Мама очистила мне морковку.

– Хрум-хрум-хрум, – начал я.

– Здорово у тебя получается! – позавидовала мама. И очистила морковку себе.

– Хрум-хрум-хрум, – начали мы с мамой.

– Чего это вы тут делаете? – удивился папа, заглянув на кухню.

– Морковку жуём, – говорим мы.

И папа очистил себе морковку. Стали мы жевать втроём.

– Хрум-хрум-хрум!

Тут к нам в дверь постучали.

– Чего вы делаете? – спросила соседка. – У нас в квартире от вас шумно.

– Морковку жуём! – говорим мы.

И соседка присела за стол.

– Хрум! Хрум! Хрум! – хрумкали мы вчетвером.

Потом к нам зачастили соседи по подъезду.

– Чего вы тут творите?! – изумлялись они.

– Морковку жуём! – отвечали мы.

И они по очереди присоединялись к нам.

– Хрум!!!! Хрум!!! Хрум!!! – хрумкали мы все вместе.

У нас с полок стали падать кастрюли. Стол и шкафы ходили ходуном. Оконные рамы хлопали, стёкла дребезжали.

Прохожие останавливались возле дома и смотрели на наши окна.

– Эй! Чего вы там затеяли?! – кричали они.

– Морковку жуём! – вопили мы в ответ. – Хрум!!! Хрум!!! Хрум!!!

Во дворе зашумели деревья, тревожно закричали кошки. Ещё немного, и мы устроили бы МОРКОВНЫЙ УРАГАН. Да вот только морковка кончилась…

У папы болели зубы. И от боли он делал зверское лицо. А ему надо было на новый паспорт фотографироваться.

– Немедленно получите новый паспорт! – говорит ему дяденька милиционер.

– Не могу же я с таким лицом на паспорт фотографироваться, – возражает папа, мычит от боли и снова делает зверскую физиономию.

– Как хотите, только у нас в стране без паспорта нельзя, – говорит милиционер. – С таким лицом и без паспорта вас запросто могут в тюрьму посадить.

– Эх-х! – вздыхает папа и идёт фотографироваться.

А тут у папы зубная боль и прошла. Отправились мы с ним к морю отдыхать. Только нас в самолёт не пускают. Потому что теперь у папы лицо нормальное и на паспортную фотографию не похоже.

– Это не ваш авиабилет и паспорт не ваш, – говорит папе милиционер в аэропорту. – Вы на себя не похожи.

– Конечно, не похож, – соглашается папа. – Я теперь здоровый, а тогда больной был.

– Может, вы и теперь больной, – не верит милиционер. – Потому что не свой паспорт предъявляете. А у нас даже здоровых без паспорта в самолёт не сажают.

– Ну и дела! – говорит папа и в сторонку отходит.

Я боюсь, что папа домой вернётся, и хнычу:

– Папочка, к морю хочется…

– И мне хочется, – отвечает папа. Потом грустно вздыхает и зверское лицо корчит, будто у него зубы болят.

– Вот теперь другое дело, – говорит милиционер. – Теперь у вас и в паспорте и наяву одно лицо. Всё по правилам. Можете в самолёт садиться.

Прилетели мы с папой к морю и в Дом отдыха пришли. Стали нас в комнату поселять и паспорт у папы спросили. А папа забыл зверское лицо сделать.

– Гражданин! Почему у вас паспорт чужой? Там ведь совсем другой человек сфотографирован, – говорит ему начальник Дома отдыха. – Мы по чужим паспортам не селим.

– Ох, извините! – говорит папа, быстренько в сторонку отходит и зверское лицо делает.

– Совсем другое дело! – хвалит папу начальник Дома отдыха. – А то ишь вздумали – паспортную внешность изменять.

И поселяет нас в комнату.

Сложили мы с папой вещи в уголок и обедать пошли. Папе есть очень хотелось, он про зверское лицо-то и позабыл. А навстречу – начальник Дома отдыха.

– Гражданин! Гражданин! – кричит начальник. – Вы тут не живёте! У нас жильцов с такими лицами нет. Прошу покинуть столовую!

Весь обед папа зверское лицо делал. От этого у него зубы снова разболелись.

– Эх! – вздохнул папа. – Если я с таким лицом постоянно ходить буду, меня зубы вконец изведут. А с нормальным лицом меня отсюда выгонят…

– Ладно! – говорю я и тоже вздыхаю. – Ну его, это море, если здесь с нормальным лицом нельзя.

Папа обнимает меня, и мы возвращаемся домой. Мама радуется, паспорт у папы не требует и из дома не выгоняет. Потому что она папу просто так любит. А не за документы.

Мы мчались на поезде в неведомую даль. Там, вдали, жила-была наша любимая бабушка. Нам хотелось поскорее её увидеть, и мы с папой то и дело высовывались в поездное окно. То он, то я, то я, то он.

Вот папа высунулся, ойкнул, чихнул и всунулся обратно с чёрным лицом.

– Ну, здорово! – воскликнул я. И быстренько в окно выглянул. Только я ничего не успел увидеть. Просто дёрнулся, ойкнул, чихнул – и обратно. А в оконном стекле моя чёрная физиономия отразилась.

– Интересно, отчего это вы так моментально закоптились?! – удивляется мама и сама в окно высовывается. Только она ничего не успела увидеть, как сама чёрная стала.

Сидим мы в купе, друг на друга пальцами показываем и смеёмся. Надо же, какие грязные!

– Ладно, – говорит мама. – Хватит баловаться, пойдём в туалет умываться.

Пришли мы в туалет, а там кран сухой из стены торчит.

– Кончилась вода, граждане негры! – говорит нам проводник и почему-то по-иностранному добавляет: – Гитлер капут!

– Ура! – кричу я. – Хоть немножко грязными походим!

– Ай да мальчик! Ай да молодец! – восхищается проводник. – Мало, что негр, а по-нашему говорит. Ты, мальчик, передай своим родителям-неграм, что я телеграмму на вокзал вышлю. Чтоб, значит, вас встретили как почётную африканскую делегацию.

Подъезжаем мы через час к вокзалу, а возле нашего вагона сразу беготня начинается. Все с цветами носятся и разными плакатами машут. На одном написано: «Негры – тоже люди!», а на другом – «Мы – тоже негры!».

Я успел только два плаката прочитать. Потому что начальник вокзала в бубен ударил и плясать начал на платформе. А нас подхватили и в машину стали запихивать.

Когда нас в гостиницу привезли, мы даже умыться не успели. И маму, и папу, и меня сразу в ресторан поволокли, незрелыми бананами угощать стали. А сами вокруг расселись и «Катюшу» петь начали. А потом нас на руках в комнату отнесли.

