отмахиваться, не желая знать, почему исключение женщин вредно для экономики и как учет их интересов при формировании национального бюджета может привести к тому самому росту, которого они так отчаянно желают. Они задвигают женскую экономику на второй план лишь из-за собственных предубеждений – и ничего более за этим не стоит.

Именно поэтому нам нужны вы. Работая над этой книгой, я надеялась привлечь к делу расширения экономических прав и возможностей женщин множество новых голосов, рук и умов. Действия, которые я предлагаю, конкретны, разумны и эффективны. Я приглашаю вас к сотрудничеству вне зависимости от вашей сексуальной и гендерной принадлежности, расы и происхождения, от того, работаете вы на заводе, в офисе, на ферме, дома или в интернете. Каждый раз, когда я буду писать «Мы должны это сделать…» или «Мы можем сделать вывод, что…», я имею в виду всех нас.

Почему же мы обратились к изучению такого рода теневой экономики только сейчас? И тут мы сталкиваемся с двумя препятствиями: отсутствие данных и стереотипы в восприятии систем обмена. Измерения в экономике сосредоточены на денежном обмене, однако женский экономический вклад – например, домашнее производство и крестьянский труд – в значительной мере не связан с денежной компенсацией. Кроме того, минимальной единицей, на уровне которой обычно регистрируют данные, являются домохозяйства, а там доходы женщин, как правило, приписывают мужчине – главе семейства. Уже этих двух причин вполне достаточно, чтобы наши системы не выявляли женскую экономическую активность.

Но еще хуже то, что различные институты – от университетов до правительств – как правило, не собирают и не анализируют данные с разбивкой по полу. Во времена движения за права женщин в 1970-х годах в науке работали главным образом мужчины, и в результате фактор женского участия не становился проблемой ни одной из дисциплин. Однако за последние пятьдесят лет число женщин-ученых выросло, они стали заметнее, и одна дисциплина за другой – история, антропология, психология, социобиология, археология, медицина, биология и еще очень многие – преобразились благодаря простому вопросу: «А как насчет женщин?» Тем не менее целый ряд областей эта волна интеллектуальных изменений не затронула, и экономика – одна из них. Этого пока не произошло во многом из-за отсутствия последовательных гендерных данных: невозможно систематически сравнивать благополучие не только здесь и там, но даже сейчас и тогда.

Однако самое большое препятствие – глубокое презрение экономистов к женщинам. Именно оно мешает им взяться за этот вопрос. Тех, кто управляет шестеренками национальных экономик, готовили по программам PhD на экономических кафедрах университетов и учили воспринимать экономику как бесстрастную машину, работающую намного выше уровня, на котором возникают проблемы вроде гендерного исключения. В тех же университетах экономисты научаются преуменьшать роль женщин как класса.

Предубеждение экономистов-мужчин в отношении женщин недавно стало темой эссе, опубликованных в The New York Times, The Washington Post, Financial Times и The Economist. Внимание прессы привлекло исследование, которое выявило и описало с шокирующими подробностями, как экономисты говорят о женщинах в частных беседах. Авторы проанализировали миллионы постов в одной дискуссионной группе в интернете, где студенты и преподаватели экономики сплетничали о своих коллегах, и сравнили, как они высказываются о мужчинах и женщинах, когда их никто не контролирует. Оказалось, что в отношении коллег-женщин самыми частотными были слова «горячая», «лесбиянка», «сексизм», «сиськи», «анал», «жениться», «феминаци», «шлюха», «секси», «влагалище», «буфера», «беременная», «беременность», «милашка», «свадьба», «мастурбация», «шикарная», «похотливая», «влюбиться», «красавица», «секретарша», «бросить», «шопинг», «свидание», «благотворительность», «намерения», «сексуальная», «старомодная» и «проститутка». В отношении мужчин звучали слова «математик», «ставки», «советник», «учебник», «мотивированный», «Уортонская школа бизнеса», «цели», «Нобелевская премия» и «философ». Женщины-экономисты в разговорах с журналистами подтверждали, что эта выборка вполне отражает то пренебрежение, которое более старшие экономисты прививают своим более молодым коллегам[1].

В университетах по всему миру экономика как наука – область с выраженным преобладанием мужчин. Причем более значительным, чем в естественных науках, технологиях, инженерии и математике. Хотя в науке в целом количество женщин растет и в некоторых странах – например, в США – они уже получают больше половины степеней PhD, в экономике докторантов женского пола менее трети[2]. Ситуация не меняется десятилетиями, и экономисты не видят проблем в гендерном составе своих рядов. «В большинстве дисциплин принято считать, что разнообразие хорошо само по себе, – поясняет экономист Шелли Лундберг. – Экономический мейнстрим склонен отвергать такой подход, это отражает веру этих людей в то, что отсутствие разнообразия – порождение эффективного рынка. Экономисты гораздо чаще считают, что если в какой-то области женщин мало, то дело наверняка в том, что они не слишком в ней заинтересованы или не очень продуктивны»[3].

Этическая культура экономических кафедр, однако, подталкивает к совсем другому объяснению. Сорок восемь процентов женщин-профессоров экономики признаются, что испытывают на работе дискриминацию по половому признаку. Существует всепроникающая атмосфера травли. Очень показательны в этом отношении презентации по результатам экономических исследований, которые должны проводить новые сотрудники, молодые преподаватели и докторанты: на них коллеги-мужчины пытаются «пригвоздить выступающего к доске» недружелюбным анализом. Сорок шесть процентов женщин признаются, что на конференциях стараются избегать ответов на вопросы и изложения собственных идей из опасений, что к ним отнесутся предвзято. В 2018 году Американская экономическая ассоциация признала, что мизогиния в этой сфере привела к «неприемлемому поведению, которое продолжается из-за молчаливой терпимости». Лиа Бустан, экономист из Принстона, говорит, что преподаватели экономики воспринимают женщин как низший класс и считают их приход в эту дисциплину угрозой для своего статуса. Эти ученые запугивают коллег-женщин в надежде, что те уйдут, а их собственный престиж не пострадает[4].

Экономика как дисциплина оказывает огромное влияние на общество, поскольку к ней за экспертной оценкой обращаются правительства. «Если системные гендерные предрассудки искажают восприятие в этой области, – писал The Economist, – это отражается на лицах, принимающих решения, и любых других людях, которые обращаются к ученым-экономистам за анализом, советом и, в сущности, за мудростью»[5]. Предрассудки профессуры по отношению к реальным женщинам выливаются в негативное отношение к теме женщин в экономике, из-за чего женской экономике становится сложно завоевать себе место в глобальной повестке.

Помимо всего, внушительным барьером является сама философия подобной бескомпромиссной позиции. Первый ее принцип гласит, что экономика строится на коллективных действиях рациональных, информированных людей, которые ведут себя независимо и свободно принимают решения в собственных интересах. Считается, что такая экономика, если предоставить ее самой себе, будет порождать оптимальные результаты для всех и каждого – какой бы несправедливой ситуация ни казалась, – будто бы направляемая пресловутой «невидимой рукой рынка» Адама Смита. Если кто-то не получил преимуществ от этого экономического волшебства, ему либо чего-то не хватает от природы, либо он сам предпочитает пребывать в таком неблагоприятном положении.

Женской экономике приходится бороться с условиями, которые настолько противоречат этим базовым предпосылкам, что подрывают философию как таковую. Как мы еще увидим в этой книге, у женщин как группы резко сужено число вариантов: от них активно скрывают важную информацию и наказывают за проявление чего-то похожего на собственные интересы. Когда речь заходит об экономических решениях, женщины вообще редко действуют независимо. Вернее будет сказать, что их часто заставляют действовать иррационально – вопреки их собственным интересам. Женщинам приходится бороться не просто с неравными экономическими результатами, а с исключением из экономики, и для осмысления этого обстоятельства у «мрачной науки» даже нет инструментов. Единственное объяснение, которое может предложить господствующая философия, заключается в том, что a) женщины хуже в экономической деятельности любого рода из-за биологических особенностей либо б) они сами хотят быть в менее привилегированном положении во всех странах и всех сферах мировой экономики, – предположение, отдающее как фанатизмом, так и предвзятостью. Очевидно, что даже на самом глубинном уровне экономическая философия глобального рынка неспособна учесть половину мирового населения. Как предупреждает женщина-экономист в статье Financial Times, «когда экономическими исследованиями и политическим консультированием занимаются в основном мужчины, это так же плохо, как проверять лекарства в основном на мужчинах. Результаты не будут валидны как минимум у половины населения»[6].

Ригидность академических кругов привела к тому, что анализом данных, очертивших профиль женской экономики, занялись не университеты, а группы по гендерным вопросам в крупных международных агентствах. В начале этого века такие авторитетные организации, как Программа развития ООН и Всемирный экономический форум, начали сопоставлять параметры, отражающие положение женщин (образование, трудоустройство, представленность в руководстве, состояние здоровья, юридические права), с данными об эффективности национальных экономик[7]. Учитывая базовые посылки всем-знакомой-экономии, они были весьма удивлены бросающейся в глаза позитивной корреляцией между равноправием мужчин и женщин и жизнеспособностью национальных экономик (рис. 1). Там, где гендерное равенство было на высоком уровне, национальный доход и уровень жизни также был высок. Там, где с гендерным равенством были проблемы, страна не могла выбраться из нищеты и конфликтов.

Экономические возможности женщин и национальная конкурентоспособность

Экономические возможности женщин и ВВП

Рис. 1. Точки на обоих графиках показывают связь индекса экономических возможностей женщин с готовностью экономики расти (сверху) и валовым внутренним продуктом (снизу). На каждом графике примерно сотня стран – все, для которых имеются данные. Направление точек вправо вверх на верхнем графике говорит о том, что большая экономическая свобода женщин положительно влияет на национальную конкурентоспособность, что отражает готовность страны к развитию. Внизу представлена аналогичная связь между ВВП на душу населения и расширением экономических возможностей женщин. В совокупности эти графики демонстрируют состояние «до» и «после» повышения ВВП и подразумевают, что свобода женщин положительно сказывается на национальном богатстве. Другие данные подтверждают этот вывод.

Источники: ВВП по паритету покупательной способности – база данных Всемирного банка, индекс экономических возможностей женщин – Economist Intelligence Unit, индекс национальной конкурентоспособности – Всемирный экономический форум.

Первая реакция не заставила себя ждать: «Конечно, в бедных странах мужчинам приходится доминировать, потому что там надо заботиться о выживании. В богатых странах больше комфорта, поэтому можно себе позволить дать женщинам больше свободы»[8]. Однако никаких доказательств того, что мужское преобладание необходимо для выживания, нет. Более того, теперь можно достаточно уверенно говорить, что чрезмерное доминирование мужчин является дестабилизирующим фактором и уменьшает шансы выжить, чему немало способствует его более высокая конфликтогенность. Тем не менее «очевидное» объяснение, будто равенство полов – это роскошь, а власть мужчин каким-то образом повышает благополучие населения, соответствовало расхожим представлениям, и до поры до времени его принимали как должное.

Ежегодный отчет Всемирного экономического форума Global Gender Gap Report 2006 года позволил взглянуть на экономику полов по-другому. Из него следовало, что участие женщин в национальных экономиках на равных правах стимулирует рост, а без их справедливой интеграции страны стагнируют. Вывод напрашивался сам собой: дело не в том, что богатые страны могут позволить себе освободить женщин, а в том, что освобождение женщин делает их богатыми. Таким образом, решением для бедных стран было бы взять пример с богатых и позаботиться о равенстве полов.

Еще больше данных предоставляют теперь и Международный валютный фонд, Всемирный банк, ЮНИСЕФ и ряд глобальных мозговых центров[9]. К 2018 году собранные материалы в совокупности позволили доказать, что гендерное равенство положительно отражается на богатстве страны и всеобщем благосостоянии, а монополия мужчин оказывает негативное воздействие на экономику. В тот же период менее масштабные практические исследования – такие, например, как наше в Гане – помогли изучить механизмы, которые приводят к неравенству полов, и подобрать эффективные подходы к устранению ограничений женского участия. В конечном счете понимание роли женщин в экономике изменилось радикальным образом.

Женскую экономику можно представить как аналог подпольной экономики, экономики фриланса, информационной экономики, неформальной экономики. Каждая из них – заметный элемент мировой системы, но ни одна не является в полной мере независимой. Каждая оказывает воздействие на глобальную экономику и будет играть роль в ее будущем – к лучшему или к худшему. В женской экономике есть свои подходы к ведению бизнеса, а также типичные продукты и услуги. Хотя многие предпочитают ее не замечать – как и подпольную экономику, – у женской экономики есть свое прошлое, и она будет влиять на будущее. Цель движения за расширение экономических возможностей женщин заключается в том, чтобы это будущее было лучше, а не хуже.

Когда наше движение только начиналось, мы представляли женскую экономику как фактор, стимулирующий экономическое развитие. Эта стратегия нравилась аудитории – в основном экономистам и министрам финансов, которых интересовал рост и совершенно не трогали ссылки на социальную справедливость. Со временем мы начали показывать направление и масштабы последствий интеграции женщин (и ее отсутствия) на примере ВВП, поэтому я буду использовать этот показатель. Но при этом необходимо отметить, что я не говорю о предоставлении женщинам равных прав исключительно ради экономического развития: стремление к росту любой ценой характерно как раз для патриархальных экономических систем и не должно быть нашей главной целью.

Числа показывают, что женская экономика огромна: экономисты не замечают ее только из-за твердолобого нежелания ее видеть. Для иллюстрации: страна с экономикой размером с американскую женскую экономику могла бы претендовать на место в «Большой семерке». Уже сейчас женщины создают около сорока процентов мирового ВВП, и недалек тот час, когда их вклад сравнится с мужским. Женщины вносят почти пятьдесят процентов в объем мирового сельскохозяйственного производства. Женщины – это половина нашего вида, половина национального дохода и половина снабжения продовольствием. И тем не менее экономисты и те, кто принимает решения в политике, относятся к ним как к статистам[10].

Помимо всего, женская экономика – самый надежный источник экономического роста. В 1970-х годах женщины массово вышли на рынок труда в Северной Америке и Западной Европе, что вызвало экономический подъем, который сделал эти страны моторами современного мирового прогресса. Способность работающих женщин создавать процветание доказывают данные из ста шестидесяти трех стран[11]. Мужчины повсеместно являются краеугольным камнем экономики, практически все они работают, причем более-менее постоянно. Они уже достигли максимума и, следовательно, не смогут обеспечить развитие, если только не произойдет революция в производительности труда. Женщины, напротив, зачастую остаются нетронутым или недостаточно используемым ресурсом, привлечение которого заставит экономику расти. Данные свидетельствуют, что эффект от этого является дополняющим: вопреки опасениям, новый тренд не приводит к тому, что мужчины теряют работу. Мнение, будто интеграция женщин в экономику – это игра с нулевой суммой, то есть что один пол выигрывает за счет другого, – на поверку оказывается ошибочным.

Расширение экономических возможностей женщин не только помогает странам процветать, но и улучшает социальную среду. Кстати, верно и обратное: там, где женщины закабалены, страдают все. Для беднейших, наиболее нестабильных стран характерны самые плохие показатели гендерного равенства; там экономическое исключение женщин оказывает разрушительное воздействие на все сферы жизни, мешая выбраться из нищеты и способствуя насилию, голоду, пренебрежению детьми, растрате ресурсов, рабству и конфликтам. Вредные последствия тотального мужского доминирования в этих обществах ощущает вся планета.

Расширение возможностей женщин теперь можно считать доказанной стратегией борьбы против страданий. «Исследование за исследованием показывают нам, что нет более эффективного инструмента, чем расширение прав женщин, – писал в 2007 году генеральный секретарь ООН Кофи Аннан во вступительном слове к отчету ЮНИСЕФ “Положение детей в мире”. – Никакая другая политика не повышает экономическую производительность и не снижает детскую и материнскую смертность с такой вероятностью. Никакая другая политика не является таким верным средством улучшить питание и способствовать здоровью, в том числе профилактике ВИЧ/СПИД. Никакая другая политика не является столь мощным средством повысить шансы следующего поколения получить образование»[12]. Однако, несмотря на доказанную способность экономически равноправных женщин облегчить положение бедных стран, женщины получают лишь мизерную долю международной помощи.

По всей планете за исключение женской экономики приходится дорого расплачиваться упущенными возможностями. Например, неумение богатых стран инвестировать в уход за детьми вынуждает миллионы женщин, которые предпочли бы полноценно работать, переходить на неполную ставку или увольняться и тем самым уменьшает ВВП на миллиарды долларов. Этот «штраф за материнство», с одной стороны, – крупнейший фактор гендерного неравенства в оплате труда, которое, по оценке Всемирного банка, стоит международной экономике 160 триллионов долларов США ежегодно[13]. С другой – это удар по женской экономике за выполнение одной из ее важнейших задач: создание человеческого капитала.

Образованное, здоровое население – ресурс, ценность которого для современной экономики сложно переоценить. На Западе, однако, детей все больше стали рассматривать не как общественный актив, а как личную роскошь. Родителям приходится самим вкладывать в детей силы и средства до тех пор, пока те не начнут себя содержать. К тому же они редко рассчитывают на экономическую помощь от подросших отпрысков, поэтому воспитание последних воспринимается не как инвестиция, а как разновидность потребления. Наверное, именно поэтому жители богатых стран забыли о том, как важно каждое подрастающее поколение для своих предшественников: всем нам приходится полагаться на чужих детей, которые работают пожарными, полицейскими, строителями, не говоря уже об учителях, врачах, музыкантах и библиотекарях – они делают нашу жизнь безопаснее и отраднее.

Женская экономика закладывает фундамент позитивного будущего благодаря разумным расходам на семью и сообщество. Повсеместно бытует мнение, будто мужчины – рациональные и ответственные потребители, а женщины легкомысленно транжирят деньги на одежду и косметику, но данные свидетельствуют, что такое убеждение – плод неприкрытой гендерной идеологии. Вместо того чтобы делиться со своими семьями и инвестировать в образование детей, мужчины предпочитают тратиться на потакание своим слабостям, а зачастую и порокам: алкоголю, курению, азартным играм, проституции и покупке оружия. Напротив, женщины как группа в первую очередь заботятся о семьях – особенно детях – и своей общине. В отчете Института глобальных рынков Goldman Sachs говорится, что для создания среднего класса, обеспечивающего стабильность любой рыночной экономики, страны БРИК (Бразилия, Россия, Индия и Китай) и страны Next 11 (Бангладеш, Египет, Индонезия, Иран, Мексика, Нигерия, Пакистан, Филиппины, Турция, Южная Корея и Вьетнам) должны добиться гендерного равенства. По мнению Goldman Sachs, средний класс формируют именно денежные расходы женщин на повышение благосостояния домохозяйства: питание, образование, медицинскую помощь, одежду, заботу о детях и товары длительного пользования[14]. Исследования раз за разом демонстрируют, что даже в самых бедных регионах предоставление женщинам экономических возможностей повышает расходы на образование, питание и медицинскую помощь, тем самым укрепляя страну.

Несмотря на ключевую роль женщин в нашем материальном благополучии, женскую экономику стабильно недооценивают. Повсеместно бытует убеждение, что женщинам просто меньше положено. Это проявляется, например, в равенстве платы за аналогичную работу[15]. Всемирный экономический форум – организация, которая каждый год собирает данные на эту тему, – провела «обзор мнения руководителей» – опрос менеджеров в ста тридцати двух странах. Респондентов спрашивали: «В какой степени в вашей стране женщинам платят столько же, сколько мужчинам, за ту же работу»? Сумма ответов – не прямое указание на фактические зарплаты, а оценка принятой в данной стране практики: сколько женщинам платят традиционно и, как подразумевается, справедливо. На рис. 2 вы можете убедиться, что в мире нет страны, где обоим полам принято было бы платить за ту же работу одинаково. Считается, что женщины – чем бы они ни занимались – заслуживают получить около шестидесяти пяти процентов того, что дают мужчинам. Этот предрассудок ставит женщин в подчиненное положение во всех сферах экономики.

Равенство платы за аналогичную работу, 2018 г.

Рис. 2. Неравенство в оплате труда выражено как процент от мужской зарплаты, которую женщины получают за такую же или аналогичную работу. Черной линией обозначен уровень, при котором женщинам и мужчинам платили бы одинаково. Как легко заметить, ни в одной стране мира женщинам не принято платить за ту же работу столько же. Страны расположены в порядке латинского алфавита, начиная с Албании и заканчивая Венесуэлой.

Источник: Всемирный экономический форум, The Global Gender Gap Report, 2018.

Во всех видах деятельности, во всех отраслях вне зависимости от профессии и во всех странах женщинам платят меньше, чем мужчинам. К этому выводу приводит любой источник информации об оплате труда независимо от метода сбора данных, и другой результат можно получить лишь с помощью целенаправленных подтасовок. К сожалению, многие апологеты мужского доминирования именно этим и занимаются, чтобы иметь возможность продвигать мем, будто «гендерное неравенство зарплат – фикция». Эти тролли манипулируют данными, игнорируя явно зависящие от пола факторы – особенно влияние работы по дому и ухода за детьми на женскую карьеру, – а потом торжествующе заявляют, что никакой гендерной дискриминации не существует.

На самом деле центральный вопрос женской экономики – бремя прислуживания. Так называемые «домашние обязанности» наказывают работающих женщин и повышают их личные экономические риски. Женщины в любой стране суммарно работают столько же, сколько мужчины (а то и больше), но из-за дополнительной неоплачиваемой работы по дому у них остается меньше часов на оплачиваемую работу и досуг. Мужчины имеют возможность больше работать за деньги – и получать за это экономические преимущества – только потому, что дома им служат женщины.

Межнациональные сравнения показывают цену такого компромисса для женщин и государств. На рис. 3 на стр. 28 видно, что приход женщин на рабочие места привел к росту ВВП на душу населения в богатых странах, например в Швеции, Соединенных Штатах и Великобритании, – везде, где число трудящихся женщин и мужчин приблизительно равное. Но и в этих странах женщины продолжают выполнять больше работы по дому – в Швеции на тридцать процентов, в Великобритании почти в два раза, – и из-за этого оплачиваемых рабочих часов у них меньше. Вывод: женщины и мужчины суммарно работают равное время, но мужчинам за большую часть этого времени платят, а женщинам нет. В Мексике, Турции и Индии женщины трудоустроены реже, и, следовательно, у этих стран ниже ВВП: оставить женщин дома – значит потерять ценные возможности. Женщины выполняют там от трех до семи раз больше домашней работы, чем мужчины. В Турции и Индии это бремя так велико, что суммарно женщинам ежедневно приходится трудиться на час-два дольше, чем мужчинам: муж уже смотрит телевизор, а жена все еще драит шваброй полы.

Оплачиваемая и неоплачиваемая работа в зависимости от пола

Рис. 3. Процент работающих женщин в этой таблице уменьшается сверху вниз, в целом соответствуя ВВП на душу населения: это показывает связь между женским трудоустройством и национальным богатством. В третьем столбце показана доля времени, которую женщины тратят на неоплачиваемую работу по сравнению с мужчинами. Четвертый столбец отражает совокупную продолжительность женского труда – оплачиваемого и неоплачиваемого – по сравнению с мужским. В пятом столбце приведено положение страны в рейтинге экономического участия и возможностей Всемирного экономического форума. Чем больше работы по дому выполняют женщины, тем меньше у них возможностей.

Источники: трудоустройство и положение в рейтинге экономического участия и возможностей – Всемирный экономический форум, Отчет о глобальном гендерном разрыве, 2017 г.; ВВП на душу населения – CIA, World Factbook, 2017 г.; распределение времени – база данных Организации экономического сотрудничества и развития, доступ 2 ноября 2018 г.

Экономическая жизнеспособность женщин тем самым обратно пропорциональна их положению дома: чем больше они загружены домашней работой, тем меньше у них экономических возможностей. Кроме того, необходимость прислуживать причиняет им непропорциональные убытки и риски. Считается, как правило, что амбиции мужа стоят на первом месте. Практически всегда именно женщина после рождения детей увольняется или переходит на неполную ставку: ее карьера топчется на месте или идет прахом, а свою мужчина тем временем продолжает развивать. Нередко женщинам приходится отказываться от повышения из-за отказов мужей переезжать, хотя их переезд вслед за мужьями обычно само собой разумеется. Женские обязанности неизбежно приводят к более низкой оплате и меньшему карьерному росту, но и это еще не все. Если пара разводится или муж умирает, женщина с детьми начинает испытывать экономические трудности и часто скатывается в нищету. Из-за всех этих неблагоприятных факторов пенсии и сбережения у женщин в итоге существенно скромнее, чем у мужчин, и в старшем возрасте они чаще оказываются беднее, становясь обузой для своих семей и государства[16].

Работа, которую женщины выполняют дома, важна для функционирования экономической системы, однако ее ценность не измеряют, так как показателем экономической активности принято считать исключительно деньги. К сожалению, из-за этого допущения часть экономистов склонна обесценивать этот труд. Именно поэтому экономисты – сторонники феминизма и борцы за экономическое равноправие женщин ставят своей целью заставить чиновников и экспертов измерять эту неоплачиваемую работу количественно и учитывать ее в своих моделях.

Женская экономика никогда не пользовалась той долей богатства, которую она помогает создавать, во многом из-за того, что женщины не были равноправными хозяевами семейных активов. В мировом масштабе женщины составляют менее двадцати процентов землевладельцев. Поскольку долгое время именно земля была для общества главным вместилищем состояния – а владеть ей почти всегда имели право только мужчины, – женщины сегодня повсеместно имеют гораздо меньше капитала. Общее состояние, принадлежащее женщинам, растет, и некоторые из них обогащаются, однако как группа они по-прежнему не получают справедливой доли[17].

Еще одна причина, из-за которой женщины сегодня менее богаты, заключается в том, что у них нет ни возможности хранить деньги безопасно и конфиденциально, ни возможности их инвестировать. Женская экономика веками была отгорожена от финансовой системы: женщины завоевали право иметь банковские счета и кредитные карточки на свое имя лишь в 1970-х годах и только в странах Запада. Сегодня за те же права борются женщины развивающихся стран. К сожалению, неуважение к женщинам – по-прежнему не редкость в сфере финансов, даже если предупредительность и внимание приносят выгоду. Банкиры цепляются за любую отговорку: инвестировать в женщин рискованно, у них на уме одни дети, а не бизнес, как клиенты они неприбыльные и так далее. Все эти унизительные для женщин заявления финансового сектора не следует принимать всерьез: эти организации не ведут учет по половому признаку, и их взгляды основаны не на доказательствах, а на стереотипах[18]. Они буквально ничего не смыслят в том, о чем говорят.

В мире, где так любят хвалиться открытым обменом и свободой торговли, женской экономике при входе на рынок постоянно приходится бороться с гендерными препятствиями. Гильдии, профсоюзы, кооперативы и отделы маркетинга на Западе были закрыты для женщин еще в недавнем прошлом – а в других частях света это верно и поныне. На уровне глобального обмена, где рынки и прибыли очень велики, женщин исключают почти тотально. Их крайне мало в международной торговле, и они почти не получают крупные договоры о закупках от учреждений: в обеих областях мужчины контролируют невероятные девяносто девять процентов бизнеса. При этом, согласно данным Международного валютного фонда, улучшение гендерного баланса в глобальной торговле было бы благоприятным фактором, так как разнообразие повышает устойчивость экономики к спадам и увеличивает ее инновационность[19].

Женскую экономику на рынках сдерживает и ограниченный доступ женщин к производительным ресурсам: им повсеместно сложнее получить оборудование, рабочую силу и материалы для создания и развития предприятий. Клиенты и поставщики уверены, что женщину не грех обмануть, из-за чего при прочих равных конкурировать с мужчинами по прибыли иногда становится невозможно. И хотя корень проблем кроется в системных препятствиях, предпринимательниц потом любят критиковать за более медленные темпы роста: «женщины ничего не смыслят в бизнесе» или «несерьезно относятся к развитию».

Эффективное функционирование рынка подразумевает свободное движение информации. Однако даже в цифровой век доступ к данным у женщин затруднен. В развитых странах они могут воспользоваться интернетом и мобильной связью на равных с мужчинами, но в остальном мире в этой сфере есть большой гендерный разрыв из-за давно устоявшегося обычая держать женщин дома и контролировать их контакты с внешним миром.

Доступ женской экономики к информации всегда был непростым из-за исторических ограничений на женское образование. С момента изобретения письменности и математики общество препятствует женскому образованию. В древних культурах женщинам запрещалось быть грамотными – и даже сегодня взрослые женщины неграмотны чаще, чем любая другая группа населения. На протяжении тысячелетий образование для девочек – если оно вообще существовало – было сосредоточено на домоводстве, а проблемы юриспруденции, медицины, финансов, государственного управления и менеджмента были уделом мальчиков. Вплоть до девятнадцатого века женщин не принимали в университеты, а отдельные дисциплины – прежде всего естественные науки и математика – открылись для них лишь после Второй мировой войны. В 1990-х годах разрыв в этих сферах исчез и достижения стали равными, потому что государство наконец предоставило женщинам полноценный доступ к занятиям высшей математикой[20]. Любые заявления о недостаточных познавательных способностях не имеют под собой никаких научных обоснований: мозг женщин не уступает мужскому – просто мужчины не давали женщинам учиться.

Сегодня впервые в истории мы близки к тому, чтобы женщины сравнялись с мужчинами по образованности – в развитых странах они уже образованны в равной или большей степени, – однако им по-прежнему не дают осознать свой потенциал. Только представьте, в странах «Большой семерки» – Соединенных Штатах, Великобритании, Франции, Германии, Италии, Японии и Канаде – женщины в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти четырех лет имеют на десять процентов большую вероятность получить высшее образование, чем мужчины того же возраста (рис. 4). Хотя доля работающих среди женщин очень высока и они занимают столько же специализированных и технических должностей, требующих высокого уровня подготовки и навыков, карьера у них развивается медленнее, чем следовало бы из их квалификации, и мужчины вдвое чаще занимают руководящие посты в государственном и частном секторе. Отсутствие карьерного роста – одна из причин, почему во всех странах «Большой семерки» заработки женщин составляют всего шестьдесят два процента мужских. Тем временем девушки в этих странах в наше время поступают в высшие учебные заведения почти на двадцать процентов чаще; если не снять барьеры, мешавшие предыдущему поколению, им будет так же тяжело взбираться по карьерной лестнице и на каждом этапе их будут ждать проблемы с трудоустройством.

Женщины как растраченный впустую ресурс в странах «Большой семерки», 2017 г.

Рис. 4. В таблице показано соотношение женщин к мужчинам по ключевым экономическим параметрам. Черная линия обозначает равенство женщин и мужчин: если столбец выше нее, женщины обгоняют мужчин, если ниже – равенство не достигнуто. Если смотреть слева направо, женщины в странах «Большой семерки» на десять процентов опережают мужчин по числу окончивших вузы, их доля в рабочей силе составляет восемьдесят пять процентов мужской, платят им шестьдесят два цента на доллар, они занимают в два с лишним раза меньше руководящих постов, с той же вероятностью работают на должностях, требующих специализированных навыков, и в данный момент поступают в высшие учебные заведения почти на двадцать процентов чаще.

Источник: Всемирный экономический форум, The Global Gender Gap Report, 2017.

Давайте подумаем, на какие средства эти женщины получают образование. В ход идут семейные сбережения, государственные займы и стипендии, дары спонсоров университетам, средства налогоплательщиков. Государства направляют значительные ресурсы, чтобы женщины были образованнее, но при этом используют их таланты недостаточно.

По иронии странам «Большой семерки» грозит перспектива замедления и даже полной остановки экономического роста, и лучшая интеграция женщин решила бы эту проблему. Возрастает и угроза нехватки навыков: новые рабочие места будут требовать высококвалифицированного персонала, взять который будет неоткуда отчасти потому, что «Большая семерка» разбазаривает свои лучшие кадры. Судя по всему, женская экономика – самый бездумно растрачиваемый ресурс на планете.

Не менее важна для национальных экономик и способность гендерного равенства сокращать затраты, мешающие развитию. Например, домашнее насилие: оно тесно связано с гендерным экономическим неравенством в сообществах и крайне дорого обходится государству. Это не только неизмеримые человеческие страдания, но и звонки в полицию и скорую помощь, убежища для женщин, пропущенные рабочие дни, психологическая реабилитация. Все это имеет свою цену, и на ее основе можно вычислить совокупные убытки. В 2014 году Copenhagen Consensus Center оценил, что насилие над женщинами со стороны сожителей обходится мировой экономике в 4,4 триллиона долларов США в год или пять процентов ВВП; чтобы было понятнее, примерно столько же тратится на начальное образование, и это в тридцать раз больше, чем весь мир вкладывает в международную помощь. Поскольку нападения часто происходят на глазах у детей – и мальчики склонны повторять это поведение во взрослом возрасте, – экономическое воздействие будет ощущаться еще очень долго.

В глобальном масштабе это явление распространено неравномерно: насилие со стороны партнера гораздо чаще встречается в бедных, терзаемых конфликтами странах, где с гендерным равенством все очень плохо. В Швеции, например, насилие дома испытали двадцать четыре процента женщин, а в Афганистане – целых восемьдесят семь[21]. Несомненно, даже для Швеции это очень много, но только подумайте, что семьдесят шесть процентов шведов не причиняют своим партнершам вреда и вообще, вероятно, никогда не проявляют насилия, и то же самое можно сказать лишь о тринадцати процентах афганцев. Безусловно, мужчины в целом куда более склонны применять силу, и это всегда дорого обходится. Однако в странах с высоким гендерным равенством меньше насилия всех видов. После окончания Второй мировой войны во всем мире стало меньше даже вооруженных конфликтов между государствами[22].

Сокращение глобального насилия на протяжении последних семидесяти пяти лет в научных кругах и международной политике получило название «долгий мир». Еще в 1940-х годах были основаны такие официальные институции, как Организация Объединенных Наций и Европейский союз, целью которых ставилось поддержание мира и предотвращение повторения ужасов Второй мировой войны – самой кровопролитной в человеческой истории и унесшей пятьдесят восемь миллионов жизней. В этих организациях одним из приоритетов является гендерное равенство. И действительно, эксперты связывают послевоенное снижение международного насилия с тремя главными факторами: расширение международной экономической деятельности, распространение демократии и резкий прогресс в области равенства между мужчинами и женщинами[23].

Чтобы сохранить мир, творцы послевоенного мироустройства хотели переключить экономическую деятельность с военных расходов на международную торговлю. К сожалению, уже к началу 1950-х годов Запад, в ответ на агрессивную позицию Советского Союза, был вынужден вновь начать вооружаться. Говоря об этом, генерал Дуайт Эйзенхауэр, президент Соединенных Штатов, сокрушался:

Каждая произведенная пушка, каждый спущенный на воду боевой корабль, каждая выпущенная ракета в конечном счете означает кражу у тех, кто голоден и недоедает, у замерзающих и раздетых. Вооруженный мир – это не только трата денег. Это растраченный пот рабочих, гений ученых, надежды детей… Это не образ жизни в истинном смысле. Под тучей военной угрозы на железном кресте распято человечество[24].

Несмотря на развитие международной торговли и сохранение «долгого мира», «холодная война» привела к масштабной гонке вооружений. Мир много тратит на оружие и сегодня: Соединенные Штаты выделяют на свои вооруженные силы более половины дискреционного бюджета, причем при президенте Трампе эта сумма резко выросла. Задумайтесь, сколько хорошего можно сделать, если направить эти деньги – или хотя бы их часть – в другие сферы! В этой книге я часто буду говорить о связи между экономикой и мужским доминированием, всеми формами насилия и распределением существенных ресурсов.

Ограничения женской экономики подкрепляются угрозой применения силы. Однако сейчас мы хорошо знаем, что мужское насилие не свойственно нашему биологическому виду. Если бы оно было жестко встроенным и неизменным, число нападений на женщин не зависело бы от времени и географии – и, безусловно, не было бы целых обществ, подобных Швеции, где подавляющее большинство мужчин насилия не проявляют.

Имеющихся доказательств уже вполне достаточно, чтобы провести различие между двумя группами мужчин: теми, кто поддерживает гендерное равенство, и теми, кто его не поддерживает. Опросы – прежде всего в западных странах – показывают, что большинство мужчин разделяют принципы этого подхода, например равенство доступа к благам, оплаты труда и карьерного роста. Тем не менее по-прежнему есть мужчины, враждебно настроенные к присутствию женщин в экономике и вытекающему из этого повышению статуса последних. Сама эта тема быстро выводит их из себя, а это, в свою очередь, распространяется, как круги по воде, и влияет на окружающих их мужчин. Более того, незаметным для этих вспыльчивых ребят образом гендерное неравенство поддерживают многие экономические институты. К тому же в их подчинение зачастую попадают более благоразумные мужчины – во многом потому, что в этих организациях агрессию продолжают считать полезным для лидера качеством. Несомненно, подобные групповые виды поведения и институциональные нормы мощно поддерживают гендерный разрыв в экономике, однако их действие остается незамеченным из-за стремления побыстрее свалить вину на женщин. Поэтому в дальнейшем я буду подчеркивать роль групп, а также проводить различие между некоторыми мужчинами и большинством мужчин.

Трагичным результатом исключения женщин из экономики стало то, что сами они превратились в товар. Работорговля, о которой я уже упоминала в начале этой главы, – глобальное явление, которое сегодня достигло небывалых масштабов. Подавляющее большинство рабов – примерно семьдесят процентов – женщины. И хотя жертвами их обычно делает экономическая уязвимость, работорговля характерна не только для бедных стран – возьмите, к примеру, недавно разоблаченную сутенерскую деятельность Джеффри Эпштейна. Эта трагичная история показывает также, что институты, призванные защищать уязвимых женщин, зачастую подводят. В том числе и по этой причине Кевин Бейлз, ведущий эксперт по торговле людьми, полагает, что единственный способ избавить мир от рабства заключается в предоставлении жертвам экономических прав и возможностей[25].

Женская экономика страдает от враждебности на рабочих местах и рынках по всему миру. Большинство женщин пережили сексуальную агрессию на работе лично или знакомы с теми, кто ее испытал, но эту реальность так долго заметали под ковер, что движение #MeToo  всех буквально огорошило. Сексуальные агрессоры встречаются на заводах, в высокотехнологичных компаниях, они есть и в Голливуде. Начальники нападают на сельскохозяйственных работниц в поле, где их никто не увидит и не услышит. Венчурные инвесторы стараются «приласкать» женщин, желающих получить средства, а если те не соглашаются – отказывают им в поддержке. Женщинам каждый день угрожает насилие в общественном транспорте. Нет отрасли и нет страны, где женщины были бы в безопасности.

Сильно подтачивают женскую экономику и бытовые предрассудки. Компании и другие институты не хотят смотреть правде в глаза и прячутся за громкими, но неискренними «программами разнообразия», а фанатизм называют «неосознанной предвзятостью». Однако неосознанная предвзятость – это конкретный когнитивный феномен, когда из-за сложившихся привычек восприятия мозг «упрощает себе работу». Такие упрощения и правда приводят иногда к невольным несправедливым поступкам, хотя их первопричина все равно в том, что мозговые связи сформировались после многих лет убеждения, что женщины менее важны. «Неосознанную предвзятость» очень выгодно использовать в качестве дымовой завесы, чтобы спрятать от обвинений всех, кто допускает дискриминацию – неосознанную или открытую. При этом ярлык «невольного предубеждения» помогает прикрыть тех, кто предубежден вполне сознательно, что дает им возможность упорствовать в своих предрассудках и заниматься дискриминацией.

В компаниях со значительным преобладанием мужчин – как правило, там, где они составляют свыше семидесяти процентов сотрудников, – приставания и дискриминация женщин встречаются чаще. Но в тех же организациях существует явная склонность плохо относиться и к сотрудникам мужского пола. Травля и самоуправство там привычное дело. В секторах, где доминируют мужчины, работодатели чаще превращаются во «всепоглощающие институты», жаждущие безграничной власти над умственным и эмоциональным состоянием сотрудников, заставляя их ставить работу на первое место, лишая права на личное время и обесценивая любую другую деятельность, включая семейную жизнь и сон. У мужчин в таких организациях значительно чаще встречаются проблемы со здоровьем, особенно болезни сердца. Именно здесь наблюдается явление, которое японцы называют «кароси» – люди буквально «зарабатываются насмерть»[26]. Токсичную среду в таких фирмах можно отчасти связать с групповой динамикой между мужчинами, которая, по мере усиления давления, склонна порождать агрессию и негативное отношение к женщинам.

Гендерный баланс делает рабочее место гостеприимнее и справедливее, одновременно сказываясь и на результатах труда. Исследования уже неоднократно подтверждали, что наиболее продуктивны те рабочие коллективы, в которых есть и женщины и мужчины: они производят более качественную продукцию, внедряют больше инноваций, приносят более высокую прибыль. Если в совете директоров женщин как минимум тридцать процентов, корпорация становится гораздо результативнее и доходнее, снижаются риски, повышается управляемость и подотчетность, управление персоналом становится упорядоченнее, растет прозрачность и экологическая устойчивость, руководство реже назначает себе вызывающие возмущение зарплаты и бонусы.

Разнообразие в руководстве корпораций полезно для государства и общества, так как прозрачность и меньшие риски поддерживают стабильность всей экономики. С ценностями, которые в корпоративное лидерство привносят женщины, можно связать многие социальные и экологические плюсы. Исследование, проведенное в 2012 году Калифорнийским университетом в Беркли, показывает, что компании с большим числом женщин в советах директоров склонны инвестировать в возобновляемые виды энергии, активно отслеживают и сокращают воздействие производства и упаковки на окружающую среду, внедряют программы по уменьшению выбросов углерода среди поставщиков, учитывают изменения климата в планировании и финансовых решениях, помогают клиентам управлять климатическими рисками, активно занимаются повышением энергоэффективности своей деятельности, а также смягчают и сводят к минимуму уменьшение биоразнообразия[27].

Женская экономика тем самым подразумевает ту этику лидерства, которая способна гасить худшие порывы патриархальной системы. Женщины, на протяжении истории исключенные из мира высоких финансов и быстрого обогащения, похоже, реалистичнее мужчин оценивают риски. На них лежит обязанность воспитывать потомство, поэтому они смотрят дальше своих соотечественников мужского пола, готовы дольше ждать возврата инвестиций и менее терпимы к отложенному ущербу – в том числе окружающей среде. Вероятно, из-за традиционного внимания к дому и взаимоотношениям женщины более склонны инвестировать в свои сообщества, жертвовать на благотворительность и требовать социальной ответственности от тех, чьи продукты и акции они покупают.

В богатых странах подключение женской экономики повышает эффективность и результативность и снижает риски и отходы производства. В беднейших странах она может стать противовесом крайнему мужскому доминированию с его неустанным движением к катастрофе. Но больше всего она может дать странам, занимающим промежуточное положение, – «переходным экономикам» вроде Бразилии и Турции, которые находятся между сравнительно хорошими гендерными условиями богатых стран и отчаянным положением в зонах конфликтов. Эти государства располагают средними доходами и успешно работают над достижением стабильности и процветания, однако они же продолжают оставаться уязвимыми – не в последнюю очередь потому, что половина их населения из-за экономической дискриминации находится в глубоко неблагоприятных условиях. Предоставление женщинам экономических прав и возможностей в домохозяйствах может дать последним как средства к существованию, так и равный голос в семейных решениях, а также снять межличностный стресс и открыть возможности для всех членов семьи.

Женщины находятся в экономически невыгодных условиях во всех странах мира. Более того, они, как представляется, занимают неравную позицию в любой группе населения на нашей планете. Нет религии, народности, класса и расы, где женщины были бы столь же экономически независимы, как и мужчины. Именно из-за этого программа по вовлечению женщин в экономику принесет пользу всем сегментам мирового населения, в том числе самым неблагополучным его слоям.

За всю историю у нас еще не было настолько жизнеспособного плана победы над мучениями, достижения справедливости и мира. Еще не было случая, когда решение одной проблемы снимало бы так много других. То, чего мы можем достигнуть, стоит любых усилий: ради этого надо вложить все необходимые средства, изобрести все необходимые инструменты. Настало время, чтобы все – и женщины и мужчины – объединились в движение за предоставление женской экономике равных прав и возможностей.

Графики, описывающие женскую экономику, говорят нам, что произошло, но не объясняют почему. Для разработки плана разумных изменений, однако, важно понимать, что именно стоит за этими данными, иначе наши практические шаги ни к чему не приведут или даже причинят вред. Теперь, когда мы представляем картину в целом, необходимо как можно ближе подойти к предмету, который она изображает, и поискать что-то похожее на повествование, а не на электронную таблицу. Позвольте мне это проиллюстрировать и рассказать, чем закончилась история с проектом по раздаче прокладок в Африке, а потом переключиться на другую тему и рассказать об американских школах бизнеса.

Начиная в 2008 году работать с прокладками, мы надеялись ответить на вопрос, который уже привлекал большое внимание в политических кругах. Первые данные выявили сильную корреляцию между средним образованием женщин и ростом ВВП, однако в беднейших странах девочки редко заходили дальше начальной школы. Никто не знал, почему конкретно происходит отчисление, и на эту тему существовало много объяснений: их привлекают к работе по дому, родители предпочитают вкладываться в образование мальчиков, девочки постарше должны заботиться о младших братьях и сестрах.

В Гане было принято считать, что девочки-подростки бросают школу из-за меркантильности: предпочитают обменивать секс на новую одежду и мобильные телефоны. После этого следовало «справедливое наказание» в виде беременности, а затем вынужденное отчисление из школы – по крайней мере, так мне с возмущением объясняли. Как бы самодовольно ни звучала эта история, нужно признаться, что она объясняла еще одно явление: чем больше девочек шло в школу, тем ниже была подростковая фертильность. Обратная корреляция между школьным образованием и беременностью выглядела достаточно логично, но было не вполне ясно, почему какой-то из этих факторов должен вести к росту ВВП (рис. 5).

Поступление женщин в среднюю школу и ВВП, 2015 г.

Подростковая фертильность и ВВП, 2015 г.

Рис. 5. График сверху показывает, что ВВП растет по мере того, как растет число девочек-подростков, продолжающих обучение школе. Обратите внимание, что преимущество дает не окончание школы, а переход в средние классы: каждый год, который девочка проводит в школе, приносит пользу и ей самой, и государству. Нижний график показывает, что чем меньше подростков беременеет, тем выше ВВП. Таким образом, чем больше девочек переходит в средние классы, тем реже подростковая беременность, и в обоих случаях идет вверх ВВП.

Источник: база данных Всемирного банка, доступ 15 декабря 2018 г. (последние доступные данные).

Наша гипотеза заключалась в том, что девочкам в бедных районах не хватало санитарного ухода, поэтому, когда у них начинались менструации, им приходилось несколько дней в месяц проводить дома. Мы предположили, что эти прогулы приводят к отставанию в учебе, девочки теряют мотивацию, и в конце концов их отчисляют. После отказа от школы у них не остается никаких других вариантов, кроме как выйти замуж. Если получится переломить такую закономерность, повышение образованности девочек приведет к росту женского трудоустройства, что, в свою очередь, будет стимулировать экономический рост, и у девочек появится больше вариантов. С ростом уровня жизни расширится налоговая база, поэтому, если государство начнет предоставлять прокладки, полученные преимущества могут окупить затраты.

Наша гипотеза о связи между менархе – первой менструацией – и отчислением выглядела довольно правдоподобно, если посмотреть на момент в жизни, когда это происходит (рис. 6), а не на этап образования. Тем не менее против этой логики возражали специалисты по международной помощи – сотрудники благотворительных организаций, а также государственных и международных агентств, – потому что в бедных деревнях проблему менструации никто не поднимал[28]. Агентство США по международному развитию (USAID) отвергло нашу идею как легкомысленную, другие считали ее плодом западного воображения. В то время общепринятый подход к борьбе с отчислениями ограничивался кампаниями, в ходе которых родителей с помощью плакатов пытались убедить, что девочкам надо давать образование. И он не работал.

Типичная траектория школьного обучения девочек в Гане и Уганде, около 2008–2011 гг.

Рис 6. Этот линейный график составлен на основе сотен снимков и полевых заметок, которые мы с коллегами собрали о школьном обучении в сельских и пригородных районах Ганы, а позже и Уганды (там было проведено рандомизированное исследование предлагаемого вмешательства). Он показывает, что число учениц в школах резко падает в период, когда большинство из них достигает возраста от одиннадцати до четырнадцати лет.

Когда я объединилась с британскими коллегами в Аккре, мы занялись получением разрешения на полевую работу от местных чиновников и одобрения комитета по этике. Мы также стали посещать местные неправительственные организации (НПО), рассчитывая на их содействие в практической проверке гипотезы. Однако на этом этапе нас ждало неожиданное препятствие: каждый раз нас встречали отговоркой – сотрудники НПО заявляли, что у женщин уже есть прокладки или что для этих нужд имеется какое-то древнее ритуальное приспособление и оно отлично работает. Все эти версии при этом были высосаны из пальца: никто никогда не поднимал этот вопрос в беседах с самими женщинами.

Офис CARE International в Кумаси, на юге Центральной Ганы, был нашим последним шансом убедить какую-нибудь НПО нам помочь. Первые двадцать минут я и мой коллега Пол Монтгомери были уверены, что нам откажут и здесь. Вдруг в комнату вошел крупный мужчина, он ничего не говорил и специально не вмешивался в наш разговор. Все замолчали и повернулись в его сторону. Мужчина объяснил, что, услышав о цели нашего визита, решил выяснить для себя, является ли гигиена причиной данной проблемы. Он поехал в деревни, поговорил с женщинами и только что оттуда вернулся. «Да, все так и есть, – сказал он без обиняков, а потом, садясь, добавил: – Просто они об этом не говорят». Чуть позже мы с Полом сели в его в грузовик и отправились беседовать с женщинами с одобрения старейшин.

Большого человека звали Джордж Аппиа. Каждый раз он звонил вождям заранее, поэтому племенные советы уже были готовы нас принять. Когда мы приезжали, нас приветствовали поющие и танцующие женщины – обожаю этот ритуал. Однако потом мы рассаживались, и оставались одни только ответственные мужчины, так что нам неизбежно приходилось обсуждать, как привлечь женщин к разговору.

Одна деревня запала мне в память. Мы уселись под большим деревом. Перед нами был совет, целиком состоящий из немолодых мужчин. Мы спросили, не присоединится ли к нам кто-нибудь из женщин, и услышали заверения, что в этом нет необходимости. Мы повторили просьбу, и женщин все же позвали: они собрались под другим деревом – так далеко, чтобы мы друг друга не видели и не слышали. Тогда мы попросили пригласить женщин поближе и сказали, что наш проект касается женских проблем. Совет дал добро, и женщины сели вместе со всеми. Когда мы объясняли проблему, в глазах мужчин появился шок, затем неловкость, и, наконец, их взгляд стал просто стеклянным: они явно не хотели не только говорить, но даже думать на эту тему. Я сказала, что мы можем побеседовать с женщинами и в более укромном месте, и мужчины с облегчением согласились.

Мы пошли в пустой школьный класс и теперь уже без обиняков объяснили, в чем заключается наша задача. Женщины проявили живой интерес, но они еще никогда не видели прокладку, поэтому им было трудно себе представить, что им нужно одобрить. Я покупала прокладки в киосках по дороге, чтобы посмотреть, какие варианты и по какой цене здесь имеются, поэтому у меня с собой были образцы. Я взяла из держателя для стаканов в машине полбутылки теплой кока-колы. Когда женщины собрались ближе и вытянулись, чтобы посмотреть, девушка из CARE полила газировкой вдоль прокладки, а потом подняла ее вверх и показала, что коричневая жидкость не протекает. «А-а-ах!» – выдохнули женщины хором, а затем рассмеялись. Их предводительница, которую называли «королевой-матерью», воскликнула, что исследование одобрено единогласно.

Однако прежде чем перейти к собственно полевым испытаниям, мы опросили сотни людей по всей Гане – учителей, медсестер, представителей школьных администраций, родителей и учеников – и пришли к выводу, что девочки действительно бросают школу из-за того, что им доступны только импровизированные гигиенические материалы. И дело было вовсе не в том, что у них пропадает охота учиться, а в принудительных браках, беременности или решении бежать.

Когда у девочки начинаются менструации, – рассказали нам, – местные мужчины считают ее созревшей и, следовательно, пригодной для брака и доступной в сексуальном отношении. С этого момента отец стремится побыстрее выдать дочь замуж, чтобы получить за нее «выкуп» – значительную сумму, которую уплачивает жених. Обычная ставка за жену – около пятисот долларов: за такие деньги можно купить корову, и останется еще полторы сотни. Кроме того, замужество снимает с родителей обязанность содержать девочку и давать ей образование, так что ранний брак выглядит отличной сделкой.

Чаще всего отец выбирает кандидата, который предложил выкуп побольше, или заключает сделку с человеком, которому задолжал. Однажды я спросила ганского учителя, есть ли у дочерей выбор, за кого выйти замуж. «Нет! – отрезал он. – Если ты женщина, ты не выбираешь!» Я больше не поднимала эту тему, так как не поняла, возмущен он этим обычаем или тем, что я посмела задать такой дерзкий вопрос.

После свадьбы дочь обычно переезжает в семью мужа, часто в деревню на некотором удалении, и теперь обязана отдавать любые свои заработки самому супругу или его родне. Таким образом, родители не видят никакого экономического смысла держать дочерей в школе: они скорее вложатся в образование сыновей, ведь мальчики останутся дома, со временем унаследуют хозяйство и будут помогать им в старости. Такой уклад, распространенный по всему развивающемуся миру, приводит к тому, что предпочтение отдают в первую очередь мужскому потомству.

Девочки в Гане беременеют вне брака по многим причинам, и страсть и желание получить удовольствие здесь не на последнем месте. В то же время весьма распространен и «коммерческий секс» в обмен на какие-то услуги, предметы или деньги, так как у девочек мало возможностей что-нибудь заработать. Если школьницу воспитывают не родители, а родственник – а так бывает нередко, учитывая эпидемию ВИЧ/СПИД, – после начала менструаций ее зачастую просто лишают экономической поддержки, поскольку она уже женщина и должна сама о себе заботиться. Как нам говорили матери, тети и бабушки, от девочки часто ожидается «найти себя парня», который будет ее содержать, – особенно если она хочет остаться в школе. Если же она беременеет, а парень не берет ее замуж, нищета ждет и ее саму, и ребенка.

Отнюдь не столь уж редко беременность становится результатом изнасилования. Когда я узнала, насколько распространен принудительный секс и как терпимо к нему относятся, у меня наступил шок. Исследование 2012 года, охватившее пятьдесят тысяч школьниц из десяти африканских стран, показало, что сексуализированное насилие пришлось пережить трети шестнадцатилетних девочек – обычно после примерно двенадцатилетнего возраста, когда наступает половое созревание. Принуждение встречалось чаще в тех общинах, где было благосклонное отношение к коммерческому сексу и многие взрослые сами сталкивались с ним[29].

Когда односельчанам становилось известно, что у девочки начались месячные, мужчины начинали ходить за ней в школу и из школы. Такое поведение – его часто называют «ухаживаниями» – популярно в развивающихся странах. Насильник может уладить проблему с отцом, женившись на девочке: перенесенная травма, похоже, мало кого волнует, ведь сексуальная агрессия со стороны мужчин считается здесь делом житейским. Мы видели множество кампаний, пропагандировавших половое воздержание, но было очевидно, что нежелательные беременности и болезни, передаваемые половым путем, не исчезнут от призывов «просто сказать “нет”».

Мы поняли, что многие девочки действительно уходят из школы из-за беременности, к которой приводит вовсе не желание стильно одеваться и иметь крутой мобильник, как утверждает общественное мнение. Школьниц толкает к этому сильнейшее сексуальное давление, зачастую с применением насилия, а также полное отсутствие возможности заработать. Если получится как-то притормозить это давление, ВВП, несомненно, вырастет не только благодаря улучшению трудовых ресурсов, но и тому, что многие социальные, медицинские и экономические расходы, связанные с подростковой фертильностью, пойдут на спад. По оценкам Всемирного банка, если задержать девочек в школе до двенадцатого класса, это сэкономит бедным странам от пятнадцати до тридцати триллионов долларов США за счет производительности и заработков в течение жизни. Детские браки стоят миру около 1,4 процента ВВП ежегодно – в среднем это четыре триллиона долларов США[30].

Чтобы что-то изменить, крайне важно держать менструации в тайне. К несчастью, материалы, которыми девочки пользуются вместо прокладок, сразу же их выдают: это различные тряпки, обычно обрывки старой одежды, но иногда и набивка матрасов – и вообще все, что поглощает жидкость. Все это, как правило, впитывает жидкость недостаточно хорошо и часто протекает. Если это происходит в общественном месте, например в школе, все становится ясно.

Но проблемы на этом не кончаются. Импровизированные прокладки надо как-то стирать, а в деревнях нет не только водопровода, но зачастую и мыла и даже места, где можно их незаметно высушить. Ткань полощут в реке – вода там далеко не всегда чистая – и прячут для просушки в укромном месте, обычно под кроватью, где темно и грязно. Поскольку ткань в дефиците, приходится экономить каждый клочок и использовать его заново, даже если он еще влажный. Через пару дней появляется характерный, всем знакомый запах, и некоторые открыто делают замечания на эту тему. Медицинские организации учат девочек вывешивать ткань на солнце, но оттого что лохмотья с пятнами крови появляются у всех на виду, уязвимость только повышается. Мужчины в Северной Гане как-то признались моему коллеге – тоже мужчине, – что вид повешенной для просушки окровавленной ткани их возбуждает, так как это значит, что девочка внутри «готова».

Усугубляет ситуацию и плохая инфраструктура. Школ мало, и они расположены далеко друг от друга. Дороги размывает так сильно, что ходьба по ним похожа на скалолазание. Импровизированные прокладки при движении сдвигаются под нижним бельем, повышая вероятность протечки. Во многих школах туалетов нет вовсе, в других отхожие места заколочены досками. Иногда имеется один общий туалет для мальчиков и девочек. Воды, чтобы помыться, не бывает никогда.

Девочки, которые решаются отправиться в школу во время месячных, весь день волнуются по поводу возможных пятен. Принятые здесь методы преподавания – учитель рассказывает материал, а ученики при ответе на вопрос должны вставать – тревогу только усиливают. Знания проверяют тоже в устной форме – путем пересказа. Страх, что сзади юбки появится кровь, отбивает у школьниц всякую охоту вести себя активно. Таким образом страх мешает учиться.

Девочки, у которых менструация появляется в школе, часто убегают из класса и прячутся в подлеске, чтобы сменить прокладки: если это какие-то обрывки тряпок, делать это неудобно и неопрятно. Пока они спускают нижнее белье, на них может напасть кто угодно – некоторые мужчины только этого и ждут. Итак, существующие практики только повышают риск обнаружения, и последствия могут быть куда серьезнее, чем простое смущение.

Одноразовые прокладки в таких условиях дают большие преимущества. Но мы были готовы к тому, что на Западе найдутся и те, кто будет выступать за тканевые варианты по экологическим соображениям. Мы провели небольшой тест нескольких тканевых прокладок в крупной средней школе и пришли к выводу, что девочки, если у них есть деньги и возможность, покупают себе одноразовые варианты – ради них они предпочли бы отказаться от еды. При этом одноразовые прокладки в большинстве удаленных деревень были недоступны, что представляло собой проблему распределения[31], а о менструальных чашах и тампонах речи быть не могло: вставлять инородный предмет в девственницу в этих местах считается строжайшим табу.

Все эти обстоятельства подвели нас к первой пробе коммерческих прокладок, которые мы доставили самостоятельно. От тканевых вариантов мы отказались сразу, поскольку одноразовые просто чище: ведь прокладки неспроста называются гигиеническими, а у тканевых, как их ни складывай, с этим проблемы. Еще одноразовые прокладки несравнимо надежнее: липкая пластиковая полоска не только защищает от протечек, но и фиксирует прокладку на белье и позволяет поменять ее за считаные секунды. Те варианты, которые мы в конце концов отобрали для тестирования, могли при необходимости выдержать целых восемь часов. Из-за плохого питания менструации у африканских школьниц не такие обильные, как у их сверстниц на Западе: большинству хватает одной прокладки в день и, следовательно, одной упаковки из десяти штук в месяц – заплатить за нее один доллар в состоянии даже в самых бедных общинах. Если не считать пластмассовую полоску снизу, прокладки были биоразлагаемые, но мы в любом случае нашли отличный способ их утилизировать. Угандийский инженер Мозес Мусаази изобрел для этого специальный сжигатель, который можно было прикрепить к стенке туалета. Снаружи была щель, в которую девочки могли незаметно просунуть прокладку, а потом достаточно было поднести спичку, и все сгорало при температуре для медицинских отходов и без выбросов в атмосферу.

Здесь стоит также учитывать то, что, если из-за отсутствия одноразовых прокладок подростки убегают и рожают детей, подобный безудержный рост населения не может не сказываться на состоянии окружающей среды. Более того, на Западе девочки используют в четыре – шесть раз больше прокладок и вдобавок стирают их моющими средствами. Это им надо поработать над собой, а африканские школьницы не должны расплачиваться за грехи богатых стран.

Убедить самих девочек было нетрудно. Они прекрасно понимали, что образование для них – самый надежный шанс изменить жизнь к лучшему. Некоторые, у кого были старшие сестры, уже пытались скрывать от родителей месячные. Благодаря чистым, эффективным, одноразовым прокладкам на липучке у них появлялся шанс сохранить свою частную жизнь в тайне и, возможно, отложить первый сексуальный контакт. Конечно, однажды появятся вторичные половые признаки и тайное станет явным, но даже если прокладки подарят еще хотя бы несколько лет, это будет иметь огромное значение для самих девочек, их детей и общества в целом. Но чтобы девочки могли повлиять на собственную судьбу, о менархе нужно было предупредить их заранее. О менструациях редко говорили даже в семейном кругу. Когда девочки впервые видели выделение крови, они начинали паниковать и рассказывали об этом матерям, а те, в свою очередь, говорили отцу, что пришло время устроить брак. Поэтому с разрешения родителей и школ мы не только протестировали бесплатные прокладки, но и занялись «санпросветом» на тему полового созревания.

Пилотные результаты в Гане показали, что девочки, получившие прокладки и необходимую подготовку, проводили в школе больше дней, а последующее крупное рандомизированное исследование в Уганде дало умеренные доказательства, что прокладки в сочетании с санитарным просвещением снижают уровень отчислений[32]. Но мы теперь знали, что наше решение если и не сможет остановить сексуальное и экономическое давление, то хотя бы способно его замедлить. Чтобы дать девочкам полную свободу выбора, надо заняться негативным мужским поведением: традицией «ухаживать» за школьницами и продавать дочерей тому, кто больше за них даст.

Сразу после окончания работы в Гане мы с Кэтрин Долан – моим давним научным партнером – полетели в Бангладеш, чтобы изучить сельскую систему распределения: ее внедряла CARE Bangladesh, неправительственная организация, с которой мы сотрудничали. Их идея заключалась в том, чтобы для трудоустройства бедных женщин создать сеть продаж: женщинам предлагалось разносить товары по домам. Но были и другие идеи, которыми они очень хотели с нами поделиться и получить экспертную оценку. Однажды после обеда мы уже собирались погрузиться в «инфолодку» – речное судно, оснащенное коммуникационными технологиями, обеспечивающими женщинам в селах доступ к интернету, – когда нас попросили немного задержаться. Как нам объяснили, издалека едет человек, который хочет поговорить по поводу проекта с прокладками. Мы увидели мчащуюся к нам машину. Из нее выпрыгнул высокий молодой человек и, оказавшись на расстоянии слышимости, сразу же начал рассказывать, что руководит школьной спортивной программой для девочек, но они массово уходят, достигнув половой зрелости. Потом он сел к нам в лодку, чтобы можно было подробнее все обсудить, пока мы будем плыть вниз по реке.

Ситуация, которую он описывал, почти в точности повторяла наши наблюдения в Гане, за исключением двух аспектов. Во-первых, последствия внебрачного секса в Бангладеш гораздо тяжелее. Брак здесь тоже организует отец, но если девочка переспит с кем-то еще – даже в случае изнасилования, – она больше не сможет выйти замуж и будет считаться «опозорившей» семью. Родственники-мужчины могут ее за это просто убить: подобные шокирующие «убийства чести» популярны и на Ближнем Востоке. Если девочка отвергнет выбор отца, ее ждет жестокое наказание вплоть до увечий и ослепления кислотой. Поскольку «ухаживания» есть и в Бангладеш, а риски ужасают, родители чаще сами забирают дочерей из школы.

Во-вторых, в Бангладеш принято не выкупать невест, а выплачивать им приданое: семья сама платит жениху за то, что он берет дочь в жены. Размер приданого непомерный и может соответствовать многомесячному доходу бедной бангладешской семьи. Но если девушка совсем юная, сумма уменьшается, поэтому существует сильный экономический стимул выдавать ее замуж пораньше. В культурах, где распространено подобное приданое, девочки считаются финансовым бременем, и иногда родители избавляются от них сразу после рождения: детоубийство такого рода распространено в Бангладеш, Индии и Китае настолько, что население этих стран имеет опасный перекос в мужскую сторону.

Мы с Кэтрин слушали рассказ молодого человека и в ужасе переглядывались: оказывается, обстоятельства, которые казались нам такими локальными, специфичными для Ганы, могут быть проявлением глобальной закономерности. Между африканскими странами и Бангладеш существуют очевидные культурные различия, однако механизмы – все эти ухаживания за школьницами и торгующие дочерьми отцы – оказываются теми же и дают тот же результат: девочек либо лишают шанса на независимость и подчиняют мужчине, либо отталкивают, обезображивают и даже убивают.

Прошло десять лет, и программы предоставления прокладок стали популярным инструментом экономического развития. Над тем, чтобы обеспечить девочек средствами личной гигиены, работают и неправительственные организации, и государственные органы; уже выросло целое сообщество ученых, которые занимаются данной темой. Местные предприниматели стали производить доступные, безвредные для природы варианты и хорошие средства утилизации. Однажды мне позвонила руководитель группы ООН по водным ресурсам и санитарии и спросила по поводу прокладок. Как она мне объясняла, у них идут дебаты о политике, и комитет считает, что дело даже не столько в образовании, сколько в человеческом достоинстве: доступные прокладки должны быть одним из прав человека. Я почувствовала гордость за проделанную работу! А ведь если бы мы поверили тому, как данные интерпретируют сторонние наблюдатели, – всем этим рассказам, будто бы девочки торгуют собой за модную одежду и теряют интерес к учебе или уходят домой помогать матерям, – мы бы не попали в цель и приняли неверные решения.

Сейчас я провожу исследование в Уганде и хочу посмотреть, помогают ли мобильные банковские счета сельским жительницам контролировать свои заработки. Тогда, в 2000-х годах, опрошенные нами матери были не против, чтобы их дочери вместо окончания школы выходили замуж, и обвиняли в беременностях или побегах их самих. Сегодня я спрашиваю новое поколение матерей, на что они откладывают деньги, и слышу, что они хотят дать своим дочерям возможность остаться в школе. Такой ответ я получаю, даже если сами женщины в школу не ходили: им хочется, чтобы у дочерей судьба была другой. Мы можем помочь исполнить это желание, расширяя их экономические возможности.

Теперь давайте вернемся в США и посмотрим на ту же ловушку: склонность исключительно на основе количественной информации делать выводы, которые несправедливо принижают женщин и ведут к ошибочным практическим шагам. Данные тут будут другие, однако между столь непохожими ситуациями мы увидим неожиданное сходство.

В развитых странах, разумеется, есть свои гендерные проблемы. На Западе образованные люди, как правило, считают себя выше дискриминации по половому признаку, однако крайняя предвзятость в этом отношении наблюдается даже среди преподавателей элитных университетов. В 2014 году, например, в американскую прессу просочились две истории о гендерном неравенстве в лучших бизнес-школах. В одном случае независимые наблюдения показали, что школа бизнеса Калифорнийского университета «недоброжелательна по отношению к сотрудницам», в другом случае Гарвардская школа бизнеса устроила у себя «гендерную перестройку»[33].

По просьбе Bloomberg я написала пост в блоге, где заявила, что существуют серьезные статистические доказательства наличия половой дискриминации во всех школах бизнеса в США. Данные Ассоциации по развитию университетских бизнес-школ свидетельствовали, что среди учебного персонала женщины составляют менее тридцати процентов (рис. 7) – и в значительном большинстве работают по временному договору, – а на высших должностях всецело господствуют мужчины. Женщинам платили меньше независимо от должности. Главной проблемой были увольнения и отказ в приеме на работу: женщины уходили с учебных должностей быстрее, чем приходили. Хуже всего ситуация оказалась на финансовых факультетах: в национальном масштабе они на восемьдесят процентов были укомплектованы мужчинами, а среди полных профессоров (высшая ступень иерархии) мужчины составляли девяносто процентов. В финансах был самый большой гендерный разрыв в оплате труда, и сотрудниц там нанимали, удерживали и продвигали меньше, чем в любой другой дисциплине. В заключение я призвала школы посмотреть правде в глаза и признать неравное отношение к полам, а не приглаживать ситуацию, как обычно[34].

Трудоустройство, продвижение и заключение постоянных договоров с женщинами в школах бизнеса, 2013 г.

Рис. 7. На графике показана доля женщин в учебном персонале четырех самых популярных кафедр в бизнес-школах. Обратите внимание, что кафедры финансов принимают меньше женщин после окончания вуза, меньше их удерживают и меньше продвигают на высшую ступень по сравнению с любой другой дисциплиной.

Источник: American Association of Collegiate Schools of Business.

У финансовых факультетов на этот счет уже есть готовая отговорка: женщины просто недостаточно хорошо знают математику, чтобы преуспеть в этой области. Один профессор финансов из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе в ответ на мой пост в блоге написал в Huffington Post статью, где утверждал, что особые усилия по привлечению женщин снизили бы общее качество учебного персонала[35]. Другие сотрудники того же университета – и женщины и мужчины – связались со мной в частном порядке. Они жаловались, что мой пост представляет гендерную проблему как нечто обычное для всех бизнес-школ, но при этом конкретно в Калифорнийском университете ситуация просто вопиющая. Особенно их сбивало с толку то, что во главе школы стояла одна из немногих женщин-деканов бизнес-школ в США; правда, было ощущение, что она палец о палец не ударяет, чтобы исправить ситуацию (позже эти опасения подтвердил независимый отчет)[36].

Я обратилась к статистике из рейтинга школ бизнеса Financial Times. В Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе представленность женщин действительно была одной из худших. Но он оказался в престижной компании: внизу списка преобладали топовые школы, в том числе Колумбийского, Чикагского и Гарвардского университетов. В то же время некоторые высокорейтинговые школы, например Йельского университета, Калифорнийского университета в Беркли и Северо-Западного университета, имели больше сотрудниц, доказывая тем самым, что можно быть одновременно и успешными, и гендерно сбалансированными.

У школ с плохой представленностью женщин наблюдалась еще одна общая черта: колоссальные финансовые факультеты, укомплектованные в основном мужчинами предпенсионного и пенсионного возраста[37]. Эти пожилые профессора начинали преподавать еще в 1970-х годах, в первые годы женского движения, и напрямую ощутили воздействие первых программ «позитивных действий». С 1972 года правительство США делало акцент на политике разнообразия, в рамках которой активно подталкивало университеты нанимать женщин, но этой группе высококлассных бизнес-школ каким-то образом удалось пережить четыре десятилетия и совершенно не измениться. Без сознательного сопротивления это было бы просто невозможно. Никаких сомнений: эти ребята научились отгораживаться от равенства полов.

Женское движение 1970-х годов скептически относилось к традиционному американскому браку, в котором женщина сидит дома, а мужчина платит по счетам. Я подозревала, что у большинства этих мужчин жены не работают – как это было принято во времена их молодости, – и позже моя догадка подтвердилась. Судя по данным исследований, американцы с неработающими женами чаще полагают, что для организации вредно нанимать слишком много женщин, и принимают решения, мешающие квалифицированным женщинам развивать карьеру. Для начала они проводят четкую линию между домом и работой, а потом настаивают, чтобы женщина осталась по «домашнюю» сторону. Один мужчина из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе сказал: «Я смотрю на это так: собралась работать – иди работай. Никаких отдельных стандартов из-за детей, родителей и тому подобного. Хочешь всем этим заниматься – сиди дома». Сотрудницы этого университета рассказывали, что их часто списывают по семейным причинам: «Один говорит: „Раз она столько делает, она наверняка игнорирует собственных детей“, другой говорит: “Она ужасная мать”»[38].

Эти пожилые профессора воспитывались во времена, когда американские женщины были почти полностью исключены из финансовой системы. В те годы большинство имели общий банковский счет с мужем или получали «содержание» наличными, на собственное имя нельзя было оформить ни ипотеку, ни кредитную карту. Многие не имели представления о семейных финансах – даже спрашивать мужа об этом зачастую расценивалось как своеволие. Сама мысль, что женщина может получить постоянное место на кафедре, должна казаться этим пенсионерам смехотворной.

Пожилые профессора проходили подготовку на кафедрах экономики, потому что в то время не существовало отдельных докторских программ по их специальности. Экономика в тот период была очарована философией Милтона Фридмана, который позже получит Нобелевскую премию и познакомит общественность со своими идеями благодаря популярным книгам и телепередачам. Фридман был против почти любого вмешательства государства в экономику – в том числе «позитивных действий» – и настаивал, что рынок ко всем относится одинаково. Если человека не устраивает его экономическое положение, винить можно только самого себя. Тому же Фридману принадлежит самая безответственная идея, которую когда-либо выдвигал экономист: бизнес не несет социальной ответственности перед обществом, в котором работает, и должен быть сосредоточен исключительно на том, чтобы давать акционерам прибыль.

Гарвардская школа бизнеса также имела проблемы с равенством полов. Новый декан, Нитин Нориа, пообещал первой женщине-ректору Гарварда провести смелую программу по улучшению ситуации. Искренность его намерений неохотно признал даже либеральный журнал Slate: «Открытое раскаяние – это новый взгляд на Гарвардскую школу бизнеса, кузницу биржевых королей и тузов совещательных комнат. Когда готовность признать ошибки и поставить под вопрос традиции исходит из царства прав и привилегий, наверное, это более чем достаточный повод радоваться»[39]. Нориа напрямую занялся проблемами: низкой долей женщин среди учебного персонала, особенно на постоянных должностях, низкой успеваемостью студенток, несмотря на равную подготовку на момент поступления, токсичной студенческой средой и предвзятыми учебными материалами. Было непонятно, как на это отреагирует персонал школы, в котором тоже доминировали финансисты.

