Корабельный котенок, невесть как и откуда появившийся здесь, стоял перед Анжеликой.

Брошенный котенок был худ и грязен, но его трогательные золотые глазки властно и в то же время доверчиво взывали о помощи.

Анжелика его не видела. Сидя у изголовья постели герцогини де Модрибур в верхних покоях форта, она предавалась печальным размышлениям.

Котенок не отрываясь смотрел на нее. Как он мог здесь оказаться? Больной, покрытый коростой, совсем крохотный, как знать, возможно выброшенный на песчаный берег рукой нетерпеливого юнги. Наверное, бедный бездомный зверек долго скитался в этом огромном мире, равнодушном к его жалкому существованию. Все представляло для него угрозу: море, песок, человеческое жилье, близость людей. Слишком тщедушный, чтобы найти пропитание и поспорить за него с другими котами и псами Голдсборо, он сумел исподволь проникнуть в форт, потом в эту тихую комнату, быть может, всего лишь в поисках места, чтобы спокойно умереть в темном уголке.

Теперь он смотрел на сидящую женщину и, казалось, размышлял, может ли в свой смертный час получить от нее помощь. Собрав последние силы, он мяукнул. Из тщедушного тельца вырвался хриплый, едва слышный звук. И все же жалобное мяуканье вывело Анжелику из задумчивости. Она подняла голову, взглянула на котенка, и ей показалось, что это полуживое существо — плод ее утомленного воображения, наподобие тех видений дьявольских животных, что посещали ее последние дни.

Он снова попытался мяукнуть, и в его золотых глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. Анжелика наклонилась к нему.

— И откуда ты взялся, бедняжка? — воскликнула она, подхватив в ладони легкого как перышко зверька.

Котенок тут же вцепился мягкими коготками в бархат ее платья и принялся мурлыкать неожиданно громко для столь хилого тельца.

«Ах, раз уж ты заметила меня, — словно бы говорил он, — умоляю, не выбрасывай».

«Должно быть, он с какого-то судна, — подумала она, — господина Ваннерейка или англичан… Он умирает от голода и усталости».

Анжелика поднялась и подошла к столу. На дне чашки оставалось немного гоголь-моголя, который принесли, чтобы герцогиня могла подкрепиться. Котенок принялся лакать, однако без жадности — на это у него не хватало сил.

«Он дрожит. Ему холодно», — поняла Анжелика.

Она уселась в изножье постели, положила котенка на колени, чтобы согреть, и задумалась о своей дочери Онорине. Девчушка так любит животных — как увлеченно она выхаживала бы его.

От этих размышлений на сердце у Анжелики стало еще тяжелее. Перед ее мысленным взором возник деревянный форт Вапассу, где она оставила малышку на попечение верных слуг. Он казался ей потерянным раем. Там со своим любимым супругом Жоффреем де Пейраком она познала дни высшего блаженства.

А сегодня ей кажется, что все разбито вдребезги.

Анжелике чудилось, что и сама она превратилась в какие-то обломки, которые ей никогда уже не собрать воедино.

Что изменилось в их отношениях за эти последние страшные недели, чтобы в конце концов сделать их врагами и разлучить из-за чудовищного недоразумения? Анжелику пронзила мучительная догадка: Жоффрей ее разлюбил.

«Но все же мы вместе пережили зиму, — в отчаянии уговаривала она себя. — Зиму в Вапассу. С ее бесчисленными опасностями, которые нам пришлось преодолевать вдвоем, и мы не сдались. Был голод, но весна восторжествовала. Не знаю, вынесли ли мы эти невзгоды как супруги или как любовники, связанные общей борьбой. Но все было удивительно хорошо и душевно… Я ощущала, что мы с Жоффреем невероятно близки… хотя он всегда был несколько непредсказуем, опасен. Есть в нем что-то, чего я не понимаю…»

В тревоге она вскочила с места. Кое за что она ужасно сердилась на мужа: например, когда он бросился в погоню за Пон-Брианом, а она долго терзалась в смертельной тревоге; а еще тогда на «Голдсборо» он скрыл от нее, что ее сыновья, их сыновья, живы! И совсем недавно: эта несправедливая слежка на острове Старого Корабля! Выходит, он совсем не знает ее, сомневается в ее любви! Принимает ее за бессердечную женщину, занятую лишь удовлетворением собственных амбиций!

«Однако от него исходит такое обаяние, — продолжала размышлять Анжелика, — что я не могла бы жить и дышать, не ощущая жара его любви. Он ни на кого не похож, быть может, именно его своеобразие так сильно притягивает меня. Я тоже грешна перед ним и несправедливо судила о нем».

Анжелика расхаживала по комнате взад-вперед, машинально прижимая котенка к себе, а тот, зажмурившись, покорно и доверчиво уткнулся ей в плечо. И казалось, будто жизнь возвращается к нему от тепла ее рук.

— Какой же ты счастливец, — тихонько проговорила она, — ты всего лишь беззащитная милая зверушка, которая просто хочет жить. Не бойся, я выхожу тебя.

Котенок замурлыкал громче, кончиком пальца Анжелика погладила его бедную пушистую головку. Сейчас присутствие этого нежного живого существа было ей утешением.

Возможно ли, что они с Жоффреем стали такими чужими?

«Я тоже утратила доверие к нему. Мне следовало сразу, как только я вернулась, рассказать ему о Колене. Чего я боялась? Было бы проще объяснить, как все произошло, что Колен овладел мною, когда я спала. Но, верно, совесть моя была не совсем чиста… и во мне постоянно живет этот страх потерять его… второй раз потерять его! Я отказываюсь верить в чудо…»

Анжелике удалось понять, что́ за непреодолимая тревога гложет ее, парализует волю, и осознать, что источник ее кроется не в напряжении последних дней, а гораздо глубже. Это что-то из прошлого, затаенный страх, укоренившийся в ее душе, готовый вырваться отчаянным воплем: «Итак, все кончено! Все кончено! Любовь моя! Любовь моя! Я больше никогда не увижу тебя. Они забрали его, они его увели… и я больше никогда не увижу его».

В этот момент что-то в ней взбунтовалось и отказалось от борьбы.

«В этом-то все дело, — призналась себе Анжелика. — Потому все и не ладится. Когда пришла беда, я была слишком молода. Балованное дитя, получавшее от жизни все… а потом это внезапно оборвалось».

Где то сияющее солнце, взошедшее над Тулузой в пору ее восемнадцатилетия, солнце обретенной любви, разделенной в блеске свадебных торжеств, та заря жизни, что освещала все ее существо, преподнося каждый день, каждый час как обещание? «Его хромота, его голос, взгляд, неотрывно следовавший за мной… Я уже было поверила, что жизнь прекрасна. А потом, внезапно, лютый холод, одиночество. В глубине души я так и не смирилась с этим. Мне по-прежнему страшно… и по-прежнему горько. Они заберут его, они победят его, и он отдалится от меня, ничуть не задетый моим горем. Мы вновь обрели друг друга, но вера моя — вера в него, в жизнь, в радость — лишена былой полноты».

Герцогиня де Модрибур очнулась и, опершись на локоть, уже некоторое время наблюдала за Анжеликой.

Обернувшись на звук ее голоса, Анжелика, как тогда, на берегу, испытала потрясение от поразительного взгляда попечительницы.

«Каким очарованием обладает этот взгляд», — думала она, подходя к кровати.

Темные зрачки как будто поглощали цвет лилейного и почти девичьего лица и придавали ему оттенок какой-то трагической зрелости, какая бывает у слишком серьезных детей, рано повзрослевших от страданий.

Но это впечатление очень быстро прошло.

Когда Анжелика склонилась над герцогиней, выражение лица у той уже изменилось. Глаза излучали мягкий, спокойный свет — казалось, она с приязнью разглядывает графиню де Пейрак, — а на ее губах заиграла приветливая светская улыбка.

— Как вы себя чувствуете, сударыня? — спросила Анжелика, присаживаясь у изголовья постели.

Взяв покоящуюся на простыне руку, она нашла ее прохладной, без признаков горячки. Однако жилка на тонком запястье трепетала чересчур быстро.

— Вы любовались моими чулками, — заметила госпожа де Модрибур. — Они великолепны, не правда ли?

Ее певучий голос казался немного неестественным.

— Шелк в них переплетается с шерстью афганской козы и золотыми нитями, — пояснила она. — Вот почему они такие нежные и блестящие.

— Это и вправду прелестная и очень элегантная вещица, — согласилась Анжелика. — Когда-то я была знакома с господином Берненом, он достойно поддерживает свою репутацию.

— У меня еще есть надушенные амброй гренобльские перчатки, — поспешно добавила герцогиня. — Да где же они? Мне бы хотелось показать их вам…

Говоря это, она обводила глазами комнату, похоже не совсем отчетливо понимая, где находится и кто эта женщина, сидящая рядом с парой ее красных чулок в руках.

— Быть может, перчатки пропали вместе с остальным багажом? — осторожно спросила Анжелика, желая помочь собеседнице осознать случившееся.

Больная бросила на нее быстрый взгляд, в котором мелькнуло и сразу погасло под опущенными веками выражение тревоги. Закрыв глаза, она откинулась на подушки. Герцогиня сильно побледнела и дышала с трудом. Поднеся руку ко лбу, она прошептала:

— О да, верно. Это ужасное кораблекрушение! Теперь я вспомнила. Простите меня, сударыня, как я глупа…

Помолчав какое-то время, она продолжала:

— Почему тот капитан сказал нам, что мы прибываем в Квебек? Мы ведь не в Квебеке, не так ли?

— Отнюдь… При попутном ветре, чтобы добраться туда, вам потребовалось бы три недели.

— В таком случае где же мы?

— В Голдсборо, штат Мэн, в поселении на северном побережье Французского залива.

Анжелика уже собралась было сообщить более точные данные, чтобы указать, где находится Голдсборо по отношению к Квебеку, но ее собеседница испуганно воскликнула:

— Что вы такое говорите?! Мэн, Французский залив. Значит, надо полагать, где-то за Терра Нова мы сбились с пути и обогнули весь полуостров Акадия с юга, вместо того чтобы достигнуть северного побережья залива Святого Лаврентия?..

По крайней мере, географию она знала. Или хотя бы позаботилась взглянуть на карту, прежде чем пуститься в американскую авантюру. Герцогиня была потрясена.

— Так далеко! — прошептала она. — И что же теперь с нами будет? А бедные девушки, которых я везла, чтобы выдать замуж в Новой Франции?

— Они живы, сударыня, это уже много. Ни одна не утонула, некоторые были серьезно ранены, но все оправятся от своего потрясения, я вам ручаюсь.

— Хвала Господу! — пылко прошептала госпожа де Модрибур.

Она молитвенно сложила руки и, прикрыв глаза, видимо, погрузилась в молитву.

Последний луч клонившегося к горизонту солнца осветил ее лицо и озарил его поразительной красотой. И снова Анжелика почувствовала себя игрушкой в руках судьбы, испытывающей ее своими грубыми шутками. Где старая грузная попечительница Королевских дочерей, которую она себе представляла? Вместо нее эта погруженная в молитву молодая женщина, которая кажется небесным созданием.

— Как мне благодарить вас, сударыня?! — воскликнула герцогиня, приходя в себя. — Я понимаю, что вы владелица здешних мест и что мы, без сомнения, обязаны жизнью вам и вашему супругу.

— На этих дальних берегах помощь ближнему почитается священной обязанностью.

— Значит, я в Америке! Ах, какое ошеломляющее открытие! Да поможет мне Бог!

Овладев собой, она продолжала:

— Впрочем, именно сюда направила меня явившаяся мне во сне Дева Мария. Поэтому я должна покориться ее святой воле! Как вы думаете, то, что ни одна из девушек не погибла, — это знак небесного покровительства?

— Да, разумеется.

Анжелика порывисто закрыла лицо руками, и волна рыданий сотрясла ее, как накативший откуда-то издалека глубинный вал. Вот опять, при одном лишь упоминании о муже, графе де Пейраке, который так властно и дерзновенно повелевал судьбами их всех, мысль о катастрофе, обрушившейся в последние дни на ее сплоченную и любящую семью, заставила сжаться ее сердце.

Безмятежность вечера заставила Анжелику острее почувствовать случившееся. Ей казалось, что она как бы издалека взирает на развалины, оставшиеся после стихийного бедствия, спастись от которого удалось лишь чудом в самый последний момент… Все было кончено!

Разумеется, с виду все было в порядке, но что-то непоправимо изменилось.

Ее мучило горькое разочарование.

Почему он не послал за ней?

Почему не пришел справиться, как она?

В течение всего дня, который она провела в покоях форта, у постели герцогини де Модрибур, Анжелика непрестанно надеялась, что Жоффрей придет, подаст знак…

Ничего! Значит, он по-прежнему сердится на нее. Конечно, нынче утром в какой-то миг ей удалось подойти к нему, заговорить, прокричать о своей любви!.. А он вдруг так неистово стиснул ее в объятиях, что при воспоминании об этом Анжелика все еще чувствовала волнение. Она ощущала его руки, сжавшие ее железным кольцом, стиснувшие с такой ярой горячностью, что все ее существо исполнилось невыразимо сильным плотским желанием. Желанием принадлежать ему, и только ему… до самой смерти. И умереть вот так, сладко, в его объятиях, не испытывая ничего, кроме блаженства. Бескрайнего блаженства знать, что он ее любит.

Но теперь, после минуты покоя, страх вернулся.

К тому же во время недавней трагической размолвки Анжелика поняла, что ей неведомы многие подспудные реакции Жоффрея де Пейрака. Прежде ей казалось, что она его знает, предугадывает его поступки, но теперь она видела, что это не так!.. Его слова, действия, возгласы возмущенного мужчины — все выдавало в нем ревнивого любовника, чего прежде она не замечала.

Но не это ранило Анжелику больнее всего, потому что она смутно почувствовала, что доселе незнакомое проявление его характера вызвано ею самой, и только ею, и имеет отношение только к ней. И Жоффрей, обычно такой сдержанный, своими страшными взрывами гнева, сам того не желая, выдал, насколько она, единственная из всех женщин, дорога ему. Однако теперь Анжелика больше не была в этом уверена. Ей бы хотелось услышать это от него. Но в любом случае она предпочитала такое жестокое и даже грубое обращение, а не некоторые его хитрости и ловушки, которые он устраивал в надежде, что она оплошает. Например, завлечь ее с Коленом на остров Старого Корабля, чтобы застать их в объятиях друг друга… Как же несправедливо, как недостойно его!.. Анжелика снова и снова вспоминала ту сцену и всякий раз переживала муки адовы… Пощечина, которую она получила от Жоффрея, — ничто по сравнению с ее нынешними страданиями. Ей необходимо разобраться. Прильнуть к нему, чтобы заставить его все забыть. А теперь ее обуял неистовый страх, что она навсегда потеряла Жоффрея.

Как такое могло произойти, да еще так быстро, со скоростью разрушительного циклона, пронесшегося над их жизнями, когда ничто не предвещало беды? Внезапно, коварно и исподтишка. Анжелика силилась найти хоть какую-нибудь ниточку, понять, когда это началось, как за столь короткое время, всего за несколько дней, могло совпасть столько роковых случайностей, чтобы они, преданные единомышленники, пылкие друзья, страстные любовники, стали бояться друг друга. Было в этом какое-то колдовство, какой-то морок!..

Вероятно, все началось в Хоусноке, когда Жоффрей поручил Анжелике отвезти маленькую англичанку Роз-Анн к ее бабушке и дедушке, колонистам Новой Англии, живущим у границы штата Мэн. А сам, по приглашению, переданному через Кантора, отправился в устье Кеннебека для переговоров с индейским вождем. А потом, точно лавина, на них обрушились трагические события.

Канадцы со своими союзниками, индейцами из племени абенаков, напали на английскую деревню, намереваясь взять в плен супругу графа де Пейрака.

Благодаря Пиксарету, вождю патсуикетов, Анжелике удалось избежать этой участи и добраться до залива Каско. В рыщущем у его берегов пирате по прозвищу Золотая Борода она узнала своего давнего любовника, Колена Патюреля, короля рабов Мекнеса, который вызволил ее из гарема Мулая Исмаила. Этот Колен, возможно, был единственным из когда-либо любивших ее мужчин, о котором ее плоть сохранила некое сожаление, смутную печаль, память о какой-то особенной нежности.

Разумеется, это воспоминание не шло ни в какое сравнение с всепожирающим, мучительным огнем ее страсти к Жоффрею, с тем необоримым желанием, безумной, не подвластной ни обузданию, ни пониманию любви к нему. Порой это чувство представлялось ей роковым, вроде отравленной туники кентавра Несса, преподнесенной Гераклу. И все же оно было ослепительным блаженством, точно внутри ее сияло солнце, согревая и наполняя жизнью, отвечая всем ее чаяниям, самым потаенным секретам души, сновидений, всего ее существа.

Ничто не могло с этим сравниться. Но прежде Анжелика любила Колена, была счастлива в его объятиях. И теперь, в минуту одиночества, растерянности и треволнений, когда она повстречала его, в ней встрепенулось желание счастья, нежности и чувственное притяжение. Особенно последнее. Ей не хотелось ни обманываться, ни искать себе оправдания. Она едва не распрощалась с жизнью, на мгновение потеряв сознание, и мощный шквал желания обрушился на нее, дремлющую, когда, осыпая поцелуями и ласками, Колен прижал ее к себе.

Она виновата. Она слишком любила любовь и ее сокровенные райские наслаждения.

Кроме теперь уже позабытого краткого периода жизни, когда Анжелике было невыносимо мужское прикосновение, после того как во время бунта в Пуату она стала жертвой насилия, она всегда находила наслаждение и истинное удовольствие в любовных утехах, всякий раз дарящих ей новые открытия.

Она слишком любила любовь — вот в чем все зло, причина ее уязвимости и источник радости.

И Жоффрей, именно кудесник Жоффрей, распахнул перед ней врата в волшебное царство, первым открыв для нее, совсем юной, наслаждение. А потом, после пятнадцати лет разлуки, когда она считала, что муж казнен, именно он врачевал глубокие раны, нанесенные ее женственности, возвратив жизнь ее чувствам, деликатно, заботливо и с бесконечным терпением возродив ее для любви…

Как такое можно забыть? В этом волшебном царстве Анжелика обязана ему всем. Введением в храм любви и расцветом, излечением и возрождением к любовной жизни, которое застигло ее на пороге зрелости, когда у нее, обогащенной опытом и страданием, возникло ощущение, что она способна сполна насладиться чудесной явью.

Слишком легко сделать ее счастливой; эта-то слабость и заставила Анжелику на мгновение затрепетать в мощных объятиях Колена, чуть не овладевшего ею на своем судне «Сердце Марии». Анжелике едва удалось вырваться…

Судьба снова поглумилась над ней: она распорядилась так, что, убегая с корабля, солдат Курт Ритц через выходящее на корму оконце успел разглядеть ее, обнаженную, в объятиях Золотой Бороды…

Как получилось, что наемник Жоффрея де Пейрака, не зная, что за женщину увидел при таких обстоятельствах, сообщил об этом факте самому графу, и вдобавок не наедине, а в присутствии всех самых именитых обитателей Голдсборо?

Какой ужас! Какой страшный момент для каждого из них! А для НЕГО! Публично выставленного ею на посмешище.

Анжелика понимала, какую ярость он испытал, увидев ее. Но что же теперь делать, чтобы усмирить его гнев? Как заставить его поверить, что по-настоящему она никогда не любила, не могла любить никого, кроме него?.. Что, если он разлюбил ее, она умрет, да, умрет…

Внезапно она решилась. Она не станет глупо дожидаться его здесь. Нынче вечером она снова пойдет к нему, будет умолять, попытается все объяснить. Пусть его слова снова ранят ее. Все, что угодно, только не разлука! Все, что угодно, только не его холодность.

Только бы он снова обнял ее. Даже если, поддавшись злобе, он, стиснув ее в своих сильных объятиях, задушит, сломает ее.

Анжелика бросилась к туалетному столику и, разглядев в зеркале следы слез на щеках, слегка припудрила лицо.

Она распустила собранную в узел тяжелую косу, взяла инкрустированную золотом черепаховую щетку — тоже подарок Жоффрея — и торопливо привела волосы в порядок. Ей хотелось, чтобы он увидел ее прекрасной, а не затравленной и напряженной, какой она была все последние дни.

Котенок ни разу не шелохнулся с тех пор, как она устроила его на одеяле. Он свернулся клубком и пребывал в счастливом блаженстве, какого прежде не знал. Неподвижный, кроткий, терпеливый, почти бестелесный, он был настолько крошечным и болезненно хрупким, что казалось, он не жилец на этом свете. Но стоило Анжелике заговорить с ним, он громко замурлыкал, стремясь выразить свою благодарность и довольство.

Какая удача ему выпала: после долгих скитаний он встретил кого-то, кто стал его небом, горизонтом, надеждой. Бедный зверек доверился подобравшему его из жалости человеческому существу и знал, что его не обманут.

— Я ухожу, — сообщила ему Анжелика. — Будь умницей. Я вернусь…

Она бросила последний взгляд на постель. Герцогиня, по-прежнему вытянувшись, лежала под простынями. Стоя со щеткой в руке, Анжелика вновь попыталась оживить смутное воспоминание.

— Почему вы так на меня смотрите? Во мне есть что-то, что вас беспокоит? — не открывая глаз, спросила больная.

— Простите, сударыня… Ничего особенного; вероятно, мое внимание привлекла поза, в которой вы спите. Не воспитывались ли вы с раннего детства в монастыре?.. Помнится, когда я сама была пансионеркой, нам запрещали спать иначе, как вытянувшись на спине и положив руки на одеяло… Даже зимой. Стоит ли говорить, что я никогда так не делала. Я была очень непослушной.

— Вы угадали, — улыбнулась госпожа де Модрибур. — Я всю юность провела в монастыре и должна признаться, и сегодня не могла бы спать в иной позе, нежели та, за которую вы меня укоряете.

— Это вовсе не укор! А где вы жили?

— У урсулинок в Пуатье.

— А, в монастыре на улице Монте.

— В Пуатье нет других урсулинок, только на улице Монте.

— Но я тоже там воспитывалась! — воскликнула Анжелика. — Какое совпадение! Значит, вы из Пуату?

— Я родилась в Мальне. Возле Мерванского леса. На краю долины Жано. Знаете, там еще течет Руэ, — внезапно оживившись, сказала герцогиня де Модрибур. — Наш замок стоял на опушке леса! Огромные каштаны. Одним только запахом упавших каштанов и желудей можно было насытиться. По осени я, кажется, могла часами бродить, слушая, как они трещат у меня под ногами.

Ее глаза блестели, щеки зарумянились.

— На противоположном берегу Руэ стоит замок Машкуль, — сказала Анжелика.

— Да, — подтвердила ее собеседница. И, понизив голос, прошептала: — Жиль де Рэ?

— Проклятый.

— Слуга дьявола.

— Тот, кто убивал маленьких мальчиков, чтобы получить у Сатаны философский камень!

— И который за свои преступления был повешен в Нанте.

— Он самый, Жиль де Рэ!

И они обе расхохотались, будто вспомнили общего знакомого.

Анжелика присела у постели герцогини.

— Выходит, мы из одной провинции. Я родилась в Сансе, возле Монтелу, вверх от Марэ.

— Поверьте, я просто счастлива. Но, прошу вас, вернитесь к своей прическе, — проговорила Амбруазина, взяв в руки щетку, брошенную Анжеликой на кровать. — Прошу вас, продолжайте. Какие у вас необыкновенные волосы. Как у феи.

— В Пуату, когда я была ребенком, местным нравилось называть меня феей.

— Держу пари, они подозревали, что в полнолуние вы ходите в лес плясать вокруг друидских камней.

— Верно. Как вы догадались?

— У нас в окрестностях всегда найдется какой-нибудь волшебный камень, — мечтательно произнесла госпожа де Модрибур.

Во взгляде, который она при этом бросила на Анжелику, сквозили теплота и нежность.

— Как странно, — пробормотала она. — Меня настроили против вас. И вдруг я нахожу в вас такого близкого человека, почти сестру. Вы из Пуату, госпожа де Пейрак, какое счастье!

— Кто настроил вас против меня? — спросила Анжелика.

Ее собеседница отвела глаза и, едва заметно вздрогнув, сказала:

— В Париже с некоторых пор, говоря о положении дел в Канаде, довольно часто упоминают имя вашего супруга. Скажем… как соседа, обосновавшегося слишком близко от владений короля Франции. Бьюсь об заклад, что в Лондоне о нем тоже говорят.

Герцогиня села, обхватив руками согнутые колени, прикрытые одеялом. В такой позе она казалась совсем юной, непринужденной, свободной от титулов, тяжкого груза своих привилегий. Анжелика заметила, что Амбруазина плотно сцепила руки. Этот жест выдавал, возможно, желание сдержать какое-то сильное волнение. Однако госпожа де Модрибур по-прежнему спокойно смотрела прямо на собеседницу.

«У нее такие глаза, будто в глубине золото, — подумала Анжелика. — Издали они кажутся очень черными, как гагат. А вблизи видно, что они словно янтарные. Определенно со сверкающим в глубине золотым лучиком».

Обе в молчании разглядывали друг друга. Герцогиня едва заметно вздернула подбородок и улыбалась уголками губ. Было что-то наигранное, нарочитое в ее бесстрашии и непринужденности. Будто она приказала себе высоко держать голову, чтобы не уступить желанию потупиться под посторонними взглядами.

— Лично я нахожу вас очень симпатичной, — заключила Амбруазина, словно отвечая воображаемому обвинителю.

— А почему бы нет? — мгновенно отреагировала Анжелика. — Кто бы это мог описать меня вам в темных тонах? И кто в Париже может знать меня, знать, кто я? Я прибыла сюда прошлой осенью и всю зиму провела в лесной глуши…

— Не сердитесь, — сказала Амбруазина, нежно накрыв своей ладонью ее руку. — Послушайте, милочка, для меня счастье встретить вас и вашего супруга сразу по прибытии в Новый Свет. Я не любительница сплетен, наговоров и клеветы. Обычно я стараюсь составить собственное мнение относительно лиц, против которых меня пытаются настроить, и, возможно оберегая свою независимость или просто из духа противоречия — я ведь упряма, как всякая уроженка Пуату, — скорее заранее окажу им предпочтение.

Должна вам кое в чем признаться. Из Парижа Америка представлялась мне огромной, бескрайней. Она такой и оказалась. И все же я была убеждена, что рано или поздно встречу вас… Какое-то предчувствие… Я прекрасно помню, в тот день, когда при мне кто-то произнес ваше имя — это было незадолго до нашего прибытия, — я сказала себе: «Ты познакомишься с ней!» И вот… Возможно, Господь этого хотел.

Герцогиня говорила, слегка запинаясь, что придавало ее речи особую прелесть. Ее мягкий, глуховатый голос иногда срывался, словно ей не хватало дыхания. Анжелика поймала себя на том, что внимательно слушает, стараясь за внешними проявлениями различить потаенную сущность собеседницы.

Вероятно, притворство герцогини, ее несколько театральная манерность были следствием определенного усилия, которое ей приходилось делать, чтобы завязать отношения с себе подобными.

«Эта женщина не такая, как все, она одинока», — решила Анжелика.

Подобная характеристика совершенно не соответствовала ослепительной молодости и красоте Амбруазины де Модрибур. Помимо этого, было в ней что-то детское, определенное ребячество… «Да нет, — подумала Анжелика, — это из-за ее зубов». Верхние зубы, некрупные, красивые и очень ровные, слегка выдавались вперед, приподнимая прелестно очерченную розовую губку. От этого на ее лице порой на мгновение возникало выражение, какое бывает у маленьких девочек, которые недавно плакали. А когда герцогиня улыбалась, ее черты приобретали какую-то доверчивую и трогательную невинность. Впрочем, взгляд ее был проницательным, зрелым и задумчивым. «Интересно, сколько ей на самом деле может быть лет? Тридцать? Меньше? Больше?»

— Да вы не слушаете меня, — вдруг сказала герцогиня.

И, откинув назад спустившуюся на щеку тяжелую черную прядь, обезоруживающе и заразительно улыбнулась.

— Сударыня, — таинственно прошептала герцогиня, — коли вы родом из Пуату, может, вы слышали, как кричит мандрагора, когда ее выкапывают в рождественскую ночь?

Анжелике показалось, будто этот странный вопрос необъяснимым образом связал их. Она глянула в глаза Амбруазины де Модрибур и увидела, что в них, словно отражение звезд в лесном озере, что-то мерцает.

— Слышала, — вполголоса отвечала она, — только это было в сентябре. В наших краях на поиски черной собаки, чтобы отрыть волшебный корень, отправляются в сентябре.

— А собаку тут же следует принести в жертву подземным божествам… — подхватила Амбруазина.

— И ее надо обрядить в пурпурные одежды, чтобы отвести дьявольские силы, жаждущие завладеть корнем…

Обе расхохотались.

— Как вы прекрасны! — неожиданно воскликнула госпожа де Модрибур. — Все мужчины и правда должны быть без ума от вас.

— Ах, не говорите мне о мужчинах, — с раздражением прервала ее Анжелика. — Я только что ужасно повздорила с мужем…

— Это полезно, — заявила герцогиня. — Я считаю, хорошая ссора время от времени супругам не повредит. Это признак того, что личность каждого из них пребывает в добром здравии.

Ее комментарий свидетельствовал о зрелости ума. Анжелика постепенно начинала понимать, какое влияние оказывала герцогиня на своих людей. Ей остро захотелось довериться этой женщине, еще недавно совершенно чужой, а теперь казавшейся такой близкой. А что, если она даст совет, который поможет Анжелике разобраться в себе. В светящемся нежностью и теплотой взгляде герцогини де Модрибур таилась не имеющая возраста мудрость. Анжелика спохватилась и перевела разговор на другую тему.

— Вы носите в ладанке кусочек мандрагоры? — поинтересовалась она, прикоснувшись пальцем к золотой цепочке на шее герцогини.

Та вздрогнула:

— Нет, что вы! Я бы побоялась. Ведь это проклятое растение. Нет, это мои обереги.

Из выреза кружевной сорочки она извлекла три золотых медальона и, сняв, положила их Анжелике на ладонь.

— Святой архангел Михаил, святая Люсия, святая Екатерина, — перечислила она.

Образки сохранили тепло женской кожи, и Анжелика испытала двойственное чувство.

— Я ношу их с тех пор, как впервые пошла к причастию, — доверительно продолжала герцогиня. — Бывает, ночью мне не уснуть, но стоит к ним прикоснуться, и страхи проходят.

— Чего вы боитесь?

Герцогиня не ответила. Она прикрыла глаза, и по лицу ее пробежала тень страдания. Приложив руку к медальонам, больная со стоном откинулась на подушки.

— Что до мандрагоры, — не унималась Анжелика, — наверное, вы только что хотели испытать меня? Возможно, вы желали узнать, не колдунья ли я, как сплетничают обо мне в Квебеке или даже в Париже? Так знайте же, милочка, я действительно использую корень мандрагоры для приготовления арабского снадобья, называемого «сонная губка». Смешанная с цикутой и соком тутовой ягоды, мандрагора утоляет боль. Однако я никогда не занималась ее поисками и откапыванием. Несколько имеющихся у меня кусочков мне раздобыл английский аптекарь.

Амбруазина де Модрибур выслушала Анжелику, глядя на нее сквозь опущенные длинные ресницы, и вдруг оживилась:

— Так, значит, это правда? Вы якшаетесь с англичанами?..

Анжелика пожала плечами:

— Здесь, на побережье Французского залива, полно англичан. Тут не Канада, а Акадия, то есть мы соседствуем с Новой Англией. Договоры были составлены так затейливо, что владения французского короля и английские фактории сплелись в запутанную сеть.

— А земли, хозяйкой которых являетесь вы, сохраняют независимость между этими двумя сферами?

— Видимо, вы хорошо осведомлены.

Анжелика немного натянуто улыбнулась, сдержав вздох разочарования. Когда она впервые ступила на землю Голдсборо, ей показалось, что это самое забытое богом и людьми место, неведомое никому в мире.

Но человеческие руки и воля королей уже перекраивали эти почти девственные земли. Жоффрей де Пейрак оказался важной фигурой, ведь он мог стать как препятствием, так и союзником. Внезапно Анжелика вздрогнула. Что она здесь делает? Разве не приняла она решения тотчас же бежать за ним? На нее будто что-то нашло, какие-то чары сковали ее, не давали двинуться с места… Она снова бросилась к окну.

Вечерело. На фоне темнеющего неба вырисовывался силуэт какого-то судна, входящего в гавань.

«Опять кто-то… чужой, кто бы он ни был, француз, англичанин или голландец, пират или уж не знаю кто… Тоже станет уговаривать Жоффрея следовать за ним неизвестно куда ради установления порядка и справедливости неведомо где. Но нет, на сей раз он не уедет, не улизнет прямо у меня на глазах, без предупреждения, не оставит меня тут умирать от тоски и одиночества…»

Анжелика схватила накидку из меха нерпы и набросила себе на плечи.

— Прошу меня извинить, сударыня, — обратилась она к герцогине, — я вынуждена вас покинуть. Как бы вы ни протестовали, я пришлю сюда одну из ваших девушек. Она зажжет свечи и, если вам лучше, велит принести ужин. Просите все, что вам может понадобиться.

— Вы уходите? — едва слышно спросила герцогиня. — Ах, умоляю, не оставляйте меня!

— Но вы здесь в полной безопасности, — заверила ее Анжелика, заметив беспокойство в голосе распростертой на кровати женщины.

Бесстрашная с виду, на самом деле герцогиня была слабой и с трудом приходила в себя после ужасов кораблекрушения. Тем более что она, как о чем-то естественном, рассказывала, что у нее бывают видения…

— Я незамедлительно пришлю к вам кого-нибудь, — не уступала Анжелика, стараясь, как ребенка, успокоить больную. — Не волнуйтесь!

Она вдруг насторожилась. На лестнице слышались мужские шаги. Кто-то поднимался. Анжелика открыла дверь, и в проеме появилась фигура Энрико Мальтийца.

— Госпожа графиня, вас просит к себе его сиятельство Рескатор.

Сходя на берег, Энрико вновь принимался называть своего господина Рескатором.

С сильно бьющимся сердцем Анжелика последовала за ним, испытывая одновременно опасение и облегчение. Значит, он все-таки послал за ней.

Она торопливо шла за Мальтийцем. Выйдя из форта, они поднимались к деревне. Когда они достигли последнего, находящегося на отшибе дома, Анжелика услышала, как бьется о скалы прибой, и ей вспомнилось, как с помощью похожих слов ее заманили в ловушку. Как-то вечером, несколько дней назад, незнакомый матрос с бледным лицом и странными глазами сказал ей: «Вас просит к себе господин де Пейрак» — и заманил ее на остров Старого Корабля.

Анжелика инстинктивно прикоснулась к поясу: пистолеты она забыла. Вот глупость! Затем невольно воскликнула, повернувшись к Мальтийцу:

— Тебя действительно прислал господин де Пейрак? Или ты тоже собираешься предать меня?

— Что происходит?

На пороге последнего деревянного дома стоял граф. Его высокий силуэт вырисовывался на фоне огня, полыхавшего в сложенном из валунов деревенском очаге.

Анжелика с облегчением вздохнула:

— Ах, а я уже испугалась, что снова попала в ловушку. В прошлый раз это был белый дьявол, вышедший из моря…

— Белый дьявол?

Пейрак с интересом взглянул на нее.

Он пошел ей навстречу и взял под руку, чтобы помочь взойти на каменное крыльцо.

Граф жестом отослал Мальтийца и закрыл дверь. Ее тяжелые створки сразу заглушили грохот волн.

Теперь в комнатке слышалось только потрескивание огня. Анжелика подошла к очагу и протянула руки к языкам пламени. От волнения ее била дрожь. Граф внимательно наблюдал за ней.

— Как вы взбудоражены! — с нежностью заметил он.

Она обратила на него свой прекрасный взор. От тревог и страданий ее глаза стали темными, как бурное море.

— Еще бы! После всего, что я пережила за эти ужасные дни… Я опасалась, как бы вы не забыли, что мы сказали друг другу нынче утром.

— Как я могу это забыть, особенно когда вы смотрите на меня своими прекрасными глазами!

Его родной голос с такими нежными нотками проник прямо в ее душу. Не смея поверить в свое полное прощение, Анжелика не спускала с мужа страстного взора.

Он улыбнулся.

— Ну что же, друг мой, давайте объяснимся, — любезно произнес Жоффрей. — Давно пора, мы и так потеряли слишком много времени. Присаживайтесь.

Он указал ей на один из двух табуретов, которые вместе с грубо сколоченным столом, откидной койкой и рыболовными снастями составляли всю меблировку хижины.

Граф де Пейрак расположился по другую сторону стола и внимательно рассматривал Анжелику. В его мрачных глазах сверкала страсть. Он вглядывался в ее обрамленное роскошными волосами цвета тусклого золота лицо, на котором оставили свои следы пережитые волнения и нанесенный его же рукой удар. Собственная жестокость потрясла Жоффрея.

— О возлюбленная моя! — глухо пробормотал он. — Да, вы правы: нельзя позволить нашим недругам одолеть нас. Никакое оскорбление не стоит того, чтобы разрушить то, что нас связывает.

— Я вас не оскорбляла, — пролепетала она, — ну разве что совсем чуть-чуть…

— Мне нравится ваша оговорка, — расхохотался Пейрак. — Дорогая, вы восхитительны. Ваша непосредственность всегда радовала и завораживала меня. Присаживайтесь же.

Анжелика не понимала, не насмехается ли он над ней, однако его теплый тон ослабил терзавшее ее напряжение.

Уступая ему, она присела. Под ласковым взглядом Жоффрея улетучились все ее страхи, исчезло страшное опасение, что она навсегда потеряла его и снова осталась одна во всем белом свете.

— Наверное, мы слишком долго были одиноки, — вымолвил он, словно отвечая своим потаенным ощущениям. — Быть может, в те времена, когда королевская кара, постигшая меня, разлучила нас, мы недостаточно оценили силу своей любви, а воссоединившись вновь, не до конца осознали глубину своих ран? За долгие годы вы привыкли защищаться в одиночку, никому не доверять, опасаться превратностей судьбы, которая уже однажды столь сурово наказала вас.

— О да, — почти прорыдала Анжелика. — Мне было восемнадцать лет. Вы стали моим небом, моей жизнью, а потом, когда мне не было и двадцати, я навсегда потеряла вас. Как только я осталась жива?..

— Да, бедная девочка! Я недооценил всей силы чувств, которые вы во мне вызвали, а главное — значение любви, которую вы испытывали ко мне. Мне хотелось верить, что с моим исчезновением вы меня позабудете.

— Это бы вас устроило, чтобы вернуться к вашей первой возлюбленной, Науке… Мне ли вас не знать… Вы готовы были умереть, лишь бы узнать, вертится ли Земля, а в разлуке со мной вы смогли выжить и вкусить всех радостей своей полной приключений жизни…

— Да, вы правы… И все же послушайте, что я осознал в эти последние дни, за время потрясшей нас обоих бури. Безусловно, некогда вы обворожили меня, я был от вас без ума, однако, как вы заметили, сумел выжить. Но теперь уже не сумел бы. Вот что вы со мной сделали, сударыня, и поверьте, такое признание далось мне нелегко.

Жоффрей улыбнулся. Но на его выразительном, отмеченном печатью полной невзгод жизни, лице с белеющими на темном загаре страшными шрамами Анжелика различала мощный свет подлинного чувства, которое он испытывал к ней. Его горящий взор, в котором промелькнуло что-то вроде удивления, был прикован к ней.

— Странное дело любовь, — продолжал он, словно говоря с самим собой, — какое-то диковинное растение. В молодости кажется, будто срываешь его в пору цветения и что в дальнейшем ему суждено лишь увядание. Тогда как это всего-навсего первинки плода более сочного, который даруется лишь постоянством, пылкостью, взаимным узнаванием. Сколько раз в эти последние дни я вспоминал, как вы приехали в Тулузу, такая прекрасная, гордая, незнакомая, одновременно ребячливая и мудрая. Тогда, наверное, я не желал признать, что ваша яркая необычность завораживает меня куда больше вашей красоты. Как знать, что нас прельщает при первом обмене взглядами, которому предстоит связать двоих? Зачастую, сами того не ведая, мы таим скрытые сокровища, сдерживаемые силы, которые лишь будущее проявит… то, что сильные мира сего не оставили мне времени обнаружить в вас… Даже тогда я был настороже. Я думал: она изменится, станет как все, утратит свою очаровательную непримиримость, эту жажду жизни, этот проницательный ум… но нет… Я вновь обрел вас: прежнюю и в то же время другую… Не смотрите на меня так, любовь моя. Не знаю, в чем источник вашей обольстительности, но она потрясает меня до глубины души.

А всему виной ваши глаза, этот новый, незнакомый взгляд, которым вы посмотрели на меня в Ла-Рошели, когда в грозовую ночь внезапно появились, чтобы просить меня спасти ваших друзей-гугенотов. Вот откуда все беды: этот взгляд превратил меня в человека, которого я больше не узнаю. Боюсь, я чересчур привязан к вам. Вы делаете меня слабым. Непохожим на себя… Да, именно отсюда мои беды. От ваших глаз с этим новым взглядом, в тайну которого мне пока не удалось проникнуть. Знаете ли вы, любовь моя, что случилось, когда вы пришли за мной той ночью, в Ла-Рошели?.. Так вот, я в вас влюбился. Влюбился как безумный. Я потерял голову. Тем более что, зная, кто вы, я не захотел понять, что именно произошло. Я был в смятении, порой становившемся мучительным.

Поистине странное чувство! Когда я видел вас среди ваших друзей-гугенотов на «Голдсборо» с рыженькой дочуркой на руках, я забывал, что вы та самая супруга, некогда данная мне перед алтарем. Вы стали почти незнакомкой, встреченной благодаря превратностям жизни, которая завораживала, обольщала меня донельзя. Которая терзала меня своей красотой, печалью, очарованием изредка мелькавшей на ваших губах улыбки. Таинственной женщиной, которая ускользала от меня и которую мне следовало завоевать любой ценой.

Оказавшись в двусмысленном положении мужа, безумно влюбившегося в собственную жену, я попытался уцепиться за то, что мне было известно о вашем прошлом. Я хотел вернуть вас, властно приблизить к себе. Порой я допускал неловкость, подчеркивая звание супруга, чтобы привязать вас к себе; я хотел, чтобы вы зависели от моей воли, чтобы вы были подле, моя возлюбленная, моя страсть, вы, моя жена, которая вторично, однако новыми и неожиданными средствами, закабаляла меня своими чарами. Тогда я стал опасаться горького признания, что вы охладели ко мне, боялся различить в вашем сердце равнодушие и забвение по отношению к слишком давно находящемуся в изгнании супругу. Я пытался познать все то непривычное, что находил в вас, — ах, как же вы были неуловимы и неприступны, моя дражайшая матушка аббатиса, — возможно, поэтому мне не удалось одержать настоящую победу. Я стал догадываться, что чересчур легкомысленно относился к жизни в том, что касается женщин, и в частности вас, моей супруги. И каким драгоценным сокровищем я пренебрег!

Анжелика слушала графа затаив дыхание; она жадно ловила каждое его слово, и к ней возвращалась жизнь. Подле него она трепетала, как птенец в руках птицелова, пользующегося своей властью, чтобы чарами или любовью удержать при себе вырывающееся изо всех сил хрупкое создание. Нет, ей не хотелось вырваться. Его глухой ласковый голос, горящий взор, само его присутствие стоили того, чтобы пожертвовать всеми свободами. Что такое одинокий полет в опасном и пустом мироздании по сравнению с пылкой уверенностью, что рядом с ним она обрела свою тихую гавань. Она это всегда чувствовала, оставалось лишь осознать. И его похожий на исповедь монолог, плод проницательных и искренних размышлений, на который он наконец решился, доказывал, как он ее любит, насколько властно она царит в его сердце. Он никогда не прекращал думать об Анжелике, силился понять ее, чтобы вновь, и уже навсегда, обрести ее.

— Ваша сумасбродная независимость причиняла мне массу страданий, потому что, никогда не зная, что вам взбредет в голову, я постоянно опасался опять потерять вас. К тому же она представлялась мне признаком того, что вы принадлежите только самой себе. Опыт подсказывал мне: не так легко излечиться от глубоких ран, наподобие тех, что получили вы вдали от меня; я должен запастись терпением. Однако тягостные опасения не покидали меня… они выплеснулись наружу, когда… Анжелика, любовь моя, скажите, почему вы уехали тогда из Хоуснока в английскую деревню, не поставив меня в известность?

— Но ведь это было ваше распоряжение!

Он нахмурился:

— Как это?

Анжелика провела ладонью по лбу:

— Точно уже не помню, как было дело, но уверена, что именно по вашему распоряжению отправилась в путь, чтобы доставить Роз-Анн к ее бабушке и дедушке. Я даже была весьма раздосадована, что совершаю это путешествие не в вашем обществе.

Жоффрей задумался. Она увидела, как он сжал кулаки и пробормотал сквозь зубы:

— Выходит, и это тоже подстроили они.

— Что вы хотите сказать?..

— Ничего… То есть нет… я начинаю кое-что понимать. Нынче утром, сказав: «Наши недруги хотят разлучить нас. Неужели мы позволим им нас одолеть?», вы открыли мне глаза. Ваша новая прозорливость необычайно притягательна для меня. Я восхищен тем, как умело, со свойственной вам одной изобретательностью, вы приходите мне на помощь в преодолении козней врагов и обрушивающихся на нас трудностей, — вспомним хотя бы кусочек сахара, которым вы угостили канадского мальчика перед Катарунком, что спасло нас от бойни. А ваш дар предвидения… Мне пришлось по душе это новое ощущение: бок о бок со мной женщина, целиком разделяющая мою жизнь. И вдруг ваше отсутствие, ваше исчезновение, подозрение в неверности!.. Как можно было это вынести! Я бы скорей выбрал эшафот! Возлюбленная моя, простите мне охватившую меня ярость.

Однако вообразите, душа моя, в какую пучину страсти низвергла меня любовь к вам, что я утратил чувство справедливости, которое стараюсь сохранять в своих многотрудных делах. Из-за вас я впал в гнев, несправедливость по отношению к вам же, единственная моя любовь, жена моя… Мне хотелось чем-то задеть вас, заставить страдать… Разумеется, непросто постичь истину, с которой прежде не так-то легко согласился бы граф де Пейрак: горечь любви. Однако власть ваших чар заставила меня поверить в нее. Смотрите сами: то, чего не пробудила во мне прежняя Анжелика — сколь бы прелестной и неосознанно обольстительной она ни была, — удалось воскресить к жизни женщине, встреченной мною в Ла-Рошели. Женщине, пришедшей ко мне, чтобы просить помощи находящимся в опасности. Почти незнакомой Анжелике, с ее новой душой, жизненным опытом, ее контрастами — всей той смесью нежности и жестокости, от чего невозможно защититься.

Он умолк и на мгновение задумался. Быть может, ему вновь представилась разыгравшаяся в штормовую ночь сцена, когда его пиратское судно «Голдсборо» плясало на якоре в укромной бухте на подступах к Ла-Рошели.

— Помните? Той ночью все было странным, неожиданным, таинственным. Рок бросил нас навстречу друг другу, а мы даже не подозревали об этом.

Я сидел в каюте и думал о вас. Я строил планы, я размышлял: «Я у стен Ла-Рошели, но как мне найти Анжелику?» У меня не было никаких ваших следов, кроме нескольких слов, брошенных Роша в испанском порту: «Та француженка… помните, купленная вами в Кандии… которая сбежала… Так вот, я видел ее в Ла-Рошели!» И тут входит мой ординарец Язон и свойственным ему равнодушным тоном (бедняга Язон) говорит: «Здесь французская женщина, которую вы купили в Кандии. Она вас спрашивает»! Я решил, что совсем обезумел. Обезумел от радости, от восторга… и от страха.

Как же глуп человек! Счастье пугает его больше, чем боль и предстоящее сражение. Опасается ли он, что радость — это ловушка более смертоносная, чем бедствия?.. Не знаю! Во всяком случае, я не стал исключением. Чтобы достичь этого желанного мига, я припомнил все свои подозрения, все горести, все опасения, тревоги, разочарования, сомнения…

Анжелика улыбнулась.

— По правде сказать, когда мы встретились, я была совсем не обольстительна, — признала она. — Вы сохранили обо мне иные воспоминания. В каком виде я была в ту ночь! Вымокшая до нитки, вся в грязи, растрепанная — я упала, когда бежала через ланды.

— Вы были… Ах, что тут скажешь? — пробормотал граф. — Сердце мое разбилось… Вы появились передо мной, словно воплощение того, как могут изменить человека превратности судьбы, того, что человеческая жестокость — и моя тоже, пусть даже бессознательная, — сделала с вами… Я точно окаменел, понимая, что слова бессильны восстановить ту связь, что соединяла нас до катастрофы. В Кандии сделать это было бы проще… Но в Ла-Рошели я почувствовал, что вы больше не принадлежите нашему общему прошлому, вы изменились. И одновременно случилось то, о чем я вам только что говорил. Я безумно влюбился в эту женщину, такую незнакомую, такую поразительную, такую непохожую и все еще похожую на вас, которая, не обращая внимания на свой жалкий вид, на кровь и ледяную воду, стекавшие по ее одежде, доказывала мне, что необходимо спасти ее друзей. Гром среди ясного неба; все смешалось: восхищение, любовь, необъяснимое очарование, жалость, нежность, желание защитить, страх потерять, упустить мое сокровище, неуверенность в происходящем…

— Должна ли я верить вам? Не вы ли цинично заявили мне: «Как могло случиться, что пленница, обошедшаяся мне в целое состояние, стала женщиной, за которую сегодня я не дал бы и ста пиастров!..»

— Я пытался под иронией скрыть непривычное волнение. Да, как же глуп человек! Сказать правду? В тот вечер вы испепелили меня. Но я в некоторой степени утратил привычку чувствовать, способность выразить свои ощущения. Мне было необходимо навести во всем этом порядок, а время — вы согласитесь, учитывая то, чего вы с таким пылом требовали от меня, — не позволяло. Поразмыслив, я пришел к выводу, что вы — я вам уже говорил, — безусловно, остались для меня мучительным воспоминанием. Однако постепенно оно становилось все более смутным, потому что я уже не мог вообразить подле себя, в своей полной приключений жизни, которая носила меня по волнам всех океанов, некогда бывшую моей супругой юную графиню. К тому же я попытался изгнать вас из своей памяти, когда узнал, что вы вышли за маркиза дю Плесси-Бельера и, как мне почему-то представлялось, отказались от моих сыновей и беспечно странствовали по Средиземному морю. Хотя я искал вас, не в силах разорвать некогда связывавшую нас нить, ваш образ в моей памяти постепенно утрачивал свою четкость. И вот я нашел вас: другую женщину. Но это были вы. И вы поразили мое сердце, вырвали его из тяжелого забытья. И оно ожило, вместе с новой любовью опять обрело отраду в страданиях и надеждах. Мне нелегко далось снова завоевать вас в полном опасностей путешествии на борту «Голдсборо». Наконец в Вапассу я получил возможность ревниво держать вас при себе, но порой, даже нынешней зимой, опасения, что испытание окажется выше ваших сил, что по неведению я могу причинить вам боль, заставляли меня сомневаться на ваш счет. Меня пугало ваше молчаливое согласие, я не знал, как избавить вас от привычки молча претерпевать трудности и страдания, осознавая, что здесь, возможно, кроется опасность для нашего взаимопонимания. Что, покуда вы будете столь ревностно отказываться прибегать к моей помощи, вы не будете мне принадлежать и часть вашего существа будет по-прежнему связана с той жизнью, которую вы прожили без меня и власть которой ощущаете на себе по сию пору. Порой от этих размышлений меня бросало в дрожь… но я понимал, что следует запастись терпением и временем… Вот как обстояли дела, когда несколько недель назад мы прибыли в Хоуснок, на Кеннебеке… и вы неожиданно исчезли…

Граф умолк, его лицо исказила гримаса страдания. Но он тут же взглянул на Анжелику с саркастической улыбкой, которая, впрочем, не могла затмить сверкающего в его темных глазах огня страсти.

— Разумеется, неприятная ситуация — при всех внезапно сделаться рогоносцем, — заметил он, — однако не этот титул причинил мне самые жестокие страдания… Хотя очень важно было не дать нашим людям впасть в растерянность от подобного события… Однако тут вы пришли мне на помощь… Да, в тот час надвигающейся грозы вы не разочаровали меня… Вы повели себя… единственным возможным образом… и, несмотря на мой гнев, вызвали у меня восхищение, любовь… Ах, что за страшное чувство! Ведь я как мужчина страдал от ревности. Только ли от ревности? Скорей от любви, которая еще не достигла своей вершины, а влюбленный уже видит, как предмет его страсти ускользает прежде, чем он добрался до невыразимой точки встречи с любовью: уверенности. Взаимной уверенности. Мы трепещем, а боль настороже, она готова возникнуть вместе с сомнением, страхом, что все закончится прежде… прежде, чем мы обретем друг друга в этой неизъяснимой встрече, которая дарует нам радость, силу, незыблемость.

Сидя по другую сторону массивного деревянного стола, Анжелика не сводила с мужа горящих глаз. Она позабыла обо всем на свете. Сейчас на земле не существовало никого, кроме него. Его слова рождали в ее воспоминаниях картины их жизни. Общей, даже когда они были разлучены.

Жоффрей превратно истолковал ее молчание.

— Вы все еще на меня сердитесь! — произнес он. — За то, что произошло в эти последние дни… Я вас ударил!.. Скажите, что сильнее всего оскорбило вас в моем непростительном поведении? Ну пожалуйтесь, моя дорогая, ведь я так плохо вас знаю…

— Пожаловаться, — прошептала она. — На вас? На вас, которому я обязана всем?.. Нет, что вы… Скажем, есть вещи, мне не вполне понятные, потому что и я тоже знаю вас недостаточно хорошо…

— Например?

Анжелика медлила с ответом. Солнце нежной и глубокой любви вдруг растопило все ее сетования.

— Так это вы назначили Колена губернатором…

— А вы бы желали, чтобы я повесил его?

— Нет, но…

Жоффрей снисходительно улыбнулся:

— Да, понимаю!.. Подобное согласие двух мужчин, в то время как им следовало бы стать врагами из-за прекрасной Елены Троянской, довольно отвратительно… Вам это причиняет страдания?

— Немного… Но ведь это свойственно женщинам?

— Согласен… а вы восхитительны, — отвечал он. — Что же еще?

— Вы заставили меня об руку с ним войти в пиршественную залу…

— Признаю, это было неприятно. Простите, душа моя. Бывают моменты, когда, упорно сражаясь за что-нибудь, делаешь какие-то неловкие ходы… Возможно, я слишком хотел поскорее стереть из своей памяти… позабыть…

— А вы флиртовали с этой Иньес!

— С какой Иньес? — удивился граф.

— С испанкой, любовницей Ваннерейка… во время пира…

— А… теперь вспомнил. Долг хозяина! Разве не следовало мне утешить это очаровательное юное создание, ведь наш славный друг из Дюнкерка оказывал вам столько внимания. Тот, кто отравлен ядом ревности, питает жалость к тому, кто испытывает те же страдания…

Анжелика понурилась. Вместе с воспоминанием вернулась боль.

— Есть кое-что посерьезней, — прошептала она.

— Что же это?

— Западня на острове Старого Корабля! Завлечь туда Колена и меня — это так на вас не похоже!

Граф де Пейрак помрачнел:

— Верно… Не похоже…

Он вынул из кармана камзола мятый клочок бумаги и протянул Анжелике. Она с трудом разобрала крупные каракули.

«Ваша супруга на острове Старого Корабля с Золотой Бородой. Причальте с севера, чтобы они не заметили вашего появления. Так вы сможете застать их в объятиях друг друга».

Анжелика вздрогнула. Ею снова овладел безотчетный леденящий страх, терзавший ее в последние дни.

— Но кто… кто мог это написать?.. — пробормотала она. — От кого вы получили эту записку?

— Мне ее передал какой-то матрос из экипажа Ваннерейка. Он всего лишь посредник. С его помощью я попытался отыскать того, кто дал ему поручение доставить записку мне, но тщетно. Это их способ действия. Они пользуются сутолокой, вызванной высадкой экипажа и разгрузкой судна, чтобы затеряться среди нас и сделать свое дело, а потом исчезают, словно привидения.

— Они? Кто — они?

Пейрак был встревожен.

— В Заливе появились чужие, — наконец произнес он, — они рыщут повсюду и, теперь я в этом уверен, проявляют к нам особенный интерес.

— Кто это? Французы? Англичане?

— Не знаю. Скорее французы, но неизвестно, под каким флагом они ходят; ясно одно: их цель — посеять смуту среди нас.

— Тот человек с бледным лицом, что пришел сообщить мне, будто вы ожидаете меня на острове, — один из них?

— Без сомнения. Как и тот, кто по дороге из Хоуснока передал мне ложное сообщение о том, что вы спасены и плывете к Голдсборо на «Ларошельце»…

И Жоффрей рассказал Анжелике, как, вознаградив незнакомца за добрую весть, он, успокоенный относительно ее участи, решил последовать за Сен-Кастином до Пентагоета по дороге на Голдсборо.

— Я дал ему несколько жемчужин.

— Но кто же они такие?.. Кто их послал?

— Пока невозможно установить. Очевидно то, что они хорошо осведомлены о наших делах и не останавливаются ни перед чем, потому что среди моряков передача ложных известий почитается постыднейшим из преступлений. Даже между врагами существует солидарность мореходов, предать которую могут только законченные мерзавцы или просто бандиты. Предвижу, что те, о ком мы говорим, худшие из них.

— Выходит, — прошептала она, — права я была, когда опасалась какого-то направленного против нас… дьявольского плана…

— Итак, я увидел вас с Золотой Бородой на острове. И тут всплыло обстоятельство, неизвестное нашим недругам, нечто, чего они не могли знать. То есть что Золотая Борода — это Колен. Что совершенно меняло дело. Колен Патюрель, король рабов Мекнеса, к тому же почти мой друг, по крайней мере человек, к которому я, зная его добрую репутацию в Средиземноморье, испытывал глубокое уважение. Да, для меня это многое меняло. Колен!.. Человек, которого не зазорно одарить… скажем так, вашей дружбой… Но мне было необходимо убедиться, что это именно Золотая Борода. Я послал Йана за подкреплением, приказав не возвращаться через фарватер, прежде чем спадет вода.

— А вы остались.

— Я остался.

— Вы хотели знать, кто я? — спросила Анжелика, глядя мужу прямо в глаза.

— И узнал.

— Вы не боялись горьких открытий?

— Я сделал чудесные открытия, и они укрепили мое сердце!

— Вечно вы со своими немыслимыми затеями!

— Дело не только в этом. Решение остаться на острове и затаиться там до прибытия подкрепления было вызвано не только желанием получше узнать мою прекрасную незнакомку-жену. Еще бы: такая возможность; муж может многое узнать про хорошенькую женщину, беседующую с мужчиной, в прошлом не безразличным ей, да к тому же ей известно, что он по-прежнему ее любит. Однако одного лишь любопытства было бы недостаточно, чтобы отважиться на столь тягостное испытание, если бы я не был принужден к этому самой ситуацией. Согласитесь, душа моя, что она была деликатной, если не сказать затруднительной. Появись я перед вами в одиночку, неужели вы думаете, Колен легко поверил бы в мои мирные намерения супруга? Сам же он, будучи пиратом, достойным быть повешенным без лишних разговоров, не сдался бы без боя властителю Голдсборо. Вы обвиняете меня в том, что я не раздумывая ввязываюсь в самые немыслимые авантюры? Однако идея встретиться с ним один на один на том песчаном берегу, имея в свидетелях лишь вас и тюленей, а в качестве неминуемого завершения поединка — его или мою смерть, не показалась мне трезвой и выгодной для кого бы то ни было. Ваш Колен не из тех, кем легко манипулировать. Можете справиться у Мулая Исмаила, который всегда отзывался о нем с почтением и почти страхом, и все же Колен был всего лишь безоружным рабом перед этим неуступчивым и жестоким владыкой.

— Однако вам удалось склонить этого неуступчивого султана перейти к вам на службу, вы сумели подчинить его своей колдовской власти.

— Потому что его привели ко мне в цепях четверо вооруженных солдат. На острове Старого Корабля все было иначе. В сложившихся обстоятельствах я предпочел стать невидимым свидетелем вашей встречи. К тому же случайной и непредвиденной, как я позднее узнал. Соединив нас троих на этом острове, наши недруги вновь рассчитывали на выигрыш. Все шло к тому, чтобы мы сами стали причиной собственной погибели. Единственный способ парировать такие дьявольские козни — вести себя совершенно не так, как ожидает противник. Слава богу, у нас троих хватило душевных сил выстоять.

— Дьявольские козни! — повторила Анжелика.

— Не пугайтесь. Я сумею нарушить их планы и, кто бы ни были наши враги, устранить их. Пока мы не подозревали об их присутствии, мы попадались в их ловушки. В Хоусноке и в Брансуик-Фолз вы, кажется, стали первой жертвой, когда чуть было не расстались со свободой, а возможно, и с жизнью. Возможно, нападение абенаков на английскую деревню имело тайной целью ваше пленение?.. Не знаю. Но когда вечером, непосредственно перед морским сражением с Золотой Бородой, я получил эту записку, мне в душу закрались подозрения. Я понимал, что рано или поздно они захотят встречи. Поначалу я решил, что это Золотая Борода, однако получил доказательства обратного. Через фарватер, прихватив с собой всего одного человека, я в лодке отправился на остров; но теперь я был настороже: я опасался не только неизвестного, но и самого себя. Ведь записка могла содержать ложный донос, чтобы завлечь в западню и меня. Или же разоблачение было правдой, и некто рассчитывал на то, что я приду в бешенство и совершу непоправимый поступок, в частности наброшусь на вас. Мне стало совершенно очевидным это намерение навредить вам, и именно вам. «Будь осмотрителен! — думал я. — Остерегайся! Помни: что бы ни случилось, ей ничто не должно навредить. Особенно ты сам». Мой гнев обратился против тех несчастных, которые в своих коварных планах пытались превратить меня в орудие зла, направленное против вас. «Ты не окажешь им такой любезности», — твердил я себе. На сей раз я, по крайней мере, обязан был любой ценой защитить вас от их нападений. Не я ли в Тулузе дрался на дуэли с племянником архиепископа и завоевал вас?

— Но это совсем другое дело! — с жаром воскликнула Анжелика. — Прежнее не вернется. За кого вы меня принимаете? Теперь я люблю вас!..

И, пораженная собственным признанием, она повторила:

— Да, я люблю вас… Слишком сильно, действительно сильнее, чем вы заслуживаете. Неужели вы настолько отдалились от всех, что даже не можете осознать, что я люблю вас? Разве не бились мы с вами вместе против ирокезов, против французов и их дикарей, против зимней стужи, болезней, смерти? Неужели я утратила ваше расположение?.. Умоляю вас, если вы не хотите заставить меня страдать, берегите себя, берегите себя ради меня, возлюбленный мой. Перестаньте играть своей жизнью, потому что я умру, если еще раз потеряю вас, я умру!

Жоффрей поднялся с места и, раскрыв объятия, подошел к Анжелике. Она прильнула к нему, уткнувшись лбом в его плечо, и вновь обрела своего прекрасного заступника, в котором была сосредоточена вся ее жизнь, и вся растворилась, чтобы с острым блаженством ощутить его близость, тепло, его знакомый запах.

— Я тоже провинилась, — прошептала она. — Я усомнилась в вашей любви и искренности вашего чувства. Мне следовало незамедлительно признаться вам: «Да, я повстречала Колена…» Но я испугалась. Не знаю, чего именно. Вынужденная остерегаться подвохов, подлости, низости, которые движут поступками людей, я больше привыкла к молчанию, нежели к правде. Простите меня. Между нами такого не должно быть.

Обхватив ладонями, граф запрокинул прекрасную голову Анжелики, чтобы вглядеться в ее глаза и нежно поцеловать в губы.

— После стольких лет, стольких горестей, исковеркавших наши души и ранивших наши сердца, эта встреча неминуемо должна была оказаться болезненной. Перед началом новой упоительной любви мы по-прежнему опасаемся быть обманутыми. Еще не исцелившись от старых ран, мы вопрошали: докажет ли нам жизнь потрясшими нас порывами, упреками и сожалениями, что мы поистине предназначены друг другу судьбой? Тогда, в Тулузе, было торжество, ослепление. Но то было не древом, а всего лишь корнями любви, которой предстояло узнать свое истинное грядущее значение. Ну что же, теперь оно нам известно. Вдали друг от друга мы оба истекали кровью, не переставая в глубине наших сердец помнить, что мы связаны навеки. Теперь нам предстоит признать это и сказать друг другу. Возлюбленная моя незнакомка, которую я пока так и не смог полностью приручить, простите, простите меня…

С невыразимой нежностью Жоффрей целовал синяк на виске Анжелики.

— Моя новая любовь, моя вечная возлюбленная, моя молчальница…

Анжелика запустила пальцы в его спутанные волосы и нежно прикоснулась к посеребренным вискам.

— Вы всегда умели говорить о любви. Искатель морских приключений и завоеватель Нового Света не убили в вас трубадура из Лангедока.

— Он далеко. Я больше не граф Тулузский.

— При чем тут граф Тулузский? Тот, кого я люблю, пират, пожалевший меня в Ла-Рошели и напоивший чашечкой турецкого кофе, когда я умирала от холода. Тот, кто приказал стрелять в королевских драгун, чтобы защитить моих преследуемых друзей-гугенотов. Тот, кто, невзирая на их неблагодарность, внял моим мольбам и помиловал ларошельцев. Тот, подле кого я спала в лесной чаще и чувствовала себя в такой безопасности, какая бывает только в детстве. Тот, кто сказал моей дочурке: «Сударыня, я ваш отец…» Вы столь дороги мне… Мне бы совсем не хотелось, чтобы вы остались безразличны к тому… к тому, что случилось. Мне необходимо каждое мгновение ощущать, что я поистине… принадлежу вам!

Чувственная связь, всегда столь сильная между ними, делала этот миг их безоблачного блаженства еще более головокружительным, их губы сливались в долгом страстном поцелуе, прерываемом лишь шепотом признаний.

— Чаровница! Волшебница! Разве можно от вас отречься? Но однажды я смогу навсегда завоевать вас…

Жоффрей де Пейрак огляделся:

— А теперь, сокровище моей души, что же нам делать? Здешнее население вытесняет нас. Мы приютили столько пиратов и потерпевших кораблекрушение, что теперь у нас нет даже собственного угла. Вы ведь уступили наши покои герцогине де Модрибур?

— Да, вот незадача! Но я действительно не знала, где устроить ее поудобнее, да и вы как раз покинули меня.

— Остается «Голдсборо», — решил граф. — В последние дни я ночевал там, чтобы немного отдохнуть и избежать искушения явиться в форт и чересчур легко простить вас.

— Вот уж эта ложная мужская гордость! Если бы вы вернулись, я бы с ума сошла от счастья. А ведь я столько плакала… Я была сама не своя. Вы чуть не погубили меня!

Он с силой сжал ее в своих объятиях. Анжелика взяла накидку.

— Я рада снова увидеть прекрасное верное судно «Голдсборо» и вашу полную драгоценных диковин каюту, где меня принимал Рескатор в маске и будоражил меня до такой степени… а я не понимала почему.

— И куда явилась эта чертовка Онорина, чтобы в доказательство своих прав на вас украсть мои бриллианты.

— Сколько же у нас общих воспоминаний!

Желанию Анжелики не суждено было сбыться. Когда они уже подходили к форту, от ворот отделилась женщина, видимо поджидавшая их, и бросилась к ним.

Это была Кроткая Мари, юная девушка из группы, прибывшей с герцогиней де Модрибур.

— Ах, сударыня, наконец-то! — в отчаянии воскликнула она. — Мы повсюду вас ищем… Моя госпожа умирает.

— Что вы такое говорите? Ведь совсем недавно я оставила герцогиню де Модрибур в добром здравии!

— Все произошло так внезапно. Она потеряла сознание, потом началась ужасная горячка. Сейчас она в бреду, очень беспокойна, и мы напуганы. Умоляю, сударыня, идемте со мной!

Анжелика повернулась к мужу. Ее охватила паника, результат изнуряющей усталости и нечеловеческого напряжения последних дней. Любое событие приобретало в ее глазах огромные размеры, ей казалось, будто весь мир сплотился, чтобы разлучить ее с возлюбленным. Теперь, когда они наконец объяснились после той чудовищной размолвки, она больше не желала, пусть даже ненадолго, расставаться с ним, пока они не отдохнут после пережитых страданий и не успокоятся в объятиях друг друга. В складках плаща она нащупала его теплую живую руку и уцепилась за нее.

— Да что же это? Не могу больше. Мне так хотелось наконец побыть наедине с вами, — совсем тихо добавила она, повернувшись к графу.

Он спокойно ответил:

— Пойдемте узнаем о самочувствии герцогини. Подозреваю, что все не так опасно. Если потребуется, дадите ей успокоительное питье, и мы сможем спокойно уйти.

— Эта герцогиня де Модрибур и ее люди меня утомляют, — заметила Анжелика, когда они покинули форт и спускались к берегу. — Она как будто всех их лишает рассудка. Знаете, я никогда не испытывала большего удивления, нежели впервые увидев ее. И почему я представляла ее себе полной престарелой дамой? Наверное, из-за ее титула герцогини, а вдобавок еще и попечительницы…

— А также из-за того, что знали, что она вдова герцога де Модрибура, несколько лет назад скончавшегося в преклонном возрасте. Если я не ошибаюсь, сегодня ему было бы далеко за восемьдесят… что, однако, не помешало ему быть супругом этой чрезвычайно красивой женщины, на каких-то четыре десятка лет моложе его…

— Ах вот оно что, теперь я понимаю! — воскликнула Анжелика. — Брак между феодальными владениями. То, через что в угоду своим семьям должны пройти многие совсем юные девушки, почти дети.

Вздрогнув, она прижалась щекой к плечу мужа.

— Помню, когда меня отправили в Тулузу, я тоже думала, что выхожу замуж за старика… чудище вроде Жиля де Рэ…

— Герцог де Модрибур недалеко от него ушел. Это был похотливый и бесстыжий развратник. Говорили, будто он отдавал на воспитание в монастырь хорошеньких девочек-сирот, чтобы, когда они подрастут, делать их своими любовницами или, если они были знатного происхождения, женами. Вероятно, они быстро наскучивали ему, ибо после смерти трех или четырех его жен поползли слухи, будто он отравил их. Молодой король на некоторое время даже удалил его от двора. Тем не менее Модрибур присутствовал на его бракосочетании в Сен-Жан-де‑Люз. Но я отказался встретиться с ним… именно по причине вашей молодости и красоты. А еще до того он наведывался ко мне в Тулузу, чтобы получить тайные заклинания для вызывания дьявола.

— Боже, какая ужасная история! К моменту королевской свадьбы он уже был женат на нынешней герцогине? Хотя нет, не может быть, тогда она была еще ребенком, бедняжка.

— Она вовсе не так молода, — насмешливо заметил граф. — Не думаю, что она совсем дитя. Герцогиня — человек огромного ума и исключительной образованности.

— Однако… можно подумать, вы с ней знакомы?! — воскликнула Анжелика.

— Только понаслышке. Она защитила в Сорбонне диссертацию по открытому господином Декартом методу исчисления бесконечно малых. Так как я старался быть в курсе развития науки в Европе, то услышал о ней. Мне даже довелось прочесть ее небольшой труд, в котором она ставит под сомнение не только выводы Декарта, но также законы гравитации Луны… Когда дуэнья Королевских дочерей упомянула имя их попечительницы, я не был уверен, что речь идет именно об этой женщине. Мне это представилось чересчур неправдоподобным. И тем не менее в Голдсборо действительно пожаловала одна из первых докторов honoris causa нашего времени.

— Не могу поверить… — пробормотала Анжелика. — Столько событий всего за несколько дней!

И снова наступило утро, белесое, обложенное непроглядными туманами. И все же достаточно светлое и сияющее, чтобы с восходом солнца улетучились все ночные козни.

Облокотясь о бортовое ограждение, Анжелика и Жоффрей поджидали на «Голдсборо» прибытия шлюпки, которая должна была доставить их на берег.

Они не спешили. Им было хорошо вдвоем, туман окутывал их одиночеством и тайной, скрывая от посторонних глаз.

С невидимой земли до них доносились звуки бурлящей жизни колонии. Им предстояло вскоре ступить на твердую почву и снова взвалить на свои плечи груз возложенных ими на себя обязанностей. Но нынче утром их усталости как не бывало. Они ощущали себя счастливыми и полными сил, готовыми к этой напряженной жизни, отголоски которой достигали их ушей сквозь ватную и мутную завесу тумана. Перекликались возвращающиеся на берег рыбаки, слышался перестук плотничьих молотков по доскам, сваям, плотам. Переговаривались занятые своим делом женщины.

Голоса морских птиц и далекое воркование лесных горлинок перекрывали эти звуки, и ароматы жизни проникали сквозь туман, донося до них запахи очага, навоза, табака, рома, свежеспиленных деревьев, типичные для здешних фортов, смешанные с йодистыми испарениями моря и пьянящим смолистым дыханием леса.

— Надо бы мне помириться с местными дамами, — проговорила Анжелика. — Они не слишком покладисты, да и я тоже. Разумеется, мы непрестанно ссоримся. Но все же симпатизируем друг другу, и стычки только сближают нас. Эти женщины умны, они ценят новизну, которую я привношу в их жизнь, делая ее лучше. В гугенотках я всегда отмечала то, что в них, в отличие от большинства католичек, особенно крестьянок и простых горожанок, нет этого ощущения приниженности женской доли, этой бездумной покорности мужу или кюре.

— Вы и правда смогли избавиться от папистского влияния.

— Я вообще избавилась от чьего бы то ни было влияния, — со смехом заметила Анжелика, — кроме влияния вашей любви.

И обратила на него исполненный страсти взор. Стремительно промелькнувшие часы, эта волшебная ночь навсегда сохранятся в ее памяти как бесценный дар. Никогда не забыть ей слов, сказанных накануне, при первой попытке примирения, или позже, в слепом упоении любовных объятий. В сладостном полусне, в блаженстве ночных часов, когда их утолившие свою жажду и вкусившие услады тела еще трепетали, а свободный дух сбросил бремя мирских забот, они смогли наконец без стыда и с открытым сердцем говорить обо всем. Все эти слова навсегда пребудут в ее душе бесценным сокровищем, которым она не устанет восторгаться, припоминая каждое, чтобы вновь насладиться его нежностью и сладостью. Очень скоро наступит день, когда в этом воспоминании она будет черпать силы, необходимые, чтобы пережить суровое испытание.

В то мирное утро, пронизанное светом и теплом наступающего дня, Анжелика этого еще не знала. И лишь колдовская песнь, доносившаяся от Потерянной башни, вселяла в ее душу какую-то смутную тревогу. Анжелике хотелось не думать об этом. Она ощущала себя обновленной, даже какой-то другой, и с улыбкой смотрела в глаза мужчине, которого так сильно любила. Все в нем будоражило ее и делало счастливой.

Плеск воды возвестил о приближении шлюпки. Они подошли к борту, матрос открыл им створку. Стоя на коленях, другой разматывал веревочную лестницу.

— Бедный мой котенок, я совсем забыла о нем! — вспомнила Анжелика. — Надеюсь, кто-нибудь налил ему водички… и что герцогиня де Модрибур не скончалась. Теперь, когда все немного успокоились, мне следовало бы наведаться к Абигель. Она скоро родит…

Они устроились в лодке, и матросы взялись за тяжелые весла, чтобы преодолеть несколько саженей, отделяющих их от берега.

— Заодно загляну к госпоже Каррер и попрошу ее подыскать достойное пристанище для герцогини, чтобы мы могли вернуться в наши покои в форте. Вы ведь останетесь? Я не перенесу, если вы снова покинете меня, будь то душой или телом… Время тянется так долго и томительно, когда я не знаю, где вы. Я готова целиком посвятить себя Голдсборо, но при условии, что вы будете поблизости… Что за судно вчера вечером вошло в порт?..

Пейрак покачал головой:

— Честно говоря, я всерьез опасаюсь, как бы это не оказались люди, явившиеся сюда, чтобы разлучить нас, вынудив меня вновь для поддержания порядка бороздить Французский залив.

— Это англичане?

— Нет, французы. Губернатор Акадии господин де Вильдавре. Мне еще вчера вечером доложили, что он прибудет, но я поручил Колену и д’Юрвилю его принять, потому что хотел посвятить себя вам, и только вам.

Шлюпка пристала к берегу. Анжелика тотчас заметила какое-то крошечное живое существо, отчаянно барахтавшееся среди выброшенных волнами водорослей.

— Что это? Краб? О боже, мой котенок! — воскликнула она. — Что он здесь делает, ведь он и без того еле живой!

Анжелика подхватила его на руки. Покрытый пеной и песком, с прилипшей к тонюсеньким косточкам шерсткой, он снова казался на последнем издыхании. Но, как и прежде, смотрел на свою спасительницу требовательным и благодарным взглядом своих золотых глаз.

— Можно подумать, он явился на берег, чтобы дождаться меня; будто знал, что я вернусь сюда…

— Я тоже дожидался вас здесь вместе с этой зверушкой, — проскулил кто-то, и из тумана появился Адемар. — Вот еще незадача… Губернатор Акадии, что прибыл вчера вечером, говорит, что мы — я и другие солдаты, что прежде были в форте Святой Марии, — дезертиры. Грозится, что он передаст нас в военный трибунал, а того, кто нас сюда привез, отходил бы палкой.

— А, Дефур тоже здесь, — сказал Пейрак. — Похоже, будет скандал, ведь братья Дефур недолюбливают чиновников из Квебека. Кто там еще?

Из тумана выступили три-четыре силуэта. Колен, квартирмейстер Ванно, д’Юрвиль, Габриэль Берн. Им желательно, сообщили они, безотлагательно обсудить с господином и госпожой де Пейрак несколько вопросов, прежде чем прибывший накануне вечером неуемный французский губернатор завладеет вниманием графа, засыпав его протестами и требованиями.

Колен уже вошел в курс дела. Он с такой компетентностью защищал интересы гугенотов в Голдсборо, что постепенно снискал себе их поддержку.

Он сообщил, что разработал два проекта, о которых уже одобрительно высказались как гугеноты, так и католики. Прежде всего это строительство небольшого форта с четырьмя угловыми башнями в означенном месте, а именно на реке Кайюгов, на полдороге между лагерем Шамплейна и портом Голдсборо. Именно по этой реке враждебно настроенные индейцы могли проникнуть к поселениям белых.

Здесь индейцами кайюгами год назад было совершено нападение на графа де Пейрака, с тех пор это место получило такое название. Чуть позже, осенью, там же, другим промышляющим грабежом племенем была похищена женщина и серьезно ранен мужчина. Индейцы соседней деревушки были убиты, а немногие выжившие бежали, бросив свои хижины.

Строительство там сторожевого и оборонительного форта, который защитил бы занятых мирным трудом местных жителей, стало насущной необходимостью особенно сейчас, когда следовало ожидать рыщущих в окрестностях воинственных племен ирокезов.

Второй проект касался возведения католической часовни на другом конце мыса, где собирались обосноваться новые колонисты с «Сердца Марии».

— Прекрасно, — одобрил граф. — Мы незамедлительно решим эти щекотливые вопросы, а для начала пойдемте-ка к госпоже Каррер, чтобы подкрепиться, отведаем ее похлебку из ракушек и горячее вино с корицей.

Он увлек Анжелику за собой к трактиру, откуда приятно попахивало дымком. Остальные вместе с испанскими солдатами последовали за ними. Последним, уныло, точно за катафалком, тащился Адемар.

Анжелика, обеспокоенная тем, что котенка сотрясает дрожь, спрятала его под накидкой.

Поравнявшись с ней, Габриэль Берн отвел ее в сторонку:

— Простите, сударыня, всего одно словечко. Я предчувствую, что через несколько дней господину де Пейраку предстоит вновь отбыть в экспедицию по реке Святого Джона, и боюсь, что вы пожелаете сопровождать его… Поэтому мне бы хотелось попросить вас… Приближаются роды моей супруги… Я крайне обеспокоен. Одно ваше присутствие здесь могло бы утвердить нас в уверенности, что она счастливо разрешится от бремени…

— Не волнуйтесь, дорогой Берн, — ответила Анжелика. — Я ради этого и прибыла сюда и не покину Голдсборо, пока Абигель не произведет на свет своего младенца и полностью не оправится от родов.

Сердце ее сжалось, и она спросила:

— Вы правда полагаете, что мужу вскоре придется покинуть Голдсборо? Какие дела могут быть у него на реке Святого Джона?..

— Положение там чрезвычайно сложное. Некий Фипс, англичанин из Бостона, прибывший вместе с адмиралом Шеррилгэмом, нашел способ блокировать в реке суда важных особ Квебека. Губернатор Акадии с личным капелланом и несколькими молодыми смельчаками из своей свиты чудом прорвался и прибыл сюда просить помощи. Подобное столкновение может стать дополнительной причиной войны между двумя королевствами, и только он, ваш супруг, может этому помешать.

Берн кивнул в сторону входящего в трактир графа де Пейрака.

Солдаты встали в караул у дверей. Дон Хуан Альварес проследовал в трактир за графом. Ступив на твердую землю, он ни на шаг не отступал от него, ведя незаметное, но тщательное наблюдение.

В главном зале трактира собрались дамы.

С тех пор как было основано это заведение, у женщин Голдсборо постепенно вошло в привычку ранним утром, когда дети уже проснулись, а мужья разошлись по делам, собираться здесь. В трактире они позволяли себе перекусить спокойно, свободные от необходимости обслуживать семейную трапезу, делились друг с другом новостями и советами. А затем каждая возвращалась к домашним делам.

Анжелика тотчас увидела госпожу Маниго; та поднялась и присела в легком реверансе.

Дети и подростки, чистившие рыбу над деревянной лоханью, тоже весело приветствовали вошедших. На обычно суровом лице госпожи Маниго играла непривычная улыбка.

Пейрак улыбнулся в ответ.

— Вижу, вы распаковали сундуки с фарфором, — заметил он. — Этот хрупкий груз было не так-то легко доставить из Европы, но Эриксон не пожалел соломы, так что, похоже, убытки не плачевные.

— Нет. Разве что ручка лиможской миски и несколько голландских изразцов. Но господин Мерсело пообещал все склеить.

Дамы принесли на стол кое-какие образчики фаянсовой посуды, вокруг которой в то утро велись все разговоры. Посуда представляла гораздо более захватывающую тему, нежели навязшие в зубах за последние дни разбой, сражения и повешения, предательства и кораблекрушения, раненые и убитые.

Всеобщему душевному покою способствовало присутствие, по всему видать, помирившихся графа де Пейрака и его жены.

Каждое семейство Голдсборо получило подарок: кто супницу, кто несколько тарелок или кувшин, кто корзину, большое блюдо — все это можно было повесить или поставить на посудную полку, чтобы придать скромному жилищу лоск.

— Ну, мы прямо как короли! — воскликнула госпожа Маниго. — С этого следовало бы начать. Вместо того чтобы судачить, открыли бы ящики сразу.

— А вы, душечка, успели рассмотреть свои подарки? — склонившись к Анжелике, поинтересовался Жоффрей де Пейрак.

— О нет, я не осмелилась…

Она почти не притронулась к угощению, мысли ее по-прежнему были заняты сообщением Берна. Жоффрей наблюдал за ней.

— Чем вы снова озабочены?..

— Я думаю о том, как некстати прибыл этот губернатор. Теперь вам придется отправиться во Французский залив?

— Посмотрим. Но по меньшей мере в ближайшие два дня я не покину вас, даже если всем этим господам из Канады будет угрожать неминуемая опасность остаться без скальпов или быть нафаршированными пулями. Я не юла, чтобы вертеться между всеми, кто попал в передрягу.

Его обещание успокоило Анжелику. Два дня… Целая вечность! Под любопытными взглядами ребятишек она напоила и накормила котенка, а затем побеседовала с госпожой Каррер о возможности переселить герцогиню. На краю деревни стоял дом, хозяин которого отправился вглубь материка торговать мехом. Вероятно, герцогине с ее свитой будет там тесновато, но на войне как на войне… Если отважился приехать в Канаду, следует быть готовым ко всему… Заодно Анжелика справилась, удалось ли привести в порядок одежду Амбруазины де Модрибур.

— Пока нет. Пришлось специально искать и подбирать нитки всех цветов радуги, чтобы починить ее яркие наряды… Знаете ли, в ее одежде есть что-то нечистое…

— Что вы хотите сказать?

— Пятна, прорехи…

— А как же иначе после кораблекрушения?

— Тут другое… Не могу я объяснить…

Уходя из трактира, Анжелика взяла с мужа обещание вернуться в форт хотя бы к полудню, чтобы они могли вместе отдохнуть, а также что он не отправится в военный поход, не предупредив ее. Он рассмеялся, повторил свои обещания и поцеловал кончики ее пальцев.

Однако Анжелике было неспокойно. Мысль о том, что она может снова потерять Жоффрея, пугала Анжелику, словно разверзшаяся под ногами пропасть, и ей никак не удавалось избавиться от этого видения.

Впрочем, когда она увидела, что солнце окончательно пробилось сквозь туман и под его лучами засияли дома Голдсборо из светлого дерева, поросшие изумрудной зеленью утесы, деревья, песчаные бухты, скалистые мысы — то синие, то лиловые или розовые, ее охватила радость. И Анжелика сказала себе, что она самая счастливая из женщин. Как бы там ни было, они преодолеют все преграды. Ничто не дается без борьбы.

Подходя к форту, Анжелика молила Небо, чтобы герцогиня достаточно оправилась и смогла переехать; ей хотелось остаться наедине со своим счастьем, со своим обновленным сердцем. Ее одолевало желание рассмотреть содержимое доставленных на «Голдсборо» ящиков. Она лишь наспех заглянула в них в поисках платья, в котором могла бы появиться — как знать — на казни Колена. Чудовищное воспоминание, но оно лишь подчеркивает ее сегодняшнее спокойствие! Она устроит уютное гнездышко для котенка, и он быстро пойдет на поправку, как только обретет главное: кров, человеческое тепло, немного пищи.

Поднимаясь по внутренней лестнице форта, Анжелика услышала резкие голоса. Кто-то яростно спорил. Затем из покоев, сложившись почти вдвое, чтобы не стукнуться и так уже покалеченным лбом о притолоку, вышел долговязый капитан Джоб Саймон. Втянув голову в плечи, словно придавленный тяжкой ношей, а потому напоминавший горбуна, он бросил на Анжелику мрачный взгляд:

— Ну и ну! Мало того что я потерял свой корабль, так меня еще и оскорбляют. Вы полагаете, это справедливо?..

Откровенно безобразное лицо капитана, вдобавок с утра покрытое седоватой щетиной, украшали добрые серые глаза: затененные густыми бровями, они делали его похожим на грустного пса, выпрашивающего капельку ласки.

— Вы спасли своего единорога, — сказала Анжелика, чтобы подбодрить его, — разве это не добрый знак, не счастливое предзнаменование?

— Ну, согласен. Но его надо бы позолотить. Где я найду здесь сусальное золото? Оно легче дыхания, а стоит дорого. Да, не скоро доведется мне опять приладить единорога на нос корабля. Я разорен. А меня еще и упрекают.

— Между нами, капитан, разве вы ничуть не виноваты? Вам следовало идти в Квебек, а вы умудрились заплутать в наших широтах!

Казалось, замечание Анжелики поразило морского волка, он задумчиво взглянул на нее и сокрушенно вздохнул:

— Допустим… Но в кораблекрушении моей вины нет.

— А чья же?

— Этих чертовых береговых разбойников, тех, что размахивали на берегу своими фонарями, чтобы заманить нас на эти треклятые скалы.

Внезапно он как будто опомнился.

— Что вы там говорили про моего единорога? Может, я смогу позолотить его? Это мысль!.. Мой отец был золотильщик. Я немного знаком с этим ремеслом… Только бы найти золото. А где прикажете искать сусальное золото в этих проклятых краях, где одни дьяволы да морские разбойники!..

— Как знать, авось найдем! Разве вы не знаете, что золото — это по части дьявола?

— Не надо так шутить, сударыня! — воскликнул Адемар, который шел за ней следом.

Капитан неистово осенил себя крестным знамением, однако не преминул добавить:

— Тем хуже! Тем хуже для дьявола. Если вы найдете сусальное золото для моего единорога, я ваш по гроб жизни! Заранее благодарю, сударыня! Хотя бы вы добры ко мне.

И он ушел, заметно повеселев.

Котенок выбрался из рук Анжелики и принялся обнюхивать дверь.

— Смотри, чтобы он опять не сбежал… Лови его, Адемар! Почему ты постоянно за мной ходишь, бедный мальчик?

— А думаете, охота быть повешенным, как мне пообещал губернатор Акадии!.. А еще мне надобно рассказать вам мой сон. Я видел ангела, но он был красный, весь красный, с головы до ног. Как-то ненормально для ангела…

Анжелика вошла к себе в спальню. Котенок по-хозяйски проследовал за ней. Хвост трубой, он прямиком подошел к пожалованному ему накануне толстому одеялу, устроился на нем и принялся старательно вылизывать свою шерстку.

Амбруазина де Модрибур в черном бархатном платье с кружевным воротником сидела подле окна. Темный наряд еще подчеркивал ее бледность и придавал ей сходство с сиротой-инфантой. Скрестив руки на коленях, она, казалось, была погружена в глубокие раздумья. Камеристки старались не нарушать царившую в комнате тишину.

При появлении Анжелики герцогиня быстро подняла голову. Движения ее отличались изяществом, но в них ощущалась не лишенная очарования природная порывистость, что придавало Амбруазине еще более юный вид.

— А, вот и вы, сударыня, — промолвила она. — Я вас ждала. Боже, как же я вас ждала! Ну наконец-то!..

В ее глазах сияла едва сдерживаемая радость.

— Вы поднялись с постели, — отвечала Анжелика, — и я надеюсь, оправились от своих недугов? Хорошо ли вы спали? Впрочем, вы по-прежнему очень бледны.

— Ничего страшного. А я как раз размышляла о том, что чересчур докучаю вам и господину вашему супругу, заняв ваши личные покои. Теперь я могу переселиться, хотя все еще чувствую себя разбитой. Капитан Саймон только что сообщил мне, что наше судно пропало вместе со всем, что было на борту. Никакой надежды найти его. Однако, подписав переводные векселя, я смогу найти корабль, который наконец доставит нас с девушками в Квебек.

— Не стоит так поспешно говорить об отъезде, сударыня, — запротестовала Анжелика, помнившая о планах относительно Королевских дочерей. — Ни вы, ни они еще окончательно не окрепли.

— В таком случае мне не хотелось бы стеснять вас в вашем доме. Меня устроит любая лачуга. Отправляясь в Новую Францию, я отнесла отсутствие комфорта к числу жертв, которые готова принести во славу Господа. Суровые условия жизни меня не страшат.

— Мы разместим вас поблизости от ваших девушек, — сказала Анжелика. — Вопреки вашему стремлению испытать все тяготы жизни, я позабочусь о том, чтобы вы ни в чем не нуждались.

Она ощутила огромное облегчение, услышав, что герцогиня де Модрибур сама тактично предлагает освободить покои в форте. Хотя эта молодая женщина была несколько странновата, она тем не менее получила блестящее образование и усвоила прекрасные манеры, как воспитанная в монастыре девушка из знатного семейства. Более того, казалось, ее действительно заботили чувства и благополучие других.

Амбруазина едва заметно улыбнулась Анжелике и указала на свое платье:

— Вот еще за что я должна просить вашего снисхождения. Видите, сколь я бесцеремонна. Не зная, во что одеться, я позаимствовала у вас это платье.

— Вы могли бы выбрать более подходящее, — вырвалось у Анжелики. — Это не идет к вашему цвету лица. В нем вы похожи на сиротку из монастырского пансиона.

— Но это так и есть, — рассмеявшись, будто слова Анжелики ее позабавили, заметила герцогиня. — Разве я вам не говорила? Я сирота, — добавила она просто, чуть понизив голос.

Анжелике вспомнились полученные от Жоффрея де Пейрака сведения относительно брака этой молодой особы со стариком, и она испытала нечто вроде жалости и угрызений совести. Она, возможно единственная, под маской очень уверенной в себе женщины разглядела в герцогине де Модрибур, которая была, судя по ее репутации, не только дамой ученой, но и искушенной в делах, что-то детское и надломленное. Анжелика ощутила желание оберегать и защищать ее, заставить Амбруазину позабыть о лишениях, которые той довелось испытать.

— Я подыщу вам наряд повеселее.

— Нет, прошу вас, — возразила герцогиня, покачав головой, — позвольте мне, пожалуйста, носить траур по тем несчастным, что два дня назад умерли ночью без причастия. Какое страшное несчастье! Непрестанно думаю об этом.

И она закрыла лицо руками.

Анжелика не настаивала. Эти люди, прибывшие из Европы, еще не вошли в ритм здешней жизни. Она заметила, что, хотя сердца местных старожилов не ожесточились, они привыкли к жизненным неурядицам. Опасность смерти стала такой обыденностью, что они скоро свыклись с ней.

Пиксарет угостился виргинским табаком и отказался от пива и с еще большим негодованием — от водки.

— Демон опьянения — худший из всех: он забирает нашу жизнь, он влечет к преступлениям и лишает нас рассудка.

— Ты говоришь, как Мопунтук, вождь металлаков из верховий Кеннебека. Он открыл мне свойства родниковой воды.

— Родниковая вода передает нам силу предков, погребенных в землях, по которым она протекает.

Анжелика послала за самой свежей ключевой водой, какую только смогут сыскать.

Пиксарет внезапно впал в задумчивость.

Неужели великому абенаку, союзнику французов и их духовных вождей, иезуитов, было не по себе в поселении Голдсборо? Быть может, несмотря на личную независимость, он почувствовал неловкость из-за того, что пробрался в почти английское поселение с целью получения выкупа за пленницу, которую не мог бы даже обратить в христианскую веру, поскольку она и так была католичкой?

Желая угодить гостю, Анжелика заверила его, что здесь он и его воины найдут лучшее железо для своих томагавков. А если ему нужен жемчуг, то специально для него, великого вождя, господин де Пейрак приберег голубые и зеленые жемчужины, из тех, что он заказывает в Персии. К тому же раковины, которые он предложит ему, важному сагамору, во время переговоров, не обычные, подобранные на берегу, а настоящие каури из Индийского океана. Эти редкие в Америке раковины веками доставлялись сюда на каравеллах ост-индских компаний и использовались как деньги. Из них делались самые прекрасные украшения, и далеко, за теплыми морями, ходили легенды о драгоценных уборах никогда не видавших белого человека вождей сиу, которые горделиво обвешивались связками этих раковин, выловленных в морях, о существовании которых они даже не подозревали. Жером и Мишель очень заинтересовались. Их глаза алчно горели, однако Пиксарет резко прервал Анжелику, сказав, что не подобает пленнице обсуждать собственный выкуп и что он сам обсудит его с Текондерогой, Человеком Громом.

— Ты хочешь, чтобы я отвела тебя к нему? — предложила Анжелика, почувствовав перемену в его настроении.

— Нет, я сам сумею найти его, — не допускающим возражений тоном заявил Пиксарет.

Что вдруг на него нашло? Сказать, что Пиксарет, этот весельчак, этот шутник, вдруг проявил озабоченность, означало ничего не сказать. Суровое и чрезвычайно глубокое раздумье, которое можно было прочесть в его черных, как ежевика, глазах, придавало его пестро размалеванной физиономии, внезапно застывшей и словно окаменевшей под сетью переплетающихся узоров, угрожающие черты. Он принялся озираться вокруг, однако на сей раз без любопытства, а подозрительно, и словно бы к чему-то принюхивался. А потом прикоснулся кончиком пальца ко лбу Анжелики.

— Над тобой опасность, — прошептал он. — Я знаю, я чувствую.

Его заявление вновь пробудило в Анжелике чувство тревоги.

Ей не нравилось, когда дикари или блаженные, вроде Адемара, выкладывали свои тайные предчувствия. Слишком близки они были к истине.

— Какая опасность, Пиксарет, скажи мне, — попросила она.

— Не знаю.

Он встряхнул косицами с вплетенными в них лисьими лапами.

— Ты крещеная? — спросил он, вперив в нее взгляд иезуитского исповедника, что в сочетании с его раскрашенной физиономией выглядело совершенно нелепо.

— Разумеется. Я тебе уже говорила!

— Тогда моли Пресвятую Деву и святителей. Это все, что ты можешь сделать. Молись! Молись! Молись! — с важным видом твердил он.

Поднеся руки к сальным волосам, он порылся в них, вытащил одно из своих многочисленных украшений — крупные четки капуцинского монаха, оканчивающиеся деревянным крестом, — и надел на шею Анжелики. После чего троекратно благословил ее, произнеся сакральную формулу:

In nomine Pater, Filius et Spiritus Sanctus…[4]

Потом вскочил на ноги и схватил копье.

— Поторапливайтесь, — рявкнул он своим спутникам. — Мне надо отправиться в путь, пока ирокезы не разбрелись по нашим лесам. Лето выгоняет этих койотов из их вонючих нор. Теперь, когда мы покончили с англичанами, нам пора завершить справедливое дело, чтобы угодить французам, нашим братьям во Христе, и исполнить волю наших возлюбленных отцов, Черных Сутан. Иначе нас опередят демоны, что рыщут вокруг. Мужайся, сестра моя. Я должен покинуть тебя. Но помни, что я сказал. Молись! Молись! Молись!

С этими торжественными заклинаниями он исчез в несколько прыжков. Двое его приспешников бросились следом. В помещениях форта еще некоторое время витал их первобытный запах.

Напуганная Анжелика с тревогой размышляла о причине столь резкой перемены в настроении Пиксарета.

Что-то в Голдсборо не понравилось ему.

С какой стати он вдруг опять подтвердил свои дружеские чувства к французам и Черным Сутанам? А его намек на англичан пробудил у Анжелики болезненное воспоминание о резне, невольной свидетельницей которой она недавно стала.

Анжелика взяла свои пистолеты. Какие они легкие и надежные! Пользоваться ими будет удобно, и стреляют они в два раза быстрее любого другого известного оружия.

Она застегнула пояс с кожаной пряжкой, затканной серебряной нитью. В складках ее юбок оружие будет почти незаметно. Инкрустированные перламутровыми цветами и эмалью рукоятки из благородного дерева, а также выполненные с чисто женским изяществом мешочки для запала и пуль будут выглядеть скорее как какие-нибудь невиданные драгоценные вещицы. Анжелика поупражнялась стремительно вытаскивать поочередно пистолеты из карманов и проворно заряжать их. И очень скоро приноровилась к оружию с кремневым замком, бесконечно более практичным, чем любая другая система, но для нее новым.

Теперь, вооруженная, она чувствовала себя гораздо спокойней.

Котенок вспрыгнул на стол и с живейшим интересом наблюдал за ее действиями. Он внимательно следил за движениями ее рук, затем внезапно прикасался к ним лапкой, словно хотел поймать этих проворных и неутомимых зверьков — женские пальцы. И тотчас, как мячик, отскакивал в сторону. Ему удалось завладеть одной пулей, и теперь он катал ее по комнате и надолго останавливался, подняв хвост трубой, перед каким-нибудь ларем или креслом, под которым, как ему казалось, спрятался враг.

Когда, закончив с оружием, Анжелика направилась к поставленным один на другой в углу комнаты сундукам, он принялся кружить возле ее ног. И стоило ей приподнять крышку, юркнул внутрь и утонул в шелках среди безделушек. Его довольная мордочка то и дело выныривала на поверхность, украшенная то лентой, то кружевом. Анжелика весело смеялась над его проделками.

— До чего же ты забавный, похож на шаловливого, худенького и живого мальчишку, каким когда-то был Флоримон… Хватит, не мешай мне… Убирайся…

Раз двадцать она вытаскивала его из сундуков. Но он всегда умудрялся залезть туда снова, порой совершенно незаметно. Анжелика не могла лишить себя удовольствия поиграть с ним, столько в этом котенке было жизни и обаяния. Присутствие резвого зверька приносило ей облегчение. Анжелика думала только о том, что происходило сейчас и приносило ей столько приятных открытий.

Нынче утром, когда она упомянула об элегантности герцогини де Модрибур и, в частности, о ее необыкновенных красных чулках, Жоффрей ответил:

— Несколько пар таких чулок прибыли из Европы с нашими товарами, которые я приказал отнести к вам. Неужто вы еще даже не взглянули?

Там и вправду были прелестные вещицы, способные вызвать восхищение самой требовательной парижанки. Анжелика не обратила на это внимания, когда в воскресенье лихорадочно рылась в сундуках в поисках платья, чтобы достойно выглядеть возле виселицы и эшафота, где будет казнен Колен Патюрель. Тогда ее выбор пал на то черное платье с воротником из малинских кружев с цветочным узором, которые плетут в Бельгии. Но именно его нынче утром позаимствовала герцогиня де Модрибур. Очень строгое, сшитое из прекрасного бархата, оно ладно сидело и смотрелось чрезвычайно богато. Прочие туалеты были столь же хороши: все из отборных тканей, прельщающие новизной кроя, дорогой отделкой. Анжелика растрогалась, обнаружив среди дамских нарядов платья для девочки и два костюмчика на мальчика из плотной шерсти ярких расцветок.

«Как будто Жоффрей сам выбирал. Впрочем, думаю, Эриксон годится лишь на погрузку товаров. Но Жоффрей, должно быть, сохранил в Париже, Лондоне, да и в других столицах, поставщиков, знающих его вкусы и усердно угождающих ему. Что бы он ни говорил и как бы далеко от цивилизованного мира ни жил, Жоффрей остается графом Тулузским. Ах, что за мужчина!»

Вероятно, именно поэтому рядом с ним, изгнанником, лишенным корней и семьи, все продолжали ощущать связь с отторгнувшим их миром.

Благодаря усилиям графа де Пейрака им и в изгнании были доступны самые приятные, самые утешительные стороны уклада Старого Света, его утонченность — все те достижения цивилизации, что уцелели, несмотря на варварство, войны и несправедливости…

Не далее как нынче утром здешние дамы, которые начинали свою новую жизнь в жалких лачугах из плохо оструганных досок на диком, забытом богом побережье, получили дельфтский и жьенский фаянс. И этот подарок представлялся им залогом будущего уюта и благосостояния.

Поглощенная мыслями о муже и его прекрасных идеях, Анжелика порывисто поцеловала одежду, которую держала в руках, — камзольчик для мальчика. Несомненно, Онорина, очень сожалевшая, что родилась девочкой, без всяких возражений его присвоит…

На лестнице послышались шаги.

С сильно бьющимся сердцем Анжелика бросилась к двери.

Он!..

В дверном проеме возник Жоффрей де Пейрак. Его сопровождал испанец с легким деревянным ларцом в руках. Прежде чем откланяться, он поставил ларчик на стол перед Анжеликой.

— Взгляните, что я вам принес, — сказал Пейрак. — Это ларчик для лекарств. Вы сможете хранить в нем свои пузырьки, склянки с притираниями, пакетики с травами и хирургические инструменты. Перегородки можно переставлять по вашему желанию. Я заказал его в Лионе. При отделке этой вещицы мастер счел необходимым поместить на стенки гравюры с изображениями покровителей хирургов, святых Космы и Дамиана, чтобы они помогали вам. И я полагаю, он прав, потому что, коль скоро речь идет о спасении жизни, не стоит пренебрегать никаким заступничеством, не так ли?

— Разумеется, — согласилась Анжелика. — Я очень почитаю Косму и Дамиана и охотно приму их участие в своих заботах.

— А что наряды, которые вы разбираете? Нравятся они вам?

— Бесконечно! Можно подумать, некий вездесущий граф Тулузский оказался там, в Европе, и сам выбирал их.

— Выбирать и рассматривать женские туалеты в их бесконечном разнообразии всегда представлялось мне чрезвычайно занимательным занятием. Смею ли признаться: на Средиземноморье и в восточный период моей жизни я сокрушался об отсутствии в ней этого прелестного безумия — моды, порой не слишком удобной, но так много говорящей о личности тех, кто ей следует! И что за удовольствие я испытываю теперь, когда снова могу наряжать вас!

— Мне очень приятно. Но что мне делать со всеми этими платьями в лесной глуши Вапассу?

— Вапассу — это королевство. А вы его королева. Как знать, свидетелями каких празднеств нам предстоит еще стать здесь в один прекрасный день… Да и нынче мы не обойдены вниманием знатных визитеров. Вдобавок я хочу, чтобы вы ослепили Квебек своей красотой.

Анжелика вздрогнула. Чтобы на драгоценных шелках не остались следы коготков, она подхватила котенка на руки и теперь машинально гладила его.

— Квебек… — прошептала она. — Неужели мы поедем в Квебек?.. Прямо в западню короля Франции? В логово наших извечных злейших врагов, ханжей, церковников, иезуитов…

— Почему бы и нет? Именно там все затевается. Поехать туда? Мне известно, что рано или поздно меня там загонят в тупик. Разумеется, я не желаю подвергать вас ни малейшему риску. Я приду туда со своими кораблями и пушками. Но мне также известно, что французы особенно чувствительны к женской красоте и скорее склонятся перед обворожительной женщиной во всем блеске ее нарядов и красоты, нежели перед военной угрозой. К тому же у нас там есть друзья, люди весьма значительные: герцог д’Арребу, шевалье де Ломени-Шамбор и даже сам Фронтенак, губернатор. Поддержка, оказанная мною Кавелье де Ла Салю, создала, нравится это кому-то или нет, нечто вроде союза между Новой Францией и мною. Мне это только что подтвердил господин Вильдавре.

— Губернатор Акадии? И что же он за человек?

Пейрак улыбнулся:

— Вы его увидите. Вроде Пегилена де Лозена, но с деловым чутьем и дилетантством Фуке и присущим Мольеру критическим взглядом на современников. Да еще гораздо более сведущ во многих науках, чем кажется. Он сказал, что хотел бы видеть в Квебеке именно вас и что ваше присутствие скорее, нежели мое, будет решающим.

— Разумеется, из-за той легенды о прорицательнице, предсказавшей появление Демона Акадии?

Жоффрей де Пейрак пожал плечами:

— Чтобы пробудить страсти толпы, нужна самая малость. Обратимся к фактам. Неодобрение церкви зиждется на мистических основаниях, гораздо более значительных, нежели все мои грядущие завоевания якобы французских территорий. Необходимо развеять эти допотопные опасения.

Анжелика вздохнула. Мир болен, но кто исцелит его? Что на самом деле может противопоставить представлению о жизни, основанному единственно на идее вечного спасения и сверхъестественных силах, холодный металл пушек?

Нет, не силе покорится непримиримая душа Квебека, достойная новорожденная дочь католической, апостолической и римской церкви.

Пришедшие, чтобы принести спасение дикарям и изгнать духа тьмы из языческих лесов Нового Света, жители Квебека сохранили в своих сердцах частичку души крестоносцев былых времен.

— Квебек?.. Лицом к лицу встретиться с этим городом? — Анжелика разволновалась. — Сможем ли мы к зиме вернуться в Вапассу? Видите ли, я утратила привычку к светской жизни, и мне не терпится поскорее встретиться с Онориной.

— Лето и правда короткое. Прежде всего нам придется навести порядок во Французском заливе, однако… Кстати, об Онорине… Представляете, как она будет хороша на охоте в этом дворянском камзоле?

— Так, значит, эти вещи для нее?

— Да, она по-мальчишески дерзка и отважна. Зимой девичьи юбки сковывают ее порывистые движения, и она злится, что не может быть такой же удалой, как Бартелеми и Тома. Эти костюмы — воплощение ее мечты.

— О да, вы сумели разгадать и понять ее!

— Она очень близка и дорога мне, — сказал Пейрак, одарив Анжелику одной из своих странных чарующих улыбок, которые всегда так умиротворяюще действовали на нее.

Анжелика не могла бы выразить радость, которую доставило ей то, что муж так внимателен к Онорине.

Котенок спрыгнул с рук Анжелики и, устроившись на уголке стола, как ни в чем не бывало принялся старательно мыть мордочку.

Анжелика обвила руками шею Пейрака. Упоминание об Онорине еще укрепило силу их любви. Девочка могла бы стать камнем преткновения, а превратилась в залог нерушимости их уз. Вверенное их заботам в годину страданий и горя, слабое беззащитное дитя заставляло их бороться, чтобы любой ценой обеспечить будущее ребенка, научиться обходить таящиеся в них самих ловушки, всегда стараться превзойти себя, чтобы не обмануть чаяния невинной малышки, сумевшей всколыхнуть их сердца. В минуты, когда Анжелику особенно тревожила участь ее бедной незаконнорожденной дочери, мысль о том, что Жоффрей де Пейрак взял на себя заботу об этом ребенке и полюбил его, вселяла в нее уверенность. «Потому, что я ваш отец, сударыня…» Незабываемое мгновение! Никогда так отчетливо, как в ту минуту, Анжелика не осознавала, сколько доброты вмещает сердце этого человека. Тем более что жизнь, а главное, незаурядный ум могли бы сделать Жоффрея нетерпимым, равнодушным, а значит, жестоким.

Граф де Пейрак легко мог бы возвыситься надо всеми одной лишь властью своего влияния, знаний, дерзновенного и изобретательного склада подвижного ума, постоянно стремящегося к усовершенствованию. А он, не обходя своим вниманием бедных и слабых, сохранил непосредственный интерес к жизни и ее радостям, любовь к женщинам и детям, ко всему живому, что заслуживает почитания и любви.

Потому-то подле него всегда так хорошо и покойно. И Анжелика испытывала невероятную радость, что, помимо всех тех, кого она смогла пленить и удержать подле себя, рядом с ней оказался этот незаурядный человек, одновременно несговорчивый и нежный, горделивый и скромный, скрытный, не склонный к откровениям и неохотно впускающий к себе в душу, но надежный и прямолинейный. Это доказала недавняя драма, заставившая их обоих пересилить себя, обнажить свои чувства друг перед другом, чтобы не погубить свою любовь.

Теперь Анжелика испытывала полнейшую уверенность в Жоффрее. Угроза исходила откуда-то извне.

Она провела руками по плечам мужа. Возможность прикасаться к нему, осязать его была ее утешением, ее счастьем. Анжелика со страхом думала о том, как она сможет жить, если лишится всего этого.

Она спрятала голову у него на груди и нерешительно спросила:

— Верно ли, что вам вскоре придется уехать? От вас ждут помощи чиновники из Квебека, блокированные на реке Святого Джона судном Фипса?

Взяв жену за подбородок, Жоффрей поднял к себе ее лицо, чтобы посмотреть в глаза и утешить, успокоить, как печального ребенка.

— Так надо. Не следует упускать случая оказать услугу этим дурням из Квебека.

— Но объясните же мне наконец, почему канадцы так на нас сердиты! — запальчиво воскликнула она. — Почему во мне они видят дьяволицу, а в вас — опасного захватчика французских территорий? Согласно договорам, эти земли принадлежат Массачусетсу, вы получили их на законном основании… Не могут же канадцы претендовать на то, чтобы держать под своей пятой весь Американский континент!