– Отдыхайте, – говорят, – граждане негры. Мы пока для вас подготовим встречу с тружениками села.

Когда все из комнаты вышли, папа наконец отдышался и говорит:

– Кажется, нас приняли за негритянскую делегацию.

– Это их проводник надоумил, – говорю я.

– Теперь они нас в покое не оставят, – говорит мама. – Затискают совсем, заставят негритянские танцы перед тружениками села танцевать. А у бабушки, наверное, пироги стынут…

Тут мы все вспомнили про бабушку, и нам ещё сильнее захотелось перестать быть почётными неграми.

– Побежали отсюда, – говорю я. И потихоньку дверь в коридор приоткрываю. А из-за двери нам опять кричат: «Гитлер капут!» – и суют недозрелые бананы.

– Просто так они нас не выпустят, – грустно говорит папа. И начинает раздеваться. Потом он мажет себя гуталином, чтобы не только лицо, но и всё тело как у негра было. А из листьев фикуса юбочку негритянскую себе делает.

И в таком виде папа как за дверь выскочит, как зарычит по-иностранному! Тут все наши встречальщики вмиг разлетелись.

А мы быстренько в ванной отмылись, стали беленькими и к бабушке в гости побежали. Пока пироги у неё не остыли.

Мы купили новый шкаф. С ящиками, дверцами и ручками. Шкаф как шкаф. Но лучше старого.

– Куда же девать старый? – спрашивает мама.

– А мы его с балкона сбросим, – говорит папа.

– Да, на голову управдому Федоскину, – говорит мама. – Может, хоть это чуточку встряхнёт его, и он вспомнит, что обещал заменить нам кран.

Я испугался за управдома Федоскина. Он хоть толстый и ленивый, но добрый. Выбежал я на улицу и встал под нашим балконом. А тут как раз Федоскин идёт. Я и говорю:

– Федоскин, вы здесь не ходите. Папа собирается шкаф с балкона скидывать.

– Это ещё что такое? – кричит Федоскин. – По какому праву?

А я и говорю:

– Шкаф-то совсем старый, никуда не годный.

– Старый-то он старый, – рассуждает Федоскин. – А по голове хлопнет не хуже нового. Это самое настоящее хулиганство. Надо протокол составлять и штраф взимать.

Федоскин ушёл составлять протокол, а я ещё постоял немного, подождал, пока шкаф с балкона вылетит. Но он всё не вылетал и не вылетал.

Тогда я прихожу домой и говорю:

– Что ж вы шкаф-то не скидываете? И Федоскин уже ушёл…

– Ха-ха-ха, – смеются мама и папа. – Неужто ты и вправду думал, что мы шкаф сбросим? Это шутка.

Тут к нам заходит управдом Федоскин с милиционером.

– Нечего смеяться, граждане, – говорит он. – Сейчас штраф взимать будем. Готовьте ваши денежки.

– Это была шутка, – говорит папа. – Ребёнок не так понял.

– А вот чтоб неповадно было так шутить, мы вас и оштрафуем, – отвечает Федоскин. – А то ребёнок опять что-то неправильно поймёт и в ваше отсутствие всю мебель честным людям на головы повыкидывает.

Мама заплатила штраф, и Федоскин с милиционером ушли восвояси. Папа стал совсем грустный и говорит:

– Штраф не за дело заплатили. Если бы за дело, не так обидно было бы.

– А давай за дело? – говорю я.

Папа подумал, подождал, пока уйдёт мама, и говорит:

– Давай!

И мы с папой скинули шкаф вниз.

Ух, как он летел! Ух, как он грохнул! Развалился на фанерки, досочки и планочки.

Тут к нам снова заходит управдом Федоскин. Он смущённо улыбается и говорит:

– Может, и вправду это шутка была? Со шкафом то есть?

И отдаёт штраф обратно.

– Чего уж теперь, – грустно говорит папа. – Шкаф мы уже, того…

– Ну, тогда другое дело, – успокаивается Федоскин. – А то я уж подумал, что обидел вас.

– Садитесь-ка лучше пить чай, – приглашает мама.

Папа и управдом Федоскин садятся и пьют чай.

Когда мыши стали ходить по нашему дому пешком, мама сказала:

– Я сомневаюсь в том, что наш кот Лукьян сухопутный!

– А какой же он?! – удивился папа.

– Может быть, он морской котик, – предположила мама.

– Поясни мысль! – сказал папа.

И мама пояснила:

– Если бы он был сухопутным котом, то любил бы мышей. А он без ума от рыбы. Значит, он морской.

Это точно: Лукьян чуял рыбу в любом конце квартиры и нёсся в этот конец сломя голову. А мышей он не видел в упор. Идёт себе по квартире и упирается в мышь… Или наоборот. Идёт себе мышь по квартире и упирается в кота… И друг друга они не узнают.

– Что же делать? – спросил я и посмотрел на маму и папу с надеждой. – Может быть, Лукьян всё-таки сухопутный?

А папа сказал:

– Сейчас мы устроим ему проверочку!

И тогда мы стали ловить мышей и мазать их рыбьим жиром. Теперь Лукьян чуял мышь в любом конце квартиры. И нёсся за ней сломя голову.

Мыши сначала боялись Лукьяна и кричали страшными голосами. А кот ловил их, облизывал и отпускал. И мыши привыкли к Лукьяну.

– Мяу! – сказал кот Лукьян как-то раз.

И мыши побежали к нему сломя головы из разных углов дома. А Лукьян стал их облизывать. Просто так, без рыбьего жира. А ма-ма посмотрела на них на всех и сказала:

– Кто бы мог подумать, что эти мыши так любят ласку!

– Кто бы мог подумать, что Лукьян так любит мышей! – сказал папа.

А я обрадовался и закричал:

– Ура! Значит, он сухопутный!

Папа сидел за столом и писал письмо тёте Дусе. Стол был раздвижной, из двух половинок.

Только папа написал: «Дорогая Дуся, здр…», – как его ручка попала в щель между двумя половинками стола, и письмо прорвалось. На месте неоконченного слова «здр» оказалась самая настоящая дырка.

Папа взял новый листок бумаги и снова написал:

«Дорогая Дуся, здр…» Др-р-рык! – дрыкнула ручка и снова застряла в щели.

– Это не письменный стол, – сказал папа, – а стол для делания дырок в письмах. Очень удобно, быстро и надёжно!

Потом он лёг на пол и стал там писать письмо. Но в полу между досками тоже были щели. «Дорогая Дуся, – писал папа, – здр…» Др-р-рык! – дрыкнула ручка и снова проделала дырку.

