12 июня 1444 г. Мурад II выступил из Эдирне с большей частью своего войска на подавление мятежа в Анатолии, который поднял один из его турецких вассалов, эмир Карамана Ибрагим. На время отсутствия султана регентом был назначен Мехмед, и обязанности советника при нем исполнял великий визирь, Халиль-паша Чандарла. Почти сразу же после отбытия Мурада II один персидский дервиш из секты бекташиев начал распространять среди войск гарнизона Эдирне еретические религиозные идеи Мехмед нашел его идеи интересными и предложил дервишу и ею сподвижникам свое покровительство, что вызвало крайнее возмущение муфтия Фахреддина, главного духовного лица при дворе. Мехмед был встревожен этим и вынужден был отказать дервишу в покровительстве, после чего подстрекаемая Фахреддином толпа сожгла дервиша и его последователей на костре.

Позднее в июне вспыхнуло восстание янычар – элитного корпуса регулярной пехоты османского войска, которые потребовали от Мехмеда повысить им жалованье. Этот корпус комплектовался из христианских юношей путем периодических принудительных наборов, известных под названием «девширме». Юноши обращались в ислам и воспитывались в духе мусульманского фанатизма. Они получает щедрые подачки, а некоторые из них выдвигались на высшие военные и административные должности империи, поднимаясь вплоть до поста великого визиря. В походах Мурад II поручал им самые трудные дела, и они неизменно оправдывали его доверие, однако в отсутствие султана в рядах янычар началось брожение. Они почувствовали, что могут воспользоваться неопытностью Мехмеда. После того как взбунтовавшиеся янычары спалили в Эдирне крытый рынок, Мехмед пошел на уступки и повысил им жалованье, создав тем самым прецедент, который станет источником постоянных волнений вплоть до последнего века Оттоманской империи.

Янычары Османской империи

Тем временем организация крестового похода сдвинулась с мертвой точки и огромное христианское войско под предводительством талантливого венгерского полководца Яноша Хуньяди начало продвигаться на юг, в направлении Балканского полуострова. Узнав об этом, Халиль-паша отправил нарочного с депешей к Мураду, и тот немедленно ускоренным маршем двинулся в Европу. В ноябре 1444 г. крестоносцы в битве при Варне потерпели тяжелое поражение от войск Мурада II. Яношу Хуньяди посчастливилось быть в числе немногих уцелевших христианских воинов.

После этой победы Мурад II вернулся в Эдирне, где вскоре привел весь свой двор в изумление, объявив о своем отречении от престола в пользу сына, который 1 декабря 1444 г. занял трон под именем Мехмеда II. Мурад II, которому в то время было всего сорок лет, удалился в свой дворец в Манисе, оставив сына, которому не исполнилось еще и тринадцати лет, самостоятельно править империей. Обязанности великого визиря при юном султане должен был по-прежнему исполнять Халиль-паша.

Все последующие месяцы Халиль-паша слал бывшему султану отчаянные просьбы вернуться, мотивируя их тем, что Мехмед слишком юн и неопытен для роли правителя империи. Вскоре после восхождения на трон Мехмед II принял скоропалительное решение о штурме Константинополя, однако Халиль-паша сумел отговорить его от этого намерения, после чего представил все случившееся Мураду как еще одно доказательство неспособности его сына править страной. Это вынудило Мурада оставить свою уединенную жизнь, и в сентябре 1446 г. он вернулся в Эдирне. Халиль-паша убедил Мехмеда отречься от престола в пользу своего отца, который был тут же восстановлен в правах султана, а его сын удалился в Манису.

Тем временем Янош Хуньнди организовал очередной крестовый поход против турок, и в сентябре 1448 г. его войска перешли Дунай. Призвав Мехмеда к себе в Эдирне, Мурад стаз собирать армию, чтобы дать отпор крестоносцам. Оба войска встретились 23 октября того же года в Косове, на том же поле, где в 1389 с Мурад I разбил сербов. Второе сражение на Косовом поле имело тот же исход, что и первое.

Развалины султанского дворца в Эдирне

Впервые Мехмед стал отцом в январе 1448 г., когда наложница родила ему сына, будущего султана Баязида II. О происхождении наложницы Гюльбахар почти ничего не известно, однако, скорее всего, она была родом из Греции, так как подавляющее большинство наложниц султанского гарема составляли христианки. Следует также указать, что иногда султаны заключали династические браки с мусульманками знатного происхождения. Именно такой брак и устроил Мурад II своему сыну в следующем году, причем в известность Мехмед был поставлен уже после того, как все приготовления к свадьбе были завершены, что вызвало у него большое возмущение. Невестой Мехмеда по воле Мурада II стала Сити-хатун, дочь эмира Ибрагима, вождя тюркского племени Дулкадарла, обитавшего в восточной Анатолии. Свадьбу отпраздновали во дворце Эдирне в сентябре 1449 г. В течение двух месяцев там непрерывно гремела музыка, шли пляски и состязания стихотворцев, где анатолийские барды воспевали достоинства невесты и жениха. Невесте, очевидно, нельзя было отказать в привлекательности, о чем свидетельствуют ее портрет в старинной греческой рукописи, хранящейся в Венеции, а также хроники. Однако Мехмед, похоже, не питал никаких чувств к Сити, от которой у него не было детей, и он оставил ее в Эдирне, когда перенес в Стамбул свой двор после завоевания. Одинокая и забытая Сити скончалась в 1467 г. в Эдирне. Ее похоронили в саду мечети, которую построила в память о ней ее племянница Айше.

Мать Мехмеда, Хюма-хатун, умерла в сентябре 1449 г. и была погребена в саду мечети Мурадие в Бурсе. В посвятительной надписи на ее надгробном памятнике говорится, что он был воздвигнут ее сыном Мехмедом «ради его почившей матери, царицы среди женщин – и да будет земля ее могилы благоуханной!»

В гареме. Художник Франсуа Огюст Биар

В следующем году наложница Мехмеда Гюльша родила ему второго сына, Мустафу, который стал любимцем отца. Некоторое время спустя в том же году у султана Мурада II родился сын Ахмед, по прозвищу «Кючук», или «Малыш», которое было ему дано, чтобы отличать от покойного принца Ахмеда, первого сына Мурада II. Матерью Малыша стала принцесса Халима-хатун, дочь эмира Ибрагима II, правителя тюркского племени чандароглу, обитавшего в Анатолии. Посредством этого династического брака, так же как и брака Мехмеда, Мурад II упрочил союзы с двумя сильными племенами, направленные против самого опасного противника султана в Анатолии, турок-кара-манидов, которые препятствовали экспансии Оттоманской империи в восточном направлении в Малой Азии.

В начале следующего года Мурад II приступил к строительству нескольких новых павильонов на территории дворца в Эдирне. Однако едва работы начались, как 8 февраля 1451 г. последовала смерть султана, вызванная апоплексическим ударом, следствием запоя. Мурад II скончался в возрасте сорока семи лет, пробыв на троне в течение трех десятилетий. Большая часть этого времени прошла в войнах. Великий визирь Халиль-паша приказал держать смерть Мурада II в тайне вплоть до приезда Мехмеда из Манисы. Наследник прибыл пятнадцать дней спустя. Событие произошло за месяц до того, как Мехмеду II исполнилось девятнадцать лет.

Второе восшествие Мехмеда на трон сопровождалось церемонией, во время которой он был опоясан мечом своего предка Османа Гази, что являлось османским аналогом коронации. Этот акт совершался в присутствии всех визирей и придворной знати. После церемонии опоясывания Мехмед II опять назначил Халиля великим визирем, несмотря на сильное недоверие и предубеждение к этому старому советнику своего покойного отца. Мехмед II вполне справедливо полагал, что неудачей своего первого правления он был во многом обязан Халилю, вредившему ему исподтишка. Кроме того, молодой султан подозревал, что великий визирь брал взятки у византийцев и других врагов Оттоманской империи. Тем не менее, он решил оставить Халиля на время на прежнем посту, так как удобный момент для сведения счетов еще не наступил. По свидетельству Дука, греческого историка той эпохи, чувства Халиля к Мехмеду II были аналогичными. Дука описывает великого визиря как друга византийцев, однако падкого на взятки. Он же приводит слова Халиля, называвшего Мехмеда надменным, вспыльчивым и диким, по сравнению с покойным Мурадом II, который был искренним человеком с чистой совестью.

Церемония восшествия Мехмеда II на престол в 1451 г. в Эдирне

Мехмед II сохранил еще одного старого визиря своего отца, Исхак-пашу, которого назначил губернатором Анатолии, приказав ему перевезти останки Мурада II в Бурсу для погребения в мечети Мурадийе. Сразу же после своего восшествия на султанский престол Мехмед отправился в гарем дворца Эдирне.

Жены покойного Мурада II поздравили молодого султана с вступлением на трон и одновременно выразили ему свои соболезнования в связи с кончиной его отца. Старшей женой Мурада II на момент его смерти была Халима-хатун, которая за пятнадцать месяцев до этого родила последнего сына покойного султана Ахмеда, по прозвищу Кучук. Порядок наследования престола давно уже был предметом раздоров внутри династии и привел к двум гражданским войнам, и поэтому Мехмед II решил уладить этот вопрос без промедления, приказав убить Ахмеда-Кучука. Пока султан беседовал с Халимой, один из его телохранителей утопил ее маленького сына в ванне. Мехмед считал убийство сводного брата делом вполне оправданным, так как оно соответствовало османскому обычаю братоубийства, который иногда практиковали его предки в целях предотвращения войн за престолонаследие. При этом Османы ссылались на подходящие случаю строчки Корана, такие как «Казнь принца предпочтительнее потери провинции» и «Лучше смерть, чем дурные предчувствия». Позднее Мехмед II официально узаконил этот обычай своим указом, который гласил: «Тот из моих сыновей, который вступит на престол, вправе убить своих братьев, чтобы был порядок на земле». Большинство знатоков права одобрили эту процедуру.

Комплекс Мурадие в Бурсе, где традиционно хоронили османских султанов

Вскоре после восшествия Мехмеда II очередной бунт подняли янычары, и опять султан пошел на уступки и скрепя сердце назначил им более высокое жалованье. Свой гнев Мехмед выместил на командире янычарского корпуса Казанджа Доане, приказав освободить его от занимаемой должности и выпороть плетьми. Затем он провел реорганизацию корпуса, сосредоточив нити управления в своих руках, благодаря чему в последующих кампаниях янычары проявили себя с самой лучшей стороны.

В следующем году Мехмед II приступил к осуществлению своего плана осады и взятия Константинополя, который к тому времени был полностью отрезан от внешнего мира с суши, сообщаясь с ним лишь морским путем. Летом 1452 г. по приказу султана на европейском берегу Босфора, прямо напротив крепости Анадолу Хисар, возведенной Баязидом I в 1397 г., была построена большая крепость Румели Хисар. Византийский император Константин XI был бессилен помешать строительству этой крепости, полностью изолировавшей Константинополь от источников зерна, которое поставлялось по Черному морю, и подготовившей условия для предстоящей осады.

Осада началась 6 апреля 1453 г., когда Мехмед раскинул свой шатер у ворот Св. Романа и приказал артиллерии начать бомбардировку города. С перерывами она продолжалась семь недель и сопровождалась атаками янычар и анатолийской пехоты. По приказу Константина XI в ремонте поврежденных участков крепостных стен принимаю участие гражданское население византийской столицы. Император призвал под свои знамена греков и их генуэзских союзников, которые отчаянно сражались на стенах Константинополя. Он надеялся на помощь христианских держав Европы, которая так и не пришла. После заключительного кровопролитнейшего штурма, предпринятого ранним утром во вторник 29 мая 1453 г., турки ворвались в город. Император Константин XI погиб в схватке незадолго до того, как оставшиеся в живых израненные защитники города были вынуждены сдаться.

Осада Константинополя турками в 1453 г. Миниатюра из рукописи «Хроники Карла VII» Жана Шартье

Константинополь оказался захвачен турками, и это событие ознаменовало конец византийской эпохи. Прекратила свое существование империя с более чем тысячелетней историей. Византия стала теперь частью новой, могущественной мусульманской империи, пришел Дом Османов.

Вступление Мехмеда II в Константинополь. Художник Жан Жозеф Бенжамен Констан

После казни Халиль-паши пост великого визиря оставался вакантным в течение года, и его обязанности исполнил Лехак-паша. Наконец летом 1454 г. Султан назначил своим новым великим визирем Махмуда-пашу, знатною византийца, потомка древних греческих и сербских родов, который принял ислам и верно служил султану в течение двадцати лет, проявив себя талантливым государственным деятелем.

В начале 1454 г. султан возвратился в Стамбул и, прежде чем отправиться в поход в Сербию, провел непродолжительное время в новой столице. По словам Критовула, султан оставался в городе «ровно столько времени, сколько было нужно для осмотра вновь возведенных зданий, и отдал приказы, касавшиеся дальнейшей работы над ними и над другими постройками, поставив условия, чтобы все было завершено в наиболее кратчайшие сроки». В следующем году перед очередным сербским походом Мехмед II опять посетил Стамбул и на этот раз, как пишет Критовул, он обнаружил великолепный дворец, роскошно отделанный как снаружи, так и внутри, и замок у Золотых ворот и все городские стены полностью построенными». Затем Критовул отмечает, что Фатих «приказал построить в центре города, неподалеку от дворца, очень большой и очень красивый рынок». Рынок, о котором упоминает в своей хронике историк, – Белестен, здание с несколькими куполами, сейчас является сердцем знаменитого Крытого рынка.

Сербская кампания 1556 г. закончилась для султана под стенами Белграда, где он в середине июля потерпел поражение от Яноша Хуньяди и был вынужден отступить. Это было первое поражение в феерической полководческой карьере Фатиха. Погибло 24000 турецких воинов, а сам султан был ранен дротиком в бедро. Известия о чудесном избавлении Белграда от турецкой опасности отдалось по всей Западной Европе радостным перезвоном колоколов, а папа Каллист III назвал разгром османов «самым счастливым событием в своей жизни». Пошли слухи о подготовке нового крестового похода против турок. Однако вспыхнувшая тогда же эпидемия чумы унесла с собой и жизнь Яноша Хуньяди, и от мысли о крестовом походе пришлось вскоре отказаться.

Осада Белграда в 1456 году. Художник Александр фон Вагнер

После неудачи под Белградом Фатих привел свое войско в Эдирне, где пробыл около года. Следующей весной он разослал во все концы османской империи глашатаев, которые возвестили о предстоящем обрезании двух сыновей султана Баязида и Мустафы. Были приглашены и почетные гости из других стран, включая венецианского дожа Франческо Фоскари, однако он учтиво отказался.

Описание праздника обрезания дано в хронике турецкого хрониста Ашик-паша-заде, который пишет, что торжества во дворце Эдирне Сарайя на острове посредине реки Тунджи продолжались четыре дня. Весь остров был уставлен шатрами вельмож, которые съехались со всей империи, не посмев проигнорировать приглашение султана. В центре лагеря находился султанский шатер, где на троне, в окружении четырех видных богословов, восседал Фатих. В первый день нараспев читались суры Корана, с комментариями к которым выступали присутствовавшие священники. Вслед за этим свои стихи, посвященные этому событию, читали придворные поэты. В награду ученым и поэтам вручили деньги и дорогие одежды, после чего все гости уселись за столы с роскошными яствами. На следующий день устроили пир для бедняков Эдирне. Третий день был посвящен развлечениям знати и почетных гостей. Воины показывали им свое искусство в поединках на саблях, всадники удивляли чудесами вольтижировки и быстротой своих скакунов, а лучники соревновались в меткости. Затем в последний день сановники и послы подносили султану свои подарки, после чего тот стал бросать пригоршни монет городским нищим, допущенным к его трону. В течение всего праздника Мехмед II пребывал в прекрасном настроении, и ничто в его повелении и внешнем облике не напоминало о том, что менее года назад он потерпел самое сокрушительное в своей жизни поражение.

Подготовка османских принцев к церемонии обрезания

Несмотря на унижение, которое им довелось претерпеть под стенами Белграда, войска Фатиха продолжили свой победный марш по Европе. После того как они взяли Афины, султан отправился туда в 1459 г., чтобы посмотреть на руины знаменитых памятников античности. Его подстрекало на это глубокое уважение к классической греческой культуре, которое он впитал в детстве от своих наставников. Критовул называет его «эллинофилом» и пишет:

«Город и чудеса в нем привели его в невероятный восторг, потому что он слышал много хорошего о мудрости и благоразумии тех, кто населял его в древности, а также об их доблести и добродетелях и о многих изумительных подвигах, которые они совершили, когда воевали как со своими соплеменниками-греками, так и с варварами».

Три года спустя Мехмед II посетил то место, где когда-то находилась древняя Троя, известная древним как Илион. Султан знал об этом из поэм Гомера, которые читал в детстве. Критовул пишет, что, захватив Византию, он испытывал гордость еще и потому, что ему наконец-то удалось посчитаться с греками за их победу над «азиатами» у стен Трои, и сожалел о том, что у него не было такого поэта, как Гомер, чтобы воспевать подвиги султана.

Строительство дворца в Стамбуле завершилось лишь и 1458 г., однако жены и дети Фатиха вместе с его придворными и прислугой поселились там еще до окончания работ. 22 декабри 1459 г. одна из его наложниц по имени Чичек, или Цветок, родила султану сына, которого назвали Джемом. Он стал первым представителем династии Османов, родившимся в Стамбуле. Два старших сына Мехмеда II к тому времени уже были губернаторами провинций в Анатолии: Баязид в Амасье, а Мустафа в Манисе, откуда позднее был переведен в Конью.

В том же 1459 г., еще до рождения Джема, по повелению Фатиха было начато сооружение огромной мечети, для чего были предварительно снесены остатки церкви Св. Апостолов. Строительство «кюллийе», то есть религиозного комплекса, получившего название Фатих Джами, или мечеть Завоевателя, продолжалось более десяти лет. Помимо самой мечети, самой большой в Османской империи в то время, в комплекс входили во семь медресе, а также школа лекарей, лазарет, приют для умалишенных, начальная школа, караван-сарай, общественная баня и усыпальница с двумя мавзолеями, одним для Фатиха, а другим для его жены Гюльбахар, матери престолонаследника Баязида. Примеру султана последовал Махмуд-паша, который позже построил большую мечеть. При ней были общественная баня, рынок и мавзолей.

Развалины древней Трои

В 1459 г. Фатих начал также строительство своей новой резиденции – дворца, который станет известным как Топкапы. Несмотря на то что в предыдущем году было завершено сооружение султанского дворца, Мехмед II, похоже, испытывал нужду в более уединенном месте обитания и административном центре, которые он и создал на мысе между Золотым Рогом и Мраморным морем. В высшей точке древнего акрополя определили места для павильонов и внутренних двориков дворца, а чуть ниже разбили фруктовые сады и цветники. Пока шло строительство Топкапы, Фатих со своим двором продолжал обитать в первоначальной резиденции, которую со временем стали называть Эски Сарай, или Старый дворец.

В том же году султан приказал приступить к сооружению еще одного религиозного комплекса, место для которого выбрани за пределами города, на дальних подступах к бухте Золотой Рог и назвали в честь Эйюба Ансари, соратника и знаменосца пророка Мухаммеда.

Ходили слухи, что много лет спустя после смерти пророка Эйюб был одним из предводителей арабского войска, осаждавшего Константинополь в 674–678 гг. н. э. Во время этой осады он погиб и был похоронен у стен византийской столицы. В 1453 г. Мехмед II организовал поиски метлы Эйюба. Свершилось чудо, и она была обнаружена шейх-уль-исламом Акшемсеттином, после чего султан повелел произвести перезахоронение останков Эйюба в изысканно украшенном мавзолее (тюрбе). Этот мавзолей, как часть нового религиозного комплекса Эйюб Джами, был перестроен в 1459 г. и стал самой почитаемой исламской святыней в Турции. Позднее установилась традиция, согласно которой интронизация султанов, главным моментом которой было опоясывание мечом Османа Гази, происходила именно там.

