Из леса донесся бой индейских барабанов. Приглушенный, ритмичный, он гремел, пронизывая удушающий зной, повисший над деревьями и рекой.

Стоящие на берегу Жоффрей де Пейрак и Анжелика замерли и прислушались. Барабанный бой был глух и сдержан. Его звук доносился до них сквозь переплетение ветвей, глубокий, негромкий и четкий, как биение здорового, сильного сердца. Так природа, недвижная, изнемогающая от влажной духоты жаркого дня, напоминала о присутствии в ее лоне людей.

Инстинктивно Анжелика схватила мужа за руку:

— Барабаны… что это значит?

— Не знаю. Надо подождать.

Вечер еще не наступил, просто был близок конец дня, и река напоминала огромную ленту из потускневшего серебра. Анжелика и ее муж, граф де Пейрак, стояли у воды под аркой, образованной ветвями растущей над рекой ольхи.

Немного дальше, слева, вытащенные на песчаный берег небольшой бухты, сохли каноэ из просмоленной березовой коры.

С одной стороны полукруглую бухточку окаймлял длинный острый мыс, а в глубине ее чернели высокие утесы, увенчанные вязами и дубами, под которыми воздух был еще живительно свеж.

Здесь и разбивали лагерь. Слышался треск ветвей, ломаемых, чтобы соорудить шалаши и бросить в костры, и над спокойной водой уже медленно поднималось синеватое облако дыма.

Анжелика слегка встряхнула головой, отгоняя гудящих комаров, рой которых внезапно окружил ее. Также она хотела отогнать смутное опасение, охватившее ее, когда она услышала доносящийся из леса барабанный бой.

— Как странно, — вырвалось у нее. — В тех немногих абенакских деревнях, которые мы видели, спускаясь по Кеннебеку, почти не было мужчин — только женщины, дети и старики.

— Действительно, все дикари отправились на юг, чтобы продать свои меха.

— Дело не только в этом. Во встречавшихся нам каноэ, плывших на юг, как и мы, в основном сидели женщины. Похоже, продавать меха на этот раз будут они. Но куда же подевались мужчины?

Пейрак бросил на нее загадочный взгляд. Он и сам задавался этим вопросом и отвечал на него, скорее всего, так же, как и она. Похоже, воины индейских племен ушли из своих деревень, чтобы собраться в месте, которое держалось в секрете, и оттуда начать войну… Но какую войну? И против кого?

Он сомневался, стоит ли высказывать свои подозрения вслух, и в конце концов счел за лучшее промолчать.

Сейчас им было покойно, и они были свободны от тревог. Многодневное путешествие по реке шло без помех. Возвращаясь к побережью океана и более обжитым местам, они испытывали юношеское нетерпение и восторг.

— Смотрите! — молвил Пейрак, махнув рукой. — Вот что означал барабанный бой. К нам гости!

На их глазах три каноэ обогнули мыс и вошли в бухту.

Судя по тому, откуда они показались, они поднимались по реке, а не плыли по течению, как бо́льшая часть суденышек и судов в это время года.

Сопровождаемый Анжеликой, Пейрак сделал несколько шагов к кромке воды, где набегающие на берег небольшие, увенчанные пеной волны оставляли на песке коричневый след. Он немного прищурился, вглядываясь в силуэты вновь прибывших.

Сидящие в каноэ индейцы явно собирались остановиться. Они подняли весла, с которых заструилась вода, и соскользнули в реку, чтобы вытащить свои суденышки на берег.

— Во всяком случае, это мужчины, а не женщины, — заметил Пейрак.

Вдруг, оборвав свою речь, он сжал запястье Анжелики.

С одного из каноэ в воду спрыгнул человек в черной сутане и, как и индейцы, направился к берегу.

— Иезуит, — тихо сказала Анжелика.

Ее охватил такой страх, что она готова была убежать и спрятаться в глубине леса.

Но граф, еще раз сжав ее запястье, остановил ее:

— Чем вас так испугал этот иезуит, любовь моя?

— Вы же знаете, какого мнения о нас отец д’Оржеваль. Он считает нас опасными захватчиками, если не приспешниками Сатаны.

— Поскольку он пришел как гость, сохраним спокойствие.

Тем временем человек в черном, или, как называли иезуитов индейцы, Черный Человек, вышел на берег и быстро зашагал вдоль кромки воды. Его тонкая длинная тень двигалась среди дрожащих изумрудных отражений деревьев с проворством, не вяжущимся со здешними местами, разморенными жарой и тонущими в дымке полного истомы вечера. Было видно, что это человек молодой, полный жизни и идущий прямо к цели, не обращая внимания на препятствия и даже отказываясь на них смотреть.

На несколько мгновений он исчез из виду, проходя через лагерь, и над разведенными кострами повисло тяжелое молчание, затем послышались приближающиеся шаги обутого в сапоги солдата-испанца, и сразу за ним среди листвы ив вновь появилась высокая черная фигура.

— Это не он, — сквозь зубы проговорил Пейрак. — Это не отец д’Оржеваль.

Он даже почувствовал легкое разочарование.

Вновь прибывший был высок, худощав и казался очень молодым. Поскольку устав его ордена требовал долгого послушничества, ему не могло быть менее тридцати лет, однако он сохранил всю безотчетную грацию двадцатилетнего. У него были светлые волосы и борода и голубые, почти бесцветные глаза. Его лицо показалось бы бледным, если бы его лоб, нос и щеки не покраснели от солнца, жестокого к светлокожим людям.

Заметив графа и его жену, он остановился в нескольких шагах от них и на мгновение вперил в них взгляд, положив одну худую, изящную руку на распятие, висевшее на фиолетовой ленте, а другой держа трость, увенчанную серебряным крестом.

Анжелика нашла его наружность необычайно благородной. Ей казалось, что он похож на рыцарей или архангелов-воителей, которых можно увидеть на витражах во французских церквях.

— Я отец Филипп де Геранд, — учтиво сказал он. — Коадъютор отца Себастьяна д’Оржеваля. Узнав, что вы, господин де Пейрак, плывете вниз по Кеннебеку, он поручил мне поприветствовать вас.

— Передайте ему мою благодарность за его добрые намерения, — отвечал Пейрак.

И взмахом руки отослал испанца, который стоял перед иезуитом чуть ли не навытяжку.

— Я сожалею, отец мой, что могу предложить вам только скромное гостеприимство бивака. Но мне кажется, что вы привыкли к подобным неудобствам. Не хотите ли пройти к кострам? Их дым немного защитит нас от москитов. По-моему, это один из ваших собратьев по ордену сказал, что в Америке не надо носить власяницу, потому что ее роль прекрасно исполняют москиты и комары.

Иезуит снизошел до улыбки.

— Да, это остроумное замечание принадлежит святому отцу Бребёфу, — признал он.

Они сели неподалеку от людей, готовивших ужин и ночлег.

Но все же в стороне.

Анжелика хотела было уйти, но Жоффрей легким пожатием руки удержал ее, потому что хотел, чтобы она участвовала в беседе. Она села рядом с ним на поросший мхом валун. Женская интуиция уже подсказала ей, что отец де Геранд ее демонстративно не замечает.

— Позвольте представить вам мою супругу, графиню де Пейрак де Моран д’Ирристрю, — все с той же спокойной учтивостью сказал Жоффрей.

Молодой иезуит наклонил голову, чопорно, почти автоматически, затем отвернулся, и его взгляд устремился к блестящей поверхности воды, которая мало-помалу становилась все темнее, и на ее глади начинали зажигаться багряные отблески многочисленных костров, пылающих на берегу.

На другом конце бухты привезшие иезуита индейцы обустраивали себе ночлег.

Пейрак предложил пригласить их, дабы разделить с ними жарящихся на вертелах косулю и индеек, а также лососей, выловленных не больше часа назад и запекаемых в листьях под горячей золой.

Однако отец де Геранд отрицательно покачал головой и сказал, что они из племени кеннеба, члены которого очень нелюдимы и не любят чужих.

Анжелика вдруг подумала о маленькой англичанке Роз-Анн, которую они везли с собой. Она поискала ее глазами, но девочки нигде не было видно. Позднее она узнала, что при появлении иезуита Кантор быстро спрятал малышку и теперь терпеливо ждал окончания беседы, где-то в зарослях перебирая струны своей гитары, чтобы ее развлечь.

— Итак, — сказал отец де Геранд, — вы, сударь, провели зиму в самом сердце Аппалачей? Пришлось ли вам страдать от цинги? Или от голода? Потеряли ли вы кого-нибудь из ваших людей?

— Хвала Господу, ни одного!

Иезуит поднял брови, и на губах его мелькнула удивленная улыбка.

— Мы счастливы слышать, как вы, господин де Пейрак, возносите хвалу Богу. Ходят слухи, что вы отнюдь не отличаетесь благочестием, и ваши люди тоже. Что вы вербовали их среди еретиков, людей, не принадлежащих ни к какому вероисповеданию, вольнодумцев и даже среди упрямцев, которых гордость свела с пути истинного так далеко, что они по всякому поводу богохульствуют и проклинают Бога, да будет благословенно Его Святое Имя…

Движением руки он отверг кубок свежей воды и миску с жарким, которые ему предложил молодой бретонец Жан Ле Куеннек, оруженосец графа де Пейрака. «Какая жалость, — без всякого почтения подумала Анжелика, — что этих иезуитов нельзя задобрить едой… Отец Массера в свое время был куда большим сибаритом».

— Подкрепитесь, отец мой, — настаивал Пейрак.

Иезуит покачал головой:

— Мы поели в полдень. Этого достаточно для одного дня. Я ем мало. Как индейцы… Но вы, сударь, не ответили на мой вопрос… Вы специально набираете себе людей среди тех, кто противится власти Церкви?

— По правде говоря, я прежде всего требую от людей, которых нанимаю, умения хорошо владеть оружием, топором и молотком, способности безропотно выдерживать холод, голод, усталость, сражения, короче говоря, любые трудности. А еще они должны быть верными и послушными мне в течение всего срока действия контракта и как можно лучше выполнять ту работу, которую я им даю. Но если они также набожны и благочестивы, я совершенно не против.

— Однако ни в одном из своих поселений вы не воздвигли креста.

Пейрак ничего не ответил.

Отблески сверкающей воды, в которой отражалось заходящее солнце, казалось, зажгли в его глазах насмешливые огоньки, так хорошо знакомые Анжелике, однако он по-прежнему был терпелив и держался подчеркнуто дружелюбно.

Монах настаивал:

— Не хотите ли вы сказать, что среди ваших людей есть такие, кого этот символ, этот прекрасный символ любви и самопожертвования — да будет он благословен — может покоробить и даже рассердить?

— Возможно.

— А если в вашей свите есть люди, которые — таким мне показался этот юноша с открытым честным лицом, только что предлагавший мне еду, — сохранили память о благочестии своего детства и любовь к этому символу искупления, неужели вы намеренно лишаете их помощи Святой церкви?

— Всегда приходится чем-то жертвовать, когда соглашаешься жить в пестрой компании в трудных условиях и порой на весьма ограниченном пространстве. Не мне, отец мой, указывать вам, что человеческая природа несовершенна и что приходится идти на уступки, если хочешь жить в мире и согласии.

— По-моему, отказаться от того, чтобы чтить Бога и просить Его о милости, — это последняя из уступок, на которые может пойти человек, и уступка поистине преступная. Разве это не свидетельство того, что вы, господин де Пейрак, придаете слишком мало значения духовной поддержке?.. Дела, не одухотворенные животворной Божественной благодатью, бесполезны, они лишь пустая оболочка, в которой ничего нет. Благодать даруется только тем, кто признает Бога в качестве господина, который руководит всеми их поступками, кто подчиняется Его законам и, вознося Ему молитвы каждый день, преподносит Ему плоды своего труда.

— Однако апостол Иаков сказал: «Вера без дел мертва…»

Пейрак расправил плечи, ссутулившиеся было, словно под грузом размышлений. Достав из кармана кожаного жилета сигару, скрученную из листьев табака, он зажег ее от горящей головни, которую ему поспешил протянуть молодой бретонец, тут же молча удалившийся.

Услышав, как граф цитирует Писание, Филипп де Геранд улыбнулся, холодно и чуть заметно, как человек, отдающий должное своему противнику, нанесшему мастерский удар. Однако его улыбка явно не означала, что он согласен.

Анжелика молчала, нервно покусывая ноготь мизинца. Что себе позволяет этот иезуит? Да как он смеет говорить с Жоффреем де Пейраком в таком тоне? Но тут же она вспомнила свое детство, проведенное в монастыре, и то болезненное чувство зависимости от служителей Церкви, которое испытывала и она, и всякий мирянин вообще. Вспомнила она и то, что иезуиты никогда никого не боялись, даже короля, даже папы. Их орден — Общество Иисуса — был основан, чтобы наставлять сильных мира сего и бичевать их пороки. Своими большими глазами она задумчиво смотрела на худое лицо отца де Геранда, и из-за его близости, такой непривычной, здесь, в сердце американских лесов, ее охватывал тот же страх, что и когда-то в Старом Свете, — страх перед священником, этим носителем мистической власти. Потом она взглянула на лицо мужа и вздохнула с облегчением. Потому что он был свободен — и всегда был свободен от влияния подобных вещей. Он был сыном Аквитании, а значит, наследником такого представления о жизни, которое лишено предрассудков, представления, дошедшего до нас из глубины веков, рожденного еще языческими цивилизациями. Он был существом другой породы, не той, к которой принадлежали и она, и этот иезуит, воспитанные на незыблемых догмах веры. Он же оставался непоколебим, и поэтому она так крепко его любила. Она услышала, как он безразличным тоном ответил:

— Отец мой, у меня молится тот, кто хочет. Что до остальных, то не кажется ли вам, что хорошо сделанная работа очищает людей от порока и как бы освящает их?

Иезуит на мгновение задумался, затем медленно покачал головой:

— Нет, сударь, нет. И мы распознаем в этом глупую и опасную ересь, проповедуемую философами, которые хотят быть независимыми от Церкви.

Вы из Аквитании, — продолжал он уже другим тоном. — В Канаде и Акадии уроженцы вашей провинции весьма многочисленны и активны. В Пентагоете барон де Сен-Кастин очистил от англичан всю реку Пенобскот и даже убедил вождя эчеминов принять крещение. Тамошние индейцы смотрят на него как на одного из своих.

— Кастин — мой сосед по Голдсборо. Я знаю его и ценю, — сказал Пейрак.

— Кто еще из гасконцев есть в нашей колонии? — с наигранным добродушием подхватил отец де Геранд. — А, есть еще Вовенар на реке Сен-Жан.

— Еще один пират вроде меня!

— Согласен! Но он очень предан французским интересам, и к тому же он лучший друг губернатора Акадии маркиза де Вильдавре. Да, на севере, в Катаракуи живет еще один гасконец — господин де Морсак. И не забудем нашего любимого губернатора, господина де Фронтенака.

Пейрак молча курил свою сигару и время от времени утвердительно кивал. Даже Анжелика ничего не могла прочесть по выражению его лица. Вечерний свет падал на них, просачиваясь сквозь пышную блестящую листву огромных дубов, и благодаря этому приобретал зеленоватый оттенок, придающий лицам бледность, а теням — густоту. Река отливала золотом, а бухточка была цвета олова. Благодаря тому что в воде отражалось небо, казалось, что стало светлее. Скоро наступит июнь, пора, когда вечера становятся короче и сливаются с ночью, когда и люди, и животные посвящают сну лишь считаные часы.

В костры подбросили большие высохшие грибы, черные, круглые, как мячи. Горя, они выделяли едкий деревянистый запах, обладающий свойством отгонять москитов и комаров, к которому примешивался аромат табака, исходящий от великого множества куримых трубок. Над маленькой бухточкой, в этом уединенном уголке на берегу Кеннебека, расстилался пахучий туман.

Анжелика то и дело проводила рукой по лбу, временами запуская пальцы в свои густые золотистые волосы и убирая их с влажных от пота висков в попытке хоть на миг ощутить прохладу; одновременно она, сама того не сознавая, силилась отогнать беспокойство. Она с жадным интересом переводила взгляд с одного мужчины на другого, губы ее были слегка приоткрыты — с таким напряженным вниманием она вслушивалась в их разговор. Но ловила она не слова, которыми они обменивались, а то, что было за ними скрыто. Внезапно отец де Геранд перешел в наступление:

— Не могли бы вы объяснить мне, господин де Пейрак, почему, если вы не враждебны Церкви, все жители вашей колонии Голдсборо — гугеноты?

— Охотно, отец мой. Случилось так, что я бросил якорь недалеко от Ла-Рошели как раз тогда, когда эта горстка гугенотов, которых вот-вот должны были бросить в королевские тюрьмы, убегала от драгун, посланных, чтобы их арестовать. Я погрузил их на свой корабль, дабы избавить от участи, которая показалась мне весьма плачевной, когда я увидел, что драгуны выхватили свои сабли. Не зная, что с ними делать, я отвез их в Голдсборо, чтобы они обрабатывали мои земли и таким образом заплатили за проезд.

— Почему вы избавили их от правосудия короля Франции?

— Сам не знаю, — отвечал Пейрак, небрежно махнув рукой и улыбнувшись своей сардонической улыбкой. — Возможно, потому, что в Библии сказано: «Могуществом мышцы Твоей сохрани обреченных на смерть!»

— Вы цитируете Библию?

— Она составляет часть Священного Писания.

— Как мне кажется, с опасным налетом иудаизма.

— Это же очевидно, что на Библии лежит налет иудаизма, — сказал Пейрак и рассмеялся.

К изумлению Анжелики, отец де Геранд тоже разразился смехом; на этот раз он явно расслабился.

— Да, это очевидно, — повторил он, охотно признавая нелепость того, что он только что изрек, — но, видите ли, сударь, в наши дни слова Священного Писания так часто смешиваются в умах людей с опасными ересями и заблуждениями, что мы должны с подозрением относиться к тем, кто ссылается на него. Кстати, господин де Пейрак, от кого вы получили грамоту, дающую вам право на землю, на которой стоит Голдсборо? От короля Франции?

— Нет, отец.

— Тогда от кого же? От англичан, что населяют берега залива Массачусетс и без всяких на то оснований считают себя хозяевами здешнего побережья?

Пейрак ловко избежал ловушки.

— Я заключил союз с абенаками и могиканами.

— Все здешние индейцы являются подданными короля Франции, причем в большинстве своем крещеными, и они ни в коем случае не должны были брать на себя подобных обязательств, не посоветовавшись с господином де Фронтенаком.

— Тогда пойдите и скажите им это.

Тон графа становился все более и более ироничным. У него была особая манера обволакиваться дымом своей сигары, что выдавало его раздражение.

— Что касается моих людей в Голдсборо, то они не первые гугеноты, ступившие на эти берега. Когда-то королем Генрихом Четвертым сюда был послан господин де Монс…

— Оставим прошлое. Сегодня вы, не имеющий ни грамоты на владение землей, ни капелланов, ни догматов, не поддерживаемый ни одной страной, предъявляете претензии на обширные земли и уже владеете здесь большим количеством поселений, факторий и людей, чем вся Франция, являющаяся хозяйкой этих земель уже много лет. И вы владеете ими единолично, разве не так?

Пейрак сделал жест, который можно было принять за знак согласия.

— Единолично, — повторил иезуит, и его агатовые глаза вдруг блеснули. — О, гордыня, гордыня! Этот неискупимый порок Люцифера. Ибо это неправда, что он хотел уподобиться Богу. На самом деле он претендовал на то, что своим величием он обязан только самому себе и собственному интеллекту. Не такова ли и ваша доктрина?

— Я бы не решился связать мою доктрину со столь опасной фигурой.

— Вы уклоняетесь от темы, господин де Пейрак. Но какова была судьба того, кто хотел достичь познания в одиночку и ради собственной славы? Как незадачливый ученик чародея, он потерял контроль над своими знаниями, что привело к крушению миров.

— А Люцифер со своими падшими ангелами упал на землю звездным дождем, — тихо пробормотал Пейрак. — И теперь все они со своими секретами смешались с землей, превратились в маленьких ухмыляющихся гномов, которых люди находят в глубине рудников и которые охраняют золото и другие драгоценные металлы. Думаю, вы, отец мой, изучавший секреты Каббалы, знаете, как на языке алхимии называются легионы демонов, состоящие из этих крошечных гномов, духов земли?

Священнослужитель выпрямился и своими сверкающими глазами пристально посмотрел на графа. Во взгляде его сквозил вызов, но также и признание посвященного.

— Я улавливаю вашу мысль, — медленно и задумчиво молвил он. — Мы слишком склонны забывать, что некоторые определения, которые мы привыкли считать частью языка и которые мы используем каждый день, когда-то служили для обозначения различных легионов адского воинства. Так, духи воды, русалки и водяные, составляли легион похоти. Духи воздуха, сильфы и блуждающие огоньки, — легион праздности. Духи огня, символизируемые саламандрой, являлись когортами Гнева. А духи земли, гномы, именовались…

— Крамольниками, — с улыбкой заключил Пейрак.

— Истинные дети Сатаны, — пробормотал иезуит.

Анжелика с испугом переводила взгляд с одного участника этого странного диалога на другого.

Она непроизвольно положила ладонь на руку мужа, как бы остерегая его и призывая быть более осторожным.

Остеречь его! Защитить его! Удержать того, кого она любит, от безрассудства… Внезапно в сердце американских лесов над ним нависли те же угрозы, что и когда-то во Дворце инквизиции! И на лице Жоффрея де Пейрака играла сейчас все та же сардоническая улыбка, от которой изрезавшие его шрамы казались еще заметней.

Анжелика почувствовала, как по ней скользнул взгляд иезуита.

Вернувшись завтра в свою миссию, он скажет: «Да, я их видел! Они именно такие, какими их нам описали. Он, опасный и хитрый, и она, красивая и чувственная, как Ева, с жестами, в которых сквозят смелость и непринужденность, странные, не похожие ни на что…»

Он скажет отцу д’Оржевалю: «Я видел, как они вместе стояли на берегу среди деревьев, отражаясь в водах Кеннебека, он, суровый, темный и насмешливый, и она, лучезарная и ослепительная. Они стояли, прислонясь друг к другу, мужчина и женщина, которых объединяет какой-то тайный договор… Но что это за договор?»

И его члены снова жалко задрожат от болотной лихорадки, которая так часто его треплет… «Да, я их видел и оставался с ними долго, я выполнил миссию, которую вы на меня возложили, и выспросил этого человека… Но сейчас я как выжатый лимон».

— Вы пришли сюда, чтобы искать золото, — сдержанно сказал иезуит. — И вы его нашли! Вы пришли, чтобы заставить эти чистые первобытные края поклоняться золотому тельцу…

— Пока меня еще не обвиняли в идолопоклонстве, — ответил Пейрак и весело рассмеялся. — Отец мой, неужели вы забыли, что сто пятьдесят лет назад в Праге монах Тритхайм проповедовал, что золото представляет собою душу первого человека на земле?

— Но он ведь также определил, что золото, по сути своей, заключает в себе порок, зло, — с готовностью парировал иезуит.

— Однако богатство дарует могущество и может служить добру. Ваш орден, как мне кажется, понимал это с самого своего основания, недаром же он является самым богатым монашеским орденом в мире.

Отец де Геранд вновь сменил тему, как делал это уже несколько раз.

— Если вы француз, то почему вы не выступаете против англичан и ирокезов, которые хотят стереть Новую Францию с лица земли?

— Распри между вами имеют давнее происхождение, и мне сложно принять чью-либо сторону. Я стараюсь ладить со всеми, и кто знает, быть может, благодаря моим усилиям в конце концов здесь воцарится мир…

— Вы можете причинить нам огромный вред, — сказал молодой иезуит. Он явно напрягся, и в его голосе Анжелика услышала неподдельную тревогу. — О, почему, — вскричал он, — почему вы не установили в своих владениях крест?

— Потому что это символ разногласий.

— Золото послужило причиной многих преступлений.

— И крест тоже, — отвечал Пейрак, пристально глядя на своего собеседника.

Монах поднялся во весь рост. Он так побледнел, что пятна солнечных ожогов на его белом как мел лице казались кровоточащими ранами. На его тощей шее, торчащей из белых брыжей, этого единственного украшения его черной сутаны, неистово пульсировала жилка.

— Наконец-то я услышал ваше истинное кредо, господин де Пейрак, — глухо сказал он. — И отныне все ваши заверения о дружеских намерениях по отношению к нам будут напрасны. Слова, что слетели сейчас с ваших уст, исполнены отвратительного мятежного духа, столь присущего еретикам, с которыми вы водите дружбу: неприятие внешних проявлений благочестия, скептическое отношение к откровениям и равнодушное — к торжеству истины. И вам не важно, что образ Слова будет стерт с лица земли вместе с Католической церковью и человеческие души погрузятся во тьму!

Граф встал и снисходительно и вместе с тем сочувственно положил руку на плечо иезуита.

— Пусть будет так! — сказал он. — А теперь, отец мой, послушайте меня и постарайтесь точно повторить мои слова тому, кто вас послал. Если вы пришли просить меня не враждовать с вами и помогать вам в случае голода или нужды, я это сделаю, как делал с тех самых пор, как поселился в здешних краях. Но если вы явились требовать, чтобы я вместе с моими гугенотами и моими пиратами убрался отсюда, то я вам отвечу: Нет! Если вы явились требовать, чтобы я помог вам из чистого принципа, без всякого повода, истреблять англичан и сражаться с ирокезами, я вам отвечу: Нет! Я не такой, как вы, я не принадлежу ни к какой партии, я ничей. Я не хочу зря терять свое время и считаю, что не имеет смысла переносить метафизические споры Старого Света в Новый.

— Это ваше последнее слово?

Их взгляды встретились.

— Вероятно, оно все же не будет последним, — с улыбкой отвечал Пейрак.

— А мы свое последнее слово сказали!

И иезуит отошел в тень деревьев.

— Это объявление войны? — спросила Анжелика, взглянув на мужа.

— Весьма похоже на то.

Он улыбнулся и нежно погладил ее по голове:

— Но это пока лишь предварительные переговоры. Мы должны встретиться с отцом д’Оржевалем, и я попытаюсь обсудить ситуацию с ним. А затем… Ладно! Каждый выигранный день — это победа для нас. Из Европы скоро вернется «Голдсборо», а из английских колоний прибудут малые, но хорошо вооруженные каботажные суда и еще один отряд наемников. Если понадобится, я со своим флотом дойду до Квебека. Но следующую зиму я встречу в мире и во всеоружии, в этом я вас уверяю. В конце концов, как бы враждебны они ни были, это всего лишь четыре иезуита на территории, превышающей по площади королевства Франции и Испании, вместе взятые.

Анжелика опустила голову. Несмотря на оптимизм и убедительную логику графа де Пейрака, ей казалось, что битва будет вестись в таких местах, где численность бойцов и их вооружение будут играть незначительную роль по сравнению с теми не поддающимися описанию силами, против которых они с мужем сражались и которые помимо воли олицетворяли сами.

И она чувствовала, что он думает так же.

Отец Геранд расположился биваком вместе с индейцами и, когда ему передали приглашение разделить трапезу белых, отказался.

Он уплыл на рассвете, не попрощавшись, что для человека его воспитания было высшим проявлением пренебрежения.

Анжелика оказалась единственной, кто видел, как он нес свои вещи по песчаному берегу на другой стороне бухты. Несколько индейцев лениво топтались вокруг своих каноэ, вытащенных на песок. Предрассветная дымка поднималась до верхушек деревьев, но она была легкой, так что можно было без труда различить и человеческие фигуры, и их отражения в воде. В слабом прозрачном свете уже начинали поблескивать бесчисленные капельки росы, и все еще незримое солнце силилось рассеять ночной туман.

Анжелика спала плохо. Их шатер был довольно удобен, и, хотя подстилка из накрытых шкурами еловых ветвей и не была особенно мягкой, она знавала ложа и похуже. Дело было в другом: после вечера, проведенного в беседе с иезуитом, ее не покидало чувство смутной тревоги.

Сейчас, наслаждаясь прохладой раннего утра, она расчесывала свои длинные волосы перед маленьким зеркальцем, пристроенным на сук дерева, говоря себе, что надо найти способ смягчить сердце этого иезуита и как-то ослабить его напряжение — он был натянут, как тетива лука, готовая выпустить стрелу.

Итак, она заметила его, занятого приготовлениями к отъезду, и, поколебавшись, отложила щетку и гребень и тряхнула головой, чтобы волосы рассыпались по плечам.

Накануне, пока Жоффрей и иезуит разговаривали, у нее вертелся на языке один вопрос, но ей так и не представился случай его задать во время этого обмена туманными и более или менее опасными фразами.

Но ей хотелось получить ответ.

И она решилась.

Подобрав юбки, чтобы не запачкать их золой из потухших костров и жиром, покрывающим разбросанные там и сям котелки, она пробралась сквозь беспорядок, который обыкновенно оставляют после себя индейцы, прошла по тянущейся вдоль бухты тропинке и, спугнув двух рыжих собак, поедающих внутренности лани, подошла к монаху, готовящемуся сесть на свое жалкое суденышко и отправиться в путь.

Он видел, как она появилась из золотистого и уже редеющего утреннего тумана. На ее распущенных светлых волосах играли такие же яркие блики, как и на глянцевой листве.

Хрупкий от природы, отец Геранд часто бывал вял после пробуждения, и в его голове царила пустота. Потом мало-помалу он вспоминал о Боге и начинал молиться, но, чтобы вновь начать мыслить ясно, ему требовалось время. Глядя на приближающуюся Анжелику, он поначалу ее не узнал и растерянно спрашивал себя: кто это? Что это за видение?

Затем с чувством, похожим на внезапную острую боль в боку, он вспомнил: это она, графиня де Пейрак, — и, несмотря на бесстрастность его лица, Анжелика ясно увидела, что он словно внутренне попятился от страха и отвращения и все в нем напряглось.

Она улыбнулась, пытаясь вызвать ответную улыбку на этом каменном молодом лице.

— Отец мой, вы нас уже покидаете?

— Мои обязанности вынуждают меня к этому, сударыня.

— Отец мой, я хотела бы задать вам один вопрос, который меня очень занимает.

— Я слушаю вас, сударыня.

— Не могли бы вы мне сказать, из каких растений отец д’Оржеваль изготавливает свои зеленые свечи?

Иезуит явно ожидал всего, чего угодно, но только не этого. От изумления он даже растерялся. Сначала он начал искать в словах Анжелики некий скрытый смысл, затем, поняв, что ее вопрос носит характер практический и касается ведения домашнего хозяйства, смутился. У него мелькнула мысль, что она над ним насмехается, и он залился краской, потом овладел собой и отчаянно напряг память, чтобы вспомнить детали, которые позволят ему дать ей точный ответ.

— Зеленые свечи? — пробормотал он.

— Говорят, эти свечи очень красивы, — продолжала Анжелика, — и дают необычайно приятный белый свет. Думаю, он изготовляет их из каких-то ягод, собираемых индейцами в конце лета, и, если бы вы, человек, знающий столько индейских языков, могли указать мне хотя бы название кустарника, на котором эти ягоды растут, я была бы вам очень благодарна.

— Нет, я не могу вам ответить… Я не обращал внимания на эти свечи.

«У бедняги нет практической сметки, — подумала Анжелика. — Он живет в мире своих грез». Но он больше нравился ей таким, чем закованным в латы мистического воина. И ей показалось, что она могла бы найти с ним общий язык.

Она видела, как он с ловкостью бывалого траппера залез в свое индейское каноэ, не занеся в него «ни песка, ни камешков», как учил когда-то своих миссионеров отец Бребёф. Тело отца де Геранда приспособилось к первобытной жизни индейцев, но его разум никогда не примет того невыносимого хаоса, который ей присущ. «Все кончится тем, что дикари его уничтожат», — сказал Жоффрей де Пейрак. Америка его уничтожит. Это длинное худое тело с выступающими из-под поношенной черной сутаны позвонками познает мученический венец. Они все заканчивали жизнь мучениками.

Отец Геранд бросил последний взгляд на Анжелику, и то, что он прочел в ее глазах, вызвало у него горькую и надменную усмешку.

Иронией он попытался оградить себя от жалости, которую, он это чувствовал, она испытывала к нему.

— Если вопрос, который вы задали мне, так вас интересует, почему бы вам, сударыня, не отправиться в Нориджвук и самой не узнать ответ у отца д’Оржеваля?

Вниз по Кеннебеку плыли три баркаса с надутыми ветром парусами. Во время последнего привала багаж перегрузили с индейских каноэ на эти более просторные и комфортабельные суда, подготовленные и оснащенные тремя людьми графа де Пейрака, которые, проведя зиму в фактории голландца, возвратились на небольшой серебряный рудник, открытый графом в прошлом году. У этого французского дворянина везде были союзники и свои люди, и мало-помалу под защитой его имени по всей Акадии раскинулась сеть рудников и поселений.

Сопроводив Флоримона, идущего к Миссисипи вместе с караваном Кавелье де Ла Саля, до озера Шамплейн, Жан Ле Куеннек как раз успел вернуться, чтобы занять место оруженосца графа де Пейрака во время этого плавания к океану. Он принес добрые вести о старшем сыне графа, но, по его словам, экспедиция к Миссисипи не обещала быть успешной из-за тяжелого характера ее главы — Кавелье.

Деревянный баркас, имеющий из парусов только грот и небольшой стаксель, вмещал не больше пассажиров, чем индейские каноэ, которые обладали поистине магической способностью к растяжению. Но плыть на нем было гораздо удобнее.

Жан Ле Куеннек управлял парусами, граф стоял за штурвалом, а Анжелика сидела на скамье рядом с ним.

Порывистый теплый ветерок играл ее волосами.

Она чувствовала себя счастливой.

Правильно говорят, думала она, что движение судна, плывущего по течению реки, полностью согласуется с устремлениями человеческой души. Та же свобода, переменчивость и преодоление. Полное владение собой и упоительное ощущение свободы от власти земных обстоятельств.

Она была с Жоффреем и чувствовала себя умиротворенной и в то же время бодрой. После Вапассу, после того, как они победили зиму, в ее душе воцарился мир. Она была счастлива. Ничто больше не могло нарушить спокойного течения ее жизни. Для нее имело значение только одно: то, что он с нею рядом, и она достойна его любви. Он сказал ей это на берегу Серебряного озера, когда по небу разливалось северное сияние. Она была его подругой, она дополняла его большое сердце и необъятный ум, она, знающая так мало, слабая и столько лет блуждавшая, сбившись с пути и нигде не находя себе приюта. Теперь она действительно принадлежала ему. Они признали родство своих душ, она и этот не похожий на других мужчина, такой пугающе мужественный и всегда готовый вступить в бой. Теперь они связаны воедино, и никто не сможет их разлучить.

Время от времени она поглядывала на него, впитывая в себя его образ, наслаждаясь созерцанием его смуглого, испещренного шрамами лица. Сейчас его брови были сдвинуты, а глаза — прищурены из-за невыносимо яркого блеска освещенной солнцем реки. Находясь совсем рядом, почти соприкасаясь с ним коленями, без единого движения она ощущала плотскую связь такой силы, что временами ее щеки розовели. И тогда он смотрел на нее, и взгляд его был загадочен и делано равнодушен.

Он видел ее тонко очерченный профиль и изгиб покрытой чуть заметным пушком щеки, небрежно ласкаемой золотыми волосами, которые трепал ветерок. Весна вдохнула в нее новые силы, формы ее округлились и смягчились, и вся она была полна чувственной грации, которая сквозила в каждом ее жесте, и даже когда она замирала в неподвижности.

Глаза ее искрились, сочные полуоткрытые губы влажно блестели.

Внезапно за поворотом реки показался пологий песчаный берег, и на нем — место, где когда-то была деревня. Индеец, сидящий в одном из каноэ, что-то прокричал.

Жоффрей де Пейрак указал на линию деревьев, кажущихся из-за марева голубыми.

— Там Нориджвук, — сказал он. — Миссия…

Сердце Анжелики затрепетало. Но она плотно сжала губы, стараясь сохранить невозмутимость. В глубине души она уже решила, что они непременно должны встретиться с отцом д’Оржевалем лицом к лицу и попытаться с помощью дипломатических переговоров уладить те разногласия и недоразумения, из-за которых он с ними враждовал.

Пока баркасы, наклонившись, поворачивали к берегу, она подтянула к себе сундучок из мягкой кожи, в котором хранились некоторые ее вещи.

Негоже ей, знатной даме, принадлежащей к сливкам французского общества, появиться перед столь грозным иезуитом одетой кое-как.

Она быстро спрятала волосы под накрахмаленный чепец, который, как она знала, был ей очень к лицу, и дополнила его широкополой фетровой шляпой, украшенной красным пером. Ведь должна же быть в ее наряде какая-то оригинальность. Она жила в Версале, ее принимал сам король. Надо будет напомнить об этом надменному церковнику, который слишком уж часто ссылается на свои связи с королевским двором, чтобы запугивать тех, кто его окружает.

Затем она надела казакин с рукавами, который сшила для себя из синего лимбургского сукна и к которому даже ухитрилась приделать белые кружевные манжеты и воротник.

Баркас подошел к берегу.

Жан ухватился за свисающую над водой ветку, подтянул лодку вперед, и она ткнулась в песок.

Дабы жена не намочила туфли и подол платья, Пейрак взял ее на руки и отнес на берег. Пытаясь ее подбодрить, он заговорщически улыбнулся.

Берег здесь был пустынным, его окружали кусты сумаха, над которым нависали высокие стройные вязы. Похоже, жители покинули эту индейскую деревню несколько лет назад, поскольку на ее месте уже зеленели заросли боярышника.

Один из индейцев сказал, что миссия находится в лесу, на некотором отдалении от реки.

— Все-таки мне надо поговорить с этим упрямцем, — сказал раздосадованный Пейрак.

— Да, это необходимо, — подтвердила Анжелика, хотя при мысли о скорой встрече с отцом д’Оржевалем ее охватил страх.

Бог не допустит, чтобы они уехали отсюда, не заручившись обещанием, что в этих местах воцарится мир.

Пока они шли гуськом по прорубленной в зарослях тропинке, их сопровождал аромат цветущего боярышника, дурманящий и восхитительный.

По мере удаления от реки ветер стихал, и вскоре воцарилась неподвижная, давящая жара. Запах цветов и пыльцы стеснял дыхание, вызывал лихорадочное беспокойство и какую-то неясную тоску.

Двое испанцев шли впереди колонны и двое — позади. Несколько вооруженных мужчин остались охранять баркасы.

Тропа змеилась сквозь весенний лес, то сужаясь меж густых зарослей кустарника, то расширяясь там, где росли дикие вишни и орешник.

Они шли уже около часа. Когда вокруг все еще была густая чаща, внезапно послышался колокольный звон. Удары колокола быстро следовали один за другим, и его чистые звуки оглашали лес.

— Это колокол часовни, — взволнованно сказал кто-то и остановился. — Должно быть, мы уже близко.

И отряд из Вапассу снова зашагал вперед. Теперь до них доносились те особые запахи, которые можно почуять вблизи индейских деревень, запахи дыма костров, табака, горячего жира и вареного маиса.

Однако навстречу им никто не вышел, что было весьма не похоже на индейцев, любопытных, жадных до любых зрелищ.

Колокол ударил еще несколько раз, затем смолк.

Они вышли из леса и увидели деревню, состоящую из двух десятков круглых вигвамов, крытых корой вязов и берез и окруженных крошечными садиками, в которых зрело множество тыкв на длинных вьющихся побегах. Там и сям что-то клевали тощие куры, но, если не считать их присутствия, деревня казалась пустой.

Путешественники шли вперед по центральной улице в тишине, густой, как тинистая вода.

Испанцы поместили стволы своих тяжелых мушкетов на сошки, зорко оглядывая окрестности и приготовившись стрелять при малейшем подозрительном движении.

Все они держали сошку в левой руке, а указательный палец правой — на спусковом крючке и шли вперед, зажав приклад под мышкой.

Так отряд дошел до дальнего конца деревни, где и стояла маленькая часовня отца д’Оржеваля.

Это было деревянное строение, окруженное цветущими кустами, которые делали его похожим на уличный алтарь, и сработанное весьма искусно. Все знали, что монах-иезуит построил его своими собственными руками.

Центральную часть часовни венчала колоколенка с серебряным колоколом, который все еще раскачивался.

Жоффрей де Пейрак молча подошел и толкнул дверь.

И почти тотчас вошедших ослепил яркий подрагивающий свет. В четырех больших серебряных подсвечниках на круглых подставках сияло великое множество зажженных свечей; они горели с тихим шелестом, и от этого казалось, что в часовне прячется кто-то незримый. Но внутри никого не было, если не считать этих кажущихся живыми нежно-зеленых свечей, изгоняющих всякую тень.

Подсвечники стояли справа и слева от алтаря, по два на каждой стороне.

Жоффрей де Пейрак и Анжелика подошли к алтарю.

Над их головами горела алая стеклянная лампада, вставленная в ажурную оправу из позолоченного серебра. В ней было немного масла, в котором плавал зажженный фитиль.

— Здесь находятся Святые Дары, — прошептала Анжелика и перекрестилась.

Граф снял шляпу и склонил голову. Воздух наполняло жаркое благоухание зеленых свечей.

По обе стороны алтаря висели роскошные праздничные священнические облачения и ризы, сверкая золотом и шелком и вышитыми лицами ангелов и святых, «одеяния света», как их называли индейцы, завидуя святым отцам.

Здесь же находилось и знамя отца д’Оржеваля, которое и граф и графиня де Пейрак знали по описанию, но видели в первый раз, знамя из белого шелка, обагренное кровью англичан и побывавшее во многих сражениях, с вышитыми в углах четырьмя красными сердцами и мечом в центре, расположенным наискось.

Очень красивые священные сосуды, шитые серебром илитоны, ковчег с мощами были выставлены рядом с дарохранительницей, над которой возвышался великолепный серебряный крест для религиозных процессий.

Ковчег был старинным, его подарила часовне королева-мать. Это был ларец из горного хрусталя, окованный шестью золотыми стяжками, усеянными жемчугом и рубинами. Говорили, что в нем хранится обломок одной из стрел, которыми в третьем веке был ранен святой Себастьян.

На камне алтаря лежал какой-то предмет, который они поначалу не разглядели.

Они подошли ближе и увидели, что это.

Это был мушкет.

Длинный блестящий, этот красивый символ войны был возложен на алтарь как жертва, как дань.

Как ультиматум.

Вошедшие вздрогнули. Им показалось, что они слышат молитву, которую столько раз произносил здесь тот, кому принадлежало это оружие:

«Во искупление грехов наших прими, Господи, кровь, пролитую во имя Твое…

Нечистую кровь еретиков.

Кровь принесенных в жертву индейцев.

Наконец, кровь из моих ран, пролитую во имя Твое. Ради славы Твоей, ради Твоей вящей славы…

Прими труды и тяготы войны, ведущейся во имя Твое, Господи, дабы свершился суд Твой, дабы стереть с лица земли врагов Твоих, дабы сокрушить идолопоклонников, которые не признают Тебя, еретиков, которые глумятся над Тобой, равнодушных, которые пренебрегают Тобой. Пусть только те, кто служит Тебе, имеют право жить. Да святится имя Твое. Да приидет царствие Твое!

Я, служитель Твой, возьму оружие и положу жизнь свою ради торжества Твоего, ибо Ты для меня все».

Эта страстная и жестокая молитва так явственно звучала в их сердцах, что Анжелика почувствовала, как в душу ее закрадывается какой-то необычный, неясный страх.

Она его понимала, она отчетливо сознавала, что для этого человека имеет значение только Бог.

Сражаться за собственную жизнь?.. Какая насмешка! За свое имущество?.. Как мелко!

Но во имя Бога? Какая славная смерть и какая высокая ставка!..

В его сердце бурлила горячая кровь его предков-крестоносцев. Она понимала, из какого источника человек, который положил здесь это оружие, поочередно утолял и питал свою жажду мученичества и самопожертвования.

Она представляла себе его со склоненной головой, находящегося мыслями где-то далеко-далеко, отрешенного от своей жалкой умерщвленной плоти. Здесь он общался с Богом после трудных военных походов, тяжелых сражений и учиняемой его войском резни, когда разящие руки ломались, ибо наносили слишком много ударов, губы запекались, ибо в пылу схватки воины не успевали перевести дух. Он приносил на этот алтарь радость от своих триумфов, возносил молитвы о даровании побед, жертвовал своей гордостью, приписывая всю заслугу ангелам и святым, которые даровали воинам силу и доблесть.

«О мушкет, оружие священной войны, верный слуга, бодрствуй у ног Царя Царей, пока не настанет твой час прогреметь за Него!

О благословенное оружие, освященное, благословенное тысячу раз, красивое в честь Того, кому ты служишь и кого защищаешь, бодрствуй и молись, и да не одолеют тебя те, кто ныне зрит тебя.

Пусть те, кто ныне взирает на тебя, поймут, что ты означаешь, и прочтут в тебе то послание, которое я им кричу!..»

Горло Анжелики сдавил страх.

«Это ужасно, — подумала она. — На его стороне ангелы и святые, тогда как на нашей…»

Она бросила растерянный взгляд на мужчину, который стоял с ней рядом, на своего мужа, и сердце ее подсказало ей ответ:

— На нашей… на нашей стороне любовь и жизнь…

На освещенном мерцающими свечами лице Жоффрея де Пейрака — авантюриста и изгоя — читались горечь и насмешка.

И все же в этот миг оно было невозмутимо. Он не хотел пугать Анжелику и не хотел давать инциденту точного мистического толкования, однако он тоже понял, что означает оружие, положенное на алтарь.

«Какое суровое заявление!.. Между мною и вами — вечная война. Война на уничтожение».

Между ним, одиноким, и ими, которым дана любовь, будет война… всегда!

Наверное, сейчас, лежа в лесу на земле лицом вниз, он, иезуит, священник-воин, ясно видит их своим мысленным взором, их, выбравших земные радости этого мира, этих двоих, стоящих бок о бок перед крестом, взявшись за руки.

На привале, когда путешественники разбили лагерь, Анжелика заметила индианку, которая бежала, неся на голове какой-то необычный предмет. Анжелика послала за ней людей, и, когда индианку привели к ней, женщина не заставила себя долго упрашивать и развернула свою поклажу, оказавшуюся огромным пшеничным караваем. Она выменяла его на шесть шкурок выдры в фактории голландца, где ей дали также полштофа водки за две шкурки черно-бурой лисы. Сейчас она возвращалась в свое становище, где у нее были еще меха. По ее словам, в фактории было полно товаров и людей.

Вокруг фактории стоял дразнящий аромат свежеиспеченного хлеба. Индейцы очень любили пшеничный хлеб, и в торговый сезон служащие голландца без устали пекли караваи в большой кирпичной печи.

Фактория находилась на острове. Ее построили здесь в надежде, возможно напрасной, что она избежит участи, постигшей поселения, которые основали здесь раньше, пятьдесят лет назад, вокруг большой деревни Хоуснок[1] и которые под разными предлогами много раз грабили, сжигали и стирали с лица земли.

Ныне Хоуснок уже нельзя было назвать даже поселком. Осталось только его название и привычка индейских племен останавливаться здесь, когда они откочевывали на юг.

Здесь в устье Кеннебека уже проникали океанские приливы, и, несмотря на прозрачность его вод, широких, спокойных и мощных, текущих между поросшими лесом берегами, по многим признакам чувствовалась близость моря.

Во влажном воздухе ощущался солоноватый привкус, а местные индейцы, вавеноки и каниба, вместо медвежьего жира мазались с головы до ног жиром морских волков, как они называли тюленей, на которых охотились зимой на берегах океана. Поэтому к аромату горячего хлеба здесь примешивался сильный запах рыбы и сложенных в кипы мехов, создавая вокруг фактории симфонию запахов, которую не оценил бы чувствительный нос. Но Анжелику давно уже перестали беспокоить подобные мелочи. Царящее на острове столпотворение показалось ей добрым знаком. Должно быть, здесь найдется целый кладезь новых товаров.

Высадившись на остров, все расходились, чтобы выгодно продать или купить товар. К Жоффрею де Пейраку почти сразу же подошел кто-то, кого он, по-видимому, знал, и заговорил с ним на незнакомом Анжелике языке.

— Идем, — сказала Анжелика маленькой англичанке Роз-Анн. — Первым делом нужно утолить жажду, поскольку здесь, как я полагаю, можно найти свежее пиво. А потом мы сделаем покупки, совсем как когда-то в Париже.

Они уже неплохо понимали друг друга, так как в последние месяцы Анжелика занималась английским под руководством Кантора. Впрочем, ее подопечная не отличалась разговорчивостью. На ее гладком бледном лице со слегка выступающей нижней челюстью застыло выражение мечтательной кротости, совершенно не вязавшееся с ее возрастом. Временами она казалась потерянной и немного туповатой.

Тем не менее Роз-Анн была милым ребенком — уезжая из Вапассу, она не колеблясь оставила свою куклу Онорине. А между тем привязанность к этой кукле заставила ее, маленькую умирающую пленницу-англичанку, спрятать ее под корсаж, чтобы она не досталась дикарям.

Онорина оценила подарок. Анжелика по-прежнему жалела, что не взяла дочь с собой. Малышке так понравилась бы суета, которая царила в фактории в разгар сезона торговли!

Голландец, управляющий факторией и представляющий здесь Компанию Массачусетского залива, одетый в широкие черные пыльные штаны, подвязанные снизу лентами, важно хозяйничал посреди двора.

В настоящий момент он, держа в руке мушкет, измерял толщину кипы бобровых шкурок. Высота ствола мушкета являлась меркой, равной стопке из сорока шкурок.

Здание фактории представляло собой непритязательную постройку из обработанных морилкой досок.

Анжелика и Роз-Анн вошли в просторный зал, куда свет проникал через маленькие ромбовидные стекла в свинцовых переплетах двух окон и где царил полумрак, а стало быть, и прохлада.

Несмотря на то что здесь то и дело взад-вперед сновали выменивающие свои меха индейцы, в зале было довольно чисто, что говорило о твердой руке и организаторских способностях хозяина этих мест.

По правую сторону находился длинный прилавок с весами, безменами и различными сосудами и мерками, в которые приказчик насыпал бисер и скобяной товар.

Вверху и вдоль большей части стен тянулись дощатые полки с товарами, среди которых Анжелика различила одеяла, шерстяные шапки, полотняные рубашки, сахар, как сырец, так и белый, пряности и сухари. Здесь же стояли бочонки с горохом, фасолью, черносливом, соленым свиным салом и копченой рыбой.

В этот жаркий день большой кирпичный очаг, окруженный кухонными принадлежностями, служил лишь для того, чтобы приготовить на горячих углях обед, надо думать, весьма скромный для управляющего и его приказчика.

На каминной полке стояло множество кувшинчиков, кружек и оловянных кубков, предназначенных для клиентов, которые хотели попить пива из внушительной бочки, открытой для всех и гордо выставленной на всеобщее обозрение. Висящие по краям большие черпаки позволяли каждому пить сколько угодно. Часть зала служила таверной. Здесь стояли два больших стола со скамейками и несколькими перевернутыми пустыми бочонками, которые также служили сиденьями на случай наплыва клиентов или для любителей выпить в одиночестве. Там собралось уже немало мужчин, окутанных облаками голубого табачного дыма.

Когда в зал вошла Анжелика, они не сдвинулись с места, лишь медленно повернули в ее сторону головы, и глаза их заблестели. Поздоровавшись с ними, Анжелика взяла с каминной полки два оловянных кубка — ей срочно требовалось выпить прохладного пива.

Но чтобы добраться до бочки, ей надо было побеспокоить индейского вождя, который, закутавшись в вышитый плащ, сонно курил, сидя у края одного из столов.

Она приветствовала его на языке абенаков, многословно выразив свое почтение, подобающее его званию вождя, о котором говорили орлиные перья, воткнутые в его черные волосы, заплетенные в косу и собранные в пучок.

Индеец очнулся от своих грез и резко встал.

Глаза его вспыхнули. Несколько мгновений он с изумлением и восхищением смотрел на Анжелику, затем приложил руку к сердцу, выставил правую ногу вперед и отвесил ей безупречный придворный поклон.

— Сударыня, как мне заслужить ваше прощение? — произнес он на превосходном французском. — Я никак не ожидал узреть здесь подобное видение. Позвольте представиться: Жан-Венсан д’Аббади, владетель Радака и других мест, барон де Сен-Кастин, лейтенант, командующий королевской крепостью Пентагоет и управляющий владениями его величества в Акадии.

— Барон, я счастлива с вами познакомиться. Я столько о вас слышала…

— Я тоже много о вас слышал, сударыня… Нет, представляться вам нет нужды. Я вас узнал, хотя прежде никогда не видел. Вы — прекрасная госпожа де Пейрак! И хотя я слышал много рассказов о вашей красоте, действительность превосходит все, что рисовало мне воображение… Вы приняли меня за индейца?.. Как объяснить мое неучтивое поведение? Вдруг увидев вас перед собой, мгновенно поняв, кто вы, и осознав, что вы здесь, рядом, я был сражен, обращен в камень, лишен дара речи, как те смертные, которых на этой сумрачной земле по какой-то своей необъяснимой прихоти посещают прекрасные богини. Ибо я знал, что вы, сударыня, безмерно прекрасны, но не знал, что в вас столько очарования и приветливости. К тому же услышать из ваших уст обращение на индейском наречии, которое я так люблю, увидеть, как этот мрачный и грубый вертеп озаряет ваша улыбка, — это изумительное ощущение! Я не забуду его никогда!

— Теперь я ясно вижу, что вы, сударь, гасконец! — смеясь, воскликнула Анжелика.

— Стало быть, вы и в самом деле приняли меня за индейца?

— Разумеется.

И она внимательно посмотрела на его лицо цвета меди, черные глаза и волосы и на плащ.

— А так? — спросил он, откидывая расшитое бисером и иглами дикобраза красное одеяло, в которое был завернут.

Под ним оказался синий камзол с золотыми галунами — мундир офицеров полка Кариньяна-Сальера, украшенный белыми кружевными манжетами и жабо. Но этим его военная форма и ограничивалась — из прочей одежды на нем вместо бриджей и сапог были высокие индейские кожаные краги и мокасины.

Он подбоченился и принял высокомерный вид офицера из королевской свиты.

— Так как же? Разве я не вылитый версальский придворный?

Анжелика покачала головой.

— Нет, сударь, — молвила она. — Ваша красивая речь слишком запоздала. В моих глазах вы — вождь абенаков.

— Ну что ж, пусть будет так! — важно сказал барон де Сен-Кастин. — Вы правы.

И наклонился, чтобы поцеловать ей руку.

Этот оживленный обмен любезностями и комплиментами на французский манер проходил под невозмутимыми немигающими взглядами тех, кто, сидя в прокуренном зале, попивал пиво. Что касается нескольких индейцев, занятых обменом своих шкурок на товары белых, то они не обратили на эту сцену ни малейшего внимания. Один из них с помощью магнита одну за другой пересчитывал иголки, другой проверял остроту лезвий складного ножа о край прилавка, третий, попятившись, чтобы отмерить кусок сукна, задел Анжелику. Разозлившись, он без всяких церемоний оттолкнул ее, чтобы она ему не мешала.

— Пойдемте отсюда, — предложил барон. — Здесь рядом есть комната, где мы сможем поговорить спокойно. Я попрошу старого Джозефа Хиггинса принести нам что-нибудь поесть. Эта очаровательная девочка — ваша дочь?

— Нет, это маленькая англичанка, которую…

— Тсс! — быстро прервал ее молодой гасконец. — Англичанка!.. Если здесь об этом узнают, я не поручусь за ее шевелюру и еще меньше — за ее свободу.

— Но я, как и положено, выкупила ее у индейцев, которые захватили ее в плен, — запротестовала Анжелика.

— То, что вы француженка, позволяет вам делать некоторые вещи, — сказал Сен-Кастин, — но всем известно, что господин де Пейрак не имеет обыкновения выкупать пленных англичан для того, чтобы их окрестить, и в высших сферах это вызывает недовольство. Так что постарайтесь скрыть, что эта девочка — англичанка.

— Но ведь здесь много иностранцев. Управляющий этой фактории — голландец, а его приказчики, по-моему, прибыли прямо из Новой Англии.

— Это ничего не доказывает.

— Тем не менее они здесь.

— Надолго ли?.. Поверьте мне, лучше быть осторожной. Ах, дорогая графиня, — воскликнул он, снова целуя кончики ее пальцев, — как же вы прелестны, точь-в-точь такая, какой мне вас описали!

— А я полагала, что французы, напротив, видят во мне что-то дьявольское.

— И они правы, — согласился барон. — Что-то дьявольское в вас видят те, кто, как я, слишком чувствителен к женской красоте. А также те, кто… Словом, я хочу сказать, что вы чрезвычайно похожи на вашего супруга… которым я восхищаюсь и который меня в то же время пугает. По правде говоря, я оставил мой пост в Пентагоете и отправился на Кеннебек лишь для того, чтобы встретиться с ним. Я должен передать ему важные известия.

— Что-то плохое случилось в Голдсборо? — бледнея, спросила Анжелика.

— Нет, успокойтесь. Но я думаю, господин де Пейрак тоже где-то здесь. Пойду приглашу его к нам присоединиться.

Барон толкнул дверь. Но прежде чем Анжелика, все еще державшая за руку Роз-Анн, успела войти в соседнюю комнату, кто-то шумно ввалился в зал и бросился к Сен-Кастину.

Это был солдат с мушкетом в руках.

— На этот раз уж точно, господин лейтенант, — захныкал он. — Они готовят свое варево в котлах войны… Тут не ошибешься… Этот запах я узнаю среди тысячи других. Пойдите понюхайте!

Он схватил офицера за рукав и потащил наружу.

— Да понюхайте же, понюхайте! — настаивал он, поводя своим длинным курносым носом, придающим ему вид ярмарочного шута. — Чуете, чем пахнет? Маисом и вареной собакой. Вы правда не чуете?

— Тут столько запахов, — сказал Сен-Кастин, скорчив пренебрежительную гримасу.

— Ну, меня-то не проведешь! Когда так воняет, это значит, что они все собрались в лесу, чтобы всласть попировать перед тем, как выйти на тропу войны, и, чтобы набраться храбрости, жрут маис и вареных собак! И к тому же хлещут воду, — добавил он с выражением отвращения на лице, от которого его глаза выкатились из орбит и стали похожи на глаза испуганной улитки.

У этого солдата было на редкость глупое лицо. Если бы его наняли бродячие комедианты, чтобы выступать на подмостках, зрители бы покатывались со смеху.

Дующий с реки ветерок действительно доносил до них сладковатый запах со стороны леса, и это был запах индейских пиршеств.

— Этот дух идет оттуда, оттуда и оттуда, — продолжал солдат, показывая в сторону левого берега Кеннебека. — Тут не ошибешься!

Забавный малый! Он был одет в плохо сидящий синий мундир и держал свой мушкет так неловко, что в душу невольно закрадывалось беспокойство: не уронит ли он его?.. Вместо мокасин и краг на нем были тяжелые башмаки, которые, казалось, делали его еще более неуклюжим, а также толстые холщовые чулки, плохо закрепленные и потому висевшие складками, что уж вовсе не соответствовало требованиям устава.

— Да не волнуйтесь вы так, Адемар, — с наигранной заботой сказал барон де Сен-Кастин. — Не надо было записываться в колониальный полк, если вы так боитесь войны с индейцами.

— Так ведь говорю вам, вербовщик во Франции напоил меня так, что я очухался только на корабле, — простонал Адемар.

Меж тем появился граф де Пейрак, сопровождаемый голландцем и французом, которые остановили его, когда он сошел на берег.

Они слышали заявления Адемара о котлах войны.

— Думаю, этот малый прав, — сказал француз. — Сейчас ходит много разговоров о том, что абенаки скоро отправятся в поход, чтобы наказать обнаглевших англичан. А вы, Кастин, с вашими эчеминами с ними пойдете?

Барон, казалось, был раздосадован. Во всяком случае, на этот вопрос он не ответил. Он поклонился графу, тот же дружески пожал ему руку.

Затем Жоффрей де Пейрак представил своих спутников жене.

Голландца звали Питер Богген.

Вторым был Бертран Дефур, который вместе с тремя братьями владел концессией на перешейке в самой глубине Французского залива[2].

Этому широкоплечему пикардийцу, с лицом, словно вырезанным из обожженного солнцем дерева, видимо, уже очень давно не доводилось выражать почтение красивой женщине.

Сначала он, казалось, смутился, но природная простота придала ему смелости, и он отвесил Анжелике низкий поклон.

— Это надо отпраздновать, — сказал он. — Пойдемте выпьем.

За их спинами вдруг раздался какой-то хрип. Все повернули головы.

Солдат Адемар тяжело привалился к двери, с ужасом глядя на Анжелику.

— Дьяволица, — пролепетал он. — Это… это она! Вы мне ничего не сказали. Это нечестно. Почему вы не предупредили меня сразу, господин лейтенант?

Сен-Кастин гневно зарычал.

Схватив солдата, он крепко пнул его под зад, и тот покатился по пыльной земле.

— Черт бы побрал этого кретина! — сказал барон, задыхаясь от ярости.

— Откуда взялось это чудо природы? — спросил Пейрак.

— А кто его знает! Вот что нам теперь присылают из Квебека. Они что, думают, что нам в Канаде нужны солдаты, которые все время потеют от страха?..

— Успокойтесь, господин де Сен-Кастин, — молвила Анжелика, коснувшись его руки. — Я понимаю, что хотел сказать этот бедняга. — Тут она не удержалась от смеха. — Право же, он так забавно таращил глаза. Это не его вина. Его напугали ходящие по Канаде зловредные слухи, и тут уж я бессильна. Повторяю: это не его вина.

— Стало быть, вы, сударыня, не считаете себя оскорбленной? Правда не считаете? — настаивал Сен-Кастин, ломая руки от порожденного его южным темпераментом избытка чувств. — Ах, будь прокляты все эти идиоты, которые, пользуясь тем, что вы далеко и ваше имя окутывает тайна, распространяют о вас всякую оскорбительную чепуху.

— Теперь, когда я вышла из лесов, мне надлежит постараться опровергнуть ее. Для этого я и сопровождаю моего мужа в его поездке на побережье. Я хочу, чтобы к нашему возвращению в Вапассу вся Акадия была убеждена если не в моей святости — нет, прослыть святой я не хочу, — то в том, что я совершенно безобидна.

— Что до меня, то я в этом уже убежден, — сказал могучий пикардиец Дефур, прижав руку к сердцу.

— Вы оба настоящие друзья, — с признательностью сказала Анжелика.

И, положив руки им на плечи, одарила каждого из них одной из своих чарующих улыбок, секрет которых был известен только ей. Она знала, что, подарив им обоим свою дружбу, может связать воедино аристократа Сен-Кастина и славного пикардийского крестьянина Дефура, которых принадлежность к неистовой и дикой земле Акадии сделала братьями. Пейрак смотрел, как она тащит их к двери, по-свойски смеясь вместе с ними.

— Знаете ли, дорогие друзья, — сказала она, — для женщины не так уж неприятно, если ее считают дьявольским созданием. Этими словами мужчины как бы воздают должное ее силе, которую в других случаях они часто не признают. Так что бедняга Адемар не заслужил столь грубого обращения… А теперь, прошу вас, давайте не будем больше об этом говорить и пойдемте выпьем пива. Я умираю от жажды.

Во втором зале фактории они расселись вокруг стола и принялись игриво обсуждать ситуации важные и, как многие бы сказали, драматические, но в их устах они казались пустяковыми, почти комичными.

Голландец, вновь обретя в обществе французов столь свойственную уроженцам Фландрии веселость, выставил на стол стаканы, кружки и кувшины с пивом, ромом и водкой, а также оплетенную бутылку крепкого красного вина из Испании, которую он недавно получил в обмен на пушнину на пиратском корабле, случайно заплывшем в устье Кеннебека из Карибского моря.

Улыбаясь, Пейрак краем уха слушал их разговор и неотрывно смотрел на Анжелику. Плененный многогранностью ее женской натуры, он вспоминал, как когда-то в Тулузе она одной-единственной улыбкой и несколькими словами делала своими рабами его самых преданных друзей, и с той минуты они были готовы отдать за нее жизнь. Он вновь открывал для себя ее живой веселый ум, который жизненный опыт сделал более зрелым, несравненное изящество ее жестов, очарование ее остроумия.

Внезапно он вспомнил ее такой, какой она была в прошлом году, когда они высадились на берег в Америке после этого странного плавания на «Голдсборо», во время которого они вновь обрели друг друга.

Тогда у нее был печальный, трогательный взгляд и затравленный вид. Казалось, что ее окружает ореол несчастья.

И вот менее чем за год она вновь обрела прежнюю веселость, а также отличающие счастливую женщину пыл и живость. Она обрела их благодаря любви и счастью, несмотря на тяготы зимы, обрела благодаря ему!

Он ее воскресил! И, поймав ее взгляд, он подарил ей ревнивую и нежную улыбку.

Маленькая англичанка, бледная и молчаливая среди этих жизнерадостных, шумных людей, с любопытством переводила взгляд с одного на другого.

Барон де Сен-Кастин рассказал присутствующим, как командир «Голдсборо» маркиз д’Юрвиль вместе с гугенотами из Ла-Рошели отбивался от двух кораблей пирата по прозвищу Золотая Борода. В конце концов исход сражения был решен несколькими меткими пушечными залпами раскаленными ядрами. На палубах пиратских кораблей вспыхнул пожар, разбойник убрался за острова и, кажется, присмирел, но все равно надо быть начеку.

Граф спросил, не появились ли два корабля, которые он ожидал: один должен был прийти из Бостона, а второй, «Голдсборо», возвратиться из Европы. Но для прибытия судна, идущего в Америку из Европы, было еще слишком рано, а что до небольшой бостонской яхты, с которой люди Курта Рица высадились на берег в устье Кеннебека, то ей пришлось принять участие в сражении с Золотой Бородой, после чего она добралась до порта изрядно потрепанной.

— За нанесенный ей ущерб этот разбойник заплатит мне сторицей, — сказал Жоффрей де Пейрак. — Дайте срок, я с ним еще разберусь. Если он не вернет мне моего швейцарца живым, я с него шкуру спущу. И достану его хоть на краю света.

Дефур заметил, что Французский залив сейчас кишмя кишит этим сбродом — пиратами из теплых морей. Зная, что во французские и английские колонии на севере летом идут из Европы груженные товарами суда, они рыщут вдоль побережья в надежде их перехватить, что гораздо менее рискованно, чем охота на испанские галеоны. Кроме того, их атаки привлекли в омывающие Акадию воды английские военные корабли, которые охраняют здесь рыболовецкие суда, пришедшие на промысел из Бостона или Виргинии.

— Так или иначе, господин граф, этим англичанам нечего делать во Французском заливе, хотя они полагают, будто им все позволено.

Дефур добавил, что, когда он собирался в поездку по торговым делам вдоль побережья, ему в голову пришла одна хорошая мысль.

— Господин де Пейрак, когда я в прошлом году чуть не умер от голода, поскольку все мои припасы подошли к концу, вы так щедро снабдили меня провизией, что я решил вас отблагодарить. И, проплывая вдоль побережья мимо устья реки Сен-Жан, захватил всех шестерых солдат гарнизона форта Святой Марии и привез их сюда, чтобы отдать их в ваше распоряжение.

— Стало быть, это тебе, Дефур, мы обязаны присутствием здесь этого дурня в мундире, Адемара? — удивился барон.

— Этого малого мне навязали силой, — попытался оправдаться Дефур. — Похоже, от Монреаля до Квебека и от озера Верхнее до залива Шалёр все передают его друг другу, лишь бы от него избавиться. Зато остальные — крепкие ребята и умеют драться.

Восхищенный Пейрак рассмеялся:

— Благодарю вас, Дефур. Я-то не откажусь от нескольких метких стрелков, но что об этом похищении скажут господин де Вовенар и шевалье де Гран-Ривьер?

— Они в это время были в Джемсеге. Там ожидают визита губернатора Акадии господина де Вильдавре. Кстати, это одна из причин, по которым я предпринял свое путешествие по заливу, — мне показалось, что так будет благоразумней. Пусть этого несносного малого принимают мои братья, — заключил он и ехидно расхохотался.

— Но почему вы не высадили этих ваших солдат в Голдсборо? — спросил Сен-Кастин.

— Буря отнесла мой корабль к островам Матиникус, — просто ответил пикардиец. — А потом я четыре дня проболтался в непроглядном тумане. Так что я решил по-прежнему держать курс на запад. Зайти в гавань Голдсборо нелегко, кругом скалы, к тому же я мог нарваться на Золотую Бороду. Но, как видите, в конце концов я все равно встретился с вами.

Пейрак встал, чтобы пойти посмотреть на солдат, и его спутники последовали за ним.

Вечером они опять пришли в факторию, по приглашению голландца, который решил устроить в честь своих главных гостей пир. Первым делом они начали обсуждать, как доставить Роз-Анн к ее деду и бабке.

Хозяин принес им карты местности.

Выходило, что, если учесть холмистую местность и отклонения от прямого пути, дорога туда и обратно в Хоуснок, откуда надо будет отправиться на восток, в Голдсборо, займет три дня. Но Жоффрей де Пейрак тут же нашел другое решение. Поселение Брансуик-Фолз находилось на берегу реки Андроскоггин. Эта река, судоходная и быстрая, позволит им за несколько часов доплыть до устья Кеннебека. Экспедиция графа де Пейрака разделится надвое. Бо́льшая по численности группа, как и было задумано, доплывет по Кеннебеку до океана, где их будет ожидать судно, которое пошлет д’Юрвиль.

Тем временем Жоффрей де Пейрак и Анжелика, сопровождаемые несколькими людьми графа, доберутся до английской деревни и, передав девочку ее родным, спустятся по Андроскоггину до побережья, где их будет ждать первая группа. На все это потребуется не более двух дней.

Приняв решение, они отдали должное пиру, который им приготовил Питер Богген.

Напиток, который им подали, был приготовлен по старинному рецепту, передаваемому из уст в уста голландцами, живущими на берегах Гудзона от Нового Амстердама до Оранжа.

В большом котле смешивались два галлона самой лучшей мадеры, три галлона воды, семь фунтов сахара, немного овсяной муки, различные пряности, изюм, лимоны…

Этот сладкий ароматный напиток был подан очень горячим в большой серебряной чаше, водруженной на середину стола, чтобы гости могли по очереди набирать его себе серебряной ложкой.

Они решили, что это самое лучшее средство для того, чтобы разогнать мрачные думы и утешить печальные сердца.

Помимо графа и графини де Пейрак и их сына Кантора, в зале находились барон де Сен-Кастин, акадиец Дефур, капрал и солдаты гарнизона Сен-Жан, капитан французского пиратского корабля с Тортуги и его капеллан. Кроме них, за столом сидели голландец и два его приказчика, английские пуритане.

В этой компании была только одна женщина — Анжелика, и благодаря присутствию дамы и капеллана остальные не нарушали правил хорошего тона и вели себя благопристойно.

Анжелика, твердо решившая, что мужчины не должны пожалеть о ее присутствии, сумела создать атмосферу веселья, в которой каждый блистал и чувствовал себя неповторимым. В результате к таинственным шумам ночи и реки за стенами фактории прибавлялись раскаты искреннего смеха.

Прощаясь, они все были очень веселы и чувствовали себя добрыми друзьями. Оставив голландца на его острове, остальные при свете луны переправились через реку и отправились кто в лагерь, кто на корабль.

— Увидимся завтра, — шепнул Пейраку барон де Сен-Кастин. — Мне надо сообщить вам нечто очень важное. Но сейчас давайте спать. Меня ноги не держат. Всем доброй ночи.

И он исчез в лесу, окруженный группой индейцев, которые, точно призраки, вышли из темноты, чтобы его охранять.

Вокруг лагеря стояли часовые, получившие от Пейрака строгий приказ быть начеку. Из соображений безопасности отряд разместился в двух больших шалашах, чтобы быть вместе. Граф с женой отказались от своего отдельного шатра. Хоуснок притягивал к себе отребье из всех окрестных лесов. Индейцы были повсюду, крещеных среди них отличали золотые крестики и красующиеся среди перьев четки. Несмотря на присутствие голландца и его приказчиков-англичан, здесь была французская Акадия, французская Канада. Вокруг простирались леса, а в американских лесах царили французы.

— Как жаль, что надо уезжать, — вздохнула Анжелика. — Я еще не встречала более очаровательного человека, чем барон де Сен-Кастин. Мне так приятно встречать здесь французов…

— Потому что они за вами ухаживают?

Им не хотелось спать, и они гуляли по берегу Кеннебека. Граф поддерживал жену, которая чуть пошатывалась. Внезапно он остановился и, коснувшись рукой щеки Анжелики, повернул ее лицо к себе. В золотистом свете луны оно было румяным и оживленным, ее глаза мерцали, полные звезд.