Папа совсем загрустил и сидел на полу в полной растерянности.

– Не расстраивайся, – сказал я ему. – Хочешь, пиши на моей спине. Она гладкая и мускулистая.

Папа потрогал мою спину, сказал «Ого!» и начал писать на моей спине.

«Дорогая Дуся! – писал папа. – У нас дома полным-полно дырок. Поэтому все мои «здравствуй», предназначенные тебе, провалились неизвестно куда. Теперь я пишу на гладкой и мускулистой спине моего любимого сына, но боюсь утомить его. К тому же ему очень щекотно. Поэтому письмо будет очень коротким. Возвращаю по назначению все провалившиеся «здравствуй» тебе: Здравствуй, Дуся, здравствуй, здравствуй, здравствуй, здравствуй, здравствуй, здравствуй, здравствуй, здравствуй!.. До свидания, Дуся».

Скоро пришёл ответ от тёти Дуси. Она признавалась, что никогда в жизни не получала такого замечательного письма с таким огромным количеством пожеланий здравствовать. Теперь она чувствует себя замечательно, здравствует без конца и посылает нам с папой миллион воздушных поцелуев: «Чмок, чмок, чмок, чмок, чмок, чмок, чмок, чмок!..»

Учитель сказал нам:

– Каждый человек своим поведением напоминает какое-нибудь животное… Один ленивый, как, например, медведь. Другой попрыгунчик, как заяц. Попробуйте нарисовать своих мам и пап в виде симпатичных животных. Это будет хорошая шутка, она развеселит ваших родителей.

Когда я пришёл домой, папа лежал на диване, читал газету и зевал.

Я нарисовал его медведем в берлоге.

А тут мама возвратилась из магазина с тяжёлыми сумками. И я нарисовал её верблюдом с огромными тюками.

Мама и папа посмотрели на мои рисунки и рассмеялись. А потом мама спросила:

– Ты рисуешь для школы?

– Конечно! – сказал я. – Это такое задание.

– Ну! – сказал папа. – Зачем же выдавать домашние секреты?! Нарисуй меня лучше в виде бобра, который без устали строит дом. А мама пусть будет беззаботной порхающей птичкой.

Я так и сделал. Папу – бобром, маму – птичкой.

И сдал рисунки учителю.

И тогда папу привлекли к ремонту школы. А маму заставили петь в родительском хоре. Хорошая шутка получилась.

Когда мама ушла за покупками для праздничного стола, папа спросил меня:

– Ты знаешь, как в порту встречают корабль, возвратившийся из дальнего плаванья?

– Нет, – говорю. – Я же никогда не был в порту.

– Его встречают салютом: ба-бах! ба-бах! – объясняет папа и предлагает: – Почему бы нам ради маминого праздника не встретить маму салютом из воздушных поцелуев?!

– А в каком порту? – спрашиваю я.

– Да не в порту, а в нашем дворе, на подходе к дому, – уточняет папа. – Когда она будет возвращаться из магазина.

– Ура! – обрадовался я. – Наша мама – корабль!

А папа посмотрел на меня очень серьёзно и говорит:

– Только сначала надо эксперимент провести – измерить скорость воздушных поцелуев. Тогда мы будем точно знать, в каком месте двора и с какой силой поцелуи натолкнутся на маму.

Я вышел во двор, папа – на балкон.

– Лови! – кричит папа, пускает воздушный поцелуй и включает секундомер.

…Бац!!! И я лежу на снегу. Это воздушный поцелуй уложил меня наповал. Не успел я подняться, как подбежал взволнованный папа.

– Ой-ёй-ёй! – сказал он. – Ты в порядке? Ну, слава богу! Дальнейший эксперимент мы будем проводить на кошках и собаках. На четырёх ногах им легче удержаться.

Тут же мы поймали дворовую кошку Синьку, посадили на дорожке, по которой должна была пройти мама, и папа пустил с балкона новый поцелуй.

Синьку приподняло, словно смерчем, закрутило и шлёпнуло в сугроб. Перепуганная Синька выскочила из сугроба и с диким воплем забралась на самую верхушку берёзы.

– Ну и дела! – говорит папа. – Бедная Синька! Как же я не рассчитал?..

– Ты просто соскучился по маме и очень хочешь её обрадовать, – говорю я. – Поэтому посылаешь слишком быстрые и сильные поцелуи. Тебе надо быть поспокойнее.

– Да, – соглашается папа. – Нельзя рисковать мамой. Вдруг и её так же… в сугроб завьюжит. Давай ещё на собаках потренируемся.

Дворовая собака Найда спокойно уселась на отведённое ей место посреди дорожки и с удовольствием стала грызть наш сухарь. Но стоило папе вытянуть губы для воздушного поцелуя, как Найда сразу почувствовала недоброе, выплюнула сухарь и, дико взвизгнув, скрылась в кустах.

– Вот и собаку перепугали, – огорчился папа.

– Наверное, тебе не стоит так сильно губы вытягивать, – говорю я. – Из-за этого поцелуй получается резким и плотным, как удар футбольного мяча.

– Может, ты и прав, – говорит папа. – Надо прежде всего скорость воздушного поцелуя по формуле рассчитать.

Целых два часа мы выдумывали формулу, и она у нас всё-таки получилась:

СВП – это Скорость Воздушного Поцелуя;

ЖПВ – Желание Поскорее Встретиться;

СЛ – Сила Любви;

РДЛЧ – Расстояние До Любимого Человека;

ДГ – Длина Губ.

По этой формуле мы ещё долго рассчитывали нужную скорость поцелуя, и, наконец, всё было готово. А тут и мама возле дома появилась. Мы выбежали на балкон и с точно рассчитанной по формуле скоростью послали несколько нежных поцелуев навстречу маме. Поцелуи облепили маму, словно воздушные шарики.

Мама от неожиданности вскрикнула и тут же медленно и плавно вместе с тяжёлыми хозяйственными сумками поднялась в воздух. И воздушные поцелуи понесли её в сторону балкона, в наши с папой объятья.

Целый час папа воспитывал меня. В который раз он уже повторял:

– В твоём возрасте я был серьёзнее!..

И тут что-то тренькнуло, грохнуло, зашипело и вспыхнуло. Когда дым рассеялся, рядом со мной стоял мальчик в коротких штанишках. Его коленки были исцарапаны, воротник рубашки наполовину оторван, а под левым глазом светился здоровенный синяк.

– Ты кто такой?! – удивился я.

Он зашмыгал носом, а потом сказал:

– Я твой папа. Только… в твоём возрасте.

– Ну и ну! – сказал я. И ещё раз осмотрел его с ног до головы. – А ты в моём возрасте был меньше меня.