— То-то и оно, что могут, любовь моя! Таковы их притязания, одновременно как французов и католиков… Первейший долг добропорядочного француза — служение Богу и королю, и они готовы умереть за это, хотя их всего горстка в шесть тысяч душ против двухсот тысяч англичан на юге. Отважному сердцу нет преград! Вопреки существующим договорам, они по-прежнему полагают французскими все территории вокруг Французского залива. Доказательство тому — повсеместно сохраняющиеся бесчисленные сеньории и наследственные крестьянские владения, цензивы: Пентагоет с Сен-Кастином, Пор-Руаяль и другие. И всякий год губернатор Акадии прибывает сюда за оброком с этих владений. Столь бесцеремонное мздоимство не по нраву отдаленным подданным короля Франции. Со временем жители Акадии сочли себя независимыми, на манер обитателей Голдсборо. Вот почему Сен-Кастин прибыл сюда, чтобы просить меня взять под защиту разномастных колонистов, населяющих побережье: французов, шотландцев или англичан, каждый из которых в душе полагает себя полноправным хозяином здешних земель.

Разумеется, если этот вопрос обсуждался в Квебеке, я не могу предстать там в ореоле святости и рассчитывать на особое расположение вышеупомянутого губернатора Акадии, тем более в тот момент, когда он прибыл собирать налоги со своих непокорных подданных. Поэтому выручить его из затруднительного положения было бы политически верным шагом.

— Что с ним стряслось?

— В отместку за резню, учиненную абенаками под началом французов на западе, в Новой Англии, Массачусетс послал адмирала с несколькими судами с целью покарать всех подвернувшихся под руку французов. Хотя и оправданный, подобный план мог бы лишь ухудшить наше и без того шаткое положение и ни к чему бы не привел. Следовало бы образумить Квебек, а не нападать на нескольких мелких акадийских землевладельцев, которые из последних сил цепляются за полученные от предков и не каждый год дающие урожай угодья. Мне удалось убедить адмирала Шеррилгэма, но сопровождавший его бостонец Фипс и слушать не захотел. Он стал действовать самостоятельно и, прослышав, что высокопоставленные чиновники из Квебека, в том числе губернатор Акадии Вильдавре, а также интендант Новой Франции Карлон в сопровождении знатных дворян, находятся в Джемсеге, принял решение блокировать вход в реку Святого Джона, чтобы не позволить им спуститься по течению и выйти в море. Господин де Вильдавре, которому на месте не сиделось, предпочел выбраться оттуда пешком через лес. Благодаря туману ему удалось, не привлекая внимания англичан, подняться на борт рыболовного судна и прибыть сюда, чтобы обратиться ко мне за подмогой. Невзирая на то что он считает меня презренным противником и потенциальным врагом, главное для него — спасти свой корабль, как я подозреваю, груженный ценными мехами, собранными во время его губернаторской поездки. С моей стороны было бы нелюбезно отказать ему в этой услуге. Если Фипсу удастся захватить этих людей в плен и вместе с судами доставить их в Бостон или Салем, дело дойдет до Версаля, и король может усмотреть в нем предлог, который он как раз ищет, чтобы объявить войну Англии. А мы здесь новому конфликту предпочитаем наш непрочный мир.

Анжелика встревоженно слушала его. В его изложении, хотя он многое сгладил, чтобы не испугать ее, Анжелике стала понятнее шаткость их положения и тяжесть задачи, которую он на себя взвалил.

Господи, как же он одинок! За что, за кого он собирается сражаться?.. За нее, за маленькую Онорину, за своих сыновей, за тех отверженных, что встали под его знамена, поверили в его силы. Чтобы созидать, двигаться вперед, чтобы строить, а не рушить…

— Это классический случай для Французского залива с его разномастными обитателями, — с улыбкой заключил он. — Никакой договор не будет соблюдаться, пока существуют такие туманы, такие болота, такие укромные местечки по берегам реки, где можно скрыться от всех… Это край тайных логовищ и перестрелок, но все же именно здесь я построю вам королевство…

— Опасен ли поход, в который вы отправляетесь?

— Обычная прогулка. Речь идет лишь о том, чтобы помочь французам избежать вмешательства индейцев в конфликт, а в сущности, отобрать у Фипса добычу, хотя он имеет на нее некоторые права. Он будет в ярости, но мы ни в коем случае не развяжем бой.

Жоффрей сжал Анжелику в объятиях.

— Как бы я хотел взять вас с собой.

— Нет, это невозможно. Я не могу оставить Абигель. Я пообещала ей, что буду присутствовать при родах… и, сама не знаю почему, мне за нее страшно. К тому же я чувствую, что и ей, хотя она смелая женщина, как-то не по себе. Мое присутствие ободрит ее. Я должна остаться.

Анжелика несколько раз тряхнула головой, словно отгоняя искушение, повинуясь безотчетному желанию вцепиться в Жоффрея, во что бы то ни стало последовать за ним.

— Не будем больше говорить об этом, — решительно сказала она и уселась в кресло. Приняв ее движение за сигнал об окончании игр и разговоров, котенок прыгнул к ней на колени и свернулся клубком.

Он был таким дружелюбным и довольным жизнью, что Анжелике передалось немного его спокойствия. «Онорина будет от него без ума», — подумалось ей.

Онорина! Сердце Анжелики тревожно сжалось. Жоффрей уедет, и ей придется бороться совершенно одной. Против какой угрозы?

А вдруг в игру вступит то незнакомое судно с людьми на борту, которые словно бы получили задание запутать их судьбы? Кто их направил? Канадцы? Англичане?.. Такое предположение не выдерживало никакой критики. Отношения с соседями выглядели более определенными. Канадцы посылали проклятия, нападали. У англичан были другие заботы, нежели беспокоить полезного для них человека, с которым они заключили выгодные соглашения.

Тогда кто? Личный враг Жоффрея? Домогавшийся места соперник в делах, исподтишка стремящийся подорвать дух первых поселенцев? Ведь кто-то уже исподволь пытался настроить его против Золотой Бороды!

Но в таком случае почему ополчились против нее? Анжелика постоянно чувствовала себя под прицелом, и это угнетало ее. Ощущение было таким отчетливым, что ей казалось, если бы не она, Жоффрей мог бы спокойно существовать.

Анжелика не удержалась и поделилась с ним своими размышлениями:

— Если бы меня не было подле вас, ваше положение было бы гораздо проще, я чувствую.

— Если бы вас не было подле меня, я не был бы счастлив.

Он посмотрел вокруг.

— Я в одиночестве построил этот форт. Вы исчезли из моей жизни. И все же в глубине души я не верил в вашу смерть. А найдя Флоримона и Кантора, я понял, что это залог чего-то, какое-то обещание. «Она придет, она вернется, моя возлюбленная…» Это глупо, но я неосознанно добавлял некоторые детали специально для вас… Это было как раз незадолго до того, как я собрался возвращаться в Европу. И надо же было так случиться, что на испанской набережной я встретил Роша, который сказал мне: «Та зеленоглазая француженка… помните, купленная вами в Кандии… она жива… Она в Ла-Рошели. Я ее там недавно видел…»

Как выразить ошеломительную радость, охватившую меня в тот миг!.. Гром среди ясного неба! Славный Роша! Я засыпал его вопросами. Я щедро одарил его, как самого дорогого друга… Да! Судьба оказалась к нам благосклонной, хотя порой она выбирала окольные пути.

Он склонился и стал целовать ее ладони.

— Так давайте же и впредь доверяться ей, любовь моя.

Анжелика и Абигель сидели среди высоких цветов и трав, в примыкавшем к дому Бернов палисаднике, на новоанглийский манер окруженном деревянным дощатым забором. В этих краях, где аптекарь зачастую находился далеко, такой садик полагалось иметь жене каждого колониста — для поддержания здоровья семьи собственными лекарствами и чтобы придать вкус и аромат пресным блюдам из рыбы и дичи. В нем также выращивали кое-какие овощи, салат, порей, редиску, морковь, а главное, много цветов — для души.

Весна была теплой. Некоторые семена уже дали всходы. Абигель ногой поправила торчащий из грядки круглый ворсистый лист.

— К осени вырастут тыквы. Я приберегу их на зиму, но несколько штук сорву, когда они будут не больше дыни. Если запечь их в золе, получится не хуже печеных яблок.

— Моя матушка так любила сад, — неожиданно сказала Анжелика. — Помню, она трудилась в огороде не покладая рук… Так и вижу ее… Вдруг вспомнила…

Анжелике внезапно привиделся неясный силуэт. Статная и благородная, мать проходила в соломенной шляпе, с корзинами в руках, а иногда с букетами, которые она прижимала к груди, как ребенка.

«Матушка!»

Это смутное видение посетило ее внезапно, без всякой причины.

«Матушка, защитите меня!» — мысленно взмолилась Анжелика. Ей в голову впервые пришла мысль просить мать о заступничестве. Она взяла руку присевшей рядом Абигель и нежно сжала ее своими ладонями. Быть может, в этот миг Абигель, такая статная, спокойная, бодрая, напомнила ей о позабытой матери?

После обеда появился Берн, чтобы просить господина де Пейрака с супругой разделить их вечернюю трапезу. Его неожиданное приглашение призвано было, вероятно, доказать, что почтенный и непреклонный протестант, равно как и его единоверцы, хотят публично покаяться перед хозяином Голдсборо и сообщить о своем намерении загладить неприятное впечатление от более чем горячих речей, произнесенных при вступлении в должность Золотой Бороды. Понимая и разделяя это стремление к примирению, граф де Пейрак принял приглашение и с наступлением темноты вместе с Анжеликой отправился в жилище Бернов.

Однако оппоненты обладали такими сильными характерами, а воспоминания о жарких спорах между ними были исполнены такого накала страстей и непримиримости, что во время встречи неизбежно возникла некоторая напряженность.

Оставив мужчин побеседовать с глазу на глаз, Абигель увлекла Анжелику за собой, чтобы показать ей сад. Никакие распри не могли нарушить их женской дружбы. Повинуясь внутреннему чувству, они уединились, не желая вникать в то, что в поступках мужчин могло показаться чересчур оскорбительным, и высказывать категорическое мнение, чтобы уберечь эту столь необходимую им взаимную привязанность, сохранить союз двух нежных женских сердец. При всей несхожести, обе молодые женщины испытывали потребность в любви. Она была их прибежищем, их опорой, чем-то живым и нежным, чего даже разлука не могла нарушить, а каждое пережитое испытание лишь укрепляло их привязанность друг к другу.

Лучи затухающего вдали, над островами, перламутрового заката ложились на милое лицо Абигель, подчеркивая ее красоту. Тяготы ее положения не исказили тонкие черты и не затуманили румянца. Она все так же носила строгий ла-рошельский чепец. Городские дамы не особо жаловали этот головной убор, но Абигель он достался от покойной матушки, а та была родом из Ангулема, где не принято обвешивать себя кружевами и лентами. Госпоже Берн, как никому, шел этот суровый стиль.

— Ну что, вы счастливы? — спросила Анжелика.

Абигель вздрогнула, и, если бы не сумерки, Анжелика увидела бы, как она зарделась. Однако молодая женщина сумела скрыть свое волнение, и Анжелика догадалась, что она улыбается.

— Сказать проще, чем признаться… Как мне благодарить Господа? Каждый день я обнаруживаю новые сокровища души моего супруга, богатство его ума и познаний, его мудрости, его достойные уважения качества сильного мужчины, порой чересчур твердого, но умеющего чувствовать… Я думаю, в глубине души… он очень добр, что в наше время является опасной добродетелью. И он это знает.

Абигель мечтательно добавила:

— Я учусь любить мужчину. Занятное дело… Мужчина — это что-то серьезное, неведомое, отличное от нас, но такое значительное. Порой я думаю, а не слишком ли мы, женщины, этим пренебрегаем, отказываясь признать их особый образ мыслей. И если они порой не понимают нас, всегда ли мы делаем усилия, чтобы принять их такими, какими их сформировали века: ответственными за весь мир — а ведь порой это нелегкая доля, даже если они сами добровольно взялись за это?

— Мы унаследовали привычку к рабству и к господству, — сказала Анжелика. — Вот почему иногда между нами возникают трения. Но все же какой захватывающий эксперимент — обрести согласие в любви!

Почти стемнело. В домах и в порту засветились огни, белые, словно опаловые, на темно-синем фоне; бледные, красноватые звездочки костров и фонарей, зажженных на рассеянных в заливе островах, выдавали незаметное днем присутствие людей. Внезапно у Анжелики вырвалось:

— За нами как будто кто-то подглядывает… В кустах что-то шевелится.

Молодые женщины прислушались. У обеих было ощущение, что кто-то, подобравшись поближе и спрятавшись в кустах, смотрит на них. В этом наблюдении им чудилась смутная угроза.

Абигель обвила рукой плечи Анжелики и прижала ее к себе. Позже она расскажет, что в тот момент явственно осознала, что над Анжеликой де Пейрак нависла страшная опасность.

Им показалось, что совсем рядом послышался тяжкий душераздирающий вздох, но возможно, это просто ветер пролетел в растущих на утесе соснах.

— Давайте вернемся, — сказала Абигель, увлекая Анжелику за собой к дому.

Они сделали несколько шагов, но испуганно остановились, явственно услышав треск веток и хрюканье.

— А, вот оно что! — воскликнула Абигель, обернувшись. — Значит, свинья наших соседей Мерсело снова забралась к нам в сад. Между нами только плетень. А они совершенно не заботятся о том, чтобы держать свинью в загоне, полагая, что гораздо проще позволить ей искать пропитание на деревенских улицах и в чужих садах.

Она направилась к лужайке, разделявшей владения. На соседнем, совершенно запущенном участке стоял такой же дом из досок и бруса, с крышей из дранки.

Дверь дома была открыта. В освещенном проеме вырисовывался черный силуэт молодой женщины с младенцем на руках. Абигель окликнула ее:

— Бертий! Ваша свинья снова потоптала все у меня в саду.

Женщина спустилась с крыльца и неторопливо пошла в их сторону. Впрочем, ее походка была грациозной, а сама она — молоденькой и хорошенькой. Когда она приблизилась, Анжелика действительно признала в ней Бертий Мерсело, дочь торговца бумагой из Ла-Рошели. Пухлый кудрявый малыш ладно сидел у нее на руках и, казалось, серьезно наблюдал за происходящим. Правда, разглядеть в темноте его личико не удавалось.

— Я уже говорила мужу, — плаксиво произнесла Бертий. — Он наконец согласился поставить забор, поделив с вами расходы на плотника. Но со всеми этими историями, что приключились в последние дни, — сражениями, иностранцами, новым губернатором — ничего не успел.

— Не спорю, тут дела более неотложные, нежели установка забора, — примирительно согласилась Абигель. — Однако вам следовало бы следить, чтобы свинья находилась в своем закуте. Она уже причинила немалый ущерб нашему хозяйству.

Пинками и окриками Анжелике удалось загнать свинью на хозяйскую территорию, откуда та тотчас ускакала к другим соседям. Вздохнув и коротко, но вежливо простившись, Бертий тоже ушла.

— Так Бертий Мерсело замужем? — удивилась Анжелика. — А я и не знала. Даже ребеночек есть. Мы прибыли всего год назад, тогда ни о чем таком и речи не было!

— Это не ее ребенок, — пояснила Абигель. — Это малыш Шарль-Анри, сынок Жени Маниго, тот самый, что родился чуть ли не в день нашего прибытия. Несчастному ангелочку скоро год! Впрочем, вам, должно быть, неизвестно, что стряслось с бедняжкой Жени.

— Нет. И что же?

— Ее похитили индейцы! Поздней осенью. Не прошло и двух месяцев, как она родила. В тот день наши — кто пешком, а кто верхом — отправились из лагеря Шамплейна в Голдсборо. Как вдруг в том самом месте, где однажды уже было совершено нападение, с воинственными возгласами появились индейцы. Наши мужчины были вооружены и отбили их атаку. Индейцы отступили, но увели Жени, которая вместе со своей сестрой Сарой замешкалась на опушке леса, где они собирали ягоды. Саре удалось сбежать и догнать нас. Госпожа Маниго ехала верхом, с младенцем на руках. Она увидела бегущую к нам Сару, за которой гнались краснокожие дьяволы. Мой муж Габриэль выстрелил, и один индеец упал. Но другой метнул свой томагавк и, попав в одного из наших мужчин, раскроил ему череп. Для общины это стало большим горем, потому что он был отменным плотником. К тому же мы потеряли Жени.

Рассказ Абигель сразил Анжелику.

— О каких индейцах идет речь? Об ирокезах? Вероятно, мы могли бы…

Она уже представляла, как побежит с подаренным Уттаке ожерельем вампум хлопотать об освобождении Жени Маниго. Абигель покачала головой:

— Нет! По приказу господина д’Юрвиля наши мужчины несколько дней устраивали облавы. Но не обнаружили никаких следов. Нам любезно помог господин де Сен-Кастин. Ему удалось установить, что это дело рук индейцев из мелкого племени, по всей видимости приплывших на каноэ с верховьев Кеннебека. И тем же путем скрывшихся вместе с пленницей. Господин де Сен-Кастин полагает, что это абенаки, но не связанные с другими племенами. Они кочевники, а потому никогда не знаешь, где их застать. Они живут наверху, на севере, скорее ближе к англичанам, чем к Канаде.

— Какой ужас! — прошептала Анжелика.

Она вздрогнула, внезапно почувствовав ночную прохладу.

— Господин Маниго прямо обезумел от горя, — продолжала Абигель. — Он хотел бежать из этих проклятых, по его словам, мест и перебраться в Бостон. Но повалил снег, начались метели. Пришлось зимовать. Все боялись, что без материнского молока ребенок умрет. Госпожа Маниго опытная женщина. Она удумала кормить его молоком коз, которых мы тут разводили. И малыш выжил. Он у нас крепыш! Ест теперь овощи и рыбу, как настоящий маленький мужчина. Теперь нам больше не надо трястись за его жизнь. Его отец полгода назад женился на Бертий. Она всегда была по уши влюблена в него и, воспользовавшись случаем, сделала все возможное, чтобы выйти за него.

— Снова женился… Но… возможно, Жени жива!

— Меня это тоже беспокоило. Но все твердили, что мало шансов, чтобы в лапах дикарей ей удалось избежать смерти. Мой отец дал согласие на этот союз. Несчастный молодой человек был в отчаянии, он не мог в одиночку воспитывать сироту, да и Бертий в конце концов принудила бы его жить в грехе. Так что все сложилось как нельзя лучше. Она занимается ребенком…

Анжелика сделала над собой усилие, чтобы философски принять известие об этом ужасном происшествии и его удачном завершении. Она понимала, что для кальвинистов, живущих в изоляции по своим собственным законам, несчастная Жени, оказавшись в мире индейцев, действительно перешла в мир иной.

Бедный маленький Шарль-Анри, которому она захотела дать имя своего сына, убитого солдатами короля! Неужели она принесла ему несчастье?

— Вернемся в дом, — предложила Абигель. — Вы расстроены. Я не хотела вас огорчать. В здешних местах следует стараться не слишком задумываться, не слишком размышлять об окружающих нас опасностях, о смертях и ошибках, которых нам не удалось избежать, иначе опустятся руки. Необходимо собрать все силы, чтобы идти вперед к своей цели, ради жизни, ради лучшего будущего…

— Да, вы правы.

Пристроившись на краешке стола, два маленьких мальчика играли в триктрак.

Поглощенные игрой, они низко склонились над доской, и жесткие светлые каштановые волосы скрывали их лица. Старый негр с похожей на паклю седой шевелюрой внимательно следил за партией. Он тоже склонился к столу, положив подбородок на темные руки с лиловыми ногтями.

Эту сцену мягко освещало пламя свечи в оловянном подсвечнике, оно зажигало искорки в золотых кольцах, висевших в ушах старика, плясало на его скулах, крыльях эбенового носа и белой эмали глаз.

При появлении Анжелики и Абигель картина тотчас оживилась. Мальчишки вскочили на ноги и бросились Анжелике на шею. Чернокожий старик тоже поспешил навстречу молодым женщинам, чтобы приветствовать их на почти безупречном французском, со свойственным африканцам едва различимым мягким и чуть сюсюкающим акцентом. Это был Сирики, слуга Маниго. Они заметили его, больного, среди доставленных в Ла-Рошель рабов и взяли себе в давние времена, когда Маниго, помимо прочих многочисленных коммерческих операций, занимался и торговлей «черным деревом». Нынче вечером Сирики был одет все в ту же прекрасную, хотя и сильно поношенную и залатанную, малиновую ливрею с золотым галуном, которой всегда так гордился. Анжелика вспомнила, как он с криком «Хозяин! Хозяин, возьми меня с собой…» вихрем мчался по ландам за бегущими гугенотами.

А вслед скакали драгуны короля[5]. Страшная картина! Но сегодня все они, целые и невредимые, собрались в этом бедном жилище в Америке.

Сирики с гордостью поспешил представить Анжелике своего питомца, светловолосого Жереми Маниго, которого нянчил с младенчества.

— Не правда ли, сударыня, он очень подрос. Почти мужчина, а ведь ему еще нет одиннадцати.

И верно, у Жереми щеки были круглые, глаза голубые, а волосы совсем светлые!

Его партнер по триктраку Лорье Берн казался рядом с ним более щуплым, хотя тоже окреп.

— Кто выигрывает? — поинтересовалась Анжелика.

— Он. — Жереми со злостью указал на Лорье. — Он всегда выигрывает.

Лорье заважничал и показал ему кукиш. Жереми надулся. Этот последыш, единственный сын, появившийся в семье богатого ла-рошельского горожанина Маниго, где рождались только девочки, был избалован своими родными. Однажды по дороге в школу он имел неосторожность остановиться, чтобы поглазеть на католическую процессию, и был похищен приверженцами иезуитов. Это чудовищное происшествие способствовало решению Маниго покинуть страну. После многотрудных хлопот по розыску сына, в которых Анжелика помогала семейству, богатому ла-рошельскому купцу удалось вернуть своего ребенка, но он осознал, какая опасность отныне нависла над всеми протестантами Франции, каково бы ни было их положение и состояние.

Абигель утешила Жереми, приласкав его и дав кусок пирога.

— Продолжите свою партию завтра, — сказала она. — Я аккуратно уберу доску на этажерку, чтобы не сдвинуть позицию.

Жереми с набитым ртом простился со всеми по очереди и вложил свою ладошку в руку Сирики.

Дом Бернов стоял на склоне, спускавшемся к центральной площади деревни. Оконца были маленькие, чтобы в жилище не проникал холод, да и стекло в этих краях считалось редкостью. Тем не менее Голдсборо был одним из немногих поселений, где с первой же зимы обитателям не пришлось закрывать оконные переплеты пергаментом или рыбьей кожей.

Наспех построенные осенью дома гугенотов были довольно тесными. Жилище Бернов состояло из двух комнат: в одной проводили весь день и ели, в другой стояла родительская кровать и шкаф. Было также две пристройки: для хранения дров и для умывания. Под крышей находился чердак, куда попадали по крутой лестнице через люк. Старший сын Марсиаль счел, что ему в доме тесновато, и построил себе в саду берестяной вигвам.

— Как у нашего старого канадца Элуа Маколле, — заметила Анжелика.

Лорье спал в общей комнате. Северина обосновалась на чердаке.

Она тоже была здесь и, чтобы отпугнуть комаров, жгла лимонную мяту. Девочка вступила в пору отрочества, но оставалась все той же большеротой румяной худышкой, хотя и расцвела рядом с терпеливой Абигель. Северина тоже расцеловала Анжелику и тотчас выпалила:

— Какое счастье, что все, что про вас болтали, оказалось враками, госпожа Анжелика! Я готова была убить себя. Мне не нравится жизнь, полная сложностей и разочарований.

— Уж больно ты категорична, Северина. Ты совсем не изменилась, узнаю тебя.

Анжелика застала герцогиню де Модрибур вместе со всей ее паствой, включая Жюльенну, за молитвой. Даже секретарь Арман Дако преклонил колени в своем углу.

Было очень жарко, однако никто как будто не страдал, стоя в неудобном положении, на коленях, на земляном полу скромного жилища, куда перебралась попечительница. Впоследствии Анжелика отметит, что подобные благочестивые бдения были не редкостью для Королевских дочерей. Утонченная и обворожительная герцогиня де Модрибур отличалась твердостью духа и крепко держала в руках свое маленькое общество. Казалось, молитва — ее излюбленное состояние, в которое она погружается с истинным наслаждением. Ее обращенный к небесам взгляд сверкал экстатической радостью, а лицо приобретало лилейную белизну и, казалось, светилось изнутри. В такие моменты она бывала особенно хороша, однако, не будь ее набожное рвение столь искренним, ей, по всей видимости, недостало бы сил выдержать неимоверное испытание долгих благочестивых бдений.

Джоб Саймон — знаменитый кормчий «Единорога» с родимым пятном на лице — был единственным из спасшихся после кораблекрушения, кто не принимал участия в этих богоугодных упражнениях. Он в задумчивости сидел недалеко от дома на песке возле резного деревянного единорога и, казалось, вместе со своим мифическим животным охранял это сборище весталок, словно угрюмый и грозный страж.

— Радуйтесь! — проходя мимо, сказала ему Анжелика. — Будет вам золотая фольга. Я замолвила за вас словечко перед господином де Пейраком.

Окунувшись в заунывное многоголосое гудение, Анжелика на мгновение растерялась, потому что не ожидала услышать «Ave Maria». Заметив ее, госпожа де Модрибур тотчас перекрестилась, облобызала распятие на своих четках, убрала их в карман и поднялась навстречу гостье.

— Мне не терпелось снова увидеть вас, милочка. Как видите, хотя и весьма скромно, но мы уже обустроились и чувствуем себя здесь как дома. Чтобы вновь обрести силы и мужественно противостоять невзгодам, нам необходимо только место, где мы могли бы собираться все вместе на молитву.

— Превосходно! — сказала Анжелика. — Я рада, что вы в состоянии выслушать то, что я пришла сообщить вам.

— Я готова. — Пристально глядя на Анжелику, герцогиня выпрямилась.

— Нынче на берегу мы устраиваем угощение в честь господина губернатора Акадии маркиза де Вильдавре. Он наш гость, и я приглашаю вас с вашими девушками присоединиться к нам.

Свое приглашение Анжелика начала очень серьезным тоном, но последние слова произнесла с улыбкой. Герцогиня поняла ее замысел и побледнела. Потом лицо ее залилось румянцем.

— Полагаю, вы надо мной смеетесь, — пробормотала она извиняющимся тоном. — Должно быть, я кажусь вам чересчур набожной? Простите, если это шокирует вас. Но, понимаете ли, молитва крайне необходима мне!

— Не вижу в этом ничего дурного. Простите и вы меня. — Заметив детский страх, промелькнувший во взгляде герцогини, Анжелика пожалела о своем насмешливом тоне. — Молиться похвально.

— И радоваться жизни тоже, — весело ответила герцогиня. — Угощение у моря, какая прелесть! Представим, что мы в Версале, на берегу большого канала… Маркиз де Вильдавре, вы сказали? Это имя мне как будто знакомо. Не ему ли принадлежит охотничий домик на полдороге между Версалем и Парижем, куда любит наведываться король?

— Не знаю. Вы сами спросите его. Кстати, мой супруг желает представить вам нескольких обитателей нашего поселения.

— Вильдавре… Если я правильно понимаю, он здесь представляет Новую Францию и короля? И он гостит у вас?

— Мы добрые друзья. Эта встреча позволит вам обсудить с ним ваше положение и возможности достойно выйти из него.

Анжелика осторожно прощупывала почву. Очевидно, ни одна из Королевских дочерей не сообщила попечительнице о сделанном им губернатором Голдсборо предложении обосноваться здесь. Согласится ли госпожа де Модрибур отказаться от возложенной на нее священной миссии доставить девушек в Квебек, чтобы они населили своим потомством Новую Францию?

Вероятно, сейчас это ее не слишком занимало. Герцогиня торопливо причесалась, распустив по плечам свои темные волосы, поправила кружевной воротник черного бархатного платья и с готовностью последовала за Анжеликой.

Голос принадлежал женщине. Все взгляды обратились в сторону, откуда он исходил.

Стоявшая подле Анжелики герцогиня де Модрибур стойко выдержала удивленное, а скорей ироничное и осудительное, внимание мужчин. Гордо вскинув свою изящную головку, она ответила им вызывающей улыбкой.

На мгновение воцарилось изумленное и, пожалуй, даже возмущенное молчание. Все ждали, что скажет граф.

Жоффрей де Пейрак сделал несколько шагов к герцогине.

— Сударыня, вы победили, — поклонившись, сказал он. — Знайте же, что для Голдсборо большая честь принимать в своих стенах, если вы позволите мне так выразиться, одну из учениц великого астронома Гассенди, француза, который первым в мире во Французской Гвиане рассчитал длину земного меридиана.

— Луна? При чем здесь луна? — воскликнул губернатор Акадии. В этот момент он напоминал изумленного Пьеро. И добавил: — Прежде всего, приливы бывают не только ночью, но и днем.

— Вы меня удивляете, друг мой, — ответил ему Пейрак. — Подумайте сами, наша Земля — планета среди других планет, и Луна всегда здесь, и ночью и днем. Впрочем, как и Солнце.

— А притяжение? Что такое притяжение? — поинтересовался квартирмейстер Ванно.

— Случалось ли вам видеть, как магнит собирает иголки? — ответила госпожа де Модрибур. — В определенные часы Луна так же воздействует на нас.

Каждый оценил простоту образа, и снова воцарилось удивленное молчание, но на сей раз не столь неодобрительное.

Многие отвели глаза и посмотрели вверх. А Вильдавре как раз разглядел бледный серп луны на фоне перламутрового неба, с приближением вечера постепенно приобретающего золотистый оттенок.

— Так вот, шельма, что ты с нами вытворяешь! — воскликнул он. — Верно, Бержерак, ученый, что слагал стишки и прокалывал шпагой всех, кто насмехался над его чересчур длинным носом, еще в прошлом веке говорил что-то подобное. Но я думал, что этот гасконец безумен, как все гасконцы, — продолжал весельчак, подхватывая под руки де Пейрака и Сен-Кастина. — А теперь мне хотелось бы понять, почему в определенные часы, впрочем разные, эта шутница притягивает нас, а в другие — оставляет в покое.

Жоффрей де Пейрак учтиво поклонился Амбруазине де Модрибур:

— Вам начинать, сударыня…

— Вы, граф, могли бы объяснить не хуже моего, — с некоторым кокетством возразила она. — Уж не испытание ли это?

Он отрицательно покачал головой. Его темный внимательный взгляд задержался на лице герцогини.

И тут Анжелика испытала необъяснимое, почти физическое страдание, как если бы чья-то грубая и безжалостная рука внезапно сжала ее сердце.

Эта идущая из какого-то невидимого источника потаенная глубокая боль испугала Анжелику. Ей потребовалось некоторое время, чтобы определить источник этой боли. Взгляд Пейрака. Тут она поняла. Взгляд, которым он смотрел на герцогиню, принадлежал только ей, Анжелике, его возлюбленной, его жене.

А сейчас ее супруг обратил его на лицо молодой женщины, которое в перламутровом свете сгущающихся сумерек приобретало прозрачность алебастра, на это лицо, где в огромных темных глазах плясало пламя живого ума. Жоффрей едва заметно улыбался, но никто не мог бы сказать, о чем он думает.

— Испытание? О нет, сударыня! — возразил он. — Я и без того слишком часто всхожу на кафедру. Мне доставило бы удовольствие на несколько мгновений стать вашим учеником.

Она разразилась почти детским смехом и резко тряхнула головой в знак протеста, от чего рассыпались по плечам ее роскошные черные волосы.

— Глупости! Я уверена, что ВАС мне нечему учить.

— А вот я убежден в обратном.

«Да они флиртуют», — в ужасе призналась себе Анжелика. Какой-то страх пригвоздил ее к месту, а они продолжали беседовать у нее на глазах, и издали, как в кошмарном сне, она различала их голоса: глухой, принадлежавший мужу, и другой, воркующий, завораживающий, — голосок Амбруазины, ее горловой смех.

— Граф, вы расставляете мне ловушки!.. Ведь не станете же вы, прославленный ученый, утверждать, будто не знаете, по какой причине прилив происходит не точно в тот час, когда Луна находится в зените, но с некоторым временным сдвигом?..

— К несчастью, именно так. Мне пока не удалось математически обосновать причину сего феномена.

— Вы надо мной насмехаетесь.

— Нет! Скорее вы вправе посмеяться надо мной… Но это столь мелкое унижение… Нетрудно простить себе незнание, когда обладаешь привилегией поступить в обучение к столь прекрасной женщине… Итак, послушаем ученого магистра…

— Постойте! Подождите! — закричал Вильдавре. — Я тоже хочу понять! Начнем сначала. Каким образом лунное притяжение, если допустить, что таковое имеется, может вызывать приливы?.. Слушай внимательно, Александр!

— Я все это и так знаю, — обиженно проворчал молодой человек.

Амбруазина тотчас повернулась к подростку с вопрошающим и одновременно властным выражением лица. У того достало ума пойти на попятную:

— Я хочу сказать, что в Квебеке мне об этом уже рассказывал отец де Мобеж. Но я не прислушивался.

— Отец де Мобеж? — Казалось, Амбруазина заинтересовалась. — Он ведь бывал в Китае и содействовал основанию обсерватории в Пекине, не так ли? Мне не терпится побеседовать с ним!

— Так что с Луной? — настаивал Вильдавре.

— Сейчас узнаете, маркиз. Если желаете, можете задавать мне вопросы. — На сей раз она обращалась непосредственно к губернатору Акадии.

— Итак, — наставительно начал он. — Э-э-э… если Луна, как вы говорите, оказывает влияние на весь земной шар в приблизительно равных пропорциях, как может случиться, что в каких-то местах приливы незначительны, а в других — огромны?

— Тонкое замечание. Действительно, об этом велись долгие споры. В наши дни пришли к выводу, что подобная разница в силе приливов вызвана неодинаковой в разных морях вязкостью воды. Так, например, Средиземное море — внутреннее, а потому очень соленое, и притяжение Луны не может создать кривизны, достаточной для того, чтобы уравновесить вязкость поверхности. Напротив…

— Что вы называете вязкостью поверхности? — поинтересовался кто-то.

— Плотность того, что составляет «кожу» моря.

— «Кожу» моря! — прыснул Вильдавре.

— Да-да, друг мой!

Анжелика пришла в себя. С тех пор как маркиз включился в разговор и он перестал быть диалогом между графом де Пейраком и герцогиней, Анжелика почувствовала себя лучше, внезапно нахлынувшая дурнота прошла.

Щеки вдруг загорелись, и графиня поняла, что несколько секунд, должно быть, была бледна как смерть. Слова по-прежнему гудели в ушах, она заставила себя прислушаться и понять их смысл, силясь осознать, что же произошло.

«Что это было? Да ничего! Что на меня вдруг нашло?.. Ничего не случилось. Все в порядке, все как обычно…»

Анжелика слушала голос Амбруазины де Модрибур, которая очень доходчиво объясняла, что, если выстрелить по поверхности моря, пуля рикошетом от нее отскочит. А значит, благодаря своей «коже» море оказывает сопротивление любому проникновению. «Кожа» внутреннего моря, каким является, например, Средиземное, неизбежно стягивается, становится очень плотной и таким образом сопротивляется притяжению ночного светила. Напротив, чем больше поверхность, тем больше она растягивается, как здесь, во Французском заливе, или в бретонской бухте Мон-Сен-Мишель, где встречаются две оконечности безбрежного океана. И тем охотнее море покоряется притягательной силе Луны.

— Кроме того, в обоих этих местах географам удалось обнаружить наличие ледниковой платформы, о которой мы только что говорили, что, вкупе с небольшой глубиной, является дополнительной причиной крайнего утончения сопротивляющейся поверхности воды. Вот почему в наших краях Луна может играть с нею, как с легкой вуалью, покорной всем ее капризам. Скажите, граф, не слишком ли далеки мои объяснения от научной строгости?

— Они точны и доступны всем, — признал Пейрак.

И несколько раз одобрительно кивнул.

Вне себя от радости, Амбруазина бросила на него пылкий взгляд. Губы ее приоткрылись, обнажив ряд блестящих прекрасных зубов.

— Все это представляется логичным, — согласился губернатор, — но удалось ли кому-нибудь установить, в какой момент, помимо наших сновидений, оказывает на нас влияние нежная Феба?

— Самое сильное влияние она оказывает, когда находится между Землей и Солнцем…

— А почему происходят два прилива? — с жаром вмешался квартирмейстер.

Стоило герцогине заговорить о науке, голос ее приобретал особую силу и звучность. Она рассказала, что при том и другом приливе Луна меняет свое местоположение по отношению к Солнцу. Когда она находится в квадратуре, то есть под прямым углом к Солнцу, два полюса притяжения противодействуют между собой, и притяжение, а вместе с ним и прилив, ослабевает. Это явление называется квадратурным или малым приливом с половинной амплитудой. Не следует путать его с отливом, как это частенько делают люди, несведущие в морской терминологии.

— А что происходит во время отлива?

— Луна отдаляется, притяжение ослабевает, и поднявшаяся вода просто отступает.

— От ваших рассказов у меня голова кругом идет, — скептически заметил Вильдавре. — Это ведь как на качелях, верно?

Краем глаза он следил за реакцией Пейрака, однако тот, по-видимому, не подвергал ни малейшему сомнению утверждения хорошенькой женщины. Напротив. Его суровое, обычно непроницаемое лицо как будто осветилось удовлетворением.

— Стало быть, законы Кеплера подтверждены? — поинтересовался он.

— Конечно. Кстати, я состояла с ним в переписке.

Граф едва заметно приподнял бровь.

— С Кеплером? — с сомнением переспросил он.

— А почему нет? — Амбруазина снова дерзко взглянула на него. — Выходит, по вашему мнению, женщина не в силах понять законов, выведенных им из его наблюдений за фазами Марса? А также того, что планетарные орбиты — это эллипсы, одним из фокусов которых является Солнце, и что площадь развертки лучей вектора, идущих от центра Солнца к центру планеты, прямо пропорциональна времени, затраченному на прохождение этой дуги. И еще тех законов, доказывающих, что квадрат времени обращения планет пропорционален кубу главных осей орбит.

— Именно из этих законов английский ученый Ньютон вывел законы всемирного тяготения, и лунного притяжения в их числе, — добавил Пейрак, с неослабным вниманием слушавший герцогиню.

В его голосе Анжелика словно бы различила скрытое послание. Сомнений не было. Жоффрея глубоко взволновала беседа с герцогиней де Модрибур, смысл которой оставался неясным для всех остальных присутствовавших.

Она испытала облегчение, когда маркиз де Вильдавре, не любивший оставаться на вторых ролях, своим вопросом вновь нарушил колдовские чары:

— Вернемся же к Луне! Она ближе к нам, нежели ваши чертовы бесплотные центры. Ответьте еще на один вопрос, герцогиня, лично для меня, касательно приливов. Допустим, на поверхности Земли, на том полушарии, что обращено к Луне в момент притяжения, возникает вздутие, но как подобный феномен может произойти у антиподов, на другой стороне земного шара?

Амбруазина сочувственно улыбнулась ему.

— Да потому, сударь, что в беспредельной системе окружающих нас планет, — мягко произнесла она, — Земля — это всего лишь крохотная точка. Так что влияние Луны, впрочем, как и Солнца, не ограничивается тем, что застает нас в одном определенном месте, то есть там, где вы находитесь. Оно буквально обволакивает нас, проникает внутрь. Если поразмыслить, подобное единение с окружающими нас в бескрайности бытия видимыми и невидимыми системами поистине чудесно. И нам остается лишь признать величие Творца, Господа, Отца нашего Небесного, — с воодушевлением закончила она, устремив свой взор ввысь.

Там, в золотистом вечернем воздухе, зажглась звезда.

В этот момент, шумно хлопая крыльями, над ними, словно мощное дыхание кого-то невидимого, пронеслась большая стая птиц.

Анжелика почувствовала, что происходит нечто необычное, непривычное, чего никто, кроме нее, не замечает. Сама она, впрочем, лишь мельком ощутила это явление, словно бы это творилось где-то в другом месте и вовсе не имело к ней отношения. Но странное видение, точно вспышка молнии, запечатлелось в ее зрачках! Все присутствующие мужчины не сводили глаз с Амбруазины де Модрибур.

Поразительная красота герцогини, с ее юным и бледным лицом, словно освещенным изнутри исступленной религиозной страстью, ослепляла. Анжелика не могла бы сказать, сколько прошло времени, — возможно, всего лишь краткий миг. А быть может, на самом деле и вовсе не было этого мгновения тишины.

Попечительница повернулась к графу де Пейраку и тоном светской дамы поинтересовалась:

— Удовлетворены ли вы, магистр? Я могу снять ученую тогу?

— Разумеется, сударыня. Вы более чем подробно ответили на все затруднительные вопросы. За что мы очень признательны вам.

Герцогиня по-прежнему пристально смотрела на него. Затем хитро улыбнулась.

— А моя награда? — спросила она, будто решившись. — Не вы ли пообещали, что тот, кто сумеет объяснить причину и силу приливов во Французском заливе, получит награду из ваших рук?

— Да, — смутился он, — но…

— Вы не были готовы к тому, что получите ответ от женщины? — со смехом предположила она.

— Увы, — улыбаясь, согласился он, — я подумывал о трубочном табаке для этих господ…

— И не предусмотрели ничего для меня, женщины…

Она продолжала смеяться, но теперь смех ее стал более нежным, тихим, как будто снисходительным.

— Ну что же! Я неприхотлива. Из-за кораблекрушения я лишилась всего… Мне доставит удовольствие любая мелочь. Но все же я имею право на награду… Вы согласны?

Словно опасаясь дерзкого и в то же время простодушного взгляда Амбруазины де Модрибур, граф отвел глаза. Казалось, он готов снять с пальца один из своих перстней, чтобы подарить его герцогине. Но спохватился и, порывшись в кожаном кошельке, который носил на поясе, достал оттуда золотой самородок размером с орех.

— Ах, что это?! — воскликнула герцогиня.

— Один из прекраснейших самородков, найденных на нашем руднике в Вапассу.

— Какое чудо! Никогда не видела ничего подобного.

Она уже собралась взять сокровище, но Пейрак отвел свою руку.

— Вы не ответили на мой вопрос касательно феномена запаздывания притяжения относительно момента пребывания Луны в зените.

— О, умоляю вас, в другой раз! — немного капризно, точно маленькая девочка, воспротивилась она.

Граф с улыбкой вручил ей самородок. Амбруазина взяла его кончиками пальцев, подняла к небу, и он засверкал в лучах закатного солнца.

И вновь Анжелику охватил страх, она не могла выразить объявший ее ужас ни в крике, ни в движении. Осмотрительность требовала, чтобы она оставалась безмолвной и бесстрастной; при любом движении под ногами у нее могла разверзнуться пропасть, мелькнувшая перед ее внутренним взором.

Внезапно тишину нарушили крики, началась толкотня, затем раздались взрывы смеха.

По склону холма черным шаром скатилась росомаха Вольверина. Опрокидывая всех, кто попадался ей на пути, она расчистила себе дорогу и как вкопанная замерла перед Анжеликой. Распушив веером свой роскошный хвост и сверля ее огромными глазами, в которых горели красные отблески закатного солнца, она, принюхиваясь, почти уткнулась в землю своей крысиной мордочкой.

Герцогиня де Модрибур вскрикнула и отшатнулась. Ей едва удавалось сдержать дрожь.

— Что это за чудовище? — в испуге закричала она. — Анжелика, умоляю, спасите меня.

— Всего лишь росомаха. Она ручная, поэтому не опасна.

Анжелика опустилась на колени, чтобы погладить зверька. Неожиданное появление Вольверины почему-то обрадовало ее. И она почувствовала облегчение.

— Она ищет Кантора. С тех пор как он уехал, она совсем бешеная.

— Лучше бы ваш сын увез ее с собой, — закричала госпожа де Маниго, которая в сутолоке плюхнулась на свой мощный зад. К счастью, обошлось без повреждений.

— Да он искал ее, — вступился за друга Марсиаль Берн. — Перед его отплытием мы вместе ее искали. Но Вольверина резвилась в лесу с медведем, вот Кантору и пришлось отбыть без нее.

— Они с медведем большие друзья, — заметила Роз-Анн.

— А вот и медведь, — сказал кто-то.

К собравшимся вместе со своим огромным спутником уже подходил Илай Кемптон.

— Вот, привел к вам Мистера Уиллоби, — торжественно объявил он графу де Пейраку. — Я изложил ему все, чего вы от него ждете, и он не видит никаких препятствий, мешающих ему отправиться с вами во Французский залив, хотя ему очень нравится в Голдсборо и он не особенно любит морские прогулки. Однако Мистер Уиллоби понимает, что для Англии это вопрос престижа.

— Я благодарю верного подданного английской короны, — произнес Пейрак и обратился к медведю с несколькими словами по-английски.

Следует признать, медведь и правда процветал в Голдсборо, где он объедался черникой, орехами и медом. Казалось, со времени своего прибытия он стал в два раза толще. Мистер Уиллоби принялся принюхиваться, вертя головой во все стороны, точно искал среди присутствующих знакомое лицо. А затем поднялся на задние лапы и вразвалку с ворчанием двинулся к Анжелике.

На задних лапах он оказался на голову выше ее. Зрелище весьма впечатляющее.

Герцогиня вновь сдавленно вскрикнула и едва не лишилась чувств. Те, кто стоял ближе всех к Анжелике, поспешно отступили. Жоффрей де Пейрак и Колен Патюрель инстинктивно сделали шаг к медведю. Однако Анжелике достаточно было нескольких слов по-английски, чтобы он снова опустился на четыре лапы. Тогда, продолжая дружески беседовать со зверем, она погладила его.

— Красавица и Чудовище, — ликовал маркиз де Вильдавре. — Поистине необычайное зрелище!..

— В самом деле, — комментировал он спустя некоторое время. — Невероятное зрелище! Ваши золотые волосы и грациозная фигура рядом с этим мохнатым чудовищем! Вы и правда ничего не боитесь. И совершенно соответствуете тем легендам, что ходят о вас в Квебеке… Нет-нет, оставьте, милейшая, — всполошился он, задержав руку госпожи Каррер, которая принялась убирать со стола. — На этой тарелке еще есть немного вкуснейшего крабового мяса. Передайте ее мне! Мм!.. Божественно! Так что я говорил? Ах да, дражайшая Анжелика, вы чрезвычайно похожи на свой портрет, написанный вашими восторженными поклонниками в Квебеке. Подумать только, что наш степенный Арребу учинил скандал, встав на вашу защиту по возвращении из своего путешествия по Кеннебеку. Прежде мы друг друга не понимали. Он почитал меня распутником. Однако мне понравилось, с какой отвагой он вас защищал, и это нас сблизило. Он явно влюблен в вас. Его супруга в Монреале уже неустанно молится о спасении его души. Но почему же она с ним не спит? Вот и получает по заслугам!

Анжелика слушала вполуха. Гости расходились. Стали уносить миски, стаканы и кувшины. Крепкие молодые парни взялись разбирать столы. Фиолетовая тень накрыла берег, и странно звонко раздавались в прозрачных сумерках крики тех, кто уже не мог различить друг друга. Ветер стих.

Анжелика пыталась понять, где муж, и не видела его.

— Во время сильного голода в Квебеке, когда поговаривали, будто вы все умерли в лесной глуши, мальтийский рыцарь Ломени-Шамбор заказал по вам девятидневный молебен. Кое-кому это показалось излишним. Я пошел. Мне всегда нравилось делать что-нибудь ради хорошеньких женщин, хотя бы помолиться о них. Из-за этого поднялся большой шум. Жанина Гонфарель настраивала женщин против вас. Она действовала так в угоду иезуитам, чтобы таким образом вынудить их оставить в покое ее бордель в Нижнем городе. В Квебеке так много интересных людей, сами увидите. Обожаю этот город. Там непрестанно происходят невероятные события. Я уже был там в тысяча шестьсот шестьдесят втором году, когда в небе появилась комета — знак войны, а по реке плыли охваченные пламенем пирóги с телами погибших мученической смертью от рук ирокезов… Говорят, будто вы убили Пон-Бриана?

— Я? Я никого не убивала…

— Словом, он умер из-за вас. Он был моим очень добрым другом, но чересчур рьяным поклонником прекрасного пола. Считал себя неотразимым. Легкая добыча для этого ловкого иезуита.

— О ком вы говорите? — изменившимся голосом спросила Анжелика. Она только что внезапно заметила Жоффрея. Он стоял на крыльце трактира и беседовал с сидящей на скамье возле двери герцогиней де Модрибур.

— О Себастьяне д’Оржевале, разумеется, черт бы его побрал, — ответил Вильдавре. — Уважаемый человек! Я его очень люблю. Поначалу у нас с ним случались стычки. Но я иезуитов не боюсь. Эти люди обладают особым обаянием. Да, моя карета как-то задела его на узкой улочке. После чего он попытался запретить мне ею пользоваться, ссылаясь на то, что улицы Квебека не рассчитаны на кареты. Он прав. Однако я выписал себе карету из Европы за немалые деньги — и должен получать от нее удовольствие…

Амбруазина де Модрибур сидела на скамье, положив руки на колени и обратив к графу де Пейраку свое бледное лицо. Высокий, стройный, статный силуэт графа вырисовывался на фоне полыхающего над Французским заливом заката. Входя или выходя из трактира, люди ненадолго скрывали его фигуру от глаз Анжелики.

— Возьмите, дружок, — сказал Вильдавре, протягивая свою пустую тарелку проходившему мимо сыну госпожи Каррер. — Думаю, у вас еще остались эти восхитительные сласти из орехов?..

— Нет, ваше сиятельство, дети все съели.

— Жаль!

Маркиз вытер губы кружевным платочком и удовлетворенно потянулся.

— Не правда ли, Анжелика, жизнь прекрасна! Вы не отвечаете? Почему? Погода бесподобная. Мы испытали незабываемое наслаждение, слушая, как нас просвещает эта красавица-герцогиня. Ах, как верно я поступил, что решил ненадолго покинуть Квебек! После зимы там все становятся слишком нервными. Даже служанка пыталась повздорить со мной. Вознамерилась навестить родных на острове Орлеан. На самом деле, подобно всем канадцам, захотела поразмяться после зимы. «Пожалуйста, — сказал я ей, — отправляйся. Я не младенец и превосходно обойдусь без тебя!» Но никто не умеет, как она, приготовить мой утренний шоколад. Я люблю с пряностями, на испанский манер. Этому юнцу Модрею тоже не сиделось на месте. Он хотел, как все эти молодые сорвиголовы, отправиться за мехами на север. «Пожалуйста, — сказал я ему, — отправляйся, Элиасен!» Он тоже возвратится. Он опасался, что его насильно женят: новые законы суровы. Впрочем, я бы вмешался. Но он мне не доверяет. Знаете, его ведь воспитывали ирокезы. А вот Александру не терпелось покорять морские просторы!

На берегу стемнело. Однако фонари и лампы пока не зажигали. Было так тепло, что никому не хотелось расставаться и расходиться по домам. Гости не спешили и, образовав небольшие группы, лениво переговаривались.

— Да, жизнь прекрасна, — повторил маркиз де Вильдавре. — Мне нравится атмосфера Французского залива. Вы ощущаете этот ветерок? Из-за него все здесь слегка безумны. Кроме вашего супруга, который методично идет к цели и умеет, не безумствуя, осуществлять свои безумные идеи.

— Какие безумные идеи? — повернувшись к маркизу, с раздражением спросила Анжелика.

— К примеру, создание этого поселения. Католики бок о бок с кальвинистами… Оно нежизнеспособно! Дети вырастут, полюбят друг друга, захотят жениться… Но пасторы и священники откажутся их обвенчать, отцы проклянут, матери будут плакать…

— Ах, замолчите, вы повергаете меня в уныние! — воскликнула доведенная до отчаяния Анжелика.

— Да что с вами? Я не хотел огорчить вас. Напротив, разве я не говорил вам, как мне нравится здесь, где все оживлено вашим присутствием? Какое разнообразие человеческих типов, привлеченных сюда из всех уголков земли!

Над ними с громкими душераздирающими криками пронеслись какие-то птицы.

— Сколько воодушевления! Сколько жизни!

— Да, как на ярмарке, — вздохнула Анжелика.

— Нет, это лето, — возразил маркиз. — А оно здесь короткое. В этих северных краях следует жить быстро, напряженно, лихорадочно, чтобы успеть все в несколько месяцев. А вот после… Так что приезжайте-ка осенью в Квебек… У нас так красиво. Корабли ушли, розовеют Лаврентийские горы, реку, напоминающую большое бесцветное озеро у подножия скалы, постепенно начинает сковывать льдом. Приезжайте же.

— Но вы же сами говорите, что потом оттуда невозможно уехать.

— Что с того? Проведете у нас зиму. Я предоставлю вам с господином де Пейраком в полное распоряжение свой дом. А он один из самых благоустроенных в Квебеке… Вам там будет удобно. О нет, меня это нисколько не стеснит, у меня в Нижнем городе есть квартирка, и…

— Простите, — неожиданно покидая его, бросила Анжелика.

В темноте она различила силуэт Амбруазины де Модрибур. Герцогиня внезапно выступила из тени и теперь направлялась от трактира наверх, к деревне.

Повинуясь неосознанному порыву, Анжелика бросилась ей наперерез. Герцогиня шла быстро, почти бежала. Они едва не столкнулись. Узнав Анжелику в еще льющемся с неба неверном свете, Амбруазина испугалась.

— Что с вами? — спросила Анжелика. — Вы чем-то сильно взволнованы?

— Вы тоже.

Воцарилось молчание. Глаза герцогини на ее мраморно-бледном лице казались двумя черными дырами. Она напряженно всматривалась в лицо Анжелики.

— Как вы прекрасны! — почти непроизвольно прошептала она.

— Вы говорили с моим мужем. Что бы такого он мог вам сказать, что до такой степени потрясло вас?

— Да ничего… Мы говорили… — Она запнулась, затем пробормотала: — Мы… говорили о математике…

Прошло два дня. Они привнесли в жизнь поселения свою долю несущественных происшествий, повседневных дел, насущных проблем, более или менее желанных гостей, которые, казалось, стекаются в Голдсборо как в единственное место, где в этот напряженный период, который переживал Французский залив, можно с уверенностью обрести твердую почву под ногами и гарантированные приют и безопасность.

Анжелика попыталась разобраться в самой себе, понять, что же с ней произошло на берегу, когда она увидела, как Жоффрей смотрит на Амбруазину. Но случившееся уменьшалось, ускользало от ее сознания. Она уже не могла понять своего волнения. Да и как поверить в беду, когда Жоффрей по-прежнему здесь, подле нее, проводит с ней ночи и, как ей кажется, никогда еще не проявлял такой пылкости.

В их любви все было прозрачно, если каждый из них и скрывал, возможно, какую-то тайную заботу, то это лишь умножало силу чувства, бросавшего супругов в объятия друг друга, поскольку наедине с собой каждый осознавал, что не имеет лучшего прибежища, чем их взаимная любовь.

— Как я счастлив! — нежно шептал Жоффрей Анжелике. — С тобой я возношусь на вершину блаженства.

Он больше не заговаривал об отъезде. Однако она знала, что в любой момент он будет вынужден принять решение поднять якоря. И это придавало отведенным им часам еще большую ценность и страстность. Анжелика благословляла ночь, покровительницу влюбленных. Ночь! Она источник человеческого счастья и несчастья.

На следующий день после собрания на взморье в порт Голдсборо, чтобы пополнить запасы пресной воды, вошло небольшое рыбацкое судно из Сен-Мало. Заодно на берег был высажен элегантный священник, досадливо подбиравший сутану, чтобы не замочить ее в прибрежных лужицах.

— Да это же мой сульпицианец! — воскликнул Вильдавре, издали заметив его. — Выходит, и вы, дружище, сбежали из Джемсега, от всех этих неотесанных акадских дворянчиков и зануды Карлона! И правильно сделали. Здесь, по крайней мере, можно повеселиться и хорошо поесть. Эта госпожа Каррер настоящая искусница. Охотно нанял бы ее к себе в кухарки, не будь она гугеноткой, но вы же понимаете… Я со своими чудачествами у нас в Квебеке… Еще не хватало мне привезти туда кухарку-гугенотку. Мое судно все еще на месте? Не разграблено? Ах, только не говорите мне, что им завладели англичане!

Священник господин Дажнэ этого не сказал. Англичане действительно по-прежнему сидели в засаде в устье реки, ожидая, когда зверю наскучит и он попытается выбраться из норы. Сульпицианцу надоело, и он отправился — поначалу лесом, а затем морем — за губернатором, к которому был прикреплен как личный духовник.

— И все же лучше бы вы остались следить за моим багажом, — упрекнул его Вильдавре. — Хотя в глубине души я вас понимаю. В Голдсборо определенно приятнее, чем в Джемсеге, где питаются одним вареным маисом и дичью. Не пугайтесь. Здесь полно гугенотов и англичан, но они очень милые. Вот увидите. И прелестные женщины…

Затем на корабле водоизмещением в сто сорок тонн, предоставленном компанией судовладельцев Акадии хозяину Пор-Руаяля, прибыл отец Турнель. Он появился неожиданно, посланный своей госпожой, обеспокоенной тем, что ее супруг не возвращается. Посланника госпожи де Ла Рош-Позей сопровождал юный акадский дворянин с мыса Сэйбл, Юбер д’Арпантиньи.

Пейрак предложил ему:

— Помогите мне навести страх на англичан в устье реки Святого Джона.

— Что я получу взамен?

— Снисходительность управителя Карлона, который уже готов сдаться им.

Юбер д’Арпантиньи отправился совещаться со своим интендантом Полом Ренаром и микмаками. Впрочем, не потому ли он прибыл в Голдсборо, что его привлекла сгустившаяся здесь, в единственном месте, откуда можно начать боевые действия с моря, атмосфера подготовки к сражению? На чью сторону встать и какова цель войны? Определить это нелегко, однако всегда есть надежда захватить несколько судов или разграбить форт, что на некоторое время дало бы возможность продержаться бедным сеньориям, разбросанным на побережье французской Акадии.

В эти дни жизнь приобрела чересчур торопливый и насыщенный темп, стала напряженной, словно сжатая пружина, и лихорадочной, что лишь подчеркивали яркие и сочные краски окружающей природы. Стоявшая в те два дня неизменно прекрасная погода придавала морю ослепительно-синий, почти невыносимый оттенок. Казалось, ветерок неустанно пролетает по небесной эмали, чтобы оживить и придать ее лазури безупречное сияние.

Цвел кипрей… Его продолговатые лиловые, розовые и алые грозди тянулись вверх из каждой расщелины. Самая неприметная освещенная солнцем балка отливала фиолетовым, точно сутана епископа, малейшее углубление в скалах внезапно украшалось полыхающей на ветру пурпурной бахромой.

Кипрей — растение с собранным в гроздь соцветием, на длинном и гибком стебле, с узкими, словно наконечник копья, голубовато-зелеными листьями. Он появляется на каменистых и теплых лесных опушках, а затем сомкнутыми рядами захватывает все попадающиеся на его пути овраги и долы.

Пышное цветение кипрея в самый разгар лета добавляло природе роскошные краски. Однако море бушевало, заваливая побережье клочьями белоснежной пены. Немолчно громыхали волны, бьющие тараном по розовым и голубым скалам и утесам. Их рев глухо раздавался окрест, вызывая у людей легкую дрожь и смутную тревогу, но и необоримую жажду жить и участвовать во всем происходящем с удесятеренной страстью.

Да, в воздухе веяло войной и любовью. Ощущалось стремление торопливо копать, строить, валить деревья, корчевать пни, непрестанно расширять жизненное пространство, извлекать пользу и выгоду из уже имеющегося. А еще создавать новые семьи, давать им кров, окружать дома садами, а сады — оградами, прокладывать новые тропы, новые дороги, возвести церковь для вновь прибывших, чтобы зародились прочные духовные узы. И основать форты по всем направлениям, насколько хватает глаз, чтобы навсегда защитить эти места от разрушения.

Никто не знал, какой порыв заставляет обитателей Голдсборо — гугенотов и новых поселенцев — под нажимом Пейрака и Колена Патюреля доказывать самим себе, что они способны выжить вопреки их отличию от других, а возможно, именно благодаря ему, а также что Новой Америке необходимо их необычное присутствие.

То, как стремились сюда пуритане и католики, охотники-следопыты и пираты, индейцы и акадцы, доказывало, что, каковы бы ни были точки зрения, симпатии и амбиции тех и других, этот независимый, богатый, хорошо защищенный порт с оживленным товарооборотом представлял уже для всех активно действующий торговый узел. Именно в таком настоятельно нуждались западные регионы Северной Америки.

Подхваченная этим потоком, преодолевающим крутые пороги и набирающим все большую силу, так что требовалось сплотиться и преодолеть себя, укреплять душу и дух, чтобы достичь цели, Анжелика откладывала на потом… что именно? Она и сама не знала… потребность разобраться в самой себе, понять причину своей тревоги, своего беспокойства. Ей было не до пустяков.

Какой-то голос подсказывал ей, что надо жить как ни в чем не бывало. И хотя они с Жоффреем не делились своими соображениями на этот счет, Анжелика знала, что он поступает так же.

Часто ли он, всецело поглощенный подготовкой к походу, сосредоточивший все свое внимание на ремонте и оснастке судов, их вооружении, на укреплении командного поста, на строительстве, призывающий на совет Колена, д’Юрвиля и знатных горожан, втайне вспоминал о тех, кого поклялся найти и разоблачить, — таинственных грабителях Залива?

Замышлял ли он какие-то планы против них? Он ничего не говорил Анжелике, и она, по его примеру, тоже молчала, отказываясь даже думать об этом.

Удастся ли провести демонов?..

По вечерам жители вместе с приезжими собирались в портовом трактире.

Полагалось оказать честь губернатору и его монаху, герцогине и ее секретарю, мистеру Рендому и его названому брату великому сагамору микмаков, барону де Сен-Кастину и его будущему тестю вождю Матеконандо, пастору Томасу Пэтриджу и другим священнослужителям.

К величайшему облегчению Анжелики, во время этих трапез герцогиня де Модрибур не пыталась перевести общую беседу в научное русло. Краснобай Вильдавре не щадил сил, развлекая присутствующих, и Пейрак, вдруг расслабившийся и повеселевший, в своей прежней, несколько язвительной манере бросал ему изящные шутливые реплики. Предметом их разговора были древние философы — тема вполне нейтральная и относительно безопасная для остальных сотрапезников, придерживающихся столь разных точек зрения.

Даже преподобный Пэтридж, человек весьма образованный, время от времени удостаивал собеседников улыбкой. Эти католики, хотя и заслуживают гореть в аду, довольно занимательны. Кроме того, любопытно было наблюдать, как ловко умудрялись участвовать в этих спорах индейские вожди. Они ели руками, рыгали, вытирали пальцы о свои космы или мокасины, однако их философия оказалась вполне достойной мыслей Сократа или Эпикура.

Предметом насмешек также служил Александр де Рони со своим вечно и необъяснимо недовольным видом. Вильдавре и Пейрак наперебой искали оправдания этому феномену сколь прекрасного, столь же и угрюмого молодого человека, предлагая как варианты метемпсихоз, реинкарнацию, одержимость, наследственность, воздействие планет и так далее. Все эти беззлобные и чрезвычайно остроумные замечания молодой человек выслушивал, не меняя хмурого выражения лица.

Подобная бесстрастность в конце концов вызвала взрыв безудержного веселья. Анжелика заметила, что герцогиня не приняла участия во всеобщем ликовании. Улыбка едва трогала уголки ее губ, а огромные глаза порой приобретали трагическое выражение. Впрочем, ее первейшие заботы не составляли загадки. Герцогиня оказалась перед дилеммой на следующий день после того, как столь блистательно изложила теорию Галилея и Ньютона о приливах.

Утром госпожа Каррер принесла Анжелике залатанную одежду герцогини — все, кроме накидки, которая, по-видимому, требовала более длительного ремонта.

— Я сделала все, что могла, — сказала госпожа Каррер со свойственной ларошельцам уклончивостью. Всякий раз, когда речь заходила об одежде герцогини, она явно чего-то недоговаривала. — А что вы хотите! Я в жизни не видывала таких драных тряпок.

Перекинув через руку светло-желтую атласную юбку, голубой корсаж и красный пластрон, Анжелика направлялась к жилищу герцогини, когда ее остановил Аристид Бомаршан, очевидно поджидавший за поворотом тропинки.

Было бы неверно утверждать, что он приобрел приятную наружность и в нем не осталось ничего от ужасного пирата, которому она когда-то вспорола, а после зашила брюхо на косе в заливе Макоит. Впрочем, хорошо выбритый, с жирными волосами, собранными в пучок на затылке при помощи широкой кожаной ленты, в чистой одежде, хотя и болтающейся вокруг отощавшего тела, и со шляпой, которую он двумя руками держал на уровне желудка, бывший морской разбойник выглядел почти благопристойно. Анжелика вспомнила о недавно перенесенных им физических страданиях и задумалась о необычайной способности кошек сопротивляться болезням и голоду и их жажде жизни, порой достойной человеческого восхищения. Мертвенно-бледный, едва держащийся на ногах, Аристид и впрямь напоминал старого кота, потрепанного, но живучего. И его способность выжить, выстоять, не переставая хрипеть и чертыхаться, грозя все разрушить, в конечном счете вызывала уважение.

— Я ждал вас, госпожа, — проговорил он, улыбаясь во весь свой беззубый рот.

— Вот как? — настороженно ответила Анжелика. — Надеюсь, не со злым умыслом?

Аристид изобразил оскорбленную мину:

— Нет, конечно! Выдумаете тоже! Вы ж меня знаете?

— Разумеется!..

— Вам известно, что глубоко в душе я славный малый…

— Только уж очень глубоко…

Аристид в смущении мял шляпу.

— Ну так вот, — отважился он наконец, — госпожа маркиза, я бы хотел жениться.

— Ты? Жениться?! — воскликнула Анжелика.

— А почему бы мне не жениться, как всем? — Он выпрямился и предстал перед ней во всей красе.

— Ты любишь Жюльенну? — спросила Анжелика. Ей показалось несколько странным предположить любовь между двумя этими существами. И все же почему бы нет, как он сам говорил? Ведь речь шла как раз о любви? Достаточно было увидеть, как порозовело восковое лицо Аристида Бомаршана и как смущенно он отводит свои воспаленные глаза.

— Ну да, вы сразу догадались. Само собой. Она самая приметная. Меня-то абы кто не заинтересует, мне нужна девка видная. Жюльенна будет в самый раз.

— Ты прав. Жюльенна очень хорошая девушка. Хотя поначалу мне пришлось немного растормошить ее, чтобы заставить девицу следить за собой. Надеюсь, она на меня не сердится.

— Да что вы! Хорошо, что вы настояли. Потому что она бестолочь, — с восхищением сказал Аристид. — Она и сама говорит: «Права госпожа маркиза, что устроила мне взбучку. Я ведь злюка». Она вас обожает сильней, чем Мадонну!

— Ну что же, тем лучше! Сообщил ли ты о своих планах капитану, господину Патюрелю?

— А то! Я бы не посмел просить руки Жюльенны, если бы не мог обеспечить ей надежное будущее. Я рассказал Золотой Бороде о своих намерениях. С припрятанной в укромном местечке своей долей добычи и дотацией, которую выдают здесь, я мог бы прикупить себе баркас, чтобы заниматься каботажем и торговать своим ромом то тут, то там.

— Чем торговать?

— Мое изобретение. Знаете, я кое-что понимаю в роме!.. О, конечно, моя тафия — это, ясное дело, не настоящая тафия, не настоящий ром с винокурни, потому что, как ни крути, тут сахарного тростника нет. Я говорю о добром лакричном «коко-марло», которое собираюсь гнать из остатков мелассы после производства сахара. Это ничего не стоит. Наоборот, на островах вам еще приплатят, чтобы от них избавиться! Всего-то и делов, что заполнить ими фляги. Этим займется Гиацинт. Я с ним договорился. Потом я добавляю туда воды, чтобы все забродило, хорошенько приправляю, чтобы подкрасить и сделать повкуснее. Рецептов уйма: немного измельченной кожи или дубового угля, смола, деготь. Для созревания я бросаю в бочку добрый кусок тухлого мяса, а уж потом могу продавать свою тафию пинтами! Отличный ром и недорого! Местным поселенцам, особенно англичанам, должно понравиться, а индейцам буду давать ее в обмен на их товары. Они на качество не смотрят, главное, чтобы позабористей. Я и с господином графом поговорил. Уж он-то меня понимает, потому как я же вижу, что это и его система: заказывать недорогой товар, чтобы производить то, что можно продать дороже. Это и зовется промышленностью, надо только знать толк и кое-что соображать…

— И что же он сказал?

— Он не сказал «нет».

Анжелика не разделяла уверенности раскаявшегося пирата в том, что Пейрак высоко оценил инициативу производства на его земле низкопробного алкоголя, предназначенного для продажи колонистам Французского залива под маркой настоящего рома. Однако желание Аристида Бомаршана остепениться и стать торговым человеком заслуживало одобрения.

— Ну что же! Удачи тебе, дружок. Выходит, у тебя больше нет намерения возвращаться на острова?

— Нет! Мне хочется стать на якорь и обзавестись хозяйством. Что за жизнь на Карибах для порядочной семьи? Да еще с такой хорошенькой женушкой, как Жюльенна. Гиацинт вмиг уведет ее. Но я не могу считать, что дело в шляпе, пока не договорился с Отравой. Вот я и хотел, госпожа, чтобы вы были за нас.

— С отравой? — Анжелика не поняла, о чем он.

— С попечительницей! С «драконицей», значит! Не похоже, что она готова расстаться с приданым Королевских дочерей. Надо бы уговорить ее. Я не только за себя прошу. Ванно крепко влюблен в Дельфину, а…

— Договорились. Спрошу у госпожи де Модрибур, что она об этом думает, и замолвлю за тебя словечко.

— Благодарствую, госпожа графиня, — смиренно отвечал Аристид, — коли уж вы за это взялись, мне спокойно. Уж я-то знаю, с вами все пойдет на лад, опомниться не успеешь, разрази меня гром!

И он заговорщически подмигнул Анжелике.

Ее шокировала неприкрытая неприязнь Аристида по отношению к герцогине де Модрибур, но надо было принимать его таким, каков он был: островному пирату низкого происхождения, без чести, не верящему ни в бога ни в черта, всегда были чужды представления о такте и приличиях.

А рейд тем временем вновь заполнялся кораблями.

Но шел уже третий день, а Жоффрей де Пейрак не давал сигнала к отплытию, хотя все, казалось бы, было готово.

— Что вы делаете? — волновался Вильдавре. — Почему не выступаете в поход?

— Никогда не поздно. Не беспокойтесь за своих друзей. Если они попадут в руки к англичанам…

— Но мне плевать на друзей! — без обиняков выкрикнул маркиз. — Я беспокоюсь за свое судно. Бесценные предметы, не говоря уже о пушнине на тысячи ливров.

Граф де Пейрак усмехнулся и посмотрел в по-прежнему голубое небо, по которому изредка проносились гонимые сильным ветром большие белые облака. Однако снова не дал сигнала к отплытию и не объяснил причины задержки карательной экспедиции во Французский залив. И все же в порту царила предотъездная атмосфера, и все были заняты подготовкой к отплытию.

В глухих местах Французского залива можно было столкнуться с пугающими мифами микмаков и сурикезов, например легендой о битве бога Глузекапа с бобром, проявляющейся в неукротимой и бурной ярости вод в тех краях. Возможно, поэтому Матеконандо настаивал, чтобы его дочь и зять отправились вместе с ним. Но барон воспротивился:

— Я должен остаться. Торговля с кораблями идет полным ходом, и мои индейцы на каждом судне получают водку. Еще немного, и они будут мертвецки пьяны. Так что в мое отсутствие в вигвамах могут произойти несчастья. Не говоря уже о том, что миссионеры могут обмануть индейцев и вовлечь в войну против англичан.

Условились, что отца будет сопровождать Матильда вместе с двумя-тремя надежными воинами.

Гасконский дворянин не без сожаления расставался со своей очаровательной невестой-индианкой. Но присутствие рядом с вождем рассудительной и обладающей безошибочным чутьем Матильды могло оказаться бесценным.

Хозяин медведя Илай Кемптон в очередной раз рыскал по лесам в поисках Мистера Уиллоби. А тот, пренебрегая важностью своей дипломатической роли, похоже, отправился в лесной поход со своей подругой росомахой.

А пока, чтобы успокоить господина Вильдавре, стали поговаривать об отплытии первой группы. Индейцы отправятся с господами Рендом и д’Арпантиньи. Словно подгоняемое тайными слухами, население стекалось к порту; основные участники были даже еще не в курсе, а к ним уже обращались с просьбами передать сообщение «тем, кто там, во Французском заливе».

Отец Турнель хотел, чтобы отъезжающие добрались до отца Жанруса, иезуита, несущего ответственность за весь регион: от него ждали распоряжений. Вильдавре торопил своего сульпицианца поскорей вернуться на реку Святого Джона, чтобы охранять его судно. Тот не особенно спешил. Брат Марк никак не мог решиться отправиться в морское путешествие с микмаками и боролся с искушением вернуться к господину Вовенару посуху — иными словами, по рекам. Это было бы не так быстро, зато увлекательно…

Тем временем на берег выбежала стайка щебечущих, как воробышки, гугенотских детей.

— Госпожа Анжелика, идите скорей! — резким голосом выкрикнул маленький Лорье Берн. — Там иезуит!

Тут все, включая присутствующих служителей веры, пришли в смятение. Таков был авторитет Общества Иисуса, что монахам пользующихся меньшей известностью орденов всегда становилось не по себе в присутствии любого его представителя. Сульпицианцы, францисканцы, капуцины собрались, чтобы обсудить, кто бы это мог быть.

— Я уверена, что это Джек Мервин, — радостно сказала Анжелика. — То есть отец Мареше де Вернон.

И правда, это был он. Анжелика различила на прибрежном склоне темный силуэт иезуита Джека Мервина и фигурку шведского мальчика подле него и вместе с детьми пошла им навстречу. Их окружала группа ларошельцев. Вскоре Анжелике стали слышны их резкие голоса. Судьбе было угодно, чтобы в тот самый момент, когда иезуит со своим маленьким спутником появился из леса, на идущей вдоль берега дороге показались англичане из лагеря Шамплейна во главе с преподобным Томасом Пэтриджем. Тот незамедлительно узнал своего злейшего врага, вдвойне, втройне ненавидимого им — как католик, как иезуит и как кормчий судна «Белая птица». Презрительную заносчивость Мервина пастору пришлось терпеть в течение трех дней. Поэтому он был неприятно поражен непредвиденной встречей. Взвыв от негодования, пуританский пастор тотчас принялся поносить католического священника, осыпая его проклятиями в лучших библейских традициях. Его поведение задало тон приему, оказанному пришедшему французскими гугенотами, которые тоже встревожились и держались настороженно. Появление одного из этих столь ненавидимых иезуитов вновь пробудило в душах еще живые опасения и вражду.

Анжелика услышала, как Маниго весьма неприветливо поинтересовался:

— Что привело вас сюда? Мы ла-рошельские гугеноты, изгнанные из своей страны тем самым королем, которому вы служите и который служит вам. Мы уехали в такую даль не для того, чтобы снова иметь дело с людьми вроде вас.

Отец Вернон высокомерно повернулся в его сторону:

— Вы начальник этого поста?

— Это не пост. Это французское поселение. Но свободное.

— Поселение свободных людей, — добавил Берн.

— Куда может свободно войти любой человек? — Иезуит уставился на них своим проницательным взглядом.

— Разумеется, если только он не ведет себя как враг, — после минутного колебания ответил Берн.

Тут как раз подоспела слегка запыхавшаяся Анжелика. Она торопилась, опасаясь, как бы с самого начала между этими такими разными, но с рождения одинаково вспыльчивыми и безрассудными людьми не произошло что-то непоправимое. Дети гугенотов кричали ей:

— Госпожа Анжелика, скорей! Не то иезуит сейчас поубивает наших отцов!

При виде маркизы лицо отца Вернона посветлело. По меньшей мере так ей на мгновение показалось, если только можно было уловить хоть какое-то подобие чувства на этой надменной, обычно холодной и бесстрастной физиономии. Впрочем, когда Анжелика протянула ему руку, он без церемоний тепло пожал ее. Она искренне воскликнула:

— Ну вот и вы наконец! Я опасалась, как бы вы не появились уже после отъезда мужа.

Казалось, он удивлен.

— Так вы меня ждали, сударыня?

— Разумеется, да!

Анжелика всегда была уверена, что он придет. Она взглянула на сопровождающих его индейцев:

— Пиксарет с вами?

— Нет, а разве он не здесь?.. Он предупредил меня, что отправляется в Голдсборо, чтобы потребовать выкуп за вас.

— Мы действительно видели его… Но потом он… исчез!

— Он непредсказуем, — сказал святой отец, — это свойственно индейцам.

Теперь они узнавали друг друга с иной стороны. Анжелика заметила, что, хотя прежде и не отдавала себе в этом отчета, личность Джека Мервина запечатлелась в ее душе и сознании и вызвала ее интерес. Друг он или враг, опасен или способен стать союзником?..

Он был одет все в ту же позеленевшую от времени коротковатую сутану, из-под которой торчали тощие лодыжки. Сутану он выкопал под деревом в устье Пенобскота; однако высокий черный воротник с белыми отворотами и широкий плащ придавали ему сходство с испанским принцем, чем каждый иезуит был обязан основателю ордена Игнатию Лойоле. В манере монаха появилось и кое-что новое: теперь он иногда улыбался и больше не пережевывал свой вечный комок табака.

В руке он сжимал длинный посох паломника с навершием в виде простого железного креста. Этот крест особенно беспокоил протестантов, опасавшихся проникновения иезуитов в Голдсборо. Впрочем, с этой вероятностью предстояло смириться, поскольку в противоположном конце порта начиналось строительство церкви. Все безропотно последовали за спускающимися по главной улице деревни Анжеликой и иезуитом. Замыкала процессию мисс Пиджент, вполголоса успокаивающая преподобного Пэтриджа, разъяренного сим дьявольским вторжением.

На полпути они заметили идущего им навстречу графа де Пейрака.

— А вот и мой супруг. — Анжелика не могла заглушить прозвучавшей в ее голосе радости и гордости.

Сколь обаятелен и полон молодости был хозяин Голдсборо с его решительной, порывистой и несколько неровной походкой! Как неподражаемо элегантно умел он носить свой широкий плащ, развевающийся на ветру!

Анжелика издали видела, как сверкает его белозубая улыбка. В знак приветствия Жоффрей поднял обе руки.

— Добро пожаловать, святой отец! — приветливо прокричал он, подойдя на достаточное, чтобы быть услышанным, расстояние.

— Ну и ну, — вырвалось у отца Вернона.

Дело в том, что судьбе было угодно, чтобы Жоффрей де Пейрак приближался в тесном окружении всех духовных лиц, в тот момент гостивших в Голдсборо. Спеша первыми представиться иезуиту, они торопливо последовали за графом.

Так что хозяин Голдсборо, известный в Квебеке как человек, далекий от религии, появился в сопровождении, превосходящем свиту епископа. Впрочем, его и самого это изрядно забавляло.

— Да-да, отец мой, — сердечно обратился он к вновь прибывшему, — как видите, еще немного, и я смогу управлять монастырем. Чтобы представить все ордена, с таким усердием посвятившие себя духовному спасению Новой Франции, нам недоставало только вас.

— I see! I see! — проворчал моряк Джек Мервин, придирчиво переводя взгляд с ряс на сутаны. Сульпицианец, ораторианец, францисканец и капуцин — все в сборе. Надо же! Будто церковный собор. — Но как вам это удается, господин де Пейрак?! — воскликнул он, для продолжения разговора избрав шутливый тон.

— Как мне удается? Что?.. Привлечь самых благочестивых людей страны в свою обитель?.. Право слово, не знаю. Спросите себя самого, святой отец, какие соображения толкнули вас решиться посетить нас, и вы, возможно, найдете ответ… — И, снова посерьезнев, добавил вполголоса, так чтобы его услышал только иезуит: — Каковы бы ни были эти соображения, я рад, поскольку мне известно, что именно вам я обязан жизнью одной крайне дорогой мне особы, и счастлив лично выразить вам свою признательность.

Вернон кивнул в знак того, что понимает, о чем речь.

— Мне хотелось справиться о том, удачно ли завершилось путешествие госпожи де Пейрак, — непринужденно ответил он. — Имея счастье в течение нескольких дней сопровождать ее среди опасностей, я был посвящен в страдания, которые она испытывала в разлуке с вами, сударь, и сколь нетерпеливо она ждала вашего воссоединения. А потому мне радостно видеть, что вы счастливо вновь обрели друг друга в своих владениях.

Анжелика оценила тактичность иезуита. Он сказал именно то, что требовалось, чтобы рассеять последние облачка недоверия между нею и Жоффреем. Она с благодарностью взглянула на Мервина. Процессия продолжала свой путь к центральной площади под любопытными и немного недоверчивыми взглядами обитателей поселения.

Перед иезуитом предстал и Колен Патюрель со своими раскаявшимися пиратами.

— Бьюсь об заклад, святой отец, что нынче вечером, если у вас есть исповедальня, к вам потянутся кающиеся, — сказал он.

Отец Вернон заметил губернатора Акадии.

— И вы здесь, господин де Вильдавре!

— А почему бы мне не быть здесь, как все прочие… И как вы сами, — возразил маркиз, хвастливо задрав нос.

Анжелика ненадолго отлучилась, чтобы добежать до жилища Королевских дочерей, где обнаружила герцогиню де Модрибур, которая на сей раз не предавалась молитве.

— Идемте скорей, — торопливо бросила Амбруазине маркиза. — У меня есть духовное лицо высокого ранга, которому вы сможете исповедаться. Настоящий иезуит, благородного происхождения. Отец Луи-Поль Мареше де Вернон.

Служанки расчесывали герцогине волосы. Казалось, она погружена в меланхолические размышления. Однако, осознав слова Анжелики, Амбруазина рассмеялась.

— Вы восхитительны! — воскликнула она. — И так добры! Вы постоянно стараетесь дать другим то, что будет им во благо. А ведь я понимаю, что показалась вам смешной со своими требованиями…

— Да нет же! Мне известно, как нелегка жизнь эмигрантов. Каждому надо помочь обрести свой материальный и душевный комфорт.

— Вы восхитительны! — с умилением повторила герцогиня. — Настоящий иезуит! Какое чудо!

Амбруазина де Модрибур встала. От ее тщательно приглаженных волос исходил тот особенный запах, который так поразил Анжелику, когда она ухаживала за герцогиней в первый день. Это был тонкий колдовской аромат, настолько неотделимый от герцогини, что казалось, она черпала в нем свои обольстительные силы, так что невозможно было устоять против ее хрупкости и красоты.

— Как может быть… — начала было Анжелика.

Но почему-то забыла, что хотела спросить.

Герцогиня порывисто схватила ее за руку, и они вышли из дому. По пути их внимание привлек небольшой темный клубок, спотыкаясь о камни, он сопровождал их.

— Ваш котенок! — воскликнула герцогиня.

— Но что здесь делает этот маленький проказник? — изумилась Анжелика, обнаружив своего питомца. Он смотрел на нее своими огромными глазами, задрав кверху пушистый хвостик. — Я накрепко заперла его, не понимаю, как ему удалось сбежать.

Отвага, с которой котенок пускался в этот огромный опасный мир с единственной целью — идти за ней и постоянно быть рядом, вызывала у Анжелики восхищение и нежность.

— В конце концов с ним что-нибудь стрясется, — сказала она сама себе, одной рукой подхватывая пушистый комок. — Он такой крошечный. Однако мне кажется, я никогда не встречала существа, столь преисполненного жизни и страсти. Вы только послушайте, как он мурлычет, стоит мне взять его на руки…

Едва оказавшись в порту, отец Вернон тотчас приметил стоявшую на якоре флотилию.

— Мне известно, что вы моряк! — сказал ему Пейрак. — Передохните, а потом осмотрим корабли.

Анжелика и Амбруазина присоединились к ним на моле, где при всеобщем внимании граф де Пейрак подробно описывал своему новому гостю особенности каждого большого и малого судна.

— Как здесь оживленно, — вполголоса заметила герцогиня, — постоянно что-то происходит!.. Этот иезуит выглядит исключительно знатной особой. Не знаю почему. Я нахожу в нем определенное сходство с вашим супругом.

— Да, возможно… и правда.

Замечание Амбруазины было верно. Приблизительно одинакового телосложения, высокие, статные, крепкие, оба они, иезуит и дворянин — искатель приключений, скорее походили друг на друга какой-то внутренней силой, сдерживаемым пылом, пристальным вниманием к внешнему миру, волей, которую нелегко было отвлечь от намеченной цели. И наконец, оба обладали способностью ценить жизнь в разных ее проявлениях, например наслаждаться слаженностью и стройностью корабельных конструкций.

Темные глаза Джека Мервина загорелись, когда Пейрак принялся подробно рассказывать ему о своем флоте, каждая единица которого была задумана и сконструирована для совершенно определенной цели: грузовых перевозок, рыбной ловли, каботажа, быстрого плавания, но не в том смысле, в каком скорость понимали корсары.

— Порой случается, что необходимо передвигаться по морю быстрее кого бы то ни было, подобно чистокровному, хорошо отдохнувшему и натренированному скакуну, который без труда обходит упряжку из шести лошадей. У нас для подобной цели есть вот этот легкий парусник с низкой осадкой.

— Я вижу только экипаж из восьми человек — и никакого жилого помещения. А ведь это не лодка?

— Это йеменский самбур из не поддающегося гниению яванского дерева. Подобные ходят в Красном море. Такой легкий парусник со своими двумя парусами при хорошем ветре делает до двенадцати узлов.

— У него очень небольшая осадка.

— Поэтому он может проникнуть в самые крошечные бухточки, которых здесь предостаточно.

Рыболовные суда напоминали баскские китобойные.

В порту их было два. Третий ловил треску в заливе Святого Лаврентия. Он вернется только осенью, когда алоза — сельдь, которую бостонцы называют «шед», — отнерестившись, гигантскими косяками станет возвращаться в залив из прибрежных рек. Несколько небольших голландских яхт, более медленных, но и более пригодных для каботажа, могли принять на борт много товаров и при случае перевезти вооруженных людей.

Жемчужиной маленького, независимого, но при этом наиболее мощного и активного флота, какого не было ни в одном порту Новой Франции, по-прежнему оставался «Голдсборо».

— Чтобы сделать чертежи, я пригласил Ридера из Бостона, — пояснил Пейрак.

— Он, кажется, уроженец Роттердама?

— Верно. Мы гордимся результатом, потому что нам удалось сделать так, чтобы одно очень неплохо выстроенное судно отвечало совершенно противоположным требованиям: оно вооружено, как корабли корсаров, и пригодно для фрахта.

— А эта каравелла? — поинтересовался Вильдавре. — Выглядит крепкой, однако ее не сравнить с новинками вашей флотилии. Словно досталась в наследство от Колумба. Зато какая великолепная картина на рубке: Пресвятая Дева среди ангелов… Как хороша эта Дева! Уж не знаю, привиделось ли мне, но клянусь честью, она похожа на вас, дражайшая Анжелика!.. Вы не находите, граф?..

Ответом ему было холодное молчание. В отличие от иезуита, губернатор Акадии сдержанностью не отличался. Он умел сказануть именно то, что говорить не следовало бы. Анжелика уже не впервые ловила его на этой слабости.

«Ты мне за это заплатишь», — подумала она.

— Это мое судно, — вступил в разговор Колен Патюрель, — «Сердце Марии»…

— Что вы говорите? — Маркиз с искренним восхищением воззрился на высокого блондина. — Так порекомендуйте мне вашего художника, дружочек! Я закажу, чтобы на моем паруснике намалевали что-нибудь подобное… Это шедевр!

— Если только ваш еще не захвачен англичанами или не потоплен в реке Святого Джона, — вскользь заметила Анжелика.

Открытое довольное лицо маркиза де Вильдавре сразу печально скуксилось.

— Как нелюбезно с вашей стороны напомнить мне об этом, — укоризненно сказал он. — Вы только подумайте! Мне было хорошо, я немного расслабился в столь интересном обществе, и вот я опять взбудоражен! Поистине, это очень нелюбезно с вашей стороны, Анжелика!.. Кстати, чего вы ждете, почему не отправляетесь, чтобы изгнать этих англичан? — Маркиз повернулся к Пейраку, топнул ногой и стукнул в дощатое покрытие пристани своей тростью с серебряным набалдашником. — В конце концов, это невыносимо! Если так будет продолжаться, предупреждаю, я пожалуюсь на вас в Квебек… Ах, да перестаньте же смеяться! Ничего смешного. Чего вы ждете, в конце концов?

— Быть может, вот этого! — ответил граф, указывая куда-то на горизонт.

Он снял с пояса подзорную трубу, разложил ее и поднес к глазам.

— Точно, это он! — прошептал де Пейрак.

Вот уже час, как у входа в бухту можно было различить парус, танцующий в волнах будто в ожидании благоприятного момента для захода в порт.

В этот самый миг на рейде появилось судно — небольшая, осадистая, устойчиво балансирующая в волнах яхта.

— «Ларошелец»! — в порыве радости воскликнула Анжелика.

Амбруазина изумленно взглянула на нее. Маркиз тоже вытянул из кармашка своего расшитого жилета маленькую зрительную трубку в золотой оправе. Его надутая физиономия осветилась.

— Что за восхитительного юношу я вижу на носу корабля?! — с восторгом воскликнул он.

— Это капитан, — ответил Пейрак, — и к тому же наш сын Кантор.

— Сколько ему лет?

— Шестнадцать.

— Он столь же отменный мореплаватель, как Александр?

— Посмотрим.

Анжелика не ожидала столь скорого возвращения «Ларошельца». Впрочем, она была этому очень рада и даже испытывала некоторое облегчение. То, что ее дети были разбросаны по всему свету — Онорина в Вапассу, Кантор в море, а Флоримон в глуши лесов Нового Света, — вызывало у нее смутное беспокойство. Ей, подобно всем матерям в минуту опасности, хотелось бы снова собрать их под свое крыло. Ну вот, хоть Кантор здесь.

Наступил отлив, и юный капитан не мог подойти к молу. Поэтому он бросил якорь между «Голдсборо» и отцовской шебекой, сел в шлюпку, и все тронулись с места, чтобы встретить его на берегу.

— Что за прелестное дитя! — сказала герцогиня де Модрибур Анжелике. — Должно быть, вы им гордитесь, сударыня.

— Разумеется, — согласилась та.

Анжелике нравилось замечать дерзкое и немного отстраненное выражение на еще по-детски круглом и открытом лице своего Кантора, рожденного для иной участи юного принца. Он причаливал к берегу с галантной уверенностью, с какой мог бы предстать перед королем. Он почтительно, по-военному, кивком головы приветствовал отца и поцеловал матери руку.

— Он очарователен! — повторил Вильдавре.

— Словно архангел, — вздохнула герцогиня де Модрибур.

Граф представил сына нескольким гостям, прибывшим в Голдсборо в отсутствие молодого человека.

Знакомство было прервано росомахой Вольвериной, по своему обыкновению появившейся стремительно, точно шар, сбивающий кегли.

Завидев свою любимицу, Кантор вновь превратился в ребенка.

— Я думал, она потерялась и убежала в лес.

— Она, очевидно, непрестанно подстерегала тебя на лесной опушке, где в твое отсутствие резвилась с медведем, — пояснила ему Анжелика.

— А вот и медведь, — сказал кто-то.

Жоффрей де Пейрак тотчас принял решение:

— Коли уж медведь здесь, следует немедленно препроводить его на судно, теперь или никогда. Мистер Кемптон, готовы ли вы выйти в море нынче вечером?

— Yes, Sir! По вашему совету я еще утром перенес в порт свой багаж. А потом сбился с ног в поисках этого бандита, который, похоже, был где-то поблизости и, должно быть, попросту насмехался надо мной, спрятавшись за каким-нибудь деревом.

Мистер Уиллоби не спешил подойти, он время от времени останавливался, чтобы поворошить гальку, порой становился на задние лапы, чтобы принюхаться и с олимпийским спокойствием глянуть окрест.

— Вы мне заплатите за свои шалости, мистер, — проворчал торговец, готовясь взять баловника на поводок.

Обстановка тем временем изменилась, все, согласно заранее разработанному плану, с усердием принялись за дело. Было решено, что, как только найдется медведь, важный член экспедиции, первая группа наиболее медленных судов выйдет в море; и среди прочих большой баркас, на котором прибыли жители Акадии и дикари. Теперь они возвратятся на нем же с оружием и багажом, а также в сопровождении торговца с медведем, Матеконандо с его воинами и дочерью, двух индейцев-патсуикетов, господина д’Юрвиля и его индейского тестя, господина де Рендома и других. Такая разношерстная флотилия могла пробудить подозрительность англичан. Пейрак со своими более быстроходными судами присоединится к ним, когда они уже займут свои позиции, чтобы высадиться поблизости от устья реки Святого Джона.

Встревоженные индейцы тоже толпились здесь; их обычная громкая трескотня сразу зазвучала еще громче. Сен-Кастин хмурился. Бережно обнимая за плечи юную Матильду, он на языке абенаков нашептывал ей нежности. Девушка улыбалась и пыталась найти нужные слова, чтобы подбодрить его. «Это не военный поход, — говорила она, — а просто прогулка. Мы привезем из этой помешанной на Глузекапе страны множество разных новых историй, неведомые сокровища, надежные связи и неожиданные подарки».

Впрочем, похоже, медведь Уиллоби — тот, кто своим появлением вызвал всю эту суматоху, — не совсем осознал важность момента. С ловкостью и поистине британской флегматичностью он уклонялся от приглашений хозяина посадить его на цепь, а затем затащить в лодку, что ему никогда не нравилось. После нескольких неудачных попыток Илай Кемптон взбеленился.

— Все, довольно! — выкрикнул торговец, резко перевернув шляпу, так что пряжка оказалась на затылке, — верный признак того, что он взбешен. — Уиллоби, я не позволю вам испытывать терпение почтенных людей! В конце концов, вы всего лишь медведь!..

Вместо ответа зверь, тяжело топая, вскачь пронесся сквозь толпу индейцев, приветствовавших его криками и громким смехом, и, внезапно оказавшись перед отцом Мареше де Верноном, встал во весь рост и положил свои страшные когтистые лапы ему на плечи.

Иезуит и глазом не моргнул. Он был знаком с этим необычным попутчиком, которого некогда принял пассажиром до Нового Йорка, и теперь галантно приветствовал его по-английски. Хотя монах отличался немалым ростом, Мистер Уиллоби был немного выше, так что красная медвежья пасть с острыми клыками раскачивалась в нескольких дюймах от лица иезуита.

Смех прекратился, встревоженная Анжелика подошла поближе.

Подкрепившийся фруктами, свежим воздухом и свободой, медведь, казалось, опять одичал. Неожиданно он отодвинулся от отца Вернона и встал перед ним, переваливаясь из стороны в сторону, рыча и разведя передние лапы, словно собирался обхватить и крепко стиснуть его.

— Он хочет побороться, — обрадовался Кемптон. — Вы когда-нибудь видели такого резвого, игривого медведя? Он считает, что вы еще мало на него налюбовались. Тот еще артист! Ему хочется с вами сразиться, Мервин.

— Нет! — испуганно воскликнула Анжелика. — Это небезопасно. Разве вы не видите, животное очень возбуждено!

Однако отец Вернон не выглядел испуганным. Он с добродушной полуулыбкой разглядывал своего грозного собеседника. Медведь уже не впервые приглашал его на поединок.

— Сразитесь с ним, Мервин, — настаивал торговец. — Иначе он не уймется. Вы же можете сделать это для него? После всего, что он для вас сделал…

Хотелось бы полюбопытствовать, какие особые услуги оказал медведь Мистер Уиллоби капитану «Белой птицы». Однако мелкий торговец из Коннектикута имел своеобразный взгляд на жизнь, центром которой был его друг и товарищ детских игр: медведь.

Зверь между тем беспокоился. Казалось, он разочарован. Ведь он привык к дружескому расположению, особенно со стороны того, кто всегда был — он это помнит — его хорошим и честным соперником.

— All right! — решился иезуит.

Он снял плащ и передал его маленькому шведу, сбросил надетые на босу ногу мокасины, подоткнул сутану, обнажив тощие жилистые лодыжки. И занял оборонительную позицию перед медведем.

Тот удовлетворенно рыкнул, отчего по спинам зрителей пробежала беспокойная дрожь.

— В июле у медведей брачный период, — заметил кто-то. — Этот иезуит просто безумец.

— Ну и что? Дьявол, его хозяин, ему поможет, — язвительно бросил преподобный Пэтридж и усмехнулся.

Присутствующие образовали тесный плотный круг. Даже индейцы умолкли. Только покачивали своими островерхими шапками собравшиеся в кучку микмаки.

Все взоры были прикованы к неожиданному зрелищу: к готовым схватиться стоящему на задних лапах во всей своей дикой силе зверю и безоружному человеку. Один удар страшных когтей мог бы вспороть живот, на всю жизнь изуродовать. Хотя обычно во время поединков Мистер Уиллоби не прибегал к помощи когтей. Кемптон немного укоротил их. Однако сегодня всем бросилось в глаза, что они как-то особенно остры, — быть может, потому, что медведь выглядел менее миролюбивым. Он переминался с лапы на лапу, рычал, а в его глазах метался красный огонек.

Вдруг он бросился вперед. Его соперник уклонился от первой атаки и воспользовался ею, чтобы нанести зверю жестокий боковой удар. Медведь как будто ничего не заметил и повернулся вполоборота. Но Вернон-Мервин уже с силой ударил его коленом в брюхо. Мистер Уиллоби отреагировал с безучастностью бревна. Однако ненадолго перестал расшатываться. Мервин мгновенно обошел его сзади и, упершись в могучую косматую медвежью спину, обрушил на него град ударов и толчков, пытаясь заставить зверя потерять равновесие и опуститься на четыре лапы. Медведь оказал сопротивление, а затем в свою очередь постарался спиной навалиться на противника. Если бы ему это удалось, упав, он бы раздавил священника.

Человек устоял, упершись ногами в песок. Какое-то время они оставались вот так, спина к спине, и каждый старался вывести другого из равновесия.

Илай Кемптон притопывал ногами, ликовал, потирал руки.

— Хорошее начало! Wonderfull! Оба великолепны!

Постепенно присутствующие успокаивались, их охватил азарт.

— Ставлю на иезуита.

— Нет, это невозможно. Зверюга слишком тяжел…

Неожиданно отец Вернон, слегка отклонившись, резким движением изменил свое неудобное положение, и медведь под тяжестью собственного веса упал назад. Он тут же поднялся, перекатившись на бок, и встал на все четыре лапы. Вид у него был озадаченный.

Иезуит поджидал его в нескольких шагах. Мистер Уиллоби недовольно огляделся.

Неожиданно он со скоростью пушечного ядра кинулся на человека, сбил его с ног. Мервин кубарем покатился по земле.

— Оказывается, и медведь может схитрить, — вполголоса заметил кто-то из зрителей.

Отец Вернон распростерся на песке лицом вниз. Он, без сомнения, был оглушен ударом.

— Готов…

— Сдаетесь, Мервин? — Кемптон наклонился над ним.

Довольный собой Мистер Уиллоби уже чувствовал себя победителем. Он враскачку приблизился к неподвижному телу и обнюхал его. Резко поджав обе ноги, Мервин выбросил их вперед, и медведь получил мощный удар в морду. От неожиданности зверь отступил, а потом буквально бросился наутек и, рыча от боли, спрятался за зрителями, окружившими импровизированную арену.

— Вам не следовало бы так поступать, Мервин, — недовольным тоном упрекнул его Кемптон. — Морда у этих животных — очень чувствительное место…

— Но ведь мы сражаемся, не правда ли? — проворчал иезуит. Он поднялся на ноги и пытался восстановить дыхание. — Он со мной тоже не церемонился.

— Берегитесь! — закричали со всех сторон.

Медведь снова бросился на отца Вернона, и тот едва успел увернуться от удара. Затем последовала серия ударов и схваток, где проворность постепенно слабеющего иезуита противостояла сокрушительным ударам, атакам или, наоборот, силе инерции его огромного соперника.

Раз за разом, то поднявшись на задние лапы, чтобы возвышаться над противником, то опустившись на все четыре, чтобы быстрее передвигаться, медведь своей тактикой доказывал почти человеческую сообразительность. Стойкость священника, его отвага, невероятная сила и ловкость, а также знание повадок зверя вызывали восхищение.

Это был красивый бой.

Однако напряжение росло. Зрители не могли не ощущать смутной тревоги.

— Сдавайтесь, Мервин, — посоветовал торговец. — Так будет лучше для вас!

К залитому потом лицу иезуита прилипли длинные черные пряди.

Казалось, он не расслышал. Вечерний свет позолотил все вокруг. На бледно-желтом, как слоновая кость, лице Джека Мервина, до неузнаваемости изменяя его, возникало какое-то подобие улыбки, а в странно блестящих глазах порой вспыхивали искорки радости.

И тут медведь стиснул его в объятиях. У присутствующих вырвался крик ужаса.

— Берегись! Он задушит тебя!

Долговязая фигура в черной сутане почти исчезла в огромных лапах.

К счастью, полагая, что одолел соперника, Уиллоби отпустил его. Тот соскользнул на землю и больше не шевелился. Медведь стал с гордостью смотреть по сторонам в ожидании аплодисментов.

Но почти тотчас же он покачнулся и тоже рухнул на землю, подняв облако пыли.

Священнослужитель не без труда выбрался из-под мохнатой туши, которая, падая, едва не придавила его.

Он с невозмутимым видом поднялся и отряхнулся.

— Итак, продолжим, Мистер Уиллоби? — по-английски спросил он.

Но медведь не шевелился. Он был похож на огромную замшелую скалу, навеки залегшую здесь. Глаза его были закрыты.

Зрители оцепенели от столь внезапного изменения положения.

— Эй, что происходит? — спросил ошеломленный торговец из Коннектикута, с тревогой подходя к своему любимцу. — Уиллоби, друг мой!.. Вы, похоже, неважно себя чувствуете?..

Медведь не шелохнулся. Он был совершенно неподвижен. Трудно вообразить, что всего несколько секунд назад он рычал и разгуливал под одобрительными взглядами зевак.

Не веря своим глазам, Илай Кемптон в отчаянии обошел вокруг него. А затем разразился проклятиями.

— Вы убили его, чертов католик, — вопил он, вцепившись в жидкие остатки своих седеньких волос. — Моего друга, моего брата! Какое страшное горе! Вы чудовище! Вы кровожадный зверь. Как все ваши проклятые папы!

— Вы преувеличиваете, old boy, — возразил Мервин. — Взгляните: сам-то я в каком состоянии. Вы прекрасно знаете, что все мои удары для него не более чем комариные укусы. Чтобы повалить Мистера Уиллоби на землю, я всего лишь дернул его за лапу.

— Однако он мертв, — рыдал безутешный Кемптон. — Вы зверь, Джек Кемптон, кровопийца, как все вам подобные. Мне ни в коем случае не следовало позволять ему биться с вами, с иезуитом! Своими сатанинскими чарами вы сгубили невинное животное!

— Не говорите глупостей! — не выдержал иезуит. — С ним не случилось ничего страшного, ручаюсь вам. Не понимаю, почему он не шевелится.

— Говорю же вам: потому что он мертв… или при смерти… Миледи! Миледи! — взмолился торговец, обращаясь к Анжелике. — Вы ведь целительница, сделайте что-нибудь для бедного животного.

Просьба английского торговца смутила Анжелику, но отказать ему она не могла.

Ей еще никогда не приходилось лечить такого огромного медведя. К тому же она не могла понять, какая боль столь внезапно свалила с ног Мистера Уиллоби. Отец Вернон был прав, говоря, что удары, нанесенные им, пусть даже и опасным бойцом для человека, ни в коем случае не могли причинить вред столь огромной туше, да вдобавок подбитой жиром и мехом.

Анжелика вгляделась в морду зверя, куда пришелся самый мощный и, видимо, болезненный удар. Она опустилась на колени совсем рядом с распростертым на песке медведем, чья голова казалась такой маленькой и изящной по сравнению с мощным загривком и чудовищной спиной, и осторожно прикоснулась к его носу, который показался ей мягким и теплым. Крови не было. Анжелика тихонько несколько раз погладила его, постепенно подбираясь ко лбу: так ласкают собак. Склонившись к Мистеру Уиллоби, она осмотрела заросшие косматой шерстью сомкнутые веки. Ей показалось, будто одно дрогнуло, затем приподнялось, и из-под него на Анжелику блеснул по-человечески печальный взгляд, проникший ей прямо в сердце.

— Что с вами стряслось, Мистер Уиллоби? — ласково спросила она. — Прошу вас, расскажите мне.

Медведь едва заметно моргнул, и Анжелика могла бы поклясться, что по его морде стекла слеза. Затем грудь зверя приподнялась в глубоком вздохе, и он снова прикрыл глаза, будто отказывался отныне созерцать столь горестный мир.

Анжелика выпрямилась и направилась к Кемптону и отцу Вернону, бок о бок в тревоге дожидавшимся ее вердикта.

— Знаете ли, — вполголоса по-английски произнесла она, — возможно, я ошибаюсь, но выскажу свое мнение. Я думаю, что у него ничего не болит, просто он жестоко оскорблен. Этот неожиданный удар, падение… когда он уже полагал себя победителем…

— О, разумеется, вы правы! — просияв, воскликнул Илай Кемптон. — Я совсем забыл: однажды с ним такое уже случалось… Тогда мы три дня не могли сдвинуть его с места!

— Три дня! Вот и приехали! — расхохотался Пейрак.

— Вам смешно, — возмутился разносчик. — Не вижу причины. И позволю себе напомнить, что ваша экспедиция на реку Святого Джона провалилась!.. В этом есть и ваша вина, Мервин. Вы неоднократно поставили его в смешное положение, а главное, больно щелкнули по носу. Я понимаю, что он оскорблен.

Господин де Вильдавре, не понимавший по-английски, поинтересовался, что тут затевается. Ему объяснили. Он взорвался:

— Как это без медведя невозможно отплыть? Неужели судьба высоких должностных лиц из Квебека отныне зависит от желания медведя?! Это возмутительно! Господин де Пейрак, я настаиваю, чтобы вы приказали этому животному немедленно встать, иначе… Я ОБИЖУСЬ…

— Поверьте, сударь, я бы желал удовлетворить вашу просьбу, — не теряя самообладания, ответил Пейрак, — однако, боюсь, все не так просто…

Он взглянул на неподвижного, словно навсегда окаменевшего в вечном сне Мистера Уиллоби.

— Стоило бы попытаться каким-то образом утешить его самолюбие, — предложила Анжелика. — А что, если вы притворитесь мертвым, Мервин? — добавила она, обращаясь к отцу иезуиту. Он решит, что победил, и…

— Хорошая мысль, — радостно одобрил Илай Кемптон. — Уж я-то его знаю! У него золотое сердце. Но он не может смириться с тем, что человек сильнее его. Посудите сами, это и впрямь нелогично. Вы должны были бы умереть, Мервин. Прикиньтесь, будто так и есть…

— All right, — согласился иезуит.

Он во всю свою длину рухнул ничком прямо перед медведем и замер.

Торговец тормошил друга, чтобы тот открыл глаза и полюбовался этим печальным зрелищем.

— Только взгляните, что вы натворили, Мистер Уиллоби! И вам не жалко? Вы самый сильный медведь в мире… Вы проучили этого бахвала. Только взгляните! Он вообще не шевелится! Похоже, он не скоро придет в себя. Будет знать, как бороться с Мистером Уиллоби, самым замечательным, самым сильным, самым непобедимым медведем в мире…

— Мистер Уиллоби, — вторила ему Анжелика, гладя медведя, — это ваша победа. Как же все узнают, что вы победитель и самый сильный медведь в мире, если вы не встанете?

Тут в действие неожиданно вмешался котенок. Подкравшись к медведю так, что никто не успел помешать ему, он несколько раз дерзко ударил его лапкой по носу. Анжелика легонько оттолкнула его, но зверек тут же вернулся, очевидно привлеченный этой грудой шерсти, вокруг которой все собрались. Кемптон умоляюще твердил:

— Посмотрите же, что вы сделали с этим чертом в черной рясе. Как католик, он, конечно, получил по заслугам. Но все же припомните, он ведь принял вас к себе на корабль.

Такой поток настойчивых уговоров в сочетании с шалостями донимавшего его котенка, видимо, пролился бальзамом на уязвленное самолюбие Мистера Уиллоби.

Медведь согласился открыть сначала один глаз, потом второй, затем заинтересовался состоянием Мервина, вздохнул и наконец начал медленно и тяжело подниматься на лапы.

Осторожно подойдя к распростертому телу, он обнюхал его, перевернул и внимательно пригляделся к нему. Зрители затаили дыхание.

— Ну вот, видите, Уиллоби, вы снова победили! — не унимался Кемптон. — Встаньте на задние лапы, пусть вас поприветствуют! Ну, поприветствуйте же его, недотепы!

— Да здравствует Мистер Уиллоби! — закричали вокруг. — Ура! Виват победителю!

Столь оглушительные приветствия способствовали окончательному восстановлению сил медведя. Он встал на задние лапы и совершил круг почета, благосклонно принимая рукоплескания, ласки, поздравления и возгласы почитания и одобрения.

Тут негритенок Тимоти быстренько подал торговцу его котомку, из которой тот достал кусочек медовой коврижки. Таким лакомством хозяин обычно поощрял своего питомца за победу. Пока медведь уплетал ее, Кемптон набросил ему на шею цепь, а затем вытащил из-под полы огромный платок, размером с хорошее полотенце, и тщательно утер пот.

— Ну вот, теперь все улажено! — с удовлетворением произнес он. — Сейчас я его уведу. Встретимся у Скудуна, господин де Пейрак. Видите, на моего медведя можно положиться! Он отличается превосходным умом. Эй, вы, змеи краснокожие, — приказным тоном обратился он к микмакам, которые поспешили ему повиноваться вопреки своим принципам, поскольку с восторгом ожидали отплытия в столь увлекательное путешествие, — берите мой багаж и тюки с товарами. Пойдемте, Мистер Уиллоби! Довольно. Оставим наконец этих тупых католиков!

Бедный Мистер Уиллоби! Наверняка разыгранный перед ним спектакль не обманул его, но все же честь была спасена.

Он послушно последовал за хозяином.

Только когда медведь взошел в лодку и та, груженная, кроме торговца и негритенка, индейцами и жителями Акадии, а вдобавок еще несколькими образчиками человеческой породы, отчалила под прощальные крики оставшихся на берегу, отец Вернон получил дозволение встать.

Он был весь в песке, синяках и ссадинах, а сутана порвана.

Анжелика поискала глазами, кого бы послать, чтобы ему принесли напиться. И тут же с ведром воды появился юный Марсиаль Берн.

Иезуит долго ополаскивал лицо.

Тем временем англичане, вместо того чтобы возмутиться, во все горло хохотали над приключением пастора.

— Здесь определенно весело, — заметила Амбруазина де Модрибур. Глаза ее радостно засияли.

— Да уж, это вам не Квебек, — радостно подхватил маркиз де Вильдавре. — В жизни не видывал, чтобы иезуит брался потешать публику! Когда я буду рассказывать об этом монсеньору Лавалю…

— Буду очень признателен вам, сударь, если вы не станете говорить в Квебеке об этом… инциденте, — высокомерно урезонил его монах.