Я просто не могла устоять перед желанием изучить новый нарратив и решила провести в американских бизнес-школах ряд интервью по поводу гендера и узнать, что кроется за числами. Те, кто решился со мной побеседовать, всерьез рисковали карьерой, так как высказывания на эту тему были строгим табу. Оксфордский совет по научной этике настоял, чтобы я сохранила личности своих информантов в тайне. Здесь я тоже не буду называть своих респондентов и школы, в которых они работают. Я выбрала преподавателей бизнеса со всей страны, включая представителей шести высокоранговых школ, университетов штатов и ряда менее престижных учебных заведений. Все они были выдающимися учеными и опытными педагогами. Все – профессора.

Мои собеседники винили в первую очередь господствующую в школах систему убеждений, особенно ту, которую проповедовали финансисты. По их словам, основополагающая идея «крайне рыночной экономики», как некоторые ее называли, заключалась в том, что рынок совершенен, неумолим и лишен предвзятости и иррациональности. Что бы он ни порождал, каким бы несправедливым это ни казалось, результат верный. Все, что нужно людям, рынок дает автоматически. Все, что он не дает, людям иметь не следует. «Героические усилия» по изменению рынка обречены на провал.

Большинство моих респондентов считали такие взгляды достойными презрения. Они говорили, что эта идея была модной полвека назад, но с тех пор стала неприемлемой для «настоящих экономистов». Приверженцы «крайнего рынка», по их словам, были слишком фанатичны и вразумлять их было бесполезно. «Они не примут всерьез никаких других объяснений, – равнодушно сказал один профессор. – Для них это как религия… С людьми, которые в это верят, нет смысла разговаривать, их уже не переделать». «Они считают себя не просто объективными, но и непогрешимыми, – заметил специалист по экономике труда из школы бизнеса. – От их высокомерия просто дух захватывает». По мнению опрошенных, такой подход позволяет мгновенно оправдать бездействие в отношении разнообразия. Если рынок не дает квалифицированным женщинам возможности стать профессорами, значит, надо просто подождать, пока невидимая рука сама подведет их к дверям бизнес-школ.

Чтобы принять этот аргумент, придется предположить, что сторонники идеологии «крайнего рынка» способны объективно оценить, является ли человек квалифицированным. Здесь-то и кроется проблема. В Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, например, профессора имели в этом отношении настолько узкие взгляды, что с ними не соглашались даже коллеги: высший комитет этого университета, присуждающий постоянные должности, отклонял решения бизнес-школы в отношении женщин. Университеты редко оспаривают постановления, принятые на уровне кафедр, поэтому это был красный флажок, индикатор, что большинство солидных ученых замечают в школе бизнеса систематическую предвзятость.

Оценка квалификации преподавателя – для трудоустройства, постоянной должности или карьерного роста – зависит от мнения о его научных исследованиях. С точки зрения крайних рыночников, хорошие исследования должны исходить из предпосылки, что рынок правилен и справедлив. Приемлемы только количественные методы. Выборки должны быть просто астрономических размеров по стандартам других дисциплин: не сотни тысяч, а миллионы точек данных. Учитываются только монетарные данные – например, цены акций и соотношения заработков, – причем они должны быть получены в ходе обычного ведения бизнеса.

Все исследования вписываются в одну из двух стереотипных групп. «Твердые» – количественные, с большими выборками – соответствуют правильной системе убеждений и поэтому являются объективными, сложными и мужскими. «Мягкие» – качественные, с малыми выборками – критикуют правильную систему убеждений и поэтому являются субъективными, легкими и женскими. Было принято считать, что женщин отвергают из-за того, что они предпочитают «мягкую» работу. Несколько человек утверждало, что если бы женщина проводила «твердые» исследования, то ее подвергли бы подробной проверке из-за подозрения, что математическую часть делают коллеги мужского пола.

Как часто бывает с делением на «мужскую» и «женскую» работу, эти категории не выдерживают испытания практикой. Представьте, в частности, экономиста – сторонника «крайнего рынка», который получил данные из вторичных источников, а не самостоятельно, и сидит себе у компьютера в каком-нибудь Бостоне или Лос-Анджелесе, попивает латте и стучит по клавишам. Теперь сравните это с нашими исследованиями в Африке и Бангладеш, которые я описала чуть выше: мы в очередной раз привились от бешенства и столбняка, начали курс противомалярийных препаратов, упаковали антибиотики, сели в самолет и летим кто десять, а кто и тридцать часов. Потом долго едем в грузовике – последние несколько часов по бездорожью – и работаем по двенадцать часов в день, не имея возможности сходить в нормальный туалет, вымыть руки и перекусить. Каждый проект требует многомесячного планирования и сложных бюджетов, надо убедить сотрудничать с нами массу людей и собрать огромное количество качественных и количественных данных. Тем не менее в глазах адептов «крайнего рынка» манипулирование вторичными данными за чашкой кофе – «твердое» исследование, а наше – «мягкое».

Оценка исследования проходит в виде ритуала, заимствованного из экономики. Во время научного семинара потенциальные сотрудники, кандидаты на более высокую должность или докторанты представляют свои работы, а преподаватели-мужчины соревнуются друг с другом в том, чтобы разорвать выступающих в клочья. Женщина, занимавшая постоянную должность в одной из пяти лучших бизнес-школ, вспоминала: «На собеседовании у меня постоянно было ощущение, что разговор идет несправедливо. Дело не только в том, что они были женщинами: они были еще и молоды… Преподаватели – весьма преклонного возраста – вели себя с ними чрезвычайно снисходительно и реагировали просто ужасно… Настоящий пережиток мужского администрирования из другой эпохи».

Общая атмосфера в учебных заведениях с низкой представленностью женщин неуважительная, полная сарказма и агрессии. Видная сотрудница одной из ведущих школ описала рабочее совещание следующим образом: «В помещении шестьдесят пять человек, шестьдесят из них – мужчины. Бушуют волны тестостерона, альфа-самцы чередой сменяют друг друга». Популярны чисто мужские обеденные группы, в культуре центральное место занимают походы на спортивные мероприятия и вечеринки с дегустацией виски. Зачастую разговоры носят фривольный характер даже в присутствии женщин. «Одна из младших сотрудниц – она уже уволилась и теперь работает в [другой хорошей школе] – пришла ко мне и сказала самую удручающую вещь из всех возможных: “Меня угнетают даже не все эти шутки про задницы и совокупления, а менее явный сексуальный подтекст”». Этот подтекст заключался в том, что коллеги постоянно рассказывали о ком-то истории, из которых следовала мораль: «Если ты не мужчина с традиционной семьей и женой, которая тебя поддерживает, постоянную должность ты не получишь». Группа более «взрослых» сотрудников озаботилась тем, что такие разговоры создают «атмосферу сексуальной агрессии», и устроила совещание, чтобы как-то решить проблему. Один из фигурантов обиделся и заявил, что подобные требования нарушают его интеллектуальную свободу. «Ну что здесь скажешь? “Нет, чувак. Шутки про задницы и интеллектуальная свобода – не одно и то же”».

Некоторые женщины, получив постоянную должность, оказывались в атмосфере еще большего притеснения и неприязни как раз из-за того, что они выиграли битву. Перейти в другое место у многих из них не получалось: в научной среде это означает смену вуза, что почти всегда связано с переездом, а у многих были мужья с собственной работой. В результате они чувствовали себя на рабочем месте, где их не ценят, как в западне. Коллеги-мужчины это понимали, и подобное положение дел, казалось, только убеждало их сохранять ту же линию поведения без страха быть наказанными.

Хотя именно эти коллеги с кафедр финансов задают токсичный тон, они получают самые высокие зарплаты, лучшие кабинеты и множество ассистентов, а вышестоящее руководство не рискует призвать их к порядку. Хорошим парням – а они есть во всех этих школах – сложно сопротивляться, поэтому они не рискуют вступать в неравный бой и преклоняют колено. Сами женщины высказываются редко. Сотрудница школы бизнеса, где мужчин было восемьдесят восемь процентов, призналась, что никогда не выступает на совещаниях, чтобы «эта свора питбультерьеров не бросилась на нее». Альфа-самцы очень обижаются на разговоры о гендерных проблемах независимо от того, женщина или мужчина затрагивает эту тему, и сердито атакуют нарушителя. Чтобы не связываться с их гневом, коллеги вынуждены участвовать в заговоре молчания.

Несколько опрошенных упомянули об одной престижной школе со Среднего Запада США, которая стоит особняком: там получилось подготовить, привлечь и удержать необычно много женщин-финансистов. Одна из собеседниц в ней работала и объяснила причину подобных отличий следующим образом: первый декан настаивал на вежливом общении. Для меня это крайне важное свидетельство того, к какой огромной разнице способна привести обычная корректность.

Многие женщины в бизнес-школах страдают и от агрессии студентов. На курсах MBA принято устанавливать мужское превосходство, принижая преподавательниц: слушатели уверены, что женщины от рождения неспособны работать с числами, и постоянно стараются поймать их на какой-нибудь ошибке в расчетах. Однажды группа студентов MBA решила довести преподавательницу до слез еще до конца курса: своей цели они добились досрочно. Школы не призывают студентов MBA к дисциплине, и сотрудницы, таким образом, остаются без поддержки.

От агрессивной культуры страдают и студентки. В ряде лучших школ было отмечено, что при поступлении женщины по уровню подготовки не уступают мужчинам, однако уже в первом семестре их результаты падают. Особенно это касалось финансовых дисциплин, где, как сообщают, пренебрежительное отношение проявляли как преподаватели, так и студенты: женщины, которые планировали сделать карьеру в финансах, переходили в маркетинг в убеждении, что у них точно нет необходимых способностей. Поскольку токсичное поведение в школах сказывается на выборе карьеры, неравенство переходит в финансовый сектор.

Самое откровенное признание Гарвардской школы бизнеса заключалось в том, что к предвзятым оценкам приводят их знаменитые «разборы ситуаций». Этот метод преподавания заключается в том, что студентам дают подробное описание реальной деловой проблемы и просят предложить решение, а преподаватели оценивают их не по содержанию ответов, а по активности и оценки выставляют по памяти после занятий. На экзаменах женщины показывают равные результаты с мужчинами, но уступают им по активности на «разборах ситуаций», что дает пятьдесят процентов общей оценки. Расследование показало, что профессора вызывают мужчин чаще и лучше их запоминают. Система была изменена. Теперь профессора должны вызывать студентов и студенток с одинаковой частотой и просить кого-нибудь подсчитывать ответы – разница в оценках резко изменилась. Еще никогда в истории Гарвардской школы бизнеса столько женщин не получило наград и поощрений, как в тот год.

В конце первого года гендерного эксперимента в Гарвардской бизнес-школе провели внутренний опрос, и семьдесят процентов преподавателей, студентов и персонала признали, что благодаря этой инициативе атмосфера улучшилась. В Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе результаты были менее обнадеживающие. Университет заказал еще один независимый отчет, на этот раз в Korn Ferry, компании, специализирующейся на управленческом консалтинге. Сотрудников спросили, станет ли школа лучше, если повысить в ней гендерное разнообразие. Семьдесят восемь процентов ответили утвердительно. В заложниках их держала небольшая группа недовольных мужчин – всего примерно двадцать процентов. Они заявили Korn Ferry, что страдают от «обратной дискриминации». Довольно наглое заявление для школы, почти девяносто процентов сотрудников которой мужчины, и именно они контролируют принятие решений[40].

Отчет Korn Ferry четко сформулировал проблему и указал на вину руководства. Однако рекомендованные действия – наставничество для младших сотрудников, тренинги для руководства, совместное планирование разнообразия персонала и курсы о неосознанной предвзятости для всех – не имели шансов на успех. Ни одна из предложенных тактик не затрагивала главного: решительно против гендерного разнообразия были самые влиятельные люди. Они не интересовались желаниями коллег, считали свои предрассудки полностью обоснованными и переводили усилия по равному отношению к женщинам в разговоры о том, что жертвы – это они сами. Пару лет спустя университет переназначил действующего декана, несмотря на обвинения в неспособности увеличить гендерное разнообразие. Для сотрудниц школы бизнеса это стало сигналом, что наверху проблема по-настоящему никому не интересна, а для «крайних рыночников» – это была отмашка продолжать свою «вендетту».

На примере школ бизнеса еще раз видно, что общепринятая интерпретация данных на больших графиках на этот раз оказалась неверной: чтобы считать, будто все женщины в мире настолько плохи в математике, что никто из них не соответствует стандартам бизнеса-школы, надо сильно уверовать в отсталый вздор. При этом альтернативную версию невозможно поддержать твердыми данными. Травлю на собеседованиях, оскорбительные шутки за обедом, едкость стариков, безразличие администраторов, абсурдные требования к исследованиям и токсичные манеры никак не измеришь – ни один из этих факторов не нанесешь рядом с линией, показывающей отток сотрудниц из школ бизнеса.

В обоих случаях полевое объяснение строилось не на эмпирических доказательствах, а на предвзятом отношении к женщинам: их считали распутными, эгоистичными или глупыми. Следовательно, в Африке следующим шагом было бы попробовать внушать девочкам правильные ценности, поощрять половое воздержание, делать павших девочек париями, а тех, которые тихо позволили выдать себя замуж, превозносить. Поскольку у девочек мало власти над своей сексуальной сферой, а экономическая нужда часто толкает их к коммерческому сексу, пуританская программа, как в романе «Алая буква», не сработает. Для решения подлинной проблемы надо бросить вызов агрессивному мужскому поведению или пересмотреть брачные обычаи – однако оспаривать патриархальные нормы, даже самые вредные, не любят нигде.

В бизнес-школах утверждали, что проблема в очевидной неспособности женщин заниматься математикой, из которой вытекает их неумение проводить «твердые» исследования, необходимые для успеха. Если женщины и правда биологически хуже в этом предмете, с этим мало что можно сделать, и это ровно то, что хотели сделать профессора финансов: ничего. Однако когда женщины производили математические вычисления – и делали их правильно, – эти ребята, чтобы поддержать свои предрассудки, меняли тактику и заявляли, что здесь наверняка не обошлось без мужской помощи. Поэтому действительная проблема заключалась в неуважении альфа-самцов к женщинам, и крайне маловероятно, что хоть кому-нибудь под силу убедить их изменить свои взгляды.

Таким образом, и в Африке, и в США первопричина, стоящая за числами, на самом деле связана не с женщинами, а с мужчинами, которые диктуют свою волю посредством институтов, где сами и доминируют, а также путем монопольного принятия решений и контроля над ресурсами. Исследование показало, что агрессивное мужское поведение продолжается до тех пор, пока оно вознаграждается[41]. В бизнес-школах сотрудникам-агрессорам платят больше всех и они требуют всеобщего почитания. Отцы в Африке благодаря продаже дочерей получают деньги и укрепляют свое положение среди других мужчин. Даже насильники имеют секс без последствий и самоутверждаются: такая «доблесть» придает им статус.

В этих примерах видны другие черты, типичные для женской экономики. Патриархи принимают решения за всех. Женщинам, которые предпочли бы получить образование и независимость, а не следовать ожиданиям тихого послушания и самопожертвования, навязывают брачные нормы. На обоих континентах деторождение используется как тупой инструмент принуждения: африканских девочек заставляют рожать, а американских женщин ставят перед выбором – отказаться либо от материнства ради работы, либо от работы ради материнства. И там и там женщин лишают плодов образования из-за патриархальных представлений о роли жены.

Как бы недоброжелательна ни была атмосфера, женщины привязаны к месту, которое выбирает муж, и тем самым не могут получить лучшие условия где-нибудь еще. Сохранению негативных условий в немалой степени способствует замалчивание. В исследовании с прокладками мы столкнулись с распространенным во всем мире табу на обсуждение менструации. В школах бизнеса молчание способствовало гендерному неравенству, позволяя альфа-самцам уходить от обвинений и конфронтации. Запрет на обсуждение гендерных вопросов позволял организации избежать ответственности за свою токсичную культуру. В обоих случаях заговор молчания делал тему гендерного неравенства неудобной и совсем отбивал желание решать проблему.

В 2014 году учебный персонал бизнес-школ, которые я изучила, на более чем восемьдесят процентов был мужским. Такой уровень предвещает не только проблемы у женщин, но и автократию, и травлю мужчин. Небольшие группы черствых агрессоров и женоненавистников получают непропорциональную власть над остальными – которые зачастую считают такое обращение с женщинами несправедливым. Доминантные мужчины крепко держатся за негибкие традиционные представления о допустимом для обоих полов поведении, особенно в браке, а при давлении мстят.

В психологии такая чувствительность к конфликту гендерных ролей называется «шаткой мужественностью» или «мужским гендерно-ролевым стрессом» (MGRS). Мужчины, которые слишком привязаны к традиционным представлениям о мужской гендерной роли, реагируют на любой вызов своим взглядам – даже банальный или косвенный – несоразмерным гневом[42]. Особенно болезненным для них является вопрос об экономическом доминировании. Объясняя это поведение, психологи указывают на довлеющую над мужчинами необходимость всю жизнь «доказывать» собственную мужественность. Из-за этого некоторые из них становятся крайне чувствительны к риску, что кто-то в ней усомнится. При прямом столкновении они реагируют вспышкой ярости, а потом должны восстановить свою маскулинность и выпустить гнев. Чтобы разрядиться, в лабораторных тестах и полевых исследованиях они бьют предметы, опасно себя ведут, тратят деньги, играют в азартные игры. В реальной жизни эти мужчины, как правило, склонны много пить, бить жен, играть в азартные игры и принимать наркотики. В момент угрозы эти «шаткие мужчины» стабильно отвергают любые идеи, подразумевающие или упоминающие равенство полов. Крайне важно, однако, что они, видимо, явное меньшинство: не проявляли такой реакции от шестидесяти до восьмидесяти процентов мужчин в выборке.

Там, где «шаткие мужчины» задают тон, «нормальные мужчины» начинают испытывать стресс из-за необходимости доказывать свою мужественность и ведут себя несвойственным для себя образом: иногда тихо уступают, а иногда сами становятся агрессивными. Существенно, что их реакция вообще не связана с женщинами: это нужно, чтобы показать другим парням, что ты с ними, что ты тоже «мужчина». В конце концов мужская часть коллектива смыкает ряды против женщин и блокирует более продуктивную реакцию. В будущем я буду проводить различие между гневной индивидуальной реакцией («шаткой мужественностью») и групповой реакцией, которую я буду называть «эффектом братии».

Обратите внимание, что пожилые профессора подают младшим пример исключения женщин при найме, подготовке, управлении, продвижении и оплате труда. У них были десятилетия, чтобы внушить новичкам: это требуется, вы же хотите быть мужчиной в нашем братстве. Для поддержания таких отношений они продвигают новых членов мужского пола и одновременно выталкивают женщин – на этом фоне сложно дать ход женщине, не идя наперекор группе.

Согласно исследованиям, для исправления ситуации нужно изменить гендерный баланс путем повышения числа женщин в коллективе. На практике действует золотое правило: при примерно тридцати процентах женщин проблема начинает идти на убыль, а при примерно сорока – почти исчезает. Школы бизнеса, однако, столкнутся здесь с тем же замкнутым кругом, что и многие другие организации с мужским преобладанием: чтобы убрать токсичность, надо изменить гендерный баланс, но именно из-за токсичной среды женщины не задерживаются.

Усилия, аналогичные по целям программе декана Нитина Нории, предпринимаются в школах бизнеса с 2014 года. За последние пять лет в большинстве из них действительно удалось добиться довольно впечатляющего роста доли женского персонала. Ключевой стратегией смягчения культуры стало зачисление на программы MBA равного числа мужчин и женщин, а не семьдесят к тридцати или того хуже, что было типично раньше. Судя по моим опросам, изменение гендерного баланса среди студентов заметно снижает агрессию, что оказывает положительное влияние на культуру: сотрудники отмечают, что разница чувствуется сразу же. Вторая стратегия – это уменьшение количества занятий по финансам, которые берут студенты, особенно первокурсники. Это лишает финансистов возможности задавать тон, поощряя студентов за агрессию и направляя ее на принижение студенток. Требуя уже на первом курсе проходить полный список занятий по финансам, школы автоматически делали этих профессоров образцами для подражания. Теперь же выйти на первый план могут и другие преподаватели, особенно благодаря курсам лидерства и деловой этики, которые полезны сами по себе. В сущности, школы бизнеса решают гендерные проблемы, устраняя институциональные факторы, которые их подпитывают, – и этот подход оказывается успешным.

Еще один крайне важный урок о мужском поведении, который можно получить как в Африке, так и в Соединенных Штатах, заключается в том, что всегда есть хорошие ребята и иногда они сопротивляются. Так, у женщин в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, безусловно, была мужская поддержка; сторонники гендерного разнообразия были и в других школах. Видимо, вполне искренне хочет помочь и Нитин Нориа из Гарвардской школы бизнеса. В случае Африки это были Джордж Аппиа, Пол Монтгомери, Мозес Мусаази, тот шофер в Аккре (его звали Томас Окьере) и многие другие, которых я не упомянула, включая нескольких учителей и всех мужчин из CARE, которые работали в полевых условиях. Нам встречались и отцы, которые отказывались следовать обычаю и поддерживали образование дочерей. Как мы позже узнали, они даже покупали прокладки – иногда для этого надо было просить родственников привезти их из города. Действия хороших парней критически важны для воплощения изменений. В этой работе всегда необходимо отдавать должное тому огромному риску, на который они идут, выходя за пределы ожидаемой от них гендерной роли.

Наконец, между описанными случаями есть одно важнейшее отличие: у женщин в американских школах бизнеса есть деньги, образование и социальная мобильность, несопоставимые с возможностями жительниц сельской Африки. Эти свободы – прямой результат двух сотен лет борьбы за свои права. Когда женщины хотят восстать против засилья мужской братии, большое значение имеет наличие своих, «сестринских» объединений.

Некоторые пожилые профессора бизнес-школ, вполне возможно, хранят неприятные воспоминания о том, что часто называют «второй волной» 1970-х («первой» была борьба суфражисток начала двадцатого века). Девушки на их факультетах – в буквальном смысле дочери «второй волны», хотя им может даже не приходить в голову, что они пожинают плоды обид пятидесятилетней давности.

Зачастую понять то, что мы видим в настоящем, бывает сложно, не заглядывая в историю. Поэтому теперь я расскажу, как сотни лет экономической изоляции в огромном масштабе оставили настолько устойчивый след, что он угрожает такой важной для всех нас сфере, как снабжение продовольствием.

Я стояла во дворе сельской угандийской школы. Наши местные ассистенты отправились в классы, чтобы выяснить, что случилось с девочками из нашего списка, которые перестали ходить в школу. Я была иностранкой и всегда чувствовала себя чужой в этих разговорах, поэтому ждала снаружи.

Краем глаза я заметила, что ко мне идет пожилая женщина. Я внутренне собралась: на школьных дворах к нам иногда пристают потерянные старухи с сердитым взглядом, и у меня не очень-то ловко получается с ними общаться. Сэм, водитель из НПО, с которым мы проводили исследование, почувствовал, что она собирается клянчить деньги, и двинулся через двор наперехват. Когда приезжают люди с Запада, международные благотворительные организации не поддерживают попрошайничество, так как ситуация может стать неустойчивой. Водитель не успел: женщина остановилась, посмотрела на меня с безошибочной ясностью и сказала по-английски: «Сестра, ты мне поможешь?»

Сэм осторожно ее приобнял и, нашептывая что-то, повел прочь. Через несколько секунд она повернулась и сказала: «Извините. Я не знала», а потом они оба направились к небольшой крытой соломой хижине на краю школьного двора.

Когда мы ехали к следующей школе, Сэм рассказал, что женщину зовут Агнес. Она родилась в преуспевающей семье и получила образование, а потом вышла замуж за мужчину равного происхождения. Муж умер молодым, и его земля – как принято в Уганде – перешла братьям. Агнес осталась без средств к существованию. Когда умер отец, земля перешла сыну – ее брату, и жизнь Агнес стала зависеть только от его щедрости.

Если бы окончание этой истории было счастливым, получился бы роман Джейн Остин, но брат спекулировал землей и прогорел. Теперь он вместе с семьей жил в маленьком доме у школы, а Агнес – в крохотной постройке за ним, слишком маленькой, чтобы встать в полный рост, но достаточно большой, чтобы спать, свернувшись калачиком. В ее хижине не было ни воды, ни света. Она подавала в обмен на пропитание обеды в школе.

После встречи с Агнес в моей голове что-то прояснилось. Может быть, я четче, чем обычно, ощутила сходство между нами. Мы были примерно одного возраста и роста. Она смотрела мне в глаза и говорила на моем языке, и еще это обращение: «Сестра, ты мне поможешь?» Я долго об этом размышляла и наконец пришла к выводу, что Агнес, меня, девочек, которых выдают замуж и которые убегают, бабушек с безумными глазами, которые заглядывают в школьные окна, связывает то, что все мы – героини одной и той же истории, просто на разных ее этапах. Разделяет нас совсем немногое. Эту реальность, застывшее мгновение я и увидела в том взгляде.

Агнес была обречена попрошайничать, голодать и жить в непригодном для человека месте, потому что она была женщиной и не могла наследовать землю. Сходство с произведениями Джейн Остин – или, если уж на то пошло, с «Аббатством Даунтон» – наводило на мысли об исторической связи между правами женщин на землю в Великобритании и в Уганде, бывшей британской колонии. Это заставило меня задуматься о том, насколько распространено в мире правило, что владеть землей и передавать ее потомкам могут только мужчины. И я начала искать ответ на этот вопрос.

Как оказалось, принцип «Аббатства Даунтон» в истории встречается повсеместно: в разных культурах, век за веком земля могла переходить только по мужской линии[43]. Это могло следовать откуда угодно: из законов, сложившихся обычаев, религиозных предписаний, решений племенных советов и семейных норм и гендерных ролей, но итог был один – женщины всегда оставались без земли. Даже в матрилинейных обществах, где земля переходила через женщин, контроль над ней обычно передавался от одного мужчины к другому.

Юридические и религиозные уложения, которые исключали женское наследование и владение собственностью, распространялись по планете путем торговли и завоеваний. Так, сегодняшние исламские ограничения разнесли от Западной Африки до Индонезии арабские воины седьмого века и торговцы. Европейцы принесли в колонии законы, запрещавшие женщинам владеть собственностью, а в их собственных странах те же препятствия существовали веками – еще до появления письменного законодательства. Британское общее право и Кодекс Наполеона, которые применяли в Северной Америке, Австралии и значительной части Африки и Азии, полностью отрицали право замужних женщин на собственность. Римско-голландское право, а также иберийские кодексы, которые были перенесены из Испании в Латинскую Америку, иногда позволяли женщинам получать наследство, но применению их на практике противодействовали другие силы: в частности, при распределении активов землю обычно получали сыновья, а имущество вроде ювелирных украшений и посуды – дочери. Если женщина все же наследовала землю, на нее оказывали давление, заставляя передавать собственность братьям или дядям.

В современных западных странах женщины имеют права собственности только благодаря законам, принятым в период с 1850 по 1980 год. Однако история свидетельствует, что реформы подобного рода приводили лишь к временным изменениям. Например, при династии Сун (960–1279) в Китае женщины получили права собственности, но уже при династии Юань (1271–1368) возродилась конфуцианская философия и эти права были урезаны, а следующая династия Мин (1368–1644) отняла их окончательно. При Мао Цзэдуне в Китае прошла коллективизация, но сегодня в стране опять появились законы, поддерживающие традиционную передачу мужу всей собственности, принесенной в семью[44]. Женщины завоевали права наследования во время Французской революции, но через пять лет снова их потеряли по Кодексу Наполеона. В Османской империи они более века пользовались обширными экономическими правами, включая право собственности на землю, но потеряли их и вновь обрели лишь при Ататюрке в 1923 году. Короче говоря, ни одна женщина не может быть уверена, что ее права собственности незыблемы. Если после «Рассказа служанки» вы опасаетесь, что женщин могут вдруг лишить статуса, – правильно делаете.

Исторически сложившиеся подходы, которые я обнаружила, широко распространены и существуют довольно давно, чтобы объяснять резкие диспропорции владения землей в сегодняшнем мире. Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединенных Наций (ФАО) публикует достаточно полные данные на национальном уровне, и они говорят о том, что в мировом масштабе женщины составляют 18,3 процента землевладельцев (рис. 8). В реальности, однако, их доля ниже восемнадцати процентов, так как им принадлежат участки, меньшие по размеру и худшие по качеству. В развитых странах даже после принятия законов о равенстве и предоставлении прав собственности женщины составляют всего шестнадцать процентов землевладельцев – меньше чем среднемировое значение. Это наследие многовековых запретов[45].

Владение землей в мире согласно полу, около 1995–2012 гг.

Рис. 8. Эта диаграмма рассеяния показывает большой разрыв между площадями, принадлежащими мужчинам и женщинам. Выборка уравновешена по регионам и включает примерно половину стран мира. Черные точки говорят о том, что в большинстве стран – как богатых, так и бедных – мужчины составляют от семидесяти до девяноста процентов землевладельцев. Страны показаны в порядке латинского алфавита, начиная с Алжира и заканчивая Замбией.

Источник: Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединенных Наций, база данных по гендерной проблематике и правам на землю, http://www.fao.org/gender-landrights-database/data-map/statistics/en.

Более восьмидесяти процентов пригодных для ведения сельского хозяйства площадей, таким образом, принадлежит мужчинам[46]. Уже один этот факт приводит к монополии на власть и богатство, сама мысль о которой поражает. Завладев главным источником материального благополучия человечества, мужчины получили возможность удерживать власть над мировым капиталом сотни, даже тысячи лет.

В ходе поисков я по всему миру находила примеры, где клановые обычаи не давали женщинам контролировать землю еще до появления писаных законов. Ситуация Агнес показывает, что из-за традиций женщины уязвимы вопреки официальным правам собственности. По угандийскому законодательству вдова может наследовать имущество, но на практике действует три вида правил: традиционные, религиозные и государственные – и все они по-разному смотрят на этот вопрос. Государство настаивает на верховенстве закона, однако обычаи и религиозные правила оказываются намного влиятельнее, особенно в сельских районах. По традиции мужская часть клана контролирует всю его землю и выделяет отдельным мужчинам в пожизненное пользование участки, которые те могут возделывать и расширить – или привести к упадку. Когда владелец умирает, судьбу собственности снова решают другие мужчины: как правило, она переходит сыновьям, если они у него были, а остальное перераспределяется. Дочерям могут разрешить проживать на отцовской земле до замужества, после чего процедура повторится. Семьи очень стараются, чтобы вдова не получила ничего: ведь если она повторно выйдет замуж, земля перейдет чужому племени – где тоже действуют правила, закрепляющие землю за мужчинами, – и будет потеряна навсегда[47].

По восточноафриканским обычаям вдова не может владеть собственностью, потому что сама является таковой. Не имея ни дохода, ни имущества, она не может прокормить детей, если решит их забрать, поэтому ее обычно заставляют подчиниться обычаю «наследования жен» и выйти за кого-то из мужчин племени. За какого именно – решать не ей. Работает это следующим образом. Мужчины, которые претендуют на наследство умершего, занимаются с ней сексом, пока они не решат, кому она достанется. «Тем вечером [после похорон] к ней пришло много мужчин, и она ничего не могла сделать, – рассказывала Human Rights Watch одна кенийка. – Она могла бы сказать “нет”, если бы не экономика. Если этот мужчина дает тебе мыло, если он дает тебе мясо, ты не будешь возражать. Отказать в сексе позволяет лишь экономическое равноправие. Мужчина приходит с предложениями, с подарками, в которых она нуждается»[48]. Многие общины в Восточной Африке также практикуют так называемое «очищение вдов». По этому обряду специально выбранный «очиститель» – обычно изгой – насилует вдову. Его сперма изгоняет дух умершего мужа, и женщина становится достаточно «чистой» для нового содержателя.

Все это происходит без предохранения. Один такой «очиститель вдов» из Кении объяснял: «Я не пользуюсь презервативами. Тела должны соприкасаться… Если сперма не вышла, женщину нельзя передать по наследству… Я никак не предотвращаю беременность. У двух вдов есть от меня дети, но я им не отец и никак их не поддерживаю»[49]. В Уганде один из самых высоких уровней ВИЧ/СПИД в мире, и женщины болеют им в два раза чаще.

То, что я описала выше, не представляет собой какого-то упорядоченного процесса. По традиции «захвата собственности» родственник мужского пола может явиться в дом умершего, вышвырнуть вдову с детьми и поселиться там, заявив права на все имущество. Затем предъявляют свои права конкуренты, и часто доходит до применения силы.

Почему же женщина не возвращается в родную семью? Дело в том, что родители уже получили за нее выкуп и, чтобы забрать ее обратно, надо вернуть его клану мужа и вдобавок взять на себя содержание вдовы с детьми. Девочек выдают замуж в отдаленные кланы именно потому, что они являются экономической обузой, так что ее собственная семья может не позволить ей вернуться. Несчастной Агнес повезло: родня все же согласилась ее принять.

Просто устроиться на работу вдова тоже не может. В бедных странах официальное трудоустройство встречается редко, а в сельских районах оно почти отсутствует. Имеющиеся рабочие места занимают прежде всего мужчины. Мужу по обычаю достаются все заработанные женой деньги: это считается его правом, точно так же, как в развитых странах век назад. У нее мало возможностей что-то накопить, поэтому, овдовев, она не имеет средств прожить и нескольких дней. А если алчные родственники мужа проведают, что у нее есть какие-то деньги, они просто отберут их силой, считая, что это им положено.

Как правило, невозможно заявить о своих правах и по государственным законам. Чтобы нанять адвоката и поехать на автобусе в город, нужны деньги, не говоря уже о сроках рассмотрения жалобы. Семьи склонны к насилию: чтобы защитить вдову, решившую восстать против обычаев, полиции пришлось бы много лет круглосуточно ее охранять, ведь буквально каждый хочет ее обобрать и считает, что имеет на это полное право. Для подобной национальной программы не хватит полицейских во всей Уганде. В итоге лучшая страховка для женщины – это родить сына, который унаследует землю и тем самым обеспечит некоторую безопасность матери и сестрам. Несмотря на все осуждение международного сообщества, за предпочтением сыновей стоит реальный страх. Чтобы это отношение изменилось, должна измениться экономика.

На реализации прав наследования в Уганде сказываются и религиозные нормы. Около двенадцати процентов населения страны – мусульмане. Согласно местной интерпретации исламского права, вдове с детьми положена одна восьмая собственности умершего мужа, однако если есть и другие жены – что в Уганде бывает нередко, – восьмую долю придется делить на всех. Бездетная жена может не получить ничего.

В итоге угандийская женщина после смерти мужа сталкивается с угрозами нищеты и личной безопасности, и обратиться ей не к кому. Ниже я привожу историю из Кении, но то же самое повторяется по всей Африке южнее Сахары.

Вскоре после того, как Эмили Овино овдовела, родственники мужа забрали все ее имущество, в том числе сельскохозяйственный инвентарь, скот, бытовые предметы и одежду. Остаться у себя дома они ей разрешили только при условии, что она по местному обычаю пройдет «очищение» сексом с изгоем, и заплатили пастуху, который переспал с ней против ее воли и без презерватива. Потом они отобрали у нее землю. Овино обращалась за помощью к старейшинам и вождю, но те не сделали ничего. В конце концов родственники мужа выгнали ее из дома вместе с детьми. Она была бездомной до тех пор, пока кто-то не предложил ей маленькую хижину с прохудившейся крышей. Платить за школу она не могла, поэтому ее детей отчислили[50].

Умножьте эту историю на многие миллионы – ведь она касается вдов, других жен их мужей, а также всех их детей, – и вы увидите, почему все больше африканцев живет в нищете, страдает от инфекционных заболеваний, не имеет образования и почему экономические изменения в регионе почти невозможны. Однажды я объясняла эту ситуацию владельцу одной международной компании, который консультировал «Большую двадцатку». Он был поражен: ему не приходило в голову, что в рекомендациях по борьбе с бедностью в Африке необходимо учитывать положение женщин.

По всему миру владение землей дает мужчинам многие другие преимущества: умение управлять оборудованием, технологические знания, владение удобрениями, пестицидами и другими добавками. В развивающихся странах банки повсеместно принимают в качестве залога только землю, поэтому доступ к средствам производства, например тракторам и молотилкам, а также крупным животным, получают только мужчины.

Те немногие женщины, которые все же владеют землей, имеют меньшие по размеру и не такие плодородные наделы, а также меньше возможностей их развивать, из-за чего выше вероятность потерять то, что имеешь. Сельское хозяйство – рискованный бизнес, и в случае катастрофы женщинам сложнее оправиться: у них меньше активов для реализации и меньше других способов заработка. Повышенная уязвимость отбивает охоту идти на риск, что в сфере финансов часто воспринимается как трусость. Финансисты не учитывают, что риски у женщин совсем другие и их способность восстановиться куда скромнее.

Представители сельскохозяйственных фирм – практически всегда мужчины – предпочитают разговаривать о новых практиках и технологиях только с мужчинами. Они исходят из того, что это повышает шансы внедрения инноваций, и предполагают, что до женщин информация в итоге и так дойдет. Из-за этого женщины менее осведомлены о передовых методах и не могут ими воспользоваться. При международном планировании распространения новых технологий, однако, предполагается, что инновации будут одинаково доступны обоим полам, хотя это совсем не так.

Тяжелое сельскохозяйственное оборудование разработано под мужчин, поэтому женщинам, которые не могут им воспользоваться, приходится нанимать рабочих. Те обычно не хотят работать на женщину и откладывают подобные заказы на конец сезона, что ведет к снижению урожаев. Из-за всех этих неблагоприятных факторов итоговое производство сельскохозяйственной продукции фермерами-женщинами падает на целых двадцать – тридцать процентов[51]. Наконец, плохой доступ к производительным ресурсам ставит их в невыгодное положение на рынках, где и без того есть много своих гендерных барьеров.

Однажды в горах на границе с Кенией я беседовала о рыночных проблемах с крестьянкой, которая пыталась выращивать кофе и бананы на крохотном треугольнике земли вокруг своего дома. Ее звали Джулия. Муж был водителем мототакси – в Уганде их называют «бода-бода» по издаваемому звуку. Это опасная профессия: каждый день можно погибнуть или стать инвалидом. Вспомнив об Агнес, я спросила Джулию, что будет, если муж погибнет в аварии. Не отберут ли дом его братья? «Они не посмеют!» – сказала она, смеясь. Надеюсь, она права.

Наш разговор перешел к логистике продажи сельскохозяйственной продукции. Какую-то часть урожая Джулия могла продать в деревушке, в которой жила, но вообще товары из горных поселений везут на рынок в ближайший городок. Раз в неделю там происходит наплыв сезонных продуктов – бананов, кофе, помидоров. Цены низкие, и продать получается не все, поэтому она старается торговать в более крупном городе внизу, в долине, где я как раз остановилась. У Джулии нет своего транспорта, а детей она оставить не может, поэтому ей приходится нанимать кого-то из мужчин, курсирующих между горами и долиной, чтобы они отвозили ее товары знакомой, которая держит киоск на главном шоссе. Из-за маленьких объемов Джулия платит этим ребятам втридорога. Пока мы беседовали, я вспомнила о Кристине, с которой у меня был разговор до этого. У нее был киоск на той же самой дороге, и она едва получала какую-то прибыль, потому что товар покупала по завышенным ценам у тех же людей, которые наживались на Джулии.

Я голову сломала, пытаясь найти какое-то решение. Джулия и другие женщины никак не могли позволить себе купить грузовик. Да и поможет ли он им? «Джулия, – сказала я. – Представь, что ты просыпаешься завтра утром и видишь, что ангел принес тебе грузовик. Что ты сделаешь?» – «Я буду настаивать, чтобы муж научился его водить!» – тут же ответила она.

Эта проблема никак не выходила у меня из головы, и тем же вечером в гостевом доме Rose’s Last Chance – моем любимом пристанище на всем континенте – я провела опрос: как поступают со своим урожаем мужчины. В этом заведении не было горячей воды и полноценной кухни, зато там всегда были хорошие продукты, был холодильник с прохладной кока-колой и пивом в бутылках и даже настоящая роскошь – туалет со смывом. Сама Роза, хозяйка гостевого дома, – прекрасная собеседница и большой человек в своем крохотном городке, где даже нет почтового отделения и банка. По вечерам люди приходят к ней посидеть, выпить пива и поболтать с постояльцами. Ответ на мой вопрос нашелся сразу же. Мне объяснили, что мужчины объединяются в кооперативы и заключают постоянный договор с городскими скупщиками продукции. Подобные группы – как это часто бывает с сельскохозяйственными кооперативами в развивающихся странах – не пускают в свои ряды женщин.

По всему миру скупщики заключают крупные контракты с мужчинами, хотя саму работу в основном производят женщины – в качестве подрядчиков, наемных работниц или бесплатно как члены семьи. По данным ФАО, например, в ЮАР семьдесят процентов сахара на продажу производят женщины. В Пенджабе они вкладывают в коммерческое выращивание овощей больше часов, чем мужчины, хотя сами контракты находятся в мужских руках. Из крупных контрактов в Китае женщины исключены, хотя львиная доля работы лежит на плечах тысячи крестьянок. В Кении женщины заключают всего десять процентов крупных контрактов в сельском хозяйстве, а в Сенегале это и вовсе один процент. Подрядчики стараются избегать сделок с женщинами: права последних на землю ненадежные, они не могут обеспечить больших объемов производства, не имеют нужного оборудования и транспорта, не могут получить кредитную линию и связанную с ней стабильность и в целом представляют риск для поставок[52].

Люди, собравшиеся у Розы, рассказали мне, что раз в неделю в один и тот же день большие грузовики из городов приезжают в долину и останавливаются в оговоренном месте, чтобы скупать сельскохозяйственную продукцию. Такой день должен был быть как раз завтра, поэтому я встала с утра пораньше и пошла посмотреть на это своими глазами. Мужчины привезли огромное количество товара – у них были либо свои пикапы, либо общие на несколько человек. Они явно были знакомы с водителями грузовиков, и сделки были согласованы заранее. Время от времени я видела женщин с большими связками бананов за спиной, а иногда и ребенком спереди. Они ходили от грузовика к грузовику с потерянным видом и не могли пробиться в привычные беседы и сделки. Кроме того, грузовики покупали только большие объемы, а не какие-то связки.

Женщинам приходится выжимать доход из клочка земли рядом с домом, милостиво предоставленного мужем. Если им и удается что-то выращивать или разводить небольших животных, то, скорее, вопреки, поскольку большую часть времени они работают – бесплатно – на мужниной земле, а также заботятся о доме и детях. Иногда пытаются продавать ремесленные изделия. Несмотря на то что большую часть труда женщинам приходится вкладывать в обработку принадлежащих мужу угодий, свою долю дохода с них они не получают, поэтому, помимо невозможности заключить крупные контракты, они не видят и этих денег. Муж возьмет все, что посадила, вырастила, обработала и упаковала жена, продаст это на рынке, а деньги присвоит себе (рис. 9)[53]. Женщине он даст лишь на то, что ему кажется необходимым.

Кто выполняет следующие этапы производства кофе?

Рис. 9. На этом линейном графике показаны результаты опроса на тему разделения труда при производстве кофе, который The International Women’s Coffee Alliance провел среди кенийцев обоего пола. На горизонтальной оси отмечены этапы этого процесса от посадки до сбора и продажи урожая. На вертикальной – отмечено, какой процент мужчин и женщин занимается данным этапом. Линия, ведущая от начала до окончания производства, демонстрирует, что женщины выполняют почти всю работу вплоть до перевозки готовой продукции на рынок, но очень мало задействованы в самой продаже. Последний пункт показывает, что владельцами кофе считаются мужчины, хотя его выращиванием в основном занимаются женщины.

Источник: Mary Johnstone-Louis, Case Study: International Women’s Coffee Alliance, Power Shift: The Oxford Forum for Women in the World Economy, 2013, https://www.doublexeconomy.com/wp-content/uploads/2019/09/Power-Shift-IWCA-Case.pdf.

Мне пришло в голову, что женщины могли бы создать свои кооперативы и каждую неделю продавать товар скупщикам. Для этого нужен транспорт, поэтому я начала спрашивать у всех и каждого про грузовик. Из всех женщин, с которыми я беседовала, лишь одна сказала, что сама научится его водить. А что с остальными? Отговорок было много, но все они сводились к одному: вождение – для мальчиков, девочки этим не занимаются. Это как носить галстук и курить сигары. Даже в местах далеко за пределами действия массмедиа люди по уши погрязли в гендерных стереотипах.

Мой разум никак не хотел отпускать проблему, и я обратилась к опыту наших бабушек и добавленной стоимости. В конце концов, наши бабушки использовали именно ее потенциал, верно? Они готовили сальсу, и чатни, и желе и получали прибыль благодаря собственным, непохожим на другие рецептам. Я начала присматриваться к кухням в горах. У Джулии она представляла собой круг из камней за домом, к которому она каждый день носила дрова. Над всем этим был навес, земля под ним была очищена граблями. Мне встречались и более солидные варианты, но все они располагались вне помещения и были основаны на «каменно-дровяной» технологии.

Тепло от такого костра – вещь непредсказуемая, и было бы сложно с его помощью получать стабильные вкусовые качества, необходимые для репутации продукта с добавленной стоимостью. Я задумалась, каких отличий можно в таком случае добиться – в сельской Африке каждый вечер обычно едят одно и то же, и пища очень простая, – и поинтересовалась приправами. Все сводилось к имбирю, луку и небольшому количеству сахара. Из этого трудно приготовить что-нибудь выдающееся.

Сделать прибыльный бизнес на сальсе или чатни можно только за пределами деревни, и это снова упирается в досадный вопрос транспортировки. Потребуется и стандартная тара, которая ее выдержит. Да и как человек вроде Джулии сможет найти, оплатить, перевезти и хранить такие вещи? Еще одно препятствие – стерилизация и герметичная упаковка. К тому же чтобы начать, нужен капитал, пусть и небольшой. А где его взять?

В деревне, где жила Джулия, у двух женщин, Кэтрин и Элис, был бизнес, знакомый нашим бабушкам. Кэтрин открыла ресторан, который часто стоял пустым и наполнялся лишь в рыночные дни, когда туда приходили обедать жители гор. Хозяйка закупала только то, что требовалось для готовки: небольшой прибыли было достаточно, чтобы прокормить детей и отправить их в школу. Элис держала таверну и подавала пиво собственного изготовления. Как и другие местные сорта, оно готовилось из кукурузы и воды и подавалось без охлаждения в общей чаше, из которой мужчины пили через длинные резиновые соломинки. Спрос на пиво был каждый вечер: и в этой деревне, и вообще в сельской Уганде существует мужской ритуал угощать им друг друга. Однако в рыночный день объемы у Элис резко возрастали: крестьяне с окрестных холмов, заключив свои сделки, отправлялись в ее таверну немного остыть. Ей очень повезло: муж не забирал заработанные деньги, хотя пиво она делала из ингредиентов, полученных с его земли, и он имел бы на это полное право. Элис и Кэтрин подавали свежую еду и напитки на месте, и небольшой рынок был им по плечу. Рядом с заведением Кэтрин был еще один ресторанчик, и я сомневалась, что деревня выдержит третий.

В итоге я пришла к выводу, что без доступа к большому рынку сельскохозяйственной продукции женщины в этих горах будут жестко скованы. Отсутствие транспорта, неспособность выторговать хорошую цену или производить большие объемы продукции, исключение из кооперативов, а также ограниченная свобода передвижения, владения капиталом и технологиями в совокупности создают мощный барьер на пути к экономической жизнеспособности.

К счастью, уже начинает сказываться внешнее влияние, и некоторые международные корпорации при содействии крупных НПО и правительств предпринимают шаги, чтобы помочь этим женщинам. Так, Coca-Cola и Walmart обучают женщин – мелких землевладелиц передовым методам ведения сельского хозяйства, чтобы повысить объемы и качество урожая. Компания Mondelēz International, возникшая в результате слияния Cadbury, Nabisco и Kraft, ставит в известность, что предпочитает покупать у кооперативов, где членство женщин составляет минимум тридцать процентов. Авторы этих проектов надеются, что на местных столах в результате появится больше хорошей еды, в школах – больше детей, снизится домашнее насилие. Согласно современным исследованиям, именно так и должно быть, если дать этим женщинам экономические возможности[54].

Корпорации участвуют в подобных проектах по многим причинам. Эти усилия положительно отражаются на отношении потребителей, а также привлечении и удержании сотрудников. В инвестиционном секторе все чаще признают, что внимание к гендерным вопросам, как внутреннее, так и внешнее, полезно для стоимости акций – я расскажу об этом ниже. Однако самая важная причина сотрудничать с женщинами в сельском хозяйстве – это обеспечение поставок. Мужчины в поисках работы все активнее уезжают в города и за границу, а женщины, которые остаются заниматься фермерством, по-прежнему находятся в очень неблагоприятных условиях. Производителям, например Coca-Cola и Mondelēz, нужны определенные сорта, а ретейлерам вроде Walmart и Marks & Spencer – фрукты и овощи для прямой продажи потребителям, и они начинают тревожиться по поводу ограниченных прав и ресурсов женщин-поставщиков. Уже под угрозой урожаи бананов, кофе и какао – этот список, видимо, могут пополнить и другие культуры[55].

Неэффективность сельскохозяйственных рынков в этом отношении должна заботить каждого, так как она может привести к нищете и голоду мирового масштаба. По данным ООН, сейчас на планете хронически недоедают девятьсот восемьдесят пять миллионов человек. Сто пятьдесят миллионов из них получили бы еду, если устранить невыгодное положение женщин, которые ее производят. Исследования также показывают, что в равных условиях производительность обоих полов сравняется. Для многих бедных стран, где сельское хозяйство является главной статьей ВВП, исправление гендерной проблемы привело бы к росту от двух с половиной до четырех процентов в год[56].

Неравенство женщин в сельском хозяйстве бьет и по продовольственной безопасности. Голодные люди склонны к недовольству, поэтому нехватка еды часто вызывает волнения в низах. Местные конфликты разрушают ресурсы, вредят людям, а при экспансии способствуют заболеваниям. Процессы глобализации и всепроникновение средств массовой информации приводят к тому, что любая подобная ситуация может оказать влияние на всю планету.

А что же правительства богатых стран? Что бы они ни делали, их усилий далеко не достаточно. Много вкладывают в сельскохозяйственные проекты Агентство США по международному развитию и Министерство международного развития Великобритании: у них есть целый ряд программ для женщин в развивающихся государствах, но процент бюджета, идущий на эти цели, остается мизерным. При этом они же вкладывают солидные суммы в мужские программы и называют свои усилия «гендерно нейтральными», что является очевидной ложью.

В обществе, где земля и деньги всецело находятся под контролем мужчин, женщины могут получить еду и кров только благодаря их защите и милости и из-за этого тотально от них зависимы и пугающе уязвимы. Судьба женщины и качество ее жизни почти целиком определяется характером мужчины, за которого она вышла замуж, причем обычно не она его выбирала. Женщины – такие же люди, но их покупают и продают для брака, и это подрывает их права. Мужчины часто видят в жене вещь, которой можно распоряжаться по своему усмотрению. Вот как рассказывает об этом мужчина из Демократической Республики Конго:

Я был обычным мужчиной и вел обычную семейную жизнь. Я вел себя так, как любой другой. Жена была для меня бесправной рабыней, обязанной безгранично меня уважать. Она всегда была дома и не могла выйти, чтобы пообщаться с другими женщинами. Я заплатил за невесту выкуп, поэтому она мне принадлежала… и это давало мне право обращаться с ней так, как мне заблагорассудится. Она была в моей власти для секса – в любое время, в любом месте, повсюду. За отказом шло наказание. В своем доме я был настоящим тираном[57].

Безграничная власть часто делает человека злым и жестоким, поэтому женщинам, удовлетворение базовых потребностей которых зависит от мужчин, постоянно угрожает домашнее насилие. Международное исследование, проведенное Всемирной организацией здравоохранения, выявило следующие факторы его возникновения: 1) мужчина или женщина видели подобное поведение в детстве, 2) общество относится к насилию терпимо и 3) между мужчинами и женщинами существует большой экономический разрыв[58]. В сельских областях развивающихся стран, как правило, присутствуют все три фактора, и насилие передается из поколения в поколение. Общество может даже требовать бить женщину, если она выходит за рамки. Домашнее насилие зачастую воспринимается как настолько естественное, что даже сами женщины заявляют ученым, что мужчина имеет право бить жену за такие мелочи, как подгоревший обед[59].

Недавнее исследование на материале двадцати восьми стран, опубликованное в American Journal of Public Health, показало, что выравнивание экономического положения женщин, особенно увеличение владения производственными активами, например землей и крупными животными, значительно снижает насилие со стороны сожителя[60]. Женщина не может уйти из дома, где с этим сталкивается, чаще всего потому, что у нее нет средств к существованию. Мы, участники движения за женское экономическое равноправие, часто становимся свидетелями того, что они делают это буквально на первые заработанные деньги.

Нередко насилие принимает форму целенаправленного лишения пищи. Недовольный мужчина может морить голодом не только женщину, но и ее детей столько, сколько сочтет нужным. Исследование, проведенное в 2011 году Техасским университетом, показало, что в сельских районах Бангладеш в предшествующем году с физическим насилием со стороны партнера сталкивалась половина замужних женщин. Поскольку в этой культуре им нельзя покидать место проживания, в дом все приносит глава домохозяйства, и лишение пищи становится удобным средством наказания. «Они нас сильно бьют, но мы не уходим, – рассказывала одна из опрошенных. – Когда они злятся, они не приносят еду даже собственным детям». Многие предпочитали терпеть, но не просить еду, чтобы не столкнуться с побоями. Одна женщина отдавала свою еду дочерям и молчала о том, что хочет есть, потому что, по ее словам, «вечером он бы меня избил»[61].

Мужское доминирование в распределении пищи заметнее всего проявляется в том, что женщин в семье очень часто кормят в последнюю очередь и меньше всех. Неравное распределение пищи стало ритуалом и «частью местной культуры» благодаря ужину в разное время, раздельным комнатам для еды и «женским» продуктам. (В развитых странах пережитки этих обычаев можно увидеть в более крупных упаковках, которые рекламируют как «мужской размер».)

«Утром отцу (он рос среди пуштунов) подавали к чаю чашку сливок, а его сестры получали только чай, – пишет пакистанская активистка Малала Юсуфзай. – Если были яйца, то только для мальчиков. Когда на обед резали курицу, девочки получали крылья и шею, а аппетитной грудкой наслаждался отец, его брат и мой дедушка. “Я с ранних лет чувствовал себя не таким, как сестры”, – вспоминал папа»[62]. Малала не рассказывает, чем питалась бабушка, но если эта история такая же, как другие, мать ее отца ждала, пока все остальные поедят, а потом доедала остатки, а иногда вообще оставалась голодной. Так это выглядит, когда еды не хватает.

Правило «в последнюю очередь и меньше всех» признано настолько распространенным, что международные агентства начали собирать данные о его возможном влиянии на видовом уровне, а эксперты разрабатывают гендерный индекс питания[63]. Особенно тревожит, как такой подход может сказываться на новорожденных.

The International Fetal and Newborn Growth Consortium for the 21st Century (INTERGROWTH-21st) – консорциум ученых, занимающихся вопросами акушерства, – недавно провел глобальное исследование массы тела при рождении. Если она низкая, это ведет не только к многочисленным рискам в младенческом возрасте, но также к заболеваниям и слабости в течение всей жизни. Дети недоедающих матерей на двадцать процентов чаще умирают в первые пять лет жизни[64]. При этом долгое время утверждалось, будто в странах, где новорожденные меньше, просто такие культурные особенности. (Или что-то в этом роде. Присказкой «это просто их культура» прикрывают много разной бессмыслицы.) Так или иначе, благодаря INTERGROWTH-21st четко установлена зависимость массы тела при рождении от качества питания и ухода за матерью. В странах, где дети меньше весят, к женщинам относятся плохо и, в частности, питаются женщины в последнюю очередь и меньше всех[65].

Но это не все. Те же исследователи утверждают, что на ребенка влияет питание и здоровье матери задолго до родов. Заботиться о женщине необходимо за много лет до зачатия. Врожденные дефекты – в том числе наследственные – могут возникнуть даже из-за того, что женщина плохо питалась в детстве. Все яйцеклетки в ее организме уже есть на момент рождения, и постоянное недоедание может повредить их развитию. Таким образом, все это приводит к рождению не только физически ослабленных и недоразвитых детей, но и повышает риск врожденных патологий и дефектов у последних.

Недавно у меня состоялся довольно неприятный разговор с группой нью-йоркских ученых-феминисток. Ни одна из них не бывала в развивающихся странах, но при этом они высокомерно пытались убедить меня и моих коллег, что международные организации не должны вмешиваться в вопросы питания и распределения пищи в семьях, потому что это было бы проявлением гегемонии и насилием над чужой культурой. Они, видимо, полагали, что это безобидный, даже занятный обычай. Для нас же это стало жутким уроком того, как важно говорить миру правду. В систематическом недоедании под угрозой применения силы нет ничего живописно экзотического. Это не какая-то культурная прерогатива, а издевательство, нарушение прав человека – и больше ничего.

Поскольку мужчине – главе домохозяйства – принадлежит земля, в его власти не только вопросы питания, но и право женщины на жилье. Он может диктовать, где она должна находиться, не только под угрозой сделать ее изгоем, но и прямыми запретами уходить. Обычно такие ограничения пытаются объяснить желанием защитить женщину или соблюсти приличия, однако ограничения на передвижение и общение, по сути, принуждают женщин к зависимости.

Во многих исследованиях, которые в настоящее время проводятся в международном масштабе для оценки прав и возможностей женщин, используется анкета со стандартными вопросами. Ученые в числе прочего интересуются, может ли женщина покидать дом без разрешения супруга. Оказалось, что это показательный параметр, так как запреты покидать деревню, хозяйство и даже дом очень популярны. Периодически эти правилам следуют так жестко, что женщины – особенно при родах – погибают из-за того, что муж куда-то отлучился и не может дать разрешение обратиться за медицинской помощью. Пожилые женщины в Уганде говорили мне, что никогда не покидают дом по собственному усмотрению и еще не встречали ту, которая бы так поступала.

В сельских культурах женщины больше страдают от бремени прислуживания, чем в развитых странах. Из-за отсутствия инфраструктуры, например водопровода и электричества, а также недоступности бытовой техники и товаров им приходится тратить на работу по дому гораздо больше времени: каждый день надо часами искать дрова для печей и носить тяжелые емкости с водой. Стирка обычно долгая и трудоемкая, ведь одежду приходится стирать вручную, часто на берегу реки или в тазу. Приготовление пищи на дровяных печах тоже длится очень долго и вдобавок плохо отражается на состоянии здоровья. В результате всех этих неблагоприятных обстоятельств женщины в развивающихся странах страдают от нехватки времени в гораздо большей степени, чем местные мужчины и женщины в других странах, а это, в свою очередь, снижает их производительность в сельском хозяйстве. Чтобы изменить эту ситуацию, ФАО рекомендует инвестировать как в общественные блага, так и в бытовые товары длительного пользования. По оценке этой организации, в Танзании, например, вложения в облегчение домашних обязанностей позволили бы сэкономить свыше восьми миллиардов часов неоплачиваемой работы в год, что эквивалентно 4,6 миллиона полноценных оплачиваемых рабочих мест[66].

Женщины в садоводческих обществах Африки традиционно весь день занимаются изнурительным трудом – это еще в 1970-х годах отмечала датский экономист Эстер Бозеруп. Им приходилось бесплатно работать на земле мужей, а также полностью обеспечивать уход за детьми и вести домашнее хозяйство без оплаты – ровно как они делают сегодня[67]. Помимо этого, от женщин ожидалось зарабатывать деньги производством ремесленных изделий и небольших урожаев на продажу. Выручка шла на оплату их собственного содержания, а также любых расходов на детей, чтобы мужу не приходилось на них тратиться. Жены работали с утра до ночи, а мужчины были праздным классом и появлялись на полях лишь для надзора. Если у них возникало желание повысить доходы, можно было купить для обработки земли дополнительных жен: они работают бесплатно и сами себя содержат, поэтому расходы сводятся только к авансовому платежу за невесту. Женщины ничего не получали и не владели ничем, даже собственным телом.

Сегодня женщины по-прежнему стараются заработать продажей сельскохозяйственной продукции и ремесленных изделий и по-прежнему считаются ответственными за детей, особенно за их образование. Они подойдут к вашей машине, предлагая ямс и помидоры, даже у дорог, которые почти заросли от неиспользования. Они стоят у обочин шоссе, разложив на одеялах свои поделки. У всех все одинаковое. Традиционные изделия никогда не будут продавать в интернете или на Западе, но они однотипные даже здесь. Для женщин – безземельных, неимущих и работающих без оплаты – поставка старомодных товаров на этот узкий рынок нередко остается единственным способом заработать себе на жизнь.

Не надо читать «Капитал» Маркса, чтобы понять, что мужчины, владея средствами производства, с большей вероятностью являются работодателями. Женщины трудятся не только бесплатно на семейных участках, но и в качестве работниц на фермах. Опросы ФАО показывают, что они выполняют там около сорока трех процентов общего объема сельскохозяйственных работ. И организация предупреждает, что это число занижено: работы по дому и с детьми так много, что респонденты часто не считают, что заняты в сельском хозяйстве, хотя тратят многие часы на посадку, возделывание и сбор урожая. Когда ФАО проводит опрос, они просто не отмечают этот пункт и не учитываются при подсчете[68].

Женщины, трудоустроенные в сельском хозяйстве за зарплату, чаще являются сезонными, неофициальными или временными работницами – другими словами, они сосредоточены в наиболее низкооплачиваемых и нестабильных категориях. Насилие в их отношении является обычным делом. Даже в Соединенных Штатах, где можно было бы ожидать большей защиты, в полях на них нападают начальники, и в большинстве случаев ни работодатели, ни суды не проявляют сочувствия к потерпевшим[69].

Для сельского хозяйства характерно разделение ролей по гендерному признаку. Все высокооплачиваемые работы, связанные с тяжелым оборудованием, считаются «мужскими», независимо от того, действительно ли их может выполнять только мужчина. То, какие именно функции входят в эту категорию, меняется с размером оплаты: если за работу, которую годами делают преимущественно женщины, начинают больше платить, ее начинают выполнять мужчины, и она становится «мужской». Когда ФАО выравнивает данные по проработанным часам, квалификации и опыту, а затем сопоставляет женщин и мужчин, оказывается, что во всем мире женщинам за ту же работу платят меньше[70].

Десятилетиями феминистки полагали, что женщин недооценивают из-за того, что они делают работу по дому, а значит, путь к свободе – начать делать что-то «важное», например заниматься сельским хозяйством. Ученые-сторонники этих взглядов ссылались на так называемое благородство крестьянского труда и утверждали, что подчинение женщин порождено промышленным капитализмом или европейским колониализмом. Если бы это было так, следовало бы ожидать, что культуры, в которых женщины много работают на фермах, будут более равными в гендерном отношении.

Давайте это проверим. Организация экономического сотрудничества и развития вычисляет так называемый индекс социальных институтов и гендера (ИСИГ), разработанный для оценки злоупотреблений, о которых я рассказываю в этой главе: дискриминирующего семейного законодательства, насилия против женщин, ограничения ресурсов – и конкретно доступа к земле и капиталу, предпочтения сыновьям и убийств родившихся девочек. Этот показатель демонстрирует, что в странах, где больше женщин занимается крестьянским трудом, прав на безопасность, ресурсы, равное обращение и человеческое уважение в целом меньше[71].

Моя команда в Уганде и сейчас проводит психологические тесты, чтобы оценить воздействие таких условий на женщин. Мы обнаружили, что риски возникновения психических расстройств у них значительно выше, чем у мужчин. Этот результат согласуется с данными других исследований в странах, где у женщин мало прав[72]. Потерянные старухи в школьных дворах, которых я так часто вижу, всю жизнь страдали от экономической нестабильности и жестокого обращения – что, вероятно, и заставило их разум пошатнуться.

Мы, человеческое сообщество, имеем перед этими женщинами долг сострадания и должны приложить все усилия, чтобы гендерные экономические препятствия не стояли на пути к свободе и безопасности. Кое-где уже действуют программы, помогающие женщинам получить право собственности на землю, но их надо проводить в мировом масштабе. То же самое касается содействия в доступе к технологиям и рынку. Безусловно, государства должны более беспристрастно распределять помощь. Некоторые вещи сделать довольно просто, и они по силам небольшим волонтерским организациям вроде местных благотворительных и церковных групп. В своей книге «Момент взлета» Мелинда Гейтс рассказывает, как она наблюдала за реакцией крестьян и их семей на представление, в котором показывали обычай кормить «в последнюю очередь и меньше всех». Мужчинам было стыдно смотреть, как голодным женщинам и детям приходится ждать еду. Они были очень тронуты, обещали изменить свое поведение. Такая реакция позволяет мне думать, что все вместе мы можем завоевать для женщин экономическую свободу.

Сотни миллионов женщин, страдающих от условий, которые я описала, находятся в плену своего исключения из экономики. Их незавидное положение – следствие мужской монополии на землю. Да, здесь действуют культурные нормы и религиозные правила, но это лишь локальное приукрашивание действительности. В разных странах и культурах и в разные времена закономерностью является экономическая зависимость, которая ведет к ограничению свободы передвижения, риску быть лишенным пищи и крова и подвергнуться насилию, за которое никого не накажут.

Женщина не может владеть имуществом, потому что она сама имущество. Отец получает лучшую цену за дочь, если она молода. Вдова обязана подчиниться обычаю наследования жен, если не хочет распрощаться с детьми. Человек, изнасиловавший дочь, обязан заплатить отцу и жениться на ней. Если мужчина хочет расширить производство, можно просто взять дополнительных жен.

Все эти предписания накрепко засели у меня в голове и не давали покоя. Каждое из них управляло экономическим обменом, но еще они обуславливали брак. В каждом случае обмен совершала не женщина – это ее обменивали на деньги или товары, и ее согласия никто не спрашивал. Как бросил тот ганский учитель: «Если ты женщина, ты не выбираешь!»

Я видела, как работают эти правила в Африке, но сталкивалась с некоторыми из них не только там и понимала, что они не уникальны. Еще я читала о том, что те же самые правила появлялись в других местах и в другие времена. Мне все не давало покоя одно эссе: когда-то оно меня озадачило, но теперь я понимала, что там описывается все то, что я вижу собственными глазами.

«Обмен женщинами» Гейл Рубин попалось мне, когда я училась в докторантуре[113]. Изначально статья была опубликована в вышедшем в начале 1980-х годов сборнике Toward an Anthropology of Women Райны Рейтер – первой работе в истории антропологии, сосредоточенной именно на женщинах. Рубин предположила, что подчиненность женщин берет начало в повсеместной, по-видимому, практике охотников и собирателей обмениваться ими в процессе торговли. Рубин подчеркивала, что у женщин не было выбора: мужчины заставляли их силой. Поскольку эпоха собирателей – это девяносто девять процентов человеческой истории, идея Рубин имела глубокие последствия.

Учитывая отголоски этой практики в современной Африке, я подумала, что охотников и собирателей и с индустриализованными странами может связывать какая-то нить, которая ответит на вопрос о возникновении той женской экономики, которую мы сегодня наблюдаем. Я оттолкнулась от работы Рубин и прошла до современного экономического уклада. Как и в период изучения прав собственности, я много читала о различных обществах в самых разных местах. Я не пыталась подвергнуть анализу все когда-либо существовавшие группы людей, но мне хотелось понять, есть ли перевешивающие доказательства, способные объяснить те закономерности, которые очень часто повторяются сегодня в женской экономике.

В девяноста процентах собирательских обществ мигрируют именно женщины – они явно движутся с потоком товаров в торговле. Женская миграция, мужская агрессия и патриархат также связаны с полигамией у приматов – восемьдесят пять процентов сообществ собирателей действительно полигамны. На самом деле многоженство господствовало в мире почти всю историю вплоть до середины двадцатого века. Из мировых религий его не запрещают индуизм, буддизм и иудаизм: там, где их исповедуют, это популярная практика. Разрешает многоженство и ислам. Конфуцианская культура считает опыт управления многими женами необходимым элементом духовного развития мужчины. Христианство – единственная из мировых религий, которая запрещает эту практику напрямую[114].

Полигамия была популярна не так давно, как может показаться. В Китае иметь много жен или любовниц было законно вплоть до основания в 1949 году Китайской Народной Республики. В Индии мужчинам, исповедующим индуизм, это было разрешено до принятия Закона о браке индусов 1955 года. Хотя некоторые государства с мусульманским большинством, например Тунис и Турция, официально запрещают многоженство, в исламских странах оно в основном допускается: даже Индия, где живет одна из самых крупных мусульманских общин в мире, делает исключение для этой группы населения. Сегодня полигамия разрешена в пятидесяти восьми государствах, рассеянных по Африке, Ближнему Востоку, Центральной и Южной Азии и Малайскому архипелагу.

Во всех полигамных обществах обладание многочисленными женами показывало богатство и статус мужчины. «Простолюдины» по закону или религиозным правилам часто должны были довольствоваться всего одной женщиной, в то время как более высокопоставленным разрешалось иметь несколько. В индийской истории, например, допустимое число жен зависело от касты.

Однако до эссе Рубин ученые редко задумывались о следствиях широкой распространенности торговли женщинами. Более того, после выхода в 1925 году эссе «Очерк о даре. Форма и основание обмена в архаических обществах» Марселя Мосса антропологи начали романтизировать это явление. Книга Мосса – первое исследование по экономической антропологии – основывалась на анализе всех доступных свидетельств о домонетарных экономиках на пространстве от американского северо-запада до островов Тробриан в Океании, а также всех имевшихся данных об экономических практиках древних обществ.

В древности торговля осуществлялась посредством обмена между племенами. Эти церемонии и сами товары неизменно контролировали мужчины. Патриархальная экономика явно коренится в этих наиболее ранних формах обмена. Мосс, однако, утверждал, что подобные ритуалы, в отличие от эгоистичного капитализма, были связаны этикой взаимности:

Мосс, оценку которого десятилетиями разделяли многие антропологи, считал эти церемонии довольно безобидными: торговля приносит пользу всей группе и плетет сеть человеческой солидарности, которой в современном мире нет равных. Никто, кажется, не признавал, что экономику охотников и собирателей можно столь же легко назвать «экономикой торговли людьми». Молчаливо подразумевалось, что то, что хорошо для мужчин, хорошо и для женщин – и что женщины охотно позволяли превращать себя в предмет торговли.

Но уже в то время, когда «Очерк о даре» был переведен на многие языки, этнография обладала свидетельствами того, что обмен женщин в собирательских обществах – это куда более зловещее явление, чем следовало из этого рассказа. В 2019 году Ричард Рэнгем привел обычаи австралийских аборигенов, описанные этнографами еще в 1938 году, как аргумент против устоявшегося убеждения, будто бы мораль охотников и собирателей приносит пользу всей группе. «Есть особые церемонии, когда от жен могут потребовать заниматься сексом со многими мужчинами. Их могут одолжить гостям, муж может заставить жену отдаться мужчине, с которым он поссорился, чтобы уладить долг или помириться». Женщины вовсе не были добровольными участницами более «доброй, мягкой» системы обмена: для них это были просто акты насилия. «Очевидно, – добавляет Рэнгем, – что женщины не получали удовольствия от этих принудительных контактов… У австралийских аборигенов они жили в страхе, что ими воспользуются во время подобного ритуала». Он заключает, что все описанное было «моральным с точки зрения обычных мужчин» и отражало широко распространенную практику: полезное для всей группы поведение приносило пользу мужчинам, но вредило женщинам[116].

У историков есть похожее слепое пятно. Когда они описывают использование женщин для заключения союзов, улаживания споров, закрепления договоров и вознаграждения воинов, они последовательно игнорируют то, как все эти сделки влияют на самих женщин, и даже утверждают, что быть избранной для такого обмена считалось честью. Например, Гордон Макьюэн, рассказывая об империи инков, заявляет, что женщины бывали польщены, когда их привлекали в качестве недобровольной рабочей силы и даже своего рода валюты – что было в этой культуре чрезвычайно распространено[117].

Император инков щедро награждал представителей знати и успешных воинов женами – иногда многочисленными – за верную службу. Запас женщин правителю поставляла система податей: каждая провинция ежегодно платила дань самыми красивыми девочками в возрасте от десяти до двенадцати лет. В столице девочек сортировали по внешнему виду, а затем распределяли по классам: лучшие становились жрицами, следующие – дополнительными женами императора, девочками из третьего класса награждали знать и воинов. Самых некрасивых ждала доля служанок. Пятая группа занималась развлечением двора и проводила дни за ткачеством. Согласно Макьюэну, все эти маленькие девочки были в восторге от того, что оказались там, где оказались.

Пример с инками отталкивает, однако именно здесь я нашла самое захватывающее звено, когда пыталась проследить устоявшуюся в мире практику торговать женщинами. Только вдумайтесь: жители западного полушария были оторваны от других популяций Homo sapiens в течение двадцати пяти тысяч лет после того, как покинули Сибирь. Несмотря на это, когда испанцы в шестнадцатом веке прибыли на территорию современного Перу, они увидели в культуре инков глубоко укоренившуюся полигамию, патриархат, мужскую агрессию и торговлю женщинами – то же самое, что и в Евразии, где эти явления прослеживаются как минимум четыре тысячи лет. Эта связь – сильный аргумент в пользу того, что патриархат, многоженство и торговля женщинами уже существовали в евразийских популяциях до того, как предки инков покинули этот континент.

Между обычаями инков и жителей других уголков мира есть много сходств. Деление женщин на категории по услугам, которые они оказывают мужчинам, распространено с момента появления сложных обществ. Практически во всех древних культурах Евразии, включая древнегреческую и римскую, считалось, что пленницы – допустимое вознаграждение воина.

Вывод напрашивался сам собой: практики, которые я наблюдала, отражаются эхом в культуре в целом – иногда в знакомых ее элементах, и это особенно тревожит. И в сказках, и в исторических книгах цари отдают дочерей чужакам, и о желании самой девушки обычно не упоминается. Предания, песни и саги, в том числе Ветхий Завет, Веды и древнескандинавские легенды на разные лады рассказывают о торговле женщинами, праве отцов на своих дочерей, отсутствии женского согласия, многоженстве, наследовании жен и браке для улаживания проблемы изнасиловани[118].

Когда в Месопотамии возникла письменность, появились записи об экономических последствиях торговли женщинами для них сами[119]. Первый частично сохранившийся свод писаных законов, который имеется в нашем распоряжении, составил царь Ур-Намму примерно в 2100 году до н. э. В этих сорока правилах, высеченных на каменных табличках, правами собственности наделены мужчины. Брак рассматривается как официальный договор, необходимый преимущественно для того, чтобы супруг получил исключительное право на секс. Поскольку эти законы предусматривали наказание в виде штрафа, стоимость женщины можно оценить по мере серебра, которую обязан был уплатить в качестве компенсации тот, кто занялся с ней сексом: это целый прайс-лист от рабынь внизу до невинных дочерей на самом верху.