– Конечно, – согласился мальчик-папа. – Мы с мамой тебя в спортивную школу устроили. Ты работаешь над своим развитием. А я просто во дворе болтался…

– Зато у тебя синяк отличный! – сказал я с завистью.

– А-а-а… – махнул он рукой. – Дал тут одному по шея´м.

– Пойдём погуляем? – предложил я.

– Ура! – закричал мальчик-папа и рванул на улицу.

Когда я вышел из подъезда, он уже сидел на дереве и махал мне оттуда рукой.

– Ты же запрещаешь мне лазать по деревьям, – сказал я.

– Да ла-а-адно, – протянул он. – Главное, чтоб мама нас не застукала.

Я забрался к нему, и мы стали качаться на сучке. Потом сучок обломился, и мы упали вниз. Папа первый, а я второй. Прямо на него.

– А ты тяжёлый, – сказал он, вылезая из-под меня. – Давай поборемся?

И мы стали бороться. Боролись мы совсем недолго. Потому что я папу сразу поборол.

– У меня просто настроения нет бороться, – сказал он грустно.

– Да ла-а-адно, – протянул я. – Не огорчайся. В другой раз ты меня поборешь.

– Ты только маме не рассказывай, – попросил он, – что победил меня.

– Ты тоже не жалуйся, – попросил я. – Ведь я тебе воротник рубашки совсем оторвал.

– Пустяки! – сказал папа и швырнул воротник в мусорную кучу. – Если мы будем держаться друг друга, то в этой жизни не пропадём.

И тут кто-то окликнул нас из подворотни.

– Эй, пацаны! Ну-ка, быстро сюда!

Там стояли двое взрослых, лет по тринадцать, парня. Когда мы подошли к ним, они сказали:

– По двадцать копеек, салаги! Быстро!

Я похлопал себя по карманам и сказал:

– У меня нет денег…

– А ты попрыгай! Может, зазвенит, – приказал, ухмыляясь, один парень.

Тут мой папа нахмурился, пригнул голову и с криком «А-а-а!» ударил этого парня головой в живот. Это был здоровский удар. Я такого от папы не ожидал. Парень тот сразу кубарем покатился.

А я в этот момент на другого набросился. Двинул ему разок!

В общем, они убежали от нас на другую сторону улицы и завопили:

– Ну, салаги, держитесь! Сейчас мы своих парней приведём!

Они не соврали. И привели ещё пятерых парней. Нас стали окружать со всех сторон.

– Держись, сынок! – сказал мне мальчик-папа. – Сейчас нам придётся туго.

Они уже начали нас бить, когда во дворе появилась наша мама. Их тут же как ветром сдуло. Мама едва успела им нашлёпать.

Потом она отвела меня и мальчика-папу к нам домой, помазала царапины йодом и напоила киселём.

Только мама вышла из кухни, а папа говорит:

– Мы с тобой вдвоём, конечно, сила. Ну, а втроём с мамой – вообще о-го-го! Давай держаться втроём?

– А ты не будешь больше говорить, что в моём возрасте был серьёзнее, и воспитывать меня по два часа?

Мальчик-папа посмотрел на свои царапины, синяки, изорванную рубашку, вздохнул и пообещал:

– Не буду!

Мы пожали друг другу руки. Тут опять что-то тренькнуло, грохнуло, зашипело и вспыхнуло. Когда дым рассеялся, передо мной снова стоял взрослый папа.

Утром мне приснилось слово «хухры-мухры». Я лежал в постели и радовался: каких только слов не бывает на свете!

Но тут пришёл папа.

– Доброе утро! – сказал он. – Пора вставать.

– Хухры-мухры, – сказал я.

– Давай-давай, – говорит папа, – не разводи матифонию. Завтрак на столе.

Когда я сел за стол, мама спросила:

– Тебе чай или молоко?

– Хухры-мухры, – сказал я.

– Хм… – сказала мама и сделала мне чай с молоком.

Мы позавтракали и пошли гулять с папой. Навстречу нам попался папин сослуживец Лялькин.

– Здорово, сопляндия! – сказал мне Лялькин.

– Хухры-мухры, – ответил я ему, Лялькину.

– Ну и мальчик у вас! – сказал Лялькин папе. – Наверняка хулиганом вырастет.

Когда Лялькин ушёл, папа говорит:

– Давай найдём твоему слову полезное применение. Чего попусту его трепать?

Думали мы с папой, думали и решили сначала привесить моё слово на какой-нибудь дом. Пусть люди читают и радуются!

Идём по улице и подыскиваем подходящее место. Домов красивых много, но все они уже давно заняты. С каждого что-нибудь свешивается. Разные там слова и предложения.

– Ладно, – говорит папа. – Если все общественные места уже заняты, найдём применение твоему слову дома.

Мы возвратились домой, достали большой лист белой бумаги и написали на нём слово «хухры-мухры».

А вечером к нам пришли гости.

– У! – говорят они. – Какое у вас интересное высказывание на стене висит. Как мудро и ясно сказано!

Они стали переписывать моё слово в свои блокноты.

А когда гости уже расходились по домам, они тихо спросили папу:

– Уточните, пожалуйста, кому принадлежит это блестящее высказывание. Мы знали, но забыли…

– Нашему маленькому мальчику! – с гордостью говорит папа. – Ребёнок развит не по возрасту!

– Ой! – испугались гости. – Вы нас чуть под монастырь не подвели! Ведь мы собирались цитировать это высказывание где попало… Думали, оно большому человеку принадлежит.

– Не расстраивайтесь, – говорит папа. – Ребёнок вырастет, станет большим человеком, и тогда вы можете цитировать его где попало.

– Ну… когда это будет, – с грустью говорят гости.

– Недолго ждать осталось, – говорит папа и смотрит на меня с надеждой.

А я не подведу папу. Я вырасту, стану большим человеком. И все будут вспоминать: «Ага! Ещё в детстве он сказал “хухры-мухры”!..»

Папа захлопнул книжку и сказал:

– Надоели мне эти фантастические истории про разные полёты. Все летают, летают, а ползать никто не хочет.

– Я хочу! – сказал я, упал на пузо и пополз.

Хлоп! Шур-шур-шур… Это папа упал и тоже пополз.

Ползти так интересно, снизу много чего нового замечаешь. Видно, например, что под диваном давно пол не мыли, пылищи полным-полно. И мамина серьга там валяется, рядом – папина пуговица от штанов.

– А вон рубль в пыли лежит, – грустно говорит папа. – Помнишь, мы спиннинг не купили, потому что рубля не хватило?