— Вот оно что? Неужели вы думаете, что я лишу себя подобного удовольствия?! — торжествующе осклабился маленький маркиз, с заносчивостью взглянув на иезуита. — Такая прелестная история! Было бы досадно… Ну что же, буду молчать. Но взамен обещайте мне заранее отпущение всех моих грехов… Баш на баш. В кои-то веки иезуит мне чем-то обязан.

Когда Кантор причалил к берегу, Анжелика услышала, как Жоффрей спросил его:

— Ты привез Кловиса?

— Нет.

— Почему?

— Он исчез.

Анжелика поспешно присоединилась к мужу, оставив шумливую толпу, всякий раз собиравшуюся на взморье, чтобы поглазеть на прибывающих и отбывающих.

Наконец-то он здесь, и она может с чувством облегчения закрыть дверь их спальни в форте.

Еще несколько часов, похищенных у времени, у этой суеты, отнимающей их силы, мешающей их откровенному общению.

Анжелика благословила дышащую шорохами моря милосердную звездную ночь, которая на несколько кратких мгновений подарит им уединение. Жоффрей с улыбкой приблизился к ней:

— Там, на берегу, любовь моя, вы были столь обворожительны с этим медведем. Во всем свете нет женщины, способной сравниться с вами. Я буквально умирал от желания заключить вас в свои объятия.

Анжелика заметила, что он весел. Казалось, вся эта суматоха, бесконечный круговорот ждущих решения вопросов, требующих обсуждения деталей не могут нарушить его беззаботной радости.

— Для меня на свете нет никого, кроме вас! Никого!

На Анжелику вдруг снизошел несказанный покой.

«Для меня нет никого, кроме него, — подумала она, вновь ощущая всю силу его притяжения. — Все, к чему бы он ни прикоснулся, тут же становится необыкновенным… И этот человек любит меня… Я его жена…»

Тишину нарушал лишь котенок, катавший по полу найденную где-то под шкафом свинцовую пулю. Этот резвый зверек был словно добрым духом, ангелом — хранителем их счастья.

— Вы чем-то обеспокоены, я заметил тотчас, как вы вошли, — продолжал Пейрак. — Скажите — чем?

— Когда я здесь, я забываю обо всем, — проговорила Анжелика, приникая к его плечу. — Мне бы хотелось провести так всю жизнь… а главное, чтобы вы не уезжали. Ах, не покидайте меня! Не знаю почему, но при мысли о разлуке меня охватывает тревога. Не уезжайте!

— Это невозможно!

— Почему?

— Господин де Вильдавре ОБИДИТСЯ!.. — сказал Жоффрей, изобразив испуг.

— О, пусть обидится! Быть может, тогда он оставит нас в покое и перестанет нудно разглагольствовать по любому поводу. Вы заметили: маркиз больше слова не вымолвил, зато Александр вдруг разговорился. Я видела, как он беседовал с Кантором. Видимо, маркиз и его протеже договорились дуться по очереди…

Они рассмеялись, однако Анжелика по-прежнему была встревожена.

— Вы ждали Кантора, чтобы принять решение об отплытии?

— Отчасти… да.

— Вы возьмете его с собой?

— Нет, я оставляю его, чтобы он охранял вас… И он тоже, — добавил он, указывая на котенка.

Анжелика взяла крошечного большеглазого котика на руки.

— И от каких же напастей должны защищать меня эти двое?

Внезапно она подумала о Колене. Не хотел ли Жоффрей еще раз испытать ее, оставляя одну в Голдсборо, губернатором которого теперь был Колен?

Разумеется, нет. Отныне каждый из них: она, Жоффрей, Колен — занял свое место, и отпала необходимость размышлять на эту тему. Подняв глаза, Анжелика не смогла прочесть на лице мужа никакого тайного умысла. И сказала сама себе: разве может для меня существовать какой-нибудь мужчина, кроме него?

Это было так же очевидно, так же просто, как непреложная истина. Анжелика ощутила, что и для Жоффрея все разъедающие душу тревоги и сомнения позади.

И Колен, верный, сильный, искренний, честный Колен, тоже это знал.

Он остался в Голдсборо, взял на себя соответствующие своим способностям обязанности потому, что нашел свое место, душевное равновесие, а принесенная жертва лишь усиливала его желание жить и действовать.

Более того, его присутствие во время отлучки Пейрака давало Анжелике ощущение спокойствия, которое согревало ее сердце. Она вполголоса сказала:

— Не правда ли, хорошо, что Колен здесь?

— Да, если бы он не взял заботу о форте в свои руки, я бы не смог отлучиться.

Слова мужа наполнили сердце Анжелики радостью, и ее лицо засияло.

Заметив это, Пейрак улыбнулся.

— Наше положение пока слишком неустойчиво, — продолжал он. — Нам постоянно угрожают враги. Впрочем, Колен бдителен. У него верное чутье, железная хватка. Никому не удастся провести его. Я предупредил его обо всех возможных опасностях. Он осознает, что здесь наша жизнь, что мы дорожим этой землей, этими людьми. Он ничего не оставит без внимания, не бросит на произвол судьбы. Короче говоря… он все держит в руках. Право слово, власть над людьми у него от Бога.

— Как и у вас.

— Я — другое дело, — задумчиво промолвил Пейрак. — Я их завораживаю, убеждаю. Я могу занять их и привлечь на свою сторону, заинтересовывая их или вознаграждая, но остаюсь недосягаемым. А Колен близок им, ведь он из того же теста. Это невероятно! Да, слава богу, Колен здесь, и я могу отдаться другим заботам.

Анжелика догадалась, что граф задумал экспедицию не только ради освобождения квебекских чиновников. Главной его задачей было, покинув Голдсборо, выследить и заставить показаться таинственного врага, на ловушки которого они уже неоднократно натыкались.

— Что случилось с Кловисом?

— Я поручил Кантору забрать Кловиса с рудника между Кеннебеком и Пенобскотом, где я его оставил. Мне хотелось расспросить его о произошедшем в Хоусноке недоразумении, когда вы отправились в английское поселение, полагая, что делаете это по моему поручению. Вам его передал Кантор, который, как он мне сказал, получил его от Мопертюи. Спросить последнего невозможно, его похитили канадцы. Однако Кантор вспомнил, что Мопертюи ссылался на Кловиса, якобы передавшего ему мое распоряжение. Я убежден, что мог бы получить от Кловиса более точные сведения о тех, кому доставляет удовольствие плести интриги против нас. И вот Кловис исчез.

— Уж не их ли рук это дело?

— Подозреваю, что их.

— Кто бы это мог быть?

— Будущее покажет. И очень скоро, надеюсь. Я буду преследовать их день и ночь. Огни их судов были замечены возле островов в заливе. Возможно, они связаны с компанией, продавшей Колену земли Голдсборо.

Анжелика силилась припомнить что-то, о чем ей говорил Лопес, человек из окружения Колена. Однако ей никак не удавалось ухватиться за ниточку, чтобы распутать клубок.

— А отец Вернон? Какую роль во всем этом играет он?

— Ваш иезуит, моряк и ярмарочный борец? Мне представляется, что он испытывает к нам расположение, столь же прочное, как те сети, которыми вы его опутали.

— Что вы такое говорите? Он холоден, как мрамор, как ледяная глыба. Видели бы вы, как безучастно он взирал на то, как я тонула у мыса Монеган.

— Однако он прыгнул в воду.

— Да, прыгнул.

Анжелика мечтательно погладила котенка.

— Признаюсь, я испытываю к нему дружеские чувства. Мне всегда нравились духовные лица, — со смехом сообщила она. — Да простит меня Бог! По-моему, мне легко найти с ними общий язык, хотя сама не знаю, как мне это удается.

— Вы являете перед ними неведомый им образ женщины: не грешница и не святоша. Это усыпляет их недоверчивость.

— Откуда он знал, что Золотая Борода захватил меня, и кто отправил его за мной на борт «Сердца Марии»?

— Исповедуйте его.

— Иезуита?! Согласна, мне удалось многое, что считалось невозможным, — например, бежать из гарема Мулая Исмаила. Но исповедовать иезуита!.. Никогда! Впрочем, попробую!

— Прощайте, — проговорила госпожа де Модрибур, сжимая руки Анжелики, — прощайте, я вас никогда не забуду.

Герцогиня не сводила исполненных отчаяния прекрасных глаз с лица Анжелики, точно хотела навсегда запечатлеть его в своей памяти. Она была поразительно бледна, и Анжелика почувствовала, что у попечительницы ледяные руки.

— Вы меня презираете? — прошептала Амбруазина. — Но я вынуждена подчиниться Господней воле. Ах, у меня сердце разрывается при мысли о том, что я покидаю эти прелестные места, уже очаровавшие меня! Никогда еще власть церкви не казалась мне столь жестокой. Но отец Вернон был непоколебим. Мне не следует оставаться здесь. Я должна отправиться в Новую Францию…

— Вы мне уже сказали, — прервала ее Анжелика. — Поверьте, у нас тоже есть немало причин сожалеть о принятом вами решении покинуть нас. Полагаю, сегодня найдется кое-кто, кто оплакивает ваш отъезд.

— Я вынуждена повиноваться, — прошептала Амбруазина.

— Ну что же, повинуйтесь. Мы не из тех, кто силой заставляет поселиться здесь людей, вовсе не желающих этого.

— Как вы суровы, — укоризненно заметила Амбруазина, всхлипывая так, словно сейчас разразится рыданиями.

— Да чего же вам от меня надобно? — возразила Анжелика, чувствуя растущее раздражение.

— Чтобы вы никогда не забывали обо мне! — ответила Амбруазина. Казалось, она вот-вот лишится чувств.

Герцогиня закрыла лицо руками и медленно двинулась прочь. Теперь, вновь облачившись в свои яркие разноцветные наряды, она еще больше, чем обычно, стала похожа на хрупкую экзотическую пичугу.

Короткое пребывание в Голдсборо таинственным образом ранило ее душу.

Накануне вечером, едва оправившись после схватки с медведем, отец Вернон построил шалаш из веток для приема кающихся, герцогиня тут же явилась туда, чтобы исповедаться.

И чуть позже призналась Анжелике, совершенно потрясенная.

— Он возражает! — воскликнула она. — Он считает, что мне ни в коем случае не следует оставлять здесь Королевских дочерей. Он говорит, что я обязана покинуть здешние места, где не почитаются ни Господь, ни король Франции. Что мой долг — доставить девушек в Новую Францию, в Квебек или в Монреаль, и что я поддалась искушению, прельстившись вашими опасными вольностями. «Атмосфера здесь, разумеется, пленительная, — сказал он мне, — однако вскоре эти молодые девушки забудут о необходимости вечного спасения и станут думать лишь о материальных благах… Ведь сюда стекается все богатство мира…»

— Богатство? В Голдсборо?!.. В забытое богом и людьми место, где мы ежедневно рискуем потерять то немногое, что у нас есть, включая наши жизни… Мервин любит преувеличивать, знаю я за ним этот грешок…

Она уже готова была отправиться к нему, чтобы поговорить начистоту, но Амбруазина сообщила ей, что по приглашению вождя соседней деревни святой отец проведет там ночь — и теперь уже тронулся в путь.

— Корабли господина де Пейрака произвели на него огромное впечатление. Он сказал, что все цивильные и военные поселения Новой Франции, вместе взятые, не обладают таким мощным торговым и военным флотом.

— Поселения французских колоний по-прежнему бедны, как Иов, из-за небрежения королевства и их собственного правительства. Однако это не повод, чтобы подражать им…

Анжелике пришлось сообщить мужу о новых решениях госпожи де Модрибур…

— Ну что же, пусть едет! — Прозвучавшая в голосе графа радость несколько удивила Анжелику… — Как раз вчера отец Турнель, капеллан Пор-Руаяля, взялся сопроводить этих женщин туда, где госпожа де Ла Рош-Позей сможет позаботиться о них на французской земле.

— Не слишком ли жестоко будут разочарованы мужчины?.. Ведь шла речь о бракосочетаниях?

— Мы с Коленом все им объясним. Пор-Руаяль не так далеко, скажем мы. А вынужденная кратковременная разлука на несколько дней лишь укрепит их взаимную привязанность. Испытание разлукой может оказаться весьма полезным перед тем, как связать себя узами брака на всю жизнь. И так далее…

— И они вам поверят?

— Придется, потому что так надо, — отвечал Жоффрей.

Анжелика не совсем поняла смысл его слов.

— Олюбовь моя, — сказала Анжелика, — мне кажется, нам не хватило времени, чтобы вдоволь насладиться друг другом и поговорить о любви, а вы уже уезжаете. Для меня это мучительно. Как же я ненавижу приливы и их непреложное расписание! Прилив не ждет… И он отберет вас у меня.

— Но что случилось? Я вас не узнаю!

Жоффрей де Пейрак обнял Анжелику и нежно прикоснулся к ее горящему лбу. Неожиданно грянул гром. Вечером небо затянулось тяжелыми свинцовыми тучами, готовыми разразиться громом и молнией. Давящая духота сменилась резкими порывами ветра. Деревянный ставень хлопнул о стену.

— Но ведь не станете же вы отплывать в такой шторм? — с надеждой спросила Анжелика.

— Шторм! Да это всего лишь легкий ветерок! Любовь моя, нынче вечером вы точно дитя.

— Да, я дитя, — подтвердила Анжелика, упрямо цепляясь за шею мужа, — в одиночестве брошенное вами во дворце растерянное дитя, которое внезапно лишили вашего общества и поддержки. Мне не вынести разлуки!

— Мне тоже! Знаешь… потому-то я и был столь жесток в тот вечер… Виной тому поселившийся во мне страх вновь потерять тебя. Боязнь того, что демоны снова восторжествуют над нами… Но все это ребячество. Пора бы нам повзрослеть, остепениться, — со смехом заключил он, покрывая ее лицо поцелуями. — Посмотрим правде в глаза: я отбываю дней на шесть или десять, хорошо вооруженный, на прекрасно оснащенном судне. По сути, это увеселительная прогулка по Французскому заливу…

— Этот Французский залив пугает меня. Все непрестанно твердят о нем, а мне он представляется населенной драконами, чудовищами и идолищами черной дырой, из которой вырывается адский пламень.

— Быть может, отчасти… Однако окрестности ада мне знакомы, за свою жизнь я уже неоднократно прогуливался возле его порога. И на сей раз, можете быть спокойны, любовь моя, меня туда опять не впустят.

Его шутливый тон в конце концов развеял печальные предчувствия Анжелики.

— Возможно, я даже вернусь еще до рождения младенца Абигель, — добавил Жоффрей.

Анжелика умолчала о своих опасениях относительно подруги. Ей не хотелось тревожить мужа женскими страхами.

— Не забудьте призвать на помощь индианку из соседней деревни, — посоветовал он. — Старуха славится своими снадобьями для рожениц.

— Не премину. Все будет хорошо, — отвечала Анжелика.

Она понимала, что он должен уехать. И дело не только в Фипсе. Есть еще другие, кого она про себя давно называла демонами. Она не могла мешать мужу в его деле, которое он основательно продумал, взвесив все шансы на успех. Анжелика знала его внутреннюю силу, поэтому не сомневалась, что он нанесет стремительный и мощный удар, а потом все будет хорошо. Она боялась его отсутствия и не решалась отпустить Жоффрея от себя, согласиться на разлуку. Она поглаживала его плечи, поправляла ленты на эполетах, кружевное жабо. Эти хозяйские движения придавали ей уверенности, успокаивали ее, служили подтверждением того, что Жоффрей принадлежит ей одной и что он по-прежнему находится рядом.

Граф надел великолепный, расшитый мелким жемчугом английский костюм из атласа цвета слоновой кости с прорезями на рукавах, отороченными алым шелком. Доходящие до середины бедра высокие красные ботфорты из тонкой кожи дополняли его наряд.

— Я вас в нем однажды уже видела, — заметила Анжелика, разглядывая наряд мужа. — Кажется, вы были в нем в тот вечер, когда я вернулась в Голдсборо?

— О да! Мне тогда требовалось выглядеть как можно увереннее, как перед битвой. Нелегкая это роль — быть обманутым мужем… или считаться таковым… — Граф рассмеялся, заметив искреннее возмущение Анжелики.

Притянув жену к себе, он с удвоенной силой обнял ее и так крепко прижал к своей груди, что у нее перехватило дыхание.

— Берегите себя, любовь моя, — шептал он, касаясь губами ее волос, — умоляю, берегите себя хорошенько!..

И Анжелика почувствовала, что никогда еще он не испытывал такой тревоги при расставании с ней. Жоффрей отстранился и принялся внимательно вглядываться в лицо жены. Его палец нежно прошелся по дуге ее брови, по линии подбородка, словно он хотел еще раз убедиться в совершенстве этого лица. После чего граф подошел к столу, взял пистолеты и вложил их в футляры, закрепленные на перевязи.

— Отступать поздно. — Он словно разговаривал с самим собой. — Надо идти вперед, выследить неприятеля, заставить его показать лицо… даже если это лицо дьявола. Жребий брошен, Голдсборо существует, Вапассу тоже, а также все наши посты, рудники вдоль Кеннебека и Пенобскота, наш флот… Мы должны сделать все возможное, чтобы сохранить это.

— Что же следует сделать?

Жоффрей снова обнял жену. На его губах играла обычная ироничная улыбка, точно ему хотелось смягчить значительность своих слов.

— Прежде всего, следует не бояться, — сказал он, — и не сомневаться. Понимаете… я боялся… опасался потерять вас, я сомневался, а нынче я знаю, что без вашего предупреждения попал бы в расставленную западню… Подобные уроки оскорбительны. И учат осмотрительности. Так что запомните, любовь моя: не бояться, не бояться ничего, не сомневаться, проявлять бдительность… И тогда ворота ада не распахнутся перед нами.

Он уехал. И вот уже после дождливого и ветреного дня опять наступил вечер.

А покои в форте словно утратили свое тепло. Оказавшись в них одна, без ощущения надежного и такого животворящего присутствия любимого мужчины, Анжелика не могла избавиться от чувства необъяснимого леденящего страха, мало-помалу овладевавшего ею.

Она охотно задержала бы Кантора, чтобы чуточку поболтать с ним до наступления ночи — тогда она не казалась бы такой долгой. Но после обеда парнишка куда-то запропастился вместе с Марсиалем Берном, Алистером МакГрегором и еще двумя-тремя подростками. У них были свои мальчишеские секреты.

Днем Анжелика навестила Абигель.

— Ради меня вы слишком многим пожертвовали, — сказала супруга мэтра Габриэля. — Если бы не я, вы отправились бы в экспедицию вместе с господином де Пейраком…

— Если бы не вы! Разумеется, но вы же существуете, дорогая Абигель, — весело ответила Анжелика, — да еще эта крошечная драгоценная жизнь, которая вот-вот принесет нам столько радости и новизны.

— Мне несколько тревожно, — решилась признаться Абигель таким тоном, словно исповедовалась в смертном грехе, — боюсь, я плохо справлюсь с предстоящим мне испытанием. Первая жена Габриэля умерла в родах. Я помню, потому что была там. Ужасно, мы все оказались совершенно беспомощны!.. И я чувствую, что с приближением родов мужа тоже мучает это воспоминание…

— Ах, забудьте. — Анжелика сделала вид, что сердится.

Присев подле Абигель на край простой широкой кровати, она пересказала ей все случаи счастливого разрешения от бремени, какие только смогла вспомнить.

— Мне кажется, будто вот здесь, у меня внутри, перекатывается из стороны в сторону что-то круглое, — сказала Абигель, положив руку на живот в области желудка. — А вдруг это головка моего ребенка? Значит, он пойдет ножками?

— Возможно. Но ничего страшного. Бывает, такие роды проходят даже легче других…

Анжелика ушла, лишь увидев, что Абигель успокоилась. Зато все тревоги, от которых освободилась подруга, она приняла на себя. Маркиза заглянула к госпоже Каррер.

— Могу ли я рассчитывать на вашу помощь, сударыня, когда Абигель будет рожать?

Жена адвоката поморщилась.

Ее подвижность, сноровка, ее одиннадцать детей, которых она родила одного за другим, мало-помалу снискали ей известность в Голдсборо.

— Абигель уже не так молода, — озабоченно ответила она. — Первый ребенок в тридцать пять лет — это поздновато.

— Разумеется, но Абигель терпелива и мужественна. А это важно, когда роды рискуют затянуться.

— Хотелось бы знать, правильно ли лежит ребенок.

— Скорее всего, нет.

— Если он задержится в родовых путях, то умрет.

— Он не умрет, — со спокойной убежденностью заверила собеседницу Анжелика. — Так я могу на вас рассчитывать?

Затем она наведалась в индейское поселение к старой индианке, которую ей порекомендовали. Та курила трубку, сидя в глубине своей хижины. Сговорились на том, что в обмен на полпинты водки, две буханки хлеба из мелкой крупчатки и пурпурное одеяло она, когда придет срок, окажет помощь своими советами и снадобьями. Старуха была сведущая и владела многими рецептами, которые Анжелике хотелось бы узнать. Например, состав отвара кореньев, притупляющего боль, но не замедляющего и не прекращающего родовую деятельность; а также обезболивающей мази — ее применяли на последнем этапе, когда уже показывалась головка. Год назад это средство уже опробовала на себе Жени Маниго, когда на свет появился маленький Шарль-Анри.

Бедняжка Жени Маниго! Бедная дочь Ла-Рошели! Бескрайняя дикая Америка похитила ее, навсегда поглотила в чащобе своих лесов. На обратном пути в деревню под мелким колючим дождем Анжелику била дрожь. С трех сторон окруженный стеной дремучих лесов, а с четвертой — океаном, Голдсборо казался ей крошечной песчинкой, затерянной между двумя зыбкими и беспощадными пустынями: лесом и океаном.

Гавань опустела, отбыла большая часть гостей, так докучавших Анжелике в последние дни: жители Акадии и их краснокожие, Королевские дочери со своей попечительницей, неугомонный маркиз де Вильдавре со свитой церковников. Серые сумерки таяли на крышах из соломы и дранки, скрадывая оттенки и расстояния и подчеркивая беззащитность и ненадежность нескольких домиков, тесно жмущихся один к другому в стремлении выстоять вопреки всякой очевидной возможности одержать верх над окружающей их властной стихией.

Однако ощущение слабости рождало свою противоположность — осознание силы, которой были исполнены эти люди в своих жалких хижинах, где мерцающий сквозь маленькие оконца огонь домашних очагов словно бы символизировал жар их сердец.

Чуть дальше, в лагере Шамплейна, были расквартированы англичане, которым удалось спастись, и теперь они надеялись отстроить заново то, что разрушили индейцы. Под защитой великодушных французов они, распевая псалмы и бормоча молитвы, терпеливо ждали, когда их мучениям придет конец. Близкое соседство злейшего врага, иезуита, их нисколько не беспокоило.

В Голдсборо они получили передышку. Право на отдых для всех гонимых. Анжелика вспомнила, с какой непосредственностью юный протестант Марсиаль Берн протянул усталому иезуиту ведро с родниковой водой, и подумала, что, видимо, несмотря ни на что, здесь, на краю света, происходят какие-то перемены.

Она колебалась, уместно ли будет нанести визит Колену. Ей хотелось бы узнать, как недавно прибывшие солдаты, новые члены колонии, переносят разочарование, вызванное отъездом Королевских дочерей.

Прогулка под дождем не доставила Анжелике удовольствия: ноги промокли. Она зашла в портовый трактир, который после недавнего оживления показался ей пустым, Кантора она там не застала, выпила чашку рыбного бульона и вернулась домой.

Ей было очень неспокойно.

Жоффрея нет. Он уехал. Сгущающуюся тьму оживлял только котенок, который, словно шаловливый домашний дух, кружил, скакал и весело бегал по комнате. Временами, свернув хвост кольцом, точно взрослый кот, он усаживался, склонял головку набок и вопросительно поглядывал на Анжелику: что-то не так?..

А потом с новыми силами принимался резвиться.

Анжелика призналась себе, что рада его присутствию. Наступающая ночь и следующие за ней дни уже представлялись ей нескончаемыми. Нынче вечером в покоях было довольно сыро. Анжелика хотела разжечь камин, но, не найдя сухих поленьев, отказалась от своей идеи. Форт был построен на оконечности небольшого мыса, и шум дождя, завывание ветра и рокот океанских волн раздавались здесь особенно громко.

Ближе к ночи, около десяти часов, вдруг наступила тишина.

Когда Анжелика подошла к окну, чтобы закрепить ставень, все стихло: дождь, ветер, мощные удары волн о скалы. Зато все застилал густой туман, который в темноте надвигался с моря высокой белой стеной.

Туман клубился над берегом, где поблескивали костры нескольких моряков, и наконец подобрался к форту. Теперь уже ничего не было видно, кроме этой мертвенно-белой завесы, плотного облака, принесшего запахи моря и влажной земли. Его холодное дыхание заполнило всю комнату. Ни огонька вокруг — ни на берегу, ни за окнами домов, которые тоже поглотила белая пелена.

Анжелика собралась с духом и закрепила ставень. Жоффрей! Где он сейчас? Он хорошо знаком с морем, но туман никогда не благоприятствовал мореплавателям.

Она рассеянно принялась готовиться ко сну. Спать ей не хотелось, но Анжелика ощущала потребность в отдыхе. Однако нынче вечером она чувствовала необходимость навести порядок в спальне, проверить каждый уголок и запомнить расположение каждой вещи. Вероятно, такое желание объяснялось скорее потребностью в безопасности, нежели просто стремлением оказаться в хорошо прибранной комнате. Обычно Анжелика не была одержима подобной идеей. Небольшой беспорядок, сдвинутая мебель или нагромождение вещей не вызывали ее недовольства. В этом она всегда видела присутствие жизни, доказательство того, что комната или дом обитаемы, дышат, живут. К тому же ей нравилось, когда все под рукой. Однако нынче вечером ей хотелось все разобрать и разложить. Начать сначала. Она сложила одежду, аккуратно убрала ее в сундуки, заперла их. Пересмотрела все пузырьки, саше, лекарственные средства и травы, в беспорядке разбросанные на столике, выбросила все ненужное, отложила в сторонку то, что хотела бы иметь при себе во время родов Абигель. Деревянный ларец с миниатюрами, изображающими Косму и Дамиана, пришелся очень кстати. Она с удовольствием сложила в него все необходимое и вновь с нежностью вспомнила, сколь внимателен к ней Жоффрей. В то же время чувство неуверенности и легкой тревоги усилилось. «Стоит ли беспокоиться о нем? — в который раз подумала она. — Нынче он отправился в экспедицию, ничуть не отличающуюся от всех предыдущих, которые он доводил до победного конца. Какие еще опасности, о которых он не знает, могут подстерегать его, столько пережившего и познавшего и удары судьбы, и коварство людей? Жоффрей очень скоро вернется, усмирив непокорных и хотя бы на некоторое время обеспечив спокойствие на побережье. Время, необходимое обитателям Голдсборо, чтобы в относительной безопасности пережить трудности второй зимы — врага не менее опасного, чем индейские или канадские пираты».

Тогда Анжелика с мужем смогут со спокойной совестью вернуться в Вапассу. И хотя там их ожидает существование, быть может, более рискованное и полное опасностей, чем у первых поселенцев, Анжелика думала о возвращении туда со сладостным чувством, будто ей предстояло вернуться в родной дом, где она ощущала бы себя по-настоящему в безопасности, рядом с ним. Где их жизнь вдвоем могла бы протекать в трудах, простых радостях и непрестанном обновлении их семейного существования, надежд и реализаций их чаяний. И ради этого они оба трудились. И лишь от них двоих — от нее и от него — будет зависеть поддержание атмосферы дружеского соперничества с их собратьями, которые, несмотря на разницу происхождения, останутся избранными товарищами, объединенными желанием жить в пограничных районах, строить там и поднимать целину. Разумеется, для самих себя, но вместе с тем для благоденствия грядущих поколений в этом богатом новом краю.

Анжелику не тревожила судьба Вапассу в их отсутствие, тем более что оно, по правде говоря, будет недолгим. Антин и Ритц — люди надежные, а напряженные летние труды не позволят вновь прибывшим наемным рабочим, как и местным первопоселенцам, задаваться вопросами о сложностях сосуществования. Пейрак отложил планы расширения форта: это непрестанно отвлекало бы наемных рабочих то на вырубку леса, то на строительство. Горнорабочие тоже не сидели без дела: добывать золото и серебро, пробивать новые подземные коридоры, устанавливать новые дробилки. Все будут равно задействованы в возделывании земли, охоте, рыболовстве, пополнении запасов продовольствия. Даже детям не придется бездельничать. Анжелике представлялось, как Онорина в компании медвежонка Ланселота собирает ягоды и орехи.

Наводя порядок в своем несессере — большой кожаной сумке, с которой Анжелика расставалась крайне редко, — она обнаружила ожерелье-вампум, которое ей передал Уттаке, вождь пяти ирокезских племен. Она некоторое время разглядывала лиловые и белые жемчужины, внушающие ей уверенность в том, что в Вапассу все спокойно. На сей раз им не придется приносить свои припасы в жертву манам ирокезов. При наличии частокола из высоких кедровых столбов с угловыми башенками и хорошо вооруженного маленького гарнизона, который сумеет, если понадобится, напугать чересчур дерзких канадцев, они все долгие зимние ночи смогут чувствовать себя спокойно благодаря запасу дров в сараях и крепким печам из галечника.

И, несмотря на жестокость прошедшей зимы, Анжелика с ностальгией вспоминала о ней.

«Все-таки это было счастье, — размышляла она. — Мы там настолько скрыты от посторонних глаз, в глубине нашей священной долины Серебряного озера, что кажется, даже самим демонам до нас не добраться…»

При воспоминании о демонах ее настроение опять изменилось. Откуда эта перемена?.. Быть может, из-за давящего тумана: Анжелика чувствовала, как он, нависая над тьмой и морем, обволакивает все, словно ватой.

— Найдет ли Жоффрей их?.. И что скрывается за ловушками, жертвами которых мы стали?

Ее мысли снова обратились к темному неспокойному морю, где рыскал сейчас в поисках таинственных, невидимых врагов Жоффрей де Пейрак. У Анжелики перехватило дыхание. Но она тут же укорила себя за беспочвенные страхи.

И все же, прежде чем лечь в постель, она зарядила пистолет и сунула его под подушку.

От непривычной тишины за окном ей казалось, что она совершенно одинока в отдаленном пустынном форте, где нет ни одной живой души.

Ощущение было столь явственным, что Анжелика не устояла перед желанием распахнуть ведущую на лестницу дверь. Теперь она слышала голоса часовых, выпивающих в караульном помещении с солдатами Колена и несколькими индейцами. Это ее успокоило.

Она решилась улечься в постель, однако, сколько ни силилась, не могла избавиться от чувства напряженного ожидания.

Наконец она забылась беспокойным сном на грани бодрствования. Ей привиделись какие-то смутные силуэты в завихрениях фантасмагорических туманов Французского залива.

Большая Марселина со своими двенадцатью ребятишками среди разлетающихся с невероятной скоростью ракушек; морское чудище, ворочающееся в пучине залива Парсборо, чьи воды взбухали, словно тесто на дрожжах; восстающий из вод огромный бог Глузекап. И внезапно среди черных туч возникал мертвенно-бледный лик дьявола с глазами цвета прозрачного агата.

Анжелика пробудилась в страшной тревоге, ей казалось, будто все странные существа, явившиеся ей во сне, толпятся вокруг, кишат в плотной тьме, следят за ней.

Она ничего не видела. Тьма стояла непроглядная. Их присутствие Анжелика ощущала. Даже в самой тишине ей чудилось нечто неестественное. Должно быть, туман, плотный, как крепостная стена, заволок все окрест и окутал тяжелой завесой деревянный форт, отрезав его от внешнего мира, лишив всякой возможности позвать на помощь.

Одно за другим с угнетающей медлительностью потянулись мрачные мгновения. Они точно подчинялись ритму ее убыстренного сердцебиения, и в этой тишине и этой тьме Анжелика, как ни старалась, не могла различить нечто материальное или нематериальное, что наводило на нее такой ужас.

Наконец она осознала, что, по всей вероятности, разбудил ее едва уловимый странный шум, раздающийся совсем рядом с ней, почти у самой подушки. Что-то вроде легкого царапанья, сопровождаемого струйкой воздуха. Звук прекращался, а потом возникал снова. Анжелика не могла определить, что его производит. Дерево? Железо? Но это было так близко, так близко, что она вдруг поняла: какое-то животное!

В панике она тотчас вскочила, но сразу спохватилась: животное? Ну разумеется, котенок! Конечно же, он залез к ней под одеяло и уснул. Но почему он издает такой странный звук? Уж не задыхается ли он? Или его тошнит? Неужели он заболел? Анжелика прислушалась, различила его дыхание, поняла, что котенок неожиданно поднялся на свои слабые лапки, дугой выгнул спинку и ощетинился. И этот странный звук!.. Ну да, конечно… Верный инстинктам, унаследованным от предков, он в минуту опасности, подобно им, то шипел, то брызгал слюной. Тогда Анжелика поняла.

Котенок видел в темноте что-то, чего не могли различить ее глаза, и это что-то пугало его. Тут и Анжелика ощутила, как по спине пробежала сильная дрожь, и страх проник в нее до самых корней волос.

Какое-то мгновение, показавшееся ей бесконечным, она оставалась неподвижной, словно оцепенела, словно не могла шелохнуться. Что там, в темноте, ощутимое присутствие чего она понемногу начинала различать? Нечто реальное, пугающее, чудовищное, противоестественное, невидимое, но что ее котенок видел!

В конце концов Анжелике удалось шевельнуть рукой, сунуть ее под подушку и нащупать там пистолет. Ощущение полированного дерева рукоятки пистолета в ладони подействовало на нее успокаивающе. Дыхание стало более ровным, она снова могла контролировать свои мысли.

Зажечь свет?.. Анжелика протянула руку к ночному столику возле изголовья постели. Ее пальцы уткнулись в теплую шерстку котенка. Он и вправду ощетинился и стал похож на подушечку для булавок. От этого прикосновения с шерстки с треском посыпались искорки. Котенок громко мяукнул и спрыгнул с кровати. По всей вероятности, он спрятался где-то под мебелью и в испуге свернулся там клубком. Анжелика ощупью поискала огниво и свечу. Но не нашла. Сердце бешено колотилось в груди, от этого ее движения делались еще более неуверенными. В комнате кто-то есть, она была в этом уверена. Но кто? Она уронила что-то и сразу укорила себя за неловкость. «Даже если это сам дьявол, — стуча зубами от страха, сказала она себе, — что за дело! Я должна его увидеть…»

Она чувствовала… Она чувствовала… Это было нечто, проникающее в нее, обволакивающее, точно волна, напоминающая о чем-то, Анжелика и сама не знала о чем… Какой-то вопрос, который она должна была задать… Потому что она давно забыла, а ключ потерян.

Ее пальцы нервно теребили огниво. Следовало торопиться, пока волна не накрыла ее с головой. Наконец Анжелике удалось высечь искру. Но поджечь трут никак не получалось.

Однако во время короткой вспышки она увидела, смогла различить то, чье присутствие подозревала. Кого-то!

Человеческий силуэт. В глубине комнаты, в углу слева от двери. Черный неподвижный силуэт, словно обернутый длинными похоронными пеленами.

Откуда этот приступ тошноты? Что за невыносимый запах? В этом запахе заключалось объяснение, в нем таилась опасность.

Анжелика ощутила, как от ужаса на ее теле внезапно выступил липкий пот, но собрала всю свою волю. Когда трут наконец разгорелся, она приложила все силы, чтобы не обернуться, не спеша приблизила его к фитилю свечи, дождалась, чтобы занялось высокое и яркое пламя, которое разогнало тени, отбросив их к стенам.

Тогда, взяв подсвечник, она более уверенно направила свет в тот угол комнаты, где, как ей казалось, заметила неподвижный силуэт. Анжелика заставила себя успокоиться и теперь внимательно вглядывалась в полумрак. Никаких сомнений. Там кто-то стоял. Какая-то темная фигура, словно окутанный тьмой призрак, некое существо, завернутое в черную накидку. Склоненное лицо полностью скрывал надвинутый низко на глаза капюшон, что делало фигуру похожей на статуи монахов-плакальщиков, какие принято ставить по углам королевских гробниц.

Какое-то мгновение Анжелика пыталась убедить себя, что это иллюзия, обманувшая ее напуганное сознание фантасмагорическая картина покрытой чехлами мебели. Но тут фигура пошевелилась и как будто сделала шаг вперед.

Сердце Анжелики едва не выпрыгнуло из груди. Однако рука не дрогнула, и ей удалось удержать подсвечник.

— Кто здесь? — твердо, как только могла, спросила она.

Никто не ответил. Внезапно Анжеликой овладел гнев. Она поставила подсвечник на стол и, откинув одеяло, уселась на кровати. Нащупав ногой комнатные туфли из расшитой кожи, она встала, не спуская глаз с молчаливой тени.

Немного подождав, она подхватила подсвечник и начала медленно приближаться к черному призраку.

Тут Анжелика опять ощутила тот аромат, что вызвал ее недомогание. Узнав его, она испытала такой ужас, что едва не лишилась чувств и чудом избежала падения.

Амбруазина!

Одновременно странным образом наступило просветление. Неконтролируемая паника прошла, и Анжелика подумала: «Если это и вправду она, чего бояться?»

И она уверенным шагом двинулась вперед. Запах воссоздавал ставшее почти привычным присутствие той, которая в течение нескольких дней была их гостьей, птицы со сверкающим оперением, подверженной приступам странной меланхолии, обладающей неизъяснимым очарованием, набожностью, ученостью и наивностью, юностью и свойственной зрелому возрасту попечительницы властью, с двойственной и таинственной натурой.

Подойдя, Анжелика тотчас поняла, кто это. Коснувшись рукой головы призрака, она откинула капюшон из черного сукна и ничуть не удивилась, обнаружив под ним сверкающие глаза герцогини, темным огнем горящие на ее мертвенно-бледном лице.

— Амбруазина! — воскликнула Анжелика, с трудом обретя хладнокровие. — Амбруазина, что вы здесь делаете?

Губы герцогини де Модрибур дрогнули. Но она не издала ни звука.

Словно внезапно лишившись сил, она рухнула на колени и, обвив руками талию Анжелики, приникла лбом к ее телу.

— Я не могла, — наконец в отчаянии выдохнула она, — я не могла…

— Да чего же вы не могли?

— Расстаться со здешними местами… Расстаться с вами… По мере того как берег удалялся, мне казалось, что я умираю от горя. Не знаю почему, я испугалась, что у меня отнята последняя надежда на спокойную и правильную жизнь… Что эта жизнь там, там! Что мне следовало остаться… Я не могла.

Ее сотрясали судорожные рыдания. Сквозь тонкую батистовую сорочку Анжелика ощущала, как руки герцогини оплетают ее, словно неумолимые и обжигающие стебли гибкой лианы. Тяжесть давившего на грудь лба вызывала в Анжелике чувство необъяснимой неловкости и нежности.

Анжелика дотянулась до ближайшей консоли и поставила на нее подсвечник. А затем ей удалось, взяв герцогиню за руки, буквально впившиеся в ее поясницу, расцепить ее пальцы и отстраниться.

В этот самый миг раздался тревожный гудок судна, затерявшегося в ватной толще тумана, и долго висел над заливом.

От протяжного заунывного звука Анжелика вздрогнула и уже мгновение спустя в каком-то озарении задумалась, имеет ли стоящая перед ней на коленях фигура что-нибудь общее с женщиной, накануне взошедшей на отправлявшееся в Пор-Руаяль судно. Или это явление, видение, кошмарный сон, который она, уже пробудившись, все еще переживает, не в силах отличить сон от яви?

Возведенные к Анжелике глаза Амбруазины де Модрибур были невыразимо прекрасны. Исходящий из них свет, казалось, подобно безмолвному и чарующему зову, проникал в самую глубину ее души.

В тумане, предупреждая мореплавателей об опасности, снова взревела сирена.

— Такой туман, — задумчиво промолвила Анжелика. — Как вам удалось выбраться из тумана? Где ваши девушки? Когда вы сошли с корабля?

— Теперь мои девушки, разумеется, в Пор-Руаяле, — ответила герцогиня. — Неожиданно нам повстречалась рыбацкая барка. Она направлялась в Голдсборо. Я не могла удержаться. Я велела своим спутникам продолжать путешествие без меня и попросила рыбаков взять меня на борт. Они высадили меня неподалеку отсюда. Несмотря на туман, я довольно легко сориентировалась и направилась в форт, где, как мне было известно, вы ночуете. Часовые узнали меня.

— Часовые должны были бы предупредить меня, — с досадой прервала ее Анжелика.

— К чему! Я знала, где расположена ваша спальня. Поднялась, а дверь оказалась не заперта.

Анжелика вспомнила, что накануне выходила из спальни, чтобы послушать шум моря и успокоиться. А потом не позаботилась снова задвинуть засов. Давешним испугом она была обязана исключительно своей взвинченности и забывчивости. И сейчас обливалась потом и ощущала упадок сил, как после изнуряющей жары. В то же время ей было холодно, так что она едва сдерживалась, чтобы не стучать зубами. Впредь будет ей наука, чтобы не поддавалась неопределенным порывам и страхам.

Анжелика охотно задала бы Амбруазине взбучку, чтобы той неповадно было вот так, без приглашения, проникать в покои спящих людей и вести себя в них точно привидение, восставшее из мертвых. Однако она понимала, что герцогиня де Модрибур не в себе. Казалось, будто Амбруазина вернулась в Голдсборо, сквозь непроницаемый туман добралась до форта, нашла спальню Анжелики в состоянии полузабытья, под воздействием отчаянной бессознательной силы.

Ее руки в ладонях Анжелики похолодели и задрожали. Она по-прежнему не вставала с колен, но как будто очнулась и начинала осознавать свой безумный поступок.

— Простите меня, — прошептала она. — О, простите! Что я наделала?.. Но я добралась до вас!.. Вы ведь меня не покинете?.. Иначе я погибла.

Герцогиня заговаривалась.

— Поднимитесь с колен и прилягте, — сказала Анжелика. — Вы совершенно без сил.

Она проводила едва держащуюся на ногах герцогиню до постели.

Когда Анжелика помогала Амбруазине освободиться от черной накидки, блеснула какая-то красная молния и словно бы коснулась их обеих. Накидка целиком была подбита багровым атласом, переливающимся на свету. Брошенная на кровать, она казалась огромным расплывшимся темно-красным кровавым пятном.

«Откуда у нее этот плащ?» — задумалась Анжелика.

Однако, едва возникнув, эта мысль тотчас покинула ее. Она по-прежнему была не вполне уверена в том, что не бредит.

Анжелика помогла Амбруазине де Модрибур улечься на простыни, еще хранившие ее собственное тепло.

— Мне холодно, — простонала бедняжка, не открывая глаз. Ее сотрясала крупная дрожь.

«Откуда у нее этот плащ?» — снова подумала Анжелика.

Даже теперь, накрывая окоченевшую и почти лишившуюся рассудка Амбруазину одеялом, она все еще сомневалась в реальности ее присутствия. Неожиданно откуда-то, с расширенными от ужаса глазами, выскочил котенок, на мгновение замер, молнией пронесся над кроватью, через всю комнату и снова куда-то юркнул.

«Чего он боится?»

Казалось, просочившийся сквозь щели туман наполнил спальню ледяной сыростью. Анжелику знобило, ее настигло то же недомогание, что сразило герцогиню.

Она разожгла огонь в камине. Потом на маленькой угольной горелке поспешно приготовила себе очень крепкий кофе. Ей полегчало, и мысли ее прояснились.

«Что за блажь! Отважиться явиться сюда одной, в такую погоду. Девушки ее в Пор-Руаяле, а она здесь? Все эти распрекрасные миссионеры витают в облаках… Америка чересчур сурова для столь экзальтированных женщин…»

Анжелика сочувствовала Амбруазине де Модрибур, ее беспорядочной судьбе, отягощенной тенями прошлого, печалями, невыразимыми невзгодами, о чем она догадывалась, склоняясь над хрупким бесчувственным телом. За какой надобностью герцогиня воротилась? Что нужно ей такое, чего ни ее собственное состояние, ни положение и слуги не могут гарантировать?

— Попейте, — предложила Анжелика, приподняв рукой безжизненную голову Амбруазины и поднося чашку к ее губам.

— Невкусно, — скривилась та.

— Это кофе, лучшая в мире панацея от всех бед. Через несколько мгновений вам полегчает. А теперь скажите мне, — продолжала она, увидев, что щеки молодой женщины едва заметно порозовели. — Вы добрались сюда в одиночестве или вас сопровождает кто-то из свиты? Быть может, секретарь? Или Джоб Саймон?

— Да нет, никто, я ведь вам сказала! Я сама приняла такое решение, когда увидела идущую нам навстречу акадскую лодку. Да еще рыбаки сообщили, что направляются в Голдсборо! Голдсборо! Вы! Ваша столь очаровательная подруга Абигель, все эти милые, любезные и отважные люди, проведенные здесь дни — такие радостные и наполненные событиями, эта свобода, этот воздух, которым вы здесь дышите… Не знаю, что на меня нашло… Мне хотелось снова увидеть вас, убедиться в вашем существовании, в вашей реальности…

— И они позволили вам вот так покинуть их?..

— Они все взывали ко мне. Но меня это не трогало. Мой порыв оказался сильнее их доводов. Им следовало не мешать мне поступить по-моему, а самим продолжать свой путь. Что я им и приказала.

«Какой шум там, должно быть, поднялся», — подумала Анжелика.

— Я умею заставить повиноваться мне, — добавила Амбруазина, и в ее огромных глазах мелькнул вызывающий огонек.

— Да, знаю. И все же вы совершили безумство.

— Ах, не браните меня. Я сама себя не узнаю. Но сегодня, не правда ли, я поступила так, как мне было необходимо, а не под постоянным принуждением, которое привело бы меня к разрушению…

Ее слова прерывались стонами, а глаза блестели от подступающих слез. Голова Амбруазины с тяжелыми черными волосами давила на плечо Анжелики, как головка больного ребенка.

— Успокойтесь. Мы с вами обо всем поговорим завтра. А теперь вам следует набраться сил. Сейчас глубокая ночь. Надо спать.

— Завтра я вновь поселюсь в том домишке… Мне так нравилось с его порога смотреть на море. Вот увидите, я вас больше не побеспокою. Буду жить в одиночестве, творя молитву. Большего мне не надо…

— Посмотрим. А сейчас спите.

Анжелика юркнула под одеяло с другой стороны кровати, сохранившей тепло ее тела, и обрадовалась, что может согреться.

Ночь определенно была холодной. Шуба, которую она накануне вечером расстелила на кровати, оказалась нелишней.

Анжелика не спешила загасить свечу — недавний страх все не отпускал ее. Она собралась было зажечь масляный ночник в углу комнаты, но не могла решиться вновь покинуть постель. Где котенок? Когда он успокоится и залезет к ней под одеяло? Прежде чем задуть свечу, Анжелика взглянула на Амбруазину. Казалось, та погружена в глубокий сон. Ее тонкие черты выражали детскую безмятежность.

Анжелика покачала головой. Несчастное создание!

Прежде чем спальня погрузилась во тьму, Анжелика позаботилась о том, чтобы огниво и трут были у нее под рукой. Еще несколько мгновений ее сознание беспокойно и нерешительно сопротивлялось, но вскоре она уснула, унося в свои сновидения едва уловимый всепроникающий запах, исходивший от волос спящей подле нее Амбруазины де Модрибур.

Ей снова приснился тот страшный кошмар, который она однажды уже видела. Во сне она предавалась любви с жутко скалящимся монстром. Анжелике не хватало воздуха, ей казалось, вот-вот он задушит ее; она изо всех сил отбивалась, стараясь вырваться из его чудовищных объятий.

Анжелика опять проснулась, сердце отчаянно пыталось выпрыгнуть из груди; где-то на уровне пола в кромешной темноте сверкали чьи-то глаза. Она нескончаемо долго в неописуемом ужасе вглядывалась во тьму, пока не осознала, что глаза принадлежат котенку, который забился под консоль в противоположном углу спальни. Он не спал. Странно встревоженный, он по-прежнему был настороже.

Наконец сердце Анжелики угомонилось, перестало взбесившимся барабаном громыхать у нее в ушах. К ней вернулось чувство реальности. Все еще было темно, стояла полная тишина, и, разумеется, снаружи все так же висел густой, непроницаемый туман. Она представила себе домишки Голдсборо и мысленно попыталась перечислить их один за другим. Уединенные, укутанные мутным туманом, заживо погребенные и лишенные всякой помощи. В одном из них дремала Абигель, если только она могла спокойно спать, потому что теперь ее ночи тревожил плод, который она носила в себе. Малыш Лорье с упавшими на личико волосами, должно быть, сладко спал. В другой хижине находилась Бертий с белокурым младенцем, родившимся на американской земле и носящим имя Шарль-Анри. Еще в одной — другой белокурый ребенок, Джереми, у его ног спал огромный черный раб, а в соседней спальне, возле своей могучей супруги, храпел Маниго. И наконец, еще в одном жилище находился Колен. В этот час Анжелика не могла представить его себе иначе, как за работой, несмотря на туман, погруженным в раздумья, при свете горящей свечи старательно постигающим науку. Он бодрствовал, он был недоступен для страха. Он сохранял твердость духа, несмотря на злые силы, в ту ночь угрожавшие Голдсборо.

Внезапно Анжелика вспомнила про Амбруазину и протянула руку в ее сторону. Кровать была пуста. На сей раз Анжелика спросила вслух:

— Неужто я утратила разум?

И она решительно, словно бросая вызов судьбе, запалила свечу. Амбруазина была здесь — преклонив колени, сложив руки и воздев глаза к небу, она горячо молилась.

— Что вы делаете?! — воскликнула Анжелика, едва сдерживая гнев. — Сейчас не время для молитв!

— Самое время, — тихим хриплым и словно испуганным голосом ответила герцогиня. — Самое время помолиться. Здесь рыщет дьявол!..

— Довольно глупостей! Ложитесь в постель.

Анжелика старалась говорить громко, надеясь избавиться от охватившего ее страха. Она ощутила, как по спине пробежала дрожь. Это напомнило ей ужас, испытанный однажды ночью в Ньельском аббатстве, еще в детстве, когда молодой монах, задрав рукава сутаны, показал ей следы от укусов Сатаны: «Вы только взгляните, что со мной сделал Лукавый. Видите?»

Пытаясь сдержать бьющую ее дрожь, она стиснула зубы и сжала кулаки. Чего бы сейчас она только не отдала, чтобы появился Жоффрей и она могла броситься в его надежные объятия или чтобы у нее хватило сил добежать до дома Колена, чье спокойное присутствие избавило бы ее от смутной угрозы. Но прежде она умрет от страха! Даже сама мысль покинуть постель, за которую она цеплялась, точно терпящий кораблекрушение — за плот, вызывала у нее отвращение. Анжелике казалось, что стоит только спустить ноги на пол, как обжигающие мохнатые лапы ухватят ее за лодыжки…

И почему так дрожит спрятавшийся под круглым столиком котенок? Почему у него такой испуганный вид?

— Позвольте мне еще немного помолиться, — упрашивала Амбруазина де Модрибур. — Скоро заутреня. Запоет петух. Князь Тьмы отступит…

— Здесь нет петухов, — резко бросила Анжелика, — так что, если вы станете дожидаться, пока они запоют, рухнете в изнеможении.

— Ах, слышите? — воскликнула молодая женщина, и ее измученное лицо осветилось выражением облегчения.

И верно, как ни поразительно, Анжелика различила донесшийся со двора крик петуха. Едва слышный сквозь туман, но все же вполне реальный, он повторился несколько раз. От столь обычного для деревенских зорь звука ее тревога уменьшилась.

— Отступает, — прошептала Амбруазина. — Сатана отступает. Он боится света, боится дня.

— Выходит, в Голдсборо есть петухи, — заметила Анжелика. — Я не замечала. А раз так, прошу вас, Амбруазина, согласитесь, у нас осталось всего несколько часов сна, и ложитесь. Я устала…

Герцогиня покорно добралась до кровати и без сил скользнула под одеяло.

— Какая мука! — прошептала она, укутываясь и с явным наслаждением зарываясь лицом в подушки. — Ах, как же подле вас хорошо, Анжелика! Вы всегда так спокойны, так бесстрашны. Самое притягательное в вас для меня — ваша внутренняя сила. Вы ничего не боитесь. В чем черпаете вы свою храбрость? Не правда ли, она у вас наследственная? Ах, почему мне это не дано? Почему Лукавый с самого моего рождения неотступно следует за мной?

На сей раз Анжелика предпочла не гасить свет. Несмотря на усталость, у нее не было желания уснуть вновь. Звучавший в ее спальне жалобный голос вызывал сострадание, берущее начало в каких-то смутных воспоминаниях. Она понимала, что причиной тому беспомощность и одиночество непонятой, всеми отвергнутой по какому-то бессознательному сговору женщины. В голосе герцогини ей слышалась тоска. В этой женщине Анжелика видела взывающее о помощи измученное дитя.

Почти против воли Анжелика вытянула руку и ласково провела по отливающим темнотой и огнями тяжелым волосам. Амбруазина с неожиданной нежностью и детским удивлением взглянула на нее.

— Вы добрая, — неуверенно пробормотала она. — За что вы так добры ко мне?

— А почему бы нет? Вы нуждаетесь в помощи, вы лишены близких. Мне бы хотелось, чтобы вы набрались сил и воспряли духом.

— Что за чудо смотреть на вас и слушать ваши слова, — точно во сне, прошептала Амбруазина, — вы столь прекрасны! И у вас такое доброе сердце. Это и есть искусство любви. И вы им владеете. Вы обладаете способностью любить и чувствовать себя любимой. А я никогда ничего не чувствую… Только понимаю, что внушаю страх и неприязнь.

Выпростав руку из-под одеяла, она робко, словно с восхищением, коснулась волос, щеки и губ Анжелики.

— Вы столь прекрасны… и при этом…

— Вздор! — прервала Анжелика, внимательно прислушивавшаяся к бессвязным словам герцогини и надеявшаяся уловить в них что-то, что помогло бы ей разгадать тайну этого разбитого сердца. — Зачем вы это говорите? Вы тоже прекрасны. И вам это известно. Что же до того, что вас якобы не любят… Преданность ваших девушек, всего вашего окружения служит достаточным доказательством любви, которую они к вам испытывают…

Внезапно Анжелике вспомнилось, что она уже много раз хотела задать герцогине один вопрос. Она воскликнула:

— Амбруазина, аромат ваших волос… Всегда столь завораживающий, кажется, вы только что надушили их. А ведь вы как будто сказали, что потеряли последний флакон во время кораблекрушения.

Амбруазина едва заметно улыбнулась:

— Да-да, видите ли, это как раз подтверждает ваше предположение, что мое окружение сильно меня любит. Вообразите, зная, как я привязана к этому аромату и как боюсь остаться без него в Новой Франции, мой секретарь Арман Дако прихватил лишний флакон. Будучи человеком старательным и педантичным, он обложил его тряпками и завернул в плотную ткань, после чего зашил в полу своего сюртука. Так что, услышав, как я горюю об утрате своей шкатулки, он имел возможность снабдить меня этим восхитительным нектаром.

— Не он ли, как рассказывают, помог вам сесть в лодку вместе с ребенком Жанны Мишо? Подумайте только, какую преданность вы можете внушить даже этому писарю, казалось бы вовсе не созданному для роли героя…

Теперь и Амбруазина улыбалась, однако в углах ее рта залегли горькие складки.

— Ах, этот неуклюжий увалень… — пробормотала она.

Вновь переведя взгляд на Анжелику, она с жаром проговорила:

— Вот вас любят все мужчины, и среди них — самые достойные этого имени. Например, ваш супруг… Необыкновенный мужчина… все ему дано: сколько талантов, привлекательность, настоящий обольститель. Какая женщина не хотела бы очаровать такого мужчину, но стоит появиться вам — и вот он уже точно околдован, глаз с вас не сводит. Когда он смотрит на вас, взгляд его становится нежен, кажется, будто заставить его улыбнуться способны лишь ваши шутки… А тот, второй, светловолосый молчаливый гигант… Вас что-то связывает? Это же сразу чувствуется… А этот благовоспитанный иезуит. Я явственно ощущала некую ауру задушевности, сообщничества, которую вы умеете создать между собой и любым мужчиной, пусть хоть из самых простых: с тем тупым солдатом, бесчестным пиратом, даже с ужасным индейцем… Индеец вас тоже любит, это заметно. Я почувствовала: он убьет любого, кто посмеет коснуться ваших волос. Стоит вам появиться, как все меняется, можно подумать, люди сразу ощущают себя более счастливыми… Даже медведь и тот обожает вас! — воскликнула Амбруазина, заламывая руки.

Анжелика расхохоталась:

— Да это прямо обвинительная речь! Вы преувеличиваете, бедняжка!

— Нет, — упрямо возразила Амбруазина. — Вы обладаете даром любви, потому что умеете принимать любовь и испытывать ее. Что бы я только не отдала, чтобы иметь такую способность!

— Разве так уж трудно любить жизнь? — спросила Анжелика, внимательно вглядываясь в лицо собеседницы.

Она наконец осознала, что за полной очарования и достоинства внешностью герцогини таится смертельное разочарование.

— Разве только к этому сводится дар любви? — задумчиво повторила Амбруазина. — Нет, все не так просто…

Протянув руку, она коснулась смуглого от морского ветра и солнца плеча Анжелики.

— У вас благословенное тело, — промолвила она, — вот в чем секрет. Вы наслаждаетесь всем, что радует ваше сердце, но также и вашу плоть: счастьем и невзгодами, солнцем, перелетными птицами, оттенками моря, тем хорошим, что, быть может, случится завтра… и любовью к вам, и той любовью, что излучаете вы.

— А что же вам мешает поступать так же?

— Что мне мешает?

Эти слова герцогиня выкрикнула. Расширившимися от ужаса глазами она смотрела на что-то невыносимое внутри себя. Горькие складки в уголках губ исказили лицо Амбруазины, сделали его некрасивым и изможденным, как у старухи.

— Оставьте меня, — наконец промолвила она, резко сбросив со своего плеча руку Анжелики. — Оставьте меня, я хочу умереть. Жаль, что это не случилось в ту ночь…

— О чем вы, Амбруазина?..

— Нет, нет, — герцогиня яростно затрясла головой, — не говорите мне об этом. Я убью себя, и все тут.

— Бог запрещает подобные поступки. Вы, столь набожная…

— Набожная!.. Да, я набожная. Мне же надо быть хоть какой-то, если все во мне мертво. Мне ничего другого не оставалось, чтобы выжить. Молиться, быть набожной, заниматься религиозными делами. Вам, у которой есть все, должно быть, смешна моя набожность. Вам не понять…

— Чего же, Амбруазина?

— Нет, нет и нет! Я никогда не смогу произнести это! Вы не поймете.

— Как знать?

Анжелика крепко прижимала к себе Амбруазину, тело которой сотрясалось в конвульсивной дрожи, и казалось, герцогиня вот-вот выскочит из постели и совершит какой-то непоправимый поступок. В исступлении несчастная не отдавала себе отчета в том, что, полуобнаженная, вырывается из рук Анжелики. Тело ее оказалось совершенным и поразительно молодым, точно у юной девственницы.

— Уж не думаете ли вы, что я ничего не перенесла в этой жизни? — проронила Анжелика. — Я неоднократно, поверьте мне, сталкивалась с превратностями судьбы, и мало найдется человеческих страданий, которых я не испытала.

— Нет, нет! Вы были сильной… Я же… Вы не можете знать, каково это…

— Да о чем вы, наконец, Амбруазина?..

— …быть пятнадцатилетним ребенком, отданным старому сладострастнику! — крикнула герцогиня, словно выблевывая яд вместе с пропитанными им внутренностями.

Задыхаясь, бедняжка скорчилась на кровати.

— Я кричала, — пролепетала она, — я кричала… Но никто не пришел мне на помощь… Я отбивалась всю ночь. Под конец похотливый старик приказал лакеям держать меня!.. И позвал священников, чтобы благословить…

Бледная как смерть герцогиня упала в подушки. По ее вискам струился пот. Темные круги обозначились вокруг сомкнутых век. На мгновение Анжелике показалось, что Амбруазина мертва.

Она протерла герцогине лицо.

— Вы ведь никому не скажете, правда, — едва слышно прошептала Амбруазина де Модрибур, — вы никому не скажете… что я кричала… Я была чересчур высокомерна. Чистое дитя, восторженное, но высокомерное… В монастыре я выделялась среди других девочек: самая красивая, самая образованная, самая любимая. С раннего детства я поражала теологов и математиков, которые приезжали в монастырь с единственной целью — проэкзаменовать меня. Я свысока смотрела на монахинь, темных и невежественных сестер… И вдруг — внезапное унижение… Неожиданно обнаружить, что вся эта прекрасная выделка: мои знания, внешность и манеры — ничего не значит, не ограждает от общей участи. Осознать, что я всего лишь жертва, которую люди со своими законами и с благословения духовенства имеют право продать тому, кто предложит большую цену… Продать погрязшему в пороках мужчине старше меня на пятьдесят пять лет.

Амбруазина умолкла. Она задыхалась, казалось, ее вот-вот вырвет. Анжелика молча поддерживала ее голову. Что тут скажешь? Она вспоминала свою жизнь. Для нее, тоже выданной замуж по доверенности, все могло бы сложиться столь же гнусно и чудовищно. Но в Тулузе ее ждали Жоффрей де Пейрак и необыкновенная история страстной любви, зародившейся между проданной юной девственницей и купившим ее богатым вельможей.

Как-то герцог де Модрибур прибыл в Тулузу, чтобы узнать тайну получения золота. Граф отказался принять гостя из-за его репутации развратника. И вот этому-то презренному человеку была отдана Амбруазина.

Занималась заря. На смену ночной тьме пришел тусклый рассвет, и пламя свечи побледнело. Котенок выбрался из своего укрытия и теперь мяукал возле двери. Анжелика встала, чтобы выпустить его.

Она распахнула ставни; за окном по-прежнему был туман, белый как снег. Но сквозь него проникал запах костров. Внизу, в комнате стражи, слышался шум, приближались и удалялись чьи-то голоса. Она пожелала, чтобы вернулся с ног до головы размалеванный красной краской Пиксарет со своей хищной улыбкой и сказал ей: «Ты моя пленница». Это была жизнь, их жизнь на американской земле, вдалеке от гнусностей Старого Света.

В горле все еще стоял ком тошноты. Анжелика вернулась к Амбруазине, заставила ее выпить стакан холодной воды.

Казалось, герцогиня совсем обессилела и не могла даже открыть глаз. Однако неожиданно ясным и отчетливым голосом она произнесла:

— Я еще не простила и не смирилась. Это по-прежнему жжет меня, словно каленым железом. Вот почему внутри я мертва.

— Успокойтесь, — сказала Анжелика, словно ребенку, гладя ее влажный лоб, — вы выговорились, это всегда хорошо. А теперь постарайтесь больше об этом не думать и отдохнуть. Здесь вы в безопасности, вдалеке от всех обязательств и свидетелей вашего прошлого. Если захотите поведать еще о чем-то, я охотно вас выслушаю. Спустя какое-то время. А теперь спите.

Желая передать страдалице ощущение покоя, она положила прохладную ладонь на голубоватые веки герцогини.

— Какая милость судьбы — встреча с вами! — вздохнула Амбруазина и тотчас погрузилась в глубокий сон.

Анжелике следовало сообщить Колену о неожиданном возвращении герцогини.

Губернатор Голдсборо никак не прокомментировал это событие, только покачал головой и ограничился приглашением обеих дам к себе на ужин.

Отсутствие Жоффрея де Пейрака, маркиза д’Юрвиля, испанской стражи, приближенных графа и даже маркиза Вильдавре создавало непривычное ощущение пустоты. В окутанном туманом Голдсборо царило почти зимнее безмолвие. Удушающая жара, словно сочащаяся из потонувшего в дымке леса, приносила на побережье столь сильный аромат диких трав, что он заглушал едкий запах водорослей и моря.

Казалось, ничто не связывает две группы людей, собравшихся на берегу.

Люди Колена в молчании тяжко трудились на строительстве своей деревни и церкви. Искатель приключений Барсампюи с юным печальным лицом руководил работами, отдавая короткие приказания.

Протестанты занимались своими ставшими уже привычными повседневными делами. Обе группы и словом не перекинулись.

Взаимопонимание было установлено на более высоком уровне: по-видимому, почтенные ларошельцы решили пойти на переговоры с Коленом. Анжелика застала его в обществе Маниго, Берна и пастора Бокера.

Она поинтересовалась состоянием Абигель. Габриэль Берн выглядел радостным.

— Нынче утром она почувствовала себя лучше, — сообщил он, — так что даже затеяла стирку. Думаю, у нас есть еще несколько дней, — добавил он, довольный, что роды, которых он опасался сильнее, чем сама Абигель, отодвинулись.

Анжелика заглянула к подруге. Та и вправду выглядела лучше и хлопотала по хозяйству, храбро таская корзины с бельем к речке, где вместе с Севериной, Лорье, Бертий и другими соседками ловко орудовала мылом и деревянным вальком.

— У меня не хватало сил на такую работу, так что я уже опасалась, что к родам не смогу привести дом в порядок. Слава богу, сегодня мне лучше — разумеется, благодаря неожиданному похолоданию, — и нынче же вечером все эти простыни и одежда будут висеть на веревке. Завтра выглянет солнце. И вечером я успею все разложить по шкафам, а потом Северина поможет мне погладить. И я со спокойной душой смогу отдыхать.

Анжелика пообещала тоже прийти помочь.

Вернувшись в форт, Анжелика обнаружила Амбруазину де Модрибур сидящей перед подносом с едой. Уж не корила ли та себя за чрезмерную откровенность? Герцогиня выглядела совершенно разбитой. Возможно, провела несколько часов недвижно, с остановившимся взглядом. Время от времени она отщипывала кусочек хлеба и машинально жевала его, погруженная в свои думы. Анжелика призналась Амбруазине, что не хотела бы ссылать ее в уединенный домик, где та жила с Королевскими дочерьми. Поэтому договорилась с тетушкой Анной, которая зимой обучала местную ребятню. К скромному жилищу ученой старой девы примыкает пустующая летом комната с мебелью, уборной и отдельным входом. Госпожа де Модрибур могла бы прямо сегодня там устроиться.

— Тетушка Анна очень ненавязчива и предупредительна. Она совсем не будет докучать вам. Зато если вы почувствуете себя одиноко, вам будет с кем перемолвиться словечком. К тому же вы с ней сможете вести гораздо более интересные беседы о математике и теологии, чем со мной, — с улыбкой заключила Анжелика.

— О, да вы просто ангел, — прошептала Амбруазина. — Как мне доказать вам свою признательность?

— Выздоравливайте и набирайтесь сил, — ответила Анжелика, проведя прохладной рукой по лбу несчастной, — и не думайте больше о том, что причиняет вам столько горя…

Но герцогиня де Модрибур по-прежнему пребывала в плачевном состоянии. Говорить с ней как со здоровым человеком можно будет только через несколько дней.

Еще раз постаравшись убедить Амбруазину в необходимости отдохнуть, Анжелика рассталась с ней и пошла помочь Абигель. Подруги весело переговаривались, таская с берега корзины с белоснежным бельем. Абигель предполагала, что, наведя порядок в шкафах, она еще успеет до блеска отдраить мебель.

Анжелика не решалась признаться молодой женщине, что такая программа кажется ей чересчур насыщенной для предстоящей недели. Она по личному опыту знала, что подобная активность и лихорадочное желание привести все в порядок, чтобы затем со спокойной душой посвятить всю себя рождению новой жизни, охватывает каждую женщину на сносях.

К вечеру туман рассеялся, и выглянуло солнце.

— Вот видите, что я говорила? Мое белье к утру высохнет, — обрадовалась Абигель. — Как же устали руки! Жаль, Марсиаль не сумел помочь нам. Он такой крепкий и услужливый.

— А где он?

— Вместе с вашим Кантором и другими парнями патрулирует залив. Мне кажется, господин де Пейрак дал им какое-то поручение.

Озабоченность состоянием Абигель и мысли о Канторе несколько потеснили в сознании Анжелики проблемы герцогини де Модрибур.

— Почему Кантор мне никогда ничего не говорит и исчезает вот так, без всяких объяснений? Мне бы очень хотелось, чтобы в эти дни он был подле меня. Какое поручение дал ему Жоффрей? Уж не должен ли он отыскать в заливе судно с оранжевым вымпелом? Впрочем, эти мальчишки, которые шныряют повсюду, хорошо осведомлены о тайных укрытиях на островах. Только вот не подвергают ли они себя опасности? Вот паршивец! Мне не терпится увидеть его…

К счастью, Амбруазина де Модрибур чувствовала себя заметно лучше. Однако из-за слабости она не была готова присутствовать на ужине у Колена. Анжелика послала ему записку с извинениями. Ей и самой после дневных трудов и беспокойной ночи нынче вечером тоже хотелось остаться дома и пораньше лечь в постель. Очень скоро ей предстоит бодрствовать возле Абигель.

— Как здесь хорошо, — сказала Амбруазина, осматривая спальню. — Какой покой исходит от этих стен, освященных вашим присутствием! Я весь день внимательно приглядывалась, и вид вашей спальни странным образом внушил мне ощущение умиротворения. Я чувствую себя лучше.

— Очень рада.

— У меня впечатление, что там, где вы, прекращаются козни и наступает нечто вроде перемирия с рыщущим вокруг злом.

Анжелика укладывала древесный уголь в небольшую глиняную печку, чтобы приготовить кофе для себя и своей гостьи. Услышав последние слова Амбруазины, она с изумлением взглянула на герцогиню:

— Что вы хотите этим сказать?

— Разве вы не ощущаете, что над нами нависла какая-то опасность? — в свою очередь спросила госпожа де Модрибур, подняв на нее свои расширенные страхом, почти неподвижные глаза. — Не знаю, чем объяснить, но мне кажется, что эта опасность грозит именно вам…

Анжелика подула на угли и поставила на плитку марокканский кофейник. Теперь она поняла, что ее заинтриговало и, пожалуй, даже обеспокоило в герцогине де Модрибур. Это было нечто, никак не вязавшееся с ее положением великосветской дамы — попечительницы, некий дар пророчества, какой бывает у цыганок. Анжелика и сама была наделена чем-то подобным, и ее нередко укоряли за это. Не раз за ее полную превратностей жизнь маркизу принимали за колдунью и приписывали ее зеленым глазам способность наводить порчу. Она никогда не использовала свой дар во зло, но он — и Анжелика об этом знала — сближал ее с природой, детьми, животными, индейцами.

— Вы говорите, как Пиксарет, — сказала она.

— Тот великий вождь индейцев, что приходил забрать вас как свою пленницу?

— Да. И ни с того ни с сего он мне сказал: «Над тобой опасность…» И буквально сбежал.

— Вот видите, — ответила встревоженная Амбруазина. — Мое ощущение верно. Хотелось бы только понять, опасность исходит извне или… коренится в вас самой…

— Во мне?..

— Да! Анжелика, пожалуйста, не поймите превратно то, что я вам сейчас скажу, но я немного знаю людей, особенно женщин, ведь мне приходилось иметь дело с разными, более или менее простодушными характерами… Вы — одна из самых необыкновенных, самых притягательных личностей. Вот почему мне хотелось бы предупредить вас о нависшей угрозе, которую я явственно вижу и которая может погубить вас. Вы столь незаурядны, что полагаете, будто все вокруг такие же, как вы, и прямота ваших чувств может быть понятна всем… Думаю, вас несложно ввести в заблуждение… потому что вам недостает осмотрительности.

— Осмотрительности… — повторила внимательно слушавшая герцогиню Анжелика.

— Да… Или по меньшей мере ваш особенный взгляд на вещи и на людей тоже не позволяет вам достаточно четко видеть опасность, которую может навлечь на вас ваше собственное поведение… Вот это-то меня и беспокоит. Возьмем, к примеру, Пиксарета. Он вошел в спальню, в вашу спальню, так, словно имеет на это право, вел себя здесь по-хозяйски. Склонился над этой кроватью так, словно вы должны были в ней находиться, а ему привычно было видеть вас в ней. Он даже положил мне на плечо свою мерзкую вонючую руку и хохотал во все горло. Я никогда в жизни не испытывала такого страха, как при виде этой размалеванной красной физиономии. Я решила, что это дьявол во плоти. Мы с девушками вопили, точно одержимые.

— Я предупреждала, что вам следует привыкнуть к манерам индейцев, — выдавила из себя Анжелика, которая едва сдержалась, чтобы не рассмеяться.

— Но вы могли находиться в постели со своим супругом! — Герцогиня была явно шокирована.

— В таком случае, раз уж накануне вечером мы не позаботились запереть дверь на засов, хотя прекрасно знакомы с привычками здешних обитателей, — ну что же! — в таком случае мы бы просто посмеялись вместе с ним. Индейцы стыдливы, порой крайне стыдливы, однако их вовсе не смущают естественные проявления жизни.

— Вы чрезмерно снисходительны к ним. Выходит, вы по-настоящему привязаны к этому человеку?

— К какому? — спросила Анжелика, не понимая, к чему клонит Амбруазина.

— К этому… Пиксарету! Вам известно, что в Квебеке ходят слухи, будто вы спите с дикарями?

Анжелика возмутилась:

— В Квебеке!.. Меня это не удивляет! Они хотят моей смерти. От них можно всего ожидать. Дошло даже до того, что они говорят, будто я дьяволица, Демон Акадии. Они оболванены человеком, который увидел в нас приспешников дьявола, пришедших на эту землю, чтобы развратить ее население. Некто отец д’Оржеваль…

— Я слышала о нем, — в задумчивости произнесла Амбруазина.

— Мы бессильны против его обвинений. Они основаны на предвзятом мнении, этот человек не погнушается ничем, чтобы достичь своей цели, даже самыми грязными сплетнями.

— Вы могли бы, по крайней мере, не давать ему повода. Об этом я как раз и хотела поговорить с вами, упрекая вас — о! лишь из привязанности, которую я к вам испытываю, — в недостаточном понимании подлости нашего мира. Сношения с дикарями — что за чудовищная репутация для белой женщины, и теперь, когда я узнала вас, меня особенно глубоко ранят эти сплетни. Как господин де Пейрак допускает распространение подобной клеветы, терпя, что ее связывают с вашим именем? Или ваш муж столь сговорчив?

— О, нисколько! — возразила Анжелика, вспомнив о недавних событиях.

— Тогда я не понимаю, как он…

— От вас вовсе не требуется разбираться в чужой жизни, — сухо отрезала Анжелика. — Тем более в стране, где приходится учиться пересматривать многие принципы. Здесь у нас следует обладать терпимостью.

— Да, однако осмотрительность добродетельна.

На сей раз Анжелика предпочла не отвечать. Амбруазина начинала всерьез раздражать ее. Решительно, эта смесь ребячливости, тонкого психологического чутья и ханжества великосветской святоши чересчур докучлива. Да, Анжелика и впрямь была задета, но в глубине души не могла отрицать, что в словах герцогини есть доля правды, возможно вызвавшей угрозу, которая нависла, и, вероятно, надолго, над ними. Угрозу со стороны этого мира, который никогда не сможет принять их такими, какие они есть.

Как же чудовищно трудно вынести это. Не желать изменить своим убеждениям, но соразмерять дистанцию… непреодолимую.

Пиксарет… Уттаке… Может ли она объяснить кому-нибудь, что ее связывает с этими сынами американских лесов? Пискарету она отдала золотисто-розовый плащ, чтобы он мог завернуть в него останки своих предков, а он взамен подарил ей жизнь раненого ирокеза Уттаке. А Уттаке, бог туч, чтобы скрепить союз, послал ей вампум, а чтобы в конце зимы спасти их от голода — фасоль и рис. Такие вещи из области человеческого и духовного непостижимы для старых европейских цивилизаций, утративших определенное понимание человечности и духовности.

Анжелика сняла кофейник с огня, чтобы напиток настоялся, и подошла к окну. Ночь показалась ей непроглядной и черной, как чернила. Чувство одиночества, постоянно преследующее их с Жоффреем, было почти нестерпимым. Анжелика подумала о замеченных ими знаках опасности, источника которой они не смогли определить, и ужас сковал ее сердце. Кто готовит им погибель? Да так проворно и ловко! Так изощренно! Это превосходило человеческие возможности.

«Ты веришь в дьявола? — спросил ее внутренний голос. — Не знаю!.. А в Бога?.. Верю. Спаси нас, Господи!»

Анжелика вернулась к Амбруазине, сидевшей, скрестив руки на коленях и неотрывно глядя на нее.

— Я причинила вам боль! Простите меня!.. Порой я так бестактна с вами… Быть может, оттого, что мне так хочется узнать вас, чтобы тоже, в свою очередь, помочь вам. Вы сделали мне столько добра!

— Не заботьтесь обо мне, — легкомысленно бросила Анжелика.

— Но кто же тогда это сделает? Кто позаботится о вас?! — воскликнула Амбруазина, заламывая руки. — Вы здесь так одиноки. Почему супруг не взял вас с собой? Если он любит вас, то должен был почувствовать, что вы подвергаетесь опасности, и не оставлять вас здесь…

— Он бы хотел взять меня. Но я не могла уехать из Голдсборо. Я должна подождать, пока Абигель родит…

— Ах, верно, вы мне говорили… Вы решительно слишком добры к окружающим, даже если они другого вероисповедания. Абигель ведь гугенотка? Как-то она заходила ко мне. Мне было крайне интересно, я впервые беседовала с протестанткой. Она показалась мне… милой.

— Да, она очаровательна, — улыбнулась Анжелика. — Что ей от вас было нужно?

— Она хотела знать, позволю ли я своим девушкам выйти за обосновавшихся здесь пиратов, чтобы образовать новые семьи колонистов в Голдсборо. Мне показалось, что лично ее этот вопрос совершенно не интересует и что, скорее всего, муж или пастор поручил ей расспросить меня, как женщина женщину. У меня создалось впечатление, что эти гугеноты чувствуют себя здесь как дома, хозяевами протестантской колонии, и не слишком благосклонно смотрят на появление католических семей. Но я к тому времени по совету отца Вернона уже приняла решение относительно Королевских дочерей, так что могла успокоить ее.

Узнав о поступке Абигель, Анжелика испытала чувство досады.

— Почему Абигель прямо не сказала мне об их беспокойстве по этому поводу?

— Я задала ей тот же вопрос. Она призналась мне, что им трудно противодействовать непосредственно вашему мужу, хозяину здешних земель, которому, как я поняла, они многим обязаны, как, впрочем, и вам. Вам ведь тоже нравится мысль колонизации путем браков, которая устроила бы пиратов и их предводителя Колена Патюреля, недавно назначенного губернатором.

— Мне не так уж сильно нравится эта мысль, — возразила Анжелика, нервы которой снова были на пределе. — Однако в обстановке беспорядков и сумятицы, вызванной сражениями и кораблекрушениями, это бы всех примирило.

— Именно так мне объяснила Абигель. Думаю, она лично, чтобы потрафить вам, охотно приняла бы такое решение. Однако мужчины их общины, кажется, придерживаются иного мнения… Складывается впечатление, что они относятся к своему нынешнему губернатору скорее враждебно. Он ведь католик, не так ли?..

Анжелика не ответила. Слова Амбруазины дали ей новый повод для беспокойства. Ох уж эти гугеноты! С ними никак не удастся поладить! Слишком уж они несговорчивы и непреклонны…

Она разлила кофе в чашки и поставила одну перед Амбруазиной. А затем принесла холодной воды в кувшине. Заметив тревогу на ее лице, герцогиня сокрушенно вздохнула:

— Я понимаю. То, что вы пытаетесь осуществить здесь, это непросто. Примирить крайности! Разумно ли это?

— Мы не осуществляем никаких нововведений, — раздраженно возразила Анжелика, — так уж здесь сложилось. Дело случая. Люди просят о помощи, им негде преклонить голову… Что тут можно сделать? Разве что спасти их и принять на этом клочке земли…

Она уселась напротив Амбруазины, но тут в дверь постучали.

В покои вошла госпожа Каррер; через ее руку снова был перекинут желтый атласный плащ герцогини.

— Я видела, как вы прошли, сударыня, — сказала она. — И подумала: вот она и вернулась! И очень кстати, потому что работа наконец окончена и я могу вернуть вам его.

— Что за чудо! — воскликнула Амбруазина, разглядывая ткань. — Даже незаметно. Вы, сударыня, поразительно искусны!

— Мне помогали дочери, — скромно ответила уроженка Ла-Рошели. — У них золотые руки, и им полезно время от времени делать какую-нибудь тонкую работу. Да у вас тут кофе, как пахнет! — продолжала славная женщина, с наслаждением втягивая ноздрями аромат, поднимавшийся из фарфоровых чашек в оправе чеканной меди.

— Так вы тоже любите этот напиток богов, госпожа Каррер?

— Еще бы! Конечно, мне случалось пробовать его в маленькой восточной кофейне в Ла-Рошели.

— Тогда выпейте мой, пока он еще горячий. А себе я приготовлю другую чашку.

Госпожа Каррер охотно присела за стол и выпила все до последней капли. Потом заглянула на дно чашки с черной гущей и перевернула ее на блюдце.

— Туда порой захаживала цыганка, которая гадала на кофейной гуще. Я немного научилась. В порту чему только не научишься! Хотите, предскажу вам судьбу? — предложила она.

— О нет, умоляю вас! Все эти колдуньи — грешницы! — воскликнула герцогиня, выхватывая блюдце у нее из рук.

Анжелика знаком попросила госпожу Каррер не настаивать.

— Ну что же, тогда я ухожу, — сказала та, поднимаясь со стула.

— Завтра будет хорошая погода? — спросила Анжелика, вспомнив про белье Абигель.

Госпожа Каррер подошла к окну и втянула ноздрями воздух.

— Нет, — отвечала она. — Поднялся ветер, похоже, он принесет к нам тучи, дождь и даже грозу.

Ее предсказания оказались верными.

Спустя некоторое время послышался отдаленный гром. Небо почернело, по нему понеслись белые барашки.

— Я провожу вас, пока не начался дождь, — предложила Анжелика. — Наденьте накидку.

Анжелика помогла Амбруазине накинуть на плечи черный плащ на алой подкладке, в которой та вернулась накануне вечером.

— Откуда этот плащ? — поинтересовалась она. — Его тоже ваш Арман Дако спрятал в фалдах своего сюртука?

Амбруазина словно очнулась ото сна:

— Это еще одна невероятная история, просто чудо, — из тех, что непрестанно происходят в этой стране. Вообразите… мне дал его капитан судна.

— Какой капитан? И какого судна?

— Той барки, что вчера вечером доставила меня в Голдсборо. Матросы сказали, что недавно ограбили испанский корабль, на борту которого оказался целый сундук, набитый женскими нарядами. И они не знают, что со всем этим делать…

— Но разве вы не говорили, что это были акадцы?

— Они так представились. Почему бы и нет? Все французские акадцы немного грабители и морские разбойники, ведь они крайне бедны и забыты своими компаниями и правительством… Так что поневоле, когда нужда заставит…

Видя замешательство Анжелики, герцогиня добавила:

— Он умолял меня принять его подарок. Не знаю, чего ему от меня было надо, я немного его побаивалась. Меня била дрожь, сгущался туман, так что плащ оказался очень кстати.

— Как выглядел этот капитан? Очень бледный, с холодными глазами?..

— Точно не скажу… Я не решалась взглянуть на него. Говорю же вам, я была напугана. После своей дерзкой выходки я оказалась одна, без багажа, среди незнакомых матросов. — На ее губах мелькнула блеклая улыбка. — Только подумайте, на какие крайности толкнуло меня властное желание вернуться в Голдсборо, чтобы снова увидеть вас.

— А судно? Не было ли у него на носу оранжевого вымпела?

— Не припомню. Говорю же вам, это была всего лишь большая лодка… Но если подумать… Подождите-ка… Садясь в барку, я как раз заметила какое-то судно, проходившее в нескольких кабельтовых… И у него… да, у него на носу был оранжевый вымпел!

— Госпожа Анжелика! Госпожа Анжелика!

Узнав голос Северины, Анжелика сразу все поняла. Она выскочила из постели одновременно с проснувшимся котенком. Воздух сотрясался от невообразимого грохота. Гроза…

Северина стояла на пороге, как капюшоном накрыв голову верхней шерстяной юбкой. С волос струились потоки воды.

— Госпожа Анжелика! Скорей!.. Идемте… Абигель…

— Иду.

Анжелика вернулась в спальню, чтобы одеться и прихватить приготовленный загодя несессер.

— Зайди на минутку. Вытри хотя бы лицо. Такой сильный ливень…

За спиной Северины с силой захлопнулась дверь.

— Гроза, — сказала Северина. — Я боялась, что не дойду, по склону холма несутся настоящие реки.

— А почему не послали Марсиаля?

— Он еще не вернулся. И отец тоже. Вчера за ним пришли и позвали в сторожевой отряд, который направился к новому форту и вдоль реки. Там замечены ирокезы.

— Этого только нам не хватало!

Да еще Жоффрей в море. И Марсиаль, который, должно быть, стоит лагерем под открытым небом где-то на крошечном островке вместе с Кантором и другими мальчишками. Гроза может надолго задержать их, а матери за это время успеют обзавестись еще несколькими седыми волосами… А в довершение всего еще и ирокезы…

Абигель, у которой начались первые схватки, оставалась одна с маленьким Лорье.

— Поспешим, кажется, дождь стихает…

Задрав хвост и склонив головку, котенок с интересом прислушивался к разговору.

— Будь умницей, — закрывая дверь, сказала ему Анжелика, — а главное, не пытайся пойти с нами, утонешь в водовороте.

В форте остался только один часовой. Все караульные были брошены на защиту форта от ирокезов: ночной атаки не ожидалось, но лучше было встретить зарю в полной боевой готовности.

К счастью, дождь постепенно стихал.

— Пойди разбуди госпожу Каррер, — велела Анжелика Северине, — и пусть кто-нибудь из ее сыновей, если кого-то застанешь, бежит в индейский поселок за старухой Ватире.

И Анжелика впотьмах устремилась к жилищу Бернов.

Холодный и словно напоенный влагой ветер в адских раскатах грома гнал огромные, разбухшие, черные как сажа тучи по серому небу. Время от времени его вспарывали смутные сполохи, и рокотание ветра смешивалось с шумом бушующего моря.

Сердце Анжелики сжимала невыносимая тревога, на бегу она подняла глаза к неистовому небу. Непонятно почему, тем летом ночи в Голдсборо казались ей особенно пугающими.

— Господи, — вырвалось у нее, — Господи, умоляю тебя… Сжалься над Абигель.

Когда она добралась до домишки роженицы, небо снова разверзлось, хлынул проливной дождь.

Анжелика буквально ворвалась внутрь.

— Вот и я! — крикнула она, чтобы успокоить лежащую в соседней комнате одинокую страдалицу.

Очаг потух. Маленький испуганный Лорье сидел на кровати в одной ночной рубашонке и отчаянно дрожал.

— Полезай на чердак к Северине и ложись в ее постель, — сказала ему Анжелика. — И хорошенько выспись. Завтра тебе придется как следует потрудиться, разнося по домам благую весть.

Она вошла в спальню Абигель и тотчас увидела, что бедняжка совсем растерялась и не сводит отчаянных глаз с двери.

— Ах, наконец-то, вот и вы… — прерывающимся голосом проговорила молодая женщина. — Что же со мной будет?.. Габриэля нет… А я так страдаю, что мне кажется, больше не вынесу.

— Нет-нет, сейчас же выкиньте это из головы.

Анжелика поставила несессер и взяла Абигель за руку. Та вцепилась в ее запястье, точно в спасительный буек, который решила уже больше не выпускать, чтобы не потонуть.

Почувствовав приближение новых схваток, она вся напряглась.

— Ничего страшного, — как можно убедительнее постаралась успокоить ее Анжелика. — Это всего лишь схватки, они приходят и уходят. Мужайтесь. Всего несколько секунд. Потерпите, прошу вас, Абигель, всего несколько секунд… Ну вот, хорошо. Видите, уже проходит… Как гроза…

Абигель едва заметно улыбнулась. Она расслабилась, и на ее лицо вернулось выражение относительного покоя.

— Сейчас я меньше мучилась, — сказала она. — Конечно, это из-за вашего присутствия и вашей исцеляющей руки.

— Нет. Потому что вы были меньше напуганы и не напрягались. Видите, все просто. Главное — не надо бояться.

Анжелика хотела отойти от постели роженицы, чтобы разжечь огонь, потому что было очень холодно. Но та силой удержала ее:

— О нет, прошу вас, не оставляйте меня!

Казалось, она вот-вот снова обезумеет от страха. Анжелика поняла, что, для того чтобы сохранить необходимое самообладание, молодая женщина нуждается в ее присутствии. И заверила ее, что не отойдет ни на мгновение.

— Вы ли это, моя отважная Абигель? Вас ли я вижу в таком состоянии? — мягко укорила Анжелика молодую женщину. — Я вас не узнаю. Вы выдерживали и более серьезные испытания. Почему теперь вас терзает такой страх?

— Я виновата, — отвечала бедняжка, сотрясаясь всем телом. — Я испытала слишком… слишком много радости. Я была слишком счастлива в объятиях Габриэля. И вот теперь, я чувствую, пробил час платить за мои греховные наслаждения. Бог накажет меня…

— Да нет же, душечка! Господь не такой плохой парень…

Шутка Анжелики вывела Абигель из состояния тревоги, и, хотя ее скрутила очередная схватка, она не смогла не улыбнуться.

— О Анжелика, только вы можете так ответить!

— Да что я ответила? — спросила Анжелика. В своих хлопотах она не обратила внимания на свои слова. — Ну вот, Абигель, видите, теперь все пойдет как по маслу. У вас только что были схватки, однако вы почти смеетесь…

— И правда, мне гораздо лучше… Но не означает ли это, что роды идут плохо и медленно? — снова встревожилась молодая женщина.

— Нет, напротив. Сокращения стали более обширными и глубокими, потому что вы не сопротивляетесь. Наши страхи только увеличивают препятствия. Скажите, дружочек, к чему пытаться судить о справедливости Создателя? Просто доверьтесь советам, полученным из Ветхого и Нового Завета: «Плодитесь и размножайтесь… Любите друг друга». Я не вижу, в чем ваша вина. Уж лучше напомню вам, что царь Давид плясал перед ковчегом Завета и что дела Божественные должны твориться в радости. Зачатие новой жизни тоже в некотором роде божественно, как и рождение ребенка. А потому слушайте меня и верьте тому, что я вам говорю. Вы хорошо послужили Господу, зачав свое дитя в радости. А теперь послужите Ему еще, с мужеством и счастьем свершив то, что Он сегодня от вас требует: дайте жизнь новому существу во славу Его…

Абигель жадно прислушивалась к словам Анжелики.

Теперь глаза молодой женщины блестели мягким светом, а лицо преобразилось, обретя обычное для нее выражение спокойствия.

— Вы чудная, — прошептала она. — Вы говорите мне именно то, что я бы хотела услышать. Только не покидайте меня, — по-детски добавила она, не отпуская руку Анжелики.

— Все-таки мне надо разжечь очаг…

«Куда же запропастилась госпожа Каррер? — размышляла Анжелика. — Она не из тех женщин, что боятся высунуть нос наружу во время дождя. Что случилось? Тут что-то неладно…»

Минуты казались часами. Время тянулось бесконечно. Анжелика не решалась отойти от постели Абигель. Роженица успокоилась и исполнилась отваги, однако роды вошли в критическую фазу. Схватки участились и стали более продолжительными.

Наконец Анжелика с облегчением различила какой-то шум возле входной двери. Однако Северина пришла одна, промокшая насквозь, как утопленница.

— Где же госпожа Каррер? — удивилась Анжелика. — Она не придет? Почему?

— Ее не добудиться.

Северина выглядела совершенно растерянной.

— Как это — не добудиться? Что это значит?

— Она спит! Спит! — испуганно пролепетала Северина. — Уж мы ее трясли-трясли. Все испробовали. А она спит, храпит. Что тут поделаешь…

— А старуха Ватире?

— Мы послали мальчика в деревню.

— Что случилось? — спросила Абигель, открыв глаза. Она снова встревожилась. — Что-то не так? Роды проходят нормально?

— Да, конечно. По правде сказать, милочка, мне никогда не приходилось видеть таких легких родов.

— Но ребенок идет попкой.

— Так даже легче, если вы проявите мужество. Когда придет время, тужьтесь изо всех сил и не останавливайтесь. — И, обращаясь к Северине, Анжелика шепотом велела: — Беги к кому-нибудь из соседей. Кто поближе… Бертий, например…

Бедная Северина вновь нырнула во тьму, даже не накинув юбку на голову, чтобы защититься от потоков низвергающейся с неба воды. Но очень скоро она вернулась.

— Бертий не хочет идти. Говорит, что боится грозы. Вдобавок она никогда не видела родов… Да еще не хочет оставлять Шарля-Анри одного. А муж в карауле.

— Тогда сходи за Ребеккой, за госпожой Маниго, все равно за кем. Мне необходима чья-нибудь помощь.

— Но я могу помочь вам, госпожа Анжелика.

— И правда. Помоги мне. У нас больше нет времени. Разожги огонь, вскипяти воду. А потом переоденься, бедное дитя.

— Хорошая девочка, — ласково сказала Абигель, глядя на Северину.

Она теперь была поразительно спокойна. Северина разожгла очаг, подвесила котелок. Затем она переоделась в сухое платье и принесла Анжелике табурет, чтобы та могла сесть, и другой — чтобы разложить на нем инструменты, которые могут понадобиться госпоже де Пейрак. Анжелика дала девочке пакетик с травами для приготовления настоя.

«Только бы Ватире вовремя подоспела», — думала она.

Теперь стало заметно, что младенец уже совсем близко.

— Я чувствую огромную силу, — произнесла Абигель, вдруг приподнявшись и опершись на локти.

— Время пришло! Мужайтесь! Тужьтесь и не останавливайтесь…

Совершенно неожиданно Анжелика осознала, что держит за ножки маленький красноватый блестящий комочек. В безудержном порыве она подняла его, словно бесценный дар.

— О Абигель, дорогая моя! Вот ваш ребенок… Взгляните, взгляните же на него…

В спальне раздался победный крик новорожденного. Охваченную волнением Анжелику сотрясала нервная дрожь, она даже не замечала, что по ее щекам текут слезы.

— Девочка, — с несказанной радостью произнесла Абигель.

— Какая красавица! — воскликнула Северина. Она стояла, выпрямившись во весь рост и воздев руки с растопыренными пальцами, точно восхищенный у рождественских ясель. И она рассмеялась громким восторженным смехом.

«Что же я за идиотка! — подумала Анжелика. — Они обе так естественны и счастливы, а я плачу…»

Она поспешно перерезала пуповину и запеленала ребенка в шаль.

— Держи, — приказала она Северине. — Возьми ее на руки.

— Какое чудо рождение ребенка! — в восторге сказала Северина. — Почему на это нельзя смотреть? — Она уселась на табурет, прижимая к груди драгоценную ношу. — До чего хорошенькая наша милашка! Успокоилась, как только я взяла ее на руки.

Удаление последа прошло без осложнений. Ребенок был маленький, так что мать даже не пострадала.

Быстрота, с которой счастливо завершились роды — а ведь они так их страшились, — совершенно поразила всех троих.

— Я вся дрожу, — призналась Абигель, — и не могу перестать стучать зубами.

— Ничего. Сейчас я приложу к вашим ногам нагретые камни, и вам станет лучше.

Анжелика бросилась к очагу.

— А теперь полюбуйтесь на свою доченьку, — сказала она, увидев, что подруга согрелась, хорошо укутана и удобно лежит на подушках. Взяв младенца из рук Северины, она положила его Абигель на грудь. — Она будет такой же разумной и красивой, как ее мать. Как вы ее назовете?

— Элизабет! По-древнееврейски «дом радости».

— Можно мне посмотреть? — раздался с чердака голосок Лорье.

— Да, малыш. И помоги нам поставить колыбель.

По крыше по-прежнему стучал дождь, но его шум уже не тревожил тех, кто в деревянном домишке с восхищением хлопотал вокруг новорожденной.

— Я умираю с голоду! — вдруг воскликнула Северина.

— Я тоже, — согласилась Анжелика. — Сейчас приготовлю рыбную похлебку, и мы все вместе поедим, прежде чем улечься в постель.

Мэтр Берн вернулся домой к накрытому белоснежной скатертью столу, украшенному серебряными подсвечниками с белыми свечами из пчелиного воска и праздничной посудой. Посредине стояла супница. Весь дом был ярко освещен, в очаге потрескивал огонь.

— Что происходит? — спросил он, ставя мушкет возле двери. — Можно подумать, у вас тут праздник Богоявления!..

— Младенец Иисус здесь! — крикнул Лорье. — Посмотри, отец!

Бедняга Берн не мог прийти в себя от радости. Он не верил, что все произошло так легко, что ребенок появился, а Абигель жива и здорова. Счастье мешало ему говорить.

— А как ирокезы? — поинтересовалась Абигель.

— Никаких следов ни ирокезов, ни какого-нибудь другого боевого отряда абенаков. Хотелось бы мне знать, кому пришло в голову заставить нас выслеживать ирокезов в эту адскую ночь!..

Спустя некоторое время Анжелика оставила счастливую семью и отправилась в форт. Близился рассвет, но из-за тяжелых туч, затянувших все небо, было еще очень темно. Впрочем, ливень прекратился. На смену завыванию ветра и оглушительному грому пришло поразительное спокойствие. Казалось, утомившаяся природа затаила дыхание, и над звоном бесчисленных ручейков внезапно, точно звуки оркестра, славящего окончание грозы, раздалось пронзительное победное пение сверчков.

На полпути Анжелике повстречался мальчуган, размахивающий фонарем. Это был старший сын госпожи Каррер.

— Я иду из индейской деревни, — сообщил он.

— Но где старуха Ватире?

— Я не мог бы вам ее притащить даже на своей спине. В последнее время она выменяла спирт у моряков, поэтому я нашел ее мертвецки пьяной…

Что могло бы случиться, если бы…

Рассудок Анжелики натыкался на это «если бы, и воображение рисовало такие жуткие картины, что у нее начиналось головокружение, которого не могли успокоить ни радость, ни чувство облегчения при мысли о том, как удачно Абигель разрешилась от бремени. Анжелика сохранила об этих недавних часах только ощущение огромного блаженства, счастливого завершения испытания, которого она так опасалась, однако какая-то тень омрачала ее радость, не позволяла полностью насладиться.

Что могло бы случиться, если бы роды Абигель не прошли легко? Отсутствие мэтра Берна именно в тот вечер уже доставило ей серьезное огорчение. Абигель изнемогала в одиночестве. Анжелика появилась in extremis и едва успела избавить роженицу от опасной паники. Да еще внезапное недомогание госпожи Каррер, отсутствие старой индейской знахарки, гроза!..

Мэтр Берн сказал: «Кому пришло в голову заставить нас выслеживать ирокезов в эту адскую ночь»…

И его слова странным образом напомнили Анжелике о ложной информации, недавно данной им с Жоффреем с целью обмануть, разлучить их, помешать помочь друг другу. Впрочем, как сказал граф де Пейрак, ложные известия, как и ложные тревоги, редки. Подобное вероломство, нарушающее все неписаные законы моря и Нового Света, могло быть лишь следствием злого умысла. Надо бы расспросить Берна… кто принес им весть о приближении отряда ирокезов, вынудившую их вооружиться и уйти из деревни. В частности, заставившую его, Берна, покинуть дом в ту ночь, когда Абигель вот-вот должна была родить…

А старуха Ватире? Что же, бывает… Пожилая индианка могла прельститься алкоголем, хоть и слыла малопьющей — правда, скорее по причине отсутствия спиртного. Она уже не приходила в порт с целью поменять несколько шкурок на пару пинт огненной воды. Значит, спирт ей кто-то принес… Но кто? И почему именно в этот вечер, в эту ночь?..

А гроза! Еще и гроза вдобавок ко всему.

«Но кто же мог наслать грозу, чтобы погубить нас?.. Ах, я схожу с ума! Все это не что иное, как несчастное стечение обстоятельств, которое могло бы обойтись нам очень дорого! Глупо видеть в этом злой умысел. Кто может желать смерти Абигель?.. Выдумки все это!»

Анжелика взглянула на небо. Розовая заря выплывала из мрачной бурной ночи, словно водяная лилия из грязного пруда…

Рваная пакля серых туч уносилась за горизонт, уступая место жемчужному рассвету. Лишь резкий холодный ветер еще напоминал о грозовой ночи.

Анжелика не смогла сомкнуть глаз. Она встретила новое утро возле окна, то разговаривая сама с собой, то обращаясь к котенку, который смирно слушал ее, склонив набок головку и словно разделяя ее тревогу.

Едва люди в Голдсборо проснулись, Анжелика не выдержала и бросилась в портовый трактир. Котенок сопровождал ее, перескакивая через стекавшие по склону холма к морю ручейки.

— Как получилось, что вы нынче ночью не смогли разбудить мать? — спросила Анжелика у дочери госпожи Каррер, которая в одиночестве развешивала глиняные горшки на крюки над очагом.

— Сущая правда. Она и сейчас еще спит, — озабоченно ответила девочка. — Она не выглядит больной, но ведь это ненормально — так спать… Особенно после того, что мы учинили подле ее постели ночью.

— Вы ее трясли? Вы звали ее громко по имени?

— Еще бы! Говорю же, мы тут такое учинили!..

— В таком случае это действительно внушает тревогу. Даже очень усталый человек просыпается, если его хорошенько растормошить. С ней случилось что-то неладное. Поскорей проводите меня к ней!

Госпожа Каррер лежала на спине, укрытая простыней до подбородка. Рот ее был приоткрыт, она громко храпела и, казалось, была полна решимости мирно проспать до скончания веков.

Впрочем, у нее был нормальный цвет лица и ровный пульс.

Анжелика тоже попыталась растолкать спящую, несколько раз громко назвала ее по имени, но не добилась ничего, кроме какого-то нечленораздельного ворчания. В отчаянии Анжелика приготовила несчастной крепкий отвар трав для поддержания сердца. У спящей оказались хорошие рефлексы, так что она проглотила питье, которое ей осторожно вливали в рот, однако не проснулась. Но спустя приблизительно час ее сон сделался не таким глубоким, и она как будто стала приходить в себя. Анжелика сбегала навестить Абигель, снова вернулась к постели госпожи Каррер и теперь с беспокойством следила за странным сном, от которого несчастная уроженка Ла-Рошели очнулась лишь к часу дня.

Теперь госпожа Каррер выглядела какой-то оглушенной, поэтому ей понадобилось некоторое время, чтобы осознать, почему семья, соседи и Анжелика в тревоге толпятся возле ее постели.

— Это все ваш кофе, — раздраженно упрекнула она Анжелику. — Я сразу, как выпила его, почувствовала себя плохо. Помнится, ноги совсем не держали меня. Я боялась, что не дойду до дома. Мне стоило большого труда снять накидку и платье и надеть ночную сорочку. Во рту все время чувствовался привкус железа.

— Мой кофе? Но я же сама пила его, — возразила Анжелика, но тут же спохватилась, — хотя нет, я отдала вам свою чашку и приготовила себе другой, но так и не выпила его! Впрочем, госпожа де Модрибур тоже пила и…

Анжелика осеклась и попыталась вспомнить, видела ли она Амбруазину нынче утром? Нет… Видел ли кто-нибудь герцогиню в течение дня? Все отрицательно покачали головами. По договоренности она должна была бы прийти завтракать в трактир или встретиться с Анжеликой. Разве что тетушка Анна уговорила герцогиню разделить с ней трапезу и побеседовать…

Анжелика побежала к жилищу старой девы. За ней по пятам помчался котенок.

Тетушка Анна на крыльце своего домика обсуждала с соседом благополучное появление на свет малышки Элизабет.

— Вы видели госпожу де Модрибур? — едва переводя дыхание, спросила Анжелика старушку.

Та покачала головой:

— Нет. И не слышала ни единого звука, даже подумала, что она встала раньше меня и ушла на мессу к иезуиту.

Анжелика обогнула дом и постучалась в дверь пристройки, где поселилась герцогиня.

Никакого ответа. Анжелика подняла засов, но дверь была заперта изнутри.

— Надо взломать дверь, — сказала она соседу.

— Зачем? — удивился тот.

— Постучите еще, — предложила тетушка Анна, — разумеется, она еще спит.

— Вот это-то и странно, — в отчаянии ответила Анжелика.

— Эй, госпожа герцогиня, просыпайтесь! — прокричал сосед, барабаня в дверь кулаком.

— Говорю же вам, это бесполезно. Надо выбить замок.

— Погодите, там вроде кто-то шевелится.

Послышался какой-то шорох, затем раздались неуверенные шаги.

Кто-то изнутри возился с запорами, и наконец в приоткрывшейся двери показалась заспанная Амбруазина в ночной сорочке.

— Что вы здесь делаете? — удивилась она. — Я только проснулась. — Она взглянула на солнце и спросила: — Который час?

— Очень поздно, — ответила Анжелика. — Амбруазина, как вы себя чувствуете?

— Да… превосходно… Только голова тяжелая и какой-то железный привкус во рту.

Слово в слово симптомы госпожи Каррер!

Сомнений не оставалось. Все дело в кофе. В него, несомненно, подмешали какую-то дрянь, и обе выпившие его дамы на долгие часы погрузились в тяжелый сон.

Внезапно Анжелика все поняла. Струйка ледяного пота сбежала у нее между лопатками.

Она вспомнила, как вошла госпожа Каррер и сказала: «О, ваш кофе так хорошо пахнет!» — «Берите мою чашку!» — ответила она.

Значит, если бы госпожа Каррер не пришла, это она, Анжелика, выпила бы тот кофе, это она, Анжелика, спала бы, когда Абигель нуждалась в ее помощи. Напрасно ее пытались бы разбудить, звали по имени, тормошили… Абигель пришлось бы в одиночку пройти нелегкое испытание. Одолеваемая чувством вины, пребывая в нечеловеческом напряжении, бедняжка под громовые раскаты ночной грозы страдала бы долгие часы, не получая помощи от напуганных несведущих соседей. По меньшей мере дело закончилось бы смертью младенца… А возможно, и матери!..

Значит, все правда! Кто-то хотел смерти Абигель! Но почему? Чтобы таким образом добраться до кого?

— Что с вами? — пробормотала Амбруазина. Она все еще стояла в дверном проеме в ночной сорочке. — Вам нехорошо? Что случилось? Какое-то несчастье?

— Нет, нет! Слава богу! Ложитесь, Амбруазина, вы едва держитесь на ногах.

— Я очень проголодалась, — прижав ладонь к животу, по-детски расхныкалась герцогиня.

— Тетушка Анна, нет ли у вас какого-нибудь бульона, чего-то горячего, чтобы дать госпоже герцогине?

— Я сварила щавелевый суп.

Анжелика ощущала, что, для того чтобы не лишиться чувств, ей необходимо убедиться, что малышка Элизабет, кругленькая и розовенькая, как сахарная фигурка младенца Христа на рождественском пироге, преспокойно спит в объятиях своей матери. Все прошло как нельзя лучше. Анжелика вовремя подоспела к Абигель. Она оказала ей всю необходимую помощь. Мать и дитя живы и здоровы. Анжелика только что повидала всех домочадцев, все от души радуются. Всякого, кто переступает порог их дома, тоже охватывает царящее в нем счастье.

Однако, размышляя о том, что могло бы случиться, Анжелика никак не могла прийти в себя. Да еще эта гроза…

«Но кто же мог наслать грозу, чтобы погубить нас?..» — снова мысленно повторила она.

Тут ей вспомнились слова отца Вернона: «Когда вершатся дьявольские козни, судьба, рок, сама природа словно встают на сторону того, кто творит зло».

Гроза! Гроза была вдобавок! Вишенка на торте от Лукавого!

— Да что с вами? — не унималась Амбруазина. — Вы так бледны… Прошу, скажите мне… Отчего я так поздно проснулась? Случилось несчастье, я права?

— О нет, напротив!.. Великое счастье. Родилась малышка Элизабет… Дитя Абигель. — С некоторым вызовом глядя на стоящую перед ней хрупкую молодую женщину, Анжелика добавила: — Она не умерла! Понимаете?

— Хвала Господу!

Амбруазина де Модрибур молитвенно сложила ладони, склонила голову и пылко зашептала слова благодарности Создателю. В своей тонкой сорочке она вдруг показалась ангелом, исполненным странного очарования.

— Но тогда отчего же вы выглядите столь встревоженной?

— Ах, пустое. Волнение, усталость после бессонной ночи. К тому же вы испугали меня своим долгим сном…

«Сейчас же выброшу этот кофе», — подумала Анжелика.

Она обернулась и увидела, что стоящий позади нее котенок ощетинился, выгнул спинку и шипел, глядя неизвестно на что перед собой.

Анжелика подхватила его на руки, подняла к своему лицу. Ей хотелось проникнуть в его тайну. Пристально глядя в расширенные ужасом агатовые глазки котенка, она прошептала:

— Что ты видишь? Объясни, что ты видишь? Кого ты видишь?..

Священник… Черная сутана, чтобы просить совета.

Анжелика почувствовала необходимость посоветоваться, когда поднималась по холму в поисках отца Вернона. Ей казалось, что человек, которого коснулась святая благодать, помазанный святым миром, отмеченный печатью одиночества, которая отличает служителей Божиих от простых смертных, лучше ее способен разобраться в том, что произошло. Ей хотелось рассказать ему все, однако она не знала, решится ли на это.

Сказать по правде, какое чувство толкнуло ее на такой поступок? Отец Вернон появился, затем исчез, но Анжелику не покидало ощущение его присутствия в Голдсборо. Он и правда ушел недалеко. И если время от времени он углублялся в лес, чтобы крестить деревню за деревней, порт его приписки, похоже, оставался на побережье.

Поговаривали, будто на крутом берегу, между портом и анемоновой бухтой, он соорудил исповедальню, лубяную хижину и алтарь из бревен, где каждое утро служил мессу.

Правда, трудно было рассчитывать, что в это время дня он окажется на месте. Да и что Анжелика хотела узнать или добиться от него?

В действительности она отдавала себе отчет в том, что ей просто хочется его видеть. Священника! Человека, с которым она близко знакома. Быть может, она ничего ему не скажет, но проснулся давний рефлекс, приобретенный во времена проведенного в молитвах детства, и теперь вел Анжелику к святому отцу. Он настоящий священник. Ему дорого, ценой аскезы, целомудрия, ухода от мира, досталось право проникать в тайны темных сил, управляющих человеческими поступками.

Зачем отец Вернон воздвиг крест на этом обрывистом берегу, словно рассчитывал надолго обосноваться здесь? Быть может, чтобы таким образом присвоить это место себе? Точно клин, вбитый между корой и стволом, его жалкое жилище было коряво воткнуто между католическим и протестантским Голдсборо и дорогой к лагерю Шамплейна и индейской деревне. И высокий деревянный крест возвышался на фоне неба над купами деревьев. Могучие кедры и несколько вязов и дубов зеленой стеной, окаймленной пурпурными зарослями кипрея, окружали эти зажатые между морем и лесом постройки, создавая естественную сцену для драмы в духе Шекспира. Кое-где рос можжевельник и какие-то растения с горьким запахом.

Стоило лишь отойти от деревьев, как тотчас можно было различить грохот волн, а временами, когда они сталкивались где-то далеко внизу, над краем обрывистого утеса взлетали лохмотья белоснежной пены, точно какой-то огромный любопытный зверь пытался украдкой заглянуть в неведомый ему мир.

Перед хижиной сидел мальчик-швед и вырезал дудочку.