Он улыбнулся, нежно и снисходительно.

— Они находят вас прекрасной, любовь моя, — прошептал он. — Они воздают вам должное. Мне нравится видеть их у ваших ног, ведь я не слишком ревнив. Они знают, что вы одной с ними крови, что вы француженка, и гордятся этим. Они той же породы, что и мы. Как бы далеко нас ни загнали, хоть на самый край земли, как несправедливо бы ни разлучали нас с соотечественниками, так будет всегда. Мне тоже нравится встречать здесь моих братьев-французов и читать в их искренних дерзких глазах восхищение, которое внушаете им вы. Это порода безумцев и упрямцев, и мы с вами, любовь моя, тоже принадлежим к ней. И так будет всегда!..

Рядом с ними темнела густая тень развесистой ивы, они сделали шаг и вошли в эту манящую тень, покинув яркий свет луны. Он обнял ее и нежно поцеловал в губы. Их охватило желание, их привычное и все же всегда удивительное желание, горячее, жгучее, всепоглощающее.

Но они не могли задерживаться. Скоро рассветет. К тому же здесь, в лесу, их могут увидеть. И они медленно пошли обратно в лагерь.

Они шли как во сне, окутанные своим желанием, этой тайной, этой приливной волной, которая их оживляла, этой сладкой болью подавленного влечения, которое не хотело их отпускать, и они улыбались друг другу заговорщическими улыбками, полными сожаления.

Для Анжелики лежащая на ее бедре рука Жоффрея таила в себе тысячу обещаний.

А прикосновение ее ноги приводило графа в восторг, сменяющийся мукой.

Это произойдет позже.

В Голдсборо через несколько дней. Со всей прелестью и остротой наслаждения, которое долго оттягивали. Оставшиеся часы будут тянуться долго, часы, полные предвкушения…

Они снова перекинулись несколькими словами с охраняющими лагерь часовыми.

В шалашах все спали.

Но Анжелика чувствовала себя слишком возбужденной и решила не ложиться. Она села у воды, обхватив руками колени и уткнувшись в них подбородком.

Она любовалась золотой гладью реки.

По воде, мало-помалу рассеиваясь, полосами стелился туман.

Анжелика чувствовала себя счастливой, ее переполняла трепещущая, нетерпеливая жажда жизни. Она наслаждалась не только тем, что им предстоит ночь любви, но и ее предвкушением. Жизнь сама решала, когда им заниматься любовью. Иногда они по многу дней усердно трудились, не думая о наслаждении, а потом один-единственный взгляд, одна нежная интонация внезапно воспламеняли их тела, кружили им головы, и их охватывала жадная потребность остаться наедине.

И тогда она погружалась в пьянящую тьму желания, тонула в том, что она называла про себя «золотой мглой», забывая обо всем, что ее окружало, и даже о самой жизни.

Их любовь тесно переплеталась с их повседневной жизнью, она была подобна то журчанию подземного ручья или неуловимой мелодии, то дыханию бури, она властвовала над всем, вырывая их из окружающего мира, подчиняя своим законам и в то же время освобождая от подчинения законам земным.

Их любовная жизнь вплеталась в череду дней, ночей, месяцев и времен года. Это была тайна, ведомая лишь им двоим, закваска их сияющей радости, горение которой Анжелика всегда в себе ощущала. Это было как сладкое чувство тяжести, затаившееся в ее лоне, как замирание сердца, что-то, наполняющее все ее существо, словно ребенок в утробе матери, словно обитающий в дарохранительнице с облатками Святой Дух. Любовь…

Ей хотелось вернуться в Голдсборо, это их убежище, такое же, как и Вапассу. Там их ждет большой деревянный форт, стоящий на берегу моря, и в этом форте — просторная комната с огромной, покрытой мехами кроватью. Она уже спала там вместе с ним. И снова будет там спать, пока будет неистовствовать буря и волны будут, разбрызгивая пену, биться о скалы и ветер будет выть в согнувшихся деревьях, что растут на мысу. И рядом с их дворцом в непритязательных, но крепких домах гугенотов один за другим будут гаснуть огни.

А утром все будет чистым и сияющим. Острова в заливе заблистают, как драгоценные камни. Она отправится на прогулку по берегу в сопровождении детей, пройдется по новому порту, поест омаров, восхитительных и отдающих морем, а также устриц и других съедобных моллюсков.

А потом откроет сундуки и разложит привезенные на кораблях товары, примерит новые, громко шуршащие платья и драгоценности, перепробует новые прически. В Голдсборо есть большое венецианское зеркало на ножках в бронзовой раме. В нем она увидит свой новый облик — каким же он будет?

Она чувствовала такое спокойствие, такую безмятежность, что не боялась, что новый образ ее разочарует. Она просто стала другой. Она вновь приняла тот облик, о котором тщетно мечтала столько лет, — женщины счастливой и всем довольной.

Разве это не чудо? Менее года назад она, шатаясь, сошла на этот берег, и тогда ее переполнял страх. Исхудалая, бледная, напряженная и обессиленная, она сделала первые нетвердые шаги по розовому пляжу Голдсборо и от слабости едва не упала на колени. Но ее поддержала рука Жоффрея де Пейрака.

Так закончились годы жестокой борьбы, в которой прошла ее молодость.

И какими же далекими казались они теперь, эти пятнадцать лет, когда она скиталась в одиночестве, неся на своих плечах все бремя жизни. Сегодня она чувствовала себя моложе, чем тогда, потому что ныне ее опекали и любили.

Время от времени ее охватывала детская радость, и неколебимая уверенность пришла на смену притаившимся в глубине души сомнениям и тому, что чувствует испуганный преследуемый зверь. Ибо когда она ступила на берег, ее обняла любимая сильная рука. И с тех пор не отпускала.

«Как это молодит, когда тебя любят, — подумала она. — Прежде я была старухой. Мне было сто лет. Вечно настороже, никогда не опускающая оружия, всегда готовая воевать».

Теперь, если ее и посещал страх, это не был смертельный ужас беспомощности, одолевавший ее, когда она сражалась с королем и теми могучими силами, которые против нее объединились.

Мужчина, в тени которого она обрела покой, был силен, прозорлив и осторожен. Он, не колеблясь, брал всю ответственность на себя. Он был не такой, как другие, но он умел находить с ними общий язык и делать их своими друзьями. Теперь Анжелика начинала понимать, что дух одного-единственного настоящего мужчины, достойного этого звания, может свернуть горы, ибо дух сильнее материи.

Он восторжествует над своими врагами, теми, кто затаился в тени и не оспаривает его власть. Он так силен, что благодаря своей редкой мудрости и удивительной энергии в конце концов привлечет и их на свою сторону.

И этот край обретет мир, народы научатся жить в согласии, леса будут раскорчеваны, родятся и заселятся новые города. И всегда будет оставаться достаточно дикой природной красоты, чтобы облагораживать новые судьбы. Новый Свет всегда будет богатым и чудесным, и он избавится от бесплодных войн.

Она погрузилась в грезы, замерев в неподвижном созерцании величественной красоты ночи, ее мысли сливались с окружающим пейзажем, обволакивались затаенной страстью природы и витающим в воздухе напряжением. Ничто не могло умалить ее тайного ликования.

Все было просто — над лесом витал тошнотворный запах пиршеств, предвещающих войну, вдалеке бил барабан, словно торопящееся нетерпеливое сердце. Все это имело отношение и к ней, но она чувствовала себя неуязвимой.

На юго-западе, на фоне бледного неба, покачивались три мачты маленького корабля пиратов, бросившего якорь за поворотом реки.

С другой стороны, выше по течению царила густая тьма, смешанная с туманом и дымом, в которой там и сям виднелись красные точки топящихся в вигвамах очагов.

Послышалось тявканье лисы. Недалеко от Анжелики сквозь высокую траву скользнул какой-то зверь, тяжелый, но гибкий. Это была росомаха Кантора. На мгновение взгляд Анжелики встретился с расширенными, горящими врожденной свирепостью зрачками зверя, в которых, казалось, таился невысказанный вопрос.

На следующий день Анжелика сидела в маленькой комнате фактории и торопливо шила для Роз-Анн платье из ярко-красного сукна. Бабушка и дедушка девочки будут рады увидеть свою внучку нарядно одетой, а не оборванной пленницей «этих мерзких французов».

Через открытое окно ей был виден переправляющийся через реку паром.

На пароме стояли три лошади, которых Мопертюи, траппер, состоящий на службе у Пейрака, привел вчера вечером с побережья. Здесь же были сын Мопертюи и Кантор.

Едва они причалили к острову, как Кантор бросился бежать к фактории со всех ног. Распахнув дверь, он выпалил:

— Отец просил передать, чтобы вы немедля отправлялись в Брансуик-Фолз. Он не может вас сопровождать и поручил мне быть у вас переводчиком. Мы встретимся с ним завтра, самое позднее послезавтра в устье Кеннебека, где уже курсирует наш корабль.

— Как досадно, — сказала Анжелика. — Я еще не дошила платье. Теперь я не успею сшить банты, чтобы украсить корсаж. А почему отец не может поехать с нами?

— Он должен встретиться на побережье с вождем то ли эчеминов, то ли микмаков, которого ему страшно хочет представить барон де Сен-Кастин. Когда имеешь дело с индейцами, нельзя упускать удобный случай, ведь они такие капризные. Так что отец решил отправиться на эту встречу немедля, а нам поручил отвезти малышку к ее родным. Проходя через лагерь, я уже захватил ваши вещи.

Анжелика помогла маленькой англичанке надеть свое новое красивое платье. Булавками она приколола к нему кружевной воротник и манжеты, которые старый Джошуа достал из какого-то тюка.

Она быстро надела шляпу и застегнула на талии кожаный пояс с закрепленными на нем пистолетами, с которыми она старалась не расставаться.

Лошади были уже оседланы, и Мопертюи с сыном держали их под уздцы. По привычке Анжелика проверила сбрую и удостоверилась, что Кантор взял кожаную сумку, которую она приготовила утром. Потом спросила мужчин, сколько у каждого из них пороха и пуль.

— Ну хорошо, едем! — решилась она наконец.

— А что делать мне? — спросил солдат Адемар, ожидавший ее у двери, сидя на перевернутом бочонке и держа мушкет между колен.

Он стал на острове всеобщим посмешищем. Все над ним потешались. Зная, какой ужас ему внушает Анжелика, а может быть, просто не представляя, что с ним делать, капрал из форта Сен-Жан приказал ему охранять госпожу де Пейрак лично. Разрываясь между своим суеверным страхом и требованиями воинской дисциплины, Адемар жестоко страдал.

Мопертюи бросил на него сочувственный взгляд:

— Оставайся здесь, старина!

— Но я не могу остаться здесь совсем один, ведь тут полно дикарей!

— Тогда пойдем с нами, — сердито сказал канадец. — Твой капрал и остальные солдаты уже уехали с господином де Пейраком.

— Уехали? — пробормотал Адемар, чуть не плача.

— Ладно, пошли. Его и правда нельзя оставлять здесь одного, — как бы извиняясь за это перед Анжеликой, продолжал Мопертюи. — К тому же лишний мушкет нам не помешает.

Они попрощались с голландцем и, переправившись на другой берег, вошли в сумрачный лес. Тропа вела сквозь заросли прямо на запад.

— Куда мы идем? — спросил Адемар.

— В Брансуик-Фолз.

— А что это такое?

— Английская деревня.

— Но я не хочу к англичанам! Они наши враги.

— Хватит! Заткнись, придурок, и топай.

Тропинка так заросла, что была едва видна, но лошади шли по ней уверенно, безошибочно угадывая дорогу, по которой прежде ходили люди, несмотря на тысячу препятствий, которые воздвигали на их пути заросли и кусты. Дерзкая весна покрыла черный зимний лес новыми зелеными побегами; молодые и гибкие, они легко отодвигались рукой. Трава была короткой и мягкой, а подлесок был полон света. Они прошли через заброшенную индейскую деревню, о которой им говорил старый Джошуа Пилигрим, затем снова углубились в лес. Спустя некоторое время между стволами берез и осин блеснуло озеро; оно сверкало на солнце, спокойное и гладкое, точно зеркало. Близился полдень, тишина сделалась еще более давящей, сонное оцепенение природы нарушало только жужжание насекомых.

Маленькая англичанка сидела на лошади позади Анжелики, на двух других лошадях ехали Мопертюи и Кантор. Солдат Адемар и сын Мопертюи без особого труда следовали за ними пешком, так как лошади в любом случае могли идти по тропе только шагом. Они были нужны, чтобы избавить женщину и ребенка от тягот пешего путешествия.

Адемар то и дело тревожно оглядывался.

— За нами кто-то идет, — повторял он.

В конце концов, чтобы рассеять его страхи, путники сделали остановку и прислушались.

— Это Вольверина, моя росомаха, — сказал Кантор.

Животное появилось из чащи позади них и, словно готовясь к прыжку, припало к земле, вытянув в сторону людей свою маленькую страшную, как у демона, морду и обнажив в оскале два острых белых клыка.

Посмотрев на испуганное лицо Адемара, Кантор рассмеялся.

— Что… что это за зверь?

— Это росомаха, она сожрет тебя заживо.

— Ох, да ведь эта зверюга здоровенная, как баран! — захныкал Адемар.

После этого несчастный солдат стал оглядываться еще чаще, чтобы посмотреть, идет ли за ними страшная Вольверина, а проказливая росомаха время от времени нарочно его задевала, чтобы посмотреть, как он отшатывается и подпрыгивает, объятый страхом.

— Вы что, считаете, что это смешно, когда за тобой по пятам гонится такая тварь?

Все смеялись. Маленькой Роз-Анн никогда еще не было так весело.

Лес на этом берегу был таким же, как и на другом, с пологими холмами, небольшими ручьями и водопадами, каменистыми плато, поросшими низкими соснами и кедрами, где дул душистый ветерок, но эти плато быстро сменялись спусками, вновь ведущими в зеленую пену лиственных деревьев, и люди входили в нее с удовольствием, словно ныряя в прохладное море.

После дневной жары поднялся ветер, листья заблестели и подлесок зашелестел.

Они остановились, чтобы свериться со схемой, которую им нарисовал старый Джошуа Пилигрим. После того как они прошли еще одну заброшенную индейскую деревню, тропа стала еще менее заметной, но Кантор определил направление по компасу и сказал, что если они будут, как и прежде, идти на запад, то достигнут цели через два-три часа.

Хотя Кантор и не обладал таким умением безошибочно ориентироваться на местности, как Флоримон, он, как и его старший брат, был чрезвычайно наблюдателен, что позволяло ему никогда не сбиваться с пути. К тому же оба они были вымуштрованы своим отцом, который в самом юном возрасте научил их пользоваться секстантом, хронометром и компасом.

Так что в этом вопросе Анжелика могла полностью положиться на сына.

И все же она сожалела, что с ними не смог пойти Жоффрей де Пейрак. Шло время, и ее все больше и больше охватывало недоумение — зачем ему надо было уезжать в такой спешке?

Почему, почему Жоффрей не пошел с ними? И как этот лес пуст и тих, впрочем, нет, в нем, наоборот, стало слишком шумно с тех пор, как поднялся ветер.

— Господин де Пейрак, случайно, не объяснил вам причину своего внезапного отъезда? — спросила она, повернувшись к канадцу. Она знала его хуже, чем остальных людей Жоффрея, поскольку он не зимовал с ними в Вапассу, но была уверена, что он предан и надежен.

— Сам я господина графа не видел, — отвечал Мопертюи. — Мне его слова передал Кловис.

— Кловис?

Анжелика почувствовала неясную тревогу. Во всем этом было что-то странное. Почему Жоффрей не написал ей записку? Это было на него не похоже… эти приказы, передаваемые из уст в уста… Кловис?.. Ее лошадь споткнулась о камень, и ей пришлось сосредоточить внимание на дороге.

Сквозь кружевную темно-изумрудную листву дубов виднелись их могучие разветвляющиеся стволы, напоминавшие огромные темные канделябры.

«Похоже на Ньельский лес, где мы устраивали засады», — подумала Анжелика.

От тяжелых воспоминаний ей захотелось скорее выйти из этой густой тени.

— Мы правильно идем, Кантор?

— Да, да, — ответил тот, сверившись со схемой и компасом.

Но немного позже он сошел с лошади и вместе с сыном Мопертюи, метисом Пьер-Жозефом, внимательно осмотрел окрестности. Тропинка окончательно исчезла в чаще, но оба юноши с уверенностью сказали, что надо продолжать путь. Деревья теснили их все больше и больше, пока их кроны не образовали узкий свод, становящийся все темнее и темнее. К счастью, за поворотом показался выход из этого туннеля — там снова сияло солнце.

Но в тот же миг Мопертюи вдруг поднял руку, и по его знаку все, даже лошади, замерли. Вокруг что-то неуловимо изменилось, и возникло ощущение, что в лесу кто-то есть.

— Индейцы! — в ужасе прошептал Адемар.

— Нет, англичане, — молвил Кантор.

И действительно, в ореоле из пробивающихся сквозь переплетение ветвей солнечных лучей показалась какая-то фигура. Вид у человека был самый что ни на есть странный.

Преграждая им выход из леса, перед ними стоял маленький старичок, горбатый, скрюченный, в широкополой шляпе с невероятно высокой тульей, тощие ноги были обуты в огромные башмаки с пряжками. Обеими руками он держал древний мушкетон с коротким стволом и воронкообразным дулом, полным картечи. Если бы это оружие выстрелило, крепко досталось бы не только его жертвам, но и самому стрелку.

Вновь прибывшие застыли.

— Стой! — пронзительно крикнул старичок. — Коли вы духи, исчезните, не то пристрелю!

— Вы отлично видите, что мы не духи, — ответил Кантор по-английски.

— A minute, please[3].

Одной рукой старичок поднял свое древнее оружие, а другой, порывшись в кармане черного камзола, извлек на свет божий огромные очки в черепаховой оправе. Водрузив их на нос, он стал похож на старую сову.

— Ye-es, I see-ee![4] — пробормотал он.

Говоря, он важно растягивал каждый слог.

Мелкими шажками приблизившись к всадникам, он смерил взглядом Кантора и притворился, будто не замечает Анжелику.

— Кто ты, говорящий с йоркширским акцентом, как эти чертовы бостонские профессора? Разве тебе, как доброму христианину, не боязно шастать по лесам? Разве ты не знаешь, что женщинам и юнцам вроде тебя негоже шляться по лесу? Ибо они могут встретить Черного Человека и совершить с ним тысячу мерзостей. Не насмехаешься ли ты надо мной, о сын похотливого Велиала, Царя вод, с коим в ночь шабаша ты породил ту, которая стоит рядом с тобой? Я бы не удивился! К тому же ты, юноша, слишком красив, чтобы быть человеком!

— Мы едем к Бенджамену и Саре Уильямс, — нисколько не удивившись, отвечал Кантор, который в Гарварде с его фанатичными чудаковатыми профессорами повидал и не такое. — Мы везем им их внучку, Роз-Анн, дочь их сына Джона.

— Хе-хе! Говоришь, к Бенджамену Уильямсу?

Своим острым взглядом за толстыми стеклами очков старик оглядел девочку в красном платье, на которую ему показал Кантор.

— Говоришь, это дитя и есть внучка Уильямса? Хо-хо! Как занятно! Вот уж посмеемся! — И он потер руки, как будто только что услыхал отличную шутку. — Хо-хо! Могу себе представить.

Незаметно он окинул взглядом остальных путников: двоих трапперов в цветных канадских шапках и замшевых куртках, отделанных на индейский манер бахромой, и стоящего за их спинами французского солдата в выцветшем, но все же узнаваемом мундире.

Взвалив мушкетон на свое искривленное плечо, он шагнул в сторону и освободил путь.

— Ну что ж, французы, проходите! — хихикая, сказал он. — Давайте, везите старине Бену его внучку! Хо-хо! Представляю, какая у него будет рожа! Хе-хе! Вот будет умора… Но на выкуп особо не рассчитывайте, потому что он ой как скуп…

Анжелика более или менее поняла этот разговор, но, хотя английский старика и был ей вполне понятен, она совершенно не уловила, что он хотел сказать. К счастью, Кантор сохранял олимпийское спокойствие.

— Далеко ли еще до Брансуик-Фолз? — вежливо спросил он. — Мы боимся сбиться с пути.

Старик скривился и затряс головой, как бы говоря, что шальные головы, которые шляются по этому бесовскому лесу, должны знать, куда идут, и уметь выпутываться сами.

Во время этой беседы за спиной старика появился высокий индеец с холодными глазами, судя по его острому профилю с выступающими передними зубами, абенак из Сококи или Шипскота. В руке у него было копье, а на плече — лук и колчан со стрелами. Он слушал разговор с видом полнейшего безразличия.

— Не могли бы вы, почтенный старец, все же указать нам дорогу до Брансуик-Фолз? — снова спросил Кантор.

При этих словах, произнесенных со всей возможной учтивостью, лицо старого гнома исказилось гневом, и он разразился потоком ругани, в которой Анжелика сумела разобрать цитаты из Библии, проклятия, пророчества, обвинения и целые фразы на латыни и греческом, из коих следовало, что все жители Брансуика, который индейцы именуют Ньюхэвеник, — это безумцы, невежды и безбожники, одержимые бесами, и что он, Джордж Шепли, больше туда ни ногой.

Кантор еще несколько раз с юношеским простодушием повторил свой вопрос, и мало-помалу дед успокоился, немного поворчал, изрыгнул еще несколько проклятий, после чего развернулся и зашагал по тропе, а его индеец занял место в конце каравана.

— Правильно ли я понял, что этот спятивший старый хрыч все-таки решил показать нам дорогу? — пробурчал Мопертюи.

— Похоже на то, — отвечал Кантор. — Давайте пойдем за ним. Скоро мы увидим, куда он нас ведет.

— Предложи ему сесть на лошадь, — сказала Анжелика. — Возможно, он устал.

Кантор перевел, но старый англичанин, даже не обернувшись, начал так бурно жестикулировать, что стало ясно: это предложение его оскорбило и к тому же, по его мнению, лошади — это тоже порождение Сатаны.

Он быстро шел вперед своей подпрыгивающей походкой и, что удивительно, несмотря на свои тяжелые башмаки, не производил ни малейшего шума и, казалось, едва касался ногами земли.

— Это старый знахарь, — сказал Кантор, — который утверждает, что обошел все американские леса в поисках трав и коры для своих снадобий. Одно это объясняет, почему его соотечественники относятся к нему с подозрением. В Новой Англии не любят тех, кто ходит по лесам, как вам только что сказал он сам… Но каким бы странным он ни казался, думаю, ему можно доверять и он действительно ведет нас правильно.

— Я не хочу идти к англичанам, и мне не нравится, когда за мной по пятам идет незнакомый мне дикарь, — заныл плетущийся в хвосте Адемар.

Оборачиваясь, он каждый раз видел перед собой темное каменное лицо и пристально смотрящие на него черные глаза. Его рубашку, как и много раз до этого, когда ему бывало страшно, пропитал холодный пот. Он брел, спотыкаясь о корни и дрожа от страха.

Старичок в шляпе с высоченной тульей, подпрыгивая, быстро шагал впереди, похожий на вырядившегося в траур эльфа. Время от времени он пропадал из виду, когда входил в тень, потом снова появлялся меж стволов деревьев, освещенный проникшим сквозь листву красноватым солнечным лучом. Он все шел и шел, сворачивая то вправо, то влево, и Анжелика начала терять терпение, видя, что уже темнеет.

На дно лощин легли фиолетовые тени.

Временами старик оборачивался на ходу, бормоча какие-то неразборчивые слова, поднимал руки, и его тощие пальцы словно указывали на что-то в небесах.

— Боюсь, этот старый хрен вконец спятил и ведет нас сам не зная куда, — пробурчал в конце концов встревоженный Мопертюи. — Ох уж эти англичане!..

— Ах, да пусть ведет куда угодно, лишь бы поскорее выйти из этого леса, — сказала Анжелика, чувствуя, что еще немного — и ее терпение лопнет.

И почти тотчас, словно в ответ на ее слова, они вышли на обширное плато, поросшее зеленой травой и усеянное скалами и купами можжевельника. Там и сям лежали поваленные кедры и, словно часовые, стояли высокие темные ели. Далеко-далеко, за холмами, восточный край неба белел, как перламутр. Такое небо бывает над морем. До него было далеко, в нем таилось некое обещание, но обдувавший плато ветер нес с собою какой-то знакомый запах, неопределимый и будящий смутные воспоминания.

Попетляв среди скал и кустов, они спустились в лощину, где уже царила ночь и не было ни малейшего проблеска света. Перед ними возвышался округлый противоположный склон, его темный гребень четко вырисовывался на фоне бледного неба. Оттуда и доносился забытый запах — сильный и знакомый запах вспаханного поля.

В кромешной темноте они не видели ничего и могли только догадываться, что впереди — влажная жирная земля, пахнущая весной и изрытая бороздами, которые оставил плуг.

Старый Шепли принялся, хихикая, бормотать:

— Вот и пришли! Роджер Слоутон все еще ковыряется на своем поле. Ах, если бы он мог упразднить ночь, упразднить звезды, упразднить сон, который давит на его веки, как бы он возликовал! Он бы не знал отдыха, он бы не разгибал спины, копая землю, скребя, рыхля и так до бесконечности, не останавливаясь ни на миг. Его вилы вертелись бы, как вилы Сатаны в аду.

— Вилы Сатаны бесплодны, а мои — нет, старый ты невежа, — ответил глухой голос, раздавшийся со вспаханного поля. — На свои вилы дьявол насаживает только души грешников, а я на свои — плоды земли, которые благословляет Господь.

К ним приблизилась какая-то неясная тень.

— И этим трудам праведным я никогда не устану посвящать все дни и часы моей жизни, — продолжал голос, словно произнося проповедь. — Я не такой, как ты, старый колдун, не боящийся запачкать свою душу, якшаясь с самыми необузданными и безалаберными из дикарей. Ну-ка, ну-ка, кого ты к нам нынче привел, ты, дух тьмы? Кого ты сюда привел из своих проклятых лесов?

Крестьянин подошел и остановился, вытянув шею.

— Тут разит французами и индейцем, — проворчал он. — Стойте, ни с места!

И он вскинул к плечу мушкет. На протяжении всей этой речи Шепли только и делал, что хихикал, словно монолог Слоутона его сильно забавлял. Лошади перебирали ногами, напуганные этим гулким голосом, доносящимся из темноты. Кантор поздоровался с пахарем на своем лучшем английском, сказал, что они везут маленькую Роз-Анн Уильямс и, даже не пытаясь скрыть, что они французы, поспешил назвать имя своего отца — граф де Пейрак из Голдсборо.

— Если у вас есть какие-то связи в Бостоне или на берегах залива Каско, вы наверняка слышали о графе де Пейраке из Голдсборо. По его заказам на верфях Новой Англии построили несколько кораблей.

Ничего не ответив, крестьянин подошел к путникам еще ближе и обошел вокруг них, принюхиваясь, как настороженный пес.

— Тут еще и эта твоя краснокожая скотина, которую ты таскаешь с собой, — сказал он, по-прежнему обращаясь к старому знахарю. — Лучше пустить в нашу деревню тысячу змей, чем одного индейца.

— Он войдет туда со мной! — с вызовом ответил старик.

— И наутро мы проснемся мертвые и оскальпированные, как жители Уэльса, которые как-то вечером в бурю дали приют одной бедной индианке. Она указала дорогу к ним своим краснокожим сыновьям и внукам, открыла им ворота форта, и они перерезали всех белых. Ибо сказал Господь: «Земля, в которую идете вы, чтоб овладеть ею, земля нечистая, она осквернена нечистотою иноплеменных народов… Итак, дочерей ваших не отдавайте за сыновей их, и дочерей их не берите за сыновей ваших и не ищите мира их и блага их во веки, чтобы укрепиться вам и питаться благами земли той…» Но ты, Шепли, не укрепляешься, а теряешь силу с каждым днем, якшаясь с этими индейцами…

После суровой библейской проповеди вновь стало тихо, и вскоре Анжелика поняла, что этот житель Брансуик-Фолз, кажется, решил их пропустить.

Он даже занял место во главе их маленького отряда и начал подниматься по склону, что лежал впереди. Когда путники вышли из лощины, их окружили светлые весенние сумерки, которые не погаснут еще долго. Порыв ветра донес до них запах хлева и все еще далекое мычание и блеяние возвращающихся с пастбища коров и овец.

Вдруг на фоне золотистого неба, исчерченного длинными рыжими полосами, обозначились очертания большой английской фермы.

Она стояла одиноко и горящим глазом окна, казалось, следила за темной лощиной, из которой выходили люди.

Подойдя ближе, путники разглядели ограду загона для овец.

Здесь их держали, стригли, здесь же делали сыр. Несколько мужчин и женщин повернулись и проводили взглядами трех лошадей, на которых ехали чужаки.

Чем дальше они продвигались по тропе, тем ближе, казалось, становился западный край неба, где горел закат.

Наконец за поворотом показалась вся деревня с ее домами, стоящими один над другим на склоне холма, увенчанного вязами и кленами.

Они возвышались над неглубокой травянистой ложбинкой, по которой бежал ручей.

Оттуда возвращались прачки, неся на головах ивовые корзины, полные выстиранного белья, и юбки их синих полотняных платьев хлопали на ветру.

За ручьем полого поднимались луга, а за ними стоял густой лес.

Тропинка превратилась в улицу и после вновь потянулась вверх мимо окруженных садиками домов.

В застекленных или затянутых пергаментом окнах горели свечи, точно яркие звезды, пришедшие на смену свету дня и усеивающие эту идиллическую картину, словно россыпь драгоценных камней.

Однако слухи разлетелись быстро, и, когда путники остановились на другом конце деревни перед внушительным домом с фронтонами и выступающим вторым этажом, за их спинами собрались все обитатели Брансуик-Фолз и воззрились на них, разинув рты и вытаращив глаза. Повсюду темнело море черных и синих одежд, изумленных лиц, белых чепцов и шляп с высокой тульей.

— Вы могли бы с таким же успехом привезти ее голой и с рогами в волосах, — немного позже сказал матери Кантор.

Понимая, какой промах она совершила, Анжелика осыпала себя упреками.

— Интересно, что бы они мне сказали, если бы я успела пришить к корсажу этого платья банты из золотой парчи?

— При одной мысли об этом меня бросает в дрожь, — отвечал Кантор.

— Но ты же жил в Новой Англии, так что мог бы меня и предупредить. Я бы не стала колоть пальцы, занимаясь пошивом этого праздничного платья, если бы знала, что эти пуритане так воспримут его цвет.

— Простите меня, матушка… Но мы могли бы наткнуться и на менее нетерпимую секту, ведь есть и такие. А в крайнем случае, сказал я себе, можно будет позабавиться, глядя на их вытянутые рожи.

— Ты такой же бедокур, как этот старый знахарь, которого здесь, похоже, опасаются, как чумы. Я бы не удивилась, если бы оказалось, что, увидев красное платье Роз-Анн, он сразу понял, как эти люди отреагируют на его цвет, и захотел посмеяться. Наверное, поэтому он и решил показать нам дорогу.

Их и их злополучную подопечную Роз-Анн провели в небольшую комнатку, примыкающую к гостиной, надо думать, для того, чтобы как можно быстрее увести подальше от глазеющей толпы девочку, одетую в столь богомерзкое платье, а также женщину, которая ее привезла и чей кричащий неприличный наряд слишком ясно говорил, к какому развращенному племени и к какой нечистой религии она принадлежит, ибо она француженка и папистка!

Какие странные существа эти пуритане! Невольно напрашивался вопрос: да есть ли у них сердце… и сознают ли они различие между мужчиной и женщиной? Глядя на их холодные семейные отношения, казалось невероятным, что появлению этого семейства предшествовал какой-то любовный акт. Однако у мистера и миссис Уильямс было весьма многочисленное потомство. В их большом доме в Брансуик-Фолз жили по крайней мере две семьи их отпрысков со своими детьми. Анжелика немало удивилась тому, что никто из них не проявил ни малейшего интереса к судьбе Джона и Маргарет Уильямс, захваченных в плен дикарями и угнанных в Канаду.

Известие о том, что ее невестка вынуждена была рожать в ужасных условиях в индейском лесу и что у нее таким образом появился еще один внук, оставило миссис Уильямс совершенно равнодушной. А ее муж завел длинное нравоучение, сводившееся к тому, что Джон и Маргарет были справедливо наказаны за свое непокорство.

Почему они не остались жить в Биддефорде на побережье, поселении солидном и богобоязненном, вместо того чтобы в гордыне своей возомнить себя помазанниками Божьими, избранными для основания собственного поселка? И основали-то они его в дикой местности, где опасность грозит как душе, так и телу, да еще и имели дерзость дать этому новоявленному поселению, порождению их гордыни и непокорства, то же имя Биддефорд, как и у места, где они появились на свет. А теперь они в Канаде — что ж, так им и надо. Он, Бен Уильямс, всегда считал, что у его сына Джона нет задатков для того, чтобы вести за собой людей.

Взмахом руки он отмел подробности о судьбе пленников, которые ему попытался рассказать Кантор.

По его словам, он и так знал подробности их пленения от Дарвина, мужа сестры их невестки, бесхарактерного малого, который скоро женится опять. «Но ведь его жена жива, — попыталась объяснить Анжелика, — или, по крайней мере, была жива, когда я в последний раз видела ее в Вапассу…»

Но Бенджамен Уильямс не стал ничего слушать. Для него все, что находилось по ту сторону северных лесов, в далеких недоступных краях, где одержимые дьяволом французы в облаках дыма от ладана точили свои ножи для снятия скальпов, принадлежало уже иному миру, и лишь очень немногие англичане и англичанки возвращались оттуда живыми.

— Постарайся хоть раз ответить честно, — сказала Анжелика сыну. — В моем наряде есть что-нибудь, что может их раздражать? Может быть, по их мнению, я одета неприлично?

— Вам следовало бы чем-нибудь прикрыть вот это место, — наставительным тоном изрек Кантор, показывая на небольшое декольте ее корсажа.

И они оба рассмеялись, как дети, под хмурым взглядом бедной Роз-Анн. В эту минуту одетые в синее служанки внесли в комнату большую деревянную лохань, схваченную медными обручами, и множество кувшинов дымящегося кипятка. Высокий юноша, серьезный, как пастор, вывел из комнаты Кантора, который напустил на себя такой же чопорный и озабоченный вид, совершенно не вяжущийся с его свежим юным лицом.

Зато служанки, миловидные девушки, румяные от работы в полях, вели себя куда менее церемонно. Теперь, вдали от сурового ока своего старого хозяина, они охотно улыбались и с горящими глазами разглядывали наряд Анжелики. Приезд этой знатной французской дамы был событием чрезвычайным, и они с жадным вниманием изучали каждую деталь ее весьма скромного туалета и ловили каждый ее жест. Что, впрочем, отнюдь не мешало им заниматься своим делом: одна из них принесла в деревянной миске мыло, другая — нагретые у очага полотенца.

Анжелика занялась ребенком. Оказавшись в доме Уильямсов, она больше не удивлялась легкой тупости маленькой англичанки. Пожалуй, надо вспомнить ту атмосферу, что царила в Ла-Рошели… но здесь, кажется, все обстояло значительно хуже!

Однако, когда пришло время одеваться и Анжелика уже хотела подать Роз-Анн приготовленное для нее темное платье, эта робкая девочка вдруг взбунтовалась. Ее пребывание среди французов нанесло ее душе непоправимый вред; хотя она и прожила у них недолго, она погибла навеки, — по крайней мере, так сказал бы его преподобие пастор. Ибо она вдруг с силой оттолкнула поданное ей унылое одеяние, повернулась к Анжелике и, уткнувшись лицом в ее грудь, горько зарыдала.

— Я хочу надеть мое красивое красное платье! — вскричала она.

И, словно для того, чтобы лишний раз подчеркнуть, откуда у нее взялся этот мятежный дух, она несколько раз повторила эту фразу по-французски. Служанки были потрясены. Нечестивый язык в устах одной из Уильямсов, бесстыдное проявление гнева и упрямства, явное кокетство — все это вызывало ужасное замешательство и не предвещало ничего хорошего.

— Миссис Уильямс ни за что этого не позволит, — нерешительно сказала одна из служанок.

Очень прямая, очень высокая, очень худая, величественная и представительная, Сара Уильямс устремила тяжелый взгляд на свою внучку, а заодно и на Анжелику.

Ее позвали, чтобы разрешить спор, и, по-видимому, она полагала, что он может разрешиться только полным отказом от любой точки зрения, которая не совпадала с ее собственной.

Никто не олицетворял праведность и воздержание лучше, чем эта высокая женщина, которая вблизи выглядела весьма впечатляюще в своем темном платье с белым плоеным воротником, охватывающим ее длинную стройную шею.

У нее были тяжелые набрякшие голубоватые веки, прикрывавшие глаза, в которых временами вспыхивал темный огонь, и очень бледное лицо, старое, но не лишенное величия.

Глядя на ее худые полупрозрачные, благочестиво сложенные руки, Анжелика не могла забыть, с какой быстротой эти самые руки схватили со стены мушкет.

Анжелика погладила по голове Роз-Анн, которая все никак не переставала плакать.

— Это же ребенок, — мягко сказала она, глядя на непреклонную даму. — А для детей естественно любить все яркое, радостное, красивое…

И тут она заметила, что волосы миссис Уильямс прикрывает прелестный чепчик из фландрских кружев, одно из этих порождений дьявола, увлекающих тех, кто их носит, в бездну греха тщеславия, которые только что осуждал Бен.

Опустив глаза, миссис Уильямс, казалось, размышляла. Затем отдала краткое распоряжение одной из служанок, которая тут же принесла какое-то сложенное одеяние. Анжелика увидела, что это полотняный фартук с большим нагрудником.

Жестом миссис Уильямс показала, что Роз-Анн может надеть злосчастное платье при условии, что его вызывающая роскошь будет частично прикрыта передником.

Затем повернулась к Анжелике, заговорщически ей подмигнула, и на ее всегда сурово сжатых губах мелькнула едва заметная насмешливая улыбка.

Сделав эти взаимные уступки, Уильямсы и их гости собрались вокруг стола, накрытого для вечерней трапезы.

Мопертюи и его сын попросили передать, что им оказал гостеприимство один из членов общины, с которым они во время их путешествия в Салем вместе торговали пушниной.

Адемар как неприкаянный бродил по деревне, сопровождаемый стайкой маленьких любопытных пуритан, которые время от времени опасливо дотрагивались пальчиком до его синей формы солдата короля Франции и до мушкета, висящего на его поникшем плече.

— В этом лесу полно дикарей, — причитал он, — они вокруг нас, я это чую.

Анжелика пошла за ним.

— Полно, Адемар, мы же за весь день не встретили ни одной живой души, если не считать Шепли. Пойдемте подкрепимся.

— Чтобы я сел за один стол с этими еретиками, которые ненавидят Деву Марию? Да ни за что!..

Он так и остался стоять перед дверью, давя атаковавших его москитов и размышляя о несчастьях, которые подстерегают его в этой ужасной стране: не дикари, так англичане… В конце концов дошло до того, что в наибольшей безопасности он чувствовал себя рядом с той, которую иные подозревали в сговоре с дьяволом, но она, по крайней мере, была француженкой, что уже немало. И эта дама, про которую толковали, что она-де дьяволица, говорила с ним приветливо и терпеливо, вместо того чтобы его ругать. Так что он будет ее защищать, раз уж королевские вербовщики сделали из него солдата и дали ему в руки мушкет.

От грубо отесанных потолочных балок пахло медом благодаря пучкам сушеных цветов, развешанных по углам.

Анжелика проснулась — первый раз за эту ночь. В звездной ночи слышался крик козодоя. Состоящий из двух нот и напоминающий скрип прялки, он то приближался, то удалялся и затихал. Анжелика встала и, опершись руками на подоконник, посмотрела на лес. Англичане из Новой Англии говорят, что козодой на своих двух нотах заунывно повторяет: «Плачь, плачь, бедный Уильям».

Он повторяет это с тех самых пор, как поселенец Уильям нашел свою жену и детей убитыми. Накануне ночью ему показалось, что он слышит крик козодоя. Но то были крики индейцев, которые, прячась в молодом лесу, перекрикивались друг с другом, приближаясь к хижине белого поселенца.

Внезапно крик смолк, и в ночном небе мелькнула тень — два широких острых крыла, длинный закругленный хвост, — беззвучный полет, прерываемый резкими зигзагами, светящиеся красные глаза. Козодой охотился.

В ночи громко стрекотали тысячи кузнечиков, сверчков и саранчи, квакали бесчисленные лягушки, из леса доносился запах диких зверей, смешанный с ароматом земляники и тимьяна и вонью хлева и грязи.

Анжелика снова улеглась на высокую дубовую кровать с витыми столбиками, балдахином и занавесками, которые в эту жаркую июньскую ночь были отдернуты.

От льняных простыней, сотканных руками Сары Уильямс, исходил тот же свежий цветочный аромат, что витал в комнате.

Из-под кровати была выдвинута рама с натянутыми ремнями, на которой лежал соломенный тюфяк. Постель ребенка, находящаяся рядом с родительским ложем. Нынче ночью на ней спала Роз-Анн.

Анжелика заснула почти мгновенно.

Когда она снова открыла глаза, небо над плавной линией вязов и кленов на холме было желтовато-зеленоватым. Торжественное и нежное пение дрозда-отшельника сменило жалобный крик козодоя. Благоухание цветов в маленьких садиках и растущей у дощатых стен сирени вытеснило запахи леса, которыми тянуло ночью.

Усеянные каплями обильной утренней росы, обычные и бутылочные тыквы, лежащие в траве у домов, под сенью своих резных листьев, блестели, точно эмаль.

Из-за росы аромат сирени казался особенно свежим.

Анжелика опять облокотилась на подоконник. Из утреннего тумана один за другим появлялись причудливые силуэты деревянных домов. Большие и крепкие, со своими шатровыми крышами с ломаными скатами, которые порой доходили почти до земли, фронтонами, выступающими вторыми этажами, кирпичными трубами, торчащими прямо из гребней крыш, они походили на елизаветинские помещичьи усадьбы. Большинство из них было построено из белой сосны, и под лучами разгорающейся зари их стены отливали серебром.

Некоторые амбары, выстроенные из бревен, были крыты соломой, но в целом деревня производила впечатление опрятности и достатка.

За ромбовидными стеклами, вделанными в свинцовые переплеты лишенных ставней окон, жители зажигали свечи. Во всем чувствовались уют и комфорт, рожденные заботой о мелочах жизни и вниманием к ним, мелочах, на которые не жалко тратить время, столь ценимое и никогда не тратящееся понапрасну. Разве жизнь в этих уединенных долинах не состоит из таких мелочей, незначительных, но необходимых? И прелестные садики сажали не столько для того, чтобы на них любоваться, сколько для того, чтобы в изобилии выращивать в них целебные травы, а также овощи и приправы.

Анжелика с удивлением и симпатией присматривалась к нравам этой породы англичан, людям, привыкшим рассчитывать только на себя и, едва проснувшись, перво-наперво читающим молитву. Как они были не похожи на тех, с кем она обычно общалась! Приведенные к берегам Америки страстным и неизменным стремлением молиться Богу по-своему и потребностью иметь свой клочок земли, чтобы делать это свободно, они привезли с собою Бога, похожего на них самих, Бога, который запрещал театр, музыку, карты и красные платья, иными словами, все, что не являлось трудом и религией. Именно в честном труде, хорошо выполненном и продуктивном, они черпали вдохновение и радость жизни. Чувство совершенства заменяло им наслаждение, а вместо сладострастия у них была спокойная семейная жизнь.

И все же в них продолжали гореть сомнения и тревоги, как горит свеча в доме, где лежит покойник. Этому способствовали и климат Новой Англии, и сам этот край. Выросшие на пустынных берегах между морем с его скорбными звуками прибоя и воем ветров, с одной стороны, и языческим лесом — с другой, они еженедельно слушали пугающие проповеди своих пасторов, которые держали их в состоянии трогательной уязвимости.

Упразднив ангелов и святых, их учение оставило им одних лишь демонов, и те мерещились им повсюду. Им была известна вся иерархия этих существ — от маленьких злых духов с острыми коготками, которые рвут мешки с зерном, до грозных демонов-князей с именами, взятыми из Каббалы.

И все же красота земли, куда привел их Всевышний, говорила, что ангелы все-таки есть…

Так, разрываясь между смирением и жестокостью, между нежной сиренью и колючей ежевикой, между честолюбием и воздержанием, они считали, что имеют право жить, только если будут постоянно думать о смерти.

Но, по мнению преподобного Пэтриджа, они все же недостаточно прониклись этой мыслью.

О чем он и заявил во всеуслышание на своей проповеди в это воскресенье.

Выглянув из окна, Анжелика удивилась — день начался, но на улице не было обычного для утра движения. Никто не выходил из домов, если не считать нескольких женщин, которые спускались за водой к реке, но и они делали это очень неторопливо.

Да сегодня же воскресенье! И для католиков тоже, о чем напомнил Анжелике жалобный голос Адемара, окликнувший ее из-под окна.

— Сегодня мы празднуем день святого Антония Падуанского, сударыня.

— Да поможет он вам вновь обрести утраченное, а именно храбрость и голову на плечах! — сказала Анжелика, вспомнив, что этот французский святой помогает людям находить то, что они потеряли.

Но Адемар не понял шутки:

— В Канаде, сударыня, это большой праздник. А я, вместо того чтобы идти в пышной процессии в добром благочестивом французском городке, торчу в этой дыре среди еретиков, распявших Господа нашего Иисуса Христа. Я наверняка буду за это наказан. Ох, что-то непременно случится, я это носом чую.

— Ах, да замолчите вы! — прошептала Анжелика. — И уберите ваши четки. Протестантам не нравятся такие вещи.

Но Адемар продолжал судорожно сжимать в руке четки, вполголоса бормоча молитвы и прося защиты у Пресвятой Девы и различных святых. Затем он удалился, по-прежнему сопровождаемый молчаливой ватагой маленьких пуритан в особенно ярко начищенных в воскресный день башмаках и с вытаращенными от любопытства глазами, выглядывающими из-под черных шапок или круглых шляп.

Наступление воскресенья, о котором французы по своему неразумию забыли, помешало им покинуть Брансуик-Фолз.

Все замерло. Не могло быть и речи о сборах, ибо это оскорбило бы пуритан.

Старого Шепли, идущего по деревне со своей сумкой и мушкетоном на плече в сопровождении индейца и явно направляющегося в лес, провожали недобрые взгляды, недовольный ропот и даже угрожающие жесты. Однако его это нисколько не беспокоило, он все так же посмеивался и ехидно хихикал. Анжелика позавидовала его независимости.

Этот старик внушал ей такое же доверие, как когда-то старый аптекарь Савари. Занимаясь наукой, он давно отринул предрассудки своих единоверцев, которые помешали бы ему заниматься делом его жизни. Когда, идя по лесу, он вдруг начинал приплясывать, тряся в воздухе своими тонкими бледными пальцами, это означало, что он обнаружил среди листвы какие-то цветы или почки и, показывая на них, называл их по-латыни и замечал место, где они растут.

Но разве она, Анжелика, не вела себя так же, когда выходила на сбор целебных трав в лесах вокруг Вапассу?

Она и старый Шепли признали друг в друге родственные души.

И ей было жаль видеть, как он удаляется и исчезает, спустившись вместе со своим индейцем в тенистую лощину, которая вела к реке Андроскоггин.

С холма донесся звон колокола, и верующие направились к meeting-house[8], укрепленному зданию, которое стояло над деревней в окружении вязов. Это была здешняя церковь, однако она служила не только религиозным целям, но и мирским. Сколоченное из толстых досок, оно отличалось от остальных строений только своей маленькой остроконечной колоколенкой, в которой висел колокол, и квадратной формой. Церковь была одновременно и фортом, в котором можно было укрыться в случае нападения индейцев. На ее верхнем этаже стояли две кулеврины, и их черные жерла выглядывали из амбразур по обе стороны от колоколенки, этого символа мира и молитв.

Здесь жители Брансуик-Фолз проводили свои собрания, славили Господа, слушали чтение Библии, решали вопросы, касающиеся дел их маленькой колонии, выговаривали соседям и порицали их, а также выслушивали выговоры и порицания сами.

Анжелика не сразу решилась присоединиться к суровым пуританам, так как остатки католического воспитания вызывали у нее некоторое смущение при мысли о том, чтобы войти в храм еретиков. Ведь это был смертный грех, колоссальная опасность для душ правоверных. Корнями это убеждение уходило в ее детство, когда слова священника воспринимались очень живо.

— Мне надеть мое красное платье? — спросила Роуз-Анн.

Поднимаясь вместе с девочкой к церкви, Анжелика заметила, что обитатели Брансуик-Фолз в честь Господа несколько смягчили свои строгие правила и оделись менее строго.

Хотя других красных платьев вроде того, которое она сшила для Роз-Анн, и не было, некоторые девочки были одеты в розовое, белое или голубое. Повсюду виднелись кружевные чепцы, атласные ленты, черные шляпы с высокими тульями и широкими полями, украшенные серебряной пряжкой или пером, которые женщины надевали поверх чепчиков с узкими вышитыми отворотами. Эта была английская мода, но она была практична и женщинам очень шла, а потому Анжелика тоже стала поддевать под шляпу кружевной чепец, когда начала путешествовать по американской земле.

В этой моде чувствовалась неброская элегантность, гармонирующая со скромностью светлых деревянных домов, окруженных кустами сирени и нежной голубизной небес.

Это был прекрасный воскресный день в Ньюхэвенике — земле весны.

По дороге Анжелику встречали робкие улыбки и кивки жителей Брансуик-Фолз. Видя, что она направляется к церкви, они шли за ней, довольные тем, что нынче утром она будет их гостьей.

Кантор присоединился к матери.

— Думаю, сейчас не время заговаривать об уходе, — заметила она. — Это было бы неудобно. Однако корабль твоего отца будет ждать нас в устье Кеннебека сегодня вечером, самое позднее завтра…

— Может быть, после проповеди мы все-таки сможем попрощаться? Сегодня скотина пасется на лугу, и за ней присматривает всего один пастух. Телята могут сосать молоко своих матерей, сколько хотят, и дойки не будет, поскольку все должны отдыхать. Я только что видел Мопертюи, он вел наших лошадей к реке. Он сказал, что пустит их пастись, посторожит их вместе с сыном, а к полудню приведет обратно. Тогда мы и тронемся в путь, даже если придется заночевать в лесу.

На вершине холма перед церковью находился помост, на котором стояло что-то, напоминающее подставку с тремя отверстиями, большим в центре и поменьше — по бокам.

— Большое — для головы, — объяснил Кантор, — а два других — для рук.

Это был позорный столб, у которого выставляли провинившихся. Рядом с варварским приспособлением на специальной дощечке писались имена осужденных и мотивы приговора.

Пенитенциарное оснащение маленькой пуританской колонии дополнялось столбом для порки.

К счастью, сегодня утром помост пустовал.

Но в своей проповеди преподобный Пэтридж дал понять, что, возможно, ситуация изменится, и к тому же скоро.

Сидя между неподвижных, как восковые фигуры, прихожан, Анжелика узнала, что замеченная ею сегодня элегантность объясняется не законным желанием почтить день Господа, а ветром безумия, который вдруг увлек за собой непокорную паству преподобного пастора. Ураганным ветром иноземного происхождения… И не надо далеко искать, откуда он дует, ибо он порожден полувосточной религией, вековая порочность и извращенность которой под водительством ее владык, служащих дьяволу, чуть было не довели человеческий род до погибели. Затем последовало перечисление исторических имен, в котором имена папы Климента и папы Александра упоминались в тесной связке с именами Астарота, Асмодея и Велиала. Анжелика понимала английскую речь достаточно для того, чтобы разобрать, что мечущий громы и молнии пастор называет нынешнего папу то Антихристом, то Вельзевулом, и сочла, что он несколько сгущает краски.

Это напомнило ей детство и ссоры между ней и ее друзьями с одной стороны и детьми крестьян-гугенотов — с другой. Вспомнила она и фермы еретиков в Пуату, которые ей с осуждением показывали взрослые, фермы, стоящие отдельно от католических деревень, с установленными под кипарисами одинокими надгробными камнями. Но этим добрым людям, не имевшим чувства юмора и не ведавшим тонких нюансов такта, была присуща наивная и грубоватая честность.

Томас Пэтридж напомнил своей пастве, что состояние благодати является одним из самых нестойких и лишиться его очень легко.

Он осудил чересчур длинные волосы как у мужчин, так и у женщин. Их слишком долго расчесывать, а тут еще и нескромная завивка. Все это было достойным порицания идолопоклонством.

— Бертос! Бертос! — вдруг завопил он.

Можно было подумать, что преподобный призывает какого-то демона, но оказалось, что он зовет служку, дабы тот разбудил наглеца, который заснул, несмотря на его крики.

Бертос, карлик с остриженными в кружок волосами, вооруженный палочкой, снабженной раздвоенным концом и пером, подскочил и, подойдя к задремавшему мужчине, изо всех сил ударил его ею по голове. Перо же предназначалось для того, чтобы будить женщин — им Бертос проводил у них под носом, если чересчур затянувшаяся проповедь вызывала у них сонливость.

— Несчастные! Несчастные! — мрачно продолжал между тем преподобный. — Своим легкомыслием и неразумием вы напоминаете мне тех жителей города Лаиса, о которых говорится в Библии и которые не желали заботиться о своем спасении и защите, в то время как племя Даново, их враги, точили ножи, готовясь перерезать им глотки. Они смеялись и плясали, думая, что у них в целом свете нет врагов, ибо не хотели видеть того, что уже началось, и не принимали никаких мер предосторожности.

— Извините, но я протестую! — крикнул старый Бенджамен Уильямс и выпрямился. — Не говорите, что я не забочусь о безопасности моих людей! Я отправил письмо правительству Массачусетса, прося их прислать нам восемь-десять крепких расторопных мужчин, дабы они защищали нас во время жатвы…

— Слишком поздно! — рявкнул пастор, взбешенный тем, что его перебили. — Когда душа не очищена от порока, все людские предосторожности тщетны. И я вам предвещаю: к жатве вас на этом свете уже не будет! Быть может, завтра, да что я говорю, уже сегодня вечером многие из вас умрут! Лес вокруг полон индейцев, готовых вас зарезать! Я их вижу, я слышу, как они точат свои ножи для снятия скальпов. Да, я вижу их руки, обагренные кровью, твоей… и твоей! — завопил он, указывая пальцем на некоторых из прихожан. Те побледнели.

Собравшихся охватил ужас.

Сидящая рядом с Анжеликой хрупкая старая дама по имени Элизабет Пиджент, занимающаяся обучением здешних девочек, дрожала всем телом.

— Ибо красный цвет несет не радость, а беду, — мрачно вещал Томас Пэтридж, впившись глазами в Анжелику, — а вы, безумные, впустили его к себе! И уже скоро вы услышите глас Вседержителя, говорящий вам с небес: «Ты предпочел удовольствия этого мира радости созерцать мой лик. Так уходи от меня навсегда!» И вы навсегда будете ввергнуты во мрак преисподней, в бездну бездонную, без единого просвета… Навсегда, навсегда!.. НАВСЕГДА!

Всех пробрала дрожь. Люди нерешительно выходили на освещенную солнцем площадку перед церковью, и в сердцах их звучал неумолимый замогильный голос:

Forever!.. Forever!.. FOREVER!!![9]

— И чего они прицепились к этому красному платью? — проворчала Анжелика.

Безмятежность воскресной трапезы, сопровождаемой чтением отрывков из Библии, не смогла рассеять неприятного впечатления от проповеди пастора. После завтрака Анжелика провела некоторое время в огороде, где росли целебные травы, рассматривая выращиваемые там растения и растирая их между пальцев, чтобы распознать их по запаху. Нагретый воздух был полон гудения пчел. Ее охватило страстное желание увидеть Жоффрея. Мир вдруг показался ей пустым, а ее собственное пребывание в английской деревне — странным и невыносимым, словно во сне, когда начинаешь спрашивать себя, что ты здесь делаешь, и понимаешь, что тут происходит что-то подозрительное и необъяснимое.

— И о чем только думает Мопертюи? — крикнула она Кантору. — Посмотри, солнце уже клонится к западу, а он до сих пор не вернулся из леса и не привел лошадей!

— Я за ним схожу! — бросил Кантор и тут же легким шагом направился в другой конец деревни.

Она смотрела, как он направляется к обступающему все вокруг поясу зелени, и внезапно ей захотелось удержать его, крикнуть ему: «Нет, не ходи туда, Кантор! Кантор, сын мой, не ходи в лес!..»

Но он уже исчез за поворотом дороги, ведущей к овечьей ферме, последнему дому деревни, за которым начинались деревья.

Она вернулась в дом Бенджамена, поднялась по лестнице, быстро застегнула свою кожаную сумку, взяла свои пистолеты, накинула на плечи плащ, надела шляпу и снова спустилась на первый этаж. Служанки сидели у окон и ничего не делали, просто грезя или молясь. Анжелика, не желая прерывать их грезы, вышла на поросшую травой улицу деревни. Роз-Анн в своем красном платье побежала за ней.

— Ах, не уходить, сударыня, не уходить! — защебетала она на ломаном французском, догнав ее.

— Душечка, я должна уйти, — не замедляя шаг, бросила ей Анжелика. — Я и так мешкала слишком долго. Не знаю, как вы тут проводите воскресенья, но мне давно уже нужно было быть на побережье, где меня ждет корабль… Мы и так потеряли уже столько времени, что доберемся туда только к рассвету.

Полная трогательной симпатии и заботы, маленькая англичанка попыталась забрать у Анжелики ее сумку и понести ее сама.

Они вместе поднялись на холм, и перед ними открылись последние дома деревни, самые маленькие и бедные, построенные из бревен и крытые соломой или корой, и, наконец, появилась большая ферма, где держали овец.

Но прежде чем подойти к ней, они должны были миновать амбар, где хранили маис и где французы провели ночь. Наверное, сейчас там переживает свои страхи французский солдат Адемар. За амбаром виднелся коттедж школьной учительницы мисс Пиджент, окруженный множеством буйно разросшихся цветов. За коттеджем на отшибе стояла овцеводческая ферма с фронтоном и флюгером, красивый крепкий дом, окруженный со всех сторон огороженными пастбищами. Дальше начиналась лощина, из которой они вышли вчера вечером, по ее склону тянулись вспаханные поля, затем шел лес — мир деревьев, журчащих ручьев и отвесных скал.

В саду мисс Пиджент над кустами с первыми штокрозами возвышалась величественная фигура миссис Уильямс, которая проворно обрывала с цветов увядшие лепестки. Внезапно она сделала повелительный жест, подзывая к себе Анжелику. Та поставила свою сумку на землю и подошла к ней, чтобы попрощаться.

— Посмотрите на эти штокрозы, — сказала миссис Уильямс. — Неужели они должны страдать из-за того, что сегодня Господень день? Наш преподобный сделал мне из-за этого нагоняй, но я заставила его замолчать. На сегодня с нас уже хватит.

И рукой в кожаной перчатке она указала на стоящий за ее спиной коттедж.

— Он сейчас там, ведет с бедняжкой Элизабет душеспасительную беседу о смерти.

И она снова взялась за свою работу. Ее глаза под тяжелыми веками быстро взглянули на Анжелику, а один уголок всегда угрюмо сжатых губ приподнялся в подобии улыбки.

— Пожалуй, не избежать мне позорного столба, — сказала она. — И на табличке напишут: «За чрезмерную любовь к штокрозам».

Анжелика улыбнулась в ответ, немного растерявшись. Со вчерашнего вечера, когда она впервые увидела эту строгую старую даму, та, похоже, только и делала, что забавлялась, то и дело показывая ей себя с самой неожиданной стороны. Вот и сейчас Анжелика не знала, что о ней и думать. Она никак не могла взять в толк, что означают эти слова миссис Уильямс: то ли та насмехается над ней, то ли шутит, то ли провоцирует, то ли все дело в том, что она сама неправильно понимает английские слова. У нее было мелькнула мысль, что почтенная пуританка, возможно, склонна к употреблению крепких напитков, джина или рома, и, быть может, именно поэтому на нее время от времени находит шутливый стих, но она тут же отвергла это предположение как нелепое и чудовищное. Нет, дело здесь было в другом. Опьянение если и было, то неосознанное и не от спиртного.

Стоя перед этой величественной старой дамой, возвышавшейся над ней на целую голову, твердой и суровой, как скала, но сейчас вдруг говорящей с нею независимо и беззаботно, Анжелика испытала странное чувство. Это было такое же ощущение нереальности происходящего, как то, которое посетило ее недавно, такое же сомнение в том, что она действительно находится здесь, ощущение, что окружающий пейзаж вдруг начинает плыть, а земля уходит из-под ног. Чувство, что пробуждение, хотя и близко, все никак не придет…

Но ничего не происходило. Природа словно замерла, и только воздух был полон запахов и гудения пчел.

Сара Уильямс вышла из зарослей штокроз и одним пальцем осторожно погладила их бело-розовые цветы.

— Теперь они довольны, — пробормотала она.

Она толкнула калитку и подошла к Анжелике, потом, сняв перчатку, сунула ее в сумку с садовыми инструментами, висящую у нее на поясе. Она не сводила глаз с иностранки, которая вчера привезла ей ее внучку.

— Вы встречались с королем Франции Людовиком Четырнадцатым? — спросила она. — Вы подходили к нему близко, говорили с ним? Да, говорили, это чувствуется сразу. На вас все еще лежит отблеск Солнца. Ах, вы француженки так грациозны!.. Давайте, пройдитесь, пройдитесь, — сказала она, взмахнув рукой, — пройдитесь немного передо мной…

Странная улыбка, поднимающая углы ее губ, стала заметнее, и Анжелике показалось, что она вот-вот рассмеется.

— Я становлюсь такой же, как дети. Мне тоже нравится все яркое, красивое, свежее…

Анжелика сделала несколько шагов, как и просила старая дама, потом повернула обратно. В ее зеленых глазах застыл вопрос, и сейчас у нее был вид удивленного ребенка. Сара Уильямс ее очаровала. Она стояла посреди дороги, которая служила также улицей и тропой и вела от леса до церкви на вершине холма, и оттого, что свет падал на нее сквозь зеленую листву высоких вязов, ее и без того восковые щеки казались еще бледнее. И все же высокая англичанка держалась так прямо, уперев одну руку в бок, и шея ее над маленьким гофрированным воротничком была так длинна и изящна, что ее осанке позавидовала бы любая королева. Под ее тонкой талией, сжатой тесным корсетом, юбка резко расширялась, ибо была надета на фижмы, то есть валик из черного бархата, носимый на бедрах. Такова была мода начала века, и Анжелика видела фижмы на своей матери и тетках. Но мантия черного платья старой дамы была короче, чем носили тогда, а подняв верхнюю и виднеющуюся из-под нее нижнюю юбку, фиолетовую, как баклажан, миссис Уильямс бестрепетно продемонстрировала, что обута она в сапоги для верховой езды, тоже черные, но изящные, в которых, наверное, было удобно ходить по мокрым от росы тропинкам и лугам.

«Как она, наверное, была когда-то красива!» — подумала Анжелика.

Возможно, когда-нибудь она сама будет похожа на эту царственную старую даму… Вот она в таких же сапогах быстро, но величаво шагает по своему поместью. Окружающие будут ее немного побаиваться, а она будет обходить свои владения, уверенная в себе, свободная, радуясь при виде цветов на лугу или ребенка, пытающегося делать свои первые шаги. Надо думать, она будет не такой чопорной и не такой суровой. Но разве миссис Уильямс так уж сурова?.. Англичанка прошла вперед, проникающий сквозь листву подлеска изумрудный свет озарил ее крупные увядшие и все же гармоничные черты, и на лице ее отразилось такое удовольствие, что Анжелика подумала, что не забудет его никогда. Но тут пуританка вдруг остановилась, и выражение ее лица резко изменилось.

— Разве вы не чувствуете запаха дикарей? — спросила она, нахмурив свои все еще темные брови, и лицо ее снова сделалось строгим и неприступным. Она сказала: «The red man»[10].

На ее лице мелькнули отвращение и страх.

— Правда не чувствуете?

— Нет, — ответила Анжелика.

И невольно вздрогнула. А между тем воздух еще никогда не казался ей таким душистым, как на этой возвышенности, где аромат жимолости смешивался с ароматами цветущих садов, сирени и меда.

— А я часто чую этот запах, даже слишком часто, — сказала Сара Уильямс и покачала головой, словно в чем-то себя упрекая. — Пожалуй, я чувствую его всегда. Он беспокоит меня всю жизнь, следует за мной неотступно. Хотя нам с Беном давно уже не выпадало случая открыть огонь, чтобы защитить наше жилище от этих краснокожих змей. Но когда я была ребенком… и позже, когда мы жили в той хижине неподалеку от Уэльса…

Она замолчала и снова покачала головой, словно желая отогнать воспоминания о страхе и битвах, столь похожие друг на друга.

— Там было море… В крайнем случае можно было скрыться на островах. А здесь моря нет.

Они сделали еще несколько шагов.

— Правда здесь очень красиво? — сказала она, и голос ее утратил прежнюю категоричность.

Маленькая Роз-Анн, стоя на коленях в траве, собирала малиновые цветы водосбора.

— Ньюхэвеник, — прошептала старая дама.

— Земля весны, — подхватила Анжелика.

— Стало быть, вы тоже знаете? — спросила англичанка, устремляя на нее вмиг зажегшийся взгляд.

Глядя из-под тяжелых век, ее черные глаза вновь впились в Анжелику, эту иностранку, француженку, пытаясь прочесть ее мысли, что-то разгадать, найти объяснение, ответ.

— Стало быть, вы тоже любите Америку? — спросила она. — Но вы еще так молоды…

— Я вовсе не так уж молода, — запротестовала Анжелика. — Да будет вам известно, что моему старшему сыну уже семнадцать лет и что…

Смех Сары Уильямс прервал ее. Анжелика впервые слышала, как она смеется. Смех старой дамы, тонкий, непосредственный, как у маленькой девочки, обнажил ее крупные здоровые зубы.

— О да, вы молоды, — повторила она. — Да вы, моя дорогая, еще и не жили!..

— Неужели?

Анжелика почти разозлилась. Те двадцать пять лет, на которые миссис Уильямс была старше, наверное, давали ей право на покровительственный тон, но Анжелика полагала, что жила достаточно долго и ее судьба была достаточно интересной, чтобы она могла претендовать на знание жизни.

— Вы еще очень молоды! — безапелляционным тоном произнесла старая дама. — Ваша жизнь только начинается!

— В самом деле?

— У вас очаровательный акцент, когда вы говорите «в самом деле». Вы, француженки, такие счастливые! Вы как пламя, начинающее искриться и уверенно разгорающееся в темном мире, который вас не страшит!.. Вы только сейчас начинаете жить, разве вы этого не чувствуете? Когда женщина еще очень молода, на ней лежит тяжкий груз, ибо ей надо строить свою жизнь, надо зарекомендовать себя… Это очень тяжело! И она должна нести этот груз одна. Когда детство закончено, кто более одинок, чем молодая женщина?.. Но в сорок, пятьдесят лет можно начинать жить! Ты уже зарекомендовала себя, и больше никто не будет об этом говорить. И ты становишься свободной, как ребенок, и обретаешь себя… Мне кажется, я никогда не чувствовала такого удовлетворения, как в тот день, когда я поняла, что молодость прошла, наконец прошла. — Она вздохнула. — На душе у меня стало легко, сердце сделалось мягче и восприимчивее, и мои глаза увидели мир. Даже Бог показался мне дружелюбным. Я по-прежнему была одинока, но к этому я уже привыкла. Я купила у бродячего торговца два кружевных чепца, самых красивых, и ни гнев пастора, ни осуждение Бена не заставили меня отказаться от них. С тех пор я их и ношу.

Она снова рассмеялась, на этот раз лукаво, и, как ребенка, погладила Анжелику по щеке. И та забыла, что ей надо уходить! Казалось, солнце остановилось и, словно распустившийся цветок, все еще ярко-желтый, покоится над горизонтом на ложе из маленьких пушистых белых облаков.

Анжелика слушала миссис Уильямс.

Та взяла ее под руку, и они медленно пошли назад в деревню. Большинство домов было еще наполовину скрыто за поворотом тропы и склоном, к тому же их заволакивала полупрозрачная дымка, поднимающаяся над бегущим под домами ручьем.

— Вы любите этот край, сударыня, не так ли? — снова заговорила миссис Уильямс. — Это значит, что вы хорошего рода. Ведь он так красив. Мне так и не удалось узнать его так хорошо, как я бы хотела. Что до вас, то вы узнаете его лучше меня. Когда я была молода, я ненавидела жалкую опасную жизнь, которую мы вели на берегах залива. Я хотела поехать в Лондон, о котором нам рассказывали моряки и наши отцы. Я уехала оттуда, когда мне было шесть лет, но я до сих пор помню его теснящие друг друга колокольни и узкие, как лощины, улочки, полные скрипящих карет. Когда я была молодой девушкой, я мечтала убежать туда, вернуться в Старый Свет, и единственное, что меня удержало, был страх перед вечными муками в преисподней. Нет, — сказала она, словно отвечая на реплику Анжелики, — нет, в молодости я не была красивой. Это теперь я красива, ибо я себя реализовала. Но в молодости я была тощей, слишком длинной, вялой, бледной, словом, настоящей дурнушкой. Я всегда буду благодарна Бену за то, что он согласился жениться на мне в обмен на кусок земли и одномачтовый рыбацкий шлюп, которые он хотел получить у моего отца. Так его собственные земли с небольшой бухтой возросли в цене благодаря тому, что соседствовали с нашими. Это стало для него хорошей сделкой. Он должен был жениться на мне, и он не пошел на попятный.

Она подмигнула Анжелике:

— И думаю, он об этом не пожалел.

Она тихо рассмеялась.

— В то время я была неспособна возбудить интерес даже в тех пиратах, которые высаживались на берег рядом с нашей деревней, чтобы обменять свой ром и награбленные в Карибском море ткани на наши свежие съестные припасы. Это были авантюристы, нередко дворяне, часто французы. Я до сих пор помню их загорелые разбойничьи рожи, их экстравагантные наряды, выглядящие донельзя странно рядом с нашим темным платьем и белыми воротниками. Им бы никогда не пришло в голову причинить нам вред, ведь мы были бедны, как Иов. Напротив, им было приятно видеть белых людей на том диком берегу, и они с удовольствием уплетали выращенные нами овощи и фрукты. Они, безбожники и бесстыдники, и мы, со своей чрезмерной набожностью, ощущали себя представителями одной расы, заброшенными на край света… Теперь на побережье живет слишком много людей, а воды залива бороздят слишком много подозрительных кораблей. Поэтому мы и предпочитаем жить подальше, на землях пограничья… Наверное, я вас удивила, дитя мое, своими рассказами и признаниями… Но вы должны помнить, что ваш Бог не так грозен, как наш. Старея, мы, женщины, либо сходим с ума, либо становимся злобными ведьмами, либо просто начинаем все делать по-своему. И тогда все улаживается и ничто более не имеет значения!..

И она вызывающе тряхнула головой в кружевном чепце, на ее лице отразились одобрение и спокойствие.

Вчера вечером она была так чопорна, так неприступна и холодна, сегодня же в ней было столько чуткости и даже смирения!

Анжелике опять пришло в голову, что почтенная пуританка, быть может, питает тайную слабость к спиртному и украдкой попивает из хорошо припрятанной бутылки сливянку или джин.

Но она тут же отвергла это предположение, ибо ее тронули неожиданные признания старой дамы, сделанные словно в полусне.

Позднее она заново переживет эту трогательную сцену и поймет ее тайный смысл…

Жизнь, вдруг приостановившая свой неумолимый ход, но все же идущая своим чередом, побуждала эту женщину, чей последний час был уже близок, к жестам импульсивным, почти безрассудным, которые, в сущности, были движениями ее души, проявлениями пылкости ее сердца, которое всегда оставалось горячим и нежным под панцирем суровой веры.

Старая Сара Уильямс повернулась к Анжелике и, обхватив ее лицо своими изящными белыми руками, приблизила его к себе и взглянула с материнской нежностью.

— Да будет земля Америки благосклонна к вам, моя девочка, — тихо и торжественно сказала она, — и я прошу вас… прошу вас, спасите ее от погибели!

Ее руки опустились, и она посмотрела на них, словно потрясенная собственным жестом и словами.

Затем она вдруг напряглась, и ее лицо вновь стало холодным, как мрамор, а горящий взгляд черных глаз устремился к расстилающемуся над лощиной небесному простору, перламутровому, словно внутренность ракушки.

— Что происходит? — прошептала она.