Мечеть Фатих Джами или мечеть Завоевателя

Ранней весть и 1460 г. Мехмед II двинул свои войска на остров Пелопоннес, где правили Фома и Дмитрий Палеологи, братья покойного императора Константина. Дмитрий сдался Фатиху в своей столице Мистре 29 мая 1460 г., ровно через семь лет после паления Константинополя. Фома бежал в Италию. Султан забрал Дмитрия с собой в Эдирне и впоследствии позволил ему поселиться в городе Дидимолике, где он и скончался в 1470 г. Единственный уцелевший осколок Византии исчез с политической карты в августе 1461 г., когда Фатих захватил Трапезунд (Трабзон). Последнего императора Трапезунда, Давида Комнина, отвезли в Эдирне, где и держали в заточении вместе с семьей. Затем 1 ноября 1463 г. Мехмед II приказал казнить Давида и двух его старших сыновей. Однако младшего сына императора, Георгия, и его дочь Анну он пощадил. Георгия отдали в турецкую семью, где из него вырастили мусульманина. Дальнейший след этого последнего потомка императорской династии Комнинов в истории теряется. Анну также обратили в ислам и выдали замуж сначала за одного, а потом за другого турецкого пашу. После смерти второго мужа она попала в гарем султана, где и окончила свои дни.

Все другие знатные пленники, взятые в Трабзоне, были казнены. Исключение составила семья Георгия Амирутца, родственника Махмуда-паши, которую пощадили благодаря заступничеству великого визиря. Амирутц был прославленным философом, а также занимался другими науками, он стал наставником султана по географии, астрономии и астрологии.

Строительство нового дворца Топкапы было завершено в 1465 г., как свидетельствует об этом Критовул. Однако надпись на табличке говорит о том, что работы продолжались еще в течение тринадцати лет.

Двуглавый орёл – эмблема династии Палеологов

Очевидно, Фатих первоначально намеревался сделать Топкапы лишь своим административным центром, оставив гарем в Старом дворце. Из описания Критовулом нового дворца явствует, что в планы Мехмеда II входило проводить там со своими домочадцами по меньшей мере часть года:

«В нем он возвел башни невиданной высоты, красоты и величия, а также покои для мужчин и другие – для женщин: и спальни, и гостиные, и помещения для постоя охраны, и очень много других красивых комнат. Там были также различные надворные постройки: и вестибюли, и зады, и галереи, и ворота, и портики, и пекарни, и бани замечательной архитектуры».

Джованни Мария Анджелелло, итальянец, попавший в плен к османам и затем поступивший к ним на службу, говорил, что во дворце было три двора и он был окружен стеной высотой в десять футов (3 метра). Он отмечает также, что на территории дворца находились ботанический и зоологический сады и озеро с водоплавающей дичью, где султан любил поохотиться:

«И здесь в саду было много сортов фруктовых деревьев, посаженных в строгом порядке, а также беседки-перголы с виноградной лозой многих сортов, розы, сирень, шафран, всевозможные цветы, и повсюду изобилие вод, то есть фонтаны и пруды. Также в саду есть несколько отдельных мест, где держат различных животных, таких как олени, косули, лисы, зайцы, бараны, козы и индийские коровы, которые гораздо больше наших, и мною других животных. Сад населен многими видами птиц, и когда приходит весна, приятно слушать их пение, и более того – есть еще болотистое озеро, на котором водится очень мною диких гусей и уток, и в этом месте Великий Турок наслаждается охотой с ружьем».

Мехмед II всегда интересовался христианством. Причиной тому было, скорее всего, происхождение его матери, возможно, гречанки, как и Гюльбахар, матери его сына Баязида II, и ряда других женщин, окружавших Фатиха. Все они, впрочем, войдя в его гарем, стали мусульманками. Особенно интерес султана к христианству проявился в тот период, когда он способствовал назначению Геннадия патриархом греческой православной церкви в Стамбуле. Он три раза навещал Геннадия в патриаршей резиденции, и в беседах, которые имели там место, они затрагивали широкий круг вопросов христианской теологии.

Портрет Мехмеда II

Геннадий написал отчет о своей деятельности и перевел его на турецкий язык, чтобы Мехмед Н ознакомился с ним. Встречи Фатиха с Геннадием и другими христианскими иерархами и учеными дали пищу слухам о симпатиях султана к христианству. Теодор Спандуджино, итальянец, живший в Галате в начале XVI в., утверждал, что Фатих стал почитать христианские реликвии и всегда держал перед ними много зажженных свечей. Эти слухи подкреплялись происшествиями вроде того, о котором сообщает монах Георг из Мюленбаха, который описал визит султана во французский монастырь в Пера, районе на высотах над Галатой, где проживало большинство европейцев:

«Братья-францисканцы, живущие в Пера, уверяли меня, что он пришел в их церковь и сидел на клиросе в то время, когда там служили обедню. Для удовлетворения его любопытства он приказал подать ему неосвященный хлеб при вознесении даров…».

Однако интерес Фатиха к христианству был, скорее всего, поверхностным, поскольку он, похоже, не отличался особой религиозностью, а что касается ислама, то он всего лишь соблюдал формальности мусульманской веры, что было необходимо для него как для главы государства. Анджолелло пишет, что принц Баязид, по словам его окружения, заявил, что «его отец властвует безраздельно и не верит в пророка Мухаммеда».

Османы были ортодоксальными мусульманами-суннитами в противоположность персам-шиитам. И те, и другие считали друг друга еретиками. Еще со времен своего первого краткого пребывания на султанском троне в Эдирне, когда персидского дервиша, которого он пытался защитить, сожгли на костре как еретика, Фатих проявлял интерес к шиизму. Он также живо интересовался персидской литературой, в частности поэзией суфийских мистиков. Это было воспринято как еще одно доказательство его увлечения ересью, поскольку старая османская пословица утверждает, что «человек, который читает по-персидски, теряет половину своей веры».

Мехмед Завоеватель и Константинопольский Патриарх Геннадий Схоларий

Мехмед II был известен как меценат и щедро помогал поэтам и прозаикам всего исламского мира, число которых, согласно современным турецким источникам, достигало тридцати. В его эпоху языком литературы был персидский, в то время как языком исламской теологии был арабский. Однако сам Фатих писал стихи преимущественно на разговорном турецком языке. Он использовал псевдоним Авни и оставил после себя сборник, известный под названием «Диван», из восьмидесяти стихотворений на турецком языке, в которые вкраплены несколько газелей на персидском языке, являющихся простым парафразом стихов великого иранского поэта Хафиза.

Османский двор во времена Мехмеда II отличался пока еще простотой обычаев и был свободен от выставления напоказ роскоши и изощренных церемоний, окружавших любое появление султана, которые проявятся в битве поздние времена. Фатих часто расхаживал по улицам Стамбула в сопровождении лишь одного-двух телохранителей. Войдя в мечеть, он сливался с толпой других верующих, ничем из нее не выделяясь, о чем свидетельствует монах Георг из Мюленбаха.

«Я видел, как правитель Мехмед II, сопровождаемый всего лишь двумя молодыми людьми, направлялся в мечеть, которая находилась далеко от его дворца. Я видел, как он точно так же ходил в бани. Я видел султана на молитве в мечети. Он не сидел ни на стуле, ни на троне, но, как и другие, занял свое место на коврике, постеленном на полу».

Поздней осенью 1473 г. Фатих освободил Махмуда-пашу от обязанностей великого визиря, назначив на этот пост Гедика Ахмеда-пашу. У Махмуда конфисковали все его имущество, а самого бывшего великого визиря заточили в Семибашенный замок. Причины этого неясны, однако, скорее всего, дело было в том, что Махмуд возбудил неприязнь у любимца султана, принца Мустафы. Той же осенью, находясь в Карамане, Мустафа заболел и в июне 1474 г. умер.

На территории дворца Топкапы

Реакцию султана на это событие описывает Анджолелло, который с 1470 по 1474 гг. находился на службе у принца Мустафы, а затем служил при дворе султана. Получив печальное известие, Фатих предался безутешному горю. Трое суток напролет он оплакивал смерть своего сына. Анджолелло пишет, что «по всему городу раздавались заунывные причитания, потому что Мустафу очень любили и его отец, и все те, кто имел с ним дело».

Эта трагедия, похоже, восстановила Мехмеда II против Махмуда-паши, на которого он возлагал ответственность за смерть сына. После похорон Мустафы в мечети Мурадийе в Бурсе султан распорядился казнить своего бывшего великого визиря. По свидетельству турецкого поэта Меали, он оправдывал свои действия словами:

«Невозможно, чтобы враг Мустафы оставался в живых». Приговор был приведен в исполнение 18 июня 1474 г., когда в присутствии Синан-Бея, осуществлявшего в Стамбуле судебную власть, палачи задушили Махмуда специальным шнурком в Семибашенном замке. На следующий день бывшего визиря похоронили в мавзолее построенной им мечети, в той ее части, которая до сих пор носит его имя. Этот случай еще раз проиллюстрировал всю сложность и противоречивость неординарного характера Фатиха, который распорядился в день похорон Махмуда-паши объявить траур.

Весь 1479 г. султан провел в своем новом дворце Топкапы. Тем летом он разослал приглашения на праздник обрезания своего внука, будущего султана Селима I, сына принца Баязида. В числе приглашенных им глав государств был и дож Венеции, Джованни Мочениго, который учтиво отклонил приглашение. Фатих также попросил дожа прислать ему «доброго художника», и сенат Венеции избрал для этой цели Джентиле Беллини, который прибыл в Стамбул в сентябре того же гола и оставался в Турции до середины января 1481 г. Кисти этого известного художника принадлежит знаменитый портрет Завоевателя, который сейчас хранится в лондонской Национальной галерее.

Меч Мехмеда II, хранящийся в музее дворца Топкапы

Надпись на этом портрете сообщает, что он был закончен 25 ноября 1480 г. Как свидетельствует Анджолелло, Беллини также расписал покои султана в Топкапы эротическими сюжетами, которые он назвал «предметами похоти». Анджолелло находился при дворе султана в то же самое время, что и Беллини, и его описание внешности Фатиха во многом совпадает с портретом султана:

«Император Мехмед был среднего роста, толстый и мясистый; у него широкий лоб, большие глаза с густыми ресницами, орлиный нос, маленький рот с окружающей его овальной рыжеватой бородой, короткая, толстая шея, желтоватый цвет лица, довольно высокие плечи и громкий голос. Он страдал подагрой».

Внешность султана в это время описывает также в своих мемуарах французский дипломат Филипп де Коммин, который сравнивает Фатиха с Людовиком XI и венгерским королем Матьяшем Корвиным как с величайшими правителями уходящего века. Однако Мехмед, по мнению француза, злоупотреблял мирскими развлечениями; ни один порок плоти не прошел мимо этого сластолюбца, пишет де Коммин, и, таким образом, с юного возраста султан страдал от подагры и других болезней, вызванных его излишествами. К этому времени у Мехмеда II сильно распухла нога, и весной 1480 г. появился абсцесс. Ни один лекарь султана не мог излечить его от той болезни, как не мог и объяснить ее, однако все они считали ее наказанием небес, ниспосланным Мехмеду II за его чревоугодие. Далее де Коммин утверждает, что болезнь приковала султана к его дворцу потому, что ему очень не хотелось выставлять себя напоказ в таком виде:

«Как я слышал от тех, кто его видел, он страдал распуханием ног; случалось это с ним в начале лета, когда ноги вырастали размером с человеческое тело, от чего не было никакого средства, но затем это проходило. Ни один хирург не знал, что это такое, но говорили, что это от чрезмерного чревоугодия либо, может быть, кара божья. Чтобы люди не замечали его жалкого состояния, а его враги не стали презирать его, он редко позволял себе показываться на людях и оставался в уединении в своем дворце».

Портрет Мехмеда II работы Джентиле Беллини, который сейчас хранится в Лондонской Национальной галерее

Пристрастие Мехмеда II к уединению, проявлявшееся в последующие годы, нашло выражение в своде правил, регулировавших церемонии и протокол. Согласно одному из них, исчезли банкеты, которые Фатих устраивал четыре раза в неделю для своих визирей после заседаний султанского совета; теперь к столу султана допускались только члены его семьи. «Повелеваю, чтобы никто не обедал с моей царственной персоной, кроме членов моей семьи. По преданию, мои великие предки ели вместе со своими визирями; я отменил этот обычай».

Несмотря на ухудшающееся здоровье, Фатих в 1480 г. совершил еще два похода. Ранней весной 1481 г. он начал приготовления к следующей кампании. Скорее всего, планировалось вторжение в Египет, султаном которого Фатих намеревался стать. Великому визирю Караманла-паше было поручено собрать войско в Ускюдаре, азиатском пригороде Стамбула, однако о цели предстоящего похода никому не сообщалось.

25 апреля султан переправился через Босфор и прибыл в Ускюдар. В тот же день войска выступили в поход. Через несколько дней Мехмед II почувствовал резкие боли в брюшной полости. Недомогание сделалось столь серьезным, что движение войск пришлось прекратить. Был разбит лагерь у г. Гебзе на берегу Измирского залива. Один из врачей султана, Хами-дуддин аль-Лари, очевидно, ошибся в выборе лекарства, потому что после его приема у Мехмеда наступило резкое ухудшение. Обязанности лечащего врача принял на себя еврей Якопо, который следил за здоровьем Мехмеда с детства, однако и он уже бессилен был что-либо сделать. На следующий день, 3 мая 1481 г. «в двадцать втором часу», как пишет Анджолелло, султан скончался.

Султан Мехмед Фатих на бронзовом медальоне

Великий визирь Мехмед-паша решил держать смерть султана в тайне, чтобы его покровитель, принц Джем, смог скрытно выдвинуть свои силы против старшего брата Баязида и захватить трон. На момент смерти Мехмеда II оба брата исполняли обязанности губернаторов провинций в Анатолии. Баязид сидел в Амасье, а Джем в Конье. Мехмед-паша велел положить тело Фатиха в карету, двери которой опечатали и поспешили вместе с ней в Стамбул. Войску было объявлено, что султан заболел. Одновременно Мехмед-паша отправил нарочного с депешей к Джему. Это вызвало подозрение у янычар, которые поддерживали Баязида, и они пришли к дворцу Топкапы, потребовав, чтобы к ним вышел султан. Когда тот не появился, янычары ворвались на территорию дворца через главные ворота и обнаружили бездыханное тело султана, охраняемое слугами великого визиря. Придя в ярость, янычары растерзали Мехмеда-пашу, после чего с криками «Да здравствует Баязид!» промаршировали по улицам города, неся отрубленную голову визиря на пике.

Исхак-паша известил о случившемся Баязида, который прибыл 20 мая в Стамбул под восторженные возгласы янычар. Тем временем Исхак-паша заручился поддержкой командира янычар Синана-Аги, и они вдвоем провозгласили Баязида султаном, опоясав его мечом Османа. На следующий день состоялись похороны Мехмеда II, и новый султан наравне со всеми сановниками нес гроб с телом своего отца к мечети Фатих Джами. Там Фатиха похоронили в мавзолее, который он заранее построил для себя рядом со своей мечетью. Баязид возглавил траурную процессию, в которой приняло участие двадцать тысяч плакальщиков, включая две тысячи дервишей, до рассвета молившихся за упокой души Мехмеда II.

Николо Коко, венецианский посол, оповестил дожа Джованни Мочениго о смерти Фатиха. Курьер прибыл в Венецию 19 мая как раз в тот момент, когда происходило совещание Синьории, государственного совета, на котором председательствовал дож.

Османские воины

Посланец ворвался в зал для совещаний с радостным криком: «Великий орел мертв!». Джованни Сагредо написал об этом историческом моменте два с лишним века спустя: «Христианскому миру и Италии повезло, что смерть остановила свирепого и неукротимого варвара». Дож, в свою очередь, отрядил нарочного в Рим, чтобы известить Папу Сикста IV, который распорядился палить из пушек и звонить в колокола, дабы обрадовать все население, а затем во главе торжественной процессии отправился в церковь Санта Мария дель Пополо. Его сопровождали весь сонм кардиналов и все послы. С наступлением темноты были устроены грандиозные фейерверки, во всех храмах города были совершены службы благодарения. Нечто похожее повторилось затем по всей Италии, а затем и во всей Европе по мере распространения слухов о том, что «Великий Турок» перешел в мир иной. Мехмед Завоеватель умер, и христианской Европе больше не нужно было его бояться.

После смерти своего отца Фатих правил в течение тридцати лет. Он скончался, когда ему было сорок девять лет. Почти весь этот период занимали войны. Как писал в биографии Завоевателя секретарь Мехмеда II Турсун-бей, кроме благодатного подарка, каким явилось завоевание Константинополя, Фатих отобрал у врагов своего величества двадцать или более независимых стран».

Помимо оборонительных стен и ворот дворца Топкапы, единственным зданием, которое сохранилось в неизменном виде со времен Фатиха, является Чинили Кёшк (Изразцовый Киоск), строительство которого было завершено в 1472 г. Эта постройка в персидском стиле возвышается на террасе, расположенной ниже Второго двора Топкапы, с западной стороны. Сооружение было спроектировано таким образом, чтобы Фатих мог наблюдать за тем, как придворные пажи играли на террасе в джирит – игру, в которой всадники пытаются попасть друг в друга дротиками. Один хронист рассказывает о том, как султан веселился там, наблюдая, как его пажи играют в снежки на террасе. Сюда же для показа султану приводили животных из его зверинца. Больше всего Фатиху нравилось смотреть на дрессировку львов. В посвятительной надписи на персидском языке купол киоска, украшенный звездами, сравнивается с небосводом, а сам павильон с небесной обителью, которая возвышается до самых созвездий.

Единственным зданием, которое сохранилось в неизменном виде со времен Фатиха, является Чинили Кёшк (Изразцовый Киоск)

Многие поэты, которым помогал Фатих, писали стихи, восхваляющие это здание. В стихах говорилось о ночных пирушках, на которых султан пил вино под звездами со своими пажами, и о вечерах, как его развлекали там женщины гарема – «райские девственницы». Так проводил Мехмед последние годы своей жизни в Топкапы – «Доме блаженства».

Турецкая денежная купюра с изображением Мехмеда II

Основная мысль архитектурной композиции двора Дивана, похоже, была навеяна той ролью, которую играло это учреждение в социально-политической жизни Османской империи, и поэтому демонстрация внешнего блеска и великолепия была главной задачей, которую решали архитекторы. Здесь четыре раза в неделю Диван обсуждай административные вопросы или отправлял правосудие. В такие дни во дворе толпилось несметное количество пышно разодетых вельмож и чиновников разных рангов, стройными рядами стояли воины дворцовой стражи и янычары. В обычных случаях здесь собиралось не менее нити тысяч человек, но если устраивались специальные церемонии, количество присутствующих как минимум удваивалось. Однако даже тогда во дворе парила почти абсолютная тишина, о чем упоминали иностранцы, наблюдавшие это зрелище. Венецианский посол Андреа Гритти, который позднее стал дожем, описывал сцену, свидетелем которой он стал в 1503 г., когда явился в сераль на аудиенцию с Баязидом II:

«Войдя во двор, я обнаружил там с одной стороны шеренги пеших янычар, а с другой стороны – всех высоких сановников и чиновников Его Величества, которые стояли в таком безупречном порядке, что в это чудо может поверить лишь тот, кто видел его своими собственными глазами».

Диван – высший орган управления Османской империи; его название происходит от названия низкой кушетки дивана, которая с трех сторон окаймляет зал совещания внутри сводчатой палаты. Великий визирь восседал в центре кушетки, напротив входа, а другие визири располагались по обе стороны от него в строгом соответствии со своим рангом. В первые годы своего правления Мехмед II регулярно посещал заседания Дивана.