На оконечности скалистого мыса Анжелика заметила отца Вернона.

Его черная сутана отчетливо вырисовывалась на фоне вновь ставшего голубым неба, по которому изредка пробегали легкие белые облачка. Он уверенно стоял босиком на острых камнях, не обращая внимания на брызги, которыми порой осыпали его морские валы.

Святой отец смотрел куда-то в необозримую даль. Когда Анжелика подошла ближе, она поняла, что его взгляд устремлен на Голдсборо. Отсюда Голдсборо представал во всей своей красе: с рейдом, берегом, портом с левой стороны и домами из светлого дерева.

Иезуит, не двигаясь, напряженно вглядывался в горизонт, словно всеми силами стремился проникнуть в тайну этого вида, запечатленного в изгибе берега.

Отец Вернон не слышал, как подошла Анжелика, а она по внезапному наитию угадала, что он вспоминает видение монахини из Квебека и мысленно сравнивает с представшим перед ним пейзажем.

Когда он наконец повернулся к ней, Анжелика с улыбкой разочарования спросила:

— Это ведь Голдсборо, не так ли? Вы полагаете, что сестре Мадлен в ее видении явился именно Голдсборо? Голдсборо, который она никогда не видела, разве только во сне?

Иезуит устремил на Анжелику свой нарочито холодный и пустой взгляд. А поскольку она знала — по собственному горькому опыту знала, — что век, в котором они живут, — это век религиозного экстаза, строгой морали и умерщвления плоти, графиня де Пейрак почувствовала, что не в состоянии раскрыть ему правду о Голдсборо. Том самом Голдсборо, который, невзирая на присутствие гугенотов, являл собой целостный мир со своим стремлением выжить, избежав сильных конфликтов, и добиться своей доли счастья, богатства, любви.

— Почему Голдсборо? — вздохнула она.

— А почему нет? — саркастически ответил он вопросом на вопрос.

— Почему не Голдсборо?

Он пошел ей навстречу. Когда он оказался совсем близко, на полпути с мыса, Анжелика разглядела холодное выражение его надменного лица, заметила горделивую походку, и в ее душу закралось сомнение. Прежде она думала: «Все эти козни, с которыми мы сталкиваемся, столь изощренны! Столь искусны… Их плетет кто-то вроде таких людей в черных сутанах, обученных служить Господу всеми силами своего знания, своей власти над человеческими умами; он играет их желаниями и страхами, чтобы любой ценой привести свою паству к спасению, не отступая ни перед чем, чтобы прийти к своей священной цели: сохранить апостольскую римскую католическую церковь и, если возможно, насадить ее учение по всему миру…»

А что, если это он и есть их тайный враг? Или, скорее, скрывающийся за его спиной фанатик, отец д’Оржеваль? Анжелика не могла забыть, что именно отец Вернон прибыл за ней на судно Золотой Бороды. Осведомленный кем? По чьему приказанию?

Тут перед ее мысленным взором возник жующий табак и управляющий парусом Джек Мервин, и ее опасения улетучились.

Человек, который спас ее, когда она тонула, вынес из бушующего моря на руках и, чтобы подбодрить и успокоить, предложил горячего супа, решительно не мог быть врагом.

Даже если священник и получил строгие приказания, Анжелика чувствовала, что отец Вернон достаточно независим, чтобы по-своему их интерпретировать. Она подняла глаза и взглянула ему прямо в лицо. Хорошо бы набраться мужества и попытаться выяснить его намерения.

— И что же? Каково ваше мнение? — вызывающим тоном спросила она. — Может ли дьяволица появиться в Голдсборо?

— Да, думаю, что это возможно, — ответил он, глядя ей в глаза.

Анжелика почувствовала, что кровь отхлынула от ее лица.

— Выходит, и вы тоже наш враг?

— Кто вам сказал?

— Вы подчиняетесь отцу д’Оржевалю, не так ли? А он поклялся уничтожить нас. Он послал вас шпионить за нами, чтобы запутать нас, погубить, быть может, даже прикончить, способствовать нашей смерти, если представится случай… Я помню…

Отступив на шаг, Анжелика в отчаянии выкрикнула:

— Вы смотрели, как я умираю! Да! Когда я тонула там, у мыса Монеган, вы смотрели, как я умираю… Я это поняла. Я прочла это в ваших глазах, когда вы отказались протянуть мне руку, чтобы помочь… Скрестив руки на груди, вы ждали, когда море довершит свою работу. Но одно дело — подчиниться приказу, гласящему, что «этот человек должен умереть», и совсем другое — наблюдать, как он борется за жизнь и агонизирует. Вы не смогли.

Святой отец слушал, пристально вглядываясь в ее лицо, но оставался совершенно бесстрастным. Когда она наконец умолкла, едва переводя дух, он спокойно спросил:

— Смею ли я узнать, сударыня, какова цель вашего сегодняшнего визита в мою обитель?

— Мне страшно, — неожиданно для себя самой призналась она.

С этими словами Анжелика вытянула вперед обе руки и с удивлением увидела, что он, иезуит, схватил их и на какое-то мгновение крепко сжал в своих ладонях.

— Ну что же, очень рад, что вы пришли, несмотря на приписываемые вами мне черные мысли. Я в вашем распоряжении, чтобы постараться вернуть вам утраченное мужество. Что происходит?

Анжелика не знала, что сказать… Этот жест Мервина был столь неожиданным… и вместе с тем так обнадеживал…

Она с беспокойством взглянула на отца Вернона, пытаясь понять, что движет этим непостижимым человеком и каких тайных целей он стремится достичь.

Огромный водяной вал разбился о скалистый мыс, и рядом с ними взметнулся столб белоснежной пены невиданной высоты. Ветер, точно сверкающим плащом, окутал обоих мелкими солеными каплями.

Они отступили на несколько шагов. Анжелика не решалась заговорить.

А что, если, признавшись ему в своих опасениях относительно затевавшейся в Голдсборо интриги, она окончательно опорочит их с Жоффреем детище, и так уже считавшееся еретическим, одержимым дьяволом, погрязшим во всех смертных грехах?..

Анжелика покачала головой:

— Не знаю, что здесь происходит, но чувствую, что кто-то так яростно мечтает о нашей погибели, что я больше не могу этого выносить. Кто жаждет нас погубить? Если бы я знала, то могла бы защищаться. Быть может, это отец д’Оржеваль, а, Мервин? Если вы знаете что-то, умоляю, скажите мне! Это он предупредил вас, что я на судне Золотой Бороды? Вы по его приказанию явились туда за мной? Признайтесь, ведь есть связь между моим похищением и тем заданием, которое он поручил вам выполнить во Французском заливе.

Отец Вернон не опроверг, но и не подтвердил предположения Анжелики. Она чувствовала, что он мысленно пытается связать известные ему факты, что об окружающих ее тайнах он знает гораздо больше, но не решается поделиться с ней результатами своих раздумий. Она ошибается? Или он пособник их врагов? А может, он и есть враг?

— Английские пуритане, французские еретики, — неожиданно заговорил он, — пираты, утратившие стыд и совесть, искатели приключений, готовые на все, — вот население Голдсборо. Как такое осиное гнездо может существовать, не вызывая недоверия своего ближайшего соседа, Канады, от которой его отделяет лишь Акадия?

— Очень поверхностный взгляд, — возразила Анжелика. — Однако вы сами могли заметить, что наше население в основном состоит из семей ремесленников с патриархальными нравами и, несмотря на недавнее прибытие пиратов, которые, впрочем, полны решимости исправиться, в поселении царит пристойная атмосфера. При случае мы любим повеселиться, это правда, но ведь и вы не преминули развлечь нас. Что же касается английских пуритан, вам прекрасно известно, что это беженцы из Новой Англии, спасшиеся от начавшихся там убийств. Они только и ждут, чтобы утихла буря и можно было вернуться домой. Почему эти женщины и дети не имеют права на жизнь под нашей защитой? Дайте им спокойно жить, святые отцы! Разве мало их полегло по ту сторону залива?.. О Мервин, — горько вздохнула Анжелика, — помните ли вы английских ребятишек с Лонг-Айленда, Длинного острова, распевавших печальную песню о ракушках? Теперь они все мертвы… Прошел слух, будто острова залива Каско попали в руки абенаков…

— Вот тут вы ошибаетесь, — грубо прервал Мервин. — Они не умерли. Острова еще ждут атаки индейских каноэ, а английские ребятишки, которых вы так горько оплакиваете, продолжают собирать ракушки, распевая свои песенки. И очень скоро преспокойно вернутся на свои новоанглийские фермы. И все благодаря вам… или по вашей вине, это как посмотреть!..

— Что вы хотите сказать?! — воскликнула Анжелика, ошеломленно глядя на священника.

— Что исчезновение, а вернее, дезертирство Пиксарета нарушило все планы, деморализовало отряды, посланные на захват поселенцев Новой Англии. Индейская война угасла, подобно тлеющим головешкам. Сразу после исчезновения Пиксарета на реке Андроскогин племена, которые он привел с севера, побрели в сторону Квебека, уводя с собой заложников. Те, кто в ожидании его возвращения двинулся на юг, видели его лишь эпизодически. Он куда больше стремился не упустить вас, сударыня, из виду, нежели вести свои отряды в бой. Затем он следил за продвижением судна «Белая птица». Заметив, что вы находитесь на борту, он поднялся в реку Пентагоет и стал ждать нас там. Так что без великого акадского воина индейские войны в наших краях заглохли. После нескольких небольших столкновений индейцы — союзники французов отказались от преследования. Так-то вот! Довольны ли вы своими достижениями, сударыня?.. Мне представляется, что да.

Он увидел, как засияло лицо Анжелики.

И действительно, известие о том, что дети с Длинного острова избежали смерти, принесло Анжелике такое облегчение и такую радость, что она почувствовала, как ее щеки внезапно залились краской.

— Какое счастье! — воскликнула она, и глаза ее засветились радостью. — Значит, они живы. Слава Богу!

Глядя на нее, иезуит в задумчивости поглаживал подбородок, а в его глазах плясали веселые искорки.

— Согласитесь, сударыня, что у отца д’Оржеваля есть все основания негодовать по поводу вашего влияния на людей или авторитета, объяснить природу которых не представляется возможным. Кампания с треском проваливается, его возлюбленный сын, его Крещеный Великан, бессовестно увиливает от своих обязанностей вождя, от ведения священной войны — и все это лишь потому, что встретил Даму Серебряного озера. Так вас прозвали в Квебеке, где мнения о вас отчетливо разделились. Если знать, как сложно оказывать хоть какое-то влияние на столь непостоянных и капризных индейцев, ваша власть над такой непростой личностью, как Пиксарет, для тех, разумеется, кто с вами незнаком, представляется неким колдовством. Впрочем, уже произошли определенные изменения в сложившемся о вас мнении, что очень не по душе моему начальству. Например, тот факт, что господин де Ломени-Шамбор, его ближайший друг, что вам небезызвестно, вдруг сделался вашим пылким сторонником, больно задел отца д’Оржеваля. Как же ему не видеть в вас опасного врага, если само водворение на здешних берегах господина де Пейрака уже подрывает основу всех наших трудов в Акадии, а ваше присутствие рядом с ним таинственным образом лишает моего покровителя его самых ближайших союзников?

— Но почему он внушил себе, что мы хотим ему навредить! Мы всего лишь искали место, где можно выжить. Мир широк, Америка огромна и еще мало населена. Мы не хотим зла. Как же мы можем помешать ему?

— Вы являете собой пример жизни, не укладывающейся в рамки того образа существования, который ему хотелось бы установить здесь. Да, наше канадское население отличается горячностью. Оно стремится обратить этот мир к Богу, однако гораздо охотнее предается охоте и торговле пушниной, нежели возделыванию своих полей под сенью церкви. Поэтому тем, кто долгие месяцы способен жить вдали от всего святого, легко увлечь их на путь греха. Так что ваш пример уже является для них искушением. Они приходят к вам, потому что находят у вас самые лучшие побрякушки и возможность выгодно торговать с врагом, не замарав рук. Ведь не думаете же вы, что я слепой и что мне не встречались в окрестных вигвамах эти французские висельники. Человек грешен по определению. Больше всего он дорожит собственным удовольствием. Англичане хотят молиться по-своему, как еретики, и никогда не зайдут слишком далеко, чтобы завоевать это право. Французы же хотят бродить по лесу и обогащаться за счет торговли пушниной…

— А вы, святые отцы, в чем видите собственное удовольствие?..

Прерванный на полуслове иезуит помолчал, а потом решился ответить:

— Привлекать в церковь новые души и удерживать тех, кто уже с ней, удерживать независимо ни от чего и вопреки всему.

О скалы ударился новый вал. На сей раз белый столб, с грандиозной яростью взметнувшийся в лазоревое небо, обрушился чуть дальше, однако волна выплеснулась на мыс и мгновенно добралась до Анжелики и Мервина, замочив им ноги до щиколоток.

— Уйдем отсюда, — предложил отец Вернон. — Начинается прилив, а морю возле американского побережья доверять нельзя, уж мы-то кое-что в этом понимаем.

Он протянул руку и, взяв Анжелику под локоть, вынудил ее следовать за ним.

Некоторое время они бок о бок молча шли по тропинке, терявшейся в траве. На них буквально наступал кипрей, назойливое и ломкое розово-сиреневое войско.

Анжелика ощутила реальную надежность этой мужской руки, инстинктивно сжавшей ее локоть. Решительно, манеры отца Вернона отличались от поведения обычного иезуита.

Это было нежданное помилование. Он совершал его, словно уступая другой склонности собственного характера, человечной и чувственной, как тогда, в Монегане, когда она на мгновение ощутила, что представляет для него человеческое существо, которое надо спасти, защитить даже ценой собственной жизни. Это была обратная сторона этих обладателей каменного сердца — любовь, которую они питали к людям, вопреки любви, внушаемой им Христом. Но как же трудно непосвященным следовать за такими людьми в их мистическом преображении чувств!

Она не ожидала, что Мервин нанесет ей подлый удар. Внезапно он сказал:

— Вам не удастся уцелеть! Ваше дело обречено на провал, ибо, как бы далеко вы ни ушли, в самой преступной жизни кроется возмездие.

— О ком вы говорите?

— О вас, сударыня, — в частности, о ваших прошлых преступлениях.

— Моих прошлых преступлениях! — повторила Анжелика.

Кровь застыла у нее в жилах.

— Мервин, вы переходите границы приличия! — воскликнула она, вырывая у него свою руку. — Глаза ее сверкали гневом. — Что вам известно о моем прошлом, раз вы осмеливаетесь называть меня преступницей? Я не преступница.

— Неужели?.. — усмехнулся он. — Что вы говорите!.. Выходит, цветком лилии в королевстве клеймят добродетельных женщин? Сколь бы несовершенным ни было французское правосудие, я все же не думаю, что оно докатилось до такого уровня непоследовательности…

Анжелика почувствовала, что вся кровь отхлынула от ее щек.

Как же покорно и простодушно она сама устремилась в его ловушку!.. Как она могла поверить, что он об этом забыл? Кроме графа де Пейрака, всего два человека в этом мире знали, что у нее есть клеймо в виде цветка лилии. Берн, присутствовавший при ее наказании в пыточной камере в Маренне, и он, иезуит, спасший ее, тонущую, в Монегане. Анжелике вспомнились руки святого отца, растирающие ее тело, чтобы привести в чувство. Тогда-то он мог увидеть на ее обнаженной спине позорный цветок лилии. Анжелика поняла, что этот факт требует объяснения. Положение было безвыходным. Или рассказать ему о себе все, или подвергнуться риску, что он обоснует свое мнение на ошибочных предположениях, которые только усилят недоразумение и опасные разногласия между ними и Новой Францией.

Да! Разумеется, он такой же иезуит, как все остальные! Сильный противник! Нельзя их недооценивать.

Наверное, сейчас она выглядит как огорченный Мистер Уиллоби, предательски побитый тем же иезуитом. Такое сравнение заставило Анжелику улыбнуться несмотря ни на что.

К ней вернулась уверенность в себе. Если она хочет открыть ему правду, есть всего один способ, чтобы он безоговорочно поверил ей, узнал о ней все, не усомнившись в ее словах.

— Отец мой, — сказала она, открыто глядя ему в глаза, — несмотря на то что вы не питаете ко мне большого уважения — а мне следует признать, что вы владеете тайной, дающей вам право придерживаться подобного мнения, — так вот, несмотря на это, считаете ли вы меня способной совершить кощунство?.. Я имею в виду — воспользоваться святыми вещами с дурными намерениями, злокозненными или лживыми?

— Нет, — не задумываясь заверил отец Вернон, — я не считаю вас способной на подобное!

— В таком случае… Не согласитесь ли вы, святой отец… не согласитесь ли вы… выслушать мою исповедь?

Маленький швед отошел от лагеря. Он бродил в лесочке, где не было ветра, в поисках орехов.

Исповедальня представляла собой простое сооружение с решетчатой перегородкой. По одну сторону скамья исповедника, по другую — голая земля для коленей кающегося. Строение венчала куполообразная крыша, перегородки были сплетены из коры вяза и довольно грубо прикреплены к конструкции из гибких жердей, но ни дверей, ни занавеси не было. Исповедник и кающийся, почти невидимые друг для друга сквозь тростниковую ширму, могли, однако, смотреть на море, если возникнет такое желание.

Анжелика преклонила колени.

Отец Вернон взял с табурета белый стихарь, надел поверх сутаны и повесил на шею длинную расшитую парчовую ленту, орарь.

После чего уселся и склонил голову.

— Как давно уже вы не исповедовались?

Вопрос застал Анжелику врасплох. Как давно? Воспоминание терялось во тьме времен, хаосе пережитых ею бессчетных мучительных событий. Внезапно ей вспомнилось Ньельское аббатство, высокая кафедра, где восседал отец аббат, и его светящиеся расположением к ней темные глаза на бледном лице под белым капюшоном.

— Думаю, года… четыре или пять, — пробормотала она.

Иезуит содрогнулся:

— И вы без смущения признаетесь в этом… Но, дочь моя, это означает, что вы утратили всякое представление о вашем долге перед Господом, Церковью и самой собой!.. В течение четырех-пяти лет, а возможно и больше, вы не ходили к исповеди, ни, разумеется, к алтарю. Из чего следует, что вы постоянно живете в смертном грехе, и, по-видимому, это вас не тревожит. Однако вам известно, что если завтра вы умрете, то будете навсегда ввергнуты в ад, в царство Сатаны!..

Анжелика точно онемела.

— Признайтесь в своих заблуждениях, — процедил святой отец, — чтобы хотя бы получить прощение за свою чудовищную небрежность.

— Я хочу исповедаться во всем, — сказала Анжелика.

— Хорошо, я вас слушаю.

Она могла бы признаться только в грехах, совершенных после последней исповеди.

Полная исповедь представляла собой повествование обо всей ее жизни. Он будет знать о ней все. И хотя Анжелика рисковала, полностью отдавая себя в руки, быть может, одного из их врагов, она понимала, что, встав перед ним на колени, она выигрывает очко.

Потому что тайна исповеди отныне обязывала святого отца хранить полное молчание.

Если бы она посвятила отца Вернона в некоторые секретные эпизоды своей жизни каким-то иным образом, он имел бы право поделиться этими сведениями со своими покровителями, с епископом или даже по своему усмотрению распространить их в Квебеке.

Но теперь ему следовало бдительно следить, чтобы даже намеком не передать кому бы то ни было содержания того, что она собиралась сообщить ему, ведь испокон веков исповедь понималась христианами как суд Божий.

Непреложный закон. В истории еще не было примера, чтобы хоть один священник нарушил его. В десятом веке умер под пытками святой Иоанн Златоуст, отказавшийся сообщить императору тайну исповеди императрицы, за что и был прозван Златоустом.

Прочитав покаянную молитву и, согласно установленному ритуалу, заверив, что она «приняла решение больше не грешить», Анжелика задумалась, с чего начать.

Жизнь ее простотой не отличалась. Однако Анжелике хотелось поведать о ней так, чтобы убедить святого отца, что атеизм с самого начала был чужд ей. Обстоятельства превратили ее в бунтарку, но не в преступницу, а клеймом в виде цветка лилии ее запятнали, сочтя гугеноткой.

Так она и объяснила отцу Вернону.

— Почему же вы не потребовали снять обвинение и позволили считать себя еретичкой? Хотя бы для того, чтобы избежать столь гнусного наказания.

Пришлось рассказать ему, что она скрывалась, что не могла открыть, кто она, что королевская полиция назначила вознаграждение за ее голову… К тому же у нее была дочь, оставленная в лесу привязанной к дереву… Все не так просто. А она вела войну и была Мятежницей из Пуату.

Иезуит слушал, ничем не выдавая своего волнения, и, удивительная вещь, хладнокровно принял сделанное ею признание в том, что она дважды собственной рукой совершила убийство: прикончила принца нищих, покусившегося на жизнь ее ребенка, и отсекла голову капитану Монтадуру… Отец Вернон только отмахнулся. Однако его занимала моральная сторона жизни Анжелики: сладострастие, прелюбодеяние, сколько раз она обманывала супруга…

— Святой отец, я думала, он умер!

— А добродетель чистоты? Мне представляется, вы мало о ней заботились, дочь моя!..

Ей хотелось пожать плечами и сказать ему: «Какое это имеет значение?»

Она сбилась. Как все это теперь далеко. Другая жизнь, другой мир!

Из тогдашней неразберихи она вынесла ощущение ужаса и бессилия, зато сейчас, при мысли о том, что здесь, на американской земле, она обрела свободу, любовь и защиту, в ней росло чувство невыразимого облегчения.

Теперь Анжелика уже не в одиночку сражалась против многовековых притеснений. Ее любил мужчина, который оградил ее от человеческой жестокости, возвел вокруг нее укрепления. И враждебным силам в Новом Свете уже не так-то просто разрушить их… Через несколько дней он вернется…

— Да поймите же, Мервин, мы смогли наконец стать счастливыми, свободными от собственных ошибок, жить согласно своим убеждениям и склонностям… Умоляю вас, позвольте нам жить! Позвольте нам жить!..

— Дочь моя, не забывайте, что вы здесь для того, чтобы признать свои прегрешения, а не чтобы искать себе оправдание… и поддержку.

Иезуит умолк. Затем снова заговорил:

— Всю жизнь, по своей слабости, легкомыслию или недостатку мужества, вы пытались игнорировать наставления Церкви, которая призывает вас к добродетели и целомудрию. И все же я отпущу вам грехи, ибо Иисус имел снисхождение к неверной жене, Он имел снисхождение к грешнице, пришедшей к нему с любовью и омывшей ему ноги благовониями. По примеру Марии Магдалины умейте иногда поплакать у подножия креста во искупление грехов. А теперь покайтесь.

Отец Вернон помог Анжелике вспомнить забытые слова покаянной молитвы, затем благословил ее и простил.

Выходя из исповедальни, он снял орарь, но остался в стихаре.

При виде его босых ног на скошенной траве Анжелика вспомнила, что ей случалось видеть иезуита за повседневными делами: он варил себе похлебку, резал хлеб, стирал свою рубаху, оснащал судно, жевал табак.

Несмотря на ученость и суровые всеобъемлющие знания, его мозолистые руки и босые ноги придавали ему обыденности. Схватка с медведем снискала ему уважение всех жителей Голдсборо. Гугеноты почувствовали в нем человека.

Они ощутили, что он тоже человек моря, зависящий от посланий ветров, секретов зыби и бури, шума прибоя в затерянных бухточках. Что он такой же человек, которому знакомы порты и гавани американского побережья. Но каково будет его окончательное решение их участи?

Хотя после исповеди Анжелику захлестнуло ощущение огромной надежды и радости, она, по непонятной ей самой причине, предпочла быть осмотрительной.

Наступило долгое молчание.

Затем священник заговорил нарочито безразличным тоном:

— Только, пожалуйста, не подумайте, что из-за того, что на Монегане я проявил по отношению к вам элементарную человечность, вы можете считать меня своим союзником. Дистанция между нами остается прежней.

— Не совсем, — неожиданно рассмеявшись, возразила Анжелика. — Вы за волосы волокли меня по песку, а меня вырвало на ваш жилет. Хотим мы или нет, но это сближает и создает связи даже между исповедником и кающейся грешницей…

Ее шутка сокрушила оборону иезуита. Он вдруг от души расхохотался, как некогда у Сен-Кастина…

— Ну хорошо. Допустим, — согласился он. — Тем не менее, даже если со своей независимостью, своей… ярко выраженной, стойкой беспристрастностью вы с супругом не являетесь явными врагами Новой Франции, вас все же нельзя причислить к ее друзьям. Согласитесь, трудно считать вас безобидными. Взять, к примеру, вашего нынешнего губернатора, господина Колена Патюреля. Этот корсар получил в Париже патенты и в законном порядке завладел землями нашего региона, а заодно обязался служить миссиям и Новой Франции. И я нахожу его здесь вашим союзником, другом, короче, вашим сторонником. Как вам удалось обвести его, что, даже обобранный, он столь предан вам? Чего вы ему наобещали?

— Прежде всего, почему Версаль счел возможным продать ему земли, заведомо принадлежавшие англичанам по Бредскому договору?..

Иезуит досадливо отмахнулся:

— Можно бесконечно спорить о том, кому принадлежат земли Акадии. Французы с Пьером дю Гюа де Монтсом, первым губернатором Акадии, пришли туда раньше…

— Прошу заметить, он был гугенотом… Возможно, Колен понял, что им решили воспользоваться, отправив его завоевывать земли, за которые он, впрочем, дорого заплатил тем, у кого на них было больше прав. Его заверили, что для него будет детской забавой изгнать этого пирата вместе с его незаконно обосновавшейся там протестантской сворой. Признаю, придумано было ловко. Однако дело обернулось по-другому. Патюрель человек прямой, так что мы смогли с ним договориться.

— Какими ухищрениями? — повторил иезуит. Он нюхом чуял, что здесь кроется какая-то тайна. И неожиданно сказал: — Он слишком влюблен в вас. И ставит свою любовь превыше долга. Не нравится мне этот человек.

— Поверьте, это взаимно. Он мне сам сказал. Он считает, что для священника вы чересчур неистовы. Ему бы хотелось, чтобы пастыри просвещали верующих, а не притесняли их, не принимая в расчет, что каждый из них — личность. А будучи корсаром, он, разумеется, не оценил, что вы явились на его судно и похитили его заложницу графиню де Пейрак, которую ему удалось взять в плен… У него уже было довольно трудностей с завоеванием Голдсборо. А вы пришли и отняли его лучший козырь. Впрочем, он человек очень набожный, и ему не хотелось бы, чтобы вы полагали его врагом Господа и Церкви. — Анжелика вздохнула и продолжила: — Вот так-то… Возможно ли примирить людей доброй воли? Какой совет вы мне дадите?..

— Отправляйтесь в Квебек, — сказал отец Вернон. — Необходимо, чтобы вас там узнали. Вас и вашего супруга, которого считают изменником, врагом Франции. Кстати, он ведь гасконец, на этой почве он мог бы сойтись с нашим губернатором Фронтенаком. Вы тоже непременно должны поехать, чтобы успокоить опасения и сомнения относительно вас.

— Вы с ума сошли! — в испуге воскликнула Анжелика. — Или вы хотите завлечь меня в ловушку?!.. Квебек! Вам доподлинно известно, что меня там забросают камнями! Мы там окажемся совершенно беспомощными, и королевская полиция легко может схватить нас и заточить в тюрьму.

— Вторгнитесь туда. Флот вашего мужа сильнее того, которым располагает Новая Франция… у которой всего-то и есть одно судно… да и то не всегда.

— Странно слышать такой совет от вас! — Анжелика не смогла удержаться от улыбки. — Следовательно, вы нам не враг, Мервин.

Иезуит не ответил. Он снял стихарь и, аккуратно сложив его, перекинул через руку. Анжелика догадалась, что он не расположен продолжать разговор.

— Не знаю… А теперь идите, дочь моя. Уже поздно. Сейчас время молитвы. Возможно, соберутся некоторые верующие.

Анжелика покорно склонила голову, чтобы проститься, и уже начала было спускаться по тропинке, но опомнилась.

— Отец мой, — сказала она, возвращаясь, — вы не назначили мне епитимью.

Обычно после исповеди священник называл прихожанину различные молитвы, или какие-то пожертвования, или деяния во искупление грехов, дабы тот мог доказать свою преданность вере.

Отец Вернон задумался, нахмурился, и лицо его приняло властное выражение.

— В таком случае отправляйтесь в Квебек! — снова повторил он. — Это и будет покаяние, которое я налагаю на вас. Отправляйтесь в Квебек. Если представится случай, сопровождайте туда своего супруга. Имейте мужество войти в город без стыда и страха. В конце концов, возможно, из всего этого выйдет какой-нибудь толк для Америки!

Хотя в ответ на ее вопрос, не враг ли он им, отец Вернон ограничился молчанием, Анжелика была преисполнена надежды. Как ей хотелось бы немедленно сообщить о своем доверии Жоффрею. «Я верю, что этот иезуит за нас», — сказала бы она мужу.

Отец д’Оржеваль уже посылал к ним Массера, и тот помогал им в Вапассу выхаживать заболевших оспой и варить пиво. Потом на Кеннебеке был Геранд, теперь Мервин. Он оказался самым значительным. Прямо будто двойник отца д’Оржеваля. Не такой мистик, но зато не столь уязвимый, а следовательно, менее склонный к фанатизму. В каком-то смысле он был доверенным лицом отца д’Оржеваля, потому что не боялся ни полемики с протестантами, ни женских чар, ни кабаков Нью-Йорка, ни моря, ни пиратов, ни терпящих кораблекрушение, ни индейцев, ни медведей…

Иезуит составит рапорт своему духовному отцу. Это будет отчет человека, с близкого расстояния взглянувшего в лицо врага. Сможет ли он убедить д’Оржеваля?..

Неожиданно Анжелика столкнулась с Кантором, возвращавшимся из порта в компании своих друзей. На плечах они несли свернутые сети, а в корзинах — рыбу, омаров и ракушки.

Подросток пылко обнял мать. Лицо у него обветрилось, как у бывалого моряка, а ясные изумрудные глаза, как никогда, светились невинностью. Он не стал объяснять причины своего отсутствия, а Анжелике не хотелось задавать вопросы. Капитан судна, как ни крути.

Присутствие сына, рассеяв тревогу, сделало графиню совершенно счастливой. Решительно нынче вечером все складывалось прекрасно! Опасности и тревоги отступили.

Анжелика проследила за стаей птиц. Их великолепный полет, их плотная масса, внезапно закрывавшая небо, всегда вызывали ее восхищение. Это была жизнь неба, другой мир, сносимый ветрами и невидимыми потоками миграций, управляемый властными законами природы, мир гармоничный и деятельный. С наступлением отлива на воду садились тысячи корморанов, чаек и альбатросов, и тогда обнажившиеся скалы превращались в снежные пустыни. Внезапное шумное появление птиц, черная точка, увеличивающаяся на горизонте, точно смерч. Или столь же неожиданное их исчезновение, от которого природа словно впадала в оцепенение, и наступала тревожная тишина. Все это определяло ритм их жизни. Птицы!.. Голдсборо, его залив, его острова… его сокровенная тайна. Голдсборо, где ясновидящая монахиня из Квебека узрела назревающую мистическую драму с участием дьяволицы, явление которой предсказала прорицательница.

«…Мое видение происходило на берегу моря… Повсюду в заливе несметное количество островов, похожих на спящих чудовищ… Я слышала, как кричат кормораны и чайки… Как вдруг из воды восстала женщина невиданной красоты, и я знала, что это демон в женском обличье… Ее обнаженное тело отражалось в воде… Она сидела верхом на единороге…»

Фантасмагория!..

«Ничего не случится, — успокоила себя Анжелика. — Я буду бдительна! Если подобные вещи вписаны в судьбу Голдсборо, они будут, возможно, всего лишь символическими. Они минуют нас, а мы и знать не будем. Самое главное — восторжествовать над ними!»

Она обернулась. И увидела в нескольких шагах от себя какую-то женщину. Та смотрела на Анжелику, а ее темные волосы, словно змеи, сплетались в багровых отблесках заходящего солнца.

— Думаю, вы обо мне забыли, — произнес голос Амбруазины де Модрибур. — Смотрели на птичек… И вовсе запамятовали о моем существовании, верно? Слушали крики пролетающих чаек. Для вас это точно божественная музыка. Я видела, как вы прикрыли глаза и улыбались. Как вам удается так любить жизнь? У меня она вызывает только ужас. Эти летящие над головой птицы! В их криках мне слышатся вопли душ умерших или проклятых, и я буквально погибаю от страха. А вот вас эти звуки чаруют. Они вам нравятся. А я вам не нравлюсь.

— Вы ошибаетесь, Амбруазина. Я очень беспокоюсь о вас.

Анжелика подошла к ней. На госпожу де Модрибур вновь напал приступ ребячливости. Но она была не так уж не права. На несколько минут Анжелика забыла о ней. Ее мучило отсутствие Жоффрея де Пейрака. Она неустанно вглядывалась в горизонт, пытаясь различить там паруса возвращающейся из военного похода маленькой флотилии. Госпожа де Пейрак вынуждена была признать, что роды Абигель и встреча с отцом Верноном отодвинули проблемы Амбруазины де Модрибур на задний план. Анжелика ласково сказала:

— Не стоит вам чувствовать себя настолько заброшенной. Все живущие в Голдсборо имеют право на мое внимание и привязанность. Если хотите, мы вместе обдумаем, какое решение следует принять: возвращаете ли вы сюда ваших девушек или отправляетесь вслед за ними в Пор-Руаяль… Что не помешает нам оставаться добрыми друзьями. Даже напротив… если вам нравится Голдсборо…

— Но я не хочу уезжать! — заламывая руки, воскликнула Амбруазина. — Я хочу остаться здесь, одна, с вами…

— Но вы ведь их попечительница, — возразила Анжелика, — эти молодые женщины нуждаются в вас. Ну же, Амбруазина, возьмите себя в руки! Вы же не ребенок!..

— Нет, ребенок! Я брошенный ребенок! — в отчаянии выкрикнула герцогиня.

Казалось, она не в себе. Властная, решительная, уверенная в себе женщина, до недавних пор жившая, как подобает богатой, знатной и набожной вдове, посвятившая себя добрым делам и погруженная в науки, не знавшая неудач и даже успешная и счастливая, как будто куда-то исчезла. Что-то, произошедшее в последние дни на этих берегах, совершенно сломило ее. Разумеется, кораблекрушение. И новый образ жизни тоже.

В тридцать пять лет она, словно ото сна, пробуждалась после своей монастырской и ученой жизни и вновь ощущала себя пятнадцатилетней девушкой, отданной на поругание монстру и ныне ищущей свою утраченную душу.

Анжелика понимала, что происходит. Душа Амбруазины скиталась, словно птица, которая отстала от своей стаи и теперь, чтобы найти верное направление, должна рассчитывать только на собственные силы. Зачастую это совсем молодые, неопытные птицы. Сколько раз Анжелике случалось наблюдать за ними. Птицы взмывали ввысь, камнем падали вниз, кружились в солнечных лучах, испуская отчаянные крики, и тогда она проникалась их тревогой. Тревогой разлученных со своими, лишенных поддержки существ, обреченных на смерть, если в себе, только в себе самих, они не найдут сил, чтобы выжить.

«Они всегда верят, что мама вернется за ними, — бывало, говорил Кантор, который, как и она, любил наблюдать за птицами, сидя вечерком подле нее. — Но это неправда, мать никогда не возвращается».

Анжелика прикоснулась рукой к волосам Амбруазины и погладила ее по голове, точно ребенка.

— Все хорошо, — попыталась она успокоить герцогиню. — Запаситесь терпением! Здесь вы в безопасности, и никто не причинит вам зла. Когда вы окрепнете, мы вернемся к нашему разговору. А пока живите спокойно. Послушайте, я как раз шла к Абигель, чтобы отдать кое-какие подарки, которые мы с мужем ей приготовили. Хотите, пойдем вместе? Посмотрите на прелестного младенца, и вам полегчает.

Для Абигель они с Жоффреем припасли Библию в обложке золотого и серебряного шитья с двумя металлическими чеканными вкладками. Одна изображала сцену бегства в Египет, а вторая — Эсфирь перед Артаксерксом. А для новорожденной — наволочку на подушку и пододеяльник из ярко-алого шелка с вышивкой золотой нитью.

Для всей семьи Анжелика добавила от себя английские конфеты и два горшка: один с зеленым имбирем, а второй — с цветущим апельсиновым деревцем.

В доме Бернов оказались Кантор, Марсиаль и другие мальчики, шумной толпой явившиеся поздравить молодую мать и новорожденную.

Анжелика опасалась, как бы визиты не утомили Абигель. Та нервничала. Молоко не прибывало, да к тому же ее слегка лихорадило. Анжелика пообещала приготовить ей целебное питье и принести завтра с утра. Перед уходом она дала кое-какие рекомендации Северине, Ребекке и тетушке Анне, которым предстояло поочередно дежурить подле роженицы, а заодно и Габриэлю Берну, чрезвычайно внимательному ко всему, что касалось его маленького семейства.

Все так же, в сопровождении Амбруазины, Анжелика переделала и другие дела. Вечером, когда она осталась одна, тревоги вновь нахлынули, и она укорила себя за то, что не поведала отцу Вернону о своих опасениях относительно возникшей вокруг поселения дьявольской атмосферы. Поскольку он не кажется враждебно настроенным, почему бы не признаться ему более доверительно? Но тотчас рассудок напомнил Анжелике об осмотрительности. Прежде всего, питающие ее беспокойство факты ничтожны. Стоило ей попытаться для самой себя «разложить их по полочкам», обнаружить какую-нибудь логику, она не понимала, за что уцепиться. Некий незнакомый корабль, оснащенный неизвестными людьми, вроде бы намеренно пустившими их по ложному следу; женщина — нет, две, спавшие слишком глубоким сном, по всей вероятности, под воздействием какого-то наркотика. Но рассказать об этом исповеднику, который и сам по отношению к ней был настороже, оказалось не так-то просто. Для того чтобы Анжелика могла хотя бы решить, с какой стороны им грозит опасность, требовалось больше доказательств. Ее мысль блуждала в поисках ответа, пока не наткнулась на внезапное открытие. Кто-то хочет отомстить за себя! Да, отомстить… конечно. Упорство и непоследовательность поступков мстителя, не брезгующего никакими средствами, скорее наводили на мысль о навязчивой идее какого-то маньяка, неотступно следующего за ними, стремящегося бесчисленными мелкими неприятностями вывести их из себя, нежели говорили о развертывании плана разработанного в политических целях нападения. Да, разумеется, кто-то послал к ним Золотую Бороду, но точно так же можно было задумать коварный план — что и сделали высшие французские колониальные власти — отдать воинственному корсару территорию, уже занятую неугодным правителем. А вот что не вязалось с замыслами парижских господ, так это ее похищение Золотой Бородой, доставка на остров, где она должна была его встретить, и подброшенная Пейраку записочка: «Ваша супруга на острове Старого Корабля с Золотой Бородой…»

Столь коварная операция, продуманная до малейших деталей, с целью ввергнуть их троих в непоправимую трагедию, выдавала присутствие изощренного ума, осведомленного о мелочах их повседневной жизни, об их привычках и даже характерах и реакции каждого из них и поставившего себе цель воспользоваться своими знаниями, чтобы погубить их. Всякий раз, думая об этом, Анжелика ощущала, как ее бьет дрожь. Нет, ошибиться она не могла. Невозможно считать все недавние события делом случая или неблагоприятного стечения обстоятельств, как ей порой хотелось думать.

За этим кто-то стоял. Кто-то, жаждущий отомстить им за себя. Но кто может ненавидеть их до такой степени? Кто-то, столь сильно сердитый на Пейрака, чтобы пожелать похитить у него жену, заставить его убить ее… или это месть самой Анжелике? Но кого она могла оскорбить настолько, чтобы заставить решиться на подобные низости? Она вспомнила о Кловисе, который, кстати, пропал.

Она знала, почему Жоффрей хотел, чтобы Кантор привез угольщика. Графу необходимо было допросить его, чтобы узнать, кто отдал ложное распоряжение, пославшее Анжелику в английское поселение и тем самым направившего ее в западню к канадцам. Известно было, что Кантор получил сообщение от братьев Мопертюи. Но те по-прежнему находились в Канаде, и, чтобы дознаться, кто им его передал, графу пришлось допросить, впрочем безрезультатно, всех обитателей Хоуснока. Недоставало лишь свидетельства Кловиса. Но тот исчез.

На какое-то мгновение Анжелике показалось, что она вышла на верный след, однако по здравом размышлении эта версия не выглядела правдоподобной.

Она не могла представить себе, чтобы бедный угольщик оказался столь изобретателен и изворотлив, хотя, впрочем, с этими простыми людьми приходится достаточно трудно, когда они, точно бульдоги, мертвой хваткой цепляются за какую-то определенную цель. Правда, в любом случае Кловис не мог блуждать поблизости, его бы тотчас опознали и привели к графу де Пейраку.

Оставалось разобраться с отравленным кофе, потому что, без всякого сомнения, снотворное, погрузившее герцогиню де Модрибур и госпожу Каррер в столь глубокое забытье, могло содержаться лишь в кофе, который пили только две эти дамы.

Анжелика внимательно изучила остатки жареного молотого кофе. Он выглядел совершенно нормально, и от него исходил восхитительный аромат. Будь здесь Жоффрей, он произвел бы анализ и узнал, что подмешано в порошок.

Она решила обратиться к торговцу пряностями. Быть может, он, со своим тонким обонянием и знанием свойств многих колониальных товаров, сумел бы распознать, что подмешано в кофе. Однако решила не впутывать этого пирата, который не был даже жителем Голдсборо. И чтобы избежать возможных неприятностей — например, с котенком, который постоянно принюхивался к кофе и тоже мог отравиться, — не без сожаления приняла решение избавиться от опасного порошка.

Анжелика собственноручно выбросила содержимое банки в море и, как всегда, в сопровождении не отстающего от нее ни на шаг котенка вернулась домой.

Какое счастье, что он есть, этот малыш! Такая малость, однако его живое присутствие заглушало ее тревогу. Подойдя к окну с котенком на руках и задумчиво поглаживая зверька, Анжелика пристально вглядывалась в далекие огни, вспыхивающие в нависшей над ночным Голдсборо тьме.

Следующий день выдался особенно жарким. Ветер стих, море утомленно вздыхало, леса и поля исходили белесым туманом, и сквозь него, словно сквозь тонкий фарфор, пробивались лучи солнца.

Воспользовавшись тем, что Амбруазина де Модрибур еще спит, Анжелика сходила к Бернам, чтобы отнести обещанный настой. Она налила подруге первую чашку, а кувшин поставила возле очага, поближе к углям. Абигель следует выпить за день две-три чашки. А вечером она опять наведается к ним. Обворожительная малышка Элизабет, кажется, уже начала улыбаться. Во всяком случае, так утверждала Северина.

Анжелика заглянула к герцогине. Стоя у порога своего домика, та смотрела на море.

— Не хотите пройтись со мной? Я собираюсь поискать аметисты и агаты, чтобы отвезти их моей дочурке Онорине. Говорят, здесь на пляжах можно найти очень красивые камни.

Через руку Анжелики была перекинута корзинка с бутылкой лимонада и маисовыми лепешками.

Они подобрали несколько камней и множество раковин. Анжелика была уверена, что Онорина обрадуется их находкам. Почувствовав сильную жажду, дамы решили передохнуть.

— Я готовлю свой лимонад из красного сумаха, — пояснила Анжелика. — Белый — ядовитый, он убивает даже растущие вблизи него дубы и тисы. А вот из смешанных с ферментированным кленовым сиропом ягод красного сумаха получается изумительный напиток.

Она поставила бутылку в расщелину между камнями, и они терпеливо стали ждать, чтобы питье как следует охладилось.

Амбруазина вздохнула, как довольный ребенок. Она растянулась на песке, положив голову на колени Анжелики.

— А вдруг это белый сумах?.. И мы умрем?

— Да нет, не бойтесь.

— Яд… — странно мечтательным и словно прозвучавшим откуда-то издалека голосом произнесла Амбруазина, — яд… Это слово долгие годы не выходило у меня из головы. Отравить его… это чудовище… понимаете? Отравить его!.. Как бы мне хотелось иметь силы, чтобы сделать это. Я ни о чем другом не могла думать. Единственным утешением, единственным облегчением для меня было воображать себе его смерть от моей руки. Но мне так и не удалось привести свои планы в исполнение. Я боялась ада… А он в конце концов сам умер… От старости, от разврата… А я наказана за свои мысли, влачу жалкое существование, не находя покоя нигде, даже в молитве, даже в покаянии…

— Почему вы снова не вышли замуж? Я уверена, предложений было предостаточно, и очень лестных.

Амбруазина резко поднялась:

— Снова выйти замуж!.. Как вы можете задавать подобные вопросы? Ах, как вы жестоки в своей безмятежности счастливой женщины!.. Снова выйти замуж? Мне? Опять стать жертвой мужчины? Нет, я бы никогда не смогла… От одной этой мысли мне становится дурно: терпеть, чтобы мужчина прикоснулся ко мне!..

Она склонила голову, и рассыпавшиеся волосы наполовину скрыли ее разрумянившееся от жары и волнения лицо танагрской статуэтки. Солнце позолотило ее обнаженные руки. Герцогиня медленно и меланхолично провела пальцем по своей коже.

— А ведь я красива… не правда ли? Но кто бы сумел исцелить меня от столь глубокого недуга, боязни любви…

Маска светской львицы треснула, искусно выработанные для придворных отношений и ученых бесед манеры исчезли. Нелегко, похоже, излечить такую хворь. Как помочь собрать воедино внезапно ставшие разрозненными и бессмысленными части этой личности, как вернуть уверенность поруганной женственности? Здесь потребовались бы знания священника, однако перед ним Амбруазина, разумеется, снова привычно принялась бы ломать комедию и не рискнула бы быть искренней.

Похоже, о своих глубоких душевных ранах она поведала только Анжелике.

Та долго беседовала с ней, пытаясь вернуть несчастной вкус и доверие к жизни, пробудить в ней интерес к избранным ею же самой возвышенным целям, в конце концов, напомнить о милосердии Божием и Его любви ко всем своим творениям. Герцогиня пребывала в молчании и казалась совершенно равнодушной. Однако у Анжелики все же сложилось впечатление, что ей удалось немного успокоить Амбруазину.

— Вы добрая, — прошептала бедняжка, порывисто, по-детски обвив руками шею Анжелики, — я никогда не встречала столь отзывчивого человека.

Она прикрыла глаза и как будто забылась, испытав внезапное благотворное облегчение. Анжелика дала подруге передохнуть. Услышанное опечалило ее. Она всматривалась в горизонт, мечтая разглядеть там парус судна, возвращающего ей Жоффрея. Она с любовью думала о муже: «Мой возлюбленный, ты не разочаровал меня. Не причинил мне зла. Ты вручил мне ключи от Королевства Любви».

На Анжелику нахлынули воспоминания о тех далеких временах в Тулузе. Ей было всего семнадцать, и тридцатилетний знатный тулузский вельможа казался ей глубоким стариком, на язвительном и изуродованном шрамами лице которого ей виделись следы отпугивающей опытности. Его уже опалили своим жарким дыханием все земные страсти, обожгло развратным, лишенным чувства огнем желание, которое он испытывал к своим прежним любовницам. Но ей, которую он тотчас полюбил нежной и необыкновенной любовью, досталось самое изысканное наслаждение. Ее, отданную ему во власть, он не обманул относительно любви. Как благодарить Небеса за этот дар?

— О чем вы думаете? — резким голосом неожиданно спросила Амбруазина. — Вернее, о ком? Разумеется, о нем… О нем, мужчине, которого вы любите… Вы счастливы, а у меня нет ничего… ничего…

Она яростно затрясла головой, так что ее волосы разлетелись во все стороны. Но, внезапно успокоившись, извинилась за свою нервозность.

Когда жара стала спадать, они вернулись в поселение. Ветер еще не поднялся, и воздух по-прежнему оставался тяжелым, непрозрачным, липнущим к коже.

Анжелике передали, что ее спрашивал отец Вернон, который теперь поджидает ее возле форта. Герцогиня де Модрибур издали поприветствовала священника и направилась к дому тетушки Анны.

Отец иезуит выглядел удивленным и почти раздосадованным.

— Мне казалось, госпожа де Модрибур покинула Голдсборо…

Анжелика несколько путано объяснила, что произошло.

— А где же Королевские дочери?

— В Пор-Руаяле.

— Они тоже вернутся? Я полагал, они должны были обручиться с некоторыми жителями Голдсборо?

— Не вы ли горячо отсоветовали им вступать в брак? — с удивлением спросила Анжелика.

— Я? — нахмурился он, снова становясь высокомерным. — С чего бы мне впутываться в это дело?

— Но я думала… Госпожа де Модрибур сказала мне… В конце концов, возможно, она превратно поняла ваше мнение на этот счет?

— Возможно!

Иезуит пристально посмотрел на Анжелику. Казалось, он вот-вот заговорит. Но он промолчал.

— Вы хотели меня видеть? — спросила Анжелика.

Он встряхнулся, словно пытаясь освободиться от терзающих его мыслей.

— Да, я хотел проститься. Завтра на рассвете я покидаю здешние места.

— Вы уходите?

Анжелика сама удивилась тому, насколько взволновало ее это известие. Где-то глубоко внутри снова поднимал свою змеиную голову страх, беспричинный страх.

— Вы увидите отца д’Оржеваля?

— Не раньше чем через несколько недель. Но мне необходимо отправить ему послание.

— Вы заступитесь за нас?

Он улыбнулся с легкой иронией:

— Так вот что вас интересует? — Он тотчас посерьезнел и даже помрачнел. — Не рассчитывайте слишком на мое вмешательство, — откровенно сказал он. — Я ненавижу еретиков, которым вы покровительствуете, это заносчивое отродье, осмелившееся по-своему трактовать слово Божие, чтобы отвратить человека от спасения и направить его по путям порока.

— Но ведь нас, Мервин, вы не можете ненавидеть?

Она не спускала с него своих горящих глаз, желая добиться его снисхождения.

«Меня… Меня же вы не можете ненавидеть?» — словно умолял ее взгляд.

Он снисходительно улыбнулся, но покачал головой:

— Знайте, что я не могу по-настоящему поддерживать тех, кто защищает приспешников Сатаны.

— Но вы можете посоветовать отцу д’Оржевалю пощадить нас.

— Он человек бескомпромиссный, он предпочитает точные и определенные цели.

— Хотя бы попытайтесь…

Анжелике хотелось, чтобы он уступил. Хотелось получить хотя бы полунамек на обещание, хоть проблеск надежды на то, что ей удалось тронуть его стальное сердце. Но монах не дрогнул.

— Тогда, быть может, когда вы встретитесь, попросите его кое о чем от меня лично, — решилась она. — В этом он не сможет мне отказать, даже если бы я была его злейшим врагом.

— О чем же?

— Чтобы он поделился со мной секретом изготовления своих зеленых свечей! Мне никто так и не объяснил.

Отец Вернон расхохотался.

— Умеете же вы обезоружить, — сказал он. — Договорились. Передам ему вашу просьбу.

И он протянул Анжелике руку, словно желая скрепить союз. И снова он вел себя не как обычный иезуит, а как человек моря — честный товарищ, не желающий бросать слов на ветер, но жестом передающий свое глубокое чувство.

Схватив эту аристократическую руку, пусть даже мозолистую и потемневшую от обращения с парусами, Анжелика пылко пожала ее. Ей внезапно подумалось: «Не надо ему уходить, если он уйдет, я никогда… никогда больше не увижу его…»

Стая крикливых птиц накрыла пляж своей тенью, и такая же тень легла на сердце Анжелики, так что оно тревожно сжалось. Она словно чувствовала, что сейчас случится что-то страшное. Рок был здесь и готовился нанести удар. Рок! Ей показалось, что она видит его прямо за спиной Мервина. Ужас в ее глазах заставил его быстро обернуться. Позади, в нескольких шагах от него, неподвижно стоял преподобный Томас Пэтридж.

Он был похож на каменное изваяние. Живыми были только его глаза, налитые кровью и мечущие молнии.

Отец Вернон едва заметно скривился.

— Приветствую вас, пастор, — по-английски произнес он.

Преподобный как будто не услышал. На его обезображенном шрамами, отливающем синевой, точно баклажан, багровом лице была написана невыразимая ярость, многократно превосходящая составляющую основу его характера хроническую злобу.

— Приспешник дьявола! — прорычал он, подходя к иезуиту. — Добились своего. Нарушили законы святой обители, честь гостеприимства.

— Что вы там бормочете, старый безумец? Сами вы приспешник дьявола!

— Лицемер! Не надейтесь, что нас будет так легко выдать Квебеку. Я сражался против индейцев, чтобы защитить свою паству. И с тобой буду драться.

Пэтридж занес огромный кулак и ударил Мервина в лицо.

— Умри, Сатана! — взревел преподобный.

Брызнула кровь, потекла из носа ко рту, потом на белый пластрон священника. Пэтридж ударил его в живот. Он уже собирался нанести третий удар, когда иезуит отреагировал и, отпрыгнув назад, ударил протестанта ногой в подбородок. У того аж зубы лязгнули.

— И ты тоже умри, Сатана, — крикнул Мервин.

Они сцепились в безумной злобе. Один бил кулаками, другой отражал удары захватами, рискуя переломать противнику кости.

Вокруг них мгновенно образовалась толпа. Зеваки стояли, открыв рты, оцепенев от смертоносной жестокости и кипящей ненависти дерущихся, не способные вмешаться.

Их ссора разгорелась столь стремительно, что Анжелика с трудом понимала, что происходит. Оглушительно кричащие птицы, внезапно закружившиеся над ними в дьявольском вихре, перекрывая шумом своих крыльев и криками звук ударов и взаимные оскорбления противников, их стоны и прерывистое дыхание, придавали этой смертельной схватке нереальность болезненного кошмара.

Когда, сплетясь в страшном объятии, дерущиеся упали на землю, некоторые зрители подошли поближе, но остановились, осознав свою беспомощность перед столь непримиримой и невиданной решимостью этих двоих истребить друг друга. Никто не посмел бы вмешаться. В конце концов Анжелика бросилась к ним, умоляя успокоиться, разойтись. Стремительный прыжок пастора едва не опрокинул ее, когда тот, высвободившись из смертельной хватки противника, послал ему страшный удар коленом. Удар пришелся в печень, и иезуит хрипло вскрикнул.

Одной рукой, точно клещами, он стиснул плечи англичанина, чье лицо стало почти черным от прилива крови, а ребром ладони другой руки, будто серпом, наносил ему удары в основание черепа.

Анжелика кричала изо всех сил, стараясь заглушить адский птичий переполох:

— Бегите за Коленом Патюрелем! Только он может разнять их! Скорей! Скорей! Иначе они поубивают друг друга!

Анжелика бросилась навстречу спешащему к ним Колену Патюрелю:

— Скорей, Колен, умоляю тебя! Они бьются насмерть!

— Кто это — они?

— Пастор и иезуит!

Подойдя к толпе, Колен довольно грубо растолкал зевак. Но вдруг наступила жуткая тишина.

Чуть поодаль на скалы уселась шумная стая чаек и корморанов и принялась вразвалочку прохаживаться туда-сюда. И в этой тишине прошуршала, словно шелк, томная океанская волна.

Не в силах вымолвить ни слова, собравшиеся в ужасе взирали на два безвольно распростертых на песке тела, напоминающих сломанные куклы-марионетки.

— Он размозжил ему череп, — пробормотал кто-то.

— Он выпустил ему кишки, — заметил другой.

Пастор с остановившимся взглядом вылезших из орбит глаз был мертв. Его враг еще шевелился. Анжелика бросилась на колени возле отца Вернона, приподняла его восковые веки. Видел ли он ее?

Его зрачки потускнели и приобрели какой-то металлический отблеск.

— Отец мой! Святой отец! — твердила она. — Вы меня видите? Вы меня слышите?

Он перевел на нее слепой взгляд и едва слышно прошептал:

— Письмо… Оржевалю… Нельзя, чтобы оно…

В горле у Мервина заклокотало, потом из него стали вырываться хрипы. Иезуит умер.

Дрожащим, срывающимся голосом Анжелика попыталась объяснить, что произошло:

— Я вообще не поняла, что случилось. Здесь неожиданно оказался пастор… он был вне себя, он ударил святого отца… Разумеется, они всегда враждовали… Когда мы шли морем от Каско, они вечно готовы были схватиться врукопашную…

— Ужасное несчастье! — сказал Колен.

Он разнял трупы, положил два крупных и сильных тела в черных священнических одеждах рядом, закрыл им глаза и потребовал два платка. Женщины развязали свои косынки, и Колен Патюрель прикрыл ими опухшие от ударов лица.

— Кто может прочитать по нему отходную молитву? — спросил он, указав на преподобного.

Вперед выступил очень бледный пастор Бокер. Он произнес несколько основных фраз погребальной молитвы. Ему вполголоса вторили присутствующие протестанты.

— А по нему?

— Я, — пробормотал молодой монах-францисканец отец Марк, задержавшийся в Голдсборо.

От сильного волнения он запутался в латыни, формулировках и крестных знамениях. Великий иезуит Мервин улыбнулся бы от жалости к нему.

— А теперь поднимайте!

Вперед вышли четверо мужчин.

— Еще! — настаивал губернатор. — Они тяжелые!

Понадобилось восемь мужчин с крепкими плечами, чтобы отнести противников к их последней обители на вершине скалы.

— Положите обоих в одну могилу, — распорядился Колен.

— Где мальчик? — спрашивала Анжелика. — Где маленький приемыш отца Вернона Эббиэл Нильс?

Она сбегала в покинутый лагерь иезуита, потом, не найдя ребенка, стала повсюду искать его. Багаж отца Вернона должен быть при нем. Анжелику не покидала мысль о последних словах Джека Мервина: «Письмо… Оржевалю… Нельзя, чтобы оно…» Она чувствовала, что это чрезвычайно важное послание. Она пребывала в состоянии крайнего перевозбуждения и испытывала полную уверенность, что в этом письме было объяснено все.

Да, теперь она была убеждена, что иезуит все понял. Он приподнял завесу над всеми тайнами. Если бы ей удалось обнаружить его письмо, она бы увидела лица врагов, смогла бы защитить себя и своих близких от их ловушек.

Мервин хотел сказать ей что-то в этом роде, когда, собрав последние силы, прошептал: «Письмо… Оржевалю… Нельзя, чтобы оно…»

Что же именно он хотел сказать? Нельзя, чтобы оно до него дошло… Или наоборот — нельзя, чтобы оно пропало…

Анжелика попросила Колена обшарить всю округу, чтобы найти мальчика.

Однако близилась ночь, и от этой затеи пришлось отказаться.

Было бессмысленно обсуждать случившуюся у всех на глазах чудовищную драму. При помощи двух пришедших из лагеря Шамплейна английских беженцев жители Голдсборо сумели смутно разобраться в ее причинах. Среди протестантов прошел слух, будто иезуит сговорился с местными католиками — госпожой де Пейрак, Коленом Патюрелем и другими — и собирается арестовать гугенотов и доставить их в Квебек. Остальное довершила природная вспыльчивость пуританского пастора.

Удрученный Голдсборо в темноте хранил молчание. Сверчки и кузнечики, хозяева здешних мест, заливались от души в невинном переизбытке чувств, что казалось насмешкой над скорбью обитателей поселения.

Под аккомпанемент этого пронзительного летнего хорала приближалась ночь, полная чар и тревог.

Анжелика наконец добралась до форта. Она боялась оставаться в одиночестве. Когда же вернется Жоффрей?

К ее страхам добавилась еще одна небольшая неприятность. Целый день она не видела своего котенка. И в покоях форта его тоже не было. Опустевшая без его шаловливого присутствия спальня приобрела угрюмый, холодный вид. Пропажа зверька показалась Анжелике столь же окончательной, как исчезновение иезуита Мервина, сегодня навсегда вычеркнутого из списка живых. И это отсутствие, усугубившее сжимавшую ее сердце скорбь, было нестерпимо.

Она вышла на улицу, решив во что бы то ни стало отыскать котенка. Но не осмелилась спросить у караульных, видели ли они его сегодня. После всего, что случилось, ее озабоченность пропажей кошки могла бы показаться ничтожной. Однако для нее проблема принимала характер необъяснимой. Если котенок не найдется, если он заблудился, пропал, умер, она увидит в этом знак того, что несчастье схватило всех их за горло и уже не выпустит. Надо было непременно найти его. Как прежде она искала ребенка.

Анжелика отправилась на поиски по улицам поселения. Она тихонько звала его: «Где ты, малыш? Иди ко мне, иди же!» Она останавливалась возле оград садиков, шарила в тени изгородей и в траве. Спустилась на берег, поискала среди перевернутых лодок, под рыбачьими корзинами, между скал, обнаженных отливом. «Где ты, малыш, прошу тебя, иди ко мне…»

Перламутровая луна в дымке золотистого тумана светила достаточно ярко, чтобы Анжелика могла различать дорогу.

Анжелика не могла поведать о своем беспокойстве редким прохожим, повстречавшимся ей. Но думала, что, будь здесь Онорина, та бы ее поняла. Держась за руки, они с дочуркой пошли бы вдвоем, движимые одним простым и горячим чувством: желанием найти потерянного друга, разделявшее их жизнь невинное существо, которое, остановив на них свой выбор, беззаветно их полюбило. Совершенно необходимо, чтобы котенок вернулся. Невозможно, чтобы и он тоже исчез навсегда, особенно в этот вечер.

Уже ни на что не надеясь, Анжелика добралась до порта и снова обошла его, особенно внимательно вглядываясь в траву под стеной. Вдруг она замерла. Или это светлячки? Ей показалось, что там, возле самой изгороди, в зарослях травы, как будто блеснули два золотистых глаза.

— Это ты, малыш? — шепнула она.

Ни звука. Но она почувствовала какое-то неразличимое движение, и ее сердце подпрыгнуло от надежды и радости. Это он, Анжелика была уверена. Но почему котенок не шевелится? Она подошла поближе и нагнулась. На сей раз у нее не осталось никаких сомнений. Из темноты неотрывно смотрели два расширенных глаза.

— Это ты, — выдохнула Анжелика. — Но что с тобой? Ты меня не узнаешь?

Она протянула руку. Но стоило ей коснуться тельца котенка, он пронзительно мяукнул.

— Что с тобой? Что с тобой? Что произошло?

Анжелика бросилась к сторожевой будке:

— Пожалуйста, дайте фонарь.

Караульный вызвался проводить ее. Но она отказалась. Анжелика вернулась к стене, моля Небо, чтобы котенок не сбежал. К счастью, он оказался на месте, свернувшись клубком в гуще травы. И это точно был он. Зверек не шевелился, он лежал, опустив головку, точно был чем-то огорчен. Но при свете фонаря Анжелика увидела, что его мордочка испачкана кровью.

— Что с тобой? Что случилось? Что с тобой сделали?

Она попыталась подхватить его, но всякий раз, как ее рука прикасалась к нему, котенок душераздирающе мяукал. Наконец ей удалось укутать его шалью и прижать к себе. Он дрожал и глухо стонал.

Анжелика принесла котенка в свои покои. Но стоило ей положить его на стол, чтобы осмотреть, как он совершил отчаянный прыжок и попытался укрыться где-нибудь в углу. Так инстинкт подсказывает животным спрятаться в последнюю минуту перед смертью. Однако далеко уйти он не сумел и снова свернулся клубком, склонив головку, будто собираясь с силами. Анжелика опустилась рядом с ним на колени.

— Это я, — ласково твердила она, — это я. Ничего не бойся, я тебя вылечу.

Стараясь не прикасаться к нему, она попыталась рассмотреть его раны. Из ноздрей текла кровь. Шерстка местами была вырвана клочьями, и оттуда тоже сочилась кровь. Падение, побои…

Анжелика осторожно взялась за лапку, которую котенок не сумел поджать, и ей показалось, что она различила следы ожогов.

— Он что же, обжегся? Но кошки могут безболезненно ступать по углям…

Ужасное подозрение поднималось в ней, росло, словно морской вал, как готовая разлететься вдребезги черная волна.

— Его били! Кто-то намеренно избивал его, мучил…

От беспокойства и ужаса у Анжелики замирало сердце.

— Кто это сделал?.. Кто?

Она со страхом посмотрела вокруг, пытаясь в полумраке угадать чье-то присутствие, различить лицо невидимого монстра, рыщущего среди них и сеющего панику, отчаяние и смерть.

Тогда почти украдкой Анжелика покинула форт и, прижимая к себе несчастное умирающее создание, направилась к дому Бернов. Она торопилась, пугаясь всего, — даже лунного света, который мог бы выдать ее. К счастью, дверь жилища Бернов оказалась открытой. Семья ужинала при свете свечей.

Анжелика остановилась на пороге. Должно быть, она была сама на себя не похожа. Увидев выражение ее лица, Берн вскочил с места и воскликнул, как тогда, когда в Ла-Рошели обращался с ней как хозяин с прислугой:

— Что с вами, дитя мое? Вас обидели?

— Они хотели убить моего котенка, — ответила Анжелика. Как она ни сдерживалась, голос ее дрогнул. — Они били и мучили его.

— Да кто это — они?

— Демоны! Демоны, желающие нашей погибели.

Все ошеломленно смотрели на Анжелику.

— Анжелика, — послышался голос Абигель, — вы не подойдете ко мне?

Ей из постели было видно, что происходит в соседней комнате.

— Подойдите, — властно и мягко настаивала она, — положите котенка на кровать. Дети о нем позаботятся… А вы посидите со мной. Вы же без сил.

Абигель приглашающе протягивала к ней дружескую руку. Анжелика подчинилась ее материнскому требованию. Она положила котенка, присела возле постели и без сил прильнула к плечу подруги.

— Нам не выжить, — простонала она. — На сей раз я это чувствую. Зло будет сильнее. Они в конце концов победят. Жоффрей не вернется, и я умру в разлуке с ним…

— Не говорите так!

Абигель крепко прижала Анжелику к себе. Нынче вечером пришел ее черед успокаивать подругу.

— Да нет же, он вернется, — вполголоса твердила она. — Вы прекрасно знаете. Он все преодолеет и выживет. Вы сами однажды сказали: кто может победить его? Нет боя, из которого он не вышел бы триумфатором. Через несколько дней — как знать, может, завтра — он будет здесь, наилучшим образом уладив все дела во Французском заливе. И вы еще посмеетесь над своими страхами.

— Но что же сделали с моим котенком?

— Несчастный случай… Попал под тележку, какой-нибудь матрос слишком грубо пнул его ногой…

— Он попил водички, — сообщили дети.

Это был хороший знак.

— И он тоже выживет, — заверила Абигель. — Не забудьте: у кошек семь жизней. Да и в народе недаром говорят, что кошки сильнее демонов.

К окруженной такой теплой дружеской заботой Анжелике постепенно возвращалась уверенность в себе.

— Простите меня.

Она встала, провела ладонью по лбу, словно отгоняя тяжкие мысли, и тряхнула головой.

— Я решительно глупа… Это смерть иезуита так взбудоражила меня. Разумеется, человек он был жесткий, но, несмотря ни на что, я его любила. Он был готов стать нашим союзником…

— Переночуйте сегодня у нас, — предложил мэтр Берн. — Вы переоценили свои силы, а мы виноваты в том, что оставили вас в одиночестве после того ужасного зрелища, свидетельницей которого вам довелось стать. Два священнослужителя! — пробормотал он, качая головой. — Как это возможно? — Никогда еще небеса не видели столь жестокой схватки… Останьтесь, сударыня, отдохните подле Абигель. А я пойду спать в вигвам Марсиаля.

Анжелика, как прежде, в Ла-Рошели, подоткнула одеяло Лорье, поднялась на чердак поцеловать Северину, потушила огонь в очаге и подожгла на горелке несколько листиков лимонной мяты, чтобы отогнать комаров и мошек.

Потом прикрыла дверь между двумя комнатами, оставив горящей только одну свечу, и позаботилась о малышке.

Дом был полон покоя, человеческого тепла, нежности. Тиски, сжимавшие сердце Анжелики, ослабили хватку. Здесь, среди друзей, она чувствовала себя в безопасности.

— Коли уж тут упомянули Марсиаля, не могли бы вы сказать, где сейчас мой Кантор, с которым ваш сын, кажется, занят какими-то таинственными трудами?

— Юности нравятся тайны, ей приятно придавать себе значимости, — с улыбкой ответила Абигель. — Марсиаль дал мне понять, что на время отсутствия господина де Пейрака они получили от него какое-то задание и должны курсировать среди островов. Больше он ничего не сказал, но я знаю, что наши сыновья отчитываются перед губернатором и, возвращаясь в форт, каждый раз получают от него новые распоряжения.

— Ладно, — со вздохом произнесла Анжелика. — Лучше не задумываться над тем, чем занят Кантор.

Доброта и спокойствие Абигель, ее дружеская привязанность были бесценны. В отсутствие мужа Анжелика особенно осознала их значение. Американская земля не только не разделила ее и семью Берн из-за культурных или религиозных различий, но, напротив, еще сблизила. У них имелись общие воспоминания, но и общие цели. Лежащая среди ярко-алых шелковых подушек Абигель была прекрасна. Длинные светлые косы обрамляли ее тонкое фарфоровое лицо.

Младенец выглядел умненьким и спокойным, но яростно посасывал кулачок.

— Хорошо ли я ее покормила? — забеспокоилась Абигель.

— Вы выпили весь отвар, который я приготовила для вас?

— Северина забыла мне его дать, — в смущении призналась молодая мать.

— Жаль, а ведь я поставила его на самое видное место!

Она обнаружила кувшин возле очага, где оставила его, но малыш Лорье, вернувшись с рыбалки, загородил его своей корзинкой с ракушками, что извиняло забывчивость Северины.

— Напиток еще не остыл. Сейчас принесу вам чашку, — сказала Анжелика, возвращаясь к постели подруги.

Она стала наливать питье, но в ее движениях чувствовалась нервозность и усталость. Несколько капель, к ее досаде, упало на ярко-алую подушку.

— Тем хуже. Значит, приготовлю вам свежий отвар. Листья очень нежные, и я вижу, что жидкость ужасно потемнела.

Подойдя к окну, Анжелика выплеснула содержимое кувшина наружу. Затем, взявшись за широко распахнутую створку ставня, с удовольствием вдохнула свежий ночной воздух. Стоящий на опушке леса дом был буквально напоен самыми тончайшими ароматами.

Анжелика сполоснула кувшин и, пока он сушился на деревянной решетке, приготовила отвар в другой посуде. Абигель послушно выпила его. Анжелика сняла мокрую шелковую наволочку и заменила чистой. После чего придвинула колыбель к материнской постели и пошла взглянуть на своего несчастного котенка, забившегося в уголок и с молчаливым упорством борющегося с болью и смертью. Худо-бедно ей удалось наложить на его ранки мазь. Она попробовала напоить его, но он сопротивлялся. Впрочем, когда Анжелика заговорила с ним, котенок ответил ей едва слышным нежным мурлыканьем, что доказывало, что он сохранил сообразительность и внимание. Она стала готовиться ко сну. Окно останется открытым, потому что очень жарко. Анжелика задула свечу, оставив только крошечный ночник цветного стекла в углу комнаты, сняла корсаж и верхнюю юбку и легла рядом с Абигель.

С постели они могли любоваться синеватой ночной тьмой с мерцающими звездами. Легкий ветерок колыхал близкую листву и доносил издали, из залива, крики тюленей.

— Абигель, — вдруг заговорила Анжелика, — вам ведь не хотелось, чтобы реализовался план женитьбы членов экипажа Колена на Королевских дочерях, верно?

Абигель едва заметно вздрогнула.

— Что вы… Разумеется, это создавало определенные сложности, но в конечном счете… меня это не касается, — нерешительно ответила она.

— А ваш муж, Маниго, остальные — они ведь были против?

— Да, — честно согласилась Абигель.

Некоторое время Анжелика молчала.

— Почему вы решили переговорить об этом с герцогиней де Модрибур, а не со мной?

Молодая женщина снова вздрогнула.

— Герцогиня хотела знать мое мнение, — пробормотала она.

Но Анжелике показалось, что в темноте она покраснела. Зачем Абигель хотелось скрыть, что протестанты поручили ей прозондировать намерения попечительницы? Потому, разумеется, что она не разделяла точку зрения своих единоверцев и мужа. А дружба с Анжеликой заставила ее попытаться ослабить глухое сопротивление, которое гугеноты, наверное, никогда не перестанут оказывать Жоффрею де Пейраку. Абигель знала, что Анжелика страдает от этого. Та и правда с тяжелым сердцем понимала, сколь тщетны ее надежды на то, что люди способны презреть старые обиды ради строительства новой жизни.

Правда, однажды, когда она гостила у Бернов, ей показалось, что даже такое чудо возможно на американской земле. Но она понимала, что возлагает на человека слишком много надежд. На какой-то момент у нее возникла мысль, что, возможно, именно среди гугенотов следует искать подстрекателя заговора, имеющего целью разобщить, деморализовать ее и Жоффрея, а заодно нарушить спокойную атмосферу Голдсборо. На ревнивый взгляд этих людей, порт чересчур переполнен иностранцами, приглашенными сюда Пейраком. Анжелика даже могла представить, как один из гугенотов специально наговаривает гневливому Пэтриджу на иезуита, чье присутствие здесь было для них столь же нестерпимо, как визит самого Сатаны. Но ловушка на острове Старого Корабля… Котенок… Нет. Было в этих действиях нечто коварное, бесчеловечное. Разумеется, можно сказать, что в некотором смысле гугеноты жестоки к самим себе и другим, но главным образом в своих суждениях… Разумеется, их бунт на судне «Голдсборо» во время совместного плавания доказал, что они без колебания перейдут к действиям и что у них совершенно иные представления о справедливости и признательности…

И все же они обладали такими достоинствами, как бескомпромиссная порядочность, наивная, почти детская честность, — что было близко собственным представлениям Анжелики о жизни. И она не могла… запретить себе любить их. Да, любить! Поэтому было мучительно тяжело осознавать, что они, быть может, продолжают подстраивать ловушки против нее, а главное — против Жоффрея, мужчины, которого она любит. Неожиданно жизнь показалась ей беспросветной, удручающей.

Анжелика почувствовала, что Абигель взяла ее за руку.

— Друг мой, — прошептала молодая мать, — не грустите, все наладится. Я здесь, и вы мне очень дороги. Зимой мы с Габриэлем столько раз говорили о вас, господине де Пейраке, ваших сыновьях и Онорине, которых мы тоже любим. Сколько раз, просыпаясь ночью и прислушиваясь к завыванию снежной бури, мы думали о вас, таких далеких, таких одиноких, затерянных в глуши дремучего леса с малолетними детьми и несколькими преданными вам людьми. Именно тогда мы поняли, что вы для нас значите… Когда мое сердце особенно сильно сжимала тревога, Габриэль говорил: «Ничего не бойся, такие люди не могут погибнуть! На челе у них знак судьбы, они восторжествуют надо всем». И он оказался прав. Вы здесь, вы вдыхаете в нас силы, чтобы мы могли преодолеть подводные камни. Муж говорил мне о вас. Рассказал, как при первом знакомстве, в Пуату, побил вас палкой… Он до сих пор корит себя. Ведь это были вы… Но оказывается, то была не первая ваша встреча… Он рассказал мне и о прошлом.

— Значит, вам известно все… о молодом протестанте, который подсадил на круп своего коня молодую женщину, чтобы помочь ей спасти свое дитя.

— Да… он часто рассказывал мне о том случае… Это судьба. Подобные связи следует ценить, надо понимать, что нам судьбой назначено совершить что-то на этой земле вместе, несмотря на наши имущественные и религиозные различия… — Абигель радостно засмеялась. — Вы ведь знаете мэтра Берна. В порыве гнева он порой забывает о своих благих решениях… однако он скоро остывает. Думаю, я могу сказать, что мой муж испытывает к господину де Пейраку искреннее уважение, даже больше, огромное преклонение… Да, беспокойство, которое вы нам внушили, доказало нам глубину наших чувств. Осенью, увидав вернувшегося с лошадьми охотника Мопертюи и узнав, как вы лицом к лицу встретили ирокезов, пожертвовали своим фортом Катарунк и частью провизии, чтобы избежать их мести, как вы углубились еще дальше в лес, мы содрогнулись от страха. «Мы больше никогда не увидим их», — сказал кое-кто… Да, уверяю вас, мы больше беспокоились о вас, чем о нашей собственной участи…

— И все-таки для вас тоже, готова поспорить, зима выдалась нелегкой.

— Нелегкой… разумеется! Шел снег. Берег был белым, море — черным и бушующим. У нас сохранялась связь с нашими соседями. Мы неплохо наторговали с французами из Пор-Руаяля и англичанами из Салема и Портленда. И несмотря на бури, продолжали торговать. Ну и что? Когда у американского побережья задувает северный ветер, человек чувствует себя одиноким и слабым. Но вот пришло лето, и мы смогли воспользоваться плодами своих стараний и борьбы. Вкусили благодать свободы, которую вы столь щедро подарили нам.

Каждое слово Абигель ложилось бальзамом на сердце Анжелики. Она могла не сомневаться в искренности столь горячей дружбы и прогнала все горькие мысли, чтобы сохранить в душе лишь тепло этой минуты и в беседе с Абигель обрести так необходимое ей успокоение. Она заговорила о Жоффрее, рассказала, как он повел себя перед ирокезами и позже, в форте Вапассу, когда помог выжить его обитателям.

— Какой человек! Как не любить его!

Наконец они уснули, словно дети.

Посреди ночи малышка Элизабет заплакала. Анжелика поднялась и приложила ребенка к материнской груди. Пока ребенок сосал, она, превозмогая страх, пошла глянуть, жив ли котенок. И не обнаружила его. Он сменил место. Анжелика нашла его в большом мягком кресле. Судя по всему, он счел, что тяжелобольной имеет право на что-то поудобнее, чем жалкий уголок на полу.

Анжелика дала ему молока, и он жадно вылакал его.

— Надеюсь, он выкарабкается, — совершенно счастливая, прошептала она Абигель.

— Какое счастье! А я рада видеть вас опять улыбающейся.

Прежде чем снова улечься в постель, Анжелика некоторое время подержала на руках Элизабет. Она ходила по комнате и баюкала ее, что-то тихонько напевая.

Она остановилась возле открытого окна. Луна теперь висела чуть ниже, но по-прежнему светила своим молочно-голубым, нереальным светом, и великий покой исходил от этого монохромного пейзажа — перламутрово-серого на пепельном фоне.

С нежной улыбкой Анжелика вглядывалась в личико спящего у нее на руках ребенка. Невинность этого лица гармонировала с безмятежностью ночи.

Посмотрев на море, Анжелика задумалась.

«Мне бы хотелось иметь от Жоффрея еще ребенка… Какое безумие! Но это так…»

Она несколько раз коснулась губами чистого детского лобика.

Густая темная листва что-то нашептывала под окном. Какую-то нежную песню.

Но вдруг ночной покой нарушил какой-то мрачный звук, похожий на рыдание и тотчас перешедший в страшный долгий вопль.

Опять этот вопль! Как в прошлый раз. И совсем близко. Прижимая к себе ребенка, Анжелика отпрянула от окна. Ее сотрясала дрожь.

— Что там? — приподнявшись на постели, спросила Абигель. — Кто это так кричал?

— Не знаю.

— Никогда не слышала подобного крика.

— А я однажды слышала… наверное, какой-то дикий зверь.

— Закройте окно, — умоляюще проговорила Абигель.

Анжелика передала ей девочку и вернулась, чтобы закрыть ставни, не осмеливаясь вглядеться в темноту. Захлопнув створки, она заложила их металлическим засовом.

— Кто же мог так кричать? — повторила Абигель. — Будто жалоба души грешника…

Тотчас на память им пришли все детские суеверия, на которые так богата французская провинция: оборотни, дьявол с раздвоенным копытом, драконы, химеры, окаянные души.

Анжелика решила, что, раз уж американская земля — новая, им следовало бы позабыть про эти древние страшилки.

Зато им могли угрожать более реальные опасности. Но Анжелика не захотела делиться с подругой своими страхами, перечислять некоторые необъяснимые факты, сообщать о своей уверенности в том, что существуют какие-то незнакомцы, которые ищут возможности загадочным образом навредить им.

Когда они снова проснулись, солнце, должно быть, уже стояло высоко на горизонте. В плотно закрытой спальне было очень жарко.

Анжелике послышалось, будто совсем близко, прямо под окном, отчаянно спорят какие-то голоса.

Можно было подумать, за ставнями, в саду Абигель, собралась целая толпа.

Анжелика встала, спотыкаясь и еще не совсем проснувшись, подошла к окну, распахнула ставни и прямо перед собой увидела какого-то мужчину в колпаке из хлопка, другого — в меховой шапке — и женщин, среди которых узнала Бертий, соседку Абигель.

— Хотелось бы мне знать, что вы все делаете в саду госпожи Берн? — поинтересовалась она. — Кажется, вы чем-то сильно взволнованы…

— И есть отчего! — неприветливо заметила Бертий. — Своими помоями вы убили мою свинью… Свинью, стоившую нам целое состояние. Но раз это сделали вы, госпожа де Пейрак, никто слова не скажет! Нам придется просто смириться с нашей утратой…

— Ну не будьте такой сварливой, Бертий, объясните как следует. Какой урон я вам причинила?

— Вы убили мою свинью, — повторила молодая женщина.

Все собравшиеся смотрели вниз, где под окном, по-видимому, что-то лежало. Выглянув, Анжелика различила развалившуюся розоватую тушу — бродячую свинью. Похоже было, что она и правда застыла в смертном окоченении.

— Что с ней стряслось?

— Вообще-то, ваша свинья жрет все подряд, — заметил Эрве Ле Галь, обращаясь к Бертий. — Должно быть, проглотила какие-нибудь колючки.

— Нет, — упрямо и бранчливо возразила та. — Я знаю, что говорю. Вчера вечером я видела, как госпожа де Пейрак выбросила что-то из окна, и вот теперь моя свинья сдохла на этом самом месте.

— Это был целебный отвар, — сказала Анжелика. — Она не могла его выпить.

— Свинья могла проглотить какие-нибудь отбросы, на которые он попал.

— Говорю же вам, это был совершенно безвредный отвар.

— Тогда почему вы его выплеснули?

— Потому что он был уже недостаточно свежий, но в любом случае он никому не мог причинить вреда.

— А с чего, например, ваша свинья постоянно роется в соседских садах? — заметил сосед в хлопчатом колпаке. — Не далее как вчера она подкапывала мой маис.

— Вы что, считаете, что мы должны держать ее на привязи? — огрызнулся мужчина в меховой шапке.

Это был муж Бертий, бывший супруг бедняжки Жени Маниго, Жермен Рамбер. Анжелика его не узнала. Из-за обветренного и дурно выбритого лица он стал похож на охотника.

Учтиво, но решительно Анжелика попросила их продолжить свои споры в другом месте и покинуть сад Бернов, предварительно очистив место. Жермен Рамбер попросил соседей помочь ему соорудить носилки, чтобы перенести животное, которое весило не меньше двухсот фунтов.

— Какое же несчастье для них! — узнав, в чем дело, вздохнула Абигель. — Они купили эту свинью у акадцев из Пор-Руаяля за партию меха и несколько луидоров, которые Жермен привез из Ла-Рошели. Это обеспечило бы их провизией на всю зиму, и они могли бы не прибегать к помощи общины. Их семья сторонится соседей и не желает водиться с ними. Жермен охотится. Он предпочитает обмениваться с дикарями, а не трудиться для поселения. У Маниго он теперь и не показывается…

В Голдсборо Анжелика возвращалась на крупе коня Колена.

Ей пришлось обеими руками держаться за его пояс, но она говорила себе, что у нее нет иного выхода, кроме как воспользоваться его покровительством. Если уж он пренебрег щекотливостью ситуации и приехал за ней после недавней драмы, едва не погубившей любовь, которая связывала Анжелику и графа де Пейрака, значит он тоже знал, что подстерегающая их опасность — это не обман и его долг любой ценой защитить ее.

— Какая неосмотрительность! — наконец проворчал он. — Я понимаю, почему ваш супруг порой теряет терпение и становится невыносимым. Что за бредовая мысль одной отправиться по этой все еще опасной дороге!

Они как раз миновали новый, почти достроенный форт, вокруг которого караульные начинали разжигать костры.

— Но чего же мне следовало бояться? — с удивлением спросила Анжелика. — Дорога между Голдсборо и лагерем Шамплейна казалась мне спокойной. Теперь можно не опасаться внезапного нападения ирокезов, как в прошлом году.

— Бояться стоит не только ирокезов.

— Значит, и тебе страшно, Колен? Чего ты боишься?

Он помолчал.

— Как знать? Происходит что-то дурное.

— Не будь суеверным! Скажи… Скажи мне, поговори со мной откровенно.

— Я не могу сказать больше, чем говорил тебе уже на корабле, когда за тобой явился иезуит. «Берегись, тебе желают зла».

— Однако иезуит повел себя по-дружески. Он поддержал бы нас, я в этом уверена. А теперь этот человек мертв! О боже! И мальчика не найти. Да, ты прав. Происходит что-то дурное.

Анжелика сбивчиво рассказала Колену о том, что ее напугало: необъяснимый сон госпожи Каррер и герцогини де Модрибур во время родов Абигель — сон, без сомнения связанный с кофе, который обе они пили; подозрительная смерть принадлежавшей Бертий свиньи; те ложные сообщения, жертвами которых стали Жоффрей, она, да и сам Колен.

— Увязать все события никак не удается, и все же похоже, что есть кто-то, кто ведет эту игру.

Они прибыли в Голдсборо. Анжелика соскользнула с коня. Колен тоже спешился, взял лошадь под уздцы, и они вдвоем дошли до центральной площади поселения.

— Говори, Колен, — настаивала Анжелика, — говори же. Мне кажется, ты что-то надумал, но не хочешь сказать.

— Потому что, возможно, это никак не связано с тем, что происходит здесь. Когда я узнал о кораблекрушении «Единорога», обо всех этих покойниках с пробитыми черепами, мне в голову пришла такая мысль. Да еще Джоб Саймон, который постоянно твердил: «Бандиты! Они избили меня». И тогда я вспомнил… В портах был один человек, которого прозвали «человек со свинцовой дубинкой». Иногда у него было судно, иногда нет, но он никогда не бедствовал. При нем находился целый отряд вооруженных, как он, людей. И когда они рыскали по городу, всем становилось неспокойно, особенно членам других экипажей. Он нанимался на судно либо чтобы ограбить плохо охраняемый корабль, либо чтобы завербовать молодых людей для своих бандитских налетов повсюду вдоль морского побережья… Наверное, это легче, чем быть бандитом с большой дороги. Странный человек… Он мог бы заниматься чем-то другим. Но ему это нравилось. Преступления, нападения в потемках… Я всего раз встретил его в портовом кабаке в Онфлере.

— Как он выглядел? — У Анжелики перехватило дыхание.

— Его сложно описать. В нем было что-то дьявольское. Бледный, холодный…

— Это он! — воскликнула Анжелика. — На сей раз я уверена, что это он. Это он рыщет по нашим островам. Я уверена, что именно в погоню за ним бросился Жоффрей под предлогом освобождения должностных лиц Квебека. Потому-то мне так страшно за мужа. Англичанин Фипс не так опасен, как эти «невидимые». Но зачем, если это тот человек, о котором ты говоришь, он приехал в Америку? Зачем ему нападать на нас? Ради чего он завлек «Единорог» на рифы? Погубил его экипаж?

— Ради Зла, наверное. Когда дьявол находит свое воплощение, он неутомим.

— Нет! Мы заблуждаемся. Какая тут связь с тем, что я только что рассказала? Наркотик в кофе, отравленная свинья… Ты контролируешь все: прибывающие корабли и лодки, незнакомцев, которые незамеченными входят в наши дома. И все же… Представь себе, Колен, какой ужас, если бы я дала Абигель выпить смертельный яд и она скончалась. Я бы с ума сошла.

— Быть может, именно этого они и хотят, — сказал Колен.

Анжелика пристально вгляделась в суровое лицо бывшего пирата. Он всегда прозревал тайные цели своих врагов. Султан Исмаил Хитрый приписывал ему дар ясновидения.

— Если это так, — сказала она, — ничего не бойся. Что бы ни случилось, с ума я не сойду.

Колен глубоко вздохнул:

— Я бы хотел всегда защищать тебя, как прежде.

— Ты уже это делаешь, находясь здесь, следя за Голдсборо. Как надежно и спокойно я себя чувствую, зная, что ты рядом! Словами не выразить. Жоффрей может преследовать врага, а я… готовиться противостоять ему.

Анжелика вызывающе тряхнула волосами.

— Ничего не бойся, — повторила она. — Если они хотят сожрать меня, зубы переломают. Я жесткая…

— Ты не изменилась, — сказал Колен.

— Главное, я предупреждена. Понимаешь, после разговора с тобой мне стало легче. Оттого, что я знаю, что ты здесь. В конце концов, если они сильны, то ведь и мы тоже.

Колен поклонился в знак прощания. Анжелика знала, что всю ночь он будет бдительно охранять поселение, обходя все сторожевые посты, расспрашивая, проверяя личность матросов на берегу, в который раз поднимаясь на борт стоящих на рейде судов, направляя своих наиболее надежных людей в опасные места. Она не сомневалась, что обнаружит караульных где-нибудь поблизости от дома Бернов.

Однако, взявшись за ручку двери своей спальни, Анжелика инстинктивно почувствовала, что, как и прошлой ночью, ее там кто-то ждет.

На сей раз ей не хватило смелости в одиночку встретиться с опасностью, и она позвала снизу одного из караульных.

Он проник в комнату перед ней, держа высоко над головой фонарь.

Войдя, они увидели испуганного мальчишку, прижимающего к груди мешок. Его светлые волосы поблескивали в свете фонаря. Это был Эббиэл Нильс, сирота, которого отец Вернон подобрал где-то на набережных Нового Йорка.

Анжелика испытала прилив радости, облегчения и необъяснимого страха.

— Можете оставить меня, — сказала она своему провожатому. — Спасибо.

Едва дверь за ним захлопнулась, она по-английски обратилась к юнге с «Белой птицы». Он не ответил, только порывисто протянул ей мешок, который держал в руках. Ранец из необработанной оленьей шкуры. Открыв его, Анжелика поняла, что в нем находится все имущество мертвого иезуита. Требник, орарь, самшитовые четки, стихарь и — в искусно расшитом серебром и золотом бархатном мешочке — все необходимые для мессы атрибуты: дискос, потир, дароносица, два кувшинчика для воды и масла (все из позолоченного серебра), затем распятие с серебряным основанием и атласный антиминс с несколькими облатками. Анжелика не знала, освящены ли они, и, исполненная почтения, отдернула руку, не смея прикоснуться к этим сакральным реликвиям.

Нетерпеливым движением мальчик выхватил и протянул ей требник, который сам раскрылся на сгибе пергамента. Развернув его, Анжелика увидела, что это незаконченное послание.

«Дражайший мой брат во Христе…»

С первых же слов она поняла: письмо к отцу д’Оржевалю…

Она держала в руках то самое послание, которое коадъютор отца д’Оржеваля начал писать своему настоятелю за несколько часов до смерти.

Анжелику охватил страх. Что ужасное ей предстоит узнать? Это письмо! Имеет ли она право прочесть его? Имеет ли право надругаться над мыслью покойного… В каком-то смысле вынудить этого замкнутого и сурового человека поверить ей то, что он хотел скрыть от нее при жизни?

И все же необходимость разобраться в этой напряженной и угрожающей ситуации казалась Анжелике столь неотложной, что почти машинально она развернула пергамент и взглянула в него.

Она приступила к чтению.

«Дражайший мой брат во Христе. Пишу вам из Голдсборо, куда направился, чтобы завершить порученное мне вами расследование. А посему, невзирая на доверие, оказанное вами моим суждениям, ибо вы уведомили меня, что мои соображения будут приняты вами как выражение истины, с такой верой в мои слова, как если бы вы сами могли обо всем судить на месте, я стану говорить без экивоков, не опасаясь ни польстить вам, ни оскорбить…

Священный долг, более важный, нежели наши собственные чувства, каковые, подобно всем людям грешным, мы испытываем, принуждает нас обоих отказаться от собственных страстей или желаний, чтобы искать лишь истину, дабы защитить многие души, находящиеся под нашей защитой и подвергающиеся опасности.

А потому прежде всего скажу вам без обиняков, что вы были правы, дражайший Отец мой, и что видения, которые Господь в доброте своей милостиво явил вам в доказательство пророчества святой монахини из Квебека, не обманули вас. Да, вы были правы: дьяволица обитает в Голдсборо…»

Потрясенная Анжелика замерла. Она не могла поверить своим глазам. Неужели отец Вернон выдвигает подобное обвинение? Значит, он не поверил ей! Он ничего не понял… Несмотря на ее искренность, он продолжал видеть ее в неверном свете этой глупой легенды. Буквы заплясали у нее перед глазами.

«Да, вы были правы: дьяволица обитает в Голдсборо, и я не без содрогания вывожу эти слова. Как бы хорошо в ходе нашей священнической жизни мы ни были подготовлены к противостоянию с Сатаной, в реальности пройти это испытание нелегко. И теперь со всем смирением человека, порой ощущавшего, сколь он слаб пред столь чудовищной встречей, я в деталях опишу вам ее. Святой Альберт Кёльнский учит нас, что дух Люцифера потому столь грозен, что соединяет в себе ангельскую красоту с обольстительностью женщины. Перед ними-то мужчина из плоти и крови чувствует себя особенно уязвимым не только из-за телесных чар, но, полагаю я, из-за искушения нежностью и беспомощностью, каковые оставляет в нас неизгладимое воспоминание о наших матерях и блаженстве, которое мы некогда испытали. Но, окормленный вашими советами и рекомендациями, я сравнительно легко сумел распознать истинную природу той, кого отныне без колебания стану называть Дьяволицей. Это дух зла в женском обличье, дама с незаурядным умом, роскошная, преступная, способная на любое кощунство, которая, не задумываясь, попытается соблазнить меня или воспользоваться святым таинством покаяния, чтобы усыпить мою бдительность и привлечь меня в свои союзники для достижения самых гнусных целей…»

— О нет, нет! — Анжелика почти кричала. — Нет, святой отец, это неправда. Я не пыталась соблазнить вас, это неправда. О Джек Мервин, возможно ли такое? Я считала вас своим другом…

Сердце ее готово было выскочить из груди. От ощущения катастрофы кружилась голова. Анжелике пришлось отложить письмо и опереться на стол, чтобы не упасть.

Светловолосый мальчик со страхом смотрел на нее. Очевидно, его лицо отражало ужас, написанный на лице Анжелики. Он принялся жалобно скулить:

— Mistress. They are after me. For god’s sake, help me![6]

Но Анжелика его не слышала.

В дверь постучали. Не получив ответа, кто-то спросил:

— Что случилось? Чего хочет это дитя? Я вам не помешала?

Тихий голос Амбруазины.

К Анжелике вернулось самообладание.

— Все в порядке. Здравствуйте, Амбруазина. Что вам угодно?

— Всего лишь видеть вас! — трагическим тоном воскликнула герцогиня. — Весь день мы даже мельком не виделись, а вы еще удивляетесь, что к ночи я заглянула вас проведать.

— Верно, я совсем забыла о вас… Простите. У нас было столько хлопот.

— Вы по-прежнему выглядите обеспокоенной.

— Да, я только что испытала сильнейшее разочарование в человеке, которому доверилась.

— Это горький опыт. Казалось бы, с течением жизни мы смиряемся с несовершенством окружающих нас людей, однако сердце всегда остается уязвимым.

Герцогиня накрыла руку Анжелики своей ладонью и задумчиво произнесла:

— Мне кажется, для вас нестерпимо отсутствие господина де Пейрака. Я вот что подумала: поедемте вместе в Пор-Руаяль! С вами я отважусь отправиться в путь, чтобы найти лучшее решение участи моих протеже. А для этого я настоятельно нуждаюсь в вашем совете. С другой стороны, наше путешествие позволит вам встретиться с господином де Пейраком на два-три дня раньше, чем если бы вы поджидали его в Голдсборо.

Удивленная Анжелика молчала, и герцогиня добавила:

— Разве вы не знаете, что перед возвращением он должен заехать в Пор-Руаяль?

— Да нет…

— Во всяком случае, мне он так сказал, — с досадой заявила Амбруазина, — а значит…

Казалось, она что-то вспомнила и смутилась, словно допустила какую-то ошибку.

— Он и господину губернатору сказал. Я присутствовала при их разговоре… Поедемте, — настаивала герцогиня. — Отправимся завтра в Пор-Руаяль, это лучше, чем, изнемогая от нетерпения, ждать здесь, а мне легче будет решиться.

— Я подумаю, — ответила Анжелика.

Она все еще чувствовала себя так, будто получила жестокий удар. Обнаружив измену — да, это была именно измена — Мареше де Вернона, она оцепенела от ужаса. Амбруазина права. Ей необходимо действовать, делать что-нибудь, а главное — как можно скорее увидеть Жоффрея.

Анжелика подумала, что следовало бы дочитать письмо до конца, и уже открыла было рот, чтобы со всей возможной деликатностью попросить Амбруазину оставить ее одну. Однако, бросив взгляд на стол, заметила, что письма, которое она туда положила, нет.

Она оглядела комнату. Мальчика тоже не было.

— Где мальчик?! — воскликнула она.

— Ушел, — ответила Амбруазина. — Взял свой мешок, сунул туда какую-то бумагу, которая лежала на столе, и бегом бесшумно выскользнул за дверь. Странный ребенок. Похож на эльфа.

— Но его надо догнать.

Анжелика хотела броситься к двери, но Амбруазина с внезапно побледневшим от страха лицом силой удержала ее:

— Не ходите туда, Анжелика! Не ходите туда! Здесь пахнет чем-то дьявольским. Быть может, дьявол даже вселился в этого ребенка…

— Бросьте говорить чепуху! — воскликнула Анжелика. — Я должна догнать его.

— Только не нынче вечером. Пусть рассветет, — умоляла Амбруазина. — Анжелика, прошу, позвольте мне сделать что-нибудь для вас. Поедемте со мной в Пор-Руаяль. Я чувствую, что здесь рыщет зловещий дух. Я говорила об этом с отцом Верноном. Я сказала, что Голдсборо необходимо освятить. И он надо мной не посмеялся. Полагаю, он разделял мое мнение.

— Подобные люди всегда стараются подогнать факты под свои предвзятые мнения, — с горечью сказала Анжелика.

Неожиданно она поняла, что очень устала.

Послать кого-то на поиски мальчика! К чему? Чтобы доставить себе сомнительное удовольствие прочесть еще несколько нелепостей, которые лишний раз убедят ее в невозможности общаться, быть понятой.

— Анжелика, — твердила Амбруазина, — поедемте со мной, прошу вас. Неужели вы не ощущаете, какая здесь тяжелая атмосфера? Опасность буквально повисла над нашими головами. Я вернулась и из-за этого тоже. Сама мысль о том, что вы здесь одна, в окружении людей, готовящих вашу погибель, была мне невыносима… Я мало что могу сделать для вас, но хотя бы буду рядом. Потому-то я поспешила спасти своих девушек от зловредного влияния. Мне не удается определить, откуда исходит это напряжение… Возможно, от англичан… Все зло от них, вероотступников.

— Мы их почти не видим. Они не покидают лагерь Шамплейна.

— Но разве им не может быть поручена миссия сеять разрушение вокруг вас? А эти пираты? Их жуткие физиономии. Можно понять, почему ваши друзья-протестанты не чувствуют себя в безопасности с подобным губернатором. Почему ваш супруг оказывает ему такое доверие? Вплоть до того, что отбывает, оставив поселение под его ответственность…

Амбруазина запнулась.

— Не знаю, насколько это важно, но я случайно услышала разговор между двумя его людьми, который вызвал мое подозрение. Один говорил другому: «Потерпи чуток, парень. Еще немного, и все будет нашим… Золотая Борода обещал». Они еще обсудили, что, если проиграл сражение, надо уметь схитрить и что Золотая Борода всегда был силен в таких делах. И что будто бы в заливе у него есть сообщники, которые в нужный момент придут ему на помощь.

— Колен! — покачала головой Анжелика. — Нет, это невозможно.

— Вы так уверены в этом человеке? — спросила Амбруазина, сурово взглянув на нее.

Да, Анжелика была уверена. А потом вдруг вспомнила. Столько лет прошло после Сеуты… Человек может радикально измениться, целиком и полностью, особенно если отдастся во власть отчаяния и злопамятства, как ей говорил Колен. Колен!.. Сердце Анжелики сжала новая нестерпимая тоска. Значит, это Колен, теперь все разъяснилось! Но нет, невозможно. Не мог Жоффрей так ошибиться в нем. Если только тут нет какого-то расчета. Но какого?

Анжелика даже думать об этом не могла, иначе она лишится рассудка.

Как бы то ни было, ей необходимо как можно скорее встретиться с Жоффреем, сообщить ему о новых опасностях, новых подозрениях. И расспросить его, попытаться понять, что он замыслил.

Теперь, когда Абигель родила, Анжелика может оставить подругу. И если Пор-Руаяль даст ей возможность хотя бы на несколько дней приблизить желанную встречу, это только к лучшему.

— Хорошо, — сказала она Амбруазине. — Я еду с вами. Отправимся завтра.

Наконец они отправились в путь.

Яхта «Ларошелец» отплыла из Голдсборо, имея на борту несколько человек команды, обеих дам, их багаж и вечно хнычущего Адемара, который опять появился после отъезда губернатора Вильдавре. Адемар боялся моря и отныне не мыслил себе жизни в Америке без покровительства мадам де Пейрак. С ними отправился также брат Марк, монах-францисканец, который внезапно решил продолжить путь, но, прежде чем вернуться в Сен-Круа по перешейку Шигнекто, намеревался обследовать реки и пороги вблизи острова. К ним присоединился и юный Алистер МакГрегор, пожелавший навестить свою многочисленную родню в Пор-Руаяле, поскольку его бабушка-француженка и дед-шотландец были оттуда родом, и только потом, поженившись, перебрались на остров Монеган. К компании прибились еще несколько человек, обуреваемых жаждой перемен, и попутчики-индейцы. «Ларошелец» отплыл из Голдсборо на вест-зюйд-вест, по направлению к французскому поселению, возможно самому старинному из европейских поселений в Северной Америке.

Грозный Французский залив полностью оправдывал свою репутацию.

Как ни короток был путь до Пор-Руаяля, а по дороге поднялась такая буря, что «Ларошелец» мог раз двадцать потонуть.

Чтобы миновать узкий пролив, ведущий в залив Пор-Руаяль, потребовалось около двух часов. Два часа борьбы с гигантскими волнами с пенными гребнями. Временами из ненастной мглы на миг возникали, опасно нависая над бортами судна, черные скалы, поросшие лесом.

Ванно и акадский лоцман буквально лежали на штурвале, чтобы удерживать яхту в верном направлении. Кантор, который командовал судном, пару раз кубарем вкатился прямо в бортовое заграждение, потому что вовремя не привязался или хотя бы не схватился за что-нибудь.

Но когда они вошли в более спокойные воды залива, перед ними, как угрюмый страж, властно преградив путь и не давая двигаться вперед, возник такой густой туман — хоть ножом режь.

Однако яхта все-таки прошла несколько миль, погрузившись в белую муть, после чего лоцман предложил бросить якорь.

— Должно быть, мы находимся прямо напротив поселения, но, чтобы высадиться на берег в шлюпке, надо знать, куда плыть. Если двигаться дальше, мы рискуем налететь на какой-нибудь корабль, стоящий на якоре у порта. Может быть, нам удастся различить огни домов, когда наступит вечер.

Время ожидания позволяло пассажирам, и в особенности женщинам, Анжелике и герцогине де Модрибур, передохнуть и привести в порядок одежду и багаж. К тому же в маленькой каюте на корме их порядком укачало. Плохо закрепленный сундук Сен-Кастина со скальпами поехал по палубе и поранил Анжелике лодыжку. Незадолго до отплытия барон де Сен-Кастин пришел осведомиться:

— А господин де Пейрак взял с собой мой сундук, предназначенный для губернатора Квебека?

— Нет, — ответила Анжелика. — Он не поехал в Квебек, и маловероятно, что мы туда отправимся.

— Тогда возьмите его с собой до Пор-Руаяля. Господин де Ла Рош-Позе отправит его дальше с оказией. Я должен подтвердить свою добрую волю господину де Фронтенаку и его приближенным…

Деревянный, основательно обитый кожей и железом сундук был очень громоздким. Анжелике явно не подобало сопровождать это месиво из английских скальпов в водах, где кишели суда из Бостона и Виргинии. Но она не могла отказать в услуге Сен-Кастину: тот был надежным союзником. Благодаря ему на западном берегу Кеннебека удалось остановить резню, которую то и дело устраивали абенаки по подстрекательстве иезуитов.

Ничего не поделаешь, пришлось взять с собой этот сундук. Сен-Кастин одолел ее своими объяснениями. Он принадлежал к легкомысленной и неразумной породе людей и был сосредоточен только на собственных проблемах: на индейцах, скальпах, на своей невесте Матильде и ее отце, вожде Матеконандо. На Анжелику он производил впечатление чужеродного тела, которое грубо вторглось на ее территорию и спутало все мысли и рассуждения.

Вокруг нее велась какая-то игра, и ей больше не удавалось полностью владеть ситуацией, улавливать смысл, направление и истинное значение происходящего. В этой игре на кону были ее собственная судьба, жизнь и разум и судьбы тех, кто был ей дорог. А Сен-Кастин лез со своими разглагольствованиями об английских скальпах.

Ладно, пусть грузит свой сундук!

Ей хотелось уехать во что бы то ни стало.

Котенка, который почти выздоровел, она оставила на попечение детей Берна. Теперь, когда малышу не угрожала смертельная опасность, а Абигель с ребенком пребывали в добром здравии, ничто больше не удерживало ее в Голдсборо.

Однако Колен, когда она предупредила его об отъезде, воспринял известие с неожиданным волнением, и на его рассерженном лице гневно сверкнули глаза.

— Нет! Никуда ты не поедешь! Мадам де Модрибур прекрасно доедет одна.

Перед ней был совершенно другой человек… Золотая Борода! Но таким она Золотую Бороду еще не видела! Вспомнив слова Амбруазины де Модрибур, Анжелика опять почувствовала, как у нее мутится рассудок и ее охватывает тревога, граничащая с какой-то детской паникой. То же самое она чувствовала, когда читала письмо отца Вернона… Она словно вдруг лишилась надежного друга… хуже того, она обнаружила врага там, где в ее сердце гнездилась уверенность в дружбе и верности. Неужели и Колен тоже?.. Нет! Не может быть! Она видела, как Жоффрей положил руку ему на плечо и как они друг на друга посмотрели. Это был прямой мужской взгляд, и в нем светились доверие и согласие. Синие глаза нормандца и черные — аквитанского аристократа, казалось, говорили друг другу: «Теперь мы друзья и в жизни, и в смерти…» Она смотрела на них в окно, и они не догадывались, что за ними наблюдают. Обмануться в таком взгляде невозможно. Значит, это она сходит с ума, она, Анжелика… Или все вокруг не более чем видимость, ложь… и значение реального, видимого мира от нее ускользает… все слова и молчаливые взгляды утратили свой прежний смысл и сделались мутными и двойственными. Кто-то знает и видит подоплеку… и только она, растерявшись, может разглядеть лишь то, что лежит на поверхности. А может, все эти хорошо знакомые человеческие лица, что ее окружают, — не что иное, как маски?.. Она больше не способна была понять, верно это или нет…

Замешательство ее было так велико, что она долго молчала, прежде чем ответить Колену. Голос ее прозвучал спокойнее, чем обычно.

— Но почему ты против? Абигель уже родила, и меня здесь ничто не удерживает.

Колен еле сдерживался. На лице его читалась настоящая тревога, даже тоска, но он сделал над собой усилие, преодолел первую реакцию и заговорил почти спокойно.

— Господин де Пейрак будет недоволен, не найдя вас здесь, когда вернется! — заявил он.

— Но я отправляюсь в Пор-Руаяль как раз для того, чтобы скорее с ним встретиться, потому что, возвращаясь с реки Святого Джона, он должен туда зайти перед Голдсборо.

Губернатор, казалось, сразу успокоился. На его лице тревога и гнев сменились хитрой сосредоточенностью, которую Анжелика так хорошо знала, и глаза чуть прищурились. Он стал похож на большого зверя, который услышал необычный звук в лесной чаще и теперь пытается разобраться, что же это за звук.

— А кто сказал, что господин де Пейрак зайдет в Пор-Руаяль по дороге в Голдсборо?..

— Но… разве он сам не говорил перед отъездом?.. Он и вам тоже говорил.

— Что-то не припомню, — пробормотал Колен.

Она стояла перед ним, ожидая, когда он снова заговорит. В глубине души она изо всех сил сдерживала тот поток недоверия, который готов был излиться на голову Колена. Ну почему он хочет ее удержать? Может, считает ее заложницей и не позволяет ей улизнуть? И поэтому сделал вид, что не помнит намерений Жоффрея зайти в Пор-Руаяль? А его неприязнь к мадам де Модрибур объясняется тем, что он догадался: эта умная женщина с удивительной интуицией его раскусила.

Анжелика один за другим задавала себе вопросы, которые могли бы объяснить поведение Колена, но отказывалась ответить на них положительно или отрицательно. Ей не хватало информации, не хватало доказательств. Этими вопросами она просто-напросто пыталась заглушить собственный страх. Чего бы это ни стоило, а она уедет из Голдсборо, пока еще может вырваться.

Ей на ум вдруг пришло это слово: вырваться. Теперь все, что встанет у нее на пути ко встрече с Жоффреем, она отметет без всяких сожалений.

Видимо, в ее глазах отразилась непоколебимая, безумная решимость, потому что Колен бросил коротко:

— Ладно! Я позволю вам уехать. Но при одном условии! Вас будет сопровождать ваш сын Кантор…

Едва Анжелика объявила о своем решении, настала очередь Кантора отчаянно ему воспротивиться.

— Я не уеду из Голдсборо, — заявил он. — Я не получил от отца никаких указаний на этот счет. Вы вольны ехать в Пор-Руаяль с мадам де Модрибур, если вам так хочется, но я с места не двинусь…

— Ты окажешь мне большую услугу, если согласишься. По разным соображениям Колен не отпускает меня, если ты не будешь меня сопровождать…

Кантор сжал губы и дерзко поднял плечи.

— Вы вольны даже позволить себя сожрать, — сказал он непримиримо и высокомерно. — Но я знаю, в чем состоит мой долг.

— Ну хорошо, и в чем же он состоит? — спросила Анжелика, чувствуя, что теряет самообладание. — Объяснись, вместо того чтобы напускать на себя важный вид!

— Да, вы уж объяснитесь, дитя мое, — вмешалась Амбруазина, которая присутствовала при разговоре. — Мы с вашей матушкой доверяем вашему суждению, и нам все должно быть ясно, чтобы мы могли принять правильное решение.

Но Кантор бросил на нее мрачный взгляд и удалился с гордым и надменным видом.

Очередная враждебная выходка Кантора, отношения с которым и без того были непростыми, окончательно деморализовала Анжелику.