Она прислушалась, затем снова зашагала в сторону Брансуик-Фолз.

Они молча сделали насколько шагов, затем миссис Уильямс опять остановилась и с такой силой сжала запястье Анжелики, что та вздрогнула.

— Послушайте! — сказала англичанка изменившимся голосом, ясным, четким, ледяным.

В вечернем воздухе, все нарастая, слышался неясный гул.

Невнятный гул, похожий на шум ветра или моря, и на его фоне — далекий слабый крик:

— Абенаки! Абенаки!

Увлекая за собой Анжелику, Сара Уильямс быстро дошла до поворота тропы.

Они увидели деревню; спокойная и пустынная, она, казалось, спала.

Но гул, состоящий из тысяч воплей, все нарастал, а на его фоне слышались отчаянные крики жителей Брансуик-Фолз, мечущихся среди домов, как испуганные крысы.

— Абенаки!.. Абенаки!..

Анжелика взглянула в сторону луга, и ее глазам открылось ужасное зрелище. То, чего она боялась, что предчувствовала и во что не хотела верить, произошло! Волна полуголых индейцев, размахивающих томагавками и большими ножами, катилась из леса на луг. Словно обитатели потревоженного муравейника, они в несколько секунд сплошь покрыли луг и поля, разливаясь темно-красным потоком и испуская свой боевой клич:

— Ю-у-у! Ю-у-у!

Поток спустился к ручью, пересек его, поднялся по другому берегу, докатился до домов.

Какая-то женщина в синем платье, шатаясь, как пьяная, бросилась бежать вверх по склону им навстречу. Лицо у нее было белое, на нем зиял темный провал рта, раскрывшегося в безумном крике:

— Абенаки!

Что-то невидимое ударило ее в спину, и она, икнув, упала лицом в землю.

— Бенджамен! — закричала Сара Уильямс. — Бенджамен!.. Он же один в доме.

— Стойте!

Анжелика попыталась удержать старую даму, но ту было не остановить. Она бросилась прямо к своему жилищу, где ее старого супруга, дремлющего над своей Библией, могли застать врасплох дикари.

Анжелика увидела, как футах в пятидесяти от нее из зарослей выбежал индеец, в несколько прыжков догнал Сару Уильямс и ударом томагавка сразил ее. Нагнувшись, он схватил ее за волосы и одним движением снял с нее скальп.

Анжелика бросилась назад.

— Беги! — крикнула она Роз-Анн, показывая в сторону овцеводческой фермы. — Беги туда! Быстрее!

Сама она бросилась бежать со всех ног. Пробегая мимо сада мисс Пиджент, она остановилась, чтобы подобрать свою сумку, которую оставила там. Распахнув калитку, она ворвалась в маленький домик, где преподобный Пэтридж и старая дева продолжали беседовать о смерти.

— Дикари!.. Они идут сюда!..

Она так задыхалась от бега, что не могла вспомнить английское слово.

— Дикари! — повторила она по-французски. — Абенаки… Идут сюда… Давайте спрячемся у овцеводов…

Она уже сообразила, что прочное здание фермы, по-видимому укрепленное, может выдержать осаду индейцев.

Мешкать было нельзя. Опыт и привычка к постоянной опасности сделали свое дело. Анжелика увидела, как дородный Томас Пэтридж вскочил на ноги, подхватил маленькую мисс Пиджент на руки, точно куклу, пробежал через сад и без лишних слов кинулся к убежищу.

Анжелика хотела было последовать за ними, но передумала. Спрятавшись за дверью дома, она зарядила оба свои пистолета и, зажав один из них в руке, вышла опять.

К счастью, вокруг никого не было. Женщина, которая упала, взобравшись на холм перед поворотом дороги, лежала неподвижно. Из спины у нее торчала стрела.

Эта часть деревни, скрытая от других жилищ холмом и поворотом дороги, еще не привлекла внимания индейцев, за исключением того, который оскальпировал миссис Уильямс и убежал.

Доносящийся снизу шум был ужасным. Но здесь еще царила тишина тягостного лихорадочного ожидания. Птицы умолкли.

Анжелика бегом добралась до амбара, где хранился маис.

Адемар спал.

— Вставай! Дикари! Беги! Беги к овцеводам! И не забудь свой мушкет!..

Охваченный ужасом, солдат пустился бежать. Анжелика схватила мушкет Мопертюи и его пороховницы, висевшие на крючке.

Двигаясь с лихорадочной быстротой, она зарядила мушкет, ободрав при этом пальцы. И тут позади нее что-то грохнуло. Она обернулась и увидела абенака, который пробрался в амбар через крышу и скатывался с горы маиса. Она схватила мушкет за ствол и прикладом ударила дикаря в висок. Он упал. Она выбежала из амбара.

Тенистая улица была пустынна. Анжелика бросилась бежать по ней. Ее кто-то преследовал. Она посмотрела через плечо и увидела индейца, то ли того, которого она оглушила, то ли другого. Занеся топор для удара, он большими шагами догонял ее.

Босой, он бежал по траве совершенно беззвучно. Анжелика не могла остановиться и прицелиться. Единственным спасением был быстрый бег, и ей казалось, что ее ноги почти не касаются земли.

Наконец она влетела во двор овцеводческой фермы и укрылась за повозкой. Брошенный индейцем топор со звоном вонзился в дерево. Затаив дыхание, она прицелилась и выстрелила в дикаря в упор. Схватившись обеими руками за черную от пороха грудь, он рухнул наземь.

Еще несколько шагов, и она подбежала к двери дома. Та открылась еще до того, как она успела постучать.

Затем ее затворили и тотчас закрепили парой крепких дубовых брусьев.

Кроме пастора, мисс Пиджент, французского солдата Адемара и маленькой Роз-Анн, здесь была также вся семья хозяина дома, Сэмюэла Коруэна, — жена и трое детей, а сверх того, двое его молодых работников, служанка, старик-сосед Джо Картер и чета Стоутон с грудным малышом, которые также зашли к Коруэнам по соседству в тот самый момент, когда на деревню напали дикари.

Никто не плакал и не стенал. Эти землепашцы поневоле становились воинами. Женщины уже схватили банники из черного меха и чистили стволы мушкетов, снятых с крюков над очагом.

Сэмюэл Коруэн просунул ствол своего оружия в одну из амбразур, которых в доме было полно, как и во всех новоанглийских домах и особенно в тех, что были построены во времена первых поселенцев. Через другое отверстие можно было наблюдать за тем, что делается снаружи.

Так они и увидели, как француженка, графиня де Пейрак, убила гнавшегося за ней индейца.

Они взглянули на нее, и взгляды их были мрачны, но они были ей рады, потому что она принесла еще оружие. Она была такой же, как они, умелой, проворной. Пастор снял свой сюртук, бросил его на скамью и, хищно оскалившись, готовил пороховые заряды. Он ждал, когда для него приготовят мушкет. Анжелика отдала ему мушкет Мопертюи, а сама забрала оружие у Адемара, дрожащего как осиновый лист.

Кто-то из детей заплакал, но чей-то голос велел ему замолчать.

Снаружи было тихо. Слышался только далекий шум, похожий на рокот моря и временами становящийся громче, — то были звуки резни.

Затем раздались глухие выстрелы, и Анжелика подумала о маленьких пушках на верхнем этаже укрепленной церкви. Стало быть, можно надеяться, что хотя бы часть жителей деревни сумела укрыться за ее стенами.

— Всевышний защитит рабов своих, — проворчал пастор, — ибо они Его воинство.

Кто-то из англичан махнул рукой, делая ему знак замолчать.

На дороге показалось несколько индейцев с факелами в руках. По-видимому, выбравшись из лощины, они бежали не останавливаясь.

Снова заплакал ребенок. У Анжелики возникла идея. Подойдя к одному из больших пустых котлов, по-видимому служивших для варки сыра, она велела Роз-Анн забраться туда вместе с тремя самыми маленькими детьми. Там они будут сидеть, как в гнезде. Только не надо вылезать.

Она наполовину закрыла котел крышкой. В этом укрытии дети будут меньше паниковать, и в пылу битвы никто из взрослых не собьет их с ног.

Позаботившись о малышах, она вернулась на свой наблюдательный пункт.

Индейцы остановились перед оградой, заметив труп одного из своих, лежащий поперек тропы.

Их было четверо, и они переговаривались, глядя на дом. В красном свете заката их размалеванные боевой раскраской лица были страшны, и Анжелика, стоя бок о бок с белыми мужчинами, жизнь которых тоже была под угрозой, почувствовала такой ужас перед краснокожими, что по спине у нее побежали мурашки.

Индейцы толкнули калитку и двинулись через двор, пригибаясь, похожие на хищных зверей, окутанные ужасом и тайной.

— Fire![11] — тихо скомандовал Коруэн.

Грянул залп.

Когда пороховой дым рассеялся, трое абенаков в агонии корчились на земле; четвертый убегал.

Затем началась атака. Дикари выкатывались из лощины, словно прилив, они нападали со всех сторон, их смуглых тел становилось все больше, и их крики смешивались с грохотом выстрелов.

Осажденные стреляли, передавая оружие женщинам, хватая перезаряженные мушкеты, пока женщины быстро прочищали горячие стволы. Их руки с лихорадочной быстротой сыпали в дула порох, щелчком опускали замки мушкетов, и эти щелчки перемежались с громом выстрелов и несущимся снаружи ревом. Дым щипал их пересохшие глотки, пот, струящийся по их лицам, имел горький привкус, когда они слизывали его с уголков полуоткрытых губ, из которых вырывалось хриплое дыхание.

Анжелика отбросила мушкет в сторону. Кончились пули! Она схватила с пояса свои пистолеты, зарядила их, насыпала в карманы пули более мелкого калибра, потом набила ими рот, чтобы быстрее перезаряжать, прикрепила к поясу рожок с порохом и коробку с запалами, чтобы не делать лишних движений при перезарядке.

С крыши донесся треск, и сверху в комнату соскочил индеец. Он приземлился рядом с пастором Пэтриджем, и тот немедля уложил его на месте ударом приклада. Но за первым дикарем последовал второй и томагавком ударил пастора по голове. Череп у преподобного был крепкий, и все же колени его подогнулись. Дикарь схватил его за волосы и ножом полоснул его по лбу, но тут же получил пулю в грудь из пистолета Анжелики.

Индейцы посыпались с крыши один за другим, и англичане отступили в угол между стеной и очагом. Анжелика перевернула массивный стол и загородила им угол, так что получилась оборонительная стена, за которой укрылись все. Откуда у нее взялись силы, чтобы это сделать? Позже она задаст себе этот вопрос. А сейчас в пылу битвы она ощущала в себе невероятную энергию, объяснявшуюся той яростью, которую она испытывала при мысли, что так глупо попалась в ловушку в этой деревне, где жили иностранцы и где она вполне может умереть.

Из-за своего укрепления крестьяне стреляли в двух направлениях: в глубину комнаты, куда индейцы прыгали с крыши, и в дверь, которая уже поддавалась под ударами топоров.

Это была настоящая бойня, и благодаря сосредоточенному огню победа чуть было не досталась белым, упрямым и обладающим огнестрельным оружием.

Но поселенцы уже тратили свои последние пули. Брошенный индейцем топор угодил Коруэну в плечо, и он с криком упал.

Извиваясь как змея, один из индейцев проскользнул между стеной и столом и, схватив кого-то из женщин за юбку, потянул ее к себе. Отчаянно сопротивляясь, она уронила пороховницу, которую держала в руке.

Возвышаясь над столешницей, старый Картер сокрушал всех вокруг себя ударами приклада. Когда он в очередной раз поднял мушкет, один из нападавших коварно вонзил ему в бок острый охотничий нож. Картер зашатался, потом согнулся вдвое, став похожим на набитую опилками куклу с болтающимися руками.

Вдруг, словно бродячий акробат, совершающий трюк, из глубины комнаты в воздух взвился один из индейцев и, расставив ноги, как танцор, пролетел над головами, приземлился с другой стороны стола среди англичан и даже позади их.

Это был сагамор Пиксарет, вождь патсуикетов и Великий Воин Акадии.

Анжелика услышала за спиной его смешок, и на ее затылок опустилась его сильная рука.

— Ты моя пленница, — послышался торжествующий голос патсуикета.

Анжелика выронила теперь уже бесполезные пистолеты и обеими руками вцепилась в его длинные косы с вплетенными в них лисьими лапками.

Поскольку она его знала, поскольку его похожее на морду ласки лицо было ей знакомо, страх покинул ее, и она даже перестала смотреть на него и на его шайку как на врагов. Это были абенаки, ей был знаком их язык, и она могла легко предугадать ход их мыслей, примитивный и вместе с тем изощренный. Она быстро отвернулась, чтобы выплюнуть две пули, оставшиеся у нее во рту.

— Стало быть, вы напали на деревню лишь для того, чтобы взять в плен меня? — крикнула она дикарю, продолжая держать его за волосы. — Это вам приказал Черный Человек?..

Ее глаза метали молнии, и индеец замер. Это была не первая встреча женщины с верховьев Кеннебека и сагамора Пиксарета.

Черный Человек указал ему на нее как на врага! Никогда ни одна женщина не осмеливалась так вот схватить его за косы, знак его достоинства, и смотреть на него так дерзко, хотя над нею витала смерть.

Когда-то она смотрела на него так же, когда встала между ним и ирокезом Уттаке. Ей был неведом страх.

— Ты моя пленница, — свирепо повторил он.

— Я охотно буду твоей пленницей, но ты не убьешь меня и не выдашь меня Черному Человеку, потому что я француженка и я отдала тебе свой плащ, чтобы ты завернул в него кости твоих предков.

Вокруг них продолжался бой, теперь врукопашную. Но очень скоро все было кончено, и крики ярости и ужаса мало-помалу смолкли, уступив место тишине, в которой слышались только тяжелое дыхание и стоны тех, кто был ранен.

С Картера сняли скальп, но остальные европейцы остались живы, потому что абенаков больше всего интересовал выкуп, который они за них получат. Преподобного Пэтриджа вытащили из-под горы трупов. Шатаясь, с залитым кровью лицом, он стоял между двух воинов.

Раздался отчаянный вопль:

— На помощь, сударыня, убивают!

Это был Адемар, которого извлекли из-под какой-то мебели.

— Не убивайте его! — закричала Анжелика. — Разве вы не видите, что это французский солдат?

Однако это было вовсе не очевидно.

Анжелика была вне себя, в голове ее крутилась только одна мысль: надо вырваться из этого осиного гнезда, из этой ловушки, в которую она так глупо попалась. Трагическая абсурдность ситуации вызвала у нее приступ гнева, от которого ее защитные рефлексы только обострились.

Ей пришла в голову новая мысль: она знает индейцев и благодаря этому сумеет выбраться из расставленной западни. Ибо это были хищники, а хищников можно укротить. В пустыне Магриба Колен Патюрель разговаривал со львами и сумел сделать их своими сообщниками…

Она отдавала себе отчет в том, что банда Пиксарета действовала обособленно и появилась с другой стороны. Так что сражение на овцеводческой ферме было никак не связано с основной битвой.

Пиксарет колебался. Слова Анжелики «Я француженка!» поставили его в тупик, потому что его учили сражаться с англичанами. К тому же он не мог забыть, что она подарила ему великолепный плащ, чтобы он завернул в него кости своих предков.

— Ты крещеная? — спросил он.

— Конечно! — раздраженно крикнула она.

И несколько раз перекрестилась, взывая к Деве Марии.

В проеме выломанной двери она увидела фигуру, которая показалась ей знакомой. Она бросилась вперед и, узнав канадского траппера, взволнованно крикнула:

— Господин Л’Обиньер!

Это был Трехпалый из Труа-Ривьер. Услышав ее крик, он повернулся и направился к ней. Воюя, он не пользовался оружием белых и сейчас в одной руке держал томагавк с отполированной рукояткой, а в другой — индейский топорик с красным от крови лезвием. На его потемневшем от порохового дыма и крови лице сверкали голубые глаза. Кровь пропитала также его замшевую одежду и тонкими алыми струйками стекала со скальпов, которые он торопливо засунул за свой яркий пестрый пояс.

Как найти общий язык с этим человеком, как его перехитрить?.. Ведь это неподкупный рыцарь, воин Господа, одержимый, как и Модрей, Ломени и Арребу, мыслью о мщении, рае и спасении души.

Однако он ее узнал.

— Эге! Да ведь это госпожа де Пейрак!.. Что вы делаете среди этих проклятых еретиков?.. Да, не повезло вам!

Он вошел в разгромленную комнату, где абенаки, собрав всех своих пленников в одном месте, занимались грабежом.

Анжелика схватила его за лацканы куртки.

— Черный Человек! — закричала она. — Я уверена, что видела на лугу Черного Человека и его штандарт… Это отец д’Оржеваль вел вас в бой, разве не так? Он знал, что найдет меня в этой деревне!..

Она не спрашивала, а утверждала. Трехпалый смотрел на нее, открыв рот; он был немного ошарашен. Он попытался найти ответ, оправдание.

— Вы убили Пон-Бриана, — сказал он. — И вы с мужем, заключив союз с ирокезами, перевернули вверх дном всю Акадию. Вас необходимо остановить…

Так вот в чем разгадка!

Жоффрей! Жоффрей!

Они собирались захватить в плен жену опасного дворянина из Вапассу, влияние которого уже распространилось на всю Акадию.

Ее доставят в Квебек и таким образом вынудят Жоффрея отступить. Она никогда его больше не увидит.

— А что с Мопертюи? — спросила она, все еще тяжело дыша.

— Мы их задержали, его и его сына. Они канадцы из Новой Франции и в такой день, как нынче, должны быть со своими братьями.

— Они участвовали в нападении на нас?

— Нет! Их дело будет рассмотрено в Квебеке, ведь они служили врагам Новой Франции…

Как же привлечь его на свою сторону? Л’Обиньер был честен, непреклонен, легковерен, хитер, жаден и переменчив, он верил в святых, в чудеса, в дело Господа и короля Франции и в то, что главные в Новой Франции — это иезуиты. Он был воплощением архангела Михаила. Она его не интересовала. У него был приказ. И ему надо было искупить свои грехи в глазах всемогущих святых отцов.

— Неужели вы думаете, будто после этого мой муж, граф де Пейрак, будет помогать вам продавать в Новой Англии ваши бобровые шкуры? — сквозь зубы процедила она. — Не забывайте, что он ссудил вам тысячу ливров и пообещал ссудить вдвое больше, если получит с этих денег барыш…

— Тише! — Трехпалый побледнел и огляделся вокруг.

— Помогите мне выбраться отсюда, иначе в Квебеке я расскажу о вас все.

— Давайте не будем ссориться, — тихо сказал он. — Все еще можно уладить. Мы здесь на отшибе. Я вас не видел…

Он повернулся к Пиксарету.

— Отпусти ее, сагамор! Она не англичанка, и ее пленение принесет нам несчастье.

Пиксарет поднял смуглую руку, намазанную медвежьим жиром, и положил ее на плечо Анжелики.

— Она моя пленница, — безапелляционным тоном проговорил он.

— Пусть будет так, — возбужденно сказала Анжелика. — Я твоя пленница, не отрицаю. Ты можешь вести меня куда захочешь, я не буду противиться… Но ты не станешь вести меня в Квебек… На что я тебе там? Выкупа за меня ты все равно не получишь, ведь я крещеная. Отведи меня в Голдсборо, и мой муж заплатит тебе за меня хороший выкуп — такой, какой ты пожелаешь.

Это было как игра в карты, ужасная, леденящая кровь. Надо смутить хищников, уговорить их и укротить. Она хорошо их знала. На ум ей приходили самые нелепые аргументы, но именно такие и могли подействовать на них, скрытных и темных, только так она могла их уговорить. Не могло быть и речи о том, чтобы отрицать права, которые имел на нее Пиксарет. Для подтверждения их он мог даже убить ее ударом томагавка, но она знала: он свободен в своих решениях, своенравен и совершенно независим от своих союзников-канадцев. Поскольку она была крещеная, а стало быть, он не мог в ее лице спасти еще одну душу и привести ее в рай своих друзей-французов, он начал колебаться и сомневаться в том, что пленить ее так уж важно. Необходимо заставить его принять решение прежде, чем из-за поворота дороги появятся другие французы, знающие, что они хотят получить, захватив госпожу де Пейрак, и, быть может, даже сам этот ужасный иезуит. Хорошо, что Л’Обиньер на ее стороне.

С крыши стали падать горящие головешки: пока они беседовали, абенаки Пиксарета, ища, что бы еще украсть, лезли со своими факелами во все щели и в конце концов подожгли дом.

— Идемте! Идемте! — подгоняла Анжелика англичан, выталкивая их наружу после того, как помогла раненым и оглушенным встать.

— О боже мой, дети!

Она бросилась назад, подняла крышку котла, и оттуда выбрались онемевшие от страха малыши. Вид этого необычного тайника вызвал у индейцев взрыв смеха. Они хохотали до упаду, хлопали себя по ляжкам и показывали пальцами на детей.

Между тем в доме стало невыносимо жарко.

Одна из балок затрещала и обрушилась, подняв сноп искр.

Все, перешагивая трупы и обломки, ринулись вон и выбежали во двор.

При виде деревьев и тенистой лощины Анжелику охватило неодолимое желание бежать. Счет шел на секунды.

— Отведи меня к морю, сагамор, — обратилась она к Пиксарету, — иначе твои предки рассердятся на тебя за твое неуважение к той, которая отдала им свой плащ. Они знают, что недооценивать охраняющих меня духов-покровителей или оказывать им пренебрежение опасно. Ты совершишь большую ошибку, если отведешь меня в Квебек. И наоборот — ты не пожалеешь, если пойдешь со мной.

Лицо великого абенака сморщилось, свидетельствуя о том, что его душу раздирают противоречивые чувства, но Анжелика не дала ему времени на раздумья.

— Позаботьтесь о том, чтобы нас не преследовали. Подтвердите, что меня не было в деревне, — сказала она Трехпалому, тоже ошеломленному быстротой, с которой развивались события, и непререкаемым тоном Анжелики. — Мы с мужем сумеем вас отблагодарить. Кстати, вы знаете, где сейчас мой сын Кантор?

— Клянусь Святым причастием, мы его не видали.

— Тогда вперед! — сказала она. — Я ухожу. Come on! Come on![12]

— Эй, эй! — вскричал Пиксарет, видя, что она собирает вокруг себя выживших англичан. — Эти пленники принадлежат моим воинам…

— Хорошо! Пусть они идут с нами. Но только те, кто захватил этих людей в плен.

Вперед с гневными криками бросились трое высоченных, украшенных перьями детин, но резкий окрик Пиксарета охладил их пыл.

Тем временем Анжелика взяла на руки ребенка, подтащила к себе одну из женщин и подтолкнула огромного Томаса Пэтриджа, который шатался, ослепленный кровью, сочащейся из разреза на лбу.

— Адемар, иди сюда! Возьми этого мальчика за руку. И смотри не отпускай его. Смелее, мисс Пиджент!

Она спустилась по склону, оставив за спиной разрушенную, пылающую деревню, увлекая их за собой к свободе, как когда-то в Ла-Рошели, как в Пуату и даже раньше, в детстве, когда она бежала во главе стайки обездоленных, которых она вырвала из лап смерти.

В этот вечер, чувствуя, что в нее вселилась душа старой Сары Уильямс, она углубилась в лес, и в его сумрак за нею последовали уцелевшие англичане из Брансуик-Фолз.

За ними устремились Пиксарет и трое индейцев, которые считали англичан своей собственностью. Они следовали за ними быстро, но не пытаясь догнать и держась на некотором отдалении.

Это не было погоней.

Анжелика это знала и, по мере того как они удалялись от проклятой деревни, боялась индейцев все меньше, понимая, что их истерическая воинственность уже ослабевает.

Ее поведение было для англичан загадкой, они то и дело оборачивались и жаловались, что их преследуют дикари.

— Ничего не бойтесь, — отвечала им Анжелика. — Ведь сейчас их только четверо, а не сто. И с вами я. Они больше не причинят вам вреда. Я их знаю. Ничего не бойтесь. Просто идите! Идите вперед.

Ход мыслей Пиксарета был ей так ясен, словно она сформулировала их сама.

Он, как ребенок, любил все оригинальное, новое и необычное.

Он был суеверен, и мысль о духах-покровителях Анжелики одновременно забавляла и пугала его.

Заинтригованный, он шел за ней, сдерживая своих нетерпеливых воинов и желая поскорее узнать, что произойдет теперь и какова природа тех хитрых неукротимых легкокрылых духов, которые зелеными искрами плясали в глазах этой белой женщины.

Далеко внизу среди ветвей засверкала спокойная гладь реки Андроскоггин. Каноэ ожидали на берегу.

Они сели в них и поплыли по течению реки к морю.

Ночь… У подножия водопада, в жаркой темноте, в которой вспыхивали и гасли светлячки, квакали лягушки и пахло пожарищем, европейцы пытались отдохнуть. Прижавшись друг к другу рядом с вытащенными на берег каноэ из коры, дрожа от холода, несмотря на теплую погоду, одни молились, другие тихо стонали.

Они ждали рассвета.

Среди тех, кого Анжелике удалось вывести из горящей фермы и избавить от участи пленников, были землепашец Стоутон, его жена и их грудной ребенок и все семейство Коруэн. Хвала Господу! Что может быть ужаснее, чем остаться в живых, зная, что те, кого ты любил, спастись не смогли?.. Двое слуг и служанка Коруэна последовали за ними.

Роз-Анн прижалась к Анжелике. Сидящий с другой стороны Адемар с удовольствием сделал бы то же самое; во всяком случае, он старался быть к ней как можно ближе и не отходил от нее ни на шаг.

— Они там, — прошептал он. — Как только я оказался в этом краю, полном дикарей, я понял, что в один прекрасный день с меня снимут скальп!

Хрупкая мисс Пиджент не получила ни одной царапины, и именно она вела преподобного Пэтриджа, который практически стал телом без головы, так как он не только был ослеплен своей собственной кровью, но, будучи почти без сознания, держался на ногах только в силу привычки и еще потому, что такие крупные мужчины падают на землю лишь тогда, когда они мертвы. Как только это стало возможно, добрая учительница вымыла ему лицо и обвязала вокруг его лба свою шаль. Только в каноэ Анжелика смогла открыть свою сумку, достать из нее пакетик с желтым порошком соли железа, который ей дал Жоффрей и который останавливал кровь, и унять кровотечение.

Нож индейца, пытавшегося снять скальп с преподобного, видимо, оставит на лбу пастора безобразный шрам, который, разумеется, сделает его лицо еще страшнее.

Он забылся тяжелым сном, и его затрудненное дыхание время от времени переходило в мучительный хрип. Из-под повязки было видно, что одна сторона его лица распухла и стала черно-фиолетовой. Хорошо, что было темно, поскольку он, и без того непривлекательный от природы, выглядел сейчас совсем жутко.

Рядом, стоя и вытянувшись как струнка, плакала девочка, и ее личико казалось в темноте светлым пятном.

— Надо спать, Мэри, попытайся заснуть, — ласково сказала Анжелика по-английски. — You must try to sleep…[13]

— Я не могу, — всхлипнула та. — Язычники смотрят на меня.

Они все сидели вверху над водопадом, четверо индейцев, четверо абенаков, в том числе великий Пиксарет, и смотрели вниз, в темноту, где копошились их несчастные пленники.

Они продолжали следовать за белыми, но не пытались на них напасть, они были безмятежно спокойны, переговаривались и курили. Что же будет дальше? Что еще придумают неведомые духи, обитающие в белой женщине из Вапассу? Что прикажут ей ее духи-покровители?.. Индейцы переглядывались, сидя над журчащим водопадом.

Анжелика попыталась успокоить своих подопечных.

— Они более не причинят нам зла. Надо довести их до моря, а там мой муж, граф де Пейрак, поговорит с ними, улестит их и преподнесет им богатые дары в обмен на нашу жизнь и свободу.

Они смотрели на нее, изумляясь; эти холодные фанатичные пуритане видели в ней существо другой породы, она их немного пугала и даже отталкивала. Эта белая женщина, чересчур красивая и говорящая с индейцами на их языке, казалось, была способна проникать в ужасные мысли этих темных язычников, чтобы укротить их и подчинить себе.

Англичане воспринимали ее как какое-то необычное существо, она внушала им страх и презрение, примерно так же, как старый Шепли, но вместе с тем они понимали, что обязаны ей жизнью и относительной свободой.

Именно ее неслыханной непринужденности в общении с этими дикарями, ее говорливости, ее бурным спорам с ними на их ненавистном языке, слова которого с легкостью слетали с ее красивых губ, они были обязаны изменением настроения индейцев, которые оставили им жизнь и позволили бежать в лес, подальше от места кровавой бойни.

Сознавая, что это чудо и что необходимо оставаться под ее крылом, успокаиваясь от одного уже звука ее голоса, англичане пытались оправдать странность ее поведения, говоря себе, что, в конце концов, она же француженка…

В середине ночи Анжелика поднялась к сидящим над водопадом дикарям, чтобы спросить, не найдется ли у них немного медвежьего или тюленьего жира, так как она хочет смазать ожоги девятилетнего Сэмми Коруэна, которому очень больно.

Засуетившись, индейцы вручили ей мочевой пузырь лося с драгоценным тюленьим жиром, дурно пахнущим, но весьма целебным.

— Эй, женщина, не забудь, что этот мальчик принадлежит мне, — сказал ей один из воинов. — Лечи его хорошо, потому что я заберу его с собой в свое племя.

— Этот мальчик принадлежит отцу и матери, — возразила Анжелика. — Его у тебя выкупят.

— Но я захватил его в бою… и хочу, чтобы белый ребенок жил в моем вигваме.

— Я не дам тебе его увести, — спокойно и непреклонно молвила Анжелика. И чтобы унять гнев дикаря, добавила: — Я дам тебе множество других вещей, так что ты получишь свою часть добычи сполна… Завтра мы все обсудим.

Если не считать этого инцидента, ночь прошла спокойно. Отголоски резни сюда не доносились. Убегая, они видели за поворотом реки далекое красное зарево. Приграничная деревня Брансуик-Фолз догорала.

И теперь они сидели, скорчившись, не думая ни о чем, прячась в темноте.

В серых предрассветных сумерках Анжелика увидела, как вниз по склону мчится какой-то зверь, раздвигая заросли и траву, и вот перед нею уже стояла Вольверина, росомаха Кантора. Она обнажила клыки в оскале, который на этот раз показался Анжелике чем-то вроде приветственной улыбки. Вслед за росомахой появился и Кантор, неся на руках спящего английского ребенка, маленького мальчика лет трех, который сосал свой пальчик.

— Я нашел его возле его оскальпированной матери, — объяснил он. — Она все повторяла: «Не бойся. Они ничего тебе не сделают, я обещаю». Когда она увидела, что я его подобрал, она наконец закрыла глаза и умерла.

— Это сын Ребекки Тернер, — сказала Джейн Стоутон. — Бедный малыш! Его отца убили в прошлом году.

Они замолчали, увидев, что приближаются индейцы. Они не выглядели агрессивными. Сейчас, когда они были далеко от своей орды, их сильно озадачивало поведение этих странных пленников, которые так и не дали им себя схватить, и их настроение стало более миролюбивым.

Тот, который предъявлял права на сына Коруэнов, подошел к Кантору и протянул руки к ребенку.

— Отдай его мне, — сказал он. — Отдай. Я так мечтал иметь белого ребенка в своем вигваме, а твоя мать не хочет отдавать мне того, которого я захватил в Ньюхэвенике. Отдай мне того, у которого больше нет ни отца, ни матери, ни семьи, ни деревни. На что он тебе? Я заберу его с собой, сделаю из него охотника и воина, и он будет счастливым. Дети, живущие в наших вигвамах, счастливы.

Вид у него был умоляющий, почти жалобный.

Должно быть, ночью Пиксарет, прибегнув к хитрости, убедил его, что Анжелика никогда не позволит ему увести маленького Сэмми и что, если он будет упорствовать, она превратит его в лося и он останется лосем до конца своих дней.

Раздираемый между страхом перед столь печальной участью и желанием осуществить свое законное право, он счел, что можно прийти к взаимовыгодному решению, если он возьмет маленького сироту, которого спас Кантор.

Анжелика вопросительно взглянула на сына:

— А что думаешь ты, Кантор?

Она не знала, как быть. Мысль о том, что этого английского ребенка, белого малыша уведут в лесную глушь, разрывала ей сердце. Но с другой стороны, чувство справедливости и голос благоразумия говорили ей, что надо удовлетворить просьбу абенакского воина, тем более что он высказал ее так смиренно. Вчера вечером она уже довольно поводила индейцев за нос, и, если она будет слишком упорствовать, споря с ними из-за их законной добычи, их терпение может лопнуть.

Ее терзали сомнения.

— Я все-таки не могу с этим согласиться… А что думаешь ты, Кантор?

Тот покачал головой:

— Известно, что белые дети вовсе не чувствуют себя несчастными, живя у индейцев. Лучше отдать им этого, у которого больше нет семьи, чем рисковать, что они всем нам раскроят черепа.

Его устами говорил голос благоразумия.

Анжелика вспомнила, как отчаянно кричал маленький канадец, племянник Л’Обиньера, когда при обмене его забирали у его воспитателей-ирокезов[14]. И правда, белые дети вовсе не чувствуют себя несчастными, живя у индейцев.

Она вопросительно посмотрела на англичан. Миссис Коруэн крепко прижимала к себе своего сына, понимая, что на карту поставлена его судьба, остальные всем своим видом показывали, что при сложившихся обстоятельствах участь маленького Тернера им, в общем-то, безразлична. Если бы преподобный Пэтридж был в сознании, он бы, вероятно, запротестовал, говоря, что речь идет о спасении души малыша, но он по-прежнему находился в прострации.

Лучше отдать индейцу сироту, чем отнимать сына у семьи Коруэн, которые, к счастью, уцелели все.

— Отдай ему ребенка, — шепнула Анжелика сыну.

Поняв, что ему удалось одержать верх, индеец несколько раз подпрыгнул, всем своим видом выражая глубокую признательность.

Затем протянул свои огромные ручищи и осторожно взял ребенка у Кантора. Малыш без страха смотрел в склоненное над ним размалеванное лицо.

Очень довольный тем, что получил то, чего хотел больше всего на свете, и в его вигваме теперь будет белый ребенок, воин отошел.

Обменявшись несколькими словами со своими товарищами, он удалился, любовно прижимая к груди с красующимися на ней ожерельями из медвежьих зубов и золотым крестиком ребенка еретиков, которого он вырвал из рук этих варваров и которому покажет, как живут настоящие мужчины.

Кантор рассказал, что, отправившись в лес в поисках лошадей и Мопертюи, он заметил среди деревьев крадущиеся фигуры.

Преследуемый индейскими воинами, он вынужден был увести их очень далеко, до самого плато. Только там ему удалось от них скрыться. Вернувшись кружным путем, он успел услышать отголоски битвы и приблизился к деревне очень осторожно, так как ему совсем не хотелось стать заложником, попав в руки канадцев.

Так он и увидел, как пленных англичан повели на север и, не заметив среди них своей матери, заключил, что она спаслась.

— А ты не думал, что меня, быть может, зарезали или сняли с меня скальп?

— Нет, — сказал Кантор, словно это разумелось само собой.

Он вошел в горящий Брансуик-Фолз, встретил там Трехпалого из Труа-Ривьер, и тот сказал ему, что госпожа де Пейрак, целая и невредимая, направляется сейчас к бухте Сабадахок с горсткой уцелевших англичан.

Инцидент с ребенком продемонстрировал, что вплоть до нового приказа индейцы предоставили Анжелике известную свободу, когда речь шла о принятии решений, касающихся их всех. Каким бы странным ни казалось подобное положение вещей всего через несколько часов после того, как они напали на английскую деревню, оно вполне соответствовало переменчивому мышлению дикарей.

Сила характера Анжелики заставила их пойти туда, куда они идти не собирались, и они почти забыли, зачем сражались вчера вечером и что они тут делают с ней и горсткой глупых англичан. Теперь их интересовало только одно: какие плоды будет иметь приключение, в которое она их вовлекла.

Однако Пиксарет все-таки счел нужным напомнить ей о главном.

— Не забывай, что ты моя пленница, — повторил он, тыча указательным пальцем в грудь Анжелики.

— Да знаю я, знаю, я же тебе уже говорила, что охотно это признаю. Разве я как-то мешаю тебе быть рядом? Спроси у своих товарищей, похожа ли я на пленницу, которая хочет убежать?..

Озадаченный изощренностью ее рассуждений, в которых он увидел некую двусмысленность и вместе с тем комизм, Пиксарет склонил голову набок, чтобы поразмыслить, и его глаза заблестели от удовольствия, в то время как двое его товарищей громко советовали ему, как быть.

— В Голдсборо ты сможешь продать меня моему мужу, — объясняла Анжелика. — Он очень богат, и я уверена, что он будет с вами щедр. Во всяком случае, я на это надеюсь, — добавила она, напустив на себя мрачный вид, к вящему веселью индейцев.

При мысли о том, что супругу белой женщины придется выкупать свою жену, они знатно посмеялись.

Положительно, можно было изрядно поразвлечься, следуя за белой женщиной с верховьев Кеннебека и англичанами, которых она тащила за собой.

Всем известно, что йенгли — самые неуклюжие животные на земле, а эти йенгли, ставшие еще более неловкими из-за страха и ран, ступали особенно тяжело, спотыкаясь и падая на каждом шагу, и переворачивали каноэ, если те попадали хоть в малейший водоворот.

«Ох уж эти йенгли!.. Глядя на них, можно умереть со смеху», — повторяли индейцы, держась за животы. Затем, чтобы показать, что хозяева здесь они, командовали:

— Идите, идите! Прибавьте шагу, англичане! Вы убивали наших миссионеров, жгли наши хижины, глумились над нашей верой. Покуда вас не окрестят, вы для нас ничто, даже не существа с белой кожей, хотя ваши праотцы-язычники и были богами.

Так, слушая болтовню краснокожих, несчастные пленники добрались к вечеру до бухты Сабадахок, где сливались устья рек Кеннебек и Андроскоггин.

Горизонт застилала дымка, и к этому морскому туману примешивался запах пожарища.

Анжелика проворно взобралась на невысокий холм.

В серой дымке не белел ни единый парус.

Бухта был пуста. В море не курсировало ни одно судно, на котором высматривали бы появление людей на берегу, чтобы подойти и взять их на борт.

Нигде не было видно «Ларошельца», небольшой яхты, на борту которой ее бы встретил Ле Галь, а может быть, даже сам Жоффрей!

На месте встречи не было никого! Никого!..

Начал накрапывать мелкий дождик. Анжелика прислонилась к стволу сосны. Окружающая ее местность дышала смертью и запустением. Слева в небо черным грибом поднимался дым. Там находился Шипскот, английское поселение в устье Андроскоггина, о котором ей говорили и в котором она рассчитывала оставить спасшихся англичан перед тем, как взойти на борт «Ларошельца».

Очевидно, Шипскот догорал. Его больше не существовало.

Анжеликой овладела безграничная тоска, и она почувствовала, как ее покидают силы. Она оглянулась и увидела наблюдающего за нею Пиксарета. Нельзя показывать ему свой страх. Но она ничего не могла с собой поделать.

— Их здесь нет, — почти в отчаянии сказала она.

— А кого ты ждала?

Она объяснила, что ее муж, владетель Голдсборо и Вапассу, должен был прибыть сюда и здесь же должен был находиться корабль, который бы отвез их всех в Голдсборо, где он, Пиксарет, получил бы самый красивый в мире бисер и смог бы выпить самой лучшей водки…

Дикарь с огорченным видом качал головой и, похоже, искренне разделял ее разочарование и досаду. Он тревожно огляделся по сторонам.

Тем временем Кантор и англичане медленно поднимались на холм в сопровождении остальных индейцев.

Обессиленные, они уныло сели на землю под соснами, чтобы укрыться от дождя. Между тремя индейцами разгорелся спор.

— Они говорят, что индейцы племени шипскот — их злейшие враги, — объяснила англичанам Анжелика. — Сами они с севера, из племени вонолансетов…

Она не удивилась, так как знала, что различные племена индейцев вечно воюют между собой. Это означало, что, немного отойдя от дома, они могли оказаться на территории врагов, где их жизнь была под угрозой, если у них не было численного перевеса и они не были вооружены.

— It makes no difference[15], — уныло сказал Стоутон, — шипскоты они или вонолансеты, для нас все едино. Рано или поздно они все равно снимут с нас скальпы. И зачем было тащиться сюда?.. Наш час уже близок.

Тихий береговой пейзаж, казалось, таил в себе смертельную угрозу. Из-за каждой купы деревьев, из-за каждого мыса в любой момент могли появиться индейцы с поднятыми томагавками, так что у Пиксарета и его воинов было не меньше причин для беспокойства, чем у их пленников.

Анжелика сделала усилие, чтобы овладеть собой.

«Нет! Нет! На этот раз я не сдамся!» — сказала она себе, сжав кулаки, хотя сама не очень-то понимала, к кому обращен ее вызов.

Перво-наперво, решила она, нужно поскорее покинуть этот берег, где индейцы встали на тропу войны, и постараться любой ценой добраться до Голдсборо. Возможно, дальше на их пути будут еще деревни, и, быть может, они смогут попасть на корабль.

Голдсборо! Земля Жоффрея де Пейрака. Их владения. Их убежище. Но как же далеко отсюда до Голдсборо!

Ни одного паруса в дельте…

Совсем недавно, менее суток назад, старая Сара Уильямс обхватила лицо Анжелики ладонями и сказала: «Спасите землю Америки от погибели!»

Это были ее последние слова, быть может немного шальные, потому что ее смерть была уже рядом, она готова была обрушиться на нее, таясь в кустах.

Может быть, она чувствовала в тот момент такую же тоску, какую в этот безотрадный вечер испытывала Анжелика, вдыхая запах водорослей, соленого тумана и резни?

— Гляди! — вдруг сказал Пиксарет, положив руку на ее плечо.

Он указывал пальцем на две человеческие фигуры, поднимающиеся по идущей по склону тропе.

У нее было мелькнула надежда, но она тут же узнала старого знахаря Джона Шепли и его индейца.

Они все бросились к старику, чтобы узнать новости. Он сказал, что идет с берега моря и что индейцы-шипскоты все пожгли. Корабль? Видел ли он здесь корабль? Нет.

Спасшиеся жители, с которых не сняли скальпы и которых не увели в плен, сели в лодки и укрылись на островах.

В конце концов, видя отчаяние несчастных обитателей Брансуик-Фолз, а также потому, что Анжелика попросила у него совета, он, немного поколебавшись и скорчив несколько гримас, предложил отвести их в свою хижину, которая находилась в десяти милях отсюда на берегу залива Каско. Там они смогут отдохнуть и подлечиться… Но, несмотря на то что им совсем не улыбалось провести ночь под открытым небом в такой туман, большинство и в первую очередь Анжелика отказались покинуть место, куда мог прийти корабль. Возможно, корабль, посланный из Голдсборо, просто опаздывает. Кто знает, может быть, он появится через несколько часов или завтра на рассвете?

Вопрос был решен внезапным появлением из леса небольшого отряда индейцев-шипскотов.

Пиксарет и его воины тут же бросились прочь и мгновенно исчезли из виду.

К счастью, Шепли и его спутник были в хороших отношениях с вновь прибывшими. Старый Шепли, знахарь, ни в чем не уступавший их лучшим шаманам, пользовался большим уважением в округе, где он практиковал уже более тридцати лет. Его влияние на индейцев позволило ему взять под свою защиту и Анжелику, и ее спутников. Шипскоты были так любезны, что даже предложили понаблюдать за взморьем, где, возможно, появится корабль. Они внимательно выслушали описание примет «Ларошельца» и обещали, что если увидят его, то немедля пошлют кого-нибудь на косу Маквойт, где находилась хижина старого Шепли.

Жоффрей де Пейрак вздрогнул:

— Что? Что вы сказали?

Он только что узнал, что госпожа де Пейрак с сыном отправились в деревню Брансуик-Фолз, чтобы отвести туда маленькую англичанку Роз-Анн.

Об этом вскользь упомянул Жак Виньо, который встретил его на мысе Смол в окрестностях Попхэма, куда граф с бароном де Сен-Кастином приехал два дня назад.

Ящики с товаром для обмена, которые не были доставлены раньше, поскольку под рукой не оказалось ни одного корабля, наконец прибыли в сопровождении плотника и одного солдата.

— А когда госпожа графиня приняла это странное решение?

— Через несколько часов после вашего отъезда, господин граф, в тот же день…

— Разве ей не передали мою записку, в которой я сообщал ей, что меня, вероятно, не будет несколько дней, и просил подождать в фактории голландца?

Мужчины ничего об этом не знали. «Какое безрассудство! — подумал Пейрак. — Ведь ходят слухи, что скоро начнется война. Фактория голландца хорошо укреплена. Там ей ничего бы не угрожало. Но отправиться прочь от побережья, почти без охраны…»

— С кем они пошли?

— С обоими Мопертюи.

— Что это взбрело ей в голову? Да она с ума сошла! — в гневе воскликнул он.

Мысленно он обругал жену, чувствуя, что ничего не может поделать с охватившей его тревогой.

Какая все-таки глупость! Просто уму непостижимо! Эта женщина все время поступает, как ей заблагорассудится! Когда они встретятся, он как следует ее отругает, чтобы заставить ее понять, что, хотя их положение и прочно, эта местность, особенно к западу от Кеннебека, еще долго будет небезопасной.

Он подсчитал — три дня прошло с тех пор, как он сам уехал к побережью, а Анжелика примерно в то же время отправилась к приграничной английской деревне… Но где же она сейчас?

Шел дождь, над заливом висел туман, слышался шум прибоя, и быстрые приливные течения вихрились вокруг островов, наполовину скрытых под водой.

Из-за этих равноденственных приливов многие европейцы и индейцы, которые должны были прибыть сюда по морю, опаздывали.

Великий вождь тарратинов Матеконандо хотел, чтобы на его встрече с графом де Пейраком присутствовали все его люди. А пока велись предварительные переговоры. В воскресенье капеллан барона де Сен-Кастина, монах-францисканец с густой бородой и лицом, загорелым, как у пирата, отслужил мессу.

Во вторник утром все население того, что среди бесчисленных извилин побережья называлось Малым заливом Мэн, наконец собралось. Только что прибыли последние ящики с дарами, и церемония должна была начаться с минуты на минуту.

Тогда Пейрак и узнал о выходке Анжелики.

Где же она может быть? Что, если она вернулась в Хоуснок? Или, следуя плану, который они обсудили заранее, по реке Андроскоггин добралась до находящейся в дельте Кеннебека бухты Мерримитинг, где Корентен Ле Галь должен ждать их на маленькой яхте «Ларошелец»?

Все было очень неопределенно. И граф решил послать за своим оруженосцем, бретонцем Жаном Ле Куеннеком.

Он приказал ему прежде всего хорошо подкрепиться, затем проверить оружие и обувь и как можно скорее собраться в дорогу.

Затем он сел в сторонке и написал несколько слов, в то время как один из его испанских солдат почтительно держал рожок с чернилами.

Когда бретонец вернулся, уже готовый пуститься в путь, граф вручил ему послание и добавил особые указания на словах.

Если Жан найдет госпожу де Пейрак в фактории голландца, они должны собрать ее багаж и ехать сюда. Если же она еще не возвратилась из Брансуик-Фолз, Жан должен будет отправиться туда и сделать все, чтобы любой ценой отыскать ее, где бы она ни находилась… а затем вернуться с нею в Голдсборо… причем самым коротким путем.

Снабженный этими строгими инструкциями, бретонец удалился. Пейраку пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы выкинуть из головы тревожные мысли об Анжелике и сосредоточить все внимание на предстоящей встрече.

По призыву барона де Сен-Кастина все эти люди пришли издалека, чтобы встретиться с ним, причем многим из них в пути грозила опасность.

К индейцам из наиболее крупных племен при этом добавились и некоторые из живущих там и сям немногочисленных белых, которые, позабыв о том, что они принадлежат к разным нациям, и не обращая внимания на разногласия своих королевств, решили собраться вокруг француза — владетеля Голдсборо и устроить совет.

Это были английские торговцы из Пемакуида, Кротона, с берегов Ойстер-ривер, то есть реки Устриц, из Уикассета, Томастона, Вулвича, Сент-Джорджа и Невагана — всего двадцать англичан, а также торговцы из небольших факторий, разбросанных по берегам фиордов бухты Масконгус, по берегам реки Дамарискотты или устью Кеннебека. Пришли также их соседи-враги, с которыми они, когда не убивали друг друга, торговали домашней утварью и молоком своих немногочисленных коров: французы из Акадии, поселенцы или рыбаки, некто Дюмареск и некто Галатен с Лебединого острова, где они выращивали овец и картофель. Французы жили бок о бок с англичанами, прямыми потомками Адама Уинтропа из Бостона, голландцами, присланными Кэмпденом, и даже со старым, убеленным сединами шотландцем Мак-Грегором с острова Монеган, с его гранитными утесами, самого изолированного острова в заливе. Мак-Грегор явился со своими тремя сыновьями, и их пестрые клетчатые пледы развевались на ветру на другой стороне мыса.

Правительство колонии Массачусетс недвусмысленно рекомендовало англичанам и голландцам обращаться к графу де Пейраку, если им будет нужна защита в их далеких поселениях на этой дикой земле, в Мэне, где полно французов и кровожадных индейцев и где селятся только те, кто немного сошел с ума.

Акадийцы во всем следовали указаниям барона де Сен-Кастина.

Шотландцы же поступали, как им заблагорассудится.

Словом, здесь собрались все.

Снова подумав об Анжелике, Пейрак проклял всех женщин, чьи капризы, иногда очаровательные, но чаще неуместные, расстраивают и осложняют дела мужчин.

Затем, взяв себя в руки, он появился перед гостями, окруженный охраной из своих испанцев в стальных кирасах и шлемах.

Рядом с ним шел барон де Сен-Кастин. Великий вождь Матеконандо вышел им навстречу, одетый в свое самое великолепное одеяние из замши, расшитое ракушками и иглами дикобраза. Его длинные, смазанные тюленьим жиром волосы были покрыты круглой плоской шляпой из черного атласа, с узкими полями и белым страусовым пером, которой было по меньшей мере сто лет.

Один из его предков получил ее от самого Веррацано. Этот флорентийский мореплаватель, состоявший на службе у французского короля Франциска I и проплывавший здесь на своем корабле водоизмещением в сто пятьдесят тонн, назвал этот край Аркадией из-за красоты деревьев. Это название, немного искаженное, закрепилось.

Лилейно-белый цвет пера на этой шляпе дворянина XVI века, лишь едва тронутый желтизной, свидетельствовал о бережности, с которой индейцы, такие грязные и неаккуратные, сохранили эту реликвию.

Самый великий из вождей носил ее на голове только в торжественных случаях.

Жоффрей де Пейрак подарил вождю тарратинов шпагу, инкрустированную золотом и серебром, несколько изукрашенных футляров с бритвами, ножницами и ножами, а также десять шестифутовых нитей голубого бисера.

В ответ индеец вручил ему несколько раковин с перламутром и пригоршню аметистов.

Это был жест, символизирующий дружбу.

— Ибо я знаю, что ты жаждешь не мехов, а нашего союза.

«Понимаете, — как-то сказал Пейраку Сен-Кастин, — я хочу избавить своих индейцев от войн, иначе через несколько десятилетий они исчезнут».

Великий вождь тарратинов дружески положил руку на плечо барона де Сен-Кастина и посмотрел на него с восхищением.

Среднего и даже небольшого роста, но невероятно сильный, а также проворный, находчивый и мягкосердечный, Сен-Кастин завоевал любовь всех прибрежных племен.

— Я сделаю его своим зятем, — несколько позже доверительно сообщил Матеконандо Пейраку, — и позже он займет мое место во главе эчеминов и микмаков.

«Анжелика!.. Только бы с ней ничего не произошло! Мне следовало взять ее с собой… Сен-Кастин застал меня врасплох. Мне вообще не следовало с нею расставаться — ни на один день, ни на одну ночь, ни на одну секунду… Моя драгоценная, моя дорогая… Она слишком долго вела свободную жизнь. И теперь, если остается одна, снова чувствует себя независимой… Я должен заставить ее понять, какие опасности нас окружают. На этот раз я буду строг… А сейчас надо выбросить из головы это беспокойство. Надо собраться с мыслями… Нельзя разочаровывать этих людей, которые пришли, чтобы встретиться со мной. Я понимаю, чего от их имени у меня хочет попросить Сен-Кастин… Какой замечательный молодой человек!.. Он видит вещи такими, какие они есть… Но он понимает, что его собственные силы ограниченны… Чего он у меня просит?.. Осуществить неосуществимое… ступить на путь, на котором меня ждет множество западней…»

Граф де Пейрак размышлял, сидя на густой траве перед сооруженным для него шалашом из бересты.

После торжественной церемонии, пиршества и курения трубки мира он удалился к себе, сказав, что хочет побыть один. Он курил, глядя на оконечность высокого мыса, где время от времени неистовые удары волн о скалы вздымали белые султаны пены.

Океанский прибой с силой ударял о берег, окатывая пеной сосны, кедры, дубы и гигантские медные буки, и иногда, когда ветер менял направление, из подлеска доносилось благоухание гиацинтов и земляники.

Жоффрей де Пейрак знаком подозвал дона Хуана Альвареса, высокого идальго, возглавляющего его охрану, и попросил его найти барона де Сен-Кастина. Лучше побеседовать с восторженным гасконцем на интересующую его тему, чем оставаться одному, потому что мысль об Анжелике не дает ему покоя, и это не может кончиться ничем хорошим.

Барон де Сен-Кастин с готовностью присоединился к Пейраку, уселся рядом и, в соответствии с американским обычаем достав свою трубку, тоже закурил. Затем барон заговорил. Это был монолог, барон делился своими мечтами и планами и рассказывал о грозящих ему опасностях.

Дождь перестал, но в воздухе продолжал висеть туман, и светящие сквозь него огни лагерных костров походили на огромные распустившиеся красные орхидеи, тянущиеся по берегу вдаль. Их пламя казалось еще больше из-за окружавшего их ореола.

С наступлением сумерек рев моря сделался более тихим, смешиваясь с криками птиц, стаями вившихся над дельтой.

То были поморники с длинными коричневыми крыльями, похожими на крылья ласточек, и хищными клювами.

— В море сейчас буря, — сказал барон, следя за полетом птиц. — Эти маленькие разбойники ищут приюта на земле, только когда слишком большое волнение не позволяет им садиться на воду.

Почувствовав благоухание, идущее из леса, он глубоко вздохнул. Начиналось лето, а с ним в эти земли всегда приходили и неприятности, причем самого худшего толка.

— Пришла пора, когда к нашим берегам со всей Европы приплывают рыбаки, ловящие треску, — сказал он, — а вместе с ними и пираты из Санто-Доминго. Черт бы побрал этих грабителей! Нападая на несчастные корабли, которые доставляют припасы в наши поселения в Акадии, они рискуют куда меньше, чем атакуя испанские галеоны. А ведь, Бог свидетель, этих кораблей и без того немного! И их к тому же захватывают прямо у нас под носом. Какое же гнусное отродье эти пираты с Ямайки!

— Вы имеете в виду Золотую Бороду?

— Об этом пирате я еще ничего не знаю.

— Кажется, я слышал разговоры о нем, когда плавал по Карибскому морю, — молвил Пейрак и нахмурил брови, напрягая память. — Как раз во время моего последнего плавания в тех краях. Пираты говорили о нем как о хорошем моряке, умеющем повести за собой людей… Лучше бы он остался в Вест-Индии.

— Здесь ходят слухи, что он французский корсар, который недавно получил во Франции каперское свидетельство от какого-то богатого общества, основанного для борьбы с французскими гугенотами, где бы они ни находились. Это объясняет его нападение на ваших людей в Голдсборо. Вполне в духе нашей парижской администрации. Когда я был в Париже в последний раз, я понял, что продвижение по карьерной лестнице там все больше и больше зависит от религиозного рвения, что весьма затрудняет выполнение задач, которые стоят перед нами в Акадии…

— Вы хотите сказать, что надо помнить, что основателями французских колоний в Америке были гугеноты?

— И что ревностный католик Шамплейн был вначале лишь картографом Пьера де Гуаса, сеньора Монса, известного гугенота.

Они улыбнулись, довольные тем, что понимают друг друга с полуслова.

— Это было давно, — сказал Сен-Кастин.

— И это время уходит все дальше в прошлое… То, что вы сейчас сказали, барон, мне весьма интересно, и я начинаю понимать, почему этот пират был так решительно настроен напасть именно на Голдсборо, несмотря на то что это поселение отнюдь не находится на виду. Если речь идет о какой-то священной миссии, то как он мог узнать о его местонахождении?

— Новости распространяются быстро. Здесь на сто лье едва наберется три француза, но среди них непременно есть шпион короля… или иезуитов.

— Будьте осторожны, мой мальчик.

— Вы смеетесь? А мне не до смеха. Я с моими эчеминами и микмаками хотел бы жить в мире. Эти парижане и их корсары не должны здесь появляться, они не имеют никакого отношения к нашему заливу.

Я вовсе не против китобоев-басков или рыбаков из Сен-Мало, хотя из-за них наши берега смердят печенью трески, из которой они вытапливают жир. У них хотя бы есть право находиться в Акадии, поскольку они бороздят эти воды уже пятьсот лет… Но эта их водка и распутство с индианками!.. О-ля-ля, какое свинство!.. По правде говоря, мне еще больше по душе корабли из Бостона, которые в обмен на наши меха привозят нам скобяные изделия и ткани… Но кораблей здесь, пожалуй, слишком много.

Он сделал широкий взмах рукой, как бы объемля весь горизонт.

— Сотни… сотни английских судов, они повсюду, повсюду! Хорошо оснащенные, хорошо вооруженные. И на юге — Салем, где сосредоточены их сушильни, а еще оттуда в Европу везут смолу, деготь, скипидар, сыромятную кожу, китовый ус, китовый и тюлений жир. Они добывают от восьмидесяти до ста тысяч центнеров жира в год… Он воняет, но какой барыш… А мне предлагают держать в руках французскую Акадию, сохранять ее для короля, и это с четырьмя пушками, деревянным замком размерами двадцать футов на шестьдесят и тридцатью жителями, да еще конкурировать с англичанами в рыбной ловле, имея всего пятнадцать баркасов…

— Вы не так уж бедны, — сказал Пейрак. — Говорят, ваша торговля пушниной идет весьма успешно.

— О да, я уже богат, не отрицаю. Но это мои дела. И если я хочу быть богатым, то только ради моих индейцев, чтобы упрочить их положение и добиться, чтобы они процветали. Наиболее крупное из моих племен — это эчемины, но у меня есть также микмаки из племени тарратинов. Есть еще канадские сурикезы на берегах залива Каско, они родственны могиканам. Я говорю на всех их диалектах, всего их пять или шесть… Эчемины, вавеноки, пенобскоты, каниба, тарратины — все это мои люди, самые лучшие из абенаков. Ради них я и хочу быть богатым, чтобы заботиться о них, цивилизовать их, защитить… Да, именно защитить их, этих великолепных воинов, так безрассудно храбрых.

Он сделал несколько затяжек и снова простер руку к западу, где царила окаймленная белой пеной тьма.

— Вон там, недалеко от залива Каско, мне принадлежит один остров, который я недавно отбил у англичан. И не только для того, чтобы прогнать их оттуда, а потому, что с этим островом связана одна легенда. Он находится в устье Пресумскота в окрестностях Портленда, к югу от залива Каско. Все могикане, сурикезы и эчемины испокон веков считают его местом, где в незапамятные времена был рай, потому что, как они говорят, «если ты хоть один раз поспал на этом острове, ты изменишься навсегда». Он на протяжении жизни нескольких поколений был в руках земледельцев-англичан… И индейцы страдали, не имея больше возможности собираться там на свои праотеческие пиры в августе, когда из-за жары находиться во внутренних районах становится невыносимо. Ну так я этот остров отвоевал и вернул индейцам. Какая радость! Какой восторг! Какие мы там закатили пиры! Но если не будет мира, все мои усилия пойдут прахом.

— А вы думаете, мир сейчас под угрозой?

— Думаю, да, да что там думаю, уверен! Поэтому я и хотел ускорить вашу встречу с Матеконандо и так вас торопил. Да, после того как Франция и Англия подписали договор в Бреде, дела помаленьку идут. Я здесь уже кое-что организовал: теперь все англичане, которые хотят вести торговлю на побережье от Сабадахока до Пемакуида и даже дальше, на берегах Французского залива, должны платить дань прибрежным племенам. Благодаря этому все забыли, что по договору у колонии Массачусетс есть здесь право контроля. Но миру скоро придет конец… Отец д’Оржеваль, этот современный крестоносец, собрал абенаков с севера и запада, этих сыновей леса, почти таких же грозных, как ирокезы. А что до великого Пиксарета, их вождя и самого лучшего христианина, которого когда-либо крестили миссионеры, то разве кто-нибудь сможет его победить? Это ужасно!.. Война неизбежна, господин де Пейрак. Ее хочет отец д’Оржеваль, и он хорошо ее подготовил. Я уверен, что он прибыл сюда с приказами и директивами короля Франции, чтобы вновь разжечь конфликт с англичанами. Похоже, нашего короля это устраивает. Надо признать, что этот монах — самый опасный политик, который когда-либо ступал на эту землю. Мне стало известно, что он послал одного из своих помощников, отца Мареше де Вернона, с секретной миссией в английские колонии, вплоть до Мэриленда, дабы найти предлог для нарушения перемирия, и, вероятно, он только и ждет его возвращения, чтобы развязать войну. Недавно ко мне приходил отец де Геранд и просил меня с моими племенами принять участие в их крестовом походе. Я ушел от прямого ответа. Конечно, я французский дворянин и боевой офицер, но…

Внезапно он страдальчески закрыл глаза.

— Я больше не могу этого видеть.

— Чего?

— Этой бойни, этой непрерывной резни моих братьев, этого непростительного истребления всей их расы.

Когда он сказал «мои братья», Пейрак понял, что он говорит об индейцах.

— Конечно, их очень легко втянуть в войну. Они так быстро воодушевляются, и их так легко обмануть. Вы, как и я, знаете, что самая сильная страсть дикарей — это неукротимая ненависть к своим врагам и особенно к врагам своих друзей. Таков их кодекс чести. Они по природе своей не способны жить в мире. Но я уже видел смерть слишком многих из тех, кого любил, и ради чего?

Вы можете понять то, чего я не могу сказать другим. Мы здесь слишком далеко от Солнца. Вы понимаете, что я имею в виду? Отсюда мы не можем просветить короля. Одни, забытые… Королевство вспоминает о нас, только когда приходит время получать дивиденды от нашей торговли пушниной или надо потребовать у нас войска против англичан для того, чтобы иезуиты могли вести свои священные войны. Но это неправда, что мы принадлежим Франции. Здесь, в Акадии, никто никому не принадлежит. Все эти острова и полуострова населены свободными людьми. Все мы — французы, англичане, голландцы, скандинавы, рыбаки или торговцы — находимся в одной лодке: мы занимаемся пушниной и треской, обменом и прибрежной торговлей. Мы все — жители берегов Французского залива и побережья Атлантического океана… У нас общие интересы и нужды. Мы должны объединиться под вашей эгидой.

— Почему под моей?

— Потому что, кроме вас, никого нет, — пылко сказал Сен-Кастин. — Только вы сильны, неуязвимы, вы со всеми и в то же время выше всех. Как мне вам это объяснить? Мы знаем, что вы друг англичан, и тем не менее я уверен, что, если бы вы поехали в Квебек, вы бы легко приручили весь тамошний высший свет. И даже… Видите ли, мы, канадцы, конечно, люди храбрые и здравомыслящие, но у нас нет того, что есть у вас, — политического здравомыслия. Перед лицом такого человека, как отец д’Оржеваль, мы ничего не значим. Вы один… вы один можете дать ему отпор.

— Орден иезуитов очень влиятелен, это самый могущественный из монашеских орденов, — безразличным тоном сказал Пейрак.

— Но… вы тоже сильны!

Жоффрей де Пейрак слегка повернул голову, чтобы лучше видеть собеседника. На его худом молодом лице выделялись огромные горящие глаза, обведенные синевой, что придавало ему немного женственный вид; возможно, поэтому многие и находили, что он похож на индейца, ибо черты их безусых лиц порой бывают несколько неопределенны. В его же случае речь шла об утонченности древней неукротимой расы, в которой смешались кровь иберов и мавров, а также, быть может, и далеких предков-азиатов. Такая же кровь текла и в жилах Пейрака, однако своим высоким ростом, редким среди гасконцев, он был обязан английским предкам своей матери.

Барон де Сен-Кастин тревожно посмотрел на графа:

— Мы готовы сплотиться под вашим знаменем, господин де Пейрак.

Пейрак продолжал смотреть на него, он оценивал барона и словно не слышал его слов. Итак, на него надеялся целый народ, и их надежда звучала сейчас в этом молодом голосе, говорящем с певучим выговором Гиени, провинции, где они оба родились.

— Поймите меня, поймите меня, — повторял этот голос. — Если начнется война, она будет вспыхивать снова и снова и пожрет нас всех. И первыми будут уничтожены самые уязвимые: наши индейцы, наши друзья, наши братья, наша родня… Да, наша родня, ведь у каждого в Акадии среди них в лесу есть свекор, шурины, свояки, свояченицы, кузены. Мы связаны с ними, связаны кровью индианок, которых мы любили и брали в жены. Скоро и я женюсь на Матильде, на моей маленькой индейской принцессе. Ах, сударь, какое сокровище это дитя!.. Но они все погибнут, если мы не спасем индейцев от их воинственных порывов… Потому что когда-нибудь англичане устанут от их нападений, от того, что они их режут. Англичан трудно расшевелить. Они ненавидят только грех. Абенаки еще повесят себе на пояс немало их скальпов, прежде чем они возьмутся за оружие. Но когда это наконец случится, да сохранит нас Бог! Да, их трудно расшевелить, но когда они решаются воевать, то воюют так же, как пашут землю… Тяжело… методично… бесстрастно… даже без ненависти, а так, словно это их долг, их религиозный долг… Они очистят землю, которую им дал Господь… Они истребят и моих эчеминов, и моих сурикезов, всех до последнего, как они сорок лет назад истребили племя пеко и недавно — нарангасетов… До последнего, говорю вам, до последнего!

Он почти кричал.

— Естественно, я пытался объяснить это людям в Квебеке, но я сыт ими по горло! Они заявляют, что англичане-де трусы, что надо сбросить их в море и очистить побережье Америки от еретического протестантского сброда…

Быть может, это и правда. Англичане и в самом деле трусы, но они упорны, и их в тридцать раз больше, чем наших канадцев, к тому же страх может сделать их воистину свирепыми, хитрыми и коварными. Я знаю англичан, я имел с ними достаточно дел, я со многих из них снял скальпы во время боев. Да, никто не может упрекнуть меня в том, что я плохо служил Франции, ведь у меня в моей крепости Пентагоет хранится больше сотни скальпов англичан, которые я с моими индейцами собрал в боях против английских поселений в заливе… Два года назад мы дошли почти до Бостона; если бы наш король прислал нам хотя бы один военный корабль, мы бы захватили Бостон. Но он абсолютно ничего не делает, чтобы помочь «своей» французской Акадии…

Барон замолчал, тяжело дыша.

Затем продолжил трогательно просящим тоном:

— Вы же сделаете это, сударь? Вы нам поможете? Вы поможете мне спасти моих индейцев?

Граф де Пейрак опустил голову и прикрыл глаза рукой.

Никогда еще он так остро не желал, чтобы Анжелика была рядом.

Если бы только она была сейчас здесь! Если бы он чувствовал, что она рядом! Нежная и сострадательная. Молчащая ненавязчиво и загадочно, как умеет порой молчать только она.

Сколько понимания сокрыто в этом ее молчании, сколько сочувствия.

И сколько проницательности.

Самим своим присутствием его жена, казалось, искупала все преступления и ужасы, которые упомянул в их беседе Сен-Кастин.

Он поднял голову, решив пойти навстречу своей судьбе.

— Хорошо! — сказал он. — Я помогу вам.

Туман, висящий над устьем, был так густ, что в нем глохли пронзительные крики морских птиц, прорывающиеся сквозь мглу, словно тревожные призывы мучающихся в аду душ.

На обратном пути к Хоусноку Жоффрей де Пейрак уже собирался расстаться с Сен-Кастином, когда они увидели похожий на призрак корабль, поднимающийся по Кеннебеку. Лениво подгоняемый слабым ветром, он прошел неподалеку от них с тихим плеском, похожим на шуршание шелка. Это было небольшое судно, то ли торговое, то ли корсарское, водоизмещением от ста двадцати до ста пятидесяти тонн. На вершине его грот-мачты, немного возвышаясь над верхушками растущих на берегах столетних дубов, развевался оранжевый вымпел. Корабль прошел мимо них и исчез, как сон, но немного спустя из тумана послышался лязг разворачивающейся якорной цепи. Корабль остановился. По едва заметной тропинке, идущей вдоль кромки воды, к ним приблизился матрос в полосатой красно-белой фуфайке с тесаком на поясе.

— Кто из вас господин де Пейрак?

— Это я.

В знак приветствия матрос сдвинул на затылок свою шерстяную шапку.

— Мне поручено передать вам сообщение с корабля, с которым мы встретились возле острова Сегуэн как раз перед тем, как войти в течение Дрезден. С его борта нам сказали, что это яхта «Ларошелец», что госпожа де Пейрак находится у них на борту и плывет на встречу с вашей милостью в Голдсборо.

— О, прекрасно! — с облегчением воскликнул Пейрак. — Когда вы встретились с этим кораблем?

— Вчера, незадолго до заката.

Сейчас среда. Стало быть, Анжелика успешно завершила свою несколько опрометчивую вылазку в Брансуик-Фолз. «Ларошелец», который курсировал в тамошних водах, взял ее на борт, как они и договорились. По-видимому, особые причины, связанные с грузом или ветрами, заставили его капитана, Корентена Ле Галя, вновь отправиться в путь.

Убедившись, что с его женой и сыном все в порядке, граф не стал беспокоиться насчет своего возможного опоздания. Он найдет другой способ добраться до своего владения Голдсборо. Ему и в голову не пришло, что матрос солгал, так как моряки редко лгут.

— Возвращайтесь со мной в Пентагоет, — предложил барон де Сен-Кастин. — Дорога по земле еще покрыта грязью, и на ней полно упавших веток, но все равно добираться по суше быстрее, чем по морю, потому что вам придется либо ждать корабля, либо довольствоваться теми вашими лодками, которые остались в Хоусноке и которые наверняка будут плыть весьма неспешно.

— Хорошая мысль, — согласился Пейрак. — Эй, моряк!

Он звал матроса, уже исчезавшего в тумане.

— Вот, держите, — сказал Пейрак, насыпав ему в руку горсть жемчужин.

Матрос вздрогнул и посмотрел на графа, разинув рот.

— Розовые жемчужины. Из Карибского моря…

— Уверен, вы найдете им применение. Они достаются немногим.

Матроса, казалось, смутило великолепие подарка.

— Спасибо, монсеньор, — пролепетал он и несколько раз торопливо поклонился, но в его взгляде мелькнул страх.

Он удалился так поспешно, что это походило на бегство.

Позже Жоффрей де Пейрак узнает, что этот человек лгал.

Жилище Джона Шепли на берегу бухты Маквойт представляло собою всего лишь ветхую бревенчатую хижину, крытую корой, открытую всем ветрам и стоящую на конце высокого мыса, поросшего покосившимися кедрами.

Ее ограда едва ли заслуживала названия «палисад», но Анжелика и ее англичане потратили почти целый день на то, чтобы преодолеть три лье, отделявшие Андроскоггин от этого узкого полуострова, и убежище показалось им хорошим.

Живущая в хижине старая толстая индианка, возможно мать индейца, который всюду сопровождал старого знахаря, подала им тыквенное пюре и клемов, больших двустворчатых моллюсков с розовым вкусным мясом, похожих на бретонских петушков или венерок. Были в хижине и лекарства: порошки, сухие травы и бальзамы в коробках из бересты. Анжелика тут же начала лечить ими раненых и больных.

Хотя лес был усеян серебристыми звездами цветов седмичника, растущего среди нежной зеленой травки, и в листве ворковали горлицы и лесные голуби, переход показался им всем очень тяжелым. Несчастных англичан, обессилевших, измученных, израненных и напуганных, приходилось все время поддерживать и подбадривать. Куда больше злых духов, которых они боялись встретить, переходя через болота, Анжелику пугала мысль о том, что из-за деревьев вот-вот могут выскочить размалеванные дикари, вопя и размахивая топорами.