Здание Дивана дворца Топкапы

Но на одном из них произошел следующий случай: в палату каким-то образом проник невежественный крестьянин, который грубо воскликнул, обращаясь к членам совета: «Эй, почтеннейшие, а кто из вас будет султан?» Это настолько возмутило и оскорбило Фатиха, что он никогда больше лично не присутствовал на заседаниях. Вместо этого он иногда наблюдал за дебатами из зарешеченного окошечка, находившегося над местом великою визиря и получившего впоследствии название «Око Султана». Главный вход в гарем, Каретные ворота, находятся в башне, рядом с палатой, где заседал Диван. Эти ворота получили такое название потому, что султанские жены и наложницы, покидая дворец (что, впрочем, случалось очень редко), проезжали через них в закрытых каретах.

За тремя воротами в восточной галерее Второго двора тянется длинный узкий двор. С восточной его стороны располагаются дворцовые кухни, а напротив них на западной стороне – складские помещения и мечеть для поваров и прочего кухонного персонала. Первым из иностранцев эти кухни описал Джовантонио Менавино, генуэзец, попавший в плен к пиратам и проданный ими в качестве раба Баязиду II, у которого он затем служил пажом во дворце Топкапы с 1505 по 1514 г. По словам Менавино, во времена Баязида кухни делились на две части, в одной готовилась еда для султана, а в другой для придворных и тех, кто посещал заседания Дивана. Кухонный персонал насчитывал около 160 поваров, пекарей и других слуг. За сто лет, прошедших после смерти Баязида, с ростом населения дворца значительно возросла и численность этой прислуги. Одних кондитеров в конце XVI в. насчитывалось около шести сотен, и они составляли особую касту кухонного персонала, отличаясь от других поваров высокими белыми колпаками, которые «вздымались вверх подобно голове сахара», как писал о них Жан-Батист Тавернье, служивший с 1629 по 1637 г. во французском посольстве в Стамбуле.

Дворцовые кухни

Тавернье рассказывает о привилегированном положении кондитеров и о том, как они злоупотребляли им:

«Поскольку они были единственными лицами, которые имели право свободно покидать сераль и возвращаться в него, они удваивали цены на все, что они покупали. Однако самые значительные их доходы проистекали от позорной торговли теми молодыми юношами, которых они поставляли своим господам и которых они тайком переправляли в лазарет, переодев их в одеяния, подобные своим».

Обычно дворцовые кухни подавали еду два раза в день, однако в летние месяцы для султана и женщин его гарема готовился еще и поздний ужин, к которому они приступали после последней молитвы, спустя два часа после заката солнца. Между кухнями и покоями султана выстраивались две шеренги слуг: одни передавали блюда по мере их готовности, а другие уносили пустую посуду.

В дальнем конце Второго двора стоят Ворота блаженства, Баб-юс-Саадет, за которыми начинается Третий двор, где расположены закрытые жилые покои Внутреннего дворца, уединенного «Дома блаженства» – Дар-юс-Саадет. Ворота охраняли белые евнухи, начальники которых носили титул аги ворот.

В день своего восшествия на престол, а также в дни двух больших праздников – байрамов султан восседал на троне с балдахином, стоявшим перед Воротами блаженства, и принимал своих подданных и чиновников, которые являлись засвидетельствовать ему свое почтение. Эта сцена запечатлена на многих картинах и гравюрах. Единственными иностранцами, которым разрешалось пройти в Ворота блаженства, были послы, получившие аудиенцию у султана, принимавшего их в палате для аудиенций. Она располагалась тут же в проходе ворот.

В большей части других зданий Третьего двора размешалась основанная Мехмедом II дворцовая школа, где обучались способные юноши, которых потом ждала карьера на военной или гражданской службе. Сначала туда набирали пажей, принадлежавших к христианским меньшинствам. Этот процесс осуществлялся либо путем взимания особого вида налога – «девширме», либо туда отдавали мальчиков, захваченных в ходе военных кампаний и потом обращенных в ислам.

Ворота Блаженства, за которыми начинался Третий двор с жилыми закрытыми покоями Внутреннего дворца

Со временем в этой школе стали обучаться и турецкие юноши. Блестящими успехами, достигнутыми в первые века своего существования, османское государство было в значительной степени обязано именно дворцовой школе с ее великолепно отлаженным учебным процессом. Ее выпускники занимали высокие должности в империи, в том числе и должность великого визиря. Живой интерес к делам школы проявлял и Баязид II, который основал ее филиал в Галате, он известен как Галатасарай.

За пажами дворцовой школы присматривали белые евнухи, которыми руководил ага ворот. Вплоть до последней четверти XVI в. главный белый евнух был самой влиятельной фигурой среди придворной знати. Однако затем доминирующая роль перешла к главному черному евнуху – аге девушек. Эта перемена была вызвана возросшим значением гарема, число наложниц в котором резко увеличилось. Этих женщин охраняли черные евнухи.

Здание, стоящее в юго-западном углу двора, называется Агалар Джами, мечеть, в которой молитвы Аллаху возносили белые евнухи и пажи. В нее можно было пройти прямо из гарема. Внутри мечети ширмами были отгорожены места для султана и его любимых жен, а также для «валиде султан», или матери монарха, и для главного черного евнуха.

Из прохода в юго-западном углу двора, известного под названием Птичьих ворот, можно было попасть в гарем, куда вели три пути. Помимо только что упомянутых Птичьих и Каретных ворот, во Втором дворе существовал еще тайный вход, сообщавшийся с внутренними покоями султана, располагавшимися на мужской половине дворца. Гарем находился западнее Второго и Третьего дворов, между помещениями Дивана и мечетью Агалар. Внутренние покои султана и остальная часть селамлака находились в здании, которое тянулось до Четвертого двора, который в действительности представлял собой сад с киосками, находившимися на нескольких террасах.

Музыкальная интерлюдия в гареме. Художник Фабио Фабби

Все здания гарема и селамлака мужской половины дворца были построены не ранее чем через сто лет после завоевания, поскольку во времена Фатиха и его ближайших преемников количество женщин при дворе было относительно невелико и большая их часть продолжала жить в Старом дворце. Венецианский посол Альвизе Сагундино сообщал в 1499 г., что вместе с Баязидом II во дворце Топкапы проживали десять женщин, а еще восемьдесят размешались вне его, скорее всего в Старом дворце. Очевидно, Сагундино имеет в виду лишь жен и наложниц султана, которые, в свою очередь, должны были иметь многочисленный штат служанок и фрейлин. Посол Джакомо Контарини сообщал в 1507 г. следующие факты о дворе Баязида II: «Внутри своего сераля он постоянно держит четырех евнухов для охраны своей персоны и двора, насчитывающего триста человек, среди которых восемьдесят мальчиков и, как говорят, есть и несколько женщин». Контарини добавляет, что Баязид постоянно навещал женщин в Старом дворце. Мать Баязида, валиде-султан Гюльбахар, провела последние пять лет своей жизни в Старом дворце, откуда она с грустью писала сыну:

«Сокровище мое, я скучаю по тебе. Даже если ты не скучаешь обо мне, я скучаю по тебе. Приходи и позволь мне увидеть тебя. Мой дорогой повелитель, если ты вскоре отправишься в поход, приди хотя бы однажды или дважды, чтобы я могла увидеть твое лицо, к которому благоволит судьба, прежде чем ты отправишься. Прошло уже сорок дней с той поры, когда я видела тебя в последний раз. Мой султан, пожалуйста, прости мне мою дерзость. А кто еще у меня есть, кроме тебя?»

Султан Баязид II

Гюльбахар скончалась в сентябре 1486 г., и после положенного траура Баязид похоронил ее в мавзолее рядом с ее мужем Мехмедом II в саду за мечетью Фатих Джами. Мавзолей Гюль-бахар был закрыт для публики, что дало пищу для многочисленных легенд и слухов. Одна из наиболее старых и распространенных легенд, в недостоверности которой не приходится сомневаться, гласит, что Гюльбахар была дочерью короля Франции. Последний отправил ее в Византию, где она должна была сочетаться браком с императором Константином XI. Однако близ Константинополя королевская дочь якобы попала в плен к туркам, которые в 1453 г. осадили столицу Византии. Эвлия Челеби излагает версию этой легенды в своем труде, где дает понять, что Гюльбахар так и не приняла ислам:

«Я сам часто наблюдал во время утренней молитвы, как чтецы, назначенные читать отрывки из Корана, все поворачивались спинами к гробу этой госпожи, насчет которой существовали сомнения, отбыла ли она в мир иной правоверной мусульманкой. Я часто видел, как приходили украдкой франки и давали несколько монет кладбищенскому сторожу, чтобы тот открыл им ее тюрбе, потому что его ворота всегда закрыты на замок».

В течение последнего десятилетия XV в. из Испании в Турцию хлынул поток беженцев-евреев, которым Баязид II предоставил убежище. Многим беженцам было разрешено поселиться в Стамбуле, и они внесли значительный вклад в развитие коммерции в этом городе. Несколько евреев служили врачами во дворце Топкапы, продолжив традицию, заложенную Якопо [Якобом-Иаковом], личным врачом Мехмеда II.

В 1508 г. Баязид серьезно заболел, и врачи ожидали его смерти. В следующем году его состояние улучшилось, однако он оставался прикованным к постели. Позднее, в 1509 г., в Стамбуле произошло сильное землетрясение, которое в народе назвали «Маленький судный день». В результате этого стихийного бедствия повреждения получили внешние стены дворца Топкапы, а также некоторые дворцовые здания, в том числе султанская баня. Баязид велел отремонтировать поврежденные участки стены и постройки. К бане примыкало помещение, которое называлось Мешкхане, или Музыкальная палата, где придворных пажей обучали пению и игре на музыкальных инструментах. Альберт Бобови, польский пленник, служивший пажом при дворе султана в середине XVII в., говорит, что придворные музыканты играли в султанской бане каждый вторник, когда происходила процедура бритья султана. По преданию, этот обычай был заведен во времена Баязида II.

Османские воины XV века

Весной 1511 г. здоровье Баязида II несколько улучшилось, хотя по-прежнему большую часть времени он был вынужден проводить в постели. К этому времени пятеро его сыновей были мертвы: Абдулла и Алемшах скончались от болезней, Шахиншаха свело в могилу его пристрастие к горячительным напиткам, а Махмуда и Мехмеда отравили в 1507 г. по приказу султана за буйный нрав и непослушание. В живых оставались лишь три сына: Ахмед, Коркут и Селим. Все они занимали посты губернаторов провинций в Анатолии и теперь старались под различными предлогами подтянуть верные им войска поближе к Стамбулу, дабы внезапным броском овладеть столицей и троном, после того как скончается их отец. Селим знал, что Баязид II намеревался отречься от престола в пользу Ахмеда, старшего из трех братьев, и, чтобы предвосхитить это событие, он вместе со своими войсками переправился на европейский берег Босфора и разбил лагерь близ Эдирне. Затем он повысил жалованье своим солдатам, что оказалось очень дальновидным шагом. На блеск золота к Селиму стали сбегаться воины из армий его соперников. Даже солдаты султана являлись к нему и упрашивали принять их па службу.

Весной следующего года Баязид II был вынужден подчиниться Селиму, который 23 апреля 1512 г. во главе своих войск въехал в Стамбул. В тот же день он встретился со своим отцом, которого не видел двадцать шесть лет, и принудил его отречься от трона. На следующий день Селима опоясали мечом Османа, и он стал девятым османским султаном и третьим из этой династии, управлявшим огромной империей из Стамбула.

Селим позволил Баязиду II удалиться в его родной город во Фракии – Дилимотику, где тот намеревался провести остаток своих дней. В течение двадцати дней бывший султан оставался во дворце Топкапы. Весь этот период был потрачен на снаряжение каравана для Баязида и его челяди. После того как все его личное имущество и сокровища были надлежащим образом упакованы и погружены, караван тронулся в путь. Селим проводил отца до городских стен, где Баязид со слезами на глазах благословил своего сына и пожелал ему успеха.

Султан Селим I – cын Баязида II

Караван так и не добрался до Дилимотики, потому что на полпути, на одном из привалов в деревне близ города Чорлу, состояние Баязида внезапно ухудшилось, и 26 мая 1512 г. в муках он скончался. Некоторые приближенные бывшего султана, находившиеся при нем в те дни, высказывали предположение, что он был отравлен своим еврейским врачом Хамоном по приказу султана Селима.

Селим распорядился доставить тело своего отца в Стамбул и похоронить в мавзолее у мечети Баязидие, составлявшей часть религиозного комплекса, который был воздвигнут по приказу Баязида II. Эвлия Челеби отмечает, что мавзолей Баязид стал местом паломничества: «На могиле к нему обычно приходят страждущие, которые получают там избавление от своих болезней, потому что султан Баязид был святым монархом».

Селим стал султаном в возрасте сорока двух лет. Перед этим он восемнадцать лет прослужил губернатором Трабзона, который греки называли Трапезундом. За его свирепую внешность и жестокость турки дали ему прозвище «Явуз (Грозный)», которое он, похоже, вполне заслужил, как явствует из описания Селима Ноулзом: «Однако в Селиме его суровая наружность, его свирепые и пронзительные глаза, бледный, как у татар, цвет его кожи, его длинные усы на верхней губе, похожие на щетину и закрученные до шеи, с бородой, обрезанной у подбородка, так выражали его воинственный нрав и безжалостную натуру, что лицезревшим его казалось, будто в нем ничего нет, кроме зла и жестокости.

С другой стороны, Селим все делал тайно, даже кушал всегда в одиночестве, без компаньонов, пользуясь услугами лишь своих пажей и евнухов и удовлетворяя свои потребности простым куском мяса.

Он не терпел присутствия своих жен при дворе и не любил бывать в их обществе с иной целью, кроме как воспроизведения своего рода, и даже при этом не выказывал никаких симпатий или привязанностей, будучи не особенным почитателем женщин, но получая большее наслаждение от неестественных развлечений».

Мечеть Баязидие в Стамбуле, где в мавзолее был похоронен Баязид II

Вскоре после своего восшествия на трон Селим решил разделаться со своими соперниками, претендовавшими на трон. В течение следующего года он нанес поражение войскам своих братьев Ахмеда и Коркута, которые были убиты. После этого он казнил шесть своих племянников. На этом кампания Селима по уничтожению всех соперников, которые могли представлять угрозу его власти, не закончилась, и 20 декабря он казнил трех собственных сыновей, Абдуллу, Махмуда и Мурада. Причины этого жестокого поступка неясны, но, скорее всего, Селим заподозрил их в том. что они устроили против него заговор.

После казни трех принцев у Селима остался лишь единственный претендент на престол, его сын Сулейман. По этой причине мать Сулеймана, Хафса, стала биринджи кадан (старшей женой) Селима. Она поселилась в гареме дворца Топкапы, после того как Селим стал султаном. Мать Селима, Айше, умерла вскоре после того, как он занял престол, и поэтому положение «валидс султан» оставалось вакантным в течение всего периода его правления. У Селима было также десять дочерей. Пять из них он выдал за пашей, в число которых входили три великих визиря. Не исключено, что у Селима был еще один сын – Ювейс-паша, которого родила одна из его наложниц после того, как он выдал ее замуж за одного из визирей. Селим никогда не признавал Ювейса-пашу своим сыном, что, возможно, спасло тому жизнь. Ювейс-паша скончался своей смертью в 1546 г.

23 августа 1514 г. в Чалдыранской долине, к востоку от озера Урмия, Селим I, используя свое превосходстве в артиллерии и других видах огнестрельного оружия, нанес сокрушительное поражение войскам иранского шаха Исмаила. Согласно перемирию, заключенному в 1515 г., к Турции отошла вся восточная Анатолия с городом Эрзурумом. Затем Селим I в 1516 г. начал войну с империей мамлюкских султанов. В первых же сражениях в Сирии и Палестине войско мамлюков, отсталое в военно-техническом и тактическом отношении, было разбито наголову. 20 января 1516 г. турецкие войска вступили в Каир, столицу мамлюков. Контроль над восточным Средиземноморьем перешел в руки османов. Вскоре после завоевания Египта власть турецкого султана распространилась и на города Мекку и Медину.

Битва при Чалдыране в 1514 г. Миниатюра из Селимнаме

Селим I приказал доставить в Стамбул последнего халифа Аль-Мугаваккиля и главные атрибуты его власти, священные реликвии, что значительно подкрепило претензии османских султанов на верховенство в мусульманском мире. Селим I и его преемники получили права на титул халифа. Доставленные в турецкую столицу священные реликвии были помещены в новом зале внутренних покоев, который получил название павильона Священной Мантии.

На территории дворца Топкапы Селим возвел морской павильон, известный под названием Мраморного киоска. Локман отмечает роскошное убранство этого павильона и то, что он был украшен картинами. На одной из них была изображена сцена из битвы в Чалдыранской долине, в которой Селим I одержал победу над шахом Исмаилом. Турецкий хронист Ходжа Садеддин в биографии Селима I отмечает, что среди картин был также портрет Мехмеда II Завоевателя. Когда Селим впервые увидел эту картину, то, по словам Ходжи Садеддина, сказал, что она пробуждает в нем приятные воспоминания о его деде, несмотря на незначительное сходство с оригиналом:

«Когда мы были маленькими, покойный [Фатих] имел обыкновение усаживать нас на свои благословенные колени, и его благородная внешность до сих пор сохраняется в нашей памяти, потому что у него был соколиный нос. Этот художник совсем не уловил сходства».

Селим был неплохим поэтом и писал стихи на турецком, персидском и арабском языках. Наибольшую известность получило его двустишие, в котором он жалуется на затруднительное положение всемогущего монарха, который стал беспомощным, угодив в силки любви:

В то время как львы дрожалипод моей сокрушительной дланью,Волею судьбы я пал добычей женщины с глазами лани.

Памятник Айше Хафса Султан в Турции – жене Селима I и матери Сулеймана Великолепного

В 1520 г. должен был состояться очередной поход Селима, однако подготовка к нему шла с трудом и не была закончена даже к середине лета. Султан отложил кампанию до следующего года и решил отдохнуть в Эдирне, куда и отправился из Стамбула в середине августа 1520 г. Однако близ Чорлу он внезапно занемог настолько, что поездку пришлось прервать. По странному совпадению именно в этом месте восемью годами раньше скончался отец Селима Баязид. Такая судьба была уготована и самому Селиму. Промучившись на смертном одре почти шесть недель, Селим I скончался 22 сентября 1520 г. Ферхат-паша скрыл от всех смерть султана, чтобы дать Сулейману, исполнявшему обязанности бейлербея в Манисе, возможность совершить со своими войсками бросок на Стамбул и обеспечить свое восшествие на престол.

Хронист паша Кемаль-заде, который сопровождал Селима в египетской кампании, писал, сокрушаясь о кончине великого султана, что «в короткий промежуток времени он достиг многого и, как заходящее солнце, бросил длинную тень на лицо земли».

Когда известие о смерти Селима I достигло христианской Европы, в ее храмах были отслужены благодарственные молебны, так как перед этим распространился слух о подготовке им нового завоевательного похода, конечной целью которого должен был стать захват венгерской столицы Буды.

Селим никого не посвящал в свои планы, отличаясь чрезвычайной скрытностью. Венецианский посол Бартоломео Контарини отмечал в одном из своих донесений: «Он постоянно погружен в размышления; никто не осмеливается высказывать свое мнение, даже паши, которые находятся при нем. Он правит единолично, основываясь на своих собственных мыслях».

Султан Селим Грозный

Теперь, когда Селим унес свой последний секрет с собой в могилу, христианские страны Европы вздохнули с облегчением. Хронист, оставшийся неизвестным, заметил «Селим “Грозный” умер от загноившегося фурункула, и тем самым Венгрия была спасена».