Законы Ур-Намму то прямо указывают, то недвусмысленно намекают, что богатство принадлежит мужчинам. Женщины – это имущество, ценность которого определяется их сексуальными услугами, а не способностью к продолжению рода или ведению домашнего хозяйства. Мужья оказывали материальную поддержку своим женам в обмен на исключительный сексуальный доступ. Экономические средства женщина получала только через мужчину. Невест покупали по договору между отцом и ее будущим мужем. Мужья свободно занимались сексом вне брака, а жен за то же самое могли покарать смертью. Наконец, развод был простой процедурой для мужей и не допускался для жен.

Аналогичные, но еще более жестокие порядки подробно изложены в законах Хаммурапи, составленных в Месопотамии примерно три с половиной века спустя. Они свидетельствуют, что многоженство в то время считалось нормой, отцы торговали дочерьми и женщины делились на категории по их отношению к мужчине. Предусмотренные законом наказания ясно свидетельствуют, что государство в случае необходимости было готово применять установленные правила, однако их исполнение возложено преимущественно на главу домохозяйства, у которого есть власть назначать телесные наказания и который контролирует все материальные блага и деньги и может продать любую женщину на свое усмотрение.

Законы Хаммурапи в отношении изнасилования не повторяют нам уже известное, но даже добавляют жару: насильник обязан выплатить отцу штраф и жениться на дочери, которая уже не представляет ценности. Однако отец может предпочесть отклонить брак и выбрать какое-либо другое решение – например, отдать дочь в проститутки или предать ее смерти как «прелюбодейку».

Обратите внимание, что прелюбодеяние включает не только неверность жены, но и секс дочери, нарушающий отцовские договоренности. И тысячи лет спустя казнь будет довольно распространенным приговором за подобный проступок. У убийств чести, которые встречаются в Бангладеш, Пакистане и на Ближнем Востоке, очень глубокое прошлое, и даже сейчас по законам Анголы, Бахрейна, Камеруна, Экваториальной Гвинеи, Эритреи, Ирака, Иордании, Кувейта, Ливана, Ливии, Малайзии, Филиппин и Таджикистана насильник обязан жениться на своей жертве, чтобы компенсировать экономические убытки, которые понес ее отец.

Хотя современные активисты и утверждают, что правила брака через изнасилование вытекают из европейского колониального права, этот обычай, как мы видим, на самом деле сложился как минимум три тысячелетия назад. И это вовсе не исключительно мусульманская традиция, как многие на Западе судят по ее географическому распространению. Такое правило есть даже в Ветхом Завете: «Если кто-нибудь встретится с девицею необрученною, и схватит ее, и ляжет с нею, и застанут их, то лежавший с нею должен дать отцу отроковицы пятьдесят сиклей серебра, а она пусть будет его женою, потому что он опорочил ее; во всю жизнь свою он не может развестись с нею»[120].

Ни в одном древнем правовом кодексе не упоминается возмещение самой жертве – ее благополучие явно никого не интересовало.

Экономические барьеры, которые присутствуют в сегодняшней женской экономике, видны и в Среднеассирийских законах, которые были написаны спустя примерно пятьсот лет после законов Хаммурапи. Вдобавок к тотальной экономической зависимости от мужчин и мужской монополии на владение собственностью там присутствуют ограничения передвижения, исключение из системы обмена и препятствия на занятия коммерцией от своего имени. Известно также, что женщинам не разрешали учиться грамоте, что исключало их из финансовой системы.

Несмотря на то что в законах Ур-Намму и Хаммурапи есть указания на права наследования, в Среднеассирийских законах на передний план подчеркнуто выходит передача состояния от отца к сыну – или, по крайней мере, его сохранение в руках мужских родственников. В этом обществе женщина после смерти мужа становилась неимущей, ровно как сегодня в развивающихся странах (в одной только Индии таких вдов сорок миллионов).

По Среднеассирийским законам жены, видимо, не имели своей доли даже в обычных предметах домашнего обихода: если жена возьмет что-то из дома мужа, это воровство, и ей рекомендуется отрезать уши. Если муж умер или стал инвалидом и поэтому не может наказать жену сам, по закону ее казнит государство.

В этом своде законов прописаны конкретные правила, лишающие женщин права передвижения и частной жизни, блокируя тем самым их способность свободно участвовать в экономике. Например, женщины, которые принадлежат одному мужчине, обязаны за пределами дома закрывать лицо, показывая окружающим, что они под опекой. Их обязательно должен кто-то сопровождать[121]. Если не считать этих выходов под охраной, женщины были привязаны к дому. Такой уровень контроля давал мужу уверенность, что жены будут рожать только от него – для охотников и собирателей это, видимо, не имело особенного значения, судя по беспечности, с которой они передавали друг другу женщин. Одержимость отцовством не является естественной чертой, как утверждают некоторые. Почти патологическое желание иметь исключительный доступ к жене могло сложиться после изобретения средств контроля этой сферы в виде штрафов и ограничения передвижения.

Для женщин невозможность покинуть дом без ведома и сопровождения имела очень серьезные последствия: из-за этих ограничений невозможно за спиной мужа что-то заработать. Не владея даже вещами в своем доме, они впадали в полную зависимость от мужчин, которые ими владели. Если они что-то ткали или шили, доходы от этих изделий, вероятно, получал глава семьи – точно так же, как не владеют плодами своего труда замужние африканки, которые занимаются земледелием. Смысл в том, что мужчина владеет не только работницами, но и землей, зданиями, станками и нитями – всем основным оборудованием и материалами.

Обязанность закрывать лицо, сидеть дома и не выходить без сопровождения, скорее всего, распространилась по миру вместе с торговлей и завоеваниями, как и другие убеждения, обычаи и предметы. Если счесть эти факторы маркерами системы исключения женщин из экономической жизни, можно проследить движение женской экономики с Древнего Ближнего Востока на восток в Индию, на запад в Северную Африку и на север через Средиземноморье и дальше в Европу. В некоторых обществах, например в Древней Греции, женщины были обособлены настолько, что переходили из дома отца в дом мужа, вообще не взаимодействуя с внешним миром.

В средиземноморских культурах, которые обычно считают истоком европейской истории, в целом присутствует закрывание лица, ограничение передвижения, брак по усмотрению мужчин, мужской контроль над собственностью и невозможность наследования. Те же явления в определенной степени существовали в средневековой Европе. Многие из этих обычаев перенесли в Новый Свет испанцы, которые, в свою очередь, испытали на себе влияние норм ислама, пришедших на север с Ближнего Востока. На самом деле закрывание лиц, домашняя изоляция и сопровождение в какой-либо форме практикуются сегодня в большинстве регионов мира. Женщинам по-прежнему нельзя выходить из дома во многих местах от Африки до Ближнего Востока и Индийского субконтинента[122].

Повсеместно принято считать, что женщины всегда работали дома из-за детей, но на это можно столь же аргументированно возразить, что женщины работали дома из-за того, что им не разрешали из него выходить. У нас есть много названий для предметов и практик, возникших с тем же намерением – «пурда» и «постриг», «хиджаб» и «платок», «мантилья» и «шейтл», «гарем» и «монастырь»[123].

Как мы видим, многие правила, присутствовавшие в древних юридических системах, продолжают действовать по всему миру и сейчас. Ограничения, судя по всему, и правда имеют корневую систему всемирного масштаба, уходящую в глубины истории. Худшие из этих традиций, вроде детских браков и женского обрезания, часто оправдывают и выгораживают словами «у них просто такая культура». Правда, однако, заключается в том, что трагическая система эксплуатации и контроля является всеобщим культурным наследием.

Но даже там, где самые суровые обычаи живы до сих пор, они вызывают неоднозначную реакцию. Эту разницу во мнениях демонстрирует недавнее исследование Understanding Masculinities, посвященное отношению мужчин и женщин в ближневосточных странах к этим пережиткам[124]. Разные полы расходятся по многим вопросам, но практически по любому пункту мужчины несогласны и между собой. При этом значительное большинство опрошенных обоего пола признают, что в их культуре действительно есть ограничения и надо делать больше для достижения женского равенства – так что не следует исходить из того, что местные не хотят ничего менять.

Древние законы не останавливались на ограничении прав только замужних женщин. Например, в Ассирии закрывание лица женами превратилось в оружие против женщин, которые не были «под опекой» мужчины, и в дальнейшем это правило распространилось по всему миру. Среднеассирийский кодекс гласит, что женщины, которые не принадлежат конкретному мужчине, могут не закрывать лицо, но тогда все будут видеть, что у них нет покровителя. В книге 1986 года «Происхождение патриархата» – первой попытке написать историю женщин древности – Герда Лернер утверждает, что эта норма была введена для того, чтобы выделить женщин, которые принадлежат всем мужчинам сразу, так как не находятся под крылом какого-то одного из них, и тем самым спровоцировать сексуальную агрессию. Таким образом, Среднеассирийские законы ставят одиноких и работающих вне дома женщин под угрозу и толкают их к браку, лишая экономической независимости.

Отношение к свободным, работающим женщинам как к чему-то бесстыдному, практически как к «шлюхам», заслуживающим сексуального нападения, встречается по всему миру. В Северной Америке и Западной Европе подобный подход преобладал как минимум до второй половины двадцатого века, и, как мы увидим ниже, в развивающемся мире их и сегодня осуждают за предполагаемую аморальность и подвергают бесконечным приставаниям и насилию.

Нарушительницу правил закрывания лица в Месопотамии ждала суровая кара: любую проститутку, не закрывающую лицо, граждане должны были притащить к воротам дворца, раздеть, ударить пятьдесят раз и вылить ей на голову горячую смолу. Если тот же проступок совершала рабыня, ее полагалось лишить одежды и отрезать ей уши. Жестоко наказывали и мужчину, который помогал нарушить закон: если он, видя такую женщину, не схватил ее, ему было положено «пятьдесят ударов палкой», после чего его раздевали, прокалывали уши и продевали через них шнур, который затем завязывали за спиной. Само существование такой меры говорит о том, что некоторые мужчины могли помочь женщине с неприкрытым лицом.

Общества Месопотамии были сложными деспотическими государствами с законодательно оформленной экономикой и сельскохозяйственными технологиями. Они торговали с дальними странами и вели масштабные военные действия. В этих империях появились первые регулярные армии, произошли первые завоевательные войны и родилось множество новшеств в сфере вооружения, повысивших дальность и силу атаки. Захваты привели к наплыву рабынь – это четко следует из многочисленных правил обращения с ними, – и, конечно, воины, имея больше жен, внесли в набор генов большую склонность к насилию.

В книге Sex and War Малкольм Поттс и журналист Томас Хайден утверждают, что репродуктивный успех более агрессивных мужчин создал ситуацию, в которой разрушительные гены, в свою очередь, подпитывают культуру войны. В 1971 году, после войны за независимость в Бангладеш, Поттс – акушер-гинеколог по специальности – поехал в эту страну помогать женщинам, ставшим жертвами крупнейшего систематического изнасилования в мировой истории. С тех пор он успел поработать добровольцем во Вьетнаме, Камбодже, Афганистане, Египте, секторе Газа, Либерии и Анголе – и везде имел дело с изнасилованиями. Книгу он писал на основе полученного опыта[125].

Поттс и Хайден представляют мужское насилие над женщинами во время конфликтов в широком контексте – от повадок шимпанзе и до едва ли не всех войн в истории человечества. Они указывают, что обычно минимальная боевая единица представляет собой отряд из примерно восьми мужчин, которые очень тесно взаимодействуют и начинают проявлять то, что Поттс и Хайден называют «командной агрессией». Разрабатывая стратегию атаки, они встраивают изнасилование в нападение, и насилие в отношении женщин их объединяет. Сочетание повышенного уровня тестостерона, адреналина, вызванного опасностью, и братских связей позволяет им выйти за рамки своей личности и привычного поведения. Авторы утверждают, что в таких обстоятельствах на изнасилование способен любой мужчина, включая их самих. Приводимые ими свидетельства успешности мужчин-воинов видны в нашей истории и в нашем генетическом материале: восемь процентов мужского населения Средней Азии по-прежнему имеют ДНК Чингисхана – монгольского завоевателя тринадцатого века и отъявленного насильника. Его гены есть в Y-хромосоме у шестнадцати миллионов живущих сегодня мужчин. При этом не следует делать вывод, что насилие обречено продолжаться бесконечно. Одними из самых жестоких воинов в истории человечества были викинги, при этом современные скандинавы считаются образцами миролюбия и гендерного равенства.

В культуре воинов мужчин готовили сражаться с малых лет. Как и у собирателей, ритуал инициации обычно включал болезненные или устрашающие испытания, а в некоторых местах мальчиков, которые пытались убежать, убивали. Это зачатки крайнего давления «доказать, что ты мужчина»: подтверждать свою маскулинность требовалось на протяжении всей истории – без жалоб выносить боль, скрывать эмоции, а также убивать и пытать без зазрения совести.

Для вида, мозг которого буквально создан для сопереживания, это просто опасно. В 2019 году Американская психологическая ассоциация определила характерные признаки «токсичной маскулинности» – вредного состояния, связанного с негативными вариантами мужественности, которые навязывают маленьким мальчикам. Оно требует особого подхода к лечению. Ассоциация объявила, что решение основано на более чем сорока годах исследований, которые доказали, что традиционная маскулинность наносит вред психике, а социализация мальчиков, при которой их учат подавлять эмоции, наносит им ущерб, который потом отдается эхом и внутри, и вовне[126].

Те, кого воспитывали для войны, часто жили вместе в удалении от женщин. Когда мужчины проживают отдельно, конкуренция и агрессия не имеют противовеса, и, как правило, возникает автократия с жесткой иерархией, которая держится на запугивании и проявляется в презрительном поведении по отношению к женщинам.

Следует признать, что мужчин посылали на войну так же непреклонно, как женщин отбирали для торговли. Они шли в бой, не имея выбора, где, когда и с кем воевать, а дезертирство почти всегда каралось смертью. Современные археологи подчеркивают, что приукрашивать воинов прошлого нельзя: это были те же люди, они чувствовали страх и боль, какими бы закаленными ни были. То, что у этих народов не было названия для посттравматического стрессового расстройства, еще не значит, что они от него не страдали.

Альфа-самцы в древних обществах направляли огромную массу рабов-мужчин на строительство сложных систем орошения и дорог, соединявших их империи. И разумеется, императоры, короли, цезари и фараоны любили воздвигать руками подчиненных мужчин монументы в свою честь. Древний патриархат жестоко властвовал и эксплуатировал оба пола.

Если посмотреть со стороны, в этой истории видна точка происхождения сегодняшней женской экономики. Уже в самых первых письменных источниках «жен» покупали и продавали, заставляли вступать в недобровольные бессрочные отношения с владельцами, которые могли торговать ими между собой на свое усмотрение. Женщинам не платили, они не владели собственностью и не имели денег. Их подвергали телесным наказаниям, калечили и убивали за малейшие проступки. Они были ослаблены недоеданием. Они были пленницами, и в случае сопротивления им грозило насилие. Им практически всегда запрещалось иметь оружие, и поэтому они не могли защититься и убежать. Доступ к информации был жестко ограничен, а общение с внешним миром – под контролем. Если все эти факторы проявляются одновременно, в современной международной политике это называется рабством.

Рабство по-прежнему остается самым мрачным аспектом женской экономики. Торговля людьми непропорционально нацелена на женщин, особенно наиболее ущемленных в своих экономических правах. По оценке Международной организации труда, сегодня в мире сорок миллионов рабов и семьдесят один процент из них – женщины. Из них 15,4 миллиона составляют женщины, которых заставили выйти замуж[127].

Обмен товаров на невесту существует до сих пор в виде выплаты приданого или калыма. В Индии приданое становится вопросом жизни и смерти, хотя и запрещено по закону. Брачное соглашение в этой стране является предметом долгих переговоров, и иногда жених и его семья протестуют уже после свадьбы, если не получают обещанного или считают, что уплачено слишком мало. Они выдвигают все большие требования, а семья невесты пытается найти средства для их удовлетворения. В конце концов это превращается в обычное вымогательство, а невеста становится заложницей. Если родня не может заплатить, жених и его родные убивают девушку – зачастую ее обливают керосином и поджигают. Из-за круговой поруки у полиции редко получается обвинить кого-либо в убийстве.

Сжигание невест крайне распространено: по оценкам властей, каждый час в Индии таким образом погибает одна женщина. Группы по правам женщин с этим несогласны и говорят, что более вероятный показатель – каждые пятнадцать минут.

Другим отголоском брачных практик прошлого является «брак по изнасилованию» или «похищение невесты», целью которых является получение прав на девушку без необходимости платить отцу. Преступление совершают бедняки, но также мужчины, которые были бы для семьи неприемлемыми кандидатами по каким-то другим причинам, например из-за наркомании или уголовного прошлого. Мужчина ворует женщину сам или при содействии родни или других мужчин, потом уводит ее в укромное место и непрерывно насилует, чтобы она стала неприемлемой для других. После этого он идет к ее отцу и предлагает на ней жениться. Родные настолько стыдятся того, что их дочь потеряла невинность таким образом, что обычно выбивают из нее согласие. Хотя такие браки встречаются во всех регионах мира, наверное, наиболее популярны они в Средней Азии. После распада Советского Союза подобные преступления стали случаться там чаще: в Киргизии, например, таким образом заключается примерно треть всех браков[128].

Вы можете спросить, когда и почему брачные обычаи в западных странах стали так резко отличаться от того, что принято в остальном мире. Изменения в Европе начались с распространения христианства на север из христианизированной Римской империи[129]. Миссионеры положили конец многим культурным традициям, которые в их глазах были несовместимы с верой, и сумели изменить основу брака, в конце концов мощно повлияв на женскую экономику.

Христиане исходили из того, что, согласно учению Иисуса в изложении апостола Павла, у мужчины должна быть только одна жена. Вдобавок руководители ранней церкви в Европе были сторонниками моногамии из-за того, что она позволяла свести к минимуму сексуальную активность населения: они считали плотские отношения греховными и думали, что ограничение до одного партнера снизит их частоту. Церковные власти настаивали на том, что брак не должен совершаться без согласия невесты. Не то чтобы священники были особенно благосклонны к женщинам, однако в нескольких местах Евангелия из поступков Иисуса следует, что для Бога они тоже люди – и даже равны мужчинам, – а следовательно, у них должно быть право на согласие или отказ. Итак, католические священники пришли в Европу с требованием, чтобы мужчина имел всего одну жену и браки заключались исключительно с согласия невесты.

К 700 году и Англия, и Франция уже были христианскими странами, однако среди германских племен прогресс шел медленнее. Последним обращенным в христианство регионом стала Скандинавия – это произошло около 1100 года. Контакты между норманнами и католическими священниками положили начало переходу от языческого брака к христианскому супружеству. В сагах описывается культура с многоженством и продажей дочерей без их согласия – прибывшие католические миссионеры нашли эти традиции неприемлемыми и оставили письменные свидетельства попыток положить им конец. Мы теперь знаем, что священники добились своего не только в Скандинавии, но и в других местах, вошедших в христианский мир. Европа стала моногамной. Это был первый регион мира, где удалось добиться этого в большом географическом масштабе и среди столь многих и разнообразных народов.

Надо прямо сказать, что ранняя католическая церковь ни в коем случае не стремилась освободить женщин: ее политика в отношении них зачастую была жестокой, а реформа брака нередко проводилась поверхностно, искаженно и подвергалась саботажу. Тем не менее происходившие перемены были фундаментальны, ведь в женщинах официально признали личность, а в жене стали подразумевать партнера по семейной экономике, а не имущество.

Экономическая подчиненность, однако, продолжалась еще много веков[130]. Обычная практика, а потом и писаные законы давали мужу власть над всеми активами домохозяйства независимо от их происхождения, а также над любыми доходами тех, кто жил под его крышей. Закрывание лица и затворничество никуда не исчезли. Некоторые женщины работали вне дома, но принадлежали к низшим классам, имели «сомнительную репутацию» и часто подвергались сексуальной агрессии со стороны мужчин.

В плохом браке женщину держала не только экономическая незащищенность, но и фактическая невозможность развестись. Лишь в редких случаях церковные суды допускали в качестве основания для развода уход из семьи, крайнюю жестокость и прелюбодеяние, которое каралось жестоко, но не смертью. Свирепствовало домашнее насилие. И по традиционному, и по церковному праву мужчина мог бить жену. Например, в одном французском кодексе сказано: «Закон не запрещает мужчине бить свою жену, если она в чем-либо ему отказывает, однако он не должен причинять ей смерть или увечья»[131].

Нередкими были и случаи ухода из семьи. Мужчина шел туда, где, как говорили, была работа, или далеко уезжал ради торговли. Женщины, по традиции обязанные оставаться дома, не имели такой возможности и не могли заключать сделки. По мере развития мореходства мужчины начали уходить в море, они участвовали в многочисленных войнах, которые тогда терзали Европу. Мужчина легко мог погибнуть, но оставленная дома жена была обязана ждать его неопределенный срок, до того момента пока церковь не признает давно пропавшего мужа умершим и не разрешит ей повторно выйти замуж, спасая себя и своих детей от лишения имущества. Брошенные жены и вдовы, а также их дети стали самой заметной группой среди бедняков[132].

Экономическая уязвимость женщин в конце концов официально утвердилась в европейских законах. В Британии была закреплена норма общего права, называемая coverture. Согласно этому юридическому принципу, замужнюю женщину «опекает» муж, поэтому у нее нет ни правовой, ни экономической субъектности и после свадьбы она передает супругу все свои активы. Впоследствии британцы ввезли это правило в Канаду, Австралию и Соединенные Штаты. Та же концепция существовала в римско-голландском праве. Другие европейские страны добились того же, юридически приравняв жен к несовершеннолетним.

Надо отметить, что многие историки активно пытаются доказать, что в период Средневековья, Возрождения и эпоху Великих географических открытий некоторые женщины могли владеть собственностью, но речь обычно идет о единичных исключениях, которые, в сущности, лишь подтверждают правило. Сложно оценить, сколько европейских женщин действительно когда-либо владели собственностью в те времена. В большинстве случаев оказывается, что даже приданое и наследство женщины сводилось к узуфрукту – правам пользования, а не владения, пока они не выйдут замуж или не достигнут совершеннолетия их сыновья.

Чтобы проверить, действительно ли человек владеет землей, надо посмотреть, имеет ли он право продавать, уничтожать или отдавать свой актив. Сомневаюсь, что многие женщины имели истинные права владения, по крайней мере в отношении недвижимости. Проблему выведения общих правил на основе исключений, а также смешения права пользования и права собственности иллюстрирует график на рис. 11, на котором показано, сколько земли было «отчуждено» (путем продажи, дарения и так далее) мужчинами и женщинами в Италии, Испании, Южной Франции, Северной Франции и Германии на протяжении четырех столетий. Напрашивается неизбежный вывод: с 800 по 2000 год европейские богатства и производительные ресурсы были в мужских руках[133].

Лица, отчуждавшие имущество в Европе с IX по XII в.

Рис. 11. Многие источники иногда намекают на то, что женщины владели землей, однако на самом деле речь идет лишь о праве пользования. На графике показано, сколько земли было роздано («отчуждено») мужчинами и женщинами в четырех европейских странах за четыреста лет.

Источник: David Herlihy, “Land, Family, and Women in Continental Europe, 701–1200,” in Women in Medieval Society, ed. Susan Mosher Stuard (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1976), 28.

Обычная европейская ферма представляла собой компактную экономическую единицу, для обработки которой требовалось как минимум двое крепких взрослых людей. Люди женились не из привязанности, а скорее чтобы получить помощь в работе. Однако историки любят делать немного поспешный вывод, что «помощниц» ценили за их необходимый и важный труд. Как мы уже видели, в культуре отсутствует предполагаемая связь между выполнением важной работы и уважением, а учитывая прочие обстоятельства, с которыми сталкивались замужние женщины, – в том числе с очень высоким уровнем домашнего насилия – я не думаю, что многие пользовались уважительным отношением[134].

Экономической власти у женщин было мало и в том случае, если экономика домохозяйства была основана не на крестьянском хозяйстве, а на другом бизнесе. В частности, они нередко становились ценным подспорьем в мастерской квалифицированного ремесленника, а иногда и сами осваивали это мастерство. Но даже и тогда они не могли уйти и открыть собственное дело, потому что гильдии не принимали их в свои ряды. Иногда вдове разрешалось сохранить мастерскую после смерти мужа, но только до тех пор, пока она повторно не выйдет замуж. По умолчанию замужняя женщина всегда была зависима от супруга, и европейские женщины оставались экономическими заложницами, даже если им не требовалось прятаться за вуалями и ширмами.

В эссе Women in Medieval Society на примере жуткой истории одной женщины четырнадцатого века Сьюзан Мошер Стюард описывает то, как пленение европеек выглядело в Средние века. В Дубровнике, на территории современной Хорватии – тогда его называли Рагузой, – положение аристократок «регулировалось обширным и очень подробным законодательством в отношении приданого»[135]. Женщину передавали из дома отца на попечение мужа, «чтобы она всю свою жизнь гарантированно оставалась частным, а не публичным лицом». Автор пишет, что их роль в обществе заключалась в том, чтобы красиво демонстрировать богатство мужа, и они, видимо, были рады соответствовать ожиданиям. Именно это делает историю Николеты де Менсе такой загадочной.

Исторические записи умалчивают, почему в 1390 году Николета вдруг ушла из дома мужа, Яхе де Сорго, со всем своим добром, однако, видимо, случилось что-то ужасное. После этого Яхе пожаловался в Малый совет, состоявший из купцов, которые ведали юридическими вопросами. Поскольку «немногие женщины вели себя вопреки духу и положениям закона», члены совета оказались не готовы к такой ситуации. Сначала они отправили представителей, чтобы убедить Николету вернуться, но та отказалась. Тогда они поставили ультиматум: либо она вернется в течение четырнадцати часов, либо… Когда она вновь отвергла предложение, к переговорам привлекли ее старую мать, но тщетно. Яхе продолжал давить, и в конце концов совет заключил Николету под стражу. Это не помогло, а поскольку муж не уступал, ее имущество было конфисковано, а сама она была отправлена в изгнание без гроша.

Стюард утверждает, что, судя по документам, Малый совет очень старался избежать жестокого наказания, и этот случай упомянут как «мученичество Николеты де Менсе». В заключение она пишет: «Дело было в том, что Николета не имела права забирать у [Яхе] свое приданое и уходить от него. Законом можно было манипулировать или игнорировать его в интересах семейного бизнеса и купечества в целом, но требование женщины получить личную свободу он учесть не мог»[136].

Нетрудно допустить, что дамы, наделенные богатством и некоторой властью, могли обойти ограничения, сковывавшие женщин из менее привилегированных слоев общества, но даже они зависели от мужчин. Власть женщины почти всегда покоилась на привязанности мужчины, и, если он ее бросал или, как принято выражаться в европейской истории, «отдалялся», она обычно теряла все. Женщин на протяжении всей истории обрекали на нищету из-за их пола. Патриархат влиял почти на каждую.

В конце девятнадцатого века в Западной Европе, Северной Америке и Австралии произошел радикальный пересмотр законов, регулирующих экономический статус женщины. Для того чтобы понять истоки этого фундаментального изменения, нужно обратиться к истории христианства.

Деятели Реформации относились к правилам католической церкви в отношении брака скептически: они не считали его таинством и полагали, что он должен быть расторжимым. По мере драматичного и временами кровавого отхода от католицизма протестанты начали дискутировать о том, какой подход следует избрать для новых религиозных институтов. Ключевой фигурой в этих спорах стал немецкий богослов Мартин Буцер. По его мнению, брак должен был быть основан на любви и уважении, следовательно, парам, которые больше не чувствуют друг к другу привязанности, должно быть позволено развестись. После этого пять долгих веков страны Запада постепенно усваивали мысль, что брак должен быть построен на любви[137].

На первый взгляд, брак по любви несовместим с насилием, но по сей день домашнее насилие встречается даже в парах, которые заявляют о взаимной привязанности. При этом стоит отметить, что именно во время Реформации побои жен стали считаться преступлением: в качестве примера – первый свод законов пуританского Массачусетса гласил, что женщина не обязана терпеть, если муж ее бьет.

Новый идеал супружества подразумевал взаимное доверие и поддержку, и это, видимо, привело к пересмотру экономического уклада. По мере упрощения процедуры развода в протестантских странах смягчались и экономические барьеры. Приблизительно на рубеже двадцатого века в протестантской Европе, Северной Америке и Австралии был принят ряд законов, которые начали склонять чашу весов в сторону большей справедливости, – пусть изменения эти и происходили крохотными шажками.

В 1882 году с принятием Закона о собственности замужних женщин принцип, по которому жена находилась на попечении мужа и не имела правосубъектности, был исключен из британского права. Примеру последовали Австралия и Канада. В Соединенных Штатах, однако, отход от старой нормы происходил в каждом штате отдельно. Тем не менее с 1830 по 1880 год большинство штатов предоставили женщинам право распоряжаться собственностью при потере дееспособности супруга, право владеть своим имуществом (а не просто управлять им) и право получать доход и сохранять его для собственного пользования. Отсутствие правосубъектности женщин исчезало из американского законодательства постепенно, но точка в этом вопросе была поставлена лишь в 1982 году, когда Верховный суд США объявил неконституционным закон Луизианы о «главе и хозяине». Просто поразительно, что формально конец этому позорному статусу в Соединенных Штатах был положен менее сорока лет назад[138]. Некоторые современные ученые утверждают, что товарищеский брак заложил фундамент для демократии, так как зародил в людях стремление к равенству[139].

В двадцатом веке на передний план постепенно выходит нуклеарная семья с одним мужчиной-добытчиком, и шаблонным персонажем становится жена, проводящая весь день за уборкой и заботой о детях. Все столетие такую модель идеализировали в рекламе потребительских товаров и бытовой техники. Центральным элементом популярной культуры стала домохозяйка. Женщины по-прежнему зависели от мужчин и переходили из дома отца в дом мужа. Получить развод стало легче, но это считалось постыдным. У женщин было мало возможностей за пределами брака. Домашнее насилие продолжало существовать, и его не считали большой проблемой: например, в отчете Скотленд-Ярда за 1954 год говорится: «За год в Лондоне происходит всего около двадцати убийств, причем не все из них серьезные – иногда просто мужчины убивают жен»[140]. Женщины по-прежнему находились в экономической зависимости и подвергались риску насилия со стороны мужчин, которым были подчинены.

Подчиненное положение женщин в экономике началось с того, что мужчины силой принуждали их к сексу под видом торговли, – в сущности, с сексуального рабства. Во всех несправедливых экономических порядках, которые я изучила, за женским выбором стоит страх перед агрессией со стороны мужчин, даже если это только предчувствие возможной атаки, на которую намекает гнев партнера-мужчины. Однако теперь мужчины организуются, чтобы навсегда покончить с репутацией прирожденных убийц – таких инициатив несколько, и даже профессиональные спортсмены публично обращаются к фанатам. Есть и крупные успехи. Например, Майкл Кауфман, автор книги The Time Has Come: Why Men Must Join the Gender Equality Revolution и сторонник равенства женщин в экономике, основал организацию White Ribbon, объединяющую мужчин – борцов с насилием над женщинами. С момента основания в 1991 году к ней присоединились сторонники из более чем девяноста стран мира.

Недавно на одном крупном мероприятии в Южной Америке, посвященном расширению экономических возможностей женщин, Майкл рассказал необыкновенную историю.

Пакистанец, учившийся на юриста в столице, вернулся домой в долину Сват. Его внимание привлекло трудное положение жертв изнасилований: чтобы доказать в суде правдивость своих слов, им нужно было привести четырех свидетелей-мужчин, подтверждающих это преступление, – в противном случае их могли бы обвинить в прелюбодеянии и приговорить к смерти или многолетнему тюремному сроку. Зная, что это противоречит пакистанским правовым традициям, и полагая, что религия тоже не одобряет такого положения дел, он стал защищать этих женщин от обвинений в прелюбодеянии. За это к лишению свободы приговорили его самого. В тюрьме, куда он попал, в нечеловеческих условиях содержалось множество мужчин. «Можете себе представить, что с ним там сделали», – сказал Майкл, и я почувствовала, как все присутствовавшие содрогнулись в уверенности, что сокамерники изнасиловали или жестоко избили героя.

Однако история кончилась совсем неожиданно. Когда другие заключенные узнали, за что юрист там оказался, они объявили голодовку и добились его освобождения.

В завершение Майкл выдвинул предположение о том, как могут произойти изменения. «Мужчины способны увидеть, что другим причиняют вред, могут почувствовать чужую боль. Эти ребята кажутся жесткими, но у них большое сердце. Призыв к сопереживанию, изменение наших идеалов мужественности и прекращение мужской власти в совокупности остановят наконец насилие в отношении женщин». Человеческая способность сопереживать и видеть чужую беду, даже если в ней виновата твоя же жестокость – веский повод надеяться на лучшее.

Мы с Радией приехали в деревню рано и поэтому не спешили. Я вышла из машины, чтобы где-нибудь сесть. Под деревом было отделанное плиткой сиденье: может, для каких-нибудь церемоний? Я спросила Радию и нашего водителя, можно ли им воспользоваться. Оба пожали плечами и сказали: «Почему нет?» Я села и стала ждать.

Мы приехали в Бангладеш, чтобы оценить сельскую систему трудоустройства женщин, которые просили милостыню. Они должны были разносить товары по домам, где женщины обычно не имели права выйти за покупками. Программа не только дала работу тем, кто отчаянно в ней нуждался, но и оказалась неожиданным благом для затворниц: они впервые получили возможность делать покупки самостоятельно, не дожидаясь мужчину, и торговки приносили информацию о внешнем мире, прорывая изоляцию. Мы проводили беседы и смотрели, как этот поток информации и товаров воздействует на чувство независимости женщин. В этой деревне мы были уже второй день.

Не просидела я и пяти минут, как вдруг появился имам. Он вежливо по-английски объяснил, что я заняла его церемониальное место, и попросил меня встать. Я послушалась. Он спросил, откуда я приехала. Я объяснила, что сама американка, но живу в Великобритании. Тогда он поинтересовался, мусульманка ли я. «Христианка», – ответила я, вспомнив свое воспитание. На вопрос, замужем ли я, объяснила, что мой муж сейчас в соседней деревне. У меня появилось чувство, что все мои ответы были неправильные.

Я посмотрела через плечо имама и увидела, что водитель открыл дверь и жестом призывает меня скорее садиться. Кивнув на прощание, я пошла к машине, проскользнула на сиденье и только теперь, обернувшись, с изумлением увидела, что за время этой короткой беседы за мной собралась толпа из двух десятков мужчин. Они уже начали окружать джип. Водитель захлопнул дверь, Радия встала напротив нее. Мужчина около пятидесяти лет с ярко-оранжевыми, как хна, бородой и волосами начал говорить что-то по-бенгальски. Толпа внимательно слушала. Они были явно рассержены. Имам молча стоял в центре толпы и смотрел на меня с ликующим видом.

Вдруг на площади показался белый джип. Он со скрипом затормозил, и из него выскочили наши местные коллеги-мужчины: благодаря очкам-авиаторам они выглядели так, будто собрались на отбор в агенты Интерпола. Крестьяне быстро рассеялись. Казалось, что опасность миновала, и я спросила Радию, что случилось. Она объяснила, что мужчина с оранжевой бородой обвинял нас в том, что мы своими расспросами сеем недовольство.

Когда ситуация улеглась, коллеги поехали в следующую деревню, оставив одного мужчину для охраны в дополнение к водителю, а мы с Радией осторожно пошли к домам, чтобы завершить работу. Женщины уже были в курсе произошедшего. Они сказали, что понимают, что мы приехали помочь, однако, когда одна из них предупредила мужчин, остальные не осмелились за нас вступиться. Насилие против женщин в этой стране ужасает.

За ужином наши ассистентки сказали, что сами могут попасть в такую ситуацию. Хотя они были укутаны с ног до головы, лицо и волосы не были закрыты. В сельской местности такую одежду считали признаком «городской распущенности», и они были мишенью для консерваторов, возмущенных завоеваниями женщин в городах. Мы разработали план, чтобы защитить девушек. Жалоб больше не было, а наши собеседницы после того переполоха стали на удивление откровенны, как будто поведение мужчин дало им дополнительную причину убедиться, что мы их понимаем. По их словам, мужчины из деревни в основном работали на ближневосточных стройках и за женами в их отсутствие приглядывали односельчане-мужчины и некоторые женщины. Жены сидят дома пленницами и ждут мужей, которые часто живут за границей годами.

Бангладешская культура крайне патриархальна, особенно в сельских областях. Здесь принята «пурда» – разновидность затворничества, распространенная в мусульманских странах и соседней Индии. Женщины, с которыми мы беседовали, боялись выйти за пределы своего хозяйства, так как понимали, что это может спровоцировать изнасилование, но при этом не были по-настоящему защищены, ведь внутри дома насилие не лучше. В подобных обществах – не только в Бангладеш, но и во многих других местах по всему миру – мужчины следят за тем, что видит и знает женщина, чтобы держать ее под контролем. Наши вопросы пробили дыру в этой ширме.

Специалисты по экономическому развитию хотели бы, чтобы жены в Бангладеш ходили на работу, а не сидели дома, так как это дало бы стране импульс к развитию. Рост ВВП позволяет таким странам заниматься инфраструктурой: строить дороги, школы, водопроводы, а также проводить электрификацию и оказывать социальные услуги гражданам, особенно самым бедным. Если целью развития является повышение благосостояния населения, начинают расти доходы домохозяйств, укрепляется здоровье, люди становятся сыты и более образованны. Однако мужчины в странах с низкими доходами противятся тому, чтобы женщины, особенно замужние, работали за пределами дома.

Когда в Бангладеш в 1970-х годах пришла легкая промышленность, молодые незамужние девушки, стремящиеся к свободе, ринулись в города – работать. Сегодня производство тканей и одежды дает стране семьдесят пять процентов ВВП. Эта многомиллиардная индустрия является главным мотором развития. Более восьмидесяти процентов рабочих, занятых промышленным производством одежды, составляют женщины.

Работа на фабрике дает независимость и часто становится первым шагом из нищеты как для самой женщины и ее детей, так иногда и для семьи, в которой она родилась[141]. Несмотря на крайне важный вклад этих работниц в национальную экономику, их по-прежнему принижают – а как же традиционное представление о том, что должна делать женщина! Свои зарплаты они тратят на покупку современной одежды и мобильных телефонов, будто хвастаются независимостью и успехом. Когда их атакуют – а это происходит повсеместно, – некоторые представители власти обязательно начинают оправдывать преступников и обвинять жертв в том, что они были не на своем месте и нескромно одевались. Поведение фабричных девушек – как красная лампочка для деревенских мужей: «Держи жену дома».

Культурный сдвиг, который сейчас переживает Бангладеш, на протяжении последних двух сотен лет произошел во многих местах. В бедных странах текстильная и швейная промышленность обычно становятся первыми отраслями производства и постоянно движутся в поисках более дешевой рабочей силы. Когда на Западе в начале девятнадцатого века открывались текстильные фабрики, в них тоже работали почти исключительно молодые незамужние девушки. До появления индустриального производства женщины работают в сельском хозяйстве и делают дома товары на продажу. Когда текстилем и другими бытовыми товарами начинают заниматься заводы, рынок для их изделий исчезает.

Незамужние женщины видят в работе на фабрике шанс убежать из деревни, иметь собственные деньги, самостоятельно принимать решения и, что особенно важно, самой подобрать себе пару. Патриархат никогда не сможет полностью оправиться от такого удара.

Для замужних женщин сценарий выглядит иначе: они еще долго остаются дома, и это замедляет развитие страны, так как подавляющее большинство женщин в традиционных культурах замужем. Тем не менее историческое развитие неотвратимо, и жены в конце концов прорываются на рабочие места, что вызывает мощный и устойчивый рост ВВП. Анализ данных из ста шестидесяти трех стран показал, что во всех случаях между долей работающих женщин и ВВП имеется устойчивая позитивная корреляция. Вполне очевидно, что лучший способ помочь стране развиваться – это выпустить жен с кухни[142], но никто не знает, как именно это сделать.

Экономисты давно строят гипотезы, почему замужние женщины вдруг устремляются на рабочие места. Они пытаются отыскать какие-то измеримые факторы этого резкого сдвига, например повышение уровня образования. Десятилетиями считалось, что решение принимает муж, который покупает своей жене «досуг», если может себе это позволить, а не заставляет ее приносить зарплату. Аналитики также роются в исторических данных богатых стран, чтобы разобраться, почему мужья начинают позволять женам работать, и применить эти знания в современных развивающихся странах. Ни одному из них не пришло в голову то, что кажется мне очевидным: замужние женщины остаются дома ровно до тех пор, пока в их отношении действуют гендерные ограничения, например отсутствие права принимать собственные экономические решения, а вовсе не «слушаются мужа». Женщины очень хотят независимости, и, как только ограничения исчезают, они покидают очаг и начинают работать за деньги.

Сейчас западные экономисты в замешательстве, потому что женщины в богатых странах реже предпочитают работать: рост доли трудоустроенных женщин, который продолжался десятилетиями, внезапно и необъяснимо замедлился, и в Северной Америке и Западной Европе кривая выровнялась. Если женщины в этих странах откажутся от работы, ВВП упадет, и это станет мощнейшим ударом по мировой экономике. Хуже всего тенденции выглядят в Соединенных Штатах, где в 2000 году вовлеченность женщин впервые за более чем сто лет снизилась. Чтобы понять масштаб – ежегодный вклад женщин в американскую экономику больше совокупного ВВП Японии на примерно три триллиона долларов США[143]. Почему же спустя два века борьбы за свои права американки начали жертвовать собственными завоеваниями?

Женщины в Соединенных Штатах подошли к порогу двадцатого столетия не только с рядом недавно обретенных экономических прав, но и со значительным историческим бременем. Мужчины продолжали контролировать всю собственность и доход, а также местонахождение и судьбу женщин в своей семье. Даже среди рабочего класса большинство замужних женщин трудились дома. Те из них, кто был трудоустроен, как правило, были не замужем и работали прислугой – иногда за деньги. Заработанное часто получал за них отец.

Когда в 1814 году в Лоуэлле в штате Массачусетс открылась текстильная фабрика, дочери фермеров были приглашены работать там за наличные. Долгий рабочий день девушек тяготил, зато они обожали быть вне дома и иметь собственные деньги. В 1834 году зарплаты снизились, и они объявили забастовку – одну из первых в Америке. После этого они продолжили организовываться и подписывать петиции о правах рабочих, произносили страстные речи и даже выпускали радикальную газету. Все это делало их «публичными» – этим словом обозначали женщин, которые вызывают неуважение просто тем, что выступают, говорят и пишут за самих себя и за пределами дома. Фабричные работницы также бросали вызов господствующей морали, потому что им удавалось одеваться как на цветных вкладках модных журналов: благодаря полученным навыкам они даже на маленькую зарплату умели нарядиться не по рангу.

Люди, видя молодых девушек в таких завидных нарядах и без мужской опеки, предполагали, что они наверняка проститутки. А как еще заработать столько денег?

Можете себе представить, что по этому поводу думал муж, у которого жена хочет работать вне дома: если она начнет вести себя как фабричная, она потеряет всякую респектабельность и навсегда будет подвергнута остракизму, а ему начнут сочувствовать. Чтобы этого не допустить, он при необходимости применил бы даже силу.

Немногие книги по американской истории упоминают, что экономика США начинала строиться – подобно китайской в эпоху Великого шелкового пути – на экспорте текстиля. В переживающей рост стране фабрики множились и перемещались из сельской местности в города. Появлялись новые мануфактуры, например по производству галантереи, обуви, головных уборов и других аксессуаров, а также туалетного мыла и кремов для лица. Все это рекламировали, продавали и покупали женщины. Швеи, дизайнеры, модистки, продавщицы и авторы статей для женских журналов нашли себе новую работу, а с ней и новый образ жизни – и пусть традиционалисты смотрят на них с подозрением! Из этого воплощения женской экономики выросла система обмена между женщинами, хотя стоящий за ней капитал по-прежнему был в мужских руках.

Тем временем появились первые признаки женского движения – многие из его лидеров были работницами новой экономики[144]. Эти успешные женщины основали сеть женских групп под названием Генеральная федерация женских клубов (GFWC). Организация росла и процветала и со временем привлекла замужних представительниц среднего класса, стремящихся завоевать для женщин целый ряд прав, а также провести другие экономические и социальные реформы. Федерация вступила в союз с другими женскими объединениями, которые занимались более конкретными задачами, включая борьбу за права трудящихся. К концу века члены GFWC стали рядовыми бойцами первой волны феминизма[145].

В борьбе за права трудящихся женщин самыми видными организациями среднего класса были Женская профсоюзная лига (WTUL) и Национальная лига потребителей (NCL). Мужские профсоюзы относились к правам работниц без энтузиазма, так как воспринимали свою деятельность как игру с нулевой суммой: один пол выиграет, только если другой проиграет. Их члены по-прежнему настаивали, что жена должна сидеть дома. Лояльность по отношению к собственному полу оказалась у американских трудящихся куда сильнее классовой солидарности, поэтому именно женское движение, а не профсоюзы встали на защиту работниц.

NCL стремилась объединить общей целью два конца женской экономики – покупательниц среднего класса и фабричных работниц. Идея была следующая: «женщины из клубов» благодаря своим расходам обладают экономической властью, с помощью которой могут давить на компании, заставляя их улучшать условия женского труда. Члены организации начали с розничной торговли, которая трудоустраивала продавщиц и почти всецело зависела от предпочтений замужних женщин среднего достатка. Сначала был составлен «стандарт справедливого дома» – список требований, включавший равную оплату для женщин, регулярный и разумный график работы, выплату зарплаты раз в две недели, оплачиваемый отпуск, выходные дни и другие рабочие права. После этого появился «белый список» магазинов, придерживающихся стандартов, и было объявлено, что лига поддержит только их. Если какой-то магазин хочет попасть в список, ему необходимо соответствующим образом пересмотреть свое отношение к персоналу.

В области производства NCL начала с муслинового нижнего белья – опять же потому, что и покупатели, и работники здесь были женщины. Если производитель соответствовал «стандартам», организация разрешала пришивать внутри «белый ярлык» (рис. 12). Члены NCL публично обязались покупать только продукты, обозначенные таким образом, и это сработало.

Рис. 12. «Белый ярлык» пришивали внутри одежды, изготовленной на фабриках, где условия труда соответствовали требованиям Национальной лиги потребителей (NCL).

Источник: с разрешения Национальной лиги потребителей.

NCL успешно лоббировала в законодательных собраниях штатов ограничение продолжительности рабочего дня для женщин, допустимые тяжести и другие правила охраны труда. Однако к середине века в женском движении поняли, что подобные лимиты препятствуют карьерному росту женщины, и начали стараться их отменить. Боролась NCL и за равную оплату. Женщинам не хотели платить выше прожиточного минимума под тем предлогом, что у каждой где-то есть мужчина, который ее на самом деле содержит. В ходе жарких дебатов лига отстаивала такую зарплату, чтобы женщина могла самостоятельно на нее прожить, в то время как профсоюзы утверждали, что «семейную зарплату» следует платить мужчинам-кормильцам, а повышение женской зарплаты ставит под угрозу их борьбу. Зачем компании больше платить мужчине, если женщины под его крышей могут заработать не меньше него? В конце концов NCL победила. Но только теоретически. На практике женщинам по-прежнему платили меньше, чем мужчинам, но на этот раз обосновывали это меньшими потребностями[146].

В то же самое время Женская профсоюзная лига поддерживала бастующих работниц и в 1909–1910 годах оказала Межнациональному профсоюзу швейных работниц (ILGWU) существенную поддержку во время долгих и бурных забастовок. Организация выделяла деньги, покупала необходимые бытовые товары, обращалась к властям и сопровождала женщин на пикеты. Состоятельные жены брались за руки с протестующими, зная, что полицейские не посмеют ударить или арестовать хорошо одетую даму – у нее могут оказаться связи. В случае, если они становились свидетелями жестокости полиции, они подавали жалобы и уплачивали залоги.

Хотя стратегия была эффективной, некоторые бастующие недолюбливали и высмеивали эту «норковую бригаду». Классовый раскол обострился после пожара на Triangle Shirtwaist Factory в 1911 году, в котором погибло сто сорок шесть рабочих, из которых восемьдесят три процента были женщины. Некоторые работницы выпрыгивали с верхних этажей здания у всех на глазах – помочь им было нельзя. Расследование показало, что пути эвакуации были заблокированы, а двери заперты: работодатели боялись, что рабочие будут воровать или уходить с работы раньше времени.

После этой трагедии работающие женщины решили, что правильнее будет порвать с Женской профсоюзной лигой и объединиться в борьбе за общее дело с трудящимися мужчинами. Исторический межклассовый альянс женщин был разрушен. К 1920 году мужчины заняли руководящие посты в Межнациональном профсоюзе швейных работниц. После этого и до угасания в 1990-х годах они доминировали в этой организации, и она была сосредоточена преимущественно на их трудовых проблемах.

Американкам, входящим в профсоюзы, до сих пор платят больше, чем тем, которые в них не входят, но все равно существенно меньше, чем мужчинам – членам профсоюзных организаций. Вообще говоря, в течение всего двадцатого века трудовое и социалистическое движение по всему миру было враждебно к правам женщин. Политическая идеология, как правило, требовала разграничивать приемлемый «социалистический феминизм», капитулировавший перед «более важными» мужскими требованиями, и неприемлемый «буржуазный», настаивавший, что у женщин есть собственные не менее важные задачи, которые надо решать. Феминисток в этих движениях стыдили тем, что «акцентировать проблемы собственного пола эгоистично», и им приходилось откладывать в сторону озабоченность гендерными вопросами[147].

Сегодня аналогичный конфликт интересов между трудящимися мужчинами и женщинами можно увидеть в Бангладеш. Он начался со знакомого разделения профессий на тяжелые, трудные и опасные мужские и легкие, простые и безопасные женские. За мужскую работу платят больше. Чтобы внедрить эту классификацию и эффективно сохранить самые прибыльные должности для мужчин, в отношении женщин действуют ограничения на продолжительность рабочего дня и списки профессий, которые признаны слишком опасными или «неуместными по моральным соображениям». В этом есть своя ирония: очевидно, что такие нормы возникли не для того, чтобы защитить женщин, так как ни одна из стран, имеющих подобного рода запреты, не озаботилась юридическими мерами защиты от сексуальной агрессии на рабочем месте, которая является немаловажной проблемой. В странах с высокими доходами мало ограничений на женский труд, зато больше законов, защищающих их от нападения, поэтому там работает больше женщин и выше ВВП (рис. 13).

Ограничения трудовой деятельности женщин

Рис. 13. Регионы с наибольшими ограничениями имеют самый низкий ВВП и самую низкую долю женщин среди работающих. Введение запретов объясняют стремлением защитить женщин, и при этом в таких странах меньше всего борются с сексуальной агрессией и домогательствами.

Источник: группа Всемирного банка, Women, Business and the Law 2016.

В развивающихся странах на фабриках редко встретишь женщину на средних и высших должностях. Министерство международного развития Великобритании посвятило этому «бутылочному горлу» пятилетний анализ гендерных условий на производстве, и первым объектом исследования стала промышленность Бангладеш. Опрашивали как менеджеров, так и рабочих обоих полов[148].

На вопрос о том, почему женщины не продвигаются по карьерной лестнице, мужчины – работники бангладешских фабрик отвечали следующим образом:

• женщины не могут управлять тяжелым заводским оборудованием;

• женщины не могут повышать голос;

• женщины не любят ответственность, поэтому не идут на руководящие должности;

• женщины слишком быстро увольняются и поэтому не успевают получить повышение.

Чтобы управлять тяжелым оборудованием, достаточно нажимать на кнопки, а не применять мышечную силу. По мнению мужчин, для подтверждения статуса, необходимого для руководства на фабрике, надо обязательно разговаривать на повышенных тонах. У женщин это получается плохо – считают они, – поэтому руководить они никем не могут. Да и в любом случае никакой мужчина не будет слушать женские команды.

Опрос бангладешских женщин показал, что они никогда не вернутся в деревню. Те, кто вышел замуж после переезда в город, признавали, что теперь им приходится отдавать заработок мужу, однако кое-что для себя все равно удается припрятать, и такая система в любом случае лучше деревенской. Вслед за мужчинами женщины повторяли, что на работе им не дают ответственных должностей, потому что женщины неспособны управлять тяжелым оборудованием. Видимо, они не знали про кнопки. Еще мужчины убеждали их, будто бы на руководящих постах меньше платят – какая наглая ложь! Женщины боялись прогадать и не торопились занять лидирующие позиции. По данным опроса, для повышения от женщин требовалось больше рабочих навыков, чем от мужчин, но при этом их никогда не направляли на обучение, хотя на момент трудоустройства образование у них было лучше. Еще бытовало мнение, что женщина, перешедшая на руководящую должность, рискует подвергнуться насилию со стороны мужчин, оскорбленных этим фактом.

Мешали и домашние конфликты. Женщины говорили, что не хотят руководить, если муж не начальник, так как не хотят подвергать сомнению статус супруга как главного добытчика. Мужчина начнет говорить, что жена считает себя важнее него и что он ей больше не нужен, появятся подозрения, что она собирается его бросить, а за этим последует насилие.

Женщины упоминали, что у них есть обязанности по дому, и не хотели показаться неумелыми. Обратите внимание, что им приходилось работать по десять часов шесть дней в неделю и после этого все равно выполнять домашнюю работу, пока муж отдыхает. Если женщина беременела, ее увольняли, а после возвращения на рабочее место заставляли «начинать заново» и карабкаться наверх с нижней ступеньки. Положение на фабрике тем самым всегда считалось временным независимо от фактического стажа работы. Они и правда были лишь временным персоналом из-за дискриминационной политики в отношении матерей.

Эти примеры показывают, что гендерный конфликт важнее общих интересов трудящихся. Мужчины и дома, и на работе заинтересованы в том, чтобы держать женщину внизу иерархии. Если оба пола объединятся в единый профсоюз, вряд ли это решит женские проблемы.

Как и в Соединенных Штатах начала двадцатого века, на бангладешских предприятиях тоже бывают крупные пожары. Так, в 2012 году на фабрике Tazreen Fashions погибло сто двенадцать человек, более восьмидесяти процентов из которых были женщины. Пути спасения от огня были перегорожены, двери заперты. Жертвы выпрыгивали с верхних этажей. Мировая пресса активно освещала это событие, но ни один журналист не упомянул о гендерном составе людей в горящем здании. Спустя пять месяцев рухнула фабрика Rana Plaza, унеся жизни более тысячи работников, опять же в основном женщин. На Западе прошли различные спонтанные – и в основном непродолжительные – бойкоты магазинов одежды, призванные подстегнуть реформу бангладешской промышленности. К 2013 году коалиция международных профсоюзов и более чем двух сотен мировых брендов, отчасти под давлением протестов потребителей, все же подписала Соглашение о пожарной безопасности зданий в Бангладеш, однако эти катастрофы так и не были признаны женским вопросом, несмотря на то что и бойкотирующие, и работники швейной промышленности в основном были женщинами. Без гендерной призмы была упущена возможность положить конец повседневной дискриминации по половому признаку: для этого нужны сестринские организации, а не обычные профсоюзы, в которых господствуют мужчины.

В начале двадцатого века в США появился новый тип трудоустройства, который был открыт для женщин и принес с собой новые примеры гендерного неравенства. Компании «белых воротничков» – например, страховые и юридические конторы – были на подъеме и нуждались в клерках. Поначалу на эти должности шли мужчины, но уже к 1910 году тридцать процентов секретарей были женщинами, а к 1950 году эта профессия в значительной мере стала «женской» и до сих пор трудоустраивает больше американок, чем любая другая.

Офисные должности – так же как на фабриках и работе по дому – занимали незамужние девушки. Дело в том, что в американских компаниях действовал так называемый «брачный ценз»: запрет на трудоустройство замужних женщин. Считалось, что «обязанности» жены по обслуживанию мужа дома несовместимы с работой за зарплату, а большинство мужчин «не позволит» жене работать. Любую женщину, которая была принята на работу, компания согласно этой политике немедленно увольняла после свадьбы независимо от ее собственных предпочтений и желания ее супруга. Эти препоны сохранялись все 1930-е годы, в 1940-е были сняты из-за военного времени, периодически возвращались в 1950-е и, наконец, были поставлены вне закона на федеральном уровне в 1964 году; и чем больше ослабевал брачный ценз, тем больше было работающих женщин.

Работа в офисе не слишком тяжелая, трудная и опасная, но она требует образования. К 1920-м годам бесплатное полное среднее образование уже было доступно большинству американцев, однако женщины оканчивали школу чаще, потому что для мужчин и без диплома имелась хорошо оплачиваемая работа. Типичная программа средней школы была, в сущности, одинаковой для обоих полов, поэтому женщины и мужчины вместе с аттестатом получали одинаковую подготовку к работе. И что же, как не гендерные стереотипы, заставляло ставить мужчин на одни должности, а женщин – на другие?

Различия в распределении работы по половому признаку постепенно внедрялись кадровой политикой и процедурами трудоустройства. Сам брачный ценз тоже был не законом, а кадровой политикой, следствием которой стало деление должностей на «временные» женские и «постоянные» – или, по крайней мере, «долгосрочные» – мужские. Из-за этого мужчин с самого начала карьерного пути начинали готовить для руководства, а от женщин, которые все равно должны были уйти, ожидали получить немедленную ценность для компании. Мужчин обучали специфическим аспектам данного бизнеса, а женщин – если вообще направляли на подготовку – дополнительным секретарским навыкам, которые пригодятся в любом офисе. Именно поэтому, даже если мужчина начинал в комнате разбора корреспонденции, а женщина – в группе секретарш, первый вскоре получал «специализированные» навыки, а вторая ограничивалась «общими».

Должности, характерные для потенциального карьерного развития мужчины – страховой агент, специалист по кредитам, – начали считаться «мужской работой», а тупиковые – «женской». Эту практику оформили и рассеяли в экономической культуре газеты, которые вполне охотно размещали объявления о приеме на работу для мужчин и женщин в разных столбцах. Читатели приучались искать нужную информацию только в столбце своего пола.

Временный характер женского труда, а также недостаток карьерного роста поддерживались стереотипами: считалось, что незамужние женщины не имеют мотивации делать больше необходимого минимума, так как связывают свое будущее с другим местом. Очевидно, что такому человеку никто не поручит сложных, серьезных, ответственных задач, поэтому женская работа была не просто «временной» и требующей лишь «общих» навыков, но еще и «простой» и «несерьезной».

В результате компании было легче распрощаться с женщинами. Когда с деньгами становилось плохо, секретаршу могли уволить, не опасаясь негативных последствий для бизнеса, а мужчину, которому давали «специальную» подготовку и «серьезные» обязанности, считали инвестицией и старались сберечь. В конце концов, женщина все равно найдет себе должность, где «опыт работы не требуется», а «опытного» мужчину заменить будет непросто.

Офисы тем самым «обогатили» характеристики «мужской» и «женской» работы целым набором пунктов: к «тяжелой», «трудной», «важной», «выездной», «опасной» и «оплачиваемой или лучше оплачиваемой» добавились теперь слова «постоянная», «серьезная», «сложная», «специализированная» и «требующая опыта», а «легкая», «простая», «несущественная», «на дому», «безопасная» и «неоплачиваемая или менее оплачиваемая» стала еще и «временной», «несерьезной», «простой», «общей и не требующей опыта».

Сами женщины тем не менее считали работу секретарши более статусной по сравнению с работой на фабрике, в розничной торговле или на дому, поэтому очень старались устроиться на эти места. Еще они надеялись, что в офисе выше шансы встретить «того самого» состоятельного мужчину: для человека, который из-за своего пола зарабатывает самый минимум, удачный брак был лучшим экономическим результатом из всех возможных. С 1900-х по 1960-е годы секретарш в популярной культуре часто изображали расчетливыми и склонными к манипуляциям существами, которые пытаются завоевать, окрутить и даже увести мужчину. Журналы были полны «комичными» историями про служебные романы: иногда секретарша соблазняет начальника, иногда начальник бегает за секретаршей вокруг стола. Эти образы указывают на борьбу за экономическое выживание между разными классами женщин, но они же указывают и на то, что ситуация с сексуальным преследованием в офисе могла быть даже хуже, чем на фабрике, – ведь пространство было частным, а дверь можно и закрыть. Сексуальные намеки в поп-культуре еще больше способствовали развитию предубеждений, согласно которым незамужние работающие женщины аморальны[149].

«Хорошие должности» – надежные, с возможностями роста, достойной зарплатой и бонусами – в глазах большинства американцев были положены мужчинам. Женщины на таких должностях были пощечиной обществу, где мужчина считался добытчиком. В тяжелые времена женщина, имеющая любую работу, была свидетельством, что где-то есть безработный мужчина. В 1930-х годах во времена Великой депрессии брачный ценз стали применять очень строго – этого требовало и общественное мнение, – из-за чего замужним женщинам стало крайне сложно найти место. Поскольку их мужья тоже зачастую сидели без работы, семьи едва сводили концы с концами.

Вторая мировая война быстро восстановила дисбаланс и привела к временной отмене этого неписаного правила и превалирующего разделения труда по половому признаку. Американские мужчины шли в армию, и на работу стали брать даже замужних женщин, причем на такие должности, для которых они в любой другой ситуации считались бы непригодными, в том числе на производство танков, кораблей и самолетов с помощью тяжелого оборудования. Эти должности, хорошо оплачиваемые и в мирное время доступные только для мужчин, внезапно стало важно отдать женщинам.

Бытует популярный миф, будто эти работницы сразу после войны ринулись обратно на кухню к вернувшимся мужьям, чтобы снова растить детей и драить полы. Однако факты свидетельствуют об обратном. В первое послевоенное десятилетие кривая женского трудоустройства совершила один из самых резких скачков за столетие. Многие женщины остались на местах, где работали в военное время, но к ним присоединились и другие. Все это стало одним из факторов роста экономики в тот период. На рис. 14 вы можете увидеть, что рост доли работающих женщин за двадцать лет после Второй мировой войны происходил исключительно за счет замужних.

Доля женщин среди работающих в США, 1890–2019 гг.

Доля работающих женщин в США по семейному положению, 1890–2009 гг.

Рис. 14. На графике сверху показана доля работающих женщин в США начиная с 1890 года. На нижнем графике обратите внимание, что кривая, соответствующая замужним женщинам, почти идеально совпадает с общим трендом. Дело в том, что его породил именно приход на рабочие места этой категории населения: сразу после Второй мировой войны доля замужних женщин среди трудящихся начинает быстро расти, а доля незамужних с 1930 по 1965 год немного колебалась, но в целом оставалась на месте. После 1970 года и до конца века оба сегмента росли параллельно.

Источники: Федеральное бюро статистики труда США, “Employment Level: Married Women (LNS12000315)”, Экономические данные Федеральной резервной системы, 19 сентября 2019 г., https://fred.stlouisfed.org/series/LNS12000315; Федеральное бюро статистики труда США, “Women in the Labor Force: A Databook”, ноябрь 2017 г., https://www.bls.gov/opub/reports/womens-databook/2017/home.htm; Claudia Goldin, “Female Labor Force Participation: The Origin of Black and White Differences, 1870 and 1880”, Journal of Economic History 37, no. 1 (1977): 87–108; Kristie M. Engemann and Michael T. Owyang, “Social Changes Lead Married Women into Labor Force”, The Regional Economist (April 2006): 10–11, https://www.stlouisfed.Org/~/media/files/pdfs/publications/pub_assets/pdf/re/2006/b/social_changes.pdf.

То время стало восприниматься как эпоха мощного сдвига от войны к браку по другой причине. Когда военные технологии стали применять в гражданской жизни, появились «чудесные» бытовые товары, и работа «скромной домохозяйки» стала казаться легкой, современной и даже веселой. Именно тогда экономисты начали считать женщин получателями «свободного времени», которое для них тяжело зарабатывают мужья. Домохозяйки были «непроизводительны», поскольку любая неоплачиваемая работа не считается. Подобное отношение повлекло еще большее принижение женского вклада в экономику, даже когда процент женщин среди работающих взлетел. Я видела, что многие экономисты и некоторые мировые лидеры даже сегодня не принимают всерьез женскую экономическую подчиненность, потому что продолжают смотреть на жен как на каких-то увешанных бижутерией пуделей[150].

«Загадка женственности», вышедшая в 1963 году книга Бетти Фридан, которая, как часто считают, породила вторую волну женского движения в Америке, родилась именно из этой ситуации. Женщины, зачарованные послевоенным образом семейной жизни, попадаются в ловушку бессмысленности существования. В своем классическом для феминизма произведении Фридан сосредоточилась на проклятии образованных домохозяек 1950-х, особенно своих однокурсниц по колледжу Смит. От них, получивших лучшее образование в истории страны, ожидалось выйти замуж и вечно сидеть дома. Их окутывало депрессивное состояние, которое Фридан назвала «проблемой, у которой нет имени», что их таланты и их жизнь растрачены впустую. Единственным выходом, который предлагала им автор, было пойти работать. «Загадка женственности» сразу же заняла вершину списка бестселлеров, и доля работающих среди женщин взлетела выше, чем когда бы то ни было[151].

Когда это поколение женщин начало занимать рабочие места, оказалось, что возможностей у них немногим больше, чем в 1920 году. Осознание этого факта заронило искру новой вспышки борьбы за права женщин, равной которой не было с момента угасания первой волны. С 1963 по 1978 год федеральные законы, судебные постановления и президентские указы сняли все барьеры, о которых я говорила выше:

• Работодателя обязали платить женщинам столько же, если работа требует тех же навыков, усилий и ответственности (1963).

• Брачный ценз и сексуальные домогательства на работе поставили вне закона (1964).

• Работодателю запретили отказывать женщинам в продвижении по службе на основании пола (1966).

• Работодателю запретили платить женщинам меньше за ту же работу, просто сменив название должности (1970).

• Работодателю запретили отказать в найме женщинам с детьми дошкольного возраста, если он нанимает мужчин с детьми того же возраста (1971).

• Газетам запретили разделять объявления о работе по половому признаку (1973).

• Недопуск женщин к ночным сменам и тяжелому физическому труду, а также требования к росту и массе тела были признаны дискриминирующими (1978).

Более справедливая среда стимулировала очередное повышение доли трудоустроенных как среди незамужних, так и среди замужних женщин, но на этот раз процесс продолжался до конца века.

Консерваторы по-прежнему шумят и требуют отправить женщин обратно на кухню, но факт заключается в том, что с экономической точки зрения они безнадежно опоздали. Если убрать женщин с рабочих мест, США в тот же момент потеряют сорок процентов ВВП[152]. Система рухнет. Станут недоступны все виды продукции, перестанут оказываться услуги. Экономический ландшафт станет похож на выжженную землю.

Вторая волна феминизма вовсе не была исключительно американской – она охватила и другие западные страны, пережившие депрессию, войну, беби-бум и возрождение сестринского движения (рис. 15). Их история отличается в деталях, но эти страны – что на первый взгляд может показаться удивительным – пришли к такому же результату для работающих женщин и в то же самое время. Везде были проведены реформы, похожие на американские, и, как следствие, везде проявились аналогичные тенденции в отношении доли работающих женщин и повышения ВВП. Условия для женщин в этих странах теперь лучше, чем где бы то ни было, и стандарты жизни там также самые высокие.

Доля женщин среди работающих в некоторых европейских и англоязычных странах, 1970–2016 гг.

Рис. 15. Линии тренда, показывающие долю женщин среди работающих в избранных европейских и англоязычных странах, иллюстрируют общую тенденцию последней четверти двадцатого века в этой области. В большинстве этих стран примерно с 2000 года рост прекратился. Соединенные Штаты – единственная страна, где наблюдается спад; и хотя снижение с 60 процентов в 2000 году до 56,7 процента в 2016 году кажется несущественным, это повод для озабоченности.

Источники: World Bank Database; Federal Reserve Economic Data; CIA, World Factbook, 2016.

Однако в этих событиях не участвовал очень большой сегмент американок: некоторые жены и матери остались дома, так как не имели рабочих навыков или не считали, что «загадка женственности» мешает им реализоваться. У многих из нас, присоединившихся ко второй волне в колледже, были такие матери. В детстве нас усердно бомбардировали ситкомами, в которых жена была пустоголовой, но безупречно обслуживала все семейство. Кто-то из нас сочувствовал женщинам, ставших жертвами feminine mystique: какими бы счастливыми они ни выглядели, большинство их презирало. Для самых молодых вторая волна в значительной степени была бунтом против образа сидящей дома мамы. Одним из запоминающихся лозунгов женского движения 1970-х годов было «Я мщу вместо матери».

Неприятные последствия подобного отношения не заставили себя ждать: поскольку движение было сосредоточено на правах трудящихся и объявляло о разрыве с послевоенными семейными идеалами, неработающие женщины почувствовали себя отвергнутыми и пришли к убеждению, что эта борьба подрывает семью и брак. К огромному сожалению, домохозяйки, которые составляли в то время самый большой процент американок, пошли другим путем. Конечно, не все они отвергали женское движение – мои мама и бабушка, например, были образцами семейных ценностей и при этом его поддерживали, – однако в целом именно они под руководством Филлис Шлэфли эффективно заблокировали внесение в Конституцию США Поправки о равных правах (ERA), которая должна была увенчать борьбу.

В 1978 году я проходила стажировку в качестве репортера Dallas Times Herald. Однажды день выдался скучный на события, и редактор отдела городских новостей, бормоча, что «терпеть не может про них писать», послал меня на митинг противников Поправки, на котором должна была выступить Шлэфли – к тому времени уже национальная знаменитость. Мне захотелось его впечатлить, и я решила попробовать взять у нее интервью. Она славилась умением обращать против тебя же даже самые разумные вопросы и аргументы, но я была уверена, что не ударю в грязь лицом: в конце концов, в старших классах я ходила в полемический кружок.

Когда Шлэфли сошла со сцены, я побежала наперерез. В толпе узнать ее было несложно: платье с розовыми оборками, шпильки, волосы блонд убраны в замысловатую прическу. Я поймала ее в коридоре прямо у выхода. Она согласилась поговорить. Я начала задавать вопросы, но все, что я говорила, отскакивало обратно в искаженном виде. Я еле выкарабкалась, когда глупо спросила: «Разве вы не считаете, что женщины должны иметь право работать?» Она пристально посмотрела на меня и прошипела: «А разве вы не считаете, что у женщин должно быть право на поддержку мужа? Разве вы не считаете, что они заслуживают алименты?» Затем она развернулась на каблуках и решительно вышла за дверь.

И тут меня осенило: наше движение слишком спокойно относится к зависимости жен – самому сердцу их исключения из экономики. Слова Шлэфли не появлялись в газетах, на радио и в телевизионных ток-шоу, где все вращалось вокруг того, что ERA приведет к абортам, лесбиянкам и закату христианства, но она открыла мне глаза на реальную проблему: ее сторонники видели в Поправке угрозу для своей экономической безопасности.

Мне было стыдно, что до того митинга я не замечала этой связи. Домохозяйками были мои мама и тетя, но они развелись в середине 1970-х. Их экономическая уязвимость произвела на меня такое впечатление, что это изменило мою жизнь: я увидела нависшую над моей семьей угрозу нищеты и именно поэтому решила делать карьеру. Однако до того момента в 1978 году я совсем не замечала связи между этим конкретным аспектом риторики второй волны и политическим сопротивлением домохозяек.

Немногие осознают, что воинство, которое Филлис Шлэфли собрала против женского движения, привело к усилению религиозных правых в 1980-х годах. На YouTube даже есть видео, где Рональд Рейган благодарит ее за поддержку и предлагает домохозяйкам специальные налоговые условия[153]. Правые переиначивают феминизм как атаку на «семейные ценности» – подразумевая под этим, что женщины должны работать дома.

За почти сорок лет после тех событий правые «присвоили» все, что связано с семьей, в результате чего женское движение в целом перестало заниматься такими вопросами, как алименты, бракоразводное право, забота о доме и детях. К сожалению, из-за игнорирования этих тем движение недостаточно отстаивало поддержку работающих матерей оплачиваемыми декретными отпусками и особенно доступным уходом за детьми. Одобрение работающих жен с тех пор стабильно растет, а убеждение, что работающая мать – это плохо для ребенка, встречается все реже. При этом правые тихо играют за обе команды: они постепенно реформировали права на содержание оставшихся дома жен на уровне штата до тех пор, пока не превратили их в бледную тень поддержки тех, кто пожертвовал своей экономической безопасностью ради семьи.

Еще одним следствием странного искажения взглядов второй волны, которое подчеркивают радикальные правые, а также популярной склонности демонизировать феминизм и представлять его чем-то нелепым стало то, что немногие американцы осознают значение женского движения тех лет. Историки теперь сходятся во мнении, что этот всплеск феминизма был наиболее успешным и влиятельным не только в истории Соединенных Штатов, но и всех западных стран[154]. К концу двадцатого века американская общественность в своем большинстве стала соглашаться с основными постулатами, которые впервые были выдвинуты в 1970 году – например, равной оплатой, равными правами, равными возможностями и репродуктивной свободой, – хотя до этого их не разделяла.

Поскольку женское движение успешно поменяло имидж работающей женщины, работодатели ударили по миллениалам тем единственным, что у них осталось: уходом за детьми. Стигматизация матерей на рабочем месте стала нормой, и им повсеместно платят меньше, чем любой другой группе населения, включая других женщин. Как мы уже видели, антифеминисты считают, что различие в оплате труда отражает неправильность выбора в пользу детей, а не работы.

Совсем недавно экономисты выявили очень важную причину остановки роста доли женщин среди трудящихся в США: как минимум треть случаев связана с неспособностью правительства создать федеральную политику, программы и меры по защите работающих матерей[155]. Другой авторитетный анализ указывает на то, что зарплата женщинам не кажется достаточно привлекательной – вероятнее всего, из-за сочетания «штрафа за материнство» и высокой стоимости частного ухода за детьми[156]. Правые успешно тормозят прогресс, атакуя стремящихся к независимости женщин мрачными предсказаниями о благополучии детей.

Традиционные представления о семье и роли в ней женщины продолжают использоваться как оружие против женского экономического участия по всему миру, в том числе на высшем уровне.

Позвольте это проиллюстрировать. Однажды в 2017 году я обедала в дорогом китайском ресторане в Сингапуре. За круглым столом было восемь человек – в основном экономисты, все из разных стран. Мы встречались два раза в год, и мне было поручено внести гендерную точку зрения в дискуссию о том, как сделать мировую экономику более инклюзивной, однако я не могла вставить и слова.