— Ваш сын беспокоится, — тихо сказала Амбруазина. — Он еще совсем ребенок! И он очень в вас влюблен, как и все подростки. Его мать так прекрасна, и он так гордится отцом. Все это обостряет его интуицию… Он, видимо, должен страдать оттого, что лучше нас знает и угадывает ситуацию, которой нам, возможно, удалось избежать. Надо больше доверять прозрениям молодых. На них благодать… Как-то, увидев его в мрачном настроении, я принялась над ним подтрунивать и допытываться, отчего ему так не нравится в Голдсборо. Он ответил, что не в его вкусе радоваться жизни в компании бандитов. Я решила, что это каламбур и он просто поссорился с компанией своих приятелей и обозвал ее бандой… Но дело, несомненно, было в другом… Возможно, ему угрожал губернатор… И мальчик смолчал, не зная, как защититься… Надо, чтобы он доверился вам, Анжелика, надо его разговорить…

— Кантора не так-то легко разговорить, — заметила встревоженная Анжелика. — Что же до доверия, то он не очень меня им жалует.

Она догадывалась, что ранимое сердце Кантора не могло принять без боли те сплетни, что ходили этим летом о ней и Колене. Отсюда и его подростковая непримиримость.

Амбруазина вгляделась в ее задумчивое лицо и сказала, не то спрашивая, не то утверждая:

— Но ведь вы всегда доверяли этому человеку, Колену…

— Нет, не всегда, — отозвалась Анжелика, — но я доверяю моему мужу. Он обладает очень глубоким знанием человеческой натуры, и здесь он не мог ошибиться.

— Может быть, он не ошибся, а просто слукавил, зная, с каким опасным врагом имеет дело…

— Нет, — отрезала Анжелика.

Она отбросила мысль о том, что Колен предатель. В памяти четко отпечатался случайно пойманный взгляд, которым обменялись Колен и Жоффрей, — взгляд полного согласия, взаимопонимания и общности.

Однако сегодня, находясь в двух шагах от Пор-Руаяля и вырвавшись из гнетущей атмосферы Голдсборо, она вдруг почувствовала, что все ее подспудные страхи опять вернулись и не дают дышать… Она в точности вспомнила, что испытала в тот миг, когда граф де Пейрак и пират Золотая Борода обменялись взглядами сообщников… Ее охватило отвратительное чувство, что ее в этот союз не пустили и она оказалась отодвинутой в сторону, вычеркнутой… Ее, с ее простодушием, вытолкнули в ночь навстречу одиночеству, и она опять стала брошенной женщиной: слабой, поверженной и угнетенной… Мужчины!.. В ее сердце вновь поднялась волна недоверия, рожденная столькими предательствами. Ждет ли ее Жоффрей за завесой густого тумана или идет своей дорогой где-то вдалеке от нее?.. А Колен? Неужели Колен ее обманул?.. Нет, только не Колен!.. Она ничего больше не понимала. Теперь только один Жоффрей мог хоть что-то прояснить. Ей так его не хватало, так нужно было услышать его голос, поговорить с ним. Она, как заблудившийся ребенок, не находила опоры в себе самой, ей надо было за что-нибудь зацепиться, чтобы найти верную дорогу. Враждебность протестантов и англичан, гнусные обвинения отца Вернона, упрямство Кантора, подозрительность Колена…

В конце концов Кантор отправился вместе с ними. Когда он появился, Анжелика занималась сборами в дорогу и услышала, как он договаривается с Ванно о подготовке «Ларошельца» к отплытию, чтобы доставить мадам де Пейрак и мадам де Модрибур в Пор-Руаяль.

— Значит, ты меня не покидаешь, — с улыбкой сказала она сыну.

— Я получил приказ от господина губернатора! — сухо ответил он.

Что же такое сказал ему Колен, чтобы убедить? Колен! Когда она поделилась с ним своими страхами, что за ней кто-то шпионит, что ее хотят отравить, убить, он почти не отреагировал. А должен был бы усилить охрану и наблюдение. И разве история с человеком со свинцовой дубинкой не предназначалась для того, чтобы она запуталась в своих подозрениях? Амбруазина слышала, как двое из ее окружения говорили о каких-то заговорщиках в бухте. Но верно ли она все поняла? Колен!.. Когда она заговорила с ним о корабле под оранжевым вымпелом, он не придал этому значения… Может, он знал, кто они такие… Его сообщники!.. Колен!.. Как больно об этом даже подумать. Колен — их враг! Нет! Колен предал их всех, предал ее, предал уверенность в будущем? Нет, не может этого быть! Она глубоко вздохнула и почти пришла в себя. Но враждебность Кантора… Почему, откуда? Что же такое есть в ее сыне, что ей никак не удается утихомирить, покорить?

Вот он стоит недалеко от нее, облокотившись о перила, и тоже пытается разглядеть в тумане невидимый берег.

— Ты прекрасно вел судно в этом плавании, — сказала Анжелика.

Он презрительно пожал плечами, словно отметая комплимент, который может смягчить его неприступный вид.

— Кантор, — вдруг в упор спросила она, — что такое сказал тебе Колен, что ты решил все-таки поехать со мной?

Он посмотрел на мать своими зелеными глазами, и она залюбовалась юношеской красотой сына. Радужные переливы тумана смягчали черты его лица и окружали ореолом всю его сильную, стройную фигуру и шапку курчавых волос. Он все-таки был еще ребенок, и детская грация оттеняла мужественную стойкость, с какой он отвечал на все попытки этого жестокого мира внести сумятицу в его душу.

— Он сказал, что я должен поехать, чтобы заботиться о вас, — нехотя произнес Кантор.

Это было сказано с пренебрежением, словно сам факт мог стать поводом для насмешек.

— Разве я сама не могу о себе позаботиться? — улыбнулась Анжелика, погладив рукоять пистолета, торчащую из-за пояса.

— Вы хорошо стреляете, мама, я не спорю, — признал он все тем же высокомерным тоном. — Но есть и другие опасности, о которых вы не знаете…

— Какие же. Ну скажи… Я слушаю…

— Нет, — ответил Кантор, тряхнув курчавой гривой. — Если я скажу вам, кого считаю виновным, вы не станете слушать, рассердитесь и посчитаете меня ревнивым болваном. А потому не стоит.

И он удалился, словно желая лишний раз подчеркнуть, что он сам по себе. Что было у него на уме? Кого он не решался обвинить? Берна, Маниго?.. Может, Колена или собственного отца, кто знает?.. До чего же он склонен впадать в крайности… Она понимала, что в его характере есть что-то такое, что ей никогда не удастся обуздать и победить. Как же странна и суетна бывает жизнь…

Когда-то, в немыслимо счастливый миг, она зачала ребенка, и вот теперь, когда этот ребенок превратился в мужчину, он стал ей чужим, словно помнил только боль, которую ему причинила мать, а радости вовсе не помнил.

Туман покрыл волосы Анжелики каплями радужной росы… Она замерзла и поплотнее завернулась в плащ. И вдруг в ней снова зародилось тягостное предчувствие беды, которое немного рассеялось после отплытия из Голдсборо. Рядом с ней возникла легкая тень, и Амбруазина в черном плаще на красной подкладке оперлась локтями на перила. Красный цвет гармонировал со слегка подкрашенными губами, черный — с черными глазами, а лилейная белизна кожи — с белоснежным туманом. Она была хороша, и казалось, стала выше ростом и уже не выглядела такой потерянной и загнанной, как в предыдущие дни.

Пор-Руаяль, католическое поселение, где обитали по меньшей мере два весьма почитаемых священника-ораторианца, куда заглядывали по пути многие духовные лица и где, как говорили, среди знати и землевладельцев царили патриархальные нравы, а крестьяне славились умом и предприимчивостью, устраивал ее гораздо больше, чем Голдсборо с его смешением религий и разношерстным населением.

Анжелика через силу ей улыбнулась:

— Предвижу, как будут вам рады ваши девушки. Они, должно быть, очень беспокоились. Бедняжки!

Герцогиня де Модрибур ничего не ответила, только пристально на нее взглянула и вдруг сказала:

— Вы похожи на Снежную королеву, в радужном сиянии тумана вокруг волос. Они у вас светлые или седые? Говорили, что они сияющего светло-золотистого цвета. Точно, Снежная королева. Вам бы больше была к лицу роль Кристины Шведской, чем мушкетера в юбке.

К ним подошли акадский лоцман и Ванно. Они стойко переносили все неприятности: уметь ждать — одна из составляющих жизни моряка. Оба тоже вгляделись в то место, где предположительно находился Пор-Руаяль.

— Жители, должно быть, переполошились, — заметил лоцман. — Их захватил врасплох грохот нашей якорной цепи, и теперь они гадают: а вдруг это англичане? Наверняка многие похватали свои котелки и рванули в лес.

— Лишь бы не начали в нас стрелять, пока не рассеялся туман, — отозвался Кантор.

— Удивительно, что у них хватает припасов, — сказал лоцман. — Говорят, судно Акадской компании, которое каждое лето доставляет им продовольствие, захватили пираты.

Вглядываясь широко открытыми глазами в окружающую их алебастровую белизну, Анжелика пыталась проникнуть в тайну той жизни, что шла по ту сторону тумана. В какие-то моменты ей казалось, что с земли долетают запахи людского жилья: пахло то хлевом, то дымком от очага. Слышались приглушенные шумы, смутное эхо.

Ближе к вечеру, когда стало смеркаться, раздались звуки церковного колокола, и почти сразу налетел холодный ветер, на поверхности воды появилась рябь, а потом мелкие барашки волн. Туман наполовину рассеялся, и вдоль берега засветились расплывчатые огни. Еще один порыв ветра — и перед ними открылся весь Пор-Руаяль. Выстроились в ряд деревянные дома с высокими скатами крыш, и в каждом прятался большой камин, лениво попыхивающий дымком, и струйки дыма смешивались с проплывающими облаками.

Французское поселение насчитывало около четырехсот жителей и выглядело весьма импозантно. Дома растянулись по побережью, а за ними, на месте осушенных болот, открывались просторные прерии, где росли фруктовые деревья и паслись коровы и овцы.

В поселении было два церковных прихода. Это позволяло в дни праздников устраивать шествия от одной церкви к другой.

За пределами территории, освещенной огнями домов, жизнь в этот час текла без особого оживления. Сонно покачивая головами, возле самой кромки воды прошло стадо, и ветер донес мычание коров и призывные окрики пастуха.

Кантор велел поднять отцовский штандарт с серебряным щитом, который в прибрежных районах Северной Америки все уже узнавали. Теперь оставалось надеяться, что, несмотря на поздний час, кто-нибудь выйдет на берег и жители успокоятся. На воду спустили шлюпку, и пассажиры расселись по местам.

Подойдя поближе, они различили на берегу довольно большую группу людей, в основном женщин и ребятишек. Белые чепцы и косынки взлетали в воздух, как стая чаек.

— Я уже вижу Армана, — сказала мадам де Модрибур. — Он еще больше растолстел, бедняга, должно быть, в Пор-Руаяле хорошо кормят.

Похоже, их ожидала радостная встреча. Королевские дочери уже вовсю махали платками, однако мужчины, вооруженные мушкетами, прокричали, сложив рупором ладони:

— Вы англичане? Отвечайте!

Начались переговоры на расстоянии, но, когда шлюпка причалила к берегу, все было улажено.

В то время как Кроткая Мари, Дельфина, Мавританочка, Анриетта, Жанна Мишо и другие девушки, а с ними неразлучный Арман бросались то к ногам, то на шею своей попечительнице, к Анжелике подошла элегантная, еще не старая женщина с лицом, отмеченным печатью увядания и многочисленных родов. По городскому платью, мрачноватому, но не лишенному изящества, и по прическе на французский манер, которую прикрывали только кружева, сколотые заколкой с камеей, Анжелика догадалась, что перед ней мадам де Ла Рош-Позе.

— Я счастлива наконец познакомиться с вами, — приветливо обратилась она к Анжелике. — У нас всегда были хорошие торговые связи с Голдсборо. Привезли ли вы какие-нибудь известия о моем муже?

— Увы, нет, я собиралась задать вам тот же вопрос.

— В конце концов они благополучно вернутся, — философски заметила мадам де Ла Рош-Позе, вздохнув. — Когда дела в заливе решались без долгих обсуждений? Наши мужья научились терпению у индейцев, а вот для нас, ожидающих их на берегу, время подчас тянется слишком медленно.

Мадам де Модрибур тепло поблагодарила владелицу поместья за то, что та взяла на себя заботу о ее овечках в ее отсутствие. Анжелика заметила, как на лице хозяйки отразилось то же изумление, какое они все испытали в Голдсборо, поняв, что эта красивая и совсем юная женщина и есть попечительница Королевских дочерей.

Хозяйка проводила их в небольшой особняк, где теперь жила семья владельца поместья. Наполовину каменный, наполовину деревянный дом был выстроен на месте бывшего жилища Шамплейна.

В большой зале их ожидали чинные, аккуратно причесанные и изящно одетые дети. Девочки приветствовали гостей реверансом, а мальчики — безупречным поклоном.

— Можно подумать, что мы при дворе! — воскликнула Анжелика, догадавшись, что видит перед собой многочисленных отпрысков маркиза де Ла Рош-Позе, прекрасно вышколенных гувернанткой, мадемуазель Радегондой де Ферьяк.

Гувернантка гордо выпятила грудь. В ней сочетались все качества воспитательницы детей в знатных домах. Она происходила из обедневшей дворянской семьи, ведущей родословную от Людовика Святого, как, наверное, и тетушка Пюльшери, которая вырастила и воспитала детей семейства Монтелу. Неопределенного возраста, сухопарая, некрасивая и суровая, она, однако, вовсе не производила впечатления злюки, какой ее обрисовал Сен-Кастин.

— Поздравляю, у вас замечательные ученики, — сказала Анжелика. — В наших краях это настоящее чудо — встретить таких прекрасно воспитанных французских детей.

— О, я не питаю никаких иллюзий, — вздохнула мадемуазель Радегонда де Ферьяк. — Эти мальчики, когда вырастут, сбегут в леса к дикаркам, а девочек придется либо поместить в монастырь, либо отправить во Францию, чтобы выдать замуж.

— Но я совсем не хочу в монастырь, — сказала живая, миловидная девочка лет восьми. — Я тоже хочу в лес.

— Ей бы только бегать босиком, — вздохнула гувернантка, погладив свою питомицу по аккуратно завитым в локоны волосам.

— Я тоже была такая в детстве, — улыбнулась Анжелика. — Думаю, они хорошо поладили бы с Онориной.

— А кто это — Онорина?

— Моя маленькая дочка.

— Сколько ей лет?

— Четыре года.

— А почему вы не взяли ее с собой?

— Она осталась в Вапассу.

Пришлось отвечать на целую кучу вопросов об Онорине и Вапассу.

В этот момент вошли слуги и поставили на длинный деревянный стол множество блюд с кушаньями и кувшинов с напитками. По краям стола зажгли свечи в серебряных канделябрах.

— Замечательно, Радегонда, — с удовлетворением заметила мадам де Ла Рош-Позе.

— Неужели все это для нас? — спросила Анжелика. — Право, мы смущены, что доставили вам столько хлопот.

— Это необходимо, — заявила гувернантка не терпящим возражений тоном. — Детям так редко представляется возможность себя проявить, показаться в свете. Как только я услышала грохот якорной цепи, я сразу велела одеть детей и начать готовить угощения.

— А если бы это оказались англичане?

— Мы бы их встретили пушечными ядрами! — выкрикнул бойкий мальчуган.

— Да ты же прекрасно знаешь, что у нас нет боеприпасов, — осадила его старшая сестра.

— Ух ты, французский солдат! — воскликнули все дети разом, увидев Адемара. — Вот удача! Если приплывут англичане, будет кому нас защитить!

И они с радостными воплями бросились к Адемару.

— А вы научите нас стрелять из пушки, солдат? — тормошили его мальчишки.

— Сколько времени вы пробудете у нас? — спросила мадемуазель Радегонда, обернувшись к Анжелике и Амбруазине. — Дело в том, что через два дня мы устраиваем небольшое празднество в честь годовщины высадки Шамплейна в этом месте. Будет театральное представление и пир…

Его здесь не было. Она предчувствовала, что не застанет его здесь! Жоффрей! Атмосфера, царящая в Пор-Руаяле, свинцовой тяжестью давила на плечи. И тут ее пронзила ужасная мысль: «Западня! Снова западня!.. Колен был прав, когда не пускал меня…»

Все казалось ей подозрительным. Спокойствие вечера, библейская безмятежность жителей, детский смех, приветливость мадам де Ла Рош-Позе. От нее что-то скрывали. Все что-то знали, а она единственная, кто ничего не знал! От этого становилось трудно дышать.

Она сама дала загнать себя в капкан. Но кто его поставил?..

Мадам де Ла Рош-Позе все повторяла, что не имеет никаких известий о муже, и уже в который раз жаловалась, что эти мужчины слишком о себе возомнили, если политическая ситуация для них — повод, чтобы покидать своих жен…

Что она этим хотела сказать?

За ужином Анжелика внимательно вслушивалась в ее жалобы, стараясь уловить за словами скрытый смысл: угрозу или предупреждение…

Хозяйка дома говорила, что у месье де Пейрака далеко идущие планы, но она боится, что ее муж прав: французскому поселению угрожает очередной налет англичан. Они все разграбят и всех разорят в отместку, и, само собой, это случится в отсутствие маркиза и именно тогда, когда у них на исходе боеприпасы.

— А господин де Ла Рош-Позе не сообщил вам, сколько продлится их экспедиция вглубь Французского залива? — спросила Анжелика, которая тоже повторялась, надеясь получить хоть крошечную надежду.

— Не более, чем ваш супруг! — простонала маркиза. — Я ведь вам говорила: у мужчин совсем другое в головах, их наши заботы не волнуют.

Анжелика внушила себе, что в ее словах есть какой-то скрытый смысл или предупреждение, которые от нее ускользнули.

Она заметила, что за ужином, вопреки своему обыкновению, Амбруазина де Модрибур не старалась перехватить инициативу в разговоре и повернуть его на какую-нибудь научную тему, в которой с ней трудно было бы спорить. Напротив, она сидела молча, не говоря ни слова, к еде едва притронулась, а на ее бледном лице застыло выражение тревоги и даже ужаса.

Она пожелала проводить Анжелику до порога небольшого домика, куда ее поселили и куда уже перенесли ее дорожный сундук, сумку и сундук со скальпами Сен-Кастина.

Анжелика чувствовала, что маркиза очень напряжена и встревожена.

Прощаясь, она взяла Анжелику за руки, и руки у нее были как лед.

— Момент настал, — произнесла она срывающимся голосом. — Я старалась его отсрочить, но с моей стороны это было малодушием. Анжелика, вы не тот человек, кому я могла бы солгать и кого могла бы обмануть. Поэтому я выскажусь, чего бы это мне ни стоило… Слишком велико чувство уважения к вам…

Анжелика привыкла к ораторской патетике и витиеватым преамбулам герцогини, но странно, что на этот раз каждое слово попадало в болевую точку, вызывая тоску и недобрые предчувствия. Ей стало страшно. Ноги подкосились, мужество оставило ее, и она вдруг утратила все чувства, как бывает при падении или в кошмарном сне. Что случится на этот раз?.. Может, она услышит, что рухнуло все, на чем зиждилась ее жизнь и ее чувства?

— Я не все вам сказала, когда попросила поехать со мной сюда, в Пор-Руаяль, — продолжала Амбруазина. — На самом деле я боялась… Я знала, что он вернется… и чувствовала, что не найду в себе сил противостоять его чарам… И тогда я сказала себе, что если вы тоже окажетесь здесь, то нам будет легче… Это поможет нам обеим избавиться от искушения. Теперь, когда вы здесь, я себя чувствую увереннее, и мне не так страшно… Но ситуацию необходимо прояснить и предупредить вас… Я не могу жить во лжи… я и так исстрадалась от необходимости скрывать от вас все авансы, которые он мне делал… Не в моем характере скрытничать… Однако он меня вынудил… он меня недвусмысленно домогался…

— Да о ком вы говорите? — удалось наконец вставить слово Анжелике.

— О нем! — в отчаянии крикнула Амбруазина. — О ком же еще вы хотите, чтобы я говорила? — Она выпустила Анжелику и закрыла лицо руками. — О Жоффрее де Пейраке… — выговорила она, задыхаясь. — О вашем супруге… О! Какой позор для меня в этом сознаваться… хотя, клянусь, я ничего не делала, чтобы спровоцировать эту страсть… Но как противостоять чарам такого мужчины… Разве что отказаться его слушать… Когда он говорил, какое редкостное удовольствие доставляют ему беседы со мной, когда уговаривал дождаться его в Пор-Руаяле, мне казалось, что одни только модуляции его голоса обещают мне рай, какого я никогда не знала… Что за испытание для меня и в какой тупик загнала меня эта встреча! Я не просто опасалась за свою душу и душевное здоровье. Рядом были вы, Анжелика, а ведь вы сделали мне столько добра… Хотя он и утверждал, что вы оба по взаимному молчаливому согласию свободны в любви, я все равно испытывала угрызения совести. Именно по этой причине я так внезапно вернулась в Голдсборо… Бежать… бежать от него… и вновь обрести вас… Я мало приспособлена к таким душевным потрясениям…

Она отняла руки от лица и взглянула на Анжелику испуганно и вопрошающе, словно пытаясь отгадать, о чем та думает.

А та была не в состоянии выговорить ни слова.

Ее охватило странное чувство, она словно повисла в пустоте и не могла решить, в какую сторону упасть, принять или отвергнуть известие, пронзившее ей сердце.

— Так или иначе, — мягко продолжала Амбруазина, — простите, что я это говорю, но признайте, что трудно не поддаться обаянию такого мужчины. Был момент, когда мне показалось, что с ним я была бы счастлива. Вот видите, я с вами искренна. Мне не хочется казаться лучше, чем я есть… Я слишком натерпелась от мужчин. Думаю, во мне что-то непоправимо сломалось. Даже с ним… я не смогла… Зачем так грубо предавать вас, очаровательнейшую из женщин?.. Я предпочитаю роль честной подруги…

Она снова хотела взять Анжелику за руки, но та быстро их отдернула.

— Я вас ранила? — сказала Амбруазина. — Вы видели в нем более преданного человека, чем я обрисовала? Мне показалось, что между вами возникло некоторое охлаждение.

— И кто же навел вас на эту мысль?

— Но… он… Когда я дала ему понять, что мне неприятно слышать подобные заявления от него, супруга такой красивой и обаятельной женщины, он сказал, что красота может наскучить, когда рядом с ней нет верности сердца, что он давно уже отказался предъявлять свои исключительные права на вашу красоту и что вы имеете право на независимость.

— Ну это уж слишком! — вскричала Анжелика вне себя. — Он не мог так сказать… На него это не похоже, это не в его характере!.. Вы лжете!..

Амбруазина ошеломленно на нее взглянула.

— Ах, что я наделала? — прошептала она. — Вы так страдаете!

— Ничуть! — в бешенстве бросила Анжелика. — Я подожду страдать, пока у меня не будет фактов…

— Что вы называете фактами?

— Пусть он сам мне об этом скажет.

— Значит, вы мне не верите? — не унималась герцогиня с каким-то детским эгоизмом. — О, как больно вы мне делаете!

— Вы мне тоже сделали больно! — крикнула Анжелика, не в силах сдерживаться.

У нее было такое впечатление, что она сейчас либо взорвется криками и рыданиями, либо упадет замертво…

Амбруазина, похоже, поняла наконец, в каком она состоянии.

— О, что я наделала? О, что я наделала? — повторяла она. — Я не думала, что вы настолько влюблены!.. Если бы я знала, ни за что не сказала бы… Но я сочла нужным вас предупредить, из соображений верности… Чтобы вы смогли себя защитить, когда придет время… Но я ошиблась…

— Нет, — с усилием сказала Анжелика, — как вы изволили выразиться, предупредить никогда не помешает… вовремя!

Все эти противоречивые откровения ее оглушили. Оставшись одна в домике, который ей предоставили, она долго просидела на откидной кровати с матрасом из морских водорослей, даже не помышляя о том, чтобы лечь и хоть немного поспать.

Оглушили — еще мягко сказано. Она впала в странное, полубессознательное состояние и словно плыла под водой… И в этом состоянии пыталась представить себе Жоффрея, как он обращается к Амбруазине со словами обольщения. Она сама прекрасно знала, какую власть имели эти слова. Тепло его взгляда, нежные и ласкающие интонации голоса обладали таким могучим обаянием, что трудно было освободиться или бежать.

Да, все выглядело вполне вероятным и в то же время немыслимым… Вероятно! Эта странная женщина, вышедшая из вод, обладала загадочным, двойственным и каким-то мучительным очарованием. Когда она улыбалась, улыбка возникала робко, словно через силу, и между нежными розовыми губами поблескивали острые зубки. От тяжелого взгляда огромных черных глаз у мужчин, наверное, начиналось головокружение, и они не могли сопротивляться. Женские чары складываются из тысячи разных граней: из многозначительного молчания, детской непосредственности, отчаянного веселья, простодушия и коварства… ну, из чего еще… из изящества, красоты… И все для того, чтобы мужчина очертя голову ринулся в разверзшуюся под ногами пропасть.

Вполне возможно… даже для Жоффрея де Пейрака — и для него же немыслимо. Ведь они с ним связаны навсегда, и он не может исчезнуть с ее горизонта, как солнце не может исчезнуть с неба.

Однако порой на нее накатывало какое-то помрачение, чувственное отупение, которое не давало в полной мере воспринимать взаимоотношения с Жоффреем и другими людьми. Вокруг нее кто-то суетился, жестикулировал, как в театре… Так кто же потерял разум? Колен, Жоффрей, Кантор? А может, протестанты и отец Вернон? А может, она сама?.. И из-за чего все посходили с ума? Откуда взялось всеобщее помутнение рассудка, разящее направо и налево? Может, это Сатана своей пагубной властью заставляет сбившихся с пути людей плясать и дергаться, как марионетки, лишив возможности сопротивляться?

Анжелика сказала себе, что все рухнуло, повсюду пепелище и невозможно понять, как это произошло.

Но тем не менее она была уверена, что ничего не надо принимать близко к сердцу до встречи с Жоффреем.

Она осторожно улеглась в постель, словно боясь разрушить хрупкое внутреннее равновесие, которое ей удалось снова обрести. И заснула.

А проснувшись, долго не могла понять, где находится. В памяти всплыло название: Пор-Руаяль. Но при чем тут это название, она не знала. Когда же память оживила всю картину произошедшей катастрофы, она запретила себе об этом думать.

Разрешить дилемму могло только появление Жоффрея. Только он мог вывести ее из полулетаргического состояния, в которое она впала, и освободить от близкого к бреду отчаяния, пробивавшегося из глубин ее души и кричавшего что есть сил: «Любовь моя! Любовь моя! Не покидай меня… У меня никого нет, кроме тебя… кроме тебя!.. Кроме тебя!..»

Она не позволяла себе выкрикнуть эти безумные слова, ведь эхо разнесет их по скалам…

Нет! Ей нечего было бояться. Надо было просто ждать, как ждет на острове потерпевший кораблекрушение, и не отпускать поводья измученного воображения. Однако…

Ни один день не казался Анжелике таким длинным, как этот день в Пор-Руаяле. Каждая секунда требовала от нее усилия и нечеловеческого терпения.

Некоторое время спустя ей придется пережить такие же дни в заливе Святого Лаврентия. Они будут еще тоскливее и намного опаснее.

Но этот бесконечно тянущийся день в сонном спокойствии маленького поселения Пор-Руаяль навсегда запомнится своей свинцовой тяжестью и ощущением смутного кошмара, который пугает уже тем, что его никак не распознать и не разогнать.

Когда она потом будет вспоминать этот день, то признается себе, что двух таких дней, в состоянии мучительной неуверенности, без малейшего намека на то, как из нее выбраться, ей было бы не пережить.

Слава богу, события последующей ночи положили конец назревавшему кризису. Обошлось… Но Анжелика покорно созналась себе, что никогда не была так близка к тому, чтобы окончательно утратить и душевное равновесие, и веру, и радость жизни и признать свое поражение.

Чем занималась она весь тот день, ясный и спокойный, пропитанный ароматами фруктовых садов и теплого хлеба, на берегу залива Пор-Руаяль, в котором всеми оттенками нежной пастели отражалась синева неба?

Утром она отправилась в компании мадам де Ла Рош-Позе навестить несколько семей поселенцев, в особенности тех, кто насчитывал в этих краях уже много поколений. Это были славные патриархальные семьи выходцев из Берри, Креза или Лимузена, в жилах которых нынче текла немалая примесь индейской крови.

В большинстве домов Пор-Руаяля у невестки под белым чепцом крестьянки прятались большие темные глаза дикарки из племени микмаков, которую однажды привел сын после долгих блужданий в лесах.

Благочестивая, деятельная, прекрасная хозяйка, она производила на свет красивых черноволосых и черноглазых ребятишек с очень белой кожей, и они спокойно росли, работая в поле, посещая воскресную мессу и поглощая капусту с салом. Многие дикие микмаки, натершись тюленьим жиром и медвежьим салом, частенько наведывались из леса в Пор-Руаяль и садились у очагов под тем предлогом, что они родственники и пришли навестить свои французские семьи и полюбоваться на внуков.

Подобная атмосфера воцарилась здесь благодаря почтенному возрасту Пор-Руаяля: у семян было достаточно времени, чтобы прорасти и дать побеги. К тому же поселение было расположено в тихом, закрытом, почти незаметном месте, и берега залива, на которых оно раскинулось, закрывал высокий мыс.

Сюда, казалось, не долетали бури и штормы ни с моря, ни из внешнего мира. Когда в бушующем Французском заливе корабли терпели бедствие, здесь было спокойно. Зимой снег никого не хлестал по лицам, а падал медленно и тихо.

Жизнь в спокойном уединении отбила у обитателей вкус к авантюрам.

С помощью голландцев, которые некогда тоже владели Пор-Руаялем, акадские колонисты осушили болота, и на обширных лугах теперь паслись коровы и овцы, раскинулись пышные фруктовые сады.

Они были бедны, и бо́льшую часть года, особенно если запаздывали из Франции корабли Акадской компании, им не хватало железных предметов, тканей и патронов. Но в этом трудолюбивом французском поселении не переводились молоко, масло и мясо и никогда не было недостатка в свежих фруктах и овощах. Прежде чем создать семью, здесь каждая девушка должна была спрясть и соткать себе льняного полотна на приданое, а каждый парень — суметь изготовить колесо для телеги.

Мадам де Модрибур пожелала присоединиться к дамам на прогулке, но Анжелика вовсе не была расположена любезничать с Амбруазиной, хотя та и старалась с тоской поймать ее взгляд.

Группа с «Единорога» тесным кольцом окружила свою попечительницу. Несмотря на простодушный вид и необдуманные поступки, о чем знала, пожалуй, только Анжелика, герцогиня пользовалась у своего окружения исключительным авторитетом. Авторитет этот все возрастал, и ему не могли не подчиниться ни секретарь в очках, ни престарелая Петронилла Дамур, ни даже суровый Джоб Саймон.

— Королевские дочери такие учтивые, образованные, милые, — заметила мадам де Ла Рош-Позе, когда группа отошла вместе с мадам де Модрибур. — Я бы с удовольствием познакомила их с нашей молодежью, но их наставница вряд ли на это согласится. Однако она не колеблясь отправила их ко мне без всяких объяснений. И я долгое время должна была их кормить и одевать за свой счет. Какая-то она странная, вы не находите?

Ванно давно просил разрешения встретиться наедине с Дельфиной дю Розуа. После полудня Анжелика вместе с детьми де Ла Рош-Позе поднялась на вершину мыса, к которому примыкал поселок.

Оттуда сквозь шелестящую на ветру листву с одной стороны виднелась зеленая вода вечно бурного Французского залива, а с другой — спокойная, зеркальная поверхность бухты, сверкающая между стволами деревьев, словно полированное олово.

И ни одного паруса на горизонте. Только несколько рыбачьих лодок. Они спустились к поселку. Мальчики де Ла Рош-Позе внимательно слушали Адемара. Он всегда с нежностью относился к детям и теперь, чтобы их не разочаровать, согласился вместе с ними подробно исследовать пушку на одной из платформ угловой башни, которая в теории должна была защищать порт. За годы принудительной военной службы он все-таки чему-то научился и мог объяснить, как обращаться с орудием, как его чистить, заряжать, как запалять фитиль. Если хорошенько поискать, то рядом с орудием можно было найти и ядра, сложенные в пирамидки. Все это сразу внушило детям уверенность.

— Как хорошо, что вы приехали, солдат, — сказал один из мальчиков. — А то под предлогом, что у нас нет боеприпасов, чтобы отразить врага, они совсем не готовы к обороне.

Адемар важно выпятил грудь.

Тихий теплый день тянулся невыносимо медленно. Под вечер в небе накопилось какое-то инфернальное напряжение. За спокойными лицами жителей притаился безотчетный страх. Тайный, невидимый и ужасный, как все, что происходило в последнее время. Он проникал в самые глубины души, и каждый думал, что только он один об этом знает. Страх долго ждал своего часа, чтобы выплеснуться потом на поверхность каким-нибудь преступлением или развратом, безумием, бедой или предательством.

Между тем вечерняя трапеза в господском доме прошла очень тепло. Кроме Анжелики и герцогини, мадам де Ла Рош-Позе пригласила на ужин представителей местной знати, священников и секретаря Армана Дако.

Кантор тоже присутствовал. Он и вызвал бурю среди гостей, в то время как буря небесная все никак не могла разразиться, и набухшее дождевыми облаками небо пока только вспыхивало судорожными зарницами и ворчало далекими раскатами грома. По пшеничным полям шли волны от порывов теплого ветра, а луга вскипали розовыми, голубыми и белыми соцветиями пышно разросшегося люпина, который придавал поселку праздничный вид.

Стол у местных дворян был весьма изысканным: крабы, приправленные имбирем и сбрызнутые ликером, запеченный олений окорок, обилие салатов и знаменитая пор-руаяльская черешня ярко-кораллового цвета. На десерт мадам де Ла Рош-Позе велела подать вино из дикого винограда, черное как чернила и очень хмельное.

Беседа за столом тотчас оживилась. Как прекрасная хозяйка, владелица имения давала каждому возможность блеснуть. Она была наслышана, что де Модрибур имеет репутацию весьма умной женщины, и задала ей несколько заведомо нелепых вопросов.

Амбруазина тотчас же пустилась в рассуждения на весьма трудную тему, которую она, со свойственной ей ловкостью, представила так, что все поверили в ее исключительные математические способности. Пользуясь личным обаянием, она быстро привлекла к себе всеобщее внимание. Анжелике вспомнилась сцена на берегу в Голдсборо, когда Амбруазина завела речь о Луне и морских приливах. Жоффрей тогда очень внимательно на нее посмотрел.

Видение было столь невыносимо, что она его отогнала. В этот момент Кантора словно прорвало. Амбруазина упомянула о своей переписке со знаменитым Кеплером, и Кантор воскликнул:

— Что за вздор! Кеплер давным-давно умер, еще в тысяча шестьсот тридцатом!

Амбруазина взглянула на него с удивлением.

— Если я еще пока не умерла, то и он тоже жив, — произнесла она с легкой улыбкой. — Перед самым отъездом из Европы я получила от него письмо, где говорилось об орбитах планет.

Юноша в ярости пожал плечами:

— Этого не может быть! Говорю вам, знаменитый ученый жил в прошлом веке.

— Следовательно, вы знаете об ученых больше, чем ваш отец?

— Почему вы так решили?

— Потому что он сам говорил мне, что некогда состоял в переписке с Кеплером.

Кантор побагровел и уже собрался резко возразить, но Анжелика решительно его остановила:

— Хватит, Кантор! Незачем спорить. Перебрав имена всех немецких ученых, вы с мадам де Модрибур совсем запутаетесь. Не будем больше об этом.

Мадам де Ла Рош-Позе сменила тему беседы, предложив всем по стаканчику россолиса, крепкого, сладкого ликера. Его оставались последние капли в той бочке, что она получила из Франции в прошлом году. И если судно компании опять запоздает…

— У здешних молодых людей такая горячая кровь, — сказала она, когда Кантор, вежливо откланявшись, вышел. — Жизнь, которую они ведут, учит их не признавать никаких авторитетов и даже презирать их, кем бы они ни были.

Анжелика полностью пришла в себя, лишь усевшись на ложе из морских водорослей в маленьком, крытом дранкой домике. Она была оглушена, и в то же время только что разыгравшаяся сцена (она все еще не отдавала себе отчета, было это на самом деле или во сне) развеяла то давящее напряжение, что неотступно преследовало ее весь день. Ей казалось, что ее довольно грубо встряхнули, но ей стало гораздо легче. Итак, она сотни раз задавала себе тревоживший ее вопрос: «Кто сошел с ума? Колен, Жоффрей, она сама, англичане, гугеноты или отец Вернон?» Ответ вдруг возник сам собой: «Это она спятила. Она, герцогиня де Модрибур».

И в свете этой догадки все встало на свои места. И решение Колена, и слова двух пиратов, которые, как ей показалось, очень удивились, и слова, которые она приписала Жоффрею. И вопрос Абигель, когда гугеноты просили ее уточнить, действительно ли Королевские дочери остановились в Голдсборо. Анжелику этот вопрос больно ранил своим недоверием. Перед ней вдруг промелькнуло надменное лицо иезуита, который нахмурил брови, когда Анжелика заметила: «Вы были против того, чтобы Королевские дочери остановились в Голдсборо».

Он тогда заявил: «Я? Я в это дело вообще не вмешиваюсь».

И все-таки Амбруазина сказала ей: «Отец Вернон категорически против. Он опасается за души моих девочек».

Вранье!.. Действительность ловко подменили видимостью.

Открылось истинное лицо герцогини, открылась ее склонность к преступным страстям, в которой Анжелике и в голову бы не пришло ее заподозрить. Это было неожиданное открытие, но зато стало окончательно ясно, что вся ложь исходила только от нее. Во всех этих тревожных и непонятных событиях прослеживалась логика. Преображение Амбруазины вовсе не было преображением. Ложным оказался тот образ, что она создала, приспосабливаясь к характеру Анжелики, — образ трудолюбивой, благочестивой и преданной женщины, немного экзальтированной в вопросах религии. А потом, когда постепенно вышли на свет все мучения, что скрывала в себе ее истерзанная душа, получилось, что весь этот образ — вранье. Настоящая Амбруазина — это та, что только что произносила столь удивительные речи…

«А какие такие удивительные речи?» — снова растерянно спрашивала себя Анжелика, усомнившись, что правильно поняла ситуацию. Неуравновешенный человек, немного перебравший, пустился в нестандартные любовные рассуждения, которых назавтра сам же устыдится.

Нет, разгадка тайны была не в этом… Безумная, неуравновешенная, да, но из-за этого взвалить на Амбруазину груз всей кровавой и тщательно спланированной интриги, направленной против нее и Жоффрея… Не окажется ли это таким же излишеством, только с противоположным знаком?..

Ей вспомнилось странное признание Амбруазины: «Мы обе красивы и обе любим наслаждения…»

Тогда ей показалось, что она увидела истинную герцогиню, а не то существо с огромными глазами загнанной лани, которое простонало когда-то: «Я не выношу, когда ко мне прикасается мужчина… Вы не можете знать, что это такое: в пятнадцать лет оказаться отданной похотливому старику».

Ей тогда стало очень жаль Амбруазину. Какой же она была на самом деле? Опасной, аморальной или достойной жалости?

Как узнать истину? Кто без прикрас сможет рассказать о герцогине де Модрибур? Ее подопечные явно ее любили, даже обожали.

Анжелика вдруг подумала, что ни с кем не говорила о герцогине де Модрибур, о том мнении, что составили о ней другие. Ни с Абигель, ни с Жоффреем.

Жоффрей только навел справки о герцоге де Модрибур, ее муже, и эти сведения совпали с тем, что рассказывала Амбруазина. Граф также признавал, что она очень умна.

Но что на самом деле он думал о попечительнице, Анжелике было неизвестно, и это вызывало неприятное чувство, как и всякий раз, когда она мысленно соединяла имена Амбруазины и Жоффрея. Муж далеко не все рассказал ей об этой женщине, и ей даже показалось, что он намеренно скрыл от нее некоторые факты. Так что же, ее обманули? Люди избегали говорить об Амбруазине де Модрибур. Случайно, без всякого умысла, или из страха и нерешительности?

Ей вспомнилась сцена на берегу в Голдсборо, когда взгляды всех мужчин, в том числе и Жоффрея, были прикованы к Амбруазине. Что они увидели? Разглядели ли они то, что только что разглядела она? Заметили или нет, как преобразилось лицо герцогини, освещенное непонятным внутренним огнем и нечеловеческой радостью?

«Господи, до чего же она была хороша!» — со страхом сказала себе Анжелика.

Какой мужчина мог устоять перед этой красотой, если даже она сама подпала под ее чары? Может быть, в этом и есть очарование женщины, которая действительно любит и охвачена желанием?.. «Неужели у меня тоже такое лицо, когда Жоффрей меня обнимает?.. А что, если да?»

Не только! Не в этом заключалась странность. Женщина хочет привлечь внимание и пускает в ход свои чары… Нет, этого еще недостаточно, чтобы непроизвольно вырвался крик: «Это ОНА сумасшедшая! Вся ложь связана только с НЕЙ!»

Теперь, заново проживая то, что произошло между нею и Амбруазиной, Анжелика поняла, что в этом было необычно и ненормально: абсолютно не поддающийся описанию ужас, который она испытала, когда руки Амбруазины обвились вокруг нее.

Само по себе это объятие никак не могло так напугать.

Конечно, она очень удивилась, потому что до той минуты ей даже в голову прийти не могло, что благочестивая, очаровательная вдовушка может почитать культ Сафо.

Напротив, если какое сомнение и закралось ей в душу, так это боязнь, что обаяние Жоффрея подействует на натуру, одаренную всеми атрибутами женской соблазнительности: красотой и молодостью, умом и детской непосредственностью. И Амбруазина пустит в ход все свое оружие, чтобы завоевать такого исключительного человека, властителя края света, к которому редкая женщина могла остаться равнодушной.

Анжелика опасалась за Жоффрея и должна была в том честно сознаться. А теперь выходило, что это ей Амбруазина признавалась в любви…

Было от чего смутиться. Но абсолютно не с чего было в ужасе окаменеть, как это случилось с ней.

За свою жизнь, особенно при дворе, ей случалось выходить и из гораздо более щекотливых ситуаций, чем отвергать любовные притязания женщины. При дворе царили все разновидности наслаждений. От этого яда пьянела вся эта жадная толпа, в каком-то безумии стремящаяся удовлетворить жажду земных радостей.

Каждый рвался пригубить из чаши, которая казалась самой сладостной и сулила новые ощущения. Десятую заповедь нарушали сплошь и рядом, лишь бы на радость телу. Мысль о грехе придавала дополнительную пикантность чувственному разгулу, и к ней примешивался страх перед муками ада, которых, естественно, никто себе не желал. К счастью, для этих целей имелись священники…

В том полубожественном, полуинфернальном балете, что разыгрывался в Версале, красота Анжелики не раз приводила к тому, что она становилась причиной жестоких разочарований. Но таковы были условия игры.

Опыт, природное чутье и врожденное уважение к другим научили ее снисходительно относиться к человеческим страстям, если только они не были замешены на жестокости. Она постигла науку сохранять свою свободу и чувства, не наживая врагов. Кроме разве что короля. Но это уже другой вопрос.

Так откуда же возникла паника, которая на миг настолько ее парализовала, что она утратила способность реагировать, как кролик перед удавом?

Удав, змея! Снова тот же образ! «Несомненно, это оттого, что она сумасшедшая… истинное безумие внушает страх… Да нет, мне доводилось бояться, и с сумасшедшими я имела дело… Но тогда было что-то другое! Словно все страхи смешались… Как в страшной сказке! Воплощение Зла!.. Кто же она такая?»

И тут ее вдруг осенило. В Пор-Руаяле есть человек, с которым можно открыто говорить о герцогине де Модрибур. Он ненавидит ее от всего сердца — и не скрывает этого. Если Анжелике удастся понять причину этой неприязни, она сможет составить более четкое суждение о загадочной герцогине.

Она вышла из дома. Далекая гроза все еще бушевала на сумрачном горизонте. Но над поселком тяжко висела ватная тишина. Можно было подумать, что в Пор-Руаяле у всех была чистая совесть и все крепко спали.

Она спустилась к домам, стоящим возле пляжа.

Подойдя к жилищу Кантора, она увидела свет за полуоткрытым ставнем и остановилась. Может, он не один? Кто их знает, эту молодежь! Но, заглянув внутрь, она улыбнулась: Кантор поставил рядом с постелью на табурет большую корзину черешни да так и заснул с протянутой к ягодам рукой. Для нее он всегда оставался маленьким толстощеким Кантором, который когда-то засыпал как ангел, хотя теперь одеяло небрежно прикрывало сильное, красивое и мускулистое юношеское тело. Загорелое, обветренное лицо в обрамлении светлых, с золотистым отливом кудрей выглядело совсем еще детским. Пухлые, упрямо сжатые губы — рот семейства де Сансе де Монтелу — и веки с длинными ресницами все еще хранили детское простодушие.

Анжелика тихонько вошла в комнату и присела к нему на кровать.

— Кантор!

Он вздрогнул и открыл глаза.

— Не пугайся. Я просто пришла спросить у тебя совета. Что ты думаешь о герцогине де Модрибур?

Она явно застала его врасплох, и потому он не успел, по обыкновению, с опаской замкнуться в себе.

Он приподнялся, опершись на локоть, и с подозрением покосился на мать.

Она взяла корзину с черешнями и поставила между собой и сыном. Ягоды радовали глаз и были очень вкусные. Огромные и блестящие, они отливали настоящим вишневым цветом.

— Поделись со мной, — настойчиво продолжила Анжелика. — Мне нужно знать все, что ты знаешь о ней.

Он помедлил, съев две черешни и раскусив косточки.

— Она шлюха, — заявил он наконец с торжеством в голосе. — Опаснейшая из всех шлюх, каких мне приходилось встречать.

Анжелика не решилась возразить, что он прожил всего шестнадцать лет, а сама она в этой специфической области разбиралась еще меньше.

— Что ты под этим подразумеваешь? — осведомилась она безразличным тоном, набрав пригоршню ягод и любуясь, как они рубинами сверкают на ладони.

— А то, что она пытается совратить всех мужчин, — сказал Кантор, — даже моего отца… И меня тоже… пыталась.

— Да ты с ума сошел, — вздрогнув, изумилась Анжелика. — Ты хочешь сказать… что она делала тебе двусмысленные предложения?

— Ну делала! — произнес он, и в его голосе прозвучала смесь смущения и простодушного удовлетворения. — А почему бы и нет?

— Шестнадцатилетний мальчик… И женщина ее возраста… И потом… Нет, не может быть, ты совсем потерял голову!

Так кто же сошел с ума?.. Похоже, все и каждый в отдельности. После вечерней сцены она была готова услышать все, что угодно. Слишком уж грубым и резким было перевоплощение стыдливой и даже холодной, благочестивой, далекой от любви и от мужчин, чуть инфантильной и чопорной Амбруазины де Модрибур, которая часами простаивала на коленях, молясь вместе со своими подопечными, в полную противоположность.

— Королевские дочери относятся к ней с дочерним уважением… Если бы она была такой… они бы догадались…

— Не знаю, как уж они там с ней общаются, — сказал Кантор, — зато знаю, что она перевернула вверх дном весь Голдсборо… Говорю вам, мало кто из мужчин устоял перед ее натиском и мало кто знает, сколько из них сдались… У меня на этот счет свое понятие, и уважения к некоторым из них у меня не прибавилось…

— Но это безумие какое-то! — повторила Анжелика. — Если бы все это происходило в Голдсборо в последнее время, я бы заметила…

— Совсем не обязательно!.. — И он прибавил с поразившей ее проницательностью: — Когда все подряд врут, люди боятся, стыдятся или молчат по другой причине. Трудно понять, что на самом деле происходит. Ведь вас она тоже провела, на свой манер. А она вас так ненавидит, что уж не знаю, кто бы мог зайти так далеко в ненависти… «Мамочка хочет, чтобы ты был послушным? — сказала она, когда я отверг ее авансы. — А ты хочешь ее слушаться, как пай-мальчик? Какой же ты дурак! Ей вовсе не надо, чтобы ты себя берег! Она считает, что все ее любят и готовы добровольно подчиняться ее власти. Но ее очень легко перехитрить, если тронуть ее сердце».

— Если она так сказала… — задохнулась Анжелика, — если она это сказала… тебе!.. моему сыну!.. тогда… она действительно дьявольское создание…

— Ну да, она такая и есть! — отозвался Кантор.

Он откинул одеяло и натянул штаны.

— Пойдемте со мной, — решительно заявил он. — Я думаю, в этот ночной час у меня будет чем подкрепить свои слова. Найдется несколько интересных доказательств…

Они пересекли часть поселка и шли бесшумно, как их научили индейцы.

Все еще была глубокая ночь. Даже те, кто допоздна работал, погасили свечи. Кантор, казалось, видел в темноте, как кошка, и уверенно вел мать за собой. Они вышли на маленькую площадь у подножия холма, где дома стояли более просторно.

Кантор указал на дом с деревянным крыльцом, прилепившийся к одной из террас холма, которые уводили дальше к лесистой вершине.

— Здесь и живет попечительница, — шепнул Кантор. — Бьюсь об заклад, что в этот час она не одна, а в галантной компании.

Он велел Анжелике спрятаться за выступом скалы, откуда были хорошо видны все подходы к дому.

— Я постучу в дверь с крыльца. Если, как я предполагаю, в доме находится мужчина, который не хочет, чтобы его обнаружили, он выпрыгнет вон в то окно с обратной стороны дома. Вы его наверняка заметите и узнаете: луна светит довольно ярко…

И он отошел к крыльцу. Анжелика затаилась, не сводя глаз с задней стены дома, тонувшей во мраке.

Прошло несколько секунд. Потом в доме возникла суматоха, и, как и предвидел Кантор, кто-то перемахнул через подоконник, спрыгнул вниз и помчался со всех ног прочь. Поначалу ей показалось, что тот, кто удирает в окно, вынужден удирать в одной рубашке, но, приглядевшись, она узнала развевающийся на бегу монашеский плащ францисканца отца Марка, капеллана монастыря Сент-Обен, что на реке Сен-Круа. Он так спешил, что не успел подпоясаться.

Анжелика застыла с разинутым ртом.

— Ну и как? — раздался немного спустя голос Кантора.

Он подошел так бесшумно и быстро, что она ничего не заметила.

— У меня нет слов, — созналась она.

— И кто это был?

— Потом скажу.

— Теперь вы мне верите?

— Конечно!

— И что вы собираетесь делать?

— Ничего… Пока ничего. Мне надо подумать. Но ты был прав. Спасибо за помощь. Ты славный парень. Я жалею, что раньше не спросила твоего совета.

Кантор не решался оставить мать. Он чувствовал, насколько она устала, и уже сожалел, что его хитрость так хорошо удалась.

— Иди, — настаивала она. — Иди ложись спать, ступай к своим черешням.

Она с нежностью смотрела, как он уходит, такой юный, такой чистый и пока еще такой честный. Прекрасный и прямодушный, как творящий праведный суд архангел.

Когда он исчез в ночной темноте, Анжелика спустилась к дому, поднялась на крыльцо и постучала в дверь.

Изнутри отозвался раздраженный голос Амбруазины:

— Да кто там, в конце концов? Кто опять стучит?

— Это я, Анжелика.

— Вы!..

Она услышала, как Амбруазина встала и чуть погодя отодвинула задвижку и приоткрыла дверь.

Первое, что увидела Анжелика, войдя в комнату, — это позабытый монахом пояс, валявшийся на полу. Она, не таясь, его подобрала и нарочито медленно сложила, не сводя глаз с Амбруазины.

— И зачем вы мне рассказывали все эти сказки?

— Какие сказки?

На табуретке стоял ночник, заправленный тюленьим жиром. Он освещал бледное лицо Амбруазины, расширенные глаза и растрепанные волосы цвета ночи.

— Что вы презираете любовь мужчин и не переносите, когда кто-нибудь из них к вам прикасается?..

Амбруазина молча ее разглядывала. Вдруг на ее губах заиграла просительная улыбка, а лицо засветилось надеждой.

— Вы ревнуете?

Анжелика пожала плечами:

— Нет. Просто хочу понять. Что за резон вам делать мне всяческие доверительные признания? Что вы жертва, что мужская грубость и жестокость навсегда сделали вас неспособной к наслаждению, что мужчины вам противны, что вы холодны и бесчувственны…

— Но так оно и есть! — вскричала Амбруазина с трагической ноткой в голосе. — Вы сами своим отказом толкнули меня на этот безумный поступок. Я в эту ночь пошла с первым попавшимся мужчиной, который меня домогался, чтобы вам отомстить, чтобы хоть ненадолго забыть те мучения, на которые вы меня обрекли. Вот видите… разве это не отвратительно… священник!.. И я совершила это святотатство… Совратить божьего человека… Но он от самого Голдсборо меня преследовал, умолял. Я тщетно пыталась вернуть его на путь долга. А вы так и не поняли, почему этот монах так рвался сопровождать вас в Пор-Руаяль. Так вот! Вот что было истинной причиной… И теперь я не знаю, как жить с этими муками. Мужская похоть, ваша жестокость…

Она вдруг резко подняла голову.

— А откуда вы узнали, что я спала не одна? Вы за мной следили? Вы хотели знать, чем я занимаюсь? Значит, вы не испытываете больше ненависти ко мне? Значит, я вам интересна!..

В этих словах сквозила такая тревога, такая страстная тоска, что Анжелику охватила жалость. Должно быть, ее выдали глаза, потому что Амбруазина метнулась к ней, бросилась к ногам и снова вцепилась в нее, умоляя ее простить, не отвергать и любить. Но при первом же прикосновении у Анжелики снова возникло чувство отвращения и страха, которое она не так давно испытала.

Теперь истина открылась ей со всей своей пугающей очевидностью. Женщина, что валялась сейчас у нее в ногах, не испытывала к ней ни любви, ни желания, что бы там ни говорили ее лживые уста. Она желала только ее погибели! Движимая неистовой ненавистью, безжалостной ревностью и жаждой разрушения, она добивалась падения, смерти, полного поражения навсегда. Для нее, Анжелики!..

— Довольно! — бросила Анжелика, оттолкнув ее. — Я устала от ваших бредовых излияний! Оставьте их для дурачков. Я слишком вам доверилась. Но больше вы меня не проведете…

Амбруазина, откинувшись, лежала у ее ног и мгновение молча на нее смотрела.

— Я люблю вас… — наконец прошептала она.

— Нет, — сказала Анжелика. — Вы меня ненавидите и желаете моей смерти. Почему, я не знаю, но я это чувствую.

Выражение глаз Амбруазины снова изменилось. Теперь она изучала Анжелику холодным, пронизывающим взглядом, от которого по коже шли мурашки.

— Мне говорили, что вы противник не из легких, — пробормотала она.

Анжелика сделала над собой усилие, освободилась от липкого страха, который снова в ней зашевелился, и быстро пошла к двери.

— Не уходите, — вскрикнула Амбруазина, протянув к ней отливающую перламутром руку, растопыренные пальцы которой походили на когти. — Я умру, если не смогу вас завоевать.

Распростертая на полу полунагая женская фигура в ярком пятне красного атласного плаща, по которому бежали кровавые отблески, вызвала в памяти Анжелики кошмарные видения Дантова «Ада».

— Я знаю, почему вы пренебрегаете мной, — не унималась Амбруазина. — Вы хотите сохранить страсть к тому, кого любите. Но он вас не любит. Он слишком свободен по натуре, чтобы быть привязанным к одной женщине. И глупо воображать, что вы царите в его уме и в его сердце…

— Никто над ним не царит и никто его не привязывал… Он меня выбрал, когда сам того пожелал…

Взявшись за дверную задвижку, Анжелика почувствовала, как ее сердце обмерло от сомнений и тоски. Слишком остро воспринимая любые слова о Жоффрее, она не понимала, что Амбруазина нашла единственный способ ее удержать и заставить страдать и теперь использовала его в свое удовольствие.

— Помните, как однажды вечером он заговорил со мной на берегу? Вы тогда испугались, и на то была причина. Вы меня спросили: «О чем вы беседовали с моим мужем?» И я ответила: «О математике» — потому что сжалилась над вами. А сама думала о безумных, волнующих предложениях, которые он мне сделал… И вы выглядели такой встревоженной, такой ревнивой… Несчастная! Вы ошибались, отдавая ему столько страсти… Вы еще увидите, что он вас беззастенчиво обманывает… Вы не знаете, что он назначил мне свидание в Пор-Руаяле. Вы даже не догадываетесь, что он сюда явится.

— Однако не явился, — парировала Анжелика, овладев собой.

Как она могла забыть собственное открытие, что каждое слово Амбруазины — вранье? И вот, в очередной раз угодила в ловушку.

— Явится, — без всякого смущения заявила герцогиня. — Вот увидите… и явится только ко мне одной.

Теперь все прояснилось: Амбруазина де Модрибур либо была безумна, либо, что гораздо хуже, пребывала в здравом уме, но отличалась извращенностью, лживостью и обладала необыкновенной разрушительной силой.

И не надо было обольщаться: Анжелику она ненавидела. Но откуда возникла эта ненависть и почему?.. Инстинктивная зависть к любому счастью, врожденная потребность причинять зло, жажда унизить и исказить все, имеющее благородные черты…

И почему это произошло именно тогда, когда на Анжелику и ее мужа свалились все явные и неявные беды и опасности, что в те дни буквально сотрясали Голдсборо? Трагические события с Золотой Бородой и его пиратами… А она сама и тот, кого она любила, утратили опору, их взаимное доверие пошатнулось, и это нанесло обоим глубокую рану. Они были в отчаянии, не решаясь ни сказать об этом друг другу, ни протянуть друг другу руку.

И вот, когда оба оказались уязвимы со всех сторон и над ними нависла угроза, шедшая от их собственной внутренней слабости, какой-то роковой случай выбросил на берег эту незнакомку, рожденную, чтобы сеять раздоры и тревоги, сомнения и искушения плоти, тайные постыдные угрызения и умолчания… Кораблекрушение! Его потерпело судно «Единорог», которое заманил на мель возле Голдсборо кто-то из береговых разбойников. Жертвы оказались опаснее, чем демоны, их поразившие. И завертелся адский хоровод преступлений, покушений и лжи… Какое-то скопище всех зол, одно неожиданней другого. Лавина подозрительных смертей, клеветы и непоправимых ошибок, совершенных с беспечностью, которую потом никто не мог объяснить.

В этой дикой круговерти кошмарного сна, в клубке скверных ощущений, который невозможно было распутать, Анжелика уцепилась за нечто определенное, несомненное, по крайней мере для нее. За любовь Жоффрея. За тот вечер, когда он сказал: «Что ж, нам надо объясниться, любимая!»

Он первый сделал шаг навстречу, и ему удалось рассеять тени, которые легли между ними, и выставить заслон любви, призванный служить им потом защитой против следующих атак.

И в то же утро появилась Амбруазина де Модрибур. Неужели интуитивно Жоффрей де Пейрак это почувствовал? Анжелика всем сердцем жаждала его снова увидеть, мысленно звала его и уверяла в своей любви и доверии в этом изменчивом и обманчивом мире. Их связывала крепкая нить, и она повторяла себе, что ни за что не позволит завистливой женщине себя одолеть. Что бы ни случилось, воспоминание о словах любви, сказанных в тот вечер, о том загадочном и пылком взгляде, которым Жоффрей смотрел на нее, словно заново оценивая отвагу, с какой она отражала атаки врагов, — это воспоминание будет ей поддержкой во всех испытаниях, что выпадут на ее долю.

В Голдсборо Амбруазина как-то сказала Анжелике:

— Вам не кажется, что вам угрожает опасность? Демон Акадии бродит вокруг нас…

Демоном была она сама. Она обладала необычайной способностью отводить от себя подозрения, перехватывать инициативу и первой бросать обвинения…

Ни Колен, ни Абигель Анжелику не предавали. Это Амбруазина приписывала им всяческие недостойные слова, которые могли ранить Анжелику и заставить ее усомниться в друзьях. И Анжелика поверила, точнее, почти поверила. Амбруазина с ее интуицией и прекрасным знанием человеческой природы сумела придать россказням правдоподобный вид.

Всяческими намеками и недомолвками она настойчиво пыталась изолировать Анжелику от всех, кто мог бы ее поддержать, предупредить или что-то ей разъяснить.

О Пискарете: «Говорят, вы спите с дикарями…»

Об Абигель: «Ох эти протестанты… Они против плана поселить в Голдсборо католиков, но не желают говорить об этом с вами, потому что знают, что вы не на их стороне…»

О Колене: «Вы что, действительно доверяете этому человеку? По-моему, он очень опасен… Зачем вы его защищаете?»

О Канторе: «Ваш сын беспокоится…»

Об отце Верноне: «Он говорит, что для моих девочек Голдсборо — неподходящее место…»

И о Жоффрее: «Он не должен был вас вот так покидать…»

Жоффрей вовсе ее не покидал. Он уехал только после того, как герцогиня отбыла в Пор-Руаяль. Наверное, он ей не доверял? Но в таком случае она его обманула, сразу вернувшись…

Когда же Анжелика принялась анализировать все коварные уловки, которые постепенно оплели ее, у нее по спине побежала дрожь и волосы встали дыбом от ужаса. Однако к этому ужасу примешалось восхищение гением зла.

Как мастерски Амбруазина ее провела, как подобрала слова и выстроила всю эту комедию! Изобразив жертву, которую надо спасать, она привлекла внимание Анжелики. Признавшись, что влюбилась в Голдсборо, она тронула ее сердце… А заявив, что они обе из Пуату, тут же спросила: «А вам приходилось выкапывать мандрагору безлунной ночью?»

Чем дальше углубляешься во Французский залив, тем сильнее природа старается удивить и даже напугать. Все становится огромным, величественным и необычайным: здесь и пейзажи красивее, и деревья больше, и приливы выше, и коренные обитатели свирепее, и туманы гуще, а омары и устрицы вкуснее… Здесь фьорды глубже, а водяных птиц, гнездящихся на болотах Тантамары, такое количество и разнообразие… Шум, гам, необычайно яркие краски: красные песчаники, белые солончаки, черный антрацит. Извилистая линия берега, величие водопадов и великое множество каскадов, необыкновенное плодородие земли… Здесь лес кишит пушным зверем, а воды — рыбами.

И, словно диковинные сокровища, спрятанные некогда каким-нибудь сумасшедшим разбойником, а может, и самим Белым Богом, здесь изобилуют чудеса природы: воды реки Святого Джона, текущие вспять; необычный прилив в Малом Кодиаке, ледяные гроты, окаменевшие деревья…

Море выбрасывает на берег куски антрацита, опалы, аметисты, сердолики, медные самородки…

В тот вечер, качаясь на волнах, вдоль северного берега бухты Шигнекто продвигался большой двенадцатитонный баркас.

Сидя на корме, Анжелика с опаской вглядывалась в проплывающие мимо красноватые каменные стены, вершины которых терялись за завесой густого тумана.

У нее было такое чувство, что она угодила в запретную страну, охраняемую враждебными богами.

У баркаса был всего один квадратный парус, и зачастую маневрировать приходилось на веслах. Шли неспешно. Экипаж составляли акадцы и микмаки, которые скорее были компаньонами по путешествию, чем матросами. Принадлежал баркас Юберу д’Арпантиньи, молодому дворянину с мыса Сэйбл, а лоцманом был его интендант, Паком Гренье.

Анжелика запаслась терпением, мечтая о том дне, когда она встретится с графом де Пейраком на восточном берегу перешейка. Она пыталась добраться до него как можно быстрее. Может быть, он и упрекнет ее в безрассудстве, ведь, по сути дела, уезжая, он ей строго-настрого наказал спокойно дожидаться его в Голдсборо.

Но он никак не мог предвидеть, что в течение нескольких дней, максимум двух недель, завяжется такой узел драматических событий, что теперь им просто необходимо будет встретиться. Анжелике нужно было его разыскать, чтобы поделиться всем, что она узнала, о чем догадывалась и что предчувствовала, и выслушать его рассказ о собственных открытиях. Еще будучи в Пор-Руаяле, она узнала, что, не возвращаясь в Голдсборо, он поплыл в залив Святого Лаврентия, обогнув полуостров Новая Шотландия. Ждать дольше она не могла. Им надо быть вместе, чтобы бороться, объединив усилия, и поведать друг другу обо всем, что вселяло уверенность или опасения.

Эта история с Амбруазиной де Модрибур никак не укладывалась в русло их собственной жизненной битвы. Она походила на какое-то дьявольское вмешательство, возникшее в тот момент, когда оба они сделались мишенью загадочных враждебных сил и с трудом понимали, откуда исходит реальная опасность и кто их настоящий враг.

Поговорив обо всем этом с сыном и узнав от него о тех лживых маневрах, что герцогиня предпринимала в Голдсборо, Анжелика больше не питала иллюзий насчет злого умысла, побудившего потерпевшую кораблекрушение Амбруазину сеять зло и раздор среди тех, кто ее приютил. В памяти всплывали факты, слова и необъяснимые поступки, которые теперь виделись ей в совсем ином свете. Она вспомнила реакцию Адемара, этого простака, когда она сказала ему: «Осторожно, не разбуди мадам де Модрибур». Он тогда ответил: «О! Такие существа никогда не спят, только притворяются». Удивительное предостережение о странном поведении Амбруазины, которая, теперь-то это было известно, повсюду совала свой нос в Голдсборо. Анжелика пропустила это предостережение мимо ушей, поскольку герцогиня сумела найти убедительное объяснение: «Я весь день молилась и потому так долго спала».

Необычной была и реакция индейца Пиксарета. Теперь она, казалось, поняла, почему он так резко переменился. «Будь осторожна, тебе угрожает опасность». Амбруазина де Модрибур была от них в нескольких шагах. Может быть, индеец, вообще чувствительный к проявлениям темных сил и невидимых духов, распознал демоническую сущность этой женщины?

Анжелика провела рукой по лбу.

«Я совсем запуталась… Надо вернуться к более здравым рассуждениям. Ревнивая, завистливая, извращенная женщина стремится разрушить чужое счастье, которое ей невыносимо. Что ж, это, пожалуй, естественно». Правда, неизвестно было, до каких пределов дойдет эта ловкая дама в своей разрушительной деятельности. Находилась ли она под окнами Абигель в ту ночь, когда Анжелика услышала нечеловеческий вопль? Она ли подмешала отраву в целебный настой Абигель? «Похоже, — сказала себе Анжелика, — что такая женщина способна на ВСЁ!»

Она не отваживалась двигаться дальше в поисках истины, которую не могла подкрепить доказательствами. Слишком уж безумной и чудовищной выглядела эта истина. Вот когда она будет рядом с Жоффреем, она обязательно покажет ему красную наволочку. Она выложит ему все факты и попытается понять, почему, почему же герцогиня де Модрибур затеяла все эти козни против них. Ведь она тоже стала жертвой кораблекрушения, причем в обстоятельствах драматических и криминальных. Что же получается: потерпевшие крушение сами направили «Единорог» на рифы!..

Анжелика вспоминала все западни, которые им подстраивали с той поры, как они весной уехали из Вапассу. На время позабыв об Амбруазине, она восстанавливала в памяти самые первые, самые явные ловушки, спрятанные и расставленные с большой хитростью. Но теперь настало время раскрыть истину. Загадочные незнакомцы с корабля под оранжевым вымпелом покажут свои лица. Они превратятся в людей, с которыми можно сразиться, которых можно одолеть и арестовать за низость и предательство. Но сначала они заговорят. И тогда станет ясно, откуда все пошло, кто их нанял. Теперь, когда Жоффрей идет по их следам, развязка недалека. Она ему доверяет.

А об Амбруазине надо позабыть. Она уже далеко и навредить не может. Англичане легко с добычей не расстанутся. Амбруазина — это гримаса Сатаны, его очередная проделка, призванная внести смятение в людские души.

Анжелика призналась себе, что надолго запомнит тот короткий эпизод, когда ее обдало дыханием беспощадной ненависти и жажды ее уничтожить. Таких эмоций она не возбуждала даже в мадам де Монтеспан, которая желала обладать королем, а у нее ничего не выходило. Ту встречу, когда она была на волосок от гибели, она запомнит надолго, как крепко набитую шишку. «Тебе же хуже! — сказала она себе. — Это тебе урок: не давай собственной слабости сбивать тебя с толку!»

Амбруазина появилась в тот момент, когда Анжелика в себе сомневалась, когда ее собственные устои поколебались, и она дала себя увлечь вихрю, который развеял в прах ее личность. От отчаяния она словно раздвоилась: одно потрясение за другим, безумная выходка с Коленом, страх перед новым и незнакомым Жоффреем, которого надо и опасаться, и покорить… Ей пришлось взглянуть в лицо себе самой и заново себя открыть, задать себе кучу вопросов и увидеть себя в совершенно ином свете. И принять себя новую, и осознать, что придется взять себя в руки и иметь мужество осмыслить и вылечить все раны, нанесенные жизнью, и преодолеть безотчетно проявленную моральную слабость… А он ей в этом поможет. Она вспомнила все нежные, ободряющие слова, которые он ей говорил и которые были для ее растерянной души как бальзам…

Вот в такой момент завистливая женщина и разыграла свою карту, чтобы ошеломить ее и сбить с толку. Но, к счастью, опасность миновала. И, глядя на низкие облака, клубящиеся над красноватыми скалами, Анжелика вздохнула с облегчением. Она поздравила себя с тем, что так быстро удалось избавиться от опасного существа. Фипса словно само небо послало. А ей впредь хороший урок, и надо надолго сохранить его в памяти.

Она уже не в первый раз замечала, что в тех случаях, когда она сталкивалась с хитростью и ложью, единственные, кто сразу ясно видел всю игру врага, были либо люди простые и бесхитростные, как Адемар, либо те, кто и сами знали, что такое порок и нечестность, а потому легче их распознавали. Ведь именно Аристид и Жюльенна резко высказывались против герцогини, да только кто их слушал? Одним словом, ее раскусили те, кто сами не пользовались большим доверием, и часто не без оснований, у сильных мира сего и у «добропорядочных людей».

А «добропорядочные» в своей гордыне были обречены стать жертвами зла, которое они оказались не в состоянии вовремя распознать.

Наконец-то все позади!

Через несколько дней Анжелика снова увидит мужа. Она спрячется у него на груди, доверится его силе. Она забудет свою гордыню. После таких потрясений она поняла, что полностью от него зависит.

Решение плыть вглубь Французского залива она приняла внезапно.

После отплытия англичан с заложниками из Пор-Руаяля она спросила себя, что делать дальше. Вернуться в Голдсборо? А если ее муж тем временем зайдет в Пор-Руаяль, как предсказала Амбруазина?.. В конце концов она отослала «Ларошелец» в Голдсборо вместе с Кантором, чтобы узнать, нет ли новостей. Едва маленькая яхта миновала узкий вход в залив, как в нем сразу же показалось другое судно. На этот раз в свои владения возвращался маркиз де Ла Рош-Позе.

Его сопровождал Юбер д’Арпантиньи на своем баркасе, набитом микмаками в остроконечных шапках. Фипс поначалу взял его в плен, а потом отпустил: очень уж необычно он выглядел. Короткостриженый пуританин так и не смог определить, кто же такой его пленник, хотя ему и говорили, что это француз из знатного рода. Его смутили черные косички, которые топорщились перьями, куртка из буйволовой кожи с бахромой, лицо цвета красной глины и мрачный взгляд. На всякий случай от такой добычи он отказался.

Оба привезли известие: восстановив спокойствие в местности, прилегающей к реке Святого Джона, Жоффрей де Пейрак на борту «Голдсборо» направился… к заливу Святого Лаврентия.

— К заливу Святого Лаврентия! — вскричала в отчаянии разочарованная Анжелика. — Но что он собирается там делать?.. А сюда даже не зашел…

— Он и не подозревал, что вы находитесь здесь, мадам, — сказал маркиз. — И я полагаю, он даже в Голдсборо не заходил. Он спешил скорее добраться до южного берега залива Святого Лаврентия, чтобы там встретиться со стариной Николя Пари, владеющим концессией от Шедиака до мыса Кансо, а также на Королевском острове и на острове Святого Причастия, расположенных напротив.

Какова бы ни была цель, которую преследовал Жоффрей де Пейрак, он уплыл далеко.

Анжелика велела принести себе карты. Мысль, что придется снова ждать, была ей невыносима. Если бы «Ларошелец» еще стоял на якоре в бухте, она бы тотчас же бросилась вдогонку за «Голдсборо». Но вот незадача! Она сама отослала яхту вместе с Кантором. У нее даже слезы выступили на глазах, и Юбер д’Арпантиньи это заметил. С проницательностью очень молодых людей, которые легче понимают чувственную мотивацию женского поведения, потому что сами еще руководствуются порывами чувств, он понял ее разочарование и нетерпение.

— А что, если вы там окажетесь раньше, чем он? — предложил Юбер.

Она смотрела на него, ничего не понимая. Он ткнул пальцем в карту:

— Я доставлю вас в самый дальний уголок Французского залива. А там либо один из сыновей Марселины, либо кто-нибудь из братьев Дефур пройдет с вами несколько лье, которые соединяют Французский залив с заливом Святого Лаврентия. Вот и все! Вы выйдете на берег где-то между Шедиаком и Татамагучем. Жоффрей де Пейрак на корабле наверняка будет двигаться медленнее, огибая полуостров Новая Шотландия, и вы раньше его встретитесь с Николя Пари.

Анжелика согласилась. Путешествие предстояло недолгое. К вечеру второго дня они были уже возле Пенобсквида. Юбер д’Арпантиньи сказал, что когда-то они останавливались у Картера, англичанина из Массачусетса, которому отрезали уши за то, что он чеканил фальшивые монеты. Так вот, у этого англичанина был земельный надел в одном из бесчисленных фьордов красного песчаника, и во фьорде имелись узкие проходы-лабиринты, выводившие напрямую на побережье, во владения медведей и лосей.

— Не мешало бы засечь такие выходы, — сказал Юбер д’Арпантиньи лоцману. — Это будет нетрудно. Картер каждый вечер зажигает костер на мысу, а выход на берег охраняют две семьи рыбаков. Огни их домиков светятся чуть левее огня на мысу.

Эти рекомендации оказались очень кстати. Темнота сгущалась. Анжелика завернулась в плащ из нерпы. Влажный соленый воздух пронизывал до костей. Она подумала о Жоффрее. Каждый час приближал ее к мужу, и она все острее чувствовала необходимость увидеть его и объединить усилия для защиты. Но для защиты от кого?

Она обернулась назад и увидела низкое черное облако, которое клубилось, словно подгоняемое адскими ветрами. Вот и ответ.

— Сатана!

К горлу подступил страх, но она его тут же подавила. Ей показалось, что баркас сильнее заплясал на водной зыби.

— Ой, я вижу вон там огни! — крикнула она.

И ей на память пришли рассказы о глазах дракона, охранявшего вход в залив Шигнекто.

— Это хутор Картера, — радостно сказал Юбер д’Арпантиньи. — Ищи фарватер, Паком! Еще полчаса — и мы съедим по доброму куску свинины и сможем высушить сапоги.

В ответ их тряхнуло еще сильнее. Вода вдруг заколыхалась, с каждой секундой увеличивая амплитуду, словно кто-то из глубины с неодолимой силой раскачивал баркас. И большое судно, как соломинку, стало швырять с гребня на гребень волн, которые становились все выше и выше.

— Найди же фарватер, Паком! — кричал Юбер д’Арпантиньи, вцепившись в борт.

Потом раздался удар, словно чья-то чудовищная рука всадила в бок судна стальной клин, и Анжелика сразу оказалась по пояс в ледяной воде.

— Спасайся кто может! — раздались голоса. — Мы налетели на рифы Сарагуча!

В темноте тяжелый баркас стукался то об одну скалу, то о другую. Эта пляска смерти сопровождалась криками потерпевших крушение и страшным треском.

Акадцы и микмаки перекликались на своем наречии. Юбер д’Арпантиньи крикнул своей пассажирке по-французски:

— Берег совсем рядом, мадам. Постарайтесь…

Последние слова потонули в треске и грохоте, и их с головой захлестнуло пеной, чтобы потом снова бросить на очередной риф.

Анжелика понимала, что надо покидать судно, пока оно не затонуло. Риск был велик: она могла получить глубокие раны или сильный удар и оказаться без сознания во власти волн.

Воспоминание о крушении у берегов Монегана, когда ее спас отец Вернон, особенно о той минуте, когда она пошла на дно, обездвиженная тяжелым намокшим платьем, было настолько ужасным, что она почти бессознательно нашла в себе силы отстегнуть драповую верхнюю юбку и сбросить башмаки. В этот момент новый удар раскидал всех в разные стороны. Анжелика ухватилась за оторванный кусок борта, и ее понесло вперед. Она хорошо знала, что море будет стремиться прибить ее к берегу. Надо только вовремя выпустить из рук обломок борта и ухватиться за что придется, пока вода не утащила обратно. Она почувствовала, как волна закручивается над прибрежной галькой и ударяется о скалу, и быстро за эту скалу схватилась.

Немного погодя она уже ползла по прибрежному песку, отталкиваясь локтями и коленями и вспоминая, как ее учил Джек Мервин: «…пока не почувствуете под собой кромку сухих водорослей… до тех пор не останавливайтесь… иначе море вас утащит».

Наконец она почувствовала под собой сухой мелкий песок и повалилась на спину, еле дыша и почти не чувствуя боли в исцарапанном теле.

Она лежала у подножия очень высокой скалы, которая, пока они барахтались в волнах, громоздилась прямо перед ними, и из-за нее тьма казалась еще гуще. Теперь было видно чуть лучше, и, вглядевшись, Анжелика различила впереди, в направлении залива, море и те самые рифы, на которые они налетели. Рифы казались черными пятнами на фоне гребней белой пены, их освещала луна, пробивавшаяся сквозь облака. Время от времени она выглядывала и освещала все вокруг, а потом снова бледнела. Но этого было достаточно, чтобы видеть плавающие здесь и там обломки баркаса. Анжелике даже показалось, что среди обломков она различила в воде мужские головы. Один из путешественников вдалеке выбирался на берег.

Анжелика хотела позвать его, но у нее не было сил. Тем не менее она почувствовала себя увереннее. Все, похоже, спаслись. Еще одно кораблекрушение! Здешние берега на крушения не скупились. Придется к этому привыкать. Но что же на самом деле произошло? Для чего тогда зажгли огни на мысу, если они указали как раз на рифы Сарагуча?

Как только эта мысль пришла ей в голову, она сразу села и очень внимательно осмотрелась, пытаясь проникнуть в тайну разлитого вокруг бледного света с чернильно-черными пятнами.

Все ее чувства обострились. Ей казалось, что она слышит крики в грохоте разбивающихся о скалы волн, но звуки были очень неясные.

Почему же над скалами появились огни… совсем как во время крушения «Единорога»?

И вдруг, отделившись от тени скалы, в нескольких шагах от нее возникла фигура человека. Он явно пришел с берега. Его фигура четко выделялась на фоне освещенного луной неба. Он внимательно вглядывался в клокочущую воду бухты, где разбился баркас Юбера д’Арпантиньи.

На секунду он обернулся, и Анжелике показалось, что он смотрит в ее сторону.

В горле у нее застрял крик.

Когда его силуэт, как в китайском театре теней, отделился в лунном свете от скалы, она ясно увидела у него в руке что-то похожее на короткую палку.

«Человек со свинцовой дубинкой!»

В памяти сразу всплыло все, что Колен рассказывал об этом береговом разбойнике. Так это был он и рассказы о нем не миф? Колен говорил именно об этом человеке. Об убийце, который заманивал корабли на рифы, а потом добивал спасшихся пассажиров свинцовой дубинкой.

И она вдруг поняла, что таинственные береговые разбойники существуют и они попытаются ее убить.

Человек медленно приближался к Анжелике. Он не спешил.

Она была полностью в его власти. Выброшенная морем на берег после отчаянной схватки с волнами, в полубессознательном состоянии… Ну как она могла ответить на удары, которые ей собирались нанести расчетливые убийцы?

Распростертая без сил на песке, Анжелика сознавала, что ее полуобнаженное тело выделялось ярким белым пятном и убийца ее прекрасно видит. Он приближался. Но в какой-то момент исчез из виду, слившись с тенью скалы. Однако скрип его сапог по прибрежной гальке был слышен хорошо. Нетвердой рукой она пошарила рядом с собой, нащупала камень покрупнее и запустила им в незнакомца. Камень упал с глухим стуком, не попав в цель. Она бросила еще один. В ответ послышался издевательский смешок. Бандит явно развлекался: уж очень слабой была защита.

Потом его смех внезапно оборвался, и он как-то странно икнул. Неподалеку от нее послышался шум падения, и бандит рухнул на песок. С минуту было тихо. Анжелика застыла на месте, нервы ее были натянуты до предела.

На том же самом месте, где появился человек со свинцовой дубинкой, в лунном свете возникла еще одна тень. На этот раз это был силуэт индейца. Лук, пустивший стрелу в цель, был еще натянут. Сердце Анжелики подпрыгнуло от радости и облегчения.

— Пиксарет! — изо всех сил крикнула она. — Пиксарет, я здесь!

Она безошибочно узнала нескладную, украшенную перьями фигуру вождя патсуикетов.

Мужество вернулось к ней, она встала и пошла ему навстречу. Пройдя несколько шагов, она споткнулась о лежащее тело, в испуге отпрянула назад и едва не потеряла сознание. Ее била дрожь, короткая мокрая юбка и корсаж прилипли к телу. Море унесло и плащ из нерпичьей шкуры, и весь ее багаж. Слава богу, много она с собой не взяла: только необходимое белье да еще черепаховые гребень и щетку, которые очень любила. Но сейчас было не время оплакивать пропавшие предметы: хватало занятий поважнее.

Пиксарет опустился на колени перед телом бандита. Анжелика не видела индейца, но различала знакомый терпкий запах, исходивший от него, и это наполняло ее радостью: то был действительно Пиксарет!

Он вытащил стрелу, застрявшую у убитого между лопатками, потом перевернул тело. В темноте лицо трупа выглядело как беловатое пятно, а скала накрывала тенью полуоткрытый рот. Черты лица разглядеть было невозможно.

— Ну и куда ты снова бежишь, моя пленница? — послышался голос Пиксарета. — Ты что же, думаешь, что сможешь всегда от меня ускользнуть? Как видишь, я вовремя тебя настигаю.

— Ты меня спас! — с жаром произнесла Анжелика. — Этот человек хотел меня убить.

— Знаю. Я уже много дней их выслеживаю. Их много. Шестеро, семеро…

— А кто они? Французы, англичане?

— Демоны, — отозвался голос Пиксарета.

Суеверный, простодушный от природы дикарь без тени сомнения сформулировал то, что она уже знала. Вот только «они» на этот раз были гораздо ближе. Вместо того чтобы действовать тайно, они себя обнаружили и позволили разглядеть свои лица. И то правда, в такие рожи обычно вглядываются только тогда, когда их бьют.

— Ты озябла, — сказал Пиксарет, заметив, как у нее стучат зубы.

Услышав дружеский голос, она вздрогнула.

— Надень-ка одежду этого типа.

Он отстегнул пояс с пистолетом, который был на бандите, и снял с того кожаный, на шерстяной подкладке плащ с широкими рукавами. Анжелика набросила его и почувствовала себя лучше. Она бы дорого дала, чтобы увидеть лицо врага, но Пиксарет отказался вытащить убитого в полосу лунного света.

— Давай подождем рассвета, — предложил он. — Я тут один, и если «они» рыщут где-то поблизости, то вполне могут на нас напасть. Когда наступит день, «они» уйдут.

Ее так и подмывало спросить, что он тут делал в одиночестве, он, воин племени наррагансеттов, зачем он бродил по территории малеситов, и знает ли он, где Мишель и Жером, и почему он сбежал из Голдсборо. Однако самый верный способ не добиться от индейца никакого ответа — это начать его расспрашивать. Поэтому Анжелика молчала. Она была еле жива от усталости, да и ссадины начали болеть, разъеденные морской солью. Перед самым рассветом Пиксарет обратил внимание на огонек, блестевший в бухте неподалеку от них. Он отправился посмотреть и вернулся со словами, что это микмаки разожгли костер, чтобы обсушиться и зажарить нанизанную на палочки рыбу.

— Это те, что были с нами на баркасе. А белых ты там не видел?

Нет, белых он не видел.

Анжелика ожидала узнать в убитом того самого бледного человека, который однажды подошел к ней в Голдсборо и сказал: «Господин де Пейрак велел вам отправиться на остров Старого Корабля». Увидев, что это не он, она одновременно и разочаровалась, и испугалась. Значит, тот остался в живых. А ведь он был гораздо опаснее валявшегося на песке бандита. Этот, сразу видно, был просто исполнителем, животным, которое убьет кого угодно без жалости и стеснения. Низкий лоб, тяжелая челюсть, косматые, всклокоченные волосы…

Прежде чем уйти и оставить бандита на съедение крабам, Пиксарет нагнулся, одним круговым движением ножа отхватил кусок этой омерзительной шевелюры и прицепил его к поясу.

— Предкам положено было приносить головы врагов, — с довольным видом объяснил он Анжелике. — Теперь, чтобы свидетельствовать о нашей победе, достаточно этого скальпа. Снимать скальпы, как раньше, кремневыми ножами, было трудно. К счастью, белые принесли нам стальные ножи… Пойдем, навестим микмаков. Они, конечно, не такие, как мы, но все-таки абенаки, Сыны Зари.

С рассветом поднялся туман. Он был негустой и рассеялся, как только стало теплеть.

Подойдя ближе, Анжелика и Пиксарет услышали протяжное, грустное пение, которому монотонно вторили остальные голоса.

— Погребальная песня, — шепнул Пиксарет.

Великий вождь микмаков Уньяке стоял на коленях перед телом Юбера д’Арпантиньи. У того был раскроен череп.

— Они убили моего кровного брата, — сказал он Пиксарету, когда тот после положенных по этикету жестов назвал свое имя. — Они ударили его сразу же, как только он вышел из воды. Я их видел.

Пиксарет поведал им все, что знал об этих людях, которые, пользуясь темнотой, заманили баркас на рифы.

— Проведи меня к ним, чтобы я смог отомстить за это преступление. Ох, как жаль. — Лицо микмака, обычно изжелта-коричневое, так побледнело от бессильного горя, что казалось вырезанным из слоновой кости. — Жаль, что я не ирокез или алгонкин, как северные гуроны… Я бы замучил этих негодяев до смерти. Но их скальпы украсят мой вигвам, иначе я не вернусь к своему народу.

— А у меня уже есть один, — с торжеством заявил Пиксарет.

Он предложил микмакам заключить союз, который они и скрепили какими-то своими ритуалами, а потом заявил, что проводит их туда, где можно будет согреться и повесить котел над костром. После этого они посоветуются, как быть дальше.

Анжелика все еще стучала зубами, не столько от холода, сколько от страха. Кошмар продолжался, обретал очертания и плоть. Среди жертв крушения «Единорога», которых отнесли за счет разбушевавшейся стихии и злополучных обстоятельств, двое акадцев и трое местных уроженцев погибли явно криминальной смертью. Но на этот раз налицо было преднамеренное убийство. Гибель Юбера д’Арпантиньи, молодого дворянина, вызовет волну эмоций, которая прокатится по Французскому заливу и дойдет до самого Квебека. Ведь, несмотря на конфликты между обоими регионами, Акадия остается в глазах всего королевства частью Новой Франции, находящейся в подчинении у правительства Канады.

Бедный юный Юбер д’Арпантиньи, полный жизни, полный страсти… «Это я виновата, — думала Анжелика. — Это из-за меня он не поехал к себе на мыс Сэйбл… Это меня хотели убить, а убили его».

И тут ее пронзило леденящее чувство: «Наше имя — и прежде всего мое — теперь будут связывать с бедами, постигшими французов. Сначала Королевские дочери, плывущие в Квебек, тонут у берегов Голдсборо, а теперь этот достойный уважения юный француз гибнет рядом со мной… Как доказать, что мы угодили в западню? Нам никто не поверит… И свидетельства микмаков никто слушать не станет…»

Теперь, когда опасность обозначилась яснее и оказалась очень серьезной, Анжелике больше, чем когда-либо, надо было как можно скорее увидеться с мужем.

Спасшиеся индейцы разделились на две группы. Шестеро из них в ожидании, когда за ними смогут прийти и проводить к своим, занялись погребением погибших. Они отправились в ближайшую деревню родственного племени, чтобы раздобыть там пирóги и с дурными вестями уплыть на полуостров.

Уньяке и его сородич присоединились к абенаку Пиксарету, который пообещал вывести их на тропу мести. Анжелика очень обрадовалась, услышав, как Пиксарет говорил, что первым делом надо разыскать Человека Грома, то есть Жоффрея, который владеет землями от входа во Французский залив до истоков Кеннебека.

— Его враги — теперь наши враги. Он за ними гонится. Сейчас он у самого Шедиака вместе со Скудуном и Матеконандо. Он владеет кораблями, оружием, хитростью и знанием. Давайте присоединимся к нему и спросим совета, прежде чем повести войну против тех, кто убил твоего кровного брата, Уньяке, потому что на самом деле, братья, нам надо действовать очень осторожно. Я не знаю, какого рода-племени эти белые, которые убивают. Они не англичане, не французы, не пираты и не жители Сен-Мало… У них есть корабль, может, даже два. — Тут он понизил голос. — И еще… я думаю, они одержимы злыми духами.

Анжелика заметила, что цепкие глаза Пиксарета, глаза охотника, все время были настороже. Он, дикарь-мистик, обладал врожденным чувством, позволявшим ощущать скрытую угрозу, глубинную опасность, исходящую порой от самых безобидных вещей. Она помнила, как внезапно он переменился в Голдсборо, когда явился за выкупом, как начал озираться кругом, словно учуял какого-то опасного зверя. «Берегись, — сказал он ей тогда, — тебе угрожает опасность!» Мишель и Жером сказали, что он сбежал. На чей след он тогда напал? Однако похоже, что это был верный след, потому что Пиксарет появился как раз в тот момент, когда капкан, который Анжелика не сумела обнаружить, захлопнулся.

Теперь, рядом с ним и под его охраной, ей было гораздо спокойнее.

Она смело пошла за ним, когда он вместе с микмаками направился в лес. Пиксарет, краснокожий, знал уже очень много, и, если, повинуясь особому, необъяснимому инстинкту, не мог с ней поделиться, это не означало, что она не могла ему доверять. И, пребывая в тревожном ожидании, она начала понимать, что очень нуждается в его могущественном чутье. Ведь тревога, обрушившаяся на нее в Пор-Руаяле, была не столько физического свойства, сколько морального. Да, конечно, она знала теперь, что на ее жизнь покушались, но тягостнее всего было чувствовать, что в ее душе пытались разрушить то, что гораздо дороже жизни.

Значит, ее враги, таинственные «они», находились в Пор-Руаяле? Как когда-то в Голдсборо? Но это невероятно!

Перед тем как уйти с берега, индейцы тщательно обшарили все скалы. Нашлись вещи, принадлежавшие пассажирам баркаса, и в их числе саквояж Анжелики и ее туфли. Это было очень кстати. Кроме черепахового несессера, в саквояже не было ничего ценного, но, когда терпишь кораблекрушение на пустынном берегу, любая вещь может пригодиться. Все, что было можно отжать и просушить, она просушила. Остальное досохнет потом. Она взяла с собой, чтобы показать Жоффрею, наволочку Абигель, в прорехах и пятнах. Слава богу, что это важное свидетельство подозрительных деяний не пропало.

Еще день они шли потаенными тропами, которыми ходили только звери да охотники.

Между стволов дубов и пихт посверкивали озера с бобровыми хатками. Анжелика еле поспевала за индейцами. Наверное, если бы ее не было, они шли бы еще быстрее, просто бегом. Они ведь часами могли бежать без остановки, и зачастую с такой скоростью, какая считалась предельной для белого человека. Анжелика понимала, что они опасаются погони, но не могут бросить ее на дороге, потому что ей тоже угрожает опасность и ее надо живую и невредимую доставить Человеку Грому, ее супругу. Только тогда можно будет считать, что они спаслись от злых духов. Переходя речки вброд, Пиксарет брал ее на закорки. Дружба и забота, которую проявляли по отношению к ней эти дикари, интуитивно понимая серьезность ситуации, порой ее смущали, но были для нее в эти тревожные дни просто бесценны.

Однажды вечером, когда они ужинали, эхо донесло до них пушечный выстрел.

— Видно, там какой-то корабль призывает к торгам, — сказал Уньяке.

Осторожно, но с любопытством они подползли к краю скалы, возвышавшейся над широкой, спокойной рекой. Глубокие разломы скал, которыми была изрезана прибрежная полоса, позволяли судам довольно далеко проникать в устье.

Там, внизу, стояла маленькая яхта, и ее красный парус отражался в изумрудной воде.

— «Ларошелец»! — вскричала Анжелика, не веря своим глазам.

Она уже разглядела на палубе светлую шевелюру Кантора и знакомые силуэты людей из Голдсборо: Ванно и помощника Колена, Барсампюи.

Путники спустились по крутому берегу.

— А! Я же знал, что найду вас! — крикнул Кантор, заметив мать.

Вскоре он подбежал к ней на маленьком пляже у самой воды.

— Как ты догадался, что я здесь?

— Нюх, интуиция, — сказал Кантор, приложив палец к носу.

— Ах! Ты настоящий сын этой страны! — воскликнула Анжелика, от всего сердца его расцеловав. — Ты стóишь индейцев!

Ну что за парень этот Кантор, с его юношеской дерзостью, с его верой в нее, с его несокрушимым здоровьем и страстностью!

— Я вернулся в Пор-Руаяль, чтобы доставить вам вести об отце, которые получили в Голдсборо. Вас уже там не было, но меня предупредили, что вы направились на восток. Я проследил весь ваш путь до жилища Картера, который вас не видел, но знал, что ваш баркас потерпел кораблекрушение, что вы спаслись и ушли в лес с индейцами. А дальше уже было нетрудно рассчитать, каким путем вы пойдете, и вычислить точку, где можно будет с вами встретиться. Я наудачу дал залп из пушки, и вы меня услышали.

Из всей речи Анжелика запомнила только одно слово.

— У тебя есть известия об отце?

— Да, он прислал Колену письмо, чтобы предупредить, что движется к заливу Святого Лаврентия, огибая полуостров, и вернуться сможет не раньше чем недели через три или через месяц. Там были инструкции для Колена.

— А для меня что-нибудь было?

— Да, там и для вас кое-что было.

— Дай, — сказала Анжелика, нетерпеливо протянув руку.

Кантор был явно озадачен и смущенно пробормотал:

— Простите, мама, я забыл письмо.

Анжелика охотно свернула бы ему шею.

— Но письмо было очень короткое, — оправдывался Кантор, опечаленно глядя в разочарованное лицо матери. — Правда, там совсем не было ничего важного!

Ну что тут скажешь?

— Я привез вам ваши вещи, — снова робко начал Кантор, поняв, что тяжко согрешил против непостижимых законов, по которым текла жизнь странных и пока непонятных существ: взрослых. — Абигель вам все приготовила. И еще она собрала теплые вещи на зиму. Она сказала, что вам, может быть, придется плыть до самого Квебека…

— Отец что-нибудь писал обо мне в письме к Колену?

— Нет, но Колен решил, что я должен забрать вас в Пор-Руаяле и отвезти в залив Святого Лаврентия на «Ларошельце», потому что вы любой ценой должны встретиться с отцом.

Значит, Колен одобрил ее решение отправиться через перешеек Шигнекто.

Пока они разговаривали, из леса стали выходить индейцы-малеситы, неся с собой шкурки бобров, выдр, куниц и даже голубых песцов. Чтобы не вызвать у них недовольства, Барсампюи разрешил торги. Скобяные изделия из Голдсборо были прекрасного качества, и туземцы остались довольны. Вот только получить алкоголь им не удалось, как ни хотелось.

После того как малеситы ушли обратно в лес, Анжелика и ее спутники поднялись на борт «Ларошельца». С якоря снялись, когда уже наступила ночь. По общему согласию было решено не огибать еще раз полуостров, что означало бы вернуться назад и потерять много дней. Они и так слишком забрали к востоку. Следуя первоначальному замыслу Анжелики, надо было ставить «Ларошелец» на якорь в бухте Кобекви и пешком идти через перешеек. Это должно занять три, максимум четыре дня. Анжелика уже мечтала, как они выйдут на берег широкого залива, который открывался в сторону Европы. Летом весь пляж пестрел рыбаками, которые ловили треску, тут же ее разделывали и засаливали. Тошнотворный запах распространялся на несколько миль вокруг, но это не имело значения.

Скоро ли увидит она «Голдсборо» в просторном заливе? Зачем Жоффрей поплыл сюда? Как она жалела, что не получила письмо, которое предназначалось ей и которое Кантор счел излишним ей привезти! Как ее порадовало бы каждое слово, адресованное ей! Она бы прижалась губами к каждой буковке, написанной его рукой. И почувствовала бы уверенность, тепло его присутствия, которого ей сейчас так не хватало. Она не боялась опасностей, ей случалось в одиночку попадать и не в такие переделки. Ей просто надо было знать, что в жестоком, безумном, подвластном самым низменным инстинктам мире существует он, мужчина, который ее любит и который всегда идет прямой дорогой.

К тому же она плохо себя чувствовала.

«Ларошелец» появился вовремя, иначе ей пришлось бы отказаться от путешествия. Кроме бесчисленных кровоподтеков, полученных во время кораблекрушения, у нее открылась и воспалилась старая рана на ноге.

Еще в первом плавании на «Ларошельце» в Пор-Руаяль, во время шторма, ей на ногу свалился сундук Сен-Кастина.

И сейчас первое, что она увидела, войдя в каюту на корме, был знаменитый сундук с тремястами пятьюдесятью скальпами англичан.

— Уж не сплю ли я? — охнула Анжелика. — Я же оставила этот груз в Пор-Руаяле!

— Мне его снова отдал маркиз де Ла Рош-Позе, — пояснил Кантор. — Он сказал, что это прекрасная оказия, чтобы доставить сундук в Квебек. Да я и сам думаю, что больше ни к чему маркизу хранить сундук у себя.

Так или иначе, а надо полагать, что свидетельство доброй воли барона де Сен-Кастина по отношению к королю Франции наконец попадет по назначению.

Анжелика с этим смирилась. В дорожных сундучках, которые собрала ей Абигель, она нашла все необходимое, чтобы залечить ногу, одеться как следует и обрести человеческий облик. С мерзким плащом берегового разбойника она рассталась без всякого сожаления. Однако вытащила из кармана и аккуратно сложила загадочный листок с тревожащими строками, в которых говорилось: «Сейте зло повсюду, где она пройдет, чтобы обвинили ее».

Наутро, оставив слева бухту Шеподи, куда впадает Малый Кодиак, «Ларошелец» вошел в один из самых дальних участков Французского залива. Об этих местах было известно, что там, наряду с голубыми цаплями, гнездились сапсаны, черные кряквы и белые гаги, а также жили и люди. Анжелика слышала, как о них говорили, что они не принадлежат ни богу, ни дьяволу, живут сами по себе в своей захолустной норе, а врагов выслеживают с вершин красных и черных скал. Врагом считается каждый чужак, кто проникнет в извивы фьордов, заросших деревьями. И живут в этой норе Большая Марселина, братья Дефур, отшельник и еще кое-какой народ…

Марселина, мать одиннадцати или двенадцати детей, владела небольшой усадьбой с лесопилкой, мельницей и складами для временного хранения товара.

Торгуя правами на охоту и рыбную ловлю, которые ей достались в наследство от покойного мужа, она содержала свою вотчину и, в свою очередь, поддерживала французов: прибрежных рыбаков или скромных земледельцев, которые обосновались тут со своими женами, наложницами-индианками и кучей маленьких метисов. В общей сложности здесь было с десяток домов и человек шестьдесят-семьдесят жителей.

«Ларошелец» бросил якорь возле этого поселения, отличавшегося первозданной красотой.

Обсаженная люпином тропинка вела наверх, к основательному деревянному дому на каменном фундаменте.

Изобилие люпина всех цветов — небесно-голубого, розового, белого — придавало местности вид королевского парка.

Однако ни в доме, ни вокруг никого не было, хотя в очаге еще тлели горячие угли, а во дворе кудахтали куры.

— Должно быть, все удрали, прихватив кухонную утварь, как только завидели наш парус, — заметил один из членов экипажа, хорошо знавший эти места. — У местных жителей это в порядке вещей, особенно в дальних французских поселениях, где нет никакой охраны. При любом появлении шельмы-англичанина лучше перекантоваться несколько дней в лесу, чем быть увезенным в Бостон. Французы испытывают панический ужас перед пуританской ячневой кашей.

Тогда пассажиры «Ларошельца» решили попытать счастья у братьев Дефур, которые жили в полулье отсюда.

По счастью, они застали дома третьего из братьев, Амеде, и тот без всяких церемоний оказал им щедрый прием. Старшие братья еще не вернулись с реки Святого Джона. Амеде с младшим братом и котом — а у них был огромный, толстый и спокойный кот им под стать — присматривали за домом, охотились и рыбачили. Надо было готовиться к зиме: убирать на хранение и обменивать пушнину, которую приносили индейцы, собрать урожай зерна, накопать картошки, откормить поросенка, закоптить подстреленную дичь. Они тут жили, как деревенские помещики, и копили деньги на далекую мечту: разбогатеть и вернуться во Францию или, если не удастся вернуться, жить здесь в радости и достатке до последних своих дней. Было ясно, что такие люди, как они, не любят, когда их беспокоят, будь то власти, иезуиты или сборщики налогов.

Зато для друзей их дом всегда был открыт. Старший из братьев уже это доказал, уведя солдат форта Святой Марии и явившись с ними в распоряжение графа де Пейрака. Братьям нравилось проявлять щедрость за счет короля Франции. Амеде даже согласился проводить Анжелику на другой берег перешейка, к заливу Святого Лаврентия.

Он возьмет кого-нибудь из своих людей, чтобы нести багаж. Путешествие займет дня два, а может, и меньше, поскольку в конце лета все болота и торфяники пересохли и пройти их не составит труда.

Несмотря на все свое нетерпение, Анжелика не могла отправиться в дорогу назавтра. У нее болела и распухла нога. Старая рана, на которую она не обращала внимания в Пор-Руаяле, воспалилась от морской воды. На коже образовалась язва, и на нее не действовали никакие средства. Анжелика решила хотя бы день дать ноге покой и попробовать примочки из других трав. Может быть, они помогут лучше, чем те, что она применяла до сих пор.

Чтобы поскорее отправиться в путь, она решила как следует отдохнуть. Место было затерянное, на краю света, на дальнем берегу Французского залива, в тупике, в котором все двадцать четыре часа в сутки вода поднималась и опускалась на двенадцать метров… Впечатление создавалось такое, что ты полностью отрезан от мира и никто к тебе не заявится.

Не тут-то было!

Проходя в полдень через гостиную, Анжелика обнаружила там маркиза де Вильдавре в расклешенном рединготе, жилете в цветочек и в туфлях на высоких каблуках. Похоже, он ее поджидал. Одной рукой он опирался на трость с серебряным набалдашником, а за другую держался пухлощекий мальчик лет четырех, в красной шапочке на светлых кудряшках. Мальчик был до странности на него похож.

— Анжелика! — вскричал маркиз. — Какая радость вас видеть! — И добавил укоризненно: — Я узнал, что вы здесь! Но так не годится! Вы меня не предупредили и чуть не уехали, не повидавшись со мной.

— Но я не знала, что вы тоже здесь.

Анжелика в нерешительности перевела глаза с маркиза на мальчика.

— Ну да, — с гордостью заявил маркиз, — это мой малыш. Правда он прелесть? — И принялся объяснять более подробно: — Это младшенький Большой Марселины. Вы с ней не знакомы? Как жаль! Надо видеть, как она вскрывает устриц!.. Поздоровайся, Керубино!.. Его зовут Керубино!.. Ему это имя очень к лицу, правда? А почему вы остановились у этих гнусных типов, братьев Дефур, а не у Марселины?

— Мы заходили к ней, но ее не было дома.

— Ах! И правда! Мы все укрылись в лесу с котелками. Это старый обычай всех французских акадцев. Как только завидят незнакомый корабль, сразу хватают котелки и кастрюли и несколько дней жгут костры вместе с дикарями… Вот потеха! Однако в данном случае я сразу узнал один из кораблей месье де Пейрака и настоял, чтобы все вернулись к вечеру.

Он раздраженно обвел глазами комнату.

— Как вы можете водить знакомство с этими наглыми грубиянами? Мало того что они со мной не считаются, не платят ни за патент, ни дивидендов, так знаете что?.. Они переманили Александра! Да, переманили! Они его наняли, чтобы он провел их торговые суда вверх по Малому Кодиаку во время прилива. И вот вам, пожалуйста! Александр для нас потерян. Он станет таким же неотесанным, как они, будет есть руками и спать с дикарками. Прискорбно! Но я написал на них жалобу в Квебек. Я вам прочту это письмо, перед тем как вы уедете. Сколько вы еще у нас пробудете?

— Я бы хотела отправиться уже завтра, — ответила Анжелика. — Но у меня плохо заживает рана на ноге. Боюсь, она не даст мне беспрепятственно пройти столько лье.

Губернатор очень заволновался:

— И я заставляю вас стоять! Бедное дитя! Пожалуйста, сядьте вот сюда и покажите вашу рану. Я кое-что смыслю в фармакопее.

Он действительно разбирался в медицине. Они оба считали, что рану надо лечить анисом или коровяком.

— Я вам раздобуду эти травы сегодня или завтра. Я тут всех знаю, и у меня прекрасные отношения с колдуном-врачевателем из соседней деревни. Но надо быть благоразумной, дитя мое. В ближайшие несколько дней вы не сможете ходить, и вы это прекрасно знаете.

— Да, знаю! — вздохнула Анжелика, опустив голову.

В глубине души она уже решила, что попросит Пиксарета и микмаков отправиться на берег в разведку с посланием к ее мужу.

Маркиз был просто счастлив.

— Значит, вы еще побудете у нас! — торжествовал он. — Вот увидите, здесь чудесно! Я сюда приезжаю каждый год. Здесь остаются кое-какие мои вещи и одежда, Марселина за ними приглядывает. И мне нет необходимости нагружать себя багажом. Во время невыносимых инспекционных поездок здесь — настоящий отдых. Обязанности губернатора весьма изнурительны, особенно когда усложняются проявлениями строптивости то с одной, то с другой стороны. Вы же сами знаете, что творилось на реке Святого Джона!..

— О, кстати, а чем там дело кончилось? — спросила Анжелика, которой так хотелось, чтобы кто-нибудь поговорил с ней о муже.

Маркиз де Вильдавре посвятил ее в некоторые детали:

— Господин де Пейрак выполнил блестящий маневр, и Скудун ему помогал. Англичанин увидел только вспышку огня, тем более что туман был, хоть ножом режь. Я получил назад свой корабль, свой «Асмодей», без всякого урона, не пролив ни капли крови. Мне очень хотелось отблагодарить Пейрака, но он исчез у нас из-под самого носа. Похоже, он очень спешил покончить с этим делом. — Маркиз заговорщически подмигнул. — Несомненно, чтобы как можно скорее встретиться с вами, прекрасная графиня!

— Я с ним так и не увиделась, — сказала Анжелика. — Но как только услышала, что он отплыл к заливу Святого Лаврентия, пытаюсь его догнать.

— Обязательно догоните, милая, не переставайте в это верить! Ожидая здесь вестей, вы застанете праздник святого Этьена. Вот замечательно! Каждый год по этому случаю я устраиваю пир у себя на корабле. Это ведь мои именины. Да, меня зовут Этьен. Вы придете, правда? Анжелика, улыбнитесь, жизнь прекрасна!

— Ну, не так уж и прекрасна, — прозвучал голос Амеде Дефура, который вошел в дом, — особенно для тех, кто с вами встретится. Губернатор, а зачем вы явились в мой дом?

— Я пришел поздороваться с близкими друзьями, которых вы нагло перехватили, — огрызнулся Вильдавре, выпрямившись во весь рост. — А кроме того, вы забываете, что я имею право инспектировать всю территорию, находящуюся под моей юрисдикцией, в том числе и ваш дом. И составить отчет, сколько вы украли у государства и у меня лично, — мой долг.

— А также сколько вы смогли украсть у честных людей, находящихся, как вы сказали, под вашей юрисдикцией?

— Честные люди!.. Ха! Это вы себя называете честными людьми? Вы распутники, безбожники, вы никогда не ходите к мессе. Отец Дамиан Жанрус доложил, что вы язычники.

— У нас нет священников, а отец Жанрус сам говорит, что он здесь не для того, чтобы заниматься белыми, а для того, чтобы обращать дикарей.

— А отшельник, что живет в горах? Вы можете исповедоваться у него…

— Хоть мы и не ходим к исповеди, но мы люди честные.

— Честные! Бедняжки! Вы думаете, что меня надули и я ничего не знал о вашей незаконной торговле в Малом Кодиаке? Вы в рекордное время доставили пушнину и строевой лес на побережье залива и продавали все это кораблям, заходившим в гавань Пуэнт-дю‑Шен или в Сант-Анну перед отплытием в Европу. Вот и еще товар, который покинет пределы Канады без уплаты налога. Вы мошенники! Вам известно, что будет, когда я расскажу об этом в Квебеке?

Амеде притих и пошел в уголок за камином налить себе стаканчик.

— Заплатите мне десять процентов с прибыли, — сказал Вильдавре, не сводя с него зорких голубых глаз, в которых и следа не осталось от простодушия, — и я ничего никому не расскажу.

— Это несправедливо! Вечно только мы должны платить, — запротестовал Амеде. — Вы никогда не запрашиваете столько с Марселины, а между тем даже Господь в курсе, что она тайком приторговывает, причем не с католиками.

— У Марселины куча детей и мало денег, — торжественно заявил губернатор, вопреки всем своим требованиям. — Закон умеет быть снисходительным к вдове и сиротам.

— Ага! О деньгах и о снисходительности Марселина умеет с вами договориться. А мы таким оружием, как она, не располагаем, скорее, наоборот…

— Сейчас ты у меня получишь палкой, деревенщина! — рявкнул Вильдавре, замахнувшись тростью.

— Хотел бы я на это посмотреть, — отозвался гигант, на всякий случай выставив вперед кулачищи.

Маркиз взял себя в руки.

— Только не при ребенке. Он такой чувствительный. Вы его и так напугали. Сядьте, Амеде!

Оба успокоились. Впрочем, Керубино в красной шапочке, казалось, вовсе не затронул этот обмен любезностями.

Маркиз снова взял его за руку и сделал знак Анжелике.

— Давайте выйдем, — шепнул он.

С порога он обернулся.

— Ладно, я согласен на пять процентов, но при условии, что вы докажете свое право на мое особое к вам отношение. Я многого не требую. Приходите вместе с братьями в церковь в день святого Этьена и примите участие в праздновании моего дня ангела на борту «Асмодея». Надо, чтобы все могли сказать, что губернатора Акадии с уважением приняли в его провинции. Иначе как же я буду выглядеть?

Выйдя на улицу, под прикрытием зарослей люпина он объяснил Анжелике:

— Главное в делах с этими людьми — помнить, что они очень завистливы. Видите ли, каждый из четверых братьев является отцом по крайней мере одного из детей Марселины… Это прелестные создания, спору нет, но мой — самый удачный, — заключил он, с удовлетворением разглядывая синеглазого крепыша. — В конце концов, это нормально. Я же губернатор… Ладно, забудем это маленькое происшествие. Я распоряжусь, чтобы вам доставили необходимые лекарства. Как только вам станет лучше, приходите в гости. Марселина мечтает с вами познакомиться. Вот увидите, это удивительная женщина.