Вскоре после своего восшествия на престол Сулейман решил возвести в честь своего отца религиозный комплекс. После окончания строительства останки Селима I были перезахоронены в мавзолее за мечетью, которую назвали Селимие. Посредине сводчатого склепа в мрачном одиночестве на огромном пьедестале стоит гроб Селима Грозного с большим тюрбаном, который султан носил при жизни на своей голове. Эвлия Челеби описал это зрелище следующим образом:

«Ни один склеп монарха не внушает посетителям такого благоговейного трепета, как склеп Селима. Он покоится там в гробу, на крышке которого лежит тюрбан, называемый Селимие, похожий на семиглавого дракона. Я, смиренный Эвлия, три года был чтецом псалмов у его гробницы».

Селим I на смертном одре. Османская миниатюра

Роксолана и Султан Художник Карл Антон Хакель

Описание внешности Сулеймана в то время приводит Брагадин в своем письме, датированным 9 июня 1526 г.: «Ему тридцать два года, у него смертельно бледный цвет кожи, орлиный нос и длинная шея; с виду он не слишком сильный, однако рука у него очень сильная, что я заметил, когда целовал ее, и говорят, что он может согнуть лук, как никто больше. По своему характеру он меланхоличен, очень неравнодушен к женщинам, великодушен, горд, вспыльчив и вместе с тем иногда очень нежный».

После победы у Мохача Сулейман во главе своего войска вернулся в Стамбул, где оставался в течение шести месяцев перед тем, как отправиться в очередной поход в Европу. Главнокомандующим опять был назначен Ибрагим-паша. Целью этой кампании была Вена, которую войска Сулеймана взяли в кольцо осады. Однако на этот раз султан потерпел неудачу. Приближалась зима, а все попытки турок овладеть городом наталкивались на мощный отпор обороняющихся. Понеся тяжелые потери, Сулейман 15 октября 1529 г. был вынужден снять осаду и вернуться в Стамбул.

Это было первое поражение Сулеймана, и он попытался спасти лицо, распространив слухи, будто он вторгся в Австрию с единственной целью – защитить своего вассала Иоганна Заполи от притеснений эрцгерцега Фердинанда Габсбургского. Желая затушевать позор неудачи под Веной и отвлечь внимание своих подданных от события, которое подорвало его авторитет полководца, Сулейман устроил 27 июня 1530 г. пышный праздник по случаю обрезания трех своих сыновей – Мустафы, Мехмеда и Селима. Гуляния на Ипподроме, сопровождавшиеся обильными угощениями, продолжались три недели. Престолонаследнику Мустафе в то время было пятнадцать лет, и уже тогда он проявлял незаурядные способности. Шестью годами ранее Брагадин писал о нем: «Он чрезвычайно одарен, пользуется любовью янычар и совершит великие подвиги». Венецианский посол заметил также, что мать Мустафы, Махидевран, которая все еще носила титул старшей жены Сулеймана, хотя его любимой уже стала Роксолана, души не чаяла в своем сыне.

Осада Вены в 1526 г. Османская миниатюра

В 1526 г. Брагадин сообщал, что Сулейман не обращает больше никакого внимания на Махидевран, полностью подпав под чары Роксоланы, о которой посол отозвался как о «молодой, но не блиставшей красотой, хотя грациозной и изящной». Никогда еще ни один султан не ограничивал свое внимание одной женщиной, и это изумляло подданных Сулеймана, которые думали, что Роксолана околдовала их повелителя. По этой причине многие турки ненавидели ее и называли ведьмой.

Затем в 1531 г. Роксолана родила Сулейману еще одного сына, Джихангира. Можно представить себе ее ужас, когда новорожденный оказался горбуном. Тем не менее, Сулейман очень привязался к Джихангиру, который стал его постоянным спутником.

Явное предпочтение Сулеймана, оказываемое Роксолане, привело к тому, что у Махидевран в конце концов сдали нервы и однажды она набросилась с кулаками на свою соперницу в гареме, поцарапав ей лицо и выдрав волосы. Об этом случае сообщил посол Бернард Наваджеро. Роксолана удалилась в свою комнату и отказалась явиться в покои Сулеймана, когда за ней пришел главный черный евнух. Свой отказ она мотивировала плачевным состоянием своей внешности, в котором оказалась по вине Махидевран, сказав, что в таком виде она не смеет предстать перед глазами своего султана. Узнав об этом, Сулейман отослал Махидевран в Старый дворец, после чего полноправной хозяйкой гарема стала Роксолана.

О несколько похожем случае сообщает и Брагадин. Когда мать Сулеймана, Хафса, подарила новую наложницу для его гарема, Роксолана «приняла несчастный вид и, запричитав, бросилась в плаче на землю». Сулейман отказался от подарка матери, «потому что его жена умерла бы от печали, если бы эти девушки или даже хотя бы одна из них – остались во дворце».

В сообщении Наваджеро указывается, что в 1533 г. Сулейман сочетался с Роксоланой официальным браком. Это был первый случай в истории оттоманской империи, когда невольница превратилась из наложницы в законную жену султана. Этот брак еще примечателен и тем, что ради Роксоланы Сулейман отказался от всех других женщин своего гарема и до конца своих дней жил только с ней. Свадьба состоялась во дворце Топкапы и сопровождалась недельными гуляньями на Ипподроме.

Роксолана.

Картина венецианского художника

К этому времени Роксолана перебралась из Старого дворца в гарем дворца Топкапы. В первые годы правления Сулеймана в Топкапы велось интенсивное строительство и реставрация, что, несомненно, было связано с переездом в гарем Роксоланы.

В начале 1532 г. турецкие войска под командованием Ибрагима-паши опять двинулись на Вену, однако на этот раз они дошли только до австрийской границы. После возвращения армии в Стамбул Сулейман опять устроил пышные празднества, которые для его подданных должны были означать удачное окончание еще одной кампании. В своем дневнике Сулейман написал: «Пять дней торжеств и иллюминаций. Базары открыты всю ночь, и Сулейман посещает их тайно».

В марте 1534 г. скончалась мать Сулеймана, валиде султан Хафса, и теперь власти Роксоланы в гареме ничто не угрожало. Она также оказывала огромное закулисное влияние на все государственные дела. Наваджеро заметил по этому поводу, что Роксолана «держала в своих руках уздечку от воли султана».

Теперь Сулейман обратил свое внимание на восточные границы, и весной 1534 г. его армия вторглась в Иран, а затем и в Ирак. Подкупив комендантов пограничных крепостей, Ибрагим-паша быстро продвинулся к Тебризу и овладел им и всем южным Азербайджаном. После прибытия к войскам султана активизировались действия на южном направлении. В декабре 1534 г. турки заняли Багдад, где Сулейман провел зиму, постоянно обмениваясь письмами с Роксоланой, как он делал всегда в походах. Находясь в Багдаде, он получил письмо, в котором Роксолана горько жаловалась на свое положение в гареме:

«Мой господин, твое отсутствие зажгло во мне огонь, который не угасает. Сжалься над этой страдающей душой и не задерживай свой ответ, чтобы я могла найти в нем хоть какое-то утешение. Когда я читала твои письма, рядом со мной были твой сын Мехмед и твоя дочь Михрима, и слезы ручьем текли у них из глаз. Эти слезы сводили меня с ума. Ты спрашиваешь, почему я так недовольна Ибрагимом-пашой. Когда – даст Бог – мы снова окажемся вместе, я объясню, и ты узнаешь причину».

Сулейман Великолепный. Художник Мельхиор Лорис

К этому времени Ибрагим находился в зените своего могущества, и это, безусловно, стало причиной недовольства Роксоланы. Примерно за год до этого Ибрагим хвастливо заявил одному европейскому послу, что обладает огромной властью, с которой не сравнится даже власть Сулеймана Подобное же заявление великого визиря цитирует венецианский переводчик Людовико Гритти, который снабдил его следующим комментарием: «Если бы Сулейман решил вдруг послать одного из своих поваров убить Ибрагима-пашу, ничто не помешало бы тому исполнить свое поручение».

Очевидно, Ибрагим потерял доверие султана после кампании 1534–1535 гг., когда Сулейман, похоже, заподозрил его в нелояльности или даже в измене. Точка в карьере Ибрагима была поставлена в ночь с 14 на 15 марта 1536 г., когда султан пригласил его на обед во дворец Топкапы. То, что произошло той ночью, остается тайной, однако существует прочно укоренившееся убеждение, что немые задушили Ибрагима удавкой, когда тот лег спать. Долгое время на стенах комнаты, в которой произошло убийство, оставались пятна крови. Это дает основание предполагать, что Ибрагим проснулся, когда его начали душить, и оказал сопротивление.

После смерти Ибрагима все его имущество по приказу султана было конфисковано в пользу государства, в том числе и дворец великого визиря на Ипподроме. Великим визирем был назначен Аяс-паша.

По случаю дня рождения Роксоланы в 1538 г. Сулейман преподнес ей великолепный подарок. К этой дате было приурочено открытие нового религиозного комплекса, построенного по проекту архитектора Синана и названного Хасеки Хюррем Джами в честь любимой жены султана. Синан завершил строительство Дворцовой школы и вместе с Сулейманом участвовал в четырех кампаниях в качестве военного инженера, после чего был назначен главным архитектором.

Дворец Ибрагима-паши, который после его казни был конфискован в пользу государства

Поздней осенью 1539 г. Сулейман и Роксолана устроили праздник в честь обрезания их сыновей Баязида и Джихангира. Гуляния на Ипподроме продолжались в течение пятнадцати дней. Почти одновременно с этим событием они также отпраздновали брак их дочери Михримы с Рустемом-пашой, губернатором Диярбакыра, вилайета в юго-восточной Анатолии. Рустем получил прозвище «Вошь фортуны», после того как женился на дочери султана. Враги Рустема пытались расстроить этот брак, распространив слух о том, что он болен проказой. Однако когда придворные врачи осмотрели его со всей тщательностью, на какую только были способны, они обнаружили у него «лишь» педикулез, то есть вшей. Рустем был объявлен здоровым, поскольку тогдашняя медицина утверждала, что вши не могут водиться у прокаженных. Поэтому губернатору позволили жениться на Михриме, после чего Сулейман назначил зятя вторым визирем. Пять лет спустя Рустем занял пост великого визиря. Следует отметить, что при жизни Сулеймана его зять дважды назначался на этот пост. За это время ему удалось стать самым богатым и могущественным из всех вшивых. Ведь старая турецкая пословица гласит: «Если человеку везет, то даже вошь может принести ему богатство».

Эпидемия оспы, вспыхнувшая в 1543 г., унесла жизнь принца Мехмеда, старшего сына Сулеймана и Роксоланы. В то время ему исполнился двадцать один год. Смерть любимого сына повергла Сулеймана в безутешное горе. Он три дня просидел у тела Мехмеда и лишь на четвертый день очнулся от забытья и позволил похоронить усопшего. В честь покойного сына по приказу султана была воздвигнута огромная мечеть Шехзаде Джами. Ее строительство было завершено Синаном в 1548 г.

Два года спустя султан призвал к себе Синана и поручил ему построить еще одну грандиозную мечеть, получившую название Сулеймание. Эта самая большая в Стамбуле мечеть, чей огромный купол в обрамлении четырех высоких минаретов доминирует на горизонте старого города, устремляясь ввысь с гребня холма над бухтой Золотой Рог.

Михриме – дочь Сулеймана и Роксоланы

Помимо мечети религиозный комплекс включает четыре медресе, подготовительную школу, школу изучения Корана, начальную школу, медицинское училище, лазарет, приют для умалишенных, публичную кухню, торговый ряд, публичную баню и две усыпальницы, одну для Сулеймана, а другую для Роксоланы. Строительство Сулеймание было закончено в 1557 г., и в день ее освящения, как утверждает Эвлия Челеби, архитектор Синан сказал Сулейману: «Я построил для тебя, о падишах, мечеть, которая останется на лице земли до судного дня».

Сулеймание Джами – первая стамбульская мечеть с четырьмя минаретами, которые, по преданию, были возведены в честь того, что Сулейман был четвертым султаном после завоевания османами Константинополя. Десять балконов на минаретах означают, что он был десятым султаном с момента образования Османской империи.

Мечеть отличается невероятно богатым внутренним убранством. Шах Ирана послал Сулейману шкатулку с драгоценностями, желая сказать этим, что у турецкого султана не хватит денег на сооружение такого храма. Султан с типичным для него размахом тут же распорядился положить эти драгоценности в стены наравне с обычными камнями, выразив свое презрение к шаху.

К этому времени все четверо выживших сыновей Сулеймана служили губернаторами: Мустафа в Амасье, Селим в Манисе, Баязид в Конье и Джихангир в Халебе. Огир Чизелин де Бусбек, посол Карла V, сообщает, что Роксолана вместе со своим зятем Рустемом-пашой давно уже плела интриги против престолонаследника Мустафы. В случае успеха престолонаследником должен был стать один из ее двух сыновей: Селим или Баязид. Кандидатура Джихангира отпадала по причине его физического недостатка. Мустафа, о котором француз Гильом Постель отзывался как о «необычайно образованном и рассудительном и достигшем зрелого возраста», пользовался огромной популярностью у янычар, и все с полным на то основанием ожидали, что именно он и унаследует троп своего отца. В 1553 г., когда Мустафе было тридцать восемь лет, Наваджеро писал: «Невозможно выразить словами, как его любят и обожают все, как наследника трона. Бусбек пишет, что Мустафа был тогда в полном расцвете жизненных сил и, как военачальник, пользовался хорошей репутацией».

Мечеть Сулеймание – самая большая мечеть в Стамбуле

Весной 1553 г. Сулейман начал войну против Ирана. Когда оттоманское войско еще находилось в центральной Анатолии, великий визирь Рустем-паша сумел убедить султана в том, что Мустафа якобы вступил в сговор с иранцами с целью узурпации трона. Особенно насторожило Сулеймана то, что на стороне Мустафы якобы были готовы выступить янычары, которыми он командовал. В конце 1553 г. Сулейман вызвал Мустафу к себе в ставку, которая находилась в Эрегли в Карамане. Ничего не подозревавший престолонаследник прибыл туда 6 ноября. Не успел он войти в шатер отца, как на него набросились немые султана и задушили традиционной удавкой. Султан наблюдал за происходящим из-за ширмы и поторапливал убийц. Так пишет об этом Бусбек.

Известие о казни Мустафы вызвало бурю недовольства среди янычар. Бунт мог вспыхнуть в любой момент, однако Сулейман, искусно сочетавший кнут и пряник, сумел предотвратить его, пообещав янычарам значительную прибавку к жалованью и сместив Рустема-пашу с поста великого визиря. Новым великим визирем стал Кара Ахмед-паша. Страшная смерть Мустафы настолько поразила впечатлительного принца Джихангира, что он слег и 27 ноября того же года скончался. Его тело было доставлено для погребения из Халеба в Стамбул. Сулейман поручил Синану воздвигнуть в память о Джихангире мечеть. Место для нее было выбрано на европейском берегу нижнего Босфора в квартале, который до сих пор носит имя этого принца.

После казни Мустафы Сулейман активизировал военные действия. В ноябре 1555 г. он вместе со своей армией прибыл в Халеб. Свидетелем этого красочного зрелища стал английский путешественник Энтони Дженкинсон.

Османская миниатюра, изображающая Сулеймана Великолепного с армией в походе на Нахичевань в 1554 г.

Перечислив различные воинские части, которые торжественно входили в город, предваряя въезд самого султана, включая «12000 конников, 16000 янычар и 1000 почетных пажей», Дженкинсон описывает въезд самого Сулеймана и его свиты:

«Сразу же после них ехал сам Великий султан с большой пышностью и великолепием; его внешний вид и жесты были исполнены чудесного величия, с обеих сторон находилось по одному пажу в расшитых золотом одеждах; сам же он сидел на красивом белом коне, в золотой мантии, усеянной драгоценными камнями, а на голове у него был красивый белый тюрбан, на который пошло добрых пятнадцать ярдов ткани из шелковых и льняных нитей, сотканных вместе, похожей на калькуттскую ткань только гораздо более тонкой и дорогой, а на самом верху этой короны красовался небольшой плюмаж из белых страусовых перьев, его же конь был точно так же богато разукрашен…

За ним следовали шесть красивых молодых дам, сидевших на прекрасных белых лошадях и одетых в наряды из серебряной ткани такого же покроя, как и у мужчин, расшитых жемчугами и драгоценными камнями, а на их головах были головные уборы, искусно обработанные ювелирами, на лошадях висели большие фляжки, по одной с каждого бока; по обе стороны каждой леди ехало по два евнуха с маленькими луками в руках, как было заведено в старину».

Роксолана скончалась 15 марта 1558 г. и была похоронена в мавзолее, который был заранее построен для нее за мечетью Сутеймание. Хронисты почему-то никак не комментируют ее смерть, и поэтому нам неизвестно, как отреагировал Сулейман на потерю жены и возлюбленной. О его вечной любви к женщине, которую он называл «Смеющейся», рассказывается в стихотворении, написанном Сулейманом после смерти Роксоланы:

Я изнываю от тоски на вершине печали,Где день и ночь я плачу и вздыхаю.О горе мне теперь,Когда возлюбленной моей не стало.

Мавзолей, в котором была похоронена Роксолана

Сыновья Роксоланы, Селим и Баязид, после смерти матери вступили в открытую конфронтацию друг с другом. Каждый стремился уничтожить другого, чтобы стать единственным наследником трона. Дерзкое поведение Баязида давно уже раздражало султана, и он послал Селиму большой отряд янычар и кавалерии под командованием Соколу Мехмеда-паши. В битве у Коньи, происшедшей в мае 1559 г., Селим нанес поражение войскам своего брата, после чего тот вынужден был искать убежища при дворе персидского шаха Тахмасиба. После длительных переговоров Сулейману удалось убедить Тахмасиба казнить не только Баязида, но и четверых его сыновей, которые последовали за ним в изгнание. У Баязида был еще пятый сын, которому едва исполнилось три года. Он оставался все это время в Бурсе вместе со своей матерью. Сулейман распорядился казнить и его. О реакции султана на известие о казнях, совершенных по его приказу, сообщает Марк Антонио Донини, секретарь венецианского посла:

«Говорят, что, услышав об их смерти, он воздел к небесам руки и сказал: “Хвала Богу, что он дал мне дожил, до того дня, когда я увидел, что мусульманам больше не грозят беды, которые обрушились бы на них, если бы мои сыновья начали бороться за трон. Теперь я могу провести остаток своих дней в спокойствии, вместо того чтобы жить и умереть в отчаянии”».

Бусбек пишет, что с возрастом Сулейман становится все более набожным и суеверным, очевидно, страшась судьбы, которая ждала его после смерти:

«День ото дня султан становится все более скрупулезным в соблюдении им религиозных установлений и обычаев, одним словом – более суеверным. Он обычно наслаждался тем, что слушал хор мальчиков, которые ему пели и играли; однако после вмешательства какой-то гадалки, которая объявила, что в будущей жизни его ожидают страшные наказания если он не откажется от этого развлечения, этому был положен конец. Он был настолько запуган, что приказал сломать и предать огню все музыкальные инструменты, даже несмотря на то, что они разрисованы тонкой золотой вязью и усеяны драгоценными камнями. Обычно ему подавали яства в посуде из серебра, однако кто-то обнаружил в этом грех, и теперь он ест из глиняной посуды».

Конный портрет Сулеймана Великолепного Художник Ганс Эворт

А вот как описывает внешность Сулеймана и состояние его здоровья в то время секретарь венецианского посла: «В течение многих месяцев этого года Его Величество был очень немощен телом и находился на краю смерти. От водянки у него распухли ноги, пропал аппетит, а в лице появилась отечность, и оно приобрело очень дурной цвет. В прошлом месяце марте он четыре или пять раз терял сознание, и с тех пор у него случился еще один приступ. Во время таких приступов ухаживавшие за ним слуги не могли определить, жив он или мертв, и думали, что он вряд ли оправится от них. По общему мнению, его смерти осталось ждать недолго, несмотря на сильные лекарства, к которым прибегает его врач».