Во время этих двухдневных совещаний мы выбирали для обсуждения какую-нибудь страну, затем один из присутствующих делал презентацию о своей работе. Два года мне не удавалось получить в программе время, чтобы рассказать о гендере, поэтому я несколько раз пыталась пробиться в обсуждения стран – гендерные проблемы, как мы видели, есть везде, и везде они в своей основе одни и те же, просто более или менее выраженные. Казалось глупым раз за разом твердить это в двухминутных вставках. Один из присутствующих периодически придирался, что я критикую его страну, – по любому другому вопросу у него претензий не возникало, – но обычно на меня просто молча смотрели. Поскольку классическая подготовка не признавала «исключения» из экономики и, следовательно, не позволяла им понять «интеграцию», на эту тему мы тоже никогда не говорили.

В тот день за обедом я вызвалась сделать короткое выступление о текущей ситуации в движении за экономические права и возможности женщин и с удовольствием увидела, что все согласились. После этого всем надо было ехать в аэропорт, поэтому я решила не затрагивать трудных тем. На глобальном уровне происходило много событий, включая создание Группы высокого уровня ООН по вопросам расширения прав и возможностей женщин и предстоящий запуск группы по интересам женщин в «Большой двадцатке» (ее уже назвали Women 20 или W20). Мне казалось, что мне есть о чем рассказать и что тема будет интересна хотя бы как «радиопередача на фоне».

Я начала с W20 и описала некоторые трудности, с которыми мы столкнулись из-за навязанной «Большой двадцаткой» структуры. Я говорила бодро, но почувствовала, что сидящий рядом со мной немецкий экономист начинает закипать. «Какое “Большой двадцатке” дело до женщин? – бросил он. – Им надо заниматься важными вопросами».

У меня был шок, но, поскольку на эту реплику никто не отреагировал, я продолжила. Когда речь зашла о связи между женским трудом и экономическим развитием, он махнул рукой и возмущенно заявил, что для министров финансов «Большой двадцатки» обращать на женщин внимание – это «впустую тратить ценное время», вместо того чтобы думать о своих странах.

На это я возразила, что женщины в этих странах составляют половину граждан, но он только закатил глаза.

Тут германского коллегу поддержал эксперт из Китая. «Женщины вообще не должны работать! Если мать работает, это вредно для детей! Женщина должна сидеть дома, а муж должен ее содержать!» Я попыталась хоть как-то прокомментировать эту невероятно отсталую позицию, но тут заговорил видный экономист из Гарварда. Он обратился к нашему защитнику детей и поинтересовался: «Разве права женщин – не права человека или что-то в этом роде?» Тот ничего не ответил.

Собравшись с мыслями, я сказала, что мужчины иногда не могут или не хотят содержать детей, и упомянула исследование ЮНИСЕФ, согласно которому матери, обладающие экономическими возможностями, вполне способны обеспечить благополучие потомства. В глазах китайского экономиста читалось полнейшее недоумение, поэтому я сменила тактику. «Во многих странах, – заметила я, – женщины лучше образованны, поэтому страна теряет инвестиции, если работодатели не привлекают их на уровне, соответствующем их подготовке». Экономист из Сингапура, до этого сидевший к нам спиной и игравший со своим мобильным телефоном, обернулся и насмешливо заявил: «У нас в Сингапуре девушки идут в колледж, только чтобы найти себе хорошего мужа».

Принесли чай и печенье, и я сдалась. Времени, чтобы нарисовать всеобъемлющую, подкрепленную доказательствами картину, у меня не было – пришлось приводить набор разрозненных фактов, в которые они и так не поверили. Идея представить этот материал за обедом оказалась провальной.

Я как могла сохраняла хладнокровие до конца встречи – к счастью, машина в аэропорт уже стояла у подъезда. Может, на заднем сиденье я и выглядела спокойной, но внутри у меня все бурлило. Что мне нужно было им сказать? Как вообще участвовать в этих встречах, если они теряют самообладание даже от небольшого безобидного сообщения? Не стоит ли в знак протеста вообще выйти из этой группы?

В небе над Бенгальским заливом и Аравийским морем я думала обо всех там внизу – и мужчинах и женщинах, – кто в этот самый момент ведет тяжкую борьбу за женское экономическое равноправие. Я знала, что, чтобы решить эту насущную мировую проблему, некоторые из них рискуют личной безопасностью. Мои неудобства, сказала я себе, ничто по сравнению с жертвами, на которые они идут. Еще мне не хотелось разочаровать спонсора, который меня туда направил: я верила, что он искренне считает права женщин необходимым элементом инклюзивной экономики. Кто-то должен достучаться до этих экономистов, думала я. Может быть, это именно та задача, которую мне нужно взять на себя.

Движение за экономические права и возможности женщин включает важные организации и ряд серьезных игроков, но его основные постулаты остаются сомнительными для большинства министров и политических консультантов. Я впервые в жизни стала мишенью их сопротивления, словно годами жила в теплом бассейне взаимной поддержки, и вдруг оказалась снаружи, без полотенца, дрожа от холода.

В том элегантном сингапурском ресторане я испытала на другом уровне то же самое, что посреди толпы в бангладешской деревне. Однако увиденные мной предрассудки людей, наделенных такой властью, имеют гораздо более тревожные последствия.

Сама я не ушла – а лучше было бы уйти. После еще двух вежливых до боли попыток внести в дискуссию гендерную тематику меня оттуда попросили. Эти люди просто не хотели ничего знать.

«Хотите повлиять на изменение климата? Меньше рожайте!» – гласил заголовок. Это было однажды утром в июле 2017 года[157]. Когда я заглянула в телефон проверить новости – по привычке, чтобы подольше полежать в кровати, – статья уже была в тренде. «Какая ерунда», – подумала я и снова закуталась в одеяло. Весь день эта абсурдная идея ученых, занимающихся окружающей средой, гремела в новостных сервисах, и ни один репортер не поставил под вопрос ее базовую посылку: оказывается, западное общество может позволить себе меньше рожать.

В конце 1960-х годов, когда новости о взрывном росте населения впервые начали восприниматься как надвигающийся армагеддон, были причины для переживаний. В развитых странах начинало входить в детородный возраст крупнейшее в истории поколение. Если бы они имели столько же детей, сколько их родители, и следующее за ними поколение тоже, нам пришлось бы жить среди собственных отходов. Однако этот сценарий так и не реализовался. Беби-бумеры оказались не столь плодовитыми и едва восполнили самих себя. Их дети – миллениалы – не сделают и этого.

Рождаемость в доброй половине стран мира сейчас не позволяет поддерживать население на прежнем уровне. Коэффициент фертильности некоторых из них уже прошел точку невозврата – уровень, при котором, по мнению экспертов, будет достаточно матерей, чтобы переломить тенденцию[158]. Если грядущее поколение – ради крестового похода во имя спасения планеты – решит иметь еще меньше детей, развитые экономики начнут сокращаться. «Разве уменьшение населения – это плохо?» – зададите вы разумный вопрос. И я отвечу: с социально-экономической точки зрения ничего хорошего в этом нет.

На рис. 16 показана фертильность в разных странах мира. Публицисты часто путают фертильность с рождаемостью и заявляют, что число женщин, которые имеют детей, зависит от ВВП и периодически колеблется, так что беспокоиться тут не о чем. На самом деле они имеют в виду рождаемость – простое число родившихся на тысячу женщин в год. Она действительно может коррелировать с ВВП, средним уровнем осадков и победителем чемпионата мира по футболу, но эти колебания не имеют значения, если не складываются в долгосрочный тренд. Фертильность же – это число детей, которое среднестатистическая женщина в каком-то обществе имеет за всю жизнь. Это совсем другое понятие, которое позволяет измерить поколенческие тенденции в деторождении. Изменение уровня фертильности занимает много времени, и стране требуется еще больший срок, чтобы на него повлиять[159].

Фертильность женщин в мире, 2017 г.

Рис. 16. На карте показаны коэффициенты фертильности на 2017 год. Страны с низким уровнем фертильности обозначены темным, с высоким – светлым.

Источник: CIA, World Factbook, 2017.

Фертильность, при которой численность населения остается стабильной, называют уровнем воспроизводства. Он составляет 2,1 ребенка на женщину: один заменит мать, другой – отца, и еще немного про запас. Считается, что популяция достигает точки невозврата при фертильности, равной 1,5: после этого, по словам экспертов, уже не будет хватать матерей, чтобы остановить падение. Европейский союз, где фертильность составляет 1,6, балансирует на краю невозврата, вся Восточная и Южная Европа уже перешагнула эту черту. Франция держится на уровне воспроизводства населения во многом благодаря рожающим иммигрантам. Австралия и Соединенные Штаты медленно, но верно падают с 1960 года и теперь достигли 1,8 – Великобритания на этом уровне с 1975 года. В Восточной Азии фертильность еще ниже: 1,19 – в Гонконге, 1,41 – в Японии, 0,95 – в Макао, 0,83 – в Сингапуре, 1,26 – в Южной Корее, 1,13 – в Тайване, 1,52 – в Таиланде и 1,81 – во Вьетнаме. Все скандинавские страны ниже уровня воспроизводства. Канада после пятидесяти лет свободного падения стабилизировалась на уровне примерно 1,6. Латинская Америка пока еще воспроизводит население, но фертильность там падает, как брошенная с вертолета наковальня.

А что же с остальным миром? Приблизительно пятьдесят пять процентов всего человечества живет в странах, где рождаемость по-прежнему слишком высока: женщины там имеют по шестеро и даже по семеро детей, поэтому их население за следующие тридцать пять лет должно удвоиться. Если бесконтрольный рост не остановится, к 2050 году на Земле будет жить девять миллиардов человек. Страны с высокой фертильностью уже в значительной мере сосредоточены в Африке, есть пара на Ближнем Востоке и в Средней Азии. Все эти страны – одни из самых политически нестабильных на планете. Они угрожают миру не только перенаселенностью, но и войной[160].

Предложение новых крестоносцев иметь «на одного ребенка меньше» нецелесообразно с обеих сторон водораздела фертильности, так как и там и там у матерей мало возможностей повлиять на деторождение. Корневая проблема в обоих случаях – гендерное неравенство[161].

В Уганде я побеседовала с Пьюрити. Ей было двадцать, она была замужем за учителем и уже имела двух детей младше трех лет. Я приехала в эту общину, чтобы оценить число полигамных домохозяйств в рамках проекта, посвященного женским сбережениям, поэтому поинтересовалась, есть ли у ее мужа другие жены. Пьюрити сказала, что они с мужем влюбились друг в друга, когда она была еще школьницей, но потом она забеременела, и учитель признался, что уже женат. Он пошел к ее родителям и пообещал на ней жениться. Выбора особого не было, и те согласились. Муж поселил ее в соседней деревне и на момент нашей беседы уже четыре года ее поддерживал и приходил к ней несколько дней в неделю, проводя остальное время с первой женой.

Учитель не заплатил родителям Пьюрити выкуп за невесту, хотя и обещал это сделать, когда появится возможность. Из-за этого в глазах односельчан она не была по-настоящему замужем. А поскольку в церкви они тоже не венчались, у нее не было ни традиционных, ни юридических прав. Она немного зарабатывала продажей овощей с маленького огорода, но ей приходилось присматривать за двумя малышами, и много сделать не получалось. Свекор строил для нее дом, но было не вполне ясно, кому он достанется, если наступит черный день. Я спросила, примут ли ее назад родители, если придется нелегко. Она ответила отрицательно: им нужен выкуп.

Соблазнение учителями школьниц – проблема по всей Африке. В сельских районах почти все педагоги – мужчины, причем молодые. При этом они в этих общинах самые образованные люди, а также единственные, имеющие стабильную зарплату, так что старшеклассницы находятся в неравном положении.

Велик шанс, что этот учитель сделает с другой девочкой то же самое, что с Пьюрити. Ничем особенным он не рискует: общество будет терпеть такое поведение. Если его доходов не хватит на содержание всех жен, он либо начнет давать им меньше, либо кого-то бросит. Если выбор падет на Пьюрити, она должна будет найти другого мужчину, который будет ее содержать, и родить ему детей. А учитель может наплодить целую дюжину потомков.

Серена была чуть старше – двадцать три, – у нее было двое детей. Она состояла в традиционном браке: муж уплатил выкуп. Однако потом он поехал на заработки в город и оставил ее со своими родителями, которые всегда ее недолюбливали. Положение было незавидным.

Незадолго до нашего разговора Серена узнала, что муж взял себе другую жену. Следующий денежный перевод оказался урезанным, и у нее было предчувствие, что родня мужа выгонит ее с детьми прочь, если она не будет платить достаточно. Чтобы что-то отложить, Серена трудилась на ферме, но ей приходилось брать детей с собой. Деньги она прятала в маленькой сумочке в надежде накопить столько, чтобы хватило на независимую жизнь с детьми, когда грянет гром. Если же заначку найдут родители мужа, они отберут ее в качестве платы за содержание. Серена была на краю катастрофы.

Большинство пар, которые я встретила в ходе этого проекта, были моногамны, и некоторые прожили вместе не один десяток лет. Однако было и немало девушек, которые находились в том же затруднительном положении, что Пьюрити с Сереной. Некоторые мужчины женились по своей прихоти и столь же беззаботно заводили детей. Контрацепция для женщин труднодоступна, а мужчины не желают пользоваться презервативами, поэтому всякий раз, когда они решают сменить партнершу, за бортом остается все больше потомков. Большинству таких детей не грозит получить образование: их матерям просто нечем за него платить, у них и так едва получается находить деньги на еду и кров.

Уганду уже полвека с момента свержения страшной диктатуры Иди Амина сотрясают гражданские конфликты, правительство нестабильно и недемократично, бушует коррупция. ВВП идет на закупку вооружений или в карманы элит, поэтому в образование и здравоохранение инвестируется немного[162]. Фертильность составляет шесть детей на женщину, рожают многие подростки, ожидаемая продолжительность жизни низкая, а материнская смертность – одна из самых высоких в мире. Целое поколение смел ВИЧ, и молодые женщины заражаются этим вирусом в два с половиной раза чаще из-за мужской любви к беспорядочным половым связям вкупе с нежеланием практиковать безопасный секс. Это порождает целую армию сирот под опекой старших сестер, которым приходится бросать школу, чтобы заменить им мать. Одна моя собеседница поддерживала целых тринадцать детей, оставшихся на ее попечении от умерших братьев и сестер. Рассказывая, как ей трудно их прокормить и удержать в школе, она плакала.

У женщин в таких странах низкий статус, мало прав, и они страдают от насилия больше, чем кто-либо на планете. Из тридцати пяти стран с самой высокой фертильностью двадцать семь находятся среди нижних пятидесяти по глобальному гендерному разрыву или – это еще худший признак! – не собрали достаточно гендерных данных, чтобы вообще попасть в этот рейтинг[163]. Уганда имеет пирамидальную возрастную структуру, типичную для стран с высокой фертильностью: слишком много детей у основания по сравнению с числом взрослых (рис. 17). Уже на протяжении четырех десятилетий вероятность скатиться в гражданский конфликт у государств такого типа в восемь раз выше среднемировой, и девяносто процентов из них являются автократическими[164]. Более двух третей из тридцати пяти самых фертильных стран одновременно одни из самых нестабильны[165].

Возрастная структура в четырех пораженных конфликтами странах, 2018 г.

Рис. 17. Столбики слева соответствуют проценту мужчин, справа – женщин. Чем выше, тем старше. Молодые люди находятся внизу.

Источник: данные ООН.

Растущее такими темпами население перегружает государственные услуги и выжимает из экономики ресурсы, и без того недостаточные. Повышаются напряжение и агрессия. Непропорциональная доля молодежи прибавляет нестабильности: люди в возрасте обычно сдерживают порывы молодых, но если и первых мало, все может погрузиться в хаос. Граждане начинают отчаянно желать порядка, и пустоту заполняют диктаторы. Конфликт неизбежно пожирает ресурсы, разливается по соседним странам и распространяет болезни. И все это из-за того, что у женщин нет свободы, а у мужчин – желания застегнуть молнию на штанах.

В своей знаменательной книге Sex and World Peace Валери Хадсон и ее коллеги по международным исследованиям подробно и аргументированно рассказывают, почему между гендерным неравенством и конфликтами существует сильная корреляция. Идеология, дефицит и нищета стоят на общем фундаменте – крайнем доминировании мужчин. Из-за типичной для культуры мужского господства склонности бесконтрольно впадать в гнев первой реакцией на любую проблему становится насилие. В конфликтных государствах обычно существует «кодекс чести», по которому мужчины непрерывно борются за статус и власть над женской сексуальностью. Если чужак оскорбляет честь группы, посягая на ее женщин, этика требует мстить. Такие мужчины проводят непомерно много времени в своем кругу, где их объединяет неуважение к женщинам и намерение проявить по отношению к ним силу. Женщины часто изолированы и от мужчин, и друг от друга. Когда напряжение перерастает в столкновения, нередко имеют место военные изнасилования – это самый прямой способ задеть честь врага[166].

Международные агентства и НПО делают акцент на контрацепции и охране репродуктивного здоровья, видя в этом первый шаг к обузданию фертильности – и тем самым они попутно снижают риск конфликтов. Когда американские консерваторы урезают программы по репродуктивному здоровью для этих стран, они не только отказывают женщинам в базовой медицинской помощи, но и вкладываются в усиление конфликтов и голода. Однако если услуги в этой области направлены только на «планирование семьи» и половое воздержание, они не устранят глубинную причину высокой фертильности – отсутствие выбора у женщин. Безрассудное сексуальное поведение мужчин, наглость сексуальных хищников и изнасилования в ходе военных действий, а также терпимое отношение к принудительному сексу, многоженству и безответственному отцовству постоянно подливают масла в огонь. Варианты решения проблемы высокой фертильности всегда сосредоточены на женщинах и, во избежание возможного столкновения, обходят мужчин. Но если мы хотим получить реальные результаты, придется заняться общественным порицанием изнасилований, двоеженства и ухода из семьи.

Расширение экономических прав и возможностей женщин не распутает весь клубок проблем, но оно может внести свою лепту. Зачастую мужчины проявляют больше уважения к женщинам с ресурсами, и деньги дают последним право голоса. Наконец, жены, брошенные безответственными мужьями, смогут хотя бы обеспечить детей; вдовам не придется становиться объектом «наследования», и можно будет спастись от мужского насилия.

При всем этом отправной точкой должно стать право женщин распоряжаться своим телом. Их слишком часто заставляют заниматься сексом с мужчинами, которые не думают ни о детях, ни о болезнях и не желают отказываться от удовольствия, пользуясь презервативом. Ожидать, что женщина в таких условиях будет предпочитать рожать на одного ребенка меньше, нереалистично и просто жестоко.

Напротив, у женщин в странах с низкой фертильностью есть все. Они ходят в школу и работают за деньги. Они выбирают себе партнеров, занимаются сексом ради собственного удовольствия и пользуются легкодоступными контрацептивами. Но даже на Западе им приходится отстаивать себя перед теми мужчинами, которые хотят загнать их обратно на кухню и штрафовать за материнство на работе до тех пор, пока они не сдадутся и не пойдут домой либо вообще откажутся иметь детей. Подобная мужская наглость может увлечь богатые страны на дно.

На страны с низкой фертильностью сейчас надвигается старение населения – кризис эпических масштабов, к которому не готов никто. Большинство комментаторов считает, что он связан с повышением ожидаемой продолжительности жизни – и это действительно один из факторов. Однако население развитых стран не старело бы так стремительно, если бы их жительницы не стали заводить меньше детей.

В грядущие десятилетия это явление затронет граждан не избирательно, а болезненно ударит по всем и каждому. Пожилых неуклонно будет становиться все больше, и они будут требовать социальных услуг. Налоговые доходы будут падать из-за сокращения экономически активной части населения. Не будет хватать рабочей силы, чтобы удержать темпы развития. Низы начнут покидать потребительские рынки. Истощатся сбережения. Экономики развитых стран впадут в штопор, ведущий к краху.

Пожилые начнут конкурировать с детьми за опеку, внимание и расходы, и это неизбежно приведет к кризису в сфере социальной помощи и ухода. Если «все прошлое – пролог», заботы и о старых, и о малых ожидаемо лягут на плечи женщин – многие уже ощутили это опасное положение, – и это будет конец. Каждой женщине придется взвалить на себя четырех стариков – собственных родителей и родителей партнера, а также детей, которые пока не живут отдельно. Вполне возможно, что при такой нагрузке фертильность упадет еще ниже. Из-за тяжелого бремени ухода многим женщинам придется отказаться от работы, а это еще больше ударит по экономическому развитию, налогам, средствам к существованию и женскому настрою. Ответственность за содержание семьи свалится на одного партнера, обычно мужчину, которому нужно будет обеспечивать не только ближайших родственников, но и, вероятно, пополнять ресурсы пожилых людей. Зарплата при этом будет сжиматься из-за возросших государственных расходов на социальные услуги, постоянно держа человека на грани паники.

Как начался этот марш к катастрофе? Ответ везде одинаков. Стоимость жизни в богатых странах и особенно в городах, где проживает восемьдесят процентов населения, слишком высока и не позволяет новоиспеченным родителям полагаться на доход лишь одного из них. Мать не может не работать, и тем не менее работающих матерей «штрафуют» и подвергают остракизму работодатели. Государство либо игнорирует их потребности, либо ставит им палки в колеса устаревшими правилами. Коллеги враждебно относятся к декретному отпуску и другим родительским льготам. Непредсказуемый график превращает каждый день в рекламу средств от изжоги. Если вы встречали когда-нибудь работающую мать, вы бы поменялись с ней местами?

Тем матерям, которые сидят дома, немногим лучше. Большинству семей с одним источником дохода приходится годами жить в условиях финансового стресса без возможности отложить хоть что-нибудь на будущее. Некоторые женщины пытаются зарабатывать, чтобы остаться в игре: например, они устраиваются на неполную ставку. Но это вынужденное решение: по имеющимся данным, около семидесяти пяти процентов неработающих и частично трудоустроенных матерей в богатых странах предпочли бы полноценную работу. Они живут в изоляции, им не хватает друзей и свободы. В 2012 году Gallup провел опрос шестидесяти тысяч американок. Как оказалось, неработающие матери значительно чаще страдают от тревоги и депрессии, чем работающие[167]. Если вы встречали когда-нибудь такую мать, вы бы вряд ли поменялись с ней местами.

В развитых экономиках высок уровень разводов, поэтому существует большая вероятность, что в какой-то момент молодой матери придется растить своего ребенка в одиночку. В большинстве случаев это означает резкое падение уровня жизни, а многие скатываются в бедность. Я по своему опыту знаю, как страшно быть работающей матерью-одиночкой: это как лететь по краю в сорвавшемся вагончике американских горок. Никто не хочет думать, что это может случиться именно с ним, но девушке надо быть уж очень недальновидной, чтобы не рассматривать такой вариант развития событий, решаясь на беременность.

Перед лицом угрозы бедности, депрессии, стигматизации и вечного стресса молодые женщины все реже делают выбор в пользу детей. Это печально, но такая ситуация назревала не один десяток лет. Мы теперь имеем дело с политическими решениями 1970-х годов, которые были направлены на то, чтобы удержать матерей дома, и которые потом так и не были пересмотрены. Позвольте мне показать два примера этого негативного воздействия на национальном уровне.

Европейцы шутят, что Германия стала «общеевропейским домом престарелых» и «страной, где нет детей». Уровень фертильности в этой стране с 1970 года не превышает 1,5 и, бывало, падал ниже 1,25. Кратковременный всплеск рождаемости произошел после Второй мировой войны. Однако, когда женщины, родившиеся в это время, в начале 1970-х годов вышли на работу, германская культура оказала сопротивление и были введены меры, призванные поощрить их остаться дома. Фертильность немедленно начала падать и уже к 1978 году вернулась к уровню военного времени. Сегодня семьдесят восемь процентов немецких домохозяйств бездетны.

Это может показаться странным, но трехлетний оплачиваемый декретный отпуск – предмет зависти женщин в других странах – был введен в Германии в рамках консервативных мер 1970-х годов. В то же время не было ни одобрено, ни построено учреждений по дневному уходу за детьми младше трех лет, как государственных, так и частных, поэтому у матерей оказалось крайне мало вариантов независимо от того, уходили они в декрет или нет. Даже когда ребенок идет в школу, это не дает передышки, так как по сей день вплоть до старших классов занятия в немецких школах длятся всего полдня. К моменту окончания школы мать уже пятнадцать лет не имеет полноценного трудоустройства, и ей сложно найти хорошее место. Из-за всех этих препятствий лишь одна из десяти немецких матерей после родов возвращается к работе.

Вследствие этих изначально ошибочных мер число «постоянно бездетных» женщин в Германии – самое высокое в Европе[168]. Бездетность стала новой нормой. Та же политика сказывается на перспективах всех работающих женщин. Когда на работу устраивается девушка, работодатель невольно задумывается, что, забеременев, она на три года уйдет в отпуск и потом вряд ли когда-нибудь вернется. Это огромный минус при трудоустройстве, и доля женщин среди работающих это подтверждает. Так, ведущие германские работодатели, опрошенные в 2010 году Всемирным экономическим форумом, утверждали, что женщины у них составляют всего тридцать три процента сотрудников начального уровня. В Великобритании это сорок процентов, в Соединенных Штатах – пятьдесят два[169].

Принуждать квалифицированных женщин отказываться от карьеры и жертвовать образованием и опытом – плохая стратегия, чтобы удержаться на плаву при сценарии старения населения и опасного сокращения трудовых ресурсов. Кроме того, из-за политических и практических ошибок прошлого миллионы женщин, которые входят сейчас в пожилой возраст, будут иметь очень маленькие пенсии либо не иметь их вовсе. Гендерный разрыв между пенсиями мужчин и женщин в Германии составляет шестьдесят процентов, и многим женщинам потребуется государственная поддержка.

В 2006 году германское правительство наконец очнулось, увидело, какую катастрофу оно устроило, и стало пересматривать свою политику. Спасать Германию от кризиса старения уже поздно, но изменения могут сделать его немного короче.

Женоненавистники спросят, почему бы немцам просто не заставить женщин рожать, запретив аборты и контрацепцию. В ответ на это эксперты по демографии указывают на Румынию. В 1966 году это коммунистическое государство обвинило в сокращении населения доступность абортов и поставило вне закона и предотвращение, и прерывание беременности. Система, которая возникла в итоге, ужасает.

Материнство стало государственной обязанностью, за исполнением которой безжалостно следила тайная полиция – секуритате. Делавших аборты врачей сажали в тюрьмы, женщин каждые три месяца обследовали на рабочем месте на предмет беременности. Беременные, которые впоследствии не рожали, могли столкнуться с судебным преследованием. Фертильность стала инструментом государственного контроля[170].

Фертильность румынок и правда выросла. Однако всплеск родов вызвал к жизни другой пугающий призрак – государственные сиротские дома с сотнями тысяч детей, о которых родители были не в состоянии заботиться. Поскольку правительство не выделяло достаточных средств на их содержание, следующее поколение росло в условиях ужасающего дефицита: им не хватало еды, развития, любви, чистоты. Именно из этого поколения, которое теперь называют «декрецеи» («декретные») – по Декрету № 770 от 1 октября 1966 года о контроле рождаемости, – вышли люди, которые в 1989-м свергли коммунистический режим. Последствия этой опрометчивой политики ощущаются по сей день: «декрецеи» более склонны к насилию, злоупотреблению алкоголем и наркотиками, преступности и самоубийствам. Демографы, проводящие сравнительные исследования в свете текущего популяционного кризиса в Европе, категорически против таких мер и рекомендуют государствам вкладываться в тех детей, которые уже есть.

По сравнению с Европой, Соединенные Штаты поддерживают работающих матерей еще хуже: американки не имеют права на декретный отпуск[171], а дневная опека дорога и находится в частных руках. Тем не менее семьдесят процентов женщин, имеющих детей, работают, и семьдесят пять процентов работающих трудоустроены на полную ставку. Это позволяет не отказываться от карьеры на много лет после родов, и построить карьеру им проще, чем женщинам в Европе[172].

В настоящее время женщины составляют в США почти половину трудящихся, и работающие матери считаются нормой. В большинстве домохозяйств с детьми и двумя родителями работают оба взрослых[173]. Женский труд важен не только для национальной, но и для семейной экономики: сорок два процента женщин приносят как минимум половину дохода домохозяйств[174].

Однако, несмотря на данные, свидетельствующие, что американские матери не уходят с работы, работают на полную ставку и выполняют значительные обязанности по содержанию семьи, работодатели по-прежнему ссылаются на аргумент «у них есть дети», чтобы меньше им платить и меньше продвигать. Исследование 2019 года показало, что после рождения первого ребенка средняя зарплата матерей сразу идет вниз и не восстанавливается даже спустя десятилетие[175]. Если учесть и долговременное снижение зарплаты, и сокращение рабочего времени, оплата их труда в итоге уменьшается на сорок процентов.

Давайте сравним американский «штраф за материнство» с политикой других стран (рис. 18). Великобритания схожа с США в том, что государство здесь почти не поддерживает матерей, хотя британцам все же положен год оплачиваемого отпуска и кредит на уход за ребенком (совершенно при этом недостаточный). «Штраф за материнство» в Великобритании через десять лет составляет суммарно около сорока процентов падения доходов. Наиболее либеральна политика в отношении родителей в скандинавских странах: здесь есть даже щедрый отпуск для отцов и спонсирование ухода за ребенком. Тем не менее в Дании и Швеции зарплата матерей через десять лет падает примерно на двадцать один и двадцать семь процентов соответственно. Хуже всего ситуация в Германии и Австрии с их долгими декретными отпусками и отсутствием детских учреждений. Зарплата матерей там сразу после родов падает на восемьдесят процентов и через десять лет по-прежнему остается ниже – в Германии на шестьдесят один процент, в Австрии на пятьдесят один.

Процентное изменение заработной платы через десять лет после рождения ребенка

Рис. 18. Обратите внимание, что по сравнению с Великобританией, США и немецкоязычными государствами, последствия политики скандинавских стран оказались для родителей лучше. Тем не менее во всех странах видно значительное и, очевидно, стойкое сокращение дохода домохозяйств после рождения детей.

Источник: Henrik Kleven, Camille Landais, Johanna Posch, Andreas Steinhauer, and Josef Zweimuller, “Child Penalties Across Countries: Evidence and Explanations,” National Bureau of Economic Research Working Paper no. 25524, февраль 2019 г., https://www.nber.org/papers/w25524.

Сравнение с зарплатой мужчин оказывается неожиданно тревожным. Хотя авторы исследования отмечают, что зарплата отцов во всех этих странах «не испытывает воздействия», эти данные свидетельствуют, что с момента рождения первого ребенка она перестает расти и не поднимается даже через десять лет. Возможно, стагнируют зарплаты мужской популяции в целом, однако с возрастом в любом случае должен наблюдаться рост, поскольку, становясь старше, мужчины продвигаются по карьерной лестнице. Но роста нет: с момента появления первого ребенка отцы «теряют ход». Можете представить, насколько это отбивает охоту заводить детей! В итоге во всех шести западных странах семьи наказывают просто за то, что у них есть потомство. Работодатели отбирают у детей ресурсы, чтобы набивать собственные карманы.

Сложите американские данные с экономическим бременем, которое сейчас несет поколение детородного возраста, и картина станет еще неутешительнее. Как и их сверстники в других странах, эти люди оканчивают школу и сталкиваются с растущей стоимостью жизни и сокращением рынка труда. По ним сильно ударил кризис 2008 года: он задержал не только карьеру, но и отсрочил покупку своего дома и создание семьи. Американцев от жителей богатых стран отличает то, что большинство из тех, кто окончил колледж, обязаны выплачивать огромный студенческий кредит. По данным American Association for University Women, две трети этих долгов приходятся на девушек – причем после учебы они независимо от специальности будут зарабатывать на восемнадцать процентов меньше однокурсников-мужчин, а, следовательно, заем им придется выплачивать дольше и по нему набежит больше процентов[176].

Относительно либеральные американские правительства 1960-х и 1970-х годов убрали некоторые барьеры на рабочем месте, но им, как и в Германии, пришлось столкнуться с сильным культурным противодействием. Взгляды руководителей в частном секторе на гендерные вопросы в 1970-х очень напоминали телесериал «Безумцы». Большинство было крайне недовольно, что их принуждают политикой позитивной дискриминации, и давало понять девушкам, приходящим к ним работать, что если те хотят удержаться, то их результативность должна быть идеальной и им лучше не привлекать внимания к своим домашним обязанностям.

Исторический перелом произошел в тот момент, когда большинство представительниц поколения беби-бумеров, несмотря на неравные условия и общественное порицание, решили работать. Они надели костюмы с юбками, не афишировали наличие семьи, в конце рабочего дня бежали домой готовить ужин и позволяли своим начальникам и партнерам не отказываться от принятых в ту эпоху идеалов маскулинности. Подлый миф о том, что эти женщины эгоистично хотели получить все, неточен – но делали они, безусловно, все.

На протяжении следующих десятилетий консерваторы били по этому поколению женщин второй волны предполагаемым негативным воздействием их мнимого эгоизма на детей. Чтобы понять, как на детей влияет факт трудоустройства матери, были проведены многочисленные исследования. Из года в год выводы получались самые разные, но решающим стал 2010-й. Рейчел Лукас-Томпсон, Уэнди Голдберг и Джоэнн Проз провели метаанализ шестидесяти девяти исследований, охватывающих пятидесятилетний период[177]. В ходе метаанализа необходимо было собрать все имеющиеся работы и статистически проанализировать всю выборку, поэтому результат получился значимее любого отдельного исследования. Это окончательное слово. Было показано, что дети работающих и неработающих матерей 1970-х годов не проявляют различий в поведении и учебе. Отличий нет. Точка.

С 1970-х годов исследования говорят, что мужчины, живущие в семьях, где оба родителя работают и вместе ухаживают за домом и детьми, более здоровы физически и психически и более счастливы. В статье, опубликованной в 2019 году журналом Personality and Social Psychology Bulletin, на основе данных шести тысяч американских домохозяйств продемонстрировано, что мужчины более счастливы, если жена приносит сорок один процент семейного дохода – то есть примерно на сегодняшнем уровне. Когда культура перестает давить на мужчин, заставляя их быть единственными добытчиками, это хорошо на них отражается[178].

А что стало с детьми второй волны, когда они выросли? Исследование ста тысяч мужчин и женщин из двадцати девяти стран, проведенное Гарвардской школой бизнеса, говорит о том, что дочери работающих матерей чаще работают сами, зарабатывают в среднем на двадцать четыре процента больше и чаще занимают руководящие посты, чем те женщины, матери которых оставались дом[179]. Сыновья – теперь уже взрослые мужчины – не отличаются в карьерном отношении, но если мать работала, им ближе ценности гендерного равенства и они тратят больше времени на работу по дому и уход за потомством, что создает близость с детьми, неизвестную предыдущим поколениям. Вывод следующий: дети у этой исторической волны работающих матерей получились отличные! И они стали бы, в свою очередь, просто превосходными родителями, дай им такую возможность. К сожалению, такой возможности у них нет.

Американские работодатели используют материнство как предлог, чтобы ограничивать женщин, и называют эту систематическую дискриминацию эвфемизмом «баланс между работой и частной жизнью». Если вынести за скобки показное «планирование разнообразия» в крупных фирмах, станет видно, что большинство работодателей не предпринимают ровным счетом ничего, чтобы помочь женщинам делать карьеру, – и обычно обвиняют самих женщин, отказываясь признавать ответственность за собственные действия (рис. 19 и 20). Они утверждают, что даже если предвзятость есть, то она неосознанная. Примечательно, что немногие решаются сделать шаг, который с наибольшей вероятностью выровняет оплату труда: раскрыть информацию о ней.

Почему, по мнению работодателя, женщины не продвигаются по карьерной лестнице

Рис. 19. Как видно на этом графике, работодатели сваливают большинство проблем с карьерным продвижением женщин на «неосознанную предвзятость» и полностью снимают с себя ответственность. Кроме того, они обвиняют в этом кого-то или что-то, но чаще всего самих женщин.

Источник: на основе резюме The Industry Gender Gap Всемирного экономического форума, январь 2016 г.

Как работодатели решают эту проблему

Рис. 20. На графике показано, сколько работодателей предпринимают определенные усилия, чтобы помочь женщинам расти по службе. Темные столбики свидетельствуют, что от шестидесяти двух до восьмидесяти одного процента не делают и того, что здесь перечислено.

Источник: на основе Future of Jobs Survey, приведенного в резюме The Industry Gender Gap Всемирного экономического форума, январь 2016 г.

Традиционные «объяснения» медленного карьерного роста женщин, скорее всего, не учитывают того, что считают причиной сами работодатели. На рис. 19 мы видим, что большинство из них несогласно ни с одной причиной, приведенной в опросе. Наверное, исследователи не учли чего-то еще, чего-то более важного? Что бы это могло быть? Намек можно найти в докладе The Corporate Gender Gap Report на основе исследования 2010 года, проведенного Всемирным экономическим форумом. В этом исследовании большую группу работодателей из двадцати стран попросили оценить продвижение женщин по службе, мешающие им барьеры и меры по устранению этих барьеров[180]. Как оказалось, во всех странах, за исключением Норвегии, где действуют квоты на процент женщин в советах директоров, доля женщин уменьшалась с каждой ступенькой в иерархии. Когда у менеджеров по персоналу этих компаний поинтересовались, что они считают главной причиной, они не стали рассусоливать про «баланс между работой и частной жизнью» и «недостаток лидерских качеств», а прямо указали на «патриархальную корпоративную культуру» и негативное отношение общества к работающим женщинам.

Недовольство общества, подпитывающее негатив по отношению к трудоустроенным матерям, можно наблюдать на консервативных интернет-ресурсах. Джон Дэвис, американский блогер, который публикуется на A Voice for Men – ведущем сайте для женоненавистнических групп, – сокрушается: «Во всех без исключения странах, которые заискивают перед феминизмом и мизандрией (“мужененавистничеством”), мы видим огромный спад рождаемостей [sic!] и общего роста населения». Он утверждает, что западные страны паникуют, потому что «коренное население вымрет в течение века», и что «не хватает молодых людей, чтобы платить социалистическим системам за заботу о старших». Антифеминистские разглагольствования идут у него рука об руку с расистскими тезисами: мол, западноевропейские страны хотят открыть свои границы для того, чтобы мужчины из Северной Африки приезжали и занимались сексом с местными женщинами. Таким образом, на поверхность всплывает жалоба потерпевшего:

В западноевропейских странах феминизму не бросали вызов более шестидесяти лет, и теперь он стал de rigueur [sic!] во всех учреждениях, особенно в европейской системе общественной индоктринации (образования). Ненависть к мужчинам и мужественности в западноевропейских странах неприкрыта и угнетает мужчин. Это один из факторов гендерного разрыва в самоубийствах по всему миру (мужчины совершают самоубийства в четыре раза чаще, чем женщины) и основная причина, стоящая за спадом рождаемости и общим снижением населения[181].

В этой вспышке эмоций видна ярость неуверенного мужчины. Риторика о социализме и иммиграции типична для рассерженного правого популизма, который привел к Брекситу, избранию Дональда Трампа и угрожает Европейскому союзу распадом. Людей, стоящих за этим бунтом – по крайней мере, трампистов, – лучше всего определяет их положение на шкале «авторитарности», то есть приверженности патриархату[182]. Вообще говоря, среди всех американских групп ненависти быстрее всего растут те, что нацелены на женщин. По данным Southern Poverty Law Center, который занимается мониторингом подобных организаций, именно с идеологии мужского превосходства начинается путь человека в другие группы ненависти, а эти группы с 1970-х годов являются «фундаментом для расистских альтернативных правых»[183].

Заявления о том, что успехи женского движения в Соединенных Штатах – особенно мнимое вытеснение мужчин с «хороших должностей» – заставляют мужчин чаще совершать самоубийства, часто мелькают в американском консервативном дискурсе и регулярно появляются в передачах Такера Карлсона, ведущего консервативного комментатора Fox News. Однако есть доказательства, что это обвинение ложно.

Мужчины совершают самоубийства намного чаще по всему миру, однако попытки суицида чаще предпринимают женщины. Мужчины оказываются успешнее в этом деле прежде всего потому, что обращаются к более жестким методам: в США более половины выбирают огнестрельное оружие. Более того, самой частой причиной смерти с применением оружия являются именно самоубийства, а не убийства и несчастные случаи. Американские мужчины используют оружие на пятьдесят процентов чаще женщин.

Уровень самоубийств среди американских мужчин начал расти в 2000 году и не останавливается. За тот же период производство оружия более чем удвоилось, и оно все больше концентрируется на Верхнем Среднем Западе среди пожилых и белых мужчин. Уровень мужских самоубийств аналогичен этой тенденции. Кроме того, оружием чаще владеют мужчины, которые сильно отождествляют себя с маскулинностью в традиционном понимании.

Наконец, линии тренда показывают, что трудоустройство женщин и суицид мужчин идут в противоположных направлениях (рис. 21). Так что рост числа самоубийств среди белых мужчин можно связать с упрощенным доступом к оружию и давлением традиционной маскулинности, а не с работающими женщинами. Для решения проблемы надо разоружать мужчин, а не отправлять женщин на кухню, однако любители Такера Карлсона вряд ли прислушаются к этой истине[184].

Работающие женщины и мужские самоубийства, 2000–2016 гг.

Рис. 21. На этом графике мы видим, что уровень самоубийств среди мужчин в Соединенных Штатах с 2000 по 2016 год вырос, однако доля женщин среди работающих в этот же период снижалась сильнее. Это говорит о том, что утверждения правых, будто бы мужчины чаще решаются покончить с жизнью из-за того, что женщины отобрали у них работу, не соответствуют действительности.

Источники: доля женщин среди работающих – экономические данные Федеральной резервной системы США, https://fred.stlouisfed.org, доступ 7 сентября 2019 года; данные по самоубийствам среди мужчин – Центры по контролю и профилактике заболеваний США, таблица 30, 2017, https://www.cdc.gov/nchs/data/hus/2017/030.pdf.

Можно обвинять Запад в потакании феминизму путем отхода от традиционной модели семьи, однако в Юго-Восточной Азии уровень фертильности за два поколения упал с шести детей на женщину до всего одного ребенка, хотя семейные нормы там по-прежнему сильны. В 1950 году Япония имела пирамидальную возрастную структуру. Прошло пятьдесят лет, фертильность в стране упала до 1,44, и пирамида перевернулась.

Женщины в этом регионе не просто перестали рожать – они перестали выходить замуж. Графики на рис. 22 показывают, что уже в течение тридцати пяти лет в Сингапуре, Южной Корее и Тайване происходит симметричное изменение доли работающих женщин и женщин, остающихся вне брака, сопровождающееся резким падением рождаемости. Похоже, даже здесь женщины недовольны ограничениями, которые на них накладывают традиционный брак и материнство. Как отмечает The Economist, женское население в Юго-Восточной Азии хорошо образованно и имеет блестящие карьерные перспективы, однако от него по-прежнему ожидают заботы о супруге, детях и двух парах стареющих родителей без всяческой поддержки. «Кому захочется этим заниматься?» – намекает журнал[185]. И правда, вам самим хотелось бы?

Трудоустройство женщин с 1970 г.

Рис. 22. С 1970 года доля женщин среди работающих в этих трех восточноазиатских странах выросла более чем вдвое, и они при этом выходят замуж в два раза реже, чем сорок лет назад.

Источники: данные о трудоустройстве в 1970-х годах в Сингапуре, Южной Корее и Тайване – East-West Center, «The Changing Status of Women in Asian Societies», in The Future of Population in Asia, 2002, https://www.east west center.org/ fileadmin/ stored/ misc/ Future Pop 05 Women.pdf; последние данные по трудоустройству в Корее и Сингапуре – база данных Всемирного банка; данные по брачности в Тайване – Wei-hsin Yu, «Women and Employment in Taiwan», op-ed, Brookings Institution, 14 сентября 2015 г., https://www.brookings.edu/ opinions/ women-and-employment-in-taiwan/; данные по брачности в Южной Корее за оба периода – семейная база данных Организации экономического сотрудничества и развития, http://www.oecd.org/ els/ family/ database.htm; брачность в Сингапуре в 1970 году указана на уровне 9,5, исходя из изменений с 1995 по 2017 год и сравнения с Тайванем; предварительные данные о брачности в Сингапуре на 2017 год – Сингапурский департамент статистики, https://www.statista.com/ statistics/ 995762/ singapore-crude-marriage-rate/; предварительные данные о брачности в Тайване на 2017 год – Национальное бюро статистики Китая, Тайваньская национальная статистика, https://www.statista.com/ statistics/ 321428/ taiwan-marriage-rate/; предварительные данные о брачности в Южной Корее на 2017 год – Vital Statistics of Korea, http://kosis.kr/ statHtml/statHtml.do? orgld=101& tblld=DT_ 1B8000F& language= en.

Ненасытные институты патриархальной экономики заставляют отцов в Азии и других местах уходить из дома, работать абсурдное количество часов и терпеть жесткую иерархию альфа-самцов. На Западе в ответ на эти непомерные требования среди мужчин-миллениалов проявился неожиданный тренд: они прямо оспаривают уместность традиционной маскулинной модели отцовства – и даже самого образа мужественности. Сейчас вошел в моду термин «токсичная маскулинность» – одно из ключевых понятий нашего времени.

Отцы являются самыми важными «аллородителями» – опекунами, «отличным от матери», – но общество не щадит их точно так же, как не щадит матерей. Джош Левс, теперь член Power Shift Forum for Women в сообществе World Economy, выступил в Time Warner с требованием предоставлять отцам декретный отпуск. Он также написал книгу All In: How Our Work-First Culture Fails Dads, Families, and Businesses – and How We Can Fix It Together, основанную на интервью с сотнями молодых отцов. Все его респонденты выразили желание больше участвовать в опеке над детьми и были недовольны корыстной структурой власти, которая не дает им это делать[186].

Инвестирование в инфраструктуру «алломатеринства» – то есть поддерживаемый государством дневной уход за детьми – очень помогло бы облегчить ситуацию. Из всех политических действий и программ поддержки работающих матерей спонсируемый уход за детьми – единственная мера, эффективность которой доказана. Если эту систему продумать и вложить в нее деньги, она окажется полезной для развития ребенка.

Современные ученые предупреждают, что учиться способны даже самые маленькие дети, и их необходимо в этом поощрять, и этим необходимо заниматься. Я сама недавно стала главным «дневным опекуном» маленького внука и на собственном опыте убедилась, что один человек – каким бы любящим он ни был и сколько бы обучающих игрушек ни использовал – не в состоянии достаточно стимулировать ребенка. Более того, качество ухода настолько зависит от социальной принадлежности родителей, что мы сейчас способствуем будущему неравенству, ставя раннее развитие детей в зависимость от богатства семьи. Я хотела бы, чтобы достойный уход был доступен всем детям до пяти лет – нечто аналогичное государственной системе всеобщего образования, – так как это позволит нам получить максимум из этого все более дефицитного ресурса и радоваться, видя, как дети во всей полноте раскрывают свой потенциал. Стоимость воспитания детей по стандарту будущего общества – особенно в раннем возрасте и в школе – слишком велика, чтобы перекладывать эти расходы на родителей, тем более ставя это в зависимость от их текущего финансового положения.

Как обычно, вопрос в том, кто будет платить. Бюджетные калькуляции, по-видимому, часто исходят из предположения, что уход за ребенком – это роскошь и подарок женщине, поэтому на него не следует направлять налоговые доллары из других, как считается, более важных статей. Из-за такого подхода вычисления сводятся к тому, как из остатков выжать какие-то деньги для минимального числа семей. The Brookings Institution недавно предложила даже брать средства из налогового кредита на детей![187] При таком сценарии уход будет обеспечен половине американских детей – это слишком мало. Некоторые политики предлагают заглянуть в кошельки миллиардеров, что меня вполне устраивает. Еще я думаю, что наши власти предержащие во имя этой жизнеутверждающей цели вполне могут обойтись без пары военных игрушек.

Но если посмотреть на этот анализ сквозь призму гендерной экономики, станет ясно, что доступный и качественный уход за детьми окупает себя сам. По оценкам Brookings, для половины детей в Америке он будет стоить сорок два миллиарда долларов США, следовательно, общие расходы составят восемьдесят четыре миллиарда. Кристин Лагард, директор-распорядитель Международного валютного фонда, считает, что ВВП США вырос бы на пять процентов, если бы доля работающих женщин и мужчин сравнялась[188]. Сейчас он составляет около двадцати триллионов долларов, то есть речь идет о триллионе. Налоговая выручка с этого триллиона долларов составила бы двести семьдесят один миллиард долларов – в три с лишним раза больше, чем расходы на всеобщую систему ухода за маленькими детьми. Более осторожные оценки предполагают восстановление доли женщин среди работающих всего на треть от ее недавнего сокращения – это девяносто три миллиарда долларов США налоговых прибылей. Таким образом, увеличения налоговой выручки, полученного благодаря работающим матерям, хватит на обеспечение ухода за детьми в любом случае.

Женщины сейчас платят значительную долю налогов, собираемых правительством США. Считать важную для них услугу расточительством неприемлемо: женщины такие же граждане и налогоплательщики, и они имеют право на заботу со стороны своего государства.

Приоритетом для любой экономики является удовлетворение материальных потребностей своих членов и поддержка воспроизводства вида. Экономика, которая неспособна выполнять эти задачи, неудачна, как бы хорошо ни шли дела на фондовом рынке. Этика женской экономики заключается в особом внимании к этим целям и в бережном использовании ресурсов – и человеческих, и нашей планеты – во имя будущего. Это те ценности, которые приносят женщины, и мы должны пригласить их за стол переговоров.

«Врожденная разница между мужским и женским мозгом объясняет, почему мужчины лучше разбираются в картах!» – кричал заголовок британской The Independent в декабре 2013 года[189]. В основе статьи лежало исследование Пенсильванского университета. Авторы делали вывод, что женский коннектом – структура связей в мозге, которая формируется благодаря обучению и опыту, – отличается от мужского. Соединения в мозге женщины – говорилось в исследовании – проходят внутри полушарий от одной боковой стороны к другой, в мозге мужчины – от передней части к задней. За месяц на эту тему было опубликовано восемьдесят семь статей в мейнстримной прессе и тысячи постов и комментариев в блогах. Сами результаты быстро стали приводить как научное доказательство биологической предопределенности традиционных гендерных ролей, главным образом потому, что женский мозг менее совершенен[190].

В сентябре 2016 года лондонскому Музею науки пришлось изменить экспозицию с прибором под названием «сексометр», на котором посетителям предлагалось набирать «мозговые пункты». Циферблат переходил от розового к голубому. В «Твиттере» и научном сообществе такая расцветка вызвала взрыв возмущения. «Стереотипный взгляд на “зашитую” связь между полом и гендером ошибочен и потенциально вреден, поскольку подразумевает, что это, так или иначе, “естественный порядок вещей”», – негодовал один нейробиолог. Кураторы музея поспешно убрали аппарат и заявили, что это была шутка и вообще сложно поспеть за научными достижениям[191].

В августе 2017 года сотрудник Google по имени Джеймс Дамор разослал коллегам сообщение, в котором утверждал, что женщин не следует нанимать в технические компании, потому что, «по научным данным», их разум биологически не приспособлен для этой работы. После того как новость об этом возмутительном поступке взорвала социальные сети, его уволили, но он обжаловал это решение в суде и заявил, что это произвол и Google дискриминирует его за «нестандартные политические взгляды»[192]. Однако Дамора быстро оценили на Breitbart, и он быстро стал для альтернативных правых образцом для подражания[193].

Полвека назад отдельные ученые все еще пытались доказывать разницу между мозгом черных и белых, но из-за научных данных и растущего осуждения расизма им пришлось отступить. Их заставили замолчать, отвергли и отбросили в темный угол истории науки. Серьезные журналы перестали принимать статьи такого рода, и даже популярные СМИ в конце концов прекратили распространять эти ядовитые взгляды. Однако такой же атаке сейчас подвергаются женщины, и она только нарастает и ширится.

Представьте себе ситуацию: сотрудник Google рассылает сообщение о том, что представителей национальных меньшинств – особенно черных – не следует брать на работу в технические фирмы, так как они биологически непригодны. Или в Музее науки в Лондоне открывают экспозицию с намеком, что у мусульман другие мозги, а потом приносят извинения за ошибку и говорят, что просто пошутили. Или одна из ведущих газет печатает хвалебную статью о том, что, по данным исследований, «геи более интуитивны, чем гетеросексуалы».

Пугает? И правильно. Только вот риторика ненависти в отношении женского мозга почему-то не считается оскорбительной. Ученые-мужчины веками пытались отыскать физические особенности, которые доказывали бы наличие межполовых различий в строении мозга, но все эти попытки ни к чему не привели. По большому счету, мозг в этом отношении больше напоминает печень или глазное яблоко, а не яички и яичники – он просто не отражает пол человека так, как некоторым хотелось бы считать[194].

Тем не менее общественность прямо-таки жаждет доказательств не только того, что женщины и мужчины от рождения отличаются – но и того, что женщины хуже. Любое такое высказывание распространяется по социальным сетям как лесной пожар. Работы, демонстрирующие, что мозг и когнитивные способности человека, в сущности, совершенно не зависят от гендера, намного более многочисленны и лучшего качества, но они редко затрагивают общественное сознание даже поверхностно. Дело в том, что СМИ предпочитают публиковать под видом легкого развлечения более броские факты и распространять женоненавистнические результаты.

Из-за этого феномена нейробиология сейчас переживает кризис. Ученые видят, что их результатами пользуются непорядочные люди в порочных целях, например для подкрепления призывов разделить государственные школы по половому признаку или не пускать девочек на уроки естествознания и математики под тем предлогом, что они все равно «ничего не понимают»[195]. Однако положить конец этому заблуждению – задача не ученых, а общества. Чтобы этого добиться, мы можем сократить злоупотребление научной информацией, громко указывая на бесстыдный фанатизм каждый раз, когда его замечаем.

Недопустимое поведение сейчас очень любят описывать мягким термином «неосознанная предвзятость». Наш мозг действительно способен выдавать молниеносные оценки, которые могут приводить к предвзятым выводам о других людях. Мы этому обучаемся, потому что погружены в культуру, которую пронизывают предрассудки. Но фанатичная предвзятость – совсем другое дело: она намеренная, сознательная и часто проявляется в словах и поступках. Фанатики отвергают, отказываются принимать, переиначивают новую информацию, которая противоречит их убеждениям и мешает подпитывать свою ненависть. Именно этим занимался Джеймс Дамор: он использовал науку как оружие, чтобы ввести в культуру еще один дискриминирующий мем, который будет потом порождать неосознанную предвзятость.

Дамор также делал нормой худшие побуждения Кремниевой долины и подталкивал на авансцену других фанатиков. Когда об инциденте сообщили в прессе, среди сотрудников Google и других технологических компаний вроде Uber и Apple были проведены быстрые ориентировочные опросы. Оказалось, что Дамора поддерживают больше половины и произошедшее только укрепило их взгляды. Так можно ли назвать позицию этой братии «неосознанной предвзятостью»? Нет, нельзя. Выраженные убеждения никак нельзя назвать «неосознанными», а то, что показали эти опросы, – это предвзятость, простая, недвусмысленная и фанатичная[196].

Что бы вы почувствовали в тот момент на месте женщин в технологических компаниях? Какие ощущения вызвало бы безудержное презрение, которое проявляют ваши коллеги мужского пола? И как все это сказалось бы на вашей карьере?

Нейробиология отвечает на эти вопросы. Какой бы способной ни была женщина на момент приема на работу, ее результативность падает, когда она сталкивается с агрессивными проявлениями предрассудков. Из-за господствующих стереотипов ей приходится прилагать интеллектуальные усилия, чтобы сопротивляться принижению, и отвлекать «мозговые ресурсы» от текущей задачи. Находясь в такой неблагоприятной обстановке изо дня в день, она будет стабильно давать не такие хорошие результаты, как могла бы. Этот феномен, известный как «угроза подтверждения стереотипа», – одно из самых убедительных открытий в социологии. Важно отметить, что наиболее уязвимы самые способные женщины, так как они больше вложились в свою работу. Они не станут скатываться в ненависть к себе и не будут наращивать толстую кожу, а просто упакуют чемоданы и займутся чем-то совершенно другим, а из области, где женщин и так очень мало, уйдет еще одна звезда[197].

Розово-голубая экспозиция в Лондоне тоже оказывает стойкое негативное воздействие. Проявления гендерных стереотипов в общественном пространстве «заряжают» людей для выражения предвзятости и подталкивают их принимать дискриминирующие решения на работе[198]. Музей науки как раз для того и нужен, чтобы «поспевать за научными достижениями» и достоверно передавать новые знания обществу, а не подпитывать невежественные предрассудки, из-за которых людям становится хуже на работе и в учебе. Мы должны требовать, чтобы такого рода учреждения относились к женщинам с тем же вниманием, что и к меньшинствам, и прилагали те же усилия, чтобы сообщать научные данные по этой теме с той же тщательностью и точностью, как и по любой другой.

Вредные сообщения доносят до еще более широкой публики средства массовой информации. Отдел Пенсильванского университета по связям с общественностью вставил фразу о понимании карт в пресс-релиз, хотя в исследовании не было ни одного доказательства в пользу этого утверждения. Это, несомненно, было сделано для того, чтобы повысить привлекательность исследования для СМИ, – в итоге Independent напечатал соответствующий заголовок заглавными буквами. В интервью одна из авторов заявила, что эта работа объясняет, почему мужчины и женщины лучше в разных профессиях, но это вообще никак не подтверждается ее результатами. Ученые должны проявлять особенную осторожность, потому что, если история о различиях мозга попадает в популярные СМИ, это приводит к закреплению стереотипов. В данном случае журналисты добавили следующие пункты, ни одного из которых не было ни в исследовании, ни в пресс-релизе, ни в интервью авторов: 1) женщины более способны к многозадачности; 2) мужчины рациональны, а женщины эмоциональны; 3) женщины «запрограммированы» делать работу по дому, а мужчины – нет; и 4) гендерные различия основаны на биологии.

Комментируя эти сообщения прессы, некоторые читатели запустили онлайн-дискуссию, которая пошла в особенно негативном ключе. Пользователи писали, в частности, что многозадачность у женщин – это на самом деле рассеянное внимание, которое ведет к плохой результативности. «Короче говоря, женщины просто не умеют сосредоточиться на текущей работе. Многозадачностью часто прикрывают полную неспособность довести хоть что-нибудь до конца», – говорил один автор[199]. Сторонники идеи мужского превосходства явно переходили к защите: они писали, что женщины никогда не получали Нобелевскую премию и не выигрывали шахматных турниров. Шквал критики прокатился по всему миру: «В реальности мужчины результативнее женщин во всех областях без исключения, особенно в Индии, и это несмотря на то, что женщинам дают массу льгот и послаблений… Так что мужчины лучше хоть в однозадачности, хоть в многозадачности[200]2. Группа ученых из Университетского колледжа Лондона проследила реакцию на исследование Пенсильванского университета и пришла к выводу, что общественность не интересовало фактическое содержание статьи: люди хватались за саму возможность предъявить доказательство, что женщины и мужчины не равны друг другу[201]. В конце этого анализа было предупреждение, очень хорошо знакомое специалистам по биологии мозга: «Нейробиология межполовых различий не просто отражает, но и способна активно формировать гендерные нормы современного общества»[202].

При этом нам хорошо бы осознать, что любые новые теории требуют доказательств и могут быть опровергнуты. Научные методы приходят и уходят. Тридцать лет назад, например, в нейробиологии существовала теория, что женщины и мужчины функционируют по-разному, потому что мальчиков в утробе матери омывает тестостерон из собственных развивающихся яичек, это влияет на их мозг и порождает особенности, которые после этого невозможно изменить: младенец наполняется всевозможными стереотипными предпочтениями и склонностями и попадает в колею, из которой не выйдет до самой смерти. Когда эта теория только появилась, ей предстояло для своего подтверждения пройти долгий путь, чтобы соединить точки между наличием гормона с изменением мозга, а оттуда к различиям в мыслях и поведении. Конечно, эти взаимосвязи так и не были обнаружены: не всякие броские научные заявления, о которых вы читаете в газетах, подтверждаются при последующей проверке[203]. Эта теория не была доказана, но она по-прежнему продолжает дрейфовать в поп-культуре, потому что ее запустили туда люди вроде Джеймса Дамора.

Многие обнаруженные учеными гендерные различия оказываются тривиальными, но ради публикации их преподносят как «статистически значимые». Однако статистически значимый результат и результат, который имеет значение в повседневной жизни, – не одно и то же. В частности, Роберт Пломин, профессор поведенческой генетики в Королевском колледже Лондона, замечает: «Если нанести на график оценки за речевые навыки у мальчиков и девочек, получатся два множества, которые накладываются друг на друга настолько, что показать различия между ними получится только самым тонким карандашом. Тем не менее люди игнорируют колоссальное сходство между мальчиками и девочками и раздувают крохотные различия между ними»[204].

Иногда выборка недостаточно велика, чтобы обосновать утверждение. Первая статья, в которой утверждалось, что по биологическим причинам мальчики способнее к математике, вышла в США в 1980-х годах. Камилла Бенбоу и Джулиан Стенли опубликовали две работы, в которых были проанализированы баллы пятидесяти тысяч тринадцатилетних подростков за математическую часть школьного теста SAT. Данные за десять лет по одному тесту в одной стране мира авторы экстраполировали на весь человеческий вид. На первый взгляд, выборка была большая, но недостаточная, чтобы заявлять о биологических различиях[205].

В 1990 году – спустя всего десять лет – Дженет Хайд, Элизабет Феннема и Сьюзан Ламон провели метаанализ ста исследований результатов девочек и мальчиков в математике и не обнаружили гендерных различий: более того, в целом девочки проявили себя лучше, хотя отрыв был мизерный. Однако в старших классах мальчики начинали выходить вперед в решении сложных математических задач. К 1995 году причина этого явления была найдена: девочки не ходили на продвинутые курсы по математике, химии и физике. В течение следующего десятилетия расширенную математику оба пола стали выбирать с одинаковой частотой, и к 2000 году анализ более чем семи миллионов оценок по математическим тестам показал, что разрыв, обнаруженный Бенбоу и Стенли, исчез. Если бы в основе лежали некие врожденные биологические различия, изменения со временем не произошло бы[206].

Одно из самых интересных исследований, доказывающих ложность мема «девочки ничего не смыслят в математике», вышло в журнале Science в 2008 году. Как было показано, результаты женщин в математических тестах колеблются в зависимости от глобального индекса гендерного разрыва Международного экономического форума[207]. Там, где гендерное равенство высокое, женская результативность в математике тоже высокая, там, где оно низкое, женщины набирают меньше баллов[208]. Это говорит о том, что эффект гендерных практик настолько силен, что влияет на успешность прохождения теста, а раз имеются такого рода системные вариации, причиной не могут быть биологические различия.

Среди всех доказательств математического гендерного разрыва дольше всех продержались различия в пространственном мышлении. Однако в 2007 году Цзин Фэн научно доказала, что после всего десяти часов обучения с помощью компьютерной игры девочки начинают ориентироваться не хуже мальчиков. Сегодня в начальной школе этот разрыв вообще не проявляется – вероятно, благодаря раннему знакомству с играми, телефонами и планшетами[209]. Это изменение опыта перекрыло то, что когда-то считалось биологическим различием между полами.

В 1990-х годах математики показали, что в верхних процентилях математических достижений (и других успехов, например в шахматах) гендерный разрыв был связан не с реальными различиями в результативности, а с тем, что пул мужчин просто больше[210]. Учитывая эти открытия, больше невозможно заявлять о биологическом превосходстве мужчин как причине того, что их больше среди ведущих ученых, шахматистов и нобелевских лауреатов.

Однако даже с накоплением исследований, опровергающих биологический разрыв в математике, популярные СМИ продолжали продвигать теорию, что мужская психология якобы глубоко отличается от женской. В связи с этим в 2005 году Дженет Хайд выдвинула «гипотезу гендерных сходств», согласно которой оба пола одинаковы по большинству психологических переменных, включая когнитивные способности[211]. Свое предположение она подкрепила мощным метаанализом исследований гендерных различий в темпераменте, предпочтениях, привычках и многих других аспектах личности и способностей. Как оказалось, женщины и мужчины в целом скорее похожи, чем отличаются, хотя на популяционном уровне есть ряд различий. На индивидуальном уровне и в небольших группах – предупреждала Хайд – эти различия предсказать невозможно, так как существует слишком большая вариабельность, которой нельзя пренебречь. Нельзя ожидать, что все женщины шьют, а все мужчины смотрят футбол, потому что есть мужчины, которые шьют, и женщины, которым нравится эта игра.

Чтобы объяснить все эти сходства и различия, возникла новая теория мозга. Теперь мы знаем, что люди учатся думать благодаря появлению в головном мозге синапсов – связей между разными его частями. Новорожденному, чтобы функционировать как взрослому, предстоит создать их сотни миллиардов. При рождении у него есть для этого только шесть тысяч генов, чего хватит всего на десять процентов соединений; остальные возникают благодаря опыту и обучению. Каждую секунду нашей собственной, индивидуальной жизни мы впитываем информацию и строим синапсы. Наш коннектом растет, меняет конфигурацию по мере того, как мы чему-то учимся и что-то забываем. Исследования показали, что он приобретает, а затем теряет картографические данные, навыки жонглирования и мастерство игры на фортепиано. Многие из нас разучились говорить на языке, которым, как нам когда-то казалось, мы владели. По мере накопления этих уроков и потерь паттерны связей в коннектоме каждого человека становятся неповторимыми, как отпечатки пальцев или снежинка[212].

Культура обычно учит мальчиков и девочек разным вещам, поэтому на популяционном уровне систематические различия в их знаниях – как те, что наблюдала Хайд, – ожидаемы. Из-за этого коннектомы у них действительно могут иметь разные паттерны. Тем не менее пока это точно не известно. В настоящее время во всем мире ученые занимаются картированием вариаций человеческого коннектома, во многом аналогично проекту тридцатилетней давности, посвященному геному человека. Национальные институты здравоохранения США вложили тридцать миллионов долларов в пятилетний проект «Коннектом человека», а на международном уровне в настоящее время собирают сканы мозга сотен людей и животных в рамках программы Developing Human Connectome Project[213]. Чтобы сказать наверняка, отличаются ли мужской и женский коннектомы, придется набраться терпения и дать ученым сделать свою работу. Таким образом, исследование Пенсильванского университета в общем и целом можно считать просто пробным шаром.

В течение всей истории женщин не подпускали к образовательным учреждениям. Когда в Древнем мире распространялось письмо, мужские элиты скрывали это умение как от женщин, так и от других «низших» групп. На протяжении тысяч лет грамотная женщина была редкостью. Лишь в девятнадцатом веке женщины в развитых странах добились разрешения получать то же образование, что и мужчины, а в Африке эта долгая битва продолжается до сих пор. В других регионах мира девушки пробивают себе путь к образованию выше среднего уровня – попутно сильно стимулируя экономику своих стран. Однако тенденция получать образование не приводит к тому, что женщины начинают работать. Верно обратное: появление работы для женщин подстегивает их получать образование.

Блестящий пример этого явления – Латинская Америка и страны Карибского бассейна. На рис. 23 показано изменение числа женщин, поступающих в высшие учебные заведения в этом регионе с 1970 года, а также их доли среди работающих и ВВП. График иллюстрирует взаимосвязь между ростом числа трудоустроенных женщин и распространением высшего образования. Поскольку теперь латиноамериканкам доступно больше рабочих мест и эти места лучшего качества, девушки и их семьи инвестируют в образование, чтобы изменить свое будущее.

Доля женщин среди работающих и поступающих в вузы по сравнению с ВВП в Латинской Америке и странах Карибского бассейна, 1970–2016 гг.

Рис. 23. На графике выше светло-серые линии показывают процент поступивших в вузы среди женского населения Латинской Америки и стран Карибского бассейна с 1970 по 2016 год. Черной линией обозначена доля женщин среди работающих: линия тренда хорошо соответствует уровню поступления в образовательные учреждения. Как и на мировом уровне, ВВП также растет вместе с женским образованием и трудоустройством. Падение ВВП в последние несколько лет связано с политической нестабильностью, особенно в Венесуэле.

Источник: база данных Всемирного банка, доступ 17 июля 2018 г.

Во всех западных странах женщины обогнали мужчин по доле поступающих в высшие учебные заведения и чаще их оканчивают. Они лучше учатся и чаще идут на последипломные программы обучения (рис. 24)[214]. Однако когда данные о превосходстве женщин в высшем образовании предъявляют сторонникам идеи о том, что у женщин хуже мозги, они это отвергают и заявляют, что женщины просто изучают «неправильные» предметы и их достижения не имеют значения. «Правильные» предметы, с их точки зрения, – это цифровые технологии, инженерия, математика, естественные науки и бизнес. Эти люди заявляют, что такие дисциплины – самые сложные, и поэтому женщины бояться их изучать.

Поступление женщин в вузы, 1970–2016 гг.

Рис. 24. На графике выше горизонтальной черной линией отмечен уровень равенства с мужчинами. Страны с высоким доходом у женщин прошли эту отметку примерно в 1990 году, мир в целом – примерно в 2000 году. Нижняя линия соответствует Африке южнее Сахары. Это единственный регион, где женщины сегодня не поступают в вузы на уровне, равном или превышающем мужской.

Источник: база данных Всемирного банка, доступ 17 июля 2018 г.

Давайте посмотрим, где женщины получают образование (рис. 25). Они действительно в два раза реже мужчин выбирают информационно-коммуникационные технологии (ICT), однако на этих направлениях учится менее пяти процентов общего числа студентов. Разница между 6,5 процента у мужчин и 3,2 процента у женщин недостаточно существенна, чтобы делать из нее проблему. Мужчины и правда преобладают в этой области, но в целом почти никто не получает степень по этим специальностям.

Специальности недавних выпускников вузов, 2017 г.

Рис. 25. Эти числа отражают суммарные показатели всех стран, для которых имеются данные, без поправки на население. В столбце «Процент общего числа студентов» данные приводятся с учетом большего пула женщин. Я выделила информационно-коммуникационные технологии: как видите, эта область очень мала, поэтому различия между долей поступающих мужчин и женщин несущественны с точки зрения абсолютных чисел.

Источник: Всемирный экономический форум, The Global Gender Gap Report, 2017.

Бытует стереотип, что женщины изучают «легкие предметы», например свободные искусства[215]. Это правда, женщины действительно выбирают гуманитарные дисциплины, образование и науки об обществе чаще мужчин, однако они чаще специализируются и в бизнесе. Программы образования в этой сфере обгоняют гуманитарные науки по числу студентов женского пола в три раза, хотя сорок лет назад в них господствовали мужчины. Там по-прежнему большой конкурс и много точных предметов, но женщин это, видимо, не пугает. Те, кто пытается продвигать этот стереотип, просто не сделали домашнюю работу: они думают, что женщины не занимаются бизнесом, потому что они слишком заняты искусствами.

Чтобы разобраться, как возникает этот паттерн, давайте сосредоточимся на американских данных: они более подробны, уходят дальше в прошлое и при этом демонстрируют те же тенденции, что и в других странах (рис. 26). С начала 1970-х годов женщины поступают в высшие учебные заведения не меньше мужчин: вероятно, их к этому подтолкнули трудовые реформы второй волны. Это число росло в течение двадцати пяти лет, пока оканчивали вузы дочери движения 1970-х, а потом прирост снова сделал скачок – результат акцента женщин на карьере в 1990-х годах и влияния работающих матерей.

Число получивших степень бакалавра в вузах США с 1950 по 2015 г., половое распределение

Доля населения США, имеющая как минимум четыре года образования в колледже, с 1940 по 2017 г., половое распределение

Рис. 26. На верхнем графике пунктиром показано число мужчин, получивших в США степень бакалавра со времен Второй мировой войны. С 1970 года до примерно 2001 года рост не наблюдается. Число степеней, полученных женщинами, показано сплошной линией и стабильно растет примерно c 1983 года. Чтобы изменить всю популяцию, при таких тенденциях потребуется много времени, но, как показывает следующий график, уже пару лет взрослые женщины в Соединенных Штатах чаще имеют образование на уровне колледжа, чем взрослые мужчины.

Источник: Национальный центр образовательной статистики США, https://www.statista.corn/statistics/185157/number-of-bachelor-degrees-by-gender-sinсe1950.

Рост числа абитуриенток оказывал давление на американские университеты. Критерии поступления направлены на то, чтобы взять на ограниченное число мест лучших учеников, и то, что женщин среди студентов больше, свидетельствует о том, что они лучше соответствуют требованиям. В конце 1990-х годов частные вузы в США для сохранения гендерного баланса начали применять в отношении юношей более низкие требования[216]. Со временем это привело к тому, что девушкам стало сложнее в них поступить, даже если учились они лучше. Но даже несмотря на целенаправленное усложнение условий поступления, женщины сегодня составляют пятьдесят семь процентов общего числа студентов. В целом женщины в США – не только молодые – имеют высшее образование немного чаще, чем мужчины, и то же самое верно для всех стран «Большой семерки».

Когда студенток в колледжах стало больше, чем студентов, это вызвало большое возмущение. В книге The War Against Boys: How Misguided Feminism Is Harming Our Young Men Кристина Хофф Соммерс пишет, что от мальчиков не надо требовать сидеть смирно и быть внимательными на уроке, так как этот способ преподавания их дискриминирует[217]. Довольно странный аргумент: ведь работники образования десятилетиями утверждали, что мальчики чаще девочек поступают в колледж просто потому, что они умнее и лучше учатся.

Настоящее объяснение более низкого числа юношей в колледже заключается в том, что им просто не нужно подтверждать свой уровень так, как женщинам, чтобы занять ту же должность. Исследование ста двадцати двух миллионов профессиональных профилей в североамериканских странах показало, что женщинам – инженерам по программному обеспечению для трудоустройства требовалась степень магистра там, где мужчине было достаточно степени бакалавра[218]. Мужчины быстрее делали карьеру, больше зарабатывали и монополизировали руководящие должности, даже если были менее образованны[219].

Все эти тренды говорят о том, что более низкий статус женщин на работе не является следствием того, что они не так умны, хуже мотивированы и им не хватает дисциплины. А какие предметы они изучали? По данным экономиста Клаудии Голдин из Гарварда, с 1970 года предпочтения женщин резко изменились в сторону большей ориентации на карьеру[220]. Общие тенденции в сфере изучаемых дисциплин показаны на рис. 27. Эти данные отражают интересы студентов в целом, однако движущей силой здесь является увеличение среди них числа студенток: растут специализации их выбора, а если линия плоская – значит, эта область их не привлекает. Большинство студентов выбирали бизнес, затем следовали науки о здоровье. Информационно-коммуникационные технологии и инженерия большую часть времени за последние полвека были относительно непривлекательны для всех студентов.

Число получивших степень бакалавра в США с 1970 по 2016 г., некоторые специальности

Рис. 27. Обратите внимание, что график показывает интересы студентов обоих полов, однако приток женщин влияет на эти тенденции в большей степени. Две области с наибольшим приростом их привлекают, остальные менее привлекательны.