– Помню, – говорю я. – Если бы мы тогда поползать решили, у нас бы сейчас спиннинг был.

– Лежали бы мы сейчас и спиннинг под диван в темноту забрасывали, – мечтает папа. – Сказка, а не жизнь!..

И тут на нас из-под дивана глаза уставились.

– Амба… – шепчет папа. – Отползай, сынок, я тебя прикрою.

«Амба – это, наверное, змея такая, – думаю я, – которая людей и козлов целиком заглатывает…»

– Нет, папочка, давай вместе, – шепчу я, подползаю к папе и обнимаю его, лежачего.

И тут из-под дивана на нас уже две пары глаз уставились. Большие глаза – грустные-грустные, а маленькие – испуганные…

– Эх! – догадывается папа. – Это же мы с тобой отразились в старом зеркале, которое за диваном стоит.

И тогда мы с папой начали смеяться и чихать:

– Ха-ха-ха! Чих! Ха-ха-ха! Чих!..

Когда под диван смеёшься, оттуда в ответ всегда пыль вылетает.

– После таких переживаний… чих! – чихает папа, – надо подкрепиться. Чих! Укрепить нервную систему. Чих!

– Давай… чих!.. укрепим её котлетами. Чих! – говорю я.

И мы поползли на кухню. А там сковорода с котлетами на полу стоит. Мама всегда сковороду на пол для остывания ставит. Потому что возле пола воздух всегда холодней, чем у потолка.

И вот лежим мы с папой возле котлетной сковороды и котлеты руками в рот запихиваем. Как птеродактили какие-нибудь.

– Вот жизнь! – говорит папа. И глаза у него радостные становятся. – Не жизнь, а сказка!

– Поэтому все змеи такие мудрые, – говорю я. – Они внизу ползают и всё разглядеть могут.

Так мы с папой размышляли о жизни и заснули прямо возле сковороды. А разбудила нас мама.

– Эй, вы! – сказала она. – Вы что, птеродактили, что ли?

– Нет, – говорим мы. – Мы твои родные. Нам просто летать надоело.

Ветер гнул деревья в дугу. Они наклонялись в ту сторону, где под деревьями сидел мой папа. Он был задумчивый и грустный, как пингвин в ожидании Северного сияния.

Мама взглянула в окно на папу и сказала:

– Чего это он там делает?

– Проветривается, – сказал я.

– А по-моему, он простужается, – сказала она. – Сходи за ним и приведи его домой.

Когда я подошёл, папа расстёгивал рубашку и подставлял свою голую грудь упругому ветру.

– Ты чего делаешь? – спросил я.

– Распахиваю душу всему миру, – ответил папа.

От удивления я даже икнул, но папа тут же всё объяснил:

– Видишь: деревья, как огромные веники, гнутся в мою сторону – это они сметают из воздуха всякие чувства, мысли и вести в мою распахнутую душу. И я становлюсь мудрее!

– А если они наметут тебе всякой чепухи: глупых и злых мыслей?! – испугался я.

– Нет! – смело ответил папа. – Дурные мысли меня не коснутся. Вот!

И он показал пальцы, сложенные крест-накрест.

– Ага! – догадался я. Я-то знал, что так надо держать пальцы при встречах с ведьмами и колдуньями, чтобы они не навеяли тебе чёрных мыслей.

– Ну, ладно, – сказал папа. – Я ещё посижу тут, на ветру, а ты иди – помоги маме по дому.

Мы с мамой пропылесосили ковры в комнатах и вымыли пол на кухне. А тут и папа возвратился, светящийся от радости.

– Ну, что скажешь? – спросила мама, выжимая половую тряпку.

– Жизнь прекрасна!!! – завопил папа и крепко-крепко обнял нас с мамой.

От него шла такая сильная сила, что нам показалось, будто мы стали лёгкими-лёгкими и вот-вот взлетим прямо к небу. Прямо туда, откуда с огромной высоты, задумчивый и грустный, как пингвин в ожидании Северного сияния, на нас с надеждой глядит наш Боженька.

Мы с папой сидели у окна и дивились жизни. Была весна.

– Давай напишем художественный рассказ, – неожиданно предложил папа.

– Про что?! – удивился я.

– Хотя бы про это дерево, которое у нас под окном, – сказал папа.

Мы с ним уставились на дерево и стали думать, что бы такое про него написать. А дерево замахало ветвями, как будто хотело сказать нам: «Давай-давай, ребята! Пиши, катай, дуй во всю ивановскую!»

Но тут к дереву подбежал Колька Сыроежкин, хулиган из соседнего подъезда, и повис на ветке.

– Эй! Эй! – завопили мы с папой, высовываясь из окна. – Отойди! Отойди!

– А чего? – спросил Колька, раскачиваясь на ветке.

– Не трогай дерево! Мы про него рассказ пишем!

Колька ахнул, отцепился от ветки и куда-то убежал.

Мы с папой снова уставились на дерево. А оно снова замахало ветвями: «Давай пиши, не теряй время!»

Но тут из-за угла дома выбежал Колька Сыроежкин и с ним ещё пятеро мальчишек с нашего двора. Они окружили дерево и принялись разглядывать его, как сбежавшего из зоопарка жирафа.

Потом один из них крикнул нам с папой:

– А правда, что вы про это дерево рассказ пишете?

– Ну! – сказали мы с папой.

– А что оно – особенное?!

– Ещё какое особенное! – отвечаем мы с папой. Ведь мы уже успели полюбить наше дерево.

Тогда мальчишки убежали и вернулись с кольями и проволокой. Скоро вокруг дерева была настоящая загородка. На эту загородку они повесили картонку с надписью: «Дериво пра каторое пишут расказ».

Мы с папой порадовались за наше дерево и пошли обедать. А потом мама поручила нам срочные домашние дела, и мы отложили рассказ о дереве на будущее.

Будущее подошло и промелькнуло очень быстро. Наше дерево уже зацвело как букет: белым и розовым. Потом цветы осыпались, и на дереве появились маленькие яблоки. А в конце лета они стали золотыми и красивыми.

– Оказывается, это чудесная яблоня! – сказал папа.

Мы с ним стали дивиться на яблоню, а потом посмотрели вокруг. Вокруг стояли ободранные деревья. Ведь про них мы не писали рассказ, и мальчишки делали с ними всё что угодно.

– А давай напишем рассказ про все эти деревья, – предложил я папе. – И тогда у нас под окном будет целый сад.

– Ну что ж, это идея! – обрадовался папа. – Искусство – великая сила…

И мы стали писать рассказ про сад.

Однажды поздно вечером мама сказала папе:

– В нашу квартиру лезут воры!