Два десятка трупов с окровавленными черепами, брошенных на поживу хищным птицам, на которые они наткнулись в одной цветущей долине, были каплей в море, ибо этой весной три тысячи воинов отправились в поход на поселения Новой Англии, разорили и сожгли их более пятидесяти и убили сотни поселенцев.

Поля розовых, голубых, желтых цветов, одетый пухом кизил, коралловый водосбор на тонких стебельках, растущий в тени могучих дубов на берегах прекрасной реки Андроскоггин… Путники не скоро забудут эту ужасную бойню.

Здесь же ревело море.

За мысом простирался залив Каско с его бесчисленными островами.

Море проникало повсюду, оно просачивалось между скал и деревьев, и резкий ветер пахнул солью и водорослями, а крики тюленей на пляжах сливались с ревом прибоя.

Вокруг хижины расстилалось небольшое поле, на котором росли маис, тыква и фасоль, а на краю скалы под невысокими ивами стояли уже пробуждающиеся ульи.

Два дня путники ожидали, что в заливе появится парус. Затем проходивший мимо индеец-шипскот, друг Шепли, сказал им, что от самой бухты Сабадахок он не видел ни единого корабля белых.

Где же сейчас «Ларошелец»? И где Жоффрей? Анжелика начала терять терпение, и воображение уже рисовало ей, как орда абенаков на восточном берегу Кеннебека обрушивается на Голдсборо.

А что, если барон де Сен-Кастин заманил Жоффрея де Пейрака в западню? Нет, это невозможно. Жоффрей почувствовал бы неладное… Но разве ее саму не обманул инстинкт… как оказалось, уснувший?.. Разве она не смеялась над бедным Адемаром, когда он в отчаянии закричал: «Они готовят свое варево в котлах войны… Тут не ошибешься»?

Адемар, похоже, окончательно потерял голову. Он все время бормотал молитвы и растерянно озирался по сторонам. В сущности, он и сейчас был прав. На этом одиноком мысу, в этой глуши они были так же оторваны от мира, как на необитаемом острове, однако их изоляция не защитила бы их от рыщущих вокруг дикарей, которым вздумалось бы снять с них скальпы.

В другое время те из них, кто был здоров, могли бы попытаться добраться пешком до какого-нибудь поселения на английской стороне побережья Мэна, где было множество маленьких деревень, и найти там корабль. Но сейчас бо́льшая часть этих построенных из дерева деревушек пылала, так что двигаться на запад значило идти прямиком в руки вооруженных ножами краснокожих убийц.

Лучше уж несчастным бледнолицым держаться в стороне и затеряться на этом жестоком побережье дикого Американского континента.

Здесь у них, по крайней мере, были крыша над головой, лекарства для больных, овощи, съедобные моллюски, омары и крабы для пропитания, а также остатки палисада, создающие иллюзию защиты. Но Анжелику тревожило то, что они были плохо вооружены. Кроме мушкетона старого Шепли, к которому было мало боеприпасов, и мушкета Адемара, к которому вообще не было ни пороха, ни пуль, только ножи и тесаки.

Снова выглянуло солнце, и Анжелика поручила Кантору наблюдать за горизонтом и смотреть, не подплывет ли какой-нибудь корабль из тех, что курсируют между островами, достаточно близко, чтобы можно было подать ему знак. Но все суда, похоже, плыли в других направлениях. Эти корабли со своими надутыми парусами, белыми или коричневыми, на фоне яркой синевы волн, казалось, нарочно не обращали внимания на их крики и знаки, и от такого равнодушия сжималось сердце.

Несмотря на опасения, которые ему внушали местные индейцы, абенак Пиксарет продолжал наблюдать за своими пленниками — или за теми, кого он таковыми считал. Собственно говоря, он за ними не наблюдал, а присматривал. Во время их похода к побережью он даже помог нести ребенка, который больше не мог идти сам.

Затем, когда они дошли до хижины, он явился и высыпал из сушеной тыквы дикие клубни, которые англичане очень ценили и называли potatoes[16].

Запеченные в золе, они были очень вкусны и менее сладки, чем сладкий картофель или топинамбур. Еще он принес душистый лишайник и гигантского лосося, которого поджарил над огнем, нанизав на палку.

Когда появились трое абенаков во главе со своим великаном-вождем, несчастные жители Брансуик-Фолз отшатнулись.

На поясах патсуикетов все еще сохли скальпы, снятые с голов их родственников и друзей.

Перекинувшись несколькими словами, Пиксарет и его воины удалились в лес, но, выходя из хижины, чтобы посмотреть на горизонт, Анжелика часто видела, как они сидят на деревьях на другой стороне фиорда и тоже высматривают что-то в заливе. Они делали ей знаки и выкрикивали шутки, из которых до нее долетали лишь отдельные слова, но она догадывалась, что шутят они по-дружески.

Надо было привыкнуть к бесцеремонности дикарей и переменчивости их настроений, одновременно опасной и успокаивающей, и научиться жить рядом с ними, как с хищными зверями, которых может подчинить себе лишь твердая воля укротителя. Пока что у Анжелики не было оснований их бояться.

Но она знала: стоит ей проявить слабость, и надо будет бояться всего.

Пиксарет представил ей двоих воинов, носящих весьма запоминающиеся имена: Тануенан, что означало «Тот, Кто Кумекает» или «Тот, Кто Хорошо Разбирается В Делах» и Уауануру, то есть «Тот, Кто Хитер Как Охотничий Пес».

Но Анжелика предпочитала называть их именами, данными им при крещении, которые они с гордостью ей объявили: Мишель и Жером. Эти имена святых плохо вязались с их размалеванными лицами: красный круг вокруг левого глаза, символизирующий первую рану, белый — вокруг правого для прозорливости, черная полоса на лбу, чтобы пугать врагов, синий подбородок — знак прикосновения Великого Духа и т. п. Все это было увенчано варварским кустом волос, в которые были вплетены перья, меха, четки и образки.

С обнаженной грудью, размалеванной и украшенной татуировкой, с развевающейся на ветру кожаной набедренной повязкой, часто босиком, натертые жиром и увешанные оружием, индейцы охотно подходили к ней, когда она их звала.

— Мишель! Жером!

И она сдерживала смех, внезапно тронутая их видом.

Произношение в языке этих людей было почти таким же трудным, как произношение англичан. Анжелика никак не могла воспринять Пиксарета всерьез из-за того, что для ее уха имя Пиксарет, вождь патсуикетов, звучало смешно. Но, говорил он, это еще не все.

Первоначально из-за его веселого характера его называли Пиуэрлет, то есть Тот, Кто Понимает Шутки, но потом благодаря его военным подвигам его имя превратилось в Пикасурет, то есть Человек, Наводящий Ужас, а французы для простоты говорили «Пиксарет».

Так и быть, пусть будет Пиксарет!

С того дня, когда она встала между ним и раненым ирокезом и в обмен на жизнь его врага предложила ему свой плащ цвета зари, и началась история их странной дружбы. Этот союз вызывал немало пересудов, изумлял, шокировал, ошарашивал и возмущал.

Анжелика еще не знала, какую роль Пиксарет сыграет в ее дальнейшей судьбе, но она его не боялась.

Иногда он становился задумчивым, словно пытаясь найти ответ на какой-то вопрос.

— Да, — как-то сказал он, — мы было решили заключить договор с англичанами, но потом французы вернулись. Разве я мог оставить в беде тех, кто меня крестил?

Он провел рукой по своему ожерелью из образков и крестика.

— Крещение было для нас, вонолансетов, благом, а для гуронов — несчастьем. Почти все они погибли от оспы или были истреблены ирокезами. Но мы — вонолансеты… это совсем другое дело!

Старый Шепли тоже с удовольствием болтал с Анжеликой. Он узнал, что она хорошо разбирается в травах, и охотно ее учил, а также спорил с нею, когда она с ним не соглашалась. Ознакомившись со снадобьями в ее сумке, он стал упрекать ее за то, что она использует белладонну, которую он почитал растением дьявола, поскольку некогда она росла в саду Гекаты.

Сам же он особенно любил полынь лечебную, «превосходную траву, находящуюся под влиянием Меркурия и заслуживающую куда большего почтения, чем то, которое ей оказывают».

Ибо в этих коробках из бересты были также заключены звезды и их силы. Так, Шепли утверждал, что кусочек меди, веточка вербены и голубь — все относится к Венере.

О чертополохе он говорил так:

— Это трава Марса, находящаяся под знаком Овна, излечивает венерические болезни, так как она антипатична Венере, которая ими управляет. Много чертополоха я продаю морякам, которые приходят за ним под тем предлогом, что у них на корабле чума, но я-то знаю, в чем дело.

Но затем, вдруг начиная вести себя как настоящий ученый, он давал латинские названия почти всем известным Анжелике травам, а на дне старого сундука среди его колдовских книг она нашла «Herbatum vertutibus» Эмилия Макра, а также «Regimen sanitatus salerno»… настоящие сокровища!

Так прошло два дня. Они, как потерпевшие кораблекрушение, выброшенные на необитаемый остров, по-прежнему не ведали, что уготовила им судьба.

Когда небо прояснялось, на юго-западе виднелась изогнутая линия побережья, над которой поднимались серые клубы дыма, медленно смешиваясь с висящей над заливом дымкой, розовато-голубой и молочно-белой, как тонкий фарфор…

Эти серые пятна выдавали местонахождение пожаров, зажженных факелами индейцев.

Горели Фрипорт, Ярмут и все окрестные деревни. Угроза нависла над Портлендом.

Все это было далеко, слишком далеко, чтобы они могли различить людей, спасающихся в заливе.

Высокие паруса появлялись и исчезали и казались белыми крыльями, такими же, как крылья бесчисленных чаек, бакланов и буревестников.

Здесь было столько птиц, что, несмотря на сияющий свет июньского дня, внезапно наступали сумерки из-за тысяч крыльев пернатых, привлеченных косяками трески, сельди, тунца и скумбрии, пришедшими на нерест в Массачусетский залив, этот рог изобилия Атлантического океана, с одного конца открывающийся в океан, а с другого — закрытый наводящим ужас Французским заливом, нынешним заливом Фанди, с его гигантскими приливами.

На третий день их пребывания на берегу бухты Маквойт Кантор сказал матери:

— Если завтра в этой проклятой глуши не бросит якорь какое-нибудь судно, я уйду отсюда пешком и пойду берегом на восток. Если я буду прятаться от дикарей и находить тут и там каноэ, чтобы переплывать через дельты и небольшие заливы, я вполне смогу добраться до Голдсборо. Один я привлеку меньше внимания, чем если бы мы все шли караваном.

— Но у тебя, наверное, уйдет на такой поход много дней?

— Я хожу так же быстро, как индейцы.

Анжелика одобрила его план, хотя при мысли, что они расстанутся, и чувствовала глубокую тревогу. Но ее утешало то, что он молод, силен и хорошо приспособлен к опасностям жизни в Америке.

Надо было что-то делать. Нельзя оставаться в этой хижине и вечно ждать корабль, который вполне может и не появиться.

Вечером, воспользовавшись тем, что небо ясно, Анжелика продолжила обозревать горизонт.

Крикливые птицы кружили над устьями рек и речек, легкий туман рассеивался.

Залив Каско засыпал, чарующий и спокойный. На отливающем золотом море, точно драгоценные камни, виднелись острова, топазовые, синие, черные. Говорили, что всего их триста шестьдесят пять, столько же, сколько дней в году.

Свет мерк, золотое море тускнело, становясь белесым и холодным, и мало-помалу изогнутые очертания земли скрылись в непроглядной тьме.

Резкий ветер принес им запах залива.

Море стало бронзовым и медным.

Сразу после захода солнца Анжелика увидела на востоке корабль. В последних лучах дневного светила он показался ей золотым. И почти тотчас он исчез.

— Не было ли у него на носу гигантской берцовой кости? — вскричал старый знахарь. — Готов поспорить, что на нем спускали паруса перед заходом в порт. Я его знаю, это корабль-призрак, который появляется возле косы Харпуэлс, когда тому или той, кто его видит, грозит беда. А порт, в который он спешит, — это сама Смерть.

— На нем вовсе не спускали паруса, — раздраженно возразила Анжелика.

Юный Кантор, видя, что слова старого колдуна ее взволновали, заговорщически подмигнул матери, чтобы ее успокоить.

На следующий день, рано утром, чувствуя, что не может больше спать, Анжелика спустилась на пляж, чтобы насобирать съедобных моллюсков среди обнаженных отливом скал. На соседнем пляже тюлени — их здесь была целая колония — метались туда-сюда и издавали душераздирающие крики, эхом отзывавшиеся в окружающих бухточки скалах.

Решив узнать, в чем дело, Анжелика подошла ближе. Почему они кричат? Ведь, как правило, тюлени ведут себя спокойно. На суше они неуклюжи, но в сверкающих в лучах заката волнах их темные блестящие тела кажутся чарующе ловкими.

Этим утром, приблизившись к ним, Анжелика поняла, почему они мечутся и кричат.

Два или три тюленя лежали мертвые на берегу, и их тела уже покрывала тень целой стаи морских птиц, круживших над ними с пронзительными воплями. Тюленей жестоко убили ударами дубинок, и их собратья, большие самцы, хозяева пляжа, яростно пытались отогнать прожорливых пернатых.

Глядя на эту картину, Анжелика почувствовала укол тревоги. Эта бойня была делом человеческих рук. Стало быть, здесь есть люди…

И это не индейцы, потому что они охотились на тюленей только в январе, зимой.

Анжелика окинула взглядом бухту. По-видимому, где-то рядом находится судно, вероятно, тот самый корабль-призрак, который бросил здесь якорь ночью, в туманной мгле.

Она снова поднялась на скалу.

Солнце еще не показалось, скрытое скоплением облаков на востоке, но небо сияло первозданной голубизной, чистой и спокойной.

Затем в утренней прохладе она уловила запах горящей травы, отличающийся от запаха того дыма, что тянулся из сложенной из булыжников трубы на крыше хижины Шепли. Легким и быстрым шагом, инстинктивно прячась за кустами и стволами сосен, Анжелика пошла по берегу фиорда.

Запах дыма от горящего сырого дерева и мокрой травы стал более ощутим.

Сквозь деревья Анжелика увидела верхушку мачты со свернутым парусом. Какое-то судно стояло на якоре в одном из изгибов вдающейся в берег длинной полосы воды.

Снизу лениво поднимались завитки густого голубоватого дыма и доносились голоса.

Анжелика легла на землю и подползла к краю обрыва. Но она не смогла увидеть тех, кто жег костер внизу, на узком галечном, окаймленном водорослями пляже, только яснее услышала их голоса. До нее донеслись французские и португальские слова. Голоса были грубые.

Зато она полностью увидела их судно. Это была простая лодка или баркас.

Вернувшись к хижине, она велела детям зайти внутрь. Теперь, отдохнув после утомительного путешествия, они начали резвиться и играть с маленьким мячом, сделанным из конского волоса.

— Там внизу вокруг костра сидят люди. У них есть баркас, в котором найдется место для человек восьми-десяти. Но я совсем не уверена, что эти люди великодушно возьмут нас на борт.

Анжелика не ждала ничего хорошего от субъектов, которые без какой-либо необходимости убили невинных животных и даже не забрали с собой их туши…

Кантор, в свою очередь, тоже сходил к фиорду и, вернувшись, сказал, что он видел вновь прибывших, что их пять или шесть, не больше, и что это морские разбойники, которые летом плавают у берегов Северной Америки в поисках добычи, пусть менее ценной, зато более легкой, чем то, чем можно поживиться на испанских судах.

— Нам нужен этот баркас, — настаивала Анжелика, — хотя бы для того, чтобы отправиться за помощью.

Она обращалась прежде всего к Кантору и Стоутону. Последний был единственным англичанином, не получившим ранений, который мог дать совет и помочь принять решение.

Пастор, у которого была сильная горячка, находился в полубессознательном состоянии, а раненый Коруэн очень страдал и тратил все свои силы на то, чтобы не ругаться, поскольку рядом был преподобный. Двое его слуг, крепкие и молчаливые, готовы были на любую физическую работу, но просить совета у них было бесполезно. Старый Шепли отмежевался от своих гостей. Он должен покинуть их или нынче вечером, или завтра, сказал он, и уйти в лес, так как приближается ночь, когда надо собирать дикую вербену.

Что до Адемара, то он был слишком глуп.

Оставались Стоутон, хлебопашец, лишенный воображения, но храбрый, и сын дворянина Кантор, который за свою короткую жизнь уже успел пережить немало приключений. Анжелика возлагала надежды на мудрость ранней юности, присущую ее сыну, мудрость, в которой сочетаются инстинктивное благоразумие, умение рассчитать свои силы и уже мужская отвага.

Кантор ручался, что сумеет увести баркас из-под самого носа пиратов и переправить его на другую сторону мыса, где в него сядут его мать и все англичане.

В самый разгар этой дискуссии Анжелика встала и направилась к двери. Она сразу же поняла, что привлекло ее внимание.

Это был крик козодоя. Он повторялся, громкий, настойчивый.

Ее звал Пиксарет.

Она выбежала на берег и на другой стороне полуострова увидела индейца — он сидел на верхушке дуба и, полускрытый густой листвой, делал ей отчаянные знаки.

Он показывал на что-то, находящееся внизу.

Она опустила глаза, посмотрела вниз на галечный берег и похолодела. Цепляясь за кусты можжевельника и стволы корявых сосен, торчащих из расселин в скале, наверх карабкались люди. Вне всякого сомнения, это были пираты с баркаса. Когда один из них, словно почувствовав на себе взгляд Анжелики, поднял к ней свою бандитскую рожу, она увидела, что в зубах у него зажат нож.

Должно быть, разбойники тоже заметили, что у них в этой глуши есть соседи, и, будучи закоренелыми грабителями, отправились наверх, чтобы захватить их врасплох.

Обнаружив, что их заметили, они разразились ужасными проклятиями, потоками площадной брани и ускорили свой подъем.

Взгляд Анжелики упал на стоящие рядом ульи. Прежде чем бежать, она схватила один из них и, когда разбойники появились над краем плато, запустила его в них вместе со всем гудящим в нем роем пчел.

Улей со всем содержимым угодил бандитам прямо в лицо, и они завопили как оглашенные.

Анжелика не стала мешкать, чтобы посмотреть, как они будут отбиваться от черной тучи разъяренных пчел.

На бегу она выхватила из ножен наточенный нож, который, к счастью, висел у нее на поясе. Разбойники разделились на две группы.

Внезапно дорогу к хижине Джона Шепли ей преградил какой-то усмехающийся паяц, одетый в лохмотья, в треуголке с красными страусовыми перьями, размахивающий дубинкой.

То ли он был немного пьян, то ли полагал, что ему нечего бояться какой-то женщины, но он бросился на нее, и, когда она увернулась от его дубинки и та просвистела в воздухе, он споткнулся и буквально напоролся на ее заточенный клинок, который она держала перед собой, чтобы хоть как-то защититься.

Он испустил хриплый вопль, и Анжелика на миг ощутила на лице зловонное дыхание недавно пившего ром пьяницы с гнилыми зубами. Его пальцы, вцепившиеся в тело Анжелики, разжались, и, падая, он чуть было не увлек ее за собой. Похолодев от ужаса, она оттолкнула его, и он рухнул к ее ногам, прижав руки к животу. Налитые кровью глаза злодея выражали изумление.

Анжелике хватило благоразумия более не заботиться о его судьбе. Она в три прыжка преодолела расстояние, отделяющее ее от жилища Шепли, и закрыла за собой калитку шаткого палисада.

— Ему выпустили кишки! — раздался в чистом вечернем воздухе истошный крик и прокатился эхом по заливу Каско.

— Ему выпустили кишки!

Человек за кустами перекрикивался с другим, и осажденные в забаррикадированной хижине французы и англичане услышали долгий душераздирающий вопль.

День, начавшийся так плохо, оканчивался относительным равенством. С одной стороны Анжелика и англичане, слабо вооруженные, но укрывающиеся за стенами из бревен, с другой — пираты, свирепые и агрессивные, но измученные пчелиными укусами и к тому же обремененные раненым товарищем, у которого вываливались кишки.

К несчастью для Анжелики и ее спутников, разбойники укрылись у ручья, протекавшего рядом с домом, чтобы обмыть свои лица и руки, распухшие от укусов пчел.

Расположившись на берегу, они не выпустили бы из хижины никого. Они то громко ругались, то начинали стонать. Из хижины они были не видны, но ее обитателям было слышно, как они стенают за деревьями.

Когда стемнело, их стоны, вздохи и крики боли стали раздаваться еще чаще и вместе с доносящимся с пляжа гвалтом тюленей составили какофонию, от которой волосы вставали дыбом.

Вскоре окрестности залил свет луны. Море засеребрилось, и вся эскадра чернильно-черных островов, казалось, идет туда, где белел горизонт.

В середине ночи Анжелика взобралась на табурет и проделала в берестяной крыше дыру, чтобы выглянуть наружу и оценить обстановку сверху.

— Эй, матросы, послушайте! — крикнула она по-французски, и голос ее был высок и чист.

В темноте она разглядела, что пираты зашевелились.

— Слушайте! Предлагаю договориться. У меня здесь есть лекарства, которые облегчат ваши страдания. Я могу перевязать вашего раненого. Подойдите к дому на две морских сажени и бросьте оружие на землю. Мы не желаем вашей смерти, мы хотим только спасти свои собственные жизни и на время одолжить ваш баркас. А взамен мы вас вылечим.

Сначала ответом ей было молчание, затем послышался невнятный шепот, сливающийся с шумом порывистого ветра.

— Вас вылечат, — повторила Анжелика. — Если вас не лечить, вы умрете. Укусы этих пчел смертельны, к тому же без лечения ваш раненый тоже умрет.

— Да ну? Говоришь, без лечения помрет?.. Да у него кишки вываливаются наружу, и ему крышка и так и так, — проворчал в темноте чей-то хриплый голос.

— Вываливаются наружу? Это очень опасно. Будьте же благоразумны, бросьте оружие, как я вам сказала. И я вам помогу.

В ночи ее нежный женский голос звучал успокаивающе и, казалось, шел прямо с небес.

Однако пираты сдались не сразу. Они держались до рассвета.

— Эй, женщина! — крикнул кто-то из них. — Мы идем.

За кустами послышался лязг, и показалась огромная шатающаяся фигура с грудой оружия в руках. Тут были ножи, тесаки, абордажные сабли, один топор и один маленький пистолет.

Пират опустил весь арсенал на землю в нескольких шагах от палисада.

Анжелика, прикрываемая мушкетоном старого Шепли и незаряженным мушкетом Кантора, подошла к разбойнику. Он почти ничего не видел, так сильно распухло его лицо от укусов пчел. Его шея, плечи и руки тоже раздулись.

Шепли сдвинул на затылок свою пуританскую шляпу и принялся кружить вокруг него, весело хихикая и нюхая воздух.

— I see… I see! The squash seems to be quite ripe. (Вижу… Вижу! Похоже, тыква совсем созрела.)

— Спасите меня! — взмолился пират.

Его рубаха, покрытая черными пятнами засохшей крови, и короткие холщовые штаны, из-под которых виднелись его волосатые колени, составляли типичный наряд буканьера.

Его пояс с ножнами разной величины, сейчас пустыми, но весьма многочисленными, ясно говорил, что его владелец принадлежит к сообществу людей, которые на островах Карибского моря убивают и разделывают диких свиней и буйволов, а затем коптят их мясо и продают его проходящим мимо кораблям. Это были простые мясники и даже торговцы, люди не хуже прочих. На пиратство и войну их толкали испанские завоеватели, не терпящие чужого присутствия на американских архипелагах.

Его товарищи, прячущиеся за купой деревьев, были в еще худшем состоянии, чем он сам. Хилый, тщедушный юнга, казалось, готов был вот-вот отдать Богу душу; португалец с оливковой кожей смахивал на кочан капусты, а последний пират, довольно смуглый, — на горькую тыкву. Что до раненого…

Анжелика приподняла грязную тряпку, которой он был прикрыт, и присутствующие испуганно зароптали, а саму ее чуть не стошнило.

Зияющая рана была по меньшей мере пятнадцать дюймов в длину, и над нею возвышалось что-то вроде огромной грыжи, похожей на гнездо змей, спазматически извивающихся, вспучивающихся и меняющих свою форму, словно оживший кошмар. Открытые внутренности человека с распоротым животом!

Все замерли и стояли как вкопанные, кроме Пиксарета, который внезапно появился около хижины и, склонившись над ужасной раной, разглядывал ее, позабавленный и исполненный любопытства.

Анжелика почти тотчас интуитивно почувствовала, что сейчас можно пойти ва-банк. Раненый не лишился чувств, напротив, он был в ясном уме и даже пытался ехидничать; его живые глаза следили за ней из-под кустистых бровей. Несмотря на его восковую бледность и заострившиеся черты, Анжелика не обнаружила на гнусной физиономии пропойцы знаков смерти. Как ни странно, этот малый явно был твердо настроен жить. Нож нигде не проткнул его кишечник, иначе он бы наверняка умер вскоре после того, как на него напоролся.

Он заговорил первым, голос его звучал сдавленно, и он явно изо всех сил старался сдержать гримасу боли.

— Yes… Milady!..[17] Классный удар!.. Цыганка и та не резанула бы лучше, а я знаю, что говорю… А теперь нужно все это быстренько зашить.

Должно быть, на протяжении мучительной ночи он долго обдумывал эту мысль и мало-помалу убедил себя, что осуществить ее вполне возможно. Смешной тщедушный человечек, по-видимому не лишенный ума, хотя явно и первостатейный каналья. Похоже, он был главарем этой злодейской пятерки. Достаточно было один раз взглянуть на него и его компанию, чтобы определить, что это за птицы. Отъявленный сброд!

Анжелика посмотрела на лицо бандита, на котором было написано, что он живуч как черт, затем — на возвышающуюся над его животом чудовищную грыжу, от которой исходил тухлый запах, уже привлекший здоровенных мух, вовсю жужжащих вокруг.

— Хорошо, — решила она, — надо попытаться.

«Я видала и не такое», — повторяла она про себя, войдя в хижину и торопливо раскладывая на дощечке вынутые из сумки инструменты.

Это было не совсем так… Действительно, зимой в Вапассу ей доводилось делать настоящие операции, все более и более сложные и разнообразные. Исключительная ловкость тонких легких пальцев, словно живущих своей собственной жизнью, и твердость рук целительницы побуждали ее к экспериментам, достаточно смелым для той эпохи и для той дикой страны.

Так, этой весной она лечила индейского вождя, которому лось рогом нанес рваную рану, пропоров всю спину. Тогда она впервые в своей практике попробовала соединить края раны с помощью нескольких стежков. Заживление прошло на удивление быстро.

Слава о ней распространилась стремительно, и в Хоусноке на нее обрушилась целая орда индейцев, желающих, чтобы их полечила Дама Серебряного озера.

Она выбрала самые тонкие иглы, какие только имелись среди дрянного товара торговцев, менявших его у индейцев на меха, а ловкие руки господина Жонаса, бывшего часовщика Ла-Рошели, придали им полукруглую форму, ибо Анжелика считала, что она лучше всего подходит для такой тонкой работы, как зашивание ран. Она порадовалась тому, что ее драгоценная сумка уцелела во всех недавних переделках. Это просто замечательно! В сумке хранилось множество необходимых вещей — так, она нашла в ней пакетик с толчеными стручками акации, порошком, содержащим танин, из которого она делала припарки, чтобы не позволить ядовитым жидкостям распространяться по телу после того, как рана была зашита. Но этого порошка у нее было недостаточно. Она показала его Пиксарету, и тот, рассмотрев его и понюхав, понимающе улыбнулся и бросился в лес.

— Возьми с собой одного из англичан и займись баркасом, — приказала Анжелика Кантору. — Удостоверься, что на нем может отплыть часть наших людей. Не выпускайте из рук оружия и оставайтесь настороже, хотя, по-моему, эти бедолаги сейчас не в том состоянии, чтобы причинить кому-то вред.

Элизабет Пиджент робко предложила Анжелике свою помощь, и та сочла за лучшее отправить ее с болеутоляющей мазью к несчастным жертвам разъяренных пчел. Хотя у нее хватало забот с преподобным Пэтриджем, которому надо было перевязывать голову, старая дева, осознав ситуацию, выбрала из кучи пиратского оружия саблю с наименее зазубренным клинком, лихо заткнула ее за пояс и засеменила к хижине, где Шепли щедро выдал ей лекарства, не переставая при этом весело хихикать.

У ручья в тени деревьев Анжелика протерла плоский камень и разложила на нем свой футляр с иглами, футляр с пинцетами, зажимы из тростника и берестяную воронку, поставила рядом бутылку крепчайшей водки, приготовила ножницы и корпию, белую и чистую, поскольку она всегда держала ее в мешочке из просмоленного полотна.

Переносить отсюда раненого не стоит, ведь рядом протекает ручей. Анжелика подкинула дров в полупотухший костер и, поставив на огонь глиняный горшок с водой, высыпала туда порошок из стручков акации.

Пиксарет вернулся с полной охапкой стручков, правда еще зеленых. Анжелика схватила один из них и раскусила, но тут же скорчила гримасу и выплюнула кислый вяжущий сок. Это еще не был вкус танина, тоже малоприятный, металлический и отдающий чернилами. Его стручки приобретали, когда поспевали, и полученный из них порошок обладал неоценимым свойством затягивать раны, способствовать их заживлению и, благодаря своему тонизирующему действию, избегать опасных нагноений, из-за которых даже чистые раны заживают так долго. Зеленые стручки были менее эффективны.

— Что ж, удовольствуемся тем, что есть.

Анжелика хотела положить стручки в горшок, но Пиксарет остановил ее.

— Пусть ими займется Мактера, — сказал он.

И он показал на старую индианку, то ли служанку, то ли жену английского знахаря. Похоже, она тоже знала целебные свойства стручков акации, во всяком случае, она села на корточки у огня и начала их жевать, а затем делать из получившейся кашицы припарки, кладя ее на широкие листья. Анжелика не стала ей мешать, потому что старый шаман, живший неподалеку от Вапассу, научил этому способу и ее, и она знала, что так снадобье тоже действует весьма эффективно.

Анжелика вернулась к своему пациенту, в глазах которого, по-прежнему открытых, читались одновременно надежда и страх. Она опустилась на колени у его изголовья и склонила к нему обрамленное золотыми волосами лицо, на котором была написана такая решимость, что он внезапно ослабел, обмяк, и на его бандитской физиономии появилось почти трогательное выражение.

— Осторожно, красотка, — чуть слышно прошептал он. — Прежде чем ты начнешь, надо договориться. Если ты сумеешь меня заштопать и я снова встану на киль, ты же не заберешь у нас все наше оружие и не заставишь нас отдать тебе нашу посудину? Это все, что нам оставил этот гад Золотая Борода, чтобы мы не подохли в этой чертовой дыре. Ты же не хочешь быть еще хуже, чем он?

— Золотая Борода? — навострив уши, повторила Анжелика. — Стало быть, вы члены его команды?

— Мы были в его команде… Этот сукин сын высадил нас здесь, а пороха дал с гулькин нос, так что нечем было защищаться от диких зверей, дикарей и прочей береговой шатии; все вы тут поганцы, устраивающие кораблекрушения.

— А теперь замолчите, — спокойно сказала Анжелика. — Вы слишком болтливы для умирающего… Поговорим обо всем позже.

Он явно обессилел, его мертвенно-бледное лицо осунулось, так что обозначились кости, и превратилось в маску смерти с красными кругами вокруг вытаращенных глаз.

Но даже эти красные круги и красные веки говорили о том, что он сопротивляется смерти. «Он будет жить», — подумала она. Она плотно сжала губы. Позже она разберется в этой истории с Золотой Бородой.

— Еще слишком рано ставить мне свои условия, мессир, — громко сказала она. — Мы сделаем с вашим оружием и баркасом то, что захотим. И вам еще повезет, если вы останетесь в живых.

— Как бы то ни было… уйдет несколько дней… на то, чтобы… подлатать… наше корыто… — выдохнул раненый, не желая уступать.

— На то, чтобы подлатать вас, дубина вы эдакая, тоже уйдет немало дней. А теперь поберегите силы и помолчите.

И она положила руку на его потный лоб.

Может, дать ему успокоительное из белладонны, которую так не любит Шепли? Пожалуй, оно недостаточно сильно, чтобы заглушить нечеловеческую боль от хирургического вмешательства.

— Грога, — простонал раненый, — доброго горячего грога с половинкой лимона, дайте мне грога в последний раз…

— Идея неплоха, — заметила Анжелика. — Это поможет ему выдержать шок. Этот пират так пропитан ромом, что, возможно, именно это его и спасет… Эй, мошенник, — сказала она толстому буканьеру, который еще мог ходить, — найдется ли у вас пинта рома?

Толстяк закивал, насколько ему позволяла его распухшая шея. В сопровождении одного из англичан он отправился к лагерю пиратов на берегу бухты и вскоре вернулся с оплетенной бутылью из темного стекла с длинным горлышком, наполовину полной рома. Это был один из лучших сортов рома с островов, судя по его запаху, который распространился, когда Анжелика вытащила из горлышка пробку.

— Ну вот, — сказала она, — пей, сколько сможешь, пока не увидишь, что небо крутится, как волчок.

Поскольку она внезапно начала обращаться к нему на «ты», он понял, что критический момент наступил.

— Это будет больно! — прохрипел он, затем с отчаянным видом добавил: — Есть в этой чертовой дыре кто-нибудь, кто бы меня исповедал?

— Я, — сказал Пиксарет, встав на колени. — Я главный наставник в вере Черного Человека и вождь всех абенакских племен. Господь избрал меня для того, чтобы совершать таинства крещения и отпущения грехов.

— Господи Иисусе, дикарь — только этого не хватало! Или я сошел с ума? — воскликнул раненый и потерял сознание то ли от внезапного волнения, то ли от упадка сил.

— И к лучшему, — молвила Анжелика.

«Я промою рану, — подумала она. — Теплой водой с добавлением экстракта белладонны».

Она взяла маленькую воронку из коры, которая позволила ей лучше направлять тонкую струйку воды из тыквенной бутылки, которую держал Пиксарет, и склонилась над ужасной раной.

При первом прикосновении, хотя оно и было совсем легким, раненый вздрогнул и попытался сесть, но крепкие руки Стоутона удержали его.

Анжелика велела толстому пирату лечь на бедра своего раненого товарища, а индеец Шепли держал его лодыжки. Найдя подобное положение неудобным, раненый наполовину пришел в себя и попросил, чтобы ему подняли голову, затем выпил еще изрядную порцию рома и, находясь в полубессознательном состоянии, дал привязать свои запястья к вбитым в землю колышкам. Анжелика свернула корпию в тампон и вставила его между его зубов, после чего положила ему под голову пук соломы, одновременно удостоверившись, что ничто не мешает ему дышать через нос.

С другого бока на коленях стоял старый Шепли. Он снял свою большую шляпу, и ветер теребил его седые кудри. Без слов понимая, что нужно делать, чтобы помочь Анжелике, он схватил тростниковые зажимы и с их помощью сблизил края раны.

Соединить их полностью было почти невозможно, но Анжелика резким решительным движением вонзила иглу в стенку брюшины, кажущуюся дряблой, но на самом деле жесткую и сопротивляющуюся проникновению иглы, и, зажав края раны пальцами, движением запястья, неуловимым, но требующим незаурядной ловкости и силы, стянула их промасленной нитью и завязала узел. Она работала быстро, ритмично и не колеблясь, согнувшись над раненым в полной неподвижности, за исключением непрестанных движений ее проворных рук. Старый знахарь следил за ней, сближая края раны зажимами, а когда они соскальзывали, и руками.

Несчастный мученик находился в состоянии прострации, но время от времени по его телу пробегала мешающая операции дрожь, а из-под кляпа слышался ужасающий хрип, кажущийся последним. Зловонная масса кишок, липкая и шевелящаяся, то и дело норовила вывалиться, и Анжелике приходилось запихивать ее внутрь, словно какое-то животное, которое она пыталась придушить. Петли кишок, белесые и фиолетовые, без конца вылезали наружу, образуя многочисленные грыжи, так что Анжелика каждую секунду опасалась, что кишки лопнут или она проколет их иглой, что было бы для раненого смертельно. Но кишки бандита остались невредимыми, и она закрепила узел на последнем шве.

Пират лежал неподвижно, как мертвый.

Анжелика взяла танинные припарки, которые протянула ей старая индианка, и, покрыв ими весь живот своего пациента, туго перевязала его полосками полотна, которые перед операцией подложила под поясницу раненого.

Туго перепоясанному бинтами пирату теперь надо было привыкнуть к тому, что его кишки вновь заняли свое законное место. Оставалось надеяться, что они будут вести себя примерно.

Анжелика выпрямилась, с трудом разогнув спину. Операция длилась больше часа.

Она подошла к ручью и вымыла руки. Затем вернулась и сложила инструменты обратно в сумку.

Из бухты доносился стук деревянного молотка. Баркас будет готов к отплытию раньше своего незадачливого капитана.

Анжелика де Пейрак приподняла веко раненого и послушала его сердце. Он все еще был жив. Затем, осмотрев его от грязных мозолистых ног до нечесаной шевелюры, она вдруг ощутила прилив симпатии к этому несчастному подонку, чью жалкую жизнь она только что спасла.

Отремонтированный баркас пиратов не мог вместить всех, особенно раненых и больных, и было трудно выбрать, кто отплывет, а кто останется, поэтому принимать решение опять пришлось Анжелике.

Было очевидно, что Кантор как искусный мореход должен будет взять на себя управление баркасом, чтобы отвести его в Голдсборо. Стоутон и Коруэн, выросшие на побережье, помогут ему, значит, их семьи должны поехать с ними. Наемные работники Коруэна не хотели оставлять своего хозяина; они сказали, что без него умрут со страху и не будут знать, что им делать. Получалось, что баркас уже заполнен под завязку; не могло быть и речи о том, чтобы взять на борт больных, которые нуждались в уходе. Анжелика с самого начала поняла, что ей придется остаться с ними, и никогда еще ее чувство ответственности не стоило ей так дорого. Но как оставить этих умирающих людей, как грузного пастора Пэтриджа, так и искусанных пчелами пиратов и ее чудом спасшегося пациента? Услышав это заявление, Кантор раскричался. Его ужасала сама мысль о том, что его мать останется в столь жалкой и опасной компании.

— Хорошо, пусть они остаются здесь, а старый Шепли за ними присмотрит.

— Шепли сказал мне, что в один из ближайших вечеров уйдет в лес и что не может отложить свой уход из-за луны. Но думаю, он собирается уйти главным образом из-за того, что не хочет оставаться наедине с этим карибским сбродом.

— А разве вам самой не опасно оставаться в их компании?

— Я умею за себя постоять. К тому же они очень больны.

— Не все. Среди них есть один, который почти здоров, и его взгляд мне не по душе.

— Хорошо! Сделаем так: ты возьмешь его на борт. Стоутон и Коруэн присмотрят за ним, а потом ты высадишь его на каком-нибудь острове в заливе Каско. Затем как можно быстрее плывите в Голдсборо. Думаю, если ветер будет попутным, я увижу тебя здесь на борту «Ларошельца» менее чем через восемь дней. До этого ничего ужасного со мной не случится.

Она очень хотела себя в этом убедить, и в конце концов Кантор признал, что это единственно верное решение.

Чем скорее он поднимет парус, тем скорее вся их семья соберется снова в Голдсборо, который казался им спасительной гаванью, где закончатся все их тревоги. В Голдсборо есть оружие, богатства, люди и корабли…

На оконечности мыса, вдающегося в бухту Маквойт, их осталось восемь.

Прошло уже два дня с тех пор, как баркас пиратов, мастерски управляемый Кантором, вышел из бухты с поднятым парусом и, похожий на летящую чайку, исчез за островами.

Он уносил с собой Коруэна и Стоутона с семьями, двоих наемных работников, малютку Роз-Анн и самого здорового из пиратов, от которого Кантор постарается избавиться, высадив его при первом удобном случае на один из островов. До того как уехать, пират долго говорил со своими товарищами на их карибском жаргоне.

В хижине остались маленький Сэмми Коруэн, чьи ожоги все никак не заживали, преподобный Томас Пэтридж, который был еще слишком слаб, и мисс Пиджент, пожелавшая остаться рядом со своим пастором. Адемар также не решился сесть в баркас, его страх перед морем и англичанами взял верх, и, поразмыслив, он предпочел остаться с Анжеликой, которую, по его мнению, то ли дьявол, то ли иные силы наделили способностью защищаться от всех бед. Анжелика поручала ему ходить за хворостом, водой и съедобными моллюсками, а также обмахивать больных, которым докучали москиты. По правде говоря, баркас не смог бы вместить больше ни одного человека, и росомахе Вольверине, которая бросилась в море вслед за Кантором, словно огромная выдра, понадобилась вся ее звериная наглость, чтобы для нее тоже нашлось местечко.

Анжелика чувствовала себя связанной со стонущим пациентом, которого она прооперировала, тот упорно цеплялся за жизнь. Звали его Аристид Бомаршан[18], как ей сказал один из его приятелей. Услышав это имя, Анжелика пожала плечами и сказала, что он нисколько не похож на красивого купца и что ему куда больше подошло бы прозвище Дуболом или Распоротое Брюхо.

В это утро преподобный Пэтридж открыл глаза, сказал, что сегодня воскресенье, и потребовал дать ему Библию, дабы приготовить проповедь. Анжелика и мисс Пиджент подумали, что он бредит в горячке, и попытались его успокоить, но он начал бушевать и так отчаянно настаивал, что нынче воскресенье, то есть Господень день, что пришлось поневоле признать, что нынче и в самом деле воскресенье.

Со дня нападения на английскую деревню прошла уже целая неделя.

Анжелика продолжала надеяться, что корабли Жоффрея де Пейрака еще крейсируют в устье Кеннебека. Возможно, Кантору повезет, и он встретит один из них, встретит большой крепкий корабль, защищенный мощными пушками, на котором они все, плывя по морю, смогут отдохнуть, успокоиться и прийти в себя.

Какое это было бы счастье!

Но прошло уже два дня, а на горизонте не появлялось ни одно судно.

Дрожащим голосом Элизабет Пиджент читала пастору Библию. С подозрительным и вызывающим видом ее слушали двое больных пиратов. За ними нужен был хороший уход, но Анжелика вовсе не хотела, чтобы они выздоровели быстро. Третий, самый высокий и крепкий, переходил от изголовья Распоротого Брюха к двум другим своим товарищам, лежащим в хижине, и подолгу шушукался с ними на неприятном для слуха жаргоне. Его походка была уже не такой нетвердой, как в первый день. Огромный, неуклюжий, он вызывал у Анжелики беспокойство.

— Не спускай с него глаз, — велела она Адемару. — Не то он сумеет стащить один из ножей и воткнет его нам в спину.

Разбойник проявлял искреннее участие к раненому.

— Он мой брат, — как-то сказал он.

— Что-то вы не очень похожи, — заметила Анжелика, переведя взгляд с великана на тщедушную фигуру, угадывающуюся под одеялом.

— Нас соединило береговое братство. Скоро уже пятнадцать лет, как мы обменялись с ним кровью и делим барыши. — И с отвратительной усмешкой на распухшем от укусов пчел лице добавил: — Может, поэтому я и не стану резать вам глотку… Потому что вы спасли Аристида…

Ей приходилось дежурить у постели раненого по ночам. Она устроила над ним что-то вроде навеса из парусины, чтобы защитить его не столько от солнца, поскольку деревья давали достаточно тени, сколько от ночной росы, внезапных дождей и морских брызг, которые до него во время прилива доносил ветер.

Она не отходила от него, упорная, внимательная, с изумлением глядя, как это обреченное тело мало-помалу набирается сил, так увлеченная своим возможным успехом, что временами начинала почти любить бедного Аристида.

Вечером после операции он открыл глаза и потребовал табака и грога «с цельным лимоном… который ты, Гиацинт, мне почистишь…».

Хотя у нее не было ни грога, ни лимона и она заменяла их процеженным рыбным бульоном, ее пациент поправлялся не по дням, а по часам.

И вот пришло знаменательное воскресенье, когда и пастор Пэтридж начал оживать.

— Я помогу вам сесть, — сказала Анжелика раненому.

— Мне — сесть? Ты что же, хочешь, чтобы я дал дуба?

— Нет, просто надо заставить циркулировать вашу кровь, чтобы она не сгущалась. И теперь, когда вы уже вне опасности, я запрещаю вам обращаться ко мне на «ты».

— Эх! Ну что за баба!

— Подойдите сюда, вы, береговой мясник, и помогите мне.

Вдвоем они взяли раненого под мышки, приподняли, удерживая в сидячем положении. Он побледнел и покрылся потом.

— Рома! Рома!

— Адемар, принеси бутылку.

Когда Аристид выпил, ему стало лучше. Анжелика подложила ему под спину кипу мешков, покрыла их шкурами и долго смотрела на него, чувствуя удовлетворение.

— Ну вот, Дуболом! Теперь вам остается только справить малую и большую нужду, как все люди, и вы спасены.

— Вот это да! — сказал он. — Да вы, как я погляжу, рубите сплеча… Верно говорят, что вы вышли из бедра дьявола… Так оно и есть!

Он вытер влажный лоб. Анжелика сбрила его бороду, в которой было полно насекомых, и теперь он имел вид безобидного бакалейщика, которым помыкает жена и которому докучают кредиторы.

— Ну теперь мне совсем далеко до Золотой Бороды, — простонал он. — Во как…

Она помогла ему снова лечь и, когда он вытянулся, сказала:

— Поговорим немного о Золотой Бороде и о тех, кто утверждает, что я вышла из бедра дьявола.

— Я к ним отношения не имею, — ответил он.

— А вы знаете, кто я?

— Не очень, но Золотая Борода знает о вас все. Вы француженка из Голдсборо, и говорят, что вы ведьма и связаны с колдуном, который делает золото из ракушек.

— А почему не из рома? — серьезно, без улыбки, спросила Анжелика. — Это бы вам больше подошло, не так ли?

— Как бы то ни было, так болтали моряки, которых мы встречали во Французском заливе. А морякам верить можно.

— Моряки? Скорее, такие же, как вы, разбойники. И моряки не используют ваш жаргон.

— Можете, если хотите, сказать это про нас двоих, — с видом оскорбленного достоинства сказал Распоротое Брюхо, — но не о Золотой Бороде. Это, скажу я вам, настоящий джентльмен!.. И лучшего моряка не сыскать на всем белом свете. Вы можете мне поверить, когда я это говорю, потому что вы сами видели, как он с нами обошелся, этот сукин сын высадил нас и бросил без еды и почти без оружия в этой кишащей дикарями дыре. Он говорил, что мы позорим его корабль.

Пират-португалец, уже не такой опухший, как в первый день, добавил:

— Это точно. Я знаю Золотую Бороду дольше, чем тебя, командир, еще с Гоа и Индии. Из-за этой истории с Голдсборо я с ним расплевался, но я всегда буду об этом сожалеть.

Анжелика то и дело проводила рукой по волосам. Ветер все время бросал их ей в глаза, и она постоянно их поправляла.

Она попыталась собраться с мыслями, но оглушающий ветер сбивал ее с толку, и она никак не могла связать свои рассуждения воедино.

— Не хотите ли вы сказать, что вы знали, кто я, и знали, что я здесь, когда Золотая Борода оставил вас в этой бухте?

— Нет, этого мы не знали, — сказал Бомаршан. — Это просто удача. Удача, которая приходит на помощь таким храбрым парням, как мы, когда они попадают в дерьмо. И уже не в первый раз удача чудом вытаскивает нас из дерьма, правда, Гиацинт?

— Но откуда вы узнали, что я нахожусь именно здесь? — с досадой спросила Анжелика.

— Черт возьми, когда мы смекнули, что наверху кто-то ошивается, мы влезли по скале и подслушали ваши лясы. И когда мы расчухали, что это вы, француженка из Голдсборо, графиня де Пейрак, и что там с вами шайка англичан, мы поверили, что поймали удачу за хвост.

— При чем здесь удача?

— Черт возьми! Золотая Борода толковал, что у него насчет графа де Пейрака есть приказ: его надо шлепнуть, а графиню захватить в плен.

— И только-то?.. Но по чьему приказу?

Сердце Анжелики учащенно забилось. Ее пьяница был болтлив, как сорока, и уже изрядно набрался, так что у него можно было выведать много интересного.

Но в ответ на ее вопрос он только неопределенно скривил губы:

— Этот приказ ему дали в Париже перед нашей последней кампанией в Карибском море. Когда он ходил к министру, чтобы подписать каперское свидетельство. Он вроде ходил к нему с тобой, а, Лопеш?

Португалец кивнул.

— Так кого вам было приказано убить? — настаивала Анжелика.

— Мужчину, с которым вы живете, графа, того, что делает золото из ракушек.

— Убить его! Из-за этого вы и пытались меня захватить?..

— Черт возьми! Поставьте себя на наше место. Теперь, после того как вы меня распороли и зашили обратно, я точно знаю, что вы ведьма.

И он подмигнул ей, то ли заговорщически, то ли угрожающе, и по его губам скользнула сардоническая усмешка.

— А за что ваш капитан высадил вас на берег? — спросила она.

— Мы не согласились с тем, как он разделил добычу, но это не бабьего ума дело, даже если эта баба — ведьма, — высокомерно сказал Аристид.

— А я думаю, что дело в том, что вы слишком отличались от остальных членов его экипажа, если он, как вы выразились, и в самом деле настоящий джентльмен, — молвила Анжелика.

Достаточно было одного взгляда на пятерых пиратов, которые жгли костер на галечном берегу, чтобы понять, что это настоящие отбросы общества, те самые, которые Жоффрею де Пейраку следовало повесить на рее своего корабля во время последнего плавания.

Задетый за живое, Аристид замкнулся в гордом молчании.

— Но что ваш Золотая Борода собирался делать в Голдсборо? — не унималась Анжелика.

Ее собеседник не мог долго хранить молчание.

— Само собой, не быть дурачком и заграбастать эти земли!

Анжелика воззрилась на него в изумлении.

— Нечего так лупить зенки, моя красотка, а то они у вас ну точь-в-точь как бородатые блюдца. Я вам уже сказал, что мессир Золотая Борода — настоящий королевский корсар, и у него все бумаги в ажуре: и каперское свидетельство, и грамота от парижской компании и даже какая-то бумаженция от губернатора Тортуги. А еще, — и раненый с важным видом поднял указательный палец, — а еще он откупил у короля Франции всю землю от Голубых гор до бухты Голдсборо.

— Надо же! — воскликнула Анжелика.

— Эта идея уже давно засела у него башке, хоть он и моряк. Поселиться, значит, в каком-нибудь уголке земли со своими товарищами и выращивать пшеницу. Вот под этим самым я и не хотел подписываться, и Лопеш тоже. Я сказал, что предпочитаю бороздить моря, пока меня не сожрут акулы, и оказалось, что я был ой как прав! Золотая Борода, хоть он и хитрая бестия и ему покровительствует король, сам увидел, куда его завели эти завиральные идеи о том, чтобы осесть на земле. Как жахнули по нам раскаленными ядрами, да еще аккурат ниже ватерлинии… К этим парням из Голдсборо на козе не подъедешь… Бедное наше «Сердце Марии»…

— Это еще что такое?

— Так называется наш корабль.

Анжелика отметила про себя, что чем гнуснее намерения пиратов, тем более благочестивые имена они дают своим кораблям, наверное, в надежде на то, что небо их защитит… или простит.

— Ваш главарь в самом деле не знал, что у этих прибрежных земель уже есть хозяин и на них живут люди?

— Нам сказали, что там есть бабы. Не индианки, а белые. Это, черт побери, и решило дело. Хапнем землю, и каждый отхватит по бабе и заделается настоящим поселенцем, во как! Только не тут-то было! Как шарахнули по нам раскаленными ядрами, а когда мы попробовали высадиться, эти бешеные молодчики расколошматили нас в куски. Корабль дал крен и заполыхал, так что пришлось нам убираться за острова, как будто мы какие-нибудь трусливые пердуны. А наш высокочтимый Золотая Борода оказался в дураках со своими грандиозными идеями, грамотой на землю под мышкой и планами вспашки земли — и женщин…

Он разразился хриплым смехом, который тут же перешел в кашель.

— Не кашляйте, — строго сказала Анжелика.

И посмотрела, не разошелся ли шов у него на животе.

Он, конечно, первостатейный негодяй, этот Аристид, но если он сказал правду, то это очень ценные сведения.

Она содрогнулась при мысли, что, если бы не отчаянное сопротивление гугенотов в Голдсборо, ее ларошельские подруги могли бы попасть в лапы этих гнусных молодчиков.

— Нет, Золотая Борода не то, что вы думаете, — продолжал раненый. Его голос после приступа кашля стал слабее, но в нем звучало упрямство, как будто он прочел ее мысли. — Я вам говорю, у него есть все: и каперское свидетельство, и поддержка короля, поскольку он королевский корсар и дерется под знаменем с лилиями, и деньжата, которые ему дали принцы… Со мной он обошелся хуже некуда, но, вообще-то, тем, кто ходит под его флагом, грех жаловаться. Говорю вам, этот Золотая Борода — настоящий джентльмен. И на «Сердце Марии» нам всем выдавали по кварте водки в день, как на кораблях королевского флота. Золотая Борода — это, я вам скажу, что-то… Сударыня, а у вас, случайно, не найдется кусочка сыра?

— Сыра? Да вы спятили! Спите!

Она натянула одеяло ему до подбородка, подоткнула его и вытерла разбойнику вялый рот.

«Бедный Дуболом! Ты такой олух, что не стоишь даже веревки, на которой тебя повесят».

И, несмотря на прохладу, царящую на этих берегах, похожие на лай крики тюленей и темные северные ели, охраняющие галечные пляжи, Анжелике вдруг вспомнились пираты, которых она встречала в Средиземноморье с его разношерстным населением из авантюристов всех мастей, и она вновь почувствовала испытанное ею тогда непреодолимое влечение, смешанное со страхом…

В Брансуик-Фолз миссис Уильямс сказала ей, что раньше эти искатели приключений, бросавшие якорь у бедных деревень английских поселенцев, не причиняли им никакого зла. Но те времена прошли, и теперь выросшее благосостояние американского побережья привлекало сюда грабителей со всего Нового Света.

Все побережье нужно было очистить от пиратов и покончить с царящей здесь анархией. И перед мысленным взором Анжелики встала высокая фигура Жоффрея, сильного, надежного, уверенного в себе, само воплощение мужского начала этого Нового Света.

О, любовь моя… Мне сказали, что тебя велено убить…

Но он не даст себя убить.

Однако теперь, когда вновь разгорелось пламя индейской войны, заставившей напуганных английских поселенцев бежать на острова, и был поставлен под сомнение мирный договор двух далеких королевств, обстановка усложнилась, и злонамеренные карибские пираты могли вдоволь здесь поживиться. А цепочка случайностей или чьи-то козни привели ее саму на эти берега, хотя всего несколько дней назад, покидая форт Вапассу, она была уверена, что беспрепятственно доберется до Голдсборо.

— Лопеш, — сказала она, — вы были с Золотой Бородой, когда он носил на подпись каперский патент и прочие бумаги и, вероятно, искал деньги, чтобы снарядить свой корабль. Так скажите мне, кто его патрон? Кто его фрахтователи и партнеры? Вы можете назвать мне их имена?

Португалец покачал головой:

— Нет… Я его сопровождал просто как слуга. Но были и другие слуги, которых он отправлял с поручениями. Был там один…

Он на секунду задумался.

— Я не знаю его имени, но если вам когда-нибудь встретится высокий капитан с фиолетовым родимым пятном вот здесь, — и он коснулся своего виска, — берегитесь, ваши враги уже близко. Услуга за услугу, — в конце концов, ведьма вы или нет, вы спасли моего кореша…

На залив Каско снова опускался вечер, и оранжевое сияние разливалось на западе, там, где берег плавно понижается и потом резко отклоняется на юг, чтобы широким ласковым жестом обнять бесчисленные бухточки и острова в этом синем заливе, куда, влекомые всеми северными течениями, приходят сине-серебристые косяки рыбы.

Здесь нерестится рыба со всего мира, ибо в этих водах встречаются большие океанические течения, теплые и холодные, в которых кишит планктон, привлекающий мириады рыб, а также рыбаков, приплывающих сюда с начала времен.

Рыбаки из Сен-Мало приходили сюда на своих челнах за несколько веков до того, как Христофор Колумб открыл Антильские острова.

Весной море здесь наполняется белыми парусами различных судов, похожими на лепестки гигантских водяных лилий.

И чем темнее становилось небо, тем больше Анжелика видела в темном море красноватых огоньков, далеких и мерцающих, как звезды.

— Он совсем не пьет, — пробурчал рядом с нею Аристид. — Ну что вы скажете о моряке, который не пьет?

— Да о ком вы говорите, милейший?

— Об этом чертовом пирате, о Золотой Бороде… Он пьет, разве что когда жарит бабу. Но это с ним случается нечасто. Можно подумать, он не любит ни женщин… ни выпивку. И все же он всем внушает страх. Когда мы захватили Портобелло, он заставил монахов из монастыря Сан-Антонио идти перед его людьми как живой щит… Испанцы из гарнизона стреляли в них и плакали.

Анжелика содрогнулась:

— Да ведь этот человек — безбожник!

— Ну, не настолько уж. У него на борту все обязаны молиться, а коли кто заартачится, он его посылает на марс, и тот должон сидеть там, покуда не прочитает все молитвы по четкам двадцать раз.

Анжелике стало не по себе и почудилось, что она видит, как в ночи развевается на ветру золотая борода кровавого пирата. При мысли о том, что его корабль как-то ночью останавливался у подножия мыса, чтобы высадить на берег бунтовщиков, она похолодела.

— Вот увидите, он еще вернется, — заныл раненый.

Анжелику снова пробрала дрожь, и шум ветра в кедрах показался ей таким же зловещим, как и зарница, вспыхнувшая над горизонтом.

— Спите, дружок.

Она плотнее запахнула плащ. Она хотела подежурить возле своего пациента до середины ночи, после чего ее сменит толстый буканьер, его названый брат. Он тоже был здесь, крупный и массивный, дремал у огня, втянув голову в плечи, и она услышала, как он чешет свою грязную нечесаную бороду, чтобы унять зуд.

Глядя на звезды и думая сразу о тысяче вещей, она не заметила, как он уставился на нее своими горящими глазами. Теперь, немного поправившись, он испытывал странные ощущения, когда смотрел на эту женщину. Она сидела неподвижно, как статуя, в своем черном плаще, ее лицо белело в темноте, как пятно лунного света, и ветер играл золотистой прядью ее волос, которую она все время отбрасывала рукой. И один этот жест вызывал в его воображении ее скрытые под плащом великолепные формы, которые так его восхищали.

— Я не такой, как Золотая Борода, — тихо сказал он. — Я люблю женщин.

Он прочистил горло:

— Вам не хочется поразвлечься, сударыня?

Она медленно повернула голову и посмотрела на толстяка:

— С таким, как ты? Нет, милейший.

— А что не так с таким, как я? Что вам не подходит?

— Физиономия, похожая на тыкву и слишком безобразная, чтобы получить удовольствие, поцеловав ее.

— Не обязательно целовать, коли вам не по вкусу, — примирительно сказал он. — Мы могли бы заняться и чем-нибудь другим.

— Ни с места! — резко приказала она, увидев, что он собирается потянуться к ней. — Другим я вспарывала брюхо и за меньшее. А зашивать тебя я не стану.

— Ух, какая вы несговорчивая, — пробурчал он и снова начал неистово чесаться, — а ведь сейчас как раз удобный случай, чтобы поразвлечься. Мы тут одни, и времени у нас навалом. Меня кличут Гиацинт… Гиацинт Буланже. Неужто вам и правда не хочется?

— Нет, не обижайся. Мною руководит осторожность, Гиацинт, — беззаботно сказала она, чтобы не восстановить его против себя. — Матросы, которых капитан высаживает на пустынный берег, отнюдь не всегда находятся в добром здравии. Глядя на тебя, я готова поспорить, что ты изъеден сифилисом до мозга костей.

— Да ничего подобного, клянусь! — вскричал возмущенный пират. — Если у меня такая рожа, то это от ваших чертовых ульев, которые вы швырнули нам в лицо.

Аристид заныл:

— Хватит собачиться у меня над головой, как будто я уже труп.

Вновь стало тихо.

Анжелика говорила себе, что не стоит беспокоиться из-за толстяка, ведь она повидала и не такое, но на фоне подспудной тревоги, которую она чувствовала все время, плотское желание этого злосчастного субъекта, вспыхнувшее в нем в эту унылую ночь на этом пустынном берегу, вызывало в ее душе неодолимый страх. Ее нервы были натянуты до предела, и ей хотелось бежать отсюда со всех ног. Но она не сдвинулась с места и приняла безразличный вид, так как не хотела, чтобы толстяк заметил ее испуг, а затем, воспользовавшись первым подходящим предлогом, встала, велела ему присматривать за костром и за своим названым братом и возвратилась в хижину Шепли.

Склонившаяся над тлеющими в очаге углями мисс Пиджент напоминала крошечную колдунью, готовящую приворотное зелье.

Анжелика наклонилась над Сэмми, коснулась его теплого лба, потрогала его повязку, затем, улыбнувшись старой деве, снова вышла и уселась на землю за хижиной рядом с индианкой Мактерой.

Из-за облаков выглянула полукруглая луна. В такую ночь не хотелось спать. Назойливое стрекотание сверчков служило аккомпанементом к шуму ветра и моря.

Появился старый Шепли, так закутанный в свой широкий плащ, что между воротником и полями шляпы виднелись только толстые стекла его очков, в которых свет луны зажег две звезды. Индеец следовал за ним как тень, также закутанный в свое красное одеяло и держа в руках мушкетон.

— На этот раз, — сказал старый знахарь, — я иду собирать дикую вербену, священную траву — траву колдуний, слезу Юноны, каплю крови Меркурия, королеву целебных трав. Ее надо собирать, когда на небосклоне поднимается звезда Сириус, когда над горизонтом нет ни солнца, ни луны и когда ночь сближения небесных светил вот-вот наступит. Я не могу больше ждать… Я оставляю вам два заряда пороха для вашего мушкета и отвар для ваших больных, чтобы они были менее опасными… Будьте осторожны с этим сбродом!

Она пробормотала по-английски:

— Спасибо, мистер Шепли.

Он сделал несколько шагов, затем обернулся и прислушался к нежному голосу, который с акцентом произнес: «Thank you, Master Shapleigh».

Он посмотрел на Анжелику. В свете луны ее зеленые глаза казались особенно блестящими.

Его беззубый рот скривился в сардонической усмешке.

— Вы собираетесь нынче на шабаш ведьм? — спросил он. — Оседлаете метлу? Для такой женщины, как вы, надо лететь нынче ночью или никогда. Под этой луной вы встретите дьявола на гусиных лапах… Разве у вас нет волшебной палочки, смазанной мазью шабаша? Вы знаете ее рецепт? Одиннадцать унций топленого сала или человеческого жира, пять — гашиша, полгорсти цветов конопли, столько же цветков мака и по щепотке корня морозника и толченых семян подсолнуха…

Поскольку он говорил по-английски, она поняла не все, что он сказал, но потом знахарь повторил формулу рецепта по-латыни, и она содрогнулась от страха.

Старая индианка, толстая и неповоротливая, проводила Шепли вдоль всего мыса до опушки леса, затем вернулась к хижине своей важной походкой. Интересно, какое место занимает Мактера в жизни этого старого сумасбродного англичанина? Индианки редко становились служанками. Может быть, она его жена? Это могло бы объяснить, почему соотечественники отвергали старого ученого, ведь связь с краснокожей они считали позорной.

Позднее Анжелика узнает историю этой странной пары, живущей на оконечности мыса, вдающегося в бухту Маквойт, историю юной индианки, последней оставшейся в живых из истребленного племени пеко, которую сорок лет назад продали в рабство на рыночной площади Бостона. Молодой английский подмастерье, только что высадившийся в Америке с дипломом аптекаря в кармане, купил ее для своих хозяев. Но, пустившись в путь и ведя ее за собой на веревке, которой она была связана, он посмотрел на беззащитную, как лань, девушку, взглянул в ее бездонные черные глаза и ощутил внезапное желание совершить добрый, хотя и безрассудный поступок, которое порой овладевает соотечественниками Шекспира.

И вместо того, чтобы отвести ее в дом своих хозяев, он отправился прямиком в лес. Так они вместе стали изгоями.

По обнажившимся на время отлива, блестящим в лучах солнца камням, перескакивая через оставшиеся на гальке лужи, к ней легким шагом приближался человек.

Когда он подошел ближе, Анжелика узнала в нем Жана Ле Куеннека, бретонца из Вапассу, оруженосца своего мужа.

Не помня себя от радости, она подбежала к нему и сжала его в дружеских объятиях.

— Жан, мой дорогой Жан! Как же приятно тебя видеть!.. А где господин граф?

— Я пришел один, — сказал молодой бретонец.

Но, увидев разочарование на лице Анжелики, он продолжил:

— Когда господин граф узнал, что вы отправились в английскую деревню, он поручил мне найти вас любой ценой. Я восемь дней шел по вашему следу от Хоуснока до Брансуик-Фолз, а затем по берегу Андроскоггина.

Он достал из-за пазухи какое-то письмо.

— Господин граф приказал вручить вам это.

Анжелика с жадностью схватила послание, радуясь, что держит в руках то, что исходит от Жоффрея, и едва удержалась от того, чтобы поцеловать бумагу, прежде чем сломать восковую печать.

Она надеялась, хотя это и казалось невероятным, что Жоффрей ждет ее где-то на побережье, но он написал ей всего несколько сухих строк: «Если это письмо будет вручено вам в Брансуик-Фолз, возвращайтесь вместе с Жаном в факторию Питера Боггена. Если вы уже возвращаетесь в Хоуснок, обязательно дождитесь меня там. И прошу вас, воздержитесь от излишней импульсивности и безрассудства».

Тон письма и читаемая между строк скрытая враждебность привели Анжелику в замешательство. Внезапно она вся похолодела.

Догадавшись по ее лицу, что письмо его хозяина недостаточно любезно, — когда Жоффрей де Пейрак вручал ему это послание, вид у него был очень сердитый — Жан Ле Куеннек постарался с тактом, свойственным простым душам, смягчить неприятное впечатление.

— Господин граф очень беспокоился из-за слухов о начавшейся войне.

Анжелику поразила одна из фраз бретонца: «Когда господин граф узнал, что вы отправились в английскую деревню…» Разве не он сам послал ее туда? Она попыталась вспомнить обстоятельства, при которых она отправилась в Брансуик-Фолз, но с тех пор прошло немало дней, и детали уже начинали стираться из ее памяти.

— Граф был прав, — продолжал Жан. — К западу от Кеннебека идет война. Везде кишат краснокожие с томагавками и факелами в руках… От английских поселений только и осталось что зола, почерневшие балки, трупы и кружащее воронье… К счастью, в Ньюхэвенике еще оставалось несколько дикарей, которые занимались грабежом. Они сказали мне, что вы с Пиксаретом отправились на юг, а не на север, куда погнали других пленников… После этого я все время боялся, как бы меня не схватили, приняв за англичанина, ведь я рыжий, как многие из них. И мне пришлось все время прятаться и пробираться тайком.

Только теперь Анжелика заметила, какое усталое, осунувшееся и заросшее у него лицо, и вновь овладела собой.

— Но ты, должно быть, совсем обессилел, мой бедный друг! В пути ты вряд ли мог хорошо питаться. Пойдем, я тебя покормлю!

Жан был здесь, и он принес с собой частицу ее родных и ее верных друзей, теплого кружка обитателей Вапассу, и она почувствовала безмерную тоску по далекому, затерянному в лесах деревянному форту и по Онорине…

Теперь все это, казалось, было где-то на краю света.

Ибо что-то произошло, что-то, разорвавшее магический круг, круг любви… меловой круг из древних кельтских легенд.

В это мгновение Анжелика увидела, что в бухте у подножия мыса стоит на якоре какой-то корабль.

Она сразу заметила, что он очень красив, хотя коротковат и старомоден, с высокими полуютом и полубаком, чьи разноцветные орнаменты сверкали в лучах восходящего солнца.

Это была карака португальской постройки. Она мягко покачивалась на волнах, меж тем как от ее борта отделилась шлюпка и опустилась на спокойную воду, в которой под острым углом отражалась якорная цепь.

— Ну, как вам суп из черепахи? — сказал Гиацинт. — Это варево хорошо усыпляет… если добавить в него кое-что… Мне надо было только выбрать из ваших флаконов подходящий.

С Анжелики мигом слетел весь сон. Теперь ей все стало ясно. С молниеносной быстротой она вскочила, бросилась на Бомаршана, схватила его за плечи и начала трясти, как сливовое дерево.

— Негодяй! Я зашила вам брюхо, а вы продали меня Золотой Бороде!

От тряски он сделался бледен, как восковая свеча, и покрылся потом.

— Сейчас все вывалится! — простонал он, обхватив руками живот.

— Хорошо бы, — свирепо бросила Анжелика.

Несколько рук оторвало ее от него.

— Держите ее крепче, — взмолился Аристид. — Видели, как она со мной обошлась? Женщина, которая так трясет бедного больного, не заслуживает жалости.

— Кретин! — крикнула ему Анжелика.

Властным движением она отстранила удерживавшие ее руки.

— Уберите лапы!

Учащенно дыша, она свирепо посмотрела на Аристида, и тот съежился от страха.

Он являл собою весьма жалкое зрелище в своих лохмотьях, слишком просторных для его исхудавшего тела.

— Вы гнусная жалкая макака, — презрительно бросила она, — самое пакостное существо, которое я когда-либо встречала. Я с радостью бы в вас плюнула.

— Заберите у нее нож! — жалобно прохныкал он.

— Пусть только кто-нибудь посмеет подойти ко мне, — сказала Анжелика, чуть отступив и взявшись за рукоятку кинжала.

Ошеломленные пираты воззрились на нее, как на какое-то видение; ее блестящие золотистые волосы развевались на ветру, светло-зеленые глаза отражали море.

— Сударыня, — учтиво сказал Барсампюи, — вы должны отдать мне этот нож.

— Попробуйте взять его сами!

— Берегитесь, лейтенант! — крикнул Аристид. — Она умеет с ним обращаться. Им она и распорола мне брюхо.

— А в нас она бросила улей с пчелами, — добавил буканьер Гиацинт, предусмотрительно держащийся поодаль. — От этого у нас до сих пор рожи как тыквы.

Глядя на него, пираты захохотали.

— Да говорю вам, она опасна! — возмущенно заорал Гиацинт. — Каждая собака знает, что эта баба — ведьма. Об этом в заливе толкуют все.

Но пираты только захохотали еще громче.

Анжелика догадывалась, что в большинстве своем эти люди смотрят сверху вниз на этих дезертиров, которые так подло предали ее.

Она сделала вид, что эти ничтожные людишки ее больше не интересуют, и повернулась к лейтенанту Барсампюи, который явно был французом и дворянином.

— Как же им удалось так провести меня? — непринужденно подойдя к нему, спросила она. — Ведь у этого мерзавца ужасная рана, да и остальные чувствуют себя не лучше. К тому же мы не спускали с них глаз. Каким же образом они сумели сообщить вам, что я здесь?

— Это Мартинес, — сказал молодой француз. — Мы обнаружили его на одном из островов залива, где мы остановились, чтобы почистить и подлатать подводную часть корабля, и он все нам рассказал.

Мартинес?.. Пятый пират, тот самый, который сел в баркас вместе с Кантором и англичанами? Обуза, от которой они намеревались избавиться до выхода из залива Каско? Этой хитрой бестии не составило труда уговорить их высадить его как раз на тот остров, где, как он знал, отдыхали и смолили корабль его бывшие товарищи.

Сообщив Золотой Бороде, что он может легко захватить в плен графиню де Пейрак, которая находится сейчас всего в нескольких милях от острова, раскаявшийся бунтовщик мог быть уверен, что его примут обратно с распростертыми объятиями.

Все это время Анжелика выбивалась из сил, ухаживая за этим мерзким гномом, а он, хотя и стоял на пороге смерти, все же ухитрился еще до того, как уплыл Мартинес, замыслить вместе с ним этот коварный план, этот вероломный удар в спину, жертвой которого она стала.

Появление Жана немного спутало их карты, но не остановило, потому что он был один.

По-видимому, предупрежденные сигналами, что их сообщники уже близко, они подмешали ей в суп сонное зелье.

Она огляделась по сторонам. Куда подевались Адемар, старая индианка, четверо уцелевших в резне англичан? Она слышала на берегу шум, так что их, видимо, уже взяли в плен и отвезли на корабль.