Как всегда бывает, когда о ком-то много, даже слишком много говорят, Анжелика не спешила познакомиться со знаменитой Марселиной. Эта женщина, чьи словоохотливость, плодовитость и потрясающее умение на лету открывать ракушки привлекали к ней все мужское население Французского залива, уже заранее слегка ее раздражала.

Но Вильдавре свое слово сдержал. Он послал ей травы и мази, эффективность которых она оценила сразу же. На следующий день ей стало намного лучше, и теперь настал ее черед нанести ему визит по-соседски. Она отправилась по тропе, соединявшей обе усадьбы. Ее сопровождал Пиксарет, вождь патсуикетов, который отказался пойти в разведку, как она его просила.

— Ты в опасности, — заявил он. — Мне нет никакого интереса потерять тебя прежде, чем я получу свой выкуп. На берег искать Человека Грома отправятся Уньяке и его брат. Дай им письмо для него. Если они его найдут, может быть, он сам к тебе придет.

Но, усевшись писать письмо, она вдруг растерялась. Что написать? Предупредить его? «Я в Тантамаре… Я вас жду… Я вас люблю».

И вдруг ей показалось, что связь, соединявшая ее с мужем, не то чтобы порвалась, а словно канула в какую-то темную глубину.

Она смяла и отбросила прочь листок бумаги.

— Пусть микмаки расскажут ему все, что произошло: что мы потерпели кораблекрушение, Юбер д’Арпантиньи убит, на мою жизнь покушались и я нахожусь здесь.

Индейцы отправились в путь. А она предпочла не расставаться ни с людьми из Голдсборо, ни с Кантором.

У Марселины был просторный, удобный и прекрасно оборудованный дом.

Маркиза Анжелика обнаружила в гамаке, натянутом между двух столбов. Его маленький сын играл тут же деревянными игрушками.

— Это настоящий карибский гамак, — пояснил губернатор. — Такой удобный! Надо лечь по диагонали, с одного угла на другой, и тогда прекрасно отдыхаешь. Я его выменял на табак у одного карибского невольника. Он проходил через эти места со своим хозяином, который сбежал с пиратского корабля.

— Торговец пряностями! — воскликнула Анжелика. — И давно вы их видели?

Маркиз их видел меньше недели назад. Они направлялись на побережье, чтобы сесть на какой-нибудь корабль и вернуться на острова. Им были нужны деньги, и Вильдавре не составило труда «почти даром» приобрести у дикаря гамак, и прежде всего караколь, украшение, изготовленное из какого-то загадочного металла и вставленное в плоский кусок твердого дерева. Дикарь носил его на шее. Маркиз показал Анжелике амулет:

— Редко кому удается заполучить такой. Карибы их очень берегут, и караколи — почти единственное украшение, передающееся у них по наследству. Господин де Пейрак вам объяснит, что этот желтый металл, похожий на золото и такой же стойкий, как золото, на самом деле не является ни золотом, ни сплавом золота с серебром. Карибы получили его от своих заклятых врагов, гвианских араваков, когда те перед сражением явились к ним с дарами… Я в восторге от своего приобретения. Оно пополнит мою коллекцию американских редкостей. Кажется, у вас есть ирокезское ожерелье из ракушек каури, вампум, который лично вам прислал в подарок вождь союза пяти наций…

— Уттаке… да, правда. Но я его никогда не продам… и не отдам вам «почти даром», как вы, наверное, надеетесь.

— Вы действительно считаете вампум таким важным и так им дорожите? Он приносит вам счастье? — с живостью выспрашивал маркиз.

— Конечно!..

Анжелика вспомнила тот миг, когда получила этот вампум. Она держала его в руках, а форт тем временем наполнялся запахом фасолевого супа. Фасоль принесли ирокезы, чтобы спасти их от голодной смерти. Никогда этот миг не изгладится в ее памяти. «Это ожерелье для тебя, Кава! Для женщины, которая сохранила жизнь нашему вождю Уттаке[7].

Маркиз бросил быстрый взгляд во двор, где Пиксарет, окруженный ребятишками, рассказывал им о многочисленных подвигах Великого Воина Акадии.

— В Квебеке говорят, что вы спали с дикарями, — бросил он с улыбкой. — Но это, конечно, только сплетни, — поспешил он добавить, опередив реакцию Анжелики, — и я им никогда не верил.

— Тогда зачем вы мне их пересказываете? — в гневе спросила Анжелика. — Какая нужда мне знать, что обо мне болтают злые языки в вашем городишке? Они меня ни разу даже не видели!

— Но факты удивительны, дорогая! Уттаке! Непримиримый враг всех французов и вообще всей белой расы! И вдруг такая честь вам, женщине!

— Я спасла ему жизнь. А он спас наши. Что же удивительного в том, что мы обменялись подарками?

— А этот? — Вильдавре кивнул в сторону Пиксарета. — Этот… Абенак Пиксарет, противник Уттаке. Злейший враг ирокезов, такой же непримиримый фанатик в бою за своего бога и своих друзей. И пожалуйста, он покидает едва начавшуюся военную кампанию и идет за вами, как собачонка… Иезуиты, должно быть, такие рожи скорчили!

И он улыбнулся с видом гурмана.

— Согласитесь, есть с чего злословить!.. Что же вас все-таки связывает с этими краснокожими змеями и что же их так привлекает в вас?

— Понятия не имею, но уж точно не то, на что вы намекаете. Вы же не хуже меня знаете, что индейцы, кто бы они ни были, даже в мыслях не допускают любовных отношений с белой женщиной. Белая кожа внушает им отвращение.

— Однако были отдельные случаи, — назидательно сказал Вильдавре. — Правда, редкие, но они всегда касались весьма интересных дам. Даже англичанок. Дамы бросали все, чтобы уйти в лес с каким-нибудь вонючим индейцем. Во всех женщинах прячется первобытная сущность.

— Ну, на данный момент это он за мной следует, — парировала Анжелика, уже начиная раздражаться. — И не вздумайте делать такие намеки при нем: ваш скальп в следующую же минуту украсит его пояс, и поделом вам будет. У вас язык без костей, и лучше было бы вам оставаться при дворе, чем распускать сплетни о наших делах по всей Америке… И вот еще что: я не знаю, до какой степени вы отдаете себе отчет в том, что говорите, но ваши слова оскорбительны для меня и моего мужа. Да, и для него тоже. И потому будет лучше, если ему об этом не расскажут. Для вашей же безопасности…

— Но я же пошутил, что вы, в самом деле!

— Ваши шутки весьма сомнительного свойства…

— Как же вы обидчивы, — простонал маркиз. — Ну, правда, Анжелика, что я такого сказал? Ведь это выеденного яйца не стоит… Почему вы все принимаете всерьез? Жизнь прекрасна, дитя мое! Улыбнитесь!

— Вот! В этом вы весь! Сначала выводите меня из себя, а потом позволяете себе роскошь меня утешать и призываете все видеть в розовом свете…

— Так оно и есть. А что поделаешь? Надо его терпеть, — сказала Марселина, входя в комнату. — Он совсем как его сын. Такой же врунишка, такой же неженка. Его надо холить, как маленького! Он и есть ребенок. Что тут поделаешь! Вредина, плутишка, сам не знает, что делает, как все дети. Ему все прощают, потому что он не трус, хоть и избалован. У него в душе нет злобы. Врет по мелочам, но в чем-то важном — никогда.

Она так говорила, что было непонятно, о ком, собственно, речь: об отце или о сыне…

Она была высокая, прекрасно сложенная и вовсе не мужеподобная, как представляла себе Анжелика. Скорее даже элегантная. Густые каштановые волосы начали серебриться на висках. И эта седина не вязалась с молодым, пышущим здоровьем лицом, покрытым красноватым загаром. Чувствовалось, что еще немало искателей приключений, будь они даже беднее Иова, придут отдохнуть на этой великодушной груди и вновь обрести вкус к жизни, получив свою порцию заразительного внутреннего огня.

Марселина, сирота, бедная, всеми притесняемая, много раз побывавшая замужем и овдовевшая либо брошенная, многодетная мать, умела зажечь этот огонь от самого ничтожного прутика. Ее бед вполне хватило бы, чтобы сунуть голову в петлю. А она всю жизнь надеялась на счастливый случай. И выходило, что вместе с углем и ракушками она торгует радостью.

— Остальные мои дети серьезные и немного простоватые, — объясняла она Анжелике. — Никуда не денешься, из их отцов вряд ли получились бы губернаторы. А вот с младшеньким приходится поломать себе голову. Но это полезно. Если не работать головой, превращаешься в животное. Когда приезжает его отец, начинается большая игра. К концу лета вы уже будете уверены, что здесь все готовы друг друга поубивать. Он умеет перевернуть весь поселок вверх дном! О‑ля‑ля! Я это обожаю! Понятия не имею, как ему удается всех задеть, обидеть и ко всем прицепиться. Говорю вам, это настоящее искусство. Я бы так не смогла. Я не умею злиться, это меня и погубило.

Она говорила, а сама внимательно изучала Анжелику. И вдруг сказала:

— Ну слава богу, знаете, я довольна. Вы его достойны. Я хочу сказать, именно такая жена ему и нужна. Кому? Да графу де Пейраку, конечно! Это меня тревожило. О вас болтали, говорили, что вы очень красивая. Даже слишком много болтали. И меня это пугало. Красивые знатные женщины зачастую оказываются шлюхами. Когда он сюда приезжал еще только разведать эти края, уже шла молва, что он привез вас из Европы. Это человек… как бы точнее выразиться… не такой, как все, невиданный. Он превосходит всех, даже его. — Она без церемоний указала на Вильдавре. — Есть в нем что-то такое, что заставляет всех женщин, кто бы они ни были, страстно желать, чтобы он проявил к ним интерес. Ну хоть посмотрел на них, как только он один умеет смотреть. Любопытно, но, когда он на вас просто смотрит, вы уже чувствуете себя личностью, а уж если улыбнется или что-нибудь скажет, ну, например: «У вас теплый дом, Марселина, вы наделили его душой», то вы просто вырастаете. Так говорят. Да, я и вправду с душой отношусь к своему дому, но неужели это чувствуется?

Я говорила себе, что такому человеку, как он, не найти себе подходящей жены. Для него женщина — предмет развлечения, нечто преходящее. Если он и женится, то только для того, чтобы жена ему прислуживала и появлялась вместе с ним в салонах… Да объезди он все моря и неизведанные земли — все равно не найдет свою райскую птицу…

И тут я узнаю, что в Голдсборо живет графиня де Пейрак. Мне стало так любопытно, что еще немного — и я подняла бы паруса и отправилась поглядеть, что вы за женщина. И вот я вас увидела. Я довольна, слава богу, в жизни еще случаются славные вещи.

С первых же слов Анжелика догадалась, что Марселина говорит о Жоффрее, и так обрадовалась искреннему восторгу, звучавшему в ее голосе, что на глаза у нее навернулись слезы. Она словно увидела, как он появился здесь, одинокий, изгнанный из королевства только за то, что обладал острым умом и величием души, и сердце ее наполнилось любовью и тоской. Она тогда была во Франции одна-одинешенька, и ее травили, как дикого зверя. А он здесь, в Америке, потерял всякую надежду ее найти. Оба были несчастны и оба уже не верили в то, что для них на этой земле есть утешение. И чудо, которое их соединило, обрело в глазах Анжелики неземные очертания. Увидев, что ее глаза наполнились слезами, Марселина замолчала, встревожившись.

— Простите меня, — прошептала Анжелика, вытирая глаза. — То, что вы сейчас сказали, поразило меня до глубины души. Не могу выразить, как вы меня тронули. Я сейчас очень за него беспокоюсь.

— Все уладится, — тепло сказала Марселина. — Господин губернатор мне рассказал. Вы пытались догнать мужа, двигаясь берегом, но не можете идти дальше из-за раненой ноги… Запаситесь терпением! Может статься, у нас будет возможность быстро получить какие-то известия. Сегодня мой сын Лактанс уехал в Торментину, он повез туда товар. Завтра или послезавтра он должен вернуться. Если он увидит месье де Пейрака, то обязательно нам скажет.

Эта надежда успокоила Анжелику.

Присутствие Марселины и правда словно вливало в нее жизненные силы и вселяло уверенность, что действительно, как говорила она, все уладится.

Они с удовольствием позавтракали пирогом с дичью и сидром.

Вильдавре принес Анжелике письмо о безобразном поведении братьев Дефур, которое он собирался отправить в Квебек. Начиналось оно так:

Ваше превосходительство, господин министр!

Теперь у меня гораздо больше оснований для недовольства господами Дефурами, чем раньше. Тот из них, кто только что уехал во Францию, нареканий не имеет, чего нельзя сказать о троих остальных. Все они окончательно испорчены длительной свободой и привычкой к самоуправству. Этот прискорбный обычай люди, прибывшие в Акадию из прибрежных провинций, переняли у индейцев. Таких опасных людей чрезвычайно трудно держать в поле зрения, о чем я Вам уже сигнализировал ранее…

И так далее.

В комнату вошли дети Марселины. Старшая, Йоланда, была такая же высокая, как мать, но не обладала врожденной женственностью.

— Она настоящий жандарм, — сказала, глядя с гордостью на дочь, Марселина. — Может одним ударом кулака усмирить любого.

Повернувшись к маркизу, Анжелика спросила потихоньку, кто из детей были отпрысками братьев Дефур.

— Точно не знаю, — ответил тот. — Но уверен, что в этой ватаге они есть. Я это чувствую.

Внезапно всеобщее внимание привлекла к себе точка, появившаяся на горизонте, — корабль. Все тут же выбежали на улицу.

Йоланда спросила, собирать ли котелки, чтобы уходить в лес.

— Нет, — отозвался маркиз. — Я вижу, что это за судно: это фламандская карака краснолицых пьянчужек, братьев Дефур. Прекрасно, значит, все четверо пожалуют на праздник святого Этьена. Может, и Александр тоже! — Он потер руки. — Ха-ха! Они у меня еще попляшут!

Анжелика ничего не сказала, только очень внимательно посмотрела на маркиза.

— Что с вами? — спросил он. — Вы как будто задумались.

— Пытаюсь кое-что понять, — отозвалась она. — Что-то очень важное, что касается вас, но не могу определить, что именно. А! Ну вот, поняла!.. Ну да…

Сцена, которую она пыталась вспомнить, наконец всплыла в памяти.

— …Когда мы впервые с вами встретились на берегу в Голдсборо, вы утверждали, что в двух шагах ничего не видите без очков. А теперь вы спокойно не только увидели судно, но и сумели разглядеть, что это за корабль.

Маркиз смутился и покраснел, как ребенок, пойманный на шалости, но быстро оправился:

— И правда! Я помню. На самом деле у меня прекрасное зрение, и я в жизни не надевал очков. Но тогда я счел нужным разыграть маленькую комедию…

Он огляделся вокруг и увлек Анжелику в уголок, чтобы поговорить с ней с глазу на глаз.

— И все из-за той дамы, что вас сопровождала.

— Из-за герцогини де Модрибур?

— Да… когда я ее увидел, у меня кровь застыла в жилах… Я боялся только одного: что она меня узнает и поймет, что я ее тоже узнал. Чтобы этого избежать, я сказал первое, что пришло мне в голову. И кажется, не так уж плохо получилось, раз вы тоже попались… У меня есть некоторый артистический дар… Господин Мольер мне говорил…

— А почему вы испугались, что она догадается, что вы ее узнали?

— Но, дорогая, это очень опасная женщина! Заговорите о герцогине де Модрибур в определенных кругах Парижа или Версаля, и вы увидите, как сразу побледнеют лица. Что до меня, то я с ней несколько раз встречался, при дворе разумеется, но прежде всего на сеансах черной магии, которые надо было посещать, если хочешь, чтобы тебя уважали. Теперь это модно. Туда сбегаются все, чтобы повстречаться с дьяволом. Лично я это времяпрепровождение не одобряю. Я уже вам говорил, что я человек бесхитростный, послушный мальчик. Мне нравится спокойно жить среди друзей, среди книг, красивых предметов и пейзажей. Квебек меня вполне устраивает…

— Отчего же вы сразу меня не предупредили об истинной сущности этой женщины, которую занесло к нам по воле случая?

— Ха, вы что думаете, мне хотелось, чтобы она преподнесла мне отравленное питье? Дорогая моя, это очень опытная отравительница… И потом, ситуация показалась мне весьма пикантной. Флиртовать с дьяволом, у которого глаза ангела! Как подумаю, что она имела наглость заявить мне: «Вы ошибаетесь, месье, уверяю вас, на моей совести нет ничьей смерти»… Это она-то, что отправила к праотцам по меньшей мере дюжину людей, не считая престарелого мужа, слуг, которые его оплакивали, и исповедника, который отказался отпустить ей грехи…

Он прыснул со смеху, прикрывшись ладонью.

— Она незаконнорожденная. Дочь какой-то сластолюбивой знатной дамы, которая не брезговала колдовством. Девочка родилась то ли от исповедника, то ли от слуги, то ли от брата, то ли от какого-то крестьянина… в общем, неизвестно от кого. Можно побиться об заклад, что от исповедника, потому что тот был весьма сведущ в математике, что объясняет необычайные способности герцогини к наукам. Было время, когда теологи полагали, что она их получила от дьявола…

И добавил озабоченно:

— Мне так и не удалось точно узнать, кто была ее матушка. Мадам де Роканкур водила с ней знакомство, но выведать правду я не смог. Единственное, что я знаю, так это то, что она происходила из какого-то знатного рода в провинции Дофине.

— А я думала, что мадам де Модрибур пуатвинка…

— Она всякие байки рассказывает по этому поводу. В зависимости от того, кого она в данный момент собирается обольстить. Мадам де Роканкур принимала живое участие в судьбе девочки, не знаю почему… Может, оттого, что с матерью их связывали особые дружеские узы… А может, она и сама имела слабость к исповеднику… Этот церковник был не лишен привлекательности. Этакий научный гений-самородок. Только орден мог разрешить ему учиться. Дочь унаследовала его дар, а заодно и склонность к сатанизму. Вы что-нибудь слышали о событиях в монастыре Нореля?

— Нет.

— Это случилось около двадцати лет назад, когда пятнадцатилетняя герцогиня воспитывалась в этом монастыре. Однако Норельский монастырь был не единственным, куда ловко втерся дьявол. То же самое творилось в Лудене, Лувьере, Авиньоне, Руане, тогда это было в моде… В Норельском монастыре сатанинские действа ввел духовник Ив Жобер. Он заставлял монашек танцевать голышом и совокупляться друг с другом и в церкви, и в саду. Он учил, что грех следует истреблять грехом, а в подражание невинности наших первородных предков следует ходить голыми, как они, и не подавлять своих желаний, а, напротив, им потворствовать. Теория эта не лишена соблазнительности, но инквизиция придерживалась иного мнения. Ива Жобера жестоко пытали, а потом сожгли живым вместе с несколькими монашками. Амбруазина ускользнула благодаря своей хитрости и сообразительности. Она выскочила замуж за герцога де Модрибура. Тогда у нее наконец появился свой герб — красный лев с когтистыми лапами на песочном фоне. Герцог полагал, что обтяпал славное дельце, поскольку у него было обыкновение предлагать себя юным девственницам, а потом избавляться от них, когда надоедят. Однако не на ту напал. Она оказалась сильнее. По части пороков и ядов ему нечему было ее научить. Естественно, официально все держалось в тайне, но все же… Слишком громкие имена… Но я был в курсе всех событий, меня трудно обмануть. Теперь вы понимаете, почему я так разволновался, повстречав эту алчную Мессалину в Америке. Однако полагаю, мне удалось удачно избежать неверного шага… Анжелика, у вас рассерженный вид. Почему?

— Вы меня вовремя не предупредили. Принимать у нас эту женщину означало подвергнуться смертельной опасности.

— Да перестаньте! Насколько мне известно, она никого не убила.

— Но могла убить.

Анжелику внутренне передернуло. Ей не давала покоя мысль, что Амбруазина намеревалась отравить Абигель.

— Анжелика, вы какая-то не такая, — в отчаянии вскричал маркиз. — Можно подумать, вы на меня сердитесь!

— Я бы с радостью вас убила, — произнесла Анжелика и холодно на него взглянула.

Что-то было в ее взгляде, что заставило маркиза отступить на шаг назад.

— Только не при ребенке! — быстро сказал он. — Прошу вас! Послушайте, Анжелика, ну будьте же благоразумны. Вы словно обвиняете меня в чем-то серьезном.

— Конечно! Вы знали чудовищные вещи об этой герцогине и ничего нам не сказали. Вот в чем вы виновны!

— Напротив, я считаю, что среагировал быстро и хладнокровно. Если бы я на нее донес, то кто знает, не разбудило бы это ее извращенные инстинкты. А что, если она приехала в Америку, чтобы исправиться? Обращение неверных! Нынче у наших прелестных преступниц это в моде. Достаточно натешившись зловредными наслаждениями, они ударяются в благочестие и, поверьте мне, снова обращают на себя внимание!.. Мадемуазель де Лавальер надела монашеский плащ; мадам де Нуайон, отравившая своих новорожденных детей и двух любовников — об этом, кстати, знаю только я, — теперь пребывает в Фонтевро, и, говорят, ее произвели в аббатисы.

— Не говорите со мной об этом гнусном свете! — крикнула Анжелика и быстро пошла к двери.

Маркиз де Вильдавре бросился за ней:

— Анжелика! Ну что вы так волнуетесь из-за пустяков! Ну неужели из-за такой малости мы с вами поссоримся? Да поймите же, я хотел как лучше…

Она бросила на него недобрый взгляд. Ни в какие оправдания она не поверила. Он промолчал, конечно, потому, что боялся Амбруазины, — это ясно. Но была и еще одна причина: он обожал путать карты в чужих делах и чувствовать себя при этом важной персоной.

— Вы плохо обо мне думаете, — сказал маркиз с искренней грустью. — Ладно, пусть так! Но вы узнаете меня лучше и пожалеете о своей жесткой позиции. Но пока давайте не будем портить наши прекрасные отношения ради персоны столь незначительной и неинтересной. Она теперь далеко и никому не может навредить… Ну же, Анжелика! Улыбнитесь, жизнь прекрасна! Ведь вы придете на мои именины, правда?

— Нет, не приду.

На следующий день, явившись с визитом в дом братьев Дефур, он был так внимателен, так рассыпался в уверениях дружбы, чистоты своих намерений и доказательствах всяческой поддержки в истории с Амбруазиной, что Анжелика в конце концов сдалась. Хорошо, она придет к нему на именины! Да, она его простила! Да, она признает, что благодаря его лечению нога у нее почти поправилась. Да, с ее стороны было бы весьма нелюбезно дуться на него, пренебречь потрясающим праздником на «Асмодее» и отказаться увидеть, как Марселина на лету вскрывает ракушки…

Кроме того, на сердце маркиза лежала печаль. Из-за Александра. Тот вернулся одновременно со старшими Дефурами и заявил, что предпочитает жить в свое удовольствие. Ни о каком возвращении в Квебек вместе с патроном речь не шла. По этому поводу разразилась шумная ссора.

— До чего молодежь неблагодарна! — вздыхал маркиз. — Анжелика, не усугубляйте мое горе!

Ладно! Она пообещала явиться на прием. А заодно можно будет заняться своим туалетом.

В эту ночь Анжелика не могла заснуть, наутро лицо у нее осунулось, и выглядела она неважно. Она упрекала себя, что слишком остро отреагировала на разоблачения болтуна Вильдавре. Ведь ей довелось жить при дворе, и ничего нового она от него не услышала.

Разве она забыла ту черную мессу, что украдкой видела в Версале, когда ее туда привел карлик Баркароль, охранявший ее от преступных козней маркизы де Монтеспан? «Тогда я была менее уязвима, менее чувствительна к человеческой низости».

Здесь же, в этих первозданных местах, в опьянении истинной, всепоглощающей любовью, она и вправду начала многое забывать. Жизнь обрела иной смысл, стала более полной, здоровой и созидательной и соответствовала глубинной природе ее характера. Неужели «они» преследовали ее до здешних краев, чтобы заставить заплатить за все «заблуждения»? Это казалось кошмаром. До самого края света, где все было девственно и невинно? В открытое окно она увидела индейца Пиксарета, который охранял ее. Здесь другой мир, другие люди. Ее сын Кантор спал где-то неподалеку. Ей подумалось об Онорине, о Северине и Лорье, о маленькой Элизабет в простой крестьянской люльке, об Абигель… Она быстро встала и подошла к окну, чтобы полюбоваться на звезды и из прозрачного ночного воздуха зачерпнуть той силы, природу которой она не знала, но которая ей была так необходима.

— Нет, «им» нас не одолеть…

Она снова и снова думала о Жоффрее де Пейраке. Он выделялся среди всех людей, которые ей встречались, он был единственный родной ей человек на всей земле, и только с ним она могла заключить духовное соглашение дружбы и любви. Это усиливало их обособленность от других людей и в то же время уберегало их от того, чтобы свернуть на дороги, не предназначенные судьбой.

«Как я могла так долго жить без тебя?.. Ты единственный меня знал, и ты единственный узнал меня снова… Ты знаешь, как я похожа на тебя, хотя я женщина, а ты мужчина. Разве есть в моей жизни прошлое, в котором не было бы тебя? Нет, я все время хранила в душе твой образ, и он оберегал меня, несмотря на все мои женские слабости, не позволял пойти за толпой, смешаться с нею и в ней потерять себя…»

Вечером Анжелика в сопровождении Кантора и Пиксарета отправилась во владения Марселины Раймондо. Братья Дефур были уже там. По такому случаю они вытащили из сундуков суконные камзолы и туфли с пряжками, которые надевали разве что раз в год. Они облачились в парадную одежду с удовольствием и пребывали в почти хорошем расположении духа. Им надо было понравиться губернатору.

Утром их видели в часовне у отшельника, седовласого францисканца. Они прислуживали при богослужении, во весь голос неуклюже распевая псалмы.

— Просто бедствие какое-то, — сказал Вильдавре, выходя из часовни. — Они меня оглушили. Ах, дорогая! Вот вы послушаете службы в Квебеке! Кафедральный хор и хор ордена иезуитов…

— Вы, похоже, уверены, что мы окажемся в Квебеке… Что до меня, то мне этот проект кажется вряд ли выполнимым. На дворе уже сентябрь, и я не знаю, где находится мой муж. И я в любом случае не могу провести зиму так далеко от маленькой дочери, которую оставила в уединенном форте у границы Мэна.

— Так возьмите ее с собой! — сказал Вильдавре с таким видом, словно это было проще некуда. — Урсулинки научат ее грамоте, и она будет кататься на коньках по реке Святого Лаврентия.

Кловис!.. Ну конечно, это был он.

Когда Анжелика и Кантор вошли в грот отшельника, то в тусклом свете чадящего настенного фонаря без труда узнали коренастого овернца с его черными как уголь бровями и проницательным и недобрым взглядом маленьких глаз. При их появлении он не встал с места, а так и остался сидеть в более или менее почтительной позе, держа в руках свою шапочку. Засаленная, видавшая виды рубашка, небритый подбородок, всклокоченные волосы — ни дать ни взять лесной разбойник.

— Кловис! Вы — и здесь? — удивилась Анжелика. — Мы уже не чаяли вас увидеть. Почему вы убежали?

Он посопел носом, что придало ему тот самый упрямый вид, который он всегда принимал, когда она его отчитывала.

— Я не хотел, — сказал он, — но «они» пообещали мне каракасский изумруд… И потом, поначалу мне казалось, что ничего плохого «они» от меня не требуют. А дальше я совсем запутался: я понял, что целиком в их власти, куда ни повернись. Тогда я смазал пятки…

— А «они» — это кто? — спросила Анжелика, сразу поняв, что Кловис намекает на их таинственных недругов.

— А я почем знаю? Какие-то чужаки, которые хотят наделать вам пакостей! Но ради чего? Ради кого? Вот это уж мне неизвестно.

— А что они велели вам сделать, что было бы в их интересах и против нас?

Кловис опять посопел. Самый трудный миг настал.

— Это было в Хоусноке, — объяснил он. — Пришел какой-то парень, принес мне несколько безделушек и пообещал, что, если дело выгорит, я получу изумруд. Он сказал, что они в сговоре с каким-то пиратом, который украл у испанцев сокровища Каракаса, и тот готов уступить для меня изумруд. Да и то, что он от меня хотел, не казалось таким уж плохим.

— А что он хотел?

— Да ничего особенного, — сказал Кловис, покачав головой.

— А все-таки?

— Он хотел, чтобы я так устроил, мадам графиня, чтобы вы поехали к англичанам, не предупредив господина графа. Говорили, что надо сопроводить маленькую пленницу с другого берега Кеннебека. Мне это показалось проще простого: я сказал Мопертюи и его сыну, что господин граф поручает им проводить вас с сыном до поселения англичан, а он будет вас дожидаться в устье. Они и слова не сказали. Канадцы всегда срываются с места при любой возможности пробежаться по лесу и лишних вопросов не задают. Они все рассказали вот этому юному господину, — тут Кловис подбородком кивнул на Кантора, — и он тоже не усмотрел никакого злого умысла. Молодые ведь кидаются в путь не пораскинув мозгами.

— Большое спасибо, — сказал Кантор, поняв, что его юношеской импульсивностью воспользовались, чтобы обмануть отца и заманить мать в ловушку.

В Хоусноке Анжелика, увидевшись с Кантором, который от имени отца передал, что ей надо одной отправиться в Ньюхэвеник, сразу туда поехала, тоже не попытавшись выяснить, откуда пришло указание.

План был замыслен настолько по-макиавеллиевски и с таким знанием личности каждого, что Анжелика усомнилась, понимал ли это сам Кловис.

— Как выглядел человек, который явился к вам в Хоусноке?

В ответе она уже была уверена, а потому прибавила, видя, что овернский угольщик молчит:

— Очень бледный человек, с глазами, которые словно замораживают. Так?

— В первый раз — он, — подтвердил Кловис. — А потом я видел и других. Их много. И все они моряки. Думаю, у них два корабля. Они подчиняются главному, который никогда не бывает с ними, и они не видят, кто отдает приказы. Время от времени они с ним встречаются. Его называют Белиалис. Это все, что я знаю.

Он быстро потянулся к своему брошенному на землю тощему мешку, словно давая понять, что больше ему сказать нечего.

— Вы прекрасно знаете, Кловис, что в английском поселении мы попали в западню и чуть не лишились свободы, если не жизни…

— Я об этом знал, потому и спасся. Но они меня обманули. И изумруда мне не досталось. Пират, которого они взяли в плен, заключил договор с господином графом. И я усомнился, что господин граф, даже если он и находится здесь, будет сам таскать каштаны из огня. В тот день, когда я нанимался к нему на службу, я не был такой скотиной. Надо было оставаться с ним.

— Да, — сурово заметила Анжелика. — Но вы всегда были вздорным смутьяном, Кловис, и, вместо того чтобы остаться верным человеку, чья доброта и могущество вам известны, вы предпочли отдаться на волю ваших дурных наклонностей, зависти и злобы, и прежде всего в отношении меня. Ну что, вы довольны, что напакостили мне? Ладно, радуйтесь! Эти козни мне навредили, и они еще не закончились. Но я не уверена, что вы окажетесь в выигрыше в этой недоброй игре.

Кловис опустил голову, и вид у него в эту минуту был такой, словно он выслушал приговор.

Он, конечно, натворил дел, но Анжелике стало его жалко. Уж очень затравленным и одиноким он выглядел. Человек ограниченный, хотя и не без смекалки и не без таланта в своем ремесле, он был когда-то хорошим кузнецом. Однако примитивность мешала ему в одиночку справляться с той участью, какую уготовил ему жестокий к простакам мир. Анжелика знала его тайну, его привычку долго смотреть на танцующее пламя, в котором он видел отражение сокровищ. Его страстью были геммы и драгоценные камни, и из них он мечтал смастерить роскошный реликварий, чтобы установить в маленьком святилище Сент-Фуа де Конк, весьма почитаемого в его родном Руэрге.

Она спросила:

— Почему же, когда вы поняли, что поступили скверно, вы не поговорили начистоту с господином графом?

Кловис бросил на нее яростный, негодующий взгляд:

— Нет… за кого вы меня принимаете?.. Разве мало того, что я натворил? Я же чуть было не послал вас на верную смерть! Вас, госпожа графиня! И вы хотите, чтобы я ему вот так, в лицо, все это сказал? Вы что же, думаете, он пощадит того, кто хотел вас погубить? Сразу видно, что вы женщина, и вы себе напридумывали, что мужчины внутри такие же медовые и сахарные, как вы, женщины. Но я-то его знаю, и гораздо лучше, чем вы! Он бы меня убил или еще того хуже! Он бы так на меня посмотрел, что я бы сразу перестал себя чувствовать живым… Я бы этого не выдержал. И я решил сбежать… Ведь вы для него… вы его сокровище… А когда обладаешь сокровищем, только оно и греет тебя вот здесь. — Он положил руку себе на грудь. — И никто не имеет права его ни тронуть, ни попытаться отнять… Уж я-то знаю, что это такое… У меня тоже есть сокровище. И я не хочу его потерять, потому и не стану здесь задерживаться… «Они» идут по моим следам. «Они» очень опасны, — прибавил он шепотом, — просто кровь стынет в жилах. Зверь, Кривой, Хмурый, Невидимка… Этого парня обычно пускают вперед, потому что его никто не замечает, так он похож на того, кого уже вроде бы где-то видели… И сама шайка напоминает свиту Сатаны на земле… Может, они хотят выведать, где я зарыл свое сокровище… Дудки! Ничего они не получат!

Он закинул мешок за спину и пошел к двери.

Но Кантор одним прыжком загородил ему дорогу:

— Не спеши, Кловис! Ты еще не все сказал.

— Как это — не все сказал? — вскинулся овернец.

— Нет! Ты что-то скрываешь, я это чувствую.

— До чего же ты похож на отца, — проворчал Кловис, бросив на Кантора ненавидящий взгляд. — Дай пройти, мальчишка! Я же сказал, что не желаю рисковать своей шкурой в этом деле. С меня хватило попытки спасти две ваших…

— Что ты хочешь сказать? — не отставал Кантор. — От какой такой опасности ты хотел нас спасти?

— Да, ну-ка, говорите, — настаивала Анжелика, по выражению его лица догадавшись, что Кантор попал в точку. — Кловис, мы всегда были добрыми друзьями, вы жили с нами вместе в Вапассу. Ведите же себя как друг и доведите дело до конца.

— Нет! Нет! — упрямился Кловис, затравленно оглядываясь. — Не могу. Если из-за меня их затея не выгорит, они меня убьют.

— Да что за затея? — крикнул Кантор. — Кловис! Ты не можешь им позволить нас одолеть! Ты же наш человек…

— Я же уже сказал, что не хочу рисковать шкурой, — в отчаянии повторил Кловис. — «Они» меня убьют. «Они» ни перед чем не остановятся. Это демоны… Они меня преследуют, я все время их чувствую за спиной…

— Кловис, ты же наш человек, — снова заговорил Кантор, впившись в него своими зелеными глазами, как змея, которая хочет загипнотизировать добычу. — Говори… иначе… ты, может, и ускользнешь от них, но не ускользнешь ни от Божьего суда, ни от суда твоей маленькой святой из Оверни.

Прижавшись спиной к двери, угольщик совсем стал похож на загнанное животное. Он прошептал:

— Ах!.. Мадам, вы уже это говорили мне когда-то, в тот день, когда я должен был понести наказание. Откуда вы все знали?

— По вашим глазам, Кловис. Вы человек, который пока не может решить, на чьей он стороне: добра или зла. А теперь момент настал.

Он опустил голову и резко бросил:

— Они хотят взорвать корабль!

— Какой корабль?

— Да губернаторский, тот, что стоит на якоре неподалеку.

— «Асмодей»?

— Может, и «Асмодей»!

— Когда?

— Не могу сказать. Может, через час, может, через два… Но точно во время праздника. — И прибавил, увидев, какой ужас отразился на лицах Анжелики и Кантора: — Вот почему я вызвал вас обоих… когда узнал, что вы будете на празднике… Я не хотел, чтобы вы тоже взлетели на воздух… Вот. Я все сказал… А теперь отпустите меня…

Он отпихнул их от себя и бросился прочь из часовни. Они услышали, как он бегом ринулся в овраг, как кабан, обламывая на бегу кустарник.

Можно ли было счесть утраченные ценности? Помимо пушнины, еще товаров на тысячи фунтов (скорее всего, английских) плюс драгоценности и испанские дублоны. Все это обеспечивало губернатору влияние, а мелким поселениям, разбросанным по берегам залива, — его поддержку. Они зачастую укрывали товары: оружие, боеприпасы… Кому они собирались это продавать? На что менять? Коммерческие дела маркиза де Вильдавре свидетельствовали о широте его интересов и о способности безошибочно определить торговую стоимость, художественную ценность или полную ненужность любой на свете вещи. Вина, ликеры и ром с островов. Подарки от графа де Пейрака, потерю которых он оплакивал особенно горько. Только голландская изразцовая печка оказалась спасенной, потому что как раз накануне маркиз велел ее выгрузить на берег; во-первых, чтобы показать Марселине, а во-вторых, чтобы получше упаковать, поскольку по пути в Квебек, у побережья Новой Шотландии, море часто штормит.

Всю ночь и весь следующий день берег напротив того места, где виднелся наполовину затонувший «Асмодей», напоминал растревоженный муравейник. Как такое могло случиться? Можно было, конечно, все списать на естественное воспламенение по оплошности кого-нибудь из матросов, который в подпитии опрокинул фонарь или топтался в трюме, не приняв во внимание тамошнюю затхлую атмосферу. Такое случается иногда в конце лета, когда стоит сухая жара. Некоторые товары, нагроможденные друг на друга, начинают «газить». Плохо закрытые бочонки с тафией, к примеру, выделяют пары алкоголя, которыми насыщается разогретый воздух. И достаточно одной искры…

Но всем быстро стало известно, что здесь имел место злой умысел, преступное намерение. Маркизу принесли весьма странный обрубок каната. Кто-то из индейцев нашел его на берегу соседней бухточки. Губернатор его осмотрел, покачал головой и произнес с горечью:

— Гениально! Поистине гениально!

Это был остаток очень действенного портативного взрывного устройства, кем-то забытый или выброшенный по недосмотру. Маркиз объяснил, что пираты южных морей, желая отомстить каким-нибудь вероломным недругам-неплательщикам или позабывшим выполнить обязательства, наловчились изготавливать огнепроводные шнуры, горевшие медленно, без запаха и дыма. Заговорщик вполне мог подвести такой шнур к пороховому погребу и успеть вовремя смыться. Но эта модель была особенная, гениальная. Шнур сделан из рыбьих кишок, набитых, как маленькие сосиски, комочками трута, склеенными между собой какой-то черной массой. Вильдавре не смог определить, что это такое, но Анжелика сразу узнала чилийскую калийную селитру, поскольку ее очень часто использовал в работе граф де Пейрак. Все было пропитано индейской смолой.

— Смола позволяет шнуру гореть очень медленно, без дыма и запаха, — сказал губернатор. — Устройство могли подложить к нашему пороховому погребу вчера или позавчера. И оно никак себя не обнаружило, пока шнур не выгорел…

— Но корабль как-нибудь охранялся?

— Кем? — побагровел маркиз. — Бездельниками, которые пьянствуют, обирают меня и волочатся за туземками? И потом, в этом мельтешении, в предпраздничной суете, кто угодно мог пройти на борт и пронести этот пирог с сюрпризом под шляпой…

Он с подозрением посмотрел в сторону братьев Дефур.

— О как! — сказал старший. — Вы что, нас обвиняете? А вам не кажется, что вы малость перехватили, губернатор? Вы забываете, что мы нынче вечером были вместе с вами на борту и, если бы не вождь, мы все взлетели бы на воздух.

— Верно! А где вождь? Кто его предупредил? Он скажет, иначе мне придется его пытать…

Тут за Пиксарета вступилась Анжелика и сказала, что это она его вовремя предупредила о готовящемся злодеянии и только необыкновенная стремительность индейца всех спасла. Но она отказалась выдать имя Кловиса и его приметы, хотя маркиз, с перекошенным лицом, дрожа от возбуждения, бомбардировал ее вопросами. Представитель правителя Новой Франции в Акадии был готов пустить всех туземцев региона по следу этого человек, а потом поджарить ему ступни, чтобы выведать, кто же в действительности подстроил эту катастрофу. Анжелика признала, что действительно уже несколько месяцев в прибрежном районе орудует банда злоумышленников, и похоже, что они стараются прежде всего вредить графу де Пейраку и его друзьям. Но при этом гарантировала, что тот, кто рисковал жизнью, чтобы ее предупредить, был вне подозрений и в заговоре не участвовал.

— И все-таки я хочу его поймать! — кричал Вильдавре. — Он мне все скажет! Мы должны немедленно обезвредить этих бандитов!

Все население, в том числе и братья Дефур, придерживалось того же мнения. Среди колонистов нарастало негодование. К ним присоединились индейцы, которым сказали, что англичане потопили корабль с подарками для индейцев от короля Франции. Они вышли из леса в полной готовности сразиться с любым врагом, на которого им укажет губернатор.

Упорное нежелание Анжелики в деталях рассказать, каким образом ее предупредили, привело Вильдавре в ярость. Утрата сокровищ, и в особенности тех предметов, которые он с такой любовью коллекционировал, задевала его гораздо глубже, чем собственное спасение. С отчаяния он совсем потерял голову.

— А кто мне скажет, что это не вы, мадам, организовали заговор? Либо вы сами, либо ваши люди? Я уверен, что господин де Пейрак ни перед чем не остановится, чтобы утвердить свое влияние на французских территориях. Он много раз доказал, что хитрость для него — привычное дело… И всем известно, насколько вы ему преданы. Уничтожить губернатора Акадии и всех его людей… Славное дельце! И он — хозяин этих земель! Вот я вас и раскусил.

— Это вы обо мне и о моем муже? — вскричала Анжелика вне себя.

— Да! — заявил маркиз, красный как рак, и топнул ногой. — И это обвинение! — Он размахивал куском шнура с трутом. — Такая хитроумная штука могла выйти только из мастерской дьявола. Его подмастерья и минеры в этом преуспели, вряд ли такие еще где-нибудь найдутся. Это уже всем известно в Америке. Вы станете отрицать?

И тут Анжелику словно осенило. Она вдруг поняла, что Кловис, скорее всего, приложил свою черную лапу к изготовлению дьявольского шнура замедленного действия. В глазах людей несведущих такие сложные и мудреные изделия указывали, конечно же, на Вапассу. И в задачи овернца, несомненно, входило не только заманить ее в английское поселение…

Застыв на месте, она вглядывалась в разоблачительный шнур. Она и сама могла погибнуть, но ее, так же как и Кантора, не было на корабле, и это вызывало подозрения. И внезапно фраза, нацарапанная на клочке бумаги, найденном в плаще берегового разбойника, обрела жуткий смысл: «Сейте зло везде, где она пройдет, чтобы во всем обвинили ее»…

Видя, что она молчит, Вильдавре торжествовал:

— Ага! Вам стало не по себе! Значит, в том, что я сказал, есть доля правды. Как получилось, что только вас, мадам, вас и вашего сына не оказалось на корабле во время праздника?

— Я же вам уже объясняла, — вздохнула Анжелика. — За нами послали… И потом, маркиз, ну подумайте: если бы я хотела вас всех поубивать, неужели я отправила бы к вам Пиксарета, а тем более Кантора, с риском, что они оба взлетят на воздух вместе с вами?

— Либо комедия, либо угрызения совести. Женщины склонны к таким зигзагам поведения…

— Прекратите! Вы уже заговариваться стали! В том, что произошло, есть и ваша вина.

— Как? Ну это уж чересчур! — вскричал маркиз фальцетом. — Я разорен, я в отчаянии, я чуть не расстался с жизнью, а вы меня же еще и обвиняете?

— Да, потому что вы были обязаны нас предупредить еще в Голдсборо, чтобы мы были настороже, что с герцогиней де Модрибур мы все в опасности.

— Но при чем тут это? Как связано то, что я знал о герцогине де Модрибур, с бандой преступников, о которой вы говорите, и с гибелью моего корабля?

Анжелика растерянно провела рукой по лбу.

— Верно! Вы правы! И все же я чувствую, что есть связь между нею и теми бедами, что нас преследуют… потому что все это — деяния Сатаны, а она одержима дьяволом.

Губернатор со страхом огляделся вокруг.

— Вы говорите так, словно она может вернуться, — простонал он. — Только этого не хватало!

Он уселся на скамейку и вытер глаза кружевной манжетой.

— Простите меня, Анжелика. Я сам запутался в своих предположениях. Моя импульсивность приводит к тому, что я допускаю оплошности и бестактности, но чутье у меня верное. Простите меня. Я знаю, что вы здесь ни при чем и что вы, наоборот, спасли нам жизнь. Но признайте, что дружеские чувства, которые я питаю к вам и вашему мужу, слишком дорого мне стоят. Вы должны, по крайней мере, помочь нам разыскать того человека.

— Я не могу, и потом, в любом случае он уже далеко.

Сейчас ей впервые в голову пришла мысль, что между Амбруазиной и неизвестными, которые всячески пытаются им навредить, существует связь. Мысль казалась безумной и нелогичной, но нечто неуловимое в нагромождении фактов ее шаг за шагом укрепляло, и под влиянием эмоции подсознание вытолкнуло ее наружу.

Все было неопределенным, двойственным, цели не вязались с логикой, но во всем чувствовалась чья-то безжалостная воля, и стремилась эта воля любыми средствами, любыми обходными путями их сокрушить, поражая не только тело, но и душу.

Сеть быстро затягивалась вокруг нее, и избежать смерти ей удастся, только пройдя тяжелое духовное испытание. Она уже с тоской чувствовала его приближение. Хватит ли у нее сил с ним справиться, достаточно ли она вооружена?

Удары, которые на нее сыпались, становились все более неистовыми, жестокими и уверенными. И то, что ей довелось испытать на следующий день после злополучной ночи «Асмодея», поколебало ее веру в себя.

Анжелика осталась у Марселины Раймондо, чтобы помочь ей успокоить и привести в чувство маркиза де Вильдавре. Начавшийся отлив обнажил обломки корабля, люди бродили в воде, чтобы успеть спасти то, что еще можно спасти. Тем временем индейцы уложили свои походные котелки, снялись с места и отправились через прибрежные болота, унося с собой товары и новости.

Марселина велела разыскать Анжелику, привела ее к себе и отвела в свою комнату, «чтобы весь этот гвалт не мешал спокойно поговорить».

Встав напротив Анжелики, рослая Марселина храбро и прямо посмотрела ей в лицо.

— Женщины должны друг другу помогать, — сказала она. — И зачастую самое лучшее, что можно сделать, — это поговорить начистоту. У меня для вас плохие новости, мадам.

Анжелика с тревогой смотрела на нее, не произнося ни слова.

— Мой старший сын вернулся из Торментины, — продолжала Марселина.

— Он не увиделся с моим мужем?

— Да нет, увиделся, но… — Марселина перевела дыхание, прежде чем снова заговорить. — Но он был… но он там был с этой женщиной, ну, с той самой, о которой говорил губернатор… с герцогиней… не знаю, как… ну, вы знаете… де Модрибур.

— Не может быть! — пронзительно крикнула Анжелика.

Но собственного вопля страха и отчаяния она не услышала. Известие ее оглушило, и невыразимый ужас начал заполнять все ее тело, из которого словно вытекла кровь.

Ей казалось, она всегда была уверена, что это случится. Но сосредоточиться на этой мысли она не могла… Нет, никак не могла… И она бесцветным голосом повторила слова, которых она будто и не слышала:

— Не может быть!.. Я сама видела, как она отплыла в Новую Англию… Англичане взяли ее в заложницы.

— Вы видели, как она отплыла, но не видели, как прибыла.

— Какая разница! Говорю же вам, она уехала… уехала, уехала…

Она без конца повторяла это слово, будто от этого Амбруазина исчезнет или сгладится в памяти… как наваждение, которого никогда и не было. Потом постаралась успокоиться.

«Я как ребенок, — думала она, — как ребенок, которому не хочется ни страдать, ни умирать… Во мне что-то сломалось в тот день, когда они арестовали Жоффрея, а теперь страх, что меня терзает с тех пор, снова ожил… Страх, что меня второй раз предадут… Как он говорил? „Не надо бояться… ничего не надо бояться. Открыто встречай любые трудности — и будешь вознагражден… Имей мужество повторно пройтись по следам, по которым уже прошел, — и чудовища уйдут с дороги…“ Я не в силах отделиться от него… Для этого мне надо умереть… Не могу… Так что же делать? Вернуться к началу… Разобраться…»

Марселина внимательно на нее смотрела. Анжелика понимала, что в ее глазах ее собственная незадачливость сомнению не подлежала. Акадка не случайно употребила простонародное выражение: «Он там был с этой женщиной».

Но Анжелике это ни о чем таком не говорило. А говорило только, что Амбруазина оказалась на восточном берегу, вместо того чтобы пребывать в Салеме или в Бостоне в Новой Англии.

— И меня это в нем удивляет, — продолжала, словно сама с собой, Марселина, качая головой. — Он ведь не из тех мужчин, что позволят какой-нибудь шлюхе обвести себя вокруг пальца. Но с такими… Кто их, мужчин, знает! Это у нас, женщин, сердце вот тут, — продолжала она, приложив руку к необъятной груди, — а у мужиков… пониже.

Анжелика вдруг почувствовала, что ее вот-вот вырвет.

Перед глазами снова встала Амбруазина с ее таинственной чувственностью… с ее соблазнительностью ангела смерти, замешенной на незаурядном уме и знаниях. Пейрака в этой женщине могли заинтересовать по меньшей мере ее любознательность и готовность слушать…

Нет, не может быть!.. Не может быть! Он! Она точно знала, что он на такие просчеты не способен…

— Мужики от нас избавляются, как раз-два-три, — не унималась Марселина. — И нам не надо обладать большим умом, чтобы сообразить, чем они руководствуются. Да послушайте! Мы в их жизни немного стоим. Разве что как приключение, завоевание, амбиции!..

Она была права. И в то же время как она ошибалась! Он-то ведь совсем другой.

И Анжелика вдруг благословила его, своего любимого, за то, что он так отличался от всех, что его было так трудно покорить, понять, что он даже для нее оставался загадкой. Он был одинаково способен на невероятную суровость и на невообразимую нежность и доброту. И имел мужество признать, что только одна Анжелика была когда-то права, не поверив ощущению, что он, пусть помимо воли, силой завладел ее сердцем. Только она одна могла по-настоящему его завоевать и привязать, не вызвав страха или презрения к самому себе.

Она благословила гнев, охвативший его, когда он решил, что она ему неверна. Для его натуры это было так необычно, что она восприняла это как проявление страсти.

«Когда-то, несмотря на любовь к вам, я смог жить без вас… Но теперь не смогу…»

Воспоминание об этих словах были для нее как якорь спасения, но все же мысль о том, что Амбруазина сейчас на восточном берегу залива, вызывала такой ужас, что перехватывало дыхание. Как же этой опасной сирене удалось ускользнуть от Фипса?

— А вы уверены, что это именно та женщина?

— Никаких сомнений. Она там, и вся группа Королевских дочерей с ней. Говорят, их всех привез господин де Пейрак и он, возможно, собирается их сопроводить до Квебека.

Анжелика снова почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Может быть, Жоффрея де Пейрака известили о том, что Амбруазину взяли в заложники англичане? Может, когда он проплыл мимо Пор-Руаяля и мимо Голдсборо, не заходя туда, он стремился их догнать и освободить ее?

Анжелике не хотелось обнаружить перед Марселиной свои сомнения и уж тем более недоверие к мужу. Все, что касалось их двоих, — вопрос глубоко личный, слишком деликатный, чтобы кто-то мог его обсуждать. И ни ее внутренняя боль, ни ее нерушимое доверие к мужу никого не должны касаться.

— Ладно, — сказала она наконец. — Надо ехать.

— Так вы едете?

— Конечно! После всего, что здесь произошло, мне больше, чем когда-либо, необходимо с ним встретиться. Я вас очень прошу, Марселина, не говорите господину де Вильдавре, что герцогиня де Модрибур находится на восточном берегу. Я хочу просить его сопровождать меня, поскольку мне нужно его свидетельство. Если он узнает, что она там, он может отказаться ехать со мной.

— Понятно, — согласилась Марселина.

Она взглянула на Анжелику своими красивыми карими глазами, и в них загорелось восхищение.

— Вы великая женщина, — произнесла она с нежностью.

Анжелике не пришлось уговаривать Вильдавре ее сопровождать. Он ее опередил, заявив непререкаемым тоном:

— Я вас увезу. Нам нельзя здесь оставаться и ждать неведомо чего. Я должен как можно скорее вернуться в Квебек и подать господину де Фронтенаку рапорт о том, что творится в Акадии. Николя Пари, владелец восточного берега, имеет по отношению ко мне кое-какие обязательства. Он разыщет для меня и корабль, и чем его загрузить: кожу, соль, уголь. Не могу же я вернуться в Квебек с пустыми руками, меня неправильно поймут. У старого плута в сундуках есть кое-что от пиратских вылазок. И на этот раз он их для меня опустошит, иначе я лишу его привилегий на Кансо и на Королевском острове…

Оставалась нелегкая задача доставить по суше, зачастую зыбкой и заболоченной, тяжелый груз, поскольку у маркиза все-таки кое-что осталось. К тому же была еще изразцовая голландская печка и сундук Сен-Кастина.

Спас положение Александр, предложив погрузить все это на «его» торговое судно, на фламандскую караку братьев Дефур, а им велеть седлать коней и скакать галопом к реке Малый Кодиак, до того места, где она еще судоходна. Оттуда транспортировка у него налажена хорошо. Дня через четыре груз будет уже на берегу Шедиака, а оттуда его в Торментину переправят на баркасе.

Лицо губернатора просветлело.

— Гениально! — вскричал он. — Я всегда говорил, что это гениальный парень! Дай я тебя обниму, Александр. Вижу, что я не напрасно старался развивать твой ум. Ладно уж, ты, конечно, немного развязен и легкомыслен, но, если уж ты умеешь заставить все свои штучки и выкрутасы служить на пользу тем, кого любишь, я многое тебе прощаю… Ступай, друг мой, ступай, я тебя благословляю.

И маркиз принялся согласовывать детали. Он пожелал, чтобы Александр сопровождал багаж до самой Торментины, поскольку боялся, что на берегу Шедиака все разворуют. «Летом наши берега просто кишат рыбаками всех мастей, промышляющими ловлей трески».

Он выдал Александру приличную сумму, чтобы тот нашел хорошую охрану или сам нанял баркас, потом забрал у него кошелек, решив, что едва у молодого парня в карманах заведутся деньги, как ему тут же отшибет рассудок. В конце концов деньги к парню вернулись с бесчисленными рекомендациями, которые Александр выслушал с обычным скучающим видом. Он дожидался только последних указаний, чтобы скорее прыгнуть на корабль и поднять паруса.

— Вот и пойми этих детей, — вздохнул Вильдавре. — Летом они словно сумасшедшие. А зимой я его позову погреться у моей изразцовой печки и угощу яблоками с карамелью, коронным блюдом моей служанки… Вот увидите! Мы пока не там, но найти корабль и спасти то, что еще можно спасти, — пара пустяков. Ох уж эта Акадия! Просто кость в горле! Просто какой-то колдовской котел! Никогда больше сюда не поеду… Хотя… я ведь люблю Марселину и моего Керубино!..

Анжелика, в свою очередь, отправила «Ларошелец» со старшим помощником Ванно и несколькими членами экипажа. Они обогнут Новую Шотландию и присоединятся к ним в Торментине или в Шедиаке, завернув по дороге в Голдсборо, чтобы держать Колена Патюреля в курсе своих передвижений. Лейтенанта Барсампюи и еще нескольких человек она оставила с собой в качестве эскорта.

Она бы предпочла, чтобы Кантор сохранил полномочия капитана «Ларошельца», но юноша отказался ее оставить. «Через пару дней я уже буду рядом с твоим отцом, — говорила она, — а еще через несколько дней ты нас догонишь. Что тебя пугает?»

Но он заупрямился, толком не объясняя причины. И Анжелике пришлось сделать над собой усилие и не выдать ни своих терзаний, ни того, что она узнала по поводу маркизы де Модрибур. Но он, несомненно, либо сам что-то почувствовал, либо до него дошли какие-то слухи.

Она не стала настаивать, в глубине души сознавая, что с ним ей будет лучше и спокойнее.

Разумеется, Пиксарет уже приготовился к путешествию, как всегда гордый сам собою. Выглядел он веселым. Но Анжелика, уже научившись его понимать, чувствовала, как он весь подобрался, словно собираясь ринуться на вражескую территорию.

— Эти малеситы — вонючие животные, — резко сказал он. — У них на земле нет других родственников и друзей, кроме алкоголя и корабельных товаров. Кроме того, они вряд ли отличат ирокеза от абенака.

Индейцы пребывали в лихорадочном возбуждении и рассуждали о войне, о мести и о тех дарах, которые им пообещали, но не дали. Многие двинулись за караваном, хотя и не понимали зачем. Вильдавре убеждал себя, что это они хотят оказать ему честь как губернатору Акадии. Но Пиксарет не предвидел ничего хорошего от этого беспокойного эскорта. Местные индейцы уже собрали с сезонных рыбаков изрядную дань алкоголем. Приближалось время, когда каждое племя выставит свою долю огненной воды и они предадутся безумной осенней пьянке, которая для них уже приняла форму магической церемонии. А платой за эти пьянки, как правило, становились ужасные преступления и трупы.

В предвкушении транса, который им сулила «отрава бледнолицых», «молоко французского короля», как они называли вожделенную жидкость, зная, что транса можно достичь, только полностью предавшись оргии, и сил из нее выбраться уже не будет, они становились нервозными и подозрительными. Их терзало недовольство собой и целым миром и покидало привычное благодушие.

По счастью, безопасность каравана обеспечивало присутствие двоих братьев Дефур и сыновей Марселины, которые были местными и имели среди индейцев либо родню, либо братьев по крови.

Путники довольно быстро добрались до перешейка Шигнекто. Когда выходишь к заливу Святого Лаврентия, то замкнутый мир Французского залива, мир стоячих болот, непогоды и туманов остается за спиной и горизонт расступается. С восточного берега смотришь в сторону Европы и не поворачиваешься к ней спиной.

Анжелике не терпелось, во-первых, прояснить ситуацию, а во-вторых, как можно скорее выбраться из этих диких, богом и людьми забытых мест. И она заставила караван двигаться со скоростью, которая была под силу разве что индейцам. Маркиз без конца жаловался, что не поспевает.

Анжелика к его мольбам была равнодушна, как, впрочем, и к красотам здешней природы.

Ей надо было двигаться вперед как можно быстрее. Она шла, погрузившись в мысли, что теснились в ее голове, и ей недоставало мужества ни додумать их до конца, ни посмотреть им в лицо.

Она опасалась, что Амбруазина покусится на жизнь Жоффрея. Ведь сказал же Вильдавре: «Это отравительница».

Ей много раз доводилось убивать.

Но Жоффрей был не из тех, кто позволит себя так просто убить, а тем более обмануть, пусть даже тот, кто против него замышляет, — очаровательная женщина. Анжелика своего мужа знала. И она взывала к ясности его ума, к той дистанции, какую он обычно держал между собой и другими, к его хитрости и выдержке, к которым примешивалась известная доля презрения и недоверия к людям.

Эти качества порой ее ранили, потому что создавали впечатление, что ей никогда в полной мере с ним не соединиться. Теперь же она их благословляла как залог того, что он не даст какой-то там Амбруазине себя провести.

«Он научен долгим опытом, — успокаивала она себя, — и прежде всего — с женщинами. Он всегда знает, что делает. И меня это тоже касается. Конечно, он не всегда сознавал глубину моего чувства к нему… Но и со мной тоже непросто… Наверное, в своем недоверии к мужчинам я и сама не сознавала, какое пламя он во мне разжег… Ах! Если с ним что-нибудь случится, я умру!»

Перед ней, как перед приговоренным к смерти, пронеслись обрывки былой жизни… их жизни — раздельной и в то же время общей, поскольку их соединяли одни воспоминания, одна ностальгия… Пронеслись все его облики: ее девичья любовь, граф Тулузский, а потом, гораздо позже, тайная безумная страсть, которую дама Анжелика из Ла-Рошели не желала обнаружить перед выкупившим ее пиратом, перед Рескатором.

О да! Она, будучи уже зрелой женщиной, снова влюбилась в того, кем он стал. Не узнавая его прежнего…

Рескатор, всегда для нее немного загадочный, ждал ее теперь на восточном берегу. Когда он улыбался или снимал свою маску, он снова превращался в пылкого любовника из Вапассу, в друга, делившего с ней и боль, и радость, обладавшего почти женской деликатностью и пониманием. Когда же она наконец сможет с ним встретиться, удостовериться, что он существует, что он жив — господи, как же быстро умерший исчезает из мира живых! — потрогать его, узнать по жестам, по звуку голоса? По той бережной любви, к которой она, как ей казалось, не проявляла достаточно внимания? По тем неожиданным уходам в себя, вспышкам гнева или иронии, по его холодной отстраненности, которые так ее пугали, потому что, будучи по сути ребенком, она усматривала в них угрозу для себя, а не проявление незаурядной человеческой личности. Он пытался найти с миром общий язык и обуздать его, но при этом не дать миру себя раздавить или вовлечь в отупляющую легкость бытия.

И в том мире, который он бесстрашно встречал лицом к лицу, она постепенно стала его первой заботой. Так звезда, вовлеченная в движение галактики, постепенно приближается к центральному светилу. И он ей в этом признался: «Я влюбился в вас, в ту женщину, какой вы стали… Я до сих пор не уверен, что покорил ваше сердце, но сегодня я впервые ощутил боль, что таит в себе любовь… Я, граф Тулузский, вынужден сознаться: если я потеряю вас, я умру…»

Даже если он и сгущал краски, услышать из его уст такие слова было слишком сильным испытанием для ее робкого сердца.

Ну разве это не знак, что все слишком прекрасно, слишком необыкновенно, чтобы оказаться явью, что она придет слишком поздно и все кончится?

Она не шла, а летела, словно ветер, ей было отчаянно нужно броситься к нему и обнять. Живого, живого… Все, что было, и все, что ей еще предстояло узнать, не имело никакого значения…

Бретонец из Кемпера, который целыми днями удил рыбу, сидя в одиночестве в каноэ, позволил себе «прокатиться по болотцу» — иными словами, собирался вздремнуть несколько часов в отдаленной бухточке, где обитали только чайки да буревестники. Бедняга не мог опомниться, увидев, как из леса вышла по-королевски элегантная блондинка, а с ней господин в чуть запылившемся рединготе с кружевами, офицер, миловидный белокурый паренек, видимо паж, и группа индейцев с головными уборами из перьев. Можно подумать, что весь версальский двор собрался прогуляться по отдаленным районам Северной Америки и поразвлечься на этих вонючих туманных берегах с их адскими испарениями. В изнуряющую дневную жару здесь кишела мошкара и москиты, а холодные, сырые ночи предупреждали о том, что очень скоро придется стучать зубами на ледяном зимнем ветру.

В Тидмагуче уже объявлялась какая-то герцогиня, а теперь вот эта… Идет по дикому лесу, как по парку на прогулке, — и направляется прямиком к нему.

Вскоре группа путешественников окружила оторопевшего рыбака, все еще лежавшего на песке.

— Откуда ты, приятель? — спросил Вильдавре.

— Из Кемпера, монсеньор.

— Стало быть, сезонник. А твой капитан заплатил за патент?

— Заплатил, старине Пари.

— А губернатору?

— Да пошел он… — бросил рыбак, громко зевнув и не вставая с места.

В конце концов, он был у себя дома, на берегах, куда его дед, прадед и все предки веками каждый сезон приезжали ловить и солить треску.

— Нет, вы полюбуйтесь, какова наглость у этих парней! — вскричал Вильдавре, в ярости всадив свою трость в песок. — Треска — одно из акадских богатств. Ее называют зеленым золотом. Но все эти баски, португальцы, нормандцы и бретонцы считают естественным наживаться за счет государства, не возвращая ему ни копейки.

— Наживаться — слишком сильно сказано, — запротестовал рыбак, соблаговолив наконец-то сесть.

Он закатал штаны, обнажив тощие икры, разъеденные солью.

— Вкалываешь по три-четыре месяца подряд, а богаче все равно не становишься. Хватит разве что на несколько походов по злачным местам перед отъездом.

— Для бретонца из Кемпера он слишком хорошо говорит по-французски, — заметил Вильдавре, быстро успокоившись. — А откуда родом твой капитан?

— Из Фауэта.

— Тоже корневилец, только с севера. Там говорят на том же гэльском диалекте, что и жители английского Корнуолла. А как зовут твоего капитана?

— А вы у него спросите, он вам скажет.

— Прекрасно, так мы и сделаем. Лодки у нас нет, а потому ты нас посадишь в свою и отвезешь к нему.

— Что, сразу всех? — испугался рыбак.

Тут вмешалась Анжелика:

— Подождите, маркиз. Нам надо узнать, где стоит на якоре корабль этого матроса и то ли это место, куда нам надо попасть. А нам надо в Тидмагуч возле Торментины.

Похоже, что бретонцы из Корневиля обосновались на летний сезон именно там. У них был «многовековой» контракт со стариной Пари, которому Тидмагуч служил и летней резиденцией, и перевалочной базой.

— Здесь хороший крупный песок, просторный залив. Мы можем свободно передвигаться, и это не мешает работе. Пиратские корабли зайдут и уйдут. Ну, случается с ними и выпить чуток.

— А нет ли там сейчас знатной французской дамы, герцогини де Модрибур? — спросила Анжелика, придав голосу безразличный оттенок.

— А как же! Красивая шлюшка, да не про нас. Да я толком ничего и не знаю. Может, она вообще ничья. Мы, рыбаки, к таким и не подходим. За ее девчонками пытались волочиться, да они под хорошим присмотром. И потом, в сезон мы не особенно в форме, да и капитан нас держит крепко.

Анжелика опасалась, что парень назовет имя Жоффрея в связи с Амбруазиной, но он об этом и словом не обмолвился. Она чуть-чуть расслабилась, но вопросов предпочла больше не задавать. Маркиз де Вильдавре вытаращил глаза:

— Как? Что я слышу? Что я узнаю? Герцогиня в Тидмагуче — и вы об этом знали! И ничего мне не сказали?!.

— Я сочла это излишним.

— Излишним! На самом деле это очень скверно. Если бы я знал, что эта мерзавка там, я бы не поехал. Я бы вернулся в Шедиак вместе с Александром.

— Совершенно верно! Но я хотела, чтобы вы поехали. Вы мне нужны как свидетель.

— Ах, как это мило! И кто же вас предупредил, что она здесь?

— Марселина!

— А мне ничего не сказала! Вот они, женщины! — с горечью воскликнул раздосадованный маркиз. — Ласкают вас, окружают заботой, и вы думаете, что они вас любят… А потом, лишь только представится случай, объединяются и либо посылают вас на смерть, либо тянут за собой в беду без малейших угрызений совести.

И он решительным шагом направился к опушке леса.

— Я возвращаюсь.

— Нет, — взмолилась Анжелика, ухватив его за фалды, — вы не можете меня оставить.

— Вы хотите, чтобы она меня убила?

— Нет, я хочу, чтобы вы мне помогли.

— Но она догадается, что это я…

— Нет, вы сумеете усыпить ее подозрительность. Вы же сами говорили, что у вас дар актера. Вот и примените его…

— Она переиграет всех актеров мира.

— Ну и пусть! Мне нужно, чтобы вы мне помогли, — настойчиво умоляла Анжелика. — Именно сейчас все и разыграется… там… на берегу. И спектакль будет ужасен, ужасен… Я это чувствую. Вы не можете меня покинуть… — Голос ее помимо воли задрожал, и ей показалось, что она вот-вот разрыдается. — Мой муж непременно окажется там… Просто необходимо, чтобы вы с ним поговорили, рассказали все, что вы о ней знаете, и убедили его… что нужно…

Маркиз поднял глаза, чтобы поймать взгляд Анжелики, и понял, что ее мучает…

— Да будет так! — сказал он наконец. — Никто не сможет сказать, что однажды я покинул в беде прелестную женщину и не попытался ей помочь чем смог. — Он выпятил грудь, оперся на трость с серебряным набалдашником и выпрямился во весь рост. — Да будет так! — повторил он. — Мы выступаем против демона в женском обличье!

Все побережье к северу от мыса Гаспе, расположенного между заливом Святого Лаврентия и рекой того же названия, и к югу, до Кансо, представляет собой вереницу дюн и бухточек. На все лето берег погружается в ужасающую вонь. Бухты наводнены лодками и стоящими на якоре судами, уставлены помостами на сваях, предназначенными для разделки трески. Вдоль берега тянется чудовищная полоса гниющих рыбьих потрохов, а за ней еще одна полоса орущих птиц. И до самого Кансо — километры и километры сушащейся на солнышке рыбы. Зеленый залив, царство трески! Туман здесь зачастую становится полупрозрачным и желтоватым, как пары серы. Проклятая территория между морем, песком с металлическим блеском чешуи и скалами, заросшими лесом, разделена мысами и отрогами, которые еле выступают из тумана. И за ними ничего не видно, ни сзади, ни спереди, словно ничего и нет. Ели и темные канадские пихты, как высокие черные веретена, выставили непроходимый заслон. А под их охраной теснятся деревушки, хутора и деревянные форты с оградами, где в тени прячутся хижины из древесной коры. В этих хижинах ютятся вырождающиеся от алкоголя индейцы-малеситы.

За туманом открывался залив. Француз Жак Картье воздвиг крест на мысе Гаспе в день праздника святого Лаврентия, воздав должное христианскому мученику.

Река длиной в тысячи миль, залив величиной с Францию и ограничивающие его гигантские острова: с севера Антикости, с востока Новая Земля, с юга остров Святого Иоанна, без единого деревца, весь из красного камня, как рубин на поверхности моря, да еще Королевский остров, кольцо антрацита вокруг огромного озера.

А в центре архипелаг Мадленских островов: остров Демонов, Птичий остров, Волчий Пик, Домашняя Гавань, остров Великий…

Однако пленники песчаных пляжей ничего не знали о жизни залива, они в ней не участвовали.

Каждый год в июне рыбаки с судов, прибывших из Европы, налетали на эти места, словно огромная стая перелетных птиц, забивались по своим углам и сидели тихо.

Кто прибывал первым, тот и считался хозяином пляжа. Он вместе с экипажем устраивался здесь на долгие месяцы словно в собственных владениях.

Таким и увидела Анжелика Тидмагуч, одну из бухт Торментины, когда около полудня они причалили к берегу.

Мыс Торментина, который и дал название этому месту, располагался дальше на север, и отсюда его не было видно. На самом деле бухта названия не имела и вполне годилась, чтобы и рыбу ловить, и преступления совершать, и душу дьяволу продавать…

Здесь все и должно было произойти. Так она и сказала Вильдавре, наблюдая, как приближается берег под взмахами весел бретонца. Солнце стояло еще высоко и сквозь туман смотрелось как ослепительное беловатое пятно. По морю шла рябь из мелких посверкивающих волн. Лодка, где вместе с индейцем Пиксаретом разместилась Анжелика, неспешно двигалась к берегу. От единственного ее паруса все равно не было толку, поскольку ветер стих.

Высокий, нескладный Пиксарет, одетый в шкуру черного медведя, обвешанный луком и стрелами, с копьем в руках, по долгу службы сел вместе с Анжеликой в лодку, слишком маленькую, чтобы вместить двоих пассажиров да еще рыбака со снастями.

Остальные пошли пешком, что должно было занять несколько часов. Тропы делали большой крюк, огибая болота и торфяники, окружавшие поселок.

Анжелика спрыгнула на песок, не боясь замочить ноги до колен.

Бретонец указал ей на дома, которые теснились к западу от пляжа у подножия скал, постепенно поднимаясь все выше. Крытые дранкой и соломой, поросшие зеленым мхом крыши беспорядочно вырастали друг над другом, как дикие растения. Над поселком, как приземистое черное чудище, возвышался деревянный форт; дальше, у края отрога, поросшего пихтами, возле креста, стояла маленькая часовня с выкрашенной в белый цвет колокольней.

Не обращая внимания на суету на прибрежной полосе, где сновали рыбаки, Анжелика бросилась вверх по склону. Рыбаков она тоже не интересовала, они даже не повернулись в ее сторону.

А она вдруг оказалась среди Королевских дочерей. Их лица возникали как в кошмарном сне: Дельфина, Кроткая Мари, Жанна Мишо с ребенком, Анриетта, Антонетта и сама Петронилла Дамур. На фоне белесого неба их лица тоже казались бледными и бесцветными.

Увидев ее перед собой, они и вправду побледнели как смерть.

— А где ваша попечительница? — резко бросила Анжелика.

Одна из девушек махнула рукой в сторону ближайшего дома. Анжелика бросилась туда, одним прыжком перемахнув через порог.

И увидела Амбруазину де Модрибур.

Дьяволица сидела у окна, сложив руки на коленях, в обычной для нее позе медитации или молитвы.

Она повернула голову, и ее глаза встретились с глазами Анжелики. На губах Амбруазины промелькнула улыбка, и она проговорила:

— Вы!

Удивленной она не выглядела. Сладкая улыбка растянула ее губы, и за этой улыбкой вдруг проглянула злобная сущность, спрятанная под личиной благодушия.

— Вот уж не думала увидеть вас снова…

— Отчего же? — бросила Анжелика. — Потому что вы отдали вашим сообщникам приказ меня убить?

Тонкие брови герцогини удивленно поползли вверх.

— Мои сообщники?

Глаза Анжелики быстро пробежали по комнате, оглядев каждый уголок.

«Где же он?» — лихорадочно пронеслось в голове.

Но под ироническим взглядом Амбруазины она сдержала слова, готовые сорваться с губ.

— Вот видите? — сказала герцогиня, покачав головой. — Мною не так-то легко командовать. Вы надеялись навсегда избавиться от меня, отдав в руки этого англичанина… И вот я здесь, на свободе, далеко от Новой Англии.

— Но как же вы договорились с Фипсом?

— А вы ведь заинтригованы, правда? — И она рассмеялась своим воркующим горловым смешком. — Умелая женщина всегда поладит с мужчиной, в избытке наделенным тем, чем природа наделяет мужчин.

Она оглядела Анжелику с насмешливым любопытством.

— Зачем вы приехали?.. Искать его?.. Да вы и вправду не боитесь страдания…

В этот момент взгляд Анжелики упал на одежду, висевшую в углу на стене. Это был камзол Жоффрея. Тот самый темно-зеленый камзол с серебряным шитьем, который он обычно носил.

Амбруазина проследила за ее взглядом, и улыбка ее стала еще шире.

— Ну да! — легкомысленно заявила она. — Ну да, дорогая! Это действительно так!

Не раздумывая, Анжелика одним прыжком оказалась возле камзола. Все ее существо содрогнулось. Она положила руки на зеленый бархат, еле удержавшись, чтобы не зарыться в него лицом, и стала гладить и перебирать пальцами ткань, пытаясь вызвать в памяти родной и любимый образ.

— Вы меня поняли? — настаивала Амбруазина, и в голосе ее появился металл. — Он здесь со мной. Он мой любовник!..

Анжелика быстро обернулась, и ее глаза снова пробежали по комнате.

— Прекрасно! Тогда где он? Пусть он придет и сам мне это скажет!.. Где он?

На лице герцогини отразилась нерешительность.

— Сейчас его нет, — признала она. — Он отплыл два дня назад, не могу точно сказать куда. Кажется, в Новую Землю. Но он должен вернуться…

Анжелика поняла, что она не лжет, и в эту минуту сама не знала, какое чувство испытывает: горькое разочарование или облегчение оттого, что ей еще не скоро доведется встретиться с Жоффреем в присутствии Амбруазины.

— Он просил меня дождаться его здесь, — снова сладко заворковала герцогиня, — и заверил, что вернется самое большее через неделю. Он умолял меня не уезжать… Он без ума от меня…

Анжелика держалась так, словно все эти слова проходили сквозь нее и не достигали ее ушей.

— Вы меня услышали? — повторила Амбруазина, и в ее голосе появились нетерпение и раздражение. — Вы меня поняли?.. Говорю вам, я его любовница!..

— Не верю ни единому слову.

— Почему? Вы что, единственная в мире женщина, которую можно любить? Говорю вам, мы любовники!..

— Нет, вы лжете.

— Как вы можете судить так категорично?..

— Я слишком хорошо его знаю. У него безошибочное чутье и богатый опыт, в том числе и с женщинами. И он никогда не позволит себя увлечь такому гнусному существу, как вы.

Герцогиня насмешливо вскрикнула и изобразила ироническое удивление.

— Ах вот оно что! Говорят, вы его любите. Чушь! Никакой любви не существует!.. Все это иллюзия, легенда, которую выдумали мужчины для собственного развлечения… Я вам уже говорила в связи с Фипсом: нет такого мужчины, которого умелая женщина не смогла бы подчинить, если она знает как!..

Анжелика рассмеялась. Она представила себе, как эта сладострастница штурмует беднягу Фипса… И несчастный парень не устоял перед таким натиском? Вне всякого сомнения! Пуритане плохо вооружены против подобных соблазнов. В их душах обаяние искушений, которые исходят от сил Зла, явно перевешивает страх перед грехом.

Такой внезапный приступ веселья явно сбил Амбруазину с толку, и она, застыв на месте, ошеломленно уставилась на Анжелику:

— Смеетесь! Вы что, с ума сошли? Вы до сих пор не поняли, что он не так уж непогрешим? Говорю вам, нет мужчин без греха! Достаточно только нащупать слабое место.

— У него нет слабых мест.

— Ну, надо думать, то, что я ему сказала, очень быстро убедило его, что ради такой женщины, как вы, он напрасно пренебрегает наслаждениями, которыми могу его одарить я.

Анжелика перестала смеяться:

— И что же вы ему сказали?

Амбруазина с видом гурмана провела языком по губам. В глубине ее темно-золотистых зрачков загорелся огонек торжества: Анжелика себя выдала, она встревожилась.

— О, очень просто… Когда он нагнал меня в Лахейве, где я попросила Фипса меня высадить… я ему рассказала, что первым делом после его отъезда из Голдсборо вы побежали к Колену Патюрелю и отдались ему…

— Вы так и сказали?

— Как вы вдруг побледнели… — пробормотала Амбруазина, не сводя с Анжелики злобного взгляда. — Значит, я не так уж и ошибалась в своих выводах относительно вас и этого красивого молчаливого нормандца. Он вам нравится… И он вас любит… И другие тоже… Все мужчины вас любят и вас хотят. — Лицо ее вдруг исказилось, и она сказала, скрипнув зубами: — Мертвой! Я хотела бы видеть вас мертвой!

И она принялась душераздирающе вопить:

— Нет! Нет! Только не мертвой!.. Если вы умрете, угаснет свет моей жизни! О боже! Как могу я желать вашей смерти и вместе с тем впадать в отчаяние при одной мысли о том, что вы можете исчезнуть из этого мира?.. Ах! Я пришла слишком поздно! Если бы вы любили меня, все бы сошлось. Я бы в вас растворилась. Я стала бы вашей рабыней, а вы моей. Но вы привязаны к мужчине, к этому грязному животному!.. Мужчина посадил вас на цепь!..

И она начала выкрикивать такую невообразимую похабщину, что Анжелика застыла с вытаращенными глазами, словно и вправду с прелестных губок герцогини вдруг поползли змеи.

Парадоксально, но именно эта вспышка Амбруазины и спасла Анжелику от того, чтобы самой не впасть в истерику.

Когда она узнала, что́ за обвинение в ее адрес услышал Жоффрей де Пейрак, она сразу почувствовала, какое разрушительное воздействие может оно оказать. Их примирение было еще очень хрупким. Совсем недавно ей довелось увидеть, какой гнев исказил лицо ее мужа при одной только мысли о том, что она могла принадлежать Золотой Бороде.

Медленно, шаг за шагом, со множеством предосторожностей, собрав все свое мужество и не обращая внимания на гордыню, черпая силы для этого испытания в глубине своей любви, они все-таки зализали еще свежие раны, которые нанесли друг другу в тот драматический миг.

Как же, должно быть, разбередили слова Амбруазины едва зажившую рану в сердце Пейрака!

Анжелика вдруг почувствовала слабость, как перед катастрофой, которую стараешься предотвратить — и не можешь. Все пропало. Доведенная до крайности, она уже ничего не хотела, у нее осталась только одна мысль: бежать куда глаза глядят.

Вот в этот-то момент Амбруазина, выкрикивая свои безумные проклятия, в известной мере привела ее в чувство. Реакция Анжелики мгновенно изменилась, и гнев обжег ее, как раскаленное железо.

— Хватит! — крикнула она, перекрывая вопли герцогини и топнув ногой. — Вы гнусны и отвратительны! Замолчите! Конечно, мужчины не святые, но это такие, как вы, делают их пошлыми дураками. Замолчите! Я вам приказываю! Мужчины имеют право на уважение!

Они обе замолчали в один и тот же миг и теперь, задыхаясь, стояли лицом к лицу.

— Нет, вы действительно умеете удивлять, — заговорила Амбруазина, оценивающе вглядываясь в Анжелику, словно увидела перед собой монстра. — Как! Я только что открыла вам, что ваша любовь, ваш идол, ваш бог дал слабину… И вы еще ухитряетесь читать мне мораль… В защиту мужчин, причем всех мужчин… Ну, знаете… У меня нет слов! Что же вы за существо такое?

— Это не важно… Я ненавижу несправедливость, и есть на свете истины, которые я не позволю вам, такой умной и влиятельной женщине, втоптать в вашу грязь. Мужчины — это нечто серьезное и очень важное, и то, что мы порой не в силах понять природу их характеров и склад ума, — еще не причина, чтобы мстить им за нашу ничтожность, за нашу неспособность за ними угнаться. И нечего их унижать и низводить в ранг рабов… Что-то подобное мне сказала однажды Абигель…

— Абигель! — У герцогини снова вырвался крик ненависти. — Ах!.. Не произносите ее имя при мне… Ненавижу эту лицемерную безбожницу! Она мне омерзительна… Вы смотрели на нее с такой нежностью. Вы без конца о чем-то говорили друг с дружкой… Я видела вас в окно. Вы клали ей голову на плечо. Вы спали рядом с ней… Вы брали на руки ее ребенка и целовали…

— Значит, тот крик в ночи… Это кричали вы!

— А как я могла вынести такое зрелище и не умереть от горя… Вы были там, рядом с ней… живой и счастливой… а она должна была умереть! Умереть сто раз!

Анжелика подошла совсем близко. Ей казалось, что сердце сейчас перестанет биться.

— Так это вы пытались ее отравить? — Она говорила вполголоса, стиснув зубы. — И вы сделали все, чтобы подгадать это к родам… Когда вы догадались, что срок подошел и, скорее всего, она родит ночью, вы явились и подмешали снотворное в мой кофе… А его выпила мадам Каррер… по чистой случайности… Иначе я бы крепко заснула той ночью, и Абигель осталась бы без моей помощи. Вы на это и рассчитывали, потому и напоили старую индианку до такой степени, что она уже не в состоянии была мне помочь… А потом вы всыпали яд в настой, который я приготовила для Абигель. Вы слышали, как я велела ей пить его несколько раз в день… Совершить злодеяние вы явились к вечеру, смешавшись с людьми, что сновали в доме. По счастью, Лорье поставил свою корзину перед кувшином и Северина о нем забыла. А я вечером опрокинула кувшин с подоконника на улицу… В результате сдохла свинья семейства Бертий… — Охваченная ужасом, она говорила как во сне. — Вы хотели, чтобы я убила Абигель собственными руками!..

— Ее вы любили, — повторила Амбруазина, — а меня не любили вовсе… Вы без конца восторгались всем, что меня не затрагивало: ею, детьми, вашим котенком…

— Мой котенок… Так это вы… вы его били, мучили… Вот оно что… Теперь я понимаю! Это вас он увидел тогда ночью, и у него от ужаса шерсть встала дыбом…

Анжелика подошла совсем близко и наклонилась к ней. Глаза ее сверкали.

— И его вы тоже хотели убить… Но он вовремя спасся от ваших… когтей…

— Вы сами виноваты… — На лице герцогини появилось выражение девчонки-вруньи. — Вы сделали все, чтобы это случилось. Если бы вы меня полюбили…

— Да как вас можно полюбить! — закричала Анжелика, схватив ее за волосы и как следует тряхнув. — Вы же настоящее чудовище!

Ее охватила такая ярость, что казалось, еще немного — и она оторвет Амбруазине голову. Но, увидев, что у той на лице отразилось наслаждение, быстро ее выпустила.

Амбруазина сползла на земляной пол. Как в ту ночь в Пор-Руаяле, когда герцогиня потерпела фиаско в своем алом плаще, наброшенном на голое тело, по ее лицу из полуприкрытых глаз заструился экстатический свет.

— Да, — прошептала она, — убейте меня… Убейте меня, моя любимая…

Вне себя, Анжелика заметалась по комнате.

— Святой воды! Дайте же кто-нибудь святой воды! — кричала она. — Ради бога, святой воды! С такими существами и вправду нужно кропило и изгнание бесов!

Амбруазина залилась пронзительным, визгливым смехом. От неудержимого хохота у нее на глаза выступили слезы.

— Ох, вы самая забавная из всех знакомых мне женщин, — наконец выдохнула она. — Самая сладостная, самая непредсказуемая… Святой воды!.. Как вы это сказали!.. Вы неотразимы… и вправду неотразимы… О, Анжелика, любовь моя!

Утомившись, она встала, посмотрелась в маленькое настольное зеркальце и, послюнив палец, пригладила тонкие брови.

— Да, ни с кем я так не смеялась, как с вами… Вы сумели меня развеселить… Ах! Эти дни в Голдсборо… вы были рядом, с вашими перепадами настроения, с вашими фантазиями… Любовь моя, мы созданы, чтобы понимать друг друга и ладить друг с другом… Если бы вы только захотели…

— Хватит! — снова крикнула Анжелика. И бросилась прочь из дома.

Она бежала как сумасшедшая, то и дело спотыкаясь на каменистой тропе.

— Мадам, что с вами?

Ей навстречу выбежали смертельно бледные Королевские дочери. Видимо, они слышали шум и крики, доносившиеся из дома, где находились обе дамы.

— Где Пиксарет? — задыхаясь, спросила Анжелика. — Где он?

— Ваш дикарь?

— Да! Где он?! Пиксарет! Пиксарет!

— Я здесь, моя пленница, — прозвучал над ней голос Пиксарета. — Что ты хочешь?

Она растерянно на него взглянула, тут же забыв, зачем позвала. Он стоял перед ней, высокий, и на его терракотовом лице, как агаты, блестели живые черные глаза.

— Пойдем-ка со мной в лес, — сказал он, переходя на язык абенаков. — Тебе надо пройтись по лесным тропам… Лес — святилище Великого Духа… И все горести отступят…

И он быстро зашагал от поселка к лесной опушке, огибая стволы сосен и пихт, припорошенных серой пылью лесной суши. Анжелика устремилась за ним. Меняющие цвет кустарники уже окрасили подлесок багрецом, и поляны, которые они проходили, пестрели ягодами черники и брусники, как пышные разноцветные ковры.

Потом они углубились в темную чащу. Пиксарет шел быстро, но Анжелика поспевала за ним без усилий. Ее гнала вперед потребность идти не останавливаясь, потому что если она остановится, то жгучая волна, которая бьется в ее сердце отчаянными ударами, не давая дышать, ворвется внутрь и разорвет сердце в клочья.

Дойдя до прогалины, где сквозь красноватые стволы сосен было видно море, Пиксарет остановился.

Усевшись на пенек и подняв на Анжелику глаза, он насмешливо поглядел на нее снизу вверх.

И тогда жгучая волна перестала стучать в ее сердце.

Как подкошенная, Анжелика упала на колени перед индейцем и, зарывшись лицом в черный медвежий мех, разразилась отчаянными рыданиями.

— Женщины имеют право на слезы, — сказал Пиксарет с удивительной добротой. — Поплачь, моя пленница! Слезы смоют отраву с твоего сердца.

Он положил руку ей на голову и стал ждать.

Анжелика плакала горько и долго, словно хотела выплакать всю душу, сама не понимая, что же, собственно, ввергло ее в водоворот такого страдания. Она больше не могла сдерживаться, все заслоны рухнули. Мужество сложило оружие и уступило место человеческой слабости, той физической потребности, что спасает от безумия. И, как случается в те редкие мгновения, когда принимаешь себя таким, каков ты есть, и наступает внутреннее примирение с тем, что ты знал о себе и чего не знал, она испытала в этой пучине горя чувство благотворного удовлетворения. Боль, разрывавшая ей сердце, утихла, и на смену ей пришло теплое, умиротворяющее чувство, которое убаюкивало и усыпляло эту боль.

Эхо катастрофы медленно гасло в ней, постепенно уступая место могильной тишине, и в этой тишине снова начало поднимать голову изболевшееся, затоптанное, ослабевшее существо… Существо имело ее облик и вопрошало, глядя на нее из глубины сознания: «Ну и что будем делать, Анжелика?»

Она вытерла глаза. В одиночку ей бы ни за что не справиться. Но с ней был Пиксарет. Все эти ужасные минуты она ощущала неусыпное человеческое внимание. Не все еще было потеряно. Пиксарет помог ей сохранить веру в себя.

— Его здесь нет! — сказала она наконец прерывающимся голосом. — Его здесь нет! Он снова уехал, не знаю куда. Что же с нами будет?

— Надо его дождаться, — отозвался Пиксарет, вглядываясь сквозь деревья в белесый морской горизонт. — Он идет по следу врага, но он вернется.

— Дождаться? — повторила Анжелика. — Здесь? Рядом с этой женщиной? Встречаться с ней каждый день и видеть, как она торжествующе насмехается надо мной?.. Нет, не смогу…

— Ха! Так что же ты тогда хочешь?! — воскликнул абенак. — Уступить ей победу? — Он наклонился к ней, повелительно ткнув указательным пальцем в сторону поселка. — Наблюдать за врагом, не давать ему ни секунды передышки, отслеживать каждое его слово, чтобы выяснить, где он врет, плести интригу, которая его погубит… Как ты собираешься все это проделать, если не мыслишь для себя жизни в том же месте, где и твой враг? В этой женщине полно демонов, я знаю, но, насколько мне известно, ты еще не сдалась.

Анжелика уткнулась лицом ему в ладони, и дрожь рыданий снова пробежала по ее телу. Как дать Пиксарету понять, что ранило ее больнее всего?

— Однажды я наведался в долину пяти племен, — принялся рассказывать Пиксарет. — Один… Каждую ночь я пробирался в какую-нибудь деревню, потом в один из длинных бараков, где спали сразу больше десяти семей, и снимал скальп с одного из спящих воинов… Днем я чувствовал их у себя за спиной… Каждую секунду я должен был их перехитрить… Я не слышал даже собственного дыхания, я вообще перестал себя ощущать, настолько все мое внимание сосредоточилось на том, как стать невидимым и подготовиться к следующей ночной вылазке. Они знали, что это я, Пиксарет, Великий Вождь, но они меня ни разу не то что не поймали, они меня ни разу не увидели. Когда у меня на поясе повисли двадцать скальпов ирокезов, я ушел из тех мест. Теперь в долине пяти племен рассказывают, что я, когда захочу, могу превращаться в духа. Так что оставайся здесь, среди врагов, ты сильнее и проворнее их. Готовь для них полное поражение, а себе триумф.

— Мне страшно, — прошептала Анжелика.

— Понимаю. С людьми сражаться проще, чем с демонами.

— Так вот какая опасность нависла надо мной. Ее ты и увидел тогда в Голдсборо, когда явился требовать за меня выкуп?

— Да! Там внезапно появилась тень, и я ждал, что вот-вот появятся и злые духи. Зло исходило от тех, кто собрался в зале. И эта тень тебя уже накрыла. Я вынужден был уйти, чтобы самому не попасть под это пагубное влияние и вновь обрести ясность ума.

— Почему же ты меня не предупредил?

— Женщин вообще не так-то легко в чем-то убедить, а тебя и подавно.

— Но тебя бы я послушала, вождь, ты же знаешь. Я доверяю твоим предчувствиям.

— А что я мог тебе сказать? Обрисовать твою спутницу, твою гостью и подругу: «В этой женщине сидят демоны. Берегись: она хочет твоей смерти, хуже того — она стремится погубить твою душу»… Вы, белые люди, смеетесь над нами, когда мы так говорим. Вы к нам относитесь как к малым детям или к глубоким старикам, которые начали уже выживать из ума. Вы отрицаете, что нашим глазам порой открывается то, что для вас невидимо…

— Ты должен был меня предупредить… — повторила она. — Теперь уже слишком поздно. Все пропало.

— Я тебя предупреждал. Я сказал: «Над тобой нависла опасность. Молись». Ты молилась?

— Да… наверное…

— Тогда зачем тебе отчаиваться? Бог прислушается к голосу праведника, взывающего к Нему из бездны несчастья. С чего ты взяла, что теперь уже слишком поздно и что все пропало?

Анжелика не осмеливалась объяснить благородному индейцу, который, как и его соотечественники, по обычаю и воспитанию прекрасно владел своими чувствами, что ее мучают сомнения в любимом человеке.

— Послушай! Она говорит, что мой муж влюблен в нее и отказался от меня в сердце своем.

— Врет! — убежденно и твердо сказал Пиксарет. — Как такое может быть? Он Человек Гром, он может все. А ты — Кава, неподвижная звезда. Что у него может быть общего с той женщиной?

Он рассуждал с позиции логики, для него непреложной. Развращенная похотливость бледнолицых не укладывалась в его первобытные представления.

— Это правда, — признал он, — белые всегда очень озадачивают. Привычка жать на курок, защищая свою жизнь, отучила их сохранять эту жизнь усилиями души и тела. Они устают от пустяков, теряют силы от малейшей голодовки и не могут пропустить ни одной юбки, даже накануне сражения, и им в голову не приходит, что они рискуют предстать перед противником слабыми и несобранными. Но Человек Гром не из той породы.

— Ты говоришь так, будто знаешь его.

Она слушала, подняв на Пиксарета засветившиеся надеждой глаза. Его терракотовое, все в морщинах и татуировках лицо под пышным убором из перьев, в обрамлении двух кос с вплетенными в них рыжими лисьими лапами, четками и медальонами, показалось ей в эту минуту самым милым на свете.

— Я его чувствую через тебя, — ответил Пиксарет. — Человек, который тебя любит, не может быть ни грубым, ни подлым, ни коварным, иначе ты не сможешь его любить. Но ты его любишь. Значит, он не грубый, не подлый и не коварный… Женщина! Не сомневайся в мужчине, который находится на тропе войны!.. Это все равно что ослабить его на расстоянии и бросить в опасности.

— Ты прав.

Ей хотелось ему верить, хотя и тяжело было оставаться там, где Амбруазина нанесла ей такой удар. Упоминание имени Колена было и обращением к давно забытому кошмару, и оружием, которое сохраняло опасную власть над ними обоими. Для нее это ровно ничего не значило, но Жоффрея еще могло задеть.

Она с удивлением спрашивала себя, как могла испытать миг плотского искушения с кем-то, кроме Жоффрея. Кем же она была всего несколько недель назад?.. Ей казалось, что с того дня прошли годы, и она себя не узнавала. В какой же момент перестала она быть непостоянным ребенком, зависящим от собственного прошлого и собственных промахов, и превратилась в ту, кем стала теперь, обретя уверенность в себе, найдя для себя центр притяжения… может, и слишком поздно…

Возможно, это случилось, когда она прыгала через костер басков в Монегане?

Эрнани д’Астигуарра крикнул ей тогда: «Тому, кто прыгнул через костер в Иванову ночь, дьявол целый год не сможет причинить вреда!»

Эти воспоминания ее подбодрили. Пиксарет был прав. Судьба предоставила ей отсрочку. Несколько дней, что остались до возвращения Жоффрея, надо использовать, чтобы сорвать маску с Амбруазины.

Ей уже приходилось биться тем же оружием с мадам де Монтеспан. Правда, сейчас на кону был не король, да и противник оказался куда опаснее. Но и она тоже освоила другое оружие. Удача, сопутствовавшая ей в жизни, и благоволение судьбы укрепили ее душу. Для того, кто никогда не выигрывал, поражение особенно горько. Но ей-то в мире было дано столько чудесных открытий, так зачем ей противиться сейчас? Надо платить за них, тем более что раньше она не могла оценить, насколько они чудесны…

Последние события ясно обрисовали, кто посягал на их любовь. Так почему она должна отступить? Пиксарет увидел, как заблестели ее глаза и задрожали ноздри.

— Прекрасно, — сказал он. — На что мне пленница, утратившая кураж? Я уж стал сомневаться, что получу за нее выкуп, настолько она упала в цене… Конечно, и мне тоже не больно-то нравится здесь торчать. Я один, как в те дни, что рыскал по Священной долине ирокезов. В лесу прячется Уньяке со своим родичем. Я обещал ему выдать тех, кто убил их собрата по племени и по крови, но они не могут в полной мере воспользоваться моей помощью, потому что здесь они чужаки и их пугают злые духи. Только я один чувствую присутствие злых сил, и чувствую сильнее, чем в те дни, когда бродил по Священной долине ирокезов, моих врагов. Но что за важность! Наш союзник — хитрость. Не забывай об этом и, что бы ни случилось, береги силы.

Возвращались они не спеша. Присутствие жилья издалека чувствовалось по крикам чаек и по тошнотворному запаху тухлой рыбы. Подойдя поближе, они увидели богом забытый берег и беспорядочно разбросанные домики. Вдоль всего галечного пляжа, возле стоящих у воды помостов суетились матросы, готовясь принять вечерний улов. Здесь же наемные рабочие разделывали и солили рыбу и извлекали рыбий жир, а вдали, на рейде, спустив паруса, покачивался бретонский корабль.

Здесь, как велел ей Пиксарет, в самом сердце стана врагов, она должна держаться настороже и не давать слабину.

Для начала она заберет у Амбруазины камзол Жоффрея.

Это был единственный камзол, который она не отправила в Тидмагуч вместе с Жоффреем.

Если то, что утверждает Амбруазина, правда и он отплыл два дня назад, проведя перед тем больше недели в этом порту, то, учитывая, какая неразбериха творится обычно там, где экипаж сошел на берег отдохнуть, его пребывание оставило подозрительно мало следов. Можно подумать, что его здесь вообще не было. Надо бы расспросить рыбаков, фермеров, которых она мельком увидела, да еще Николя Пари, владельца этой части берега, который пригласил их сегодня вечером на ужин в свою усадьбу на горе.

К вечеру пришли остальные путники, вконец измученные и искусанные москитами и болотными пиявками.

Перед ужином Вильдавре тихонько постучался в дверь домика, где поселились Анжелика с сыном.

— Вы готовы, дорогая?

Анжелику изумил его элегантный вид: на нем был сливового цвета редингот, жилет, вышитый маленькими розочками, и туфли с пряжками.

— Я всегда вожу с собой смену одежды, — пояснил он.

Его лицо, распухшее от укусов москитов, не без достоинства обрамлял напудренный парик.

— Привычки старика мне известны. Он соблюдает известный протокол. Кроме того, должен вас сразу предупредить, что мы собираемся посетить сборище бандитов самого высшего ранга, каких не встретишь на сто лье в округе. У Николя Пари просто талант окружать себя отъявленными негодяями. Он их притягивает, а может, контакты с ним их и развращают окончательно.

Он с опаской огляделся вокруг.

— Отсутствие графа еще больше усложняет наше положение. Вот уж не повезло! И зачем ему понадобилось уехать? Однако говорят, он вернется меньше чем через две недели… В любом случае нам нельзя друг от друга отходить, — прошептал он. — Я попросил, чтобы меня разместили по соседству с вами. Будьте очень внимательны к тому, что едите. Ешьте только то, что вам положат с общего блюда, и не подносите пищу ко рту, пока не начнут есть другие. Я буду поступать точно так же, и вашему сыну Кантору советую придерживаться того же правила.

— А если все так настроены и все примутся ждать, вот будет забавно! — сказала Анжелика с нервным смешком.

— Не надо шутить! — Вильдавре был мрачен. — Мне очень неспокойно. Мы здесь в логове Мессалины и царя Плутона.

— Вы ее видели?

— Кого?

— Герцогиню!

— Пока нет, — ответил маркиз, и весь его вид говорил о том, что он не имеет ни малейшего желания с ней встречаться. — А вы?

— Да, я с ней повидалась.

Глаза маркиза загорелись.

— Ну и как?

— Мы обменялись несколькими словами, признаться очень резкими, но, как видите, обе пока живы.

Маркиз де Вильдавре внимательно на нее взглянул:

— У вас покраснели глаза, но побежденной вы не выглядите. Ладно! Держитесь. У меня предчувствие, что эту партию надо разыгрывать очень осторожно.

На этот раз Анжелике показалось, что острый язык маркиза несколько отступил от истины и гости Николя Пари, да и он сам, получили весьма снисходительную характеристику.

Объявив их отъявленными бандитами, он, однако, не перенес ни на Николя Пари, ни на его гостей и близких ту тревогу и беспокойство, какие испытывал сам. Он смотрел на них как на порождения грубой жизни, полной разнузданных дебошей, как на жадных хищников, стремящихся прибрать к рукам и припрятать все, что пришло с берегов, и обратить в звонкую монету. Эти люди, изгнанные из Европы, унаследовали от благородных предков вкус к роскоши, несомненно огрубевший и выродившийся, но весьма впечатляющий.

Кроме Амбруазины и Анжелики да нескольких пьяных и наглых наложниц-индианок, бродивших вокруг дома, женщин в компании не было.

У Николя Пари была дочь от индианки, на которой он женился. Он отдал ее на воспитание урсулинкам, а потом выдал замуж за одного из местных мелких дворян. В качестве приданого за девушкой было имение между полуостровом Кансо и Королевским островом.

Чадящие смоляные факелы, воткнутые в железные кольца, закрепленные в стенах, и в канделябры, освещали накрытый для банкета стол. Стол ломился от кушаний, и на нем рядами были расставлены деревянные миски для гостей и разложены разномастные ложки и ножи.

Имелось в виду, что вилками вполне могут служить пальцы.

Вина же, напротив, были налиты в золотые и серебряные с позолотой кувшины, на которые тут же, как и на хрустальные стаканчики, прищурившись, уставился Вильдавре.

Напитки здесь явно играли главную роль. Это было понятно по той помпе, с какой их подали, и по красным носам присутствующих. Повсюду виднелись бочонки, поставленные на попа, наполненные кувшины и фьяски из черного стекла с длинными горлышками, в которых плескался ром.

Все это вместе, в дымной светотени комнаты, напомнило Анжелике уже виденное когда-то в полуразрушенном замке на маленьком островке рядом с Корсикой во время скитаний по Средиземноморью. Замком владел наполовину береговой разбойник, наполовину пират, с таким же волчьим, полным опасного высокомерия взглядом, как и у сегодняшних гостей.

Их было то ли пятеро, то ли шестеро, не разглядеть. Они сидели вокруг стола и, когда вошли дамы, все по знаку Николя Пари встали и поклонились на французский манер. При этом их багровые физиономии озарились приветливыми улыбками. Этот галантный порыв, едва возникнув, был прерван появлением двух чудищ, которые лежали у очага, а теперь вскочили и с рычанием бросились на группу вошедших гостей.

Старик Пари снял висевшую на стене плетку и, не глядя, хлестнул по возмутителям спокойствия.

Чудища, огромные псы неизвестной породы, поутихли. Их обнаружили на острове Новая Земля, и ходили слухи, что они появились в результате скрещивания догов, брошенных на острове колониальной экспедицией, с медведями. Псы и вправду походили и на тех и на других огромными размерами и густой, как медвежий мех, шерстью. Их хозяин утверждал, что они плавали, как тюлени, и умели ловить рыбу.

Объектом ненависти собак оказалась росомаха Вольверина, которая бесстрашно вошла в дом, следуя по пятам за Кантором и приглашенными.

Она держалась сзади, у порога, распустив пушистый хвост и приоткрыв в оскале острые зубы, явно готовая к поединку с колоссами.

— Хо! Хо! Это еще что такое? — крикнул один из присутствующих.

— Росомаха, — констатировал Николя Пари, — самый свирепый лесной зверь. Эта по ошибке из лесу вышла. И вот что любопытно: она совсем не боится.

Тут вмешался Кантор:

— Она ручная. Я сам ее воспитывал.

Анжелика заметила, что Амбруазина дрожит всем телом.

— Ваш сын еще и этого ужасного зверя с собой привел! Это невыносимо, — заявила она голосом, который с трудом контролировала, чтобы не сорваться на визг. — Посмотрите на него! Он опасен. Его надо пристрелить!

Она взглянула на Кантора с такой ненавистью, что можно было подумать, это его она требовала пристрелить, и Анжелика вздрогнула от страха за сына.

— Зачем стрелять? Оставьте животное в покое. Лично мне эта росомаха нравится, — сказал старик Пари. — Он повернулся к Кантору. — Браво, мой мальчик! Приручить росомаху — большая редкость. Ты настоящий траппер, да к тому же и красив как бог. Хе-хе! Губернатор, вам, должно быть, очень нравится мальчик? Садись, сынок, угощайся. Дамы, прошу вас!

Хозяин побережья залива Святого Лаврентия был малость крив, малость горбат, но незаурядная личность, закаленная в грабежах, дерзких вылазках и удавшихся заговорах, говорила сама за себя: хозяин берега — он, и никто другой, и это было видно сразу. В его присутствии все инстинктивно чувствовали его превосходство.

Кто-то, то ли сын Марселины, то ли один из братьев Дефур, на его взгляд, недостаточно чисто оделся, и он велел пойти и «одеться как ко двору», как было велено. Парень возразил, что пришел прямо с болота…

— Ладно, так и быть! — уступил хозяин. — Ступай в мою комнату, возьми парик и напяль на свою скотскую башку. На этот раз я тем и удовольствуюсь.

Он велел усадить дам в торцах длинного стола, а сам уселся посередине, с явным удовлетворением переводя с одной на другую гноящийся глаз и растягивая в улыбке беззубый рот. Однако то, что осталось от его зубов, не мешало ему воздать должное пиршеству. Меню состояло в основном из птицы под острыми соусами и из трех-четырех молочных поросят, целиком, прямо в шкуре, зажаренных на жаровнях. В течение нескольких минут было слышно только, как хрустят косточки, скрипят зубы и причмокивают языки. Два больших каравая хлеба с почти черной коркой позволяли любителям соусов досуха собирать их в деревянных мисках, и никто себе в этом удовольствии не отказывал.

Сквозь дымный полумрак Анжелика различала напротив себя бледное очаровательное лицо Амбруазины. Жар от разогретого металла и дым от табака, который закурили некоторые из индейцев, размывали черты герцогини. Она смотрелась как видение, возникшее в воскурениях колдовского жертвенника, и на перламутровом лице темные глаза казались огромными. Анжелика ощущала на себе их пристальный взгляд, а сквозь полуоткрытые в улыбке губы Амбруазины посверкивали острые зубки.

В комнате чувствовалось какое-то скрытое беспокойство, неловкость.

— Ни черта не видно, — шепнул Барсампюи, наклонившись к сидящему рядом маркизу.

— А у него в доме всегда так, — тоже шепотом ответил Вильдавре. — И я не понимаю, то ли он действительно считает, что у него прекрасное освещение, то ли нарочно так устроил, но ему самому это не мешает. Он видит в темноте, как кот, и подстерегает, как кот.

И верно: в то время как приглашенные с грехом пополам справлялись с содержимым своих мисок, взгляд старика Пари поверх человеческих фигур, которых все прибавлялось, зорко следил за всем, что происходит вокруг.

Его взгляд остановился на Анжелике, на Пиксарете, который сидел справа от своей «пленницы», потом на Канторе, что сидел слева. Вино снова разлили по золотым кубкам, языки развязались, и все принялись рассказывать истории.

В полумраке Анжелике сначала показалось, что никто из присутствующих ей не знаком, но потом она узнала капитана «Единорога» Джоба Саймона, человека с фиолетовым родимым пятном. Его всклокоченная борода и лохматая голова еще больше поседели, он еще больше сгорбился, а выпученные глаза неподвижно глядели в одну точку из-под кустистых бровей.

Был среди гостей и секретарь Арман Дако, и Анжелика спрашивала себя, как же она могла его сразу не узнать и спутать с этой «воровской шайкой». Ведь он всегда казался ей человеком с хорошими манерами, хотя и слегка раболепными. Однако — то ли от плохого освещения, то ли от растревоженного воображения — теперь едва наметившееся брюшко господина Армана казалось ей признаком нездорового ожирения, и подбородок у него стал толстым, а полные губы, открытые в улыбке, которая всегда была приветливой, теперь выдавали приторную чувственность. Из-за оправы очков, которые вдруг показались слишком большими, поблескивали внимательные живые глаза. Все это делало его похожим на злобного и немного сумасшедшего филина.

Был за столом и местный священник, монах-францисканец, вспотевший и распаренный, с красной от возлияний физиономией.

Неподалеку от Анжелики разместился капитан рыболовного судна, ставшего на якорь в заливе, родом из Фауэта. Этот был совсем другой: поджарый, словно высеченный из гранита. Она заметила, что пил он как в прорву, но держал себя в руках. Количество выпитого выдавал только все больше краснеющий кончик носа. Сидел он прямо, смеялся неохотно и много ел.

Вильдавре старался поднять всем настроение и разрядить атмосферу, рассказывая, разумеется в рамках приличий, всякие фривольные байки.

— Я вам сейчас расскажу, что со мной случилось однажды… — начинал он своим нежным голоском.

У него был дар держать аудиторию в напряжении, пока не наступал момент, когда кто-нибудь из слушавших его, разинув рот, вдруг не говорил:

— Губернатор, а ведь вы нас водите за нос.

— Ну да, совершенно верно, — соглашался маркиз. — Это была всего лишь шутка.

— У него никогда не поймешь, врет он или говорит как было, — заметил кто-то.

— А знаете, что произошло на моих последних именинах?

— Нет.

— Так вот: как и каждый год, я собрал всех своих друзей на борту моего «Асмодея», прекрасного корабля, настоящего плавучего Версаля. Да вы все его знали… И вот, в самый разгар праздника…

— Ну?

— Судно взлетело на воздух.

— Ха! Ха! Ха! — раздался со всех сторон оглушительный хохот.

— Вот вы смеетесь, — обиженно продолжал маркиз, — а ведь так и было. Ведь правда, дорогая Анжелика? Правда, Дефур? Взлетело на воздух, загорелось и пошло ко дну.

— Вот те на! — сказал Николя Пари, захваченный историей. — А вы-то все как выпутались?

— Благодаря божественному вмешательству, — смиренно заявил Вильдавре и поднял глаза к потолку.

Анжелика восхищалась тем, с какой непринужденностью держался Вильдавре. Он угощался от души, словно позабыв, что только что сам предупреждал ее о ядах. Правда, в такой полутьме им все равно ничего не оставалось, кроме как молиться при каждом проглоченном куске и стараться не думать… Помимо воли Анжелика заколебалась, когда бретонский капитан передал ей плошку, наполненную какой-то непонятной жидкостью.