Несмотря на столь серьезное недомогание, султан по-прежнему твердо держал бразды правления в своих руках. Вся христианская Европа жила в страхе, исходившем от человека, которого в Европе привыкли называть Сулейманом Великолепным. Турки же дали ему прозвище «Кануни», что в переводе с турецкого означает «Законодатель». Сулейман стал первым правителем Османской империи, который систематизировал гражданское законодательство и привел его в соответствие с нормами ислама.

В конце своего последнего письма из Турции, отправленного осенью 1562 г., Бусбек пишет о безграничной власти Сулеймана:

«Сулейман предстает перед нами в ореоле ужаса, навеянного его собственными успехами и успехами его предшественников; 200 тысяч его всадников стремительным потоком распространяются по Венгерской равнине; он вторгается в пределы Австрии; он угрожает остальной части Германии; он покоряет все народы, которые обитают на землях отсюда и до персидской границы. Он возглавляет армию, людские запасы которой почти неограниченны, ибо пополняются за счет многих покоренных им королевств. Из трех частей света, из которых состоит наше полушарие, каждая вносит свою лепту, чтобы достичь нашего уничтожения. Подобно молнии он разит, сокрушает и уничтожает все, что стоит на его пути. У него под началом закаленные во многих битвах ветераны, вышколенная армия, которая привыкла ему повиноваться. Его имя внушает страх и повергает в трепет всех далеко за пределами его империи. Львиным рыком оглашает он наши границы, стремясь прорваться через них то здесь, то там».

Битва на море между османскими и европейскими кораблями в XVI веке

В 1565 г. Сулейман предпринял попытку овладеть крепостью на острове Мальта, принадлежавшей рыцарям ордена Св. Иоанна, однако эта кампания закончилась сокрушительным провалом. Султан приписал поражение османов тому, что не он командовал войсками, осаждавшими Мальту, и заметил: «Лишь со мной мои воины могут познать радость победы!»

Али-паша, находившийся на посту великого визиря со времени смерти Рустема-паши в июле 1561 г., умер в 1565 г. Его преемником стал Соколу Махмед-паша, который сразу же приступил к подготовке новой венгерской кампании Прошло уже более десяти лет с тех пор, как Сулейман лично водил свое войско в поход, и теперь он был преисполнен решимости одержать еще одну триумфальную победу и заставить Европу забыть о позорной неудаче турецкого оружия у стен Мальты. Верховая езда была уже не для него, и когда 1 мая 1566 г. армия султана выступила из Стамбула, сам Сулейман отправился на войну в карете, куда также не смог сесть без посторонней помощи.

Главной целью кампании был захват города Сегед в южной части Венгрии. В Сегеде находилось 2 тысячи 300 вооруженных венгров и хорватов. Частично это были про фессиональные воины, частично призванные на время военных действий крестьяне. Командовал гарнизоном хорватский граф Миклош Зриньи, известный своей знатностью и богатством.

Соколу Мехмед-паша – великий визирь Сулеймана I

Турецкие войска, осаждавшие Сегед, возглавлял великий визирь Соколу Мехмед-паша. Под его началом состояло около 50 тысяч человек при 17 стенобитных и 280 прочих орудиях. Битва за Сегед отличалась особым ожесточением. Когда в ночь с 5 на 6 сентября умер султан Сулейман I, великий визирь скрыл этот факт от армии, чтобы не пошатнуть крепость духа своих воинов. Крепость пала 7 сентября, когда остатки гарнизона вышли за ворота и вступили в последнюю отчаянную схватку с нападавшими. Погиб и Миклош Зриньи. Он попал в плен к туркам, которые отстрелили ему голову пушечным ядром. Турецкие войска потеряли под Сегедом половину личного состава.

При кончине Сулеймана, который умер в своем шатре от сердечного приступа, так и не порадовавшись успеху своих воинов, до которого оставалось менее двух суток, присутствовали лишь двое: врач султана и Соколу Мехмед-паша. После того как врач произвел бальзамирование трупа Сулеймана, Соколу прикончил его, опасаясь, как бы тот не разгласил факт смерти султана. Затем он послал гонца с депешей к Селиму в город Кютахья, находившийся в Анатолии, где престолонаследник служил вали. В депеше Соколу советовал Селиму встретить войско на его обратном пути, чтобы как можно быстрее взять нити управления в свои руки. Тем временем Соколу поделился секретом со своим доверенным секретарем Феридан-беем и оруженосцем покойного султана Джафером-агой. Всем остальным вход в султанский шатер был воспрещен. Все распоряжения делались от имени усопшего в письменном виде. Поднаторевший в канцелярских делах Джафер-ага мог без особого труда подделать почерк Сулеймана I. Вскоре войска, принимавшие участие в осаде и штурме Сегеда, получили приказ возвращаться на зимние квартиры в Стамбул через Белград. Тело султана везли в карете, за которой во время дневного перехода неотлучно следовал верхом на коне сам Соколу Мехмед-паша. Эта сцена изображена в иллюстрированной рукописи Ферилан-бея, в которой описывается Сегедская кампания. На каждом привале тело Сулеймана переносили в паланкине в султанский шатер и усаживали там на трон, после чего туда являлся Соколу, якобы для доклада и получения распоряжений.

Битва за турецкое знамя. Художник Юзеф Брандт

Селим прибыл к войскам, когда те находились уже под Белградом, и только тогда турецкие воины узнали о смерти султана Сулеймана I. После прибытия в Стамбул янычары взбунтовались и, как всегда в таких случаях, потребовали прибавки к жалованью и других привилегий. Новый султан безропотно пошел на уступки. На следующий день после возвращения во дворец Топкапы Селим похоронил своего отца у мечети Сулеймание.

Последним пристанищем Сулеймана I Великолепного стало огромное восьмигранное здание мавзолея, которое Синан построил для него рядом с усыпальницей его жены Роксоланы. При виде этих мавзолеев, стоящих бок о бок в тени похожих на привидения кипарисов, на память приходят строчки из лирического стихотворения Сулеймана, посвященного Роксолане, которое называется «Райские деревья»:

Внезапно мой взгляд упал на нее:Она стояла стройная, как кипарис.

Последним пристанищем Сулеймана I Великолепного стало огромное восьмигранное здание мавзолея, построенное Синаном

Время от времени встречаются упоминания об очень немногих черных евнухах, которые даже после оскопления сохраняли часть половой потенции. Историю этого рода, относящуюся к черным евнухам XVIII в., рассказывает турецкий хронист Али Сейиди-бей, который утверждает, что слышал ее от своего товарища по оружию, служившего в дворцовой гвардии:

«Я являюсь свидетелем того факта, что эти черные неверные настолько вероломны, что могут влюбиться в одну из одалисок и тратить на нее все, что они зарабатывают. Они встречаются тайком и совокупляются при каждой возможности. Вы можете спросить, неужели одалиски, которые заводят дружбу с этими черными евнухами, получают от этого удовольствие? В Стамбуле все знают, что одалиски находят в этом удовольствие. Два наших воина, которые женились на одалисках из султанского дворца, развелись с ними через неделю, когда одалиски сказали своим мужьям: “Мы не получаем такого наслаждения от связи с вами в такой мере, как это бывало с черными евнухами”».

Султан также держал штат «лиц низшего звания, таких как шуты, немые и музыканты», о которых Бон пишет следующее:

«Есть также шуты и такие, которые показывают фокусы, музыканты, борцы и много немых, как пожилых, так и молодых, которые пользуются правом свободного прохода в обе стороны через главные ворота. Следует также отметить, что в серале как Великий султан, так и те, кто его окружает, могут изъясняться и вести беседы с немыми о чем угодно без особого труда и вполне отчетливо при помощи кивков и знаков и делать это не хуже, чем словами, что как нельзя лучше подобает и приличествует серьезности, отличающей лучшую породу турок, которые не терпят болтовни. Более того, таковы обычаи жен и многих других женщин султана, у которых для этой цели имеется в услужении много немых женщин и девушек».

Далее Бон говорит, что иногда султан использовал этих немых, чтобы навсегда избавиться от визирей, которые теряли его доверие. В этом случае «ему достаточно подать им условный знак, и они тут же набрасываются на жертву и душат ее, а затем вытаскивают за ноги через калитку».

Правление Селима II было периодом в истории Османской империи, который получил название «Каданлар Султаната», или «Султанат женщин», потому что некоторые могущественные и решительные женщины гарема оказывали значительное влияние на государственные дела.

Стражник гарема. Художник Рудольф Эрнст

Первой из этих женщин с сильной волей была Нурбану, которая не только распоряжалась в гареме, но и являлась силой, стоявшей за троном, в период царствования Селима II и в первые годы правления ее сына Мурада. Она состояла в переписке с Екатериной Медичи, королевой-матерью, исполнявшей обязанности регента при малолетнем короле Франции Генрихе III, что способствовало установлению хороших отношений между французским и оттоманским дворами.

Основным соперником Соколу Мехмеда-паши при дворе был Иосиф Нази, первоначально известный под именем Джоао Микуэца. Этот богатый португальский еврей впервые появился в Стамбуле в последние годы правления Сулеймана. Вскоре он стал закадычным другом Селима, который в то время исполнял обязанности вали в Кутахье. Нази не жалел золота и драгоценностей на подарки престолонаследнику, чтобы войти к нему в доверие. И его расчет оправдался. Вступив на престол, Селим сторицей вознаградил своего приятеля, сделав его пожизненным правителем острова Наксос в Эгейском море, который турки отвоевали у Венеции. Нази так и не удосужился побывать на своем острове, поскольку в Стамбуле у него были куда более важные дела. Используя свои связи с султаном, он добился монополии на торговлю вином на всей территории османской империи. Нази постоянно посылал в подарок Селиму свои лучшие вина. По этому поводу венецианский посол писал: «Его высочество пьет очень много вина, и время от времени дон Иосиф посылает ему много бутылок вина, а также всяческую изысканную снедь».

Еще до того, как Селим стал султаном, Нази смог убедиться, что Турция должна отнять у Венеции Кипр, поскольку в числе прочих богатств этот остров всегда славился своими превосходными винами. Селим пообещал Нази, что если турки когда-либо завоюют Кипр, он сделает Нази королем этого острова.

Селим II принимает сефевидского посла в своем дворце в Эдирне. Османская миниатюра

Ранней весной 1571 г. Селим отдал своим войскам приказ высадиться на Кипре, хотя Соколу Мехмед-паша всеми правдами и неправдами отговаривал его от этого замысла. Высадка турецкого десанта оказалась успешной, и последняя венецианская крепость на Кипре капитулировала 1 августа 1571 г. Этим было положено начало турецкому владычеству, которое продолжалось более трех веков. Однако надежды Нази стать королем Кипра так и не сбылись, ибо Соколу в конечном счете смог заручиться полным доверием султана и убедил того оставить своего еврейского фаворита, который умер разочарованным и обиженным человеком в 1579 г.

В последние годы своей жизни Селим проводил значительную часть своего времени в обществе своей бывшей кормилицы – матери Шемеи Ахмеда-паши. Венецианский посол Гардзони писал в 1573 г.: «Султан проводит большую часть своего времени за игрой в шахматы с матерью Ахмеда-паши, пожилой женщиной, которая прежде была его кормилицей».

Кормилица султана, которую называли также «сют-анне», или «молочная мать», часто занимала почетное место в гареме. Кормилица Мехмеда II Завоевателя, которую в свое время звали просто «дайе-хатун», стала очень богатой после того, как ее питомец занял престол и назначил ей доход от нескольких мечетей. Она пережила Мехмеда почти на пять лет и умерла в Стамбуле 14 февраля 1486 г.

Большое удовольствие Селиму доставляло выращивание цветов в дворцовых садах.

Селим II не был лишен и поэтических дарований, о чем свидетельствует несколько написанных им газелей, которые дошли до нашего времени. По большей части в них воспеваются наслаждения, доставляемые любовью и вином, примером чему могут служить заключительные строки его лучшей газели:

О дорогая, Селиму дай твои уста цветов пурпурного винаИ мои слезы преврати отсутствием своим в вино, любимая,Окрась их в красный цвет, который крови подобает.

Султан Селим II

Селим умер в гареме дворца Топкапы 15 декабря 1574 г., упав пьяным в ванну и захлебнувшись. Ему шел пятьдесят первый год, и он провел на троне восемь лет и три месяца. Эвлия Челеби, упоминая о кончине Селима Пьянчуги, пишет «Он был добродушным монархом, однако слишком приверженным наслаждениям и вину».

Нурбану, которая помогала Соколу Мехмед-паше, тайно положила труп Селима в ящик со льдом. Смерть султана необходимо было держать в секрете до прибытия из Манисы сына Нурбану, Мурада, который служил там губернатором. Мурад добрался до Стамбула, когда после смерти Селима прошло уже двенадцать дней. Он сразу же направился в тронный зал, расположенный в Третьем дворе дворца, где Соколу провозгласил его султаном и тут же был вновь назначен великим визирем.

Ночью того же дня по приказу Мурада были задушены пять его младших братьев. В оправдание этого братоубийства султан ссылался на османский кодекс, предписывавший устранять братьев, которые могут претендовать на трон. На следующий день Мурад похоронил своего отца Селима в саду у мечети Айя София, поручив архитектору Синану соорудить на месте захоронения роскошный мавзолей. Теперь огромная гробница с останками Селима стоит под куполом его мавзолея в окружении меньших по размеру гробов, в которых покоятся пять его умерщвленных сыновей – принцы Абдулла, Джихангир, Мустафа, Осман и Сулейман. В момент казни последний из них был еще совсем младенцем, и его пришлось оторвать от груди матери, которая, после того как главный палач задушил Сулеймана, совершила самоубийство.

Мурад вступил на трон, когда ему шел двадцать девятый год.

В первые годы своего правления Мурад III поручил архитектору Синану построить во дворце Топкапы несколько зданий, в том числе дворцовые кухни, которые сильно пострадали во время пожара, случившегося в 1574 г. К числу новых палат, сооруженных по проектам Синана, относятся две самые роскошные – Тронный зал, стены и потолок которого расписаны фресками и украшены орнаментом, где султаны принимали послов, встречались с государственными чиновниками, и Гостиная Мурада III, где султан наслаждался досугом в обществе любимых наложниц и пажей. За время его правления численность гарема резко возросла.

Территория дворца Топкапы

Мурад построил новую баню, ставшую центром общественной жизни гарема. Ритуал омовения походил на тот, что существовал в публичных женских банях Стамбула. Описание этих бань мы находим в воспоминаниях Луиджи Бассано да Зары, который в середине XVI в. служил пажом во дворце Топкапы:

«По большей части женщины ходят в бани компаниями по двадцать человек в каждой и помогают друг другу мыться – соседка моется с соседкой, а сестра с сестрой. Однако общеизвестно, что в результате таких непринужденных прикосновений друг к другу женщины возгораются противоестественной страстью. И часто можно видеть, как одна женщина совокупляется с другой, подобно мужчине и женщине. И мне известны случаи, когда гречанки или турчанки, увидев красивую молодую девушку, ищут возможности помыться с ней в бане, чтобы увидеть ее обнаженной и прикасаться к ней».

Мурад III оставил все государственные дела на попечение опытного царедворца Соколу Мехмеда-паши, который в качестве великого визиря служил уже третьему султану. Этот талантливый государственный деятель и полководец встретил свою смерть 12 декабря 1579 г. на заседании государственного совета – Дивана – от руки сипаха, которого он лишил его земельного владения – лена.

После смерти Соколу Мурад III за шестнадцать лет сменил десять великих визирей. Частые перетряски чиновничьих кадров являлись частью общей нестабильности в аппарате управления Османской империи, последовавшей за смертью Соколу Мехмеда-паши, и свидетельствовали о начале упадка государства, управление которым он твердо держал в своих руках, пока был жив и возглавлял правительство. По этому поводу венецианский посол Маффео Веньер заметил в своем донесении дожу: «После смерти Соколу Мехмеда турецкая добродетель сошла в могилу».

Мурад III – двенадцатый султан Османской империи, сын султана Селима II и Нурбану

На момент своего восшествия на престол Мурад III имел только одну жену, албанку по имени Сафие, на которой он женился в 1563 г. Она была матерью его первого сына, будущего султана Мехмеда III, родившегося 26 мая 1566 г., и его первой дочери Айше. Мать Мурада III – Нурбану, которая, пока был жив ее муж Селим, верховодила гаремом, теперь стала относиться к Сафие с опаской, как к реальной сопернице. Опираясь на поддержку своих дочерей, Нурбану старалась свести на нет влияние Сафие на Мурада, убеждая последнего взять в гарем других женщин. Однако все ее потуги в этом направлении успеха не имели. Венецианский посол Джанфранческо Моросини отмечал в этой связи: «Несмотря на то что его окружали прелестные женщины, полученные им в качестве подарков от разных людей, он игнорировал свою мать и сестер, когда те упрашивали его общаться с другими женщинами. Он любил Сафие так сильно, что они не могли поколебать его помыслов».

Летом 1582 г. Мурад III отпраздновал обрезание своего старшего сына, принца Мехмеда, устроив гуляния на Ипподроме, которые продолжались пятьдесят два дня. Сам акт обрезания был совершен в гареме, в узком кругу на тридцать седьмой день празднеств. В присутствии Мурада эту операцию произвел джеррах (хирург) Мехмед-паша, который затем предъявил валиде султан Нурбану нож, которым была обрезана часть крайней плоти. Последняя была преподнесена на золотом блюде матери принца Сафие.

Нурбану продолжала править в гареме вплоть до своей смерти в декабре 1583 г. Паоло Контарини в донесении дожу, составленном вскоре после кончины Нурбану, писал, что она была тем человеком при оттоманском дворе, на советы которого Мурад III полагался больше всего:

«Он строит свою политику главным образом на советах своей матери, потому что ему кажется, что никто другой не даст совета столь мудро и преданно, как это делает она; отсюда и почтение, которое он ей оказывает, и уважение, которое он питает к ее необычайным качествам и многим добродетелям».

Гарем на прогулке. Художник Фридерик Артур Бриджмен

Перед самой смертью Нурбану дала своему сыну последние советы, которые, по словам Джанфранческо Моросини, «касались настоящего правления и содержали в себе столько благоразумия и осмотрительности, что можно было подумать, будто они исходят от искусного, умного и очень опытного государственного деятеля». Мать советовала Мураду вершить правосудие незамедлительно, но при этом быть справедливым к своим подданным, изживать свою жадность к золоту, а самое главное – посматривать за своим сыном Мехмедом. Когда Нурбану скончалась, Моросини сообщил об этом в своей депеше в Венецию, которая заканчивалась словами: «Все единодушно признают, что она была женщиной, объединявшей в себе необычайное великодушие, мужество и мудрость».

Смерть матери была тяжелым ударом для Мурада, и он выразил свои сыновние чувства, устроив ей похороны, беспрецедентные по пышности и размаху. После похорон Мурад приказал все тому же Синану построить мечеть в честь Нурбану. Получившая название Аттик Валиде Джами, эта мечеть была воздвигнута на высоком холме на азиатском берегу Босфора и своим великолепием едва ли не превосходит Сулеймание Джами.

Мечеть Аттик Валиде Джами была построена архитектором Синаном в честь матери Мурада III Нурбану

В своем донесении, составленном в 1585 г., Моросини дает описание внешности Мурада в то время и рассказывает, чем султан занимался во дворце:

«При малом росте султан отличается замечательным телосложением и, возможно, слегка склонен к полноте. У него большие светлые глаза, орлиный нос, здоровый цвет кожи и окладистая светлая борода. Он выглядит очень хорошо, сидя на лошади и с тюрбаном на голове, потому что тогда его малый рост не столь очевиден, но когда его видят стоящим на своих собственных ногах, он выглядит почти карликом. Судя по выражению лица, он не злобен нравом. У него довольно хрупкое здоровье, и, вероятнее всего, его жизнь продлится недолго. Почти все время он проводит затворником в своем серале в обществе евнухов, пажей, карликов, немых и невольниц. Там нет достойного человека, с кем он мог бы вести беседу, приличествующую его сану, так как, если не считать нескольких женщин, каждый обитатель сераля не достиг тридцати лет и принадлежит к одному из тех типов, о которых я упоминал выше. Если в этот день собирается государственный совет, то он дает аудиенцию аге янычар, кади-аскерам и затем пашам. Когда визири, пробыв непродолжительное время, уходят, он чаще всего возвращается к женщинам, в беседах с которыми он находит чрезвычайное наслаждение, а если он остается на открытом воздухе, то возвращается в какую-либо из частей своего сада, чтобы упражняться в стрельбе из лука и играть со своими немыми и шутами. Из музыкальных инструментов он предпочитает самые шумные и любит наслаждаться зрелищем специально устраиваемых фейерверков. Также перед ним часто разыгрывают комедии. Затем с приближением ночи он всегда возвращается в гарем обедать как летом, так и зимой».