А Пиксарет? Она поискала его глазами в лесу, но лес был неподвижен, глух и не сулил спасения. Перед ней простиралось море, затянутое на горизонте легкой сиреневой дымкой, а ближе виднелся вход в бухту Маквойт, где в розовом, постепенно бледнеющем и растворяющемся свете утренней зари на волнах покачивался ярко раскрашенный корабль.

Вновь обретя хладнокровие, Анжелика начала лихорадочно прикидывать, какую пользу можно извлечь из того, что она попала в руки именно французских корсаров. Половина пиратов Карибского моря подчинялась французским, а половина — английским властям. Англичанам она была не нужна, и они, вероятно, оставили бы ее в покое, зато со своими соотечественниками она, по крайней мере, могла говорить на родном языке.

Золотая Борода!.. Хорошо! Он хотел войны. Он захватил ее, чтобы использовать как заложницу в борьбе с Жоффреем де Пейраком! Пусть так! Но он ее выслушает! И пожалеет о своем налете… Каков бы ни был этот человек, она наверняка сумеет заставить его себя уважать.

Золотая Борода! Он явно выбрал это имя, чтобы внушать страх. Это имя фанфарона, хвастуна, который воображает, что главное в человеке — это платье!.. Он явно не блещет умом. Но может быть, он окажется более цивилизованным и более чувствительным, чем большинство его собратьев.

Анжелика отметила про себя, что окружающие ее члены его экипажа гораздо лучше и чище одеты, чем можно было бы ожидать, и это навело ее на мысль, что, возможно, она сможет договориться с их капитаном. Само собой, они были одеты пестро и кричаще, как и большинство пиратов, которые, будучи свободными от любых привязанностей, часто имея полные карманы золота и живя на широкую ногу, не могли устоять перед соблазном разрядиться в пух и прах, потому что в каждом свободном от ограничений мужчине дремлет тщеславный мальчишка. Но в повадках этих матросов она не увидела ни развязности, ни настоящего беспутства, и ей стало понятно, почему они отвергли и высадили на пустынный берег пятерых негодяев, которых она пригрела.

Она отметила про себя все это за несколько секунд, которых ей хватило, чтобы сердцебиение ее вновь обрело нормальный ритм. Теперь она могла наконец составить план действий.

— А где сейчас этот Золотая Борода, ваш капитан?

— Вон он, сударыня, плывет к нам.

Франсуа де Барсампюи показывал на шлюпку, которая, отделившись от корабля, на веслах шла к берегу.

На носу ее стоял мужчина гигантского роста. Солнце светило ему в спину, и против света он смотрелся как огромный темный силуэт. Черты его лица были неразличимы, но было видно, что он бородат и волосат, как викинг, потому что вокруг его головы пылал золотой ореол. На нем был сюртук с широкими, шитыми золотом обшлагами на рукавах и широкая, увешанная оружием портупея, а его мощные, как колонны, ноги обтягивали высокие, до середины бедра, ботфорты. Вырисовываясь на фоне сверкающих на солнце вод залива, он показался Анжелике настоящим исполином.

Когда до берега оставалось несколько морских саженей, он надел свою шляпу с желтыми и зелеными перьями попугая, которую до этого держал в руке.

В сердце Анжелики опять закралось опасение. А что, если капитан окажется менее цивилизованным и внушающим доверие, чем его экипаж?

Воспользовавшись тем, что все взгляды были прикованы к нему, она незаметно подошла к привязанному к дереву Жану.

— Будь готов, — прошептала она. — Я разрежу твои веревки. Когда Золотая Борода сойдет на берег, все будут смотреть на него и ринутся ему навстречу, а ты беги в лес… Беги со всех ног!.. Передай графу, чтобы он за меня особенно не волновался. Я попытаюсь уговорить этого пирата задержаться здесь, пока не подоспеет помощь.

Она говорила, как индейцы, почти не шевеля губами и не сводя глаз с приближающейся шлюпки.

Очевидно, Золотая Борода был грозным предводителем, пользующимся большим авторитетом у своих людей. Это было видно по тому, как все подтянулись и не отрываясь следили за его приближением.

Едва он спрыгнул в воду и тяжелым шагом направился к берегу, Анжелика завела свой кинжал за ствол дерева и одним ударом рассекла веревки, которыми были связаны запястья Жана.

В полной тишине, нарушаемой лишь криками чаек, тревожно пронзающими ее сердце, пират шел к берегу.

Чтобы отвлечь внимание от Жана, Анжелика смело вышла вперед.

Жан побежал, как вспугнутый заяц. Он перепрыгивал через кусты, ямы и расселины, проскальзывал между стволами сосен и карабкался по скалам, постепенно поднимаясь все выше и выше. Оказываясь в зарослях, он ориентировался на свет поднимающейся над бухтой зари и в конце концов, обогнув фиорд, очутился на другой его стороне.

Убедившись, что погони нет, он остановился, отдышался и подошел к краю обрыва, чтобы оглядеться вокруг.

С места, где он стоял, ему были видны залив, стоящий на якоре корабль и пляж, на котором толпились пираты.

Он поискал глазами госпожу де Пейрак.

Не увидев ее, он наклонился еще ниже, держась за корень корявого дерева, растущего на самом краю скалы.

И он увидел… УВИДЕЛ…

Рот его открылся, глаза почти выкатились из орбит, и Жан, моряк, немало повидавший за свою нелегкую жизнь, почувствовал, как его мир рушится.

Золотая Борода стоял на берегу, сжимая в объятиях женщину.

Женщину, которая смотрела на него, и лицо ее светилось радостью.

Это была она, ОНА, супруга графа де Пейрака!

Окруженные остолбеневшими пиратами, почти столь же ошеломленными, как и глядящий со своей скалы Жан, Золотая Борода и госпожа де Пейрак смотрели друг на друга, обнимались и страстно целовались на глазах у всех, как любовники, встретившиеся после долгой разлуки… КАК ЛЮБОВНИКИ, ВСТРЕТИВШИЕСЯ ПОСЛЕ ДОЛГОЙ РАЗЛУКИ!

— Колен! — воскликнула она.

В полумраке корабельной каюты, в которую он ее привел, было душно, и через открытые окна полуюта виднелся сверкающий в лучах солнца залив и отражающийся в волнах остров.

Судно по-прежнему стояло на якоре.

Оцепеневший от дневной жары, корабль тихо и мечтательно покачивался, и слышался только плеск ласкающих его корпус небольших волн. Казалось, «Сердце Марии» покинули все матросы и на нем остались лишь эти двое, которых судьба нежданно вновь свела лицом к лицу.

— Колен, Колен! — как во сне, повторяла она.

Приоткрыв губы, Анжелика вглядывалась в его лицо, еще не придя в себя от потрясения, в котором слились удивление, испуг и невыразимое счастье, которые она испытала, когда ей показалось, что в этом поднимающемся по галечному берегу великане она узнает, угадывает… да-да, эти широкие плечи, эти голубые глаза, и, как только он ее увидел, на его лице появилось выражение, которое невозможно было описать, он вздрогнул и застыл на месте. Она бросилась ему навстречу. Колен, Колен! О, милый друг мой, друг, который провел меня через пустыню!

Высокая фигура того, кого теперь называли Золотой Бородой, заполняла все пространство тесной каюты.

Он стоял перед нею и молчал.

Было очень жарко, и он снял и положил на стол сначала портупею, потом сюртук. На портупее висели три пистолета и топорик, и Анжелика сразу же вспомнила, как весь этот арсенал больно врезался ей в тело, когда он прижал ее к себе. Но одновременно он наклонился, припал губами к ее губам, и это было безудержное и восхитительное чувство.

Теперь, когда ошеломляющее возбуждение тех минут прошло, она смотрела на пирата, которым он стал, и сожалела, что, поддавшись порыву, сама бросилась в его объятия.

Воротник его расстегнутой на широкой груди рубашки и закатанные на могучих руках рукава, белея, казались пятнами света в душном полумраке каюты.

Последний раз она видела его в Сеуте, испанском городе на земле сарацин.

С тех пор прошло четыре, нет, пять лет. И вот сейчас они оба в Америке.

Анжелика овладела собой и посмотрела в лицо фактам. Нынче утром, когда над заливом поднималась тревожная заря, она ждала встречи с Золотой Бородой, грозным пиратом и врагом… А увидела, как к ней приближается Колен, ее товарищ, ее друг… ее бывший любовник. Ошеломляющий и ужасный сюрприз!

Однако это реальность. Она немного безумна, но в ней нет ничего невероятного. Разве не для того они созданы, все живущие на свете авантюристы и моряки, чтобы в один прекрасный день встретиться в какой-нибудь точке земного шара, в любой, где по морю ходят корабли?

Случай, о котором она не могла и мечтать, снова свел ее с тем, с кем она сбежала из Мекнеса, сбежала из Берберии… Но сейчас они встретились на другом конце земли, после того, как каждый из них прожил свою, неизвестную другому жизнь.

Глядя на этого высокого молчаливого мужчину, похожего на того, которого она помнила, но все же отличающегося от него, она еще яснее осознала, что они прожили минувшие после их расставания годы порознь. Казалось, эти годы вдруг начали наполнять тесное пространство каюты, словно какая-то тяжелая, немного вязкая вода, и разделили их вновь. И теперь время как бы обрело осязаемую форму.

Анжелика подперла подбородок руками и постаралась улыбнуться, чтобы отогнать смущение, от которого пылали ее щеки и слишком ярко блестели глаза.

— Так, стало быть, это ты, — молвила она и тут же поправилась, — стало быть, это вы, мой дорогой друг Колен. Значит, вы и есть корсар Золотая Борода, о котором я столько слышала?.. Сказать, что я этого ожидала, было бы неправдой… У меня и мысли не было…

Она замолкла, потому что он пошевелился.

Он придвинул к себе табурет и сел за стол напротив нее, скрестив руки на груди, немного подавшись вперед и чуть втянув голову в плечи, и устремил на нее задумчивый немигающий взгляд своих ясных голубых глаз.

Под этим испытующим взором она поняла, что не знает, что говорить дальше и что он разглядывает и узнает каждую черточку ее лица, как и она сама разглядывает и узнает его черты. Она узнавала это загорелое лицо, заросшее светлой бородой, этот широкий лоб с тремя более светлыми морщинками, похожими на шрамы, под гривой спутанных волос, светлых волос нормандца; его лицо почти не изменилось, такое родное, внушающее доверие… любимое. Но это, наверное, иллюзия. Потому что за последние годы разве не запятнал он свою душу множеством преступлений?

Но Анжелика не могла не смотреть на него, когда он склонился над ней, и она затрепетала от страха. Она знала, что его пронизывающие глаза видят ее сейчас такой, какой она стала, и что падающий из окон свет отбрасывает на ее волосы перламутровые отблески. Перед ним было лицо женщины, не стесняющейся своей красоты, лицо, говорящее о гордости и свободном уме, лицо, на котором лежала та печать царственности, которую накладывает на черты женщины зрелость. Линии этого лица были теперь более чистыми, более гармоничными и мягкими стали нос, брови, изгиб губ, глаза цвета морской воды сделались более загадочными. Все ее черты теперь дышали законченностью и совершенством, которые околдовали Пон-Бриана и довели его до безумия.

Наконец он заговорил:

— Это невероятно! Вы еще прекраснее, чем были тогда и какой я вас запомнил. Бог свидетель, это воспоминание неотступно преследовало меня все эти годы.

Анжелика покачала головой, отвергая это признание:

— Нет никакого чуда в том, что нынче я более красива, чем та жалкая женщина, какой я был тогда… Но посмотрите: мои волосы поседели.

Он кивнул:

— Я помню… Они начали седеть, когда мы шли по пустыне… Слишком много мук… Слишком много страданий… Моя бедная малышка! Бедное храброе дитя…

Она узнала его голос, его чуть заметный крестьянский выговор и те нотки отцовской нежности, которые когда-то так ее трогали. Она изо всех сил старалась унять волнение, но не могла найти нужных слов.

Когда она изящным, немного страдальческим жестом отвела со лба блестящую золотистую прядь, у него вырвался глубокий вздох.

Анжелике хотелось придать их встрече больше легкости, хотелось говорить, шутить. Но ей казалось, что взгляд Колена проникает в самую ее душу, сковывает ее, парализует.

Он всегда был серьезен и редко смеялся. Сейчас он казался еще серьезнее из-за тягостной безучастности, за которой, возможно, скрывались и хитрость, и печаль.

— Итак, вы знаете, что я жена графа де Пейрака? — вновь заговорила она, чтобы прервать молчание.

— Конечно знаю… Поэтому я и явился сюда. Чтобы захватить вас в плен, потому что мне надо свести кое-какие счеты с хозяином Голдсборо.

Его лицо осветила улыбка, придав его суровым чертам неожиданную мягкость.

— Но сказать, что под этим именем я ожидал увидеть именно вас, было бы неправдой, — подражая ей, молвил он. — И вот вы здесь, вы, о которой я мечтал днем и ночью на протяжении стольких лет.

Анжелику все больше охватывала растерянность. Она уже заметила, что последние дни, проведенные в бесплодном ожидании на оконечности обдуваемого ветрами мыса, подорвали стойкость ее духа, и теперь она чувствовала себя беззащитной перед новым испытанием… испытанием таким тяжелым, что ей, наверное, будет не под силу его преодолеть.

— Но ведь теперь вы — Золотая Борода! — воскликнула она, словно защищаясь от себя самой. — Вы больше не Колен Патюрель. Вы стали преступником.

— Что за странная мысль, с чего вы это взяли? — Он был удивлен, но спокоен. — Я корсар именем короля, и у меня есть каперский патент, подписанный честь по чести.

— А правда, что в Портобелло вы погнали перед собой монахов и подставили их под пули?

— О, это совсем другое дело! Губернатор послал их нам навстречу. Они воображали, что их молитвы заставят нас пойти на сделку с ним, но вероломство остается вероломством, даже если оно облачено в рясу. Мы явились в Портобелло, чтобы разгромить испанцев, и мы их разгромили. Испанцы принадлежат к другому племени, чем мы, северяне, и никогда не станут такими, как мы, потому что в их жилах слишком много мавританской крови… И это еще не все… Мне отвратительна их жестокость, прикрываемая именем Христа. В тот день, когда мы выставили вперед монахов, на холмах горело десять костров, которые приказали развести эти благочестивые иноки: это было аутодафе, на котором были сожжены сотни индейцев, отказавшихся работать в золотых рудниках или обратиться в христианство… Более жестокие, чем мавры, более хищные, чем другие христиане, — вот каковы эти испанцы. Это страшная смесь — смесь алчности и фанатизма… Так что я не испытываю угрызений совести из-за того, что в Портобелло погнал монахов перед своими людьми, как живой щит. Должен признаться вам, моя красавица, что я уже не тот добрый христианин, каким был когда-то… Покинув Сеуту на корабле «Бонавентура», я сначала отправился в Ост-Индию. Там мне удалось спасти дочь Великого Могола от пиратов, которые захватили ее в плен, и этот великий азиатский правитель отблагодарил меня, сделав богатым. Затем вдоль тихоокеанских островов я дошел сначала до Перу, потом до Новой Гренады и, наконец, до Антильских островов, после чего вместе со знаменитым английским капитаном Морганом сражался против испанцев — я был с ним в Панаме, а потом последовал за ним на Ямайку, где он сейчас губернатор. Благодаря дару Великого Могола и добыче, которую я захватил в Новом Свете, я снарядил свой собственный корабль и стал корсаром. Это было в прошлом году. Да, я признаю, что после Марокко я перестал быть хорошим христианином. Теперь я мог молиться только Пресвятой Деве, потому что она женщина и потому что она помогала мне мечтать о вас. Я знаю, это тоже плохо, но я чувствовал, что сердце Пресвятой Девы снисходительно к бедным мужчинам, что она понимает все и особенно подобные вещи. Вот почему, став хозяином корабля, я назвал его «Сердце Марии».

Он медленно снял кожаные перчатки и протянул ей руки ладонями вверх.

— Посмотрите, вы узнаете их, эти следы гвоздей? Они так и не изгладились.

Переведя взгляд с его лица вниз, она узнала фиолетовые следы распятия. Однажды в Мекнесе султан Мулей Исмаил велел прибить его гвоздями к доскам Новых ворот в городских стенах. Он не погиб тогда только потому, что ничто не могло одолеть Колена Патюреля, короля рабов.

— Было время, когда среди морской братии меня стали называть Распятым, — снова заговорил он. — Я сказал, что убью всякого, кто назовет меня так, и заказал себе перчатки. Потому что знал, что я недостоин такого святого имени. Но я вовсе не преступник. Просто моряк, который благодаря битвам… и грабежам сумел стать сам себе хозяином… Завоевал свободу. Только нам дано понять, что свобода — это больше, чем жизнь.

Он говорил долго.

Сердце Анжелики начало успокаиваться, и она была признательна ему за то, что он дал ей возможность снова взять себя в руки.

— Сам себе хозяин, — повторил он. — После двенадцати лет рабства и долгих лет подневольной службы под началом капитанов, не стоящих веревки, на которой их надо бы было повесить, только это может порадовать сердце мужчины.

Его руки приблизились к рукам Анжелики, но не сжали их, а только накрыли.

— Ты помнишь, — сказал он, — помнишь Мекнес?

Она покачала головой, высвободила руки и в жесте неприятия прижала их к груди.

— Нет, почти не помню и не хочу вспоминать. Теперь все иначе. Мы находимся на другой земле, Колен, и я — жена графа де Пейрака.

— Да, да, знаю, — с чуть заметной улыбкой сказал он, — вы мне уже говорили.

Но она видела, что эти слова ничего для него не значат, что для него она навсегда останется одинокой преследуемой рабыней, которую он когда-то взял под свою защиту, которая сбежала вместе с ним из Мекнеса, которую он нес по пустыне на своей спине, как любимое дитя, и которой он овладел на каменистой земле Рифа, познав с нею жгучее наслаждение любви.

Она вдруг вспомнила, что носила под сердцем ребенка Колена, и ощутила такую же острую боль, как и тогда, когда плод их любви был вырван из ее тела.

Веки ее опустились, а голова невольно откинулась назад, и она вновь увидела себя, пленницу короля, сидящую в карете, которая во весь опор мчится по дорогам Франции, и вдруг страшный удар, боль — боль и хлынувшая из ее лона кровь… Тогда ее покинули все. Растерянная, она спрашивала себя, как же ей удалось вырваться из безжалостных тисков ополчившегося на нее короля Франции и начать новую жизнь. Сейчас это казалось ей невероятным.

И смотрящий на нее мужчина увидел на этом волнующе прекрасном лице отсвет пережитых страданий и бед, о которых она никогда никому не рассказывала. Тех тайных страданий, о которых женщины не говорят, потому что знают: мужчинам не дано их понять.

Освещенное розоватым светом солнца лицо Анжелики с золотистой кожей и продолговатыми тенями ресниц на щеках сияло неземной красотой и возвращало его к чудесным воспоминаниям, которые преследовали его столько дней и ночей, воспоминаниям о женщине, которая когда-то спокойно спала рядом с ним или млела от наслаждения в его объятиях.

Привстав, он потянулся к ней через стол:

— Что с тобой, моя голубка? Может быть, ты больна?

— Нет, пустяки, — тихо ответила она.

Глухой изменившийся голос Колена, так похожий на тот, который она помнила, вновь пронзил все ее существо, но на этот раз она воспринимала его более мягко, словно шевелящегося в ее чреве ребенка, и чувствовала, как ее, вопреки воле, захлестывает горячая волна плотского желания, вызванного близостью этого мужчины.

— Я так устала, — тихо проговорила она. — Столько дней ждать на берегу, да еще и ухаживать за этим подонком… как там его зовут?

И она нервно провела ладонями по лбу, по щекам, стараясь не смотреть на него.

Вдруг он поднялся в полный рост, обошел стол и остановился перед ней. Под низким потолком каюты он казался ей огромным. Могучий, как Геракл, самый сильный из рабов Мулея Исмаила, с телом, состоящим только из мышц и костей, он за годы плавания по морям сделался чуть полнее, и теперь этот гигант, которого никто не мог одолеть или согнуть, выглядел еще более внушительно: квадратные плечи, мощная округлая шея, бычий лоб и широкая, как щит, грудь.

— Отдохни, — мягко сказал он. — Я велю принести тебе прохладительные напитки. Отдохни, и ты почувствуешь себя лучше, а потом мы поговорим.

Он говорил все тем же спокойным уверенным тоном, который унимал тревогу и отгонял страх. Но она чувствовала, что он уже принял относительно нее решение, которого уже не изменит, и бросила на него умоляющий взгляд.

Он вздрогнул, и его челюсти сжались.

Она надеялась, что он сейчас уйдет, но он вдруг опустился на колени, и на ее лодыжке сомкнулась его сильная горячая рука. Другой рукой он поднял подол ее платья до колена. Обнажилась перламутрово-белая нога, на которой виднелась изогнутая голубоватая бороздка старого шрама.

— Он здесь! — восторженно вскричал он. — Он все еще здесь, он тоже не изгладился, этот след от укуса змеи.

Внезапно он наклонился и пылко припал губами к рубцу, потом отпустил ее лодыжку и, бросив на нее пламенный взгляд, наконец ушел.

Она осталась одна. На ее ноге пылал след от поцелуя на месте старой раны, надреза, сделанного когда-то ножом Колена, чтобы спасти ее от укуса змеи.

Она все еще ощущала на лодыжке тиски его пальцев, похожие на тесный железный браслет.

Розовато-красный след, оставленный его рукой, медленно сходил с белоснежной кожи ее ноги.

Он всегда был таким; этот мужчина, такой нежный, такой миролюбивый, такой великодушный, совершенно не осознавал своей силы! Нередко он, не желая того, в порыве любовной страсти причинял ей боль, пугал ее и исторгал из нее стон, ибо в его объятиях она чувствовала себя маленькой хрупкой вещицей, которую он может нечаянно сломать. Спохватываясь, он умолял: «Я грубый мужлан, верно, моя красавица? Да скажи же мне это, не молчи!» — а она смеялась: «Нет… Разве ты не почувствовал, что подарил мне блаженство?..»

Анжелику вдруг сотрясла неудержимая дрожь, и она принялась ходить взад и вперед по тесной каюте, тщетно пытаясь подавить чувство смутной тревоги. Жара была невыносимой, в окна лился ядовито-оранжевый свет заката.

Платье ее прилипло к лопаткам, и ей нестерпимо хотелось сменить белье и обдать тело прохладной водой.

Когда утром после пробуждения пираты застали ее врасплох, она не успела обуться и спустилась на пляж к Золотой Бороде босиком. О, какими же крепкими были его объятия! И сейчас она тоже босиком ходила по каюте. Она подошла к окну и встряхнула волосами, надеясь, что морской бриз немного ее освежит. Но вечер был душен, и пахло горячей смолой… Матросы продолжали смолить и конопатить корабль… Изнемогая, она подумала: вот случай вернул ей из прошлого ее бывшего любовника, а она и не подозревала, что он оставил в ее сердце такой неизгладимый след. Она вздрогнула, чувствуя, как ее захлестывает сладкая волна желания при воспоминании о его тихом голосе, спрашивающем: «Что с тобой, моя голубка? Может быть, ты больна?..»

Такие простые слова, но они всегда глубоко проникали ей в душу. Таким же глубоким, полным и мощным было то чувство, которое она испытывала давным-давно, когда он так примитивно ею овладевал и она скорее подчинялась ему, чем разделяла его экстаз.

От нахлынувших на нее воспоминаний у нее перехватило дыхание. Она вспоминала неукротимый пыл и страсть великана-нормандца, забывавшего о всякой сдержанности, когда ее глаза говорили ему «да», и ее тело снова трепетало от давно забытых ощущений неистового наслаждения, которое дарили ей в пустыне его объятия.

Он всегда был ужасно нетерпелив в своем стремлении обладать ею. Он всегда хотел проникнуть в нее сразу. Он опускал ее на песок и тут же ею овладевал. Без единого слова любви, без единой ласки. Но она никогда на него не обижалась. Потому что каждый раз в этом мощном напоре, в этом неотвратимом вторжении она ощущала почти мистическую силу, огромную, но светлую и щедрую, которая дарила ей все его существо.

Быть может, в эти минуты он не заботился о ней, но его захватывал сам акт любви.

Он был как священник, служащий мессу любви во имя союза двух людей и счастья всего человечества.

Нет, не будет кощунства в мысли о том, что Колен Патюрель занимался любовью так же благоговейно и неистово, как он делал все остальное.

Иногда ей казалось, что она вот-вот умрет в его объятиях, потому что ее тело слишком ослабело от лишений, чтобы отдаваться его любви и отвечать на его порывы, и все же в пустыне она познала трогательную сладость покорности и радость оттого, что ты всего лишь чаша, которая утоляет его жажду, всего лишь плоть, которой он наслаждается, всего лишь тело, женское тело, покинутое и забытое под ним, но дарящее ему беспредельный экстаз.

Это было самозабвение и самоотречение, из которых внезапно, точно вспышка молнии, возникала награда, возникала в то самое мгновение, когда она почти теряла сознание, когда его мужской натиск достигал своей цели и, вырвав из небытия, возвращал ее к жизни с криком пробуждения, с криком возрождения и обновления, криком, шедшим из самых глубин ее существа в то время, как ее тело содрогалось в последних сладостных муках акта любви.

Эта неудержимая судорога вспоминалась ей, как ослепительно сверкающая волна, которая захлестывала все ее тело, полумертвое, но все еще способное испытать наслаждение, рождающее жизнь.

Так почка внезапно распускается под весенним солнышком.

Этот порыв ее плоти дал ей почувствовать, что она жива.

— Я жива, я жива! — повторяла она тогда.

Своей слепой страстью он вырвал ее из сна смерти, в который она погружалась, и кровь ее начинала быстрее бежать по жилам, и она, восхищенная, широко открытыми глазами смотрела на нависшее над нею лицо Колена, в его голубые глаза, чистые, как родниковая вода, на его губы, обрамленные золотистой бородой, и чувствовала на своей коже его тяжелое дыхание.

Да, Колен тогда не просто спас ей жизнь — он вернул ей и жизнь, и радость жизни в то время, когда она помышляла лишь о том, чтобы выжить. В сущности, именно благодаря ему она нашла в себе мужество и силы, чтобы отыскать и вновь обрести своего мужа и детей.

Ах, почему, почему плеск волн и журчание врывающегося в узкие бухточки прилива с такой силой вызвали в ее воображении видения минувших лет? Останься она в лесах Вапассу, она смогла бы забыть Колена навсегда.

«Мне надо отсюда выбраться», — сказала себе Анжелика, чувствуя, как ею овладевает паника.

Она подбежала к двери и попыталась ее открыть, но дверь оказалась заперта. На полу она увидела свою сумку, а на столе — блюдо с жареной лососиной и вареными зернами маиса, салат и в стеклянной чаше — несколько ломтиков засахаренных лимонов и ананаса. Вино в графине, надо полагать, было неплохим, а вода в кувшине — чистой и свежей.

Пока она предавалась воспоминаниям, кто-то вошел и поставил все это на стол, но мыслями она была так далеко, что ничего не заметила.

Она не притронулась к еде и только выпила немного воды.

Открыв свою сумку, она увидела, что половины вещей не хватает, и ее охватила досада. Надо будет попросить Колена послать за ними на берег одного из этих бездельников, его матросов.

Он ее послушает, ведь он ее раб. Она единственный человек на свете, который для него что-то значит. Она поняла это, едва их взгляды встретились и они узнали друг друга.

На этой земле он хотел только одного — ЕЕ… и снова ее, всегда одну ее. И теперь судьба ее ему вернула…

Как же убежать от него? Как же убежать от самой себя?

Она хотела было начать барабанить в дверь и громко требовать, чтобы ее открыли, но передумала. Нет, она сейчас не хочет видеть Колена. От одной мысли о том, какой взгляд он устремит на нее, ее охватило острое возбуждение и чувство беспомощности.

Ах, хоть бы Жоффрей скорее приплыл за ней!

Хоть бы Жан не замешкался в пути!

Она выглянула из окна. День угасал. Солнце исчезло за тучами, и среди этих серых туч время от времени вспыхивали зарницы. Чувствовалось, что теперь стоящий на якоре корабль качается сильнее.

Анжелика разделась, облилась холодной водой из кувшина и почувствовала себя лучше, потом надела рубашку из тонкого батиста. В маленькой каюте стало почти темно, но она снова начала нетерпеливо ходить взад и вперед, похожая на мечущийся белый призрак. Короткая рубашка приятно холодила ее разгоряченное тело, а обнаженные ноги наконец начал обдувать ветерок. Пока еще легкий, он вспенил волны, потом стих.

«Похоже, надвигается буря… Вот почему судно по-прежнему стоит на якоре, вместо того чтобы поднять паруса, — подумала он. — Колен предчувствует грозу».

Она взяла с койки тонкую индейскую шаль, завернулась в нее и легла.

Ей хотелось спать.

В голове ее теснились разные мысли. Почему Золотая Борода хотел захватить ее в плен? Что собой представляют его грамоты на владение землей Голдсборо? Почему Жоффрей послал ее, Анжелику, в английскую деревню?.. Ах, потом, она подумает обо всем этом потом.

Послышались глухие раскаты грома, отозвавшиеся эхом в прибрежных скалах. Но следующий раз громыхнуло уже вдалеке.

Похоже, гроза уходит в сторону моря.

Покачивание корабля убаюкивало ее, погружало в сладкое оцепенение. Колен… Когда-то… в пустыне…

Он целовал ее только после того, как утолял голод страсти. И ласкал тоже потом… Их поцелуи были нежными и осторожными, потому что их губы, потрескавшиеся от сухости и солнечных ожогов, часто кровоточили… Она вздрогнула всем телом и напряглась при воспоминании о сухих израненных губах Колена, припадавших к ее губам, о губах Колена, блуждающих по ее телу…

Она резко повернулась на другой бок.

Затем, усталая, обессилевшая, погрузилась в глубокий сон.

— Нет, Колен, не надо, прошу тебя… Только не это…

Руки Золотой Бороды, неодолимые мускулистые руки Колена Патюреля приподняли ее и прижали к своей твердой обнаженной груди; она почувствовала, как его пальцы скользнули между ее грудей и, схватив край тонкой батистовой сорочки, дернули. Тонкая ткань разорвалась легко и бесшумно, как под ветром расходится туман. Рука Колена на ее пояснице, на бедрах, везде, вот эта мужская рука проникает между ее ног, в то потаенное место, где кожа нежна, как атлас, потом поднимается выше в ласке, которая кажется бесконечной.

— Нет, Колен, не надо, прошу тебя… Умоляю, не надо!

Вокруг нее была глубокая ночь, мрак, озаряемый только слабым рыжеватым светом.

За спиной Колена горела свеча, которую он принес с собой и поставил на стол.

Но Анжелике, обнаженной и млеющей в объятиях Колена, казалось, что в каюте стоит непроглядная ночь. Он сам был как ночь, как бездна, он был черной громадой, нависшей над ней, обволакивающий ее всю своей темной неистовой страстью. И, прижимая ее к себе и без устали лаская ее тело, он искал губами ее губы, но она мотала головой, отводя лицо то вправо, то влево, в последней попытке противостоять его натиску.

— Моя голубка, моя голубка, — повторял он, пытаясь успокоить ее.

Так он когда-то ее звал.

Наконец ему удалось удержать ее, его губы нежно припали к ее губам, и она ощутила на коже теплое щекочущее прикосновение его бороды.

После этого он вдруг замер, крепко зажав локтем ее затылок, но не пытаясь преодолеть сопротивление ее плотно сомкнутых губ. И мало-помалу она сама начала пытаться раскрыть секрет этих мужских губ, умоляя их ожить и ответить. И наконец она почувствовала, как его уста раскрылись, и тогда она тоже сдалась с жадным беззвучным криком, охваченная внезапным плотским голодом, отдаваясь сокровенной и таинственной прелести поцелуя.

Головокружительный немой диалог, поиск, более нежный и более утонченный, чем само обладание, осторожное любопытство, узнавание, признание, открытие и та негасимая искра, которая зажигает в крови огонь желания и от которой в голове взрывается солнце. Это было нескончаемое слияние губ, жажда, которую не утолить никогда, райский вкус небытия, сочный плод, которым можно утолить голод, ответ, еще ответ… каждый раз все более нежный и полный, и вот уже тело, предмет желания, становится всего лишь нетерпеливым приношением на алтарь любви.

Колен с силой опрокинул ее, и она распростерлась, обессиленная, пригвожденная к койке.

— Нет, Колен!.. Я тебя умоляю, любовь моя, только не это… Сжалься надо мной, я больше не могу… не могу… тебе противиться.

Он начал втискивать оба колена между ее сжатых ног, пытаясь одним уверенным движением разъединить их.

Раздался крик:

— О, я возненавижу тебя!

Анжелика крикнула это, почти не слыша себя.

— Клянусь Богом, если ты сделаешь это, я возненавижу тебя!

Он замер, словно пораженный молнией, вслушиваясь в эхо этого крика, пронзившего его, как клинок.

Наступило молчание. В мерцающем пламени свечи они отбрасывали на стены каюты тень, вечную тень двоих в ночи, единую тень, очертания которой без конца повторяются с начала времен, тень мужчины и женщины, сплетающихся в объятиях для любви.

Резким движением Анжелика вырвалась из плена мощных рук Колена и спрыгнула с койки так стремительно, что едва не перевернула стол. Свеча упала и погасла.

Вскакивая, она стянула с койки индейскую шаль, в которую завернулась перед сном. Она снова с лихорадочной поспешностью закуталась в нее и, несколько раз сильно ударившись о столешницу, пробралась за стол, чтобы он отделил ее от него.

Она больше не видела его, так как в каюте стало совсем темно. Ночь была облачной, безлунной, к тому же по морю стелился туман.

Она догадывалась, что Колен приподнялся на койке, как приготовившийся к прыжку хищный зверь.

— Анжелика! Анжелика! — крикнул он из тьмы, и в этом крике слились боль неудовлетворенного желания и душераздирающее отчаяние.

— Анжелика!

Пошатываясь и вытянув руки, он двинулся вперед и ударился о стол.

— Замолчи! — тихо сквозь зубы сказала Анжелика. — Оставь меня! Я не могу отдаваться тебе, Колен. Я — жена графа де Пейрака.

— Пейрака! — раздался его хриплый голос, и ей показалось, что она слышит голос умирающего. — Пейрака, этого пирата, находящегося вне закона, этого дворянина-авантюриста, который корчит из себя принца, и даже не принца, а короля побережья Акадии…

— Я его жена!

— Ты вышла за него замуж, как все шлюхи, что шатаются по Антильским островам… Из-за его золота, кораблей, драгоценностей, которыми он тебя осыпал, за то, что он дал тебе поесть… Разве нет? На какой скале ты его подцепила?.. Ты, небось, искала себе богатого корсара, разве нет?.. И он предложил тебе изумруды и жемчуга, да?.. Говори!..

— Я не собираюсь давать тебе объяснений. Я его жена перед Богом.

— Вздор!.. Все это легко забывается!..

— Не богохульствуй, Колен!

— Я тоже могу предложить тебе изумруды и жемчуга… Я могу стать таким же богатым, как он… Скажи, ты его любишь?

— Тебя не касается, люблю ли я его! — в отчаянии вскричала она. — Я ЕГО ЖЕНА, и я не смогу жить, нарушив брачный обет.

Колен шевельнулся в темноте, и она быстро проговорила:

— Мы не можем этого сделать, Колен… Это невозможно! Между нами все кончено… Иначе ты разрушишь мою жизнь…

Он глухо спросил:

— Ты правда могла бы возненавидеть меня?

— Да, правда! Я бы возненавидела тебя. Я бы возненавидела даже память о тебе и наше общее прошлое… Ты стал бы причиной моего несчастья, моим злейшим врагом… виновником моего тягчайшего предательства… Если это случится, я возненавижу саму себя. Лучше бы ты убил меня сразу… Убей меня! Лучше убей…

Дыхание Колена было похоже на шум кузнечных мехов, это было дыхание человека, испытывающего адские муки.

— Оставь меня! Оставь меня, Колен!..

Она говорила тихо, но в каждом ее слове чувствовалась такая сдерживаемая сила, что они пронзали, как кинжал.

— Я не могу оставить тебя, — выдохнул он. — Ты моя. Ты принадлежишь мне в моих снах… И теперь, когда ты передо мной, я не отступлюсь. Иначе что толку, что я тебя нашел?.. Что толку в счастливом случае, который вновь привел тебя ко мне?.. Мне слишком не хватало тебя все эти дни и ночи… Я слишком много страдал, вспоминая тебя, чтобы отступиться… Ты должна стать моей.

— Тогда убей меня! Убей прямо сейчас!

Непроглядная тьма была заполнена их прерывистым дыханием. Анжелика, изнемогая, вцепилась в край стола; от неровного покачивания корабля у нее кружилась голова. Это было головокружение слепых, в котором ее страх перед собственной слабостью прибавился к страху перед тем, что с нею будет, если неотвратимое произойдет… В эту минуту она предпочла бы этому смерть.

Услышав, что Колен сдвинулся с места и, похоже, приближается, она ощутила в глубине своего естества беззвучный крик, какого еще не бывало никогда. Она не знала, что это был зов о помощи, обращенный к кому-то более сильному, чем ее слабость, более прозорливому и милосердному.

И мало-помалу она осознала, что все вокруг недвижно, что в каюте тихо и она снова одна.

Колен оставил ее. Колен ушел.

Это был очень трудный для нее момент — момент замешательства и отчаяния, когда то вечно детское, что таится в каждой женщине, взяло верх со всей своей нелогичностью, сожалениями о несбывшемся и нежеланием смотреть в лицо реальности, момент, когда ее истомившееся тело и смятенный ум боролись, зажатые тисками невыносимой дилеммы. Ее до кончиков пальцев заполнила боль, такая сильная, что хотелось кричать.

Нервы ее наконец успокоились, и она ощупью начала искать свечу, но ее поиски были тщетны, — должно быть, та закатилась куда-то в угол. Однако тут между двух облаков показалась луна, осветила каюту своим молочным светом, и Анжелика, шатаясь, как пьяная, вышла через застекленную дверь на небольшой балкон и, облокотившись на его деревянные позолоченные перила, несколько раз глубоко вздохнула.

Луна окончательно вышла из-за облаков, заливая все своим очищающим светом.

Усеянное облаками небо простиралось над нею, как выстланная перламутром раковина, наполненная нескончаемым шумом прибоя и тоскливым, безрадостным лаем тюленей.

Взгляд Анжелики блуждал, ни на чем не останавливаясь, и, постепенно отходя от возбуждения, она вдруг ясно осознала ужасную опасность, которая ей только что грозила и от которой она едва спаслась, и у нее подкосились ноги.

«Я чуть было это не сделала», — подумала она и покрылась холодным потом.

Пролетали секунды, и страх сокрушал, разбивал в пыль ослепительный и манящий мираж искушения.

«Если бы я это сделала!..»

И она сказала себе, что это было бы равносильно смерти… равносильно… она не могла найти слов, чтобы передать чувство опустошенности, чувство полного краха, на которое она обрекла бы себя, если бы…

Отныне она будет знать, что желание может сравниться с самыми страшными земными катаклизмами, что оно не слабее приливов, циклонов и землетрясений, ибо оно бросает вызов всем доводам рассудка и беспощадно сокрушает слабого человека своей слепой мощью.

Где она взяла силы, чтобы удержаться? Ошеломленная, она кусала пальцы, глядя в разверзшуюся перед ней пропасть.

«Как я могла?..»

Она дотронулась до своих губ.

«А тот поцелуй… Я не должна была… Я не должна была так целоваться с Коленом…»

Ее язык тогда касался языка Колена.

Она закрыла лицо руками.

«Это непростительно! Непростительно!..»

Жоффрей!

Вызвав в памяти его образ, она ощутила суеверный страх. Ей чудилось, что он сейчас стоит у нее за спиной и пристально смотрит на нее горящими глазами.

«Это Жоффрей привил мне вкус к поцелуям, и он же вернул мне его. Это он научил меня так целоваться. И я люблю… так люблю его нескончаемые поцелуи. Я бы хотела прожить жизнь, прижавшись к его груди, обняв его за шею, припав губами к его губам… И он это знает. Как я могла подойти так близко к тому, чтобы изменить ему?.. Это разлука с ним сделала меня слабой…»

Женщина бывает особенно уязвимой, когда нуждается в утешении из-за разлуки. Все мужчины, все мужья должны это знать.

Выяснив для себя, что ее смятение было порождено невыносимой пустотой, которую она ощущала, оставшись одна, вдали от него, Анжелика начала мало-помалу оправдывать себя.

«Он не должен был оставлять меня одну… И потом, разве это так уж серьезно? Даже если бы это случилось, даже если бы мы это сделали. Подумаешь, объятия… Разве это может разлучить меня с ним? Ведь это такой пустяк… Это как утолить жажду. Ведь нет же греха в том, чтобы попить воды… Если вот так мужчины обманывают нас, женщин, то не из чего делать трагедию… Внезапно вспыхнувшее желание, вдруг проснувшийся голод… правда же, такая малость. Отныне я буду более снисходительна к шалостям мужчин… А если Жоффрей когда-нибудь… изменит мне с какой-то женщиной?.. О, я бы этого не пережила… Я бы умерла!.. Ах, теперь я знаю, что это очень серьезно! Прости меня… Почему же какое-то побочное действие с самого сотворения мира порождает столько трагедий?.. Дух силен, а плоть слаба! Как это верно! Но почему с Коленом, который стал мне почти чужим, почему искушение было так неодолимо?.. Любовь — это свойство кожи… Так с присущим ему цинизмом говорит Жоффрей, когда хочет меня подразнить… Любовь — это свойство кожи, испускающей флюиды, которые притягивают нас друг к другу… Нет, не только это! Но может быть, это одно из основных условий?.. С некоторыми мужчинами когда-то мне хоть и не было противно, но я всегда чувствовала, что чего-то не хватает… А вот с Жоффреем я ощутила это „что-то“ сразу, даже тогда, когда он внушал мне страх… А с Коленом? С ним всегда было что-то большее, что-то, чего я не могла себе объяснить… И кажется, с Дегре тоже… И теперь, когда я вспоминаю, мне это кажется странным: тот толстый капитан из Шатле, смогла бы я заставить себя ему „заплатить“, чтобы вырвать Кантора из лап цыган, если бы… Он тоже оставил по себе неплохую память… А с королем? Вот с ним это „что-то“ отсутствовало… Не было этого странного узнавания плоти другой плотью, которое происходит между некоторыми людьми и которое никому не дано объяснить. Между Коленом и мною это есть… отсюда и опасность… Я никогда не должна оставаться с ним наедине».

Под убаюкивающее покачивание корабля перед ее мысленным взором в лунном свете проходили образы мужчин, которых она знала, мужчин таких разных, и среди них, неизвестно почему, она увидела открытое лицо графа де Ломени-Шамбора и далекое застывшее, но доброе и благородное лицо настоятеля Ньельского аббатства.

Под балконом прятался человек.

Наблюдая за ним уже несколько секунд, Анжелика оставила свои путаные размышления о непоследовательности и нелогичности любви и связанные с этим воспоминания.

Привлеченная легким шумом, она перегнулась через перила и различила в тени человека с всклокоченными волосами, одетого в лохмотья. Он цеплялся за выступающие украшения полуюта.

— Эй, приятель! — выдохнула она. — Что вы здесь делаете?

Поняв, что его обнаружили, он отпрянул в сторону, и она увидела, что он соскользнул немного ниже и держится за резную раму большого панно, на котором аллегорически изображено сердце Марии, окруженное ангелами.

Таинственный акробат бросил на нее угрожающий взгляд, в котором, однако, читалась и мольба.

На его запястьях виднелись следы веревок.

Анжелика поняла. На корабле Золотой Бороды были пленники, и перед нею, видимо, стоял один из них, пытающийся сбежать.

Она сделала ему знак, что поняла, и шагнула назад.

Сообразив, что она не поднимет тревогу, ободренный беглец оттолкнулся, и Анжелика услышала плеск — тот прыгнул в воду.

Когда она выглянула снова, все было спокойно. Она поискала его глазами у борта корабля, но он вынырнул дальше, в темной тени островка, и быстро поплыл к берегу.

Анжелику охватила ужасная тоска. Она тоже хотела бы бежать — бежать с этого корабля, где она чувствовала себя пленницей своей собственной слабости. Завтра перед нею снова предстанет Колен.

«Надо бежать отсюда любой ценой, — сказала она себе. — Любой ценой…»

У подножия горы Мон-Дезер в тени деревьев бьет ключ с чистой прохладной водой, отдающей глиной. Здесь утолил жажду Пьер дю Гаст де Мон, когда в 1604 году приплыл сюда и основал первое поселение европейцев на североамериканском континенте. Это был богатый вельможа-гугенот, которого его друг, король Франции Генрих IV, назначил вице-королем атлантического побережья Нового Света. В экспедиции его сопровождали географ Самюэль Шамплейн и поэт Лескарбо, воспевший «ласковые воды Акадии».

От первого поселения французов остался лишь подгнивший, покосившийся крест, установленный иезуитом отцом Биаром, и ветхая часовня с серебряным колоколом, который нередко звонит, раскачиваемый ветром. Иногда в него звонят и любопытные дети племени кадиллаков[19].

Здесь закачивается старая индейская тропа, идущая с севера через озера и леса от далекой горы Катадин, затем, пробираясь от скалы к скале, через узкий пролив к острову, на котором стоит Мон-Дезер.

Этой весной зеленая трава и нежные побеги берез привлекли сюда стада бизонов, мычащих, похожих на быков первобытных гигантов с темной шерстью, упрямыми лбами и лохматыми загривками.

Эти темные громадины, виднеющиеся среди блестящей листвы, внушали страх, но в действительности это были мирные буколические животные.

Индейцы, живущие в лесах, охотятся на них редко, предпочитая ланей, оленей и косуль. Стадо, которое этим утром паслось в высокой траве у подножия горы, не встревожилось, когда их чуткий нюх уловил, что с подветренной стороны к ним приближаются люди.

Оставив свою шебеку в укромной бухте на восточном берегу острова, Жоффрей де Пейрак, сопровождаемый нормандцем Роланом д’Юрвилем, дюнкеркским пиратом Жилем Ваннерейком и монахом-францисканцем Эразмом Бором, решил взобраться на Мон-Дезер, от которой до Голдсборо было меньше одного лье и которая поднималась на полторы тысячи футов. Это была самая высокая гора на много миль вокруг, представляющая собой два одинаковых купола из розового гранита.

Миновав зеленую зону лиственных лесов у подножия, путники поднялись туда, где не было никакой растительности, кроме нескольких чахлых сосен, стоявших вровень с голыми, телесного цвета скалами, кустов черники и фиолетово-розовых карликовых рододендронов.

Чем выше они поднимались, тем резче и холоднее становился ветер.

Четверо мужчин и их эскорт из вооруженных мушкетами матросов шли быстрым шагом, не разбирая ни дороги, ни тропы. Путь им указывали розовые и фиолетовые гранитные плиты, похожие на истертые ступени древней пологой лестницы.

Все эти плиты были покрыты узорами из растущих в каждой их трещине и выемке, в которую ветер нанес плодородной земли, тысяч крошечных цветов — очитка, камнеломки.

Равнодушный к дикой красоте природы, опустив голову, граф де Пейрак быстро шел вперед, озабоченный тем, чтобы подняться на вершину до того, как горизонт закроет непредсказуемый туман.

Обозреть обширную панораму, открывающуюся сверху, оглядеть каждый остров, всмотреться в каждую бухточку и мыс — такова была цель, которую он поставил себе, восходя на Мон-Дезер.

Каждая минута была на счету. Дни проносились со стремительной быстротой, в сумятице пробуждения, когда земля и живущие на ней существа с жадностью бросаются в водоворот лета.

Индейцы приходили на побережье для торговли, корабли белых — для рыбной ловли, люди рубили лес, бросали в землю семена, покупали и продавали товары в круговороте дел и лихорадке сменяющих друг друга времен года.

События быстро следовали одно за другим. Десять дней назад в крепости Пентагоет на реке Пенобскот граф де Пейрак расстался со своим молодым союзником бароном де Сен-Кастином и отправился на восток в сторону Голдсборо.

В пути он немного задержался, свернув к двум небольшим, затерянным в непроходимых лесах рудникам, в одном из которых добывалось серебро, а в другом — сильванит, черная руда, в которой в неявной форме содержится золото. Он остановился, проверил работу, подбодрил рудокопов, которые провели там зиму, оставил с ними Кловиса в качестве старшего мастера и снова пустился в путь. Немного дальше он встретил капеллана Сен-Кастина, францисканца отца Бора, который ждал его с посланием от барона.

Из этого послания он и узнал о резне, учиненной индейцами на западе. Абенаки вырыли топор войны и теперь опустошали английские поселения в Мэне, направляясь к Бостону.

«…Мне пока удается держать в узде мои племена, — писал Сен-Кастин. — Так что в наших землях никто не пойдет воевать. Я послал моим соседям, английским торговцам из Пемакуида и Уискассета, письма, чтобы они не беспокоились и оставались в своих домах. Но они все-таки укрылись на острове Ньюэган, взяв с собою припасы, а также порох и пули. И все же я ручаюсь, что с вашей помощью мы сумеем сохранить мир в землях, которые находятся под нашей юрисдикцией».

Так Пейрак прибыл в Голдсборо. Здесь он узнал, что Анжелика так и не приплыла сюда после того, как якобы взошла на борт яхты «Ларошелец» в бухте Сабадахок, как ему сообщил незнакомый матрос. Узнал он также, что его сын Кантор, приведя в Голдсборо баркас с беженцами-англичанами, на том самом «Ларошельце» вместе с его капитаном Ле Галем только что отправился в залив Каско, где Анжелика осталась с ранеными и больными.

Уверившись, что за жену он может не беспокоиться, но раздосадованный всевозможными помехами, неразберихой и какой-то непостижимой непоследовательностью людей, которые его окружали, Жоффрей де Пейрак хотел было отправиться вслед за сыном, но затем, видя, как лихорадит его прибрежные владения, решил запастись терпением и обождать.

Однако встреча с матросом с корабля под оранжевым вымпелом, которого он отблагодарил горстью розовых жемчужин, не давала ему покоя. Кто те люди, которые сказали ему неправду? Может быть, на его корабле просто неправильно поняли то, что им в тумане крикнули с другого судна?

Чтобы распутать этот клубок, надо было дождаться Анжелику и Ле Галя. Главное, что она цела и невредима. Но окончательно он успокоится, только когда сможет заключить ее в свои объятия.

Все это случилось четыре дня назад, и теперь, спеша подняться на Мон-Дезер, он втайне надеялся первым увидеть вдалеке парус, который принесет ему успокоение.

За его спиной трое спутников обменивались шутками, которые тут же уносил порывистый ветер. Жиль Ваннерейк, француз по национальности, происходящий из обратившейся в католичество гугенотской семьи, веселый и бойкий слуга короля Франции, предпочитающий, однако, служить своему государю вдали от Парижа, был одет в желтый атласный сюртук с пуговицами из настоящих золотых пистолей, шелковые до колен штаны цвета сливы и зеленые плиссированные чулки. Лоб его был повязан платком в цветочек, поверх которого была надета шляпа, украшенная перьями попугая, а небольшое пузцо было перехвачено поясом из того же материала, что и платок. Несмотря на некоторую полноту, он был ловок и проворен, и о нем говорили, что в бою он настоящий дьявол и ни разу не был ранен. У него имелся один-единственный шрам на тыльной стороне ладони, да и тот был всего лишь следом от эфеса абордажной сабли, которую, как он утверждал, использовал днем и ночью, днем и ночью!..

Северянин с равнин Фландрии, которая долго была под властью испанского короля Карла V и его потомков, он был темноглаз и носил загнутые вверх по испанской моде черные усы, но ему была свойственна добродушная чувственность истинного фламандца.

Граф де Пейрак подружился с ним в Карибском море, и Ваннерейк решил нанести ему визит в его поселении на севере в то время года, когда, по его разумению, ему, скромному пирату из Сен-Кристофа, было слишком тяжело противостоять испанским кораблям.

Его корабль пришел в бухту одновременно с «Голдсборо», который под командованием Эриксона вернулся из Европы.

Если «Голдсборо» привез в Америку ремесленников и бежавших от притеснений гугенотов, то на корабле дюнкеркского корсара были женщины с более или менее смуглой кожей, среди которых находилась и его любовница, красавица-метиска испано-индейских кровей. Ступив на берег, она тут же, стуча кастаньетами, принялась танцевать испанские танцы, к великому неудовольствию господ Маниго и Берна, отвечающих за дисциплину в порту и моральные устои их маленькой протестантской общины.

В ночь святого Жана и летнего солнцестояния в порту завязались весьма ожесточенные потасовки, и, хотя присутствие Жоффрея де Пейрака не позволило им окончиться печально, губернатор Голдсборо д’Юрвиль сказал, что сыт этими полоумными по горло и хочет уйти в отставку.

Наутро после этой бурной ночи Пейрак повел их на гору Мон-Дезер, чтобы они немного встряхнулись. Он тоже чувствовал необходимость на время выбраться из Голдсборо и осмыслить ситуацию.

В конце концов ему пришла в голову идея насчет того подозрительного судна с оранжевым вымпелом, которое они встретили в устье Кеннебека. Надо проверить это предположение.

За ним, проворно взбираясь по гранитным плитам, шагали его подчиненные, лейтенанты и друзья.

Д’Юрвиль расспрашивал Ваннерейка о причинах, побудивших его, пирата с Антильских островов, попытать счастья в Массачусетском и Французском заливах.

Фламандец не стал скрывать своих резонов.

— Я слишком мелкая рыбешка для тех громадных шестисоттонных галеонов, вооруженных до зубов и сопровождаемых целой сворой судов поменьше, которые сейчас то и дело встречаешь в Карибском море. Зато здесь я вместе с господином де Пейраком могу вести выгодную торговлю: привозить с Антильских островов сахар, патоку, ром и хлопок в обмен на сушеную треску и мачтовый лес… и, возможно, мы с ним сможем объединить наши силы, чтобы проучить кое-кого из его врагов.

— Поживем — увидим, — сказал Пейрак. — А пока спокойно чините корабль и отдыхайте. Думаю, вы вскоре и в самом деле сможете оказать мне помощь в борьбе с Золотой Бородой, этим пиратом, о котором вы наверняка слышали на Ямайке.

Они были уже на самой вершине горы.

Ветер, словно острой бритвой срезав все с макушки Мон-Дезер, набросился на них с такой силой, что они едва удержались на ногах. Первым сдался Ваннерейк, сказав, что привык к жаркому климату, и, промерзший до костей, укрылся за скальным выступом на подветренном склоне горы. Вскоре, придерживая шляпу обеими руками, к нему присоединился и Ролан д’Юрвиль. Отец Эразм Бор с развевающейся бородой продержался на ветру ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы прочесть «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся», а затем счел, что с него хватит, и также укрылся от ветра вместе с матросами Ваннерейка.

Только Энрико Энци из личной охраны Пейрака стоически держался, отказываясь покинуть своего господина. Желтый, как айва, он был закутан в шарфы поверх повязанного на голове арабского тюрбана, который он носил, как многие мальтийцы.

— Иди, — сказал ему граф, — иди в укрытие.

Чуть согнувшись под напором непрерывного ветра, он остался на вершине Мон-Дезер один, не в силах отвести глаз от раскинувшейся под ним панорамы.

Он видел сложные иероглифы, прекрасные, огромные, из воды и земли этого края, пробуждающегося во всей своей силе и хранящего неисчерпаемый запас изумительных видов.

Повсюду море наступало на землю, а земля отвечала, вонзая свои мысы и полуострова в синее волнующееся пространство океана, которое с такой высоты казалось нежным и гладким, как атлас. По нему были разбросаны острова, одни — увенчанные эбеновыми пиками елей, другие — зелеными коронами берез.

Дно бухты было розовым, из него вставали розовые и красные скалы, так как у подножия их выходил на поверхность песчаник, содержащий железо, в некоторых местах почти лиловый, поскольку когда-то его сдавливали ледники, находившиеся здесь в начале времен. Глядя вниз с вершины Мон-Дезер, Жоффрей де Пейрак надеялся при благоприятном ветре увидеть парус корабля, на котором возвратится Анжелика.

В гравии ледниковых отложений, более молодых, чем песчаник, находили останки древних шерстистых слонов с громадными бивнями, похожими на охотничьи рога. В глубоких бухтах отражались закругленные гигантским рубанком ледников гранитные утесы и отвесные скалы, хранящие следы древних изломов.

Бухты, острова, устья рек, опасные, когда во время прилива в них поднимается вода, но доступные только в это время, часто случающиеся здесь бури и туманы, плоские берега, на которых резвятся тюлени, берега, поросшие лесами, где бродят пушные звери, где можно увидеть черного медведя, ловящего рыбу, куда приходит великое множество индейцев, чтобы поменять пушнину на товары, привезенные на кораблях. Все эти обширные земли лежали вокруг Французского залива, похожего на Средиземное море в миниатюре, так же кишащего пиратами и торговыми кораблями, как Mare Nostrum[20], иногда такого же синего, более богатого рыбой и более девственного, с берегами новыми, не несущими на себе печати античности. Здесь были розовые, белые, синеватые, а изредка даже малиновые пляжи, вся эта пустыня, весь этот рай, весь этот ведьмин котел, который сужается по мере удаления вглубь берега все дальше и дальше в туман, среди рева прибоя. Если доплыть до конца врезающегося в берег залива, наткнешься на болота Шинекту, где четверо братьев Дефур, красотка Марселина со своими десятью детьми, зять старого Николя Пари, Гонтран Молодой, и еще несколько человек по колено в грязи добывают каменный уголь, несут его в корзинах, надеваемых на спину, к берегу, чтобы продать тому капитану, который предложит наибольшую цену. Здесь же живет местный священник отец Жан Русс, который обрушивает на их головы проклятия за их буйную безбожную жизнь. Эта крохотная частица Америки, кажущаяся огромной жалким людишкам, которые пытались за нее зацепиться, имела уже свою историю, такую же жестокую и неизвестную миру, как и она сама, и полную печали и страданий[21].

Жоффрей де Пейрак стоял, наклонившись над маленькой овальной бухтой, где он оставил свою узкую остроносую шебеку, выглядевшую с высоты совсем крошечной.

Это судно было построено по его чертежам в Киттери, старом прибрежном городке в Новой Англии в колонии Массачусетс. Что осталось сейчас от его верфей? Наверное, только пепел? Начатая индейцами война грозила всем неисчислимыми бедами.

К вершинам утесов кругами поднимались стаи кричащих птиц. Они возвещали появление одного из властелинов этих мест — тумана.

Жоффрей де Пейрак сложил подзорную трубу и присоединился к своим спутникам, которые, спрятав носы в воротники, терпеливо пережидали непогоду.

Он уселся рядом с ними, завернувшись в свой широкий плащ. Ветер яростно трепал разноцветные перья на их шляпах. Внезапно и безмолвно их окутал и поглотил туман, густые клубы которого поднимались по розовым склонам горы. Ветер уступил место мощному дыханию тумана и, прошептав что-то, стих. Белые люди теперь сидели словно внутри облака над слепым исчезнувшим миром.

— Итак, господин д’Юрвиль, вы, кажется, собрались подать в отставку с поста губернатора Голдсборо?

Нормандский дворянин покраснел, потом побледнел и уставился на графа как на человека, обладающего опасной способностью читать самые сокровенные мысли собеседника. Однако никакого колдовства здесь не было — просто несколько дней назад Пейрак видел, как д’Юрвиль, столкнувшись с трудностями управления Голдсборо, готов был рвать на себе волосы.

— В Голдсборо собралось слишком много народу! — воскликнул он.

И то сказать, среди всех этих гугенотов, рудокопов и матросов всех национальностей было нелегко разобраться, что к чему. Куда ушли те славные денечки, когда он был в этом глухом углу почти единственным хозяином и вел прибыльную торговлю пушниной, покупая ее у индейцев и продавая на те редкие корабли, капитаны которых отваживались заходить в местный необустроенный и труднодоступный порт.

Теперь же в Голдсборо было вавилонское столпотворение, и у д’Юрвиля, дворянина с нормандской косы Котантен, не оставалось времени ни на то, чтобы уделить внимание своей супруге, красавице-индианке, дочери местного вождя Абенаки-Каку, ни на то, чтобы под предлогом визита к какому-то дальнему соседу, французу или англичанину, немного поплавать по волнам океана.

— Монсеньор, — воскликнул он, — не думайте, что я отказываюсь вам служить. Я всегда буду к вашим услугам, дабы по мере моих сил сокрушать ваших врагов, дабы с помощью пушек, а если понадобится, то и со шпагой в руке защищать ваши владения, командовать вашими солдатами и матросами. Но я должен признаться, что не могу совладать с такими ситуациями, в которых в дело вступают святые, демоны и Священное Писание. Ваши гугеноты — трудолюбивые, храбрые, умелые и предприимчивые люди и отличные торговцы, но они такие зануды! Они, несомненно, сделают из Голдсборо прекрасный город, но мы никогда не избавимся от говорильни, потому что невозможно понять, какие законы здесь применять. Как бы дурно с ними ни обращались в Ла-Рошели, эти люди, похоже, очень страдают оттого, что не чувствуют себя более подданными короля Франции, но стоит здесь появиться французам с образками Пресвятой Девы на шее, как они впадают в ярость и готовы отказать им даже в том, чтобы сойти на берег у их поселения и пополнить запасы пресной воды. Мы неплохо ладили друг с другом этой зимой и немало беседовали у огня, когда бушевали бури. Я немного нечестивец — простите меня, святой отец, — и не рискнул докучать им своими молитвами. И мы славно сражались плечом к плечу, когда нам пришлось обороняться от этого пирата, Золотой Бороды. И именно потому, что теперь я слишком хорошо их знаю, мне ясно, что я недостаточно хороший дипломат, чтобы поддерживать равновесие между верующими различных конфессий и национальностей, к которым теперь прибавились еще и пираты Ваннерейка.

Жоффрей де Пейрак молчал. Он думал о своем друге, капитане Язоне, преследуемом гугеноте, привыкшем на Средиземном море к темпераменту латинян, человеке, который прекрасно исполнил бы роль, от которой отказывался д’Юрвиль. Но Язон был мертв, как и замечательный арабский ученый и врач Абд-эль-Мешрат, который мог бы помочь ему в этом деле. Веселый и проницательный д’Юрвиль уходил в отставку отнюдь не из малодушия и даже не в силу лени — просто полная свобода, которой он пользовался в Америке, привила ему склонность к вольготной жизни.

Будучи младшим сыном и потому не получив никакого образования, если не считать того, что его научили владеть шпагой и ездить верхом, едва умея читать, он, впрочем, отлично осознавал свои недостатки. В Америку он бежал, убив своего противника на дуэли и спасая свою голову от законов, введенных кардиналом де Ришелье. Ничто другое не могло бы привлечь его сюда, так как он не мыслил себе жизни без трактиров и игорных домов Парижа. К счастью для него, он родился на полуострове Котантен, этом роге французской улитки, вытаращившей глаз, чтобы подглядывать за Англией, этом почти острове с дикими пустынными берегами, рощами и ландами.

Выросший в старом замке на мысу Ла-Аг, д’Юрвиль любил и понимал свою кормилицу — море. Сегодня он мог бы творить чудеса, командуя маленьким флотом Голдсборо, который каждый год увеличивался на несколько кораблей, но Жоффрей де Пейрак понимал, что надо снять с его плеч груз обязанностей, грозящих превысить его возможности.

— А вас, господин Ваннерейк, если вы устали от побоищ с испанцами, не соблазнит звание вице-короля наших широт?

— Возможно!.. Но только когда у меня будет деревянная нога. Лучше уж это, чем продавать на улицах Тортуги репу и кокосовые орехи… Кроме шуток, мои сундуки для этого еще недостаточно полны. Нужно быть богатым, чтобы внушить уважение населению, состоящему наполовину из искателей приключений, наполовину из гугенотов. Последних я и так уже шокировал появлением моей Инес. Вы видели Инес?

— Да, видел.

— Разве она не прелестна?

— Да, она прелестна.

— Вы понимаете, что пока я еще не могу отказаться от этого очаровательного создания. Но позже… я бы принял ваше предложение. Взять хотя бы Моргана, величайшего пирата и грабителя нашего времени, — теперь он губернатор Ямайки, и уверяю вас: с порядком он не шутит, и даже самые знатные господа снимают перед ним шляпу… Я чувствую, что я той же породы, что и он. Я совсем не такой глупец, каким кажусь, поверьте мне!

— Поэтому я с полным доверием и сделал вам это предложение.

— Вы оказываете мне большую честь, дорогой граф… Но позже! Позже! Видите ли, я еще не перебесился, хотя уже пора бы.

Туман отступал.

Жоффрей де Пейрак поднялся на ноги и вернулся на площадку на вершине горы.

— Вы, наверное, ищете и надеетесь увидеть корабль Золотой Бороды, спрятавшийся в каком-нибудь укромном уголке? — спросил д’Юрвиль.

— Может быть!

Что же он искал, что надеялся обнаружить в этом лабиринте воды и деревьев, что расстилался внизу? На вершину горы его привела не столько логика, сколько чутье, сродни чутью охотничьей собаки.

Человек, которому он дал розовые жемчужины, когда плыл по Кеннебеку. Человек, который ему солгал. Был ли он просто сообщником Золотой Бороды? А таинственный корабль? Не принадлежал ли он этому же пирату? И почему его уже два раза пытались ввести в заблуждение, рассказывая небылицы об участи Анжелики?

Может быть, эти «ошибки» были случайностью? Он так не думал. На море известие, передаваемое из уст в уста, обычно бывает достоверным. Ибо этого требует братство всех моряков, их души и надежды… Но кто же пытался уже два раза так хитро его обмануть? Какая новая опасность таилась за этими попытками?

Последний порыв ветра взмахом крыла пронесся над бухтой, отогнав туман до самого горизонта. Над морем раскинулось бело-голубое небо, подобно широкому крылу, подобно раковине, выстланной перламутром.

На вершине ветер дул так сильно, что графу приходилось идти наклонившись, преодолевая его сопротивление. Подойдя к краю площадки, он лег на камень, чтобы его не снесло.

Приставив к глазу подзорную трубу, он начал внимательно, точка за точкой, разглядывать бухту и рассыпанные по ней острова.

Вон там на якоре стоит корабль, а вон лодка, вон целая флотилия индейских каноэ, переплывающих узкий пролив, а дальше два рыбацких баркаса и, наконец, на островке сами рыбаки.

Они сошли на берег, и к небу поднимался дым: они конопатили свое судно, готовили еду и коптили треску.

Оглядывая бухту, он чувствовал, как острые выступы гранита больно врезаются в его грудь.

Обнаружит ли он в море то, за чем пришел на эту лысую гору, обдуваемую ветрами?

На западе в разрывах тумана виднелись очертания Синих гор, таких же синих, как и лежащая внизу бухта.

Может быть, где-то там Анжелике грозит опасность?

— Анжелика! Анжелика! Жизнь моя!

Припав к холодному камню, он звал ее в порыве, преодолевающем любые расстояния.

Она стала вдруг далекой и безликой, но осталась полной теплоты, бесконечно живой, прекрасной в своем неповторимом очаровании.

— Анжелика! Анжелика! Жизнь моя!..

Его хлестал северный ветер, жестоко свистя и шипя.

«Он вас разлучит! Вот увидите! Вот увидите!»

Это было предсказание человека, которого он убил за то, что тот пожелал Анжелику, это были его слова: «Он вас разлучит… вот увидите!..»

Его охватило острое чувство тревоги, машинально он прижал руку к груди, но тут же спохватился.

«Чего мне бояться?.. Завтра, самое позднее послезавтра она будет здесь… Анжелика уже не та беззащитная неопытная юная девушка, какой была когда-то. Она не раз доказывала мне, что жизнь не может выбить ее из седла. Она справится с любыми испытаниями. Она продемонстрировала это еще раз, избежав — один Бог знает как — этой странной засады в Брансуик-Фолз… Да, она из породы воинов и рыцарей, моя неукротимая. Можно сказать, что опасность делает ее еще сильнее… еще удачливее… еще прозорливее… еще прекраснее… как будто опасность дает пищу ее невероятной жизненной силе!.. Анжелика! Анжелика!.. мы пройдем через все, не так ли, моя родная?.. Пройдем вместе… Где бы ты ни была, я знаю, что ты ко мне вернешься…»

Он вздрогнул. Пока он размышлял, его блуждавший среди беспорядочной россыпи островов взгляд зацепился за необычную деталь — оранжевый вымпел на верхушке мачты корабля, спрятавшегося за растущими на острове деревьями. Жоффрей де Пейрак долго лежал неподвижно, как охотник, высматривающий дичь, внимательно глядя в подзорную трубу. Потом, задумавшись, встал.

Он нашел то, за чем пришел на вершину горы Мон-Дезер.

— Монсеньор, монсеньор!

Граф услышал это обращение с французского рыболовецкого судна, которое шло под ветром в нескольких кабельтовых от его шебеки, в тот момент, когда она огибала мыс Шудик.

У его бортового ограждения стоял Жан Ле Куеннек, которого он послал из Попхэма на поиски Анжелики.

Вскоре оба судна бросили якорь у пристани Голдсборо, и граф поспешил навстречу бретонцу.

— Рассказывай, и побыстрее!

Вопреки обыкновению, лицо Жана было невесело, и Жоффрей де Пейрак почувствовал, как сердце его сжимает страх.

— Ты смог найти госпожу графиню? Почему она не с тобой? Ты встретил по дороге «Ларошельца»?

Бедный Жан опустил голову. Нет, он не встретил по дороге «Ларошельца». Да, он смог добраться до госпожи графини после того, как прошел вдоль устья реки Андроскоггин, где все английские поселения разграблены и сожжены. Он нашел госпожу графиню на берегу залива Каско.

— Все это я уже знаю… Нам обо всем этом сообщил Кантор. Он отправился туда за госпожой графиней и остальными.

— Увы, он уже опоздал, — чуть не плача, ответил Жан. — Когда Кантор туда приедет, там уже никого не будет. Золотая Борода взял госпожу де Пейрак в заложницы. — Но чтобы смягчить впечатление от столь ошеломляющей вести, он тут же добавил, что, по его мнению, никакая опасность госпоже графине сейчас не грозит. Она умеет за себя постоять, а этот пират Золотая Борода, похоже, держит свой экипаж в узде. Ей хватило хладнокровия для того, чтобы помочь ему, Жану, сбежать, чтобы рассказать о случившемся графу.

И он рассказал, при каких обстоятельствах ему удалось вырваться из ловушки.

— Я пустился наутек, и, к счастью, они не стали меня преследовать. Я шел вдоль берега целый день и вечером увидел стоящее на якоре в бухте французское рыболовное судно. Его экипаж сошел на берег, чтобы пополнить запасы пресной воды. Они взяли меня на борт и даже согласились отклониться от своего курса, чтобы как можно быстрее доставить меня сюда.

Жоффрей де Пейрак был мертвенно-бледен.

— Опять Золотая Борода! Вечно этот бандит… Я буду преследовать его, пока не убью! В прошлом месяце он захватил в плен командира моих наемников, а теперь — мою жену!.. Какая наглость!

Он с беспокойством подумал о Ле Гале и Канторе, которые, вероятно, приплыв к месту встречи, обнаружили, что там никого нет, или хуже — что оно все еще занято опасными морскими разбойниками. А что, если, узнав, что его мать находится в их руках, Кантор не устоит перед искушением преждевременно броситься в бой? Впрочем, нет, его сын для этого слишком осторожен! В Средиземном море он научился тем хитростям, к которым прибегают пираты, чтобы уцелеть. Наверняка он удовольствуется тем, что будет внимательно наблюдать за кораблем Золотой Бороды, и попытается послать весточку отцу.

К несчастью, «Голдсборо» был не в том состоянии, чтобы выдержать погоню и морское сражение — он будет готов для этого только через два дня. Если работать всю ночь напролет, быть может, удастся вывести в море завтра вечером шебеку, усилив ее двумя пушками, и корабль Ваннерейка. Можно надеяться, что, увидев эти силы, Золотая Борода испугается и пойдет на переговоры.

Жоффрей де Пейрак повернулся и снова подошел к бретонцу.

— Что ты не осмеливаешься мне сказать?.. Что ты скрываешь?

Его горящий взгляд встретился с испуганным взглядом Жана, и тот отрицательно затряс головой.

— Нет… монсеньор, я вам клянусь… Клянусь Девой Марией и святой Анной… Я вам все сказал… Почему вы решили, что я от вас что-то скрываю?