Папа задумался на минуту, а потом спросил:

– А как ты догадалась?

– Они копаются в замке входной двери, – просто ответила мама. – Иди послушай…

Папа на цыпочках подошёл к входной двери, прислушался. И мы с мамой подошли и тоже прислушались.

– Шур-шур-шур… Чик-чик-чик, – доносились странные звуки из замочной скважины.

– Это кто-то вставляет ключ в наш замок, – прошептал я папе и маме.

– Не ключ, а бандитскую отмычку, – возразил папа шёпотом. – Это воры хотят открыть нашу дверь…

Папа на цыпочках вернулся в комнату и начал рыться в шкафу.

– Что ты ищешь? – спросила его испуганная мама.

Папа долго не отвечал, он всё рылся, рылся, рылся, а потом сказал:

– Я спортивный костюм ищу и боксёрские перчатки…

– Зачем?! – ещё больше испугалась мама.

– Чтобы встретить воров в спортивной форме и дать им достойный отпор, – ответил папа.

Мама быстренько нашла папин спортивный костюм, боксёрские перчатки и кеды. Папа оделся. Мы с мамой осмотрели его.

В одном месте папин спортивный костюм был проеден молью, и там сквозь дырку просвечивала белая папина майка.

Папа ткнул пальцем в дырку и сказал:

– Несолидно в таком виде на люди выходить…

Мама быстренько достала нитки и заштопала спортивный костюм.

А потом папа в одну секунду оказался у входной двери, сделал боксёрскую стойку и прислушался.

Из замочной скважины по-прежнему доносились воровские звуки:

– Шур-шур-шур… Чик-чик-чик…

И тогда папа состроил страшную физиономию и прошептал нам с мамой:

– Открывайте дверь и резко прячьтесь!..

Мы с мамой шёпотом сосчитали до трёх – «Раз, два, три!» – и резко распахнули дверь.

Спрятаться, как велел папа, мы не успели. Потому что очень удивились.

На лестничной площадке прямо перед нашей дверью стоял наш сосед снизу – дядя Лёва.

– Ой! – сказал дядя Лёва. – Значит, я этаж перепутал и не в свою дверь ключ вставляю. Извините, пожалуйста…

Мама облегчённо вздохнула и говорит:

– Это ничего, это пустяки…

А папа по-прежнему в боксёрской стойке со страшной физиономией стоит и удивлённо смотрит на дядю Лёву.

Дядя Лёва тоже смотрит на папу с удивлением и спрашивает:

– А чего это вы в таком виде?

– Тренируюсь, – говорит папа, – чтобы спортивную форму не потерять.

– Ух ты! – с восхищением говорит дядя Лёва, а потом добавляет, обращаясь к нам с мамой:

– Какой у вас замечательный муж и отец! Если бы я был таким. А я… Эх… Даже ключ не в свою дверь вставляю…

Дядя Лёва безнадёжно машет рукой и спускается на этаж ниже, чтобы вставить ключ в замок своей двери.

А мы с мамой с гордостью смотрим на нашего папу. А папа, одетый в спортивный костюм, с боксёрскими перчатками на кулаках, в новых кедах, – та-а-акой краси-и-ивый, та-а-акой краси-и-ивый – ну, просто жуть!

Мне кажется, даже воры залюбовались бы нашим папой.

Мама говорит, что наш кот Лукьян – интеллектуал. Он самостоятельно поднимается к нам на третий этаж, самостоятельно стучит в дверь. А уж открывает ему мама.

Другие коты к нам в дверь обычно не стучатся. Но мама хочет приучить Лукьяна к порядку, поэтому она спрашивает:

– Лукьян, это ты?

– Мяу, – говорит Лукьян.

С улицы кот приходит голодный, мама даёт ему еды. Например, рыбу.

– Ешь, Лукаша, – говорит мама.

И кот ест. Без разрешения он никогда ничего не ест.

А вчера мама сказала, что авторитет кота резко упал в её глазах.

Мама резала колбасу на столе. А потом повернулась спиной и стала мыть сковороду под краном. И тут Лукьяну захотелось кое-чего отведать. Он забрался на стул и потянулся к колбасе. Тянулся, тянулся и оглядывался на маму.

Лукьян не знал, что сковорода не очень грязная и мама помоет её очень быстро.

– Ты что делаешь, Лукаша?! – воскликнула мама, повернувшись к столу. – Как тебе не стыдно!

Коту стало стыдно, и он опустил глаза.

Мама воспитывала его целых полчаса.

– Порядочные коты так не поступают, – говорила она.

А вечером мама сказала папе:

– Лукьян совсем развращён улицей!

И рассказала про колбасу.

Папа задумался, а потом сказал:

– Хм-м… Нас улица в своё время учила совсем другому.

И посмотрел на Лукьяна с чувством некоторого превосходства.

Мама мне связала шапку. Такую я давно хотел. Эх, шапка!

Побежал я к зеркалу на себя посмотреть. Эх, красота! То одним боком повернусь, то другим. Здорово! Спиной повернусь – зеркала не вижу, но всё равно здорово.

Я стою и радуюсь. А тут откуда-то свист раздаётся. Удивился я и думаю: «Кто бы это мог? Мама не свистит, папа не свистит…»

– Ну как тебе шапочка? – кричит мама из кухни. – Идёт?

– Ещё как идёт! – кричу я из коридора. – Только она всё время свистит.

Мама удивилась, наверное, потому что сразу в коридор выбежала. Стоит и смотрит – то на меня, то на шапку, то на шапку, то на меня. А потом и говорит:

– Эх, ты! Это же не шапка, а ты от восторга свистишь.

Прислушался я внимательно… Ой, и правда, я свищу! А шапка-то молчит. Прислушивается, наверное, к новому хозяину, привыкает. Скоро привыкнет, поймёт, какой хороший хозяин ей достался, и от восторга ка-а-ак засвистит!

– Через полчаса мы пополдничаем, – сказала мама. – Вы еду приготовьте, а я пока бельё постираю.

– Есть! – сказал папа и откозырял маме.

– К пустой голове руку не прикладывают, – сказала мама и ушла стирать бельё.

А папа надел себе на голову кастрюлю и снова откозырял.

– Теперь голова не пустая, – сказал он. – Я – пополдник!

Он надел мне на голову маленькую кастрюльку и торжественно объявил:

– А тебя назначаю своим заместителем – подпополдником.

– Есть! – откозырял я.

– Нале-во! – скомандовал пополдник-папа. – Шагом марш!

И мы стали ходить кругами по кухне, как солдаты на параде.

Раз-два, раз-два!