Султан Мурад III

Далее Моросини рассказывает о том, как Мурад, проживший двадцать лет только с одной женой Сафие, решил значительно расширить свой гарем. Не исключено, что он поддался очарованию невольницы, подаренной ему его сестрой Хумой. Это привело к тому, что он взял в свой гарем и других женщин. Сафие пыталась помешать этому, используя «заклинания и прочие колдовские штучки, чтобы удержать его при себе любовью и сделать его бессильным с другими женщинами». Когда Мурад узнал об этом, то потерял к Сафие всякое уважение и сделался в своих связях еще более неразборчивым, как пишет об этом Моросини:

«Он испробовал много других молодых девушек, которых ему поставляли все, кто только мог, и таким образом началась та жизнь, которую он теперь ведет. Она сильно отличается от его прежних привычек: теперь он не удовлетворяется одной или двумя, имеет связи с более чем двадцатью. Каждую ночь он спит с двумя и часто с тремя. Так как их религиозные законы требуют, чтобы мужчина, который уже побывал с одной женщиной, помылся, прежде чем лечь с другой, он нередко купается по два, а то и три раза за ночь. Это очень опасно для его жизни, потому что у него слабое здоровье и он страдает падучей болезнью; он может рухнуть замертво совсем неожиданно для его окружения».

Архив гарема утверждает, что Мурад III имел двадцать четыре сына и тридцать две дочери – рекорд для династии Османов. Этот рекорд выглядит еще более впечатляюще, если принять во внимание, что пятьдесят четыре ребенка из пятидесяти шести родились в последние двенадцать лет жизни Мурада, когда все его обязанности и занятия, похоже, сводились к исполнению функций монарха-производителя.

Сафие сохраняла свое положение старшей жены и оказывала большое закулисное влияние на работу государственного аппарата. Посол Джованни Моро писал о ней в 1590 г., что «благодаря своему положению матери престолонаследника она при случае вмешивается в дела государственной важности, пользуется большим уважением и к ней прислушивается Его Величество, который считает ее разумной и мудрой». Сафие продолжила провенецианскую политику Нурбану и надеялась, что ее усилия будут достойно вознаграждены. В одном из своих донесений за 1592 г. посол Лоренцо Бернардо упоминал о Сафие в данном контексте следующее: «Я считаю вполне разумным сохранять ее расположение к нам, преподнося ей от случая к случаю какие-нибудь прелестные вещицы, которые могли бы внушить ей чувство благодарности».

Выбор наложницы. Художник Джулио Росати

Сафие, подобно Нурбану, вела обширную переписку с иностранными государственными деятелями и коронованными особами, среди которых особое место занимала английская королем Елизавета. Начало переписке с Елизаветой было положено дипломатическими контактами, связанными с основанием английскими купцами с авантюристической жилкой компании «Левант». В 1580 г. Мурад III даровал этим купцам грамоту с привилегией сроком на семь лет, согласно которой они получали право открыть фактории в Стамбуле и Измире.

В последние годы своего правления Мурад редко покидал дворец Топкапы. Лоренцо Бернардо, процитировавший замечание Селима II о том, что дворец, а не поля сражений является тем местом, где монарху долженствует проводить время, отметил, что в этом отношении Мурад III превзошел своего отца. «Этим мыслям султана Селима теперешний султан Мурад, его сын, последовал, но в гораздо большей мере, так как прежний правитель имел обыкновение временами выезжать на охоту, добираясь иногда до Эдирне. но теперешний Великий Властитель почти никогда не покидает пределы своего дворца».

Далее Бернардо описывает охоту, которую Мурад устраивал в садах дворца Топкапы:

«Он охотится в своем саду, заведя там не только оленей и козлов, но также вепрей, медведей и львов, и встав у окна, он наблюдает, как охотятся новички. Также по его приказу там держат всевозможных птиц, и, проезжая по саду верхом на коне, он наблюдает за ними в полете и все удовольствия охоты, которыми другие принцы наслаждаются на природе, он имеет внутри своего сераля и получает их когда и как ему заблагорассудится».

Как явствует из депеш, поступивших в Венецию из венецианской дипломатической миссии в Стамбуле, Мурад в конце своего правления не выезжал из дворца Топкапы даже по пятницам для посещения мечети в течение двух лет. Джованни Моро заметил в 1590 г., что Мурад ходил в мечеть по пятницам только потому, что великий визирь посоветовал ему «утешить своим появлением невежественные массы, которые, будучи недовольными им, тем не менее стекаются в огромных количествах, чтобы поглазеть на него».

Девушки гарема наслаждаются пением птиц. Художник Жорж Антуан Рочегросс

Музыкальные представления и другие зрелищные мероприятия устраивались в огромном Зале, величественной палате, которая была построена по заказу Мурада архитектором Синаном. По праздникам здесь собирались женщины гарема, чтобы поздравить султана. Эту церемонию описывает Доменико Иеросомилитано, еврейский доктор, служивший при дворе Мурада III:

«Затем Великий Властитель встает и идет к своим султаншам, чтобы передать им праздничные поздравления. Все эти женщины собираются в ожидании его в просторном помещении, и когда он входит, они все встают и смиренно кланяются ему, приветствуя его с радостными выражениями, они желают ему счастливых праздников, а он, не отвечая им, смотрит на них с улыбкой и поворачивается к евнуху, который несет столько же драгоценностей (причем изготовленных одинаково), сколько там женщин, и равно каждой из них он вручает по одной своими собственными руками вместе с мешочком золотых монет, чтобы у них были деньги для своих невольниц».

Несмотря на свое затворничество во Внутреннем дворце, женщины из гарема Мурада III могли дышать свежим воздухом, совершая прогулки по обширным садам, которые простирались до берегов Золотого Рога, Босфора и Мраморного моря. Английский дипломат Джон Сандерсон пишет о драматическом происшествии, имевшем место, когда Нурбану и Сафие гуляли в садах с другими женщинами гарема. На Босфоре они увидели несколько лодок, битком набитых женщинами, которые заливались горьким плачем, заламывая руки. Когда Нурбану стала выяснять причину их горя, ей сказали, что это были проститутки, которых главный черный евнух приказал утопить. После этого Нурбану послала нарочного к евнуху с требованием отменить этот приказ, пригрозив, что если он ослушается, она расскажет обо всем Мураду и добьется, чтобы евнуха казнили.

Тронный зал в Гареме, где султаны принимали гостей и посланников

Великий визирь Ходжа Синан-паша построил для Мурада павильон, который получил название Инджили Кёшк, или Жемчужный Киоск. Он возвышается над морскими стенами, проходящими по берегу Мраморного моря. В последние пять лет своей жизни султан завел себе в привычку посещать Жемчужный Киоск по несколько раз в неделю. Отсюда он любил наблюдать за движением морских судов. Проплывая мимо павильона, корабли всегда салютовали султану из пушек, что ему чрезвычайно нравилось.

Осенью 1594 г. в состоянии Мурада наступило значительное ухудшение, связанное с прогрессом почечнокаменной болезни, которой он уже давно страдал. Все это усугублялось эпилепсией, и в начале 1595 г. султан почувствовал, что его конец близок. Незадолго до смерти он попросил, чтобы его отнесли в Жемчужный киоск, откуда он мог бы в последний раз взглянуть на проходящие корабли. В павильон были вызваны придворные певцы и музыканты, и когда они исполняли меланхолическую песню, Мурад еле слышно произнес: «Приди и бодрствуй вместе со мной этой ночью, о Смерть». В это время мимо павильона проплывали две галеры османского флота. Их капитаны, зная о присутствии в нем султана, приказали, как всегда, салютовать из пушек. Сила залпа была такова, что от сотрясения воздуха в окнах здания вылетели стекла, осколки которых разлетелись по всей комнате. На глазах Мурада появились слезы. «Когда-то эти окна выдерживали залпы всего моего флота, но теперь… – простонал он с глубоким вздохом. – Таков киоск моей жизни». Слуги отнесли затем султана в его покои во Внутреннем дворце, где три дня спустя, 16 января 1595 г., он тихо испустил дух на сорок девятом году жизни.

Великий визирь Ходжа Синан-паша построил для Мурада павильон, который получил название Инджили Кёшк, или Жемчужный Киоск

Как это часто бывало в подобных случаях, вдова покойного султана Сафие решила попридержать новости о его кончине на то время, пока в столицу не вернется из Манисы ее сын Мехмед. Сафие доверилась только великому визирю Ферхаду-паше, который предложил послать за Мехмедом одного из визирей. Как сообщает венецианский посланник Марко Веньер, Сафие и другие султанские вдовы воспротивились этому:

«Султанши заявили, что этот внезапный отъезд возбудит подозрения. Поэтому они решили послать главного садовника в каике (шлюпке) средних размеров, в какой он каждый день обычно привозил воду для нужд султана».

Однако за время, которое ушло на то, чтобы сообщить обо всем Мехмеду и на его дорогу в Стамбул, известие о смерти Мурада III все же просочилось наружу и вызвало ропот населения, которое опасалось, что янычары и другие мало дисциплинированные части воспользуются этой ситуацией, чтобы подвергнуть город разграблению, как это уже случалось несколько раз в прошлом. Марко Веньер сообщает о ситуации, которая сложилась в столице через одиннадцать дней после смерти Мурада: «О смерти султана знают теперь все, даже дети; и ожидается бунт, сопровождаемый, как обычно, грабежами лавок и домов. За одиннадцать дней, которые минули после смерти султана Мурада, было произведено несколько казней, чтобы удержать население в повиновении. Внутри сераля было неспокойно, и каждую ночь мы слышим выстрелы пушек – знак, что в этот момент кого-то бросают в море».

Мехмед добрался до Стамбула 28 января и проследовал прямиком во дворец Топкапы. Как говорится в сообщении, которое составил для английского посла раввин Соломон, Мехмед сразу же отправился в гарем, чтобы навестить свою мать Сафие, которую он не видел двенадцать лет, с тех пор, как оставил Стамбул. Она отвела его к телу отца, которое, скорее всего, находилось в том же погребе со льдом, в котором двадцать одним годом ранее хранился труп Селима II. Затем Мехмед явился в Тронный зал, где его уже ждали Ферхад-паша и все остальные визири и сановники, которые засвидетельствовали ему свое почтение и по очереди подходили к его руке. После этого его официально возвели на престол в качестве нового султана Мехмеда III.

Мехмед III – 13-й османский султан, преемник Мурада III

На следующий день Мурада III похоронили рядом с могилой его отца Селима в саду у мечети Айя София, где Мехмед III повелел воздвигнуть мавзолей. Его повеление выполнил архитектор Давут-ага. Соломон отмечает: «Его памятник будет сделан и украшен самым роскошным мрамором, подобно памятникам других монархов». Затем он повествует о том, как Мехмед поступил с другими сыновьями Мурада III, своими сводными братьями:

«Той ночью его девятнадцать юных братьев отвели к султану Мехмеду. Это были дети мужского пола его отца от нескольких жен его; их подвели к султану, чтобы они поцеловали ему руку. Их брат-султан сказал им, чтобы они не боялись, потому что он не хотел им вреда, но только произвести им обрезание, согласно обычаю. И это было то, что никогда не делал никто из его предшественников, и после того как они поцеловали ему руку, над ними совершили обрезание, отвели в сторону и проворно задушили носовыми платками. Это кажется ужасной и жестокой вещью, но таков обычай, и люди привыкли к нему».

Шекспир упоминает об этом братоубийстве во второй части своей трагедии «Генрих IV», где Мурад III именуется Амуратом. Только что коронованный Генрих V приветствует своих младших братьев следующими словами:

«…Я вижу, братья,К печали вашей примешался страх.Здесь английский, а не турецкий двор. Не Амурат – преемник Амурата,А Генрих – Генриха…»

Далее Соломон описывает похороны девятнадцати принцев, самому старшему из которых было одиннадцать лет. Их погребли в саду у Айя Софии рядом с их отцом:

«В субботу этих невинных принцев обмыли и приготовили, согласно обычаю и возрасту, и положили в кипарисовые гробы, и поместили на площади перед Диваном, и показали мертвыми монарху. С этого места останки несчастных принцев в сопровождении такого же траура, как и за день до того, и вдвое большего числа людей были унесены. Их похоронили соответственно их возрасту вокруг гробницы их отца под плач всех присутствовавших».

Гробница османского султана Мурада III и его семьи во внешнем дворе собора Святой Софии в Стамбуле. Архитектор Мимар Синан

Соломон отмечает, что почивший Мурад оставил после себя несколько беременных жен и что два ребенка мужского пола родились после его смерти и их тут же утопили. Ноулз, описав расправу Мехмеда со своими братьями, рассказывает о том, как он затем покончил со всеми наложницами своего покойного отца, которые могли быть беременными: «И чтобы одним разом избавиться от страха перед всеми соперниками (величайшей пытке для сильных мира сего), он в тот же день (как сообщают) приказал утопить в море десять жен и наложниц, таких, кого у него были все причины опасаться».

После похорон своих братьев Мехмед обосновался в султанских покоях дворца Топкапы, где его мать Сафие теперь заняла в гареме положение валиде султан. Оставшихся в живых жен и наложниц Мурада III, а также их двадцать семь дочерей, горничных и других слуг и евнухов, включая карликов и немых почившего султана, пе ревели затем в Старый дворец. Эту сцену описывает Соломон:

«Сразу же после того, как похоронили этих несчастных принцев, которые, как говорили люди, обладали необычайной красотой, население собралось у ворот, чтобы поглазеть на выселение из сераля их матерей и других жен монарха Мурада III вместе с их детьми и их добром. Для этой цели пришлось использовать все кареты и экипажи и всех мулов, лошадей, какие только были при дворе. Кроме жен монарха и двадцати семи дочерей там было двести других [женщин] нянек и невольниц, и их отвезли в Эски Сарай, где обитают жены и дочери почивших султанов вместе с их евнухами, которые охраняли их и служили им с соблюдением всех почестей. Там они могут оплакивать своих покойных сыновей сколько им угодно. Были также отосланы все няньки и опекуны его покойных братьев и карлики, которые были там ради развлечения… Говорят, что их выселили из сераля, потому что султан не слишком любит такой люд».

Реконструкция сцены из гаремной жизни во дворце Топкапы

Файнс Морисон, который прибыл в Стамбул через два года после восшествия на престол Мехмеда III, писал, что жены и дочери Мурада III все еще проживали во «Дворце слез». Ему сказали, что самые красивые женщины султанского гарема находятся во дворце Топкапы в распоряжении Мехмеда III, «ибо самых прекрасных и дорогих ему взяли жить при его дворе».

В золотой клетке. Художник Эдвин Лорд Викс

Торжественная передача органа султану была назначена на вторник 25 сентября, когда Мехмед должен был возвратиться из летнего дворца своей матери, располагавшегося на Босфоре. В половине десятого утра на глазах Даллама и его спутников, которые находились в садовой галерее султанских покоев, султан вышел на берег из султанской барки, приводимой в движение восьмьюдесятью гребцами. Даллам в последний раз произвел настройку органа, который должен был заиграть в десять часов. По мере того как время приближалось, он мог слышать гул толпы, которая ожидала прибытия султана в соседних покоях. Войдя в зал, султан сел на трон лицом к органу, после чего толпа придворных заняла места вдоль других трех стен зала. Далламу в это время приказали находиться в боковой палате. Он пишет: «Усевшись на свой высокий трон, Великий Властитель потребовал тишины, после чего заиграл орган, который он называет «подарком»: две фигурки на его втором этаже затрубили в серебряные трубы; затем зазвучала музыка, и орган дважды проиграл песню из пяти частей. На верху органа высотою в шестнадцать футов стоял целый куст, усеянный черными и обычными дроздами, которые, когда кончилась музыка, запели и захлопали крыльями. Это привело Великого Султана в неизъяснимое изумление».

Султан спросил у главного привратника, заиграет ли орган снова. Даллам, которого призвали, чтобы настроить орган во второй раз, вошел в зал и внезапно предстал перед султаном и его двором, который, по его словам, состоял из двухсот пажей, ста карликов и ста немых, последние жестами имитировали движения, которые они видели на его органе. Сделав все необходимые приготовления, чтобы орган заиграл во второй раз, Даллам отвесил султану поклон и двинулся было к выходу в сопровождении привратника:

«Когда эта компания увидела, что я ухожу, они, похоже, обрадовались и засмеялись. Затем я увидел, как Великий Султан загреб своей рукой с подноса, стоявшего позади него, большую пригоршню золотых монет, которые принял у него придворный и принес мне сорок и пять штук, а потом меня опять отвели туда, откуда я пришел, будучи немало обрадованным своей удаче».

Из письма Елизаветы Мехмеду:

«Великому Турку отправляется замечательный и любопытный подарок, о котором, вне сомнения, будут много толковать и злословить в других странах, особенно немцы»

Пять дней спустя Даллама опять вызвали во дворец Топкапы для дополнительной настройки органа. Он пишет, что, находясь там, он опять повстречал двоих стражников, с которыми подружился ранее, и они предложили ему остаться во дворце на постоянное жительство, добавив, что султан обещал в случае его согласия дать ему двух женщин из своего гарема.

«Этим моим старым знакомцам, которые охранял этот дом, Великий Властитель поручил убедить меня остаться там навсегда, что они и делали в разное время разными способами, теперь они думали, что я и в самом деле останусь, они очень ласково обнимали меня и целовали много раз».

Даллам вежливо отклонил это предложение, о чем он замечает в своем дневнике следующее:

«Я ответил им, что у меня в Англии остались жена и дети, которые ждут не дождутся моего возвращения. Затем они спросили у меня, как долго я был женат и сколько у меня детей. Хотя в действительности у меня нет ни жены, ни детей, но я дал им этот ответ для отговорки».

Акче – мелкая серебряная монета XIV–XIХ веков, обращавшаяся на территории Османской империи и сопредельных государств

Даллама пригласили во дворец Топкапы еще раз, в пятницу 12 ноября для того, чтобы показать ему личные покои султана и другие помещения. Эта экскурсия растянулась во времени, заняв воскресенье и понедельник. Во время осмотра один из стражников, который выступал в качестве гида, разрешил Далламу заглянуть на несколько минут в султанский гарем, и его рассказ об увиденном является одним из очень редких описаний непосредственным свидетелем султанских наложниц в «Доме блаженства»:

«Когда он показал мне много других вещей, которые меня поразили, мы прошли через маленький квадратный двор, выложенный мрамором, и он показал мне на калитку в стене, куда мне надлежало войти, однако он сам знаками объяснил, что ему туда заходить нельзя. Когда я подошел к калитке, стена была очень толстая и с обеих сторон зарешечена очень прочной железной решеткой, а через ту решетку я увидел тридцать наложниц Великого Султана, которые играли в мяч в другом дворе. Сперва, увидев их, я подумал, что это были молодые мужчины, но когда я увидел, что волосы их голов заплетены в косы и свисают у них на спины и в нижней части переплетены лентой с мелким жемчугом, а также по другим явственным признакам, я понял, что передо мной женщины, и притом очень хорошенькие.