— Но с нею все же что-то случилось?.. Она ранена, да?.. Или больна?.. Говори…

— Нет, монсеньор, я бы не стал скрывать от вас такие несчастья… Госпожа де Пейрак вполне здорова… Она поддерживает всех остальных… Для этого она там и осталась — чтобы ухаживать за больными и ранеными… Она даже зашила брюхо одному из этих бандитов, тому, который ее продал…

— Это я тоже знаю…

Проницательный взгляд Пейрака впился в честное лицо бретонца, который за зиму стал для него не только соратником, но и другом. Его не страшили ни ирокезы, ни надвигавшийся голод. Но сейчас Жан дрожал.

Пейрак одной рукой обнял молодого человека за плечи:

— Что с тобой?..

Жан почувствовал, что еще немного — и он разрыдается, как ребенок. Он опустил голову.

— Я так долго шел, — пробормотал он. — Это нелегко — столько пройти и не попасть в лапы вставших на тропу войны дикарей.

— Это верно… Иди отдохни. Под фортом открылся трактир, его держит госпожа Каррер с дочерьми. Там хороший стол, и сегодня туда доставили из Франции отличное бордо. Наберись сил и будь готов выйти со мной в море уже завтра, если не помешает непогода.

Граф де Пейрак и Ролан д’Юрвиль собрали в форте в зале совета Маниго, Берна, пастора Бокера и других именитых граждан Голдсборо. Они также попросили прийти Ваннерейка, его первого помощника и капитана «Голдсборо» Эриксона. Кроме них, в совете участвовал также францисканец отец Бор.

Одетый в темное, дон Хуан Альварес, глава испанской стражи графа, неподвижно стоял за его спиной, охраняя от всех опасностей.

Жоффрей де Пейрак кратко рассказал собравшимся о последних событиях. В связи с тем, что его супруга, графиня де Пейрак, попала в руки врага, необходимо вести себя крайне осторожно. Поскольку он, Пейрак, немало походил по Карибскому морю, он знает нравы тамошних авантюристов-дворян, и Жиль Ваннерейк тоже подтвердит, что можно не опасаться, что с госпожой де Пейрак будут обращаться дурно, пока она остается ценной заложницей. Знатные дамы, будь они испанки, француженки или португалки, ожидающие прибытия богатого выкупа, чтобы выйти на свободу, не имели оснований жаловаться на своих тюремщиков. Толковали даже, что если пират, который ее захватил, был красив, то иная дама не слишком торопилась на волю. Но было известно также и то, что некоторые пираты, ожесточившись оттого, что за ними гонятся и принуждают их к битве, или потеряв свое судно в кораблекрушении и поняв, что выкупа им не получить, убивали заложников и заложниц.

Надо также помнить, что, если в их отсутствие пираты нападут на Голдсборо, поселение сможет обороняться только с суши. Так что надо будет раздать защитникам порох и пули.

Пока они обсуждали эти вопросы, в дверь просунулась голова часового-испанца в шлеме из вороненой стали, который испуганно прокричал:

— Ваше превосходительство, вас тут спрашивают.

— Кто спрашивает?

— Какой-то человек.

— Пусть войдет!

На пороге появился ладно скроенный бородатый мужчина, одетый в одни только рваные и мокрые моряцкие штаны.

— Курт Риц! — воскликнул Пейрак.

Он узнал во вновь прибывшем второго заложника Золотой Бороды, наемника-швейцарца, которого он нанял в качестве вербовщика во время поездки в Мэриленд. Жители Голдсборо тоже его узнали — в мае прошлого года он сошел на берег вместе с ними и с солдатами, которых он завербовал на службу к графу де Пейраку. С набранными им людьми он собирался отправиться вглубь континента, когда однажды вечером на него напали люди Золотой Бороды, таившиеся среди островов и осаждавшие Голдсборо. Это было незадолго до решающего сражения, после которого пират бежал. В Голдсборо опасались, что Курт Риц поплатился жизнью за это поражение Золотой Бороды. Однако сейчас он был здесь, в добром здравии и только немного уставший после долгого пути.

Пейрак сердечно положил руки ему на плечи:

— Grusse Gott! Wie geht es Ihnen, lieber Herr?[22] Я за вас беспокоился.

— Мне все же удалось сбежать с проклятого судна этого чертова пирата, монсеньор.

— И когда же это произошло?

— Почти тря дня назад.

— Три дня назад, — задумчиво повторил Пейрак. — Не стоял ли тогда корабль Золотой Бороды в северной части залива Каско у мыса Маквойт?

— Да вы, сударь, ясновидящий!.. Именно это название я и слышал в разговорах членов его экипажа… Мы бросили якорь на рассвете… Между кораблем и берегом начали сновать шлюпки, поднялась суматоха… Вечером я заметил, что каморка, в которой меня держали, плохо заперта. Юнга, который принес мне еду, забыл закрыть ее на висячий замок. Я дождался глубокой ночи и, выскользнув наружу, очутился под полуютом. Казалось, на корабле никого нет, но на берегу я заметил огни. Похоже, там пировал весь экипаж. Ночь была безлунной. Я взобрался на полуют, затем, держась за выступы резного орнамента, украшавшего его, спустился к балкону капитанской каюты и, спрыгнув в воду, доплыл до ближайшего островка. Удостоверившись, что на корабле не подняли тревогу, я высмотрел следующий островок и поплыл к нему, хотя я не такой уж хороший пловец… На рассвете я до него доплыл и на его западном берегу обнаружил беженцев-англичан, но не подошел к ним, а направился на восток и спрятался среди скал. Днем я увидел каноэ тарратинов, себейго и эчеминов — они плыли на север, и на поясе у каждого дикаря висели скальпы. Я махнул им рукой и показал крестик, который ношу на шее. В долине верхней Роны мы все католики. Они подобрали меня и высадили где-то в устье Пенобскота. После этого я шел днем и ночью. Вместо того чтобы обходить фиорды, я их переплывал, и меня едва не унесли в море течения и отливы. Но я все-таки дошел, и вот я здесь.

— Gott sei dank![23] — воскликнул Пейрак. — Господин Берн, нет ли у нас поблизости бутылки доброго вина, чтобы подкрепить силы самого великого пловца в соленой воде во всем Вальдштатене?[24]

— Найдется.

Взяв с маленького столика бутылку бордо, мэтр Берн наполнил им оловянный кубок.

Курт Риц осушил его залпом. Наглотавшись соленой морской воды, он испытывал сильную жажду, и, так как он давно ничего не ел, крепкое вино тут же ударило ему в голову.

— Уф! Es schmeckt prima. Ein feiner Wein![25] Меня так укачали волны, что кружится голова.

— Вам повезло, — сказал кто-то. — В период равноденствия здесь часто бывают бури, но на этот раз они прошли стороной.

Швейцарец налил себе еще один кубок вина и выпил его, после чего заметно воспрянул духом.

— А вы сохранили мою славную алебарду? У меня не было ее при себе, когда я гулял среди скал и на меня напали эти проклятые бандиты.

— Она по-прежнему хранится здесь, — сказал ему Маниго, показав на козлы у стены, в которых стояли копья различной длины. Самое длинное оружие, украшенное восхитительным стальным цветком чертополоха, принадлежало швейцарцу. Изящные стальные украшения маскировали смертоносное оружие, которым эта алебарда становилась в руках Курта Рица: крюк, с помощью которого можно поддеть и протащить врага, заостренное лезвие, чтобы рубить головы, и острие, чтобы протыкать животы и сердца.

Курт Риц схватил свою алебарду и вздохнул с облегчением:

— Наконец-то ты со мной! Сколько же жутких недель я провел на этом корабле, грызя кулаки! Кстати, что с моими людьми?

— Они сейчас в форте Вапассу.

Глядя на него, все думали, что швейцарец, наверное, сбежал с корабля как раз в тот день, когда Анжелика де Пейрак попала в плен к Золотой Бороде. Знал ли он об этом? Видел ли он супругу графа? Но какое-то смутное предчувствие удерживало их и самого Пейрака от расспросов.

— С вами обращались дурно? — поколебавшись, спросил Берн.

— Вовсе нет! Золотая Борода отнюдь не негодяй и добрый христианин. Каждый вечер и каждое утро его люди на палубе творили молитвы. Но он хочет убить вас, господин граф. Он говорит, что ваши земли в Мэне принадлежат ему и что он со своими людьми явился сюда, чтобы основать здесь колонию… Ему обещали, что все женщины Голдсборо будут принадлежать ему и его людям.

— Какая наглость! — воскликнул Маниго.

— И еще: он не ожидал встретить в Голдсборо такое сопротивление. Он похитил меня только для того, чтобы иметь козырь на переговорах, потому что он упрям как мул. После того как его обстреляли раскаленными ядрами присутствующие здесь господа, он отправился на один из островов в заливе Каско, чтобы там починить корабль, но он вернется.

Швейцарец выпил еще вина и впал в полную эйфорию.

— О, я многое могу порассказать вам про Золотую Бороду. Я говорил с его матросами, да и с самим Золотой Бородой, потому что он человек хоть и крутой, но честный, да, честный… Тем, кто видит его издалека, он внушает страх, но у него намерения человека чести… И еще там была женщина… Его любовница… Она встретила его на мысе Маквойт. Должно быть, она все и подстроила, во всяком случае, она, похоже, бойкая бабенка… Одна из тех женщин, которые умеют безошибочно подсчитать на листке пергамента вашу добычу, наполнить деньгами свои сундуки и послать вас на войну, чтобы наполнить их еще больше… Но они умеют и отблагодарить мужчину за старания. Они красивы, как Венера, и умны. И если мужчина не готов рисковать за такую своей головой, то он не любит ни жизни, ни любви… Любовница Золотой Бороды сделана как раз из такого теста… И к тому же красавица, каких поискать… Когда она поднималась на борт, все матросы словно с ума сошли, весь корабль бурлил. Она француженка и ждала его там, на мысе Маквойт. Глаза у нее как ключевая вода, а волосы как луч солнца… Это благодаря ей я сумел тем вечером улизнуть. Золотая Борода пожаловал всем своим матросам по три пинты рома, чтобы отпраздновать встречу с ней… Сам же он…

Курт Риц откинул голову назад и беззвучно рассмеялся. Затем опрокинул еще один кубок вина.

— Он сам… Кто бы мог подумать… Да он от нее без ума… В щель между досками моей каморки я видел, как он вел ее на полуют, держа под руку, и так на нее смотрел… так смотрел.

Хмель все сильнее ударял ему в голову, и он продолжал разглагольствовать, не замечая, что все присутствующие молчат, не видя, что они застыли как статуи, что они не улыбаются и их лица окаменели.

Раздался резкий вопрос графа:

— Имя этой женщины?

Голос Жоффрея де Пейрака донесся словно из-под слоя ваты, он был глух и шел как бы издалека. Всех присутствующих охватили панический ужас и острое желание убежать. Курт Риц покачал головой:

— Weiss nicht![26] Мне известно только, что она француженка… и что она очень красива, это да! И что Золотая Борода любит ее до смерти… Я ИХ ВИДЕЛ… ночью… через окно полуюта… Оно было открыто… Я спустился до него и, не удержавшись, заглянул внутрь… На столе горела свеча, и я их увидел… Женщина была голая, и Золотая Борода обнимал ее… У нее было тело, как у богини, а волосы рассыпались по плечам… При солнечном свете они показались мне просто светлыми, но тогда, ночью, я увидел, что они того же цвета, что и лунный свет… Бледно-золотой покров… Волосы феи… В этой женщине есть что-то такое, чего нет ни в одной другой, что-то… похожее на чудо… Я понимаю, почему этот пират потерял от нее голову… Я не осмеливался прыгнуть в воду из-за этого открытого окна… Потому что даже те, кто занимается любовью, могут иметь чуткий слух… А Золотая Борода, как любой командир, всегда начеку… Поэтому мне и пришлось еще немного подождать…

Он все говорил и говорил. Теперь он был уже пьян и продолжал болтать, не удивляясь тому, что в зале повисла давящая тишина, не находя ничего тревожного в том, что ему дают подробно описать эту любовную сцену.

— Откуда взялась эта женщина? Понятия не имею. Она встретила его там… Ее имя… Подождите, я, кажется, вспомнил. Я его слышал… Он выкрикивал его, когда занимался с ней любовью, он словно звал ее: «Анжелика! Анжелика!» Это имя ей подходит…

Наступило зловещее молчание.

И тут алебарда выпала из рук Курта Рица. Швейцарец зашатался, попятился, прислонился к стене, внезапно протрезвев и побледнев, и его вытаращенные глаза уставились на Пейрака.

— Не… не убивайте меня, господин граф!

Однако никто не сдвинулся с места, даже граф де Пейрак, неподвижный, прямой, но в его темных глазах Курт Риц увидел свою смерть. Бывалый солдат, он понял, что она рядом. Окончательно протрезвев, но все еще не понимая, что произошло, он смотрел в глаза Пейрака, уверенный, что тот его убьет.

Интуитивно он понял, что все участники этой непонятной для него сцены, те, кто сидел, подобно привидениям, в этой могильной тишине, все вместе и каждый в отдельности предпочли бы быть глухими, немыми, слепыми и лежать под шестью футами земли, чем присутствовать при том, что происходило в это мгновение за закрытыми дверьми этого зала.

Он испуганно сглотнул слюну.

— Что тут происходит, мессиры? — простонал он. — Что я такого сказал?

— Ничего!..

Это «ничего», слетевшее с уст Пейрака, было похоже на удар отрубающего голову топора.

И снова его голос прозвучал, словно из другого мира:

— Ничего, в чем вы могли бы упрекнуть себя, Риц… А теперь идите… идите. Вам нужно отдохнуть… Через несколько дней вы должны будете отправиться к вашим людям в Аппалачи, в форт Вапассу.

Швейцарец, шатаясь, поплелся к двери. Когда он вышел, все поспешили молча удалиться, но перед этим каждый низко поклонился владетелю Голдсборо, как если бы перед ним был сам король.

Выйдя из зала, каждый надел шляпу и, не говоря ни слова, отправился домой. Только Жиль Ваннерейк отвел д’Юрвиля в сторонку и попросил: «Объясните мне…»

Жоффрей де Пейрак повернулся к Хуану Альваресу:

— Позовите ко мне Жана Ле Куеннека.

Когда Жан вошел в зал совета, граф находился там один. Склонившись над развернутой картой, он, казалось, внимательно ее изучал.

Лицо его было закрыто густой шевелюрой, слегка посеребренной на висках, опущенные в карту глаза были прищурены.

Но когда он выпрямился и посмотрел на Жана, тот задрожал, охваченный чувством тревоги, которое, как холодная змея, свернулось клубком в его груди.

«Что с ним произошло? Что случилось с моим господином? — подумал он. — Может быть, он заболел? Или ранен?.. Похоже, это сердечная рана… рана смертельная…»

Жоффрей де Пейрак обогнул стол и приблизился к бретонцу. Он был так спокоен и шел таким твердым шагом, что Жан засомневался.

«Нет, с ним все в порядке… Это просто мое воображение…»

Жоффрей де Пейрак пристально смотрел на него. Бретонец был среднего роста и доходил ему только до плеча. Ладно скроенный, с лицом, на котором были написаны живость и отвага, он всегда выглядел моложе своих тридцати лет. Но его бурная, богатая приключениями жизнь сделала его стреляным воробьем, готовым ко всему. Для Жоффрея де Пейрака никогда не было секретов на лице этого кельта, он читал его, как открытую книгу.

— А теперь, Жан, — тихо проговорил он, — скажи мне то, о чем ты не осмеливаешься говорить.

Бретонец побледнел и попятился, лихорадочно придумывая тщетные отговорки. Охваченный ужасом, он понимал, что не сможет отвертеться. Он уже не раз видел, как Жоффрей де Пейрак идет к своей цели, когда выведывает правду, которую почуял своим дьявольским нюхом ясновидца. Словно охотник, он шел по следу, неумолимо загоняя свою жертву в угол.

— Что же ты не решаешься мне сказать? Думаешь, я не вижу смущения в твоих глазах? Скажи мне, что произошло? Это случилось там, на мысу Маквойт, где ты оставил графиню?.. Говори, что ты видел, что могло так тебя взволновать?

— Но я не… — Жан беспомощно повел плечами. — Я вам уже все сказал, монсеньор.

— Это случилось там, не так ли? Говори, это случилось там?

— Да, — опустив голову, сказал бедный парень и закрыл лицо руками.

— Что ты видел? Когда это было? До того, как ты сбежал?..

— Нет, — отвечал бретонец, не поднимая головы.

— Значит, это было после твоего побега?.. Ты мне сказал, что скрылся… ты бежал, а потом обернулся и что-то увидел… Так все и было? Ты увидел что-то странное, немыслимое?..

Как он смог угадать? Право же, у него было дьявольское чутье.

Жан чувствовал, что слабеет.

— Так что ты видел? — повторил безжалостный голос. — Что ты видел, когда повернулся к берегу, где ты оставил графиню? Что ты там видел?

Внезапно бретонец почувствовал, как его затылок, словно стальными тисками, сжала страшная рука.

— Говори, — угрожающе сказал тихий голос.

Затем, видя, что молодой человек посинел и начал задыхаться, граф ослабил хватку и взял себя в руки.

Он мягко и вкрадчиво сказал:

— Говори, мой мальчик… прошу тебя!

И Жан сдался. Он упал на колени и вцепился в край камзола Жоффрея де Пейрака, словно заблудившийся слепой.

— Простите меня, монсеньор! Простите меня!

— Говори…

— Я бежал… бежал… Я пустился бежать в тот момент, когда Золотая Борода сошел на берег… воспользовавшись тем, что все смотрели только на него… Так мне посоветовала госпожа графиня… Я бежал, бежал… а потом, чтобы посмотреть, нет ли погони, обернулся… и взглянул на берег…

И он поднял на Жоффрея де Пейрака полные муки глаза.

— Она была в его объятиях, господин граф! — выкрикнул он, цепляясь за графа, как будто эти жестокие удары наносились ему самому. — Золотая Борода держал ее в объятиях… и они целовались… ах, простите меня, монсеньор, убейте меня… они обнимались, как любовники… как любовники после разлуки.

Это случилось за три дня до описываемых событий в северной части залива Каско.

По морю плыла лодка.

Одна среди многих. Но море так огромно, и в нем столько островов, что лодка кажется одинокой. Она проскальзывает между островов, как преследуемый охотниками зверь, борется с предательскими течениями, обходит подводные скалы. Она огибает мыс, заходит в тень утеса, вновь появляется на солнце, иногда ее сопровождает благоухание цветов, а иногда она прыгает по волнам под соленым дыханием морского ветра.

На берегах островов видны люди, которые бегают, машут руками, кричат. В их бухточках прячутся лодки и корабли. Некоторые из них лавируют или ловят рыбу с другой стороны утеса или появляются уже после того, как лодка уплывет.

Одинокая лодка среди трехсот шестидесяти пяти островов залива Каско проплывает мимо мыса Маквойт и, плывя вдоль берега, направляется на юг.

Анжелика провела остаток ночи без сна, думая о том, как убежать от Колена, и совсем обессилела.

Утром он вошел к ней в каюту. Она почти не спала. Усталая и разбитая, она тем не менее была полна решимости добиться свободы.

Но он ее опередил.

— Идемте, сударыня, — холодно приказал он.

Он выглядел внушительно, вооруженный всем своим арсеналом, был спокоен и вел себя отстраненно. Анжелика последовала за ним на палубу. Часть экипажа слонялась без дела, делая вид, что занимается утренней уборкой, но в основном все старались получше разглядеть пленницу своего капитана. У борта Анжелика заметила качающуюся на волнах парусную лодку с соломенным матом, чтобы смягчать удары о корпус корабля.

Это был английский шлюп, одна из тех больших одномачтовых лодок, которые ходят от Нью-Йорка до Пемакуида и дальше от одной бухты к другой, от одного поселения к другому. Его хозяин, крепкий малый с угрюмым лицом, видимо, был задержан этим утром французскими пиратами с «Сердца Марии», и никто не знал, что он думает о той странной «добыче», которую сейчас спускали в его шлюп. Но опыт плавания в этих водах приучил его быть осторожным с незваными гостями из Карибского моря. Нагнувшись, Анжелика увидела, что в лодке сидит множество пассажиров, среди которых она разглядела бульдожью физиономию преподобного Пэтриджа, личико преданной ему мисс Пиджент, маленького Сэмми Стоутона и Адемара, чьи жалобы и стоны далеко разносились в чистом воздухе этой сиреневой зари.

— Надо же, попасть в лапы пиратов! Сколько же бед свалилось на мою голову…

Деревянный трап был убран, и с палубы в лодку свисала веревочная лестница.

— Ну вот и все, — сказал Колен, приглушив голос, так чтобы его слышала она одна. — Нам лучше расстаться, верно, моя голубка? Хозяин этой лодки сказал мне, что направляется к устью Пенобскота. Если ветер будет попутным и он поплывет прямо на северо-восток, ты окажешься на месте самое позднее через четыре дня…

Несмотря на все его старания и добрые намерения, он не мог удержаться от того, чтобы говорить ей «ты», и она поняла, что каждый раз, когда они будут встречаться, все будет так же, как тогда, в пустыне, когда лишь он один мог ею любоваться и держать ее в своих объятиях…

Она подняла на него глаза и попыталась вложить в свой взгляд то, что чувствовала к нему: дружеское расположение и признательность.

Охваченная радостью, Анжелика подумала, что, быть может, уже через четыре дня она окажется рядом с Жоффреем и кошмар наконец закончится.

Тогда она сможет перевести дух и навести порядок в своих мыслях. Оказавшись рядом с мужем, успокаиваясь от звука его любимого голоса, который кажется ей таким сладким, она попытается во всем разобраться. Они все обсудят, поговорят…

Выражение боли исказило лицо Колена, когда он увидел ее ослепительную улыбку.

— Ты любишь его, я вижу, — пробормотал он.

Она почти не расслышала его слов.

Она знала, что не должна давать волю эмоциям. Надо бежать, бежать отсюда как можно скорее.

Надо воспользоваться этой возможностью и бежать, пока он не передумал. Отпустить ее восвояси — в этом искреннем и великодушном поступке был весь Колен, и она почувствовала, как какое-то необъяснимое сожаление сжало ей сердце.

Взяв свою сумку, которую протянул ей один из матросов, она небрежно перекинула ее через плечо.

Ноги ее по-прежнему были босы, но ничего не поделаешь! Да и зачем ей туфли на липкой палубе шлюпа? В последний момент она едва не спросила, как там Распоротое Брюхо, ее пациент, но удержалась. Нельзя терять ни секунды. Она даже отказалась от помощи матроса, который вызвался поддержать ее на веревочной лестнице, весело бросив ему: «Да бросьте, приятель. Ведь в свое время я немало поплавала по Средиземному морю».

На плечо ей опустилась рука Колена. Сейчас она уедет, и он этого не вынесет. На нее напряженно смотрели его ясные глаза, сохранившие свежую голубизну детства на этом чеканном суровом лице, окруженном ореолом светлых выгоревших волос и бороды, которую он превратил в символ страха. Казалось, он пытается удержать в памяти ее образ, как люди пытаются удержать привидения, фантасмагорию ума, как будто для него она была фигурой не совсем реальной. И все же она интуитивно почувствовала, что сейчас он думает не только о своей страсти к ней, но и о чем-то не относящемся к ней, но более неотложном и даже более опасном. Два раза ей казалось, что он вот-вот заговорит.

— Будь осторожна, — прошептал он наконец, — будь осторожна, моя голубка… Кто-то желает тебе зла!.. Столько зла!..

Он отпустил ее плечо, и она, проворно спустившись по лестнице, спрыгнула в лодку как раз в тот момент, когда ее хозяин, нисколько не беспокоясь о том, что Анжелика может упасть в воду, багром оттолкнул свой шлюп от борта корабля.

Тем не менее она сердечно поздоровалась с ним по-английски, на что он ответил взглядом, не более выразительным, чем у снулой рыбы. Наверняка еще один пуританин, видящий в любой молодой веселой и… растрепанной женщине воплощение самого Сатаны!

Довольная Анжелика устроилась рядом с Адемаром и Сэмми, меж тем как юнга с волосами цвета пакли разворачивал стаксель и грот, а хозяин шлюпа на веслах отводил его от борта корсарского корабля, чтобы поймать ветер.

Похожий на прекрасную белую птицу, шлюп англичанина Джека Мервина пустился в плавание между островов залива Каско.

На борту судна были еще три пассажира, которые охотно приняли в свою компанию Анжелику, ее солдата-француза и уцелевших англичан. Бродячий торговец из Коннектикута, помогавший ему негритенок и… медведь. Именно его Анжелика заметила первым, почувствовав на себе умный, оценивающий и любопытный взгляд, но не поняв поначалу, кому он принадлежит.

Это оказался медведь. Он лежал, положив остромордую голову между лап, под кормовой фальш-палубой в закутке, служившем ему берлогой, и пристально на нее смотрел. Бродячий торговец тотчас представил его:

— Мистер Уиллоби… Поверьте, миледи, я не мог бы найти лучшего друга, чем это животное.

Самого его звали Илай Кемптон, и менее чем за час Анжелика узнала о нем все. Уроженец Массачусетса, он в возрасте восьми лет вместе с родителями и еще сотней переселенцев покинул маленькое поселение Ньютон и под водительством своего пастора Томаса Хукера, человека либеральных взглядов, которому был не по душе жесткий олигархический уклад жизни пуритан, пересек большой лес и вышел к широкой реке со спокойными серыми водами — реке Коннектикут. На ее берегу, там, где стояла маленькая голландская меховая фактория, они основали поселение Хэтфорд. Теперь это был прелестный городок, богобоязненный, но веселый, жители которого вели морскую торговлю. Земледелием на берегах Коннектикута заниматься нелегко, потому что течение постоянно манит тебя спуститься до устья реки, к тому же участок земли, выделенный Кемптонам, оказался неплодородным… Так что в возрасте двадцати лет он взял заплечный мешок, набитый разными товарами, и покинул Хэтфорд. Его медведь Мистер Уиллоби последовал за ним.

— Я его вырастил, и с тех пор мы не расстаемся.

Он рассказал, что медведь сопровождает его во всех путешествиях, что иногда создает некоторые трудности, но также веселит и развлекает покупателей, благодаря чему они даже охотнее расстаются с деньгами. Медведь умеет танцевать и показывать кое-какие трюки, но лучше всего ему удается борьба — в ней он непобедим. В деревнях с ним мерятся силой самые крепкие парни, и он, будучи настоящим спортсменом, всегда дает им шанс, но потом дружеским ударом лапы как бы ненароком валит их наземь.

— Уиллоби, — задумчиво сказал преподобный Пэтридж. — Кажется, я знал пастора, который носил это имя, он жил где-то в окрестностях Уотертауна.

— Вполне возможно, — ответил Кемптон. — Мой четвероногий друг так напоминал этого почтенного служителя Божия, который в юности внушал мне немалый страх, но также казался мне забавным, что я назвал своего косолапого в его честь.

— Какое неуважение, — оскорбившись, сурово сказал Томас Пэтридж и тут же пригрозил: — У вас могут быть большие неприятности…

— Коннектикут — это вам не Массачусетс, нравится вам это или нет. Мы, его жители, люди без предрассудков и любим посмеяться.

— Край кабаков, — проворчал пастор, — все вы там с самого рождения начинаете пить ром.

— Зато у нас есть своя конституция, и, чтобы не гневить Бога, мы не путешествуем по воскресеньям.

Вполне довольный собой, Илай Кемптон начал вынимать из карманов табак, образки, кружева, карманные часы. У него имелось все, что могло заинтересовать жителей, а вернее, жительниц самых отдаленных поселков. Побывав во всех уголках всех заливов и бухт, он лучше кого бы то ни было знал, что можно купить в том или ином поселении, а чего там не хватает, что может заставить блестеть глаза одной девушки, но вызвать недовольную гримасу у другой, что приведет в восторг ребенка, а что его дедушку и что может доставить радость обитателям самой скромной хижины, увидевшим предмет, который им нравится или необходим.

Он сказал, что направляется на остров Бартлетт, что находится к востоку от устья Пенобскота, чтобы купить там шерстяных тканей, крашенных в синий цвет с помощью индиго или кошенилью в особенно яркий красный, потому что тамошние овцы дают особо тонкую шерсть, так как едят на своих пастбищах сотню различных цветов, а тамошние жители покупают красители с кораблей, пришедших из Карибского моря.

— Но этот остров находится недалеко от Голдсборо, — заметила Анжелика и мысленно пообещала себе, что съездит туда за покупками.

Илай Кемптон знал Голдсборо только понаслышке и никогда ничего там не продавал, так как прежде там не было его обычной клиентуры — жен поселенцев.

— Теперь там есть женщины, и вашей первой покупательницей буду я, — уверенно сказала Анжелика.

Обрадованный торговец бросился на колени, но лишь затем, чтобы снять мерку с ее ноги, так как он был также и бродячим сапожником и теперь обещал Анжелике стачать ей замечательные ботинки из мягкой кожи с медными подковками. На Лисьем острове живет один старый шотландец, который выделывает для него очень мягкую кожу. Но ее можно будет получить только при условии, что все эти англичане и шотландцы живы, потому что вполне возможно, что их уже оскальпировали индейцы.

Между тем хозяин шлюпа вел его вперед, не говоря ни слова и не обращая никакого внимания на своих пассажиров. Любезный торговец сообщил своим новым спутникам, что моряк откликается на имя Джек Мервин. Он встретил его в Нью-Йорке. Нрав у него крутой, но он отлично знает побережье и может везде провести свой шлюп, не наскочив на подводную скалу.

И правда, Джек Мервин проводил свое суденышко сквозь грозные течения и мимо белых от бурлящей пены подводных скал с небрежной ловкостью бывалого лоцмана, которая казалась чудом даже опытному глазу.

Если не считать некоторых маневров маленьким стакселем, которые он приказывал выполнить своему юнге, он управлялся со своим судном в одиночку с помощью штурвала и большого квадратного паруса, называемого гротом, иногда натягивая его шкот большим пальцем ноги.

Если продержится хорошая погода, плавание с ним обещало быть быстрым. Однако через несколько часов Анжелика забеспокоилась, заметив, что шлюп упорно движется на юг. Она спросила об этом Мервина, но он сделал вид, что не понимает ее ломаного английского. Преподобный Пэтридж с важным видом заметил ему, что, когда спрашивают, надо отвечать. Мервин, не повернув головы, соизволил сквозь зубы проворчать, что это самый короткий путь, так как, чтобы выбраться из этого чертового лабиринта островов в заливе Каско, не потонув и не разбив судна, надо сначала спуститься до Портленда, поймать течение, идущее между островом Пикс и островом Кушинг, который также называют Белой Шляпой. Пока они не увидят Белую Шляпу, заключил он, надо плыть вдоль побережья на юг. Маленький Сэмми, вытаращив глаза, начал искать взглядом пресловутую Белую Шляпу.

Задетый неуважением, которое английский моряк проявил к его сану, преподобный начал подозрительно его разглядывать и пробормотал что-то насчет того, что хозяин лодки, по всей вероятности, виргинец, а всем известно, что выходцы из Виргинии в большинстве своем висельники, бездельники, ссыльные и прочие отбросы общества… И что если они и разбогатели на своем табаке, это отнюдь не значит, что они могут переносить свое нечестие в Массачусетский залив. Он продолжал тихо рассказывать мисс Пиджент об истории Виргинии, в то время как Адемар, лишь наполовину понимающий то, что он говорил, причитал:

— Если этот малый — ссыльный — а по его роже это видно сразу, — он скоро бросит нас всех на каком-нибудь необитаемом острове.

— Здесь нет ни одного необитаемого острова, мой бедный Адемар, — успокоила его Анжелика.

И в самом деле, это было необычно — одинокая лодка между небом и морем, между скалами и пляжами, а вокруг нее, как в калейдоскопе, кружат паруса и целая флотилия индейских каноэ, а вот на берегу стоит построенная из бревен деревня, потом верфь, потом помост с сушащейся треской, а вдалеке несколько пузатых лодок. На пляжах вокруг костров суетились мужчины в цветастых лохмотьях — они плавили смолу и растапливали в огромных кострах тюлений и китовый жир. Другие мужчины в шерстяных шапках возились вокруг натянутых для просушки сетей и больших корзин с устрицами, третьи, в черных шляпах с высокой тульей и темных сюртуках, сопровождаемые женщинами в белых чепцах и черных или синих платьях, искали в скалах съедобных моллюсков и собирались вокруг котелков с супом из даров моря у уцелевших очагов.

Уже более полувека архипелаг Каско был заселен разношерстными переселенцами: шотландцами, ирландцами, англичанами и даже гугенотами-французами, к которым, когда мимо шли косяки трески и тунца, прибавлялись рыбаки из Сен-Мало, Дьеппа и Бостона, баскские китобои, а в этом жарком и кровавом июне — еще и беженцы с побережья.

Залив кишел беженцами, спасающимися от индейской резни. Повсюду виднелись лодки, нагруженные оловянной посудой, Библиями, старыми мушкетами. Из низовьев Кеннебека и Андроскоггина абенаки, сжигая все на своем пути, прошли через Ньюхэвеник, Брансуик-Фрипорт, Ярмут, Фолмут, Портленд. Горели и находящиеся южнее Сэкоу и Биддефорд. Когда в конце дня шлюп оказался возле устья небольшой реки Презумпскот в двух милях от Портленда, с берега донесся ужасный запах тлеющих пожарищ и гниющих трупов, смешанный с бальзамическим ароматом сосен. Лодка подходила к острову, увенчанному елями, соснами и кедрами, и пассажиры с опаской смотрели на приближающиеся скалы, вокруг которых кипела пена. Лодка плясала на волнах в нескольких кабельтовых от острова, и глаза всех пассажиров были с тревогой прикованы к Джеку Мервину, который, похоже, не волновался ничуть. Этот хладнокровный моряк вел судно, доверяя своему чутью.

В течение дня Мервин подходил то к одному острову, то к другому, и всем казалось, что он вот-вот причалит к берегу. Он внимательно осматривал пляжи, как будто искал там что-то или кого-то, и в конце концов Анжелика уверилась, что он пытается найти среди беженцев кого-то из своих близких. Это доказывало, что он все же не виргинец. Несколько раз он окликал матросов проходящих мимо кораблей, справляясь, не появились ли на берегу индейцы.

Внезапно, подплыв к острову ближе, Джек Мервин убрал паруса, и шлюп, мягко покачиваясь на зыби, начал подходить к берегу. Островок под лучами заходящего солнца напоминал корону из изумрудов. В его свете зеленая и голубая хвоя елей, сосен и кедров блестела. Несмотря на шум прибоя и свист ветра, с берега доносилась небесная музыка, состоящая из тысяч голосов птиц.

— Это остров Макворт, — вполголоса сказал пастор. — Индейский рай. Будьте осторожны, — добавил он, поворачиваясь к хозяину шлюпа. — Готов поспорить, что нынче на этом острове кишат дикари. Они приплывают сюда с материка, с берегов озера Себейго и реки Презумпскот. Они говорят, что тут находился их старинный рай, и не желают терпеть здесь англичан. В прошлом году этот чертов француз из Пентагоета, барон де Сен-Кастин, со своими дикарями захватил его. Они присоединились к другим тарратинам, которые пришли с Себейго и вместе вырезали всех сыновей старого Макворта, Ричарда Вайнса и Сэмюэля Эндрюса. С тех пор на острове никто не живет…

Едва он это сказал, как лодка обогнула косу, вошла в маленькую бухточку, где на прибрежном песке лежали положенные рядами пустые красновато-коричневые индейские каноэ. В золотом свете заката эти хрупкие лодки из коры, обмазанные смолой, блестели, как надкрылья насекомых, гигантских майских жуков или жуков-навозников. В этот миг небо вдруг потемнело, словно перед грозой, и на землю буквально опустилась тьма — со всех деревьев острова поднялись стаи из тысяч щебечущих и кричащих птиц, объединились в темное облако и закрыли крыльями солнечный свет.

Онемев от ужаса, путники увидели, как во внезапно наступивших сумерках среди красных стволов сосен красными призраками появились индейцы с отвратительными раскрашенными лицами.

Объятые страхом пассажиры прижались друг к другу, обнялись, и потом Анжелика вспоминала, что в тот миг прижимала к себе одновременно Сэмми и бродячего торговца из Коннектикута Илая Кемптона. Они сидели в лодке, отданной на волю волн, которая все больше раскачивалась и постепенно приближалась к отмели.

Растерявшаяся Анжелика бросила затравленный взгляд на Джека Мервина. Тот, словно проснувшись, стряхнул с себя оцепенение, схватился за штурвал и с быстротой, искупившей его неосторожность, в одно мгновение поднял на мачте грот и стремительно увел судно подальше от опасных волн. Проделав этот маневр, он не стал убегать, а, проплыв небольшое расстояние одним галсом, повернул и снова подплыл к острову Макворт, держась от него достаточно далеко, чтобы в лодку не попала стрела, но все же так близко, что его пассажиры могли рассмотреть все детали одежды и вооружения индейцев, грозно застывших среди деревьев и скал. Над их головами продолжал кружиться гигантский водоворот из кричащих птиц, закрывавших своими крыльями закат. Джек Мервин по-прежнему разглядывал индейцев, снова и снова проплывая мимо пляжа. Что это было: вызов, любопытство, провокация? Требовалась особая проницательность, чтобы прочесть по его лицу, что им движет. Наконец все с тем же безразличным видом он сделал юнге знак поднять стаксель и взял курс на юго-восток, на этот раз окончательно удаляясь от острова Макворт, этого рая индейских легенд.

Мало-помалу снова стало светло. Лодку сопровождало только несколько чаек.

Анжелику била дрожь почти так же, как и англичан. Может быть, это была иллюзия или наваждение, но она готова была поспорить, что в этих внезапно окутавших их сумерках она разглядела среди деревьев насмешливое лицо сагамора Пиксарета.

— Вам не хватает благоразумия, Джек, — резко сказал бродячий торговец. — Я плаваю с вами уже три недели, терплю ваши дикие прихоти и все время боюсь. Всякий раз, когда мы проходили, почти задевая, скалу или выходили в море в разгар грозы, я думал, что пришел мой смертный час… А Мистер Уиллоби, мой бедный зверь! Он отощал от постоянного страха, разве вы не видите? Шкура на боках обвисла, и он больше не двигается, не хочет даже танцевать…

— И хорошо, что не двигается, — проворчал Мервин. — Что бы мы делали на этом судне, позвольте спросить, если бы ваш медведь пустился в пляс?

И он презрительно сплюнул в воду.

Анжелика не смогла удержаться от смеха. Это была разрядка после пережитого страха, к тому же нельзя было не признать, что их компания на этой скорлупке представляет собою весьма живописное зрелище. Негритенок, закутанный в плащ из грубой красной шерсти, с выделяющимися белками вытаращенных глаз всем своим видом словно ставил на этой картине вопросительный знак и делал ее неправдоподобной.

Куда делся Адемар? Может быть, он лишился чувств? Нет, у него морская болезнь. Он перегнулся через борт — его тошнило. Он никогда не выносил качки.

— А когда вы красовались перед этим сборищем краснокожих змей, Джек, — продолжал свой монолог торговец, поскольку у него накипело, — вы хоть раз подумали, что из-за косы может выйти флотилия их каноэ и зайти нам в тыл?

Хозяин шлюпа обратил на этот упрек не больше внимания, чем на укус комара.

В Анжелике проснулось любопытство, и она внимательнее пригляделась к Мервину. Из-под его выцветшей красной шерстяной шапки виднелись длинные волосы, очень черные, какие нередко, хотя и непонятно откуда, бывают у англичан. Самые обычные мягкие черты, вытянутый овал лица, не смуглого и не красного — кожа здорового европейца, слегка продубленная морскими ветрами.

На вид ему, пожалуй, лет сорок. Может, немного больше, может, меньше… Черные глаза под тяжелыми веками, порой приглушающими их блеск и придающими ему отсутствующий и слегка туповатый вид.

Он все время жевал табак и, когда сплевывал жвачку в море, делал это со своего рода небрежным изяществом.

У него были узкие, но сильные плечи под холщовой, расстегнутой на груди рубахой и жилетом с роговыми пуговицами. На ногах — штаны из дрогета, шерстяной ткани для моряков, грубой, но прочной, кончающиеся ниже колен. Мышцы икр у него были крепкие, как канаты, недаром он управлял гротом с помощью ног.

Пожалуй, этот Мервин ничуточки ей не нравится. Колен явно допустил промах, остановив его лодку и воспользовавшись его услугами. Но у него, наверное, не было выбора. Колен…

Золотая Борода! На мгновение сердце Анжелики сжалось, она ощутила страх и легкий стыд. Первый день плавания был так богат всевозможными впечатлениями, что образ Колена в ее памяти несколько стерся. В глубине души она чувствовала облегчение оттого, что все закончилось таким образом. Но по мере того, как ее страх перед собственной слабостью сходил на нет, она с нелогичностью, так свойственной женской натуре, начинала время от времени испытывать сожаление и смутную печаль. Колен… Глубина его голубых глаз, пьянеющих от ее близости, первобытная сила его объятий. Есть в нем что-то такое, что принадлежит ей одной, что таится в глубине ее души. Почему нельзя любить, повинуясь порывам своего сердца, своего тела? Почему характер и сила любви должны зависеть от трудного выбора?.. Как будто, если ты распыляешь свои чувства между мужчинами и даришь им себя, ты больше не сможешь познать эти чувства в полной мере. Что это — истина или иллюзия, порожденная воспитанием, которое объявляет первейшим долгом жены верность своему мужу? Не напрасно ли она обременяет себя бессмысленными ограничениями? Если бы она уступила Колену, какое это было бы блаженство… А Жоффрей никогда ничего бы не узнал.

Она почувствовала, что краснеет при одной мысли об этом, и ей стало стыдно, что подобное пришло ей на ум.

Нетерпеливо тряхнув головой, она подставила лицо морскому ветру.

Надо забыть… забыть любой ценой.

Остров Макворт, еще более похожий в зеленоватых сумерках на корону из драгоценных камней, исчезал вдали.

— Смотрите! Смотрите! Я вижу Белую Шляпу! — вскричал маленький Сэмми.

Белой Шляпой назывался огромный гранитный купол, венчающий маленький остров Кушинг и возвышающийся на сто пятьдесят футов над защищенной гаванью Портленда.

Пресная вода с суши и соленая морская, перемешиваясь, образовывали что-то вроде белой мыльной пены, которую ветер срывал с непрестанных волн приливов и отливов и белой бахромой бросал на серый гранит утеса. Высыхая, она делала его похожим в зависимости от освещения то на огромную белую шляпу, то на голову седого старика.

Кроме клочьев белоснежной пены, скалы покрывало также бесчисленное множество сидящих на них белых морских птиц. А в небе над островом кружил белый вихрь.

В эти последние дни июня с его интенсивным, но коротким цветением на пляжах кишели тюлени и пуритане, над которыми весело кружили птицы: белые и серые чайки, крачки, кулики-сороки. И если бы кто-то ступил на скалу, белую от морской пены и птичьего пуха, он мог бы натолкнуться на переваливающегося с боку на бок тюленя или на серьезного, закутанного в женевский плащ пуританина, причем и тот и другой имели бы одинаково важный и суровый вид, одинаково возмущались бы подобным соседством, но делали бы хорошую мину при плохой игре. Люди топтали яйца в птичьих гнездах, ходили по кучам венерок, морских гребешков, омаров, крабов, устриц и мидий, лежащих у костров на подстилке из водорослей, а чтобы вас услышали, надо было иметь пронзительный голос, способный перекричать непрестанный гомон бесчисленных морских птиц.

— Не подходите! Не подходите! — закричали при виде шлюпа скопившиеся на острове беженцы. — У нас нет никаких припасов, и нас здесь слишком много. Моллюсков уже на всех не хватает, а боеприпасы для охоты подходят к концу!

Мервин лавировал на некотором расстоянии от острова. Маленький Сэмми Стоутон сложил руки рупором.

— На острове Макворт полно индейцев! — крикнул он звонким голосом, который перекрыл шум прибоя и крики птиц. — Смотрите, как бы они не приплыли сюда и не перерезали вас…

— Откуда ты, малыш?

— Из Брансуик-Фолз, что на границе.

— Как там на севере?

— Там всех убили! — крикнул мальчик своим тонким голоском, напоминающим звуки флейты.

Прилив был так высок, что шлюп мог легко зайти в бухту и пристать к берегу, но Мервин, натолкнувшись на протесты тех, кто высадился на остров первым, не стал этого делать и только со вниманием и любопытством оглядывался по сторонам.

Толстая женщина в высоко подоткнутой юбке, искавшая в расщелинах скал омаров, окликнула его:

— Вы с нашего побережья?

— Нет, из Нью-Йорка.

— А куда идете?

Он показал подбородком на север:

— В Голдсборо.

— Я знаю этот поселок, — сказал кто-то из пуритан. — Он находится недалеко от входа во Французский залив. Вас там оскальпируют французы и их союзники-дикари.

Джек Мервин снова взялся за штурвал и начал маневрировать, чтобы выйти из бухты. Когда он огибал острый выступ скалы, к берегу подбежала какая-то женщина и принялась махать руками. Она тянула за собой девочку-подростка, держащую в руке маленький узелок.

— Возьмите ее с собой! — закричала женщина. — У нее больше нет семьи, но на севере у нее есть дядя, он живет недалеко от Французского залива на острове Матиникус, а может быть, на острове Лонг по эту сторону от горы Мон-Дезер. Заберите ее!

Женщина подтолкнула оторопевшую девочку в спину, и та запрыгнула в лодку, которую очередная волна почти тотчас снова вынесла в открытое море.

— Crazy witch![27] — выйдя из себя, крикнул Мервин. — Вы что, принимаете меня за собирателя сирот? Мне есть чем заняться, и мне нет никакого дела до всех этих любителей почитать Библию. Хоть бы вас всех черт побрал!

— Вы говорите, как язычник, — ответила ему женщина со своей скалы, — и у вас девонширский выговор. Когда вы родились, сам Ваал ожесточил ваше сердце… Но вам придется отвезти это дитя в безопасное место, или, обещаю, вас настигнет беда, как бы далеко вы ни забрались.

Мервин в ярости вскочил на ноги и, схватившись за штурвал, чудом не налетел на острую подводную скалу.

— Old witch![28] — снова ругнулся он. — Если им помогает сам ад, то почему они не завоюют мир, чего ждут?..

— Эта женщина права, ваши слова… — начал было преподобный Пэтридж, но тут большая вода окатила их всех с ног до головы, положив конец бесплодному спору. Мервин велел юнге вычерпать воду.

Море заволновалось, и шлюп начало сильно качать. Мервину и юнге пришлось сосредоточить все внимание на управлении парусами, так что не могло быть и речи о том, чтобы вернуться к Белой Шляпе и высадить сироту на берег. По морю стелился жемчужно-розовый туман, предвещающий долгие июньские сумерки. Надо было на ночь пристать к берегу в какой-нибудь бухте. К счастью, Мервин, похоже, знал эти места. Обогнув очередной остров, остров Пик, он направил лодку вдоль берегов следующего за ним острова Лонг, за которым шел остров Чебрейг. Подойдя к острову Лонг с востока, Джек Мервин повернул лодку к песчаному пляжу. Здесь явно жило меньше народу. Спрыгнув в воду, Джек закрепил лодку в расщелине в скале и вышел на берег, предоставив дамам самим выбираться на сушу. Что они и сделали, не побоявшись замочить юбки. После долгих часов неподвижности было особенно приятно походить по прохладной воде и почувствовать под ногами песок. Девочка с острова Кушинг, которую звали Эстер Холби, начала рассказывать о своих несчастьях мисс Пиджент. Медведь Уиллоби выбрался на берег и стал принюхиваться к запахам, доносящимся из леса. Только сейчас Анжелика увидела, как огромен этот медлительный миролюбивый зверь. Дойдя до деревьев, он принялся рыться в земле в поисках корешков. Время от времени Илай Кемптон подзывал его к себе, боясь, что он заберется слишком далеко и напугает жителей.

Слушая юную Эстер, Анжелика прониклась уважением к бедному ребенку. Оказавшись в столь разношерстном обществе незнакомцев, среди которых находились и француженка-папистка, и… медведь, она не выказала ни малейшего страха и вела себя с большим достоинством. Попав в беду, англичане не болтают о своем несчастье, что часто присуще французам. Как будто в глубокий колодец падает камешек, после чего вода в нем становится еще более гладкой и неподвижной.

Анжелика слушала рассказ Эстер о том, как индейцы у нее на глазах сняли скальпы с ее отца, матери, братьев, а ее младшую сестру увели с собой, и ей хотелось плакать и ломать руки вместо этого ребенка.

Вернулся Мервин с охапкой сухих веток и развел костер.

Затем он наполнил чугунный котелок водой, бросил в него кусок солонины и подвесил над огнем. Все его жесты выдавали в нем человека, любящего порядок и привыкшего жить в одиночестве.

С ошеломительной скоростью отлив обнажал берег, бурый от водорослей и сверкающий тысячей мелких лужиц.

Из леса вышли английские ребятишки и принялись искать среди обнажившихся скал съедобных моллюсков.

За черными деревьями горел закат, небо и море окрасились в ярко-оранжевый цвет, постепенно сменившийся огненно-розовым, который никак не хотел потухать.

Дети, распевая, прыгали с камня на камень. Гордые своими трофеями, они подбежали к вновь прибывшим и показали им корзины с уловом. Мервин купил у них две пинты венерки и морского гребешка, а Анжелика попросила их еще раз пропеть песенку, которую они только что напевали. Одна маленькая девочка, родившаяся на острове, объяснила, что эта мелодия нравится моллюскам. Звонкие детские голоса запели песенку с четким ритмом, словно отводящую все несчастья. Среди ребятишек было много детей беженцев с побережья, они были рады порезвиться на берегу бухты вдалеке от работы на фермах и долгих часов учебы в молельном доме и теперь дружно пели:

Должно быть, детям очень нравились эти слова, потому что они прыгали, хлопая в ладоши и крича: «That’s right! Perfectly right!»[30]

Чтобы отблагодарить их за любезность, Кемптон позвал своего медведя. К великому изумлению ребятишек, зверь встал на задние лапы и отвесил им торжественный поклон, затем, когда его хозяин велел ему показать самую красивую девочку, потом самую ушлую, потом самого драчливого мальчика, стал делать вид, что думает, колеблется, а затем клал перед выбранным ребенком матерчатый цветок, безделушку или серебряную монетку.

Вскоре на берег вышли и взрослые, и вся честная компания расположилась вокруг костра чужаков. Обнаружив среди собравшихся атлета с мускулистыми руками, Илай Кемптон предложил ему помериться силами со своим медведем. Схватка была честной: мужчина мог пускать в ход кулаки, а Мистер Уиллоби обязывался не драть его своими когтями. С искусством бывалого комедианта медведь несколько раз сделал вид, что шатается под ударами кулаков противника, но, когда тот уже поверил было в свою победу, одним легким движением лапы свалил его, так что парень покатился по земле.

После того как собравшиеся посмеялись и поаплодировали, англичане, ведомые пастором, помолились, и островитяне ушли.

Анжелике не спалось. Ночь была холодной, и ей никак не удавалось согреться, даже когда она придвинулась к огню. Остальные путники закутались кто в плащ, кто в одеяло, а бродячий торговец и Мистер Уиллоби дружно храпели, обнявшись. Анжелика завидовала этому маленькому человечку из Коннектикута, — должно быть, ему тепло, ведь его греет шерсть неприхотливого друга.

Она решила, что отныне, где бы она ни была, она никогда не ляжет спать, не положив рядом своего плаща, пистолетов и башмаков, и, проснувшись, первым делом, еще до того как открыть глаза, схватит все эти необходимые для жизни предметы и только тогда начнет смотреть, что происходит вокруг, нет ли рядом пиратов, готовящихся ее захватить, или чего-нибудь другого в том же духе. Не сумев отреагировать достаточно быстро, она сейчас мерзла с полуобнаженными руками в платье из тонкого ратина. Холод пронизывал ее до костей, хотя воздух был очень сух.

Она встала и пошла вдоль берега. Воздух был кристально чист, и казалось, что спящий остров дышит: сливаясь, слышались певучие жалобы ветра, дыхание уснувших людей, лай тюленей, шум прибоя…

Удаляясь от лагеря, где желтым светом горел роговой фонарь, который зажег на ночь Мервин, Анжелика направилась в сторону деревьев, за которыми светился другой огонек, освещавший более широкую бухту. Кто-то говорил ей, что на этом острове есть «поющий пляж»: стоит подуть определенному ветру, и слышится то приятная мелодия, то топот армии на марше… Что это за свет: свечение блуждающих по берегу неприкаянных душ или каноэ индейцев, преследующих свою добычу в лабиринте островов?

Но это оказался всего лишь свет долгого июньского дня, так медленно умирающего и раскинувшего над землей зеленоватый светящийся полог.

По всей длине песчаного берега лежали тюлени. Самые крупные самцы, которых называют вожаками, поднимались на ластах и возвышались над пляжем как темные глыбы. Они смотрели на искрящееся море, словно что-то высматривая вдали, а вокруг них лежали, блестя, более мелкие и более темные самки. Мирные важные невинные существа, они были встревожены суетой людей, вторгшихся в эти заповедные места, где они так долго царствовали одни. Анжелика смотрела на них с сочувствием и нежностью. Чтобы их не беспокоить, она пошла вдоль опушки леса, глядя, как вожаки поворачивают к ней свои большие усатые головы.

В минувшем веке один путешественник с удивлением писал о тюленях: «Головы у них как у безухих собак, а шкура похожа на коричневые грубошерстные рясы нищенствующих монахов».

Анжелика прочла это описание еще в детстве, когда мечтала сбежать в Америку. И вот она шла по этому пустынному американскому берегу, женщина, уже отмерившая половину своего жизненного пути, а не мечтательная и восторженная девочка из старого замка Монтелу, и все же ей казалось, что в ее внутреннем мире мало что изменилось. «Наши характеры формируются еще в колыбели… Меняется только тот, кто отрекается от самого себя…»

Что это значит — отречься от себя? Жоффрей никогда от себя не отрекался…

Она скрестила руки на груди и потерла свои плечи и предплечья, чтобы согреться. Минувшую ночь она провела на корабле Золотой Бороды, и Колен сжимал ее в объятиях. Вспомнив об этом, она задрожала еще сильнее… Вся эта история теперь казалась ей волнующим сном, который надо забыть, запрятать поглубже, стереть из памяти…

В конце пляжа лежал скелет выброшенного на берег кита, гигантский зловещий белоснежный костяк, как будто светящийся в ночи, целый лес перламутровых костей, и сквозь огромные ребра мерцали звезды, словно нарисованные мелом на ночном небе.

Анжелика задрожала еще сильнее.

В молочном свете луны появилась белая женская фигура.

— Тебе холодно, сестра, — ласково сказала она. — Прошу тебя, возьми мой плащ. Вернешь его мне, когда взойдет солнце.

Не привыкшая к этому торжественному обращению на «ты», которое она слышала из уст англичан, только когда они обращались к Богу, Анжелика смотрела на женщину, не зная, призрак ли перед ней или живой человек.

— Но как же вы сами, сударыня, разве вам не будет холодно?

— Я вместе с мужем накроюсь его плащом, — сказала женщина с какой-то почти небесной улыбкой.

Коснувшись рукой лба Анжелики, она сказала:

— Да благословит тебя Всевышний!

Проснувшись, Анжелика увидела, что все вокруг затянуто густым туманом. Судя по угадывающемуся за его завесой солнцу, стоящему уже довольно высоко над горизонтом, час был далеко не ранний.

Джек Мервин опять выглядел как обычный ворчливый моряк. Сейчас он старательно размещал на дне лодки бочонки с пресной водой. Это было добрым предзнаменованием, доказательством того, что хозяин шлюпа готовится к продолжительному плаванию без заходов в порт и не собирается понапрасну болтаться среди островов. Он извлек откуда-то полголовки сыра и пшеничный каравай, так что его пассажиры могли не опасаться голодной смерти во время пути.

— Мы задержались из-за тумана, — сказала Анжелике мисс Пиджент, — и дали вам поспать, моя дорогая!

— Мне надо найти ту добрую женщину, которая одолжила мне свой плащ, — молвила Анжелика.

Но тут Джек Мервин внезапно заторопил своих пассажиров, говоря, что они должны немедленно сесть в лодку.

— Как вы собираетесь управлять судном в таком тумане? — запротестовал Кемптон. — Нас ждет верная смерть.

— Смерть! Да он с ума сошел! — запричитал Адемар, который начинал все лучше и лучше понимать по-английски. — О, сударыня, не дайте ему выйти в море. Ночью мне приснился ужасный сон, и я чувствую, что он сбудется.

Адемар был придурковат, а во французской провинции народ верил, что дурачки обладают даром предвидения.

— Что же тебе снилось, мой бедный мальчик?

— Мне приснилось, что вы утонули, госпожа графиня. Я видел, как вы лежите на дне моря, зеленого, как венецианская лампа, и ваши волосы колышутся, словно водоросли.

— А ну-ка замолчи! — рассердилась Анжелика. — Ты открываешь рот только для того, чтобы сеять страх. Наверное, ты обрадовался, увидев, что я утонула, ведь ты принимаешь меня за дьяволицу…

— Не говорите так, сударыня, — пролепетал Адемар и несколько раз перекрестился.

Пастор бросил на него косой взгляд и недовольно поджал губы. Он был по горло сыт соседством с папистами, к которому в довершение всех бед прибавилось еще и присутствие Мервина, явного нечестивца и безбожника. Он хотел было остаться на острове Лонг, но мисс Пиджент отговорила его, сказав, что, если он хочет снова встретиться со своими прихожанами, уцелевшими в резне в Брансуик-Фолз, ему надо плыть в Голдсборо.

— Давайте садитесь в лодку, — проворчал Мервин и добавил английское выражение, которое Анжелика знала не очень хорошо и которое, по-видимому, означало что-то среднее между «сборищем размазней» и «кучей бездельников».

Несмотря на его призывы, никто не спешил.

— На вас плащ квакерши! — внезапно вскричал преподобный Пэтридж, ткнув пальцем в накидку, которую Анжелика не знала, куда деть. — Вы что, говорили с кем-то из членов этой мерзкой секты? Несчастная! Вот опасность, которая грозит вашим душам. Вы правы, мисс Пиджент, не стоит оставаться там, где можно встретить этих людей. А я-то считал, что Новая Англия уже очищена от них. Следовало бы повесить еще несколько этих субъектов, чтобы было неповадно другим.

— Не понимаю, почему надо вешать людей, единственным преступлением которых является готовность одолжить свой плащ тем, кто замерз, — возразила Анжелика.

— Но квакеры представляют большую опасность для общественного порядка, — заявил пастор.

— Да, да, — подхватила мисс Пиджент. — Они не снимают шляп перед самим королем, да еще называют его братом и обращаются к нему на «ты»… И к тому же утверждают, что они, дескать, напрямую общаются с Богом.

— Какая дерзость! — завопил пастор.

— И не хотят платить десятину Церкви.

— Вероучение должно оставаться в чистоте, — продолжал пастор.

Он уже собрался разразиться долгой проповедью, но тут Джек Мервин взорвался.

— Bloody fools![33] — заорал он, потом выкрикнул два или три отборных ругательства, которые были, очевидно, ужасны, потому что мисс Пиджент и юная Эстер испуганно вскрикнули и заткнули уши.

— Богохульник! — взревел пастор.

— Замолчите, презренный вы кретин! — с ненавистью крикнул Мервин и с омерзением скривил губы. — Вы открываете рот лишь для того, чтобы сеять хаос и раздор.

— Ах вы негодяй! Я сразу понял, что вы нечестивец, сын Люцифера, того, кто смеет, глядя на Бога, говорить ему: «Я равен тебе!..»

— Такому невежде, как вы, лучше не пытаться судить своих ближних, чтобы не наделать бед.

Преподобный Пэтридж не мог стерпеть, чтобы простой моряк из какой-то колонии ссыльных говорил с ним в таком тоне и в таких выражениях в присутствии слабых женщин, поведение которых так часто зависит от того, насколько они доверяют своему пастырю. Нельзя позволить этому малому сбросить себя с пьедестала, да еще таким унизительным образом, ибо это может заронить сомнение в чистые души его паствы. Когда-то, до того, как заняться теологией, Томас Пэтридж был полным сил парнем и занимался боксом. У него и сейчас сохранилась немалая сила, и, после того как он оправился от раны, он представлял собой вполне грозного противника. Внезапно он схватил Мервина за воротник рубахи и собрался было ударом кулака разбить в кашу его лицо, но тот тоже обладал хорошей реакцией и ребром ладони сильно ударил пастора по запястью руки, которая вцепилась в его воротник. Пастор побагровел и взвыл от боли.

Анжелика бросилась их разнимать.

— Господа, прошу вас, умоляю, не теряйте рассудка! — воскликнула она, призвав на помощь весь свой авторитет.

Она упиралась руками в их мускулистые тела, чувствуя их ярость, которая кипела в них, грозя взорваться, подобно готовому извергнуться вулкану. Однако ее повелительный взгляд, который она устремляла то на одного, то на другого, оказался сильнее их бешенства и удержал их от того, чтобы наброситься друг на друга вновь.

— Пастор! Пастор! — умоляла она. — Постарайтесь простить того, кого, как вас, не озарил Божественный свет… Не забывайте, что вы представитель Бога на земле, а Бог осуждает насилие…

Пастор был бледен от усилий, которые он прилагал, чтобы сдержать свой гнев, и от боли в руке. Удар Мервина чуть не сломал ему запястье.

Лицо Джека Мервина также покрывала восковая бледность, было видно, как на виске его бьется пульсирующая жилка, глаза блестели, как полированная бронза, и в них невозможно было ничего прочесть.

Под своей ладонью, упирающейся ему в грудь, Анжелика чувствовала, как быстро и неровно бьется его сердце. И он снова показался ей уязвимым.

— И вы тоже вели себя неразумно, — сказала она, словно обращаясь к набедокурившему ребенку. — Негоже доброму христианину оскорблять человека, облеченного духовной властью. К тому же этот служитель Божий ранен. Всего несколько дней назад индейцы чуть было не сняли с него скальп.

Глаза моряка ясно говорили, что было бы лучше, если бы дело довели до конца.

Первым уступил преподобный Пэтридж.

— Я подчиняюсь вам, миледи, хоть вы и француженка и исповедуете ложную религию, вавилонскую и фанатичную. Я подчиняюсь вам, ибо вы делом доказали, что вы наш друг. Но этот…

— Он тоже… Он тоже доказал, что он наш друг. Он взял нас на борт своего шлюпа и везет нас всех в Голдсборо, где мы будем в безопасности.

Она держала руку на груди Мервина, пока сердце его не успокоилось и он, отступив на шаг, снова не овладел собой.

Ссора утихла, и все, включая Мистера Уиллоби, заняли свои места в лодке.

Когда они выходили из бухты, туман начал рассеиваться, и они увидели на берегу целую толпу людей, машущих им руками. Квакеры и квакерши в круглых шляпах и больших белых чепцах держались в стороне от остальных, точно чумные, но тем не менее казались веселыми и открыто выражали свои чувства.

Когда лодка проплывала мимо них, Анжелика крикнула им, что оставила плащ доброй женщины на другом пляже.

Затем они прошли мимо острова Клифф и острова Джуэлз, находящегося ближе всего к выходу из залива Каско. Несмотря на то что для нападающих индейцев он был бы самой дальней целью, там уже шла спорая работа по подготовке к обороне, делающая честь командующему капитану Джозефу Доннелу.

Он сам на нескольких судах привез сюда поселенцев из Бостона, Фрипорта и Портленда, и они, мужчины и женщины, день и ночь трудились, возводя укрепления, и менее чем за неделю построили малый форт с бойницами, возвышающийся над бухтой, куда могли войти каноэ индейцев. Были построены печи для обжига извести, чтобы изготавливать из ракушек строительный раствор, которым заделывали щели между брусьями. Другая группа поселенцев распахивала целину и сеяла пшеницу в преддверии долгой осады. Всех детей, достаточно больших, чтобы орудовать ножом, не только мальчиков, но и девочек, послали помогать тем, кто корчевал лес и ловил рыбу, а самые маленькие, под присмотром нескольких женщин, голенькие и розовые, резвились в холодной воде в обществе тюленей и белух.

Все эти сведения поступили на лодку Джека Мервина вместе с последней корзиной съедобных моллюсков, после чего судно устремилось в открытое море.

Перед путниками открылся простор океана, синий, усеянный барашками белой пены, отливающий золотом. Время от времени на нем попадались паруса.

Анжелика наслаждалась видом пустынного горизонта. Острова остались позади. Теперь лодка шла на северо-восток. Каждый порыв ветра отдалял их от кишащего индейцами и грозящего смертью побережья залива Каско и приближал к Голдсборо.

День пролетел незаметно: бродячий торговец рассказывал интересные истории, а пастор читал Библию. Во время этого чтения Анжелика краем глаза наблюдала за Мервином, но хозяин «Белой птицы» — так назывался шлюп — сохранял презрительный вид и продолжал равнодушно жевать свой табак и высокомерно сплевывать коричневую слюну в море, причем она отлетала так далеко, что Сэмми и негритенок Тимоти взвизгивали от восторга.

В море постоянно что-то происходило, так что пассажирам не приходилось скучать. За лодкой долго плыла белая белуха, большая, как бык, и проворная, как уж. Она то удалялась, то на полной скорости приближалась, словно забавляясь восторженными криками детей, и шаловливо поглядывала на них своими маленькими поросячьими глазками.

После полудня вдали показался остров Монеган. Это был одинокий остров, находящийся далеко к югу от архипелага Дамарискоув и той части побережья, где стоял Пемакуид. Его называли также островом Моря, так как он расположен особняком и похож на драгоценный камень, со своими синими и розовыми прибрежными скалами и диадемой из лесов, наполненных тысячами цветов. Называли его и Волчьим, поскольку прежде тут было множество волков, и островом Могикан, так как волк является эмблемой этого великого индейского племени.

Но нынче там не было ни волков, ни могикан.

Зато здесь можно было встретить множество басков, бретонцев и нормандцев, шведов и голландцев, испанцев и португальцев, англичан и шотландцев, которые приплывали туда целыми флотилиями и протискивались в узкий фиорд мимо маленького островка Рамана, напоминавшего гранитную шишку.

Когда лодка приблизилась к острову Монеган, пассажиры увидели окутывающее его огромное темное облако, сгущающееся к западу… Все замолчали, охваченные тревогой.

Темное облако казалось неподвижным, но форма его менялась. То оно становилось похожим на плоский гриб с острыми отростками, то на что-то еще.

— Что это, дым? — пробормотала Анжелика.

На этот раз был заинтригован даже Мервин, хотя он ничего не сказал. Юная Эстер, выросшая на побережье, первой нашла отгадку. Это птицы, сказала она.

Слетевшись сюда со всех сторон, они кружили над Монеганом, по-видимому привлеченные возможностью поживиться.

Девочка оказалась права.

Когда они подошли ближе, до них донеслись пронзительные крики тысяч птиц.

Позднее они узнали, что неподалеку баскские китобои загарпунили кита, отбуксировали его на остров Монеган и теперь заполняли бочки его жиром.

Мервин искусно маневрировал на своей «Белой птице» между острыми верхушками скал, торчавших из воды, а затем через узкий проход зашел в небольшую бухточку. В глубине ее виднелся пологий песчаный берег, поднимавшийся к лесу.

Мервин первым спрыгнул в воду, доходившую ему до пояса, и потянул за собой лодку, пока она не скрипнула килем о песок. Тогда он вскарабкался на ближайший камень и с помощью троса закрепил баркас, знаками показывая своим пассажирам, чтобы они высаживались.

— Быстрей, быстрей, пошевеливайтесь! Не стойте на месте, поднимайтесь в сторону леса! — крикнул он.

Уж он-то знал, какие опасности подстерегают всякого, кто задержится в прибрежных районах восточной оконечности острова Монеган. Пассажиры послушно вняли его призыву и заспешили вверх по песчаному склону, прихватив мешки и корзины с остатками провизии.

— Quickly! More quickly![34] — кричал зачем-то Мервин.

И тут произошло несчастье.

Страшные донные волны, идущие из глубин океана, порой обрушиваются на восточное побережье острова Монеган, с огромной силой разбиваясь о крутые скалы, прозванные Черная Голова и Белая Голова.

Эти волны подбираются незаметно и всегда с неожиданной стороны. Внезапно набрасываясь на берег, они тут же отступают, унося с собой добычу.

Справа, совсем рядом с женщинами и детьми, словно из-под земли вырос белоснежный водяной столб, похожий на гейзер, отрезав им путь к лесу. Их обдало водяной пылью, и, пока они завороженно смотрели вправо, сзади бесшумно подкралась, выгнув спину, огромная сияющая волна и накрыла их с головой. Люди повалились на песок, упав на четвереньки; волна потащила их по дну, а затем неожиданно отступила. Бо́льшая часть группы поспешно поднялась на ноги и, подбирая плавающие пожитки, стала карабкаться вверх по берегу. Некоторые даже смеялись после столь неожиданного душа. Но Анжелика, обернувшись, заметила, как в узком проходе между скал из пены то и дело выныривает голова маленького Сэмми. Не раздумывая, она побежала обратно вдоль берега и бросилась в воду как раз в тот момент, когда отлив проносил ребенка мимо. В последнюю секунду она успела ухватить мальчика.

Но тут море закрутило их в своей безумной пляске и потащило вдаль. Взглянув в сторону берега, Анжелика увидела на скалистом мысе высокий силуэт Мервина. Он быстро сместился поближе к ним, и море швырнуло их прямо к нему.

— Ловите его! — крикнула Анжелика, бросая маленького англичанина к Мервину.

Моряк схватил малыша буквально на лету. Что касается Анжелики, то она попыталась уцепиться за утес, но мощный отлив, противиться которому было невозможно, увлек ее обратно в открытое море. Провалы между волнами зияли, словно открытые колодцы. Внезапно ее вознесло на вспенившемся гребне волны, таком высоком, что ей показалось, будто ее сейчас швырнет на скалы, словно мячик. Насквозь промокшая юбка, отяжелев, тянула ее ко дну, сковывая движения и не давая удержаться на поверхности. Очередной вал, вырвавшийся из морских глубин, повлек ее обратно к суше. Джек Мервин, успевший отнести спасенного мальчика в безопасное место и стоявший теперь один на мысу, приближался к ней с головокружительной скоростью.

Его огромный мрачный силуэт с развевающимися на ветру черными волосами застыл на фоне дрожащего неба, по которому проплывали клочья белой пены. Только его красный берет то и дело мелькал, приближаясь, словно свет маяка. Она протянула к нему руки в надежде на помощь. Но, вопреки ожиданиям, моряк стоял неподвижно, скрестив руки на груди.

Он не подал ей руки. Пальцы Анжелики хватали пустоту, цеплялись за шершавые камни, но ей не хватало сил удержаться. Могучая волна отлива вновь потащила ее прочь от берега, и тогда Анжелика закричала. Это был крик ребенка, насмерть перепуганного и ошеломленного… «Ах, если бы он только протянул мне руку, я сумела бы… Он не подал мне руки…»

Соленая вода попала ей в рот, и она поперхнулась. Собрав волю в кулак, Анжелика старалась успокоиться, чтобы удержаться на плаву, она отдалась воле течения, которое рано или поздно должно было вынести ее на берег. Ее единственный шанс на спасение — это водоворот у входа в бухту, возникавший при каждом откате волны, которая с грохотом разбивалась о скалы, в то время как эхо вторило глухим ударам.

Черная волна поглотила ее, понесла, закрутила в бешеном потоке. На этот раз глаза Джека Мервина мелькнули перед ней совсем близко.

И тут она поняла.

Он пришел не для того, чтобы спасти ее, а чтобы наблюдать ее гибель.

Ведь он желал ей смерти.

Это читалось на его бесстрастном лице с горящими потусторонним светом глазами, которые будто пронзали ее насквозь. Он словно не замечал тело бедной измученной женщины, которое море вознамерилось разорвать на куски. Он взирал на нее, как на никчемный обломок судна, ставший добычей волн.

Последняя безумная вспышка сознания явила ей Мервина в еще более дьявольском свете, чем в прошлую ночь. В предсмертной агонии она закричала:

— Жоффрей! Жоффрей!

То был крик отчаяния. И все же ее внутренний голос взывал: «Жоффрей! На помощь! Спаси меня! Демоны хотят моей смерти! Они здесь!..»

Неожиданно она обрела ясность мысли.

«Чертов англичанин! Его давно следовало опасаться. Он все время повторял „You a woman“ и теперь вот с удовольствием наблюдает, как я, женщина, погибаю!»