Источник: Национальный центр образовательной статистики США.

По последним данным, представленным Министерством образования США, гендерная разбивка выглядит следующим образом (рис. 28): пятьдесят один процент общего числа студентов изучает специальности, не входящие в группу STEM (естественные науки, технология, инженерия и математика), то есть различные предметы от географии и экономики до лесного хозяйства и искусств. Сегодня мужчины почти отсутствуют в специальностях, связанных со здравоохранением (сюда входят врачи и ветеринары, а также медсестры и логопеды). Девушек и юношей примерно поровну в бизнесе, довольно близки к равенству математика и статистика. Самое большое гендерное различие наблюдается в инженерии и информационно-коммуникационных технологиях.

Число получивших степень бакалавра в США в 2015 г., распределение по специальностям

Рис. 28. Таблица показывает соотношение полов в специальностях, входящих в группу STEM (естественные науки, технологии, инженерия и математика), в Соединенных Штатах в 2015 году. Как видно, самые большие различия наблюдаются в медицине и биологии, а также в информационно-коммуникационных технологиях и инженерии. Обратите внимание, что около шестидесяти процентов студентов других специализаций – женщины: сюда входит очень широкий спектр тем, включая экономику.

Источник: Национальный центр образовательной статистики США.

Женщины вовсе не трусы, которые «боятся естественных наук», как утверждают приверженцы гендерных различий в мозге. Они смело идут в те области, где доминируют мужчины. Сегодня в США женщины составляют пятьдесят процентов всех студентов-медиков, тогда как в 1965 году в этой специальности их было менее десяти процентов. Они стали уверенным большинством в биологических науках. Если взять естественные науки в целом, женщины получают более пятидесяти процентов докторских степеней[221]. Что интересно, медико-биологические науки почему-то вдруг перестали включать в группу STEM.

Завоевать право учиться медицине было непросто. Когда женщины начали давить на барьеры, поставленные у них на пути, они столкнулись с яростным сопротивлением и были загнаны в отдельные учебные заведения. В 1869 году декану Пенсильванского женского медицинского колледжа удалось убедить университетскую клинику разрешить ее студенткам посещать клинические наблюдения. Пошли слухи, и сотни студентов-медиков решили выразить свое негодование. «Выстроившись в ряд, эти галантные джентльмены напали на юных леди, когда те выходили [из дверей]. Они осыпали их дерзкими и оскорбительными словами, а потом последовали на улицу, где к ним присоединилась целая банда, которая долгой практикой отточила мастерство хамства… Целый час в дам летели снаряды из бумаги, фольги, комков табака и прочего, а некоторые мужчины портили им одежду табачными плевками»[222].

Все больше примеров похожего поведения появляется сегодня в информационно-коммуникационных технологиях и инженерии. По данным проекта The Elephant in the Valley, изучавшего женщин, занимающих старшие должности в технологических компаниях, восемьдесят семь процентов из них сталкивались с принижающими репликами коллег-мужчин, восемьдесят четыре процента – с тем, что коллеги или клиенты не смотрят им в глаза, восемьдесят четыре процента слышали, что они слишком агрессивны (сорок два процента неоднократно), и девяносто процентов наблюдали проявления сексизма на выездных отраслевых мероприятиях. Кроме того, пятьдесят девять процентов ощущали, что у них меньше возможностей, чем у мужчин, а сорок семь процентов получали задачи низкого уровня, которые мужчинам не давали. Однако наибольший шок вызывает то, что шестьдесят процентов опрошенных сталкивались с нежелательным ухаживанием (пятьдесят процентов – не один раз), причем в шестидесяти пяти процентах случаев оно исходило от собственного начальника[223].

Недавнее исследование Pew также подтверждает, что женщины, которые работают по профессиям из группы STEM в окружении сослуживцев-мужчин, значительно чаще становятся жертвами сексуальных домогательств, публичного принижения и половой дискриминации[224]. По данным Всемирного экономического форума, половина девушек, приходящих в индустрию информационно-коммуникационных технологий, к двенадцатому году увольняется – это в два раза чаще, чем в других отраслях. Среднее пребывание в должности составляет всего семь лет.

Представляется маловероятным, что девушки и их родители при выборе специальности с учетом возможных последствий сочтут технологии и инженерию привлекательными. Для них это означает повышенные стартовые инвестиции, пожизненные издержки от неиспользованных возможностей, неприемлемо короткий период отдачи и высокий риск, что решение себя не оправдает. Ожидающие женщину условия работы делают эти специальности экономически нецелесообразными, даже если в краткосрочной перспективе там больше платят.

Поэтому молодые женщины идут по другому пути. В США крупнейший работодатель – здравоохранение (на 2018 год там было больше рабочих мест, чем в технологическом секторе), и, по прогнозам, в следующее десятилетие там появится больше новых мест, чем в любой другой отрасли. Трудоустройство в здравоохранении гораздо надежнее, чем в сфере технологий. Производство сейчас переживает спад[225]. Более того, важнейшие и самые прибыльные технологические прорывы зачастую происходят не в информатике и инженерии, а в биологии и медико-биологических науках, где женщины составляют большинство. Как-то не очень похоже, что они плохо разбираются в математике, боятся естественных наук, неспособны к инновациям или страдают от неуверенности в себе. Они не только готовы помочь своим странам развиваться и окружать сограждан заботой, но и с мозгами у них все в порядке.

Весной 2018 года правительство Великобритании сделало небывалую вещь: оно обязало все организации, в которых работает более двухсот пятидесяти сотрудников, выложить в интернет информацию о показателях гендерного разрыва. Когда данные были опубликованы, разразился громкий скандал: все увидели последовательное неравенство, охватывающее около пятнадцати миллионов человек. Гендерный разрыв в оплате труда – иногда огромный – был в очень разных компаниях и отраслях, при этом женщины оказались почти полностью исключены из верхнего квартиля – самых высокооплачиваемых должностей.

«То, что в финансовых кругах Сити существуют колоссальные диспропорции в оплате труда, – не новость. Этот сайт шокирует тем, что он, как на рентгеновском снимке, показывает устройство различных организаций – от университетов до мясокомбинатов, от министерств до модных магазинов, от очистных сооружений до отелей Ritz, – писала в The Guardian Амелия Джентльмен. – С компаний сорвали одежду… и их отношение к женщинам обнажилось с неудобной очевидностью»[226].

Самыми большими нарушителями оказались банки и авиалинии. В случае последних мужчины водили самолеты и получали хорошие деньги, а женщины подавали напитки за довольно скверную плату. Например, девяносто четыре процента пилотов EasyJet были мужчинами и получали в среднем девяносто две тысячи четыреста фунтов (около ста двадцати одной тысячи долларов США). Среди бортпроводников шестьдесят девять процентов составляли женщины, и зарплата у них в среднем была двадцать четыре тысячи восемьсот фунтов (около тридцати двух тысяч долларов). Похоже, авиакомпании считали подобную разницу вполне естественной, хотя дело было в стереотипных гендерных ролях 1950-х годов, похожих на избитые шутки для магнитов на холодильник. Поставив цель к 2020 году довести долю женщин-пилотов до двадцати процентов, они явно ожидали, что все впечатлятся такой смелостью. Они что, спали в кабине пилота со времен Закона 1970 года о равной оплате труда?[227]

Представители корпораций, казалось, поголовно не осознавали, что британки обогнали мужчин в широком спектре квалификаций. Так, управляющий партнер Deloitte по привлечению талантов (гендерный разрыв в оплате труда там составил сорок три процента) жаловалась, что компания таких масштабов не в состоянии в одночасье добиться прогресса. «Что касается нас, невозможно наколдовать где-то руководительниц и влить их в организацию. Мы должны заботиться, чтобы возможность расти была у наших женщин, – заявила она. – Я часто повторяю, что это займет лет десять»[228]. У Deloitte уже было пятьдесят лет, чтобы создать равные условия игры – и они хотят еще десять? Может, им лучше «наколдовать» кого-нибудь другого для управления талантами?

В Великобритании женщины как минимум не одно десятилетие получают образование на равных с мужчинами. В настоящее время в высшем образовании их больше уже на тридцать один процент – и это вовсе не новости первой свежести. Британки, как и американки, занимают больше мест в университетах, лучше учатся, чаще доводят обучение до конца и чаще идут на последипломные программы. И несмотря на эти многочисленные плюсы в резюме, государство, пресса и компании упорно намекают, что женщинам, чтобы получить серьезную работу, нужно лучше подготовиться.

Если женщины в целом более подготовлены, но их не продвигают, значит, наверняка имеет место и широко распространена последовательная дискриминация по половому признаку – иначе эти факты не согласуются. Так где же судебные иски? Журналисты BBC проанализировали статистику судов по трудовым спорам, ожидая увидеть массу процессов о равной оплате труда, но с удивлением обнаружили, что с 2010 года не было рассмотрено ни одного дела по этому вопросу[229]. Ноль.

В западных странах законы о равной оплате труда действуют с 1970-х годов. У работодателей было предостаточно времени, чтобы начать их соблюдать, но равенство не было достигнуто нигде. Сегодня аналитики указывают на три причины сохранения различий: «штраф за материнство», кластеризация в отраслях, где доминируют женщины, а также отсутствие карьерного роста. Большинство экспертов, менеджеров по персоналу и чиновников смотрят только на большие данные и пытаются угадать стоящую за этими числами причину, исходя из собственных предрассудков. В результате все сводится к обвинению самих женщин в том, что они заводят детей, работают не там, где надо, и недостаточно хорошо стараются. В этой главе я предложу свое объяснение и проиллюстрирую его на примере Великобритании, где законы о равной оплате труда стали беззубыми еще на этапе проекта, и Соединенных Штатов, где система правоприменения оказалась слишком эффективной и за это была обезврежена захватившими суды реакционерами. Правительствам не хватает воли во всех странах Запада, и из-за этого гендерный разрыв в оплате никуда не исчезает.

В Великобритании все началось с первых в стране законов о равенстве. Принцип равной оплаты для женщин содержался в Римском договоре 1957 года – основополагающем документе Европейского союза. На тот момент у лидеров Великобритании не было настроения заниматься гендерным равенством, да и страна в любом случае не входила в ЕС. В начале 1960-х годов британские профсоюзы приняли на эту тему ряд резолюций, но ни их руководство, ни правительство не предприняло конкретных шагов к реальному выравниванию зарплат. В этой истории чиновников заставила действовать забастовка швей-мотористок на заводе Ford в Дагенеме в 1968 году. Опрос в том году действительно показал, что три четверти британских граждан поддерживают равную плату за равный труд. Но более вероятным стимулом для британских чиновников стало то, что к тому времени правительство уже хотело вступить в ЕС, а зарплатное равенство было одним из условий для всех государств-членов. Итак, в 1973 году Закон о равной оплате труда 1970 года подкрепил заявку на вступление в ЕС – и это был не последний раз, когда европейские чиновники принуждали британцев к более либеральным гендерным порядкам.

Закон представлял собой всего десять страниц текста, но при этом содержал положение, которое следующие пятьдесят лет держало равенство за горло: запрет на разное отношение к полам[230]. Люди, которые составляли законопроект, тем самым защищали себя от гнева мужской части населения и заботились о собственных интересах. С виду правило звучит разумно и справедливо, однако оно не учитывает ни уже существующего неравенства между мужчинами и женщинами, ни того, что долгая дискриминация привела к накоплению огромного количества мужских преимуществ, ни того, что женщины страдают в результате отношений, глубоко укоренившихся в структуре общества. Это положение также не учитывало, что половая дискриминация – текущий процесс, когда один пол использует свои преимущества для того, чтобы поставить другой пол в невыгодные условия[231].

Таким образом, уже с самого начала любые уступки и поддержку британских женщин, если того же самого не получали мужчины, стали называть «позитивной дискриминацией» (в Соединенных Штатах используют термин «обратная дискриминация») и поставили вне закона. Доктрина позитивной дискриминации в области трудоустройства привела к контрпродуктивным с точки зрения гендерного равенства дилеммам. Очевидно, что двум сотрудникам на одинаковых позициях придется платить одинаково. Однако если работодатель при найме или продвижении выбирает между мужчиной и женщиной с одинаковой подготовкой, любой вариант теоретически может повлечь за собой судебный иск о дискриминации по половому признаку. В результате на практике возникла ситуация, при которой мужчины получали должности и повышение, если имели хотя бы равную квалификацию с подавшими заявку женщинами, а женщинам для победы было необходимо явно превосходить всех конкурентов-мужчин.

Этот структурный дефект в британском законе был осложнен вопросами правоприменения. Если женщина чувствовала, что к ней относятся несправедливо, она должна была доказать, что мужчина получил повышенную оплату, продвижение и другие преимущества и одновременно что она занимает такую же должность и выполняет работу не хуже него. При этом работодатель мог по закону уволить любого сотрудника, если тот сообщил коллеге о своей зарплате, так что женщины редко знали, что мужчинам платят больше, – спрашивать об этом было просто опасно.

Даже сегодня судебные тяжбы могут продолжаться годами, и в большинстве случаев женщина может отсудить только недополученную зарплату плюс возмещение убытка, которое назначают непоследовательно. Если жалование было не очень высоким, вряд ли это покроет даже юридические издержки: британские суды не обязуют признанного виновным работодателя оплачивать истицам расходы на получение того, что им полагается. И даже больше: если суд и работодатель сочтут жалобу неправомерной, судья вправе обязать сотрудницу выплатить работодателю юридические издержки вдобавок к собственным. Поскольку в британской правовой системе нет коллективных исков, истицы не могут разделить между собой затраты, а строгие законы о клевете предотвращают любые утечки информации о таких делах в прессу и к общественности. Весь процесс покрыт тайной, как Звездная палата.

Риски, связанные с подачей иска о равенстве в оплате труда, намного перевешивают возможные преимущества. Работодатель же не рискует почти ничем, поэтому для него имеет экономический смысл платить женщинам меньше и спокойно спать в убеждении, что за это ничего не будет. Эти особенности британской системы обеспечения равенства предсказуемо привели к тому, что выявилось во время скандала весной 2018 года: наверху явный перекос в пользу мужчин, разрыв в оплате очень большой, суды непрозрачные, работодатели беззаботные, а общество шокировано.

В конце 1990-х годов в ЕС наконец признали, что усилия по достижению равной оплаты труда оказались неэффективны и в других государствах-членах. Было предложено принять политику «позитивных действий» (американцы называют их «компенсирующими»), после чего консерваторы в Британии чуть не сошли с ума и начали вести ожесточенные переговоры по поводу нового закона о равенстве, призванного примирить европейские директивы с британской доктриной позитивной дискриминации. Противники политики ЕС даже начали называть сложившуюся в стране практику правовой «традицией», как будто это какая-то Великая хартия вольностей, а не компромисс 1970-х годов.

Когда Закон о равенстве 2010 года был наконец принят, много говорили о том, что теперь можно нанимать женщин с равной подготовкой. Однако это не совсем так. Поскольку позитивная дискриминация осталась нелегальной, была введена норма «тай-брейка» – дополнительной проверки кандидатов, – что позволило правительству заявить о реальных изменениях. Условия проведения этой проверки невероятно сложны, поэтому при найме или продвижении для женщины, которая не опережает на две головы мужчину, риски по-прежнему очень высоки.

Согласно новым правилам, работодатель может нанять женщину с равной подготовкой, если докажет, что она равна во всех отношениях, а также:

• в компании или секторе есть проблема с разнообразием, которую можно подтвердить документами;

• это «пропорционально потребности» (что бы это ни значило);

• компания тщательно оценила все аспекты кандидатов, имеющие отношение к делу;

• подготовка женщины непосредственно необходима для данной должности.

Представьте себе такую картину: во всех странах, где отмечают Рождество, женщины обязались сократить праздничные расходы на двадцать процентов и пообещали продолжать это делать каждый год, пока с гендерным разрывом в оплате труда не будет покончено. Они придумали хештег, футболки, значки, наклейки на бампер. Об этом говорят в новостях. Ретейлеры, производители и экономисты трясутся от ужаса.

Даже двадцатипроцентное снижение рождественских покупок звучит крайне тревожно. Для экономик стран Запада праздничный сезон крайне важен. Потребительские расходы приводят в движение кровь экономики: там, где Рождество – главное событие, на последний квартал приходится большой процент всех годовых трат. В Соединенных Штатах, например, расходы потребителей дают семьдесят процентов ВВП, и больше трети их приходится на ноябрь и декабрь. Всплеск шопинга составляет около двадцати трех миллиардов розничных продаж в одних только супермаркетах и еще шестьдесят миллиардов в интернете. Только продажи игрушек – это почти шестьсот тысяч рабочих мест. Но Рождество влияет практически на все отрасли и категории: пищевые продукты, бытовые товары, ювелирные украшения, парфюмерию, одежду, потребительские услуги, путешествия, напитки, электронику, книги и так далее и тому подобное.

Как известно, Рождество бывает только раз в году, поэтому деньги либо получаешь, либо нет: потери нельзя компенсировать в следующий квартал. Двадцатипроцентного снижения потребительских затрат в один сезон хватит, чтобы совершенно выбить западные экономики из колеи. Для иллюстрации: из года в год признаком здоровья американской экономики считается рост праздничного шопинга от двух до четырех процентов. Все, что меньше, не дает компаниям спать по ночам[241].

Теперь представьте: не успел Запад перевести дух после рождественского шока, а женщины всего мира уже смотрят в лунный календарь и готовятся урезать на двадцать процентов китайский Новый год – самое большое торжество в мире. В 2018 году в одной только КНР на его празднование потратили примерно сто сорок два миллиарда долларов США. Рост китайской экономики все больше зависит от потребительских расходов: в 2018 году сокращение трат на Новый год по лунному календарю на восемь с половиной процентов заставило экономистов заламывать руки[242]. Подумайте, что будет при падении на двадцать процентов.

Следующий праздник с большим влиянием на экономику – Рамадан, он приходится на весну. Осенью в Индии с ее «фестивальной экономикой» отмечают Дивали, мать всех фестивалей. К концу года траектория женского протеста опишет полный круг и вернется к Рождеству, затраты на которое теперь будут составлять восемьдесят процентов от восьмидесяти процентов. И всем этим дирижируют социальные сети – то, что это возможно, доказал в 2017 году всемирный Марш женщин.

Ни один из этих праздников не состоялся бы, если бы не женщины. Они производят и покупают все необходимое. Они же целиком контролируют расходы[243]. Такая акция – верный успех.

Потребление – это область экономики, которую нечасто замечают и не слишком ценят как экономисты, так и феминистки. Но именно решения о покупке, которые влияют на потребление, приводят в движение экономику и аналогичным образом влияют на решения об инвестициях. Никто не имеет больше власти над выбором покупок, чем женщины. В Западной Европе и Северной Америке они контролируют до семидесяти пяти процентов потребительских расходов. По вычислениям Boston Consulting Group, рынок, представленный расходами женщин во всем мире, в три раза превышает ВВП Китая и в шесть раз больше ВВП Индии – двух самых населенных стран на планете[244]. Это единственный элемент экономической жизни, где женская экономика правит бал. Почему же эта мощь тратится впустую?

Я думаю, дело в том, что женское движение давно купилось на производствоцентричное видение экономики. Согласно этому ориентированному на мужчин подходу, делать вещи важно, а покупать их – нет, потому что этим занимаются девочки. Мы упускаем из виду власть покупателей над экономикой – и женщины обрели ее лишь недавно.

В начале двадцатого века журналы уже изображали западных женщин как потребительниц, однако в реальности семейный бюджет по-прежнему оставался в мужских руках. К 1960-м годам женщины получили больше возможностей принимать решения о покупках и начали оказывать воздействие на выбор многих товаров, например чистящих средств, еды и одежды для всей семьи. Муж мог выделить какую-то сумму, чтобы жена купила товары для дома на свое усмотрение, но когда речь заходила о предметах роскоши и крупных покупках, последнее слово оставалось за ним. Потом женщины начали работать за зарплату, и чем больше они работали, тем больше был их кошелек и шире доступный им ассортимент товаров. Сегодня женщины в западных странах продолжают делать необходимые для дома покупки, но также имеют влияние или решающее слово в отношении дорогостоящих вещей и предметов роскоши – и в большинстве случаев покупают их самостоятельно.

Возможность выбирать, что купить для дома, стала важной вехой в женской истории – это особенно очевидно, если присмотреться к женщинам, у которых все еще нет такого права. Эффект программ по расширению экономических прав и возможностей женщин в развивающихся странах часто измеряют их способностью влиять на принятие бытовых решений, особенно если речь идет о дорогих покупках. Лично я предпочитаю смотреть, есть ли у них возможность побаловать себя небольшими удовольствиями. На этот вопрос меня натолкнула следующая история.

Мы с моей докторанткой Лорел Стейнфилд пытались придумать, как оценить место предметов вроде прокладок в иерархии покупок угандийской семьи. Вдохновение нас посетило, когда однажды утром мы ехали в грузовике на полевой опрос. Вместе с коллегами из неправительственной организации Plan International, которые нас консультировали, мы притормозили у рынка и купили там корзину товаров, которые, как нам казалось, подойдут для самых разных целей и потребителей: предметы повседневного обихода, угощения, нечастые покупки, частые покупки, предметы для мужчин и для женщин, кое-что для детей и для ухода за детьми, сахар, специи, скоропортящиеся и долго хранящиеся пищевые продукты. Всю эту добычу в тот день мы предъявили нашей первой фокус-группе.

За длинным столом в заброшенной школе расселись мужчины и женщины. Мы выложили свои покупки и попросили разложить их по порядку – от самого необходимого до предметов роскоши. Жители удивились, но взялись за дело, и вскоре начала выстраиваться последовательность. Когда они дошли до роскоши, начался небольшой спор. Какие предметы вызвали разногласия? Пиво, батарейки, сим-карта, туалетное мыло, накладные волосы, крем для лица и – что интересно – прокладки.

Затем мы попросили разделить покупки на частые и нечастые. На одном конце оказались керосин, соль, сахар и масло для готовки, а также пиво, батарейки и телефонные карточки. На другом конце были рис (в Уганде его едят только по особым случаям), туалетное мыло, специи, конфеты, крем для лица и накладные волосы. Прокладки оказались где-то посередине, рядом с овощами.

Мы с Лорел обменялись многозначительными взглядами, и тут мне пришло в голову попросить собравшихся найти вещи, которые мужчины считают необходимыми, а женщины – нет. Наше занятие понемногу начало их развлекать. Мужчины все чаще прыскали от смеха и в итоге выбрали пиво, батарейки, телефонную карту и газировку. «Хорошо, – сказала я. – А теперь предметы, которые женщины считают необходимыми, а мужчины не считают».

Женщины с улыбкой переглянулись, как будто хотели сказать: «А вот теперь-то борьба будет не на шутку». Женщины сразу схватились за спорные предметы и с вызывающим видом бросили их в центр стола. Раздался общий взрыв хохота. В центре оказалось всего четыре покупки: туалетное мыло, крем для лица, прокладки и накладные волосы.

Мы всю неделю применяли наш новый «магазинный метод» в других фокус-группах, как смешанных, так и одного пола. Попутно мы убрали некоторые предметы и добавили красную губную помаду. И как же много мы узнали!

Определяющим фактором при выборе всегда было то, что расходы контролировал глава семьи. В этой общине большинство женщин не работали за пределами дома, а мужчины ездили в небольшой городок поблизости, где им платили деньгами. Таким образом, женщины обменивались товарами между собой, если только муж, у которого всегда были монеты и банкноты, не выдаст им некоторую сумму на покупку «необходимых» – точнее, «необходимых по его мужской оценке» – предметов.

Ни одна женщина не знала, сколько муж зарабатывает и сколько денег он может где-то припрятывать. Не знали они и того, что узнали мы: в обед мужчины заказывали себе блюдо из риса и мяса – продуктов, которые жена с детьми ели изредка, – и запивали его прохладительным напитком. Вечером на оставшиеся деньги мужчина иногда мог побаловать газировкой и конфетами детей и даже жену. Конечно, положение единственного человека, который может что-то подарить, дает мужу власть, ведь жене вообще нечем угостить ребенка. Что касается телефонных карт, они считались необходимыми предметами для мужчин, которые работали в городе. Батарейки тоже были для их радиоприемников. Наконец, для города мужчинам нужны были блестящие новые башмаки и красивая одежда, в то время как женские наряды необходимыми не считались.

Все без исключения женщины, которых мы опрашивали, были убеждены, что муж пьет пиво, только если его кто-нибудь угостит. Тем не менее в чисто мужском кругу нам признавались, что пиво принято пить каждый вечер. Как оказалось, они платят по очереди – каждый вечер кто-то другой, – так что все за исключением одного могут прийти домой и честно сказать, что пивом их угостили. В неделю на пиво у каждого уходило до нескольких долларов. Домохозяйства в том районе зарабатывали около двух долларов в день, однако нам говорили, что для настоящего мужчины этот ритуал совершенно необходим, что от него просто нельзя отказаться.

Я это понимала – такие традиции у людей встречаются нередко, – но из-за вечных разногласий по поводу прокладок подобный подход меня раздражал. Сотрудники неправительственных организаций довольно заносчиво пытались нам объяснить, что прокладки – это нечто легкомысленное, и постоянно настаивали, что бедные домохозяйства не могут себе позволить такие покупки. Когда мы узнали, сколько денег уходит на пиво, я стала спрашивать этих людей, известно ли им о такой традиции. Разумеется, они были в курсе. Точные суммы им были неизвестны, но они осознавали, что по отношению к уровню дохода это значительные траты. При этом уместность такого поведения с сельскими мужчинами никто не обсуждал. К тому времени мы уже знали, что большинству девочек на месяц хватило бы одной упаковки прокладок ценой в доллар – это ничто по сравнению с как минимум десятью долларами в месяц на пиво. В группах своего пола мужчины признавали, что им известно о том, что школьницам нужны прокладки, но эта тема была табуирована, и по этому поводу с ними никто не говорил. Замалчивание позволяло им прикидываться дурачками и полностью игнорировать этот вопрос.

На самом деле проблемы возникают с любыми женскими предметами гигиены. В сельских районах развивающихся стран для всего есть один универсальный вид мыла. В Африке оно представляет собой узкий синий брусок тридцатисантиметровой длины: его нарезают, как колбасу, и моют им полы, посуду, детей и собственное лицо. Оно жесткое, поэтому женщины очень ценят туалетное мыло и крем для лица, которые оставляют приятное ощущение и улучшают внешний вид кожи. Их объяснения были очень трогательными: благодаря этим товарам они чувствуют себя людьми, а не рабочим скотом. Если кто-то дарит им мыло или крем, они воспринимают это как признание их достоинства. Женщины говорили, что носили бы накладные волосы постоянно, будь у них такая возможность, но обычно их надевают только по особым случаям вроде свадеб, похорон и Пасхи и только если муж решит подарить им визит к парикмахеру.

Красная помада действовала как громоотвод. Во время наших бесед мы собирали кучки из пяти-шести предметов и просили присутствующих сказать, какому человеку они могут принадлежать. Красную помаду, особенно в сочетании с кремом для лица, туалетным мылом и телефонной картой, мужчины всегда ассоциировали с городскими проститутками. В одной особенно разговорчивой смешанной группе какая-то участница не согласилась с таким определением и со смехом заявила, что мужчины говорят, будто косметику носят только проститутки, чтобы не покупать ее собственным женам. Другие женщины рассмеялись и закивали. И мужчины тоже.

В другой женской группе высоко в горах, где живут очень бедно и почти нечего купить, нам признались, что женщина с красной губной помадой, кремом для лица, телефонными карточками и туалетным мылом вызывает восхищение. Когда я поинтересовалась почему, мне ответили, что она купила эти вещи сама, на собственные деньги, и при этом уважает себя настолько, что покупает вещи, которые ее украшают. «А как она получила свои деньги?» – задала я наводящий вопрос. «У нее есть возможности, – решительно сказали женщины. – У нее свой бизнес». – «А хорошая ли она мать? Хорошо ли она заботится о своих детях?» – спросила я. «Конечно, ведь себе она покупает вещи только после того, как дети получат все необходимое». По выражению лиц моих собеседниц было видно, что эти вопросы задели их за живое. У них самих не было ни губной помады, ни ощущения, что они имеют возможности и права.

Я включила в свои исследования экономического равноправия вопросы о свободной покупке крема для лица и туалетного мыла. Ответы проникали прямо в сердце неравенства между полами.

Эти фокус-группы в Уганде также иллюстрируют, что тот, кто уполномочен решать, что купить для дома, своим выбором дает ход одним привычкам и не поощряет другие, одним членам семьи предоставляет то, что им нужно для развития, и рушит мечты других. Он волен отложить деньги на образование детей или пропить их в пивной. Решения о покупке фундаментальным образом определяют, какой будет община. Тот, кто занимается снабжением, мощно и непосредственно влияет на будущее сообщества. В наших фокус-группах решал мужчина, и зачастую собственные удовольствия он считал важнее расходов, которые были бы полезны для развития потомства.

Аналогичные проблемы мы наблюдали, когда занимались сельской системой распределения, разработанной CARE Bangladesh. И там власть над покупками опосредована доступом к деньгам, но также еще и свободой перемещения, так как потенциальным покупательницам не разрешают выходить из дома. Организация вытаскивала продавщиц из крайней нищеты и называла их «апараджита» – «непобежденные». Сама система называется Jita.

Команда по экономическому развитию, которая разработала эту программу, договаривалась с местными и международными компаниями, чтобы женщины могли продавать небольшие упаковки разных товаров: шампуни, стиральные порошки, мыло, зубную пасту и тому подобное. Они разносили телефонные карточки, семена овощей и упакованные закуски. Как уже говорилось, идея была в том, чтобы трудоустроить самих апараджита и попутно дать возможность что-нибудь купить замужним женщинам, которые вынуждены жить как затворницы. Проект родился в головах Саифа Аль-Рашида и Асифа Ахмеда – молодых мусульман, которые получили образование в области маркетинга и экономики. Они самые верные сторонники феминизма, каких я только знаю.

Так или иначе, общаясь с покупательницами, апараджита узнавали, какие товары для них самые желанные и самые недоступные. Как вы, наверное, догадались, на одном из первых мест стояли прокладки: женщины в них нуждались, но мужчины, от которых они зависели, категорически не хотели их покупать. Еще был спрос на контрацептивы, которые можно принимать без ведома мужчины (в Бангладеш пероральные средства продают без рецепта). Кроме того, хорошо шли бюстгальтеры.

Постепенно торговки начали менять содержимое своих сумок. Они продолжали разносить обычные вещи и предметы, которые попросили клиентки, а еще добавляли мелочи, которые, как они знали, могут порадовать или удивить. Иногда в конце беседы мы спрашивали их, не покажут ли они нам свой товар. Обычно они с радостью соглашались, и это было очень весело. Там были украшения для волос и маленькие мешочки благовоний, а моей самой любимой находкой стал клубничный презерватив.

Но один предмет, который продавали апараджита, грозил разрушить весь проект. Компания Unilever – один из поставщиков программы – предоставила Fair & Lovely, самый популярный в мире отбеливающий крем. Это был выход за рамки: они торговали вещами, которые на Западе принято считать «барахлом, в котором бедные не нуждаются». Программа Jita очень хорошо боролась с бедностью, и ее масштаб можно было бы увеличивать, чтобы помогать тысячам людей, однако западные авторы и спонсоры иногда просто шокируют своими суждениями о том, что «допустимо» иметь бедным женщинам.

Мораль потребления – представления о том, что кому положено, а что запрещено, что можно показывать, а что нельзя, – сильно зависит от региона, равно как и мнение о том, что считать необходимостью, а что предметом роскоши. На эту тему написаны целые исследования. Лучшая, на мой взгляд, книга – это The World of Goods Мэри Дуглас и Бэрона Ишервуда[245]. На Западе пресса и благотворители (а также чиновники и некоторые старомодные люди из НПО) ведут себя так, будто возможно прийти к согласию, какой продукт можно признать моральным, а какой нет. Я знаю людей, которые считают аморальной косметику и даже утверждают, что она вызывает зависимость, как наркотики и алкоголь. Лично меня куда больше оскорбляет оружие, но я выросла в Техасе, а там люди уверены, что покупать его в любых количествах – их моральное и гражданское право. Сообщество, которое занимается вопросами глобального здравоохранения, считает максимальное распространение презервативов своим моральным долгом перед человечеством, а большинство католиков по всему миру продолжают считать презервативы постыдными.

Однажды в Малайзии мне стало очень неловко после того, как я сделала замечание насчет кремов для осветления кожи и одна женщина публично возразила на это, что между осветлителями и кремами для загара нет никакой разницы. Я осознала, что она права, смутилась и никогда больше не возражала. В мире явно нет – и, наверное, не будет – консенсуса по поводу того, какие товары соответствуют моральным нормам.

То же самое касается и категории необходимого. Обычно самые очевидные варианты, которые приходят в голову, – это те вещи, которые Дуглас и Ишервуд назвали «общими для человека и скота». Они отвергали этот подход как «вопиюще ветеринарный»[246]. Сведение человеческих потребностей к совершенно необходимому для выживания минимуму дегуманизирует. В таком мире у нас не было бы музыки, книг, предметов искусства и многого другого, ведь все это не как корм для коровы, без этого можно как-то обойтись. Критикам можно возразить, что такого рода вещи «делают нас людьми» и «благодаря им стоит жить». И когда ты занимаешься снабжением сообщества, стоит подумать не только о товарах, которые соответствуют корму для скота.

Некоторые из тех, кому в жизни повезло больше, полагают, что бедняки так сосредоточены на выживании, что просто не замечают других вещей или, может, страдают так страшно, что красота перестает их трогать. А может быть – и я боюсь, что это-то и есть правда, – просто мы считаем, что они должны заниматься исключительно собственным выживанием и не имеют права на красивые вещи. Мы недооцениваем то положительное воздействие, которое на человека оказывает красота, а ведь нелегкую жизнь может скрасить даже приятная безделушка.

По всему миру самые неимущие и отверженные люди могут и хотят наслаждаться, имеют вкус к приключениям и не теряют чувства юмора. Худшее, что может произойти с людьми там, где царит нищета, – это впасть в отчаяние. В этот момент им уже крайне сложно помочь, потому что они теряют желание помогать себе сами. Если ты видишь, что они все еще испытывают радость и наслаждение, если они способны смеяться и получать удовольствие от чего-то нового, ты понимаешь, что человечность и надежда в них не угасли.

Наблюдая, как их система разворачивается по всей Бангладеш, сотрудники Jita становились свидетелями трогательных моментов. Женщины в этой стране обычно носят одежду синих тонов. Как нам объяснили работники проекта, все ткани покупают мужчины, а синий им больше всего нравится. Однако с развитием сети апараджита цветовая гамма женской одежды сместилась – от синего к целому спектру оттенков и узоров – настолько, что в НПО это заметили. Женщины впервые начали выбирать одежду сами и таким образом получили возможность выразить свою индивидуальность в том предмете, который раньше сигнализировал лишь подчиненность.

Зная, что персонал Jita отметил эту перемену, мы стали расспрашивать клиенток апараджита по поводу одежды. Как оказалось, между молодыми и более старшими собеседницами есть заметная разница. Первые одевались для того, чтобы порадовать себя, а не мужей, в то время как вторые – исключительно ради супругов. Одна девушка призналась, что ее любимый цвет – черный. «Он смотрится изысканно, – объяснила она. – Черный ко всему идет, его можно надеть вверх и вниз, он хорош в любое время года». Она рассуждала как редактор модного глянцевого журнала. Я спросила ее о паре модных туфель под вешалкой и услышала, что это ее любимый аксессуар. Ничего особенного? Не совсем, ведь она выходит на люди в парандже, и туфли для нее – единственный способ себя выразить.

Хотя в Бангладеш женщины в парандже встречаются нечасто, они стали обращать на себя еще больше внимания после того, как появились требования закрывать более нескромную – по мнению консерваторов – нижнюю одежду. (Когда-нибудь была культура, где пожилые мужчины не считают, что девушки одеваются нескромно?) Некоторые отреагировали на это остро и с юмором. Вместо того чтобы носить темную однотонную паранджу, одна молодая жена сделала ее небесно-голубого цвета и купила пару туфель в тон. Муж был просто счастлив – такой наряд явно пришелся ему по душе, – и это вдохновило ее пошить еще несколько вариантов разных цветов и подобрать к ним туфли. Стиль был ее фривольным ответом муллам.

Бангладешцы очень любят цвета и узоры. Они расписывают грузовики и повозки рикш как на карнавал. В деревнях, где действовала сеть Jita, дома в основном были очень аскетичные и состояли из гофрированного металла, бетонных плит и деревянных столбов. Однако и столбы, на которых держалась металлическая крыша, и стены всегда были расписаны узорами. Иногда это была виноградная лоза, иногда ромбы. Периодически жители красили их в какой-нибудь симпатичный цвет. Решетки на многих окнах тоже были яркого оттенка, например бирюзового. На полу у входа прямо посередине часто рисуют красный круг с цветком в центре. Я решила, что это некий религиозный символ, но меня заверили, что его делают просто для красоты.

На примере проекта Jita видно, что потребление не только позволяет человеку выразить себя, но и формирует его идентичность, мораль и эстетику. Всего одна категория товаров – одежда – позволяет показать неодобрение и послушание, владение и верность, а также бунт и даже легкомыслие. Люди строят для себя дома, которые не просто защитят от дождя, но и подарят уют и поднимут настроение. Человек, который совершает покупки, имеет непропорционально большое воздействие на то, как выглядят и хранятся вещи, слушается или бунтует член семьи и так далее. Этот человек обычно поддерживает и культуру, и семью. В Бангладеш этот человек – мужчина.

Однако по мере того, как доходы населения растут, женщины все больше берут закупки товаров на себя. В таблице на рис. 29 показаны процент потребления, который они контролируют, а также ВВП на душу населения[247]: чем богаче страна, тем большие расходы находятся в женских руках. На развитых рынках вклад женщин в потребительские затраты выше, чем можно было бы предположить: хотя они зарабатывают меньше, тратят они намного больше, так как на семейные средства делают покупки для детей и мужчин. Неправильно считать, что расходы женщины, например на одежду, – это только то, что она покупает себе: сюда входит почти вся детская одежда и значительная доля одежды, которую носят мужчины. То же самое применимо к другим покупкам – от еды до спортивного снаряжения.

Женщины, потребление и национальное богатство

Рис. 29. По мере роста ВВП на душу населения женщины обычно получают все больше власти над потребительскими расходами.

Источники: потребительские расходы – Michael J. Silverstein and Kate Sayre, “The Female Economy”, Harvard Business Review, сентябрь 2009 г.; ВВП на душу населения – база данных Всемирного банка.

Во многих сегментах рынка, которые могут показаться независимыми, кошелек на самом деле находится в женских руках. Например, маркетологи придают большое значение «молодежному рынку». Однако, хотя у подростка, безусловно, больше, чем у младенца, возможностей выбирать, что надевать и чем питаться, одобряют их выбор, платят по счетам и регулируют использование купленных вещей обычно матери.

В некоторых категориях основными покупателями все еще остаются мужчины. Например, они покупают и выкуривают намного больше сигарет, покупают больше спиртного и гораздо чаще просаживают деньги в казино. Именно поэтому расширение экономических прав и возможностей женщин полезно для детей. А еще именно поэтому расхожее утверждение, будто бы мужчины более рациональны как покупатели, совершенно абсурдно.

В последнюю пару десятилетий значимым критерием потребительской оценки при покупке стали важные общественные цели – например, выбор «зеленых» товаров и товаров, соответствующих принципам справедливой торговли, – и женщины относятся к этим социальным и экологическим целям гораздо внимательнее мужчин. Было доказано, что они также чрезвычайно заинтересованы поддерживать покупками других женщин. Маркетинговые кампании, посвященные благотворительным задачам, например совместный проект Pampers и ЮНИСЕФ по борьбе со столбняком у матерей и новорожденных, главным образом нацелены именно на покупательниц[248]. И некоторые из них оказались крайне успешны. По моему мнению, такая социальная активность подтверждает, что потребление может быть более продуктивным и более влиятельным способом организованной борьбы за права женщин, чем забастовки и другие традиционные акции.

В 2017 году в Соединенных Штатах прошла всеобщая забастовка: участниц попросили не выходить на работу в знак протеста против политики администрации Трампа в отношении прав женщин. Но такие методы не срабатывают, потому что женщины присутствуют в экономике не так ощутимо, как мужчины: многие и без забастовки находятся дома, а большинство из тех, кто работает, сосредоточены в отраслях, где их коллеги тоже женщины. Еще женщин непропорционально много на нестабильных должностях, и, следовательно, им больше угрожают увольнениями.

Еще организаторы «Дня без женщин» призывали участниц, которые работают дома, отказаться от ухода за домашними. Но как женщине хотя бы на день перестать заботиться о детях, тем более маленьких? И кто заметит, если она один раз не подметет пол на кухне? Кроме того, забастовка подразумевала, что все участницы состоят в гетеросексуальных отношениях и пострадавшими будут мужчины, а также что партнеры-мужчины не могут быть на стороне бастующих – что сразу вычеркивает из протестного движения значительную часть потенциальных сторонников. В новостях показывали много женщин, которые говорили, что не считают себя вправе бастовать, потому что это только переложит работу на других женщин. А вот прекрасная иллюстрация того, почему такой протест больше подошел бы мужчинам: одна женщина сказала, что хорошо помнит борьбу своей матери за право работать, и бастовать против работы кажется ей неуместным[249].

Воздействие через потребление, например стратегия «Рождество на восемьдесят процентов», может оказаться намного эффективнее. Покупки человек обычно делает в одиночку, поэтому меньше шансов быть замеченным и столкнуться с местью. Да и многим из нас не повредит потратить на праздники чуть меньше. Таким образом участвовать в протесте может кто угодно. Большинство компаний совершенно не хочет связываться с тем, что приводит к проблемам с покупательницами, но они иногда забывают, что женщины есть не только среди целевой аудитории, но и среди их собственных сотрудников. Давайте им об этом напомним.

Вот уже несколько недель я вела настойчивую борьбу с хранителями коллекции монет в оксфордском Музее Эшмола. Мы планировали провести Power Shift Forum for Women in the World Economy, и в 2014 году темой мероприятия были финансы. Прием в честь открытия должен был пройти в их вестибюле, и была предусмотрена экскурсия по экспозиции. Мне хотелось, чтобы они рассказали об интеграции женщин в денежную систему.

Сначала попечителей моя просьба озадачила, а потом оскорбила. Нумизматика, хмыкали они, не занимается политическими вопросами. Я вежливо возражала, что на выставке говорится о королях, завоеваниях и экономической политике. Разве все эти вопросы не политические? Нет, это просто история, говорили мне и, улыбаясь, чтобы меня успокоить, в очередной раз предлагали просто показать дамам с нашего форума что-нибудь приятное, например симпатичные монетки с богинями.

Молчание на тему женщин типично для научных дисциплин, где подавляющая часть ученых по-прежнему мужчины. Антропологи – а также археологи – игнорировали эту область исследований вплоть до 1970-х годов, пока женщины сами не пришли в эти науки и не задали политические вопросы. Историки раньше вели себя так, как будто единственным предметом их изучения были короли и война. Я знала, что неупоминание роли женщин в истории финансовой системы вполне может быть просто очередным таким слепым пятном, но на этот раз у меня была другая теория.

В обычной жизни я повсеместно наблюдала глубоко укоренившуюся мораль, согласно которой деньги для женщин – запретная зона. Идеологии, не позволявшие им управлять деньгами или не приветствовавшие это, с примечательной последовательностью встречаются в разных культурах. Они практически не изменились со времен деревенских ростовщиков до появления венчурных инвесторов и отдавались тревожным эхом, что я наблюдала в поколениях моей мамы и бабушки. Практические барьеры были едва ли не неизменны. Я сделала вывод, что во всех популяциях, которые я изучала – от домохозяек девятнадцатого века до бангладешских жен и лондонских предпринимательниц, – женщин исключают из финансовой системы в целом, а не просто не подпускают к оплачиваемому труду или высшим должностям.

Пропасть, отделяющая женщин от денег, очень хорошо проявилась в начале 2000-х годов с развитием микрофинансирования – практики предоставления бедным людям очень маленьких займов. Мухаммад Юнус, бангладешский банкир, в 2006 году получил за эту инновацию Нобелевскую премию мира. Основными клиентами микрокредитных организаций были и остаются бедные жительницы развивающихся стран. Несмотря на грабительские проценты, они сразу же ринулись брать кредиты – во многом потому, что другие источники средств были им просто недоступны. Женщины использовали полученные займы во благо общества и принесли существенную пользу семьям и сообществам – впрочем, это им вообще свойственно.

Международные благотворительные организации начали создавать собственные программы микрофинансирования, но столкнулись с многочисленными проблемами. Одной из первых и самых неприятных стала крайне резкая реакция со стороны деревенских мужчин: любой банк, одалживающий деньги женщинам напрямую, становился угрозой их доминированию. Мужчины часто отбирали наличные, отказывались платить по кредиту и подкрепляли свое решение кулаками, поэтому стандартным элементом такого рода программ стали планы реагирования на домашнее насилие.

Микрозаймы были небольшими, но некоторые женщины тем не менее впадали в долговую спираль из-за астрономических процентов – от двадцати пяти до пятидесяти и больше. В глазах мирового сообщества этот риск, казалось, доказывал неизбежную порочность банковской системы как таковой и подпитывал расхожее убеждение, что женщины неспособны к финансовой ответственности.

Во всем мире девочки и женщины стабильно набирают меньше пунктов на тестах финансовой грамотности, причем даже после специального инструктажа. Это обычно подталкивает исследователей к выводу, что что-то (наверное, «плохие» мозги) делает женщин менее способными усваивать финансовую информацию. Крайне важно помнить, однако, что на жизненные навыки разных полов оказывает воздействие культурная практика, особенно через формирование коннектома. Мужчины обычно уже с юности имеют больше опыта в финансовых вопросах как раз потому, что доступ женщин к деньгам зачастую жестко ограничен. При воспитании мальчика подразумевается, что он будет иметь дело с деньгами, и поэтому даже в раннем возрасте он часто вовлечен в деловые вопросы. У девочек же этого не наблюдается: у них меньше возможностей для неформального обучения в этой области, а иногда у них в голове оседают весьма странные стереотипы, например будто бы «деньги грязные» – эту мантру мне часто повторяли бангладешские женщины, теоретики феминизма и моя собственная бабушка.

Тот факт, что простой опыт обращения с деньгами может оказаться более эффективным, чем специальный инструктаж, доказывают результаты работы НПО с женскими сберегательными группами, которые возникают в охваченных нищетой районах с середины 1990-х годов. Выглядит это так. Участницы периодически встречаются в частном месте в чисто женском кругу. Каждая вносит в копилку небольшую сумму. По мере роста запаса наличности они решают, что с ней делать – без мужчин, так как те только мешают и могут все отобрать. Известные мне группы откладывали часть средств на черный день, а часть направляли на нужды общины, например чтобы поддержать сирот с ВИЧ. Остаток одалживают участницам на доходные проекты, например на разведение кур или пошив сари. Проценты с такого займа обычно высокие (двадцать или около того), но все же ниже, чем в микрофинансовых организациях.

В конце года копилку обычно «разбивают» и выплачивают всем участницам группы долю заработанных денег, чтобы каждая женщина получила пользу от успеха других. С развитием микрофинансирования появилась возможность официально брать деньги в долг и выплачивать кредит благодаря доходу с инвестиций. Несмотря на невыгодные условия, уровень погашения составляет девяносто восемь процентов и больше, что говорит об исключительной кредитоспособности.

НПО поощряют женские сберегательные группы, так как это позволяет быстро добиться очевидных улучшений: когда женщины богаче, семьи лучшее питаются, дети чаще ходят в школу, улучшаются жилищные условия. Все это в совокупности уменьшает нищету. Это стабильно происходит в разных странах и общинах, так что можно сделать уверенный вывод: женщины способны приобрести финансовое чутье и опыт, если у них есть возможность иметь деньги и самостоятельно ими распоряжаться. Еще участницы сберегательных групп говорят, что начинают ощущать связь с другими женщинами, становятся увереннее и чувствуют, что в семье их больше ценят.

Однако различия в уровне образования участниц могут приводить к неравенству. Например, я сама наблюдала следующий случай. В группе были две учительницы. Одна из них открыла для группы банковский счет, и они обсуждали с другими участницами месячные отчеты. При этом там была женщина, которая не имела даже школьного образования: она не знала ни счета, ни грамоты и поэтому вообще не улавливала, о чем идет речь. В итоге она попала в долговую спираль, чувствовала себя в группе чужой и в результате потеряла к ней доверие: финансовые последствия кредитов и банковские документы были ей просто непонятны.

В другой группе председательницей выбрали единственную женщину с неполным средним образованием. Она решила проводить все сделки наличными, ведь даже те, кто не учился в школе, понимают, что такое монеты и банкноты. Все происходило в наглядной и конкретной форме, поэтому доверие внутри группы сохранилось.

Эти примеры показывают, что простое исключение женщин из образования оказывает долгосрочное воздействие на их финансовую грамотность и этого не исправишь специализированными курсами. Методы должны быть адаптированы к их жизненным обстоятельствам.

В последние пять лет на неправительственные организации все сильнее давят спонсоры, требуя расширения сберегательных групп, и это приводит к включению в них мужчин. К сожалению, участники-мужчины часто пытаются взять верх, требуют более крупных кредитов, не выплачивают их, ожидают меньших процентов или вообще беспроцентных ссуд. Во многих случаях они отказываются откладывать деньги на чрезвычайные ситуации – а ведь это крайне важно для сообществ, которые живут на грани, – и не любят тратиться на благотворительные цели, например помогать сиротам. Для мужчин характерно более рискованное финансовое поведение, и они при этом настаивают, что женщины ничего не смыслят в бизнесе. Потеря конфиденциальности из-за привлечения мужчин может разорить всю группу. Возможность незаметно отложить деньги – это главная, самая неотложная финансовая потребность женщин в бедных сельских общинах, а если в помещении есть мужчина, можно с тем же успехом вести дела в стеклянном аквариуме.

В первой смешанной группе, которую я посетила, мужчин было всего двое. Когда я вошла, женщины сидели на полу без обуви, а мужчины заняли единственные в помещении стулья и были обуты – и то и другое среди деревенской бедноты было проявлением статуса. Мужчины вели заседание. Они просматривали записи участниц и записывали сделки за день, а женщины на полу смотрели на них сверху вниз и послушно отвечали на вопросы.

Я сразу заметила, что с появлением всего двух мужчин испарились ключевые факторы, ведущие к успеху женских сберегательных групп: конфиденциальность транзакций, групповая солидарность, независимое принятие решений, женское достоинство, атмосфера открытости и отсутствие травли – всего этого больше не было. Произвольно требуя добиться количественных показателей без понимания гендерной динамики, спонсоры поставили под угрозу самый эффективный механизм борьбы с нищетой за последние тридцать лет.

Однако было и исключение. В одной смешанной группе, входившей в сеть CARE International, финансовые решения принимались сообща и уважительно – вероятно, поэтому она и была успешнее других в этой программе. Участники, которые состояли в браке, рассказывали, что односельчане завидуют их семьям, потому что в них нет насилия. Мужчины старались втолковать знакомым, что уважительное и этичное управление финансами разряжает напряжение, однако те не хотели пробовать и рисковать своим доминирующим положением. Несмотря на этот случай, CARE пришлось отказаться от организации смешанных групп в этом районе. Хищное финансовое поведение большинства мужчин оказалось слишком разрушительным.

Прошедшее десятилетие преподнесло и еще один важнейший урок: он заключается в том, что расширение экономических прав и возможностей женщин не должно сводиться к попыткам помочь им заработать – обязательно должен быть способ безопасно и конфиденциально хранить деньги, чтобы управлять расходами. Если у женщин нет такой возможности, не стоит ожидать сокращения бедности. Вместо конструктивных инвестиций деньги достанутся мужчинам, а те будут воспринимать их как «свободные» или «найденные» и, скорее всего, спустят на какую-нибудь ерунду.

Деньги можно было бы положить в банк, но, к сожалению, женщинам непросто это сделать. Мне стало понятно, какие помехи создают финансовые учреждения, благодаря проекту в Уганде, который я провожу с CARE при поддержке фонда Билла и Мелинды Гейтс. Мы проверяем эффективность двух подходов: мобильные банковские услуги, которые должны дать женщинам контроль над собственными деньгами, и семейное консультирование, призванное обеспечить их равное участие в семейных решениях. В основе проекта лежит теория, что возможность контролировать собственные деньги и иметь влияние на уровне домохозяйства не только поможет самим женщинам, но и снизит нищету.

Однако на пути у внедрения программы стояли банковские порядки и процедуры. До недавнего времени в Уганде вообще нельзя было открыть счет на имя женщины, если ее не сопровождал ближайший родственник-мужчина, который давал на это свое разрешение. Хотя формально это правило отменили, банки продолжают усложнять женскую финансовую деятельность. В частности, для открытия счета по-прежнему требуются определенные документы, например свидетельство о рождении, а многих девочек при рождении даже не регистрируют. Недоступность официального удостоверения личности – вообще большое препятствие на пути к экономическому участию женщин по всему миру. Чтобы оформить этот документ, нужно опросить всех жителей своей деревни, помнит ли кто-нибудь, когда ты родилась. Разумеется, если тебе это надо для того, чтобы открыть счет и получить единоличный доступ к своим деньгам, о секретности и речи быть не может. Что еще хуже, банки иногда требуют рекомендательное письмо от местного вождя, а тот обычно чувствует себя обязанным сообщить мужу, что жена собралась открыть счет – при этом сообщать жене о счетах мужа необходимым почему-то не считается. Из-за всего этого сама процедура открытия счета в банке мешает сохранять конфиденциальный контроль над средствами и помогает мужчинам – главам семейств держать в своих руках и власть, и деньги.

Чтобы еще больше усложнить дело, в сельских районах банков так мало, что до них и добраться-то сложно, особенно учитывая, что женщинам зачастую приходится идти пешком. Поскольку покинуть дом без ведома и разрешения главы семьи они не могут, пользоваться банковскими услугами затруднительно.

Возможным решением проблемы может стать мобильный банкинг. Эта технология не только сокращает расстояние до банка, так как положить и снять средства можно в небольших киосках неподалеку, но и способствует сохранению тайны. Тем не менее женщины нечасто имеют собственный телефон (он не считается для них необходимым), а для регистрации все равно нужно удостоверение личности. Может быть, выходом из ситуации станут сберегательные группы: они позволяют конфиденциально получать доступ к своему счету с телефона другой участницы, поэтому мы предоставляем группам обе услуги – конечно, с их согласия.

Мобильный банкинг – не единственный способ обеспечить женщине независимость и защиту частной жизни. Мы надеемся, что решению тех же задач поможет семейное консультирование – оно призвано сделать атмосферу в доме более располагающей к сотрудничеству. Во время нашего курса мы стараемся убедить главу домохозяйства видеть в жене равного партнера в принятии решений и считать ее цели не менее важными, чем собственные.

В деревнях, где мы работаем, женщины традиционно отдают все свои доходы мужьям и взамен получают содержание на покупку необходимого (сюда входят, например, овощи, а туалетное мыло уже нет). Остальными деньгами мужчины распоряжаются на свое усмотрение и обычно ни перед кем не отчитываются. На момент нашего появления они, в отличие от жен, в большинстве уже имели банковские счета и признавались, что тратят средства на личные нужды. Женщины обычно были не в курсе, открыл ли муж счет в банке, сколько он зарабатывает и есть ли у него какие-либо сбережения; в итоге у них не было представления, есть ли у семьи что-то на черный день. Они старались припрятать немного наличных, когда отдавали доходы мужу, но если тот находил тайник, то просто отбирал деньги.

Зачастую мужья были склонны к насилию, алкоголизму или могли бросить семью, так что спрятать от них как можно больше денег было насущной потребностью. Как ни посмотри, у женщин есть оправданные, более чем веские причины контролировать деньги, и тем не менее господствующая мораль им этого не позволяет.

Только представьте себе, насколько уязвимыми чувствовали себя – и на самом деле были – эти женщины. Не имея представления о финансовом положении собственной семьи, они жили в постоянном страхе непредвиденной катастрофы и пытались отложить хоть что-то на этот случай. Даже если муж не пьяница и не бабник, он может просто умереть, и тогда последуют ужасы конфискации имущества, а их самих кто-то «унаследует».

Мы включили в исследование тестирование по стандартной психологической шкале и узнали, что женщины, пребывавшие в неведении относительно денег мужа, гораздо чаще испытывали тревожность и депрессию[250]. Оба этих состояния вполне предсказуемо были в целом больше распространены у женщин. Мужчины набирали намного больше баллов по шкале Пирлина (Pearlin Mastery Scale), которая измеряет субъективный контроль – веру человека в то, что он влияет на свою судьбу[251]. Самое главное, однако, в том, что те женщины, у которых был собственный источник дохода, банковский счет и мобильный телефон, имели большее чувство контроля над ситуацией, а также меньше страдали от депрессии и тревоги, чем те, у которых всего этого не было. Эти результаты подтвердили, что мы идем в правильном направлении: несправедливый финансовый уклад приводит к эмоциональным расстройствам, а шаги к экономическому равноправию женщин могут обратить этот эффект.

Кроме того, мы оценили воздействие патриархальных убеждений[252]. Представители обоих полов, которые считали, что мужчины должны доминировать в учреждениях и правительстве, реже верили в свою способность повлиять на собственное будущее. Хотя мужчины намного чаще были сторонниками такой системы, они были столь же подвержены ощущению, что она делает их бесправными. Женщины с меньшей вероятностью разделяют патриархальные взгляды, но более подвержены их негативному влиянию.

Пока я занималась в Уганде этим проектом, у меня были и другие полевые исследования, которые показали, что базовые семейные и институциональные практики выстраиваются в устрашающий барьер для владелиц малых и средних компаний. В 2017 году я проводила оценку мер стимулирования женского предпринимательства в рамках проекта Всемирного банка по инвестиционному кредитованию в Молдавии, восточноевропейской стране, которая когда-то входила в состав Советского Союза[253]. В процессе подготовки я читала работы на эту тему, из которых следовало, что молдавские мужчины контролируют активы домохозяйств независимо от их источника и принимают все финансовые решения, за исключением небольших бытовых покупок, – и это несмотря на то, что по закону семейные активы находятся в общем владении.

Самым красноречивым свидетельством подобного финансового уклада стала судьба собственности, которая была передана гражданам после распада Советского Союза. В ходе приватизации земля в Молдавии была разделена поровну между частными лицами – мужчинами и женщинами. Всемирный банк тогда выражал опасения, что эта попытка равного распределения поставит женщин в невыгодные условия из-за того, что они хуже осведомлены о земельном законодательстве. Более того, замужней женщине было сложно сохранить контроль над полученным участком, так как глава семьи принимал решения и в его отношении[254]. Изначально распределение было равным, но четверть века спустя в мужских руках оказалось в десять раз больше земли и девяносто процентов сельскохозяйственного оборудования. Как мы, участницы движения за экономические права и возможности женщин, непрерывно убеждаемся, «гендерно нейтральные» программы в итоге приносят пользу именно мужчинам, так как игнорируют особые неблагоприятные условия, в которых находятся женщины.

Во время работы над этим проектом для Всемирного банка я заметила, что мужчины в Молдавии экспоненциально наращивали свое богатство. Они не только владели большим числом молдавских компаний, но и увеличивали свою долю – и это несмотря на довольно посредственные результаты в бизнесе по сравнению с женщинами. Мужской бизнес получал стимул от банковской системы в виде преимущественного обслуживания, а женский развивался медленнее, несмотря на в целом лучшую результативность, из-за ограниченного доступа к капиталу и крайне невыгодных условий, которые предлагали те же банки.

Предприятия, принадлежащие женщинам, растут медленнее во всем мире. Исследования, посвященные межкультурным различиям в сфере предпринимательства, часто приходят к выводу, что важной причиной «недостаточной результативности» является то, что женщины неохотно используют семейные активы в качестве гарантии, – и это неизменно приводят в доказательство того, что они сами виноваты в своем невыгодном экономическом положении. Никто из этих исследователей, однако, не задает очевидный вопрос: почему женщины не закладывают семейные активы так часто, как мужчины? Аналитики, которые прибегают к этому доводу, руководствуются представлением о том, что финансовая практика нейтральна, и не готовы учитывать последовательные отличия в ситуации разных полов, так что обнаруженные негативные результаты неизбежно связывают с какой-то присущей женщинам неполноценностью.

В финансовом секторе большинство высказываний о деловых способностях женщин не подкреплено вообще никакими доказательствами. Исследование 2015 года, проведенное Global Banking Alliance for Women, Data2X и Inter-American Development Bank, показало, что ни один центральный банк не собирает данные о своих коммерческих клиентах с разбивкой по полу. Не делают этого и отдельные банки. Опрошенные не считали женщин хорошими клиентами и значимым элементом своего бизнеса и, следовательно, не считали такую статистику целесообразной и отказывались ее вести. Данные, полученные не в банках, а от самих потенциальных клиентов – они были собраны, например, в исследовании Global Findex, – последовательно показывают, что у женщин реже, чем у мужчин, есть счета, и это притом, что в развивающихся странах почти все население не охвачено банковскими услугами. Всемирный банк тем временем опубликовал призыв к банкам развивающихся стран начать предоставлять данные о счетах с учетом пола, и первая волна информации поступила в 2018 году.

В большинстве западных стран в 1970-х годах банкам запретили использовать в клиентской документации гендерно идентифицирующие маркеры. Эта ограничительная мера было призвана пресечь дискриминацию клиентов, но пятьдесят лет спустя стало ясно, что вместо этого банки получили возможность продолжать дискриминацию, уже не боясь отчетности. Поскольку заявление о предоставлении коммерческого займа подается лично, кредитный специалист знает, что компания принадлежит женщине. Если нет графы для указания пола заявителя, то, следовательно, невозможно оценить, есть ли в банке систематическая дискриминация по половому признаку: можно выдать девяносто пять процентов кредитов мужскому бизнесу, и никто ничего не заподозрит.

Этот факт обнаружился в ходе исследования, проведенного в 2014 году Комитетом Сената США по вопросам малого бизнеса и предпринимательства[255]. Как оказалось, несмотря на пятьдесят лет якобы гендерно нейтрального банкинга, девяносто пять процентов традиционных деловых займов – и двадцать два доллара из каждых двадцати трех – банки отдают мужчинам: иными словами, гораздо больше не только число займов, но и их размеры. Американки владеют примерно третью малых и средних предприятий в стране и ежегодно зарабатывают для экономики три триллиона долларов. Трудоустройство в этих фирмах эквивалентно двадцати трем миллионам человек[256]. Учитывая такие масштабы, безнаказанное урезание финансирования со стороны банков должно приводить к мощному замедлению национального развития. Эта проблема однозначно стоит того, чтобы над ней потрудиться и собрать данные с гендерной разбивкой.

Показательным примером пользы от сбора данных о половой принадлежности клиентов стал ливанский BLC Bank[257]. В 2014 году там дотошно проанализировали клиентскую базу и обнаружили, что женщины – это небольшой, но очень прибыльный элемент бизнеса. Женщинам принадлежала примерно треть малых и средних предприятий в стране, но при этом они получали менее пяти процентов традиционных коммерческих займов. Другими словами, сегмент был крупный, но ливанские банки его игнорировали и не предоставляли достаточного обслуживания. Поскольку никто не пытался привлечь женскую деловую клиентуру, войти в этот сегмент не составляло труда – в условиях стагнации национального финансового рынка обслуживание женщин сулило одну из немногих возможностей развития. В связи с этим руководство BLC Bank решило не пожалеть сил и стать для женщин очевидным выбором.

При содействии Международной финансовой корпорации (МФК) было проведено обширное исследование целевого рынка – владелиц компаний, – включая беседы и фокус-группы. Разобравшись в деловых потребностях и предпочтениях женщин, банк разработал и внедрил соответствующие продукты и услуги. В частности, женщинам в Ливане остро не хватало времени, и им хотелось, чтобы отделения закрывались позже, были расположены ближе, а процедура подачи заявлений была упрощена.

Благодаря этому исследованию было установлено, что ливанские женщины чувствительны к некорректному обращению со стороны банковских работников. Руководству BLC Bank пришлось прямо признать эту критику и пообещать относиться к клиентам-женщинам более уважительно: например, не маскировать как гендерно нейтральные адресованные им сообщения о новых продуктах и услугах. Банки часто применяют такую стратегию: продукты, которые должны быть привлекательны именно для женщин, преподносятся в нейтральной форме под тем предлогом, что нельзя оскорблять клиентов-мужчин. Если этот аргумент – правда, он выставляет их традиционную клиентуру в очень невыгодном свете. Но более вероятным представляется другое объяснение: финансисты просто не хотят прослыть «розовым банком». Эта трусливая тактика связана с еще более важной проблемой: банкиры стабильно относятся к женщинам без должного уважения.

Вместо того чтобы скрывать желание привлечь женщин в качестве клиентов за гендерно нейтральной ширмой, BLC Bank занялся вопросом напрямую. Была выпущена серия рекламных роликов, в которых в шутливой, чуть ли не гротескной форме показывали проблемы, с которыми женщины обычно имеют дело. Все сотрудники прошли подготовку по профилактике предвзятости, были введены поощрения за привлечение клиентов-женщин. На этом похвальные усилия реально изменить ситуацию не закончились: в рамках новой кадровой политики выросло число женщин и в высшем руководстве BLC Bank, а сотрудники начали публиковать на YouTube сценки, посвященные гендерной дискриминации на рабочем месте.

Неудивительно, что банку действительно удалось стать для ливанских женщин естественным выбором: их число среди клиентов существенно выросло, они стали открывать больше счетов и получать больше кредитов, а сами займы стали крупнее. Женщины обычно предпочитают получать все финансовые услуги у одного поставщика и более ответственно относятся к погашению задолженности; новые клиенты BLC Bank не стали исключением и оказались даже выгоднее клиентов-мужчин. Наконец, опросы показали, что все клиенты, независимо от пола, приветствовали такой прогрессивный подход. Избранная стратегия позволила BLC Bank успешно занять прибыльный, низкорисковый сегмент в условиях стагнации рынка. Единственное, что помешало сделать это другим банкам, – их собственные предрассудки.

Нежелание большинства банков обеспечить уважительное и справедливое обслуживание клиентов-женщин имеет важные экономические последствия в области международного развития. Одно из исследований Всемирного банка, проведенное в 2019 году, показало, что в банках развивающихся стран гендерный разрыв в сфере кредитов составляет 1,46 триллиона долларов США[258]. Нежелание предоставлять женщинам займы мешает росту экономики так же неотвратимо, как и противодействие их трудоустройству, а также лишает домохозяйства средств к существованию – последствия этого я уже описывала, только на этот раз речь о триллионах долларов. По информации группы «Женщины, бизнес и закон» при Всемирном банке, те страны, у которых лучше получается охватить банковскими услугами женское население, значительно более стабильны экономически[259]. Как и всегда, исключение женщин обходится дорого, а их интеграция полезна для всех.

К сожалению, нередко бывает, что женщин отпугивают с помощью совсем уж неблаговидных методов. В 2014 году вместе с Цзяфэй Цзинем, китайским ученым из Юго-Западного университета финансов и экономики, мы провели разбор случая, который очень хорошо иллюстрирует эту ситуацию и показывает, насколько беспочвенны бывают отговорки банкиров, не желающих работать с женщинами[260]. Итак, сотрудники Банка Чэнду (название изменено) утверждали, что в их кредитном портфолио нет компаний, принадлежащих женщинам, если не считать единственных наследниц – результат политики одного ребенка, – которые передали предприятия покойных отцов на попечение уже работавшим там управляющим-мужчинам[261]. Они говорили также, что женщины, которые владеют своим бизнесом, никогда не обращаются к ним за кредитом, хотя банк не отслеживает, кто к ним приходит, кто разочарованно хлопает дверью, кто задерживается, чтобы подать заявку, чью отклоняют, а чью одобряют. Несмотря на полное отсутствие доказательств, банковские служащие могли долго перечислять причины, не позволяющие женщине быть хорошим клиентом: они задают слишком много вопросов, они слишком внимательны к процентам, они не любят рисковать, а еще «у них есть дети, и поэтому они несерьезные». Поскольку склонность задавать вопросы, внимательно смотреть на проценты и стараться не влезать в лишние долги – это показатели кредитоспособности клиента, отвергать женщин по этим причинам просто не имеет смысла.

На самом деле Банк Чэнду не имел никакого представления, хороши женщины в качестве клиентов или плохи, просто потому что с ними не работал и не обладал подобным опытом. И проблема была вовсе не в неосознанной предвзятости: банкиры сами громко заявляли о своих предрассудках и были уверены, что их представления о женщинах верны и без доказательств. Кроме того, у них был целый ритуал, который заведомо отпугивал женщин, и я с удовольствием обнажила эту практику в нашем исследовании.

За несколько месяцев до этого в провинции Чжэцзян я беседовала с тремя предпринимательницами, которые только что прошли программу обучения 10,000 Women компании Goldman Sachs. Когда я спросила их о том, что больше всего мешает им достичь успеха, они указали на недостаток подготовки. «Ну, теперь она у вас за плечами, – сказала я. – А какой барьер следующий?» Я была уверена, что они назовут уход за детьми, однако они переглянулись, посмотрели на меня и сказали, кажется, в унисон: «Караоке». Что-о-о? Они объяснили. Оказывается, чтобы получить в банке заем, нужно быть готовой подолгу ужинать с кредитными специалистами и пить много спиртного. После ужина мужчинам хочется пить еще больше, и начинается караоке. После этого ситуация становится просто опасной. Ни одна женщина, которая дорожит здоровьем, репутацией и браком, не пойдет на такой риск. Это откровение и подтолкнуло меня попросить Цзяфэй Цзиня вместе провести небольшое исследование на тему женщин и банковской сферы.

Разумеется, Банк Чэнду был верен ритуалу с караоке. Вечера с клиентами обычно заканчивались походом к проституткам, после чего мужчины рассаживались по лимузинам и ехали домой, так как были слишком пьяны, чтобы сесть за руль. Эти попойки дорого обходились банку и плохо сказывались на здоровье сотрудников: поскольку подобные вечера обычно приходились на рабочие дни, назавтра они страдали от похмелья, что влияло на точность финансовых оценок. О последствиях для их семей можно только догадываться. В итоге в банке было мало женщин на руководящих постах – как им встроиться в эту культуру разврата? – а нежелание предпринимательниц участвовать во всем этом использовали как объяснение их отсутствия в числе клиентов. По их словам, невозможно «сформировать доверие» с человеком, пока не напьешься с ним в хлам.

Правда заключается в том, что свое «караоке» есть во всех финансовых центрах: в Лондоне и Нью-Йорке это танцы со стриптизом, в Восточной Европе – баня. Какой бы ни была специфика, сексуально двусмысленный и опасный ритуал, который отгораживает женщин от денежной системы, присутствует всегда. Учитывая такое отношение и практику, не стоит удивляться, что предложения, разработанные «специально для женщин», но доступные клиентам обоего пола, как правило, не влияют на доступ женщин к финансированию. Какими бы ни были намерения, из-за предвзятой практики мужчинам легче воспользоваться этими услугами.

Когда я поинтересовалась у тех же женщин в Чжэцзяне, как можно упростить для них доступ к банковским услугам, они быстро и единодушно ответили: нужно больше банковских сотрудниц. Я слышала этот ответ много раз, но воплотить это решение на практике сложно, потому что финансовый сектор исключает женщин, в том числе и путем блокирования их карьерного роста.

Во время британского скандала 2018 года на тему равной оплаты труда результаты банков оказались даже хуже, чем у авиалиний, игорных домов и мясокомбинатов: у них не только повсеместно был более широкий гендерный разрыв в заработной плате, но и меньше женщин на самых высокоранговых, наиболее оплачиваемых должностях. В Goldman Sachs женщины составляли всего семнадцать процентов верхнего квартиля, в Barclays – девятнадцать процентов наиболее оплачиваемых должностей. В HSBC женщины занимали тридцать четыре процента должностей с лучшими зарплатами и семьдесят один процент низовых[262].

Женщину редко встретишь на хорошей должности по всему финансовому сектору. Вы, наверное, не удивитесь, но подобное положение до сих пор принято объяснять «гендерным разрывом в математических способностях».

В 2016 году я столкнулась с любителями искать разницу в мозгах напрямую. Мы с коллегами составляли программу обучения для МФК: она должна была убедить связанные с компанией банки по всему миру быть более дружелюбными по отношению к клиентам-женщинам. Во время первой телеконференции представители МФК заметили, что в нашу программу обязательно надо включить что-нибудь про «различия в устройстве мозга». Я объяснила, что наука уже однозначно установила отсутствие разницы между полами в этом отношении. Мне казалось, что вопрос закрыт, но они постоянно продолжали поднимать эту тему, пока мы разрабатывали материалы для курса.

В конце концов стало очевидно, что мы просто не закончим работу, если я не сяду и не напишу обзор литературы по данному вопросу. Я подытожила научные исследования, показывающие, что представление о половом диморфизме головного мозга, ведущем к различиям в когнитивной деятельности, больше не является консенсусом среди экспертов. Наши клиенты в МФК были в восторге и объяснили наконец, что основная тактика, с которой они сталкиваются при взаимодействии с банкирами, сводилась к агрессивному заявлению, что женщины от природы неспособны к математике.

Другая тактика – это неприкрытые сексуальные домогательства. Отношение к женщинам на Уолл-стрит привело к появлению в СМИ ряда сюжетов, где сотрудники обоего пола рассказывали о своем мнении по поводу инфантильных и вульгарных «разговоров по душам», типичных для инвестиционных организаций. Морин Шерри, ранее занимавшая пост управляющего директора Bear Stearns и жертва кризиса 2008 года, вспоминает, что любому мужчине, который сорвал большой куш, было принято бросать через весь торговый зал чучело бобра. В статье «Жестокая правда о том, каково быть женщиной на Уолл-стрит», вышедшей в журнале Fortune, она рассказывает: «Этот бобр был подарком, подмигиванием одного трейдера другому, знаком восхищения удачной сделкой. Коннотации были однозначно сексуальные: “бобром” называют женские органы, и парень это получает… Те немногие женщины, с которыми я работала, не позволяли себе испытывать отвращение. Мы знали, что нам и так повезло занять такую должность. Те, кто этого не понимал, уходили»[263].

Сэм Полк в статье для The New York Times «Как разговоры парней на Уолл-стрит принижают женщин» рассказывает, что, когда дам нет поблизости, бывает даже хуже. Он вспоминает, как пошел в бразильский стейк-хаус с управляющим директором и важным клиентом – оба мужчины. Когда официантка отошла от стола, клиент сказал: «Вот бы ее нагнуть на этом столе и угостить мясцом». Сэм натянуто улыбнулся, но потом почувствовал ярость по отношению к себе. «Реплика этого человека меня задела, это было просто отвратительно… Почему я не отреагировал?»[264] Полк промолчал по той же причине, которая заставляет женщин стиснуть зубы и терпеть: если тебя не устраивает такое поведение, на работе ты не задержишься.