На головах у них не было надето ничего, кроме маленьких шапочек из золотой ткани, которые едва прикрывали их макушки; на шеях у них не было повязано ничего, кроме красивых жемчужных ожерельев и драгоценностей, висевших у них на груди, и драгоценностей в ушах; их платья похожи на те, что носят солдаты, некоторые из красного сатина, некоторые из лазурного, и некоторые других цветов и опоясанные ремешками противоположного цвета, на них были надеты штаны из красивой ткани, изготовленной из хлопка-сырца, белой как снег и тонкой как батист; ибо я мог различить сквозь нее кожу их бедер. Длина их такова, что они доходят до колена. Некоторые из них носили изящные высокие ботинки со шнуровкой из кордовской цветной кожи, а у некоторых ноги были голые с золотым кольцом между щиколоткой и икрой, а на ступнях вельветовые туфли высотой в 4 или 5 дюймов. Я стоял так долго, глядя на них, что тот, который проявил ко мне всю эту доброту, начал сильно сердиться на меня. Он скривил губы и топнул ногой, чтобы я перестал смотреть, что я сделал с великой неохотой, потому что это зрелище доставляло мне огромное удовольствие».

В гареме. Художник Фабио Фабби

В следующий вторник Далламу сообщили, что султан хочет, чтобы орган перевезли в другое место, которым оказался Инджили Кёшк. Два стражника доставили туда Даллама и его переводчика. Далее Даллам рассказывает о том, как он собрал орган на новом месте, однако одной страницы дневника здесь не хватает, а следующая страница начинается с замечания, что стражники внезапно бежали:

«Я обратился к своему переводчику и спросил у него о причине их бегства. Он сказал, что идет Великий Султан со своими наложницами и мы должны уйти под страхом смерти, и я побежал за ними так быстро, как только мои ноги могли нести меня, а за мной с обнаженными ятаганами гнались четыре негра или арапа: если бы они смогли настичь меня там, то изрубили бы меня всего в крошки своими ятаганами. Теперь, когда я бежал что было мочи, краем глаза я успел приметить пышное зрелище: там были Великий Султан верхом, а некоторые шли пешком, и нарядно одетые малые особого рода, то есть холощенные мужчины и смотрители наложниц; негры, черные, как смоль, но очень красивые с ятаганами у пояса в позолоченных ножнах и прочее».

Выполнив поручение, Даллам отбыл из Стамбула 28 ноября 1599 г., чтобы никогда больше не возвращаться в этот чудесный и вместе с тем страшный город. В последние годы правления Мехмеда III об органе ничего не было слышно. Однако экипаж, подаренный Сафие Елизаветой, часто видели на улицах Стамбула, когда валиде султан разъезжала в нем по городу, оставив дворец Топкапы на несколько часов. Среди простого люда столицы Сафие пользовалась популярностью, однако армия и улемы – сословие мусульманских богословов и законоведов – становились все более недовольными ее огромным влиянием на султана. По этому поводу Генри Лелло отмечал в то время в своем донесении: «Она (Сафие) всегда была в фаворе и целиком подчинила себе своего сына; несмотря на то, муфтии и военачальники часто жалуются на нее своему монарху, указывая на то, что она вводит его в заблуждение и властвует над ним».

Могущество Сафие наиболее очевидно воплотилось в сооружении нового религиозного комплекса, которое начато по ее инициативе в 1597 г. В наши дни это здание носит название Ени Джами. Место, выбранное для возведения этой мечети, находилось на берегу бухты Золотой Рог в квартале, заселенном евреями-караимами, по следователями религиозной секты, которая в VIII в. н. э. откололась от ортодоксального иудаизма.

Стены Стамбула. Гравюра Томаса Аллома

Валиде султан распорядилась переселить караимов на другой берег Золотого Рога, после чего их старые дома были снесены, освободив место для строительства.

Матери султанов обычно осуществляли свою финансовую деятельность через посредниц – евреек, которых собирательно именовали термином «кира». Кира выполняли функции торговых агентов для женщин, запертых в гареме. Кирой Сафие была Эсперанца Мальки, которая сосредоточила в своих руках баснословное богатство, выполняя конфиденциальные поручения валиде султан. Пол Райкот, служивший в 1660-х гг. секретарем английского посольства в Стамбуле, пишет об огромном влиянии, которым располагала кира по имени Мульки Калан. Ее влияние на Сафие он приписывает тому факту, что обе эти женщины были любовницами:

«Ибо во времена султана Магомета (Мехмеда III), когда управление всей империей покоилось в руках некоей Мульки Кадан, молодой, дерзкой женщины, пользовавшейся необычайной благосклонностью и любовью королевы-матери (которая, как стало известным, находилась в неестественной половой близости с указанной женщиной), в ведении визиря и других высших чиновников не оставалось ничего, но наоборот – распоряжения и указания они получали от нее; черные евнухи и негры верховодили везде, а заседания кабинета проводились в тайных покоях женщин, и оттуда исходили предписания, там назначали на должности и увольняли с них и во всем соблюдались интересы этого женского правительства».

Здоровье Мехмеда III разрушалось на глазах. Он несколько раз терял сознание и впадал в забытье. Иногда казалось, что он на краю смерти. Об одном из таких случаев упоминает венецианский посол Капелло в своем сообщении от 29 июля 1600 г.:

«Великий Властитель удалился в Скутари, и ходят слухи, что там он впал в слабоумие, что с ним до этого уже неоднократно происходило, и этот припадок продолжался три дня, в течение которых бывали краткие периоды прояснения разума».

Коронация Мехмеда III во дворце Топкапы в 1595 году. Иллюстрация из манускрипта, хранящегося в коллекции музея Давида в Дании

Султанская кавалерия, или сипахи, в 1600 г. подняла бунт, вызванный обесцениванием монет, которыми им выплачивалось жалованье. Их гнев был направлен против Эсперанцы Мальки, которую они считали виновной в инфляции. Бунтовщики расправились с ней и ее старшим сыном, который был назначен управляющим таможнями. Мехмед успокоил мятежных сипахов. Как сообщает Селаники, он пообещал им, что «он даст нужный совет своей матери и исправит ошибки своих слуг».

Турецкие хроники сообщают и о других случаях, когда сипахи выходили из повиновения. Они чинили насилия над государственными сановниками и требовали снятия неугодных вали со своих должностей. Зачастую от действий сипахов страдали мирные жители. Один из таких мятежей был подавлен Ешемичи-пашой. Сговорившись с янычарами, он неожиданно приказал запереть все столичные ворота, после чего в дело вступила кавалерия, верная султану, которая изрубила бунтовщиков. За эту расправу Ешемичи-паша поплатился жизнью. Против него был составлен заговор, и он был убит.

В 1603 г. вспыхнул мятеж янычар. Когда они двинулись на дворец Топкапы, на дальних подступах к последнему их встретили сипахи. Завязался бой. В конце концов порядок был восстановлен, однако обе стороны понесли значительные потери. Ноулс сообщает, что частые волнения вынудили султана ввести запрет на продажу вина в Стамбуле, ибо он видел причину беспорядков в излишнем потреблении горячительных напитков янычарами:

«Муфтии распорядились, чтобы все те, кто в своих домах в Константинополе или в Пера имел вино, под страхом смерти вынесли сосуды с ним и разбили их, за исключением послов королевы Англии, французского короля и государства Венеция; так что (как сообщают некоторые источники) вино потекло по уличным канавам Константинополя, как будто это была вода после проливного дождя».

Янычарский офицер. Рисунок Джентиле Беллини

В том же году янычары опять взялись за оружие. Они считали, что все беспорядки в империи происходили из-за того, что султан полностью подпал под влияние своей матери и капа агаса, главного белого евнуха, чьей головы они и потребовали, пригрозив, что в противном случае они сместят Мехмеда III с трона и заменят его наследным принцем Махмудом. Мехмед уступил их требованиям и выдал янычарам начальника белых евнухов, а также некоторых других придворных. Он также сослал свою мать Сафие в Старый дворец. Однако, когда волнения утихли, она вернулась в Топкапы, о чем говорилось в одном из сообщений венецианского посла Агостино Нани, который упоминал, что валиде султан была вынуждена приостановить строительство ее новой мечети.

Угроза янычар сместить султана и возвести на трон его сына Махмуда не на шутку встревожила Мехмеда. Как сообщает Печеви, Махмуд, которому тогда был двадцать один год, пользовался большой популярностью у янычар. В отличие от своего поджарого энергичного старшего сына Мехмед превратился в жирную тушу, и его общее физическое состояние было настолько удручающим, что личный врач категорически возражал против участия султана в очередном походе. Еще большую тревогу у Мехмеда вызвало письмо одного прорицателя, в котором тот предсказывал, что в течение ближайших шести месяцев последует смерть султана и на трон взойдет Махмуд. Сафие перехватила это письмо, адресованное матери Махмуда, и передала Мехмеду, который решил уничтожить как Махмуда, так и его мать. Их казнили 7 июня 1603 г. Об этом происшествии упоминает Генри Лелло в своем донесении королеве, где он пишет, что наследного принца Махмуда «бесчестно удавили и тайно похоронили».

Карта Османской империи XVI–XVII вв.

Первая часть предсказания пророка сбылась с опозданием на две недели – Мехмед скончался 12 декабря 1603 г., по-видимому, от сердечного приступа, на тридцать восьмом году жизни. Его царствование продолжалось почти девять лет. Ноулз был очень невысокого мнения о характере покойного султана, о смерти которого он написал:

«Великий султан Магомет (Мехмед III), погруженный в свои удовольствия и наслаждения, умер в своем имперском дворце в Константинополе. Он был человек невеликого ума и чрезмерной гордости, что было причиной как нелюбви, так и страха перед ним, которые испытывали к нему его подданные вообще, но в особенности янычары и другие его воины, которые презирали его нерадивое управление и с болью смотрели, как женщины не только посвящаются в важнейшие государственные дела, но и управляют им (такие, как его мать, его жена султанша и другие), не только восставали против него, но и в ярости несколько раз собирались сбросить его с трона. Он же не думал ни о чем, кроме чувственных и сладострастных наслаждений, следы которых он носил на себе, в грязном, распухшем, неповоротливом и безобразном теле, непригодном ни для какого достойного монарха занятия или дела. Его ум этому соответствовал, полностью преданный праздности, удовольствиям и излишествам, не в малой степени укоротившим его дни, которые он закончил в позоре, потеряв уважение своих подданных, и мало кто из них или даже никто не пролил слезу».

Трон Мехмеда унаследовал его сын Ахмед I, которому тогда было тринадцать лет и восемь месяцев. Несмотря на свой юный возраст, он отличался серьезностью и самостоятельностью. Во время церемонии восшествия на престол он решительно настоял на том, чтобы самому опоясать себя мечом своего предка Османа Гази, отказавшись от помощи шейх-уль-ислама. Не стал он ждать и пока визири усадят его на трон, а сел на него сам без малейших колебаний. Вскоре после вступления на престол Ахмед, посоветовавшись с визирями, выплатил крупную сумму денег янычарам и солдатам других корпусов, расквартированных в Стамбуле. После этого он проехал верхом на коне по улицам столицы под восторженные возгласы своих подданных.

Трон Мехмеда в 1603 г. унаследовал его сын Ахмед I, которому тогда было тринадцать лет

У покойного Мехмеда III к моменту его смерти помимо Ахмеда был еще один сын, Мустафа, которому было девять лет. Мустафа страдал слабоумием, и, возможно именно в силу этого обстоятельства Ахмед пощадил брата. Впервые за три поколения османской династии воцарение султана не сопровождалось братоубийством. Однако нельзя исключить и другого предположения: Мустафу пощадили потому, что он остался единственным представителем династии по мужской линии помимо его брата Ахмеда, который был еще слишком юн, чтобы проявить свою способность зачать сына и преемника.

На следующий день после интронизации Ахмед I возглавил процессию на похоронах своего отца, которого погребли в саду у Айя Софии. По приказу нового султана Мехмеду III соорудили роскошную усыпальницу, которая стала последним из трех султанских мавзолеев, стоящих рядом с Айя Софией. Здесь, у этого храма, нашли свое упокоение три султана, которые, сменяя один другого, правили Оттоманской империей после Сулеймана Великолепного. Помимо них там похоронены их многочисленные жены, наложницы и дети.

На втором году своего правления Ахмед I избавился от нежелательного наследия своего отца, чудесного механического органа, установленного Томасом Далламом в Жемчужном киоске. Так же, как и его отец, Ахмед I часто посещал этот киоск, являвшийся для него местом молитвы, чтобы творить там намаз. Имам султана, Мустафа Сафи, пишет в своей летописи, что все фигурки птиц и животных на органе оскорбляли религиозные чувства Ахмеда, который отличался гораздо большей набожностью, чем его отец. Юноша считал, что такая вещь более приличествует языческому храму и «не может быть терпима в молитвенном месте и обители халифата». Так в 1605 г. Ахмед I повелел разобрать орган и удалить его за пределы дворца Топкапы.

Сад на территории дворца Топкапы

Французский дипломат Жиль Ферманель отмечал, что Ахмед соорудил в Первом дворе «очень симпатичное маленькое здание». В нем размешалась особая пекарня, которой сейчас не существует. Надпись на табличке, прикрепленной к стене, гласила, что эта пекарня предназначалась для «выпечки самого чистого хлеба во дворце». Муку для этого хлеба мололи из пшеницы, выращенной в Бизинии, на северо-западе полуострова Малая Азия, смешанной с козьим молоком, которое давало стадо коз, пасшееся в роще на территории дворца. Этот сверхчистый белый хлеб предназначался для султана Ахмеда и нескольких его фаворитов. В их число входил придворный врач Доменико Иеросомилитано, который пишет об этом хлебе в своих мемуарах:

«Превосходный белый хлеб берегли как зеницу ока, и каждый день выпекали сто двадцать буханок по четыре фунта каждая, которые раз давали только фаворитам Великого Султана или одному из его личных шести докторов».

Одним из немногих иностранцев, которым удалось увидеть Внутренний дворец Топкапы, являлся Оттавиано Бон. Он воспользовался отсутствием султана Ахмеда, который отправился на охоту, и осмотрел здание в сопровождении помощника, главного садовника. Первой частью дворца, которую увидел Бон, стал сад с галереями в личных покоях султана. Он описывает озеро, у которого султан Ахмед развлекался со своими немыми и шутами:

«А на озере есть маленькая лодка, в которую (как мне рассказали) Великий Султан часто садится со своими немыми и шутами и заставляет их грести туда-сюда и играет с ними, заставляя их прыгать в воду; и много раз…»

Ноулз описывает и хобби Ахмеда, состоявшее в изготовлении роговых колец. Этому занятию он выучился в соответствии с османской традицией, согласно которой каждый юный принц должен был постигнуть азы какого-либо ремесла:

«Каждого турецкого императора законы их религии обязывают повседневно употреблять и практиковать какое-либо ручное ремесло или занятие, и потому султан Магомет (Мехмед III) занимался изготовлением стрел, этот его сын Ахмат (Ахмед I) делает роговые кольца, которые все турки носят на больших пальцах, чтобы было удобнее натягивать тетиву при стрельбе из лука. Обычай изготовлять такие роговые кольца этот султан ревностно соблюдает, предаваясь этому занятию каждое утро, сотворив молитву».

На территории дворца Топкапы

На девятом году своего царствования Ахмед I устроил экстравагантное празднество в честь бракосочетания своей старшей дочери, Геверхан Султан, которой тогда едва исполнилось восемь лет, с полководцем Кара Мехмедом-пашой, которому было пятьдесят пять лет. Эти празднества описал Пол Райкот в своей истории Оттоманской империи, опубликованной в 1680 г.:

«Когда наступил день свадьбы, невесту доставили в резиденцию ее мужа: сначала маршировали янычары, как и раньше, за ними следовали начальник стражи и другие чиновники. Следом шли эмиры в количестве восьмидесяти человек, затем судьи, а после них шли визири и великий визирь с муфтиями по левую руку от него, следом двигался оркестр из тридцати барабанщиков и трубачей, за которыми следовали восемь египтян, которые несли небольшие барабаны и кривлялись и проделывали тысячу обезьяньих ужимок: этих сменили сорок музыкантов, маршировавших по двое, одни играли на цитрах, другие на арфах, а третьи на лютнях, затем по турецкому обычаю появился юродивый (которые почитаются у них за святых), наряженный в колпак и плащ, покрытый бараньими костями, который плясал и пел под эти инструменты; за ними прошли начальники арсенала и тридцать человек смолотами и другими железными инструментами, чтобы ломать все, что выступало слишком далеко на улицах и могло помешать пронесению двух деревьев огромной высоты, увешанных восковыми плодами всех сортов; затем шли двадцать чиновников, подчиняющихся главному казначею, и он сам, пышно разодетый, ехал на лошади в некотором удалении от них; за ним многие невольники тащили два огромных факела и третий факел еще больших размеров. Блеск драгоценных камней, которыми были украшены эти факелы, слепил больше, чем пламя… За этими факелами следовал начальник черных евнухов с пятьюдесятью придворными, составлявшими свиту принцессы, а за ними несли огромный балдахин, обитый малиновым бархатом, а затем следовал еще один балдахин, который был больше первого. Он был покрыт золотыми пластинами, и занавески были задернуты со всех сторон и висели до самой земли; под этим балдахином была принцесса на лошади и несколько ее черных евнухов. Следом ехала ее парадная карета, покрытая тонкой тканью, которую везли четыре огромных белых коня неописуемой красоты; затем ехали еще восемь карет в которых находилось великое множество подружек невесты с кастрированными неграми; и последними ехали верхом двадцать пять невольниц-девственниц, выбранных из числа самых красивых, а их волосы, не знавшие гребня, свисали им на плечи…»

Свадебная процессия. Художник Винченцо Маринелли

На следующий день после свадьбы султан Ахмед напал на мать невесты, избив ее и даже ударив ножом. Этот гнев имел под собой веские основания: та задушила одну из его фавориток. Пол Райкот описывает это происшествие образным, живым языком:

«Однако несмотря на всю эту пышность и величие в день после свадьбы, султан жестоко избил свою султаншу, мать этой дочери, которая теперь замужем за полководцем, и ударил ее кинжалом, пронзив ей щеку, и топтал ее ногами, потому что она задушила его фаворитку, которая была из числа невольниц его сестры, и он полюбил ее и посылал за ней».

Пять месяцев спустя Ахмед выдал принцессу Айше Султан, свою первую дочь от Кёсем, замуж за великого визиря Насух-пашу. Айше было только семь лет, а ее муж был человеком средних лет. Два года спустя султан Ахмед I казнил Насух-пашу, и принцесса Айше осталась вдовой в девять лет. Затем Айше становилась женой поочередно еще пяти пашей, двое из которых погибли в сражениях, один был убит и двое умерло от естественных причин. Последним мужем Айше был Халеб Ахмед-паша, который скончался в 1644 г., оставив ее вдовой в шестой раз в возрасте тридцати девяти лет.

Такие серийные браки были не редкость для династии Османов в течение столетия, миновавшего после смерти Сулеймана Великого. Это позволяло царствующей фамилии создавать сеть союзов с наиболее могущественными пашами. В частности, Кёсем именно благодаря бракам своих дочерей сохраняла свое влияние на протяжении почти полувека. В 1626 г. она писала великому визирю Хафизу Ахмеду-паше за несколько месяцев до того, как он стал третьим мужем ее дочери Айше: «Как только вы будете готовы, дайте мне знать, и я буду действовать соответственно. Мы сразу же позаботимся о вас. У меня есть принцесса наготове. Я поступлю так же, как тогда, когда выдавала свою Фатиму».

Юная красавица. Художник Артур Фредерик Бриджмен

На тринадцатом году царствования Ахмед освятил мечеть, строительство которой велось у Ипподрома. Предание гласит, что при освящении на Ахмеде был тюрбан в форме ноги пророка Мухаммеда, одетый в знак его смирения.