— Попробуйте этот соус, мадам. В треске все хорошо, когда она свежая: и голова, и язык, и печень. Все это смешивают с маслом, уксусом и красным перцем. Попробуйте…

Она поблагодарила и отвлекла его беседой, чтобы он не заметил, что она не притронулась к предложенному. Доволен ли он рыболовным сезоном? Как давно он приезжает в эти места?

— Я, можно сказать, здесь родился. Отец привез меня сюда, когда я был совсем салажонком. Однако не надо позволять Америке забрать тебя целиком. Если бы я послушался старика Пари, я бы стал просто отбросом. Четырех месяцев в год вполне хватает! В последние недели все уже делаются как сумасшедшие. Каторжная работа, на износ… Все солишь и солишь треску и наполняешь трюм, и сам уже не знаешь зачем… Сын болеет, с ним такое каждый раз под конец, когда с деревьев начинает что-то лететь… Он не может дышать. Приходится оставлять его на корабле, на рейде. Там воздуха больше…

Несмотря на веселую болтовню маркиза, Анжелика время от времени встречалась глазами с Амбруазиной и не могла отделаться от чувства внутреннего напряжения. Сама того не замечая, она то и дело оборачивалась к двери. А вдруг там появится Жоффрей? Если бы он только появился на пороге, сразу возвысившись над головами всех и обведя своим орлиным взором всю честную компанию, господи, какое было бы облегчение! Может, на его губах появилась бы ядовитая усмешка, когда он разглядел бы гостей и заметил, что она тоже здесь. Он их хорошо знал и никого не боялся. Она была уверена, что в его присутствии все стали бы вести себя по-другому и сменили бы тон. Ну почему, почему его здесь нет? Где же он?

Ее вдруг охватил ужас. А что, если они его убили? Здесь, в этой богом забытой дыре, на затерянном берегу, по наущению демона вполне могли его убить!

Она почувствовала, что взгляд Николя Пари постоянно возвращается к ней, и заставила себя что-то жевать, чтобы он не счел ее жеманницей. По счастью, с одной стороны от нее Пиксарет ловко расправлялся с мясом своими острыми, как у ласки, зубами, а с другой — Кантор восстанавливал силы с чистой совестью юного существа, много прошагавшего за день.

Старик вытер толстые губы краешком парика.

— Ну вот вы и здесь, мадам де Пейрак! — сказал он вдруг, словно отвечая на какую-то свою мысль. — Это была хорошая идея: нанести мне визит. Я еще больше утвердился в желании видеть вас королевой здешних мест.

— Что вы хотите сказать, месье?

— С меня хватит этого проклятого захолустья. Я хочу вернуться во Францию и немного прийти в себя. Я намерен продать свои владения вашему супругу. Но за какую цену — вот вопрос… Я попросил его взамен открыть мне секрет добычи золота. Он охотно согласился, но мне это показалось слишком сложным…

— Да нет же, это, наоборот, очень просто, — раздался чарующий голосок Амбруазины. — Удивляюсь, почему вы, Николя, обладая столь живым умом, испугались такой малости. Господин де Пейрак мне все объяснил. Там нет никакой магии, надо просто знать химию, а алхимия ни при чем.

И она пустилась в описание одного из способов добычи золота, разработанных Жоффреем специально для своих шахт. Анжелика узнавала знакомые термины, которыми он обычно объяснял суть метода.

— Как много вы знаете, милая герцогиня! — воскликнул Вильдавре, радостно глядя на Амбруазину. — Какое удовольствие слушать вас, и как все у вас и в самом деле кажется просто. Отныне я предпочту добывать золото тем способом, о котором вы говорите. Все лучше, чем по старинке заставлять крестьян надрываться на барщине или, к примеру, коллекционировать пуговицы с мундиров утопленников…

Николя Пари фыркнул, наморщил нос и внимательно уставился на маркиза. Тот улыбался с самым невинным видом.

Анжелика воспользовалась наступившим на миг тягостным молчанием, чтобы задать вопрос.

— Значит, вы совсем недавно видели моего мужа, — сказала она, стараясь придать своему тону сердечность и естественность. — Он приезжал? Сюда?

Старик повернулся к ней с угрюмым и озадаченным видом.

— Ну да, — ответил он наконец, — я его видел… — и прибавил каким-то странным тоном: — Здесь…

— Вы заметили, какие у него пуговицы на одежде? — спросил Вильдавре, провожая Анжелику до дома. — Из чистого золота, с вычеканенными гербами. Благородного офицера, который носил этот мундир, давно сожрали крабы. До меня доходили разговоры, что Пари с этого начинал. Ну, не здесь, конечно, но мало ли на свете берегов, где можно обобрать потерпевших крушение. Эта индустрия кое-что приносит, особенно тем, кто умеет все организовать. Говорят, у него целый сундук таких пуговиц, с гербами всей знати мира. Я считал это сплетней, но теперь вижу, что так оно и есть. Вы заметили, как он скривился, когда я намекнул на такой способ добычи золота?

— А как же осторожность? Вам не надо было его провоцировать. Это может быть опасно.

— Да нет! У нас с ним привычка пикироваться. Мы уже давно в расчете и теперь стали добрыми друзьями… — Вид у маркиза был спокойный и довольный. — В общем-то, все прошло хорошо! С этой мрачной вечеринки мы выбрались живыми и невредимыми!.. Таков результат. Лично я вечером доволен… Приятного сна, дорогая Анжелика! Все устроится… Поверьте мне…

Однако он не прибавил, как обычно: «Жизнь прекрасна, улыбайтесь!»

— Я поселился здесь, рядышком. Если вам хоть что-то нужно, зовите меня…

Он взял ее руку, чтобы поцеловать кончики пальцев, но она порывисто ее отдернула.

Она все никак не могла совладать с собой. Ей надо было кому-нибудь довериться.

— Вы верите, что он сюда приезжал? — спросила она дрожащим и прерывающимся голосом. — У меня такое чувство, что я вижу дурной сон… Где он? Самое ужасное — вот так идти за ним по пятам. Можно подумать, что он прячется, убегает от меня… Где он? Может, они его убили?.. Может, он и не собирается возвращаться? Вы ведь все знаете, я уверена, что вы уже все выяснили. Скажите правду. Я предпочту правду неизвестности.

— Он приезжал сюда, это верно, — сдержанно отозвался маркиз. — Он здесь был два дня назад.

— С ней?

— Что вы имеете в виду, дитя мое? — мягко спросил Вильдавре и взял ее за руки, словно желая поддержать.

— То, что говорят о нем… и о герцогине де Модрибур.

— О нем? Прекрасно!.. Его знают, его боятся и его уважают. Он господин де Пейрак, хозяин Голдсборо, и ходят слухи, что Николя Пари хочет продать ему земли в заливе Святого Лаврентия. По этому поводу они и встречались здесь на той неделе.

— А она?

— А что вам известно? — спросил в свою очередь маленький маркиз.

Анжелика сложила оружие.

— Она мне сказала, что он ее любовник, — созналась она придушенным голосом.

И сбивчиво поведала ему о своей встрече с Амбруазиной.

Вильдавре помолчал. Он выслушал ее очень серьезно, и Анжелика поняла, что нашла в нем искреннего друга, может быть более достойного, чем ей казалось.

Когда она замолчала, он с сомнением покачал головой. Ни смущенным, ни потрясенным он не казался.

— По поводу нашей дражайшей герцогини мнения здесь разделились, — сказал он. — Одни возносят ее до небес как святую безупречной добродетельности. Ну например, бретонский капитан, который, чтобы ей угодить, ступил на путь обращения. Другие, не такие олухи, догадываются о ее истинной сущности. Но ей, похоже, удалось сохранить свою репутацию. Если она и не отказывает себе в удовольствии развлечься с кем-нибудь из пылких здешних мальчиков, то тайна соблюдается свято.

— Как и в Голдсборо, как и в Пор-Руаяле, — устало заметила Анжелика. — Кто-то врет, кто-то молчит из стыда или из страха, а кто-то пребывает в иллюзиях и обожает ее.

Она немного помедлила, а потом решила не таясь до конца рассказать о своем унижении:

— У нее на стене висит камзол Жоффрея.

— Комедия все это! — живо откликнулся Вильдавре. — Хитрость, чтобы вы впали в отчаяние. Она ведь знала, что вы приедете. Именно вас она и дожидалась… А камзол она стащила…

— Вы уверены? — умоляюще сказала Анжелика.

— Почти! Это на нее похоже. Хитрость вполне в женском стиле. Не поддавайтесь. Хуже то, что она подготовила к вашему приезду те горячие головы, что наверняка, увидев вас, могли бы подпасть под ваше обаяние. Теперь одни будут считать вас опасной интриганкой, другие распутницей, которая спит с индейцами, третьи — воплощением дьявола на службе у еретиков. Вы для них — существо, посланное, чтобы согнать добрых французских католиков с владений, данных им Богом. Насколько господин де Пейрак вызывает симпатии, настолько у вас репутация Мессалины, которая наставила ему рога. И вас считают преданной ему только потому, что боятся его.

— Все-таки мне показалось, что Николя Пари разговаривал со мной если не приветливо, то, по крайней мере, без видимой враждебности.

— Старик — совсем другое дело. Он доверяет только себе, и никакая Амбруазина не сможет помешать ему думать так, как он хочет. Но он вбил себе в голову, что должен на ней жениться, и ухаживает достаточно активно. Кто его знает, до какой степени эта сирена с раздвоенным языком заморочила ему голову.

Анжелику мало интересовали сплетни, которые Амбруазина распускала о ней. Ей было важно снова обрести надежду в том, что касалось ее мужа.

— Так вы считаете, что все, что она говорит о Жоффрее, — ложь?

— Мне кажется, да… Вы говорите, она кричит от ярости, когда речь заходит о мужчинах, пытается уничтожить Абигель, скрежещет зубами при одной мысли о том, что и любовь, и почести достаются вам… А это означает: не ей… Во всех ее вывертах и излишествах нет признаков, по которым была бы видна торжествующая любовница, уверенная, что любима мужчиной, которого отбила у соперницы… Готов побиться об заклад, что, если даже она и пыталась завлечь в свои сети нашего неприступного графа де Пейрака, это стоило ей жгучего унижения. И доказательства тому — все ее попытки уверить вас в обратном…

— Значит, вы не верите, что он ее любовник?

— Если ничего не изменится — нет, — твердо ответил маркиз.

— Господи, до чего же я вас люблю! — прошептала она, прижавшись к нему.

Надежда придала Анжелике сил, и ей удалось немного поспать.

Кантор устроился в соседней комнате. Она слышала сквозь перегородку, как он ворочался и тихонько похрапывал.

Это было залогом безопасности, так же как и присутствие Пиксарета, который сидел у порога, завернувшись в плед и время от времени подбрасывая ветки в маленький костерок.

Ночь выдалась холодная и сырая. Соленый запах трески, казалось, проникал повсюду и въедался в кожу. Над поселком плыл густой туман. Анжелике не хотелось зажигать огонь в очаге, и она сразу нырнула под одеяла, лежавшие на откидной койке, что служила постелью. Все домики, предназначенные для ночлега странников или рыбаков, меняющих места ловли, похожи друг на друга. Мебель простая и грубая: кровать, стол, скамья. Очаг с дровами, несколько котелков, кувшинов и тыквенных бутылей.

Комната Анжелики была просторной, в ней помещались две деревянные скамьи с подлокотниками, расположенные по обе стороны очага, а в углу стоял источенный червями сундук. С потолочной балки свешивались кукурузные початки и шкурки зверей.

Анжелика дрожала от холода. Мозг ее был настороже, и порой ей казалось, что она видит кошмарный сон. Два огромных пса, которых Николя Пари привез себе с Новой Земли, бродили на свободе по поселку. На ночь их отвязали, и они уже не раз принимались рычать, проходя мимо Пиксарета, принюхивались и фыркали у самой стены домика. Когда-то от этого сопения в полях шарахались волки.

В общем-то, герцогиня ничего не отрицала, услышав обвинение в том, что хотела отравить Абигель и убить котенка. От одной только мысли, что маленький беззащитный зверек оказался в руках этой жестокой женщины, Анжелика просто заболевала. Когда причиняли зло животным или маленьким детям, ее всегда охватывал особенный ужас. Напасть на существо, которое не может себя защитить — и не только потому, что у него недостаточно сил, но и потому, что оно бессловесно, — это всегда считалось последней низостью и даже приметой Сатаны. Напуганный человек видел в этом худшие собственные черты, бездонную и головокружительную пропасть собственного падения и вырождения, а возможно, безумия и вечного проклятия.

Сатана норовил оставить в человеческом сердце, где отражен образ Бога, еще и отражение своей гримасничающей рожи…

«Когда я была маленькая, — подумала Анжелика, — мне всегда было жалко дьявола, которого на дверях наших церквей изображали таким мерзким».

Она на секунду забылась. Церкви Пуату, где на фасадах барельефы святых сменялись лепным узором из виноградных гроздьев и сосновых шишек, а внутри было темно, как в пещере… воскресные облатки, ладан… аромат освящения, витавший над многими поколениями… Там, в Старом Свете, из года в год, из века в век заключая договор с людьми, Сатана постепенно обрел свой положенный по рангу звериный облик.

А здесь, в девственной дикости мест, он, страшный и грозный, представал в своем истинном обличье: в образе ангела…

«Да я не в своем уме. Амбруазина!..» — сказала себе Анжелика, разом вернувшись к действительности, словно споткнувшись. Сердце отчаянно колотилось. Она закрыла глаза, силясь заснуть, но разум упрямо возвращался и возвращался к беспорядочным, тревожным мыслям. «Почему она сказала мне, что она пуатвинка, хотя на самом деле это совсем не так… Чтобы усыпить мою бдительность и легче получить власть надо мной… И ни слова мимо цели, все для того, чтобы сплести интригу, которая сделала бы меня слепой и скрыла бы то, что мне не надо было знать».

О Жоффрее она старалась не думать… Надо его просто ждать, и все. Вильдавре утверждал, что он уплыл в направлении Новой Земли. Новая Земля? Большой остров на востоке, настоящий край света… Вернется ли он? Успеет ли вернуться вовремя?

Анжелике казалось, что она всю жизнь чего-то ждет, находясь вне времени. Вот и теперь, то, что должно разыграться, — просто символ битвы, в которую ей суждено вступать с силами отчаяния, чтобы заслужить, именно заслужить чудо вновь обрести Жоффрея.

Сумели ли они в свое время оценить это потрясающее счастье?

Когда на «Голдсборо» Рескатор снял с себя маску и лицо графа де Пейрака открылось той, что была когда-то его супругой, оба они были слишком уязвлены, чтобы вновь обрести друг друга в непреходящей первой любви.

А теперь казалось, что все разыгрывается вновь, только в первозданной чистоте и с еще более удивительной силой. Именно в эти несколько дней она должна его потерять и обрести вновь. Вся пережитая боль должна вернуться, и под ней надо будет подвести черту. И все радости тоже вернутся, только позже.

Проснулась она более спокойной, более уверенной в себе. Настал первый день ожидания.

Прежде чем подняться с постели, она, еще в полусне, продумывала и проигрывала каждый факт, как продумывают заранее каждую позицию предстоящей битвы. И прежде всего ее не переставала мучить догадка, что между Амбруазиной де Модрибур и береговыми разбойниками, которые шли за ними по пятам и пытались их убить, существовала связь.

«У них есть главный, который находится на суше и от которого они получают приказы, — говорил Кловис. — Они называют его Белиалис».

Белиалис! В этом имени чувствовалось нечто сатанинское и в то же время угадывалась двойственная женская сущность.

Анжелика высекла огонь, зажгла фитиль ночника на тюленьем жире, который поставила на скамейку, и поискала под подушкой конверт, вытащенный из кармана берегового разбойника.

Уже в который раз она перечитала написанные там слова, а потом поднесла листок к носу, чтобы определить, что за запах от него исходил.

«Я приду нынче вечером, если будешь умницей…»

Амбруазина!

Видение прояснилось. Береговой разбойник с косматой, как медвежья шерсть, шевелюрой и с окровавленной дубинкой… Амбруазина… Амбруазина своими извращенными ласками околдовала и привязала к себе это грубое животное… Все возможно… Но если это так, то слова Лопеса, матроса с «Сердца Марии», корабля Колена, неожиданно обретали смысл: «Как увидишь капитана с фиолетовым родимым пятном, знай, что твои враги недалеко…»

Джоб Саймон, капитан «Единорога», корабля, который зафрахтовала герцогиня де Модрибур, чтобы доставить в Квебек Королевских дочерей… Но он был смелым человеком, и он первый изобличил преступление, жертвой которого оказался.

Где же тот мост, что соединяет три неизвестных: корабль с оранжевым вымпелом и его бандитскую команду, «Единорог», который вез Джоба Саймона и герцогиню, и «Сердце Марии», корабль, принадлежавший пирату Золотой Бороде, а ныне Колену Патюрелю? Ведь Колен хотя и не напрямую и неумышленно, но все же оказался причастен к заговору, целью которого было уничтожить Пейрака и разорить Голдсборо.

Анжелику от волнения била дрожь. Ей казалось, что она очень близко подобралась к какой-то важной истине.

Но внезапно она снова пала духом. Нет, не может быть! Одна немаловажная деталь разрушала все выстроенные гипотезы. Она обвиняла в участии в заговоре герцогини де Модрибур тех же самых разбойников, что заманили на рифы «Единорог» и погубили весь его экипаж. Но они не могли получить приказ от Амбруазины, поскольку она сама потерпела крушение на «Единороге» и не утонула только чудом.

Только чудом!.. Если только не… Если только не настал час сбыться видению монахини из Квебека.

Демон, верхом на единороге, появился из воды у берегов Голдсборо…

Женщина с ребенком на руках коснулась прибрежного песка маленькой ножкой, обутой в дорогую кожаную туфельку… И элегантно вытянулась изящная щиколотка в красном шелковом чулке…

Одежда ее была порвана и выпачкана… Мадам Каррер, потом чинившая эту одежду, сказала: «Есть в этом наряде что-то, чего я не могу понять. Что-то подозрительное… Можно подумать, что…»

Может, она хотела сказать, что одежду изорвали и выпачкали нарочно!

Теперь Анжелика упрекала себя, что как следует не расспросила бывшую обитательницу Ла-Рошели и не заставила ту высказаться определеннее.

Анжелика решила забрать у Амбруазины камзол Жоффрея. Для этого надо было дождаться, когда герцогиня отправится к мессе.

Она увидела, как вся компания с попечительницей во главе направилась к утесу, с которого колокол маленькой часовни призывал верующих.

Здесь, в Тидмагуче, герцогиня держала свой двор, как королева. Она приехала первой и сумела крепко здесь обосноваться. Анжелике будет непросто свергнуть ее с трона. В ее свите состояли не только Королевские дочери, секретарь, Джоб Саймон для эскорта, но еще и полный комплект почитателей и воздыхателей. Там были и Николя Пари, и некоторые из его недавних гостей, включая капитана рыболовного судна, множество бретонских рыбаков и, конечно же, Вильдавре, вальяжный, то и дело шаркающий ножкой по песку с таким изяществом, будто находился на аллее Версаля.

Едва кортеж свернул в лес, Анжелика подошла к жилищу Амбруазины. Схватив камзол Жоффрея, она прижала его к груди. Потом огляделась вокруг.

И ей пришла в голову мысль воспользоваться случаем и побольше узнать о своей противнице. Она принялась открывать сундуки, заглядывать в сумки, выдвигать ящики комода.

Были быстро пересмотрены одежда и стопки белья. От всего исходил знакомый чарующий аромат, который поразил Анжелику в тот миг, когда герцогиня впервые появилась на берегу в Голдсборо.

Странный это был миг, вне времени, вне измерения. При одной мысли о нем ее пробрала дрожь. Какое значение он в себе таил?

Откуда у потерпевшей кораблекрушение женщины все эти наряды?.. Сундуки были полны. Что это, подарки от почитателей, от Жоффрея? Анжелику пронзила острая боль, но она запретила себе додумывать эту мысль.

Она продолжила свое расследование, но не нашла ничего, что могло бы пролить свет на эти загадки. И тут вдруг из кармана какого-то из платьев выпал конверт. В нем лежало письмо, написанное на нескольких листках бумаги. Развернув его, Анжелика с первого взгляда узнала почерк: это было письмо отца Вернона…

Но как письмо могло попасть в руки герцогини де Модрибур? Может быть, она выследила и убила маленького шведа, который нес посмертное послание высокопоставленного иезуита? Почему она хотела любой ценой завладеть письмом? Почему хранила его при себе? Какую исключительно важную тайну хранили эти строки, которые Анжелике так и не удалось прочесть до конца?

Тогда, при первых же словах, ее охватило тяжелое чувство, и она не смогла читать дальше. Она положила письмо на стол, в это время в комнату вошла Амбруазина, и мальчик-курьер убежал. Сколько же раз она потом упрекала себя, что дала волю чувствам и не прочла целиком послание, от которого, быть может, зависели судьбы всех!

Одной из причин, по которой она бросилась вдогонку за Жоффреем, вместо того чтобы благоразумно дожидаться его в Голдсборо, была неотступная мысль об этом исчезнувшем письме. Ей казалось, что оно содержало опасные и непоправимые обвинения, которые могут попасть в руки безжалостного адресата, отца д’Оржеваля, раньше, чем они с Жоффреем выработают план защиты от этой отвратительной клеветы.

Но теперь, когда она обнаружила письмо здесь, в логове демона, она вдруг начала догадываться, какая медленная работа совершалась внутри ее самой, постепенно подводя ее к пониманию скрытого в письме смысла. Слова, написанные иезуитом, поначалу разорвали ей сердце: она решила, что они свидетельствуют о предательстве близкого человека, надежного, сердечного друга…

Прижав к себе драгоценную добычу, зеленый бархатный камзол Жоффрея и письмо отца Вернона, Анжелика быстро пробралась в свое обиталище. Накрепко закрыв дверь и положив камзол на стол рядом с собой, она развернула плотные листки. Они высохли и затвердели и теперь похрустывали в тишине комнаты.

Глаза ее сразу узнали уже прочитанные строки:

Да, отец мой, вы были правы… Демон поселился в Голдсборо… и там воцарилась атмосфера смятения, распутства и преступлений…

Однако на этот раз четкий, элегантный почерк иезуита не показался ей ни враждебным, ни обличающим. От его твердых линий веяло искренностью, письмо явно написал человек, в характере которого холодная отстраненность сочеталась с пылкостью. Снова держа в руках эти листки, Анжелика поняла, что хотел он сказать ей вполголоса, какую ужасную тайну собирался доверить. Поскольку это последнее послание не могло достичь адресата, отец Вернон передал его ей, графине де Пейрак, как передают перед смертью последнюю волю. «Письмо… отцу д’Оржевалю… нельзя, чтобы оно…»

Теперь до нее дошел смысл этих слов. Собрав последние силы, он буквально молил: «Нельзя, чтобы она завладела письмом. Демон… Берегитесь, мадам. Я один знаю правду, и, если она завладеет письмом, она эту правду задушит… Зло и Ложь, как и раньше, будут всех морочить и ввергать людей в пучину бед и греха… В эти несколько дней в Голдсборо, когда меня пугали и мучили дурные предчувствия, я направил все свои мистические знания и волю к добру на то, чтобы открыть эту правду… И вот теперь, открыв ее и записав в этом послании, я умираю и не смогу во всеуслышание ее объявить… Постарайтесь, мадам, обогнать демонов… Это письмо… к отцу д’Оржевалю… Нельзя, чтобы оно…»

Он словно разъяснил ей все своим тихим голосом, сидя с ней рядом. И теперь, собрав все силы, с почти священным трепетом, Анжелика принялась читать строки, на которые ей еще совсем недавно не хватило времени.

На второй день после их приезда в Тидмагуч лейтенант Барсампюи попросил Анжелику о встрече. У него была к ней какая-то просьба.

Несмотря на то что он ее сильно подвел в Макоите, поскольку, будучи помощником Золотой Бороды, именно он взял ее в плен, она прекрасно ладила с этим молодым авантюристом, одинаково способным и на благородные, и на скверные поступки, как, впрочем, и все юноши такого склада, не лишенные природных способностей. Он был по-рыцарски отважен, предприимчив и получил прекрасное воспитание в стенах какого-нибудь замка, где рос, конечно же, пятым или шестым ребенком в большой разорившейся дворянской семье. Теперь, когда с пиратами «Сердца Марии» все было улажено и Золотая Борода стал губернатором Голдсборо, Барсампюи, его помощник, питал безграничную преданность к графу и графине де Пейрак.

Это он после крушения «Единорога» нашел в скалах раненую Кроткую Мари. Он вынес ее на руках и влюбился до смерти. К несчастью, отъезд мадам де Модрибур со своими подопечными в Пор-Руаяль прервал эту идиллию.

Анжелика заметила, что он очень осунулся и больше не щеголял своим статусом пирата без страха и упрека, который счастлив уже тем, что доживает до вечера. Он попросил о встрече и, поскольку Вильдавре, развалившийся в гамаке, не собирался трогаться с места, заявил, что без стеснения станет говорить и при губернаторе. Речь шла о словах, которыми Анжелика и Вильдавре обменялись вчера утром, когда их караван уже подошел к берегу. Они говорили о мадам де Модрибур.

— Мне показалось, что господин маркиз боится с ней встретиться. И я понял, что не ошибся в своих собственных чувствах к этой опасной и порочной женщине, и теперь дрожу за свою возлюбленную. Вы же помните, мадам, насколько я полюбил эту милую девушку. Полюбил с первого взгляда, когда нашел ее, всю в крови. Я не сентиментален, сударыня, и могу утверждать, что до сегодняшнего дня только смеялся при мысли о том, что смогу пожертвовать собой ради такой глубокой страсти. Это я-то! И тем не менее я полюбил! Поначалу я думал, что эта девушка отвечает на мое чувство. Мы обменялись несколькими тайными письмами. Она из прекрасной семьи, но бедна, и у нее нет приданого, а потому ее определили послушницей в монастырь. А года два тому назад мадам де Модрибур предложила ей стать ее компаньонкой. В Голдсборо у меня было впечатление, что я небезразличен Мари. Видя, как она привязана к своей покровительнице, я отправился к герцогине, чтобы выразить свое желание жениться на Мари и назвать ей все мои титулы и звания. Мадам де Модрибур заверила меня, что она поговорит с Мари, а позже передала мне отказ и попросила не настаивать. Мари очень чувствительна, слишком пряма и честна, чтобы заводить хоть малейшие отношения с пиратом, у которого наверняка руки в крови, это приводит ее в ужас, ну и так далее… Это было для меня страшным ударом и потрясло меня до глубины души. Я настолько обессилел, что сам не знаю, как это случилось… как эта знатная дама принялась меня утешать… а кончилось тем, что я провел ночь у нее… у герцогини…

Вид у него, когда он произносил это признание, был такой удивленный, что маркиз прыснул со смеху в своем углу.

— Теперь-то я понимаю, что стал просто очередной из многочисленных жертв, что Мари совсем другая, и я готов приложить все усилия, чтобы вырвать ее из когтей герцогини. Случаю было угодно, чтобы, сопровождая вас, я нашел здесь ту, кого люблю. А я ведь думал, что она уже далеко и я ее никогда не увижу… Мне кажется, что представилась возможность ее спасти… Но она меня избегает. Может быть, вы могли бы с ней поговорить и убедить мою любимую, что я хочу ей помочь.

— Я попытаюсь.

— Растолкуйте мне все, — умолял Барсампюи. — Как вы узнали, что на ее жизнь покушались?.. Скажите, кто эти преступники. Я их буду преследовать, пока не поймаю. И я их уничтожу.

— Я все вам расскажу, если вы успокоитесь.

С помощью Вильдавре, Кантора и двух людей из экипажа «Ларошельца», которых те привели с собой, Анжелика пустила в ход все средства, чтобы смягчить отчаяние молодого капитана и убедить его не впадать в крайности и не кричать повсюду об убийце. Люди и без того чересчур возбуждены. Дать отпор такому бывалому и порочному противнику и изобличить его, где бы он ни был, помогут только терпение, выдержка и хладнокровие. Если он поймет, что его заподозрили и обвинили, он станет остерегаться, затаится, и найти его след будет гораздо труднее и опаснее. Еще не настал момент обвинить герцогиню. Все местные мужчины находятся во власти ее чар. Барсампюи объявят сумасшедшим, а потом обязательно найдется кто-нибудь, кто захочет свести с ним счеты под тем или иным предлогом. Кончилось тем, что юноша внял их доводам и теперь сидел у камина, измученный и мрачный.

На следующий день Кроткую Мари проводили в последний путь. Королевские дочери плакали и говорили о Кроткой Мари, своей сестре и подруге. Она была неосторожна, и ей всегда хотелось набрать цветов в самых опасных местах. Ей казалось, там они красивее… Она упала…

Когда на маленьком кладбище с покосившимися крестами читали отходную молитву, Анжелика случайно оказалась рядом с Дельфиной Барбье дю Розуа. Эта девушка из знатной семьи была ей симпатична. Во время крушения «Единорога» она проявила незаурядное мужество и хладнокровие. Своих товарок она решительно превосходила воспитанием, культурой и здравостью суждений. Естественно, те часто обращались к ней, и Анжелика давно заметила, что Амбруазина тоже разговаривает с ней с определенным уважением, каким никогда не удостаивала других. Она словно стремилась ее приберечь, заслужить ее расположение и обмануть чрезвычайную чуткость и проницательность Дельфины.

Увидев ее залитое слезами лицо и услышав по-детски безутешный плач, что никак не вязалось со сдержанным и рассудительным характером Дельфины, Анжелика от души пожалела девушку.

— Могу я чем-нибудь помочь, Дельфина? — тихонько шепнула она.

Девушка посмотрела на нее с удивлением, вытерла глаза, высморкалась и покачала головой:

— Нет, мадам, увы, вы ничем не можете помочь.

— Тогда вы мне помогите, — вдруг решилась Анжелика. — Помогите мне одолеть демона, который идет за нами по пятам, чтобы всех нас погубить.

Дельфина украдкой на нее взглянула и промолчала, опустив голову. Однако на обратном пути к поселку она шепнула, поравнявшись с Анжеликой: «Я приду к вам вместе с несколькими девушками перед обедом. Мы скажем, что ваш Кантор позвал нас послушать песни…»

— Песни послушать, — ворчал Кантор. — Эти красотки совсем ума лишились. Только что похоронили подружку — и уже песни им подавай! Сдается мне, что все это только предлог…

— Ты прав, но бедняжка Дельфина, наверное, ничего другого придумать не могла. Бывают такие минуты, когда не знаешь, что придумать.

— Ладно, буду петь им псалмы, — сказал Кантор. — Чтобы получилась хоть видимость серьезности!

Когда девушки явились, Анжелика сразу заметила, что как раз в этот час Николя Пари намеревался поухаживать за герцогиней. Пока Кантор отвлекал внимание девушек, она отвела Дельфину в сторонку.

— Дельфина, — начала она, — вы ведь знаете, откуда идет все зло, правда? Она!..

— Да, — грустно сказала девушка. — Я сама довольно долго обманывалась, но мне пришлось убедиться. Во Франции никто этого не понимал, но здесь… Здесь в воздухе присутствует что-то… дикое, первозданное, что заставляет людей показывать свою истинную сущность. В Голдсборо, а потом в Пор-Руаяле я постепенно поняла, что она собой представляет.

Конечно, я и раньше не одобряла, когда она заставляла нас лгать, чтобы скрывать те приступы, которым была подвержена… Из скромности, как она говорила, чтобы никто не узнал, что ее посещает Дух Божий… Но я достаточно быстро поняла, что эти приступы вызваны либо безумием, либо одержимостью, а вовсе не мистическим экстазом, как она пыталась нас убедить. Какими же мы были наивными! Только одна Жюльенна сразу ее раскусила. А мы-то бедную Жюльенну ненавидели и презирали! Что же теперь будет? Мы здесь, на краю света, безоружные и беспомощные, целиком от нее зависим. Вчера, когда я увидела на рейде корабль, что шел в Европу, я бы все отдала, чтобы подняться на борт и уплыть отсюда куда угодно. Хоть бы Господь сжалился над нами!

— Дельфина, а вы не думаете, что герцогиня может быть в контакте с другим судном, где находятся ее сообщники, и именно через них она отдает распоряжения для исполнения всех ее преступных замыслов?

Дельфина посмотрела на нее удивленно.

— Н-нет, не думаю… — пробормотала она.

— Тогда почему ваша совесть говорит вам, что Мари убили? Кто убил? Даже если это и было сделано по приказу вашей попечительницы, она сама не могла столкнуть Мари со скалы. Она была здесь, у рыбаков, я ее там видела.

— Я… Я не знаю… Очень трудно, невозможно знать о ней все. Такое впечатление, что она вездесуща… и она так много лжет и ее ложь настолько похожа на правду, что невозможно сказать, была она там, где утверждает, или не была…

— А последние слова Мари… как вы можете их объяснить? Она прошептала: «В момент кораблекрушения на ней не было красных чулок».

Дельфина пристально на нее посмотрела.

— Это правда, — сказала она, словно отвечая на вопрос, который сама себе задать не отваживалась. — Красные чулки, которые были на ней, когда она высадилась в Голдсборо, я раньше на ней никогда не видела. Я рискну даже сказать, что их не было в ее багаже на борту «Единорога», потому что не раз помогала ей собираться. И если Кроткая Мари так сказала, значит знала это лучше других, потому что садилась в лодку вместе с герцогиней…

— Что вы хотите сказать?

— Я до конца не уверена в том, что видела. Было так темно, да и вряд ли это имело какое-нибудь значение… После крушения у меня в голове все смешалось. Не получалось выстроить события в том порядке, в каком они произошли. Говорили, что наша попечительница утонула, а потом сказали, что она чудом спаслась и спасла ребенка Жанны Мишо. Но мне показалось, что события как-то не вязались друг с другом. Теперь я уверена, что видела, как герцогиня, Мари, ребенок и секретарь садились в лодку еще до того, как «Единорог» налетел на рифы. И почти сразу же раздался ужасный треск, и кто-то крикнул: «Спасайся кто может, мы тонем!»

— Но это все объясняет. Она покинула корабль до крушения. А те два дня, когда все ее считали пропавшей, она провела на борту у сообщников, а они, скорее всего, скрывались где-нибудь на островах. Мы теперь знаем, что у нее была с собой смена одежды, и в том числе красные чулки, которые она так неблагоразумно натянула перед тем, как явиться в образе потерпевшей кораблекрушение у нашего берега.

— А Мари? Она ведь тоже была в числе тех, кто тонул… Неужели они выбросили ее из лодки в воду… Нет! Нет, это было бы уж слишком ужасно.

— А почему бы и нет? В этом деле все ужасно и все возможно… Все! Мы в любом случае уже ничего не узнаем… Мари мертва.

— Нет! Нет! — в ужасе повторяла Дельфина. — Нет, не может быть. Наверное, это я ошиблась… Наверное, мы уже налетели на рифы, когда я увидела эту сцену… Я ни в чем не уверена. Была ночь… Ох! Я сейчас с ума сойду…

В это время у двери послышалась какая-то возня.

— Это она? — прошептала Дельфина, побледнев от страха.

По счастью, это оказалась Петронилла Дамур, которая пришла призвать своих овечек к обеду и к дисциплине.

— Вы должны были заниматься починкой одежды и читать молитвы. А вы воспользовались тем, что я прилегла немного отдохнуть, и отправились развлекаться. Мадам будет очень недовольна!

— Будьте снисходительны к молодости, дорогая Петронилла, — вмешался Вильдавре, пуская в ход всю свою обольстительную галантность, чтобы успокоить дуэнью. — Жить на этом берегу и дожидаться непонятно чего так грустно… Разве они могли остаться равнодушными к обаянию молодого человека с гитарой?

— Это недопустимо!

— Да будет, будет вам! Вы хотите казаться строже, чем вы есть на самом деле. Вы тоже заслужили небольшое развлечение. Садитесь, посидите с нами. Хотите воздушной кукурузы? С сахаром… Прекрасное лакомство!

— Петронилла, — шепнула Дельфина на ухо Анжелике, — вот кого надо расспросить. Постарайтесь ее разговорить. Она, правда, чуть простовата, но она уже много лет на службе у мадам де Модрибур и очень гордится тем, что герцогиня ей полностью доверяет. Иногда она говорит, что знает много пугающего, но невозможно жить бок о бок с человеком такой святости, подверженным экстазу и видениям, и не быть причастным к этим жутким тайнам.

В следующий миг Кантор перестал перебирать струны своей гитары и прислушался.

— Что там такое? Что за шум?

Со стороны форта долетал отдаленный яростный лай.

Юноша вышел на порог, охваченный дурным предчувствием.

— Это же собаки с Новой Земли! На кого это они так разозлились?

Лай стал громче. В нем слышался призыв к травле, собаки явно взяли чей-то след.

— Кто-то спустил с привязи собак!

И тут на склоне появились два гигантских пса, они гнались за каким-то темным мохнатым клубком.

— Вольверина!

Оставив гитару, Кантор бросился на выручку своей подопечной. Вольверина мчалась к дому, где находился хозяин, но в скорости она намного уступала своим злобным преследователям, которые неслись огромными прыжками.

Вся троица почти одновременно выкатилась на маленькую деревенскую площадь, подняв клубы пыли. Вольверина поняла, что ее настигли, резко обернулась и ощерила свои огромные зубы, изготовившись вцепиться нападавшему в глотку. Крупная росомаха с легкостью может перегрызть горло оленю, рыси или пуме. Но сразу два преследователя Вольверину напугали. Один из псов предусмотрительно удержался от броска, заливаясь лаем во всю глотку, но держа дистанцию, а второй прыгнул на Вольверину сзади и вонзил зубы ей в хребет. Росомаха быстро извернулась и распорола ему брюхо одним ударом острых когтей. Тут на нее набросился второй. Но Кантор уже подоспел. Держа нож лезвием вверх, он прыгнул между псом и раненой росомахой. Молосс рухнул с перерезанным горлом.

Схватка длилась всего несколько секунд, в клубах пыли и струях крови, под аккомпанемент бешеного лая, рычания и хрипов, которые перекрывал пронзительный визг Королевских дочерей и Петрониллы.

Словно по волшебству, на площади сразу образовалось кольцо любопытных. К месту драмы сбежалось все население Тидмагуча. Бретонские рыбаки со своим капитаном, индейцы, как пришлые, так и осевшие в этом поселке, Николя Пари со всей свитой наложниц, слуг, трапперов, владельцев мелких поместий и просто собутыльников. Все разглядывали издыхающих в луже крови собак и окровавленную росомаху, которая озиралась вокруг все еще бешеными от драки глазами и скалила острые зубы на каждого, кто пытался к ней подойти. Кантор стоял возле нее, сжимая в руке нож, и глаза его сверкали, как у Вольверины.

Воцарилось выжидательное молчание, потом хозяин здешних мест, Николя Пари, сделал несколько шагов по направлению к Кантору.

— Вы убили моих животных, молодой человек, — сказал он злобно.

— Они напали на мою росомаху, — дерзко ответил Кантор. — Вы сами предупреждали, что они опасны, и потому держали их на цепи. Кто их спустил? Вы или она? — прибавил он, ткнув окровавленным ножом в сторону Амбруазины.

Герцогиня стояла в первом ряду, всем своим видом изображая ужас, который должна испытывать знатная дама при виде такого отвратительного зрелища. Несмотря на все самообладание, отважный бросок Кантора явно застал ее врасплох, и она бросила на него ненавидящий, безжалостный взгляд. Но тут же взяла себя в руки, и лицо ее приняло обычное мягкое, безмятежное, чуть детское выражение, которое всегда вызывало желание ее защитить.

— Но что на него нашло? — воскликнула она испуганным голосом. — Этот ребенок сошел с ума!

— Перестаньте считать меня ребенком! — отозвался Кантор, в ярости глядя на нее. — Для вас детей не существует. Разве что мальчики для удовольствий… Вы считаете себя очень ловкой!.. Но я перед всеми расскажу о ваших гнусностях…

— Ну да! Он сумасшедший! — крикнул кто-то.

Анжелика встала рядом с Кантором и положила ему руку на запястье.

— Успокойся, Кантор, — сказала она вполголоса, — успокойся, прошу тебя, время еще не настало…

У нее создалось впечатление, что многие из присутствующих, и прежде всего мужчины, пока не готовы выслушать подобные обвинения в адрес герцогини де Модрибур. Они все еще были заворожены, полностью подчинены и ослеплены, словно на них навели порчу. Слова Кантора и в самом деле вызвали волну яростного протеста.

— Да, мальчишка спятил!

— Я тебе вобью эти слова обратно в глотку, сопляк, — прорычал капитан из Фауэта, сделав шаг к Кантору.

— Валяйте! Я жду, — бросил Кантор, размахивая длинным трапперским ножом. — Для меня, сопляка, вы еще хуже, чем эти дикие твари, которых я прикончил.

Бретонские рыбаки, возмущенные таким ответом, загалдели и заслонили своего капитана.

— Не трогайте его, капитан, этот парень опасен…

— Берегитесь его, он слишком красив для человека. Может, он…

— Он архангел, — раздался нежный голосок Амбруазины. И в воцарившемся напряженном молчании она закончила фразу: — Он архангел, который защищает дьявола. Смотрите!

И она указала на росомаху у ног Кантора. Зверь все еще сохранял оборонительную стойку, белые зубы обнажились в угрожающем оскале, черная шерсть стояла дыбом, распушившись во все стороны, высоко поднятый пышный хвост хлестал по воздуху, расширенные глаза сверкали пугающим блеском. Все это не могло не впечатлить зрителей.

— Разве это не образ самого Сатаны? — повторила Амбруазина, изобразив дрожь ужаса.

На суеверные, неразвитые умы, конечно, подействовали эти слова, убежденно произнесенные женским голосом в адрес неизвестного и непонятного зверя, напоминавшего ожившего каменного монстра с собора, горгулью, извергавшую струю воды. Мохнатое существо и правда было похоже на изображение злого духа, которое взирало на европейцев с каменных фасадов церквей или с раскрашенных картинок в молитвенниках и к которому все привыкли с детства. А теперь вкрадчивый женский голос помог материализоваться тому мистическому ужасу, который все испытали, глядя на красавца Кантора, возвышавшегося в юношеском гневе над окровавленными животными. А рядом с ним стояла красавица Анжелика, и у нее за спиной индеец в перьях и татуировке, с поднятым копьем — необычный страж этих обоих существ с нездешними зелеными глазами, готовый их защитить. И то, что помимо воли смогли уловить в разыгравшейся драме примитивные и темные умы рыбаков и крестьян, повергло их в транс, из которого они не в состоянии были найти другой выход, кроме акта насилия.

— Надо прикончить зверя…

— Вы только поглядите на него!

— Да это демон…

— Даже индейцы говорят, что росомаха проклята…

— Она принесет нам беду…

— Надо ее убить!

— Вали ее!

Анжелике на миг показалось, что вся эта перевозбужденная толпа, вооруженная ножами, дубинками и камнями, сейчас набросится на нее и на Кантора, чтобы захватить несчастную Вольверину, прикончить ее и растерзать на куски.

Истерическую ярость толпы помогли утихомирить и решительность Кантора, и то, что она сама выхватила пистолет. Кроме того, у нее за спиной стояли люди, пришедшие вместе с ней из Французского залива, и братья Дефур с мушкетами наготове, и Барсампюи со своей абордажной саблей, и старший сын Марселины с бердышом и индейским топориком в руках, и двое из экипажа «Ларошельца» с увесистыми дубинками. Не говоря уже о Пиксарете с копьем… И тут вмешался Вильдавре.

— Давайте не будем нервничать, — сказал он сдержанно, выходя в центр круга, сомкнувшегося вокруг Анжелики и ее сторонников. — Друзья мои, теперь конец лета, и все вы очень раздражительны, но это еще не причина для того, чтобы поубивать друг друга из-за двух псов и одной росомахи. Кроме того, не забывайте, что я губернатор Акадии, и я не допущу ни одной кровавой драки на территории, находящейся под моей юрисдикцией. Штраф, тюрьма и даже виселица — вот что по закону ожидает зачинщиков беспорядков, если я пошлю рапорт в Квебек.

— Надо еще, чтобы рапорт дошел до Квебека, губернатор, — перебил его дородный парень из акадцев, который оказался зятем Николя Пари. — Вы уже лишились и своего корабля, и изрядной части наворованного. А теперь рискуете и жизнь потерять из-за какой-то там росомахи, как вы говорите. Росомаха — самый скверный зверь, она всегда обходит все капканы. Даже индейцы говорят, что в ней сидит демон…

— Да дело не в этом, а в том, что зверь принадлежит вот этому красавцу, а вы хотите ему понравиться, — с иронией вставил капитан рыболовного судна.

И тут же осекся под ледяным взглядом маркиза. Небесно-голубой взгляд Вильдавре медленно переместился с одного лица на другое и обрел твердость камня.

— Берегитесь, вы, оба! Я могу рассердиться!

— Это точно, еще как может! — подтвердил один из братьев Дефур, выйдя вперед. — Ручаюсь. Как бы там ни было, а вы, бретонцы, здесь чужаки, — продолжил он, ткнув пальцем в сторону капитана и его рыбаков. — И вас не касаются наши дела с губернатором или со зверьем из наших лесов. Это наше дело, и касается оно нас, акадцев. Уматывайте отсюда и предоставьте нам решать свои дела, иначе мы вас сюда не пустим на будущий год, и тю-тю ваша треска! А что до вас, акадцы с восточного берега, то, если хотите, чтобы дело пошло, оно пойдет, и гораздо лучше, чем ваша пакость с углем, полным серы, который вы пытаетесь в Тантамаре втюхать вдесятеро дороже, чем наш.

— Ты на что намекаешь со своей серой? — спросил зять Николя Пари и, стиснув кулаки, выступил вперед.

— Уймитесь! — цыкнул на них маркиз де Вильдавре, властно протиснувшись в своем сливовом рединготе и жилете в цветочек между двумя колоссами. — Я сказал, что не потерплю свалки, и я требую, чтобы мне подчинялись! Пусть каждый вернется к своим занятиям. Инцидент исчерпан! А вы, Гонтран, — обратился он к зятю Николя Пари, который его оскорбил, — готовьтесь к тому, чтобы вывернуть карманы ваших басков при ближайшем сборе неуплаченных налогов.

Клянусь Богом, я вас не забуду… И вас тоже, Амеде, — сказал он, дружески похлопав по руке Дефура. — Вы были великолепны. Пойдемте, я вижу, что мы худо-бедно научились друг друга ценить. Это приятная неожиданность, но именно в противостоянии открываются сердца.

Он с удовлетворенной улыбкой смотрел, как толпа постепенно расходится. Кантор склонился над раненой Вольвериной, а слуги молча принялись убирать трупы собак.

У маркиза де Вильдавре увлажнились глаза.

— Поступок Амеде меня очень тронул, — сказал он Анжелике. — Вы видели, с какой готовностью этот плут кинулся меня защищать?.. Ах, Акадия! Я ее обожаю! Нет, решительно, жизнь прекрасна!

— Бедная Вольверина, они тебя ранили, — приговаривал Кантор, обрабатывая раны своей любимицы. — Они говорят, что ты демон, а ты всего лишь невинное животное. Сами они демоны, эти люди.

Он философствовал, стоя на коленях возле росомахи, которую перенес к себе и положил возле очага, чтобы как следует перевязать. Она потеряла много крови, но раны были неглубокие, из тех, что быстро заживают. Вольверина слушала, как Кантор с ней разговаривает, очень внимательно, и ее глаза теперь, когда не надо было защищаться, давать отпор врагу и пугать его, отливали золотисто-коричневой глубиной, и в них таилась грусть и тоска, как у всех существ, которые все понимают, а сказать не могут.

— Ну да, ты все понимаешь, — говорил Кантор, ласково ее поглаживая, — ты же у нас вместилище зла и безумия. Лучше бы уж я тебя оставил в лесу, а не тащил к этим диким животным, к людям.

— В лесу она бы тоже пропала, — заметила Анжелика, подавленная горечью, звучавшей в словах сына. — Вспомни, ведь когда ты ее нашел, она была слишком маленькой, чтобы выжить… Тебе ничего не оставалось, как взять ее на воспитание. Это привилегия человека — подправлять бескомпромиссные законы природы.

— Законы природы прямы и просты, — с ученым видом парировал Кантор.

— И очень жестоки в своей прямоте. Твоя росомаха это понимает, потому и предпочла остаться с тобой, а не пропасть в лесу без матери. Это видно по ее глазам.

Кантор задумчиво оглядел большого мохнатого зверя, на первый взгляд тяжелого и неповоротливого, а на самом деле проявившего чудеса ловкости и быстроты.

— Значит, тебе судьбой было назначено жить среди людей? — спросил он, глядя Вольверине в глаза. — Но почему? Какая роль тебе отведена среди нас? Может, потому, что росомаха отличается от остальных зверей необычной разумностью, ее так боятся и не любят индейцы? Трапперы говорят, что по интеллекту она ближе всех к человеку. Я слышал, что росомахи способны оценивать моральные качества людей и чутьем проникать в самые глубины человеческой натуры. Они сразу распознают дурного человека и причиняют ему кучу неприятностей. Перро рассказывал об одном сбежавшем в лес мерзавце, который убил самку росомахи. Самец его возненавидел. Он залез к нему в хижину, продырявил все ведра и перебил все котлы. Что делать зимой в лесу без котелка, когда даже снега натопить не в чем? Пришлось парню с превеликим трудом искать место, где живут люди. Так самец шел за ним по пятам и не давал ни секунды передышки. Парень сделался словно помешанный и говорил, что на него ополчился какой-то невидимый демон.

— Как интересно! — сказал Вильдавре. — Надо будет взять с собой в Квебек росомаху. Она станет прекрасным развлечением.

— Но Пиксарет нас все-таки покинул, — заметила Анжелика. — Он сказал, что ему надо повидаться с Уньяке, но я чувствую, что дело в Вольверине. Вернется ли он?

— Вернется, если не дурак. Вражда индейцев с росомахами — всего лишь соперничество лесных обитателей, привыкших преследовать добычу. Росомаха ломает капканы, никогда в них не попадая, потому что знает: они предназначены, чтобы поймать и убить животное. Значит, надо либо уничтожить сам этот механизм смерти, либо испортить добычу, уже в него угодившую. Надо наказать человека, чтобы впредь ему было неповадно ставить капканы на территории росомахи. Естественно, индейцев это приводит в ярость. Росомаха зачастую оказывается сильнее охотника, и тому приходится покидать те места, где она хозяйничает. Потому зверя и называют проклятым, и считается, что он под защитой нечистого…

Эти беседы отвлекали от забот более трагического толка. Ночь принесла некоторую передышку. Забаррикадировавшись у себя в домиках и поручив охрану сменявшим друг друга часовым из окружения маркиза и Анжелики, можно было до утра прожить относительно спокойно. Но недавняя драма с Кроткой Мари и случай с Кантором и росомахой, едва не закончившийся большой бедой, лишили всех сна: нервы были слишком натянуты. А потому в очаг подкинули добрую связку сухого дрока и болтали допоздна, а потом разошлись по комнатам, чтобы ненадолго заснуть тревожным сном.

Пользуясь случаем, Анжелика показала маркизу платок с вышитым грифоном, который нашла в багаже герцогини, и он подтвердил, что грифон присутствует на гербе семейства Модрибур. Порывшись в кармане, он вытащил оттуда маленькую лупу и принялся изучать вышивку.

— Должно быть, вышивку делала фламандская мастерица. Тот же герб есть на подкладке ее плаща, возле ворота, и вышит он серебряной и золотой нитью. Вышивка очень тонкая, как паутинка.

— Плащ! — воскликнула Анжелика. — И правда, я заметила на нем грифона, но не придала этому значения… Что же получается? Она изначально появилась в Голдсборо в плаще с гербом Модрибуров… И то, что плащ ей якобы отдал какой-то незнакомый капитан, — ложь… Теперь все ясно. У нее есть сообщники, и это к ним она ездила на острова, чтобы отдать дальнейшие приказания.

От этого открытия она была как в лихорадке. Она потянула за ниточку, и на свет божий вышло вот что: повсюду кружит корабль с оранжевым вымпелом, который путает следы; сама Амбруазина приплывает из Европы на «Единороге» и покидает его перед самым крушением, а потом появляется в Голдсборо в качестве несчастной жертвы; она, якобы потерявшая все во время крушения, возбуждает к себе жалость, усыпляет бдительность и, овладев умами, начинает действовать.

Анжелика была уверена, что существует тесная связь между печатью с грифоном и неразборчивой подписью на письме, найденном в кармане убитого берегового разбойника.

Теперь она повсюду видела соответствия, явные совпадения, но временами то, что она хотела установить, уходило прямо из-под рук, ускользало от понимания, как неуловимая капелька ртути. По-настоящему ничто ни с чем не вязалось. Только мелкие детали, легкие как соломинки, и любому ветру ничего не стоило их разметать.

Барсампюи и Кантор предполагали вообще все подряд сжечь, всех бандитов перебить, а вместе с ними и опасную женщину. На меньшее они были не согласны. Анжелика и губернатор Акадии ратовали за поведение более спокойное и словно бы безразличное, которое сбило бы противников с толку. Каждый выигранный день приближал возвращение графа де Пейрака.

— Ну почему он все не едет? — вопрошал Кантор. — Почему он нас тут бросил?

— Он даже не знает, что мы здесь, — заметила Анжелика. — В этом есть и моя вина. У меня не получается находиться там, где он думает, что я нахожусь. Я понимаю, что порой его это сильно раздражает. Но я исправлюсь…

Настал третий день ожидания.

Воскресенье. Обстоятельства складывались так, что нельзя было ни отступить, ни позволить ситуации стать уж вовсе непереносимой. Анжелике и ее немногочисленным сторонникам, столкнувшись с враждебностью, подозрительностью и опасным страхом толпы, который искусно подогревала Амбруазина, и с чарами самой герцогини, приходилось держаться вместе и как можно дольше друг друга прикрывать.

Под предводительством Вильдавре, чья житейская сметка и умение обходить острые углы в таких делах были бесценны и проявлялись в полную силу, к мессе отправились все вместе, включая двоих членов экипажа «Ларошельца», которые были гугенотами, но умели приспосабливаться к обстоятельствам. В Ла-Рошели они навидались всякого. И если уж надо было еще разок натянуть нос проклятым папистам, то не грех и слукавить!

Отказался идти только Кантор. Он сказал, что боится, как бы кто-нибудь не явился прикончить раненую росомаху, если он оставит ее одну. Анжелика взяла с него обещание вести себя смирно.

Служба шла два часа. На ней присутствовало все белое и индейское население поселка, и все прихожане безропотно снесли нудную проповедь отшельника-францисканца. Он бесконечно долго говорил о необходимости призывать Деву Марию и всех святых бретонского календаря, когда надо сокрушить демонов, и в особенности демонов воздушных, которые подстрекают отлынивать от работы и прочих земных обязанностей и побуждают к бродяжничеству, нимало не заботясь о том, что подобное легкомыслие таит в себе множество западней, и так далее…

— Проповедь была несколько длинновата, — сказал Вильдавре, когда толпа начала понемногу расходиться после последнего коленопреклонения. — Я всегда удивляюсь, когда вижу, с каким благочестивым терпением члены команды выносят бесконечные проповеди своих пастырей. А уж матросам, по-моему, все равно, говорит проповедник об ангелах, о святых, о дьяволе или у него все вперемешку, как в салате или рагу. Им все едино и все хорошо. Вообще моряки, и особенно бретонцы, слишком охотно падают на колени. Но поглядите, это их, похоже, успокоило… Они нынче склонны к волнениям. Видно, какой-то нехороший ветер в этом сезоне дует над песчаными пляжами. Многие подались в бега, какой-то парнишка два дня назад вообще пропал. Капитан разбушевался и поручил проповеднику призвать их к порядку. Да еще капитан, зачем же он позволил нашей дражайшей герцогине завлечь себя в сети?.. Она смущает его разум, и дисциплина падает. Тем хуже для него и для всех, кто позволяет завлечь себя в сети. Ведь старый прожженный Пари, которого голыми руками не возьмешь, собрался на ней жениться…

— Вы сведущи в стольких науках, — сказала ему Анжелика. — Может быть, вы умеете определять характер человека по почерку? Я давно хочу показать вам документ, который меня очень заинтриговал.

Вильдавре признал, что имеет некоторые познания в графологии и, если уж на то пошло, довольно известен в этой области.

Когда они вернулись, маркиз сразу забрался в свой гамак. Анжелика протянула ему листок бумаги, который нашла в кармане разбойника.

Он с живостью и даже с некоторой поспешностью схватил этот маленький клочок. Однако, пробежав его глазами, он переменился в лице.

— Откуда это у вас? — спросил он, впившись в Анжелику взглядом.

— Я нашла это в кармане одежды, — ответила она.

— И все?

— Да что такого особенного в этой криптограмме?

— Но… это очень напоминает почерк Сатаны!

— А кто-нибудь когда-нибудь видел почерк Сатаны?

— О! Ну конечно, существует несколько экземпляров. Наиболее яркий и достоверный пример датируется прошлым веком, когда на процессе над доктором Фаустом фигурировал документ, написанный под сатанинскую диктовку. Все эксперты сошлись на том, что в нем присутствуют свойства Духа Зла. Как правило, Сатана подписывается именем одного из семи главных демонов. В случае доктора Фауста он подписался Асмодеем. А в этом письме?

Он вгляделся в неразборчивую подпись, которая напомнила Анжелике следы какого-то мифического зверя.

— Белиал! — пробормотал маркиз.

— А кто такой Белиал?

— Один из семи вышеупомянутых представителей темных сил. Это демон, который появляется в очень красивом облике и является самым активным слугой Люцифера. Он обладает характером свирепым и скрытным, но внешность его настолько чарующе прекрасна, что заставляет в этом сомневаться. Он воплощает в себе эротическое начало, связанное с воспроизводством, и в то же время обладает колоссальной разрушительной силой. Среди демонов ада он пользуется репутацией самого извращенного. И одного из самых могущественных, поскольку в его распоряжении восемьдесят легионов демонов, то есть больше полумиллиона злых духов. — Вильдавре задумчиво покачал головой. — Восемьдесят легионов! Вот это да!..

— Вы, как и я, думаете, что это письмо может быть ее письмом?

— Этот почерк очень ее напоминает…

— Белиалис! — прошептала Анжелика.

Оба долго молчали. Маркиз снова вытянулся в гамаке и принялся покачиваться.

— А почему вы назвали свой корабль «Асмодеем»? — спросила Анжелика.

— Да так, просто пришло в голову. Асмодей в аду управляет игорными домами. И это он искушал Еву в земном раю… Он — Змей!.. Он мне нравится. Я люблю подшутить над демонами. Ведь, в сущности, они такие бедолаги. Никто их не любит… Теологи ошибаются, обвиняя их во всех бедах. Дух Зла вкупе с человеком — вот кто опасен.

Анжелика посмотрела на него с нескрываемым удивлением:

— Вы говорите очень глубокие вещи.

Он слегка покраснел:

— Я изучал теологию и демонологию. Мой дядя был епископом и собирался передать свои дела мне. Когда-то, ему в угоду, я и занялся религиозными науками. Но на самом деле мне не по нраву замыкаться в одной области, и я отказался от существенных монастырских прибылей дражайшего дядюшки. Зато теперь я люблю поболтать обо всем этом в избранном обществе. В Квебеке я вас познакомлю с братом Люком, который разбирается в картах Таро лучше, чем кто бы то ни было, и с мадам де Кастель-Морг, которая знает больше любой аббатисы, и с маленькой мадам д’Эрребуст, если она соизволит покинуть Монреаль. Она очень интересная. Я люблю ее как сестру. Она приезжает в Квебек только ради меня. А вовсе не ради супруга, который того больше заслуживает. Это мой лучший друг. Я мечтаю их увидеть. Вы с ним познакомитесь поближе. Он этой зимой был у вас в форте Вапассу…

Еще один, которого вы поразили до глубины души… И Ломени-Шамбора тоже. И вы еще боитесь каких-то восьмидесяти легионов духов и одного демона во плоти!.. Ну да, демон преуспевающий, но… Да полно, Анжелика, для вас это — сущий пустяк!.. А что это вы так странно смотрите на меня, мой милый друг?

— А вам не кажется, что мы оба вот-вот спятим?

— Вот чего я не понимаю, — говорила Анжелика, вглядываясь в бледное и отекшее круглое лицо Петрониллы Дамур, которая сидела напротив нее у очага, — так это почему мадам де Модрибур взяла с собой в лодку Кроткую Мари, а не вас. Конечно, она не знала, что «Единорог» потерпит крушение, но, если бы она взяла вас с собой, вам не пришлось бы пережить такое испытание.

— Да я и сама без конца себя об этом спрашиваю! — воскликнула дуэнья, чуть не опрокинув при этом чашку с травяным настоем, которую держала в руке.

Анжелике удалось зазвать ее в гости. Сидя на скамейке напротив нее, толстуха согласилась выпить отвар, который Анжелика рекомендовала ей от болей в желудке, и теперь с шумом втягивала в себя жидкость. Она очень изменилась. Целая череда тяжелых «купаний» в морской воде, избыток волнений и напряжения сослужили плохую службу тучной пожилой женщине, по натуре домоседке. Она начала сдавать, в ее поведении появились признаки быстрого старения. Руки и губы у нее тряслись постоянной мелкой дрожью, взгляд больших светлых глаз остановился, и в них часто мелькала неопределенная, рассеянная улыбка. Петронилла словно смаковала какую-то важную тайну и очень этим гордилась. Увидев ее в таком состоянии, Анжелика поняла, что задавать ей точные вопросы бесполезно. Решившись все же рискнуть, она заговорила так, словно знала все личные заботы воспитательницы, и, похоже, ее слова нашли отклик в затуманенном мозгу несчастной женщины.

— Вы правы, когда так говорите, мадам, — согласилась она, качая головой в мятом, криво сидящем чепце. — Тонуть — это не тот навык, который следует приобретать в жизни. Вода была такая холодная… Она вливалась в глаза, в рот, в уши, и я не знала, когда же это кончится. И никуда не деться от этих пляжей, от этих кораблей. У меня просто сердце останавливается.

Она разволновалась, и Анжелика взяла у нее из рук чашку.

— Вы должны были сойти в лодку вместе с ней, — успокаивающим голосом сказала она, — и это избавило бы вас от такого тяжкого испытания. Меня удивляет, что она не попросила вас ее сопровождать, вас, которая ей так дорога и без которой она не может обойтись…

Анжелика продвигалась медленно, осторожно, исподволь заставляя воспитательницу вернуться к той сцене, что была для нее так мучительна.

— Дело в том, что она знала, как я недолюбливаю ее брата, — сказала дуэнья.

Брата? Сердце Анжелики предупреждающе забилось, но она удержалась от вопросов… Не говоря ни слова, она принесла воспитательнице еще чашку настоя. Петронилла Дамур отпила несколько глотков, но мысли ее были о другом.

— Я уже надеялась, что здесь, в Америке, от этого типа можно будет избавиться. И что вы думаете? Он ее здесь поджидал. Это он прислал за ней лодку. А ведь я ей говорила, и господин Саймон, капитан, тоже ей говорил. «Это неразумно. Сейчас темно, море неспокойно. Там повсюду могут попасться опасные рифы, я этого места не знаю, — говорил ей капитан. — Раз уже виден берег и огни, надо подождать, бросив якорь». Как бы не так! Станет она слушать какие-то доводы, когда ее позвал брат.

Петронилла с удовольствием отхлебнула еще несколько глотков.

— Сразу стало лучше, — вздохнула она.

Анжелика затаила дыхание, боясь хоть словом отвлечь ее от вереницы спутанных мыслей.

— Это не потому, что она его послушалась, — снова заговорила толстуха. — Она вообще никого не слушается. Просто ей нужно было его повидать, говорят, что ее Залил — единственное в мире существо, с которым они друг друга понимают. Я этого никогда не разумела. Этот человек внушает страх своей постной физиономией и холодными рыбьими глазами, с таким лучше не шутить. Не знаю, что она в нем находит. К тому же, как только он здесь появился, сразу начались беды. Произошло кораблекрушение, и погибло много достойных людей.

— А зачем брат поджидал ее во Французском заливе?

Вопросительный тон, казалось, пробудил Петрониллу и прервал ее полубессознательный монолог, и Анжелика поняла, что совершила промах. Дуэнья уставилась на нее с подозрением:

— Что это я тут вам рассказываю? Вы заставляете меня нести какую-то околесицу!

Она хотела встать, но не смогла даже пошевелиться. Внезапный страх, словно гвоздями, приколотил ее к скамейке.

— Она запретила мне говорить с вами, — забормотала она. — Что я наделала? Что я наделала?

— Она вас убьет?

— Нет, только не меня, — горячо сказала старая Петронилла в порыве гордости.

Она отреагировала так же, как когда-то Кроткая Мари.

— Но ведь вы же знаете, что она способна убить, — тихо сказала Анжелика.

Петронилла Дамур задрожала всем телом. Анжелика убеждала ее все рассказать, взывая к разуму и пытаясь объяснить, что тем самым она снимет с себя грех соучастия в преступлениях своей хозяйки, о которых она не могла не знать, так долго и преданно ей служа. Но все было напрасно. Ей не удалось добиться больше ни слова, и Петронилла так и не подтвердила, что корабль, который так часто появлялся поблизости, принадлежал брату Амбруазины, человеку с бледным лицом.

Дуэнья твердила, что ничего не знает. Ничего! Ничего! Она без конца повторяла это, стуча зубами. Знала она только одно: если она сделает хоть шаг из этого дома, «они» ее убьют, а потому, видимо, собиралась здесь остаться до скончания времен.

— Ну вот, теперь к нам пришвартовалась эта крупнотоннажная баржа, — сказал Кантор, когда Анжелика посвятила его и Вильдавре в суть дела. — И ведь ее не выгонишь: она боится, что ее убьют.

— Может, она не так уж и ошибается, — вскользь заметил Вильдавре.

Вечером герцогиня де Модрибур послала за дуэньей. Анжелика предупредила, что старухе нездоровится и она оставляет ее на ночь у себя, чтобы оказать ей помощь. Она опасалась сразу увидеть у себя Амбруазину, но та не появилась.

Ночь прошла беспокойно. Как только Петронилла приходила в себя, она тут же принималась стонать и плакать. К тому же от страха у нее возобновились боли в животе. Анжелика много раз водила ее в туалет, поскольку сама она не могла сделать и двух шагов. Ей повсюду чудились монстры и затаившиеся убийцы. В конце концов она вспомнила, что у нее с собой есть средство, которое хорошо помогает от этой хвори. Анжелика дала ей лекарство, и обе наконец смогли отдохнуть.

Наутро Петронилла выглядела гораздо лучше. Пока повар маркиза с помощником сервировали первый завтрак, все уселись за стол посоветоваться. Они уговаривали бедную дуэнью вернуться к Королевским дочерям и вести себя как обычно. Это лучший способ не навлечь на себя подозрения. Скоро приедет господин де Пейрак, и все образуется.

Петронилла, казалось, взяла себя в руки. Вильдавре полностью восстановил ей силы, когда заявил, что угадал, откуда она родом: из Дофине. И они поговорили о ее родной провинции.

Чтобы не зависеть от гостеприимства Николя Пари, Анжелика устроила так, что теперь все — она сама, Вильдавре, Кантор, Барсампюи, Дефур и сыновья Марселины — будут питаться у нее.

Кроме всего прочего, в это время можно будет расслабиться, а маркиз очень скрасит трапезу своим остроумием. Чувствуя локоть друг друга, они уже не будут одиноки, им будет легче в этой тяжелой атмосфере.

И тут на пороге внезапно появилась герцогиня де Модрибур. Ее сопровождала обычная свита: старик Николя Пари, капитан из Фауэта и владелец поместья в нескольких лье отсюда, который каждый день покрывал это расстояние, чтобы увидеться с прекрасной герцогиней.

Видимо, весь бомонд возвращался после мессы.

На герцогине было красное муаровое платье с огненным отливом, которое отбрасывало красноватые отсветы на ее темные волосы. Если смотреть против света, то казалось, что ее окружало что-то вроде ореола. Войдя, она заявила:

— Я пришла справиться о вас, Дамур. Как вы себя чувствуете, дорогая?

Толстуха побледнела и задрожала всем телом. Ее отекшее лицо так исказилось от ужаса, что стало походить на уродливую карикатуру с вылезшими из орбит глазами, трясущимися щеками и крошками пирога, прилипшими к толстой нижней губе. Зрелище было настолько жалкое, что даже маркиз не нашел ни слов, ни подходящего каламбура, чтобы разрядить неловкое молчание.

— Да что с вами, Петронилла? — спросила Амбруазина, и в ее ангельском голосе прозвучало удивление. — Можно подумать, что вы меня боитесь.

— Разве я плохо всегда о вас заботилась, мадам? — проблеяла старуха, жалко улыбнувшись перекошенным ртом. — Вы ведь были мне как дочь, правда?

Амбруазина обвела присутствующих изумленным взглядом:

— Что это на нее нашло? Она как будто не в себе…

— Я вас баловала, была к вам добра, ведь правда? — продолжала несчастная. — Я позволяла вам предаваться всем удовольствиям и даже вам помогала…

— Похоже, она лишилась рассудка, — прошептала Амбруазина, глядя на Анжелику. — В последнее время она была какая-то странная. Придите в себя, дорогая Петронилла, — проговорила она уже громче и подошла к дуэнье, которая была похожа на толстую жабу перед удавом. — Вы немного устали, но это ничего… Вас надо подлечить. У вас с собой то лекарство, которое обычно вам помогало? А! Вот оно…

Она быстро обшарила вышитую сумку дуэньи и вытащила пузырек с пилюлями, которые Анжелика уже давала ей нынче ночью. Две пилюли она бросила в стоящий перед старухой стакан и своей белой рукой налила туда немного воды. Стакан она поднесла ко рту больной.

— Выпейте, мой бедный друг. Выпейте, и вам станет лучше. Мне больно видеть вас в таком состоянии. Пейте же…

— Да, мадам, — невнятно забормотала та. — Вы так добры… вы всегда были так добры ко мне…

Руки, державшие стакан, так дрожали, что жидкость пролилась ей на корсаж. Амбруазина снова ей помогла. Петронилла через силу выпила, с шумом втянув в себя лекарство, как испуганный ребенок.

— Какое несчастье! — вполголоса произнесла герцогиня, адресуясь к собравшимся. — Беды, которые одна за другой преследуют нас и отнимают силы, вполне могут расстроить рассудок. Она была слишком стара, чтобы подвергаться такому риску. Я пыталась ее отговорить ехать со мной в Америку. Но она не захотела со мной расстаться…

Внезапно Анжелика перехватила взгляд Кантора, сидевшего у очага рядом с росомахой. В глазах юноши и в глазах животного сверкнуло одно и то же пламя — пламя страха и непримиримой ненависти.

— Ох, как же мне больно! — стонала Петронилла Дамур, прижав обе руки к животу. — Я сейчас умру!

И по ее бледному лицу побежали слезы. Анжелика встала, решив переломить странную апатию, которая будто пригвоздила ее к стулу.

— Пойдемте, Петронилла, — решительно сказала она. — Пойдемте, моя бедная. Я помогу вам добраться до туалета.

Она подошла к дуэнье и наклонилась к ней, чтобы помочь подняться.

Герцогиня быстро сказала вполголоса:

— И старуха не вызывает у вас отвращения? Вы действительно… очень добры. Я бы не смогла. Ах, слабость человеческая, как она ужасна!

— Она собирается меня убить! — стонала Петронилла Дамур, пока они с трудом преодолевали ту же дорогу, что не раз уже проделали перед рассветом. — Она собирается меня убить, как убила и герцога, и аббата, и Клару, и Терезу, и аббатису, и юношу, который видел ее в окно, и слугу… Он был хороший парень… Я не хотела… Она поступила скверно… Я ей это сказала, а она расхохоталась… Она всегда смеется, когда видит, что кто-то умирает… А вот теперь пришла моя очередь… Вы были правы, мадам, я сейчас умру, и она снова рассмеется, я чувствую, что умираю… Да простит мне Господь мои грехи…

— Побудьте здесь, — сказала Анжелика, у которой от этого кошмарного монолога мурашки пошли по телу, и она почувствовала себя не лучше, чем бедная старуха. — Сидите здесь, пока вам не станет лучше. — И она устроила Петрониллу поудобнее. — И не выходите, пока не успокоитесь. Я постараюсь убедить герцогиню оставить вас у нас. Я скажу, что у вас заразная болезнь. Мужайтесь и не показывайте ей, что вам страшно…

— Хоть бы уж отец приехал поскорее, — произнес Кантор голосом огорченного ребенка, — иначе мы все тут пропадем. Что за кошмар творится? Может, я сплю?..

Его юношеская высокомерная самоуверенность сникла перед лицом пропасти, в которую он заглянул.

— Иди сюда, Кантор, — сказала Анжелика, протянув к нему руки.

Он уселся рядом с ней и уперся лбом ей в плечо.

— Тебе надо уехать, найти отца, где бы он ни был, и сказать ему, чтобы он поторопился.

— Уехать, — с горечью отозвался он. — Не так-то это просто. Корабли в эту гавань заходят редко. «Ларошелец» придет только недели через две. На какой-нибудь ореховой скорлупке я бы смог добраться до Новой Земли и даже обследовать весь залив, но у меня и скорлупки нет.

Они все собрались у очага, горстка преданных Анжелике, ее сыну и маркизу де Вильдавре людей. Был вечер того дня, когда утром убили, а днем уже похоронили Петрониллу.

С захоронением нельзя было медлить. Казалось, что вялая, увядшая и уже раздувшаяся плоть дуэньи разлагается на глазах. Наскоро вырыли могилу, пробормотали отходную, зарыли тело в землю-заступницу и сверху водрузили крест. Ветер паники задул над притихшими, бледными до синевы Королевскими дочерьми и над суеверными бретонцами, которые зашептали, что над обитателями поселка, акадцами и индейцами, нависла беда и не было бы эпидемии чумы или оспы…

К пришельцам по-прежнему были настроены враждебно и подозрительно, особенно после случая с росомахой.

— Тебе надо уехать, — настаивала Анжелика, чувствуя, что сейчас Кантор наиболее уязвим из них всех. — Если не можешь морем, то уходи по берегу, ты ведь уже так шел, когда мы были на мысе Макоит. Тебе надо выйти на берег у какого-нибудь порта, к примеру у Шедиака, где можно сесть на корабль.

— А я смогу? — сказал Кантор. — Если в лесу дежурят сообщники Амбруазины, мне не пройти.

Он намекал на то, о чем поведал Пиксарет, вернувшись из леса. В соседней бухте он заметил два парусника, стоящие на двух якорях, а среди экипажей попадались знакомые физиономии береговых разбойников, которые он уже мельком успел разглядеть раньше. Эти парни уже начали патрулировать лесные тропы, а дикарей снабдили алкоголем. Не говорит ли это о том, что чертова герцогиня обеспечивает себе вооруженное подкрепление?

Все обернулись к Пиксарету, который сидел у очага и курил трубку.

— Кантор сможет безопасно пройти через лес?

Индеец отрицательно покачал головой.

— Так что же, получается, мы в окружении? — сказал Кантор.

Анжелика снова обратилась к Пиксарету:

— Ты и вправду думаешь, что матросы, шныряющие по лесу, связаны с этой женщиной, одержимой демонами?

— Разум предупреждает меня об этом, — ответил Пиксарет, — но одной внутренней уверенности недостаточно, особенно когда имеешь дело с бледнолицыми. Я сказал Уньяке: «Берегись, ты не можешь снимать скальпы с белых людей на этих берегах. Тебя сочтут сумасшедшим, а твой поступок расценят как провокацию и объявление войны…» Надо дать им себя выдать, пусть покажут себя в истинном свете, и тогда их черная душа станет всем видна. Пока что они потихоньку раздают алкоголь, чтобы совращать женщин. Они, как и все матросы, что приплывают сюда летом, варят на берегу смолу и смолят свои корабли. Их не за что выгонять. Надо ждать. Может, настанет день, когда кто-нибудь из них встретится с этой женщиной? А может, она назначит им встречу? Нас предупредят, здешний лес имеет глаза.

— Ждать, — повторил Кантор. — А назавтра нас всех перебьют. — Он рывком вскочил. — Я должен ее убить! — решительно заявил он. — Оставлять в живых такие существа — грех. Их надо убивать прежде, чем они убьют нас. Я пойду и убью ее!

— Пошли! — сказал Барсампюи, тоже вставая. — Я с тобой, мой мальчик!

Анжелика вмешалась:

— Да успокойтесь вы оба! Ее беспричинная смерть на глазах у свидетелей неизбежно повлечет за собой и нашу гибель. Надо сделать так, чтобы истина вышла на свет. Тогда последует и кара.

— Твоя мать права, малыш, — заметил Вильдавре. — Если мы станем торопить события, твой отец, граф де Пейрак, рискует обнаружить здесь только груду трупов. Пьяные индейцы в лесах, негодяи, готовые на все по приказу этой сумасшедшей одержимой, напуганные женщины, мужчины на грани срыва — все сошлось воедино. В конце лета на этих проклятых берегах кровь на песке — обычное дело. И дознаться, откуда кровь и кто кого прикончил, сможет разве что сам дьявол.

— Но я не могу вас оставить, она же убьет вас, мама.

— Нет, меня не убьет, — возразила Анжелика. И поправила себя, вспомнив слова Кроткой Мари и Петрониллы: — Пока не убьет… Она меня убьет, только когда почувствует, что пропала окончательно и что ей пришел конец. У нас еще несколько дней впереди.

— Уезжай, малыш, — продолжал настаивать Вильдавре. — Ты сейчас в самой большой опасности, потому что ты уязвим. Ах, юность, какое благословенное время! Как трогателен юношеский гнев против мерзости этого мира!.. Надо найти корабль…

Анжелика решила поспрашивать бретонских рыбаков по побережью, чтобы найти хоть какой-нибудь челнок, на котором мог бы уехать Кантор. Она попыталась договориться с капитаном Мариеном Альдушем и, в надежде его задобрить, предложила заботиться о больном сыне капитана, за которым тот сам присматривал на борту своего стоящего на рейде судна. Но капитан был настроен враждебно и подозрительно, и она ничего не добилась.

Когда Анжелика проходила по поселку вместе с Пиксаретом, который не отставал от нее ни на шаг, вслед ей неслось шушуканье, а иногда и откровенные насмешки. Некоторые из людей плевали на землю, некоторые крестились.

Однако на шестой день небо послало им помощь в виде крупного баркаса с прямым парусом, который появился на рейде и бросил якорь почти у самого берега. Видимо, ее команда собиралась сойти на берег, чтобы пополнить запасы пресной воды. Жители Тидмагуча закричали, чтобы они убирались, что они не потерпят здесь чужаков и будут стрелять.

Но хозяин баркаса не подчинился, и Анжелика издали с удивлением узнала его резкий голос:

— Хотел бы я посмотреть на то побережье, где не может высадиться наш брат!.. Назад, невежи, иначе я разнесу ваши дурацкие мозги. У меня все для этого есть.

Аристид Бомаршан, по пистолету в каждой руке, сошел на берег, а с ним Жюльенна и негритенок Тимоти, которые тащили пустые бочонки и оплетенные бутыли.

Анжелика бросилась им навстречу. Они, казалось, были не особенно удивлены.

— Рады видеть вас, мадам. А «Бесстрашный» еще не пришел?

— «Бесстрашный»?

— Ну и мордовороты у вас тут! — продолжал Аристид. — Но я и не таких видал.

— Так вас обоих сюда занесло по воле случая?

— И да и нет. Стало известно, что господин де Пейрак назначил здесь встречу «Бесстрашному» в начале осени, и Гиацинт должен привести мне запас тафии.

— Он что, скоро будет здесь? — спросила Анжелика, испугавшись при мысли о том, что к здешним бандитам присоединится еще и Гиацинт Буланже.

— Как знать… Все зависит от ветра, дующего с Карибов. Но раз они еще не встретились, то я отбываю. Местное население не вызывает у меня желания здесь погостить.

— Это очень опасные бандиты, остерегайтесь оставлять баркас без присмотра, — посоветовала Анжелика, с тревогой оглядывая берег, где начала скапливаться толпа.

— Опасности нет, — ухмыльнулся Аристид. — Моя посудина хорошо защищена.

На носу баркаса восседал Мистер Уиллоби и грозно рычал на каждого, кто подходил слишком близко.

— Мы спелись с этим гугенотом из Коннектикута, — объяснял старый пират, пока они набирали воду в бившем из скалы источнике, — и ходим вдоль берега. Он продает свой товар, а я свой. В Новой Шотландии дела шли хорошо, а здесь ничегошеньки не хотят. Это Канада. Люди ни черта не понимают в роме. Им подавай их зерновую сивуху. Вот я и перебиваюсь кое-как в ожидании, когда появится Гиацинт. Я хотел было здесь остаться, но уж больно тут воняет, и я это говорю не об их треклятой треске… Лучше уж тут не задерживаться.

— А господин де Пейрак? — осведомилась Жюльенна.

— Я его здесь дожидаюсь. Он скоро будет.

— Должно быть, для вас нешуточное дело — находиться здесь совсем одной, — сказала Жюльенна, почуяв необычность ситуации, хотя она, в силу своего характера, никогда ничему не удивлялась.

— Это ужасно. И само небо послало мне вас обоих.

— Вы думаете?

Аристид с сомнением посмотрел на нее снизу вверх. Это был первый случай, когда им с Жюльенной говорили подобные вещи.

— Да. Мы оказались в западне и не можем из нее выбраться, чтобы искать помощи. Заберите с собой Кантора.

И она быстро им все рассказала. Как в начале лета некие злодеи, возможно на жалованье у правительства, пытались их отпугнуть и не дать закрепиться в этой части Америки, потом всячески им вредили и в конце концов покусились на их жизнь. И похоже, что тайным руководителем этого была герцогиня де Модрибур.

Узнав, что попечительница находится неподалеку, Жюльенна побледнела.

— Значит, мы так и не избавимся от этой сволочи, — простонала она. — Хитрая мошенница, дочь потаскухи, убийца — вот она кто! Что же это делается!..

— Значит, так, подводим итог, — проговорил Дырявый Живот. — Ведь девчонки с «Единорога» предназначались нам? Я еще когда вам говорил! А мне никто не поверил… А вы, мадам, как же вас так бросили? Но я перед вами в долгу. Вы ведь тогда заштопали мне брюхо, правда?

— Спасите Кантора и пришлите мне на помощь мужа. И вы сполна расплатитесь за все, в том числе и за то, что когда-то крупно меня подвели.

Прошло семь дней. Кроткая Мари была мертва. Петронилла тоже. Кантор был в опасности, он скрылся вместе со своей росомахой. Дни казались бесконечными, тянулись медленно и в то же время были наполнены каким-то лихорадочным возбуждением. Драма возвестила о себе коротким ударом грома, а дальше все пошло как во сне.

На пороге появилась Амбруазина и прямиком направилась к гамаку маркиза, который в это время находился в форте и беседовал с Николя Пари. У него были свои привычки, и он их упрямо придерживался…

Герцогиня с видимым удовольствием растянулась в гамаке, закинув руки за голову, и обратила на Анжелику иронический взгляд.

— Мне показалось, вы проявили недюжинную активность в эти дни, — произнесла она голосом сирены. — Признаю, в проворстве вы меня обошли. Прекрасный архангел ускользнул. Ха!.. Но это так, мелкая сошка. У меня есть другое оружие, чтобы до вас добраться.

Анжелика подошла к столу и уселась перед зеркалом с подставкой. Теперь она знала, что Кантор в безопасности, и это ее успокоило. Он быстро найдет отца, как нашел уже однажды, будучи совсем маленьким.

Даже вторжение Амбруазины теперь ее особенно не волновало. Она распустила волосы и принялась их медленно расчесывать.

— На что вы надеетесь? — продолжала та сладким голосом, в котором сквозила жалостливая ирония. — Снова его завоевать? Вашего графа де Пейрака? Бедняжка моя, но вы его плохо знаете, и многие вещи до вас не дошли еще в Голдсборо. Мне вас почти жаль. Я бы не хотела, чтобы вас так обманывали, потому что мы с вами обе пуатвинские аристократки, и это подразумевает некое союзничество…

— Вы напрасно так хлопочете, — холодно оборвала ее Анжелика. — Я прекрасно знаю, что никакая вы не пуатвинка. Что же до вашего аристократического происхождения, то оно весьма сомнительно и очень близко к понятию незаконнорожденности.

Женская интуиция подсказала ей, какая стрела способна поразить Амбруазину, и она не ошиблась. Герцогиня отреагировала молниеносно.

— На что вы намекаете? — вскричала она, резко сев в гамаке. — Мое происхождение не хуже вашего! — И тут же, как всегда неожиданно, сменила тон: — Откуда вы знаете? Кто вам это сказал? А, я догадываюсь! Этот маленький паршивец, Вильдавре. Я так и думала, что он меня узнал. Но он своими комедиями меня не проведет.

— При чем тут Вильдавре? — отозвалась Анжелика, опасаясь за бедного маркиза и ругая себя за то, что спровоцировала Амбруазину и пробудила ее подозрительность. — Хочу вам сознаться: однажды вы сами себя выдали в бреду, когда говорили про своего отца, священника. Родиться на свет от человека духовного звания никогда у нас, католиков, не было сертификатом законности. А о том, что вы родились в Дофине, мне сказала Петронилла Дамур, которая мне доверяла.

Она отважилась на эту ложь, потому что бедной дуэнье уже нечего было терять.

— Старая вонючая дрянь! — прошипела Амбруазина. — Правильно я сделала…

— …что убили ее, — закончила Анжелика, с прежним хладнокровием расчесывая волосы. — Конечно, если учесть все, что она мне была готова о вас рассказать, вы поступили благоразумно.

Амбруазина долго молчала. Она дышала с трудом, и ноздри ее сузились. Сквозь полуприкрытые веки Анжелику изучал острый и цепкий взгляд.

— Я сразу поняла, — сказала она наконец, — когда увидела вас тогда на берегу рядом с ним… Я сразу поняла, что вы — противник не из легких. Но потом успокоилась. Вы производили впечатление натуры доброй и нежной. Добрые и нежные люди не умеют защищаться. Но меня быстро постигло разочарование. Вы оказались упрямой и непредсказуемой. И тогда я себя спросила: ради чего стараться, зачем вас обманывать и очаровывать? И еще я спросила себя: в чем же секрет ваших чар и вашей соблазнительности? Ведь вы, как мне кажется, существо безыскусное. Ева, должно быть, на вас походила.

— Это мне уже говорили. Старо!

Маленькие острые зубы герцогини сверкнули, как у готовой укусить волчицы.

— И все-таки дьявол взял над ней верх, — прошипела она.

И, немного помолчав, прибавила:

— Что же такое все-таки между вами и графом де Пейраком, скажите на милость?

Анжелика взглянула на нее:

— То, что между нами, люди вашей породы понять не в состоянии.

— Да ну! И какой же это я породы?

— Дьявольской!

Амбруазина насмешливо расхохоталась, и в ее смехе прозвучали нотки гордости.

— Но я действительно не понимаю, — снова заговорила она. — Признаюсь. Ведь я сведуща во многих науках. А вы меня поставили перед неразрешимой загадкой… Тогда, на берегу… и потом, когда я пришла в себя… Я была больна, и мне снился ужасный сон… Мне снилось, что меня подстерегают чудовища: демон с глазами на бедрах, и еще один, с гусиным клювом… И я знала их по имени… Они меня пугали… А когда я очнулась, вы оба сидели у моей постели… Я видела, что он горел желанием увести вас и заняться с вами любовью, а вы рвались за ним, и для вас ничего больше на свете не существовало, кроме тех мгновений, когда вы останетесь одни. И эти мгновения были только для вас двоих, только для ваших тел, и я не знаю, какой неизвестной благодатью, но вы при этом будете счастливы, как в раю. Для меня наступавшая ночь была мучительной и кошмарной, а для вас — божественной… С какой жестокой поспешностью вы меня покинули! Для вас я была бесхозной вещью, которую выбросило море! Когда вы ушли, я очень страдала. Мне казалось, что мне душу вырвали из тела. Я закричала тогда, как приговоренная к вечной адской тьме…

— Я помню этот крик! Но ведь я сразу вернулась и расспросила Дельфину и Кроткую Мари, которые сидели у окна. Они даже не знали, кто кричал и откуда шел этот крик…

Амбруазина улыбнулась своей восхитительной и мерзкой улыбкой:

— Вы что же, думаете, они не умели ломать комедию? Я моих девочек хорошо выдрессировала. Они бы и самому королю соврали, чтобы мне угодить. Но тогда они затряслись, увидев меня в таком плачевном положении. Разве я не приказала им любой ценой оставить вас у моей постели? Я не хотела, чтобы он вас увел! Но у них ничего не вышло…

Она скрипнула зубами.

— Ах! Вы без конца путаете мои планы. Иногда вы меня просто пугаете, мне кажется, что вы вот-вот меня разгадаете. Но сама судьба была на вашей стороне. И мадам Каррер, выпив кофе вместо вас… Ведь говорили, что это вы ее вызвали… О, Голдсборо! — пробормотала она, качая головой. — Не знала я, что так все обернется. Я там себя чувствовала не в своей тарелке. Что бы я ни делала, все шло не так, как обычно. Почему? Почему?

Анжелика застыла, чтобы внимательно ее выслушать.

«Это Америка, — подумала она. — Может, это Новый Свет спас нас от ее фокусов. Здесь все вынуждены жить словно голышом. Над природой не смеются. И в силу обстоятельств люди привыкают всего остерегаться: индейцев, моря, сильных ветров, пиратов, которые могут появиться в любой момент. И от этого они становятся внимательнее, и их не так-то просто заманить в западню отравленным медом».

Лежа в гамаке, с руками за головой, Амбруазина задумчиво продолжала:

— Я вспоминаю… Сначала…

И Анжелика про себя признала, что в тембре ее чуть приглушенного голоса, в котором то возникало, то гасло сомнение, было что-то колдовское, и трудно было не подпасть под его чары.

— Сначала… Я увидела, что вы очень многим увлечены. Это и удивляло, и пугало. Я не знала, как завладеть вашим вниманием. Вы целиком погрузились в любовь. Такова была ваша роль… Вы любили своих друзей… Абигель… Вы любили эту страну… Да, вы ее любили… А вот меня не любили. И я начала ненавидеть море, ненавидеть птиц, которые пролетали…

Она выдержала паузу, словно что-то обдумывая.

— Он! Я была уверена, что когда-нибудь его у вас отобью… Я не желала знать, что там такое между вами… Но Абигель, вот досада!..

Она заговорила снова, стиснув зубы, и в ее расширенных глазах появился напряженный, безжалостный блеск.

— Я возненавидела море, потому что вы его любили, и птиц, потому что вы ими любовались, и особенно когда они летали тысячами, тучами и солнце меркло от них… Когда вы поднимали к ним лицо, мне хотелось оторвать вас от любви, которую вы к ним питали…

Она снова села.

— Но теперь вы на них больше не глядите, — заявила она с несказанным торжеством, — вы даже не знаете, что дикие гуси осенью просто закрывают собой небо… Я все-таки своего добилась. Вы больше не видите птиц.

Она откинулась на спину, как будто силы покинули ее.

— Ах! Ну почему вы любите столько всего на свете, стольких людей, а меня — нет? Ну почему всех, только не меня?

Последние слова она словно выплюнула в судороге бешенства, и в них вспыхнул весь ее непобедимый, обостренный нарциссизм.

— Вот тогда я и поклялась вас уничтожить, вас и его, обоих, предательством, унижением, смертью, наконец, и проклятием ваших душ!..

Страсть, которая вибрировала в этом чудовищном признании, как удар поразила Анжелику, и дрожь стала пробираться в нее все глубже, пока не достигла той глубины, где не было ничего, кроме омерзительного животного страха. Никакого другого чувства Анжелика в этот миг испытать была просто не способна.

«Если она так рассуждает, — сказала она себе, как ребенок, готовый обезуметь от ужаса, — то это означает, что она в себе уверена. Каковы же ее полномочия? И кто ей эти полномочия предоставил?»

Такое же мерзкое чувство она уже испытала однажды при звуке голоса мадам де Монтеспан… Но сейчас все обстояло намного хуже! Проклятие ваших душ. Кто может произнести такую угрозу, не дойдя до самого дна беспощадной ненависти?

Тогда какой смысл сопротивляться? С разрушительной волей такой силы, направленной против нее, ей не справиться!

Она боялась, как бы не задрожали пальцы, сжимавшие щетку для волос. Но еще больше боялась, что от ужаса в ней возобладает инстинкт самосохранения, она бросится на преступницу, чтобы ее обезвредить, и убьет. С напавшим на нее диким зверем она бы так и поступила. «Берегись, — уговаривал ее внутренний голос, — такие поступки, как бы ни были они справедливы, могут дорого тебе стоить, а прежде всего — ему и детям. Что надо делать, когда ты оказалась без оружия перед диким зверем? Сохранять хладнокровие. Опомнись! Это единственный шанс. Другого не будет!»

Она снова начала медленно водить щеткой по волосам. Потом тряхнула головой, и они рассыпались по плечам. Амбруазина молча за ней наблюдала. Начало темнеть.

Анжелика встала, сняла с каминной полки оловянный подсвечник, поставила его на стол возле зеркала и зажгла свечу. Из зеркала, как из подводной глубины, на нее глянуло собственное бледное лицо. И она с удивлением обнаружила, что в его осунувшихся чертах неожиданно проступило юношеское выражение. Так бывало всегда: от тревог и волнений ее лицо молодело. Амбруазина снова заговорила:

— Абигель и ее дети, ваши любимчики, все эти вонючие индейцы, которых вы так забавляете, раненые, которые вас ждут, как мать родную, котенок, медведь… Я ревновала к медведю и даже к старой мисс Пиджент, когда вы бросились ее утешать после смерти этого придурка Пэтриджа.

— А его вы тоже убили?

— Я? Что вы такое говорите? — Герцогиня открыла большие невинные глаза. — Разве вы не помните, что он подрался с Луи-Полем де Верноном?

— Иезуит вас разоблачил. Он должен был умереть. А как его убить, чтобы не навлечь подозрений? Иезуит просто так себя убить не даст. Тогда вы или кто-то из ваших пустили среди англичан слух, что их собираются отправить в Канаду как пленников. Вы знали, что этого будет достаточно, чтобы пастыря стали воспринимать как ходячую опасность, хуже кабана.

Амбруазина была в восторге.

— Ловко придумано, правда?

У Анжелики возникло тошнотворное желание ее удавить или, по крайней мере, поколотить.

Но она сохранила невозмутимость, понимая, что если даст себе волю, то перейдет границы благоразумного.

Амбруазина сообразила, что вывести ее из себя не получается. Она встала с гамака и подошла к Анжелике, которая следила за каждым ее движением. Теперь герцогиня производила на нее впечатление какого-то ядовитого животного, и один только запах ее духов вызывал дурноту. Амбруазину, похоже, позабавило то, как она побледнела.

Анжелика для виду открыла свою дорожную сумку и стала наводить в ней порядок. Амбруазина машинально заглянула внутрь и вдруг вскрикнула:

— А это что такое?

Она заметила свинцовую дубинку, которую Анжелика вынула из рук человека, убитого Пиксаретом на берегу Сарагуча.

— Откуда у вас этот предмет? — резко спросила Амбруазина, метнув на Анжелику свирепый взгляд вылезших из орбит глаз.

— Это дубинка Пари, которую он когда-то давно мне отдал.

— Неправда!

— А почему же неправда? — Глаза Анжелики сверкнули. — А какое отношение к этому оружию имеете вы, герцогиня де Модрибур? И почему оно вас так интересует? Откуда вы знаете, что я могла отобрать это оружие только у бандита, который в этом году устраивал крушения у берегов Французского залива? Это ведь вы отдавали приказы бандитам? Это вы их таинственный главарь? Белиалис!..

Она схватила Амбруазину за руки.

— Я вас разоблачу, — бросила она сквозь стиснутые зубы. — Я заставлю вас остановиться, посажу в тюрьму… И вас повезут на Гревскую площадь!.. Я донесу на вас инквизиции и заставлю вас сжечь, как ведьму!

Такие вспышки гнева Анжелики всегда обескураживали ее противников. Они проявлялись внезапно, когда противник, обманутый благовоспитанностью знатной дамы и ее видимой хрупкой ранимостью, никак не ожидал взрыва таких «вульгарных» простонародных выражений.

Гнев Анжелики обрушился, как буря, неожиданно налетевшая с совершенно чистого горизонта, не давая времени даже спустить паруса, как мощная придонная волна, которая подобралась из глубины и перевернула лодку.

Она выразила свои чувства с такой остротой и силой, что казалось, сама судьба говорит ее устами.

В тот миг, когда она, повернувшись к герцогине, произносила свои сокрушительные слова, между ними словно взметнулось огромное пламя костра инквизиции, с хрустом и гудением пожирая бьющееся в конвульсиях тело демона. И Амбруазина не могла противиться этому видению.

— Но… вы страшны, — стонала Амбруазина. — Как можете вы быть такой злой? Ай! Ай! Пустите, вы делаете мне больно!

Анжелика так резко выпустила ее, что она потеряла равновесие и рухнула на гамак.

Там она и осталась сидеть, разминая онемевшие кисти рук.

— Вы мне так сдавили руки, что все браслеты вонзились в кожу, — хныкала она жалобным голосом.

— Я бы вам с удовольствием нож вонзила в сердце, — жестко отчеканила Анжелика, — но это успеется. Вы ничего не потеряете, если подождете.

Амбруазина снова посмотрела на нее с удивлением. Потом, откинувшись в гамаке на спину, она принялась извиваться во все стороны, выкручивая себе руки и бессвязно что-то выкрикивая. Но постепенно поток неразборчивых слов стал вполне осмысленным.

— О! Сатана, мой хозяин, — стонала она, — зачем ты заставляешь меня нападать на нее? Она невероятно жестока… Я больше не могу… Ну почему именно она? Зачем он заставил меня напасть на нее? Зачем он снова преследует меня своим синим, как сапфир, оком, которое пронзает насквозь? Почему ты позволяешь таким существам жить на земле, ты, кто так чувствителен к чужой низости? Совершенство ее красоты обманчиво, поскольку в людских умах женскую красоту обычно соединяют с глупостью. Ее показное безразличие часто ошибочно принимают за признание поражения. Она виртуозно владеет оружием слова, и ловушки, расставленные ею в светской беседе, невозможно распознать. И ее самые искушенные и жестокие противники совершенно напрасно будут ощущать себя хозяевами ситуации и возомнят, что имеют власть над восприимчивой женщиной, которой только что нанесли удар!

Так кто же властитель вселенной… Он сильнее тебя!.. Когда же наконец ты его сокрушишь? Однажды он уже ушел от тебя… О, мое прекрасное детство! Он, его синие глаза и руки в крови!.. Он и Залил пролили человеческую кровь. Мы все в твоих руках, Сатана! А он от тебя убежал… И теперь… он наводит на меня ужас… Он отдал меня этому чудовищному созданию… Ей! Ей! Анжелике! Ее зовут Анжелика! Сжалься надо мной! Сжалься!

Она еще раз отчаянно вскрикнула, потом вытянулась и застыла, вся напрягшись, в состоянии, близком к каталепсии. Анжелика в ужасе и изнеможении выслушала весь этот бред. Эта женщина была бесноватой злодейкой, да к тому же сумасшедшей, которую следовало бы связать. Как же выпутаться?

Когда наступила тишина, она так и осталась стоять у стола, совершенно без сил, вслушиваясь в порывы ветра за стенами домика. Сквозь ветер прорывались голоса людей, возвращавшихся с берега в поселок, где-то далеко затрубили в раковину, и этот звук напомнил крик тюленя.

Жуткое место, где находятся те, кто лишен Господней благодати, чистилище, где неприкаянные души станут добычей духов Зла и будут мучиться, чтобы осмыслить цену Добра в тот день, когда им будет дано снова увидеть свет…

В комнату, тихо постучав, вошел Вильдавре. И Анжелике маркиз, с его благодушной улыбкой, красными каблуками, жилетом в цветочек и сливовым рединготом, показался существом, совершенно чуждым этому проклятому месту.

Улыбка маркиза растаяла, как по волшебству, когда он заметил Амбруазину, растянувшуюся в его гамаке.

— Она заняла мой гамак!

Вид у него был огорченный, как у избалованного ребенка, у которого отняли любимую игрушку. Весьма недовольный, он уселся на одну из круглых скамеечек у очага.

Анжелика вполголоса рассказала ему о последней встрече с герцогиней и о том, как та ей угрожала. Он вышел из себя:

— На этот раз она перешла все границы! Ну, тем хуже для нее! Я воспользуюсь своими полномочиями губернатора и велю ее арестовать и не спускать с нее глаз!

И тут же покачал головой, поняв всю утопичность такого заявления.

— Увы, делать нечего. Нас загнали в угол. Она нас опередила и теперь не даст нам спуску: мы для нее всего лишь маленькая горстка нежелательных личностей, все более и более зависящих от ее воли.

Он опять понизил голос:

— Площадь полна каких-то подозрительных людей. Я поделился этим наблюдением с Николя Пари, но бретонцы предпочитают заниматься своей треской, а не шататься по берегу вооруженными до зубов. Так что же это означает? И он ответил: «Это люди не с судна Мариена Альдуша…» — «Тогда кто эти неизвестные, что жгут костры на вашей земле, не спросив разрешения?» — спросил я. Он, похоже, был очень недоволен. «Я думаю, они пришли с тех двух кораблей, что стоят на юге, по ту сторону мыса…» И я понял. Наша герцогиня вывела на площадь своих сообщников.

Он подмигнул.

— Восемьдесят легионов, — шепнул он и тут же заговорил обычным голосом: — Ничего не поделаешь, будем сражаться. Теперь наше спасение в хладнокровии, бдительности и в скорейшем приезде графа де Пейрака. Но до той поры нам надо продержаться. Не важно, когда мы вырвемся из этого осиного гнезда, но я обязательно пожалуюсь в Квебек и пойду даже выше: напишу в Париж. У них там просто мания относиться к колониям как к выгребной яме и высылать сюда всех неугодных, всех сумасшедших обоего пола, которые занимают в обществе слишком высокое положение, чтобы отправить их в психиатрическую больницу в Бисетр, как простолюдинов. Вы, видно, думаете, дорогая, что это просто крупное невезение — приехать на край света, чтобы повстречать одержимую дьяволом герцогиню, которая здесь разгуливает на свободе? Ошибаетесь! На самом деле эту неизбежность просчитали и заботливо поддерживают наши королевские чиновники. Именно здесь, на краю света, они и попадаются — сумасшедшие женщины, которые не нужны ни монастырям, ни двору, ни экзорцистам. Да и ни одному нормальному человеку они не нужны. А вот тем, кто вынужден с ними сталкиваться в дальних краях, приходится плохо. Лучше бы им оставаться дома. Только подумать, сколько бед принесла мне эта Мессалина. Взорванный «Асмодей», мои именины, прерванные, как раз когда праздник был в самом разгаре… А вы так и не увидели, как Марселина открывает ракушки. Это очень огорчительно! В общем, сезон не удался. И по чьей вине? Да чиновников, которые слепее кротов. Сидят там, в Париже, заложив за уши гусиные перья, и сочиняют декреты для населения колоний. Но так дело не пойдет! Я напишу самому господину Кольберу. Я с ним знаком, да и вы тоже, как я полагаю. Он человек весьма усердный и способный, но всегда очень занят, да и потом, что вы хотите? Далеко не все нюансы доходят до внимания крупных буржуа, которым благоволит король. Они корпят над своими декретами, как крысы, и воображают, что достаточно хорошо оформленного свитка бумаги — и мир завертится, достаточно выложить монеты — и человек обретет равновесие… Что делать — мир меняется. И здесь мы бессильны!..

— Не говорите так громко. Она может нас услышать.

— Нет! Она в состоянии каталепсии, в полном беспамятстве. Довольно-таки трусливый способ уйти от проблем, от жизни и от того, чтобы платить за последствия своих деяний.

Он вытащил из кармана табакерку и втянул понюшку табака. Его оглушительный чих не нарушил глубокого сна Амбруазины.

— Безумие, одержимость, воплощение дьявола!.. — Дальше комментировать он не стал. — Похоже, что нынче вечером она просто разыграла и признание, и свое поражение, и страх, который вы ей будто бы внушаете, чтобы вас растрогать, но не дайте себя на этом поймать. С подобными созданиями ничто никогда ничего не значит. — И громко добавил совсем другим тоном: — Не стойте тут, как свечка, Анжелика. Нынче вечером свежо. Идите-ка сядьте к огоньку и поведайте мне, что за дела были у вас когда-то с господином Кольбером! Мы с вами все-таки союзники, правда?

Герцогиня де Модрибур, понемногу выходя из летаргического сна, который ее сразил, увидела, что оба мирно беседуют перед очагом, обсуждая цены на какао на мировом рынке.

— Не желаете ли, дорогая, чтобы я проводил вас до дома? — галантно осведомился маркиз, увидев, что она встала.

Но Амбруазина, бросив на него мрачный взгляд, направилась к двери и вышла.

Демонология, одержимость, безумие…

Эти слова звучали у нее в голове, когда она очнулась от тревожного сна, и несколько мгновений ей казалось, что вокруг все спокойно.

На залив опустилась ночь, спящие люди похрапывали во сне, индеец, сидя на корточках возле очага, не спеша обкусывал своими острыми, как у ласки, зубами кусок оленьего сала. Сквозь дымку тумана проглядывала луна.

Все страхи и подозрения теперь казались ей глупыми. Однако пришлось вспомнить, что в течение всего нескольких дней погибли две женщины и над всеми повисла скрытая угроза, порожденная смертоносными галлюцинациями безумного существа.

В ночной тишине что-то ритмично и пронзительно взвизгивало. Это звучали барабаны и флейты индейцев. «Они начали пить водку», — сказал вечером Вильдавре. Население окрестных лесов впало в неистовство, погрузившись в бездны магии алкоголя, огненной воды, прозрачного, обжигающего, разрушительного источника сновидений, которые помогают соединиться с невидимыми богами.

Итак, позади у них опасные леса, впереди — неприветливое, соленое море с туманным горизонтом, и нет никакой надежды, что появится хоть малейшая помощь.

Однако привело же к ним море «Ноев ковчег» Аристида. Наверное, демоны, пропустив эти занятные образчики человеческой породы, по ошибке приняли за них существа, которые явились ниоткуда и носились по гребням волн под знаками Поддельных Драгоценностей, Паленого Рома, Негритенка, Медведя, Шлюхи, Торгаша Вразнос, Повесы…

Эти стародавние фарсовые маски явились, чтобы вмешаться в прекрасно выверенную трагедию, и невозможно было угадать, из какой кулисы они вылезут. Может, это был знак того, что демон в женском обличье начинает слабеть и пасует перед людским краснобайством и невероятной беспорядочностью людской жизни, которая беззастенчиво может в одночасье спутать карты так тщательно спланированной игры. Кантор улизнул, и Кантор быстро найдет отца, как нашел уже однажды.

Вопли Амбруазины во время приступа, настоящего или притворного, выдали ее беспокойство и растерянность. Некоторые образы утратили свою сокрушительную силу и лопнули, как воздушные шарики, проколотые иглой нехитрой земной реальности. В полусне Анжелика увидела синее сапфировое Око, уставленное на Амбруазину, которая скакала на мифическом звере, на белом единороге, обитавшем в глубине лесов.

Единорог, насаженный на кривое острие, пытался протиснуться в дверь домика. Он пропихивался с трудом, и его золотые бока сверкали в солнечных лучах.

Наконец он протиснулся в домик Анжелики, а за ним показалась безобразная рожа капитана Джоба Саймона.

Джоб выпрямился во весь свой немалый рост, и торчащие космы его седой шевелюры достали до потолка.

— Я доверяю его вам, мадам, — заявил он басом. — Я ухожу и взять его с собой не могу.

— Но я не хочу, чтобы этот зверь был рядом со мной! — вскричала Анжелика.

— Почему? Он вовсе не злой. — Он положил руку на позолоченную деревянную шею единорога. — И такой красивый! — прошептал он с любовью.

Анжелика заметила, что у него через плечо висит на ремне моряцкая сумка.

— Вы уходите?

— Да, ухожу.

Его потерянное лицо обросло седой бородой. Он отвел глаза.

— Сначала малышка. Позавчера Петронилла… Она была добрая женщина. Мы друг друга понимали. Я больше не могу на это смотреть! Хватит! Я ухожу вместе с юнгой, мне больше ничего не остается…

— Вы не пройдете, «они» патрулируют леса, и «они» уже здесь…

Джоб Саймон не ответил на ее слова.

— Я-то пройду… А вот он, мой единорог… Я доверяю его вам, мадам. Когда смогу, я за ним приду…

— Вы не вернетесь, — повторила Анжелика. — Она не позволит вам уйти и пустит по вашему следу своих людей, вы же знаете, тех самых, что потопили ваше судно и перебили экипаж.

Старик Саймон испуганно на нее уставился, но не промолвил ни слова. Он тяжело шагнул к двери, где его дожидался юнга.

— Одно слово, капитан, прежде чем вы унесете эту тайну с собой в могилу, — остановила его Анжелика. — Вы же прекрасно знали, что находитесь вовсе не возле Квебека, вы же опытный навигатор. Разве не так? Вы должны были попасть в Голдсборо, во Французском заливе. Как же вы могли так замарать свою репутацию блестящего лоцмана, да еще и смолчать после всего, что произошло?

— Она со мной за это расплатилась, — отозвался он.

— Как она с вами расплатилась?

Он снова с испугом посмотрел на Анжелику. Губы его дрогнули, и она подумала, что он сейчас заговорит. Но он взял себя в руки и, опустив голову, вышел. За ним поплелся юнга.

Усталая Анжелика осталась сидеть один на один с единорогом. Немного погодя она увидела входящего в комнату маркиза де Вильдавре. Он был очень взволнован и, закрыв дверь, проверил еще и оконные защелки, чтобы убедиться, что его никто не услышит.

— Я все знаю, — заявил он с довольным видом. — А теперь о том, что называется все.

В своем ликующем возбуждении он ни на миг не присел и говорил, вышагивая взад и вперед по комнате.

— Ко мне с исповедью явился старик Джоб Саймон. Он сказал, что охотно бы вам во всем сознался, но ему было ужасно стыдно, потому что вы все-таки женщина. «Но то, что ты однажды повел себя как последняя шлюха, — еще не повод на всю жизнь так шлюхой и остаться». Это были его последние слова. Я их привожу дословно. Короче, он мне выложил все, что знал. Если объединить это с данными господина Патюреля и нашими собственными подозрениями насчет связей мадам де Модрибур с береговыми разбойниками и их кораблями, то все становится ясным и укладывается в логичную схему. Как я и подозревал, все нити ведут в одно из вонючих логовищ, где скрипят своими перьями парижские королевские чиновники. Джоб Саймон, в поисках груза, фрахта и вкладчика для своего судна, оказался втянутым в заговор, который готовился еще с прошлого года, чтобы препятствовать графу де Пейраку, вашему мужу, в независимой колонизации берегов, которые мы считаем — что, между прочим, сказано с полным основанием, дорогая Анжелика, и без всякого ехидства — по праву принадлежащими Франции… Да, да, я знаю, Бредское соглашение!.. Это детали. Идем дальше, я не хочу вдаваться в детали. Итак, речь шла о том, чтобы не дать самозванцу закрепиться на берегах Французского залива. И — тут надо подобрать слово — ну, скажем так, власти решили предпринять совместные действия, чтобы выгнать с территории Голдсборо назойливых гостей, которые проявляли излишнюю предприимчивость, были излишне в себе уверены, слишком богаты, слишком отличались от остальных, слишком… В общем, по правде говоря, во всем они были слишком. А значит — опасны. Это ваш муж и его сторонники.