Для этой братии подобные поступки – признак «своего», условный знак[265]. Мужчин, которые так себя ведут, «любят» и щедро награждают, а тех, кто возражает, наказывают. Самые нестойкие становятся сторожевыми псами и вынюхивают несогласных.

«Мальчишеские» разговоры не только укрепляют связи между мужчинами, но и сигнализируют женщинам, что им тут не рады, и напоминают, что по статусу они объекты. В такой среде сразу чувствуется, что их держат на нижней ступеньке лестницы. Представьте, что начинает твориться среди «братьев», если женщину все же продвигают: повышение неизбежно означает, что кого-то из приятелей обошли хорошим местом. Это может привести к проблемам, ведь обиженный кандидат может разозлиться и начать мстить. Когда мы видим, как сложно женщинам пробиться наверх, на более высокие уровни финансовых компаний, следует поинтересоваться, не тянет ли их мужское братство вниз.

«Свои парни» не ограничиваются террором в отношении женщин и навязывают всем приятельское поведение, чтобы не давать высовываться другим мужчинам. Летом 2018 года газеты сообщили об очередном шокирующем инциденте в финансовом секторе: на этот раз старший банкир в Credit Suisse физически напал на стажера – тоже мужчину – и был уволен. Еще до этого инцидента этот сотрудник был замечен в настолько неприкрытой травле, что ему даже запретили заниматься наймом персонала, но при этом не препятствовали его карьерному росту: несмотря на череду официальных жалоб, компания предпочла ничего не делать и смотреть на его поведение сквозь пальцы. И Шерри, и Полк говорят, что во всех этих компаниях проводятся показушные антидискриминационные тренинги и действуют программы разнообразия при найме, однако оскорбительным поведением, которое с помощью самых примитивных мужских связей выталкивает женщин, никто всерьез не занимается.

Учреждения подпитывают эту ядовитую среду беззубыми процедурами подачи жалоб. Более того, в атмосфере сильного доминирования мужчин агрессоры поднимаются в иерархии не вопреки своему поведению, а благодаря ему: в конце концов, это ровно то, что делает мужчину альфа-самцом. Там наверху ничем не лучше – а может, и хуже – тех, кто работает в биржевом зале. Если бы в свое время они не вызывали восхищение у своей братии, они бы не выбились в начальники. Руководство часто обвиняет женщин в «изнеженности» и считает, что они обращают на эти выходки слишком много внимания, поэтому жалобы глушат дисциплинарными процедурами, специально придуманными, чтобы оканчиваться ничем. Многие недовольны, что по поводу мужчин, которых обвиняло движение #MeToo, не было проведено надлежащего разбирательства, но женщины лишены возможности отстаивать себя таким образом уже много десятков лет.

Все случаи недопустимого поведения с сексуальным подтекстом нельзя считать неосознанной предвзятостью. Люди в верхних эшелонах финансового сектора практически всегда росли в привилегированных семьях и учились в престижных школах, в частной жизни они ходят на элитные мероприятия и ведут себя там прилично, а не так, как будто их воспитала стая шимпанзе. Они умеют разделять разные ситуации, так что прекрасно осознают свои поступки – и при необходимости умеют себя сдерживать. Агрессоры в финансовом секторе знают, что то, что на работе им сходит с рук, в любом другом месте было бы неприемлемо. Это как с людьми, которые бьют жен: на людях они хорошие ребята, а дома превращаются в монстров.

Такому возмутительному поведению нет места среди людей двадцать первого века – тем более в учреждениях, которые больше всего влияют на будущее мировой экономики. Почему мы закрываем на него глаза? Эти парни заявляют, что экономика, мир бизнеса и финансовый сектор – это джунгли, где выживает сильнейший. Они считают, что в созданной ими неестественной атмосфере остаются только лучшие, как будто низость стала синонимом доблести. Топ-менеджеры в этом секторе договариваются до того, будто увеличение доли женщин снизит стандарты.

А есть ли доказательства, что эта братия разбирается в финансах лучше женщин? Довольно забавно, но имеющиеся данные сильно намекают на то, что типичная для финансов атмосфера мачизма плохо сказывается на способности мужчин принимать верные решения и в итоге повышает волатильность мировой экономики.

Большой объем исследований показывает, что в чисто братской компании мужчины склонны к безрассудным финансовым решениям: они идут на неразумный риск, становятся воинственными в трейдинге и поддаются стадному инстинкту[266]. Все дело в тестостероне и кортизоле. Поведение некоторых мужчин, стремящихся к доминированию, повышает уровень тестостерона во всей группе, усиливая агрессию и конкуренцию. Чем больше агрессии – тем сильнее растет тестостерон. Каждый хочет показать себя мужественным членом братства, и это только усугубляет ситуацию. Теряются желание и психологическая способность выйти из этого хаоса и оценить картину в целом. В конце концов гормональные взаимодействия, условия мужского доминирования и стресс порождают хорошо известный и предсказуемый эффект – излишнюю уверенность в себе и склонность к риску вкупе с плохой оценкой происходящего, ухудшением способности производить сложные вычисления, исчезновением желания сдерживать порывы и действовать независимо. В большом масштабе именно этот феномен приводит к появлению рыночных пузырей, когда цены акций раздувают сверх всяких разумных оценок их реальной стоимости. Пузыри возникают из-за трейдеров, которые перестают мыслить критически и просто бегут вместе со стадом, – так что намеки на то, что культура братанов с Уолл-стрит якобы обеспечивает блестящие результаты, просто смешны. На самом деле от одной мысли, что монетарной системой управляют люди, работающие в таких условиях, становится страшно.

У женщин, конечно, тоже есть тестостерон, и повышение его уровня тоже придает им уверенность в себе. Однако по какой-то причине взаимодействие между тестостероном и кортизолом не сказывается на их мышлении и оценках так, как у мужчин. И, разумеется, то, что женщины чужие для этого братства, исключает их из соответствующих ритуалов, позволяя сохранять спокойствие во время торгов.

Многие современные исследования связывают гендерное поведение и принятие решений в финансовой сфере[267]. Женщины обычно показывают более убедительные результаты: они с большей вероятностью делают «домашнюю работу» по подготовке, они более реалистично оценивают риск, они больше думают о картине в целом и долгосрочной перспективе, они меньше подвержены стадному инстинкту и чаще мыслят нестандартно.

Все эти факторы ведут к хорошим финансовым результатам. Однако важно отметить, что наиболее результативны смешанные команды: поведение мужчин и женщин в области инвестиций дополняет друг друга, а гендерный баланс на рабочем месте не позволяет давлению «парней» искажать решения.

Помня о тестостероновых бурях в биржевом зале, эксперты после кризиса 2008 года риторически вопрошали, произошел бы этот коллапс или нет, если бы в финансовом секторе преобладали женщины, а не мужчины. Те женщины, которые уже в нем работали, поставили под вопрос стабильность и направление развития мировой монетарной системы и стали формировать группы и устраивать мозговые штурмы, чтобы найти способ обуздать финансовую систему для всеобщего блага – и особенно во благо женщин. Важнейшей концепцией, которая родилась в ходе этих дискуссий, стало «инвестирование через гендерную призму» – философия, согласно которой инвестиция должна помогать женщинам и отдавать им должное[268].

Одним из лидеров в развитии этой радикальной идеи стала Джой Андерсон. Она основала Criterion Institute – организацию, призванную поддерживать финансовые инновации, выгодные женщинам. Тем, кто слышит о том, что надо «ценить гендер», нужно прежде всего избавиться от представления, будто бы финансовые индикаторы – это некие божественные параметры, которые логичны, необходимы и объективны. Джой – которая имеет степень PhD по истории – показала, насколько произвольны на самом деле эти числа, и тем самым произвела на форуме Power Shift фурор. «Я историк. Я могу назвать вам точные даты, когда мы придумали эту чушь».

Задача заключается в том, чтобы «придумать» новые финансовые показатели, которые будут отражать гендерные реалии – и вычислять пользу, которую можно извлечь из улучшения ситуации. Вот пример. Если вы оцениваете облигации на строительство городского метрополитена, оценка будет более позитивной, если в проект включены средства повышения безопасности для женщин, которые ездят в метро ночью. Повышенная безопасность – это снижение затрат на полицейское и медицинское реагирование, а также рост производительности труда. И то и другое дает городу дополнительные финансовые преимущества, тем самым увеличивая ценность инвестиции. Концепция уже начала приживаться: GenderSmart Investing Summit, прошедший в Лондоне осенью 2018 года, был переполнен людьми, желающими применить полезные для женщин инвестиционные стратегии. Гендерная перспектива может включать сколько угодно критериев – от представленности женщин в советах директоров до удобного для женщин дизайна продукции.

До недавнего времени оценка инвестиций сквозь гендерную призму казалась чем-то маловероятным, однако, когда Bloomberg в 2017 году протестировал свой новый индекс гендерного равенства, концепция явно начала становиться мейнстримом. Компания предоставляет инвестиционную информацию тремстам двадцати пяти тысячам финансовых учреждений по всему миру. Гендерный рейтинг попросили создать сами работающие с ней инвесторы: они явно полагали, что акции компаний с хорошей гендерной интеграцией будут опережать по результативности конкурентов. И инвесторы не просчитались.

Прототип гендерного индекса, который Bloomberg тестировал изначально, был чрезвычайно прост: рейтинг компаний составляли по таким критериям, как число женщин в совете директоров и в топ-менеджменте, а также наличие декретного отпуска. В первый год были включены только компании, предоставляющие финансовые услуги – те самые, которые мы разбираем в этой главе, – и по результатам оказалось, что организации с хорошим рейтингом по гендерным вопросам пусть и ненамного, но стабильно опережают конкурентов. На следующий год индекс гендерного равенства для финансовых компаний все больше опережал индекс финансовых услуг Bloomberg и финансовые индексы MSCI и к 2019 году был уже на пятьдесят процентов выше (рис. 30).

Индекс гендерного равенства Bloomberg для компаний в сфере финансовых услуг по сравнению с другими финансовыми индексами, 2016–2019 гг.

Индекс гендерного равенства Bloomberg для всех отраслей по сравнению с сопоставимыми индексами, 2019 г. (первый год существования)

Рис. 30. Верхний график показывает результаты, которых с 2016 по 2019 год достигли компании в области финансовых услуг, включенные в индекс гендерного равенства Bloomberg, по сравнению с MSCI World Financials Index и MSCI All Country World Financials Index – индексами, которые также отслеживают компании в этой сфере. Индекс гендерного равенства в первый год проявил себя чуть лучше конкурентов и примерно к середине 2017 года значительно их обошел. В следующие два года этот разрыв только расширялся, пока повышенная прибыльность не стала очевидной.

На нижнем графике представлены результаты нового, расширенного индекса гендерного равенства за первые три квартала 2019 года. Как в случае пробной версии, включавшей только финансовые услуги, результат по сравнению с аналогичными индексами в первый год несколько лучше.

Источник: Bloomberg Finance L.P., 2019.

В 2018 году Bloomberg добавил к индексу еще двести тридцать корпораций, которые решили предоставить дополнительную информацию. Это расширение позволило отразить гендерное равенство в нескольких отраслях. К третьему кварталу 2019 года расширенный индекс гендерного равенства каждый месяц обгонял по результативности MSCI World Index и MSCI All Country World Index.

Индекс гендерного равенства делает для расширения экономических прав и возможностей женщин очень важную вещь: с его помощью клиенты Bloomberg могут подбирать акции компаний с гендерной точки зрения, а также в целом отслеживать финансовые результаты компаний, которых заботит эта тематика. Пока индекс показывает положительную связь между эффективностью компании в гендерной сфере и ее финансовой ценностью: инвестировать в равенство просто выгоднее, чем в плохое отношение к женщинам. Таким образом, инвесторы будут заинтересованы покупать больше акций у компаний с хорошей гендерной практикой, что наверняка приведет к росту стоимости акций последних. В свою очередь, компании, которые отстают по гендерным показателям, будут вынуждены изменить свой подход.

Другая растущая сила – это накопление средств в руках женщин. Хотя они все еще контролируют значительно меньшую долю мирового богатства по сравнению с мужчинами, изменение законов наследования, а также собственные деловые успехи все больше увеличивают их личные состояния. Что важно: по данным исследований, богатые женщины по сравнению с мужчинами намного более склонны инвестировать в социальную и экологическую ответственность, больше тратят на благотворительность и обращают более пристальное внимание на отдаленные последствия и преимущества инвестиций, а не на их краткосрочную отдачу, за которой традиционно гонятся финансовые рынки.

К сожалению, женщины, имеющие средства для инвестиций, хронически страдают от недостатков обслуживания со стороны финансового сектора. Консультанты по управлению финансов упорно считают, что женщины ничего не понимают в финансах и не имеют реалистичных целей и планов в этой сфере, поэтому предпочитают показывать им безопасные и стандартные варианты, а не более инновационные инструменты. Доходит до того, что они могут предпочесть общаться с мужем богатой женщины, даже если портфолио принадлежит не ему, тем самым осознанно ее унижая. Недооценка проявляется и более косвенно: например, даже если женщина сама заработала деньги, ее портфолио могут назвать «семейным состоянием»[269].

Сексистские финансовые советы вредят национальным экономикам. Исследования Сильвии Энн Хьюлетт и Андреа Тернер Моффитт, включавшие шесть тысяч состоятельных лиц в США, Великобритании, Индии, Китае, Гонконге и Сингапуре, показали, что женщины настолько недовольны финансовыми консультантами, что очень многие вообще их не привлекают и предпочитают хранить состояния в денежной форме, а не инвестировать их[270].

Если значительная доля женского богатства просто лежит без дела, это снижает возможности стран в области развития экономики, создания рабочих мест и инноваций. Учитывая склонность женщин инвестировать в фирмы, оказывающие позитивное воздействие на общество и окружающую среду, сокращаются и ресурсы для борьбы с насущными проблемами. Даже сами компании по управлению богатством заработали бы больше, если бы относились к женщинам с уважением, но они упрямо держатся за свои гендерные предрассудки и выбирают экономически нерациональный курс, который вреден для женщин, государств и их собственных кошельков.

В исследовании Хьюлетт и Моффитт и мужчины и женщины проявляли желание вкладывать деньги так, чтобы оказывать положительное влияние на социальную сферу, а также поддерживать организации с более разнообразным руководством. Это то же самое желание, которое стоит за спросом на индексы, отражающие правильное социальное, экологическое и гендерное поведение компаний. Весьма воодушевляет, что так много людей не хотят получить прибыли любым доступным способом, а стремятся сделать свою деятельность в мире инвестиций позитивной.

Эти тенденции указывают, что для радикального изменения духа мировой экономики есть потенциал. Ответственное инвестирование постепенно обгонит по результативности устаревший подход в стиле «грабь и насилуй», инвесторы начнут требовать возможностей делать устойчивые вложения, а международные организации в конце концов будут работать над распространением новой этики в финансовой сфере. Так что есть надежда, что мир финансов повзрослеет и откажется от психологии Чингисхана.

Пятилетняя Вера попала в Великобританию с «поездом сирот»: родители – австрийские евреи – успели отправить ее туда в страхе перед нацистами. В ходе операции «Киндертранспорт» незадолго до начала Второй мировой войны таким образом удалось спасти приблизительно десять тысяч детей. Юные беженцы росли в обычных британских домах и к концу войны зачастую оказывались единственными выжившими членами семьи.

Вера, как очень многие из них, осталась в Англии и построила свою жизнь там. С ранних лет она интересовалась математикой. Поскольку в школе для девочек, в которую она ходила, не преподавали ни математику, ни естественные науки, ей пришлось получить особое разрешение посещать уроки в школе для мальчиков. В университет она решила не поступать, так как женщинам можно было учиться только ботанике, а эта наука ее не слишком занимала. Вместо этого она пошла работать на исследовательскую станцию почтовой службы в лондонском Доллис-Хилле. Там она разрабатывала с нуля компьютеры, писала программы на машинном языке и была единственной женщиной среди двух тысяч программистов. «Когда я начинала, ко мне, как к женщине, относились покровительственно. Однако когда я четко дала понять, что заинтересована в энергичной профессиональной карьере, на смену пришло твердое желание мне этого не позволить»[271]. Она пошла в вечернюю школу, чтобы получить степень по математике, в восемнадцать лет стала британской гражданкой и сменила имя на Стефани.

Когда Стефани вышла замуж за физика Дерека Ширли, ее заставили уволиться. Ей удалось найти себе новое место, но она просто не могла смотреть, как из-за брака или беременности выталкивают на улицу других талантливых женщин. В 1959 году настал судьбоносный день: она решила сделать что-то с этой несправедливой и расточительной практикой и потратила шесть фунтов, чтобы основать freelance programmers (в память об отсутствии стартового капитала название она впоследствии будет писать строчными буквами). Это была компания нового рода: сотрудницы могли быть женами и матерями и при этом продолжать заниматься разработкой программного обеспечения. Можно было работать на дому и самостоятельно определять график: главное – сдавать программы вовремя и без ошибок.

Чтобы открыть счет для нового предприятия, Стефани пришлось привести в банк мужа, а когда она стала рассылать письма для привлечения клиентов, ей посоветовали подписываться не «Стефани», а «Стивом». С присущей ей ноткой иронии она – пионер технологий 1960-х годов – действительно начала так себя называть. Несмотря на все невзгоды, бизнес оказался очень успешен, и компания быстро заработала репутацию превосходным качеством программирования. Кроме того, она стала образцом «до крайности дружелюбного к семье» способа ведения дел. «Я нанимала профессионально подготовленных женщин, которые ушли из компьютерной отрасли ради замужества и детей, и встраивала их в организацию, работающую на дому», – рассказывала Стив спустя много лет[272].

К 1975 году компания выросла до трехсот сотрудниц и была задействована в целом ряде крайне важных и крайне секретных инновационных проектов – в частности в создании программного обеспечения для черного ящика самолета «Конкорд». К 1980-м годам она насчитывала тысячи людей и выполняла заказы для крупнейших предприятий Англии. В 1996 году при выходе на Лондонскую фондовую биржу ее оценили в сто двадцать один миллион фунтов (сто шестьдесят миллионов долларов США). Поскольку Стив раздала многие свои акции сотрудникам, семьдесят человек стали миллионерами.

Сейчас Стив Ширли – одна из богатейших женщин Великобритании. Она не только неустанно служит стране, но и является одним из самых щедрых британских филантропов: к восьмидесяти годам она пожертвовала на благотворительность львиную долю своего состояния. Она часто рассуждает о том, как попала в Британию: «Хотя я тогда не вполне осознавала, что и почему со мной происходит, многие совсем незнакомые, но добрые люди взяли на себя спасение моей жизни. Чтобы осознать этот факт и его последствия, мне потребовался не один год, но когда я это сделала, в глубине души приняла простое решение: я должна сделать все, чтобы мою жизнь стоило спасать»[273].

Когда за чашкой чая в Оксфорде я познакомилась со Стив – теперь дамой Стефани, – она уже более тридцати лет была настоящей легендой. Моей задачей было привлечь ее к еще одному проекту: воодушевить женщин по всему миру стать предпринимательницами, как она сама. Мне хотелось, чтобы она рассказала свою историю на открытии нашего первого форума Power Shift Forum for Women in the World Economy: это была идеальная притча об ограничениях, с которыми сталкиваются женщины в бизнесе, творческих подходах к их преодолению, чувстве свободы, которое многие из них обретают в результате, а также наследии, которое они могут после себя оставить.

Те неблагоприятные условия, с которыми женщинам приходится иметь дело при официальном трудоустройстве, в значительной мере связаны с тем, что этими компаниями владеют мужчины. Предприятия, которые принадлежат женщинам, охотнее нанимают женщин, продвигают их по карьерной лестнице и обеспечивают подготовку, укрепляя тем самым их положение на рынке труда. Поэтому – наряду с другими усилиями по улучшению условий на рабочем месте – полезной стратегией было бы создание фонда женщин-работодательниц. К сожалению, именно в предпринимательстве сходятся все ограничения, с которыми женская экономика сталкивается в других областях. Чтобы проиллюстрировать как сами проблемы, так и возможности их решения, я покажу вам в этой главе три примера в этой сфере: опыт бедных черных женщин по продаже продукции Avon в Южной Африке, интерес молдавского правительства к стимулированию женщин в бизнесе, а также инвестиции британок в принадлежащие женщинам британские предприятия и их позитивный потенциал.

Идея исследования деятельности Avon в Африке родилась у меня в библиотеке Университета Иллинойса после многих часов, проведенных за подшивками старых женских журналов. Я собирала материал для своей книги Fresh Lipstick[274] и обратила внимание, что многие рекламные объявления с 1880 по 1920 год предлагают женщинам продавать различные товары в качестве торговых представителей. В те годы замужние женщины еще не пришли на официальные рабочие места, но уже получили возможность заниматься торговлей недалеко от дома – как апараджита в сегодняшней Бангладеш. Сети таких торговых представителей в то время действительно выросли по всем Соединенным Штатам. Женщины в сельских районах разносили товары, которые получали из центрального источника, и на этом фундаменте поднялся колоссальный американский потребительский рынок, по-прежнему остающийся одним из самых завидных активов экономики страны. Сами представительницы также получили выгоду: они могли и что-то заработать, и быть элементом женской организации.

Меня заинтересовало, будет ли подобная сетевая структура полезна и выгодна бедным женщинам в развивающихся странах. Большинство фирм, упомянутых в старых журналах, уже давно исчезли, но одна из них – Avon – стала мировым гигантом. Эта компания родилась в конце девятнадцатого века и изначально занималась парфюмерией. С тех пор она никогда не меняла систему дистрибуции, и дела у нее и сейчас идут прекрасно – она ведет бизнес в основном в развивающихся странах. В прессе мелькали сообщения, что представители Avon курсируют со своими товарами вверх и вниз по Амазонке. Это было именно то, что нужно для моего исследования.

В 2006 году я переехала в Оксфорд и, полагая, что международная активность университета позволит мне воплотить задуманное, написала глобальному генеральному директору Avon Андреа Юнг. В письме я просила предоставить мне возможность изучить деятельность ее компании в Африке. «Будь что будет», – подумала я и нажала «Отправить». Не прошло и часа, как я получила ответ. Андреа не только дала разрешение, но – и это просто поразительно! – свела меня с главой южноафриканского представительства. Уже через два месяца меня представляли территориальным менеджерам в Йоханнесбурге, а те связали меня с бедными черными женщинами, которыми я хотела заниматься. После этого мне был предоставлен карт-бланш: в течение трех лет компания ни разу не попыталась помешать моей работе и не попросила предоставить им статьи перед публикацией.

Тот визит в Йоханнесбург был для меня первой поездкой в Африку, поэтому я понимала, что надо взять в команду человека с опытом работы на этом континенте. Со мной согласилась сотрудничать Кэтрин Долан – специалист по Африке, антропологии, экономическому развитию и гендерным вопросам, которая тоже недавно переехала в Оксфорд. Как потом оказалось, это был наш первый, но далеко не единственный совместный проект.

В 2007 году Министерство международного развития Великобритании через Совет по экономическому и социальному развитию – главный государственный орган, спонсирующий социологические исследования, – объявило о выделении средств на инновационные проекты по борьбе с бедностью в развивающихся странах. Когда я решила подать заявку на поддержку своей работы с Avon, чиновник из Совета расхохотался мне прямо в лицо: «Вы знаете, нам нужны новые и безумные идеи, так что ваша вполне подойдет». В итоге средства мы получили, и работа началась.

Поскольку Avon предлагает свои товары по каталогу и не размещает рекламу, мало кто осознает, что это пятая по величине косметическая компания на нашей планете: каждую секунду они продают четыре губные помады. Представители Avon – всего их шесть с половиной миллионов – действуют в более чем сотне стран, и девяносто девять процентов из них составляют женщины. Каждый год в ста сорока трех странах выходит свыше шестисот миллионов каталогов фирмы на двадцати пяти языках – это в шесть раз больше, чем число напечатанных Библий[275].

Когда западные женщины в 1970-х годах пошли работать, продажа от двери к двери, на которой держалась компания, потеряла эффективность – просто некому стало открыть представителям дверь. И в Avon начали экспериментировать с экспансией в развивающиеся страны. Например, после распада СССР компания обосновалась в бывших союзных республиках, где женщинам в то время было еще труднее, чем мужчинам, найти средства к существованию. Для потерянных жительниц Восточной Европы мощная международная корпорация, которая давала доход и не требовала стартового капитала, подготовки и офисного пространства, стала настоящим спасательным кругом. Первое рекрутинговое мероприятие на Украине имело невероятный успех – пришли четырнадцать тысяч женщин! Человек, который возглавлял тот проект, с некоторым смущением рассказывал, что к нему подходили со слезами благодарности и у него даже промок галстук. После Восточной Европы Avon продолжила входить в развивающиеся страны и стабильно добивалась успеха. «Леди Avon», гребущие вверх по Амазонке, чтобы продать губную помаду, – не выдумка. Говорят, в Бразилии продавщиц Avon больше, чем военных, и я ничуть не удивлюсь, если так оно и есть.

Представители Avon – это не сотрудники, а независимые подрядчики, предприниматели в широком смысле слова. Они получают двадцать процентов комиссионных – щедро для такого рода деятельности, – но могут заработать еще больше, если привлекут к работе других женщин. Новую группу тоже поощряют привлекать новых представителей, и формируется третий уровень, а потом еще и еще, пока не образуется сеть связей, в которой кластеры женщин связаны друг с другом вышестоящим звеном. Если все это нарисовать, получится нечто вроде генеалогического древа – так женщины в Avon сразу же становятся членами сообщества единомышленниц.

Поскольку система растет естественным образом, а женщины работают на дому, компании закрепиться на новом месте легче, чем конкурирующим косметическим компаниям с системой магазинной дистрибуции. Если Avon приходит в страну, сеть растет и умножается с такой скоростью, будто она намерена захватить мир. В процессе ее формирования высшие звенья отвечают за управление своим кластером: готовят подопечных, консультируют их по деловым вопросам, поощряют, разбирают споры – в общем, действуют как наставницы. За это они получают небольшие комиссионные с продаж своих подопечных, как все вышестоящие звенья. Если у тебя большая группа, можно получить довольно приличные деньги. Строго говоря, эти доходы могут закрыть крупнейший раскол в Южной Африке: неравенство между черными женщинами и остальными группами населения.

Большинство людей уверено, что неравенство в ЮАР связано прежде всего с расой. Это верно, но лишь отчасти. Черные составляют восемьдесят процентов населения страны, белые – всего 9,2 процента населения, но заработки семидесяти девяти процентов из них находятся в верхнем квартиле, куда попадает менее десяти процентов черных. Черные домохозяйства получают подавляющее большинство государственных льгот и пособий.

Бесспорно, черные – самые бедная категория населения Южной Африки, однако даже внутри этого сообщества женщины поставлены в наименее выгодные условия. На момент нашего исследования черта бедности составляла шестьсот сорок пять рандов (сорок восемь долларов США) в месяц. Около семидесяти процентов черных мужчин зарабатывали в месяц как минимум тысячу рандов (семьдесят пять долларов США). Такие доходы имели всего пятьдесят три процента черных женщин: причем среди них были выше безработица и ниже общие доходы, они были хуже образованны, больше вовлечены в незарегистрированную деятельность и реже пользовались финансовыми продуктами. В этом сегменте населения была популярна самозанятость, однако девяносто четыре процента предприятий представляло собой неофициальные попытки продавать сельскохозяйственную продукцию и ремесленные изделия.

Женское неравенство, наверное, заметнее всего проявляется в насилии. Женщины в ЮАР погибают от рук сожителя в шесть раз чаще, чем в среднем на планете. Во время нашей работы на эту тему вышла научная статья: четверть южноафриканских мужчин признались, что изнасиловали как минимум одну женщину, и половина из этого числа имела на своем счету от двух до десяти. Местные авторы, например Реди Тлхаби, приводят душераздирающие описания изнасилований среди черных. Из-за широкой распространенности насильственного секса соотношение мужчин и женщин с ВИЧ/СПИД составляет два к пяти. При этом в статье 2009 года в журнале The Lancet, посвященной насилию против южноафриканок, говорится о «вопиющем отсутствии государственного надзора и лидерства» в решении этой проблемы[276].

По условиям гранта мы должны были сосредоточиться на борьбе с бедностью, поэтому наша выборка состояла исключительно из бедных черных женщин. Мы выяснили, что среднемесячные заработки, которые дает им Avon, составляют девятьсот рандов (шестьдесят семь долларов США): это верхние пятьдесят процентов среди черных южноафриканок в целом и верхние десять процентов среди самозанятых в этой категории, а также близко к среднему показателю для мужчин и значительно выше черты бедности. Сравнив средние заработки представительниц Avon со стоимостью жизни по данным южноафриканского правительства, мы поняли, что женщина, проработавшая в системе шестнадцать месяцев и имевшая средний заработок, могла покрыть большую часть расходов на проживание семьи из четырех человек, но не могла покрыть расходы на жилье[277]: в таких случаях ей надо было иметь дополнительную работу или ее семья должна была жить с кем-то еще.

Среди наших респонденток 68,6 процента были либо главами домохозяйств, либо проживали с другой взрослой женщиной и делили расходы с ней. Дети были почти у всех, а вот мужчины помогали немногим. В ЮАР сорок один процент домохозяйств возглавляют женщины – это очень много по сравнению со среднемировыми показателями.

Нам было особенно интересно сравнить продажу продукции Avon с программами микрофинансирования, которые тогда как раз начинали набирать обороты. Обычно такие организации просто давали женщинам средства, чтобы продавать предметы собственного изготовления или по собственному выбору. Однако были и системы, похожие на Avon: женщина получала для распространения товары продолжительного пользования «для бедных» – например, фонари на солнечных батареях или экологически чистые кухонные плиты. В последнем случае появлялись проблемы. Во-первых, продукты были дорогостоящими и их было тяжело носить. Во-вторых, это было разовое приобретение: снабдив всех жителей деревни, женщина уже не могла ничего предложить и теряла источник дохода. На самом деле товары должны были быть недорогими, легкими и такими, чтобы их надо было периодически обновлять. Программы микрофинансирования также показали, что женщинам нужны не просто деньги, но и помощь, совет, некоторая подготовка и много поощрения. Создавать систему курсов по консультированию было дорого, и к тому же в большинстве случаев они были плохого качества. Но самой большой проблемой микрозаймов были очень высокие проценты.

В отличие от микрофинансовых организаций, Avon приходит с готовым пакетом для решения всех этих вопросов. В частности, компания предлагает намного более совершенную систему кредитования: представитель может одолжить не деньги, а только товары для продажи и обязан перед этим пройти проверку. Существует система кредитных баллов, доступная даже самым бедным женщинам: сначала можно взять немного товара, а потом, по мере расширения клиентской базы, наращивать займы. Если пройти кредитную проверку не получается, у женщины остается возможность купить товар за наличные и со временем набрать необходимые баллы. Если у нее не хватает денег, их может одолжить – что нередко и происходит – другой представитель Avon.

Стоимость товара надо выплатить при выходе нового каталога – это происходит примерно раз в шесть – восемь недель, поэтому нет проблемы накопления долга, которая преследует микрофинансовые организации, их клиентов. Процентов в Avon нет. Система строго управляется, но прощает ошибки: если представитель становится банкротом, всегда можно заслужить возвращение.

Компания настаивает на том, чтобы представители пользовались для платежей банковским счетом. Есть множество проектов по финансовой интеграции женщин в бедных странах путем открытия счета, но, как вы уже знаете, это далеко не так просто. А когда приходит Avon – все пользуются банками. Девяносто два процента наших собеседниц имели счета на свое имя.

Схемы микрофинансирования, которые применяют в качестве стратегий уменьшения бедности, обычно не ставят своей целью создание рабочих мест и сосредоточены на обеспечении средствами к существованию одной женщины и ее семьи. Для государства, однако, приоритетом часто являются именно рабочие места. К сожалению, принадлежащие женщинам предприятия, как правило, трудоустраивают очень мало сотрудников: средний мировой показатель составляет всего четыре человека. В нашем же случае руководители группы Avon имели в среднем сто тридцать семь нижестоящих представителей (число варьировало от десяти до восьмисот семнадцати). Опыт управления человеческими ресурсами, который получали эти женщины, очень ценится на рынке. Но компания учит и другим базовым приемам делового администрирования, формируя тем самым инструментарий, который, по словам самих представительниц, можно использовать для трудоустройства или открытия другого бизнеса – на этот раз полностью независимого (89,9 процента респондентов сказали, что полученные в Avon навыки пригодятся в другой работе или бизнесе).

В сущности, Avon для своих представителей действует как недорогой банк и компания по управлению кредитами, а также как поставщик, тренер и маркетинговый отдел. К моменту окончания нашего с Кэтрин проекта сети агентов, ставшие типичными для системы микрофинансирования, давали побеги по всей Латинской Америке, Африке и Азии – и увядали так же быстро, как появлялись. Эксперты по экономическому развитию смотрели на сеть, которой Avon за сто двадцать пять лет охватила всю планету, и задавались вопросом, как это возможно. Наш отчет пришелся как нельзя кстати.

Однако многие коллеги в самом Оксфорде по-прежнему считали проект полным безумием, и, что было предсказуемо, некоторые из них – а также ряд критиков в средствах массовой информации – выразили нам свое «моральное осуждение». «На систему Avon, – фыркали они, – нельзя смотреть как на средство борьбы с бедностью. Компания вообще не должна продавать бедным людям то, в чем они не нуждаются».

Эти слова настолько глубоко противоречили тому, что мы видели своими глазами, что сложно было удержаться от резкого ответа. Представительницы Avon стараются не торговать в собственных общинах, а работать с более состоятельной клиентурой. Наши данные это подтвердили, а также показали, что бедные покупатели выбирают в основном базовые товары, например лосьоны и мыло. Если они все же решаются на небольшие предметы роскоши, то ждут, когда Avon назначит «особую цену» – скидка обычно бывает весьма существенной, – или покупают подарочный формат. Эти небольшие покупки делают их в целом довольно невеселую жизнь чуточку светлее. Британские моралисты оценивали по своим меркам далекую и незащищенную популяцию, в которой существовала совсем другая этика потребления. Мягко говоря, в их неодобрении проскальзывало что-то от колониализма.

Сами же представительницы находили в товарах большие преимущества. Когда мы спрашивали, чем лучше торговать – косметикой Avon или сельскохозяйственной и кустарной продукцией, – мы слышали, что косметика более ходовая, разнообразная, с хорошей маржей, не портится, позволяет найти постоянных клиентов, а еще не надо весь день сидеть у дороги под палящим солнцем. Работа с Avon считается более достойным способом заработка. Большим преимуществом является рыночная сила компании. Алгоритмы Avon анализируют рынки за представителей, подбирают правильные продукты и цены и составляют глянцевый, индивидуальный, компактный инструмент для продажи. Если в конкретном месте нужно что-то особенное – например, другие оттенки макияжа, – Avon разработает или попытается найти подходящий вариант. Это первая крупная американская косметическая компания, предложившая макияж для темной кожи, так что для южноафриканского рынка у них десятилетия опыта.

Серьезным недостатком системы Avon в ЮАР была необходимость взаимодействовать с незнакомцами: поиск клиентов часто приводил к нападениям. Мы встречали женщин, которых во время работы грабили и насиловали. В то же время домашняя агрессия ничем не лучше, а бывает она даже чаще. Нам рассказали несколько случаев, когда мужья били представительниц от зависти к их успеху. Конец у всех этих историй был один: как только женщине удавалось накопить достаточно денег, она забирала детей и уходила. Более того, некоторые представители целенаправленно привлекали к продажам женщин, которым угрожало насилие в семье, чтобы помочь им выбраться.

Тех женщин, над которыми в данный момент не нависает подобная угроза, Avon побуждает ставить перед собой цели и попробовать отложить капитал для финансовых достижений, а не тратить весь доход. Представительницы советуют своим подопечным вырезать картинку того, о чем они мечтают – настоящей, большой мечты вроде собственного дома, – и повесить ее на видном месте, чтобы каждый день вспоминать об этой цели. Потом надо составить бизнес-план ее реализации. Женщины отлично знают, чего хотят добиться коллеги, поэтому давление коллектива побуждает их не сдаваться. Обычно они гордятся своими достижениями и планами на будущее. Даже сам факт, что они могут что-то планировать, а не просто каждый день выживать, имеет для них большое значение. И действительно, довольно многим удалось приобрести дома, отправить детей в колледж, купить красивые автомобили – все это признаки среднего класса.

Подобные достижения выглядят особенно впечатляюще на фоне того, что большинство женщин начинали, не имея ничего. Ничего в буквальном смысле. Они были беженками, сиротами с ВИЧ, спасались от домашнего насилия. Одна мать-одиночка, которая ушла из лагеря для беженцев, рассказывала:

Все женщины, с которыми мы беседовали, хорошо знали, что такое не иметь возможности прокормить детей, и я предполагаю, что в большинстве они сами пережили голод. Многие перенесли тяжелые травмы, и большинство было в том возрасте, чтобы помнить времена апартеида. На их лицах отложили отпечаток все пережитые беды: потеря кормильца, изнасилования, болезни, еще какие-то ужасные вещи. И все же они улыбались. Мы с Кэтрин шутили, что женщины в нашем исследовании рассказывают об Avon так, как некоторые говорят об Иисусе: мы раз за разом слышали фразу «Avon – мой спаситель». Первую статью об этом проекте Кэтрин назвала «Проповедь губной помадой»[278].

Единственной темой, от которой в их голосе появлялась горечь, было уже пресловутое нежелание мужей содержать детей. Как сказала нам одна респондентка: «В культуре черных и индийцев есть представление, что роль женщины – растить детей. “Я в доме мужчина, я добытчик, я буду охотиться и находить еду, а ты будешь готовить и кормить”. При этом черные мужчины редко поддерживают своих детей. Это всем известно». Одной кормить детей несправедливо! И это еще больше шокирует в стране, где во многих семьях мужчин нет вообще.

Бремя ухода не ограничивается детьми. У наших собеседниц на попечении было до восьми иждивенцев: многие поддерживали больных или нетрудоспособных родственников. Практически все посылали деньги родным в деревню, многие оплачивали образование чужим детям. Так, похоже, происходит повсюду: женщины прилагают все усилия, чтобы помочь тем, кому еще хуже, чем им, – особенно другим женщинам.

Подразумевается, что представительницы Avon сами пользуются продукцией компании и во время продаж привлекательны и уверены в себе, хотя от них не требуется пользоваться макияжем или выглядеть каким-то определенным образом, если не считать чистоты, ухоженности и уверенности. Я никогда не слышала, чтобы кто-то жаловался по этому поводу. Совсем наоборот: женщины в большинстве гордились освоенными приемами ухода за собой и с некоторым пренебрежением относились к тем, кто этим не занимается. (Одна женщина взяла меня за подбородок, внимательно посмотрела на щеки и сказала: «О-ой, дорогая, с твоей кожей все очень плохо. Давай я тебе помогу». Я получила множество предложений бесплатно изменить имидж, и мне однозначно давали понять, что без этого не обойтись.) Женщины утверждали, что их собственная внешность придает им уверенность, которой до этого они не чувствовали. Внешний вид не сводился к уходу за собой: это и высоко поднятая голова, и целеустремленная походка, и прямой взгляд, и манера говорить. Восемьдесят восемь процентов респонденток считали, что опыт работы с Avon сделал их более уверенными в себе людьми.

Южноафриканское общество очень расслоено в классовом и расовом отношении. Больше всего меня впечатлило то, что бедные черные женщины – самая непривилегированная и отверженная группа в страдающей стране – утверждали, что перестали бояться тех, кто, по их собственным словам, стоит выше в социальной иерархии. Семьдесят четыре процента согласились с утверждением: «Благодаря Avon меня больше не пугают люди, которых я считала “выше” себя».

Обрели ли они права и возможности? Без сомнения, сами они так считали – и красноречиво нас в этом заверяли. Можно возразить, что работа с Avon не дает им средств производства и многие бизнес-эксперты вообще не сочли бы их предпринимателями. Тем не менее женщины регулярно рассказывали, что в прошлом вытерпели такие страдания, что потеряли всякое чувство власти над своей судьбой. Возможность овладеть способом заработать себе на жизнь представляется мне важнейшим первым шагом на пути к независимости, и я не думаю, что подобное достижение следует приуменьшать.

Я пыталась придумать, как женщинам в горах Уганды увеличить доходы, и пришла к выводу, что в условиях крайней нехватки материалов почти невозможно создать новый продукт с добавленной стоимостью, не говоря уже о том, чтобы купить упаковку, организовать транспорт и так далее. Благодаря Avon эти проблемы снимаются: компания приходит и дает все это в готовом виде – «просто добавь кипятка и размешай», – а еще учит женщин навыкам ведения бизнеса, помогает им управлять деньгами, воспитывает в них уверенность. Система в целом, если направить ее на поддержку бедных африканок, станет просто благословением. В сообществе, занимающемся вопросами экономического развития, и среди ученых довольно популярно мнение, что с бедностью должно бороться только государство. Они обычно представляют себе правительства богатых стран, у которых есть средства и – в некоторой степени – желание быть спасителями собственных граждан. Однако многие страны не занимались своим женским населением как раньше, так и, видимо, не собираются этого делать в обозримом будущем.

В случае Южной Африки неспособность справиться с экономическим исключением черных женщин лежит на экономике тяжелым камнем. От женщин зависит выживание половины домохозяйств, тем не менее – хотя по закону женщины формально равны в правах – племенные обычаи, насилие и бремя опеки систематически мешают им снабжать собственные семьи, чего не происходит даже в случае бедных мужчин. Страна не выкарабкается из нищеты, пока правительство не заострит внимание на выравнивании экономических условий для черных женщин. У них есть силы, чтобы коренным образом изменить ситуацию, и надо только их в этом поддержать.

В Молдавии правительство как минимум пытается помочь женскому населению. Эта страна никак не может оправиться от экономического шока после распада Советского Союза в начале 1990-х и сейчас является беднейшей в Европе. Официальной работы мало, производительность труда низкая, цветет коррупция. Миграция из страны бьет по трудовым ресурсам: мужчины едут в Россию и работают в местах, где особенного образования не требуется, а женщины – более образованные – уезжают на запад, в Европу. Фертильность с 1960 года неуклонно снижается: число детей, которых женщина рожает в течение жизни, уже составляет 1,25. Сочетание низкой фертильности и эмиграции приводит к ежегодному сокращению населения.

Доля женщин среди работающих составляет тридцать девять процентов – что очень мало, – при этом в высшие учебные заведения их поступает на тридцать процентов больше, чем мужчин. Женщины преобладают на технических и специализированных должностях, однако имеется большой гендерный разрыв в оплате труда. В Молдавии около сорока процентов домохозяйств возглавляют женщины (один из самых высоких показателей в мире, аналогичный ЮАР), и при этом им не предоставляется помощь в уходе за детьми младше пяти лет. В стране распространено насилие в отношении женщин, и они часто становятся жертвами работорговли – это одна из самых больших проблем.

Сегодня молдавское правительство стремится стимулировать трудоустройство и деловую активность женщин по тем же причинам, что и другие государства: чтобы содействовать экономическому развитию, создавать рабочие места и так далее – но есть и более гендерно специфичные причины. Утечка мозгов в Молдавии имеет женское лицо, а уровень фертильности в основном связан с плохими экономическими перспективами для матерей. Проблемы с насилием и торговлей людьми, как и везде, коренятся в экономической уязвимости женского населения. Власти надеются, что женский бизнес будет создавать новые рабочие места, в том числе для женщин, а также платить им справедливо и обеспечивать карьерный рост.

В 2017 году Всемирный банк попросил меня оценить внедрение мер поддержки молдавских предпринимательниц в рамках проекта инвестиционного кредитования[279]. Оказалось, что женщины составляли около двадцати пяти процентов всех владельцев бизнеса в стране – это меньше, чем среднемировые тридцать процентов. По всей видимости, их компании развивались не так быстро, как у мужчин, несмотря на то что после распада СССР произошло гендерное выравнивание капитала. Мужчины также открывали больше компаний, однако и закрывались они в три раза чаще – как правило, на самых ранних стадиях развития (рис. 31), – так что женские компании в среднем существовали в два раза дольше.

Число фирм по размеру и гендерной принадлежности владельцев в Молдавии, 2017 г.

Рис. 31. На графике показан размер компаний, принадлежащих мужчинам и женщинам. Мужчины начинают заниматься бизнесом намного чаще женщин, но чаще терпят неудачу на ранних этапах. Мужчины покупают у женщин предприятия на последнем этапе, из-за чего возникают различия в распределении компаний согласно гендерной принадлежности владельца, а также существенно улучшается общая результативность мужского бизнеса.

Источник: Supporting Women’s Enterprise in Moldova, 2018.

Примерно в половине отраслей у предприятий, принадлежащих женщинам, более высокие продажи и большая производительность, а также они предоставляют больше рабочих мест независимо от отрасли. Там не только охотнее принимают женщин, но и чаще предлагают им подготовку и продвижение. В этих компаниях женщины с намного большей вероятностью имеют долю в акциях и занимают высшие руководящие посты[280]. Вообще говоря, женщины оказываются для других женщин лучшими работодателями в каждом районе, в каждой отрасли и по любым измеримым параметрам. На первый взгляд предпринимательницы имеют хороший потенциал, чтобы реализовать цели правительства Молдавии, но когда начинаешь смотреть на то, как фирмы получают финансирование, неизбежно бросаются в глаза присущие женской экономике проблемы.

Мужчины намного чаще сообщают, что получили свою фирму путем приобретения, что говорит о наличии у них значительного накопленного капитала. Возможность финансировать бизнес за счет личных или семейных средств есть у них во многом потому, что капитал домохозяйства в целом рассматривается как их собственный. В результате у мужчин намного меньше причин брать кредиты для расширения деятельности, обновления оборудования и внедрения инноваций.

Женщины, с другой стороны, чаще обращаются к банковским кредитам, в том числе для получения стартового капитала. Финансовые организации берут с женщин больший процент и требуют большего обеспечения, что создает дополнительные проблемы с выплатой долга и снижает возможности реинвестирования. По мере увеличения масштаба бизнеса женщины теряют над ним контроль, чего в случае мужчин не происходит. Видимо, этот процесс связан с тем, что женщинам не хватает собственного капитала для расширения, они берут слишком много кредитов и вынуждены продавать больше акций, чтобы продолжать развитие. В этот момент и появляются мужчины, так как именно у них есть деньги для покупки. В исследованиях Всемирного банка и с точки зрения других международных организаций, собирающих подобную статистику, как только женщина продает большую часть акций, компания начинает считаться принадлежащей мужчине. Поскольку купленные таким образом предприятия превосходят по результативности те, что создают сами мужчины, возникает впечатление, что мужской бизнес в целом более здоровый. Мужчинам приписывают женские достижения, поэтому конечный результат вводит в заблуждение.

Однако в Молдавии существуют два исключения, которые иллюстрируют плюсы равного доступа к капиталу. В сфере гостиничного бизнеса женщины были старше и уже были взрослыми на момент приватизации молдавской экономики. В рамках равного в гендерном отношении распределения они получили земельные участки, сохранили их и использовали для открытия гостиниц или ресторанов. Таким образом, в отличие от большинства молдаванок, они располагали собственным капиталом и могли не полагаться на кредиты. Молдавия – страна красивая, но не слишком популярная среди туристов, но эти женщины в своем бизнесе преуспевали. Более того, скорее всего, в старости владелицы гостиниц и ресторанов окажутся в гораздо более выгодном положении, чем их коллеги: проблемы с поддержкой пожилых граждан быстро надвигаются, и молдавское правительство это осознает.

Другим исключением стала оптовая торговля. В этом секторе неожиданно много женщин унаследовали свои компании, поэтому они начинали с собственным капиталом и у них не было необходимости брать деньги в долг. Они далеко опережали мужчин по доходности и производительности, однако при этом сталкивались с неприятием, и больших изысканий, чтобы понять причину, не понадобилось. Данные свидетельствовали, что к этим женщинам неоправданно часто наведывалась налоговая инспекция и каждый раз с них требовали взятку. Создавали проблемы и таможенные сотрудники. Мужчины в оптовой торговле вообще не имели проблем с коррупцией – более того, во всей выборке вымогательство редко касалось мужчин и постоянно женщин. Учитывая, что в культуре страны имеет место насилие над женщинами, я уверена, что «подарки», которые от них требуют, чаще сексуального характера.

В завершение работы я провела в Кишиневе – столице Молдавии – презентацию и очертила рекомендации. Присутствовали министры и главы неправительственных организаций, и все они проявили явную заинтересованность. Я вышла с хорошими предчувствиями: это правительство вполне способно эффективно помочь женщинам. Подпитывало мой оптимизм и то, что эта поддержка поможет Молдавии разобраться и с самыми вопиющими проблемами – начиная с низкой фертильности и заканчивая торговлей людьми. Женская экономика всегда окупает инвестиции не только деньгами.

Данные говорят о том, что женщины во всем мире предпочитают надежную официальную работу с бонусами, пенсионными программами и тому подобными преимуществами и при возможности остаются на таких должностях, а не занимаются бизнесом. Как вы, наверное, уже видите, это предпочтение, безусловно, соответствует этике и целям женской экономики: женщины склонны выбирать долгосрочную безопасность и стабильное снабжение семьи. Однако в Великобритании доля официально трудоустроенных женщин переживает стагнацию. Вместо этого они начинают открывать собственные компании.

Начиная заниматься бизнесом, британки в качестве мотивов выделяют личную независимость и возможность самореализации, а не обогащение, которое составляет приоритет для британских мужчин. Эти женщины стремятся найти баланс между заботой о других и рабочим местом, но не это является для них первичной задачей. Видимо, дело в желании получить независимость и надежное положение и, может быть, избавиться от сексизма на работе. Но еще женщины очень хотят принести пользу обществу.

Учитывая образовательный профиль британских женщин – которые, как и их американские сестры, делают акцент на бизнесе и медицинских или биологических науках, – не стоит удивляться, что они чаще всего идут в сферу профессиональных услуг, например открывают врачебные кабинеты и бухгалтерские конторы. В Великобритании такого рода бизнес более прибылен и стабилен, чем другие отрасли, и в этих секторах наблюдается рост. В то же время подобные организации обычно трудоустраивают мало сотрудников и растут не с той скоростью, которую можно увидеть, например, в технологиях. Разумеется, и провалов гораздо меньше.

Британские чиновники и ведущие бизнесмены – и в этом они мало чем отличаются от коллег в других странах – твердо уверены, что женщины работают в основном в гуманитарной сфере, а если и занимаются бизнесом в технологических отраслях, то ждать от них головокружительного карьерного роста и ощутимой прибыли – пустое дело. Именно отсюда берется заламывание рук по поводу того, что девочки якобы не любят науку, ничего не смыслят в математике и тому подобное. (Судя по всем этим разглагольствованиям насчет математики, эти эксперты сами неспособны разобраться в твердых данных.) Все они ослеплены не только стереотипами, но и мифом о блестящем предпринимателе.

В современной британской культуре есть образ «гламурного предпринимательства» – гипермужественной высокорисковой среды с очень большим вознаграждением. В качестве примера можно привести популярный телесериал Dragons’ Den, где рассказывается о попытках владельцев малого бизнеса заполучить инвестиции от венчурных инвесторов мужского пола – тех самых «драконов» из названия. Те рычат и рушат идеи, но иногда снисходят до того, чтобы предложить сделку. (Сам сериал представляет собой местную версию японского Tigers of Money. Он был адаптирован во многих странах, в том числе в США как Shark Tank и в России как «Капитал».)

Этот театральный сценарий в британском общественном дискурсе стал олицетворением мира предпринимательства, при этом роль, которую такого рода сделки и события играют в экономике Великобритании и в жизни реальных предпринимателей, сильно раздута. На самом деле венчурные инвесторы финансируют лишь один процент британских предприятий, и инвестиции получают всего два процента из тех, кто к ним обращается. Гендерная предвзятость здесь поистине непомерна. Девяносто три процента венчурных инвесторов – мужчины, и фирмы, принадлежащие женщинам, получают всего от десяти до пятнадцати процентов их инвестиций в год. Венчурные инвесторы отдают явное предпочтение технологическим компаниям, но при этом только девять процентов средств попадает женским технологическим стартапам – и это притом, что в данном секторе женщины составляют почти тридцать процентов студентов и сотрудников. Если бы венчурные инвесторы преодолели в своем бизнесе гендерный разрыв, Великобритания получила бы прирост национального производства на целых двадцать пять миллиардов фунтов (тридцать миллиардов долларов США) и приобрела бы сто пятьдесят тысяч рабочих мест.

Технологические компании получают практически весь британский венчурный капитал. И это притом, что стартапы в этой отрасли – одни из самых высокорисковых в стране: более чем половина прогорает в первые пять лет, и все остальные – практически в течение нескольких последующих лет. Сделки с венчурными инвесторами ускоряют жизнь стартапа: любое желание помочь людям или создать хорошую рабочую атмосферу перестает иметь значение, когда инвестор начинает толкать владельца к «успешному выходу», что означает либо продажу компании, либо ускоренный выход на биржу. Для венчурного инвестора и предпринимателя «успешный выход» сулит кучу денег в кратчайшие сроки, однако спешка приводит не только к победам, но и к поражениям. В реальности успех ждет всего двадцать семь процентов молодых людей, получивших венчурный капитал. Прочие остаются у пепелища собственных идей.

Несмотря на все это, венчурные инвесторы и предпочитаемые ими предприниматели-мужчины стали ярким образом всего британского предпринимательства. Пресса описывает венчурные инвестиции как какой-то экстремальный вид спорта. Каждый год заголовки кричат о том, как мало денег получили женщины, а статьи рассказывают, что венчурные инвесторы их унижают и отвергают их идеи. Эти люди славятся гендерной предвзятостью не только в Великобритании, но здесь все особенно плохо: в мужчину они вложат средства с вероятностью на восемьдесят шесть процентов больше.

Не секрет, почему женщин финансируют так редко. Поскольку венчурные инвесторы – международный инвестиционный феномен, их регулярно изучают, и исследования стабильно показывают невероятную предвзятость по половому признаку. В Harvard Business Review вышло две статьи на эту тему. Ученые меняли имена или устраивали презентации, на которых мужчина излагал идею женщины, и наоборот. Как выяснилось, идея, представленная мужчиной, выигрывает, а та же идея, представленная женщиной, отвергается. В другом случае было проанализировано двести видеозаписей презентаций, включая вопросы и комментарии инвесторов. Оказалось, что формулировки варьировались в зависимости от пола предпринимателя. Мужчин в целом спрашивали, как они собираются заработать инвестору деньги, а женщин – как они собираются защитить инвестора от потери денег. Предложения венчурные инвесторы тоже комментировали по-разному, и это тоже зависело от пола заявителя. Когда речь шла о мужчинах, появлялись слова «приобрести», «надежда», «идеал», «совершить», «достигнуть», «амбиции», «получить», «расширяться» и «расти». Женщины слышали слова «точность», «боюсь», «тревога», «избегать», «осторожно», «осторожный», «защищать», «страх», «убыток», «обязанность» и особенно «боль»[281].

Сексизм в этой области не ограничивается выбором идей. Другая группа ученых проанализировала результаты инвестиций по записям в Crunchbase – огромной базе данных со статистикой по стартапам – и обнаружила, что различия в числе успешных выходов между мужчинами и женщинами можно целиком приписать полу инвестора. Если венчурная компания покупает мужской стартап и назначает управлять ее движением к выходу партнера-мужчину, вероятность успеха составляет двадцать семь процентов. Если мужчина управляет стартапом женщины, эта вероятность снижается до семнадцати процентов. Однако если женской компанией управляет женщина, шансы успеха выравниваются с мужскими показателями[282].

Рассказов о женщинах и венчурных инвесторах много, и практически все они очень неприглядные. Жюстин Робертс, основательница Mumsnet – сайта для родителей – вспоминает, как пыталась получить под свою идею венчурный капитал. «На одной встрече парень постоянно переспрашивал у своего соседа, как меня зовут. Если я начинала отстаивать свою позицию, он заявлял: “У вас такой вид, как будто вы сейчас разреветесь”. Были намеки на то, что, если бы он не был женат, он бы занялся со мной сексом. Я туда пришла показать себя и доказать свою ценность, но когда я оттуда уходила, единственной мыслью было: “Зачем я вообще там так долго сидела?”» Сегодня Mumsnet – один из самых популярных сайтов в Великобритании на социальную тематику: он привлекает двенадцать миллионов уникальных посетителей в месяц. Робертс за свои заслуги перед национальной экономикой стала командором ордена Британской империи, но инвесторы по-прежнему спрашивают, кто на самом деле управляет деловой стороной ее компании[283].

Хейди Зак, одна из основателей ThirdLove, тоже вспоминает попытки представить свою идею венчурному инвестору. «В конце беседы парень сказал мне: “Извините, но мы инвестируем только в то, что понимаем”. Мы торгуем женским нижним бельем. Эти люди вкладывали деньги в невероятно сложные, запутанные технологии, но его отпугнуло слово “лифчик”»[284]. В конце 2018 года ThirdLove вошла в ежегодный список Forbes «Следующий стартап на миллиард долларов». Сейчас компанию оценивают на семьсот пятьдесят миллионов[285].

«Когда в комнату входит мужчина, автоматически предполагается, что он знает свое дело, – говорит Ким Тейлор о гендерной динамике венчурных инвестиций. – Когда вхожу я, автоматически предполагается, что я ничего не понимаю»[286]. Тейлор в итоге продала свою компанию, занимавшуюся онлайн-образованием, за двадцать пять миллионов долларов, но когда она представляла идею, инвесторы просто не верили данным в ее анализе рынка. «Это было более чем странно. Я показываю людям признанные на национальном уровне данные и информацию, а они просто отказываются с ними соглашаться», – рассказывает она[287].

И дело вовсе не в том, что венчурные капиталисты не знают о своей предвзятости. Они просто ничего не делают, чтобы хоть что-нибудь изменить, несмотря на то что их предрассудки приводят к плохим результатам.

К сожалению, для британского инвестиционного климата гендерная предвзятость типична. Предпринимательницы каждый год получают всего девять процентов доступных фондов. В марте 2018 года газета The Telegraph опросила семьсот пятьдесят женщин – основательниц бизнеса и выяснила, что шестьдесят пять процентов из них считают, что в сфере финансовых услуг с ними обращаются несправедливо, а шестьдесят семь процентов заявили, что если бы они были мужчинами, то мужчины-инвесторы относились бы к ним по-другому. На вопрос о том, сложно ли им было добиться, чтобы на этапе создания бизнеса их принимали всерьез, шестьдесят пять процентов ответили утвердительно. Половине в какой-то момент говорили, что для управления их бизнесом нужен мужчина. К матерям подход бы еще более несправедливый. Из-за почти полного отсутствия поддержки со стороны финансовых учреждений семьдесят два процента этих женщин предпочли использовать для развития бизнеса собственные сбережения или кредитную карту[288].

Для решения проблемы гендерного разрыва в финансировании британских компаний иногда предлагают «ангельские» инвестиции. «Бизнес-ангелы» в венчурном капитале – это духовная противоположность «драконов»: они вкладываются не столько в предпринимателя, сколько в идею, и надеются поддержать воплощение мечты, а не сжечь ее своим дыханием. В целом они используют собственные деньги, а не денежный пул, как венчурные инвесторы. Тем не менее большинство «ангелов» (восемьдесят шесть процентов) – тоже мужчины, и они все так же предвзято относятся к инвестированию в женщин, хотя это и менее выражено. Для мужчины вероятность получить деньги у венчурного инвестора больше на восемьдесят шесть процентов, а у «бизнес-ангела» – на пятьдесят шесть.

А что, если поискать потенциальных «ангелов» среди богатых британок? Организация UK Business Angels Association провела опросы и собеседования с более чем шестью сотнями состоятельных женщин по всей Европе и пришла к выводу, что люди, которые соответствуют требованиям «ангельского» инвестирования, зачастую просто не знают, что это такое и как это делается. Их финансовые консультанты – предполагая, что женщине хочется безопасных и стандартных инвестиций, – обычно ничего не говорят на эту тему. Потенциальные «ангелы» считают, что у них нет времени проделать «домашнюю работу», чтобы оценить инвестиции такого рода, и многие убеждены, что это слишком рискованное дело, однако, если предложить женщинам присоединиться к группе инвесторов, которые разделят между собой подготовку и риски, они проявляют большой интерес.

Тем не менее, когда некоторые из этих женщин пытались присоединиться к уже существующей группе «бизнес-ангелов», они сталкивались с недружелюбным отношением членов-мужчин. «Я хотела вступить в какую-нибудь “ангельскую” сеть, но куда ни кинь – везде заправляют пожилые мужчины. Атмосфера там ужасная, я так и не решилась вложить туда деньги», – рассказывает одна француженка. «Если ты вступаешь в сеть “бизнес-ангелов”, которая в основном состоит из мужчин, надо понимать, что правила, в том числе правила принятия решений, будут устанавливать они. Это мужской мир», – вторит ей женщина из Португалии. В выводах к этому отчету говорилось: «У многих женщин-инвесторов уже есть негативный опыт взаимодействия с “ангельскими” группами по всей Европе. Существует сильная потребность в появлении в странах-партнерах групп, которые будут сосредоточены на женщинах или дружелюбны к ним»[289].

Согласно отчету, очевидным решением является стимулирование создания чисто женских «ангельских» групп. Правительствам было рекомендовано предлагать встречное финансирование группам «бизнес-ангелов», которые вкладываются в поддержку предпринимателей женского пола. В Великобритании это, видимо, невозможно, так как подходит под определение позитивной дискриминации: здесь любая попытка образования подобной группы считалась бы несправедливостью, хотя в венчурном капитале и текущем «ангельском» инвестировании мужчины всецело доминируют – и среди предоставляющих, и среди получающих средства.

Еще один вариант финансирования принадлежащих женщинам стартапов – это краудфандинг. Специализированные сайты, например Kickstarter и Indiegogo, позволяют представить идею общественности и собрать пожертвования или инвестиции. Хотя предложения на таких сайтах чаще публикуют мужчины, женщины с большей вероятностью получают деньги – возможно, потому, что инвесторы женского пола намеренно вкладывают деньги в принадлежащие женщинам стартапы. Краудфандинг позволяет и предпринимателям, и инвесторам обойти стороной огнедышащий финансовый сектор, а поскольку и публикация предложения, и перевод денег происходят в частном порядке, такая поддержка женщин была бы приемлемой даже в Британии.

Однако в любом случае акцент на венчурном капитале и цифровых технологиях изображает малый бизнес в крайне невыгодном для женщин свете. Сценарий Dragons’ Den – проклятие и для государства. Поддерживать быстрый рост и инновации хорошо, но если вся экономика будет развиваться по образцу этих американских горок и потоков тестостерона, ей грозят нестабильность и отставание, так как доля успешных технологических компаний весьма невелика. Стабильность национального фундамента, надежный рост, безопасные рабочие места и ответственность перед сообществом обеспечивают именно те виды компаний, которые учреждают женщины. Глупо продолжать относиться к женской экономической этике как к чему-то медленному, нежелательному и отражающему отсутствие способностей. Результатом такого подхода может быть только слабая политика.

Вместо этого нам нужна инвестиционная этика, в которой найдется место для менее рискованных деловых возможностей – пусть и без ускоренного роста. Портфолио инвестиций всегда должно быть сбалансировано и содержать краткосрочные, высокорисковые инструменты с высоким потенциалом и долгосрочные и низкорисковые для более реалистичных вложений. Ничто не мешает построить для женщин основанную на этой философии программу капиталовложений, но сделано это будет вряд ли: в сообществе инвесторов царит атмосфера мужского общежития, которая поощряет рискованное поведение и непомерную агрессию ради самой агрессии, не допускает женщин и хороших парней, позволяет смотреть сквозь пальцы на плохие манеры и бездумно сжигать ценные идеи. Может быть, накачивать таким образом свой кортизол весело, но для ответственного развития национальной экономики это далеко не лучший подход.

Я надеюсь, что движение за экономические права и возможности женщин привлечет внимание инвесторов-женщин и приведет к созданию женского инвестиционного сообщества, которое будет поддерживать разумную основу для развития, обеспечиваемого женщинами. В случае успеха это также поможет создать больше рабочих мест, где женщины будут равными, и положительно скажется на наших сообществах.

Давайте вернемся к истории леди Стефани Ширли. Это женщина совершенно исключительная: ум, целеустремленность и щедрость в ней соединились и подарили всем нам невероятное наследие. Тем не менее я полагаю, что ее забота о других женщинах типична для большинства предпринимательниц. Опросив за последнее десятилетие сотни женщин, владеющих бизнесом по всему миру, я убедилась, что их желание помогать – один из самых мощных рычагов, благодаря которым наше движение может успешно достичь поставленных целей вне зависимости от государственных границ.

Женские группы в Папуа – Новой Гвинее были взбудоражены новостью: местная женщина-бизнесмен заключила с тридцатью тысячами крестьянок сделку на поставку сельскохозяйственной продукции для американской сети супермаркетов Stop & Shop. Эти бедные женщины на своих крохотных наделах, как столь часто бывает по всему миру, едва сводили концы с концами, но в стране возникла НПО под названием Mothers Helping Mothers и начала обучать их работе на крупного закупщика. Они осваивали новые технологии и узнавали, как отбирать фрукты и овощи, которые пройдут контроль качества, а также как отправлять свою продукцию на контейнеровоз, который приходит раз в неделю. Для Stop & Shop сделка означала появление надежного источника высококачественной пищевой продукции, а женщинам обеспечивала стабильный доход и давала шанс выбраться из постоянной нужды.

Когда я прибыла в Порт-Морсби на «женскую встречу» перед саммитом Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС) 2018 года, в воздухе висел вопрос: можно ли повторить это в других странах и помочь еще большему числу женщин? Как минимум для этого надо преодолеть самые распространенные препятствия, с которыми женщины сталкиваются при продаже сельхозпродукции: проблемы с транспортом и гендерное исключение в кооперативах. Мировой рынок надо было заставить работать на женщин, а не против них.

Мировой рынок. Эта фраза звучит как нечто громадное, как какая-то фантастическая бестия. Однако на деле это просто сеть обменов, состоящая из тысяч сделок, похожих на описанную выше. Мировой рынок складывается, точка за точкой, из обычных людей, которые налаживают связи, соглашаются чем-то меняться и поддерживают отношения – и все это для того, чтобы производить и перемещать в разных направлениях различные предметы. Женщины слишком часто оказываются исключенными из этой огромной сети, так как не знают нужных людей, а нужные люди не подозревают об их существовании.

Войти в эту сеть важно в том числе потому, что перед сделкой вроде той, что Mothers Helping Mothers заключила со Stop & Shop, обязательно нужно решить целый ряд вопросов: получить удобрение, необходимое для нового метода производства, достать ящики, в которых продукцию отвезут на контейнеровоз, и тому подобное. На самом деле это довольно банально, и, когда все проблемы решены и связи налажены, выстраивается цепочка действий и транзакций, которая – до тех пор пока на другом конце есть покупатель товара – будет работать почти автоматически и давать приятный поток доходов всем участвующим, включая ребят, которые водят грузовики, производят удобрения и продают ящики.

Когда крупная компания или государство решают приобрести что-нибудь оптом, это называется закупка. Это может быть что угодно: грейпфруты, мыло, сережки, канцелярские кнопки и так далее – в зависимости от того, в каком секторе находится покупатель. Если приобретенные товары пересекают национальные границы, это считается международной торговлей. Вот и все. Ничего таинственного – просто много вращающихся шестеренок.

Девяносто девять процентов договоров о закупках в мире принадлежит мужчинам, и, следовательно, они контролируют девяносто девять процентов международной торговли[290] и почти полностью исключают женщин из этой прибыльной области экономики. Хозяйки молдавских компаний, стартаперши в Великобритании – и вообще любая бизнес-леди, которая продает что-то интересное крупному покупателю, – могли бы этим заниматься, если бы сумели заполучить контракт такого рода. Поскольку женщины – лучшие работодатели для других женщин, это дало бы хороший результат для женского движения.

Проблема в том, что если ты из той категории людей, которой тысячи лет не разрешали выходить из дома или покидать ферму, то ты зачастую не знаешь, с кем можно торговать и с кем консультироваться, не знаешь, как делаются многие вещи, необходимые для участия в системе. Это верно не только в Папуа – Новой Гвинее, но и в мексиканской Гвадалахаре, в шотландском Абердине. Поэтому движение за экономические права и возможности женщин занимается торговлей и закупками. И поскольку около восьмидесяти процентов международной торговли проходит через многонациональные корпорации, в рамках этой инициативы их начали привлекать к интеграции принадлежащего женщинам бизнеса в цепочки поставок.

Термин «цепочка поставок» отдает профессиональным жаргоном, но его смысл на самом деле очень прост. Допустим, какая-то компания покупает униформу у производителя одежды. Это первый уровень цепочки. Поставщик одежды, в свою очередь, покупает у других компаний ткань, станки, нити и упаковку. Это второй уровень. Те, в свою очередь, делают закупки у производителей текстиля, бумаги и пластмассы, сталелитейных заводов и даже лесозаготовительных компаний. Это третий уровень. Как видно, к четвертому и пятому звеньям цепочка охватывает большой спектр отраслей и значительное число людей.

По всей цепочке поставок многонациональных компаний работает много женщин, поэтому внимание к этим компаниям может помочь не только женскому бизнесу, но и этим сотрудницам. Например, когда ретейлеры вроде Primark и Target начинают работать с фабрикой где-нибудь в Китае или на Шри-Ланке, они присматриваются к поставщику и следят, чтобы он соблюдал стандарты безопасности. Если крупный клиент хочет, чтобы на фабрике были, скажем, освещенные выходы, владелец, скорее всего, пойдет навстречу, чтобы получить и сохранить контракт. Иногда завод разрешает клиенту провести свою учебную программу по улучшению социальных и санитарных условий. Крупные игроки могут поинтересоваться гендерной и расовой ситуацией на предприятии, косвенно сигнализируя, что они предпочитают иметь дело с компаниями, которые заботятся о разнообразии. От покупателя зависит, что фабрика будет закупать для производства продукции, будь то огнеупорные ткани или пригодная для утилизации упаковка, а это, в свою очередь, влияет на второй уровень цепочки. Таким образом, благодаря контрактам первого уровня, серьезная многонациональная компания способна изменить у поставщиков очень многое. В то же время она лишь влияет на ситуацию, а не диктует правила, так как не владеет поставщиком. Единственный рычаг здесь – пригрозить уйти в другое место.

К сожалению, дальше второго уровня возможностей у многонациональных корпораций проверить поставщиков и как-то на них повлиять намного меньше. Увы, на третьем или четвертом уровнях, особенно в развивающихся странах, порядки бывают весьма неприглядные: там встречается не просто плохое обращение с рабочими, но и рабство. Чтобы победить коррупцию и злоупотребления, многонациональные компании взаимодействуют с властями, профсоюзами, неправительственными и международными организациями, а также с другими компаниями в своей отрасли.

Прошу прощения, если говорю об очевидных вещах. Я исхожу из того, что читатели ничего об этом не знают, потому что я сама узнала об этом только в 2013 году, когда взялась за исследовательский проект в Walmart.

В 2011 году эта компания взяла на себя колоссальные публичные обязательства по экономическому равноправию женщин, пообещав в течение пяти лет выделить двадцать миллиардов долларов США на закупки в фирмах, принадлежащих американкам, и за тот же период удвоить аналогичные расходы на международных рынках. Было также выделено сто миллионов долларов грантов на поддержку проектов по женскому равноправию – в том числе очень крупной инициативы в области сельского хозяйства. Было обещано подготовить двести тысяч жительниц развивающихся стран к карьере в розничной торговле для улучшения социальных лифтов. При этом работа на фабриках поставщиков привела к впечатляющим результатам, включая достижение паритета оплаты труда и уменьшение насилия на рабочем месте[291].

Передо мной стояла задача разобраться, как оценить программу под названием Empowering Women Together (EWT)[292]. Она заключалась в том, чтобы стимулировать развитие очень маленьких женских предприятий, предложив их продукцию ста сорока миллионам покупателей Walmart – сначала через специальный портал на сайте компании, а потом, когда бизнес вырастет, через тысячи настоящих, «кирпичных» супермаркетов. Программа была сосредоточена не на сельском хозяйстве, а на мелком производстве товаров для розничной продажи – от корзин до налобных повязок от пота. В случае успеха Walmart продемонстрировал бы возможность вовлечения предпринимательниц в международную торговлю путем встраивания их в корпоративные цепочки поставок, а это, как я надеялась, побудит другие многонациональные компании последовать их примеру.

Компания Walmart крупнейший – причем с большим отрывом – игрок во многих и очень разнообразных цепочках. Представьте себе, сколько всего продается в этих магазинах: бытовые товары, ювелирные украшения, садовый инвентарь, электроника, еда и напитки, чистящие средства – перечислять можно очень долго. Это самый большой в мире ретейлер (а также продовольственный магазин), и цепь его поставок достигает почти всех отраслей и стран мира. Если встроить в эту сеть связей задачи расширения экономических прав и возможностей, можно помочь массе людей, поэтому я взялась за работу с большим рвением.

Грант Оксфордского университета давал мне полную свободу сообщать и публиковать результаты так, как я считаю нужным, и я начала отслеживать развитие EWT. К моменту, когда наша команда взялась за работу, для программы было отобрано тридцать предпринимательниц, среди которых были малые фирмы и стартапы в Северной Америке, Африке, Латинской Америке и Азии. Всего двенадцать стран на четырех континентах. И поставщики были самые разные – от двух инженеров – выпускниц Стэнфорда, которые изобрели обучающие игрушки для девочек, до непальской мастерской по производству цветов из фетра.

Подобрать тридцать предприятий, принадлежащих женщинам, оказалось непростой задачей. Даже в Соединенных Штатах, где усилия в области увеличения разнообразия поставщиков зашли дальше всего, не существует реестра таких малых предприятий. Поскольку готового списка не было, команда Walmart EWT – в то время ее возглавляла Микаэла Уордлоу Леммон – пыталась хоть что-нибудь разузнать на коммерческих мероприятиях и просматривала под этим прицелом журналы и газеты. Одну компанию – производителя безопасных для окружающей среды мешков для химчистки – нашли благодаря сериалу Shark Tank.