Охваченная паникой, Анжелика судорожно барахталась, все глубже погружаясь в пучину. Вдруг ей показалось, будто чья-то могучая рука схватила ее снизу, утаскивая в глубь водоворота. Она дернулась, пытаясь вынырнуть на поверхность, и с ужасом поняла, что очутилась в ловушке, — юбка застряла в расселине между камнями. Потоки воды вновь и вновь проносились над ее головой, ее болтало из стороны в сторону, кровь в висках бешено стучала. И каждый раз, когда она в яростном порыве из последних сил пыталась всплыть на поверхность за глотком воздуха, она ощущала всю беспомощность своего положения. Будто мифическое чудище, скрывающееся в подводных пещерах, вцепилось в нее своими когтями, пытаясь затащить в свое логово. А она, несчастная пленница, трепыхалась в темных водах, среди обвивавших ее водорослей.

Силы покидали ее. Анжелика уже открыла было рот, готовая сделать смертельный вдох.

Внезапный толчок освободил ее — юбка порвалась. Она вновь увидела дневной свет. Но сил хватило лишь на то, чтобы сделать короткий вдох, прежде чем вновь погрузиться в пучину.

Мрачные волны швыряли из стороны в сторону ее несчастное обессиленное тело.

«Нет! Нет! Я не хочу умирать!.. — слышала она отчаянный крик своего сознания. — Не хочу утонуть — какая жуткая смерть! Жоффрей, Жоффрей, я хочу вновь увидеть тебя… я не хочу оставаться одна, вдали от тебя, на дне океана…»

Не зря Адемар видел ее во сне этой ночью, в глубине морских вод, ее волосы плыли за ней, как водоросли… одна… одна… заснувшая навеки…

Резкий удар в висок заставил ее очнуться — стукнувшись головой о камень, она пришла в себя и на мгновение вынырнула на поверхность.

В ослепительном свете дня перед ней вновь предстала та же неподвижная фигура… и вдруг она двинулась, растянулась в прыжке, нырнула.

Мираж!..

Анжелика шла ко дну, исчезая навсегда.

Кто-то за волосы тащил ее на берег. Анжелика чувствовала, как ее тело, вырванное из вязкой толщи воды, наливается свинцом. По прибрежной гальке за ней тянулся глубокий след. Безжизненное тело Анжелики было все в крови и саднило. Джек Мервин из последних сил тащил ее за собой, как тащат лодку или убитого зверя.

Остановился он, только когда полоса темных водорослей, выбрасываемых морем на берег, осталась позади и вода уже не могла их достать. Тут он рухнул рядом с ней как подкошенный. Несмотря на полуобморок, она слышала его свистящее дыхание, напоминавшее шум кузнечных мехов.

Это была страшная схватка — она судорожно цеплялась за него, так что ему пришлось ее оглушить. Море беспрестанно уносило их так далеко от берега, что он казался им недосягаемым, словно призрак. Выбравшись наконец на сушу, они очутились довольно далеко от исходной точки.

Легкие Анжелики горели огнем. Она пыталась сделать вдох, но безрезультатно. Каждый раз ей казалось, что грудь вот-вот разорвется.

Она попыталась подняться, опираясь на кулаки и колени, словно умирающее животное, которое в последнем рывке стремится встать на лапы. Шаря вокруг почти вслепую, Анжелика наткнулась на человека, лежавшего рядом. Ее замутило, и она не смогла сдержать рвоту. Хлынувший поток соленой воды разъедал ей горло. Она повалилась на бок.

Джек Мервин поднялся — усталость, взявшая было над ним верх, отступила. Сорвав с себя грязный жилет, он отбросил его в сторону. Затем снял рубаху и принялся ее выжимать. Вскоре очередь дошла и до красного берета. Наконец он водрузил берет на голову, а рубаху набросил на плечи.

Наклонившись к Анжелике, он взял ее за руку и помог сначала встать на колени, а затем на ноги.

— Давайте! Шагайте! Go on!

Он толкал ее перед собой, тянул, и в его изменившемся голосе звучал уже не только сдержанный гнев, но и беспокойство… Ей удалось сделать несколько шагов, но каждое движение давалось ценой нечеловеческих усилий. Земля плясала у нее перед глазами, так и норовя уйти из-под ног. Анжелика снова повалилась на песок лицом вниз.

«Жоффрей! Жоффрей!.. Они хотят меня убить. Они всегда этого хотели».

Мервин вновь попытался поставить ее на ноги, но Анжелика все время падала. Она плакала, ее тошнило, горло и ноздри ужасно саднили, будто кровоточили. Она дрожала, стуча зубами, и машинально вытирала слезы, всхлипывая. «Оставьте меня… Оставьте меня умирать… Я хочу умереть здесь… Только не в море… Только не утонуть, это так ужасно».

Джек Мервин двинулся вперед, не дожидаясь Анжелики. Он обернулся и в отчаянии увидел, что она снова опустилась на землю. Пришлось вернуться. С решительным видом он снова поднял ее, но на этот раз для того, чтобы уложить на живот. При этом он заставил ее вытянуть вперед руки, а голову повернуть набок.

Взяв висевший на поясе нож, он разрезал сзади платье молодой женщины, отбрасывая в сторону промокшие куски ткани, которые прилипли к оледеневшей плоти и местами превратились в лохмотья. Спина обнажилась до поясницы.

Затем Мервин двумя руками надавил ей на бока, и Анжелике тут же полегчало. Благодаря его ритмичным движениям ее дыхание стало глубже, спокойнее. Наконец воздух поступал в легкие.

После этого моряк принялся энергично растирать ей спину. Понемногу заледеневшая кровь вновь побежала по жилам Анжелики. Спазм, сковавший все ее внутренности, прошел, мышцы расслабились, зубы перестали бешено стучать, по телу разлилось приятное тепло. В голове начало проясняться, но мысли еще где-то блуждали.

«Этот человек — настоящий злодей… но у него такие нежные руки… о да, такие нежные… Какое блаженство!.. Как же здорово!.. Как здорово быть живой!»

Земля больше не кружилась, напротив, стала прочной и мягкой — она ощущала это всем телом.

«Так он с меня всю кожу сдерет… Заметил ли он клеймо в форме лилии?.. Мне страшно… Это опасно? А может, он сам какой-нибудь бандит или висельник… Вдруг он меня выдаст?.. Пф! Он ведь англичанин — небось, и слыхом не слыхивал о королевской лилии…»

Придя в себя, она села, на этот раз без посторонней помощи.

— Thank you, — пробормотала Анжелика. — I am sorry![35]

— Everything is right?[36] — коротко спросил Мервин.

— I am pretty well, yes[37].

Но оказалось, что Анжелика переоценила свои силы — черная пелена снова застлала ей глаза. Тогда она опустила голову на плечо Джека Мервина. Плечо было твердым как скала, но ложбинка оказалась мягкой и надежной. Плечо настоящего мужчины.

— Со мной все хорошо, — повторила она по-французски.

Анжелика опомнилась от бреда. Осознав, что сидит полуголая, она инстинктивно попыталась прикрыть грудь лохмотьями, в которые превратился ее корсаж.

Мервин одной рукой обхватил ее за плечи, вторую продел под колени и поднял. Анжелика представила, что вернулась в детство. Ей больше ничего не угрожало, шум волн доносился все слабее по мере того, как Мервин широким шагом уносил ее вверх по лесной тропинке. Они шли совсем недолго — Анжелика не заметила, как пролетело время. Должно быть, она заснула. Да, это не был обморок, скорее просто короткий глубокий сон, от которого она очнулась спустя несколько минут, полностью отдохнувшая. Она обнаружила, что сидит, прислонившись к стволу дерева, а над ней звучит властный голос Джека Мервина, приказывающий юной Эстер снять одну из нижних юбок и сорочку и отдать их Анжелике. Девушка скрылась в кустах и вскоре уже протягивала спасенной часть своей одежды. Настала очередь Анжелики удалиться в заросли.

Юбка и сорочка еще хранили тепло юной англичанки, и это было приятно. Анжелика смыла морской песок и соль в ручейке, журчавшем неподалеку, и вернулась к своим спутникам. Бравый Илай Кемптон развел небольшой костер, чтобы согреть Сэмми, закутанного в плащ пастора. Все смотрели на нее, вытаращив глаза. Они явно не ожидали вновь ее увидеть.

— Миссис Пейрак, устраивайтесь рядом с Мистером Уиллоби, — убеждал ее торговец. — Да, вот увидите, он вас согреет.

— Нужно идти дальше, — вмешался Мервин. — На другом конце острова нас ждет помощь.

Один за другим они двинулись вглубь соснового леса. Ночь была теплой и сухой, а воздух казался наэлектризованным. Однако трудно было поверить, что сейчас ночь, — сквозь ветви и листву по-прежнему проглядывало прозрачное бирюзовое небо.

— Это ночь святого Иоанна, — сообщил Адемар. — Солнце почти не заходит, а папоротник цветет мелким рыжим цветом, будто волшебным, хотя длится это всего несколько часов. Говорят, те, кто увидит его цветение, пропадают навсегда… Давайте поскорее выйдем из этого леса… Здесь полно папоротника, и вот-вот наступит ночь… Ночь святого Иоанна…

Анжелика двигалась как сомнамбула. Ей жутко хотелось спать, а внутри будто застрял ледяной ком.

Мервин то и дело бросал на нее взгляд.

— How are you feeling?[38]

— Quite well![39] — отвечала она. — Но если бы мне удалось сделать хороший глоток рома и съесть что-нибудь горячее, мне было бы гораздо лучше.

За поворотом тропинки наконец показалась деревня, расположенная на западной оконечности острова. Ее освещали лучи заходящего солнца. До путников донеслись крики птиц, возгласы рыбаков. Но все это заглушал резкий запах гниющей рыбы и топленого жира.

Они приблизились к первой ферме, стоявшей у входа в поселок.

Джек Мервин с порога окликнул хозяев, но никто не отозвался. Тогда он без тени смущения вошел внутрь в сопровождении своего небольшого отряда. Следуя священному закону гостеприимства этих далеких колоний Нового Света, согласно которому всякий голодный или заблудившийся мог считать жилище, посланное ему на пути Провидением, своим, он направился прямо к деревянному посудному шкафу, достал оттуда глубокую тарелку бело-голубого фаянса и оловянную ложку и подошел к очагу. Он приподнял крышки нескольких котлов.

Из одного он зачерпнул кипящее рагу из морских гребешков и разных моллюсков, из другого — три вареные картофелины и залил все это теплым молоком из кувшина, стоявшего у края очага.

— Ешьте, да побыстрее, — сказал он, ставя тарелку на стол перед Анжеликой.

Затем он продолжил проворно наполнять тарелки для всех остальных, будто всю жизнь только и делал, что разливал суп беднякам.

Позже Анжелика не раз признавалась всем вокруг, да и себе тоже, что никогда не пробовала ничего вкуснее и питательнее, чем этот суп из моллюсков в бедной хижине колониста на острове Монеган, в тот день, когда едва не утонула.

Именно тогда она и открыла для себя национальное блюдо этого края, растянувшегося от мыса Код до конца залива Святого Лаврентия, пересекая Французский залив и Новую Шотландию: французы, канадцы и акадийцы называли его «ля шодре», англичане — «чаудер». Эта восхитительная густая похлебка вобрала в себя все прелести побережья: картофель — дикий плод американской земли, моллюски — спасительные дары богатого моря и молоко — сладостный вкус Старого Света, воспоминание о далеких землях с сочной травой, молоко, ставшее роскошью на этой новой земле, которую так трудно обрабатывать и где редко встретишь коров, пасущихся на опушке индейского леса…

Чего только нет в этой миске насыщенного ароматного супа.

А если добавить туда головку репчатого лука, тающего во рту, щепотку перца или мускатного ореха, немного соленой свинины, а перед подачей на стол опустить в каждую тарелку кусочек сливочного масла…

Наверное, как раз за тарелкой такой вот похлебки, налитой в серебряную, а может, и золотую супницу, заключались договоры, определявшие судьбу этой части света… Каждый находил в ней что-то свое.

Они жадно поглощали пищу; тишину нарушали только их довольные вздохи и чавканье.

— Давайте, англичане, не стесняйтесь, — сказали вдруг по-французски.

На пороге возникла рослая крестьянка.

— А это что еще такое, Господи Иисусе?

— It’s but a bear[40], — пробурчал Кемптон, слизывая последние капли супа.

— Я и сама это прекрасно вижу, грубиян ты этакий! Но я не допущу, чтобы медведь поселился в моем собственном доме! У меня тут, по-вашему, хлев, что ли? Может, мне и ему подать похлебку в одной из тех прекрасных тарелок, которые моя матушка привезла с собой из Лимузена сорок лет назад, ни разбив ни единой по дороге?

— Мадам, вы француженка? — обратилась к ней Анжелика на том же языке. — Мы попали в акадийское поселение?

— Как знать, может, да, а может, и нет. Здесь, на острове Монеган, все иначе, не знаю, как вам объяснить… Сама я из Пор-Руаяля, что на полуострове Акадия, куда я приехала давным-давно, еще пятилетней девчонкой, в сопровождении господина Пьера д’Ольнэ. Но когда мне стукнуло двадцать, я вышла замуж за нашего соседа, шотландца Мак-Грегора, и вот мы живем с ним здесь, на острове Монеган, уже почти тридцать пять лет.

Джек Мервин спросил ее по-английски, не пытались ли индейцы напасть на остров, и не случалось ли волнений в бухте Пенобскот. Хозяйка отрицательно покачала головой, тоже обращаясь к нему на английском, хоть и с сильным французским акцентом.

Она сказала, что индейцы — могикане, тарратины, микмаки и эчемины из Пенобскота и Дарискота — ведут себя спокойно. На этот раз они не стали выкапывать топор войны, поскольку важный французский сеньор из Голдсборо сумел убедить всех бледнолицых с берегов залива, и особенно этого чокнутого Сен-Кастина, воздержаться от военной кампании. Не далее как на прошлой неделе ее муж, старый Мак-Грегор, с их тремя сыновьями ходил на косу Пофам встретиться с «важным французским сеньором из Голдсборо». «Там собрались бледнолицые из окрестных мест и вожди-сагаморы со всего побережья. Они заключили мирный союз и вместе выкурили трубку мира. Сеньор из Голдсборо силен и богат. У него есть собственный флот и куча золота. Он обещал защитить перед правительством любого, кого станут преследовать за заключение этого мирного договора. Наконец-то справедливость восторжествовала! Нам надоело крутиться здесь волчком в угоду французским и английским королям, которые сами и носа не кажут в свои колонии».

Анжелика зарделась при упоминании о своем муже, графе де Пейраке. Она накинулась на женщину с вопросами и выяснила, что Жоффрей, покинув устье Кеннебека, двинулся обратно в Голдсборо. Таким образом, у нее были все шансы застать его там, если они доберутся туда завтра, что вполне вероятно, поскольку море, несмотря на обычные для весеннего равноденствия приливы и отливы, оставалось спокойным.

Узнав, что в ее скромное жилище заглянула супруга самого «важного сеньора из Голдсборо», миссис Мак-Грегор восторженно всплеснула руками, сделала глубокий реверанс, как учила ее матушка, и засуетилась, переходя с французского на английский и обратно, в зависимости от того, к кому она обращалась.

Анжелика поведала о своих злоключениях, о том, как едва не утонула при высадке на остров. Хозяйка сообщила, что подобные происшествия случаются здесь чуть ли не постоянно. В каждой семье больше утонувших, чем выживших. Вот так-то!

— Пойду посмотрю для вас какую-нибудь одежду, мадам, — сказала она без всякого выражения.

— Не найдется ли у вас также пары брюк для моего спасителя? Его одежда еще не просохла.

— Брюки? Нет, такого у нас не водится, моя дорогая! Наши мужчины носят клетчатые юбки, они их называют «шотландки». Шотландцы всегда ходят с голым задом, с позволения сказать. А вот в лавке нашего соседа, господина Уинслоу из Плимута, ваши спутники найдут все, что пожелают.

И она повела мужчин вместе с медведем к англичанам. В хижине остались только женщины и дети, включая негритенка.

— Этот малыш — настоящий чертенок, прямиком из ада, — приговаривала миссис Мак-Грегор. — Ну так сейчас ведь ночь святого Иоанна, не так ли? Вот и лезет отовсюду всякая нечисть… Ой, смотрите, какое небо светлое!.. В полночь баски зажгут костры и начнут плясать.

На острове Монеган люди умели веселиться, несмотря на многочисленных утопленников. К тому же баски из Байонны накануне забили кита.

После ожесточенной схватки, во время которой несколько лодок попало под удар огромного хвоста и один человек погиб, добычу выволокли на берег под истошные крики хищных птиц. Туша кита была еще частично погружена в воду, между суденышком, стоявшим на якоре, и кромкой песчаного берега. Рыбаки принялись ее разделывать. На небольшом отдалении установили три огромных котла. Улов представлял собой целое состояние, и моряки уже мысленно подсчитывали барыш, бросая в котлы куски китового жира. Из углублений в голове кита люди черпали ведрами спермацет — белую маслянистую жидкость, которая использовалась при изготовлении дорогих свечей. Китовый ус пригодится, чтобы изготовить платья, корсажи, веера и украшения…

Изысканные блюда из китового языка подадут за столами знати, а жир достанется беднякам на Масленицу. Кости пойдут на брус, балки, изгороди…

Великий гарпунер Эрнани д’Астигуарра, являвшийся одновременно капитаном небольшого корабля водоизмещением сто пятьдесят тонн, гордо прогуливался вдоль причала, опираясь на свой гарпун, как индеец на копье. Как только на небосводе забрезжит первая звезда, а на фоне зеленоватого неба обозначатся темные верхушки деревьев, он приостановит работы и велит разжечь большие костры вдоль всего берега. Ведь сегодня ночь святого Иоанна, все должны плясать и прыгать через костер.

Тем временем миссис Мак-Грегор показала Анжелике шубку из нерпы, и той невероятно понравился бархатистый мех.

— Сейчас мне нечем вам заплатить, — сказала она миссис Мак-Грегор, — но как окажусь в Голдсборо, то сразу вышлю вам двадцать экю и какой-нибудь милый подарочек на ваш выбор. Что бы вы хотели?

— Послушайте, — отвечала крестьянка, — мы вполне обеспечены, так что не стоит беспокоиться. Я слышала, вы умеете врачевать. Если бы вам удалось поставить на ноги моего внука Алистера, я была бы вам бесконечно благодарна. Вдруг мальцу улыбнется удача?

Женщины отправились к юному Алистеру. У миссис Мак-Грегор было двенадцать детей. Все выжившие дочери и сыновья создали семьи здесь, на острове, так что клан получился внушительный. Чтобы не ругаться из-за того, в честь какого святого называть детей, было решено давать французские и шотландские имена поочередно. В результате за Леонаром следовал Огилви, а после Алистера шла милашка Жанетон. Несколько дней назад с юным Алистером случилась беда: убегая по скалам от прилива, он решил перепрыгнуть через расщелину. Если бы сорвался, то упал бы с высоты шестьдесят футов. С трудом он все-таки удержался на краю, но с тех пор дикая боль мешала ему встать на ноги.

Анжелика сразу поняла, что резкое сокращение мышц пальцев ног, обусловленное необходимостью удержаться при приземлении, вызвало растяжение сухожилий свода стопы. Для восстановления пришлось прибегнуть к болезненной процедуре. Зато уже после часа массажа парнишка смог встать на ноги, поначалу робко и нерешительно, но тут же, обрадовавшись, что боли нет, ударился в другую крайность и заявил, что в тот же вечер спляшет танец с кинжалами. Анжелика строго отчитала его. Ногам нужен покой — связки должны зажить. Она попросила барсучьего жира, который всегда должен быть под рукой у уважающей себя хозяйки, и, растерев им напоследок ступни Алистера, разрешила ему ходить, опираясь на палку. По крайней мере, теперь он сможет присутствовать на празднике…

Посмотреть на чудо собралась целая толпа, укутанная в шотландки в красно-зеленую и черно-зеленую клетку, — два клана, Мак-Грегор и Мак-Дэйлайнс. На головах у них красовались синие береты с помпоном. Среди них мелькали темные рединготы торговцев и английских колонистов — потомков первых обитателей Плимута на мысе Код. Здесь были и монахи-странники; все они, подобно старому Жозе, которого Анжелика повстречала в Хоусноке, несмотря на строгие нравы, любили повеселиться, к величайшему неудовольствию преподобного Пэтриджа. Еще там была пара ирландских семей рыбаков и одна — выходцев из Франции, Дюмаре, которая славилась рекордным количеством утопленников. Ничего удивительного. В этих краях ребенок, не успев встать на ноги, бросается в воду верхом на доске. Отсюда и несчастные случаи. Они ведь только и делают, что плавают между островами, там, где море особенно коварно. Хуже всего с подростками, ведь лет в четырнадцать-пятнадцать эти неутомимые покорители морей ничего не боятся, но опыта у них никакого, вот и тонут почем зря.

В семье Дюмаре бабушка всегда предчувствовала несчастья. Ночью ли, днем ли, она, бывало, вставала и начинала собирать одежду ребенка, находившегося в море. «Он только что утонул», — говорила она.

Анжелика выслушала немало историй, пока ее водили из хижины в хижину, с одной фермы на другую. Принять у себя знатную даму было особой честью для жителей острова, а исцеление юного Алистера внушило к ней еще большее уважение. Моряки из Дьеппа, пришедшие на двух шлюпках пополнить запасы пресной воды, смешались в тот вечер с населением острова. Повсюду слышалась странная речь — смесь индейских диалектов, французского и английского языков. Из леса появились несколько представителей миролюбивого племени микмак, породнившихся с жителями острова. Они разложили меха и дичь на пороге домов и, сидя на корточках на возвышении, с любопытством ожидали начала праздника бледнолицых. Это были очень крупные мужчины гигантского роста, со скуластыми лицами цвета меди.

Около десяти вечера Анжелика решила, что с нее довольно светских визитов, неплохо было бы вздремнуть перед праздником.

Она как следует попарилась у миссис Мак-Грегор. Теплый ночной ветерок быстро высушил ее роскошную шевелюру. Однако усталость не отпускала.

Закутавшись в свою новую красивую нерпичью шубку, она села в сторонке, прислонившись к стволу огромного дуба.

Завтра она уже будет в Голдсборо. Лишь бы море было спокойно!

Тем временем внизу, в селении, становилось все оживленнее. На пляже появились кучи хвороста.

Люди несли бочонки, кубки, плошки и расставляли посуду на импровизированных столах. Близилась полночь, когда наконец можно будет зажечь костры святого Иоанна.

Мимо Анжелики с криками промчались ребятишки, увлекая за собой негритенка Тимоти, юнгу Эббиэла Нильса и Сэмюэла Коруэна.

На остров Монеган — пристанище всех моряков — опускалась волшебная ночь. Сердце начинало биться быстрее, в такт глухим ударам прибрежных волн о скалы и первым звукам барабанов басков, которые репетировали танец неподалеку от своего лагеря.

В конце первого тысячелетия от Рождества Христова в этот узкий фиорд, окутанный туманами, вошли лодки с фигурами драконов на носу. Так были открыты эти холмистые берега, утопающие в цветах. С тех пор на серых гранитных скалах стали появляться загадочные надписи, напоминавшие о походах викингов и светловолосых бородатых норманнов.

За ними последовали такие мореплаватели, как Джон Кабот, Джованни да Верраццано, испанец Гомес, англичанин Рат, французский священник Андре Тео, сэр Хэмфри Гилберт, Госнольд, Шамплейн, Джордж Вэймут и Джон Смит, отправившийся в 1614 году с экспедицией «по исследованию Северной Америки на предмет добычи золота и китов».

Множество самых разных людей на протяжении долгих лет истории слагали волнующую сагу об острове могикан, наполненную гэльскими, ирландскими и шотландскими голосами. Острые запахи, крепкие ругательства на всех языках, все тот же смех мужчин, женщин, детей, одежда из разных уголков земли: шотландские килты, красные береты басков, черные шляпы кальвинистов, атласные шейные косынки барбадосских пиратов и шерстяные матросские шапочки всевозможных расцветок со всего света…

Саранча и сверчки без умолку стрекотали в траве.

А на шафрановом горизонте, там, где зеленоватое небо сливалось с темнеющим морем, по-прежнему виднелись паруса проходящих мимо кораблей.

И вдруг все исчезло: море и полоса песка опустели. Анжелика осталась одна на пустынном берегу. Почему сегодня столько раз слышится «Бар-Харбор», почему сейчас столько «опустевших портов»?.. Везде и всюду вдоль изрезанных берегов, насколько хватает глаз, Бар-Харбор, Бар-Харбор, словно похоронный звон… Все вокруг опустело…

Ушли киты, пропали косяки трески и сардин, исчезли скаты, напоминающие серебристые подносы, и улетели тучи птиц, не видно тюленей и белых морских свиней, голубых кашалотов, хищных косаток и ласковых дельфинов…

Но огорчало не только это. Бесконечная ностальгия болью отзывалась в душе, уныние охватывало все существо… От опустевших бухт веяло отчаянием.

Слишком много воспоминаний, борьбы и убийств, слишком много утопленников, зависти и страсти, слишком много неприкаянных душ, врагов, безутешных, забытых, плачущих, скорбящих, в тумане, на ветру, в пене волн, подгоняемых грозными приливами, которые со свистом и стоном бьются о землю.

Так много опустевших берегов…

Святящийся туман, то густой, то прозрачный, печально окутывал кедровые леса, зеленую хвою сосен, лакированную листву клена и красного бука, опускался на поля, поросшие дикой люцерной и рододендронами, на лилии, цветущие у разрушенных домов, на розы в заброшенных садах.

Страна призраков!

Французы, англичане, голландцы, шведы, финны, испанцы, бретонцы, нормандцы, шотландцы, ирландцы, пираты, крестьяне, рыбаки, китобои, торговцы мехом, пуритане и паписты, иезуиты и францисканские монахи, индейцы: эчемины, тарратины, микмаки, малеситы — где вы? Где вы, призраки Акадии, земли с сотней названий, царства полуостровов и уединенных бухточек, где лишь изредка маячит одинокий парус?..

Запахи древесины и водорослей, запахи индейских селений и скальпов, пожаров и морского побережья — испарения воды и земли, опьяняющие, дурманящие, и на фоне всего этого — невозмутимый, холодный взгляд человека, наблюдающего, как ты гибнешь…

Вдруг тишину нарушил странный резкий крик, вырвав Анжелику из ее кошмара. С бешено бьющимся сердцем она очнулась у подножия дерева.

— Что такое? Зарезали свинью?

Нет, это всего лишь шотландцы заиграли на своих волынках на берегу.

Анжелика заметила сидевшего неподалеку Джека Мервина. Он смотрел на берег, где разжигали громадные костры. Шотландцы веселились: одни танцевали вокруг воткнутых в землю скрещенных кинжалов, другие затеяли рукопашную с черным медведем.

— Мне приснился сон, — произнесла Анжелика вполголоса. — Люди затеяли братоубийственную войну, превратив эти места в заброшенную пустыню.

Тут она спохватилась, что говорит по-французски.

Спина Джека Мервина была неподвижна, как скала. Руки его лежали на коленях, кисти свисали. Анжелика впервые обратила внимание, что, несмотря на мозоли, они отличались изысканной формой.

Чувство беспокойства, которое она испытывала всякий раз в его присутствии, охватило ее с еще большей силой. Она сразу вспомнила его странное поведение там, на берегу, когда он не подал ей руки, а стоял и наблюдал за ее мучениями своим холодным безжалостным взглядом.

Что заставило этого англичанина спокойно взирать на ее безумную схватку со стихией, а потом, в последний момент, вдруг кинуться ее спасать ценой сверхчеловеческих усилий? Странный какой-то. А может, вообще ненормальный?!

— Дайте мне вашу руку, Джек Мервин, — произнесла она неожиданно, — я расскажу, что вас ждет впереди.

Но он лишь бросил на нее негодующий взгляд и решительно скрестил руки на груди, ясно давая понять, что не собирается ей ничего показывать.

Анжелика внезапно расхохоталась. Она и вправду еще не до конца проснулась, если осмелилась заигрывать с этим букой и женоненавистником. Ее собственное сердце готово было вырваться из груди и на крыльях устремиться к горизонту. Даже напевы визгливых волынок ее не раздражали.

— Как же здорово остаться в живых, Мервин. Я так счастлива, что вы меня спасли!

Он продолжал хмуриться, упорно не расцепляя рук. Наверняка, слушая ее монолог, он счел ее сумасшедшей.

Анжелика снова рассмеялась — эта июньская ночь с ее необычными звуками пьянила, околдовывала.

Теперь протяжный вой волынок перекрывала ритмичная дробь барабанов и звуки флейт.

Анжелика вскочила на ноги.

— Мисс Пиджент, миссис Мак-Грегор, миссис Уинслоу и вы, Дороти и Жанетон, идемте скорее… будем танцевать фарандолу с басками.

Она схватила их за руки и потащила за собой вниз по склону.

Баски двигались друг за другом на носочках, кружась и подпрыгивая. Их грациозные, порывистые движения завораживали. При свете костров красные береты вспыхивали, как маки.

Рядом с ними кружился высокий подвижный парень. Над головой он держал бубен с медными бубенцами, стуча по нему ловкими пальцами.

Когда Анжелика и ее спутницы оказались в круге света, танцоры издали радостный вопль и расступились, давая им место.

— Клянусь святым Патриком, — воскликнул ирландец Парсонс, — эта колдунья заставила танцевать наших жен!

— Чего только о ней не говорят, — отозвался англичанин Уинслоу. — Кажется, она ведьма.

— Скажешь тоже — ведьма! — возмутился старик Мак-Грегор. — Замолчи, раз ничего не знаешь. Она — фея. Когда я был маленький, то встречал таких, как она, на песчаных равнинах Шотландии. Я ее сразу узнал. Так что хватит зря болтать, сосед. Сегодня волшебная ночь. Как только слышу флейты этих басков, у меня мурашки по всему телу. Пойдем и мы спляшем, сосед. Сегодня ночь волшебства.

Фарандола увлекала за собой танцующих, огибая костры, дома, деревья и скалы.

В ночь святого Иоанна все женщины — молодые и старые, матери и дочери, девушки и маленькие девочки — должны танцевать. Эрнани д’Астигуарра, капитан и гарпунер, подал руку Анжелике и закружил ее в танце, не отрывая от нее глаз. Очень скоро он обнаружил, что она знает почти все традиционные па баскской фарандолы. Как только их цепочка вновь оказалась на берегу, он тут же вывел ее в центр круга. Отдавшись зажигательной музыке, она выполняла все более замысловатые и грациозные фигуры этого народного танца басков.

Когда-то давно в Тулузе, в Аквитании, Анжелике доводилось танцевать фарандолу. Ее предпочитали чопорным придворным танцам, к тому же Жоффрей де Пейрак не раз возил свою молодую супругу в Страну Басков, в Пиренеи, на большие народные гулянья, где она, жена сюзерена, от души веселилась вместе со своими подданными.

Воспоминания всплывали одно за другим под воздействием неистовой музыки.

Благодаря короткой юбке, одолженной у юной Эстер, Анжелика двигалась легко и свободно, высоко поднимая ноги. Она смеялась, увлекаемая неотразимым капитаном басков. Ее ступни почти не касались земли, а густые светлые волосы то летели за ней, словно шлейф, то окутывали лицо шелковой вуалью.

Капитан обращался к ней то на языке басков, то на французском по мере того, как их тела сближались в танце, а его твердая рука по-хозяйски сжимала ее талию.

— Как же повезло острову Монеган, — говорил он. — В эту ночь святого Иоанна из моря вышла фея. Истинная магия, мадам. Откуда вы знаете наши танцы?

— Все дело в том, что меня зовут графиня де Пейрак де Моран д’Ирристру.

— Ирристру?.. Это имя из наших мест.

— Ну вот.

— Так вы из Аквитании?

— Да, но по мужу.

— Как же ваш супруг отпустил вас одну на край света?

— А он здесь, неподалеку, так что будьте осторожны, сударь.

— Мадам, — сказал он на языке басков, — у вас самая красивая талия, которую я когда-либо держал в руках, а ваши глаза одурманивают… Знаете ли вы жигу, что танцуют во время сбора винограда? — продолжал он по-французски.

— Думаю, да.

— Тогда вперед!

И он завертел ее в вихре танца, пока у нее не закружилась голова: темно-синее небо покачивалось в ярком пламени костров, веселые лица проносились мимо одно за другим.

— Все, больше не могу! — вскричала она. — Голова кружится.

Капитан сбросил темп, но сначала все-таки крутанул ее пару раз, оторвав от земли.

Вокруг раздались аплодисменты.

Анжелика смеялась, переводя дух. Кто-то протянул ей обтянутую кожей фьяску. Следовало пить залпом, чтобы вино лилось прямо в горло. Новое испытание было пройдено успешно, за что ее вознаградили очередными аплодисментами.

Чуть дальше от воды, на возвышении, стояли преподобный Пэтридж, не одобрявший подобные забавы, и моряк Джек Мервин, который был не в настроении веселиться. Прислонившись к стволу дерева, они с осуждением наблюдали за происходящим.

Заметив эту парочку, Анжелика разразилась неудержимым смехом — уж очень забавно они выглядели.

Ее громкий смех заразил окружающих, и все опять закружились в танце, взрослые — парами, дети встали в хоровод. Волынки подхватили ритм барабанов, лимузенский танец бурре сменялся шотландской джигой и корнуольским бранлем; те, что были постарше или просто устали, поддерживали танцоров, хлопая в ладоши.

Время от времени люди вырывались из круга и подходили к столу выпить кружку пива или стакан вина. С кораблей, стоящих в порту, на берег доставили праздничные припасы: испанские вина с островов Карибского моря, вина из Франции, а еще — терпкое ароматное вино из дикого винограда с острова Матиникус. Смешиваясь на дне бокала, все эти сорта винограда, впитавшие в себя солнце разных континентов, священным теплом разливались по пустым желудкам, заставляя ноги слабеть и подкашиваться.

Две местные старушки, одной из которых была бабушка Дюмаре, видевшая во сне утопленников, сидели за столом и ловко, без устали, открывали ножами устриц и прочих моллюсков.

Господин д’Астигуарра напомнил Анжелике о том, как правильно есть любимое блюдо басков и беарнцев.

Он не мог побывать в Байонне и не привезти оттуда целую кучу этих нашпигованных специями колбасок. Их обжаривали на огне и тут же съедали, сильно обжигаясь, а в довершение обязательно закусывали устрицами.

Величайшее наслаждение! Обжигающая колбаска и свежая прохладная устрица. После каждого танца — стаканчик жюрансона. А затем — еще одна чертовски острая колбаска, от которой на глазах выступали слезы, и, конечно, холодная зеленоватая устрица, еще плавающая в своей перламутровой раковине. Танцы, смех, ладони, выбивающие ритм, янтарное вино, ароматное и певучее, как зов флейт…

Одни присели за столы, другие повалились на землю, третьих разобрал неудержимый смех. Кому-то не по себе, кто-то в растерянности, но никому нет до этого дела.

С опушки леса индейцы микмаки и могикане наблюдали за развлечением бледнолицых почти так же строго, как преподобный Пэтридж. Они считали, что пить вино, от которого не сильно пьянеешь, бессмысленно. Единственный божественный и волшебный напиток — это огненная вода.

Когда им удастся собрать много водки, выменяв ее у моряков на шкуры диких зверей, они устроят в лесной чаще настоящую попойку, будут безумствовать и вызывать дух снов… Они не станут довольствоваться глупым смехом, дурацкими танцами и какими-то там моллюсками, как эти бледнолицые…

В полночь первый смельчак перепрыгнул костер, выскочив из огня, словно чертенок.

И опля! Один за другим баски принялись прыгать сквозь пламя, с подогнутыми ногами и поднятыми вверх руками. Каждый прыжок сопровождался громкими возгласами, в которых смешивались страх и восхищение.

— Тот, кто пройдет крещение огнем в ночь святого Иоанна, весь год будет в недосягаемости для дьявола, — сказал Эрнани д’Астигуарра.

— Тогда я тоже хочу прыгнуть! — воскликнула Анжелика.

— Женщинам не положено, — запротестовал один из басков, возмущенный нарушением традиций.

— Вы что, хотите отдать женщин на волю дьявола? — вскричала Анжелика, надвинув ему берет на глаза.

Пусть она была немного пьяна и безумна, но она мечтала об этом всю жизнь, и неизвестно, представится ли еще когда-нибудь такая возможность.

— Она сможет! — вступился Эрнани, обжигая Анжелику пылким взглядом. — Но будьте осторожны с вашими волосами, мадам, — добавил он, ласково погладив ее по голове. В ту минуту пьянящего веселья Анжелика не придала значения этому жесту.

— Не бойтесь! Я родилась под знаком Стрельца, это огненный знак, из когорты неудержимых и легиона Саламандры, что беспрепятственно проходят сквозь пламень. Я должна прыгнуть! Господин д’Астигуарра, вашу руку!

Они встали в нескольких шагах от потрескивающего пламени. Вокруг все смолкло.

Анжелика сбросила туфли, которые ей одолжила миссис Мак-Грегор. Босыми ступнями она ощутила прохладный песок. Перед ней вздымался гудящий огненный столп, высокий и золотистый.

После острых, обжигающих колбасок, огненного вина и морской соли Анжелика сама чувствовала себя пламенем, готовым взмыть ввысь.

Эрнани протянул ей небольшую дорожную флягу. Она понюхала — запах был ей знаком.

— Арманьяк!.. Тысяча благодарностей, мессир!

Она сделала большой глоток.

Все взгляды были прикованы к ней. Эти люди уже успели позабыть ее имя, но их затуманенная память сохранила то, что они о ней слышали.

С босыми ногами, готовая к прыжку, она казалась им воплощением какой-то неземной богини; их покорила ее спокойная независимость и уверенность в себе.

Ее талия, хоть и тонкая, не была хрупкой; ее плечи, несмотря на грациозность, вынесли немало тяжких испытаний; видя блеск ее глаз, присутствующие поняли, что вызов, брошенный пламени, был своего рода печатью, которую она хотела наложить на все предыдущие пожары ее жизни.

Что касается самой Анжелики, она не стала долго размышлять, целиком сосредоточившись на сложном и увлекательном испытании.

Все ее тело, взвинченное этой жаркой ночью, стремилось к броску, чтобы еще полнее ощутить жизнь после того, как оно оказалось на краю гибели. В дрожащем пламени ей мерещилось лицо, страшное и одновременно манящее; он словно взывал к ней, этот мифический дух ночи святого Иоанна, дух суккуба, дьявола в женском обличье, дьяволицы с волосами, то темными как ночь, то пурпурными…

Раздалась барабанная дробь. Эрнани д’Астигуарра схватил Анжелику за руку и потащил вперед, заставляя бежать все быстрее и быстрее…

Вот перед ними выросла золотистая огненная стена.

Руки баска подняли Анжелику в воздух, и она прыгнула, ощущая дыхание костра, прорываясь сквозь его раскаленную завесу, чувствуя его легкие пощипывания, его обжигающий водоворот, жаждущий поглотить ее… но она ускользнула от него, приземлившись на другой стороне, в прохладе ночи, где ее ждал другой баск, чтобы отвести подальше от опасного жара.

К ним поспешили еще двое — голыми руками они затушили искры, сверкавшие на подоле ее юбки.

В воздухе витал легкий запах опаленных волос. Анжелика встряхнула своей роскошной шевелюрой.

— Ничего страшного! Я проскочила! Слава Богу!

— Вы сведете меня с ума! — вскричал Адемар, расплакавшись всерьез. — Что бы мы делали, если бы вы свалились в костер?.. Мало того что вы чуть не лишились жизни в море, вам подавай еще и огонь!..

Впрочем, он был совершенно пьян.

Вновь заиграла музыка, но неровно, с перебоями.

Рослый Эрнани, обхватив Анжелику за талию своей сильной рукой гарпунера, отвел ее в сторону.

— Мадам, встреча с вами незабываема. Вы озарили мою душу. Согласны ли вы провести со мной остаток ночи?

Анжелика отстранилась, чтобы взглянуть на него более пристально. Однако ее изумление было вызвано вовсе не его дерзкими словами, а тем, что она поняла их смысл, несмотря на то что произнес он их на языке басков.

— Невероятно! — воскликнула она. — Но мне кажется, будто я понимаю баскский язык!.. Я — и баскский! Эта тарабарщина, которую в состоянии понять только те, кто родился в провинции Суль!.. Вы что, подсыпали в арманьяк какое-то приворотное зелье, господин д’Астигуарра?

— Нет, но… говорят, мадам, что вы владеете некоторыми диалектами индейцев Акадии, не так ли?

— Я действительно знаю язык абенаков, что живут в районе Кеннебека.

— Вот вам и объяснение загадки. Язык басков и язык этих индейцев — родственные. Полагаю, что обе наши нации — азиатского происхождения. Однажды наши предки обогнули землю в противоположных направлениях, и в результате они оказались здесь, а мы — в Байонне. Когда, охотясь на китов, мои деды добрались до этих мест, они без труда понимали дикарей и часто выступали переводчиками между ними и миссионерами.

Он снова сделал попытку привлечь ее к себе.

— Если вы все-таки поняли мое смелое предложение, мадам… каков будет ваш ответ?

Она приложила палец к его губам:

— Тсс, мессир! В ночь святого Иоанна люди говорят много глупостей, но это не значит, что их следует совершать. Все дело в магии, плоть тут ни при чем.

Пришло время порядочным женщинам отправляться домой.

Одной рукой Анжелика придерживала мисс Пиджент, другой тянула за собой миссис Мак-Грегор, которая, в свою очередь, поддерживала одну из своих дочерей, тащившую свою маленькую дочь и целую ватагу малышни. Вся эта процессия не без труда начала взбираться вверх по песчаному берегу к едва различимым в темноте хижинам, смеясь до слез над собственными неловкими движениями.

Преподобный Пэтридж, угрюмый поборник справедливости, встретил их наверху и тут же принялся за нравоучения:

— Мисс Элизабет Пиджент, я осуждаю ваши действия. Вы, такая набожная…

— Ах, оставьте бедняжку в покое, — оборвала его Анжелика, с удивлением обнаружив, что ее голос почему-то охрип. — На ее долю выпало немало ужасов и страданий за эти две недели! Теперь, когда все опасности позади, можно немного повеселиться!

И они снова пустились в пляс — Анжелика кружила хохочущую мисс Пиджент.

— Я отвезу вас в Голдсборо, дорогуша, там вы будете в безопасности… Миссис Мак-Грегор, можно нам переночевать у вас?

— Конечно, мои красавицы, — пропела совершенно захмелевшая миссис Мак-Грегор, — мой дом — ваш дом.

Они расположились на матрасах, набитых морскими водорослями, уложив их прямо на землю в общей комнате. Но едва им удалось устроиться поудобнее, как в ставни забарабанили матросы, горланя песни и требуя женщин.

Тут на пороге появился старик Мак-Грегор — рубаха развевалась на ветру, в руке он держал мушкет. Он крикнул негодяям, что продырявит любого, кто осмелится нарушить покой его женщин.

Потом все вокруг стихло. И почти сразу наступил рассвет.

Так закончилась безумная ночь святого Иоанна на острове Монеган, самая короткая ночь в году, языческая ночь солнцестояния, когда на холмах и на берегу загораются костры, в лесной чаще цветет папоротник, а старый Шепли бродит по лесам Нового Света и собирает дикую вербену… слезы Юноны… кровь Меркурия… веселье простых людей…

Наступил третий день путешествия, день после праздника… Над островом навис туман, готовый вот-вот превратиться в дождь. Ветер доносил запах погасших костров и мертвой рыбы. Лишь чайки да бакланы, эти сороки моря, вновь кружили над водой, собирая сплетни. Казалось, они злобно ворчат: «Настал наш черед!»

Когда Анжелика спускалась к причалу в сопровождении Адемара и маленького Сэмюэла, ее догнала дочь миссис Мак-Грегор с двумя девочками восьми и двенадцати лет.

— Пожалуйста, заберите с собой моих дочек, — проговорила она, задыхаясь, — заберите их в Голдсборо! Там, кажется, есть школа. Их научат хорошему французскому, на котором говорила моя бабушка и ее предки. У нас здесь уже целых три года нет пастора… Что касается грамоты, то здесь эти бедняжки скорее обучатся всяким ругательствам.

Взяв за руки Дороти и Жанетон, Анжелика в некотором смущении направилась к пристани.

— Я вам заплачу за провоз девочек, как только мы прибудем в Голдсборо, — обратилась она к Джеку Мервину.

Скорчив гримасу, он отвернулся, всем своим видом давая понять, что его барка вовсе не мусорная свалка.

Позевывая и пошатываясь, подтягивались пассажиры «Белой птицы».

В последний момент из тумана выскочил капитан Эрнани, столь же стремительный, как и накануне, и положил на колени Анжелики довольно увесистый подарок.

— Это для ваших друзей из Голдсборо, — шепнул он. — Я знаю, что они из Шаранты — им должно понравиться!

Это был бочонок из светлого дуба, полный чистейшего арманьяка, — бесценное сокровище!

Мервин злобно взялся за багор и оттолкнул лодку от берега. Анжелика едва успела поблагодарить любезного капитана.

— Приезжайте к нам в Голдсборо! — крикнула она.

Он стоял, посылая ей воздушные поцелуи, пока пятнышко его красного берета не растворилось в тумане.

Пассажиры уже привыкли к причудам своего английского капитана, поэтому, повинуясь ему, сели в барку.

Но по размышлении стало ясно, что выходить в море в такую отвратительную погоду было чистым безумием.

К счастью, пассажиры были не в том состоянии, чтобы размышлять. Недостаток сна также притуплял сознание. Что касается Анжелики, то она радовалась такому поспешному отъезду. Вечером они уже будут в Голдсборо, поэтому сейчас ничто не могло испортить ей настроение — ни хмурая погода, ни мрачное море, ни еще более суровый вид преподобного Пэтриджа, отчитывавшего мисс Пиджент, которая смотрела на него с выражением кающейся грешницы, ни даже лицо Джека Мервина, враждебное и непроницаемое, как никогда.

Анжелика любовалась очаровательными шотландскими девчушками, чьи круглые мордашки торчали из огромных пледов в красно-зеленую клетку, в которые они укутались с головы до пят. У каждой на коленях лежал узелок с пожитками, а младшая еще и прижимала к себе простенькую индейскую куклу, сплетенную из кукурузных усиков, с малиновыми щеками и волосами из сена.

Анжелика подумала об Онорине и о прелести детства, озаряющего жизнь.

В тот день произошел лишь один инцидент.

Их остановила барка акадийцев с полуострова, они хотели захватить в плен англичан.

Дело было так. Туман сгущался, и Мервин велел юнге трубить в сигнальный горн, чтобы предупредить другие суда. Парень изо всех сил дул в огромную раковину, раздувая щеки, как вдруг из тумана показался большой рыбацкий баркас, направлявшийся прямо к ним. Казалось, на борту нет ни души. Однако, когда судно приблизилось, оттуда раздался жуткий вопль — воинственный клич краснокожих. Пассажиры Мервина в ужасе застыли, и тут над бортом баркаса показался длинный ствол пистолета, и кто-то невидимый окликнул их по-французски:

— Во имя Святого причастия, вы англичане?

— Французы, французы! — поспешно крикнули Анжелика и Адемар.

Баркас подошел к борту «Белой птицы», и акадийцы забросили крюки, удерживая лодку на месте.

Неожиданно на палубе баркаса показался молодой человек со смугло-золотистым безусым лицом в обрамлении длинных черных косичек. На голове у него красовалась фетровая шляпа с орлиными перьями. Его черные как уголь глаза внимательно изучали пассажиров «Белой птицы».

— Хо! Хо! По-моему, у нас здесь целая толпа англичан!

Он выпрямился во весь рост.

На его замшевом камзоле, украшенном бахромой на индейский манер, позвякивали медали и серебряный крест.

На поясе у него висели охотничий нож и топорик, а в руке незнакомец держал седельный пистолет с перламутровой рукояткой. У него за спиной расположились матросы с лицами настоящих морских разбойников, среди которых виднелось несколько индейцев из племени микмаков в черных остроконечных шапочках, украшенных жемчугом.

Подозрительный взгляд молодого главаря задержался на Анжелике. Он прищурился и спросил:

— Вы уверены, что вы француженка, а не англичанка?

— А вы сами, — тут же отозвалась Анжелика, — уверены, что вы француз, а не индеец?

— Я? — возмутился юный пират. — Я — Юбер д’Арпантиньи, с мыса Сэйбл. Меня знают все и в Акадии, и во Французском заливе!

— А я, молодой человек, — графиня де Пейрак, и я уверена, что в Акадии и во Французском заливе все знают моего супруга!

Нимало не смутившись, Юбер д’Арпантиньи запрыгнул в барку Джека Мервина.

Если по материнской линии его предком был великий сагамор, то его дед со стороны отца, служивший конюшим у Людовика XIII, обучил его придворным манерам, так что, оказавшись на борту, юноша грациозно поцеловал руку Анжелики.

— Мадам, вы оправдываете вашу репутацию: вы прекрасны и бесстрашны одновременно! У меня и в мыслях не было причинить вам вред. Но мне кажется, что среди ваших спутников полно англичан, что для меня весьма кстати, — я возьму их в заложники и потребую выкуп.

— Я за них отвечаю и должна доставить их моему мужу, графу де Пейраку.

Юный д’Арпантиньи испустил глубокий вздох:

— А нет ли на вашем шлюпе какой-нибудь провизии или товаров? В наших владениях была суровая зима, и мы никак не можем дождаться корабля из Бордо, который должен доставить нам запасы продовольствия. Если он затонул или стал добычей пиратов, мы окажемся без каких-либо средств к существованию.

— Поэтому вы грабите других, — отозвалась Анжелика, стараясь получше прикрыть своими юбками бочонок арманьяка, подаренный Эрнани д’Астигуаррой. — Мне жаль, но здесь вам нечем будет поживиться. Мы бедны, как церковные крысы.

— А это мы сейчас проверим! Эй ты, папаша, ну-ка отойди в сторону. Поглядим, что тут у тебя в ящике!

Направив дуло пистолета на Мервина, он сделал ему знак посторониться. Его сообщники следили за тем, чтобы «Белая птица» не отцепилась от их барки, отпуская тем временем шуточки на языке индейцев, строя глазки юной Эстер, украдкой изучая Анжелику и откровенно потешаясь над пастором-еретиком.

Анжелика размышляла, чем все это закончится, как вдруг молодой д’Арпантиньи запрыгнул обратно в свой баркас и отвесил ей несколько почтительных поклонов, улыбаясь во весь рот.

— Продолжайте ваше путешествие, мадам! Вы свободны, и ваши пленники тоже. Да хранит вас Господь!

— Благодарю вас, месье. Если вам придется тяжко до начала сбора урожая, приезжайте к нам в Голдсборо.

— Обязательно! Господин де Пейрак всегда был щедр к нам. А вы действительно так же прекрасны, как о вас рассказывают во Французском заливе. Мой день не прошел даром…

— Вот юный сумасброд! — сказала Анжелика, пожимая плечами.

И они остались одни, покачиваясь на волнах в густом тумане.

Не переставая ворчать, Джек Мервин развернул барку, чтобы ветер вновь надул паруса, и попытался сориентироваться. Торговец вытирал пот со лба. Если бы акадийцы забрали у него товар, он был бы разорен.

— Спасибо, миледи. Если бы не вы…

— Не благодарите меня. Я тут ни при чем.

У нее действительно было ощущение, что юный разбойник так внезапно изменил свои намерения вовсе не из-за нее. Может, все дело в том, что он обнаружил на нижней палубе Мистера Уиллоби? Не похоже. Такой человек, как Юбер д’Арпантиньи, вряд ли испугается какого-то там медведя, тем более прирученного.

Она с удивлением огляделась по сторонам. Что, если эти французы из Акадии, проводящие в море почти столько же времени, сколько и на суше, заметили какие-то неуловимые признаки надвигающейся бури, невидимые глазу обычного человека, и поэтому так поспешно ретировались?

Ей показалось, что на море стало неспокойно. Джек Мервин пытался замедлить ход. Он явно не решался снова трубить в рог, опасаясь привлечь внимание очередных бедствующих разбойников с местных берегов. Поэтому он поворачивал лодку боком к ветру, лавировал в тумане и напряженно вглядывался вперед, чтобы не налететь на препятствие.

Анжелика взволнованно следила за ним взглядом.

— Удастся ли нам сегодня добраться до Голдсборо? — спросила она.

Он сделал вид, что не слышит.

К счастью, туман понемногу рассеивался. Сначала по плотности он напоминал прозрачный фарфор, затем поредел, как газовая ткань. Наконец горизонт совсем расчистился и предстал перед путниками сверкающей эмалью ярких красок. Солнце еще стояло высоко в небе, на море по-прежнему бушевали высокие темные волны с гребнями пены, но вдалеке уже виднелась береговая линия, и в ее зеленых очертаниях было что-то неуловимо напоминавшее пейзажи Голдсборо.

Сердце Анжелики встрепенулось.

Она уже не могла думать ни о чем, кроме скорой встречи. Подавшись вперед, она вглядывалась в даль, совершенно позабыв о своих спутниках, которые радостно переговаривались в предвкушении окончания путешествия.

«Жоффрей, любовь моя!»

Казалось, целая вечность прошла с тех пор, как их неожиданно разлучило течение.

Помимо тех трудностей, что возникали у нее на пути, она боялась каких-то нематериальных препятствий, злого рока, с которым невозможно бороться. Она не успокоится, пока не окажется рядом с Жоффреем, пока не сможет прикоснуться к нему, услышать его голос. Тогда все ее сомнения рассеются. Как хорошо она знала этот взгляд, предназначенный ей одной, который говорил ей, что она прекрасна, что она — его единственная; взгляд, полный волшебной любви. Ему, как никому другому, было присуще стремление к уединению, к изоляции от окружающего мира, столь свойственное мужчинам, охваченным страстью. Эта решительная черта мужского характера временами шокировала Анжелику. Ведь она была женщиной, внутри которой бурлило множество всего — чувства, страсть, тревоги, желания, подобно тому как бурлят водовороты морских течений в устье реки.

Такова женская натура, которая каждый момент подвержена буре эмоций. Она не всегда поспевала за мужем, но старалась не отставать, а он искусно поощрял ее, и в эти минуты казалось, будто единственное его предназначение на земле — это любить ее и доказывать ей свою любовь. Он обладал таким даром внушения, что все ее сомнения, страхи и опасности оставались за порогом спальни. Он уводил ее в мир, где существовали только они одни, где сердце и плоть пели от радости и восхищения.

Нет, она не станет сразу рассказывать ему о Колене. Потом… Позже… После того, как воспрянет духом у него на груди, как они окунутся в пьянящий водоворот любви, как ее тело наконец обретет свободу в нежной сладости его ласк, как она насладится неповторимым ощущением собственной наготы и хрупкости в его сильных горячих руках.

Анжелика ощутила на себе пристальный взгляд Джека Мервина.

Давно ли он смотрит на нее вот так? Какие мысли сумел он прочесть на ее задумчивом лице?

Стоило ей взглянуть на него, как он тут же отвел глаза и отвернулся. Она видела, как он сплюнул табачную слюну далеко в море. Все так же спокойно и педантично Мервин вытащил изо рта комок жевательного табака, положил его в свой берет, по обычаю моряков, и водрузил головной убор обратно. В его привычных обыденных жестах сквозила некая решимость, причину которой Анжелика поймет позже. Затем он стал принюхиваться к ветру.

Словно решившись, он вытянул вперед узловатую ступню. Длинным пальцем, цепким, как клешня краба, он подхватил канат большого паруса и стал его натягивать с не меньшей силой, чем если бы держал его пятерней. Без посторонней помощи он совладал и со штурвалом, и с другими канатами одновременно. В результате его тяжелое судно повернулось почти на сто восемьдесят градусов, легло на борт вплотную к волнам, поперек ветра. Этого было достаточно, чтобы шлюп продолжал потихоньку двигаться, не отклоняясь от курса.

Неожиданно Анжелика вскрикнула.

Однако причиной тому был вовсе не искусный маневр, который в исполнении менее ловкого моряка мог бы перевернуть лодку.

Она вдруг обнаружила, что берег совсем рядом. Уже можно было различить деревья и шум прибоя, бьющегося о скалы.

Но при этом два розовых холма, прозванные куполами Мон-Дезер, за которыми находился Голдсборо, постепенно удалялись, исчезая на востоке.

— Вы взяли неверный курс! — воскликнула Анжелика. — Голдсборо — там. Он остался у нас за спиной.

Ни слова не говоря, англичанин продолжал движение, и очень скоро «купола» исчезли из виду.

«Белая птица» взяла курс на северо-восток и зашла в широкую бухту, испещренную островками. Юная Эстер, однажды навещавшая своего дядю на острове Матиникус, узнала бухту в устье реки Пенобскот.

Анжелика взглянула на солнце, пытаясь определить время. Небесное светило было еще высоко. При удачном стечении обстоятельств, если Джек Мервин не задержит их здесь слишком долго, они еще смогут попасть в порт до наступления темноты, — к счастью, солнце в июне заходит поздно.

— Куда это вы нас привезли? — спросила она, обращаясь к англичанину.

Никакого ответа.

Почти час они ждали, пока вода в устье реки поднимется. Когда же барка двинулась влево по узкой тенистой речушке, Анжелика обменялась взглядами с раздраженным Илаем Кемптоном. Обоих так и подмывало наброситься на капитана Джека Мервина, хорошенько проучить его и забрать штурвал.

В тени деревьев ветер совсем спал. Осталось лишь легкое теплое дуновение, и барка лениво плыла против течения реки. Англичанин спустил парус и взялся за весла. Вскоре он направил суденышко к песчаному берегу, поросшему ивой и ольхой. Дальше в роскошном беспорядке стояли сосны, дубы, клены и буки, и от них поднималось жаркое дыхание летнего леса. Морской прохлады здесь как не бывало. Вокруг жужжали дикие пчелы.

Моряк спрыгнул в воду, доходившую ему до середины бедра, протащил за собой лодку и поставил на якорь у берега.

— Можете высаживаться, — произнес он ровным спокойным голосом. — Мы прибыли.

— Но мы должны быть в Голдсборо сегодня вечером! — вскричала Анжелика вне себя от ярости. — О! Этот проклятый англичанин сведет меня с ума! Он… Да вы просто…

Она пыталась найти подходящие слова, чтобы выразить те чувства, которые вызывал у нее этот тупица, и не находила… особенно сложно это было сделать на английском.

— Вы поступаете неразумно, Джек Мервин, — продолжила она, изо всех сил стараясь взять себя в руки. — Вы прекрасно знаете, что на этих берегах орудует беспощадный охотник за английскими головами — барон Сен-Кастин. Если он нападет на нас вместе с эчеминами, я не уверена, что успею сообщить им, кто я, прежде чем всех нас отправят на тот свет.

— Слышите, что вам говорят, damned fool[41], — вступил уличный торговец. — Здесь территория, где действуют индейцы и француз. А мы безоружны. Хотите, чтобы нас всех перебили?

— Высаживайтесь, — повторил Мервин совершенно безразличным тоном.

Мистер Уиллоби с радостью последовал за ним. Запахи, витавшие в воздухе, явно пришлись ему по вкусу, чего нельзя было сказать об остальных. Поблизости наверняка найдется дикий мед. Мишка встал на задние лапы и принялся точить когти о ствол сосны, рыча от удовольствия.

Вздыхая, оставшиеся пассажиры подчинились. Однако эти места не вызывали у них доверия. Все чувствовали себя подавленно.

Тем не менее они с любопытством следили за маневрами англичанина. Исследовав местность, Мервин присел у ствола дерева и стал рыть землю руками.

— Что он делает?

— У него здесь зарыт клад?

— Вполне возможно. Многие пираты прячут в этих местах свою добычу.

— Эй! Мервин! Чертов прохвост! — окликнул его торговец. — В каких монетах ты хранишь свои сокровища? В испанских дублонах, в португальских эскудо или в серебряных песо?

Моряк продолжал раскопки, не проронив ни слова. Под слоем сгнивших листьев он обнаружил ветки, сложенные в виде решетки. Отбросив их в сторону, он удалил слой мха и камней. Наконец со дна ямы он извлек довольно объемный сверток, обернутый старой шкурой и брезентом. За ним последовал сверток поменьше. Явно довольный, англичанин поднялся с колен.

— Well![42] Ждите меня здесь, — сказал он, — я скоро вернусь. А вы пока перекусите. В сундуке еще остался сыр, хлеб и бутылка вина, которую дала мне миссис Мак-Грегор.

Он был так рад, что обнаружил спрятанные свертки, что сделался почти любезным.

Он повторил:

— Wait just a minute![43]

И он направился в заросли ивняка. Анжелика начала было обсуждать произошедшее со спутниками, но потом, призвав себя к терпению, вернулась к лодке, чтобы взять провизию. Подкрепиться было необходимо. Место, где они находились, казалось совершенно пустынным. Если их остановка не продлится слишком долго, у них еще оставался шанс вовремя унести ноги, не переполошив местных дикарей.

Нервничать было бессмысленно. Им не оставалось ничего иного, как смириться с капризами капитана и с перепадами его настроения. Учитывая невыносимый характер их перевозчика, опасности войны и тот факт, что всего три дня назад они все находились в бухте Маквойт в руках Золотой Бороды, следовало признать, что их путешествие оказалось довольно быстрым и прошло сравнительно удачно.

Она вернулась к остальным пассажирам и с помощью Сэмми разложила их скудные запасы на плоском камне. Все молча принялись за еду. К концу трапезы, когда Анжелика подняла глаза, чтобы попросить передать ей вина, она увидела, что все англичане смертельно побледнели и сидят с открытыми ртами, в ужасе уставившись на нечто у нее за спиной. Ей пришлось сделать невероятное усилие, чтобы заставить себя обернуться.

На краю леса, где деревья шелестели длинными бледно-зелеными листьями, стоял иезуит в черных одеждах.

Первым стремлением Анжелики было заслонить перепуганных англичан от незваного гостя. Второе непроизвольное движение — поискать глазами рубиновую каплю на нагрудном кресте священника — примету отца д’Оржеваля. Ничего похожего она не обнаружила. Выходит, это не был отец д’Оржеваль.

Священник в черных одеждах, неподвижно стоявший в тени деревьев, был очень высоким и худым, без бороды, с ниспадающими на плечи темными волосами. Высокий черный ворот с белыми брыжами подчеркивал мощную шею и аристократические черты лица. Одна рука его неподвижно висела вдоль туловища, вторую он положил на грудь, придерживая двумя пальцами крест с распятием, висящий на черной шелковой тесьме.

Его темные бесстрашные глаза не отрываясь смотрели на группу застывших в ужасе людей, словно он хотел пригвоздить их взглядом.

Наконец он вышел из тени деревьев на залитую солнцем небольшую опушку. Анжелика заметила, что из-под подола мятой сутаны иезуита видны босые ноги. И эти ноги показались ей знакомыми.

— Hello, my fellowes, how do you do?[44] — раздался вдруг голос Джека Мервина. — Don’t you recognize me?[45]

Застыв, как соляные столбы, Анжелика и англичане не проронили ни слова — им показалось, будто вопрос слетел с уст самого иезуита, или это была галлюцинация?

Последний продолжал надвигаться на них, а они пятились, пока не оказались у самой воды.

Видя их ужас, иезуит снова остановился.

— Вот оно, мое сокровище, — произнес он по-английски с легкой усмешкой, — которое я только что достал из тайника. Это всего лишь моя бедная сутана священника, которую я зарыл здесь перед отъездом и смог наконец надеть после восьми месяцев отсутствия.

Повернувшись к Анжелике, он обратился к ней на французском:

— Неужели вы настолько ошеломлены моим превращением, мадам? Я думал, вы меня давно подозреваете.

— Мервин, — пробормотала она, — вы Джек Мервин?

— Собственной персоной. А еще я святой отец Луи-Поль Мареше де Вернон, член ордена иезуитов. Вот так при случае проклятый англичанин может превратиться в гнусного француза и даже в самого ужасного паписта.

На его преобразившемся лице мелькнуло некое подобие усмешки.

И он рассказал им свою историю:

— Прошлой осенью орден отправил меня в Новую Англию с секретной миссией. Образ моряка был лишь одним из тех многочисленных превращений, которые мне пришлось на себя примерить, чтобы выполнить поручение и остаться неузнанным. И я благодарю Господа за то, что мне удалось вернуться целым и невредимым на землю французской Акадии.

Его французский отличался отточенным слогом, но все-таки в нем в силу привычки проскальзывал английский акцент, ведь ему так долго приходилось изъясняться на этом языке.

— Но… вы тоже француз? — пробормотала Анжелика, все еще не придя в себя.

— Разумеется. Моя семья родом из Нормандии. Но я с детства говорю по-английски — я служил пажом при английской королевской семье, пребывавшей в изгнании во Франции. Позже я отправился в Лондон для совершенствования языка.

Несмотря на все объяснения, Анжелика никак не могла поверить, что перед ней Джек Мервин, хозяин их судна.

Приходилось признать, что все три дня пути она путешествовала в компании так называемого Джека Мервина, ни на секунду не усомнившись в том, что перед ней английский матрос низкого происхождения, а вовсе не французский иезуит благородных кровей, который к тому же наверняка был связан с отцом д’Оржевалем.

Она была настолько поражена метаморфозой, не в силах вымолвить ни слова, с широко раскрытыми от удивления глазами, что он не выдержал и рассмеялся.

— Успокойтесь, мадам, умоляю вас! Некоторые ваши замечания всерьез меня беспокоили. Но теперь я вижу, что мне нечего было бояться. Вы нимало не догадывались о моем истинном обличье.

Она впервые видела, как смеется Джек Мервин. Как ни странно, именно благодаря его смеху англичане окончательно уверились, что это именно он. Под этой ненавистной черной сутаной, которую они так боялись, действительно скрывался капитан барки, что еще недавно лениво пожевывал табак и сдерживал надутый ветром парус своей мускулистой ногой, переправляя их с острова на остров, любопытный, неразговорчивый, одинокий…

На Анжелику вдруг снизошло озарение, ей открылась вся глубина личности Джека Мервина, которая не давала ей покоя.

Как же она сразу не распознала? Она, выросшая в католических монастырях, под строгим надзором членов самого могущественного монашеского ордена того времени! Воспитанницы каждую неделю должны были исповедоваться преподобным отцам, ничего от них не скрывая, вплоть до тех тайн, что хранились в самых темных уголках их сознания. Как же она позволила так себя одурачить?..

Отчего, несмотря на множество признаков, у нее не закралось ни малейшего подозрения?

Например, когда однажды ночью, на скалах Лонг-Айленда, он сидел с таким «отсутствующим» видом, что она испугалась. На самом же деле он молился, как умеют это делать только сыны великого Игнатия де Лойолы. Состояние, в котором он тогда находился и которое она приняла за оцепенение, отчужденность, в действительности было страстным исступлением молящегося!

А в тот раз, на острове Монеган, когда он ловко разливал им суп, как могла она не заметить в его движениях сноровку, присущую всем служителям церкви, независимо от ранга и ордена, которую они приобретают во время служения, раздавая еду беднякам?

И даже сегодня, внезапная перемена в поведении юного акадийца Юбера д’Арпантиньи наверняка объясняется тем, что под личиной английского матроса он, возможно, узнал того миссионера, который еще недавно его причащал. Видимо, священник тайком подал знак пирату молчать.

Мистер Уиллоби подошел к иезуиту и обнюхал его. Учуяв знакомый запах капитана «Белой птицы», он потерся о его сутану, и святой отец погладил медведя по большой мохнатой голове.

— In fact, we’ve already made acquaintance[46], Мистер Уиллоби, — пробормотал он.

Вот уже много дней, с отъезда из Нью-Йорка, как они бок о бок находились на деревянной палубе шлюпа, бороздившего неспокойные морские просторы. Увидев, что Мистер Уиллоби признал незнакомца, даже самые недоверчивые убедились в правдивости его слов.

Потрясенные этим открытием, они сникли, понимая, что их судьба решена и битва проиграна. Анжелика была не в силах произнести ни слова. Никогда она не чувствовала себя столь униженной и уязвленной. Представляя себе, какие последствия ожидают ее саму и ее спутников, она даже не осмеливалась ругать себя за то, что позволила так себя провести. «Случайно ли барка лже-Джека Мервина оказалась неподалеку от судна Колена Патюреля, или я вновь угодила в расставленную кем-то ловушку?» — размышляла она.

Чувствуя себя побежденной, она опустила голову, на губах ее застыла горькая усмешка.

Иезуит обратился к англичанам.

— Ничего не бойтесь, — сказал он им по-английски. — Здесь вы под моей защитой.

Подойдя к кромке воды, он посмотрел вверх, на тот берег, сложил ладони рупором и несколько раз подряд издал индейский клич, словно подавая кому-то сигнал.

Листва заколыхалась, и вскоре из-за деревьев появилась целая ватага шумных дикарей. Одни пересекали реку вброд, другие спускались по тропе. На берегу они упали на колени перед святым отцом, прося его благословения и всячески выражая свое расположение. Вперед гордо выступил великий сагамор Пиксарет.

— Ты думала, что сбежала от меня, — обратился он к Анжелике. — Но я всегда знал, где ты находишься, и позаботился о том, чтобы Черный Человек доставил тебя сюда. Ты — моя пленница.

Дикари, посмеиваясь, проводили руками по редким волосам Илая Кемптона, который был ни жив ни мертв от страха. Ручной медведь грозно зарычал.

Завидев животное, индейцы попятились. Одни выставили вперед копья, другие взялись за луки.

Хватило лишь одного слова иезуита, чтобы усмирить волнение. Увидев, что он опустил руку на голову медведя, индейцы посмотрели на него с почтением, хотя уже почти перестали удивляться могуществу Черного Человека.

— Недалеко отсюда расположен форт Пентагоет, которым командует барон Сен-Кастин, — обратился отец Вернон к Анжелике. — Будьте так любезны, мадам, последовать за мной туда.

Они принялись карабкаться вверх по крутому склону.

— Ах да, — раздался вдруг голос рассеянного Адемара, — вы, случайно, не родственник Джека Мервина? Вы чертовски на него похожи, отец мой. Что сталось с этим парнем? Пришло время поднимать паруса и уносить отсюда ноги. А то все эти дикари!..

— Вот, посмотрите, — сказал барон Сен-Кастин, театральным жестом обводя комнату, стены которой украшали скальпы англичан, — взгляните, отец мой, разве плохо я служу Господу и его величеству? С моими эчеминами и микмаками я вдоволь повоевал с этими еретиками-англичанами и заслужил Царствие Небесное, как никто другой. Разве можно меня упрекнуть в недостаточности религиозных чувств? Ведь это я обратил в нашу веру великого вождя Матеконандо и его сынов! Мне пришлось даже стать их крестным отцом, потому что на этих пустынных берегах некому было исполнять христианскую миссию. При этом ваш наставник, отец д’Оржеваль, в своем письме упрекает меня в том, что я якобы отступаю от веры, уклоняясь от новой священной войны, в которую он только что втянул абенаков. Прежде всего, скажу я вам, эта война началась слишком рано и неожиданно. Индейцы еще поглощены жизненно важными для себя делами — торговлей и посевами.

— Необходимость в крестовом походе может возникнуть неожиданно, — ответил отец Вернон, — если его участники охвачены благородным порывом. Быть может, именно благодаря вашей… уловке война продлится, и индейцы не успеют закончить со сбором урожая и обменом товарами до наступления холодов.

— Если так, то, по крайней мере, мои индейцы уцелеют, — хмуро отвечал Сен-Кастин.

— Не считаете ли вы, что сражаться за Господа Бога, во имя которого они приняли крещение, — их священный долг?

Разговор этот происходил во время обеда на следующий день после их прибытия в Пентагоет. В помещении их было трое.

Анжелика сидела на одном конце огромного деревянного стола, отец Вернон — посередине. Сен-Кастин возбужденно мерил шагами комнату, покачивая перьями своей индейской прически.

С раннего утра вокруг стоял густой туман, окутывая форт плотной серой пеленой, сквозь которую, словно призывы заблудших душ, долетали взволнованные крики невидимых чаек.

Французский пост был довольно скромных размеров.

Сен-Кастин предоставил в распоряжение Анжелики маленькую комнатку, по-видимому его собственную спальню, но часть ночи она провела в ангаре, куда загнали англичан, пытаясь их приободрить. Те были сильно подавлены.

Теперь, когда они попали в руки французов, их непременно отвезут в Квебек и продадут этим жутким папистам из Канады. Если только барон Сен-Кастин не договорится об их выкупе с Бостоном. Преподобный Пэтридж мог не сомневаться, что его собратья, в большинстве своем люди знатные и влиятельные, не оставят его в беде, даже если им придется увеличить подати, чтобы собрать необходимую сумму. А вот мисс Пиджент, у которой нет родственников, обречена на долгую жизнь в плену, где она будет вынуждена постоянно противостоять попыткам обратить ее в католическую веру.

Поскольку все страшно устали, то, съев немного маиса и рыбы, прилегли отдохнуть. Анжелика же еще долго ломала голову над тем, как сообщить мужу о своем местонахождении.