Итак, королевские грамоты соответствуют корсарским патентам, выданным мореплавателю Золотой Бороде, который тоже искал земли, пригодные для заселения. Ему поручалось захватить территории, которые ему укажут, и выдворить оттуда еретика, самовольно там закрепившегося. Я полагаю, что, сопровождая Колена в Париж, один из его людей, тот самый Лопес, о котором вы мне говорили, в прихожих Версаля перекинулся несколькими словами с Джобом Саймоном, тоже вызванным туда же. Джоб Саймон вскользь о нем упоминал. Оба выяснили, что им поручено одно и то же дело: выгнать некоего Пейрака с берегов Мэна. Это объясняет фразу Лопеса: «Если встретишь высокого капитана с лиловым родимым пятном, знай, что твои враги поблизости».

Это все, скажем так, касается действий внешнего толка, военных. Золотая Борода мог завоевать территории, а мог и потерпеть фиаско… что, впрочем, и произошло. Ему доложили, что горстка нищих еретиков выдала ваших толстокожих гугенотов из Ла-Рошели.

Возникли опасения, что, даже если Голдсборо окажется в его руках, этого будет недостаточно, чтобы победить человека, который уже владеет многими перевалочными станциями, шахтами и пользуется огромным влиянием в этой стране. И тогда в ход пустили тонко задуманную интригу, и мне кажется, что я догадываюсь, откуда исходит наиболее жесткий импульс уничтожить графа де Пейрака. Право же, — задумчиво размышлял Вильдавре, — комбинация настолько искусная, что я просто дрожу от страха и восхищения: я обожаю интеллектуальные комбинации. Виртуозная ловкость ума способна управлять людьми, как пешками на шахматной доске, и на расстоянии заставлять их двигаться, опираясь всего лишь на непосредственное знание самых интимных сторон их внутреннего «я». Они решили, слушайте меня внимательно, что им удастся сокрушить не только физическую крепость и мужество, исходящие от графа де Пейрака, но и его нравственную силу. Павший духом человек не станет цепляться за клочок земли, который вызывает у него горькие воспоминания. В лучшем случае он уйдет с этой земли, в худшем — покончит с собой или позволит себя убить, но в обоих случаях он эту землю освободит! Что касается психологической части замысла, похоже, в этом и состояла задача нашей дьяволицы-герцогини. Но какое поразительное мастерство! Вряд ли Джоб Саймон смог бы посвятить меня в эти тонкости. Я здесь обобщаю все, что он мне поведал и о чем сам додумался, бедный парень. Он всего лишь дурачок, которого обвели вокруг пальца, он не способен был противостоять безобидной на вид соблазнительнице, появившейся на его территории. Богатая, благочестивая и восторженная попечительница везет в Квебек девушек, предназначенных для замужества, терпит кораблекрушение у берегов Мэна и ловит в свои сети хозяина здешних мест. Вот вам история, достойная ее жадного и замысловатого воображения… Однако есть одна трудность: заставить Джоба Саймона подчиняться всем ее капризам и молчать… Бретонца не так-то легко в чем-либо убедить. Но у нашей красотки свое оружие, и мы знаем какое. Вот вам и «Единорог»! По крайней мере, та роль, которую он сыграл в этом заговоре.

— Этьен, сядьте, прошу вас, не мельтешите, а то у меня уже голова кружится. И откройте, пожалуйста, дверь, здесь очень душно.

Вильдавре открыл дверь.

— Впечатляет, не правда ли? — пробормотал он. — У вас нет чего-нибудь попить?

Она указала на кувшин с водой, стоявший на столе. Он напился, аккуратно промокнул губы и задумался.

— Я допускаю, — снова заговорил он, — что герцогине де Модрибур поручили эту деликатную миссию, возможно, потому, что представился случай отправить ее подальше, но и не только поэтому. У нее солидное состояние, чтобы щедро оплатить расходы, и это важно.

Анжелика решила рассказать ему о письме отца Вернона, которое проливало свет на связь между отцом д’Оржевалем и мадам де Модрибур.

— Но тогда все разъясняется и становится на свои места. Если она должна принять покаяние, то духовник вполне мог отправить ее сюда. Знает ли он на самом деле о ее злобной сущности и о тех разрушениях, причиной которых она может стать? Или ему придется признать, что она превзошла все его ожидания? Умение обращаться с демонами, как и умение обращаться с ядовитыми змеями, — искусство не из легких.

Но вот что я считаю недопустимым, так это то, что господа в сутанах вмешиваются в дела Акадии, даже не посчитав нужным поставить меня в известность. Они уже заранее делят пирог, устраиваются тут, строчат декреты, посылают к нам демонов, черных и белых, а мне что прикажете с этим делать? Это просто наглость! Не говоря уже о бандитах с большой дороги, за чьи головы назначена награда, которые являются и отравляют наши места. И кто только не замешан в этом деле! Честные люди, подозрительные пираты с размахом, вроде Золотой Бороды, вольноопределяющиеся злодеи, да еще к тому же, как нам известно, посланцы ада.

Резюмируем: Золотая Борода отбывает первым. Перезимовав на Карибах, где он заводит темные делишки с испанцами, он в первые же дни весны направляется в Голдсборо, нападает, терпит поражение и отступает. Но твердо решает разделаться с графом де Пейраком до конца. Тут он случайно берет в плен одного из наемников графа, Курта Рица. А потом и вас, когда вы, тоже случайно, попадаете на берега залива Кансо. И таким образом вы тоже оказались втянуты в эту игру. Поначалу один Пейрак, джентльмен удачи, дерзнул объявить себя хозяином на суше и на море. А потом с ним рядом вдруг появилась женщина, которая, как и он, покоряет, очаровывает и добавляет силу собственного присутствия к его недюжинной силе, чью мощь он уже доказал. Но это уже перебор! Вспомните: сокрушить нравственную силу. И они бьют по этой болевой точке. Корабль или корабли сообщников Амбруазины входят во Французский залив. В Хоусноке они пытаются сделать так, чтобы вы попали в руки акадцев. В том случае, если вас, мертвую или в качестве пленницы, доставят в Квебек, господин Пейрак окажется настолько уязвимым, что капитулирует и сдастся на милость французов. Но вы от французов удрали, и случай привел вас на судно Золотой Бороды. Отец Вернон вас оттуда забирает. Возвращаясь из Нью-Йорка, он еще в дороге получает указание заняться вами. От кого получает? Бьюсь об заклад, что это инициатива Амбруазины или того, кто дергает за ниточки участников всей этой истории. Перед иезуитом Золотая Борода бессилен. И теперь вы в руках тех, кто желает заставить Пейрака отступиться. Но тут что-то опять идет «не так, как следует», как жаловалась наша милейшая герцогиня. Отец Вернон, зная, что вы важная фигура в игре, которая ведется, не видит веских причин срочно вас истребить или лишить свободы и отпускает вас обратно в Голдсборо, живую и невредимую.

А вот начиная с этого места, я вынужден признаться, что запутался. Казалось бы, люди с неизвестного корабля появились, чтобы использовать Золотую Бороду как яблоко раздора между вашим супругом и вами и подстроить так, чтобы все ваши люди друг друга поубивали. Но что же случилось на самом деле, Анжелика, друг мой? Расскажите.

— Нет, — сказала Анжелика, — это слишком личное, и потом, я смертельно устала.

— Как вы, однако, нелюбезны, — обиженно заявил Вильдавре. — Я делаю немыслимые усилия, чтобы распутать этот клубок вместо вас, а вы отказываете мне в доверии…

— Обещаю, что расскажу вам все в деталях…

— Когда мы будем в Квебеке! — радостно воскликнул Вильдавре.

— Совершенно верно, когда мы будем в Квебеке, — согласилась Анжелика. — А пока вам достаточно знать, что вы все правильно угадали. Они рассчитали так, что мы действительно должны были друг друга убить. Вы полагаете, Амбруазина сама была тогда на берегу?

— Нет, я думаю, один из ее сообщников, бандит, который командует обоими кораблями. Он вполне мог в одиночку задумать этот макиавеллиевский план. Он такой же дьявол, как и она, только в мужском обличье, я вам уже говорил.

— Я его видела. Это тот самый бледный человек, да? Я его видела только однажды. Он явился, чтобы сказать мне: «Господин де Пейрак просит, чтобы вы приехали на остров Старого Корабля». Странно. Я тогда очень устала: целый день шел бой и я не отходила от раненых. И я еще подумала: «Какой же он бледный, прямо как мертвец». Но меня это не испугало. И я без рассуждений отправилась, куда мне велели.

— В этом особенность воплощенных инфернальных сущностей. Если их остерегаешься, то не попадешь к ним в ловушку. Они появляются по большей части тогда, когда усталость притупляет бдительность.

Анжелика снова увидела эту сцену. Во время отлива она отправилась вместе с незнакомцем на ту сторону бухты. На острове ее поджидал Колен. А Жоффрея анонимной запиской предупредили, что она там будет с любовником. Он тоже туда явился. И увидел ее вместе с Коленом… Вдвоем… Ночью… А потом он выждал…

Маркиз выдержал паузу, дожидаясь, что она посвятит его в эту тайну, но она промолчала.

— Ладно, — сказал он со вздохом. — Я не настаиваю. Вы мне все расскажете в Квебеке, когда мы уютно устроимся перед моей голландской печечкой. А пока что я могу только констатировать, что ваш недруг Золотая Борода стал губернатором Голдсборо, а господин де Пейрак остался собственником земли. Неплохой ход, и вряд ли он понравился нашим макиавеллиевским заговорщикам. Должно быть, это произошло как раз в тот момент, когда на сцену выплыл «Единорог». Интересно, Амбруазина с самого начала намеревалась пожертвовать кораблем, его командой и даже девушками, за которых отвечала, чтобы как можно лучше разыграть комедию неожиданного появления? А может быть, такое решение пришло ей в голову, когда она поняла, что, несмотря на все приложенные старания, ни сила оружия, ни сила духа господина де Пейрака не пострадали. Держу пари, что она всегда имела склонность к преступлениям, ее толкала к этому необходимость уничтожать либо тех, кому она не могла полностью доверять, либо тех, кто слишком много знал. А потом у особ с таким складом ума наступает момент, когда страсть к убийствам становится навязчивой идеей и переходит в безумие. И ощущение собственного могущества, и эротическое наслаждение приходят к ним уже только после серьезных катастроф с многочисленными жертвами. Заговорщики поджидали их на берегу с фонарями, и Джоб Саймон, никогда здесь не бывавший, решил, что он у цели. За герцогиней они выслали лодку перед тем, как корабль пошел ко дну.

— А зачем ей понадобилось спасать ребенка Жанны Мишо?

— Еще одна комедия, призванная закрепить за ней репутацию личности, обладающей духовным величием, буквально сотканной из добродетелей и самоотверженности. Она уже внутренне готовилась к составлению в будущем «Жития святой Амбруазины» в точном соответствии стилю тех писаний, которыми она упивалась в монастырях. Разве не трогала сцена ее спасения при кораблекрушении?

— Еще как трогала!

— Но какой бы ловкой, хитрой и изворотливой она ни была, разве ей не приходилось порой жертвовать осторожностью в угоду своим женским слабостям? Добравшись до сообщников, она натянула-таки красные чулки, чем и возбудила сначала удивление, а потом и подозрения даже у такой наивной девушки, как Кроткая Мари. Ведь Мари была ее камеристкой и прекрасно знала, что ее хозяйка взяла с собой на «Единорог», а чего не взяла. А в другой раз это был плащ на красной подкладке, который так изумил Анжелику, и духи… Ну да, духи! Разве спасшийся после кораблекрушения выходит из воды с надушенными, блестящими волосами?..

«И я, женщина, позволила так себя провести!» — подумала Анжелика.

А ведь и правда, у Амбруазины должны были быть растрепанные, слипшиеся от морской воды волосы. Однако Анжелику в первый же миг поразила красота и тонкий аромат ее роскошных, шелковистых темных волос, рассыпанных по плечам. Герцогиня ухаживала за волосами с благоговением и страстью и не могла допустить, чтобы они утратили свое благоухание хотя бы на несколько дней. Чисто женской оплошностью был и такой диалог: «Вам нравятся мои духи? Я отдам вам флакон». Анжелика на эту реплику заметила: «Но я думала, что вы потеряли флакон во время крушения».

И мадам Каррер тоже высказывала сомнения по поводу одежды герцогини и все повторяла: «Есть что-то подозрительное в том, как запачкано и порвано платье». Опытной и наблюдательной хозяйке показалось, что все эти пятна и дыры были сделаны нарочно. Выпачкать шикарный туалет до состояния жалкой тряпки, побывавшей и в воде с морской травой, и в песке и порванной об острые скалы, — искусство нелегкое, оно не каждому дано. Да и вряд ли Амбруазина решилась бы по доброй воле изуродовать дорогое платье, которое она особенно любила. Ничтожные детали, еле уловимые промахи в картине так широко задуманного замысла, но они вызывали удивление, а потом и подозрения у жертв, постепенно обнажая капкан и позволяя понять, как он действует.

— А главарь банды, человек со свинцовой дубинкой, кто он? Петронилла мне сказала, что он «ее брат».

— А Джоб Саймон мне сказал, что он «ее постоянный любовник». Ладно! Скажем так, ее брат и любовник. Вряд ли инцест в состоянии ее испугать. Ну да, так и вижу: сын проклятого священника и великосветской дамы-колдуньи, которая родила его в ночь сатанинского шабаша. А знаете, говорят, сатанинское семя холодное как лед. Фу, как это, наверное, противно! Как вы думаете? А что вы смеетесь, Анжелика?

— Вы задаете занятные вопросы, — ответила она, прыснув со смеху.

Чтобы благополучно найти убежище в лесу, надо было уходить, пока еще темно. Пиксарет взял лук и стрелы. Под защитой индейца юноша сможет живым и невредимым добраться до лагеря микмаков. Два силуэта выскользнули из домика и растворились в темноте.

Анжелику бил болезненный озноб. Лихорадка не отпускала. Она кашляла и, стараясь поплотнее завернуться в неудобные одеяла, внутренне себя отчитывала. Пока она еще была на ногах, надо было позаботиться о каком-нибудь лекарстве. Приготовить питье, наложить компресс на ногу, которая снова воспалилась. Иначе она потеряет последние силы, и ее просто задушат во сне, как поступали в былые времена с проклятыми королевами, и она даже не сможет нажать на курок пистолета.

Она бросила охапку хвороста на еще горячие угли очага, прихрамывая, доковыляла до другого конца комнаты, налила воды из кувшина в маленький котелок и подвесила его над очагом. Нарвав корпии, она приготовила мазь, из самых простых, чтобы быстрее впиталась, и присела на камень возле очага в ожидании, пока закипит вода.

Эти действия ее совсем лишили сил, она вся покрылась потом и завернулась в одеяло, обмотав им плечи, как делали индианки. Потом прислонилась лбом к камню, глядя, как пляшет огонь, и погрузилась в полусонное состояние. Мысли ее были живые и ясные, а вот пошевелиться она не могла, словно была под наркозом.

Анжелика не позаботилась запереть дверь на засов или просто закрыть после ухода Пиксарета. А потому ту, что вошла, воспользовавшись полуоткрытой дверью, она восприняла скорее не как человеческое существо, а как призрак, который плыл к ней и вполне мог пройти сквозь стену, а став бесплотным, стал нестрашным.

Она вскользь подумала, что Пиксарета нет рядом, чтобы защитить ее, что его, наверное, надо позвать, надо взять пистолет. Но инстинкт подсказывал, что ее жизни опасность не угрожает. Пока не угрожает. И она сидела не шевелясь. К ней явился призрак. Это была такая игра, они просто обменяются ударами. Ну, прольется немного крови, ну, будут царапины. Пустяки! И призрак уйдет, зализывая раны. Надо держаться. Завтра, а может, послезавтра здесь будет Жоффрей…

— Я увидела у вас свет… — сказала Амбруазина. — Значит, вы не спите?.. Стало быть, не спите…

Ей хотелось взять реванш. Она оперлась на козырек простого деревенского очага, и огонь, освещая ее лицо снизу, придал ему очертания, какие обычно придают лицу Мефистофеля, когда тот выходит перед Фаустом из адского пламени. Продолговатые зрачки в темноте посверкивали золотом, вырез ноздрей казался чрезмерно резким, черты лица заострились, и с него полностью сошло привычное очарование. Теперь оно походило на маску, вылепленную из теней и неровностей полупрозрачной, как алебастр, плоти.

Маска была ни красивой, ни уродливой. Скорее странной. Она походила на лицо статуи с пустыми глазницами, сквозь которые смотрели человеческие глаза.

Анжелика подумала, что, сидя перед очагом, она освещена совсем по-другому, и в этом ее преимущество. Но относительное удовлетворение было мимолетным. Она снова закашлялась и полезла за платком.

— Вы заболели, — с торжеством произнесла Амбруазина. — Вот видите, каково мое могущество. За несколько дней вы лишитесь вашего победоносного здоровья.

— Получить насморк может кто угодно, — сказала Анжелика. — Это время от времени со всеми случается, и для этого не надо призывать адские полчища.

— Вы еще шутите, — процедила Амбруазина, скрипнув зубами. — Вы неисправимы! Вы не понимаете, что все равно умрете! Вы уже сто раз должны были умереть… И если не умерли до сих пор, то только потому, что я этого не хотела по-настоящему… Но в тот день, когда я подпишу декрет…

— Да нет, дело в другом. В том, что я владею баракой.

— Баракой?

— Судьбой. Арабы говорили, что у меня есть барака. То же самое, что и мехтуб. И это означает, что я не могу умереть от руки врагов.

— Вранье!

Однако разъяснение Анжелики явно встревожило герцогиню. Она принялась расхаживать взад-вперед, завернувшись в свой широкий черный плащ. К ней вернулась прежняя красота, роскошные волосы рассыпались по плечам, дерзкое, одухотворенное лицо обрело свои идеальные черты, сквозь полуоткрытые красные губы посверкивали зубки.

— Скажите мне, — спросила вдруг Анжелика, угадав, что Амбруазина растерялась, — кто же все-таки для вас отец д’Оржеваль?

— Я всегда его знала, — ответила Амбруазина. — Нас было трое, мы еще детьми носились по полям в Дофине. Не было детей сильнее нас. Нас пронизывал огонь, тысячи огненных духов. Замки наши, жилища мрачные и тревожные, соседствовали друг с другом. Их обитатели отличались странностями и были непредсказуемы, как привидения. Там жил его отец, человек нелюдимый и пугающий, он брал его с собой убивать протестантов. Там жила моя мать, колдунья, владевшая искусством составлять яды, и мой отец, священник, умевший вызывать дьявола. Моя кормилица, мать Залила, тоже знала толк в колдовстве, она учила мальчика приколачивать летучих мышей к изгороди, окружавшей поля, и класть на порог дохлых жаб. Он, обладатель волшебных синих глаз, всех нас превосходил своей силой. Почему он предал нас? Что заставило его примкнуть к армии людей в черных одеяниях с крестами на груди? Он пожелал перейти на сторону Добра. Безумец. Невозможно зачеркнуть то, кем он был. Он знает меня и знает, чего можно добиться с моей помощью, а мне иногда нравится ему служить, как в былое время. В крайнем случае в аду мы станем сообщниками… Понимаете?.. Ну например, в тот день, когда вы будете повержены… И я его заполучу… Может статься, он вспомнит обо мне. Его презрение, безразличие, его превосходство — как раскаленное железо. И однажды я попрошу Залила его убить…

— А кто такой Залил?..

Амбруазина не ответила. Она несколько раз конвульсивно дернулась и закрыла глаза, словно вспоминая прошедшие дни.

Все увязывалось. Залил, должно быть, тот самый бледный человек, о котором говорила Петронилла Дамур. «Моя кормилица, мать Залила»!.. Инфернальный союз, который, однако, несколько смягчился, обретая земные формы. Знатная дама тратит свое богатство на осуществление сразу и завоеваний, и благих дел именем Господа и короля, а ее возлюбленный, пират, ей в этом помогает. Вполне земной заговор. Трое детей, «пронизанных огнем», пошли каждый своей дорогой. Один стал иезуитом, другая герцогиней де Модрибур, а третий — Человеком со свинцовой дубинкой. Их непохожие судьбы объединяли только те фанатичные страсти, что продолжали в них жить.

— Вот видите, — сказала Амбруазина, с улыбкой открыв глаза, — я вам все рассказала, и вы все знаете. Именно поэтому вы должны теперь умереть. Я долго колебалась! Я предоставила судьбе все решать. Меня развлекало наблюдать, как вы уходили от опасности. Барака? Я в нее не верю. Вас хранила моя нерешительность. Но моя миссия слишком затянулась. Надо ее закончить. Завтра вы умрете.

Она говорила монотонным, каким-то театрально-ходульным голосом. Такое несоответствие светского тона и смысла сказанного выдавало полное расстройство мышления. Анжелика ответила тем же тоном:

— Признательна вам за то, что вы меня предупредили. Я приложу все усилия, чтобы сделать необходимые распоряжения в соответствии с вашим планом.

Амбруазина бросила на нее ожесточенный взгляд:

— А вы всегда так дурачитесь?

— Да нет, не всегда, совсем наоборот…

— Вы и в самом деле плохо выглядите, — снова заговорила герцогиня де Модрибур, словно успокоившись тем, что Анжелика явно больна. — Вы не настолько сильны, насколько желаете казаться, но мне нравится, что вы не сдаетесь. Вы живучая, как чайка. А знаете, кто мне когда-то сказал этот комплимент в ваш адрес? Некто Дегре. Человек очень занятный и слишком любопытный. Одним словом, полицейская ищейка. Сознаюсь, что я захотела уехать из королевства в основном для того, чтобы не встречаться с ним. Он проявлял слишком большой интерес к мадам де Бренвийе, вашей соседке в Париже. Вы ее не помните! А вот она помнит и вас, и праздники, которые вы устраивали у себя в особняке Ботрейи. Что за чудовище этот Франсуа Дегре!

Я говорила Мари-Мадлен, чтобы она последовала моему примеру и бежала… Это ей дорого обойдется… Тем хуже для нее. И вот, когда речь у нас с Дегре зашла о мадам дю Плесси-Бельер, любовнице короля, которая таинственным образом исчезла, он сказал: «Она была живучая, как чайка…» Должно быть, он вас хорошо знал… Странно, не правда ли? Вы уже тогда привлекли меня своей легендой… И вот, я встречаю вас рядом с человеком, которого мне поручено уничтожить в Америке… Миром правит горстка людей… А остальные — так, статисты, пыль под ногами… Какой восторг вас встретить и сокрушить! От этого мое наслаждение усилится десятикратно… Познакомиться с вами, а потом сделать так, чтобы вы пошатнулись, чтобы та, что противостояла королю, сдалась на мою милость. У каждого человеческого существа есть слабая струна, изъян, из-за которого разрастается страх и уходят силы. Я решила выяснить, что это за изъян. Как возбуждает загадка вашей личности! Задача была нелегкой. Ваша проницательность, ваше чутье… Вы насторожились, я это сразу почувствовала. И как же я испугалась, когда вы сказали мне однажды: «Вы не случайно здесь появились!» Не знаю, как мне удалось отвлечь ваше внимание.

И вот вы наконец побеждены, вы повержены… Вот почему я решила, что вы должны умереть.

— Да вовсе не поэтому. На самом деле вам надо, чтобы я исчезла, потому что ОН уже близко. Человек, встречи с которым вы боитесь. Мой муж, граф де Пейрак. Не исключено, что он будет здесь уже завтра, и все ваше вранье выйдет на свет божий. Ни одно из ваших измышлений, придуманных для того, чтобы затуманить разум окружающих, не устоит. И вы останетесь одна, без всякой надежды избежать ожидающей вас кары.

Было непохоже, чтобы эти слова сразили Амбруазину. Скорее удивили.

— Вы меня поражаете, — еле слышно заявила она с презрением. — Неужели вы так и не поняли, что ваш граф де Пейрак вам уже не принадлежит? Какие доказательства я должна вам предоставить, чтобы вы убедились, что он — мой любовник? До чего же вы наивны! С тех пор как он увидел меня в Голдсборо, он очарован мною, он сам мне это сказал…

Как только Амбруазина затронула Жоффрея, у Анжелики возникло чувство, что кровь уходит из жил, а сердце совсем сжалось и вот-вот перестанет биться. Вот она, слабая струна, и герцогиня, с ее опытом и дьявольским чутьем, ее нашла и теперь использует… Этот изъян, эта слабость таится в каждом человеке, и из-за нее «разрастается страх и уходят силы».

Она помолчала, собирая всю свою волю, чтобы не выдать этот страх.

— Ах, какое ощущение! — прошептала герцогиня. — В первый же момент вызвать восторг и возбудить желание в таком мужчине! Мне говорили о нем: «Как бы ни были свободны нравы, соблазнить такого мужчину непросто. Похоже, его сердцем, если таковое имеется, владеет только одна женщина. Та, что теперь с ним живет и утверждает, что она его жена… Игра предстоит жесткая…» О! Еще бы! Но от этого она только больше возбуждает! Вы! Он! И с первой минуты, с первого взгляда — такая победа…

— Я полагаю, вы запутались, — холодно вставила Анжелика. — Не вы ли совсем недавно признавались мне, как жестоко страдали, увидев нас обоих у вашего изголовья и поняв, что мы любим друг друга…

— Ах! Но это была глупость, я напрасно мучилась. На следующий день он прислал мне любовное письмо. Так что теперь успокойтесь, думая о тех жарких словах, что он шептал вам в ту ночь… Он уже увидел меня и хотел усыпить вашу бдительность, чтобы на свободе волочиться за мной…

Жоффрей! Жоффрей! Тогда, у постели Амбруазины, он пристально и загадочно смотрел на божественное тело, которое она, умело ломая комедию тяжкого недуга и изображая больную, мечущуюся в бреду, обнажала с редким бесстыдством. А простофиля Адемар еще и прокомментировал эту сцену: «Вот уж действительно, когда у женщины все на месте, тут ничего не скажешь. Правда, господин граф?»

Гнусность! Невыносимая гнусность! При одном воспоминании о реплике Адемара Анжелику одолел нервный смех. Надо было срочно взять себя в руки и не распускаться. Но голова Адемара все равно накладывалась в ее видении на всю эту отвратительную сцену. Ох, до чего же невыносимо! Господи, что за мука: не знать, о чем думал в тот момент Жоффрей! И что за мука понимать, что он для нее все еще незнакомец! Неужели она всегда будет одна на этой земле?

— Как же туго вы соображаете, — снова зашелестел шепот Амбруазины, которая пристально и жестоко за ней наблюдала. — Вы так красивы, так трогательны!.. Мне уже почти захотелось отдать победу вам!.. Но это невозможно… Я хочу, чтобы вы знали все… Да, на следующий день он прислал мне записку, скорее целое послание, где в незабываемых словах высказал, какое впечатление я на него произвела, что он знает о моей учебе в Сорбонне, счастлив тем, что я посетила эти края, и теперь у него есть наконец возможность беседовать с человеком столь высокого ума. В Америке он этого удовольствия был лишен. Помимо всего прочего, он рад был познакомиться с такой очаровательной женщиной, и именно это главное. И далее следовала целая серия утонченных комплиментов, которые мне пришлось перечитывать много раз, чтобы проникнуть в их смысл…

Рука Анжелики безотчетно потянулась к Амбруазине.

— Что вы хотите? — запнувшись, спросила та, глядя на протянутую руку.

— Покажите записку.

В хищных глазах Амбруазины блеснул огонь.

— Нет, вы меня решительно удивляете! Страдание вас не страшит!

— Я знавала и кое-что похуже, — с безразличным видом отозвалась Анжелика и подумала, что на самом деле так плохо ей никогда не было и никогда еще она не испытывала такой пронзительной тоски от сознания, что вот сейчас у нее окажется осязаемое доказательство измены Жоффрея и она его потеряет навсегда.

— Ну а если я скажу, что не сохранила записку?

— Тогда я отвечу, что вы про нее солгали и я не поверила ни единому слову из того, что вы наговорили.

— В таком случае… тем хуже для вас… — Амбруазина поднесла руку к расшитой жемчугом сумочке, которую всегда носила на поясе. — Я ее сохранила. Люблю перечитывать слова, которые он написал мне в первые дни нашего знакомства. Я знаю толк в наслаждении, и наслаждаюсь всем, что исходит от него. Мужчины любят лесть. Должно быть, вы не сумели оценить то, что вас связывало, а потому ему наскучили.

Жизнь Анжелики сейчас висела на кончиках женских пальчиков, рывшихся в сумочке.

«Если она не найдет записку, значит врет», — повторяла она себе.

— Ах, вот она, — сказала Амбруазина.

Анжелика узнала веленевую бумагу, которой обычно пользовался Жоффрей в Голдсборо, и, когда Амбруазина развернула листок, успела издали разглядеть его быстрый почерк.

— Дайте! — повторила она.

Она сознавала, что вот так, съежившись на приступке у очага, зябко кутаясь в одеяло, да еще с протянутой рукой, выглядит как нищенка.

Но у нее не было сил встать и говорить с Амбруазиной, глядя ей в лицо.

— Да вы уже посинели, — заметила герцогиня с нехорошей улыбкой. — Вы сейчас в обморок упадете… Любопытно, но вы единственная, кто никогда не возбуждал во мне жалости. — Потом, казалось, приняла решение. — Нет, я не желаю, чтобы вы читали слова любви, адресованные мне… Они вас убьют… А я хочу вас уберечь…

И она наклонилась, чтобы бросить в огонь листок, который держала в руках.

Но Анжелика ее опередила: вскочив, она схватила ее за руку и вырвала письмо.

— Тигрица! — взвизгнула Амбруазина.

Она испуганно разглядывала несколько капель крови, выступивших у нее на кисти. Ногти Анжелики вонзились ей в тело.

«Если она сожжет записку, она навечно приговорит меня к сомнениям, действительно написал он все это или нет», — думала Анжелика.

Она так сильно дрожала, что ей пришлось подождать, пока строчки перестанут прыгать перед глазами. Но по поведению Амбруазины уже было ясно, что письмо абсолютно безобидно.

Там и в самом деле были какие-то математические формулы.

Но испытание ей пришлось пережить столь жестокое, что она даже не почувствовала облегчения, убедившись, что Амбруазина врет.

— Итак, уже в который раз, — сказала она, глядя на герцогиню, — уже в который раз вы пытались меня обмануть… Никогда вы не получали от него никакой любовной записки… И все это — одна из ваших гнусных комедий… Вы попросили его написать вам это на бумаге в Голдсборо, а потом выпросили листок, а может, и стащили, как стащили камзол. Вы везде роетесь и повсюду расставляете капканы. Но ваши хитрости слишком примитивны…

Снаружи пропел петух. Занималась заря.

Амбруазина бережно промокнула свою нежную пораненную кожу и сказала:

— Вы несказанно грубы и злобны.

Направившись к двери, она приняла свой обычный притворно-детский вид, какой принимала всегда, когда что-то шло не так, как она задумала…

— Не смотрите на меня так. Ваши глаза мне во сне снятся. Когда вы умрете, я вам их выколю.

Из последних сил Анжелика забаррикадировала дверь и рухнула на кровать. Ох уж эти явления Амбруазины! Каждый раз от нее исходили какие-то разрушительные флюиды, и сопротивляться им было трудно. «В следующий раз… я больше не смогу… больше не смогу… ее выносить…»

Все блестящее остроумие Вильдавре, все чисто французское мужество разодетого в кружева маленького маркиза больше не смогут защитить ее от сжимающихся тисков чертовщины.

Демон-суккуб с очаровательным лицом то появлялся, то улетал с порывами ветра. Как кошмар, как знак беды! Вечный враг бродил вокруг ее ложа и пытался вломиться в ворота той крепости ее сердца, где она сберегала любовь… Однажды окаянные легионы уже опустошили эту крепость…

Анжелику трясло от лихорадки, разум ее мутился. Она тогда сказала Колену: «Не бойся, я не сойду с ума».

Но теперь демон подвел ее к опасной черте. Она то и дело вздрагивала: «Нет, гадина, нет, нечистый, мерзкий дух, это я тебе не отдам!» Скомканный листок, покрытый математическими значками, который она сжимала в пальцах, утешения не приносил. Слишком глубок был страх. Она встретилась с той, что долгие годы преследовала ее, и странно было из уст Амбруазины услышать имена, настолько неожиданные в этом месте. До такой степени странно, что она уже решила, не пригрезилось ли ей: полицейский Дегре, особняк Ботрейи, маркиза дю Плесси-Бельер… Прекрасная маркиза, так таинственно исчезнувшая, нынче оказалась в жалкой халупе в Америке, в очередной раз обманув судьбу. Можно подумать, что жизнь никогда не закончит чинить перо, чтобы начертать перед ней в выражениях все более и более ясных свой вечный вызов.

Все сошлось в одной точке. Словно клубок колючек, который ветер гонит по пляжу… Клубок все увеличивается и катится прямо на нее, вот-вот сомнет. А вокруг крутится целая лавина лиц: Бледный, Кривой, Хмурый, Невидимка, восемьдесят легионов…

— Мадам де Пейрак! Мадам де Пейрак!..

В дверь барабанили, и женские голоса наперебой звали ее. С трудом вынырнув из болезненного оцепенения, она пошатываясь побрела к двери, чтобы убрать тяжелый брус, которым приперла дверь после визита Амбруазины.

Солнце стояло уже высоко, и сделалось жарко. Сквозь застилавший глаза туман Анжелике показалось, что на пороге появились два дерева, а между ними крошечный цветок мака. Потом изображение прояснилось, и она постепенно стала различать Марселину, ее дочь Йоланду и маленького ангелочка в красной шапочке, которого Йоланда держала за руку.

— А вот и мы, — радостно сказала Марселина. — Мы о вас беспокоились. И вот предприняли вдвоем, то есть мы с Йоландой, прогулку по восточному берегу.

Она вошла, прикрыв за собой дверь.

— Сказать по правде, я получила весточку от вашей подруги из Голдсборо, мадам Берн. Она послала меня позаботиться о вас, ее мучили дурные предчувствия. Она была уверена, что вы в опасности… Насколько я могу судить по вашему виду, госпожа графиня, она не ошиблась.

— Я заболела, — пробормотала Анжелика.

— Я вижу, бедная вы моя. Но не бойтесь. Теперь я здесь. Ложитесь в постель, а уж я о вас позабочусь!..

Милая Абигель! Анжелика почувствовала ее заботу через Марселину, которая уже принялась чистить овощи, чтобы сварить бульон.

— Вы простыли. На берегу всегда так. Гнилая погода! Днем жарит почем зря, а ночью пробирает ледяной туман. Все хрипят и кашляют.

До маркиза докатились слухи о гостях. Он вошел в комнату и, увидев Йоланду и Керубино, воздел руки к небу.

— Несчастная! — вскричал он, адресуясь к Марселине. — Как ты посмела тащить нежного ребенка и невинную девушку в это мерзкое место! У меня язык не поворачивается это выговорить, но нас вот-вот атакуют демоны!

— Да какие там демоны! — отозвалась Марселина, раскачивая Керубино на коленях. — Я не могла его оставить, он бы столько напроказничал… Что же до демонов, то малыш может занять место в дозоре. А Йоланда самого Сатану уложит одним ударом кулака. Верно, Йоланда? Не беспокойтесь о нас, губернатор! А вот мадам де Пейрак вы напрасно оставили одну, больную, без присмотра. Нехорошо с вашей стороны.

— Я предлагал ей помощь и уход, но она отказалась, — простонал Вильдавре. — Знатным дамам недостает простоты.

Снова повеяло чистым воздухом. Если выражаться высоким слогом, одно присутствие Марселины не позволяло Амбруазине изливать свой яд и не давало сомкнуться кольцу мрака.

Подтверждение этому пришло к вечеру, когда в бухту зашел иностранный корабль и все увидели сходящего на берег баскского капитана, гарпунера Эрнани д’Астигуарра, и с ним часть его экипажа. Китобойное судно запуталось в сорока туазах сети, и бретонцы всю ночь пытались его освободить. Эта задержка обозлила людей, и они набросились на басков с оскорблениями, тумаками и даже пытались закидать их камнями. Реакция последовала немедленно.

Эрнани был не из тех, кто даст себя в обиду.

— Эй, парни из Сен-Мало, отвалите! — крикнул он, размахивая своим устрашающим гарпуном. — Иначе ваш бережок из вонючего превратится в кровавый. Вам что, рассол в голову ударил?

Анжелика спряталась за домом возле открытого окна. Жоффрей де Пейрак сказал ей:

— Оставайтесь здесь.

Сам он, обогнув дом, перешагнул через порог и вошел.

Анжелика знала, что, когда он появился в дверном проеме, на него подняла глаза Амбруазина де Модрибур.

Даже не видя этой сцены, она догадалась, какое выражение приняло ангельское личико и как блеснули прекрасные черные глаза с золотым отливом.

В этот миг люди Пейрака окружили поселок с берега, а корабли его флотилии буксировали на рейд два пленных корабля бандитов.

Погода стояла жаркая. Над Тидмагучем застыло испуганное оцепенение.

Побережье и поселок были взяты без шума и без единого выстрела. Люди Амбруазины оказались со связанными руками раньше, чем успели понять, что произошло. Но она, демон в женском обличье, пока ничего об этом не знала.

Она смотрела на стоящего перед ней Пейрака. Анжелика услышала ее нежный голосок, чуть приглушенный и ломкий:

— Это вы!

Ее передернуло. До какой же степени Амбруазина сумела ее задеть, если от одного только звука ее голоса все внутри переворачивалось от ужаса и отвращения?

«Он вовремя вернулся, — сказала себе Анжелика. — Она бы точно меня уничтожила. О, Жоффрей, любовь моя!»

Он вошел в комнату, и она услышала звук его спокойных, уверенных шагов.

Она знала, что он не сводит пристального взгляда с очаровательного личика дьяволицы, но своих мыслей не выдает.

— Вы явились слишком поздно, — проговорила Амбруазина де Модрибур.

Стало тихо, и Анжелике показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Потянулись невыносимо напряженные мгновения, решалось: победа или поражение в грандиозной битве. Один на один вышли две силы, одинаково мощные, одинаково вооруженные, одинаково уверенные в себе и в своем могуществе.

Первой заговорила Амбруазина. И голос выдал ее: под пристальным, изучающим взглядом Жоффрея в нем послышалась нервозность.

— Да, вы явились слишком поздно, господин де Пейрак. — Теперь голос завибрировал от сознания неоспоримого триумфа и от сатанинской радости. — Вы явились слишком поздно! Она мертва!..

Наверное, это она произнесла с улыбкой, и ее зрачки сверкнули.

— И ловчий принес вам ее сердце? — поинтересовался Пейрак.

Этот намек на старую сказку, где рухнули все коварные замыслы королевы, вывел Амбруазину из себя.

— Нет! Но он принесет мне ее глаза. Я так потребовала. — И безумие увело в сторону ее спутанные мысли: — Ее глаза — два изумруда. Я велю вставить их в золотую оправу и буду носить у сердца.

Теперь Анжелика поняла: Жоффрей де Пейрак всегда догадывался, что Амбруазина де Модрибур — существо извращенное и разум ее либо помутился, либо был одержим. Наверное, сегодня на его лице появилось то же выражение, что и тогда, в Голдсборо, когда он, стоя у изголовья герцогини, внимательно вслушивался в ее бред. Сработали его жизненный опыт и чисто мужское чутье по отношению к дамам такого сорта.

— Я вижу, что вы мне не верите, — снова заговорила Амбруазина резким и чуть визгливым голосом, который всегда появлялся, когда кто-нибудь не придавал ее словам должного значения. — Вы такой же, как она! Она никогда не желала мне верить! Она смеялась… да, она смеялась! Но теперь этот смех затих! Она больше не засмеется! Никогда! И в этом ваша вина. Вы такой же, как она, вы тоже верите, что существует любовь и что вашу любовь ничто не сможет разрушить. Безумцы!.. Нет никакой любви… И вам же хуже, если вы пытались мне доказать, что она существует… Я ее уничтожила, вашу любовь!.. Она мертва, вы слышите? Мертва, мертва! Пойдите, посмотрите сами, под скалой вы найдете ее изуродованное тело — и две черные дыры вместо глаз! О! Наконец-то! Теперь она не сможет на меня посмотреть, как только она одна умела смотреть на людей! Никто никогда так на меня не смотрел… Она глядела на меня и видела все «наперед», и видела, каким станет мой человеческий облик «потом»… Она видела мою душу насквозь, но ни разу от меня не отвернулась и ни разу не пыталась от меня бежать. Это было невыносимо. Она всегда смотрела мне в лицо и всегда адресовала свои слова мне, только мне одной. Она знала, с кем разговаривает, и не боялась. А теперь никто не будет на меня смотреть и видеть меня настоящую… О! Какое горе!

Приближался припадок. Стоны заглушили следующие слова.

Доведенная до крайности, Анжелика хотела заткнуть уши.

— Она мертва, вы слышите? Она мертва! Что теперь будет со мной? А все вы виноваты, вы, проклятый! Зачем вы оттолкнули меня! Почему вы так презрительно со мной обошлись? Почему насмеялись надо мной? Как вы посмели! Да вы были никто! И где вы теперь возьмете силы? Если бы я заставила вас служить мне, как заставила остальных, я бы ее не убивала. Я бы заставила ее страдать, умирать от горя, и это принесло бы мне радость…

Моя миссия в отношении вас завершена. До поры до времени!.. Она мертва, а вы торжествуете! Что со мной будет? Как смогу я жить на этой жестокой земле! Убейте меня! И пусть все кончится! Убейте меня! Почему вы меня не убиваете? Вам что, все равно, что она мертва? Вы даже не заплакали! А мне вот хочется плакать перед лицом такого несчастья… Я больше не могу. Я больше не могу!..

Из горла демона в женском обличье вырвался хриплый крик. Он сильно напоминал тот нечеловеческий вопль, который уже дважды раздавался в ночи. В нем смешались и бессильная ярость, и беспощадная ненависть, и отзвук бездонного отчаяния.

— Убейте меня!

Тут раздался спокойный, безучастный голос Пейрака, и невыносимое напряжение сразу спало.

— Отчего это вы, мадам, так настаиваете на собственной смерти? И непременно от моей руки? Не терпится добавить в мой актив еще одно преступление? Поставить еще один капкан? Нет, мадам, такой возможности я вам не предоставлю… Ваша смерть наступит в положенный час. А теперь пробил час разоблачения ваших преступлений. Соблаговолите пойти со мной, чтобы вас увидели наконец вместе с вашими сообщниками.

— Моими сообщниками? — Герцогиня де Модрибур сразу вновь обрела весь свой апломб. — У меня нет никаких сообщников! Что за вздор?

Анжелика услышала, как герцогиня встала с места и они вместе с графом вышли из дома.

Поначалу герцогиня не заметила Анжелику. Она смотрела на рейд, заполненный парусниками, и на пляж, почерневший от толпы народа. Издали было трудно различить, где бретонцы, где баски, где люди Пейрака, а где пленные.

— Прошу вас, давайте спустимся на берег, — пригласил граф.

Он был подчеркнуто галантен.

Она обернулась к нему и только сейчас увидела в нескольких шагах от себя Анжелику.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она быстро отвела глаза, словно хотела стереть это видение и сам факт появления Анжелики.

Она потерла руки, как в ознобе.

— Вы не подадите мне плащ, Дельфина? — громко сказала она совершенно естественным голосом. — Становится холодно.

Солнце сильно припекало, но эта просьба не показалась Анжелике странной: она и сама похолодела, настолько тяжел был момент.

Герцогиня завернулась в свой черный атласный плащ с красным подбоем, на котором был вышит черным когтистый лев — герб Модрибуров, и начала спускаться к берегу.

Там она остановилась, глядя на повернувшуюся к ней толпу. Из общей массы незнакомых лиц разных экипажей, вооруженных солдат, рыбаков и пленных выделялись знакомые лица: Джоб Саймон и его юнга, Кантор, Аристид и Жюльенна, Жан Ле Куеннек, Жак Виньо, баск Эрнани д’Астигуарра, граф д’Урвиль, Барсампюи, маркиз де Вильдавре, Энрико Энци и четверо испанских гвардейцев Пейрака…

Анжелика сразу узнала брата Марка. Он сопровождал группу французов, и среди них выделялся человек, который был одет тщательно, но неброско, держался властно и взирал на происходящее с интересом и известной долей скептицизма. Он поздоровался с Вильдавре и обменялся с ним несколькими словами. Позже она узнала, что это интендант Карлон, высокопоставленный канадский чиновник, Пейрак когда-то помог ему выбраться из скверной ситуации на реке Святого Джона. Еще среди французов были Вовенар, Гранбуа и картограф из Квебека, с которым Анжелика встречалась в Катарунке.

Глаза Амбруазины скользили по знакомым и незнакомым лицам, но сама она стояла не шевелясь. Она едва удостоила взглядом тех, кто держался впереди группы пленных, и человека с бледным лицом тоже. Наконец она обернулась к Пейраку, сделав вид, что отныне обращается только к нему, и сказала вполголоса так, чтобы услышал только он:

— А вы могущественны, господин де Пейрак. Я начинаю понимать, почему у вас столько врагов и почему они все так страстно желают вашей гибели. — Затем голос ее стал громче, и в нем зазвучали нотки сирены-обольстительницы. — Что же вы хотите от меня, милый граф, и какова цель этого собрания? Я к вашим услугам, но хотелось бы знать…

Пейрак сделал несколько шагов вперед:

— Мадам, вот господин Карлон, интендант Новой Франции. С губернатором Акадии, месье де Вильдавре, вы знакомы. В присутствии этих двух высокопоставленных французских чиновников я хочу обвинить вас, мадам, в многочисленных преступлениях и хищениях в этом регионе и в регионе Французского залива. Вы лично, а также присутствующие здесь люди по вашему приказу совершали преступления, по своей жестокости и мрачности заслуживающие приговора и его исполнения в трибунале, как в людском, так и в Божьем. Кроме всего прочего, я обвиняю вас в том, что вы подстроили крушение корабля «Единорог», зафрахтованного на средства французского королевства, и хладнокровно приказали умертвить команду, а вместе с ним находившихся на борту девушек, предназначенных для увеличения населения Канады. Вы виновны также в смерти молодого канадского гражданина Юбера д’Арпантиньи при крушении баркаса, где находилась моя жена. Вы подстроили взрыв на корабле «Асмодей», от которого господин де Вильдавре и многочисленные пассажиры спаслись только чудом. И наконец, уже здесь, вы убили молодую девушку и собственноручно отравили пожилую женщину… Не считая многочисленных покушений на убийства в разных местах, пиратства у наших берегов и так далее… Список длинный… Я ограничился несколькими точными заявлениями.

Интендант Карлон перевел глаза с Пейрака на герцогиню де Модрибур.

Он видел ее впервые. Конечно, Пейрак заранее ввел его в курс дела и предупредил, но было видно, что он не в состоянии совместить такой объем серьезнейших преступлений с этой очаровательной женщиной с лицом испуганного ребенка, которая стояла перед ним, такая одинокая, такая хрупкая, с развевающимися на ветру длинными черными волосами. Она взглянула на Пейрака, и глаза ее расширились, словно тот вдруг сошел с ума, и прошептала, тихо покачав головой:

— Но что вы такое говорите?.. Я не понимаю.

Анжелика наблюдала за Карлоном и видела, что он готов угодить в ловушку этой сиротской хрупкости и беззащитности.

Он шагнул вперед и кашлянул.

— А вы уверены в том, что говорите, граф? — резко сказал он. — По-моему, это уж чересчур сильно сказано!.. Как? Разве могла одна молодая женщина такое натворить?.. И где ее сообщники, на которых вы намекаете?

— Вот они, — сказал Пейрак, указывая на группу пленных во главе с Бледным, их капитаном. Среди них находились также Хмурый, Кривой и Невидимка, которому удавалось днем смешиваться с населением и командами судов, поскольку он походил на всех матросов сразу и у всех возникало впечатление, что они его уже где-то видели и даже с ним знакомы. «Их всех тщательно отбирали», — сказал когда-то Кловис, имея в виду, что Амбруазина и ее братец отбирали людей согласно их способностям творить зло, и это делало из них ловких союзников. Кроме того, все они были тайно связаны с герцогиней тем даром, который та хотя бы однажды им поднесла: ее телом богини.

Таких не заставишь ее выдать. Они насупились, когда Карлон крикнул им, указав на Амбруазину:

— Вы знаете эту женщину?

Бледный поглядел на нее тяжелым взглядом, медленно покачал головой и пробормотал:

— Никогда не видели.

Он заявил это таким тоном, что у части собравшихся создалось впечатление, что они оказались жертвой какой-то чудовищной ошибки.

Карлон нахмурил брови и неприветливо взглянул на Пейрака.

— Мне нужны признания, — заявил он. — Или свидетели…

— У меня есть свидетель, — спокойно сказал граф, — и свидетель важный и значительный! Я привел его с большим трудом. Для этого мне пришлось дойти до самой Новой Земли. Вот он.

Он сделал знак рукой, и от группы людей, стоявших за ним, отделился человек лет пятидесяти и встал перед Карлоном. На нем были грубые сабо и простая одежда из льняной ткани. Такое одеяние контрастировало с мягким и доброжелательным выражением его лица.

— Позвольте представить вам господина Кантена, ораторианца. Он поднялся на борт «Единорога» как судовой священник. Достаточно быстро он догадался об истинном характере этой экспедиции и самой попечительницы, ее возглавлявшей. Она рассчитывала легко привязать его к себе, но он отверг все ее авансы, и, поскольку он слишком много знал, от него решили избавиться. Его выбросили за борт в открытом море возле Новой Земли. По счастью, его подобрал рыбацкий баркас. Присутствующие здесь Королевские дочери, а также капитан «Единорога» Джоб Саймон не смогут отрицать, что узнают в нем священника, который сопровождал их большую часть путешествия, а потом им сообщили, что он утонул в результате несчастного случая.

— Несомненно, я согрешил по наивности, — сказал ораторианец, обращаясь к Карлону. — С самого начала я заметил, что на судне царит довольно-таки плачевная мораль, насаждаемая этой дамой. Я решил, что достаточно будет сделать ей выговор, и порядок восстановится. Однако я попытался атаковать противника с сильной позицией. А вскоре и сам стал объектом ее домогательств, и каждый день вел непрестанную борьбу на два фронта: чтобы сохранить религиозную порядочность, к которой меня обязывает сан, и чтобы уберечь невинные души, попавшие под ее власть. Поверьте, господин интендант, когда подобные вещи происходят на корабле размером в несколько туазов, это весьма… затруднительно.

— То есть вы хотите сказать, что мадам де Модрибур предлагала вам стать ее… любовником? — с сомнением спросил Карлон.

Это его явно позабавило, и он не поверил.

Амбруазина вскричала с отчаянием:

— Господин интендант, я не знаю, сбросили этого человека в море или он прыгнул сам, но я с первых дней заметила, что он не в себе, и это я всеми силами пыталась увернуться от его грязных приставаний…

— Вранье! — раздался голос.

В круг стоящих людей ворвался брат Марк.

— Месье Кантен — не единственный священник, кого мадам де Модрибур подвергла искушению. Я могу в том свидетельствовать, поскольку сам стал ее жертвой.

— Вы — еще куда ни шло… — пробормотал Карлон, глядя на молодого францисканца. Видимо, он слегка растерялся.

— Я что-то в толк не возьму: люди из команды «Единорога» выбросили господина Кантена за борт? Но в таком случае капитан Джоб Саймон — тоже сообщник?

Старый Саймон вскрикнул каким-то диким голосом.

— Это не мои люди его столкнули! — взревел он, бросившись вперед. — Это вот эти трое мерзавцев, которых мне навязали в порту в Гавре! Да, я повел себя как продажная тварь! Она меня крепко держала. Я знал, что мы идем не в Квебек, а в Голдсборо, но об этом нельзя говорить, я знал, что она шлюха и сволочь, и знал, что они убили священника, но вот чего я не знал… — огромного роста, возмущенный до глубины души, он выпрямился и обратился к белому от яркого солнца небу, — так это того, что бандиты по ее приказу отправят на дно мой корабль и перебьют моих людей…

Он бушевал, хватая себя за бороду, рвал на себе волосы и воздевал руки к небесам, и вид у него был как у окончательно спятившего человека. Карлон, видно, уже начал спрашивать себя, не оказался ли он в компании умалишенных.

— Да вы совсем разум потеряли, капитан! Если мадам де Модрибур находилась на борту, она не могла желать, чтобы ваш корабль налетел на рифы. Она рисковала собственной жизнью.

— Она покинула корабль… задолго до крушения. Я не стал задавать вопросов. Я только потом догадался… постепенно… в Голдсборо. И я продолжал делать вид, что ничего не понимаю, потому что уяснил: если она перестанет считать меня идиотом, она меня убьет… как всех остальных… ей ничего не стоит убить… Сколько же я о нем думал!.. Мой «Единорог»!.. Мой прекрасный корабль! И всех моих людей, моих братьев… убили… — Он поднял кулак и первый бросил Амбруазине ужасное обвинение: — Демон! Демон Акадии!..

Вдруг кто-то крикнул:

— Эй, смотрите! Он удирает!..

Воспользовавшись тем, что все смотрели только на Джоба Саймона и отвернулись от пленных, Бледный бросился бежать. Он ринулся к берегу и принялся прыгать по камням, обнажившимся при отливе. Побег был лишен всякого смысла. Если бы даже ему удалось миновать прибрежную полосу и прыгнуть в воду, ему пришлось бы плыть долгие часы. Каковы же при этом шансы уйти и выжить?

Но он не зря был существом дьявольской природы: у всех возникло впечатление, что силуэт бледного демона уменьшается на глазах, проходя сквозь дрожащую завесу нагретого воздуха и тумана, и вот-вот совсем исчезнет за горизонтом. Исчезнет так же незаметно, как появился однажды вечером на отмели, усеянной блестками обнажившейся морской травы, и ничто не помешает ему в один прекрасный день появиться вновь, чтобы творить свои мерзости.

— Хватайте его, — кричали в толпе. — Хватайте!

Теперь он походил на неуловимого гнома, пляшущего вдалеке на камнях. Сейчас он добежит до моря, которое всегда было сообщником убийцы со свинцовой дубинкой, и море спрячет его от людских глаз. В этот момент справа выскочил Эрнани д’Астигуарра. Его длинные ноги пружинили и распрямлялись при каждом прыжке с камня на камень, как у танцора. Он застыл на месте, и его черный силуэт ярко обозначился на фоне желтоватого неба. Рука с гарпуном сложилась и резко выпрямилась в мощном броске.

Гарпун просвистел в воздухе, а за ним, как взбесившаяся змея, прыгал и дергался, разматываясь, трос.

Над заливом разнесся душераздирающий крик.

На берегу появился Эрнани-баск, перекинув трос через плечо и таща за собой свою добычу.

Он подошел к графу де Пейраку и Анжелике и, ухватив гарпун за конец, сбросил к их ногам, как убитую акулу, тело Бледного. Потом схватил бандита за волосы и приподнял, чтобы все видели мерзкое лицо с остекленевшими глазами и разинутым ртом, такое же иссиня-бледное, как при жизни.

Зверь был мертв.

В наступившей жуткой тишине взвился вдруг такой нечеловеческий вопль, что никто даже не понял, откуда он раздался.

И уж никак нельзя было предположить, что его издало изящное создание в черном плаще, хрупкая жертва с ангельским лицом.

Понимание пришло, только когда она рванулась вперед, не переставая кричать, и рухнула поперек безжизненного тела.

— Залил! — выла она. — Мой брат, мой брат! Нет, только не ты… Останься! В тебе моя сила!.. Не бросай меня на этой поганой земле! Они насмеются надо мной! Залил!.. Если ты ушел, я не могу остаться… Вспомни о договоре!.. Твоя кровь увлечет за собой мою… Ты вырываешь меня из тела… Я не хочу, я не хочу… Не делай этого, проклятый!.. Вернись! Вернись!

Свидетели этой сцены истерического отчаяния поначалу окаменели от удивления, а потом по толпе словно судорога прошла, всех охватила паника, и люди чуть не кинулись врассыпную. Однако никто не побежал, наоборот, все сбились в тесную кучу, объятую ужасом, отвращением и жаждой мести, и в едином порыве набросились на поверженную женщину.

Ее оторвали от трупа, за который она цеплялась, и принялись бить кулаками, ногами, пригоршнями выдирали волосы, в клочья изорвали одежду. За несколько секунд она превратилась в кусок обезображенной, окровавленной плоти, а ее душераздирающие вопли становились все тише…

Повинуясь безотчетному рефлексу, Анжелика ринулась в самую гущу толпы, стараясь остановить обезумевших людей и оттащить их от жертвы.

— Прекратите! Заклинаю вас, — умоляла она. — Не подвергайте себя бесчестью… Барсампюи, отойдите! Брат Марк, ну вы-то… Вы же служитель Бога… Саймон, вы ведь такой сильный, умерьте свою силу… Не ведите себя как подлец!.. Это же женщина! А вы, капитан, по какому праву ее бьете?

Но мужчины вокруг бесновались, орали, отовсюду неслись признания, крики отчаяния и непоправимых трагедий.

— Она меня соблазнила…

— Она пустила ко дну мой корабль…

— Она погубила моих братьев…

— Мой корабль!.. Мои братья!.. Моя любимая погибла по ее вине! Она демон!.. Змея! Гадина! Ее надо раздавить! Она чудовище! Чудовище!

— Марселина! Йоланда! Сюда! Ко мне! — крикнула Анжелика.

Обе высокие, крепкие женщины бросились ей на помощь, и втроем им удалось вытащить из толпы истерзанное тело герцогини. Пейрак же тем временем, пустив в ход весь свой авторитет, утихомиривал наиболее разбушевавшихся, а его испанские гвардейцы, скрестив копья, преградили дорогу толпе, уже готовой снова наброситься на добычу. Схватка длилась не долее нескольких секунд, но ярость людей была так велика, что все полностью исчерпали силы и еле дышали.

Толпа их пропустила. В конце концов, они женщины, и их право — спасти женщину от мужской ярости.

Но Анжелика была далека и от того, чтобы судить этих несчастных, и от того, чтобы хвалить себя за порыв милосердия. Она действовала, повинуясь скорее чисто рефлекторному протесту против зверства, чем желанию прийти на помощь врагу.

Смогла бы она проявить благородство, если бы это ужасное создание было повинно в смерти Абигель, Кантора или Жоффрея?.. Если бы под конец изнурительной битвы она принялась перебирать и взвешивать все свои слабости, она не вышла бы победительницей.

Но она вышла.

Амбруазина, демон в женском обличье, превратилась в жалкий отброс, истерзанный и ослепший, она сама подписала себе приговор, и ничто не могло уже спасти ее от людского правосудия, даже если она, оставшись в живых, избежала суда Божьего.

Доказательств ее преступлений было в избытке, и свидетелей хоть отбавляй.

Ее царству и могуществу на земле пришел конец. Ее окаянный братец, бледный демон, уводил ее за собой, и ее ждали полный разгром и смерть.

Она открыла глаза и еле слышно выдохнула:

— Не выдавайте меня инквизиции.

Брошенная на ложе из водорослей в доме Анжелики, окровавленная, истерзанная, в желтых, синих и красных лохмотьях, из-под которых выглядывало уже не прекрасное тело, а сплошная рана, она могла бы возбудить только жалость. Вот только сквозь распухшие веки за тремя женщинами следил тяжелый, сверкающий взгляд злобного существа, жаждущего их гибели.

— Зачем вы ее спасли? — тихо спросила Марселина.

— И правда, зачем? — прошептал у нее за спиной голос маркиза де Вильдавре, который вошел в комнату вместе с Пейраком и интендантом Карлоном.

Они невольно содрогнулись при виде того, во что превратилась несчастная, в одночасье лишившись и своей победной красоты, и жизни.

— Вот она, ее последняя западня! — прошептал Вильдавре. — Последняя ловушка Сатаны: жалость! Человеческая оболочка, пострадавшая от слепой ярости, всегда вызывает жалость. Мы слишком любим образ своей плоти и оплакиваем ее ничтожность. Однако давайте остережемся, друзья. Пока в ней остается хоть тень дыхания, мы все в опасности. И когда она умрет, лучше не станет. Она превратится в еще одного злого духа и будет блуждать по острову демонов и топить корабли.

Он покачал головой.

— Ах, бессмертная душа! Скверное изобретение! Хороши же мы! Господин интендант, у вас есть какое-нибудь предложение, решение? Вы ведь хвастались, что можете справиться с любой проблемой…

Карлон помотал головой. Происшедшее явно не укладывалось в рамки представлений, привычных для его основательного и методичного ума. Он отвел глаза от избитого тела герцогини, но лица остальных присутствующих его не заботили. Их выражение от него ускользало, потому что он еще не понял, что означал для каждого из них вид этой распростертой раненой женщины. Он был бледен как смерть и, видимо, все время спрашивал себя, не бредит ли он.

Большая Марселина вдруг подняла голову, словно по сигналу тревоги.

— Индейцы, — сказала она.

— Индейцы! Что вы хотите этим сказать? — простонал Карлон.

— Индейцы идут!

Граф де Пейрак выскочил за порог, остальные за ним.

Из ближнего леса, окружавшего поселок, слышался грохот военных барабанов и крики подходящих воинов.

— Пиксарет!

Они о нем совсем позабыли!.. Пиксарет и его собратья! Пиксарет и его народ! Пиксарет, который однажды сказал: «Имей терпение! Уньяке и его люди и все племена Сынов Зари собираются в лесу. Они ожидают того часа, когда я подам им знак, чтобы отомстить тем, кто убил наших братьев по крови и наших друзей, кто хотел унизить и погубить тебя, моя пленница!..»

Только что бледнолицые пытались решить свои конфликты по своим законам, но теперь пробил час индейцев. Великий вождь абенаков долго и терпеливо охранял Анжелику, деля с ней в сердце своем все невзгоды и опасности, которым она подвергалась, каждую секунду понимая, насколько эти опасности серьезны и искусно подстроены. Но у него вызывали раздражение те злобные бледнолицые чужаки, что явились, чтобы смутить покой его друзей, и та, что отдала ему когда-то свой плащ цвета зари для останков его предков, а потом грубо развратила всех коренных жителей побережья. Все это должно было в положенный день завершиться беспощадным смертоубийством.

— Так оно и есть! — пробормотала Марселина. — Они уже побежали.

Барабаны застучали в другом ритме. Теперь это был грохот бури, цунами, словно море вышло из берегов и ринулось на людей.

Почти тотчас же опушка леса ощетинилась рыжеватой бахромой, которая вырастала на глазах.

Конечно, Анжелике, графу де Пейраку и преданным им людям бояться было нечего: ведь это ради них Пиксарет поднял сегодня на Тидмагуч племена алгонкинов. Но вот уверенности, что пощадят население поселка и бретонских рыбаков, не было ни малейшей.

С берега послышался шум, который уловило чуткое ухо Марселины, и все увидели Николя Пари, который толкал перед собой кучку людей.

— Быстрее бегите в форт и скройтесь там!..

— Оставайтесь на месте! Господин интендант, — бросил граф Карлону, — индейцы вас не знают, и вам может угрожать опасность. Не отходите от маркиза де Вильдавре и моей жены. С ними вам нечего бояться… Но из дома не выходите.

Он поспешил на берег.

— А где Королевские дочери? — спросила Анжелика.

Она разглядела их чуть выше, возле форта, где Николя Пари старался впихнуть за ограду как можно больше народу. На башенке стояли двое солдат из испанской гвардии Пейрака. Пиксарет их знал, и одно их присутствие должно было спасти всех, кто находился под их защитой.

Кантор и граф д’Урвиль неслись к берегу огромными прыжками и кричали бретонцам:

— Берегитесь! Индейцы идут! Они хотят скальпировать чужаков! Бегите в форт! Поторопитесь!

— Баски! — сложив ладони рупором, крикнул Пейрак. — Становитесь под мое знамя, и главное — не стреляйте!

Красно-рыжее море нахлынуло, возникая отовсюду с неукротимой силой, которая уже однажды поразила Анжелику при взятии Брансуик-Фолз, и в считаные секунды затопило все вокруг.

Можно было опасаться, что слепая волна не пощадит ни безвинных людей, ни людей Пейрака, ни басков, которые помогали обезвредить бандитов.

Но Пиксарет, быстроногий архангел-мститель, казалось, летал с одного фланга своей армии на другой, указывая на виновных, которых его цепкий глаз сразу распознавал, поскольку слишком долго и терпеливо наблюдал.

Ни один враг не ушел. Уньяке и его микмаки из Труро собственноручно скальпировали сообщников Залила, береговых разбойников, потопивших «Единорог» и баркас Юбера д’Арпантиньи и взорвавших «Асмодей».

Анжелика, Марселина, Йоланда, а с ними губернатор и интендант стояли на пороге домика.

— Они хотят захватить герцогиню, — тихо сказал маркиз. — Они быстро узнают, где она прячется, эта женщина, одержимая демонами…

— Они не войдут, — отозвалась Анжелика. — Я поговорю с Пиксаретом.

Они напряженно вслушивались в крики, долетавшие отовсюду, в дикую мешанину воплей победы и ужаса, боли и агонии. Раздались несколько выстрелов, — видимо, стреляли отчаявшиеся и потерявшие надежду.

Но странное дело, пространство возле домика оставалось свободным, словно атакующее индейское воинство намеренно обходило центр опустевшего поселка.

Вдруг на маленькой площади показалась одиноко бредущая мужская фигура в черном. Человек шел неуверенно, с отрешенным видом, то и дело озираясь невидящим взглядом, и яркое солнце с расплавленного жарой неба отражалось в толстых стеклах его очков, которые грозили свалиться и разбиться. Они узнали секретаря герцогини, Армана Дако, крючкотвора с тяжелым, чувственным подбородком, с вечной благожелательной улыбочкой, убийцу Кроткой Мари.

Он растерянно улыбался. Увидев их на пороге домика, он сделал шаг по направлению к ним, и они инстинктивно отпрянули.

— Не стойте здесь! — крикнула Марселина, жестом отгоняя его от дома. — Бегите в форт, если вам дорога жизнь! Индейцы вас ищут…

Он с довольным видом хохотнул:

— Однажды уже кричали «волки! волки!», но это была ложная тревога!

— Но на этот раз — правда! Вслушайтесь! Неужели не слышите? Если индейцы вас схватят, то в живых не оставят!

— С чего бы им меня убивать?

— А с того, что вы преступник, — крикнула ему Анжелика. — Вы убили Кроткую Мари, столкнули ее со скалы! И это не первый случай, когда вы наносите удар по приказу вашей дьявольской хозяйки!

Он чванливо выпятил грудь и побагровел, в экстазе собственного самодовольства.

— Я всегда трудился на благо добра, для вящей славы Господней!

И в этой безумной попытке оправдать свои тяжкие преступления, в этом самолюбовании было что-то отталкивающее. За ним по пятам гналась смерть, его настигало возмездие, а он отказывался бежать, потому что бегство означало признание вины. Его парализовало чудовищное тщеславие, он отметал все предупреждения об опасности, как всю жизнь отметал доводы разума, шаг за шагом позволяя своей страсти к извращенной, демонической женщине все больше себя поработить.

Когда же на площади показались индейцы, он спрятался за Анжелику, бросился ей в ноги и умолял его спасти.

— Оставьте его нам! — жестко сказал Пиксарет.

Двое индейцев схватили секретаря за руки и оттащили в сторону. С колен он так и не поднялся. Кулак Пиксарета с зажатым в нем ножом взметнулся к небу, коленом он придавил жертву к земле, а другой рукой схватил крючкотвора-убийцу за редкие волосы.

Раздался ужасный крик.

Мало кого из сообщников демона в женском обличье миновали индейские ножи. Свою смерть нашли все матросы с подчинявшихся ей кораблей.

Жертвами резни, которая потом дала Тидмагучу название «кровавого берега», стали и пятеро бретонцев.

Граф де Пейрак в последнюю минуту спас своим вмешательством капитана из Фауэта и Гонтрана-младшего, который не успел укрыться в форте вместе с отцом.

Пиксарет и его индейцы не стали преследовать тех, кому удалось бежать на каноэ к стоящим на якоре под прикрытием скал кораблям.

Собрав своих воинов, великий вождь абенаков вернулся в поселок, чтобы проститься с Анжеликой, которая стояла на пороге домика в окружении Марселины, Йоланды, маркиза и онемевшего от страха Карлона.

— Я должен проводить Уньяке и его братьев в Труро, — заявил вождь абенаков, обращаясь к своей пленнице. — Но я найду тебя в Квебеке. Там тебе понадобится моя помощь. — И обернулся к Пейраку, который пришел вместе с ним. — Знай, Текондерога, что я оберегал ее в бесчисленных опасностях, но не жалею о потраченных трудах, потому что демоны ее не одолели. Ведь во время мессы обращаются к Богу: «…избави нас от нечистых». И Бог услышал, потому что ее враги повержены.

Он возвышался над всеми, гордый своим величием, в боевой раскраске, и кровь со скальпов, висевших на поясе, стекала по его ногам.

Анжелика выглядела перед ним хрупкой белой женщиной, пришедшей из чужих краев, из совсем другого мира. Но она была та, кого ирокезы называли Кава, и Пиксарет был чрезвычайно доволен, что разделял с далекими и непримиримыми врагами привилегию ее защищать. Он сверху вниз посмотрел на нее хитрым, торжествующим взглядом:

— А помнишь, моя пленница, как в Катарунке ты вот так же стояла перед дверью? Я знал, что за дверью находится мой враг, ирокез Уттаке, но я согласился оставить тебе его жизнь. Помнишь?

Она утвердительно склонила голову.

— Ладно, — снова заговорил индеец. — Я и сегодня знаю, кто находится за дверью. — И он указал на створку той двери, за которой лежала раненая дьяволица. — Но, как и тогда, я оставляю тебе ее жизнь. Право решать — за тобой.

Он сделал вид, что торжественно удаляется, но потом обернулся в последнюю минуту и бросил:

— Она была твоим врагом! И ее скальп принадлежит тебе!

Скальп Амбруазины! Шикарные волосы с колдовским запахом!.. Нечто сокровенно-женское, нежное, выражение земной красоты, созданной ради сохранения жизни, ради наслаждения и любви — и, как и все, что свойственно человеку, для счастья, радости и нежности. Как волосы самой Анжелики, когда она чувствовала, как Жоффрей, властно и горячо ее лаская, проводит по ним рукой.

— Ее скальп! А что мне с ним делать?

Сумерки спустились на окровавленный берег, над которым быстро кружило темное облако птиц.

Вместе с индейцами отступил запах смерти с терпкой примесью запаха мести. Надо было как можно скорее убрать и похоронить трупы, которые придавали покорному запустению смерти какой-то простодушный вид.

Оглушенная навалившейся усталостью, Анжелика представила у себя на поясе скальп Амбруазины с темными, отливающими огненными отсветами волосами. Может, в этом и заключалось возмужание, взросление, обретение мудрости — не держать в себе ни бесчестья, ни страха, ни ненависти, ни жгучего в своей унизительности желания смерти? Может, к женским волосам надо отнестись с жалостью и состраданием и оплакать их? Ведь демоны обладают способностью использовать человеческую красоту, чтобы унизить ее злодеянием и обречь на ужас и отвращение.

Все произошедшее выходило за рамки общих понятий. Это чувствовалось в поведении всех, кто пережил драму изнутри. Они по-особому разговаривали, по-особому просто обращались к людям, к которым, напротив, раньше требовалось обращаться робким шепотом. Такие манеры не могли не шокировать «чужаков», появившихся несколькими часами позже событий.

— Этот Пиксарет — просто чудо! — рассуждал довольный Вильдавре. — Нам теперь спокойно. Он справился на редкость быстро. Порядок восстановлен. Никаких процессов, никаких трибуналов, ни религиозных, ни светских. Нас никто не замучает бесконечными свидетельствами, которые могут привести на скамью подсудимых, а может, как знать, и на костер инквизиции. Прекрасно! Отлично! Индейцы иногда бывают весьма полезны, признаю, несмотря на их скверную привычку натираться вонючим жиром.

— Но вы рассуждаете совершенно недопустимо! — возмущенно вскричал Карлон. — Я вас не узнаю. Вы, такой деликатный человек! И вы с таким цинизмом даете оценку этой немыслимой и бесчеловечной резне!..

— Поверьте мне, это было наилучшее решение. Всем известно, куда ведут судебные процессы об отравлениях и магии…

— Но я теперь замешан во всем этом! — испуганно твердил интендант. — Я должен немедленно сообщить главному консулу в Квебек!

— Даже и не пытайтесь! Все слишком сложно. Забудем обо всем! Вычеркнем из памяти! А ветер и птицы уберут с берега все следы этого дня. Кроме нескольких скальпированных черепушек, ни у кого нет никакого повода насильно втравить нас в эту дерьмовую ситуацию, от которой за версту несет крамолой. Сидите тихо! А в награду я расскажу вам всю историю с начала до конца. Мне известны все детали. Она скрасит нам зимние вечера.

— Но… остается еще эта герцогиня де Модрибур.

— Вы правы. Живая или мертвая, а она не перестает нас мучить.

Амбруазина де Модрибур снова была жива, хотя казалось, что она готова испустить дух.

Мужественная, жертвенная Марселина была единственной, кто нашел в себе моральные силы оказать ей медицинскую помощь.

Тем временем старый Николя Пари собрал все общество у себя в форте.

— Итак! — заявил он Пейраку. — У меня есть к вам предложение, как избавиться от этой женщины. Вам известно, что я хочу отойти от дел и оставить мои земли вам. Надо назначить цену, но я не жадный. Все, чего я хочу, — это жениться на герцогине де Модрибур. Мне нравятся такие чертовки, и я быстро пущу в ход ее денежки. И что бы там ни было, она откроет мне секрет производства золота. Она его знает.

— Да вы с ума сошли! — крикнул Вильдавре. — Эта ведьма наведет на вас порчу и отравит, как отравила своего мужа герцога и немалое число любовников.

— Это мое дело, — проворчал хозяин восточного берега. — Ну так как, мы договорились?..

Стало темнеть, и он велел зажечь факелы, чтобы подвести итог и оценку своего имущества и передать его графу де Пейраку.

Однако ближе к ночи того же дня, когда стало совсем темно, вдруг раздался крик:

— Она сбежала!

Засвистел ветер паники, и Анжелика была недалека от того, чтобы поддаться суеверному ужасу.

Тень Амбруазины, живой или мертвой, продолжала кружить над этим местом. Все слишком натерпелись от ее козней и интриг, чтобы быстро поверить в то, что ее злодеяния больше никому не угрожают.

У очага все увидели полуоглушенную Большую Марселину, а вот подстилка, на которой лежала герцогиня, была пуста, и окно, смотрящее в лес, было открыто.

— Я разжигала огонь, — рассказала акадка, — и повернулась к ней спиной. У меня и в мыслях не было, что она сможет встать, она ведь выглядела совсем умирающей и все это время и мизинцем не могла пошевелить!.. Она подкралась сзади и с неимоверной силой меня толкнула. Я думаю, она хотела, чтобы я упала в огонь. Но я стала отбиваться. Обернувшись, я разглядела ее лицо. Вот ужас! Волосы извивались как змеи, глаза, среди всех царапин и синяков, сверкали дьявольским светом, а зубы… честное слово, два зуба стали длиннее и острее остальных… Зубы вампира… У меня просто сердце остановилось. Наверное, я потеряла сознание и, падая, ударилась об очаг. Когда я пришла в себя, то увидела, что она выскочила в окно. Посмотрите, не укусила ли она меня своими клыками. Если укусила, то я теперь слуга ада. Ох, бедная я, несчастная!..

И Марселина отважно предъявила для осмотра свою белую, крепкую шею. Она была готова ко всему, но Вильдавре в умных теологических терминах заверил ее, что на ней нет никаких следов от укусов и ей нечего опасаться последствий неожиданной атаки приспешницы Сатаны.

Тем не менее эмоции достигли предела. Граф де Пейрак успокоил всех, объяснив, что так бывает: человек, наделенный необычными физическими данными, как герцогиня де Модрибур, несмотря на тяжелые ранения, может вдруг обрести нечеловеческую силу, которая позволит ему встать и побежать. Но это последний всплеск неукротимой жизненной энергии, и, скорее всего, по лесу она далеко не уйдет.

По ее следам он отправил своих людей, но они вернулись, ничего не обнаружив.

К тому же темнота сгущалась, лес выглядел враждебно, и тяжкая атмосфера повисла над берегом, где надо было завершить погребение погибших и где этой ночью вряд ли у кого хватит смелости спокойно отдохнуть.

Анжелику преследовало неотвязное видение, и она чувствовала, как по спине пробегает дрожь.

Она увидела… да, она увидела…

Ей показалось, что, перед тем как окончательно порваться и освободить ее, узы, которыми оплела ее отчаянная скрытая борьба с опасной противницей, посланной, чтобы ее погубить, вдруг снова их соединили. Она почувствовала ту, кого научилась понимать, чтобы иметь возможность защищаться, и «увидела ее»…

Она увидела, как обезумевшая женщина в изодранных атласных лохмотьях бежит сквозь дикий американский лес… А по ее следу несется темный поблескивающий шар. Он скатывается в овраги, подныривает под кустарники и приближается, приближается к беглянке, а потом бросается ей на плечи, валит с ног и раздирает когтями, и видны горящие глаза и дьявольский оскал разинутой пасти зверя. Чудовище! То самое чудовище, о котором говорится в предсказании: «И я увидел, как из лесу выскочило мохнатое чудовище, набросилось на демона и растерзало его на куски, а в облаках появился юный архангел с сияющим мечом…»

— Где Кантор? — крикнула Анжелика.

Она бросилась его искать повсюду, силясь разглядеть его высокий силуэт и белокурую шевелюру. Если она его встретит, то сразу окликнет: «Кантор, где твоя росомаха? Где Вольверина?» Но ни Кантора, ни росомахи видно не было.

Марселина уже пришла в себя после пережитых волнений и удивилась:

— Да что вы беспокоитесь? Что с ним случится, с вашим Кантором? Он давно уже не ребенок, этот парень! Но я вас понимаю: все мы, матери, одинаковы!

Выбившись из сил, Анжелика присела на скамью перед домом и плотно завернулась в плащ. Это была последняя тревога, последнее ожидание, последний раз, когда она в одиночестве собиралась с мыслями, вдумывалась в трагедию, понятную только ей одной, и расставалась с этой трагедией. Расставалась, как расстаются со страной, в которой был проездом, куда не хочешь возвращаться, но откуда привез несколько очень ценных сокровищ.

Из-за скал показалась луна. На берегу повсюду горели костры. Огни кораблей плясали на темной воде бухты. Возле прибрежных строений царила непрерывная суета. Уцелевшие бретонцы, хмурые и печальные, начинали складывать багаж, поднимая на борт последние бочонки с соленой треской.

Из темноты вышел граф де Пейрак.

Он сел рядом с Анжеликой, обнял ее за плечи и притянул к себе. Она хотела рассказать ему о Канторе и о видении, которое ее мучило, но промолчала.

Надо было насладиться этими минутами, суметь выбраться из кошмара и опомниться от жестокой очной ставки с врагом.

Ей казалось, что она стала другой. Точнее, поняла что-то такое, что раньше было ей недоступно, и именно это «что-то» сделало ее другой. Его пока было не определить, но оно уже слилось с ее личностью и укрепило ее. Она еще не знала, что готовит ей будущее, а потому предпочла промолчать. Потом ей станет ясно, что она стала более терпимой, более снисходительной к человеческим слабостям, но в то же время стала избегать сближения с окружающими и почувствовала себя свободнее и умом и сердцем. Теперь она подружилась с собой, обрела способность полнее наслаждаться радостями жизни и оказалась теснее связана с той невидимой и невысказанной силой, что из глубины правит человеческими деяниями. Несметное богатство, бесценное сокровище, удаляясь, оставило в ее душе безотчетную грусть и горечь.

Ожидание, жившее в ее душе, понемногу меняло смысл, пробивалось к доверию, к счастью и радостной уверенности.

Жоффрей то и дело целовал ее в лоб, гладил по волосам.

Они мало говорили в эту ночь ожидания, которая отделяла неизвестное завтра от трагического вчера, полного крови и проклятий.

Граф только поведал, почему месяц назад отплыл в залив Святого Лаврентия, даже не зайдя в Голдсборо.

Когда он еще находился на реке Святого Джона и улаживал дела с Фипсом и чиновниками из Квебека, он получил с восточного побережья письмо, где сообщались очень важные сведения, касающиеся «Единорога», герцогини де Модрибур и заговора, который замышляют против него.

Поэтому он поспешил вернуться в залив. Это предупреждение подкрепляло его собственную догадку, что герцогиня де Модрибур и корабль под оранжевым вымпелом, который за ними шпионил и расставлял всяческие ловушки, каким-то образом связаны между собой. Это подозрение появилось у него в тот день, когда герцогиня так пышно прибыла в Голдсборо. Он тоже уловил, и еще точнее, чем Анжелика, фальшь в мизансцене появления прекрасной попечительницы. К тому же, когда он обследовал обломки «Единорога» и осмотрел трупы погибших при кораблекрушении, у него сложилось впечатление, что дело это весьма подозрительное, а уклончивые рассуждения Саймона о якобы допущенном просчете в навигации его заинтриговали…

После театрального появления герцогини, так чудесно — и так элегантно — вышедшей из вод морских и упавшей без чувств к ногам собравшихся, привлекая внимание и вызывая нежное участие, его тревога только усилилась. Что могло означать странное совпадение, приведшее в Голдсборо таких разных людей и такие разные суда? Его интуиция отказывалась видеть в этом простую случайность.

В тот день, когда Анжелика дежурила у постели герцогини, он встретился с Коленом Патюрелем и подробно его расспросил. Ему надо было точно узнать, на каких условиях Колен Золотая Борода получил свой корсарский патент и в каких выражениях ему описали то место, которое он имел право захватить, то есть Голдсборо. «Надо выбить оттуда пирата и его сторонников» — так ему сказали. И Колен вспомнил, что его провоцировали на это дело неоднократно, намекая при этом, что «он будет не один» и при случае получит помощь и за всем этим стоит большой человек и самое крупное в регионе богатство. И этот человек не забудет оказанной ему услуги по очистке места для основания здесь истинно французской колонии. Хотя слова Колена пролили лишь слабый свет на события, Пейрак понял суть коалиции, объединившейся против него. Несомненно, помимо прямого подстрекательства из Канады, она получала поддержку из Парижа. Он почувствовал, как начали проясняться смутные угрозы, как четко проступила за ними скрытая сила, явно нацеленная на то, чтобы безжалостно разделаться с ним и с его близкими. И тут…

— И тут, сам не знаю почему, мне вдруг показалось, что самое неотложное из дел — это помириться с вами, дорогая… И я отправил Энрико вас разыскать…

Он просчитал все вероятности, обдумал все факты, и у него выстроилась невидимая цепочка всех капканов, расставленных на добрую волю человеческих душ и сердец. В тот вечер в Голдсборо демон в женском обличье уже занял свое место. Но любовь ее опередила. Тогда-то, предчувствуя свое поражение, она и взвыла нечеловеческим голосом, от которого кровь застыла в жилах.

— Когда я думаю о ней, — сказала Анжелика, — то начинаю понимать, почему церковь испытывает к женщинам такой страх и недоверие.

— Но ведь женщина — всего лишь женщина!..

Заря занялась необычно ярко, и в первых лучах солнца они увидели Кантора, который шел по тропинке над поселком.

Он шел свободно и беззаботно, глядя на море, где восходящее солнце расстелило золотую скатерть.

И в окружении такого великолепия его юношеская красота сияла еще ярче. Солнце ореолом подсвечивало белокурые волосы, от ясного взгляда блестящих глаз, от свежего лица, чуть тронутого румянцем, от гордой и уверенной походки, от всей его фигуры исходила какая-то чистота и неподкупность.

«Архангел-судия!» Разве не так описала его Амбруазина?..

— Ты откуда идешь? — спросил его отец, когда он подошел к ним.

— Где же ты спал? — прибавила Анжелика.

— Спал? — переспросил он с некоторым высокомерием. — Да кто же спал на побережье в эту ночь?

— А Вольверина? Твоя росомаха? Где она?

— Бегает по лесу. В конце концов, не надо забывать, что она дикий зверь.

Он подошел совсем близко, поздоровался с отцом и поцеловал руку матери. Потом, поймав мелькнувшую мысль, он снова стал ребенком и с живостью спросил:

— Что это за слухи ходят, будто вы собираетесь в Квебек и мы зиму проведем там? Вот это было бы здорово. После Гарварда с его теологией и Вапассу с его голодом мне что-то захотелось немного светскости. Струны моей гитары совсем заржавели, поскольку не могут вибрировать на радость пригожим девушкам. Что вы на это скажете, отец?..

Сразу после священника явился Вильдавре и разогнал тягостное впечатление, заявив без обиняков:

— Конечно, я осмотрел оба, но тот, что поменьше, мне нравится больше.

— Тот, что поменьше? — осведомился Пейрак с полуулыбкой.

— Ну да, из ваших двух кораблей, захваченных в качестве добычи… Не могу же я сомневаться, дорогой друг, что вы преподнесете мне в дар один из ваших военных трофеев? Дружеское чувство, которое я питаю к вам и к мадам де Пейрак, дорого мне обошлось. Я потерял своего «Асмодея». Знайте же, что на его украшение я потратил целое состояние. Не говоря уже о том, что эта дьяволица, преследуя вас, и меня заставила вынести столько невыразимых мучений по той причине, что я того же происхождения, что и вы, и в силу обстоятельств обязан быть вашим союзником. И я полагаю, что если получу в собственность один из кораблей этих пиратов, то он будет справедливой компенсацией за мои потери… Не правда ли?

— Я полностью разделяю ваше мнение, — подтвердил Пейрак, — и хочу добавить, что беру на себя ремонт палубной надстройки и украшение ростры. Я готов вызвать из Голландии одного из лучших художников, и он нарисует картину по вашему вкусу. Но и этого недостаточно, чтобы выразить признательность за неоценимые услуги, которые вы нам оказали, маркиз!

Губернатор Акадии зарделся от удовольствия, и его круглое лицо озарила детская улыбка.

— Так, значит, вы не сочли меня слишком жадным? Какой вы милый, мой дорогой граф! Но меньшего от вас я и не ожидал. Однако для этого вовсе не надо тревожить Голландию. У меня в Квебеке есть превосходный художник, брат Люк… Мы создадим настоящее чудо…

Жизнь понемногу возвращалась в нормальное русло. Храбро и не без выгоды для себя одолев демона в женском обличье, Вильдавре снова стал до мелочности педантично оберегать свои интересы и свое имущество.

Однако Анжелика никогда не забывала, какая доблестная натура скрывалась за вышитым жилетом и кружевами маркиза.

— Он был великолепен! — говорила она Жоффрею. — Если бы вы только знали! В последние дни в Тидмагуче было очень страшно. Амбруазина меня мучила, как только могла. У нее была манера появляться неожиданно, и с ней приходили угрозы, сомнение и отчаяние, а кончалось все тем, что я вынуждена была сопротивляться. Не знаю, как бы я выдержала без него и хватило бы у меня сил противостоять такой ловкой злодейке без нашего Вильдавре. Он умел развеять тревогу, у него всегда в запасе была шутка, и самая драматическая ситуация становилась проще… Он помог мне сохранить уверенность, что вы вот-вот приедете и все наладится. Вы ведь задержались потому, что ездили в Новую Землю, чтобы разыскать важного свидетеля, священника Кантена?

— Да! В письме, которое застало меня на реке Святого Джона, содержались очень важные сведения. Я узнал историю священника с «Единорога», который много знал о судне и его владелице. Пришлось его привезти из Новой Земли.

— Но кто же послал вам письмо?

— Николя Пари.

Анжелика удивленно раскрыла глаза:

— Он? А я-то думала, что от него исходит опасность!..

— Он опасен и хитер, он злодей и развратник, но мы с ним не враги. История со сброшенным в море священником, которая дошла до него из Новой Земли, показалась ему подозрительной, потому что в ней фигурировал Голдсборо, и он велел меня предупредить, чтобы я сам поехал и разобрался. В любом случае он терпеть не может любые вмешательства в дела Акадии, ведь он хозяин ее большей части и собирался вести со мной переговоры об этих землях. И он решил сыграть в открытую и предупредить меня, что тут шныряет много подозрительного народа с явной целью меня подставить. Но это не помешало ему, встретившись с прелестной герцогиней, подпасть под ее ядовитые чары.

— Но каким образом она здесь оказалась?

— Приплыла на «Голдсборо». Я обнаружил ее в Лахейве, где перепуганный Фипс от нее избавился, решив, что лучше лишиться заложников, чем самому оказаться в заложниках у соблазнительницы. Не мог же я бросить женщин в таком заброшенном месте. Надо было их доставить хотя бы сюда, здесь больше возможностей найти судно до Квебека.

— То есть настала ваша очередь попасть в заложники к соблазнительнице?

Пейрак улыбнулся, но ничего не ответил. Анжелика продолжила:

— Наверное, во время этого переселения она и стащила ваш камзол. Какая же дьявольская проницательность подсказала ей, что она сможет его использовать, чтобы ввергнуть меня в отчаяние, как она догадалась, что мы с ней встретимся в Тидмагуче?.. Она все видела наперед… А перед тем как уехать из Голдсборо, вы назначили ей встречу в Пор-Руаяле?

— Я? Встречу? Да зачем мне встречаться с этой ведьмой?

— Она пыталась меня в этом убедить.

— И вы поверили?

— Д-да!.. Был момент.

— И пришла ваша очередь бояться?

Он улыбался и смотрел ей прямо в глаза.

— Вы испугались? Это вы-то, соблазнительница, которая не знала поражений, завоевывая сердца величайших монархов и опаснейших тиранов?

— А разве она не была соперницей мне под стать? Пугающе опытной и вооруженной? Лучше меня вооруженной оружием, которое могло вам понравиться, — знанием, например, и…

— Деланым знанием, на котором явно лежала печать безумия. Такое знание могло меня скорее насторожить, чем привлечь. Как вы могли усомниться, любовь моя? Как могли бояться чего-то с моей стороны? Разве вы так мало знаете о собственной неотразимости и колдовской власти надо мной? Каких соперниц вы можете иметь в моем сердце? Что за глупость! Неужели вам невдомек, что личность настоящей женщины, загадочной без всяких выкрутасов, что само по себе уже редкий дар, возбуждает в мужчине чувство такой глубины, какую обыкновенная развратница и представить себе не может?

Конечно, привлекательность плоти для нас, мужчин, — дело не последнее, и даже неглупые люди подпадают под пьянящие чары прекрасных тел. Но я-то ведь уже нахожусь в плену вашей красоты и вашего колдовского очарования. Так что же мне в этой женщине, несмотря на все ее несомненные козыри? К тому же она с самого начала догадалась о моих подозрениях… Поняв, что со мной разыграть эти козыри не выйдет, она сделала вид, что уехала из Голдсборо. Она догадалась, что меня держит там только недоверие к ней. А потом, едва я отправился на реку Святого Джона, она успокоилась, что меня нет, и вернулась, чтобы заманить в свои сети вас, моя любовь, мое самое бесценное сокровище. Как видите, даже я, с моей подозрительностью, не смог предвидеть всех уловок этого дьявольского создания!

— Она меня так пугала! — вздрогнув, прошептала Анжелика.

И они принялись разбираться, какие капканы расставляла на них Амбруазина, и те, в которые они угодили, и те, которых им чудом, словно по чьей-то невидимой поддержке, удалось обойти… Как она, из ревности и дьявольской ненависти, пыталась убить Абигель, потому что ее так любила Анжелика. Она пыталась оставить Абигель без помощи при родах, напоив старую индианку-повитуху, она пустила слух о приближении ирокезов, чтобы удались мэтра Берна, и подмешала дурман в кофе Анжелики, который случайно выпила мадам Каррер… Тогда Амбруазина, чтобы отвести от себя подозрения, притворилась, что тоже находится под действием дурмана.

А потом она вернулась проведать Абигель и на этот раз подмешала яд в отвар, приготовленный для роженицы Анжеликой.

Торговец пряностями и его негритенок, выйдя из леса на берег в Тидмагуче, прояснили историю с алой наволочкой. Это он продал герцогине де Модрибур сильный яд, который она подмешала в питье. У этого человека можно было достать что угодно. Жоффрей де Пейрак определил, что тут речь шла не о вытяжках из ядовитых растений, а о мышьяке.

Он помогал изготовить запальный шнур для взрыва на «Асмодее».

Учитывая все это, Вильдавре собирался арестовать пирата. Но похоже, этот бедолага, явившийся невесть откуда, и сам оказался жертвой дьяволицы и ее сатанинских приспешников. Он слишком много знал, и они принялись его преследовать. Понимая, что, как и Кловис, он рискует жизнью, бедняга скитался по лесам, спасаясь от погони, и совсем выбился из сил.

— Ладно! — согласился губернатор Акадии. — У меня теперь есть карибский гамак и караколь. Я оставляю ему жизнь.

Теперь несчастный торговец пряностями спал на берегу, подложив руки под голову, а рядом с ним калачиком свернулся его слуга. Они дожидались «Бесстрашного», который должен был прийти осенью и отвезти их на острова.

Первым прибыл Фипс. Чтобы встретиться с графом де Пейраком, англичанин отважился на плавание в опасных французских водах.

До него дошли слухи, что граф собирается в Квебек, чтобы провести переговоры относительно ситуации в Мэне, и он привез от губернатора Массачусетса различные рекомендации по этому поводу. Кроме того, ему поручили расследовать смерть английского пастора от руки иезуита.

И наконец, он привез французского солдата Адемара. Пуритане объявили себя некомпетентными вынести какое-либо решение об этом солдате. Его было одинаково затруднительно и судить, и повесить. Проще сплавить его, от греха подальше, французам.

Адемар сошел с корабля героем, а вот у Фипса боевого духа заметно поубавилось. Он опасливо озирался по сторонам, и утверждения, что здесь он на нейтральной территории и ему ничто не угрожает со стороны канадцев, не могли вселить в него уверенность. Он успокоился, только когда случайно узнал о смерти герцогини и понял, что уже не рискует встретиться лицом к лицу с этой пугающей дамой.

Трагическую развязку драмы глубоко переживал хозяин здешней территории, Николя Пари. Старому бандиту плохо удавалось скрыть, каким ударом стала для него утрата богатства маркизы де Модрибур, на которое он уже нацелился. А может, как знать, старик и вправду питал к ней страсть.

Он поседел и сгорбился за два дня и по дешевке продал свои земли графу де Пейраку, наскоро составив несколько договоров. На протесты Вильдавре, что об этом надо поставить в известность правительство Квебека, он не обратил никакого внимания. А на крики зятя о правах на наследство бросил в своей манере: «Кансо — больно жирно будет для тебя, ворюга!» После этого ветреным утром, извещавшим о конце сезона, он в последний раз вышел на берег своих американских владений, чтобы подняться на борт к бретонским рыбакам.

В то утро дул крепкий бриз. Возле мола царило нетерпение. Все видели, как губернатор маркиз де Вильдавре и старик Николя Пари о чем-то тихо шептались в сторонке, сдвинув головы нос к носу, как на исповеди. Наконец они завершили совещание, которое, судя по выражению их лиц, было чрезвычайно важным.

Старый хозяин здешних мест, закутанный в широкий плащ, с сундучком под мышкой, сел в поджидавшую его шлюпку. Вскоре бретонское судно подняло паруса и отплыло. В Тидмагуч оно никогда больше не вернется.

Вильдавре вернулся с берега, потирая руки.

— Дело сделано! В момент прощания я сказал старому мошеннику: «Я освобожу вас от прошлогоднего долга, но при одном условии: вы дадите мне рецепт молочного поросенка, которого мы ели в вашей полутемной берлоге в первый день по приезде». Вы помните, Анжелика?.. Нет?.. Ну да, мы все в тот вечер были взбудоражены, но молочный поросенок с хрустящей корочкой… Боже, как было вкусно! Я знаю, что этот парень гурман и при случае сам встает к плите. Прежде чем заделаться береговым разбойником и получить во владение берег, он был поваром. Короче! Рецепт я получил, он мне все рассказал, у него не было другого выхода. Теперь мне известен весь его секрет, до последней горошинки перца. Этот карибский рецепт ему передал его приятель, морской разбойник, который ведет свой род от выходца из Китая… Надо выкопать большую яму и уложить туда дрова… еще нужен специальный лак, но у нас тут предостаточно отличной смолы, я пошлю дикарей за ней в лес… Марселина, Йоланда, Адемар, идите сюда… За работу!..

Он скинул шляпу, редингот и засучил кружевные рукава рубашки.

— Теперь, когда мы в хорошей компании, можно устроить королевскую вечеринку. И вы тоже, англичанин, снимайте вашу остроконечную шляпу и помогайте жарить мясо. Нынче вы будете с нами веселиться по-французски. Это отучит вас от овсяной кашки, что вы едите у себя в Новой Англии.

Под конец дня все с восхищением наблюдали, как Большая Марселина на лету с быстротой молнии открывает ракушки. А на берегу, на помосте, служившем столом, благоухали кусочки мяса с хрустящей корочкой. Все хотели поучаствовать, и даже интендант Карлон вызвался готовить соус.

Когда стемнело, зажгли факелы и разложили вокруг костры.

— Эй, баски, давайте спляшем! — крикнул Эрнани д’Астигуарра. — Последняя фарандола перед возвращением в Европу!..

Несмотря на все козни демонов, люди доброй воли не потеряли присутствия духа, и летний сезон завершился удачно.

На другой день баски отчалили в Европу, а потом и Фипс отплыл в Новую Англию.

Что ожидало тех, кто остался под бледным опаловым небом? Дожди пока еще не начались. Пыль, запорошившая деревья, лиственницы и ели, маленькими вихрями кружила вдоль скал. С лесов потянуло дымом пожаров.

Похоже, Адемару пошло на пользу пребывание у пуритан в качестве пленника. Благородное общество повысило его до звания шеф-повара. Он смастерил себе белый колпак, который как нельзя лучше подходил к его потрепанной форме, и, когда наступал обеденный час, торжественно возвещал:

— Мы с Йоландой приготовили для вас омара. Милости просим отведать!

— Он такой славный парень, — отметил Вильдавре. — Мне хочется взять его в слуги. А вам, Анжелика, надо сделать малышку Йоланду своей камеристкой. Она ведь прелесть, хотя вид у нее суровый. Я ее очень люблю и хочу, чтобы у нее появилась возможность вырваться из этой дикой дыры. К тому же они с Адемаром, кажется, прекрасно ладят.

Анжелика наблюдала, как «малышка» Йоланда наравне с грузчиком-турком таскает огромные корзины со свежевыловленными ракушками, и с трудом могла представить себе эту девушку в качестве камеристки.

— Ладно! Мы ее определим к вам телохранителем, — предложил Вильдавре. — В Квебеке это может понадобиться.

— Однако я прошу вас, граф, — вмешался стоявший рядом Карлон, обернувшись к Жоффрею де Пейраку, — рассейте мои сомнения: речь идет о шутке или о серьезных планах? Я без конца слышу, как маркиз обращается к мадам де Пейрак, словно у него нет ни малейших сомнений, что вы с супругой рассчитываете отправиться в Новую Францию и провести зиму в столице.

— Ну разумеется, они туда поедут, — подтвердил Вильдавре, вскинув голову. — Я пригласил их к себе и не позволю, чтобы хоть кто-нибудь повел себя с ними неучтиво.

— Ну, тут уж вы переходите все границы, — вспылил интендант Новой Франции. — Вы говорите так, словно речь идет о вечеринке в квартале Марэ! Уж когда вы что-то вбили себе в голову… вы отказываетесь смотреть в лицо действительности. Мы с вами не в центре Парижа, мы за тысячи лье, и мы в ответе за огромные земли, пустынные и дикие. Господин де Пейрак имеет статус самозванца, и наш долг — в той или иной мере сместить его с этой позиции, и, если он задумал появиться в Квебеке, мы сочтем его врагом, нарушившим территориальные воды. Кроме того, вам должно быть известно, что по поводу его супруги графини мнения в городе разделились. По более или менее веским соображениям люди настроены против нее, ей приписывают связь с темными силами, о ней распускают всяческие ужасные сплетни. Если она будет иметь неосторожность появиться в Квебеке, ее там камнями закидают!..

— Ну, в ответ на камни у меня есть ядра, — парировал Пейрак.

— Превосходно! Я учту ваше заявление! — торжествовал Карлон не без ехидства. — Вы слышали, маркиз? Многообещающее начало!..

— Успокойтесь! — властно прикрикнул Вильдавре. — Мы все вместе собирались отведать отличного омара. А это доказательство того, что все можно уладить. Я буду выражаться вашим языком, господин интендант. С точки зрения политической визит господина де Пейрака вполне уместен. Поскольку мы находимся вдали от «солнца», проще говоря, от капризов Версаля и его парижских чиновников, давайте воспользуемся этим обстоятельством, чтобы работать как деловые люди, у которых хватает мудрости сесть за стол переговоров, прежде чем затеять драку. Именно по этой причине, а не по легкомыслию, как вы намекаете, я настаиваю на визите господина графа. И мадам де Пейрак обязательно должна сопровождать мужа: надо, чтобы люди с ней познакомились, и тогда она одним своим присутствием рассеет тревогу и враждебность, нагнетаемую сплетнями. Ведь необоснованные слухи распространяют с единственной целью — настроить общественное мнение против любого разрешения конфликта, кроме насилия.

— Интересно, кто же это их распространяет? — агрессивно вскинулся Карлон.

Вильдавре не стал спорить. Он знал, что Карлон, закоренелый галликанец, полностью предан иезуитам. Сейчас не время было раздувать тлеющий под слоем пепла огонь.

— Признайте, что я все-таки прав, — снова убежденно заговорил он. — Вы должны отдать себе отчет в том, что господин де Пейрак основал порт Голдсборо, а кроме того, прочно закрепился на землях вдоль Кеннебека. И он вовсе не принадлежит ни к шутникам, ни к людям, которых легко выбить с насиженной территории. Я еще раз повторяю: если мы хотим сберечь мир в Новой Франции, и в особенности в Акадии, то самым мудрым будет найти компромисс.

— Ну да! Я понял! — с горечью констатировал Карлон. — Бьюсь об заклад, что вы уже с ним договорились, и не без выгоды для себя.

— Ха! А кто вам мешает сделать то же самое? — отрезал Вильдавре.

Анжелика тщетно пыталась вставить хоть слово в этот поток «обмена любезностями». А ей было что сказать. Но она заметила, что Жоффрей сделал ей знак не вмешиваться.

Немного погодя он отвел ее в сторонку и сказал, что уже давно разделяет мнение Вильдавре относительно того, что ему необходимо лично объясниться с правительством Квебека. Пусть для него это будет слишком дерзким демаршем, учитывая, что его подозревают в сговоре с англичанами и над ним тяготеет старый приговор инквизиции. Да и она тоже изгнанница короля Франции. Пусть они рискуют попасть в западню и оказаться во французском Квебеке в роли мышей в мышеловке. Но теперь их положение в Северной Америке таково, что они могут на равных разговаривать с представителями королевской власти в этой отдаленной колонии. Такая удаленность сама по себе меняет исходные условия встречи. Канадцы, эти французы Нового Света, живут в изоляции от родины, если не сказать, что они заброшены, и это сделало их более независимыми и склонными прямо решать возникающие вопросы, опираясь на требования настоящего дня и не заботясь об ушедшем.

К тому же Пейрак был уверен в симпатиях к нему губернатора господина де Фронтенака, тоже гасконца, что было весьма важным козырем.

Была еще одна фигура, которую в пылу страстей пока никто не назвал: епископ монсеньор Лаваль. Фигура сильная, вполне способная своей поддержкой или устранением решить исход дела.

И оставались откровенно враждебно настроенные иезуиты и самый влиятельный из них, отец д’Оржеваль — похоже, организатор дьявольского заговора, жертвами которого они стали. До сих пор он избегал встречи лицом к лицу. Присутствие противников в Квебеке заставит его либо проявить себя и встретить их с открытым забралом, либо, если он снова пожелает спрятаться, признать свою позицию слабой, поскольку он наверняка понимает, что в таких обстоятельствах отсутствующий всегда не прав.

В общем, все говорило за то, что граф де Пейрак отправится в это путешествие. Решение ехать он принял еще до отплытия из Голдсборо, но оставил себе возможность от него отказаться, если незадолго до осени возникнут непредвиденные обстоятельства. Собираясь нанести визит в маленькую оживленную столицу Новой Франции, он назначил «Бесстрашному» встречу в заливе Святого Лаврентия в начале октября. Перед этим он поручил Ваннерейку отправиться в богатые города Карибского моря за подарками для квебекской знати.

Он догадывался, что главным препятствием к тому, чтобы Анжелика согласилась на путешествие, был вовсе не страх перед Квебеком, а беспокойство из-за того, что она целую зиму не увидит дочку. Возможности часто получать известия о девочке не было, и Пейрак отправил письмо итальянцу Поргуани, начальнику поста в Вапассу. Он поручил ему привезти маленькую Онорину в Голдсборо, а оттуда, согласно распоряжениям, отданным Колену, на корабле доставить в залив Святого Лаврентия, где ее будут дожидаться родители. Она должна быть уже в пути и огибать полуостров Новая Шотландия на яхте «Ларошелец». Через несколько дней она будет здесь.

Как только препятствие было устранено, Анжелика без остатка отдалась радости наконец-то увидеть маленькую дочь, которая, казалось, никогда не была ей так дорога, как теперь. И идея отправиться в Квебек уже не пугала ее, а наполняла радостным возбуждением. Она стала очень внимательно прислушиваться к дифирамбам Вильдавре в адрес Квебека. Маркиз тщательно готовился к зиме, составляя подробные, чуть ли не почасовые программы праздников и увеселений, перед которыми Версаль бледнел.

— Версаль! И не говорите мне о нем! Он слишком неповоротлив, и все его достоинства чрезмерно раздуты. Как следует веселиться надо в небольшой компании…

Из двух ожидавшихся кораблей первым прибыл «Бесстрашный». Ему пришла в голову удачная идея стать на шпринг в одной из маленьких бухточек Королевского острова, окруженных красноватыми скалами, и Ваннерейк с помощником явился к графу де Пейраку в Тидмагуч с товарами, которые ему было поручено привезти.

Бандитских физиономий его команды никто не видел, и если Аристид Бомаршан встретился со своим собратом по печальным воспоминаниям Гиацинтом Буланже, чтобы перепродать остатки патоки для его «коко-мерло», это никого не смутило.

Ваннерейк выбрал превосходные подарки для дам и влиятельных персон Квебека. Монастыри будут рады получить прекрасно выполненные картины на религиозные сюжеты, церковные облачения, серебряные и позолоченные предметы культа. Для светских людей в изобилии были представлены безделушки, украшения и среди всего прочего маленький ангел из золота и эмали работы известного итальянского художника XV века и массивный золотой кубок, тоже из Италии. Сам кубок представлял собой раковину, а ножка была выполнена в виде резной золотой черепахи с чешуйчатым орнаментом, на панцире у которой сидела нефритовая ящерка.

Жоффрей де Пейрак отложил в сторону это маленькое чудо и сказал: «Для мадам де Кастель-Морг».

Самыми ценными в груде подарков были два «Агнус Деи» — маленькие золотые реликварии, в каждом из которых лежала плоская ароматическая восковая свечка. Эти свечи изготавливались в Риме во время папской пасхальной мессы, а потому считались очень ценными амулетами. За ними охотились, поскольку через них можно было получить особо сильную защиту всех святых и Девы Марии. Ваннерейк раздобыл их у какого-то испанского епископа. Неизвестно, достались они ему в обмен или под угрозой, но они были абсолютно подлинными, и всякая фальсификация исключалась.

Один из реликвариев Пейрак отложил для магистра Лаваля, а другой — что было слегка удивительно — для той самой женщины, что держала винный погребок в Нижнем городе и по этой причине имела тайную власть над всем мужским населением: для Жанины Гонфарель.

Еще там были в изобилии ткани всех сортов: шелка, бархат… Были платья и всевозможные дешевые украшения. Все это Анжелика сортировала и заносила в списки с помощью Королевских дочерей. Их, ясное дело, брали с собой, в надежде, что, следуя своему предназначению, они найдут себе мужей среди достойных канадских холостяков и позабудут о той жуткой истории, в которую попали. Дельфина уверенно и со знанием дела взяла на себя заботу о них. Она часто разговаривала с Анжеликой и спрашивала, не возьмет ли та ее к себе в камеристки, когда они приедут в Квебек. Все, что ей пришлось пережить, наложило на нее глубокий отпечаток.

Анжелика уже приняла к себе в камеристки Йоланду. Она полагала, что эти планы Дельфина строит необдуманно и, придя в себя после всех потрясений, будет рада, когда ее, согласно условиям ангажемента, представят в Квебеке молодым офицерам. И она велела Дельфине продолжать заниматься своими подопечными до прибытия в столицу Новой Франции.

— К тому же мы не знаем, какой нам окажут прием. Не исключено, что вам сразу придется отделиться от нас.

Необходимо было также решить судьбу бывшего капитана потопленного «Единорога», бедняги Джоба Саймона, который скитался как призрак в сопровождении неразлучного юнги.

Граф де Пейрак предложил ему командование одним из рыболовецких кораблей из флотилии Голдсборо, который крейсировал сейчас вдоль побережья Тидмагуча. Он обеспечивал безопасность трафика сушеной рыбы и снабжение пресной водой и продовольствием кораблей из Европы, делавших здесь первую остановку после пересечения океана.

Через перешеек Шигнекто наладили волок, поддерживающий связи с Французским заливом и с Голдсборо.

Анжелика была заинтригована, увидев, что старый капитан с лиловым родимым пятном появился живым и невредимым. В том осином гнезде, куда все они угодили, у нее ни на минуту не оставалось надежды, что Саймону, решившему бежать вместе с юнгой, удастся ускользнуть от шнырявших по лесам убийц. Он поверил ей свою уловку.

— А я сбежал не в лес. Я знал, что там «они» меня быстро поймают. Я приметил грот между скалами и забился в эту дыру. Там мы с мальчишкой и прятались те несколько дней до приезда господина де Пейрака.

— Но чем же вы питались?

— Я встретил одного из бретонцев, тоже, как и я, родом с острова Сен, и он носил нам еду каждый день. Там мы спокойно и отсиделись…

Бедному капитану тоже пришлось несладко в невероятной переделке, и теперь вид позолоченного единорога с рогом из слоновой кости, рассекавшего морскую пену, его постепенно утешал.

Прежде чем вернуться в свою усадьбу на Французском заливе, Большая Марселина зашла к Анжелике.

— Господин маркиз хочет, чтобы я оставила с ним Керубино и чтобы мальчик учился и воспитывался в Квебеке. До сегодняшнего дня я отказывалась. Он еще маленький, и потом, ребенок не игрушка, чтобы показывать его в салонах. Но теперь, когда вы тоже туда едете и Йоланда будет рядом, — совсем другое дело. Если малыш поедет с сестрой и под вашей опекой, мне будет спокойнее, и я, по крайней мере на этот год, смогу доставить губернатору такое удовольствие. Но при одном условии: что бы ни случилось, вы позаботитесь о мальчике…