– Папа, а почему у тебя нет погон? – спросил я. – Ведь у всех пополдников есть погоны со звёздами…

– Звёзды – у полковников, – поправил меня папа. – А я пополдник, у меня другие знаки отличия.

Он достал из сковороды шесть длинных макарон и развесил их по своим плечам. На каждое плечо – по три макаронины.

– Я – пополдник! – гордо сказал папа.

– Мне тоже хочется, – сказал я.

Тогда папа достал из сковороды ещё четыре макаронины и развесил их по моим плечам. На каждое по две.

Мы снова стали маршировать по кухне, высоко задирая ноги. Вдруг папа остановился и прогремел командирским голосом:

– Товарищ подпополдник! За высокое задирание ног вам присваивается звание старшего подпополдника. Ура!

– Ура!!! – завопил я, глядя, как папа вешает мне на каждое плечо ещё по одной макаронине.

– Но поскольку я старше тебя, – сказал он после этого, – то мне должно быть присвоено звание самого старшего пополдника.

На его плечах тут же оказались по четыре макаронины. Потом мы снова маршировали и снова присваивали друг другу звания. Скоро все макаронины из сковороды уже висели на наших плечах.

Мама застала нас в самый торжественный момент – когда мы делили пополам последнюю макаронину.

– Полдник готов? – спросила она, удивлённо раскрыв глаза.

– Мы – пополдники твоей непобедимой армии, а ты – наш генерал! – объявил папа.

А мама только вздохнула. Потом сняла с нас макароны, положила их в сковородку и стала готовить обычный полдник.

Когда мне надоело рисовать руками, я стал рисовать ногами. Мы с мамой и папой лежали на песочке возле моря. А на песочке можно рисовать чем хочешь.

Потом мама и папа уплыли по голубым волнам. А я ждал их на берегу и скучал. Когда скучать стало совсем скучно, я нарисовал на песке большими буквами:

МАМА + ПАПА + Я = ЛЮБОВЬ

– Молодец, – сказала мама, вылезая из воды. – Ты уже совсем грамотный!

А папа сказал:

– Ещё бы! Ведь он наш сын.

Но тут по морю прошёл большой пароход, и шипящая волна смыла с берега мои слова.

– Стой! Стой! – закричал я. Но было уже поздно.

– Не огорчайся, – сказал папа.

Но я огорчался.

– Не огорчайся, – сказала мама.

Но я всё равно огорчался.

Тогда папа спросил:

– Ты не знаешь, зачем огурцы засаливают в банке?

– Чтоб они сохранились на зиму, – сказал я.

– Вот и твои слова в море сохранятся лучше, чем на берегу, – объяснил папа. – Ведь море солёное.

А потом мы плыли по волнам на пароходе. И я искал в море свои слова. Хорошо ли они просолились?..

Папа очень любит сырники. А мама очень вкусно эти сырники готовит.

И когда мама готовит эти сырники, то по всему нашему дому летает удивительно вкусный сырниковый аромат.

И тогда папа приходит на кухню, вдыхает этот аромат, шмыгая от удовольствия носом, и говорит:

– Ну я просто улетаю!..

Он говорит это каждый раз, когда мама готовит сырники.

Он сказал так и на этот раз. А мама не промолчала как обычно, а сказала:

– Что-то я не вижу, КАК ты улетаешь…

И тогда папа вскочил на табуретку, сделал там «ласточку» на одной ноге и говорит:

– Ну, точно, улетаю! И в полёте мне снятся сырники… Ну ущипните меня скорей, чтобы я знал, что вижу сырники наяву!

И тогда я поскорее подбежал к папе и быстренько ущипнул его, чтобы он поскорее понял, что мамины сырники – это никакой не сон.

Но, наверное, я очень спешил, и потому ущипнул папу в какое-то очень больное место.

Папа подскочил как ужаленный, взлетел с табуретки как настоящая ласточка и упал на пол, как сырник в сметану. Плюх!

Ой, как шлёпнулся наш бедный папа! Ой-ой-ой…

И пришлось нам с мамой носить сырники ему в больницу.

Только заходим мы в больничную палату, а папа уже носом шмыгает и ойкает:

– Ой-ой-ой… Чую сырники – и улетаю!..

А я слышал, что когда дети во сне летают – они растут, а когда взрослые летают – они выздоравливают. Вот и наш папа скоро выздоравливает: с него снимают гипс и домой отправляют.

А мама к папиному приезду уже сырники готовит. И по всему нашему дому летает удивительно вкусный сырниковый аромат…

Мой папа – рыбак. И меня он тоже научил рыбу ловить. Мы с папой часто ездим на рыбалку.

А тут однажды мы ловили в ванной. И вот как это было.

В субботу вечером папа мылся в ванне. И вдруг кричит мне:

– Скорей беги сюда!

Я прибежал и вижу, как папа, весь покрытый пеной, ловит кого-то в мыльной воде.

– Тащи сачок! – кричит он мне.

Я бегу за сачком и передаю его папе. И папа начинает сачком под водой водить. Мыльная пена щиплет папе глаза, поэтому он ловит с закрытыми глазами.

– Кого ты ловишь? – спрашиваю я.

– Не отвлекай меня, – говорит папа. – Лучше надень подводную маску и ныряй с другого конца ванны.

Я быстренько надеваю маску и ныряю. Только в мыльной воде ничего не видно. Поэтому я тут же в папин сачок попадаюсь.

Папа снимает с моей головы сачок и кричит:

– Тащи сеть!

– Кого мы ловим-то? – спрашиваю я, возвращаясь с сетью.

– Не отвлекай! – говорит папа. – Лучше помоги сеть поточнее забросить.

Мыльная пена застилает папе глаза, поэтому он боится забросить сеть мимо ванны.

И вот мы вместе забрасываем сеть. И быстренько вынимаем. Но она пустая…

– Кого мы ловим-то? – спрашиваю я папу.

– Не отвлекай! – кричит папа и щурится, потому что у него от мыльной пены глаза щиплет. – Лучше вершу притащи!

Я приношу ему вершу – это такой проволочный цилиндр, сетью обтянутый.

Папа выдёргивает из ванны пробку и ставит вершу на сливное отверстие.

Точно так мы с папой ставили верши в весенних ручьях. И рыбу заносило туда быстрым течением.

И тут, в ванне, тоже было быстрое течение, когда вода сливалась. Но когда она вся слилась, верша оказалась пустой. И ванна тоже была пустая. Только клочья мыльной пены висели на ней.

– Где же рыба?! Куда она делась?! – удивился я.

– А рыбы и не было, – говорит папа. – Мы ловили мыло, которое я в ванну уронил.

– Ну и где же это мыло?! – ещё больше удивляюсь я.