Ахмед так и не смог как следует налюбоваться своей мечетью, так как скончался через год после того, как ее сооружение было завершено. Его смерть последовала 22 ноября 1617 г., когда ему было двадцать семь лет и восемь месяцев. Принято считать, что он умер от тифа. Султана Ахмеда похоронили рядом с мечетью, которая носит его имя.

Смерть Ахмеда I породила кризис, связанный с вопросом о его преемнике, поскольку его старшему сыну, наследному принцу Осману, только что исполнилось тринадцать лет. На протяжении трех веков пребывания у власти Османов трон всегда переходил от отца к сыну. В течение четырнадцати поколений он почти всегда доставался старшему из сыновей султана. Однако теперь, ссылаясь на слишком юный возраст Османа, Диван постановил передать трон брату Ахмеда Мустафе, которому тогда было двадцать семь лет. Все четырнадцать лет царствования брата он провел в Старом дворце, находясь там практически под домашним арестом. Печеви, являвшийся современником этих событий, объясняет такое изменение порядка наследования престола следующим образом:

«Вследствие того, что его [Ахмеда] сыновья были еще слишком молоды, а его брат султан Мустафа был старше и уже достиг зрелого возраста, он и взошел на трон… Полагали, что возведение на трон принца-ребенка в то время, когда наличествовал совсем взрослый принц, вызвало бы ропот среди населения…»

Мечеть Султанахмет строилась в составе огромного архитектурного комплекса

Печеви предполагает, что инициатором изменений, внесенных в закон о престолонаследии, выступил начальник черных евнухов Мустафа-ага, «в чьем ведении находились все государственные дела в царствование Ахмеда. Иной точки зрения придерживался посол Симон Контарини, который считает вполне возможным, что Кёсем использовала свое влияние, чтобы обеспечить избрание принца Мустафы преемником Ахмеда. Она могла надеяться, что Мустафа будет более склонен пощадить ее сыновей Мурада и Ибрагима, чем Осман, который, по се мнению, вполне мог пустить в ход кровавый кодекс, одобрявший братоубийство, чтобы уничтожить своих сводных братьев.

После вступления Мустафы на трон жены и дети Ахмеда I были переведены в Старый дворец. В их числе были и Кёсем и се четверо сыновей, старшим из которых являлся Мурад. Все то время, пока она находилась в Старом дворце, ей продолжали выплачивать пособие и она сохранила свой статус, несмотря на то, что ее мужа уже не было в живых.

Пока Мустафа не стал султаном, с ним мало кто общался, и потому о состоянии его психики знал лишь очень узкий круг людей. Однако затем всем, кому пришлось иметь с ним дело, стало ясно, что он совершенно невменяем и не способен править самостоятельно. Регентом была назначена его мать, которая теперь выступала в роли валиде султан. Челеби отметил по этому поводу:

«Когда признаки умственной и физической болезни этого известного султана стали очевидными, его поручили заботе докторов… а управление государством было передано его почтенной матери…»

Миниатюра, изображающая султана Ахмеда III c чиновниками на официальном банкете

Высшее мусульманское духовенство призвало валиде отправить в отставку главного черного евнуха Мустафу-агу, который вел деятельную работу среди визирей, стараясь склонить их к мысли сместить султана Мустафу. Однако, как пишет Найма, валиде была «обманута его плачущими глазами и сладкими речами» и позволила ему остаться на своем посту. Затем Мустафа-ага убедил улемов выпустить фетву – официальный документ, констатировавший, что султан Мустафа ввиду душевной болезни не способен управлять страной. Этого оказалось достаточно, чтобы 26 февраля 1618 г. Мустафа был низложен. Так бесславно закончилось его короткое царствование, продолжавшееся всего девяносто шесть дней. После низложения бывшего султана поместили в изолированные покои Внутреннего дворца Топкапы, известные под названием «Кафес» («Клетка»), которые в дальнейшем приобретут печальную известность в истории династии.

В тот же день, когда состоялось низложение Мустафы, на трон возвели его племянника, Османа II, ему было тринадцать лет и четыре месяца. Его мать, Махфируз, скорее всего, осталась в Старом дворце, так как нигде нет упоминаний о том, что она заняла положение валиде султан во дворце Топкапы. Она умерла в 1620 г., через два года после интронизации сына, и была похоронена без пышных церемоний у мечети Эйюба. После прихода к власти Османа II мать Мустафы переселили в Старый дворец. Ежедневное пособие в 3000 аспер, которые она получала в качестве валиде султан, сократили до 2000 аспер. Старая валиде султан Сафие, мать Мехмеда III, по-прежнему жила в Старом дворце и продолжала получать пособие в 3000 аспер в день. Она скончалась в 1618 г., после чего ее похоронили в саду у храма Святой Софии. Кёсем, которая продолжала получать ежедневное пособие в 1000 аспер в качестве хасеки покойного Ахмеда I, осталась в Старом дворце вместе со своими сыновьями Мурадом и Ибрагимом. Лишь благодаря ее дальновидной политике они, а также семеро других сыновей Ахмеда I, старшим из которых был принц Мехмед в возрасте тринадцати лет, не испытали на себе кровавого кодекса, трактовавшего братоубийство как норму.

Султан Мустафа I

Через три месяца после своего восшествия на престол султан Осман II отправил английскому королю Якову I послание, в котором объяснял причины, которые привели к изменению порядка наследования престола представителями династии Османов и воцарению его дяди Мустафы:

«Эта отеческая империя всегда, почти до сего благословенного времени, была наследственной, и власть переходила от деда к отцу, от отца к сыну, и так об этом говорится в летописях, однако имея в виду возраст и года нашего великого и благородного дяди, султана Мустафы, ему было оказано предпочтение и честь восседать на Оттоманском троне».

К тому времени Осман II уже избавился от сановников, которые несли ответственность за изменение закона о престолонаследии и посадили на трон вместо него Мустафу. В воззвании к войскам он упомянул о коротком правлении своего дяди как об ошибочном разрыве с «обычаями предков».

На третьем году правления Османа в вечернем небе появилась яркая комета в виде меча, и придворные астрологи, как пишет Димитрий Кантемир, согласились, что это не что иное, как «предзнаменование победы и приращения империи для османов». Годом позже Босфор полностью покрылся льдом, и Кантемир сообщает, что те же астрологи расценили эту природную аномалию как дурное предзнаменование.

Осман должен был обзавестись престолонаследником, и 20 октября 1621 г. его наложница Мейлишах наконец-то разродилась сыном, которого назвали Эмиром. Осман и его мать Махфируз вздохнули с облегчением, однако их радость оказалась недолгой, потому что младенец умер в январе следующего года. Затем другие наложницы родили Осману второго сына Мустафу и дочь Зейнеб, но оба ребенка также умерли во младенчестве. Время шло, а наследник никак не рождался, и Осман II начал опасаться, что его могут низложить и возвести на трон его брата Мехмеда. Султан решил покончить с ним до начала польского похода. 12 января 1621 г. Мехмед был казнен. Это братоубийство было санкционировано фетвой, которую выпустил главный судья Румелии. В ней говорилось, что казнь Мехмеда абсолютно необходима в предотвращении войны за престолонаследие. В следующем году Осман II предпринял в высшей степени необычный шаг, женившись на красивой турчанке из знатного рода. Тем самым он порвал с традицией, согласно которой турецкие султаны строили свои семейные полигамные отношения лишь с наложницами из числа невольниц нетурецкого происхождения. Его невестой была Укайле, дочь муфтия Эсата эфенди и правнучка Сулеймана Великолепного.

В день, когда состоялось низложение Мустафы, на трон возвели его племянника Османа II

Эта свадьба, которую отпраздновали 7 февраля 1622 г., вызвала нежелательный резонанс как среди мусульманского населения, так и в армии. Об этом упоминается в письме Томаса Роу, английского посла в Высокой Порте:

«Двенадцать дней спустя противно Дивану и воле всех его министров Великий Султан женился на внучке принцессы… единственно ради ее красоты, безо всякой пышности, что здесь истолковано в дурном свете; его предшественники последних лет не обзаводились женами, особливо турецкой породы, из уважения к родне…»

Непопулярность Османа привела к восстанию, которое вспыхнуло в Стамбуле. К солдатам присоединилась большая часть населения столицы. Шейх-уль-ислам, по сути дела, признал требования восставших законными, выпустив фетву, в которой великий визирь Дилавер-паша и его приспешники подвергались резкому осуждению за то, что они развратили султана. Толпы мятежников некоторое время бесчинствовали на улицах, грабя и разрушая жилища и лавки, а затем ворвались в Первый двор дворца Топкапы. Попавшийся им великий визирь Дилавер-паша был разорван на куски. Советники Османа убедили его, что для своего спасения он должен лично появиться перед мятежниками и обратиться к ним с призывом разойтись, пообещав удовлетворить их требования. Вдохновителем всех этих событии был Кара Давуд-паша, шурин низложенного султана Мустафы, действовавший из-за кулис. В сопровождении своих советников Осман II отправился верхом на коне в мечеть янычар, находившуюся в их квартале в Баязиде, и стал умолять их о милосердии, однако мятежники остались глухи к его уговорам и жестоко расправились со всеми, кто его сопровождал. После этого Осман остался наедине со своей судьбой. В простой повозке бунтовщики доставили его в Едикуле, Семибашенный замок, где он и провел свои последние часы. Давуд-паша опасался, что сторонники свергнутого султана могут попытаться освободить его, и поэтому распорядился казнить его без малейшего промедления.

Осман II верхом на коне

Эвлия Челеби описывает казнь Османа II следующим образом:

«От мечети его отвезли в повозке в Едикуле, где с ним варварски обращались, и наконец борец Пехлеван предал его мучительной смерти. Кафир-ага отрезал его правое ухо, а янычар – один из его пальцев, на котором был перстень. Кафир-ага принес ухо и палец Давуду-паше, который, обрадовавшись этому долгожданному известию, наградил его деньгами».

На следующий день Османа II похоронили без всякой пышности и церемоний рядом с его отцом у мечети султана Ахмеда. В турецкую историю он вошел под прозвищем «Генч Осман» («Юный Осман»), потому что на момент смерти ему было только семнадцать с половиной лет. Осман II стал первым султаном, убитым своим собственным народом, что некоторые иностранные наблюдатели восприняли как признак начинающегося упадка Оттоманской империи. Узнав о казни Османа II, Томас Роу так отозвался об этом событии в письме в Англию:

«В эту минуту мне сообщили, что новый великий визирь Даут-басса (Давуд-паша) по повелению нового султана задушил Османа, брошенного в тюрьму всего четыре часа назад; первого султана, над которым когда-либо учинили насилие. Я думаю, что это признак их неизбежного упадка».

Крепость Едикуле.

Здесь был убит юный султан Осман II

В тот же вечер Эвлию доставили во дворец Топкапы, где Мурад включил его в число пажей внутренней службы, то есть тех, кто прислуживал самому султану. Ему выдали костюм пажа и уже в этом одеянии препроводили в тронный зал, где вскоре появился сам султан.

Эвлия продекламировал несколько стихотворений, после чего состязался в остроумии с султаном и его фаворитами, играл на тамбурине, танцевал перед троном, как дервиш, и затем исполнил жалобную, лирическую песню о покойном Мусе, чем тронул Мурада до слез. Придя в себя, Мурад тут же распорядился, чтобы Эвлию зачислили в компанию его фаворитов (мусахибов). После того как раздался клич на вечернюю молитву, собравшиеся начали расходиться. В тот момент, пишет Эвлия, «султан приказал мне помогать муэдзину. Подобно павлину я взлетел на самый верх лестницы и начал провозглашать: “Прекратите работу, достопочтенные!”»

Вскоре после этого Эвлия стал посещать дворцовую школу, совершенствуя там свои познания в персидском и арабском языках, а также изучая музыку, грамматику и практикуясь в чтении и декламации Корана. Пока длилась учеба, встречи Эвлии с Мурадом носили эпизодический характер. Эвлия рассказывает о большой силе и атлетических способностях Мурада, которые ему как-то представился случай наблюдать в гимнастическом зале у султанской бани и которые ошеломили его:

«Однажды он вышел из бани, весь покрытый потом, поздоровался с присутствовавшими и сказал: “Вот я и попарился на славу”. – “С легким паром”, – отвечали все хором. Я сказал: “Мой повелитель, вы теперь чисты и вам удобно, поэтому не натирайтесь сегодня маслом для занятий борьбой, тем более что вы уже упражнялись с другими и у вас, должно быть, осталось гораздо меньше сил”. “У меня не осталось сил? – сказал он. – Давайте посмотрим”. И с этими словами он схватил меня, как орел за мой пояс, поднял меня над своей головой и завертел, как дети крутят волчок. Я воскликнул: “Не уроните меня, мой повелитель, держите меня крепко!” Он ответил: “Сам держись крепче”, – и продолжал вращать меня, пока я не вскричал: “Ради Бога, мой повелитель, перестаньте, а то у меня голова совсем закружилась”. Тогда он засмеялся, отпустил меня и дал мне сорок восемь золотых монет за то увеселение, которое я ему доставил».

Прекрасные лилии. Художник Джон Фредерик Льюис

За время, проведенное во дворце, Эвлия заметил, как Мурад планировал свою деятельность в зимние месяцы, когда он не уходил в поход:

«Зимой он проводил свое время следующим образом: в пятницу вечером он собирал всех богословов, шейхов и чтецов Корана, и с ними он до утра вел диспуты на научные темы. Субботний вечер был посвящен певцам. Воскресный вечер отводился поэтам и чтецам романов. В понедельник вечером к нему приходили мальчики-танцоры и египетские музыканты. Собрание продолжалось до рассвета и напоминало музыкальный праздник Хусейн Букхара. Во вторник он принимал умудренных жизненным опытом стариков, которым было за семьдесят лет и с которыми он обычно беседовал запросто. По средам он давал аудиенции благочестивым праведникам, а по четвергам – дервишам. По утрам он занимался делами мусульман. Таким образом, он приглядывал за своими владениями, чтобы даже птица не могла пролететь над ними без его ведома. Однако если бы мы должны были описать все его превосходные качества, то мы бы заполнили еще один том».

В 1636 г. персы вернули себе Эривань, после чего Мурат IV начал приготовления к очередному походу. Прежде всего он решил устроить смотр всех цехов Стамбула, что должно было послужить сплочению наиболее активных сил нации в столь ответственный момент. Это торжественное шествие должно было состояться перед Алай Кёшком (Киоском процессий), смотровым павильоном, встроенным во внешние оборонительные стены Топкапы.

Этой процессии Эвлия посвящает более трети одного тома «Сейхатнаме», рассказывая «о всех цехах и профессиях, купцах и ремесленниках, гильдиях и занятиях в этом громадном городе Константинополе, с уставами, доставшимися им от их шейхов или старейшин».

Султан Мурат IV

Парад продолжался три дня, и все это время за ним наблюдали из Алай Кешка султан и его свита. Эвлия пишет об участниках шествия, что «они были разбиты на пятьдесят семь частей и в общей сложности состояли из тысячи и одного цеха», хотя в его описании в действительности значится лишь семьсот тридцать пять. Представители каждого цеха выступали в своей униформе или в затейливых костюмах и несли с собой или же катили на специальных платформах предметы, символизировавшие их профессии и ремесла. Они старались превзойти один другого и поразить султана и других зрителей, среди которых было все население города, за исключением тех, кто принимал участие в параде. Эвлия описывает их в порядке прохождения, сообщая численность каждого цеха и количество мастерских, имевшихся в городе. Он приводит также их боевые кличи и называет их старост и покровительствовавших им святых.

По свидетельству Эвлии, имели место споры между участниками шествия, касавшиеся очередности. Все они были улажены лично Мурадом IV. Первая ссора возникла между мясниками и капитанами Белого [Средиземного] моря. Мурад разрешил ее в пользу мореплавателей, издав следующий султанский эдикт:

«Действительно, кроме того, что они снабжают столицу провизией, они также избрали своим покровителем Ноя. Это уважаемый цех людей, которые с именем Бога на устах сражаются с неверными и искушены во многих науках. Они также могут пройти с большим достоинством, и за ними последуют мясники».

Кувшин из дворца османских султанов. Из коллекции музея Топкапы

Таким образом, капитаны Белого моря оказались явно не на последнем месте в этой процессии, что вдохновило их на создание одного из самых красочных и впечатляющих представлений на этом празднестве. Вот как Эвлия описывает их появление:

«Капитаны каравелл, галеонов и друг их кораблей, стоявших на якоре у дворца, отсалютовав трижды из пушек, высадили всех своих людей на берег, где они поместили на волокуши около сотни корабликов и, впрягшись в канаты, потащили их с криками “Айа Мола!”. В этих корабликах видны разодетые в золотые одежды красивые юнги, прислуживающие своим начальникам, которые вольно обращаются с хмельными напитками. Со всех сторон играет музыка, мачты и весла украшены жемчугом и усыпаны драгоценными камнями, паруса изготовлены из дорогих тканей и расшитого красивыми узорами муслина, а на верхушке каждой мачты сидела пара юнг, которые наигрывали на флейтах силистрийские мотивы. Подойдя к Алай Кешку, они встретили пять или десять кораблей неверных, с которыми они вступили в бой в присутствии повелителя. Таким образом, великое морское сражение представляется с ревом пушек и дымом, застилающим небо. В конце концов мусульмане одерживают победу, врываются на корабли неверных, берут добычу и гоняются за красивыми франкскими юношами, унося их от бородатых стариков-христиан, которых они заковывают в цепи. Они сбивают кресты с христианских кораблей и, волоча захваченные суда за кормою своих собственных кораблей, выкрикивают обычный для мусульман клич “Аллах! Аллах!”. Никогда еще до времени Мурада IV не было столь славного братства моряков».

После того как капитаны Белого моря прошли мимо Алай Кёшка, следом за ними попытались двинуться мясники, однако их место стали оспаривать гильдии египетских купцов. Обе группы собрались перед киоском, и еще раз Мурад принял решение не в пользу мясников «к великому восторгу египетских купцов, которые, прыгая от радости, прошли сразу же за капитанами Белого моря». Египетские купцы были организованы в восемь отдельных групп, из которых самой популярной среди зрителей оказалась группа торговцев мускусным шербетом. Эвлия пишет: «Они проходят, выставляя на всеобщее обозрение в фарфоровых вазах и кружках на высоких ножках всяческие шербеты, сваренные из ревеня, роз, лимонов, индийских фиников и прочего, разных цветов и ароматов, которые они распространяли среди зрителей».

Османские монархи от Османа I до Мехмеда V

Затем и мясникам разрешили, наконец, занять место в шествии во главе десятого отряда перед забойщиками скота и еврейскими купцами, торговавшими мясом: «Мясники, которые почти все были янычарами, проезжают на повозках одетые в доспехи и представ перед всеми в их мясных лавках, украшенных красивыми тканями и цветами, и с жирными караманскими баранами весом от сорока до пятидесяти окк. Они выводят на их белой плоти узоры шафраном, золотят рога, разделывают их своими большими ножами и, взвешивая куски на весах желтого цвета, кричат: «Возьмите окку за аспру, возьмите его, ей-богу, из этого мяса выйдет великолепное жаркое!»

Эвлия упоминает и о других ссорах, вызванных порядком следования в процессии, которые пришлось улаживать Мураду.

Парад закончился, когда на закате третьего дня последние участники шествия прошли перед Алай Кёшком, после чего цехи проводили своих старост к их жилищам, и все разошлись по домам. Вот как Эвлия описывает завершение парада:

«Процессия началась на рассвете и продолжалась весь день до заката. По случаю этого парада вся работа и торговля в Константинополе были прекращены на три дня, в течение какового времени город заполнился буйством и суматохой… Нигде больше не видели и не увидят такую процессию; ее можно было осуществить только по высочайшему повелению султана Мурада IV. Аминь! Клянусь повелителем всех пророков: хвала Всевышнему, что я превозмог трудности и выполнил задачу описать цехи Константинополя!»