Специально для решения этой проблемы была создана организация Women’s Business Enterprise Council, более известная как WBENC (название обычно произносят как We-Bank). Она занимается созданием реестра американских предприятий, которыми владеют женщины, и финансируется группой компаний, муниципалитетов и других организаций, которые пытаются найти соответствующих поставщиков. Это актуальная задача, так как у правительства США и других крупных организаций есть официальные требования к разнообразию, обязательные к исполнению для подрядчиков. Чтобы предприятие считалось соответствующим требованиям закона, оно должно пройти сертификацию и подтвердить, что владельцем действительно является женщина. WBENC предоставляет сертификаты, а также проводит обучение, призванное помочь женщинам набрать обороты в крупных поставках.

Найти женские предприятия в развивающемся мире было на порядок сложнее. В отличие от США, за рубежом, в том числе во многих богатых государствах, не предпринимают целенаправленных усилий по повышению разнообразия рынка, а рыскать по чужой стране в поисках бизнеса, которым владеет женщина, неэффективно и зачастую просто опасно. Поэтому примерно в 2013 году группа из семидесяти двух корпораций, которые в совокупности тратят на товары и услуги более триллиона долларов США в год, создала неправительственную организацию WEConnect International, которая составляет Международный реестр принадлежащих женщинам компаний. Сотрудники действуют под защитой национальных правительств и проводят крупные публичные мероприятия, на которых заинтересованные женщины могут стать поставщиками. Лицами этой важной международной инициативы стали Меланн Вервир, первый посол США по глобальным женским проблемам, а также госсекретарь США Хиллари Клинтон. Поставщики уже найдены в более чем сотне стран, и WEConnect обеспечивает им сертификацию и обучение.

В Европе WEConnect проводит независимую программу по лоббированию увеличения разнообразия поставщиков. Эта концепция пришла в Европу поздно и до сих пор встречает определенное сопротивление. В Британии, например, идея о том, что надо стараться включать женщин в международную торговлю, вызывает возражение, что из-за этого женщины получат недопустимый приоритет. И подобная реакция просто сбивает меня с ног: как вообще можно всерьез заявлять, что несправедливо немного подтолкнуть женщин там, где девяносто девять процентов предприятий контролируют мужчины? А может, несправедливо как раз позволять этой монополии бесконтрольно сохраняться?

Так или иначе, во времена проекта EWT всех описанных возможностей не существовало, поэтому подходящих женщин приходилось выискивать на выставках и других мероприятиях. Члены команды Walmart иногда проезжали полмира и находили всего одну предпринимательницу, производящую то, что можно было бы продать. В конце концов было решено обратиться за поддержкой к двум неправительственным организациям: Full Circle Exchange и Global Goods Partners.

В основателях этих НПО на первый взгляд не было ничего особенного – такие себе обычные, как мы с вами. Братья Придди – трое мужчин среднего возраста из Бойсе в штате Айдахо – обогатились на продажах крупным ретейлерам и хотели вернуть долг обществу. В 2012 году они на собственные деньги открыли Full Circle Exchange и занялись борьбой за экономическое равноправие женщин. Ими двигали те же причины, что и многими другими в этой области: помогать женщинам – это эффективный способ облегчить множество страданий. Всего за пару лет Джон, Марк и Эд Придди создали сеть от Африки до Перу и бурлили идеями о том, как надо продвигать женскую продукцию.

Организацию Global Goods Partners основали две женщины – Кэтрин Шимони и Джоан Шифрин. Они познакомились во время выпускной работы в Школе продвинутых международных исследований Джона Хопкинса. После завершения учебы пошли работать в фонды и выделяли финансирование для программ по борьбе с бедностью в развивающихся странах, поэтому не понаслышке знали, сколько хорошего можно сделать, если у женщин есть деньги. В 2005 году при поддержке грантов из тех самых фондов, в которых они работали, им удалось открыть в старом офисном здании в Нью-Йорке Global Goods Partners. Миссией организации было подключить к американскому потребительскому рынку ремесленниц из развивающихся стран. Они начали с небольшого портфолио женских групп, которых знали по своей работе в фондах, и благодаря контактам в области экономического развития составили список из сорока партнерских групп в двадцати странах.

Итак, с помощью Джоан, Кэтрин и братьев Придди – а также сериала Shark Tank – команде EWT удалось набрать тридцать предпринимательниц. Global Goods Partners работали только с теми организациями, где уже были программы помощи женщинам: одним из их партнеров была, например, Maasai Women Development Organization (MWEDO), которая помогала женщинам из народности масаи прокормить семью, находя для их поделок из бус – в Африке ими восхищаются много веков – более выгодные рынки. В Северной Америке Full Circle Exchange сотрудничала с предприятиями, которые предоставляли рабочие места беженкам и бывшим заключенным женского пола или принадлежали представительницам меньшинств. В развивающихся странах их партнеры трудоустраивали женщин из самых нуждающихся групп населения.

Существовало, однако, одно обстоятельство, которое могло практически убить любую сделку: все поставщики Walmart обязаны пройти так называемый «аудит этичного происхождения товара». Как известно большинству читателей, многонациональные корпорации часто критикуют за плохие условия работы у поставщиков. На Западе компании принимают эту критику всерьез и внедряют стандарты и процедуры профилактики нарушений. Чтобы решить эту проблему, Walmart, кроме всего прочего, заключает контракты только с теми поставщиками, которые могут пройти строгую оценку: независимые организации на месте проверяют на фабрике туалеты, противопожарное оборудование, освещенные выходы, двери, открывающиеся в обоих направлениях, а также указание часов работы и зарплат в трудовых договорах, отсутствие детского труда и соответствие многим другим критериям – короче говоря, все, что ожидается от ответственного производителя.

Североамериканские поставщики без проблем проходят аудит, поскольку среда в США и Канаде уже подготовлена для удовлетворения всем этим требованиям просто по закону. Однако предприятиям в развивающихся странах это дается с большим трудом. Женщины обычно начинают с небольшим стартовым капиталом или вообще без него, и на первых порах их бизнес представляет собой низкозатратные неофициальные компании. Часто это сводится к тому, что товары делают на дому и хозяйка платит из своего кармана за каждую единицу продукции без каких-то фиксированных графиков и почасовой оплаты, а аудит Walmart не допускает ни поштучной оплаты, ни работы в домашних условиях. Бывает, что производство расположено в деревнях без электричества и водопровода, так что смывные туалеты и сигнальные лампочки просто исключены. Иногда женщины работают не в помещении, а сидя под деревом – так тоже нельзя. Некоторые группы женщин привыкли во время работы болтать и присматривать за детьми, что исключалось правилами в отношении присутствия детей на рабочем месте. Из-за ограниченной свободы передвижения, типичной для гендерных порядков развивающегося мира, женщины не всегда имели возможность работать по графику: в одной стране они вообще не могли отлучиться надолго из страха, что мужья их накажут, поэтому приходилось идти в городок за материалами, а потом спешить домой, пока их отсутствие не заметили.

В штаб-квартире Walmart в Бентонвилле в штате Арканзас у меня наконец появилась возможность объяснить все это молодому человеку из отдела по этике. И что вы думаете: он был удивлен, что я ставлю под вопрос их стандарты! Я прекрасно понимала его реакцию, но не могла с ним согласиться. В богатых странах люди думают, что их собственные правила – это объективный моральный стандарт, но те, кто их придумывает, не видели женщин, работающих под деревом без электричества и водопровода на много километров вокруг, и не понимают, что когда все крестьянки сидят под одним деревом – это и есть дневной уход за детьми.

Я чувствовала, что надо как-то изменить систему, чтобы она учитывала разницу в условиях жизни и не допускала при этом жестокости и пороков. Был необходим набор международных стандартов, в котором было бы место для деловой среды, непохожей на ту, что мы обычно видим на фабриках, работающих по западному стандарту. Международная политика, которая одобряет только бизнес, имеющий капитал для современного производства, по сути, исключает из торговли бедных женщин и отдает ее в руки мужчин, которые уже контролируют богатство.

Периодически из-за ограничений приходилось отвергать тех самых людей, которым EWT должна была помочь. Например, аудит в MWEDO выявил проблемы с идентификацией сотрудников. Культура масаев очень патриархальна, там есть детские браки, а детей оставляют на попечение юных матерей, поэтому множество девушек этой народности отчаянно нуждаются в работе. Женщины в сельской Африке зачастую не имеют свидетельств о рождении и иногда даже не могут сказать, сколько им лет – при этом из-за недоедания восемнадцатилетняя девушка может казаться двенадцатилетней. Во время проверки многие работницы выглядели несовершеннолетними и не могли доказать свою дату рождения, хотя рядом с ними были их собственные дети. К счастью, в данном случае аудиторы провели в деревнях опрос и в итоге смогли проверить возраст этих молодых матерей. Большинство других организаций не удосужились бы это сделать.

Проблема с удостоверениями личности возникает каждый раз, когда программа требует от участников официальной регистрации, например открытия банковского счета, кредита или номера телефонов. Годы спустя, уже после этого проекта, в развивающиеся страны стали приходить и другие компании, например MasterCard, и содействовать правительству в охвате идентификационными картами всего населения и особенно женщин в сельских районах. Таким образом, это препятствие тоже устранено.

За пределами Северной Америки очень трудно доставать нужные материалы. Когда женщины производят домашнюю утварь или личные предметы для западных магазинов, дизайн часто требует новых тканей, лент или бусин. Американское предприятие может найти в интернете почти что угодно, и на следующий день нужный товар доставят и положат у входной двери. В развивающихся странах некоторые вещи недоступны в принципе.

Сложности есть даже с совсем простыми вещами вроде красителей. Подумайте на минуту о сезонных товарах на витринах розничных магазинов: цвета туфель, сумок и шарфов точно совпадают, хотя их могли сделать не только на разных предприятиях, но и в разных странах. Разгадка в том, что поставщики данного ретейлера работают по стандартизированной палитре Pantone, которая обеспечивает единообразие. Наша команда видела, как в Кении женщины не могли получить нужные красители, чтобы добиться одинакового цвета для обычных плетеных корзин. Они пытались окрашивать волокна рафии в больших чанах с речной водой на каменных печах вроде тех, что я видела в горах Уганды, а потом развешивали их на кустах и сушили на солнце. Каждый этап этой процедуры мог вызвать колебания цвета конечного продукта и… помешать ему пройти контроль качества в Walmart. Чтобы убрать этот барьер, женщинам нужны были содействие в получении материалов и техническая помощь.

Североамериканские предприятия получали преимущества не только благодаря большей технической сложности своих рынков, но и благодаря принятой на этих рынках этике. Например, Women’s Bean Project в Денвере продает всевозможные поделки из простого материала – бобов. Если какой-то из сортов, которые эти женщины обычно покупают, становится недоступен или цена на него меняется, поставщик заблаговременно их об этом уведомляет и предлагает альтернативу или сообщает о задержке, чтобы они могли учесть это в своих планах. В развивающихся странах такого сотрудничества попросту нет.

Вне зависимости от уровня развития страны и в этом, и в других проектах, которые я с тех пор наблюдала, женщинам нужны были технические советы и содействие на всех этапах – от выбора материалов до производства и отгрузки. Североамериканские компании, в частности, обычно разрабатывают продукцию, но после им надо составить на основе этого дизайна производственную спецификацию, сделать смету расходов и заключить договор с фабрикой для производства. Некоторые решают работать в своей стране, будь то Соединенные Штаты или Канада, другие делают заказы на другом конце планеты. Проблема в том, чтобы найти фабрику с нужным оборудованием – где бы она ни находилась – и составить технические условия. Для этого нужно иметь знакомства, а женщины, как правило, не знают нужных людей, потому что не входят в нужные сети отношений.

Когда продукция готова, ее нужно упаковать и нанести маркировку для удобства ретейлера – при серьезных объемах это огромная работа сама по себе. Большинство североамериканских женщин, с которыми я беседовала, тратили несколько месяцев на болезненные попытки все сделать самостоятельно. Они не знали о существовании компаний, которые занимаются фулфилментом и готовы предоставить эти услуги. Проблема здесь опять же в том, что женщины не входят в сети, где об этом узнаешь.

Если бы нужные люди осознали, что такая потребность существует, кривая обучения, наверное, не доставляла бы таких сложностей и в результате выживало бы больше женских предприятий. В США и Канаде, в частности, техническое консультирование всех сортов обеспечивают волонтерские организации вроде торговых палат и ротари-клубов, а в развивающемся мире его можно было бы предоставить на местах подобно тому, как действуют сельскохозяйственные агенты – только специально для женщин и в уважительной форме.

В бедных странах затраты и риски поставщиков EWT увеличивались на этапе отгрузки и таможенного оформления. Перевозка с места производства в зону экспорта часто стоит больших денег и ее сложно организовать. Вдобавок многие таможенные чиновники требуют взяток или меняют пошлины по своему усмотрению. Одна компания хотела отправить из Найроби корзины из рафии. После массы хлопот и непредвиденных производственных расходов товар был доставлен для оформления – после чего таможенник совершенно забыл про первоначальную оценку и потребовал сбор, который превышал стоимость самого заказа.

Женщины по всему миру страдают от коррупции в государственных органах – особенно на таможне, где больше мужчин[293]. Существует расхожее мнение, что они не знают тарифов и правил, и чиновники не считают для себя зазорным их обманывать. Естественно, женщины уязвимы для сексуальных домогательств. Поскольку в большинстве развивающихся стран есть всего один-два главных порта, для обеспечения корректного отношения к женщинам-экспортерам эффективно было бы разместить там агентов, которые будут целенаправленно этим заниматься. Если страна хочет увеличить экспорт за счет принадлежащих женщинам предприятий – а хотят этого, похоже, все, – это стало бы важным и довольно действенным шагом, позволяющим достичь цели.

Когда я говорю, что в развивающихся странах одним из самых больших препятствий на пути к успеху для предпринимательниц является стиль, многие мне не верят. С моей докторанткой Мэри Джонстоун-Луис мы побывали на выставке Women Vendors Exhibition, которая проходила во Всемирном торговом центре в Мехико в 2012 году. Мероприятие должно было стать местом, где женщины, особенно из развивающихся стран, будут предлагать свои товары крупным покупателям, а WEConnect, которая тогда только начинала свою деятельность, сможет их привлечь. В процессе общения покупатели сокрушались, что женщины не делают товар для рынка – имея в виду западный потребительский рынок. Однако мы знали, что в бедных странах с этим рынком просто мало или совсем незнакомы: там не знают, как представить все эти вкусы и сезоны, не знают механизмов его работы. Например, женщины часто с удивлением обнаруживали, что продукцию, оказывается, надо обязательно тестировать на безопасность для потребителей и сертифицировать на предмет жестокого обращения с животными.

Международные отраслевые ярмарки обычно проходят в городах вроде Шанхая, Нью-Йорка и Милана – большинству женщин просто не по карману туда ездить, во всяком случае регулярно. Кто-то должен позаботиться, чтобы эти мероприятия сами шли к женщинам, а не наоборот. Это было бы недешево, но окупилось бы, ведь женщины обычно схватывают на лету: в Молдавии, например, для того, чтобы преобразить принадлежащие женщинам предприятия в сфере моды, оказалось достаточно одной такой выставки.

Дизайнеры из Global Goods Partners работали с женщинами племени масаи: они надеялись одновременно сделать ювелирные украшения модными и сохранить традиционную технику работы с бусами. Несмотря на большие усилия и желание помочь, эти браслеты и ожерелья пролежали на складе Walmart как минимум год, постепенно падая в цене. Компания взяла все эти расходы на себя, но при крупном провале продаж о расширении EWT до масштабов постоянной глобальной программы не было бы и речи.

Высшей инстанцией для проекта были сами покупатели Walmart. Большинство американцев неоднократно делают покупки в этих супермаркетах. Однако постоянные покупатели – это люди со скромным бюджетом, которым приходится очень разумно подходить к расходам. Не следует требовать от них переплачивать ради экспериментальной программы по глобальному развитию.

Когда я занималась этой темой, меня часто спрашивали, не обманут ли бедных женщин в развивающихся странах низкие цены Walmart. Ребята, которые задавали мне этот вопрос, обычно даже не задумывались, что в эти магазины тоже ходят небогатые женщины и их тоже не надо «обманывать». Потолок цен в магазинах Walmart зависит от покупателей. Если мы хотим освободить женскую экономику, придется учитывать интересы всех женщин, которых затрагивает наша работа.

В некоторых случаях продукт невозможно было сделать за приемлемую для покупателей Walmart цену. Иногда бренд получалось раскрутить для продажи в интернете через аутлеты более высокой категории, например Sundance и Anthropologie: смысл брендирования как раз в том, чтобы представить товар как более дорогой. Однако женщинам в развивающихся странах пока не до развития брендов: им сложно даже просто сделать вещи, которые будут привлекательны на западном рынке. Если торговые организации, например американская Association of National Advertisers или European Brands Association, будут поощрять своих членов предоставлять услуги маркетингового консультирования для женских предприятий в качестве волонтеров, это «принесет добро» – как сейчас любят говорить бизнесмены – очень многим женщинам и их семьям.

Очень пригодилась бы и поддержка социальных сетей. Партнеры и поставщики EWT постоянно жаловались, что сайт Walmart недостаточно хорошо показывает их продукцию: посетитель либо должен искать именно вещи, сделанные женщинами, что маловероятно, либо искать товар по названию – опять же маловероятно без брендирования. Хотя Walmart на первых порах продвигал участников программы и даже создал специальный портал для женской продукции, я убедилась, что интерфейс сайта слишком отвлекает покупателя другими приоритетами и не может обеспечить визуализацию даже для развития одного предприятия, не говоря уже обо всем списке поставщиков. Если мировое сообщество сумело бы обеспечить добровольное независимое маркетинговое консультирование и поддержку, в частности для оптимизации в цифровой среде, это оказало бы малым фирмам большую услугу.

Продвижение продукции как изготовленной на предприятии, принадлежащем женщине может иметь свою привлекательность. Опрос покупателей, проведенный Walmart, показал, что женщины – которые составляют большинство клиентов – при прочих равных (особенно если нет разницы в цене) выбрали бы именно такой вариант. Мужчины говорили, что им, по большому счету, все равно. WBENC при содействии Walmart разработал логотип, которым любой ретейлер теперь может обозначить продукцию как произведенную женским предприятием (рис. 32).

Рис. 32. Логотип Women Owned был разработан для маркировки продуктов в розничной торговле. Выбирая такие товары, потребители могут помочь женщинам.

Источник: с разрешения Women’s Business Enterprise Council; подробнее см.: https://www.womenownedlogo.com.

Поставщики, работавшие с Walmart, испытывали сложности с привлечением денег на закупку материалов и оплату труда для выполнения заказа. Ни одна из этих фирм не могла позволить себе надолго связать капиталы, а между отгрузкой, предъявлением счета, обработкой заявки и оплатой проходило много времени. В Северной Америке банк мог бы продлить кредит на основании заказа Walmart, но в развивающихся странах кредит нельзя получить без залога в форме недвижимого имущества, а женщины землей не владели, и получить заем, даже имея на руках заказ, становилось для них очередным непреодолимым препятствием.

Над решением этой проблемы упорно работали братья Придди. Они обращались к банкам и социальным инвесторам – но тщетно. В паре случаев им в итоге приходилось самим обеспечивать капитал. «Загвоздка тут вот в чем, – сказал мне однажды по телефону Джон Придди. – Мы хотим развивать принадлежащие женщинам предприятия, а у них нет денег. Никаких. Когда приходит время расширяться, им нужно искать капитал. Угадайте, у кого он есть? У мужчин! Скажем, им помогут братья Придди. Но при всем желании это будет означать, что предприятие переходит к мужчинам!»

Как некоммерческая социальная организация Global Goods Partners имеет доступ к средствам, которые недоступны обычным компаниям, и тем самым может выплатить пятьдесят процентов стоимости заказа авансом, чтобы партнеры-производители могли закупить материалы и оплатить труд работниц. Конечно, проблему равного доступа женщин к капиталу это не устраняет, но без такого механизма финансирования большинство женских предприятий, с которыми работает эта НПО, не выжило бы.

Очевидно, над исправлением ситуации идет серьезная работа. В рамках инициативы We-Fi Всемирный банк создал фонд в размере около трехсот миллионов долларов США, который распределяется по региональным банкам развития для программ поддержки предпринимательниц. Эти деньги объединяются с поступлениями из других источников, в результате чего общий объем доступных средств увеличивается более чем в три раза. Я имею честь участвовать в работе We-Fi, и подобные возможности не могут не радовать.

С накоплением опыта предложения We-Fi все больше учитывают гендерную специфику и охватывают не только предоставление кредитов, но и другие вопросы: например, проблему наличия своего капитала. Для того чтобы женщины его получили, организация применяет разнообразные меры поощрения, подходы к работе и средства отстаивания интересов. Наличие денег позволяет организации попасть в зону действия и ответственности Всемирного банка, а также стимулирует и является подушкой безопасности.

Вообще-то, почти все вышеперечисленное сделать было бы намного проще, если бы вопросу уделяли больше внимания крупные международные экономические организации, например «Большая семерка», «Большая двадцатка», АТЭС, а также мировые лидеры. В Walmart пришли к выводу, что экосистема развивающихся стран как минимум не способствует заключению контрактов с небольшими принадлежащими женщинам фирмами. В результате компания решила сосредоточиться на поддержке уже имеющихся в этой категории поставщиков, а также на других программах, например в сфере розничной торговли, сельского хозяйства и фабричного производства, которые до этого демонстрировали хорошие результаты. Это решение меня разочаровало, но я понимала тех, кто его принял.

По мере развития разнообразного сотрудничества между корпорациями, НПО, международными агентствами, различными женскими организациями, а иногда и национальными правительствами становится все более очевидно, что мировая экосистема нуждается в настоящей реформе, а не в единичных поправках со стороны лиц и компаний, движимых добрыми намерениями. Чтобы сделать женщин равными игроками в глобальной экономике, люди, стоящие у руля мировых экономических процессов, должны стать восприимчивее к гендерным вопросам. Задача кажется непростой и действительно ей является, однако руководство Канады заставило меня поверить, что цель вполне достижима.

Канада, вне всяких сомнений, – первое в мировой истории государство, которое может похвастаться премьер-министром-феминистом и феминистской внешней политикой. И это не просто слова. Новый прогрессивный подход страны к торговле – не что иное, как предвестник нового мирового порядка. Канадское правительство подчеркивает, что больше не будет вести торговлю согласно господствующей экономической философии, поскольку она деструктивна и не обеспечивает устойчивости. С этой точки зрения пристальное внимание к гендерным вопросам является важнейшей стратегией, способной подтолкнуть мировую экономику к гуманному и устойчивому будущему. По оценке Торговой комиссии Канады, снятие барьеров, мешающих женщинам участвовать в мировой торговле, принесет экономике страны сто четырнадцать миллиардов долларов США.

В июле 2017 года Канада и Чили заключили первое в истории международное торговое соглашение, в котором содержится положение о гендерном равенстве. В разделе «Торговля и гендер» обновленного соглашения о свободной торговле между Канадой и Чили прямо сказано, что торговля не является гендерно нейтральной, а затем подчеркнута «важность учета гендерной точки зрения для обеспечения инклюзивного экономического развития, а также ключевой роли чувствительной к гендерным вопросам политики в достижении устойчивого социально-экономического развития»[294].

В этом соглашении обе страны подтверждают приверженность всем международным договоренностям в отношении равенства полов и обязуются содействовать информированию общественности о действующих законах, правилах, политике и практике в отношении гендерного равенства. Есть список мер, которые Чили и Канада включат в свои планы по расширению прав и возможностей женщин, начиная с финансовой интеграции и заканчивая представленностью в руководстве и при принятии решений. Данные с разбивкой по полу будут собирать и анализировать обе страны – как отдельно, так и совместно.

Для обстоятельств, которые я описываю в этой главе, торговое соглашение между Канадой и Чили важно тем, что оно создает совместный комитет, прямо уполномоченный сотрудничать с НПО, частным сектором, международными агентствами и другими соответствующими институтами по мере необходимости для достижения гендерного равенства посредством торговли. Это положение создает предпосылки для формирования гендерно дружелюбной экосистемы, которая, по мнению многих организаций, уже работающих над этим вопросом, совершенно необходима.

Канада активно агитирует остальные страны последовать ее примеру: ее представители участвовали в подготовке Совместной декларации о торговле и расширении прав и возможностей женщин, принятой на конференции Всемирной торговой организации в Буэнос-Айресе в 2017 году. За принятием этой декларации стояла Аранча Гонсалес, исполнительный директор Всемирного торгового центра (ITC).

В 2015 году она выступила с приветственным словом на форуме Power Shift. Тем утром она впечатлила всех нас своим страстным призывом смыть позор гендерного неравенства с глобальных рынков. Она рассказывала, что в импортно-экспортных сделках участвует всего одиннадцать процентов женщин – предпринимательниц, и заявила, что Всемирный торговый центр официально стремится к 2020 году довести число женщин в системе международной торговли до миллиона. Это, по ожиданиям ITC, должно повысить мировой ВВП на сто сорок восемь триллионов долларов США.

В пояснениях и обоснованиях сторонники принятия декларации писали, что решение гендерных вопросов может стать первым этапом разворота ВТО к более прогрессивной повестке и тем самым вернет ее на путь, по которому эта организация должна была идти изначально[295].

Согласно Уставу Организации Объединенных Наций 1945 года, международная торговля должна быть направлена на достижение новой цели: сохранить мир. В статье 55 «Международное экономическое и социальное сотрудничество» прямо говорится, что главной задачей мировой экономики является «создание условий стабильности и благополучия, необходимых для мирных и дружеских отношений между нациями»[296]. Под эгидой ООН было создано несколько органов, занимающихся новой экономической повесткой, в том числе Всемирный банк, Международный валютный фонд, Всемирный торговый центр и предшественник Всемирной торговой организации. Однако после подписания Генерального соглашения по тарифам и торговле 1948 года экономика была выделена из общих договоренностей и стала отходить от своей новой гуманитарной миссии. Торговая политика в тот момент начала руководствоваться типичной для экономики 1950-х годов идеологией «кто сильнее, тот и прав». И увязла в ней на следующие семьдесят пять лет.

Таким образом, активисты, стоявшие в 2017 году за принятием Декларации о правах женщин, не только прекрасно осознавали гуманитарное воздействие гендерной интеграции в экономике, но и были уверены, что, поднимая эти вопросы, они предлагают вернуться к изначальной миссии, изложенной в Уставе ООН. Благодаря такой декларации права женщин снова должны были стать одним из пунктов глобальной экономической и гуманитарной повестки.

Декларация необязательна к исполнению, однако заключить подобное соглашение важно для того, чтобы применять гендерный анализ к внутренней и внешней политике, стимулировать женское предпринимательство и финансовую интеграцию, убрать барьеры для участия женщин в торговле, собирать полезную гендерную статистику и проводить исследования. Документ был официально предложен представителями Исландии и Сьерра-Леоне и подписан ста девятнадцатью государствами (окончательное число – сто двадцать две), включая все богатые страны – за исключением США.

Среди стран с мусульманским большинством декларацию подписали лишь Турция и Пакистан. Индия, со вторым по величине населением на планете и одной из худших репутаций по гендерным вопросам, не поставила свою подпись под тем предлогом, что пол вообще не должен учитываться в торговых соглашения[297]. Сорок шесть противников были особенно оскорблены тем, что женщины просят для себя участия в закупках. Они также считали, что для какого-либо учета женских интересов требуется слишком много усилий.

Отсутствие подписи США под этим документом не слишком удивляет. Американцы до сих пор не ратифицировали Конвенцию о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (CEDAW) – важнейший международный документ в этой области. Кроме США, этого не сделали всего пять стран на планете: Иран, Палау, Сомали, Судан и Тонга. Как я уже упоминала, Соединенные Штаты были первым рассадником рыночной философии в ее крайней форме, и американские представители по-прежнему регулярно заявляют, что рынки не должны учитывать социальные вопросы, в том числе гендерное неравенство.

В последние годы Соединенные Штаты во Всемирной торговой организации ведут себя как хулиган на детской площадке, и вряд ли стоит ожидать от этой страны положительного вклада в прогрессивную повестку.

Заявление представителей Индии, будто бы само понятие торговли по определению исключает вопросы гендера, опять же коренится в философии, согласно которой рынки действуют объективно. Это положение традиционно формулируют так, чтобы те, кому приносит пользу текущее положение дел, не теряли этой выгодной позиции. Соглашаться с этим мнением – значит поддерживать существующую структуру, ценности и бенефициаров мировой системы обмена. Такие взгляды плохо сочетаются с гендерной призмой, так как в таком случае приходится признать, что в рамках объективной глобальной системы есть две разные экономики, причем из-за самой структуры одна из них поставлена в крайне невыгодное положение по отношению к другой. Индия, таким образом, намерена держаться за философию, основанную на ложной предпосылке, что экономика гендерно нейтральна.

Реакция на декларацию со стороны гражданского общества не внушала оптимизма. Некоторые применяли к ней предсказуемую стратегию замедления прогресса в области гендерной интеграции. «Прогрессивные» наблюдатели считают, что надо противиться любым мерам помощи женщинам до тех пор, пока не будет решена целая уйма мировых проблем, – или до тех пор, пока мировой порядок не сгорит дотла и на его месте не вырастет что-то другое. Эта позиция – циничная попытка переключить внимание, взять женщин в заложники и использовать в качестве рычага для продвижения тех идеологий и повесток, которым эти люди хотят отдать приоритет. При любой, самой робкой попытке облегчить женщинам жизнь они вываливают ворох требований и кричат: «Сначала это, а женщины в последнюю очередь!» Это бессовестное навязывание патриархальной политики, и эти мнимые прогрессисты все чаще выскакивают повсюду, где обсуждают гендерные реформы системного уровня. Ставя палки в колеса женскому движению, они лишний раз доказывают, что левые могут стать врагами гендерного равенства с той же легкостью, что и правые.

К сожалению, некоторые женские организации тоже присоединились к этой моде и выпустили заявления, которые, по иронии, напрочь лишены гендерной точки зрения. Более ста шестидесяти подобных организаций и союзных групп подписали обращение к своим представителям в правительстве с просьбой не подписывать декларацию. Вот некоторые аргументы, которые они приводят, чтобы опротестовать первое в истории Всемирной торговой организации соглашение о гендерном равенстве:

Организации борцов за права женщин со всех континентов отвергают эту декларацию как очередной маневр – на этот раз розового цвета, – призванный отвлечь внимание от ущерба, который наносит ВТО. Если бы государства действительно были заинтересованы в соблюдении прав человека в отношении женщин, они изменили бы правила международной торговли, которые в настоящее время приводят к тому, что женщинам снижают зарплату, выгоняют их с земли, а общественные блага приватизируют ради обогащения многонациональных корпораций. С нас довольно того, что гендерное равенство используют как циничную уловку для оправдания неолиберализма.

Кейт Лаппин, региональный координатор Asia Pacific Forum on Women, Law and Development

Политика свободной торговли, которая открывает сельскохозяйственные рынки для иностранных инвестиций, приводит к разорению крестьянок. Либерализация торговли усугубляет захват земли корпорациями, из-за которого ширится голод, разрушаются общины, женщины остаются без земли и средств к существованию и их положение становится только отчаяннее.

Зенаида Сориано, Amihan – National Federation of Peasant Women, Филиппины

Женщины первыми показали, что ВТО придала официальный статус всемирному капиталистическому патриархату. Мы не позволим использовать женщин в качестве троянского коня, чтобы продвигать и расширять систему, которая рушит жизни и обирает женщин, детей, крестьян, рабочих и нашу планету.

Вандана Шива, индийская исследовательница, экологическая активистка, борец за продовольственный суверенитет[298]

«Женщины» во всех этих заявлениях означают некий обобщенный подвид угнетенных. В них не учитывается, что не все угнетенные находятся в равно неблагоприятных условиях, а «крестьяне»-мужчины систематически исключают «крестьян»-женщин. Примечательно, что к женским экономическим интересам относятся как чему-то несущественному, считают их полезными только в качестве ширмы, троянского коня, чтобы скрывать более существенные вопросы. Подразумевается, что женщины не могут делать ничего серьезного, важного и полезного, поэтому все действия в их интересах – лишь «циничная уловка». Даже упоминание владения землей обнажает шокирующее невежество: у женщин забрала землю не ВТО – они ее вообще никогда не имели.

Для этих диссидентов и «прогрессистов» из неправительственных организаций взаимодействие с ВТО неприемлемо в принципе, даже ради благородной цели помочь женщинам, а через это и другим нищим и голодным. Даже если цель заключается в том, чтобы поставить ВТО на более прогрессивный путь, это, как они считают, только отвлекает от уже нанесенного ущерба. С их точки зрения, возможны только два пути: либо ты выступаешь против ВТО, либо разделяешь с ней вину – и обе позиции не ведут ни к чему продуктивному.

Слово «неолиберализм» стали применять настолько бессистемно, что зачастую сложно понять, что конкретно имеется в виду. Это может означать и излишнюю веру в ничем не ограниченный капитализм (то, что я называю экономикой крайнего рынка). Но с тем же успехом оно может использоваться для критики программ, которые обращаются не к системным проблемам, а к решению отдельных проблем своими силами. Ни то ни другое не относится к людям, которые пытаются убедить ВТО начать бороться с исключением женщин из глобальных рынков.

Однако в бытовом употреблении слово «неолиберальный» стало просто ярлыком для обозначения тех, кто готов действовать в рамках сложившихся экономических структур, даже если это нужно для расширения прав и возможностей женщин и помощи бедным. Чтобы увернуться от этого эпитета, человек обязан вообще не сотрудничать с международными экономическими организациями и компаниями, а также, по-видимому, с государствами, которые отправляют в ВТО своих представителей, то есть со всеми ста шестьюдесятью четырьмя ее странами-членами. Получается, что нельзя взаимодействовать ни с одной организацией, участвующей в «системе», иначе прослывешь «неолибералом». Я предполагаю, что исключение может быть сделано для всех профсоюзов, которые по всему миру продолжают вести переговоры с предприятиями.

Современные критики часто относятся к капитализму так, будто это единственная форма патриархата, которая когда-либо существовала на планете. Они отрицают, что женщины долго и страшно страдали от бесконечного множества разновидностей и воплощений этой единой силы. С их точки зрения, не было патриархата палеолита, патриархата собирателей, земледельческого патриархата, патриархата кочевников, патриархата воинов и сельскохозяйственного патриархата. Разумеется, социалистического, коммунистического и советского патриархата не бывает тем более.

Сторонники этой позиции не признают, что женщины – жертвы уникального набора ограничений, из-за которого они не могут на равных участвовать в экономике любого типа. На самом деле, это косвенно подразумевает, что проблемы женщин нужно отложить в сторону, не бороться с их исключением из экономики и позволить им мучиться до тех пор, пока не настанет идеальный мир.

Эти противоречия не разрешить. И в таких взглядах нет места для женщин.

Можно ждать нового мирового порядка, в котором все проблемы исчезнут, и только потом заняться гендерным неравенством. А можно сделать женские вопросы приоритетом сейчас.

Половина населения – это достаточная причина. Пять тысячелетий грубого обращения и истязаний – это достаточная причина. Положение самой ущемленной из всех ущемленных групп – это достаточная причина. Обрести надежду на лучшее будущее – достаточная причина. Настало время пропустить женскую экономику вперед.

Обращение с женщинами – одна из самых мрачных страниц в истории человечества. Мы очень долго противились тому, чтобы пролить на нее свет, – может, просто боялись посмотреть в глаза болезненной правде. Колоссальный объем свидетельств – от отдельных случаев до данных статистики – вынес теперь эту трагедию на всеобщее обозрение. Но и он же указывает нам путь к искуплению. Во имя справедливости и сострадания, а также ради материального благополучия нашего биологического вида я призываю вас присоединиться к важному, новому движению за экономические права и возможности женщин.

Женщины по всему миру страдают от экономических порядков, корни которых уходят на тысячи лет в прошлое. Торговля дочерьми вопреки их воле. Сжигание живьем невест, у которых нет приданого. Сексуальное унижение вдов как условие выживания для них и их детей. Зависимые жены, которых морят голодом в наказание за мелкие проступки. Матери, для которых дом стал западней и для которых нет убежища, чтобы спасти от насилия себя и детей.

Сейчас мы видим, что в любой стране механизмы экономики системно держат женщин в подчиненном, неравном положении. Мужская монополия на капиталы. Брак как помеха трудоустройству. Сексуальная агрессия на работе. Присваивание мужчинами доходов и семейных активов. Предвзятые реплики по поводу умственных способностей. Неоправданное бремя домашних дел. Материнство как наказание.

Но ущемленное положение женской экономики ведет и к огромным убыткам для целых сообществ. Продажа молодых дочерей в жены приводит к высокой подростковой фертильности и смертности новорожденных. Среди нищих больше всего вдов, которых оставили без гроша. Нехватка продовольствия нарастает и грозит голодом мирового масштаба, потому что женщины не могут владеть землей. Женщины, которые десятилетиями зарабатывали меньше мужчин, в пожилом возрасте чаще обречены на государственные пособия. Там, где женщины зависимы, царят смерть, разорение, болезни, травмы, убытки. Если у матерей нет экономической власти, дети голодают, болеют и остаются неграмотными.

Нельзя забывать и об ущербе от нереализованных возможностей. Работающие женщины – самый надежный фактор экономического развития. Если женщины сидят дома – из-за отсутствия доступного ухода за детьми или потому, что их держат взаперти мужья, – теряют не только они, но и их страны. Многие общества, особенно на Западе, вкладывают в женское образование значительные суммы, а потом выталкивают этих женщин с рабочих мест, транжиря ценные ресурсы, теряя шансы на устойчивое развитие и углубляя нехватку навыков, которая угрожает будущему этих же обществ.

Целенаправленными международными усилиями по освобождению женской экономики можно решить серьезнейшие мировые проблемы. Как многократно доказано, женское экономическое равноправие – самое доступное оружие против бедности. Экономически независимые женщины способны уйти от злоупотреблений. Предоставление девушкам возможности заработать защищает их от работорговли. Гендерное равенство уменьшает насилие любого рода.

Польза от полноценной интеграции женщин будет проявляться на уровне организаций и на национальном уровне. Их участие в финансовой системе принесет прибыль компаниям, снизит риски и повысит прозрачность, а также прибавит стабильности экономике в целом. Если помочь женщинам участвовать в международной торговле, их страны станут более устойчивыми и инновационными. Если женщины тратят деньги, это развивает человеческий капитал, растут инвестиции в общественные проекты и благотворительность. Если женщины представлены в руководстве экономикой, повышается результативность, уменьшаются риски, окружающей среде наносится меньший урон, а на рабочих местах становится комфортнее.

Женская экономика, если ей не мешать, окупает себя, порождая развитие и сокращая расходы. Инвестиции в доступный уход за детьми, например, были бы уравновешены усилением трудовых ресурсов женщинами, которым в противном случае пришлось бы остаться дома, а это, в свою очередь, ведет к увеличению налоговых поступлений. Данные показывают, что мужчины не потеряют от этого работу, так как рост происходит за счет создания дополнительных рабочих мест. Разделяя ответственность за экономику с женщинами, мужчины получают и другие преимущества: чрезмерная нагрузка, мужское доминирование на работе и бремя единственного добытчика глубоко вредят им в любой стране.

Однако самых лучших экономических результатов позволяет достичь гендерный баланс не только на работе, но и дома. Исследования стабильно показывают, что смешанные коллективы делают более удачные инвестиции, производят более качественную продукцию, порождают более высокие прибыли и реже совершают ошибки. Если пара занимается домашними обязанностями и снабжением вместе, результатом становятся более близкие отношения с детьми, более эгалитарные ценности, уменьшение трений и в конечном счете повышение производительности.

Чтобы мы как цивилизация стали жить лучше, нет стратегии вернее, чем снять ограничения с женской экономики. Однако и сопротивление неизбежно. Некоторых мужчин всемирное движение за интеграцию женщин в экономику выводит из себя: они просто не в состоянии без серьезного стресса порвать с привязанностью к традиционной маскулинности. Их ярость опасна для всех – и это всегда плохой сигнал, – но мы обязаны сомкнуть ряды и выстоять.

Вероятно, возражения будут и со стороны экономистов. Эта дисциплина долго пестовала идеологию, которая не может объяснить систематическое исключение половины человечества. Неблагоприятное положение женщин, настаивают экономисты, наверняка стало результатом самоотбора. Эти люди пытаются нас убедить, что женщины во всех странах мира, во все времена, во всех отраслях, во всех профессиях и во всех сферах мировой экономики либо принимают одни и те же вредные для себя решения, либо им всегда не хватает какого угодно качества, необходимого для успеха. Однако женская экономика восходит к трагической истории, а не к миллионам отдельных женщин, которые совершают одинаковые ошибки или имеют одни и те же недостатки.

Если взглянуть на неблагоприятные обстоятельства, которые неуклонно мешают женщинам во всем мире, становится очевиден паттерн структурного неравенства, вызванный не тысячами случайных проявлений женской иррациональности, а целенаправленным исключением. Эти черты характерны для древнейшей и крупнейшей непривилегированной группы людей. Давайте вместе постараемся искупить темное прошлое и построить мир процветания.

Чтобы положить конец системному ограничению женщин, необходимо слаженное глобальное движение. Сделать придется многое. Будет нелегко, и процесс не будет быстрым, но перемены стоят усилий. В пути нас будет вдохновлять образ мировой экономики, в которой есть место каждому и которая свободна от патриархальной эксплуатации, тысячи лет угнетающей женщин и мужчин и сеющей разрушение на планете.

Начать делиться, а не бороться за господство – это этическая революция и настоящий эволюционный скачок для нашего вида, но гибкость – наша сильнейшая черта, поэтому мы справимся.

Путь светлый и ясный, потребность велика, а потенциал невероятен. Сестры и братья, давайте объединимся и освободим женскую экономику!

Поскольку в основу этой книги легло более тысячи работ, было бы нецелесообразно включать полный список литературы в издание такого объема. При необходимости я привожу источники в примечаниях. Краткий список ниже – библиография, которая должна дать читателю представление о произведениях, оказавших на меня влияние.

В основе этой книги и исследований, которые привели к ее написанию, лежит поддержка многих людей и организаций. Моя особенная признательность Кэтрин Долан и Полу Монтгомери, которые стали моими первыми коллегами по этой работе, продолжили сотрудничать со мной несколько лет и по-прежнему остаются одними из самых дорогих моих друзей. В тех первых проектах участвовали также Аманда Берлан и Сью Допсон, Кейтлин Риус и Джиллиан Стивенс. С 2008 года Мэриэлис У анализирует и собирает со мной данные. Я искренне благодарна всем этим чудесным людям.

Мне повезло с неравнодушными и энергичными докторантами, которые помогали мне в этой работе, особенно с Лорел Стейнфилд и Мэри Джонстоун-Луис, которые были со мной в самом начале. Анна Кастерс предоставила мне бесценную помощь в последнем крупномасштабном проекте по финансовой интеграции в Уганде. Келли Нортридж, Астрид Ван Ден Боссе и Таня Джайн оказывали мне важную поддержку в различных проектах, а Лина Ротман, тогда студентка Кембриджа, не только помогала в работе, но и поддержала меня морально, что я очень ценю. Изначально был рядом и Марко Блажекович.

Джулия Флинн просто спасла мне жизнь, став моим ассистентом, когда открылся колоссальный проект Empowering Women Together. Важны для меня многие люди в оксфордской Школе бизнеса Саида, в том числе Пеграм Харрисон, Саймон Джонсон, Ник Райл, Кристофер Брук-Холлидж, Клэр Фишер, Джоси Пауэлл, Анита Ясси, Нильс Нордал, Эндрю Морган-Джайлс, Арта Гергури и Эмили Баро. Я хочу поблагодарить Аманду Пул, Гранта Филлипса и Эдварда Дэвида, которые помогли создать Power Shift. Элизабет Пэрис не только содействовала рождению этого форума, но и привлекла меня к работе 10,000 Women Goldman Sachs и попутно многому научила в вопросе о женщинах, предпринимательстве и финансах.

Коллега по Оксфорду Грин Темплтон оказала мне щедрую финансовую и моральную поддержку. Я очень благодарна Иэну Скотту, Стивену Кеннеди, Майклу Эрлу и покойному сэру Дэвиду Уотсону.

Пока я писала эту книгу, Синди Дрейкман и Ася Эльснер взяли на себя обязанности по LLC, которая дает крышу над головой и мне, и им. Благодаря этим людям последние несколько лет прошли очень весело.

Есть люди, которые, как и я, довольно долго участвуют в движении за экономические права и возможности женщин и чья поддержка была для меня так важна. Элизабет Васкес, Стефан Дюбуа, Уэйд Шанелл, Кристин Сварер, Генриетта Кольб, Майра Бувенич и Ноа Джимелли – лишь некоторые из них. Я благодарна Меланн Вервир за вдохновляющее лидерство в этом движении. Я благодарю Доннетту Кэмпбелл за помощь в формировании социальной сети женского экономического равноправия, особенно моей части этой сети, а также за ее неиссякаемый энтузиазм и верность делу.

Мне посчастливилось работать в партнерстве с серьезными организациями, в том числе CARE International, Всемирным банком, Plan International, ЮНИСЕФ, Министерством по международному развитию Великобритании, Avon и Procter & Gamble. В этом отношении я особенно благодарна членам Global Business Coalition for Women’s Economic Empowerment: Джеймсу Джонсу, Дженни Гризер, Шарлотте Оудс, Саре Торн, Полу Джорджу, Бетан Грилло, Крису Макграту, Лизе Макдугалл, Кристине Шапиро, Эшли Кинан, Энджи Розас, Анджеле Бейкер, Уолту Макни, Пайялу Далаю, Нэнси Свортаут, Джамиле Белабиди и Хейзел Калли, которые представляют Coca-Cola, ExxonMobil, Goldman Sachs, MasterCard, Mondelēz, Marks & Spencer, Procter & Gamble, PwC, Qualcomm и Walmart.

Я всегда буду благодарна тем, кто финансировал эту работу, включая фонд Джона Фелла Oxford University Press, фонд ExxonMobil, фонд Билла и Мелинды Гейтс, CARE UK, Совет по экономическим и социальным исследованиям Великобритании, фонд Саида, Школу бизнеса Саида, фонд Пирса, фонд Сколла и Министерство международного развития Великобритании, а также колледж Грин Темплтон.

В полевых исследованиях мне помогали столь многие, что всех не перечислить. В Гане я обязана поблагодарить Боатему Асиеду, Сильвию Хинсон-Эконг и Томаса Окьере, а также Барбару Корса, Мавис Аппиа, Джорджа Аппиа, Брайта Бробби и многих других. В Уганде я многим обязана Сэму Мугише, Роуз Манане и Клэр Вамбазу, а также Кэролин Кагойя, Кисози Закхеусу, Агнес Акви, Джойс Ачан, Рите Набузале, Тине Нассали, Глории Тити, Эдисону Нсубуге и Эстер Нанджову. В Бангладеш я, конечно, в долгу перед Саифом Аль-Рашидом и Асифом Ахмедом и нашими местными ассистентами: Джаннатул Фарджаной Ниладриа, Линой Фхамеда, Радией Мехназ-Анис и Анторой Хан, а также Мелеей Пресс, которая присоединились к работе из Великобритании. В проекте Avon в Южной Африке я благодарна Андреа Юнг за разрешение провести исследование, а также Майку Гаджину, Ивонн Кхоэле и Юнис Масеко за помощь в его осуществлении. Благодаря моим коллегам Брайану Брэди, Тиму Даудингу и Мелее Пресс в проекте Walmart получилось охватить опросами значительно больше людей, чем я смогла бы сделать самостоятельно. Микаэла Уордлоу Леммон, Дана Този, Дженни Гризер, Джина Лопес, Джоан Шифрин, Кэтрин Шимони и Джон Придди превратили исследование Walmart в приятный и поучительный проект. В моей текущей работе в Уганде я имею честь работать с Кристианом Пеннотти, Грейс Маджарой и Мелхом Натукундой, а также со специалистами из Ipsos и Innovations for Poverty Action.

Вложить все это в одну книгу было совсем не просто. Я хочу поблагодарить моего литературного агента Эрин Харрис, которая помогла мне пережить самые пугающие моменты и дала бесценные советы. Я благодарна Лоре Хассан из Faber & Faber за то, что у нее родилась идея попросить меня написать книгу. Благословением стала финансовая поддержка Айлин Смит из издательства Farrar, Straus and Giroux, которая видела то же самое, что и я: возможность поддержать новую волну борьбы за права женщин в этот важнейший момент истории. Джексон Ховард, Роуэн Коуп, Ребекка Кейн, Эм-Пи Клир и Ник Хамфри сыграли ключевую роль в выходе окончательного варианта книги. Моя особая благодарность Эмме Чешир, Лиззи Бишоп, Ханне Стайлс и Хэтти Кук, которые ввели мое произведение в мир перевода. Спасибо всем им за то, что они помогли мне облечь работу моей жизни в такую сжатую форму.

Я хочу выразить слова признательности Джиму Хечимовичу за то, что он был со мной от старта до финишной черты. Наконец, и это главное, спасибо моим дочерям Элизе и Кейтлин, которые не всегда могли точно сказать, в какой точке планеты я нахожусь, но при этом всегда понимали, зачем я там нужна.

Diane Coyle, «Economics Has a Problem with Women» Financial Times, 28 августа 2017 г., https://www.ft.com/content/6b3cc8be881e-lle7-afd2-74b8ecd34d3b; Mary Daly, «Economics Trails the Sciences in Attracting a Diverse Student Mix», Financial Times, 13 мая 2018 г., https://www.ft.com/content/d47e885a539b-lle8-84f4-43d65af59d43; «Inefficient Equilibrium: Women and Economics», Economist, 19 декабря 2017 г., https://www.economist.com/christmas-specials/2017/12/19/women-and-economics; Elizabeth Winkler, «„Hotter”, „Lesbian”, „Feminazi”: How Some Economists Discuss Their Female Colleagues», Washington Post, 22 августа 2017 г., https://www.washingtonpost.com/news/wonk/wp/2017/08/22/hotter-lesbian-feminazi-how-some-economists-discuss-their-female-colleagues/; Justin Wolfers, «Evidence of a Toxic Environment for Women in Economics», New York Times, 18 августа 2017 г., https://www.nytimes.com/2017/08/18/upshot/evidence-of-a-toxic-environment-for-women-in-economics.html; Justin Wolfers, «Why Women’s Voices Are Scarce in Economics», New York Times, 2 февраля 2018 г., https://www.nytimes.com/2018/02/02/business/why-womens-voices-are-scarce-in-economics.html; Ann Mari May, «Women Are Missing from Economics. Here’s Why That Matters for All of Us,» Huffington Post, 11 июня 2018. А также: Mark J. Perry, «Women’s Voices Might Be Scarce in Economics, but They Are Abundant and Over-Represented in Most Academic Fields and Graduate School Overall», AEIdeas, 4 февраля 2018, http://www.aei.org/publication/womens-voices-might-be-scarce-in-economics-but-they-are-abundant-and-over-represented-in-most-academic-fields-and-graduate-school-overall. Перри, профессор Мичиганского университета, приводит обычный аргумент, что женщин тянет к другим дисциплинам просто от природы, а также заявляет, что в других дисциплинах женщин слишком много (признавая, что они показывают лучшие результаты) и никто по этому поводу не жалуется. Его слова звучали бы убедительнее, если бы не было стольких свидетельств травли и домогательств к женщинам на кафедрах экономики. Alice Wu, Gender Stereotyping in Academia: Evidence from Economics Job Market Rumors Forum (тезисы, Калифорнийский университет в Беркли, декабрь 2017 г.), https://growthecon.com/assets/Wu_EJMR_paper.pdf.

Wolfers, «Why Women’s Voices Are Scarce in Economics»; American Physical Society, «Doctoral Degrees Earned by Women», https://www.aps.org/programs/education/statistics/fraction-phd.cfm. Данные до 2017 года получены из Интегрированной системы данных о высшем образовании и от Американского физического общества.

John T. Harvey, «Do Women Avoid Economics… or Does Economics Avoid Women?» Forbes, 11 января 2019 г., https://www.forbes.com/sites/johntharvey/2019/01/11/do-women-avoid-economics-or-does-economics-avoid-women/#642585aa2f32; Winkler, «„Hotter”, „Lesbian”, „Feminazi”».

«Market Power: Women in Economics», Economist, 23 марта 2019 г., 11–12; Daly «Economics Trails the Sciences in Attracting a Diverse Student Mix»; Wolfers, «Why Women’s Voices Are Scarce in Economics»; «Inefficient Equilibrium»; Winkler, «„Hotter”, „Lesbian”, „Feminazi”»

“Inefficient Equilibrium.”

Coyle, “Economics Has a Problem with Women.”

Первая попытка была предпринята еще в 1995 году в «Отчете о развитии человечества» Программы развития ООН, однако затем последовал долгий период молчания. Лишь в 2006 году, когда Всемирный экономический форум опубликовал свой первый «Отчет о глобальном гендерном разрыве», другие организации начали сообщать о связи между гендерным равенством и здоровьем экономики. С 2006 по 2012 год вышло несколько важных отчетов подряд, и после этого активность растет с каждым годом. Gender, Equality and Development (Washington, DC: World Bank Group, 2012); Organisation for Economic Cooperation and Development, Closing the Gender Gap: Act Now! (Париж: Организация экономического сотрудничества и развития, 2011); UNICEF, State of the World’s Children: Women and Children – The Double Dividend of Gender Equality (Нью-Йорк: ЮНИСЕФ, 2007). На этом этапе, к началу 2019 года, отчеты крупных организаций стали выходить каждый год.

См., в частности, Ronald Inglehart and Pippa Norris, Rising Tide: Gender Equality and Cultural Change Around the World (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2003).

Katrin Elborgh-Woytek, Monique Newiak, Kalpana Kochlar, Stefania Fabrizio, Kangni Kpodar, Philippe Wingender, Benedict Clements, and Gerd Schwartz, Women, Work and the Economy: Macroeconomic Gains from Gender Equity (Вашингтон: Международный валютный фонд, 2013); DeAnne Aguirre, Leila Hoteit, Christine Rupp, and Karim Sabbagh, Empowering the Third Billion: Women and the World of Work (New York: Booz and Company 2012); Sandra Lawson and Douglas B. Gilman, The Power of the Purse: Gender Equality and Middle-Class Spending (New York: Goldman Sachs Global Market Institute, 2009); Jonathan Woetzel, Anu Madgavkar, Kweilin Ellingrud, Eric Labaye, Sandrine Devillard, Eric Kutcher, James Manyika, Richard Dobbs, and Mekala Krishnan, The Power of Parity (New York: McKinsey Global Markets Institute, 2015); “Pursuing Women’s Economic Empowerment, Meeting of the G7 Ministers and Central Bank Governors, 1–2 июня 2018 г., Whistler, Canada,” подготовлено сотрудниками Международного валютного фонда, 31 мая 2018 г., https://www.imf.org/en/Publications/Policy-Papers/Issues/2018/05/31/pp053118pursuing-womens-economic-empowerment; ЮНИСЕФ, «Положение детей в мире».

Woetzel et al, The Power of Parity, 26. По данным McKinsey,в среднем по миру этот показатель в 2015 году составлял тридцать семь процентов, однако вклад женщин в ВВП в больших экономиках выше, и он растет, поэтому на данный момент я осторожно оцениваю его как приблизительно сорок процентов. См. также: Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, “Women in Agriculture: Closing the Gender Gap for Development”, in The State of Food and Agriculture (Рим: Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, 2011).

Ewa Lechman and Harleen Kaur, “Economic Growth and Female Labor Force Participation – Verifying the U-Feminization Hypothesis: New Evidence for 162 Countries over the Period 1990–2012,” Economics and Sociology 8, no. 1 (2015): 246–257. Дискурс о работающих женщинах и развитии в значительной мере основан на работах гарвардского профессора Клаудии Голдин. См., например: Claudia Goldin, “The U-Shaped Female Labor Force in Economic Development and Economic History”, NBER Working Paper Series, no. 4707 (Cambridge, MA: National Bureau of Economic Research, 1994).

ЮНИСЕФ, «Положение детей в мире».

Quentin Wodon and Benedicte De La Briere, Unrealized Potential: The High Cost of Gender Inequality in Earnings (Washington, DC: World Bank Group, Children’s Investment Fund Foundation, Global Partnership for Education, Canada, 2018).

Lawson and Gilman, The Power of the Purse.

World Economic Forum, The Global Gender Gap Report, 2006–2018.

Организация экономического сотрудничества и развития, Closing the Gender Gap.

О землевладельцах: Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, “Gender and Land Rights Database”,  http://www.fao.org/gender-landrights-database/en/. О богатстве: “Daily Chart: Women’s Wealth Is Rising”, Economist, 8 марта 2018 г., https://www.economist.com/graphic-detail/2018/03/08/womens-wealth-is-rising.

Measuring Women’s Financial Inclusion: The Value of Sex-Disaggregated Data (Washington, DC: Global Banking Alliance for Women, Data 2X, InterAmerican Development Bank, 2015).

Susan Harris Rimmer, Gender-Smart Procurement Policies for Driving Change (London: Chatham House, 2017); Romina Kazandjian, Lisa Kolovich, Kalpana Kochhar, and Monique Newiak, “Gender Equality and Economic Diversification”, International Monetary Fund Working Paper, WP/16/140, https://www.imf.org/external/pubs/ft/wp/2016/wpl6140.pdf.

Gerda Lerner, The Creation of Patriarchy (Oxford: Oxford University Press, 1986); Janet S. Hyde, Sara M. Lindberg, Marcia C. Linn, Amy B. Ellis, and Caroline C. Williams, “Gender Similarities Characterize Math Performance”, Science 321 (2008): 494–495; E. Zell, Z. Krizen, and S. R. Teeter, “Evaluating Gender Similarities and Differences Using Metasynthesis”, American Psychologist 70 (2015): 10–20.

WHO Multi-country Study on Women’s Health and Domestic Violence Against Women: Summary Report – Initial Results on Prevalence, Health Outcomes and Women’s Responses (Женева: Всемирная организация здравоохранения, 2005); Alike Hoeffler and James Fearon, “Conflict and Violence Assessment Paper”, Copenhagen Consensus Center, 22 августа 2014; Bjørn Lomborg and Michelle A. Williams, “The Cost of Domestic Violence Is Astonishing”, Washington Post, 22 февраля 2017; Valerie Hudson, Bonnie Ballif-Spanvill, Mary Caprioli, and Chad Emmett, Sex and World Peace (New York: Columbia University Press, 2014).

Max Roser, “War and Peace,” Our World in Data, https://ourworldindata.org/war-and-peace. См. также: Steven Pinker, The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined (New York: Viking, 2011).

Обзор и обсуждение статистики см. в Conor Seyle, “Is the World Getting More Peaceful?” OEF Research, a program of One Earth Future, https://oefresearch.org/think-peace/world-getting-more-peaceful.

Обращение Дуайта Эйзенхауэра к Американскому обществу редакторов газет, 16 апреля 1953 г., доступно онлайн.

Kevin Bales, Disposable People: New Slavery in the Global Economy (Berkeley: University of California Press, 2017).

Marianne Egger de Campo, «Contemporary Greedy Institutions: An Essay on Lewis Coser’s Concept in the Era of the „Hive Mind”», Czech Sociological Review 49, no. 6 (2013): 969–986. Исходную концепцию «всепоглощающих институтов» придумал Льюис Козер. См. Lewis Coser, Greedy Institutions: Patterns of Undivided Commitment (New York: Free Press, 1974). См., в частности, M. G. Marmot, G. Rose, M. Shipley, and P. J. Hamilton, “Employment Grade and Coronary Heart Disease in British Civil Servants”,  Journal of Epidemiology and Community Health 32, no. 4 (1978): 244–249.

Kellie A. McElhaney and Sanaz Mobasseri, Women Create a Sustainable Future (San Francisco: University of California, Center for Responsible Business, Haas Business School, 2012), https://www.eticanews.it/wp-content/uploads/2012/ll/Report-Women_Create_Sustainable_Value.pdf.

Когда мы начинали исследование, единственным ученым, который занимался этим вопросом, была доктор Марни Зоммер из Школы здравоохранения Мэйлмена при Колумбийском университете в Нью-Йорке. Мы были знакомы с доктором Зоммер и сотрудничали с ней, и она разделяла наш скептицизм. Впоследствии она основала глобальное сообщество ученых и специалистов, сосредоточенных на влиянии гигиенических проблем на бедных школьниц.

Neil Andersson, Sergio Paredes-Solís, Deborah Milne, Khalid Omer, Nobantu Marokoane, Ditiro Laetsang, and Anne Cockcroft, “Prevalence and Risk Factors for Forced or Coerced Sex Among School-Going Youth: National Cross-Sectional Studies in 10 Southern African Countries in 2003 and 2007”, BMJ Open 2 (2012): e000754.

Quentin Wodon, Claudio Montenegro, Hoa Nguyen, and Adenike Onagoruwa, Missed Opportunities: The High Cost of Not Educating Girls (Washington, DC: World Bank Group, 2018), https://openknowledge.worldbank.org/handle/10986/29956; Quentin Wodon, C. Male, A. Nayihouba, A. Onagoruwa, A. Sa- vadogo, A. Yedan, J. Edmeades, et al., Economic Impacts of Child Marriage: Global Synthesis Report (Washington, DC: World Bank and International Center for Research on Women, 2018), https://www.icrw.org/wp-content/uploads/2017/06/EICM-Global-Conference-Edition-June27-FINAL.pdf.

Linda Scott, Paul Montgomery, Laurel Steinfield, Catherine Dolan, and Sue Dopson, “Sanitary Pad Acceptability and Sustainability Study”, октябрь 2013 г., https://www.doublexeconomy.coin/wp-content/uploads/2010/09/7PageReport.pdf.

Julie Hennegan, Paul Montgomery, Catherine Dolan, MaryAlice Wu, Laurel Steinfield, and Linda Scott, “Menstruation and the Cycle of Poverty: A Cluster Quasi-randomised Control Trial of Sanitary Pad and Puberty Education Provision in Uganda,” PLOS ONE 11, no. 12 (2016): e0166122.

“Women Faculty Face Bias at UCLA”, Los Angeles Times, 8 октября 2015 г.; Melissa Korn, “Gender Bias Alleged at UCLA’s Anderson Business School”, Wall Street Journal, 4 июня 2014 г.; Jodi Kantor, “Harvard Business School Case Study: Gender Equity”, New York Times, 7 сентября 2013 г.; Katy Waldman, “Harvard Business School Apologizes for Sexism on Campus,” Slate, 29 января 2014 г.

Linda Scott, “Let’s Be Honest About Gender Discrimination at Business Schools”, Bloomberg, 28 июля 2014 г. См. также: David Moltz, “The B-School Glass Ceiling”, Inside Higher Education, 23 февраля 2010 г.

Bhagwan Chowdhry, “Would a Push to Hire More Women Reduce Gender Pay-Gap? Not Until We Fix the Pipeline”, Huffington Post, 30 ноября 2014 г.; Larry Gordon, “Women Faculty Face Bias at UCLA,” Los Angeles Times, 4 октября 2015.Bhagwan Chowdhry, “Would a Push to Hire More Women Reduce Gender Pay-Gap? Not Until We Fix the Pipeline”, Huffington Post, 30 ноября 2014 г.; Larry Gordon, “Women Faculty Face Bias at UCLA,” Los Angeles Times, 4 октября 2015.

Это мнение выражали в беседах со мной в 2014 году сотрудники Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Анализ, проведенный компанией Korn Ferry, которая специализируется на управленческом консультировании, также указывал на нежелание декана заниматься гендерным разнообразием и определял это как препятствие на пути к прогрессу. Korn Ferry, Gender Equity Final Report, июль 2015 г., https://www.anderson.ucla.edu/documents/areas/adm/dean/Korn-Ferry-Gender-Study-FINAL.pdf. Газета Los Angeles Times также сообщала, что руководство школы «не демонстрирует» целенаправленного намерения и активного поведения, необходимых для повышения разнообразия. Gordon, “Women Faculty Face Bias at UCLA.”

Я поняла это, когда зашла на страницы кафедр финансов этих школ и проверила даты окончания образования в резюме всех сотрудников. Затем я посчитала соотношение пожилых и молодых мужчин и сравнила общее число сотрудников финансовых кафедр с общим числом преподавателей в данной школе.

В отчете Gender Equity Final Report компании Korn Ferry также есть указание, что жены сотрудников кафедры финансов Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе остаются дома. Я спрашивала об этом респондентов во время наших бесед, и большинство это подтвердило. Sreedhari D. Desai, Dolly Chugh, and Arthur P. Brief, “The Implications of Marriage Structure for Men’s Workplace Attitudes, Beliefs, and Behaviors Toward Women”, Administrative Science Quarterly 59, no. 2 (2014): 330–365. Korn Ferry, Gender Equity Final Report.

Waldman, “Harvard Business School Apologizes for Sexism on Campus.”

Korn Ferry, Gender Equity Final Report.

Valerie Hudson, Bonnie Ballif-Spanvill, Mary Caprioli, and Chad Emmett, Sex and World Peace (New York: Columbia University Press, 2014), 85–86.

Joseph A. Vandello, Jennifer K. Bosson, Rochelle M. Burnaford, Jonathan R. Weaver, and S. Arzu Wasti, “Precarious Manhood and Displays of Physical Aggression”, Personality and Social Psychology Bulletin 35, no. 5 (май 2009 г.): 623–634; Joseph A. Vandello and Jennifer K. Bosson, “Precarious Manhood and Its Links to Action and Aggression”, Association for Psychological Science 20, no. 2 (2011); Joseph A. Vandello and Jennifer K. Bosson, “Hard Won and Easily Lost: A Review and Synthesis of Theory and Research on Precarious Manhood”, Psychology of Men and Masculinity 14, no. 2 (2013): 101–113; Michael M. Copenhaver, Steve J. Lash, and Richard M. Eisler, “Masculine Gender-Role Stress, Anger, and Male Intimate Abusiveness: Implications for Men’s Relationships”, Sex Roles 42, nos. 5–6 (2000): 405–415; Natasha Kosakowska, “If My Masculinity Is Threatened I Won’t Support Gender Equality? The Role of Agentic Self-Stereotyping in Restoration of Manhood and Perception of Gender Relations”, Psychology of Men and Masculinity 17, no. 3 (июль 2016 г.): 274–284.

В этом разделе я использовала большое количество источников. Одни из них посвящены исключительно правам на землю, другие в большей степени освещают супружеские права и финансовую деятельность, включая владение землей и ее наследование. Работы конкретно о женских правах собственности включают в том числе: L. Muthoni Wanyeki, Women and Land in Africa (Cape Town, South Africa: David Philip, 2003); Janet Walsh, Double Standards: Women’s Property Rights Violations in Kenya (New York: Human Rights Watch, 2003); Amy Porter, Their Lives, Their Wills (Lubbock: Texas Tech University Press, 2015); Rebecca Sharpless and Melissa Walker, Work, Family, and Faith (Columbia, MO: University of Missouri Press, 2006); Carmen Diana Deere and Magdalena Leon, Empowering Women: Land and Property Rights in Latin America (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2001); Bipasha Baruah, Women and Property in Urban India (Vancouver: University of British Columbia, 2010); Bina Agarwal, A Field of One’s Own (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1995); Cema Bolabola, Land Rights of Pacific Women (Fiji: Institute of Pacific Studies, University of the South Pacific, 1986); Gale Summerfield and Irene Tinker, Women’s Rights to House and Land: China, Laos and Vietnam (Boulder, CO: Lynne Rienner Publishers, 1999).

“Married to the Mortgage,” Economist, 13 июля 2013 г., https://www.economist.com/china/2013/07/13/married-to-the-mortgage; “Watering the Gardens of Others: China’s Women Are Being Shut Out of the Land and Housing Markets,” Economist, 12 июня 2015 г., https://www.economist.com/asia/2015/06/12/watering-the-gardens-of-others.

Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, “Gender and Land Rights Database”, http://www.fao.org/gender-landrights-database/data-map/statistics/en/, доступ 13 июня 2019 г.

ФАО приводит процент мужчин и женщин, владеющих землей, но подчеркивает при этом, что мужчины обычно владеют более крупными участками, поэтому их доля сельскохозяйственных земель выше, чем доля среди землевладельцев.

В этом разделе я исхожу из собственного опыта и наблюдений в Уганде, но опираюсь также на следующие источники: Constitute Project, “Uganda’s Constitution of 1995 with Amendments Through 2005” (Constitute Project, 2017), https://www.constituteproject.org/constitution/Uganda_2005.pdf?lang=en; Rachel Loftspring, “Inheritance Rights in Uganda: How Equal Inheritance Rights in Uganda Would Reduce Poverty and Decrease the Spread of HIV/AIDS in Uganda”, University of Pennsylvania Journal of International Law 29, no. 1 (2014); Valerie Bennett, Ginger Faulk, Anna Kovina, and Tatjana Eres, “Report: The Inheritance Law in Uganda; The Plight of Widows and Children”, Georgetown Journal of Gender and Law 7 (декабрь 2006 г.): 451.

Human Rights Watch, Just Die Quietly: Domestic Violence and Women’s Vulnerability to HIV in Uganda (New York: Human Rights Watch, 2003), 35.

Walsh, Double Standards, 13.

Walsh, Double Standards, 1.

Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, “The State of Food and Agriculture: Women in Agriculture, Closing the Gender Gap for Development” (Рим: Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, Департамент социально-экономического развития, 2010), Всемирная продовольственная программа, “Women and Hunger: 10 Facts,” https://www.wfp.org/our-work/preventing-hunger/focus-women/women-hunger-facts.

Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, “State of Food and Agriculture.”

Mary Johnstone-Louis, Case Study: International Women’s Coffee Alliance, Power Shift: The Oxford Forum for Women in the World Economy, 2013, https://www.doublexeconomy.com/wp-content/uploads/2019/09/Power-Shift-IWCA-Case.pdf.

Linda Scott, Private Sector Engagement with Women’s Economic Empowerment: Lessons Learned from Years of Practice (Oxford: Saïd Business School Series, University of Oxford, ноябрь 2017 г.), https://www.doublexeconomy.com/wp-content/uploads/2018/10/RES-0054-GBCWEE-Report171117-BOOKLET.pdf.

Scott, Private Sector Engagement with Women’s Economic Empowerment.

Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, “State of Food and Agriculture”, vi.

Women for Women International, Ending Violence Against Women in Eastern Congo, Winter 2007, 20–22, цитата в: Valerie Hudson, Bonnie Ballif-Spanvill, Mary Caprioli, and Chad Emmett, Sex and World Peace (New York: Columbia University Press, 2014).

WHO Multi-country Study on Women’s Health and Domestic Violence Against Women: Summary Report – Initial Results on Prevalence, Health Outcomes and Women’s Responses (Женева: Всемирная организация здравоохранения, 2005).

В случае домашнего насилия часто имеет место обвинение жертвы, поэтому в опросы, оценивающие распространенность насилия со стороны сожителя и отношение к этому явлению, часто включают стандартные пункты о допустимых поводах бить женщину. Обычно есть в этом списке и «подгоревший ужин». В 2016 году, например, шестьдесят восемь процентов респондентов в Непале заявили, что женщину можно побить, если она пренебрегает детьми, спорит с мужем, отказывает в сексе или у нее пригорела еда. Аналогичное обвинение жертвы часто встречается и в развитых странах. Enrique Gracia, “Intimate Partner Violence Against Women and Victim-Blaming Attitudes Among Europeans”, Бюллетень Всемирной организации здравоохранения 92, no. 5 (1 мая 2014 г.): 380–381; Saraswati Sundas, «Bhutan Tackles Violence Against Women for „Refusing Sex, Burning the Dinner”», Reuters World News, 22 марта 2016 г., https://uk.reuters.com/article/us-bhutan-women-abuse/bhutan-tackles-violence-against-women-for-refusing-sex-burning-the-dinner-idUSKCN0WP04E.

Amber Peterman, Audrey Pereira, Jennifer Bleck, Tia M. Palermo, and Kathryn M. Yount, “Women’s Individual Asset Ownership and Experience of Intimate Partner Violence: Evidence from 28 International Surveys”, American Journal of Public Health 107, no. 5 (май 2017 г.): 747–755.

Erin Lentz, “In the Fight Against Hunger, Why Don’t We Prioritize Women?” The Hill, 21 ноября 2016 г., https://lbj.utexas.edu/fight-against-hunger-why-dont-we-prioritize-women.

Malala Yousafzai, I Am Malala: The Girl Who Stood Up for Education and Was Shot by the Taliban (New York: Back Bay, 2015), 22.

Гендерный индекс питания описан на странице Эрин Ленц на сайте Института Линдона Джонсона по связям с общественностью Техасского университета в Остине, https://lbj.utexas.edu/lentz-erin.

Всемирная продовольственная программа, “Women and Hunger: 10 Facts”, https://www.wfp.org/our-work/preventing-hunger/focus-women/women-hunger-facts.

José Villar, Leila Cheikh Ismail, Cesar G. Victora, Eric O. Ohuma, Doug G. Altman, Aris T. Papageorghiou, Maria Carvalho, et al., for the International Fetal and Newborn Growth Consortium for the 21st Century, “International Standards for Newborn Weight, Length, and Head Circumference by Gestational Age and Sex: The Newborn Cross-Sectional Study of the INTER-GROWTH21st Project”, Lancet 384 (2014): 857–868; Francesca Giuliani, Eric Ohuma, Elena Spada, Enrico Bertina, Ayesha S. A1 Dhaheri, Douglas G. Altman, Agustin Conde-Agudelo, Stephen H. Kennedy, José Villar, and Leila Cheikh Ismail, “Systematic Review of the Methodological Quality of Studies Designed to Create Neonatal Anthropometric Charts”, Acta Pediatrics 104, no. 10 (2015): 987–996; José Villar, Aris T. Papageorghiou, Ruyon Pang, Ann Lambert, Eric O. Ohuma, Manorama Purwar, Leila Cheikh Ismail, et al., “The Likeness of Fetal Growth and Newborn Size Across Non-Isolated Populations in the INTERGROWTH21st Project: The Fetal Growth Longitudinal Study and Newborn Cross-Sectional Study”, Lancet: Diabetes and Endocrinology 2, no. 10 (2014): 781–792; Fernando C. Barros, Aris T. Papageorghiou, Cesar G. Vicora, Julia A. Noble, Ruyang Pang, J. lams, Anna Lambert, et al„for the International Fetal and Newborn Growth Consortium for the 21st Century, “The Distribution of Clinical Phenotypes of Preterm Birth Syndrome: Implications for Prevention”, JAMA Pediatrics 169, no. 3 (2015): 229; Cesar G. Victora, José Villar, Fernando C. Barros, Julia A. Noble, Manorama Purwar, Leila Cheikh Ismail, Cameron Chumlea, Aris T. Papageorghiou, et al., for the International Fetal and Newborn Growth Consortium for the 21st Century, “Anthropometric Characterization of Impaired Fetal Growth: Risk Factors for and Prognosis of Newborns with Stunting or Wasting”, JAMA Pediatrics 169, no. 7 (2015): el51431; José Villar, Fabien A. Puglis, Tanis R. Fenton, Leila Cheikh Ismail, Eleonora Staines-Urias, Francesca Giuliani, Eric O. Ohuma, et al., “Body Composition at Birth and Its Relationship with Neonatal Anthropometric Ratios: The Newborn Body Composition Study of the INTERGROWTH21st Project”, Pediatric Research (31 мая 2017 г.).

Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, “State of Food and Agriculture,” vii, 13.

Ester Boserup, Woman’s Role in Economic Development (London: Earthscan, 1970).

Bernice Yeung and Grace Rubenstein, “Female Workers Face Harassment in U.S. Agriculture Industry”, NPR, 25 июня 2013 г.; Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, “State of Food and Agriculture”, 8, 10.

Sara Kominers, “Working in Fear: Sexual Violence Against Women Farmworkers in the United States”, OXFAM, 2015 г., https://www.northeastern.edu/law/pdfs/academics/phrge/kominers-report.pdf.

Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, “State of Food and Agriculture,” 18.

Организация экономического сотрудничества и развития, SIGI2019 Global Report: Transforming Challenges into Opportunities, Social Institutions and Gender Index (Париж: OECD Publishing, 2019), https://doi.org/10.1787/bc56d212-en. Чтобы обосновать утверждение о связи между сельскохозяйственным трудом и ИСИГ, я взяла данные об участии женщин в такой работе по странам и сопоставила его с ИСИГ этих стран.

S. El Feki, B. Heilman, and G. Barker, Understanding Masculinities: Results from the International Men and Gender Equality Survey (IMAGES) – Middle East and North Africa (Cairo and Washington, DC: UN Women and Promundo-US, 2017), https://promundoglobal.org/wp-content/uploads/2017/05/IMAGES-MENA-Multi-Country-Report-EN16.

Pew Research Center, “Breadwinner Moms,” 29 мая 2013 г., http://www.pewsocialtrends.org/2013/05/29/breadwinner-moms/; Alexandra Petri, “Science Says Males Must Dominate, According to Erick Erickson”, Washington Post, 30 мая 2013 г., https://www.washingtonpost.com/blogs/compost/wp/2013/05/30/science-says-males-must-dominate-according-to-erick-erickson.

Kay Prüfer, Kasper Munch, Ines Hellmann, Keiko Akagi, Jason R. Miller, Brian Walenz, Sergey Koren, et al., “The Bonobo Genome Compared with the Chimpanzee and Human Genomes”, Nature, International Journal of Science 486, no. 7404 (28 июня 2012 г.): 527–531.

Кроме Prüfer et al., “The Bonobo Genome Compared with the Chimpanzee and Human Genomes” и указанных ниже источников о воинственных шимпанзе, материал о бонобо и шимпанзе взят из: Jane Goodall, Though a Window: My Thirty Years with the Chimps of Gombe (New York: Mariner Books, 2010); Richard Wrangham, The Goodness Paradox: The Strange Relationship Between Virtue and Violence in Human Evolution (New York: Pantheon Books, 2017); Richard Wrangham and Dale Peterson, Demonic Males: Apes and the Origins of Human Violence (New York: Mariner Books, 1997); Jared Diamond, The Third Chimpanzee: The Evolution and Future of the Human Animal (New York: HarperCollins, 1992); Barbara Smuts, “Apes of Wrath,” Discover Magazine, август 1995 г., http://discovermagazine.com/1995/aug/apesofwrath548; Malini Suchak, Jen Crick, Timothy M. Eppley, Matthew W. Campbell, and Frans B. M. de Waal, “The Roles of Food Quality and Sex in Chimpanzee Sharing Behaviour (Pan troglodytes)”, Behavior 150, no. 11 (2013): 1220–1224; Martin N. Muller, Sonya M. Kahlenberg, Melissa Emery Thompson, and Richard Wrangham, “Male Coercion and the Costs of Promiscuous Mating for Female Chimpanzees”, Proceedings of the Royal Society, Biological Sciences 274, no. 1612 (2007): 1009–1014; Kristina Cawthon Lang, “Chimpanzee Pan troglodytes”, Primate Factsheets, 13 апреля 2006 г., University of Wisconsin, http://pin.primate.wisc.edu/factsheets/entry/chimpanzee; J. D. Pruetz, P. Bertolani, K. Boyer Ontl, S. Lindshield, M. Shelley, and E. G. Wessling, “New Evidence on the Tool-Assisted Hunting Exhibited by Chimpanzees (Pan troglodytes verus) in a Savannah Habitat at Fongoli, Sénégal”, Royal Society Open, апрель 2015 г., https://doi.org/10.1098/rsos.140507; Henry Nicholls, “Do Bonobos Really Spend All Their Time Having Sex?” BBC, 17 марта 2016 г., http://www.bbc.com/earth/story/20160317-do-bonobos-really-spend-all-their-time-having-sex; Brian Hare and Suzy Kwetuenda, “Bonobos Voluntarily Share Their Own Food with Others”, Current Biology 20, no. 5 (2010); Emily E. Wróblewski, Carson M. Murray, Brandon F. Keele, Joann C. Schumacher-Stanley, Beatrice H. Hahn, and Anne E. Pusey, “Male Dominance Rank and Reproductive Success in Chimpanzees, Pan troglodytes schweinfurthii”, Animal Behavior IT, no. 4 (2009): 873–885; James K. Rilling, Jan Scholz, Todd M. Preuss, Matthew F. Glasser, Bhargav K. Errangi, and Timothy E. Behrens, “Differences Between Chimpanzees and Bonobos in Neural Systems Supporting Social Cognition,” Social Cognitive and Affective Neuroscience 7, no. 4 (2012): 369–379; Richard W. Wrangham, Michael L. Wilson, and Martin N. Muller, “Comparative Rates of Violence in Chimpanzees and Humans”, Primates 47, no. 1 (2006): 14–26; Ewen Callaway, “Loving Bonobos Have a Carnivorous Dark Side”, New Scientist, 13 октября 2008 г., https://www.newscientist.com/article/dnl4926-loving-bonobos-have-a-carnivorous-dark-side/; John Horgan, “Chimp Violence Fails to Support Deep-Roots Theory of War”, Scientific American, 17 сентября 2014; Joseph T. Feldblum, Emily E. Wróblewski, Rebecca C. Rudicall, Beatrice H. Hahn, Thais Paiva, Mine Cetinkaya-Rundel, Anne E. Pusey, and Ian C. Gilby, “Sexually Coercive Male Chimpanzees Sire More Offspring”, Current Biology 24 (1 декабря 2014 г.): 2855–2860; Stefano Kaburu and Nicholas E. Newton-Fisher, “Egalitarian Despots: Hierarchy Steepness, Reciprocity and the Grooming-Trade Model in Wild Chimpanzees, Pan troglodytes”, Animal Behavior 99 (2015): 61–71.

Smuts, “Apes of Wrath”; Melissa Emory Thompson, “Sexual Conflict: Nice Guys Finish Last”, Current Biology 24, no. 23 (1 декабря 2014 г.): R1125–1127.

John C. Mitani, Thomas T. Struhsaker, and Jeremiah S. Lwanga, “Primate Community Dynamics in Old Growth Forest Over 23.5 Years at Ngogo, Kibale National Park, Uganda: Implications for Conservation and Census Methods,” International Journal of Primatology 21, no. 2 (апрель 2000 г.): 269–286; David P. Watts and John C. Mitani, “Infanticide and Cannibalism by Male Chimpanzees at Ngogo, Kibale National Park”, Primates 41, no. 4 (2000): 357–365; J. S. Lwanga, T. T. Struhsaker, P. J. Struhsaker, T. M. Butynski, and J. C. Mitani, “Primate Population Dynamics over 32.9 Years at Ngogo, Kibale National Park, Uganda”, American Journal of Primatology 73 (2011): 997–1011; David P. Watts and John C. Mitani, “Hunting Behavior of Chimpanzees at Ngogo, Kibale National Park, Uganda”, International Journal of Primatology 23, no. 1 (февраль 2002): 1–28; John C. Mitani, David P. Watts, and Sylvia J. Amsler, “Lethal Intergroup Aggression Leads to Territorial Expansion in Wild Chimpanzees”, Current Biology 20, no. 12 (June 22, 2010): R507–508; Mike Cummings, “Yale-Led Study: Wild Chimpanzees Have Surprisingly Long Life Spans”, Yale News, 20 марта 2017 г.; Alok Jha, “Chimpanzees Expand Their Territory by Attacking and Killing Neighbors”, Guardian, 21 июня 2010 г.; Cheyenne McDonald, “Being a Gangster Pays Off: Members of Uganda’s Notoriously Violent Ngogo Chimp Gang Live Twice as Long as Their Neighbors”, Daily Mail, 21 марта 2017 г.; Nicholas Wade, “Chimps, Too, Wage War and Annex Rival Territory”, New York Times, 21 июня 2010 г.; “The Ngogo Chimpanzee Project”, http://ngogochimpanzeeproject.org; John C. Mitani, “Diet of Chimpanzees (Pan troglodytes schweinfurthii) at Ngogo, Kibale National Park, Uganda, 1. Diet Composition and Diversity”, American Journal of Primatology 74 (2012): 114–129; Jessica Hamzelou, “Male Chimpanzee Seen Snatching Seconds-Old Chimp and Eating It”, New Scientist, 13 октября 2017; “Female Chimpanzees Know Which Males Are Most Likely to Kill Their Babies”, Science Daily, 18 октября 2018 г., https://www.sciencedaily.com/releases/2018/10/181018095026.htm.

Ann Gibbons, The First Human: The Race to Discover Our Earliest Ancestors (New York: Anchor Books, 2007); Kate Wong, “40 Years Afer Lucy: The Fossil That Revolutionized the Search for Human Origins”, Scientific American, 24 ноября 2014 г.; Yuval Noah Harari, Sapiens: A Brief History of Humankind (New York: Harper Perennial, 2018); Wrangham, The Goodness Paradox. Также об эволюции головного мозга: Rilling et al., “Differences Between Chimpanzees and Bonobos in Neural Systems Supporting Social Cognition”; Michael Balter, “Brain Evolution Studies Go Micro”, Science 315, no. 5816 (2007): 1208–1211; Simon Neubauer, Jean-Jacques Hublin, and Philipp Gunz, “The Evolution of Modern Human Brain Shape”, Science Advances 24, no. 1 (январь 2018 г.): eaao5961; Javier DeFelipe, “The Evolution of the Brain, the Human Nature of Cortical Circuits, and Intellectual Creativity”, Frontiers in Neuroanatomy 5 (16 мая 2011 г.): 29.

Литературы о социальном доминировании довольно много. В этом источнике приведены основные определения, а также рассказано об открытии генетического компонента: Thomas Haarklau Kleppesto, Nikolai Olavi Czajkowski, Olav Vassend, Espen Roysamb, Nikolai Haahjem Eftedal, Jennifer Sheehy-Skeffington, Jonas R. Kunst, and Lotte Thomsen, “Correlations Between Social Dominance Orientation and Political Attitudes Reflect Common Genetic Underpinnings”, PNAS 116, no. 38 (3 сентября 2019 г.): 17741–17746.

В книге The Goodness Paradox Рэнгем утверждает, что люди миролюбивы по сравнению с другими приматами, так как у них меньше конфликтов с летальным исходом между самцами одной группы, однако на войне они более склонны убивать. Скорее всего, оба показателя не учитывают насилие против самок.

Harari, Sapiens.

Michael Gurven and Kim Hill, «Why Do Men Hunt? A Reevaluation of „Man the Hunter” and the Sexual Division of Labor», Current Anthropology 50, no. 1 (2009): 51–74.

John D. Speth, «Seasonality, Resource Stress, and Food Sharing in So-Called „Egalitarian” Societies», Journal of Anthropological Archaeology 9, no. 2 (1990): 148–188.

Speth, «Seasonality, Resource Stress, and Food Sharing in So-Called „Egalitarian” Societies», p. 161, цитирует Basil S. Hetzel, “The Chance Nutrition of Aborigines in the Ecosystem of Central Australia”, в The Nutrition of Aborigines in Relation to the Ecosystem of Central Australia: Papers Presented at a Symposium, CSIRO, 23–26 октября 1976 г., Canberra, ed. B. S. Hetzel and H. J. Frith (Melbourne: Commonwealth Scientific and Industrial Research Organization, 1978), 148–188.

Speth, «Seasonality Resource Stress, and Food Sharing in So-Called „Egalitarian” Societies».

L. R. Lukacs and L. M. Thompson, “Dental Caries Prevalence by Sex in Pre-History: Magnitude and Meaning”, in Technique and Application in Dental Anthropology, ed. Joel D. Irish and Greg C. Nelson (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2008), 136–177.

Alison A. Macintosh, Ron Pinhasi, and Jay T. Stock, “Prehistoric Women’s Manual Labor Exceeded That of Athletes Through the First 5500 Years of Farming in Central Europe”, Science Advances 3, no. 11 (29 ноября 2017 г.): eaao3893. Другие источники о женщинах в доисторический период: Rosemary A. Joyce, Ancient Bodies, Ancient Lives: Sex, Gender, and Archaeology (New York: Thames and Hudson, 2008); J. M. Adovasio, Olga Soffer, and Jake Page, The Invisible Sex: Uncovering the True Roles of Women in Prehistory (Walnut Creek, CA: Left Coast Press, 2007); Kelley Hays-Gilpin and David S. Whitley, Reader in Gender Archaeology (New York: Routledge, 1998); и Margaret Ehrenberg, Women in Prehistory (London: British Museum Publications, 1989).

Wrangham, The Goodness Paradox.

Wrangham, The Goodness Paradox.

Lisbeth Skogstrand, “The Role of Violence in the Construction of Prehistoric Masculinities”, in Archaeologies of Gender and Violence, ed. Uros Matie and Bo Jensen (Oxford: Oxford University Press, 2017), 77–102.

Julie Farrum, “Gender and Structural Violence in Prehistoric Peru”, in Archaeologies of Gender and Violence, ed. Uros Matie and Bo Jensen (Oxford: Oxford University Press, 2017), 247–262.

Cynthia Eller, The Myth of Matriarchal Prehistory (Boston: Beacon Press, 2000).

Stephanie Coontz, Marriage, a History: How Love Conquered Marriage (London: Penguin Books, 2006).

Tim Worstall, “The Gender Pay Gap Is the Result of Being a Parent, Not Discrimination”, Forbes, 1 октября 2015 г., https://www.forbes.com/sites/timworstall/2015/10/01/the-gender-pay-gap-is-the-result-of-being-a-parent-not-discrimination/#2732829aac7f.

Sarah Hrdy, Mother Nature: Maternal Instincts and How They Shape the Human Species (New York: Ballantine, 2000).

Hrdy, Mother Nature.

Steve Tobak, “The Gender Gap Is a Complete Myth”, CBS News, 11 апреля 2011 г., https://www.cbsnews.com/news/the-gender-pay-gap-is-a-complete-myth/.

Jonathan Gibbons, Global Study on Homicide (Vienna: United National Office of Drugs and Crime, 2013). См. Федеральное бюро тюрем, май 2019 г., https://www.bop.gov/about/statistics/statistics_inmate_gender.jsp, и World Prison Brief, февраль 2016 г., http://www.prisonstudies.org/news/more1035-million-people-are-prison-around-world-new-report-shows; Kathryn E. McCollister, Michael T. French, and Hai Feng, “The Cost of Crime to Society: New Crime-Specific Estimates for Policy and Program Evaluation”, Drug and Alcohol Dependency 100, nos. 1–2 (1 апреля 2010 г.): 98–109; Dorian Furtuna, “Male Aggression: Why Are Men More Violent?” Psychology Today, 22 сентября 2014 г., https://www.psychologytoday.com/us/blog/homo-aggressivus/201409/male-aggression.

James Owen, “Men and Women Really Do See Things Differently”, National Geographic, 6 сентября 2012 г., https://www.nationalgeographic.com/news/2012/9/120907-men-women-see-differently-science-health-vision-sex/.

«Мужчина-охотник» был не просто одним из культурных мифов, но и названием научной школы в приматологии и эволюционной теории, которую очень активно популяризировали в 1950-х и 1960-х годах. Эту школу продолжают так называть во многих дисциплинах, включая антропологию, археологию и приматологию. Раньше этот подход считался влиятельным и обоснованным, но с тех пор был опровергнут и устарел. Ключевой публикацией стал сборник эссе по результатам научной конференции 1966 года, на которой впервые собрались влиятельные ученые, работающие в рамках этой теории: R. B. Lee and I. Devore, eds., Man the Hunter (Chicago: Aldine, 1968), 293–303. Роберт Ардри написал на эту тему серию из четырех книг, первой из которых была African Genesis 1961 года. По некоторым из них были сняты документальные телефильмы. Наверное, самым популярным изложением данной теории стала «Голая обезьяна» Десмонда Морриса, которая выходила в Daily Mail и в 1967 году была издана отдельной книгой. В 2011 году журнал Time включил ее в список «100 лучших нехудожественных книг всех времен», http://entertainment.time.com/2011/08/30/all-time100-best-nonfiction-books/slide/the-naked-ape-by-desmond-morris/.

Rebecca Solnit, “Shooting Down Man the Hunter”, Harper’s Magazine, 1 сентября 2015 г.

Robert W. Sussman, Man the Hunted: Primates, Predators, and Human Evolution (New York: Basic Books, 2005); Robert W. Sussman, “The Myth of Man the Hunter, Man the Killer, and the Evolution of Human Morality”, Zygon 34, no. 3 (1999): 453–471.

Ester Boserup, Woman’s Role in Economic Development (London: Earthscan, 1970).

Alberto Alesina, Paola Giuliano, and Nathan Nunn, “On the Origins of Gender Roles: Women and the Plough”, Quarterly Journal of Economics 128, no. 2 (2013): 469–530; “The Plough and the Now”, Economist, 21 июля 2011 г., https://www.economist.com/node/18986073. См. также: Fernand Braudel, On History (Chicago: University of Chicago Press, 1982).

Judy Barrett Litoff and David C. Smith, “To the Rescue of the Crops”, National Archives’ Prologue Magazine 25, no. 4 (1993), https://www.archives.gov/publications/prologue/1993/winter/landarmy.html; Melissa Walker and Rebecca Sharpless, Work, Family and Faith: Rural Southern Women in the Twentieth Century (Columbia: University of Missouri Press, 2006); Sue Kazeman Balcolm, Women Behind the Plow: Work Makes Life Sweet (North Dakota: Tri County Alliance, 2017); Elaine Weiss, Fruits of Victory: The Woman’s Land Army of America in the Great War (Lincoln, NE: Potomac Books, 2008); Susan Hagood Lee, Rice Plus: Widows and Economic Survival in Rural Cambodia (London: Routledge, 2012); H. Elaine Lindgren, Land in Her Own Name: Women as Homesteaders in North Dakota (Fargo: North Dakota Institute for Regional Studies, 1991).

Theophilus Liefeld, Faces and Phases of German Life (New York: Fowler & Wells, 1910).

См., в частности, Peter Frankopan, The Silk Roads: A New History of the World (London: Bloomsbury, 2015).

Laurel Bossen and Hill Gates, Bound Feet, Young Hands: Tracking the Demise of Footbinding in Village China (Stanford, CA: Stanford University Press, 2017).

Начиная с 1970-х годов сторонники феминизма убеждены в существовании древнего матриархата и хотят найти подтверждения этой гипотезы главным образом для того, чтобы доказать, что патриархат не является необходимым, естественным и неизменным. Однако многочисленные неудачные попытки ученых обнаружить это (и вообще любое) матриархальное общество не оставляют места для надежды. См.: Eller, The Myth of Matriarchal Prehistory. Это не значит, однако, что патриархат естественен, необходим и неизменен.

Robert M. Sapolsky and Lisa J. Share, “A Pacific Culture Among Wild Baboons: Its Emergence and Transmission”, PLOS Biology 2, no. 4 (April 13,2004): el06. Также см. Robert M. Sapolsky, A Primate’s Memoir (New York: Scribner, 2001); Mark Schwartz, “Robert Sapolsky Discusses Physiological Effects of Stress”, Stanford Report, 7 марта 2007 г., https://news.stanford.edu/news/2007/march7/sapolskysr-030707.html; и “Of Monkeys and Men: Robert Sapolsky Talks About His Years Spent with a Troop of Baboons”, Atlantic, апрель 2001 г., https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2001/04/of-monkeys-and-men/303047/.

Robert M. Sapolsky, “The Endocrine Stress-Response and Social Status in the Wild Baboon”, Hormones and Behavior 16, no. 3 (1982): 279–292. Тот же самый результат показали знаменитые «Уайтхоллские исследования», но на этот раз участниками были британские чиновники. M. G. Marmot, G. Rose, M. Shipley, and P. J. Hamilton, “Employment Grade and Coronary Heart Disease in British Civil Servants”, Journal of Epidemiology and Community Health 32, no. 4 (1978): 244–249; M. G. Marmot, G. Davey Smith, S. Stansfield, et al., “Health Inequalities Among British Civil Servants: The Whitehall II Study”, Lancet 337, no. 8754 (1991): 1387–1393.

Robert M. Sapolsky and Lisa J. Share, “A Pacific Culture Among Wild Baboons: Its Emergence and Transmission”, FLOS Biology, 13 апреля 2004 г., https://journals.plos.org/plosbiology/article?id=10.1371/journal.pbio.0020106.

Gayle Rubin, “The Traffic in Women”, in Toward an Anthropology of Women, ed. Rayna R. Reiter (New York: Monthly Review Press, 1975), 157–210.

Robert W. Sussman, Man the Hunted: Primates, Predators, and Human Evolution (New York: Basic Books, 2005); George Murdock, The Ethnographic Atlas, http://eclectic.ss.uci.edu/~drwhite/worldcul/atlas.htm; Leta Hong Fincher, Leftover Women: The Resurgence of Gender Inequality in China (London: Zed Books, 2014).

Marcel Mauss, The Gift: The Form and Reason for Exchange in Archaic Societies, trails. W. D. Halls (New York: W. W. Norton, 1954), 14.

Richard Wrangham, The Goodness Paradox: The Strange Relationship Between Virtue and Violence in Human Evolution (New York: Pantheon, 2019), 207, ссылается на A. P. Elkin, The Australian Aborigines (Sydney: Angus and Robertson, 1938).

Gordon F. McEwan, The Incas: New Perspectives (New York: W. W. Norton, 2006); Maria Emma Mannarelli, Private Passions and Public Sins: Men and Women in Seventeenth-Century Lima, trans. Sidney Evans and Meredith D. Dodge (Albuquerque: University of New Mexico Press, 2007).

Jenny Jochens, Women in Old Norse Society (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1995); A. S. Altekar, The Position of Women in Hindu Civilization (Delhi: Motilal Banarsidass, 1956).

Конечно, я обязана Герде Лернер и ее пионерским работам о важности культур Месопотамии и первых писаных законов для истории патриархата. Gerda Lerner, The Creation of Patriarchy (Oxford: Oxford University Press, 1986).

Второзаконие 22:28–29.

Lerner, The Creation of Patriarchy.

Susan Pomeroy, Goddesses, Whores, Wives, and Slaves: Women in Classical Antiquity (New York: Schocken Books, 1975); Lloyd Llewellyn Jones, Aphrodite’s Tortoise: The Veiled Women of Ancient Greece (Wales, UK: Classical Press of Wales, 2003); Stephanie Coontz, Marriage, a History: How Love Conquered Marriage (London: Penguin Books, 2006); Marilyn Yalom, A History of the Wife (New York: Perennial, 2001); Kecia Ali, Marriage and Slavery in Early Islam (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010); Altekar, The Position of Women in Hindu Civilization; Mannarelli, Private Passions and Public Sins.

Judith K. Brown, “A Note on the Division of Labor by Sex”, American Anthropologist 72 (1970): 1073–1078. Некоторые читатели удивятся, почему я привожу в этом списке «монастырь» – место уединения монахинь. Однако все Средневековье, а потом как минимум до начала девятнадцатого века в монастыри ссылали женщин, не имеющих мужа из-за его смерти, ухода или развода, а также если у семьи просто не было достаточных средств, чтобы выдать дочь замуж.

Shereen El Feki, Gary Barker, and Brian Heilman, Understanding Masculinities: Results from the International Men and Gender Equality Survey (IMAGES) – Middle East and North Africa (Cairo and Washington, DC: UN Women and Promundo-US, 2017), https://promundoglobal.org/wp-content/uploads/2017/05/IMAGES-MENA-Multi-Country-Report-EN16May2017-web.pdf.

Malcolm Potts and Thomas Hayden, Sex and War: How Biology Explains Warfare and Terrorism and Offers a Path to a Safer World (Dallas: Benbella Books, 2008).

Stephanie Pappas, “APA Issues First-Ever Guidelines for Practice with Men and Boys”, American Psychological Association 50, no. 1 (2019), https://www.apa.org/monitor/2019/01/ce-corner. См. также: “Harmful Masculinity and Violence”, In the Public Interest, American Psychological Association, сентябрь 2018 г., https://www.apa.org/pi/about/newsletter/2018/09/harmful-masculinity.

International Labour Organization and Walk Free Foundation, Global Estimates of Modern Slavery (Женева: Международное бюро труда, 2017).

Откровенно говоря, многие подобные браки устраивает сама пара: таким образом жених, разыграв похищение, избегает уплаты калыма, а невеста может сама выбрать себе мужа. Поэтому там, где имеются количественные данные, важно делать разбивку на добровольное и недобровольное похищение невесты. Например, в Киргизии треть всех «браков по изнасилованию» – около двадцати процентов всех браков – на самом деле представляют собой инсценировку. Число, которое я привожу в тексте, отражает только случаи принуждения.

Roderick Phillips, Untying the Knot: A Short History of Divorce (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1991); Coontz, Marriage, a History.

Phillips, Untying the Knot; Sandra Cavallo and Lyndan Warner, eds., Widowhood in Medieval and Early Modern Europe (Harlow, UK: Pearson, 1999).

Phillips, Untying the Knot, 98.

Phillips, Untying the Knot, 98.

David Herlihy, “Land, Family, and Women in Continental Europe, 701—1200”, in Women in Medieval Society, ed. Susan Mosher Stuard (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1976), 13–43.

Martha C. Howell, Women, Production, and Patriarchy in Late Medieval Cities (Chicago: University of Chicago Press, 1986); Heather Swanson, Medieval Artisans: An Urban Class in Late Medieval England (Oxford: Basil Blackwell, 1989); Lindsey Charles and Lorna Duffin, eds., Women and Work in Preindustrial England (London: Croom Helm, 1985).

Susan Mosher Stuard, “Women in Charter and Statute Law: Medieval Ragusa / Dubrovnik”, in Women in Medieval Society, ed. Susan Mosher Stuard (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1976), 199–208; Shulamith Shahar, The Fourth Estate: A History of Women in the Middle Ages (New York: Rout- ledge, 1983); Coontz, Marriage, a History, Jack Goody, The Development of the Family and Marriage in Europe (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1983).Susan Mosher Stuard, “Women in Charter and Statute Law: Medieval Ragusa / Dubrovnik”, in Women in Medieval Society, ed. Susan Mosher Stuard (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1976), 199–208; Shulamith Shahar, The Fourth Estate: A History of Women in the Middle Ages (New York: Rout- ledge, 1983); Coontz, Marriage, a History, Jack Goody, The Development of the Family and Marriage in Europe (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1983).

Stuard, “Women in Charter and Statute Law,” 204.

Phillips, Untying the Knot: Coontz, Marriage, a History.

Nina Nichols Pugh, “The Evolving Role of Women in the Louisiana Law: Recent Legislative and Judicial Changes”, Louisiana Law Review 42, no. 5 (special issue, 1982), https://digitalcommons.law.lsu.edU/lalrev/vol42/iss5/8.

Valerie Hudson, Bonnie Ballif-Spanvill, Mary Caprioli, and Chad Emmett, Sex and World Peace (New York: Columbia University Press, 2014).

Coontz, Marriage, a History, 241.

Amartya Sen, Development as Freedom (Oxford: Oxford University Press, 1999).

Claudia Goldin, “The U-Shaped Female Labor Force in Economic Development and Economic History”, NBER Working Paper Series, no. 4707 (Cambridge, MA: National Bureau of Economic Research, 1994), https://www.nber.org/papers/w4707; Ewa Lechman and Harleen Kaur, “Economic Growth and Female Labor Force Participation – Verifying the U-Feminization Hypothesis; New Evidence for Two Countries over the Period 1990–2012”, Economics and Sociology 8, no. 1 (2015): 246–257; Paolo Verme, “Economic Development and Female Labor Participation in the Middle East and North Africa: A Test of the U-Shape Hypothesis”, IZA Journal of Labor and Development 4, no. 1 (2015), http://documents.worldbank.org/curated/en/184611468278682448/Economic-development-and-female-labor-participation-in-the-Middle-East-and-North-Africa-a-test-of-the-u-shape-hypothesis; Constance Sorrentino, “International Comparisons of Labor Force Participation, 1960–1981”, Monthly Labor Review 106, no. 2 (1983): 23–36.

Kate Bahn and Annie McGrew, “A Day in the U.S. Economy Without Women”, Center for American Progress, 7 марта 2017 г., https://www.americanprogress.org/issues/economy/news/2017/03/07/427556/a-day-in-the-u-s-economy-without-women/; Jason Gold, “Women Are the Key to Economic Growth: Leaving Our Greatest Economic Asset on the Sideline Should Not Be an Option”, U.S. News and World Report, 18 декабря 2017 г., https://www.usnews.com/opinion/economic-intelligence/articles/2017-12-18/women-are-the-key-to-unlocking-americas-economic-growth.

Хотя большинство историков сосредоточено на пуританских аристократках, участвовавших в движении за отмену рабства, в то время были не менее, а то и более известны женщины, занимавшиеся профессиональной деятельностью. Некоторые из них, включая Джейн Кроли и Эллен Деморест, основали Sorosis, предшественницу Генеральной федерации женских клубов. Jennifer Scanlon, Inarticulate Longings (New York: Routledge, 1995); Linda Scott, Fresh Lipstick: Redressing Fashion and Feminism (New York: Palgrave Macmillan, 2004).

Eleanor Flexner, Century of Struggle: The Woman’s Rights Movement in the United States (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1959); Karen J. Blair, The Clubwoman as Feminist: True Womanhood Redefined, 1868–1914 (New York: Homes and Meier, 1980); Glenna Matthews, The Rise of Public Woman: Woman’s Power and Woman’s Place in the United States, 1630–1970 (Oxford: Oxford University Press, 1992).

Marilyn Power, Ellen Mutari, and Deborah M. Figart, “Beyond Markets: Wage Setting and the Methodology of Feminist Political Economy”, in Toward a Feminist Philosophy of Economics, ed. Drucilla K. Barker and Edith Kuiper (New York: Routledge, 2003), 70–86.

Janet Saltzman Chafetz and Anthony Gary Dworkin, Female Revolt: Women’s Movements in Global Perspective (Totowa, NJ: Rowman and Allanheld, 1986), 42.

Исследование проведено в 2018 году U.K. Aid при финансовой поддержке программы Work and Opportunities for Women (WOW). Я узнала об этих открытиях на специальной презентации в рамках Global Business Coalition for Women’s Economic Empowerment в ноябре 2018 года. На момент сдачи книги в печать проект еще не был завершен, но я сообщаю об этих результатах с разрешения его руководства.

Rebecca Traister, All the Single Ladies: Unmarried Women and the Rise of an Independent Nation (New York: Simon and Schuster, 2016); Marian Botsford Fraser, Solitaire: The Intimate Loves of Single Women (Canada: Macfarlane Walter and Ross, 2001); Betsy Israel, Bachelor Girl: The Secret History of Single Women in the Twentieth Century (New York: William Morrow, 2002); Scott, Fresh Lipstick; Kathy Peiss, Cheap Amusements: Working Women and Leisure in Turn-of-the-Century New York (Philadelphia: Temple University Press, 1986).

Jacob Mincer, “Labor Force Participation of Married Women: A Study of Labor Supply”, in Aspects of Labor Economics, ed. National Bureau Committee for Economic Research (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1962), 63–105; Nancy Folbre, Greed, Lust, and Gender: A History of Economic Ideas (Oxford: Oxford University Press, 2009).

Betty Friedan, The Feminine Mystique (New York: W. W. Norton, 1963).

Ryan Nunn and Megan Mumford, “The Incomplete Progress of Women in the Labor Market”, The Hamilton Project (Washington, DC: Brookings Institution, 2017); Jonathan Woetzel, Anu Madgavkar, Kweilin Ellingrud, Eric Labaye, Sandrine Devillard, Eric Kutcher, James Manyika, Richard Dobbs, and Mekala Krishnan, The Power of Parity (New York: McKinsey Global Markets Institute, сентябрь 2015 г.).

“President Ronald Reagan’s message to Phyllis Schlafly and Eagle Forum members”, https://www.youtube.com/watch?v=rON6dgilW3A.

Chafetz and Dworkin, Female Revolt.

Треть этого спада связана с отсутствием поддержки семьи.

Francine Blau and Lawrence M. Kahn, “Female Labor Supply: Why Is the U.S. Falling Behind?” in Discussion Paper Series (Bonn, Germany: Institute for Study of Labor [IZA], 2013).

Damian Carrington, “Want to Fight Climate Change? Have Fewer Children”, Guardian, 12 июля 2017 г.

Филипп Лонгман описывает последствия «точки невозврата» и хорошо и доступно объясняет, почему падение фертильности – такое зловещее явление с точки зрения экономики. Phillip Longman, The Empty Cradle: How Falling Birthrates Threaten World Prosperity and What to Do About It (New York: Basic Books, 2004).

Данные о фертильности взяты на 2017 год из World Factbook ЦРУ, https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/rankorder/2127rank.html. Также United Nations, World Population Ageing, 2015 г., https://www.un.org/en/development/desa/population/publications/pdf/ageing/WPA201

Хотя я сама в публичных выступлениях много лет приводила этот аргумент, при написании этой главы мне было приятно найти поддержку в превосходном анализе Population Action International: Elizabeth Leahy with Robert Engelman, Carolyn Gibb Vogel, Sarah Haddock, and Todd Preston, The Shape of Things to Come: Why Age Structure Matters to a Safer, More Equitable World (Washington, DC: Population Action International, 2007).

Peter McDonald, “Societal Foundations for Explaining Low Fertility: Gender Equity”, Demographic Research 28, no. 34 (2013): 991–994; Peter McDonald, “Gender Equity in Theories of Fertility Transition”, Population and Development Review 26, no. 3 (2000): 427–439; Melinda Mills, Katia Begall, Letizia Mencarini, and Maria Letizia Tanturri, “Gender Equity and Fertility Intentions in Italy and the Netherlands”, Demographic Research 18 (2008), https://www.demographic-research.org/volumes/voll8/l/default.htm.

Paul Collier, The Bottom Billion (Oxford: Oxford University Press, 2007).

World Economic Forum, The Global Gender Gap Report (Женева: Всемирный экономический форум, 2018).

Leahy, The Shape of Things to Come.

В качестве меры нестабильности государств я использовала Рейтинг недееспособности государств Фонда мира, https://fundforpeace.org/2019/04/10/fragile-states-index2019/.

Valerie Hudson, Bonnie Ballif-Spanvill, Mary Caprioli, and Chad Emmett, Sex and World Peace (New York: Columbia University Press, 2014).

Elizabeth Mendes, Lydia Saad, and Kyley McGeeney, “Stay-at-Home Moms Report More Depression, Sadness, Anger”, Gallup News, 18 мая 2012 г., https://news.gallup.com/poll/154685/stay-home-moms-report-depression-sadness-anger.aspx.

Для получения этих чисел я использовала показатели состава частных домохозяйств Euromonitor: https://ec.europa.eu/eurostat/statistics-explained/index.php?title=File: Private_households_by_household_composition,_2007-2017_(number_of_households_in_1_000_and_%25_of_household_types)_new.png.

World Economic Forum, The Corporate Gender Gap Report (Женева: Всемирный экономический форум, 2010).

Wendell Steavenson, „Ceausescu’s Children”, Guardian, 10 декабря 2014 г., https://www.theguardian.com/news/2014/dec/10/-sp-ceausescus-children. См. также: Amy MacKinnon, “What Actually Happens When a Country Bans Abortion”, Foreign Policy, 16 мая 2019 г. https://foreignpolicy.com/2019/05/16/what-actually-happens-when-a-country-bans-abortion-romania-alabama/; Dirk J. van de Kaa, “Temporarily New: On Low Fertility and the Prospect of Pro-natal Policies”, Vienna Yearbook of Population Research 4 (2006): 193–211.

Некоторые работодатели все же предоставляют материнский отпуск, но, в отличие от других стран, они не обязаны это делать. Другими словами, материнство – это не право.

“Employment Characteristics of Families”, Бюро трудовой статистики США, 18 апреля 2019 г., https://www.bls.gov/news.release/famee.nr0.htm.

“Employment in Families with Children in 2016”, TED: The Economics Daily, Бюро трудовой статистики США, 27 апреля 2017 г., https://www.bls.gov/opub/ted/2017/employment-in-families-with-children-in2016.htm.

Sarah Jane Glynn, “Breadwinning Mothers Are Increasingly the U.S. Norm”, American Progress, 19 декабря 2016 г., https://www.americanprogress.org/issues/women/reports/2016/12/19/295203/breadwinning-mothers-are-increasingly-the-u-s-norm/.

“How Big Is the Wage Penalty for Mothers?” Economist, 28 января 2019 г., https://www.economist.com/graphic-detail/2019/01/28/how-big-is-the-wage-penalty-for-mothers; Henrik Kleven, Camille Landais, Johanna Posch, Andreas Steinhauer, and Josef Zweimüller, “Child Penalties Across Countries: Evidence and Explanations”, NBER Working Paper no. 25524, февраль 2019 г., https://www.nber.org/papers/w25524.

“Analysis: Women Hold Two-Thirds of Country’s $1.4-Trillion Student Debt,” American Association of University Women, 21 мая 2018 г., https://www.aauw.org/resources/news/media/press-releases/analysis-women-hold-two-thirds-of-countrys-1-4-trillion-student-debt/; “Graduating to a Pay Gap”, отчет American Association of University Women, https://www.aauw.org/research/graduating-to-a-pay-gap/.

Rachel G. Lucas-Thompson, Wendy A. Goldberg, and JoAnn Prause, “Maternal Work Early in the Lives of Children”, Psychological Bulletin 126, no. 6 (2010): 915–942, https://www.apa.org/pubs/journals/releases/bul136-6-915.pdf.

Frances Goldscheider, Eva Bernhardt, and Trade Lappegård, “The Gender Revolution: A Framework for Understanding Changing Family and Demographic Behavior”, Population and Development Review 41, no. 2 (июнь 2015 г.): 207–239; Christin Munsch, Matthew Rogers, and Jessica Yorks, “Relative Income, Psychological Well-Being, and Health: Is Breadwinning Hazardous or Protective?” представлено на 111th Annual Meeting of the American Sociological Association, 2016 г., https://www.asanet.org/press-center/press-releases/being-primary-breadwinner-bad-mens-psychological-well-being-and-health; Michael M. Copenhaver and Richard M. Eisler, “Masculine Gender Role Stress: A Perspective on Men’s Health”, Handbook of Diversity Issues in Health Psychology, ed. Pamela M. Kato and Traci Mann (New York: Plenum Press, 1996), 219–235; Joanna Syrda, “Spousal Relative Income and Male Psychological Distress”, Personality and Social Psychology Bulletin (октябрь 2019 г.), https://doi.org/10.1177/0146167219883611.

Kathleen L. McGinn, Mayra Ruiz Castro, and Elizabeth Long Lingo, “Learning from Mum: Cross-National Evidence Linking Maternal Employment and Adult Children’s Outcomes”, Work, Employment, and Society 33, no. 3 (30 апреля 2018 г.): 374–400.

World Economic Forum, The Corporate Gender Gap Report (Женева: Всемирный экономический форум, 2010).

John Davis, “Spain’s New Sex Czar,” A Voice for Men, 13 августа 2018 г., https://www.avoiceformen.com/feminism/spains-new-sex-czar/.

Matthew MacWilliams, “The One Weird Trait That Predicts Whether You’re a Trump Supporter”, Politico, 20 января 2016 г., https://www.politico.com/magazine/story/2016/01/donald-trump2016-authoritarian213533.

Steve Hendrix, “He Always Hated Women. Then He Decided to Kill Them”, Washington Post, 7 июня 2019 г., https://www.washingtonpost.com/graphics/2019/local/yoga-shooting-incel-attack-fueled-by-male-supremacy/; Emmet Rensin, “The Internet Is Full of Men Who Hate Feminism. Here’s What They Are Tike in Person,” Vox, 18 августа 2015 г., https://www.vox.eom/2015/2/5/7942623/mens-rights-movement; “Male Supremacy”, Southern Poverty Law Center, https://www.splcenter.org/fighting-hate/extremist-files/ideology/male-supremacy.

Aaron Karp, Estimating Global Civilian-EIeld Firearms Numbers, Small Arms Survey (Geneva: Graduate Institute on International and Development Studies, июнь 2018 г.), http://www.smallarmssurvey.org/fileadmin/docs/T-Briefing-Papers/SAS-BP-Civilian-Firearms-Numbers.pdf; National Institute of Mental Health, “Suicide,” https://www.nimh.nih.gov/health/statistics/suicide.shtml; Christopher Ingraham, “There Are Now More Guns Than People in the United States”, Washington Post, 5 октября 2015 г., https://www.washingtonpost.com/news/wonk/wp/2015/10/05/guns-in-the-united-states-one-for-every-man-woman-and-child-and-then-some/; Kim Parker, Juliana Menasce Horowitz, Ruth Igielnik, J. Baxter Oliphant, and Anna Brown, “The Demographics of Gun Ownership”, Pew Research Center, 22 июня 2017 г., https://www.pewsocialtrends.org/2017/06/22/the-demographics-of-gun-ownership/; American Foundation for the Prevention of Suicide, “Suicide Statistics”, https://afsp.org/about-suicide/suicide-statistics/; Bindu Kalesan, Marcos D. Villarreal, Katherine M. Keyes, and Sandro Galea, “Gun Ownership and Social Gun Culture”, Injury Prevention 0 (2015): 1–5, https://injuryprevention.bmj.com/content/injuryprev/early/2015/06/09/injuryprev2015-041586.full.pdf?keytype=ref&ijkey=doj6vx0laFZMsQ2; Tindsay Lee, Max Roser, and Esteban Ortiz- Ospina, “Suicide”, Our World in Data, июль 2016 г., https://ourworldindata.org/suicide; Sally C. Curtin, Margaret Warner, and Holly Hedegaard, “Increase in Suicide Rates in the United States, 1999–2014”, NCHS Data Brief No. 241, National Center for Health Statistics, апрель 2016 г., https://www.cdc.gov/nchs/products/databriefs/db241.htm; Helene Schumacher, “Why More Men Than Women Die by Suicide”, BBC Future, 18 марта 2019 г., http://www.bbc.com/future/story/20190313-why-more-men-kill-themselves-than-women.

“Asia’s Lonely Hearts”, Economist, 20 августа 2011 г., https://www.economist.com/leaders/2011/08/20/asias-lonely-hearts.

Josh Levs, All In: How Our Work-First Culture Fails Dads, Families, and Businesses – and How We Can Fix It Together (New York: Harper One, 2015).

Grover J. “Russ” Whitehurst, “Why the Federal Government Should Subsidize Childcare and How to Pay for It”, 9 марта 2017 г., https://www.brookings.edu/research/why-the-federal-government-should-subsidize-childcare-and-how-to-pay-for-it/.

Jon Greenberg, “If Women Worked as Much as Men, Would US GDP Jump 5 Percent?” Politifact, 12 декабря 2018 г., https://www.politifact.com/truth-o-meter/statements/2018/dec/12/christine-lagarde/if-women-worked-much-men-would-gdp-jump5/.

Steve Connor, «The Hardwired Difference Between Male and Female Brains Could Explain Why Men Are „Better at Map Reading”», Independent, декабрь 2013 г.

Cliodhna O’Connor, «„Brain Study Confirms Gender Stereotypes”: How Science Communication Can Fuel Modern Sexism», Impact Blog, London School of Economics, 4 февраля 2015 г., http://blogs.lse.ac.uk/impactofsocialsciences/2015/02/04/science-communication-gender-stereotypes-sexism/; Cliodhna O’Connor and Helene Joffe, “Gender on the Brain: A Case Study of Science Communication in the New Media Environment,” PLOS ONE 9, no. 10 (2014).

Hannah Devlin, “Science Museum Under Fire over Exhibit Asking If Brains Are Pink or Blue”, Guardian, 14 сентября 2016?г., https://www.theguardian.com/world/2016/sep/14/science-museum-under-fire-exhibit-brains-pink-blue-gender-stereotypes; Mahatir Pasha, “Museum Under Fire for Quiz on Male, Female Brains”, CNN, 14 сентября 2016?г., https://www.cnn.com/2016/09/14/health/science-museum-brain-quiz-controversy-trnd/index.html.

Sarah Ashley O’Brien and Seth Fiegerman, “Fired Engineer: Google Tried to Shame Me”, CNN Business, 17 августа 2017; Connie Loizo, “James Damore Just Filed a Class Action Lawsuit Against Google, Saying It Discriminates Against White Male Conservatives”, TechCrunch, https://techcrunch.com/2018/01/08/james-damore-just-filed-a-class-action-lawsuit-against-google-saying-it-discriminates-against-white-male-conservatives/.

Michael J. Coren, “James Damore Has Proven the Alt-Right Playbook Can Work in Silicon Valley,” Quartz, 19 августа 2017; Sara Ashley O’Brien and Laurie Segall, «Former Google Engineer: „I Do Not Support the Alt-Right”», CNN Business, https://money.cnn.com/2017/08/15/technology/culture/james-damore-interview/index.html.

Lutz Janke, “Sex/Gender Differences in Cognition, Neurophysiology, and Neuroanatomy”, PMC, опубликовано онлайн 20 июня 2018 г., https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC6013760/; Cordelia Fine, Delusions of Gender: How Our Minds, Society, and Neurosexism Create Difference (New York: W. W. Norton, 2010); Rebecca Jordan-Young and Raffaella I. Rumiati, “Hardwired for Sexism? Approaches to Sex/Gender in Neuroscience”, Neuroethics 5 (2012): 305–315; Daphna Joel, Zohar Berman, Ido Tavor, Nadav Wexler, Olga Gaber, Yaniv Stein, Nisan Shefi, et al., “Sex Beyond the Genitalia: The Human Brain Mosaic”, PNAS 112, no. 50 (2015): 15468-15473. См. также: Angela Saini, Inferior: How Science Got Women Wrong and the New Research That’s Rewriting the Story (Boston: Beacon Press, 2017).

Lise Eliot, “Single-Sex Education and the Brain”, Sex Roles 69 (2013): 363–381; Jonathan M. Kane and Janet E. Mertz, “Debunking Myths About Gender and Mathematics Performance”, Notices of the American Medical Society 59, no. 1 (2012): 10–21.

Julie Bort, “Over Half of Google Employees Polled Say the Web Giant Shouldn’t Have Fired the Engineer Behind the Controversial Memo”, Business Insider, 9 августа 2017 г., https://www.businessinsider.com/many-google-employees-dont-think-james-damore-should-have-been-fired2017-8.

Jenessa R. Shapiro, Amy M. Williams, and Mariam Hambarchyan, “Are All Interventions Created Equal? A Multi-Threat Approach to Tailoring Stereotype Threat Interventions”, Journal of Personality and Social Psychology 104, no. 2 (2014).

Cordelia Fine, «Explaining, or Sustaining, the Status Quo? The Potentially Self-Fulfilling Effects of „Hard-Wired” Accounts of Sex Differences», Neuroethics 5 (2012): 285–294; Claude M. Steele, “A Threat in the Air: How Stereotypes Shape Intellectual Identity and Performance”, American Psychologist 52, no. 6 (1997): 613–629; Thomas A. Morton, Alex Haslam, and Matthew J. Hornsey, “Theorizing Gender in the Face of Social Change: Is There Anything Essential About Essentialism?” Journal of Personality and Social Psychology 96, no. 3: 653–664; Vincent Yzerbyt, Steve Rocher, and Georges Schadron, “Stereotypes as Explanations: A Subjective Essentialist View of Group Perception”, in The Social Psychology of Stereotyping and Group Life, ed. Russell Spears, Penelope J. Oakes, Naomi Ellemers, and S. Alexander Haslam (Cambridge, UK: Blackwell, 1997), 20–50; Johannes Keller, “In Genes We Trust: The Biological Component of Psychological Essentialism and Its Relationship to Mechanisms of Motivated Social Cognition”, Journal of Personality and Social Psychology 88 (2005): 686–702; Jessica Cundiff and Theresa Vescio, “Gender Stereotypes Influence How People Explain Gender Disparities in the Workplace”, Sex Roles 75, no. 3–4 (2016): 126–138.

O’Connor, “Gender on the Brain.”

O’Connor, “Gender on the Brain.”

O’Connor, “Gender on the Brain.”

O’Connor, “Gender on the Brain.”

Fine, Delusions of Gender, Margaret M. McCarthy and Arthur P. Arnold, “Refraining Sexual Differentiation of the Brain”, Nature Neuroscience 14, no. 6 (2011): 677–687. Also Jordan-Young and Rumiati, “Hardwired for Sexism?”

Robin McKie, «Why It’s Time for Brain Science to Ditch the „Venus and Mars” Cliche», Guardian, 7 декабря 2013 г.

Camilla Persson Benbow and Julian C. Stanley, “Sex Differences in Mathematical Ability: Fact or Artifact?” Science 210 (декабрь 1980 г.): 1262–1264; Camilla Persson Benbow and Julian C. Stanley, “Sex Differences in Mathematical Reasoning Ability: More Facts”, Science 222 (1983): 1029–1031.

Janet S. Hyde, Elizabeth Fennema, and Susan J. Lamon, “Gender Differences in Mathematics Performance: A Meta-Analysis”, Psychological Bulletin 107, no. 2 (1990): 139–155; Jacqueline S. Eccles, “Understanding Women’s Educational and Occupational Choices: Applying the Eccles et al Model of Achievement-Related Choices”, Psychology of Women Quarterly 8, no. 4 (1994): 585–610; Judith L. Meece, Jacquelynne E. Parsons, Caroline M. Kaczala, and Susan B. Goff, “Sex Differences in Math Achievement: Toward a Model of Academic Choice,” Psychological Bulletin 91, no. 2 (1982): 324–348; National Science Foundation, “Science and Engineering Indicators” (2006), https://wayback.archive-it.org/5902/20160210153725/http://www.nsf.gov/statistics/seind06/. For an overview of the narrative, see Janet S. Hyde and Janet E. Mertz, “Gender, Culture, and Mathematics Performance”, PNAS 106, no. 22 (2009): 8801–8807. Критический обзор см. в: Elizabeth S. Spelke, “Sex Differences in Intrinsic Aptitude for Mathematics and Science? A Critical Review”, American Psychologist 60, no. 9 (2005): 950–958.

Janet S. Hyde, “The Gender Similarities Hypothesis”, American Psychologist 60 (2005): 581–592; Janet S. Hyde, Sara M. Lindberg, Marcia C. Linn, Amy B. Ellis, and Caroline C. Williams, “Gender Similarities Characterize Math Performance”, Science 321 (2008): 494–495; и Janet S. Hyde, “Sex and Cognition: Gender and Cognitive Functions”, Current Opinion in Neurobiology 38 (июнь 2016 г.): 53–56.

Luigi Guiso, Ferdinando Monte, Paola Sapienza, and Luigi Zingales, “Culture, Gender, and Math”, Science 320 (2008): 1164–1165.

Jing Feng, “Playing an Action Video Game Reduces Gender Differences in Spatial Cognition”, Psychological Science 18 (2007): 850–855; Jennifer A. Lachance and Michele M. M. Mazzocco, “A Longitudinal Analysis of Sex Differences in Math and Spatial Skills in Primary School-Age Children”, NIH Public Access Manuscript 116, no. 3 (2006): 195–216. См. также: D. H. Uttal, N. G. Meadow, E. Tipton, L. L. Hand, A. R. Alden, C. Warren, and N. S. Newcombe, “The Malleability of Spatial Skills: A Meta-Analysis of Training Studies”, Psychological Bulletin 139 (2013): 352–402.

Merim Bilalic, Kerim Smallbone, Peter McLeod, and Fernand Gobet, “Why Are (the Best) Women So Good at Chess?” Proceedings of the Royal Society 23, doi:10.1098/rspb.2008.1576; Neil Charness and Yigal Gerchak, “Participation Rates and Maximal Performance: A Log-Linear Explanation for Group Differences, Such as Russian and Male Dominance in Chess”, Psychological Science 7, no. 1 (1996): 46–51.

Hyde, “Gender Similarities Hypothesis.”

Sebastian Seung, Connectome: How the Bran’s Wiring Makes Us Who We Are (New York: Mariner Books, 2013); Catherine Vidal, “The Sexed Brain: Between Science and Ideology”, Neuroethics 5, 295–303.

Amber Dance, “A Massive Global Effort Maps How the Brain Is Wired”, Nature, октября 2, 2015 г., https://www.scientificamerican.com/article/a-massive-global-effort-maps-how-the-brain-is-wired/.

Sue V. Rosser and Mark Zachary Taylor, “Why Are We Still Worried About Women in Science?” AAUP, май – июнь 2009 г., https://www.aaup.org/article/why-are-we-still-worried-about-women-science.

Читателям, которые изучали гуманитарные дисциплины, я хочу сказать, что не считаю последние легкими и непрактичными. Я сама специализировалась в английской филологии.

В частности, Jonathan Zimmerman, “Why Are Schools Discriminating Against Women?” Christian Science Monitor, 8 апреля 2014 г.

Christina Hoff Sommers, The War Against Boys: How Misguided Feminism Is Harming Our Young Men (New York: Simon and Schuster, 2001).

Vivienne Ming, “The Hidden Tax on Being Different”, HR, 23 ноября 2016 г.

Global Gender Gap Report Всемирного экономического форума за все годы показывает, что мужчины чаще трудоустроены, больше зарабатывают и преобладают на руководящих постах как в частном, так и в государственном секторе во всех странах мира.

Claudia Goldin, “The Quiet Revolution That Transformed Women’s Employment, Education, and Family”, AEA Papers and Proceedings 96, no. 2 (2006).

American Physical Society, “Doctoral Degrees Earned by Women”, https://www.aps.org/programs/education/statistics/fraction-p.cfm. Данные приведены до 2017 года и получены в Интегрированной системе данных о высшем образовании и Американском физическом обществе.

Fine, Delusions of Gender, 76.

“The Elephant in the Valley”, https://www.elephantinthevalley.com.

Cary Funk, “Women and Men in STEM Often at Odds Over Workplace Equity”, Pew Research Center, 9 января 2018 г., https://www.pewsocialtrends.org/2018/01/09/women-and-men-in-stem-often-at-odds-over-workplace-equity/.

Derek Thompson, “Health Care Just Became the US’s Largest Employer,” Atlantic, 9 января 2018 г.

Amelia Gentleman, “‘I’m Beyond Anger’: Why the Great Pay Gap Reveal Is an Explosive Moment for Gender Equality”,  Guardian, 28 февраля 2018 г., https://www.theguardian.com/news/2018/feb/28/gender-pay-gap-reveal-explosive-moment-equality.

Gentleman, «I’m Beyond Anger».

Hannah Murphy, “UK Pay Data Force Companies to Mind Their Gender Gap”, Financial Times, 26 сентября 2017 г., https://www.ft.com/content/dd21e03e634a-lle7-8814-0ac7eb84e5fl.

BBC Reality Check Team, “Equal Pay: What Is the Extent of the Problem?” BBC News, 8 января 2018 г., https://www.bbc.com/news/uk42611725.

Первоисточником доктрины «позитивной дискриминации» является, видимо, второй параграф первого раздела этого закона, в котором говорится, что положения «сформулированы в отношении женщин и обращения с ними по сравнению с мужчинами, но их следует считать в равной степени относящимися в обратном случае к мужчинам и обращению с ними по сравнению с женщинами». Equal Pay Act 1970, chapter 41, http://www.legislation.gov.uk/ukpga/1970/41/enacted/data.xht?view=snippet&wrap=true.

Noreen Burrows and Muriel Robison, “Positive Action for Women in Employment: Time to Align with Europe?” Journal of Law and Society 33, no. 1 (март 2006 г.): 24–41; Julie C. Suk, “Gender Quotas After the End of Men”, Boston Law Review 93 (2013): 1123–1140; Ivana Krstić, “Affirmative Action in the United States and the European Union: Comparison and Analysis”, Facta Universitatis, Law and Politics Series 1, no. 7 (2003): 825–843.

Claire Suddath, “New Numbers Show the Gender Pay Gap Is Real”, Bloomberg Businessweek, 29 марта 2018 г.

Linda Babcock and Sara Laschever, Women Don’t Ask (New York: Bantam, 2007).

Я подытожила эту литературу со ссылками в Linda Scott, “Why Women Can’t Negotiate for Equal Pay”, Double X Economy, https://www.doublexeconomy.com/2015/04/14/why-women-cant-negotiate-for-equal-pay/.

May Bulman, “Women in the UK Losing Out on £140 Billion Due to Gender Pay Gap, Figures Show”, Independent, 27 января 2018; Gentleman, «I’m Beyond Anger.»

Alexander J. S. Colvin, “The Growing Use of Mandatory Arbitration”, Economic Policy Institute, 6 апреля 2018 г.

Justice White, “Separate Opinion”, Legal Information Institute, 438 U.S. 265, Regents of the University of California v. Bakke (No. 7811), рассмотрено 12 октября 1977 г., решение принято 28 июня 1978 г., https://www.Iaw.cornell.edu/supremecourt/text/438/265#writing-USSC_CR_0438_0265_ZXl.

European Commission, “International Perspectives on Positive Action Measures,” 2009, EU Publications, http://bim.lbg.ac.at/files/sites/bim//International%20Perspectives%20on%20Positive%20Action%20Measures.pdf.

Petra Foubert, The Gender Pay Gap in Europe from a Legal Perspective (Brussels: European Union, 2010). См. также: Sanchari Roy, Discriminatory Laws Against Women: A Survey of the Literature, Policy Research Working Paper 8719 (Washington, DC: World Bank Group, 2019), https://www.ssrn.com/abstract=3324761.

European Commission, “International Perspectives on Positive Action Measures”.

“How Is Our Economy Impacted by the Holiday Season?” Export-Import Bank of the United States, 25 января 2018 г., https://grow.exim.gov/blog/how-is-our-economy-impacted-by-the-holiday-season; Larry Light, “Why Holiday Shopping Is So Important for the U.S. Economy”, CBS News, 28 ноября 2016 г., https://www.cbsnews.com/news/why-holiday-shopping-is-so-important-for-the-economy/; “Consumers Will Spend 4.1 Percent More Than Last Year During Winter Holidays”, National Retail Federation, 24 октября 2018 г., https://nrf.com/media-center/press-releases/consumers-wiIl-spend41-percent-more-last-year-during-winter-holidays; Rod Sides, Bryan Furman, Rama Krishna V. Sangadi, and Susan K. Hogan, “2018 Deloitte Holiday Retail Survey: Shopping Cheer Resounds This Year”, Deloitte Insights, 23 октября 2018 г., https://www2.deIoitte.eom/insights/us/en/authors/h/susan-k-hogan.html.

Tom Hancock, “China’s Lunar New Year Spending Growth Slowest Since 2005,” Financial Times, 11 февраля 2019 г.

Даты Рамадана меняются из года в год, и он постоянно перемещается по календарю. В 2019-м его отмечали в мае и июне, в 2020 году – в апреле и мае. “The Ramadan Effect: How Islam’s Holy Month Impacts Business”, Harding Loevner, апрель 2018 г., https://www.hardingloevner.com/fundamentaI-thinking/ramadan-effect-how-islams-holy-month-impacts-businesses/; “Big Indian Festivals and Their Effects on the Indian Economy”, Economics Club: IMI New Delhi, 1 октября 2017; Eileen Fischer and Stephen J. Arnold, “More Than a Labor of Love: Gender Roles and Christmas Gift Shopping”, Journal of Consumer Research 17, no. 3 (декабрь 1990 г.): 333–345; Michael Solomon, Gary Bamossy, Soren Askegaard, and Margaret Hogg, Consumer Behavior: A European Perspective (London: Financial Times/Prentice Hall, 2005).

Michael J. Silverstein and Kate Sayre, “The Female Economy,” Harvard Business Review, сентябрь 2009.

Mary Douglas and Baron Isherwood, The World of Goods (New York: W. W. Norton, 1982).

Douglas and Isherwood, The World of Goods, 4.

Silverstein and Sayre, “The Female Economy”.

Linda Scott, Mary Johnstone-Louis, and Catherine Dolan, “Pampers and UNICEF, Part 1: The Marketing Campaign”, Said Business School Teaching Notes, University of Oxford, октябрь 2011 г., https://www.doublexeconomy.com/wp-content/uploads/2011/05/Pampers-Unicef-Case-Teaching-Note-Part-l.pdf; Linda Scott, Mary Johnston-Louis, and Catherine Dolan, “Pampers and UNICEF, Part 2: Delivering the Vaccine”, Said Business School Teaching Notes, University of Oxford, октябрь 2011 г., https://www.doublexeconomy.com/wp-content/uploads/2011/05/Pampers-Unicef-Case-Part2.pdf.

Dayna Evans, “The Only Way to Know If Striking Works Is to Do It”, New York, 7 марта 2017 г.; Mary Emily O’Hara, «Women’s Strike: „A Day Without a Woman” Events Take Place Worldwide», NBC News, 8 марта 2017 г.; Glosswitch, “What Would Happen If the World’s Women Went on Strike?” New Statesman America, 9 февраля 2017 г.

Kessler Psychological Distress Scale, https://www.tac.vic.gov.au/files-to-move/media/upIoad/klO. english.pdf.

L. I. Pearlin and C. Schooler, “The Structure of Coping”, Journal of Health and Social Behavior (1978): 2–21, https://www.hsph.harvard.edu/health-happiness/pearlin-mastery-scale/.

E. Yoon, K. Adams, I. Hogge, J. P. Bruner, S. Surya, and F. B. Bryant, “Development and Validation of the Patriarchal Beliefs Scale”, Journal of Counseling Psychology 62, no. 2 (2015): 264–279.

Проект назывался Moldova Second Competitiveness Enhancement Project (CEP-II).

Pierella Paci, Gender in Transition (Washington, DC: World Bank Group, 2002), http://documents.worldbank.org/curated/en/892681468751807453/pdf/multiOpage.pdf; Andrei Kutuzov and Brenda R. Haskins, Moldova Country Brief: Property and Land Markets (Madison, WI: Land Tenure Center, University of Wisconsin, 2003), https://www.nelson.wisc.edu/ltc/docs/moldovabrief.pdf.

Majority Report of the U.S. Senate Committee on Small Business and Entrepreneurship, “21st Century Barriers to Women’s Entrepreneurship”, 23 июля 2014 г., https://www.sbc.senate.gOv/public/_cache/files/3/f/3f954386-fl6b48d2-86ad698a75e33cc4/F74C2CA266014842F8A3D86C3AB619BA.21st-century-barriers-to-women-s-entrepreneurship-revised-ed.-v.l.pdf.

В интернете я встретила несколько источников с утверждением, что женщины трудоустраивают в США девять миллионов человек. Это не может быть верно, поскольку женщинам принадлежит двенадцать миллионов компаний, и, если разделить между ними девять миллионов сотрудников, многие имели бы отрицательную численность персонала. Поэтому я решила обратиться к источникам, которые вычисляли стандартное число сотрудников на основе выручки с продаж, и в итоге остановилась на двадцати трех миллионах человек: такое число приводит Национальный совет по женскому бизнесу, который является официальным органом правительства США, представляющим предпринимательниц. Я взяла его с сайта: https://www.nwbc.gov/2009/10/27/the-economic-impact-of-women-owned-businesses-in-the-united-states/.

Linda Scott and Elizabeth Paris, “Women Entrepreneurs and Effective Banking in Emerging Markets: BLC Bank Lebanon Proves a Strategy for Financial Inclusion” (Oxford: Said Business School Series, University of Oxford, 2019).

MSME Finance Gap: Assessment of the Shortfalls and Opportunities in Financing Micro, Small and Medium Enterprises in Emerging Markets (Washington, DC: International Finance Corporation, 2017), http://documents.worldbank.org/curated/en/653831510568517947/MSME-finance-gap-assessment-of-the-shortfalls-and-opportunities-in-financing-micro-small-and-medium-enterprises-in-emerging-markets.

International Finance Corporation, MSME Finance Gap 2019 (Вашингтон: Международная финансовая корпорация, 2019); World Bank, Women, Business and the Law 2014 (Washington, DC: World Bank Group, 2014).

Linda Scott and Jiafei Jin, “Finance After Hours” (Oxford: Said Business School Series, University of Oxford, 2014).

Банк в данном случае был настоящий, но для публикации название было изменено.

Claire Suddath, “New Numbers Show the Gender Pay Gap Is Real”, Bloomberg Businessweek, 29 марта 2018 г.

Maureen Sherry, “The Brutal Truth About Being a Woman on Wah Street”, Fortune, 6 августа 2016 г.

Sam Polk, “How Wall Street Bro Talk Keeps Women Down”, New York Times, 7 июля 2016 г.

Polk, “How Wah Street Bro Talk Keeps Women Down.”

Это лишь выборка литературы. В некоторых из этих статей приведены обширные обзоры. Jean-Claude Dreher, Simon Dunne, Agnieszka Pazderska, Thomas Frodl, John J. Nolan, and John P. O’Doherty, “Testosterone Causes Both Prosocial and Anti-Social Status-Enhancing Behaviors in Human Males”, Proceedings of the National Academy of Science 113, no. 41 (2016): 11633–11638; Gary D. Sherman, Jennifer S. Lerner, Robert A. Josephs, Jonathan Renshon, and James J. Gross, “The Interaction of Testosterone and Cortisol Is Associated with Attained Status in Male Executives”, Journal of Personality and Social Psychology 110, no. 6 (2016): 921–929; Ed Leefelt, “This Is a Man’s Brain on Testosterone,” CBS News, 4 мая 2017 г., https://www.cbsnews.com/news/this-is-a-mans-brain-on-testosterone/; “Testosterone Makes Men Less Likely to Question Their Impulses: Sex Hormone Connected with Greater Reliance on Gut Instincts and Less Self Reflection”, Science Daily, 28 апреля 2017 г., https://www.sciencedaily.com/releases/2017/04/170428154556.htm; Gideon Nave, Amos Nadler, David Zava, and Colin Cramer, “Single Dose Testosterone Administration Impairs Cognitive Reflection in Men”, Psychological Science, 3 августа 2017 г., https://journals.sagepub.com/doi/abs/10.1177/0956797617709592.

Обзор см. в Meredith A. Jones, Women of the Street (New York: Palgrave Macmillan, 2015), 7–22.

Melissa S. Fisher, Wall Street Women (Durham, NC: Duke University Press, 2011).

Andrea Turner Moffitt, Harness the Power of the Purse: Winning Women Investors (Los Angeles: Rare Bird Books, 2015).

Sylvia Ann Hewlett and Andrea Turner Moffitt with Melinda Marshall, Harnessing the Power of the Purse: Female Investors and Global Opportunities for Growth (New York: Center for Talent Innovation, 2014), http://www.talentinnovation.org/publication.cfm?publication=1440.

Dame Stephanie Shirley, Let It Go (London: Acorn Books, 2013).

Louise Tickle, “We Were Part of a Crusade to Get Women into Business”, Guardian, 8 марта 2017 г.; Melissa Pandika, “How Dame Shirley Jumped over the Gender Gap in Tech in the 1960s”, NPR, 12 июня 2014 г.

Jenna Burch, “Why One Woman Went by the Name Steve”, Self, 9 апреля 2015 г.

Linda Scott, Fresh Lipstick: Redressing Fashion and Feminism (New York: Palgrave Macmillan, 2004).

Да, статистика верна, я сама ее проверила. Если вас это тоже удивляет, не забывайте, что христианство исповедуют не везде, а Avon представлена в некоторых очень больших нехристианских странах (например, в Китае и Индии). Кроме того, что у большинства христиан всего одна Библия (или одна на семью), а каталоги Avon выходят раз в восемь недель.

Mohamed Seedat, “Violence and Injuries in South Africa”, Lancet 1*74, no. 9694 (19 сентября 2009 г.): 1011–1022.

Linda Scott, Catherine Dolan, Mary Johnstone-Louis, Maryalice Wu, and Kim Sugden, “Enterprise and Inequality”, Entrepreneurship, Theory and Practice 36, no. 3 (1 мая 2012 г.): 543–568.

Catherine Dolan and Linda Scott, “Lipstick Evangelism: Avon Trading Circles and Gender Empowerment in South Africa,” Gender and Development 17, no. 2 (July 15, 2009): 203–218.

Проект назывался Moldova Second Competitiveness Enhancement Project (CEP-II). Tarik Sahovic, Noa Catalina Gimelli, and Galina Cicanci, Supporting Women’s Enterprise in Moldova (Washington, DC: World Bank Group, 2018), http://documents.worldbank.org/curated/en/411391516856355553/Supporting-women-s-entrepreneurship-in-Moldova-review-assessment-and-recommendations.

Alexandra Gibbs, “Supporting Female Entrepreneurs Could Add $326 Billion to the UK Economy, Review Finds,” CNBC, 8 марта 2019 г.

Dana Kanze, Laura Huang, Mark A. Conley, and E. Tory Higgins, “Male and Female Entrepreneurs Get Asked Different Questions by VCs – and It Affects How Much Funding They Get”, Harvard Business Review, 27 июня 2017 г.; Dana Kanze, Laura Huang, Mark A. Conley, and E. Tory Higgins, “We Ask Men to Win and Women Not to Lose: Closing the Gender Gap in Startup Funding”, Academy of Management Journal 61, no. 2 (2018), https://journals.aom.org/doi/abs/10.5465/amj.2016.1215.

Saheel Raina, “The Gender Gap in Startup Success Disappears When Women Fund Women, „Harvard Business Review”, 19 июля 2016 г.

Lucy Kellaway, “Justine Roberts of Mumsnet,” Financial Times, 9 декабря 2013 г.

Natalie Robehmed, “Next Billion-Dollar Startup: Entrepreneurs Create $750M Bra Business by Exposing Victoria’s Weakness”, Forbes, 18 октября 2018 г., https://www.forbes.com/sites/natalierobehmed/2018/10/18/next-billion-dollar-startup-entrepreneurs-create750m-bra-business-by-exposing-victorias-weakness/.

Robehmed, “Next Billion-Dollar Startup.”

Sally Herships, “Why Female Entrepreneurs Get Less Funding Than Men”, Marketplace, 25 октября 2017 г.

Herships, “Why Female Entrepreneurs Get Less Funding Than Men.”

Eleanor Steifel, “I Was Told I Didn’t Look the Part: The Funding Gap Preventing Millions of Women from Starting Their Own Businesses”, Telegraph, 8 марта 2018 г.

Jenny Tooth, “The Barriers and Opportunities for Women Angel Investing in Europe”, UK Business Angels Association, https://www.beangels.eu/wp-content/uploads/2018/03/WA4E-UKBAA-Women-Angels-Report-February2018-WEB-003.pdf.

Sue Harris Rimmer, Gender-Smart Procurement: Policies for Driving Change (London: Chatham House, 2017), https://www.chathamhouse.org/publication/gender-smart-procurement-policies-driving-change.

Linda Scott, Private Sector Engagement with Women’s Economic Empowerment: Lessons Learned from Years of Practice (Oxford: Said Business School Series, University of Oxford, 2017), https://www.doublexeconomy.com/wp-content/uploads/2018/10/RES-0054-GBCWEE-Report171117-BOOKLET.pdf.

См., в частности: Linda Scott, Catherine Dolan, and Laurel Steinfield, Women’s Empowerment Through Access to Markets: Maasai Women Development Organization (MWEDO), Arusha, Tanzania (Oxford: Saïd Business School Series, University of Oxford, 2015), https://www.doublexeconomy.com/wp-content/uploads/2019/02/mwedo-casestudy-final-may2015.pdf; Linda Scott, Laurel Steinfield, and Catherine Dolan, Women’s Empowerment Through Access to Markets: Katchy Kollections, Nairobi, Kenya (Oxford: Said Business School Series, University of Oxford, 2015), https://www.doublexeconomy.com/wp-content/uploads/2019/02/katchy-kollections-casestudy-final-may2015.pdf.

Angelica Fuentes, “The Link Between Corruption and Gender Inequality: A Heavy Burden for Development and Democracy”, блог Wilson Center, 2 июля 2018 г., https://www.wilsoncenter.org/publication/the-link-between-corruption-and-gender-inequality-heavy-burden-for-development-and; Naomi Hossain, Celestine Nyamu Musembi, and Jessica Hughes, Corruption, Accountability and Gender: Understanding the Connections (New York: United Nations Development Program and United Nations Development Fund for Women, 2010), https://www.undp.org/content/dam/aplaws/publication/en/publications/womens-empowerment/corruption-accountability-and-gender-understanding-the-connection/Corruption-accountability-and-gender.pdf; Sangeetha Purushothaman, Tara Tobin, Shruthi Vissa, Priya Pillai, Sarah Sil- liman, and Carolina Pinheiro, Seeing Beyond the State: Grassroots Women’s Perspectives on Corruption and Anti-Corruption (New York: United Nations Development Programme, 2012), https://www.undp.org/content/dam/undp/library/Democratic%20Governance/Anti-corruption/Grassroots%20women%20and%20anti-corruption.pdf.

“Appendix II, Chapter N bis—Trade and Gender”, Canada – Chile Free Trade Agreement, 2017 г., https://www.international.gc.ca/trade-commerce/trade-agreements-accords-commerciaux/agr-acc/chile-chili/index.aspx?Iang=eng#a5.

Reshaping Trade Through Women’s Economic Empowerment: Special Report (Женева: Международный торговый центр, 2018), https://www.cigionIine.org/reshaping-trade-through-womens-economic-empowerment.

Устав Организации Объединенных Наций, глава IX «Международное экономическое и социальное сотрудничество», статья 55, 1945 г., http://legal.un.org/repertory/art55.shtml.

“119 Nations Back Move to Remove Barriers Limiting Women’s Participation in Trade”, Hindu, 13 декабря 2017 г., https://www.thehindu.com/business/Economy/119-nations-back-move-to-remove-barriers-limiting-womens-participation-in-trade/article21581261.ece/.

Asia Pacific Forum on Women, Law, and Development, «Women’s Rights Groups Call on Governments to Reject the WTO Declaration on „Women’s Economic Empowerment”», press release, 12 декабря 2017 г., https://apwld.org/press-release164-womens-rights-groups-call-on-governments-to-reject-the-wto-declaration-on-womens-economic-empowerment/.