– А мыло – пока мы его ловили – смылилось, – отвечает папа грустно. – Теперь у нас и мыла-то нету…

– Не грусти, – говорю я ему. – Хорошо, что рыба не смыливается, как мыло. А то с каждой рыбалки мы возвращались бы пустые и все – в мыльной пене…

– Это верно, – говорит папа. И смеётся весело.

Папа принёс домой целых пять килограммов персиков.

– Купил бы десять килограммов, – сказала мама, – мы ещё и варенье сварили бы, а так – только на еду.

– Нельзя десять, – говорит папа. – Очень дорого, цены кусаются!

В этот же вечер на еду у нас ушли все пять килограммов персиков. Когда мы ложились спать, от нас пахло персиками даже в форточку. Из-за этого душистого запаха мне ночью приснился волшебный сон.

Будто бы пришли мы с папой на рынок, а там на прилавках, как собаки, цены сидят. Одна маленькая цена в 10 рублей язык показывает, а все остальные оскалились и зубами клацают.

Средняя цена – в 50 рублей – тонко завывает и глазами блестит. А у самой большой цены на груди написано «300 рублей». Шерсть у неё всклокочена, клыки до земли свисают. Эта цена молча сидит, выжидает покупателя.

А возле этих собачьих цен на прилавках разная вкуснота навалена. Персики там пушатся, яблоки румянятся, груши и дыни соком истекают.

Выхватил я тогда из кармана рубль, который давно уже на мороженое берегу, и помахал им перед ценными мордами. Тут все цены как одна завыли – и ко мне. Сильно их мой рубль разозлил. Я от цен как побегу, а они за мной! Целая стая! Я бежал-бежал, а потом свой рубль в какую-то конуру бросил.

Собачьи цены со всего разбега в эту конуру заскочили и драку из-за рубля начали. В это время я дверку-то за ними и захлопнул. Оказались цены в ловушке.

А мы с папой пошли по рынку вкусноту выбирать. Набрали всего-всего, а деньги на прилавок положили. Не много и не мало, а по справедливости.

Мама, папа и я сидели на кухне и смотрели друг на друга. Тут к нам вошла наша кошка Капа.

– Театральная пришла, – сказала мама.

– Почему же она – театральная?! – удивился папа.

– Да потому что ходит так, как будто в балете танцует, – ответила мама и показала как: – Пырх-пырх! Пырх-пырх!

А папа посмотрел на кошку Капу с любовью и говорит:

– А мне нравится. Чудо, а не походка! Пырх-пырх! Пырх-пырх! Если бы и ты так ходила…

А мама обиделась:

– Мне некогда так ходить! Мне уборкой заниматься надо…

И она ушла в большую комнату заниматься уборкой.

Когда я заглянул туда через полчаса, то очень удивился. Потому что мама вместо уборки делала вот так:

– Пырх-пырх! Пырх-пырх!

Это она тренировала кошачью Капину походку. Наверное, для того, чтобы ещё больше понравиться нам с папой.

Мама не отпускает меня гулять.

Кто она? Непускальщица?

Я отказываюсь от обеда и реву.

Кто я? Капризорёв?

Папа ставит меня за это в угол.

Кто он? Вуглоставщик?

Я стою в углу. А они обвиняют друг друга в том, что плохо воспитали меня.

Кто они? Обвинщики?

Папа кричит на маму и машет руками.

Кто он? Крикомахальщик?

Мама молча бьёт тарелку за тарелкой об пол.

Кто она? Тарелкобивица?

Наша семья ссорится.

Но разве мы семьессорщики?!

Перед самым Новым годом я сидел дома один и слушал радио. Слушал-слушал и уснул. И снится мне, будто дядька по радио говорит: «В некоторых странах есть такой обычай: перед Новым годом выбрасывать из окон старые вещи. Тогда в следующем году в доме будет новая прибыль… Поступайте так, и фирма ‟Мебель-торг” подарит вам в новом году новую мебель!»

«Ничего себе! – думаю я. – Как всё просто, оказывается! А ведь нам давно новый стол, и новое кресло, и новые стулья нужны. А лучше пусть всё будет новое…»

Спустился я во двор, позвал нашего дворника дядю Ваню, и стали мы вместе с ним старые вещи в окна выкидывать.

– А точно тебе родители это поручили? – сомневается дядя Ваня.

– Точно-точно! – говорю я. – Они мне поручили старьё выкинуть, а сами в магазин за новой мебелью поехали.

– Живут же люди! – с восторгом говорит дядя Ваня и уже совсем уверенно вещи в окно швыряет.

– А ёлку, – спрашивает, – тоже выбрасывать?

– Нет. Ёлка – это не вещь, а символ Нового года, – говорю я. – Её выбрасывать не надо.

– Ну, ладно, – говорит дядя Ваня. – Мы тогда вот эту кровать выкинем.

Кряхтит и выкидывает.

А я смотрю на его работу и про себя думаю: «Вот будет родителям сюрприз! Придут они, а в квартире, кроме ёлки, ничего нет. А потом в самый Новый год к нам в дверь постучат и – как дядька по радио говорил – подарят новую мебель. Красивую, необтёртую и неисцарапанную…»

На всякий случай я ещё одежду с себя снял и в окно выкинул. Захотелось мне к Новому году ещё и новую одежду в подарок получить.

Сижу я на голом полу в одних трусах, на ёлку смотрю и родителей жду. И тут появляются мои мамочка и папочка.

Они сначала ничего понять не могут и от растерянности хотят присесть куда-нибудь. А присесть-то некуда! Сели они вместе со мной возле ёлки на пол и ножки вытянули.

Сидим мы так и Нового года ждём. Чтоб, значит, новогоднее счастье привалило.

Вот и Новый год пришёл, часы пробили, а в дверь никто не стучится и новую мебель не дарит.

Сидели мы, сидели и решили спать ложиться. Легли на полу. Лежим, мёрзнем – холодно без кроватей и одеял.

Тогда прижались мы друг к другу. Папа ко мне с одного боку, мама с другого, а я посерединке. И стало нам вдруг так тепло и уютно, как давно не было…

…Проснулся я оттого, что пришли мама и папа. И дверью хлопнули.

Я им тут же свой сон рассказал.

– Да-а-а, – сказал папа, почесав затылок. – Чувствуется, что сын по нам соскучился.

– Да-а-а, – согласилась с ним мама, потерев подбородок. – Это всё оттого, что мы давно не прижимались друг к другу… Давайте встречать Новый год в обнимку!

Сели мы все вместе на наш старый, но очень любимый диван. Обняли друг друга. И так, в обнимку, встретили Новый год.