В голове у нее все перемешалось. Что за нелепая случайность заставила Колена именно в то утро досматривать барку с переодетым иезуитом на борту, направлявшимся в Акадию со шпионским заданием? Знал ли Колен, кем на самом деле был этот англичанин, который жевал табак и умело сплевывал его в море? Неужели поэтому он прошептал ей: «Будь осторожна, тебе желают зла»?

И во всех этих странствиях ее сопровождала вездесущая тень Пиксарета. Он был в бухте Маквойт накануне того дня, когда корабль Золотой Бороды бросил там якорь; она была почти уверена, что видела его на острове Макворт, и вот он снова поджидает ее на берегах Пенобскота.

Она решила, что поговорит с любезным гасконцем Сен-Кастином, но на следующий день он сам явился к ней, приглашая разделить трапезу с ним самим и иезуитом.

С тех пор как они прибыли в Пентагоет, монах был очень занят. В форт отовсюду сбежались индейцы, спеша поприветствовать его. Каждый из них хотел, чтобы его крестил Черный Человек, а не скромные францисканские монахи.

Отслужили обедню. До пленников доносились отдаленные звуки песнопений.

Во время обеда барон Сен-Кастин ободряюще подмигивал Анжелике. «Все уладится, ничего не бойтесь», — будто говорил он. Однако в присутствии иезуита его словоохотливость поубавилась. Тот же, произнеся короткую молитву, неторопливо принялся за трапезу, опустив глаза. Потом разговор возобновился. Сен-Кастин уверял, что никогда не отказывал в помощи святым отцам в их нелегком и бесплодном труде по обращению индейцев в католическую веру и проповедованию Евангелия в Северной Америке. В доказательство он демонстрировал чудовищную коллекцию скальпов с рыжими, темными и светлыми волосами, занимавшую целую стену залы. Предварительно их развешивали на ивовых прутьях для просушки, привязывая нитями из кишок, как сушат шкурки бобров. Они сушились у входа в каждую хижину эчеминов, тарратинов и микмаков; когда скальп был готов, его относили в Пентагоет, где французский офицер благодарил индейцев от имени короля Франции и вручал небольшой подарок.

— А сколько из этих скальпов я снял собственноручно с голов проклятых еретиков, — продолжал Сен-Кастин. Печальное выражение его лица должно было свидетельствовать о том, что он бесконечно предан общему делу, но при этом его заслуги не ценят. — Мой урожай всегда вдвое превышал добычу моих воинов. К тому же в этом году, отец мой, мы соблюдали перемирие. Вы же сами перед отъездом в Новую Англию встречались здесь с отцом д’Оржевалем и отцом Жаном Руссом и условились, что до вашего возвращения мы не станем ничего предпринимать против еретиков, поскольку именно вы должны были предоставить нам предлог для нарушения мирного договора. Только все дело в том, что отец д’Оржеваль вырыл топор войны, как это называем мы, индейцы, за десять дней до вашего приезда!

— Не сомневаюсь, что он нашел лучшую причину для этого, чем ту, что я мог ему предоставить, — отвечал отец Вернон бесстрастным тоном. — Он следует воле Божьей, и я никогда не видел, чтобы он брался за что-то, не взвесив предварительно все за и против.

— Мне кажется, я знаю причину, по которой он начал войну, не дождавшись вас, — вмешалась Анжелика.

Отец Вернон, который на протяжении всей беседы обращался только к Сен-Кастину или сидел, задумчиво глядя в тарелку, медленно направил на нее угрюмый и таинственный взгляд Джека Мервина.

— Да, — продолжала Анжелика, — я уверена, что отец д’Оржеваль решил воспользоваться моей поездкой в английское поселение Брансуик-Фолз, что на западе от Кеннебека, куда я отправилась в одиночку. Он надеялся, что канадцы возьмут меня в плен. Поэтому он так внезапно развязал эту войну, зная, что несколько дней спустя я уже буду в безопасности в Голдсборо и подобный случай может больше не представиться.

К ее удивлению, иезуит утвердительно кивнул головой:

— Видимо, так оно и было. А что вам, мадам, понадобилось в том английском поселении?

Анжелика взглянула на него с вызовом:

— Я собиралась вернуть в семью маленькую пленницу, которую мы выкупили у абенаков.

— То есть вы, француженка и католичка, считаете справедливым возвращать в это гнездо ереси невинное дитя, которому сама судьба, скажу больше, само Провидение решило дать шанс познать истинный свет Божий в Канаде?

Анжелика ничего не ответила. Она не привыкла слышать от Джека Мервина подобные речи. Тем не менее с легкой улыбкой она подхватила каламбур:

— Да, в ее родное гнездо!.. Дети — они как птицы. Как бы мрачно ни было их гнездо, там им лучше всего.

— Выходит, вы вмешались в Божий Промысел, — отрезал он сурово. — Но… как получилось, что в результате этой… засады вас не увезли в Квебек?

— Я отбивалась, — возмутилась Анжелика. — Я защищала свою жизнь и свободу.

И, вспомнив его презрительный взгляд при свете луны на побережье Лонг-Айленда, она настойчиво повторила:

— Свою свободу!

— Вы стреляли в воинов Христовых? — спросил он.

— Я стреляла в дикарей, которые хотели снять с меня скальп.

— Но все же…

— И мне удалось договориться с сагамором Пиксаретом, вашим крестником.

Иезуит нахмурился. Именно это и казалось ему неправдоподобным во всей этой истории.

— Но почему же, мадам, как вы считаете, отец д’Оржеваль хотел захватить вас и отправить в Канаду?

— Вам это известно не хуже, чем мне…

— Прошу прощения, мадам, но я покинул эти места много месяцев назад, и мне было сложно связаться с моим наставником. Среди англичан я был в опасности: если бы они обнаружили, что я шпионю во имя Христа и короля Франции, и узнали о моей истинной роли, мне бы не поздоровилось. Когда я уезжал, вы едва успели прибыть в Голдсборо…

— Но уже тогда мы были для вас помехой, если не врагами. Конечно, ведь мы явились в Голдсборо, привезя с собой несметные богатства, которыми не могут похвастаться даже целые колонии. А тут представился удобный случай дискредитировать моего мужа и вызвать к нему слепую ненависть жителей Новой Франции — надо было лишь объявить его жену воплощением Сатаны, — с горечью ответила Анжелика. — Об этом вы прекрасно знали, я в этом уверена… Разве описание прибрежной колонии, полученное вами от монахини-прорицательницы, не подходило к любой местности? Однако злые умы решили, что это именно Голдсборо!.. А лошади, которых мы привезли с собой, разве она не объявила их символами единорога, мифического животного, верхом на котором передвигается женщина-демон?.. Поэтому, когда я отправилась вглубь страны верхом на лошади, сходство оказалось так велико, что канадцы в ужасе попадали на колени… На самом же деле это всего лишь обычные совпадения…

— Да, — задумчиво произнес святой отец, — когда в силу вступает дьявольщина, случай зачастую играет на руку силам зла. И время перестает существовать.

— Да при чем тут силы зла? — воскликнула Анжелика. — И почему именно меня вы считаете демоном? В конце концов, в Акадии немало других женщин, на которых вы могли бы остановить свой выбор. Не вы ли, Сен-Кастин, рассказывали мне о некой красотке Марселине, что живет на окраине Французского залива и ведет распутный образ жизни?

Барон расхохотался:

— О нет, только не она. Это было бы просто смешно. Она действительно спит с капитанами всех проходящих мимо судов и открывает устричные раковины быстрее любой женщины в заливе. Говорят, она успевает вскрыть ножом раковину раньше, чем предыдущая, уже без содержимого, упадет на пол… Настоящий жонглер, да уж.

— Почему вы не находите ничего колдовского в этом мастерстве? — спросила Анжелика, смеясь. — Ответьте, отец мой!

Но Джек Мервин оставался совершенно невозмутим, не позволяя себе с легкостью рассуждать о столь серьезных вещах. Какое-то время он, казалось, размышлял над высказанным предположением, потом покачал головой.

— Марселина Раймондо?.. Нет, она слишком глупа.

— А женщина-демон должна быть умной?

— Разумеется! Подумайте сами. Кто умнее всех остальных, не считая Бога, если не дьявол, властитель демонов? Это всем известно. Давно замечено, что демонам в женском обличье очень трудно скрывать свой живой ум во время их пребывания на этой земле. Именно это качество, столь редко встречающееся у смертных женщин, зачастую их выдает. Не забывайте, что наиболее влиятельные из злых духов как раз те, что скрываются под женской личиной: Бегемот — демон плотских желаний, Мамона — алчности, Абаддон — истребления.

— Я понял! — воодушевленно воскликнул Сен-Кастин. — Речь идет о мадемуазель Радегонде де Ферьяк, гувернантке детей господина де Ла Рош-Позе, что из Пор-Руаяля на полуострове. Она злобная, как мелкая шавка, жадная, как Мамона, и страшная, как смертный грех.

Но иезуит вновь покачал головой:

— Вы заблуждаетесь, мой дорогой. Это невозможно, поскольку вы говорите о человеке, обиженном природой. Быть может, женственность демонов только в этом и проявляется, но факт остается фактом: они никогда не воплощаются в теле уродины.

— А как же колдуньи?

— Речь о другом. Колдуньи — всего лишь человеческие существа, вступившие в сделку с дьяволом. Тогда как злобный дух, вселяющийся в женское тело, — это истинный демон, один из падших ангелов, который последовал за Люцифером во время его падения в преисподнюю на заре сотворения мира.

— Так что предсказание в точности совпадает. Очень красивая женщина-соблазнительница…

— Разве я так уж красива?

Ее замешательство лишило вопрос всякого кокетства. Молодой Сен-Кастин наградил ее восхищенным взглядом:

— Да, мадам, вы прекрасны. Но я бы не стал вас в этом винить.

— И соблазнительна?.. — не унималась Анжелика, повернувшись к иезуиту. — Ну же, святой отец, ведь мы провели в обществе друг друга больше трех дней…

Он обратил на нее свой необычный взгляд, который то сверкал, то вдруг тускнел, никак не выдавая его чувств, и задумчиво погладил подбородок.

— Соблазнительна? Не знаю… Но обольстительна, без сомнения… Та ночь святого Иоанна на острове Монеган…

Анжелика, чувствуя, что румянец, заливающий ее щеки, скоро доберется до лба, перебила его:

— Ах да! Ночь святого Иоанна… Давайте поговорим о ней… В чем вы можете меня упрекнуть? Я веселилась, пила вино, танцевала — признаю. Но вы же присутствовали там и сами можете подтвердить, что я не совершила ничего непристойного. Неужели Католическая церковь столь же сурова в отношении развлечений, как и протестантская?.. Конечно, если бы я знала о вашем ранге и вашей миссии…

Настала очередь иезуита прервать ее.

— Really?[47] Вы действительно ни о чем не догадывались, мадам? Ваш проницательный взгляд порой меня настораживал.

— О нет! Можете даже не сомневаться. Самое большее, в чем я могла вас заподозрить, так это в том, что вы бывший предводитель пиратов, настоящий бандит… Сами видите, никакая я не провидица, увы, несмотря на те качества, которые вы мне приписываете! Если бы я знала, что вы служитель церкви, то, несомненно, вела бы себя более… сдержанно и благоразумно. Но я ни о чем не жалею…

И она на мгновение предалась воспоминаниям о той волшебной ночи.

— Как вы объясните радость, которая меня охватила в ту прекрасную июньскую ночь, после всех опасностей, выпавших на нашу долю?.. Ведь в тот самый день я чудом избежала смерти, не так ли? Вам это известно лучше, чем кому бы то ни было, — вы сами вытащили меня из воды…

Она замолчала, вдруг ясно осознав, что сидящий перед ней святой отец, положивший руку на распятие, был тем самым человеком, что тащил ее за волосы к берегу, растирал, чтобы привести в чувство, и даже отнес ее на руках к огню.

Никогда еще Анжелика не была в таком замешательстве. Она пыталась подобрать слова, чтобы вновь не оказаться между молотом и наковальней, поскольку по легкому движению губ отца Вернона, по мимолетному блеску в его глазах и волнению на обычно неподвижном лице она поняла, что того разбирает смех.

На самом деле он смеялся с самого начала их разговора. Смеялся про себя — ему нравилось смущать ее, приводить в замешательство, вынуждать говорить всевозможные глупости.

— Вы снова подшучиваете надо мной! — воскликнула она.

— Признаюсь…

Перестав сдерживаться, он расхохотался. Потом посмотрел на нее с иронией, но при этом в его глазах читалась теплота. Впервые она уловила в его суровом взгляде искорку человечности. Ей даже показалось, что она увидела там дружеское сочувствие.

Оставалось лишь надеяться, что за те три дня, что она провела на лодке Джека Мервина в компании ручного медведя и негритенка, он хорошо ее изучил. В его взгляде она ясно прочла, что он не считает ее ведьмой.

— Отпустите меня, Мервин, — порывисто пробормотала она, подойдя ближе.

Священник тут же отвел взгляд. Веки его вновь опустились, лицо приняло прежнее надменное выражение.

— Но… вы можете отправляться куда угодно, мадам, вас никто не задерживает. Насколько мне известно, вы не моя пленница… Вы пленница Пиксарета…

В вечернем свете Голдсборо выглядел уже настоящим поселением.

Таким он предстал перед Анжеликой сквозь плотную завесу дождя. Его дома расположились вокруг порта, вдоль береговой линии и даже на скалах, и в каждом светились окна.

Лодка, на которой путники приближались к Голдсборо, качалась на зыбких волнах. Свет уличных фонарей, свечей и больших костров, которые, как маяки, предупреждали суда об опасных рифах, тысячами отблесков плясал на темной воде.

Акадиец, управлявший лодкой, сказал, что причалит к западному берегу. Он хотел сразу же отплыть обратно в Пентагоет. Отец Вернон предоставил им барку, велев своему человеку высадить их где-нибудь на полуострове Голдсборо. Доставив Анжелику, опекаемых ею англичан, а также негритенка и медведя, тот должен был сразу вернуться.

Анжелика с наслаждением вдыхала аромат земли, который доносил до них с берега легкий бриз.

— Я найду тебя в Голдсборо, — пообещал ей Пиксарет перед ее отъездом из Пентагоета. — Не забудь, ты моя пленница. Твой муж должен заплатить за тебя выкуп.

Однако, не считая этого замечания, он повел себя весьма любезно, по причине, известной только ему, и позволил ей уехать, торжественно благословив на прощание.

Причем в самом прямом смысле слова, поскольку великий сагамор, якобы наделенный сверхъестественными способностями, любил произносить высокопарные речи и, подражая иезуитам, с удовольствием осенял людей широким крестным знамением.

К середине дня туман рассеялся, и можно было выходить в море. Отец Вернон и барон Сен-Кастин проводили их до причала. Святой отец оставил при себе светловолосого мальчишку, Эббиэла Нильса, сироту, которого он подобрал на набережной Нью-Йорка. Неизвестно, был ли он ирландцем, англичанином или шведом. В любом случае его собирались крестить.

В последний момент в лодку погрузили большой сундук, в который барон Сен-Кастин второпях побросал часть своей внушительной коллекции английских скальпов.

— Господин де Пейрак поделился со мной своими планами и сказал, что хочет отправиться в Квебек, — объяснил он Анжелике, — вот я и решил попросить его об одолжении — передать от меня это в дар губернатору. Думаю, моя коллекция произведет хорошее впечатление и меня перестанут обвинять в высоких кругах в том, что я противлюсь войне с англичанами.

Затем в лодку поместили бочонок с арманьяком — подарок капитана Эрнани д’Астигуарры, и моряк-акадиец встал за штурвал. Сэмми, все эти дни выполнявший обязанности юнги, помог ему с парусом.

Вскоре пелена дождя размыла контуры деревьев, скрыв от их взоров берег речушки, затерявшейся в самом сердце американских лесов, а вместе с ним и высокий силуэт человека в черном одеянии, назвавшегося Джеком Мервином.

Сколько раз со вчерашнего вечера Жоффрей де Пейрак возвращался мыслями к ужасному открытию?

Всю ночь он просидел за столом не двигаясь, обхватив голову руками, закрыв глаза.

Сколько раз за эту ночь, снова и снова, звучал в его голове хриплый насмешливый голос швейцарского наемника: «Ее имя?.. Не знаю. Но когда они занимались любовью, он все время повторял: „Анжелика!.. Анжелика!..“»

И каждый раз его сердце пронзала нестерпимая боль.

А еще слова Жана, отчасти прояснявшие ситуацию. Если вообще можно говорить о какой-то ясности в этой чудовищной подмене, когда лицо любимой вдруг превращается в отвратительную маску.

«Они целовались, как вновь обретшие друг друга любовники…»

Так вот где кроется разгадка страшного предательства? Бывший любовник? Человек из ее прошлого, по которому она, несомненно, скучала, ведь тогда она была свободна, жизнь ее не была столь суровой, и она всегда могла удовлетворить все прихоти своего роскошного тела, не опасаясь грозного гнева ревнивого мужа.

Теперь он понял, как все произошло… Некто, человек из ее прошлого, узнав, что Анжелика находится в этих краях, отправил ей весточку в Хоуснок, и она, под предлогом поездки в английское поселение, воспользовавшись отсутствием своего супруга, графа де Пейрака, отправилась на встречу с тем, другим. Затем один из сообщников того человека доставил ему, ее супругу, находившемуся на реке Кеннебек, ложное известие, чтобы разлучить их наверняка… и надолго.

Нет… что-то не сходится. Ведь было еще и другое. И он вспомнил Анжелику в их последний вечер в Вапассу, когда она, запрокинув голову, слушала завывание волков, и на ее перламутровой коже играли последние отблески северного сияния. Блеск ее бездонных глаз, изумленный и одновременно мечтательный взгляд вызывал в нем прилив невероятной нежности. Это была уникальная женщина, не похожая ни на кого другого… его единственная.

Какая наивность и самонадеянность! Дурак набитый! Как же он не понял, что перед ним развратница, пресыщенная мужчинами, вооруженная всеми уловками, присущими ее полу? Она умело пользовалась тем, что отличало ее от остальных, чтобы позволить себе быть как все, когда того требовали ее желания, — такой же бесстыдной, неверной, не помнящей добра… Для этих женщин нет ничего святого… Их сиюминутное желание — прежде всего, ведь потом можно все уладить при помощи улыбки, взгляда… Так легко убедить влюбленного мужчину в своей невинности! Он так страстно желает поверить в то, что шепчут ему прекрасные уста: она его любит… всегда любила только его! Ну конечно, несмотря ни на что, несмотря на измену…

Порой в нем вспыхивала безумная надежда. Все это лишь страшный сон, Анжелика сейчас появится и все объяснит… И он вновь обретет ее всю, такую чистую, верную подругу, любовницу, созданную лишь для него, нежную и страстную, как тогда, в зимнем лесу, в их огромной постели, или весной, когда они вместе гуляли среди диких гиацинтов, свободные, опьяненные пробуждением природы в этих пустынных краях, где они чувствовали себя абсолютными хозяевами. Он смотрел на нее с упоением и целовал, сотни, тысячи раз, до изнеможения…

В глазах Анжелики отражалась зелень свежей листвы. Смеясь, она повторяла: «Вы сумасшедший, мой дорогой!»

Тогда она принадлежала ему. Ему одному. Лишь с ним она испытывала наслаждение, снова и снова.

Такой она предстанет перед ним и сейчас… Иначе и быть не может. Но тут его мысли, словно блуждая вслепую, наталкивались на неоспоримые факты.

«Когда они занимались любовью, он все время повторял: „Анжелика!.. Анжелика!..“»

Он глухо зарычал и ударил кулаком по столу. Каждый раз, вспоминая эти слова, он вскрикивал от боли, словно в его тело вонзали острый клинок.

Его мысли все время возвращались к исходной точке, к фактам: ее, обнаженную и обессиленную, видели в объятиях Золотой Бороды!

Сомневаться в правдивости повествования бедного Курта Рица не приходилось. Он был настолько простодушен, что даже не понимал, какую боль его слова причиняют хозяину. А уж после вина, выпитого на пустой желудок, он и вовсе перестал понимать, что несет, отчего стал еще более откровенным. Если бы Риц был не так пьян, он заметил бы, насколько его слова смущают присутствующих, и прервал бы рассказ, будучи по природе весьма осторожным.

Нет, сомнений не было никаких. Беглец видел все своими глазами. Вдали от мужа Анжелика отдалась неизвестному мужчине… Ее, жену графа де Пейрака, его жену, застали в объятиях Золотой Бороды, и изменить уже ничего нельзя…

Жоффрей понял, что та, другая, обожаемая им Анжелика исчезла… Осталась лишь эта, чужая, которую он когда-то в ней заподозрил, — заносчивая и чувственная, она вела раскрепощенную жизнь; это была чертовски умелая актриса, причем ее талант усиливался тем, что отчасти она даже не догадывалась о своих уловках, настолько они казались ей естественными и необходимыми…

Жизнь наложила на нее свой отпечаток, и она научилась относиться ко всему с бесчувственным безразличием. Отныне для нее важны были только сиюминутные удовольствия. Он не раз замечал, что власть Анжелики над мужчинами была обусловлена спонтанно возникавшим чувством сообщничества. Она слишком хорошо знала мужчин, была близка к ним… Она покоряла их одной лишь улыбкой или взглядом, будь то знатный сеньор или последний нищий. Она постигла эту науку обольщения еще в ранней молодости, когда часто становилась жертвой мужчин… Сейчас уже слишком поздно, зло свершилось, страшную реальность невозможно игнорировать… Теперь она была сильнее всех мужчин, совершенно их не боялась и брала тех, кого желала… Ей нравились все мужчины без разбору, и в этом заключался секрет ее обаяния и безраздельной власти над ними… За исключением, пожалуй, тех глупцов, что кичились собственной внешностью и военным мундиром, как, например, этот Пон-Бриан. В том, что она его отвергла, не было ни малейшей ее заслуги. Он ей попросту не нравился. А Ломени-Шамбор? Пейрак замечал возникшие между ними теплые отношения и уже засомневался, не осквернил ли этот благочестивый вельможа его собственный дом… Не была ли его женушка виновна в совращении истинного праведника?..

Анжелика! Анжелика!

Кровавая пелена застилала глаза Пейрака — его обуревала жажда мести.

Отправиться в путь немедля, добраться до судна Золотой Бороды… Подняться на борт, застать их вместе и убить обоих…

Нечеловеческим усилием воли он взял себя в руки.

Над Голдсборо занималась заря. В заливе, словно исчерченном холодными полосами тумана, грустно перекликались тревожные сигналы судов.

Пейрак и не подозревал, что Анжелика находится всего в нескольких милях от него, в форте Пентагоет. Что она вот-вот сядет в шлюпку, сгорая от нетерпения перед встречей с ним, и что уже вечером окажется здесь, совсем рядом.

Совершенно обессиленный, он созерцал в своем сердце этот разрушенный образ, больше не ища оправданий и принимая всю горечь реальности: Анжелика предала его. Теперь он видел ее истинную суть, какой она всегда и была, — лживую и подлую, — наконец он это понял… как и все женщины… Его жена была такой же!

Наступал день, неся множество тяжких забот, от которых зависели человеческие жизни.

Граф де Пейрак направился в порт. Он остался один в этом безмолвном мире. Отныне он пойдет по жизни в одиночестве, с разбитым сердцем, с этой неожиданной раной, которая еще доставит ему нестерпимые страдания: Анжелика.

По мере того как он спускался к воде, желание схватки вскипало в нем и начинало бурлить. Жажда мести будет поддерживать в нем жизнь. Тут он подумал, что туман опустился как раз вовремя, ведь, насколько граф знал, ни один из стоявших на якоре кораблей не был готов к выходу в море, и он не мог сегодня же броситься вдогонку за пиратом. Туман позволит Пейраку не спеша подготовиться к вылазке, проверить орудия. Завтра или послезавтра он сможет начать смертельную охоту, и тогда уже ничто его не остановит. Он доберется до Золотой Бороды и собственноручно разделается с ним.

Он тотчас приказал снарядить «Голдсборо», шебеку и два люгера, стоявших на рейде.

На новость, полученную от индейцев о том, что в районе мыса Шудик два английских судна потерпели кораблекрушение, Пейрак, охваченный идеей мести, отреагировал сперва с безразличием, а потом и с раздражением. Да пошли они все к черту, будь то англичане, французы или кто бы там ни был!

Но потом граф взял себя в руки.

Он не позволит женщине заставить его забыть о своих обязанностях, разрушить его, сделать безразличным к жизни других людей, которых в силах спасти лишь он один.

Он создал Голдсборо, и тот стал своего рода маяком для Французского залива. Каждый искал здесь помощи, совета. Но ему в один миг все это стало безразлично, увы! Однако он не мог ослабить контроль ни на секунду. Малейшая оплошность, и все рухнет! Что тогда подумают о нем те, кому все известно? Неужели он преодолел столько преград, чтобы за несколько часов все разрушить из-за несчастной любви?

Привычка к строгой внутренней дисциплине, чувство ответственности, которые на протяжении всей его долгой жизни ставили его во главе остальных, и теперь помогали ему не сдаваться.

Не сдаваться!

Он стремительно поднялся на борт своего корабля, собрал экипаж и отправился к месту кораблекрушения. Удача улыбнулась ему, и он спас от затопления небольшую флотилию, которую штат Массачусетс отправил во Французский залив, чтобы отомстить за своих товарищей, погибших от рук абенаков, которых, в свою очередь, подстрекали французы. Одним из кораблей командовал Фипс из Бостона, а другим — сам английский адмирал Шеррилгэм.

Когда все суда были доставлены в бухту Голдсборо, адмирал охотно воспользовался гостеприимством графа де Пейрака. Очень элегантный, в напудренном парике, со шпагой на поясе, адмирал не скрывал, что эта экспедиция в самую глубь Французского залива, где невидимый противник все время скрывался от них в мелких заводях, вовсе не вызывала у него восторга. Но проучить этих чертовых французов все-таки следовало. А еще добиться от правительства Квебека, чтобы оно усмиряло пыл преданных им дикарей. Ему стало известно, что господин де Вильдавре, губернатор Акадии, отправился в поездку по реке Сен-Жан навестить своего лучшего друга, шевалье де Гранбуа. Английское правительство мечтало выследить губернатора и захватить в плен.

Пейраку легко удалось убедить адмирала, что подобная затея лишь развяжет войну между англичанами и французами, а Квебек как раз ищет повод раздуть конфликт. Граф посоветовал адмиралу присоединиться к нему в охоте за пиратами, которые заполонили Французский залив и мешали английским, а также португальским и французским рыбакам заниматься ежегодным промыслом.

А вот уроженец Бостона Фипс, в роду у которого было немало скальпированных канадцами и преданными им абенаками, не отказался от намеченного плана и, как только туман рассеялся, продолжил путь. Однако теперь Фипс был один, без английского адмирала, поэтому дипломатическая составляющая его миссии почти утратила свою значимость, а битва на реке Сен-Жан уже не представлялась такой кровавой. Поразмыслив над тем, каким образом можно было обезвредить эту бомбу, Пейрак пригласил к себе вождей местных эчеминов и могикан.

Они решили отправить гонцов с двумя ожерельями-вампум к малеситам и восточным сурикезам с просьбой, в случае необходимости, оказать помощь французам, с которыми их связывали дружеские и родственные узы, сохранив по возможности жизнь англичанам. Ведь индейским племенам, пострадавшим этой зимой от страшного голода, тоже не выгодно, чтобы во Французском заливе развязалась война. И кто защитит их от набегов ирокезов, которых всегда стоит опасаться с наступлением лета?..

Высказав эти мудрые соображения, Пейрак поручил Кромли призвать к бдительности тех редких англичан, что сидели по своим углам в устьях рек Сен-Круа и Рескьяс.

Старик Солпрайс наверняка откажется покидать свою крепость, а вот семейству Стрингтон из бухты Мерчне имеет смысл укрыться на лето здесь, в Голдсборо.

Сначала все эти заботы давались Жоффрею ценой невероятных усилий, затем какое-то время он пребывал немного не в себе, действуя почти машинально, но постепенно погружение в неотложные дела стало своего рода бальзамом для его израненной души. Он отвлекался и на время забывал о своей беде.

Однако, как бы занят он ни был весь этот день, никогда еще время не тянулось так долго, никогда еще не причиняло столько боли.

Между тем он следил за подготовкой кораблей для завтрашней экспедиции против Золотой Бороды.

Сдаваться нельзя!

Нужно отомстить, не теряя при этом самообладания, не забывая о всеобщих интересах. Он не должен никого подвести.

Но что значат остальные, его собственное дело и вообще жизнь… БЕЗ НЕЕ!

Ближе к вечеру он вновь созвал совет, столь драматично прерванный прибытием Курта Рица, и настоял, чтобы адмирал к ним присоединился.

Все остальные члены совета, кроме Шеррилгэма, не знавшего о сложившейся неловкой ситуации, входили очень медленно, осторожно, потупившись.

Пейрак ожидал их, сидя за столом резного дерева, на котором располагались чернильница, перья, песочные часы, измерительные инструменты, а еще, как и накануне, были разложены карты.

Он любезно пригласил всех войти и занять свои места.

Услышав его спокойный голос с легкой хрипотцой, к которой они уже привыкли, члены совета подняли наконец глаза и содрогнулись, хотя внешность графа никак не изменилась.

Он был одет в восхитительный атласный костюм цвета слоновой кости с мелкими складками, образующими ромб, которые были закреплены жемчужной застежкой. При каждом его движении складки приоткрывались и между ними переливался алый муар. Этот наряд он привез из Лондона на борту «Голдсборо» вместе с узкими сапогами из красной кожи и перчатками с крагами. Пейрак предпочитал английскую моду с ее приверженностью к камзолам, бриджам и узким сапогам — такая одежда гораздо больше соответствовала его стилю жизни, полной приключений, чем французский полукафтан и сапоги с широкими отворотами. Зато украшенное жемчугом кружево на его галстуке и манжетах было данью французской моде.

Густые черные волосы, обрамлявшие его покрытое шрамами лицо, делали его похожим на пирата и никак не вязались с утонченной элегантностью его наряда. Отблески лунного света на лице искателя приключений придавали неожиданную мягкость его смуглой обветренной коже. Даже если под этим загаром скрывалась бледность, за невозмутимым выражением лица — бурные эмоции, а за смелым проницательным взглядом, устремленным на них, — страдания, никто на свете не смог бы догадаться! Не он, а они отводили глаза и выглядели так, будто невыносимо страдают.

«В тот вечер этот Пейрак преподал всем нам урок! — часто повторял потом флибустьер Жиль Ваннерейк. — Да, урок, да еще какой! Всем нам, мужчинам, которым в силу нашей природы суждено рано или поздно обзавестись рогами… Уверяю вас! Никогда еще ни один рогоносец не держался с таким достоинством!..»

— Господа, — обратился к ним Пейрак, — вам известно, что я собираюсь отправиться на войну и не знаю, какую судьбу уготовило мне Провидение. Со всех сторон на нас надвигается гроза. И я хочу, по крайней мере, разъяснить ситуацию, с которой вам помогут справиться ваша отвага, здравый смысл и сноровка. А еще — ваше желание сохранить мир. У нас нет врагов, и это может стать вашим козырем. Прежде всего я обращаюсь к вам, ларошельцы. Именно вам я вверяю заботу о нашем городке и его защиту на земле. Господа д’Юрвиль и Ваннерейк, а также наш английский союзник сэр Шеррилгэм отправятся со мной в погоню за этим пиратом, который уже всем нам порядком досадил. На этот раз нужно с ним покончить. Поэтому давайте согласуем наши планы по защите, преследованию и нападению. В первую очередь необходимо подсчитать запасы вооружения и распределить его.

Погрузившись в расчеты и составление планов, они не заметили, как стемнело. В залу вошел испанец и зажег свечи в подсвечниках и в железной люстре, свисавшей с потолка.

Занятые привычными делами, они постепенно стали забывать о том, что случилось накануне вечером. Поэтому все решили, что им снится дурной сон, когда стоявший на часах так же просунул голову в дверь и с растерянным видом обратился к графу де Пейраку:

— Сир, вас спрашивают!

Но в этот раз это был не Курт Риц, исхудалый беглец из пиратского логова.

В этот раз это была Она.

Обернувшись, собравшиеся увидели на фоне темного дверного проема ослепительное явление — ЕЕ!

Как всегда ослепительная, Анжелика смотрела на них, лучезарно улыбаясь. Ее глаза отыскали в глубине комнаты высокую фигуру графа де Пейрака. Жоффрей! Костюм был ей незнаком. Он здесь…

Присутствующие смотрели на нее, не произнося ни слова, застыв в недоумении.

Мягкий золотистый мех ее шубки из нерпы придавал лицу Анжелики еще более сияющий оттенок, а ее роскошные волосы так ярко блестели при свечах, что напоминали нимб.

Маленький Лорье Берн проводил Анжелику до дверей в большую залу форта, где, насколько он знал, его отец и другие вельможи, а также капитан флибустьеров и английский адмирал держали совет с графом де Пейраком.

Она не узнала Голдсборо, так сильно он изменился. Там, где еще в прошлом году было почти пустынно, теперь, несмотря на поздний час, бурлила жизнь. Анжелика даже усомнилась, туда ли она попала, но тут на пути ей повстречались Абигель и Северина Берн.

Ей так не терпелось поскорее встретиться с мужем и убедиться в его присутствии в Голдсборо, что она не сразу обратила внимание на ту неловкость и холодность, с которой приветствовали ее эти двое. Позже она вспомнит об этом и поймет причину такого приема. Но тут появился малыш Лорье с корзиной ракушек и бросился ей на шею с резвостью десятилетнего мальчишки. «Госпожа Анжелика! О! Госпожа Анжелика, какое счастье!»

По ее просьбе он повел ее по новым улицам Голдсборо к форту. На подступах к крепости им повстречался человек с алебардой.

— Это швейцарец, — прошептал малыш Лорье, — он приехал вчера вечером…

— Эй! Мы где-то с вами виделись, не так ли? — окликнула его Анжелика, поежившись под недобрым взглядом проходившего мимо мужчины.

— Верно, мадам, — ответил тот. — Мы с вами виделись.

В грубом голосе сквозило презрение.

Но Лорье уже поднимался по деревянным ступенькам, и вот перед ними открылась дверь в зал совета.

Анжелика вошла. В окружившей ее зловещей, давящей тишине она сразу ощутила — что-то не так. Знакомые лица вокруг словно окаменели…

— Господин Маниго, приветствую вас… О! Мэтр Берн, как же я рада снова вас видеть! Дорогой пастор, как ваши дела?

Протестанты в черных камзолах, незнакомцы в ярких одеждах, французский флибустьер, английский офицер, францисканский монах в сером плаще…

Ни один не проронил ни слова! Ни один… Ни один… Они лишь провожали ее взглядом.

И среди всех этих людей, застывших, подобно каменным изваяниям, стоял Жоффрей, так же неподвижно, следя за ее приближением.

Она остановилась в нескольких шагах от него, тщетно пытаясь поймать его взгляд. При этом он смотрел на нее необычно пристально и как-то мрачно. Дурной сон! Она протянула ему руку для поцелуя. Пейрак склонился над ней, но его губы даже не коснулись ее кожи — он лишь изобразил учтивость…

Она услышала свой голос, будто со стороны, такой далекий и дрожащий:

— Что происходит? В Голдсборо что-то случилось?

Тут среди собравшихся произошло оживление. Один за другим мужчины откланивались и расходились. Никто не улыбался. Всех охватило вчерашнее ощущение катастрофы.

Снаружи раздались голоса.

— Это она? — спрашивал Жиль Ваннерейк взволнованно.

— Конечно она! Кто же еще? — проворчал Маниго.

— О! Как она же прекрасна! Как восхитительна!.. Это меняет дело… Господа, неужели вы хотите, чтобы такая красавица не кокетничала со всеми подряд и не поддавалась любовным порывам мужчин, околдованных ее чарами?.. Это было бы безнравственно… Я и сам чувствую… О Господи, что же сейчас будет?.. Это ужасно! Лишь бы не… Нет, она слишком красива, чтобы он ее убил… У меня ноги подкашиваются… Такой уж я чувствительный…

Ему пришлось опуститься на песок.

— Что происходит? — повторила свой вопрос Анжелика, поворачиваясь к мужу. — Кто-то умер?

— Возможно… Откуда вы взялись?

По мрачному неподвижному лицу де Пейрака ничего нельзя было понять.

— Что значит — откуда? Разве Жан не сообщил вам, что…

— Да, сообщил! Он рассказал мне… Рассказал, что вы были пленницей Золотой Бороды… И еще много чего… Так же, как и Курт Риц.

— Курт Риц?

— Швейцарский наемник, состоявший у меня на службе, которого Золотая Борода также захватил в плен в прошлом месяце. Три дня назад Рицу удалось бежать. Но до этого он видел вас на корабле Золотой Бороды… Ночью он крался по верхней палубе… Окно было открыто. Он видел вас… там, на корабле, в штурманской рубке… с ним… С НИМ…

Жоффрей де Пейрак говорил прерывисто, глухим страшным голосом, и с каждым вымученным словом происходящее все яснее доходило до сознания Анжелики.

Парализованная этим жутким открытием, она буквально видела, как оно приближается к ней, словно ожившее чудовище, готовое наброситься на нее и разорвать своими хищными когтями. Тот человек! Тот, что сбежал в ту ночь в заливе Каско… оказывается, это был швейцарский наемник… Слуга де Пейрака. И он ее видел… Он видел, как Колен вошел к ней и заключил в объятия…

— Окно было открыто. — Хриплый голос звучал откуда-то издалека. — Он видел вас, мадам! Вы были обнажены… В объятиях Золотой Бороды, и вы отвечали на его поцелуи… его ласки… его… его!

Что он надеялся услышать в ответ? Крик возмущения, бурное отпирательство, быть может, смех?.. Но нет! Тишина!

Да еще какая!.. После таких слов ничего не могло быть страшнее этой тишины.

И каждая секунда этой тишины неподъемным мучительным грузом ложилась на плечи Жоффрея де Пейрака. Ему казалось, что сердце его сейчас разорвется.

Время шло, унося с собой тот момент, когда еще можно было что-то спасти. Словно капли раскаленного свинца, одна за другой падали секунды. Неизбежное признание становилось все ближе, он видел это по ее мертвенно-бледному лицу, читал в затравленном взгляде широко раскрытых глаз.

Анжелика изо всех сил старалась собраться с мыслями, но тщетно. В голове ее был сплошной туман.

«Нужно сказать ему, что это был Колен, Колен… Нет! Так будет только хуже. Он и раньше его ненавидел…»

Она была не в силах ничего объяснить, не могла вымолвить ни слова. Горло сдавила судорога, ее всю трясло. Ноги у нее подкашивались, так что Анжелике пришлось прислониться к стене и прикрыть глаза. Увидев, как она опускает веки, глядя на это нежное лицо, искаженное тайной болью, граф был не в состоянии дольше сдерживаться.

— Не опускайте глаза! — взревел он, с такой силой ударив кулаком по столу, что тот едва не треснул. — Смотрите на меня!

Он схватил ее за волосы и резко дернул, заставив повернуть голову.

Ей показалось, что с нее снимают скальп. Склонившись над ней, он впился пылающим взором в ее лицо, вдруг ставшее для него незнакомым, чужим. Он что-то говорил, но его слова не долетали до ее ошеломленного сознания.

— Так, значит, это правда! Ты!.. Ты!.. Которую я вознес так высоко!..

Охваченный яростью, он принялся ее трясти в безумном желании вдребезги разбить этот ложный образ и обнаружить за ним другой, родной и любимый.

И вдруг он замахнулся и со всей силы ударил ее по лицу. Анжелика покачнулась и стукнулась головой о деревянную перегородку. Глаза ее застилала красная пелена. Жоффрей отпустил ее, оттолкнув от себя. Она едва удержалась на ногах.

Пейрак подошел к окну, глядя сквозь прутья решетки в черную мглу. Сделав несколько глубоких вдохов, он наконец овладел собой.

Когда он снова повернулся к жене, та по-прежнему стояла неподвижно, опустив веки. Из носа тонкой струйкой медленно сочилась кровь.

— Вон! Вон отсюда! — прозвучал ледяной голос графа. — Вы мне противны. Ступайте отсюда! Я не желаю вас больше видеть! Не доводите меня до смертного греха…

Еле волоча ноги, натыкаясь на углы и какую-то мебель, Анжелика бродила по комнате, освещенной лишь бледным светом луны, которая изредка выглядывала из-за облаков. Желание раствориться, исчезнуть навсегда привело ее в самую дальнюю часть деревянного форта. Подобно раненому зверю, который стремится укрыться в лесной чаще и умереть, она не в силах была появиться на улицах города, совсем одна в этом враждебном мире, где судачат сплетники и царит пустота. Пробираясь по бесчисленным коридорам и лестницам, она очутилась в этой просторной уединенной комнате и инстинктивно почувствовала, что это «их» комната, та, где они занимались любовью в прошлом году, та, где она мечтала вновь оказаться с ним.

Она продвигалась на ощупь, натыкаясь на острые углы, пока наконец не остановилась в центре комнаты. И тут, в этом дьявольском хаосе, она различила первые донесшиеся до нее звуки — два вздоха, один за другим. Оцепенев от ужаса, она вскоре поняла, что это было лишь эхо ее собственного сдавленного дыхания и отзвук волн, разбивавшихся о скалы у подножия форта.

Анжелика осталась совершенно одна.

Страх, на время затмивший в ней все остальные чувства, сменился не менее жутким ощущением непоправимой катастрофы. Ей казалось, что половина ее головы распухла до невероятных размеров и на ней образовался бесформенный нарост, какой бывает на тыквах. Лицо в том месте буквально светилось, будто образовавшаяся припухлость была из раскаленного чугуна. Анжелика осторожно коснулась пальцами щеки и поняла, что кожа утратила всякую чувствительность. К тому же отека не было. Но даже легкое прикосновение пальцев отдалось нестерпимой дергающей болью во всем теле. И вспышка этой боли вдруг вернула ее к неумолимой реальности. Колен!.. Он обнимал ее, его руки жадно гладили ее тело, губы искали ее уста, чтобы слиться в бесконечном поцелуе.

А в это время за ними наблюдал тот человек… Он видел их при свете свечей. И теперь об этом знал Жоффрей. Он обвинял ее в самом страшном!.. Как объяснить ему, заставить поверить…

Но при одном упоминании о Колене он убьет ее. Он уже едва не сделал это сегодня. Она ощутила это всем своим существом — затравленная, она была не в силах реагировать, хоть как-то защищаться. Получается, он мог ее уничтожить, стереть с лица земли. Потому что ОН для НЕЕ был всем!

Так она и стояла в темноте, едва дыша, боясь пошевелиться, чтобы не дай бог вновь не ощутить невыносимую физическую боль, но главное — чтобы не пробудить воспоминания о жутком видении — Жоффрей! Его перекошенное от злости лицо и всполохи алой подкладки его камзола, мелькавшей при каждом движении. Казалось, будто само его сердце плачет кровавыми слезами. Тут она почувствовала, что по ее собственному лицу струится кровь. Облизав распухшие губы, она ощутила соленый привкус. В это невозможно поверить — он ударил ее!..

Да, он ее ударил, она это заслужила. Теперь их разделяла пропасть.

Сидя в темноте, она дрожала всем телом и вглядывалась в этот зияющий провал. Ее вновь охватил страх, словно оттуда, из пустоты, на нее надвигалась целая армия демонов с горящими глазами и перекошенными ртами…

Все произошло слишком быстро, причем именно тогда, когда она поверила, что время, проведенное ими в Вапассу, навсегда связало их узами любви, вечной, нерушимой, неприступной.

Это было похоже на ураган, на землетрясение, и в то же время это застигло их врасплох.

Дьявольское чудище, чей жестокий взгляд она не сразу заметила, тихонько подобралось к ним и напало.

Ловушка захлопнулась, и она, нет, они оба оказались внутри. Она не очень понимала, как устроена эта западня, но уже ощущала ее безжалостные тиски. Все было проделано с такой ловкостью, чтобы поразить и ее, и Жоффрея в самое сердце.

«Жоффрей! Жоффрей! Приди, молю тебя!.. Не оставляй меня одну! Мне страшно!»

В комнате вдруг замелькали опасные тени, и она увидела, как непреодолимая преграда встает между ней и им, ее любимым супругом, которому она нанесла смертельное оскорбление.

Невидимая рука сдавила ей горло, едва не задушив. Чтобы не упасть в обморок, она прижала пальцы к распухшим губам, пытаясь заглушить рвущиеся наружу рыдания. Острая боль помогла ей не потерять сознания, в котором яркой вспышкой вдруг пронеслось все, что она утратила. Не в силах больше сдерживаться, Анжелика выплеснула накопившуюся боль в отчаянном детском плаче… «Если он меня больше не любит… Если он меня больше не любит… что же тогда… со мной будет?»

Пережитое им секунду назад показалось ему самым ужасным моментом его жизни.

В нем боролись два существа, одинаково неистовые и одержимые. Они разрывали его тело и душу, расчленяли на кусочки. Одно было ослеплено ревностью, другое — любовью. Сколько еще он сможет противиться желанию заключить ее в свои объятия, столь же сильному, как и убить ее?

Любовь и ненависть смешались у него в крови.

Когда он схватил ее за волосы, разве его рука не ощутила их нежную шелковистость и мягкость? Когда он склонился над ее отстраненным лицом, над этим чистым, словно перламутровым лбом, когда с его губ срывались грубые слова, разве не сгорал он от желания осыпать ее жаркими поцелуями? В голове молнией пронеслась мысль: «Какой же у нее прекрасный лоб!..»

Его охватывали то приступы желания, то гнева. Он весь дрожал от унижения, но еще и от злости на нее, ту, что обнажила его темную сторону, открыла в нем другого человека, способного на слепую ярость, на неутолимый плотский голод, на трусливое примирение; способного идти на поводу своих чувств и эмоций вопреки здравому смыслу…

О, какое прекрасное творение любви!.. Вот что он подумал. Вот что они все подумали, когда она шагнула в залу из темноты. Ее красота и женственность поразили их в самое сердце. В одно мгновение покоренные мужчины позабыли о своей злобе, подозрениях, возмущении, презрении, недоверии; для них не осталось ничего, кроме невыразимого очарования, вызванного ее присутствием.

О, какое прекрасное творение любви!.. О мужчины, боготворящие чувствительные глупцы! Всегда готовые преклонить колени перед богиней!..

Жоффрей сам не заметил, как оказался на улице, в тишине глубокой ночи.

В тусклом серебристом свете луны по небу плыли облака, а на воде покачивались темные корабельные мачты. Огни факелов дрожали на ветру — это часовые медленно обходили свои посты.

Вокруг все казалось вымершим.

«Анжелика! Анжелика!.. Любовь моя! Где ты сейчас?»

Он вернулся в форт, молча поднялся по деревянной лестнице. Где-то наверху, за дверью, он услышал ее всхлипывания. Пейрак замер, вновь охваченный страстным желанием. Его тело до боли напряглось от невыносимого искушения. Искушения распахнуть эту дверь, войти, остаться наедине с Анжеликой, склониться над ней, завладеть ею, прижать к самому сердцу и забыться, забыть обо всем, погрузиться в ее ласки, в шепот ее голоса, в их смешанное дыхание, в поцелуи, пылкие признания: «Любовь моя! Любовь моя! Все хорошо… Я люблю тебя!..»

Он стоял один в зале первого этажа, где в светильниках уже оплывал воск. Лбом он прижимался к оконному стеклу, за которым уже брезжил рассвет.

Нет, ей не удастся сломить его, он не покорится воле недостойной женщины!

Нет, никогда этого не будет!

Почему она так горько плачет там, наверху?.. Разве она не понимала, что делает, позволяя другому мужчине ласкать себя?.. Она, которую он вознес так высоко?! Разве она не понимала, ЧТО разрушает? Нет! Разумеется, не понимала! Она же безмозглая баба, как и все остальные!

Они хотят все и сразу, но при этом все разрушают!

Не надо было прощать ее тогда. Все они одинаковы!.. Все!

Когда начнется прилив, он выйдет на своем корабле в открытое море, отыщет Золотую Бороду и погонит его до самых Карибских островов… но прежде, чем убить его собственными руками, он сорвет завесу прошлого с омерзительного лица незнакомца. Он узнает, кем был тот другой, с которым Анжелика занималась любовью.

«Ах, если бы я мог вырвать ее из своего сердца! Я сумею, если понадобится».

Прекрасное творение любви!..

«Голдсборо» доставил для нее платья из самой Франции.

Он подошел к сундуку, стоявшему в дальнем конце залы, и откинул крышку. Взял в руки переливающийся муар, коснулся воздушных кружев. Под тяжелыми складками юбок, под корсажами он словно ощутил тело своей жены, которой они предназначались.

«Как бы она прекрасно смотрелась во всем этом! Эта серебристо-розовая ткань подчеркнула бы белизну ее очаровательных плеч!.. Я бы взял ее с собой в Квебек… и там она затмила бы всех!..»

Он стиснул кулаки, словно стремясь раздавить, стереть этот образ.

Повинуясь безотчетному желанию, он зарылся лицом в скомканное кружево и сидел так довольно долго. Мысли его были далеко, окутанные легким ароматом цветов и женщины, исходившим от этих роскошных нарядов.

В Голдсборо было много детишек. Они всегда бегали босиком, целой ватагой, веселые и жизнерадостные. У девочек волосы выбивались из-под круглых вязаных колпачков или белых чепчиков, у мальчишек свободно развевались на ветру. Подобрав юбки и подвернув штаны, они шлепали по лужам, залезали в шлюпы, скакали по песчаному берегу, гонялись за тюленями. На ходу ребятишки подкреплялись то моллюском из раковины, то яйцом чайки, то цветочным нектаром… Компанию им составляла голая индейская ребятня.

Они с любопытством подглядывали за пленными пиратами через щели в досках сарая, затем неслись в порт, чтобы полюбоваться красивой разноцветной надписью «Сердце Марии» на корме корабля, захваченного сегодня утром, а потом, встав на коленки, поили раненых водой из лесного родника.

Тот день в Голдсборо завершился поражением Золотой Бороды.

Утром Анжелика проснулась от грохота канонады где-то вдалеке.

Все тело у нее ломило от боли, на душе было скверно, и ей понадобилось время, чтобы осознать, что она находится в Голдсборо. Подойдя к зеркалу, она разглядывала свое опухшее лицо. Половина его была сине-черной, губа раздулась. Она с трудом могла повернуть шею. Анжелика обошла комнату. В сундуках обнаружилось белье и одежда, которые она сама туда сложила еще осенью, перед отъездом из форта. Она оделась и причесалась, действуя почти машинально. Мысли ее по-прежнему путались. Нужно было найти какую-нибудь мазь или бальзам, чтобы смазать уродливый багровый синяк.

Через открытую створку окна она увидела корабли с поднятыми парусами, бегущие по волнам. Они были далеко, на горизонте, где на фоне дождливого серого неба то и дело мелькали красные всполохи. Потом по небу прокатился грохот пушечных выстрелов. У берегов Голдсборо разворачивалось морское сражение. Три или четыре корабля атаковали единственного противника. Тот, ловко увернувшись от нападавших, расправил паруса и исчез из поля зрения Анжелики.

Вскоре женский голос окликнул ее из глубины форта:

— Мадам Анжелика! Мадам Анжелика!.. Где вы? А, вот вы где! Слава богу, я нашла вас! Там раненые, и повсюду кровь!

В маленькой женщине Анжелика узнала жительницу Ла-Рошели, госпожу Каррер, которая прибыла в Новый Свет в прошлом году с десятью детьми и мужем-адвокатом.

— Что происходит? Откуда взялись раненые?

— Они только что расквитались с этим проклятым пиратом, Золотой Бородой!

— Кто это «они»?

— Господин граф, флибустьер Ваннерейк, английский адмирал, да все, все те, кто поклялся заставить этого мерзавца молить о пощаде! Сегодня утром стало известно, что он вновь рыщет вокруг островов. Господин граф тотчас же снарядил корабли и погнался за ним. Пират был вынужден отбиваться. Месье д’Юрвиль только что объявил о победе. Но по-видимому, во время захвата пиратского корабля случилась настоящая бойня… Корабли возвращаются в порт с пленником и всеми ранеными. Господин де Пейрак потребовал, чтобы вы явились, взяв все необходимое, чтобы помочь этим беднягам.

— Вы… вы уверены, что именно мой муж послал за мной?

— Ну разумеется! Без вас нам не справиться! Кажется, хирург с «Бесстрашного» тоже ранен и не может исполнять свои обязанности. Ну а нашего врача Пэрри вы знаете. В такой мясорубке от него толку мало… Бог мой! А с вами-то что приключилось, бедняжка?.. Да вас избили!

— Ничего страшного!

Анжелика прикрыла щеку рукой.

— Я… мы потерпели кораблекрушение у берегов острова Монеган, и я ударилась о прибрежную скалу… Подождите, я быстро. Только захвачу свою аптечку с необходимыми инструментами… Есть ли у вас в запасе корпия?

Она методично собрала все, что могло понадобиться, действуя совершенно машинально, а в голове между тем проносилось множество мыслей.

Колен… Колен погиб от руки Жоффрея де Пейрака… Если бы она могла говорить прошлой ночью… Если бы у нее хватило мужества заговорить… Но это было невозможно! Она не могла ничего сказать, ничего объяснить… А теперь Жоффрей де Пейрак убил Золотую Бороду… И послал за ней, чтобы оказать помощь раненым… По крайней мере, он вспомнил о ее существовании. Но зачем? А что, если он придумал новый способ ей отомстить? Или сделать так, чтобы она наткнулась на труп Колена? Она этого не вынесет. Она не сможет пройти мимо, она обязательно подойдет к нему, обнимет его большую мужественную голову и заплачет.

— Боже! — взмолилась Анжелика. — Сделай так, чтобы Жоффрей не совершил столь ужасного злодеяния. О Боже! Как могло случиться, что мы с ним вдруг стали непримиримыми врагами?

Вслед за госпожой Каррер она сбежала вниз по лестнице и устремилась на площадь, куда местные жители несли тюфяки, набитые водорослями, кожаные ведра с пресной водой, одеяла. Со шлюпов уже доставляли первых раненых. Их укладывали прямо на землю. Одни стонали и охали, другие громко бранились.

То утро превратилось для Анжелики в сущий кошмар. Ей некогда было думать о чем-либо, кроме раненых. Она разрезала плоть, накладывала швы, промывала раны, делала перевязки, перебегая от одного пострадавшего к другому, требовала помощи, организовывала лазарет, посылала ребятишек с разными поручениями. Одного — за травами, другого — за полотенцами, третьего — за водой, ромом, оливковым маслом, нитками, иголками, ножницами.

С закатанными рукавами, по локоть в крови, она часами оказывала срочную помощь, брала на себя ответственность и определяла серьезность ранений, отдавала распоряжения по поводу лечения и ухода, объясняла, как приготовить то или иное лекарство. Очень быстро она создала вокруг себя прежний порядок. Она узнавала женщин, вызвавшихся ей в помощницы. Абигель, проворная и ловкая, несмотря на беременность; активная госпожа Каррер, послушные молодые девушки, отважно смотревшие в глаза смерти и страданиям, подражая старшим.

Неожиданно рядом с ней возникла внимательная тетушка Анна, она подавала Анжелике хирургические инструменты, а рядом старая Ребекка пыталась облегчить последние минуты умирающего.

Молодой парнишка повсюду носил за Анжеликой таз с водой, чтобы она могла сполоснуть руки и промокнуть полотенце. Лишь через некоторое время она узнала в нем Марсиаля, старшего сына мэтра Берна.

Анжелика сразу заняла среди них свое прежнее место. Однако, выполняя возложенные на нее обязанности, как всегда старательно и проворно, она интуитивно почувствовала, что их отношение к ней изменилось. Это читалось в легком презрении в голосе, в неожиданно поджатых губах, во враждебном взгляде… Быть может, ей показалось?.. Нет! Жители Голдсборо знали… Всё знали.

При этом госпожа Каррер вела себя с ней просто и сердечно. С другой стороны, эта женщина никогда не была сплетницей. Она не хотела верить слухам о том, что графиня де Пейрак изменила мужу с этим пиратом… В то утро, пока Анжелика без устали помогала раненым, за ней украдкой наблюдало множество глаз — люди пытались определить степень достоверности слухов… Однако самое ужасное заключалось в том, что они были правдивы… ну или почти. Она действительно оказалась в объятиях Золотой Бороды, отвечала на его ласки. Ей хотелось выкрикнуть всем этим людям, что она не виновна. И самой в это поверить. Вновь стать как прежде. Каждую рану она обрабатывала с невероятным трепетом и состраданием, ведь у нее самой внутри кровоточила рана, доставляя ей нестерпимую боль. Ей так хотелось, чтобы ее тоже кто-нибудь пожалел. Но утешения ждать было не от кого.

— О, мадам! Спасите нас! — молили тяжелораненые.

А кого она могла просить о спасении?

Однако ее боль не заслуживала сострадания. То и дело она вспыхивала внутри с такой силой, что Анжелика с трудом могла двигаться. «Жоффрей меня разлюбил… Как я могла так ужасно поступить с ним, таким хорошим, таким замечательным? Унизить его перед всеми?.. Он никогда меня не простит. Он попросил меня помочь раненым. Но почему? Ну разумеется, потому что нуждался во мне. Главное — позаботиться о своих людях, а месть может и подождать. Да, это в его стиле… Но потом он отречется от меня. Не захочет больше меня видеть. Ведь в тот вечер он крикнул мне: „Я не желаю вас больше видеть!“».

Но, несмотря ни на что, работа по его просьбе, рядом с ним, создавала иллюзию перемирия. Мысль о том, что он послал за ней, вселяла слабую надежду.

Он послал за ней. Вспомнил о ее существовании. Получается, она еще что-то значила для него. И Анжелика с еще большим рвением взялась за свой нелегкий труд.

Она склонялась над несчастными страдальцами, успокаивала, ободряла, и им казалось, что к ним с небес спустился ангел. Когда она прикасалась к ним, им сразу становилось легче.

— Это госпожа де Пейрак? — спрашивали те, кто ее не знал.

— Да, — отвечали другие. — Увидишь, она тебя вылечит.

И это доверие к ней поддерживало дух Анжелики, понемногу смягчало ее сердечные муки, помогало гордо вскидывать голову и расправлять плечи, несмотря на то что ее собственное лицо все распухло, а теперь еще было покрыто бисеринками пота.

Навострив уши, она старалась ухватить обрывки разговоров о ходе сражения.

Но о смерти Золотой Бороды никто не упоминал.

Говорили только о страшной кровавой битве между экипажами, которая развернулась на палубе «Сердца Марии» после того, как судно взяли на абордаж. И о том, что «господин де Пейрак прыгнул первым».

Ближе к полудню суда встали на рейд, окружив свою добычу.

Корабль Золотой Бороды пристал к одному из островов посреди залива. Судно дало крен, мачты были сломаны, а над ними, словно проклятие, нависло облако дыма.

Из шлюпок на берег стали высаживаться пленные в сопровождении матросов с «Голдсборо» и солдат гарнизона.

Господин д’Юрвиль велел отвести их в хлебный амбар — постройку сельского типа, но довольно просторную и с одним выходом, что облегчало задачу стражи.

Один из взятых в плен пиратов, пока его тащили, орал как одержимый:

— Пустите меня, олухи, убийцы! Говорю же, я ранен, тяжело ранен. Я там сдохну.

Анжелика прислушалась к голосу крикуна и узнала в нем Распоротое Брюхо, которого она оперировала в заливе Каско.

Она приблизилась к ним:

— Этот бездельник говорит правду. Ему нельзя ходить! Он должен лежать.

— А! Вот и вы наконец! Не слишком-то вы спешили! — запричитал Бомаршан. — Куда это вы запропастились, мадам? Некрасиво с вашей стороны вот так взять и бросить меня с этим огромным швом поперек живота.

— Замолчите, подлец! Как еще дьявол не забрал вас после того, как вы со мной поступили?!

Тем не менее она его осмотрела и с удовлетворением отметила, что чудовищный шрам Аристида Бомаршана выглядел гораздо лучше, — он явно шел на поправку. Поистине чудо, поскольку его товарищи с «Сердца Марии» не слишком-то о нем заботились с тех пор, как взяли на борт.

— Как же мне вас не хватало, мадам! Ах, я даже скучал без вас! — повторил он. — Они бросили меня в угол, где снуют крысы, словно отрепье!..

Анжелика сменила ему повязки, запеленала в простыню, как маленького, и оставила лежать на песке.

Немного позже она присела рядом с месье де Барсампюи — того ранили ножом в плечо. Это был помощник Золотой Бороды, который взял ее в плен в Маквойте. Сейчас его лицо было черным от пороха, выглядел он смертельно уставшим.

— Что с вашим капитаном? — вполголоса спросила она. — С Золотой Бородой? Где он сейчас? Ранен? Убит?..

Барсампюи бросил на нее горестный взгляд и отвернулся.

Ей ничего не оставалось, как терзаться тревожными мыслями.

Солнце стояло в зените. Жара лишь усугубляла страдания раненых и всеобщую усталость.

Тем временем к мадам де Пейрак пришел посыльный с просьбой явиться на борт пиратского корабля, чтобы осмотреть тяжелораненых и определить, кого можно переносить на берег, а кого лучше оставить умирать на месте.

Она отправилась на корабль в сопровождении Марсиаля. Он по-прежнему носил за ней аптечку, бочонок теплой воды и тазик.

Человек в дырявом черном камзоле, пропахшем порохом, и в съехавшем набок парике, побитом молью, встречал их у трапа. Прихрамывая, он повел ее в сторону пушек.

— Меня зовут Нессенс, я хирург господина Ваннерейка, — представился он. — Ядро попало прямо в камбуз, где я оперировал… Что касается моего коллеги с «Сердца Марии», его нашли мертвым на груде трупов. Если бы вас не было в Голдсборо, мадам, многим раненым пришлось бы туго. Как только стало известно, что вы на берегу, пострадавшие воспрянули духом. Я распорядился переправить на сушу как можно больше народу, чтобы они поскорее оказались в ваших руках, поскольку одному мне тут было не справиться. Слава о вашем таланте врачевания разлетелась по округе. А мне пришлось сегодня осмотреть людей аж на трех кораблях. Но тут еще осталось несколько бедолаг, с которыми я не знаю, как поступить…

Корабль дал крен, поэтому передвигаться по палубе было непросто. Из бочонков с сидром, в которые попали снаряды, стекали струйки, смешиваясь с кровью. На липкой вонючей смеси разъезжались ноги, приходилось хвататься за все подряд, чтобы не упасть.

Вокруг раздавались крики и ругательства экипажа, пытавшегося спасти корабль от затопления.

— Этот корабль пострадал больше остальных, — объяснил Нессенс. — Мы напали на него вчетвером: шебека месье де Пейрака, «Голдсборо» и «Бесстрашный». Чуть позже к нам присоединилась небольшая яхта «Ларошелец». Операция прошла удачно! Половина бандитов выбита из строя.

Хирург был молод, лет тридцати с небольшим. Когда он понял, что во Франции не сможет практиковать по причине принадлежности к протестантской вере, он не придумал ничего лучше, как покинуть родные места и пуститься в опасную авантюру — стать хирургом на пиратских судах.

После того как они вместе осмотрели несчастных умирающих, Анжелика предложила как следует перевязать его самого. Потом, заметив, что хромота его связана не с ранением, а с вывихом тазобедренного сустава, который произошел при падении в момент обстрела, она вправила вывих и с силой помассировала бедро, чтобы оживить задетые нервы. В результате доктор почти перестал хромать.

Не без труда пробираясь дальше вдоль палубы, она услышала слабый зов:

— Мадам! Сеньорита!..

Анжелика увидела человека, лежащего у бортового ограждения. Его почти скрывала бухта смотанных канатов. Видимо, в суматохе после сражения его просто не заметили. Она высвободила беднягу из-под канатов и помогла немного приподняться, прислонив к основанию фок-мачты. Эти огромные черные глаза, пристально смотревшие на нее с пожелтевшего лица, показались ей знакомыми.

— Я Лопес, — выдохнул он.

— Лопес? — переспросила она, пытаясь вспомнить.

Он пояснил с легкой усмешкой на серых губах:

— Неужели забыли?.. Лопес! Ну, там, с пчелами…

Тут она поняла. Это был один из тех флибустьеров, от которых она защищалась, запустив в них пчелиным ульем. Его подобрал корабль Золотой Бороды, и теперь бедняга доживал последние минуты.

— Меня ранили в живот, — пробормотал он. — Вы же зашьете меня, как давеча Бомаршана, а? Ведь вы его тогда зашили, я сам видел. И теперь он скачет, как заяц… Я… Я не хочу умирать, мадам, пожалуйста…

Этот португалец был совсем молод. Несчастный, выросший на набережных Лиссабона, не видевший в детстве ничего, кроме пыли, солнца и редкой горсти инжира. С двенадцати лет скитается по морям. Вот и вся жизнь.

Для очистки совести Анжелика разорвала его короткие штаны. Ткань уже растянулась на изуродованной ранами и начавшей гнить плоти. Она пропиталась смесью крови, сукровицы, сидра и морской воды. Увидев впавшие глаза Лопеса, она сразу все поняла. Даже если бы помощь была оказана вовремя, его бы не спасли.

— Вы ведь поможете мне, правда? — повторил он.

Она ободряюще улыбнулась:

— Да, малыш. Сначала я облегчу твои страдания. На вот, проглоти это.

И она дала ему одну из последних оставшихся у нее таблеток из мандрагоры и индейского мака.

Проглотить он ее не смог, но, растворяясь на языке, лекарство начало понемногу притуплять боль.

— Скажи мне, малыш, ты добрый христианин? — спросила она.

— Да, сеньорита, это так.

— Тогда молись Господу Богу и Деве Марии, пока я буду тебя лечить.

Она сама скрестила его руки на груди и, придерживая их, пыталась поделиться с ним своей жизненной силой, своим теплом в эти последние его мгновения на земле, чтобы он не чувствовал одиночества, переступая порог загробного мира.

Он с трудом поднял отяжелевшие веки.

— Мама! Мама! — выдохнул он, не сводя с нее глаз.

Она опустила его руки, уже похолодевшие и неподвижные, закрыла ему глаза, а на лицо положила шейный платок, который сегодня утром в спешке накинула на плечи. Она никогда не могла смириться с той жуткой смертью, которая преследовала мужчин в бою. Не могла привыкнуть к тому, что живые существа, которые несколько часов назад смеялись и резвились на солнышке, вдруг в один миг превращались в аморфную массу, которая навсегда должна была исчезнуть с лица земли, а вскоре и из памяти окружающих. Хотя ей самой приходилось убивать, нелогичность смерти, ее непоправимая жестокость всегда глубоко затрагивали ее женскую суть. И несмотря на то что этот юнец был не самым достойным представителем человеческого рода, она не смогла сдержать слез.

Поднявшись с колен, она оказалась лицом к лицу с графом де Пейраком. Он уже несколько минут наблюдал за женой, склонившейся над умирающим.

Жиль Ваннерейк, сопровождавший его в последнем осмотре судов, первым заметил светлую копну волос, которая несказанно радовала глаз после тяжелых часов сражения. Он коснулся руки графа, привлекая его внимание. Замедлив шаг, мужчины наблюдали, как она склоняется над изможденным лицом умирающего. До них донесся ее сочувственный шепот: «Молись, малыш! Я тебя вылечу…»

Потом они увидели, как она перекрестилась и накрыла лицо юноши своим платком. На ее ресницах блестели слезы.

При виде Жоффрея де Пейрака она так растерялась, что Ваннерейку даже стало жаль ее. В смущении она отвернулась, делая вид, что ей надо сполоснуть руки в тазике, который услужливо подал ей юный Марсиаль.

— Вы уже определили, каких раненых можно перевозить на берег? — спросил граф де Пейрак отстраненно-спокойным голосом.

— Этот только что умер, — ответила она, махнув рукой в сторону распростертого на палубе тела.

— Ха! Я и без вас вижу, — сухо отозвался граф.

Она изо всех сил старалась спрятать от него лицо, этот ужасный синяк, который весь день доставлял ей столько неудобств. Это была их первая встреча после той страшной сцены накануне, и она чувствовала, как от него веет холодом, словно он был совсем чужой… Между ними будто выросла стена.

Фламандский джентльмен, сопровождавший Пейрака, казался добродушным и веселым. На нем был желтый камзол с кружевными отворотами, кружевным галстуком и пышными бантами, на шляпе красовались красные страусиные перья. Такой наряд вполне соответствовал пристрастию к роскоши, столь характерной для флибустьеров Карибского моря. А вот его жизнерадостную физиономию сегодня украшали кровавые царапины, в результате чего ему приходилось прищуривать один глаз.

Соблюдая правила вежливости, Анжелика обратилась к нему:

— Могу я вам чем-нибудь помочь, месье?

Обрадовавшись возможности узнать ее поближе, Жиль Ваннерейк поспешил выразить свое согласие.

Она усадила его на перевернутую бочку и, пока Жоффрей де Пейрак стоял в стороне, осторожно обработала его раны, недоумевая, каким оружием можно было их нанести.

Он морщился от боли и поскуливал, как щенок.

— Уж больно вы чувствительны для любителя приключений, — сказала она. — Таким неженкам, как вы, нечего делать на поле брани.

— Я — капитан «Бесстрашного»…

— А так и не скажешь.

— Дело в том, что меня ранили впервые в жизни, мадам! Спросите кого угодно, все вам скажут, что Жиль Ваннерейк всегда выходит из боя без единой царапины.

— Ну, значит, сегодня не ваш день.

— Да нет же, сегодня тоже. Эти царапины, которые вы лечите своими волшебными пальчиками, получены вовсе не в сражении. Ими я обязан Инес, которая вчера вечером жутко разозлилась.

— Инес?

— Моя любовница! Ревнивая, как тигрица. И коготки у нее как у настоящей кошки. Ей не понравилось, что я слишком уж много говорил о вашей ослепительной красоте.

— Но я вас совсем не знаю, месье.

— А вот и нет. Вчера я тоже был в зале совета, когда вы там появились. Но я не обижаюсь, что вы не обратили никакого внимания на мою скромную персону. Мне известно, что вы всегда смотрите только на господина де Пейрака, вашего супруга и моего дорогого уважаемого друга с Карибских островов.

Анжелика, как раз бинтовавшая ему лоб, едва удержалась, чтобы не дернуть его за волосы за подобную иронию. Здоровым глазом Ваннерейк восхищенно поглядывал на нее и не мог не заметить на ее очаровательном личике следы синяков, которых вчера не было.

Очевидно, встреча супругов прошла бурно, решил он, и оба еще дуются друг на друга, но эта женщина слишком красива, чтобы сердиться на нее слишком долго. Немного ревности лишь придает остроты пылкой любви. Ему ли не знать об этом с такой дамой сердца, как Инес? Он, как и Пейрак, не любит ни с кем делиться. Но такие вещи неизбежны, когда имеешь дело с этими красотками, чье предназначение на земле — сводить мужчин с ума, а значит, быть для них привлекательными.

И эта сумасшедшая, вечно странствующая графиня де Пейрак тоже обладает таким даром и умеет им пользоваться, стало быть, тем хуже для Пейрака!..

Пока она аккуратно промокала его порезы, Ваннерейк водил носом, наслаждаясь ее легким мимолетным запахом, похожим на запах скошенной травы. Это был сладкий аромат настоящей блондинки, вызывавший в нем страстное желание заняться кропотливым исследованием ее золотистой кожи.

Усаживаясь на бочку, он воспользовался своим якобы болезненным состоянием и под предлогом вдруг охватившей его слабости схватился рукой за талию Анжелики. Она была чудесно сложена, но он успел лишь слегка коснуться ее тела, так как графиня тут же отстранилась.

Он представлял ее обнаженное тело с роскошными формами, скрытое под одеждами. Однако благодаря своей грации и изящным движениям она казалась более хрупкой, чем была на самом деле. Опытный глаз веселого корсара мгновенно определил совершенство линий ее блистательной фигуры. Венера и Диана-охотница в одном лице. Невероятно энергичная! Он это понял, когда она прервала его мечты и одним движением поставила на ноги, словно зазевавшегося вялого мальчишку.

— Ну вот, дорогой мой, я залечила следы ревности вашей Инес. Завтра все пройдет!

Он подмигнул ей заговорщически заплывшим глазом:

— Желаю, чтобы и у вас все прошло, красавица! По-моему, вчера Венера и Марс столкнулись где-то в небе, и мы оба стали жертвами этого конфликта между богами…

Анжелика хотела было улыбнуться, но тут же левую половину лица пронзила острая боль. Она так много трудилась сегодня, что ее отчаяние слегка притупилось. Оптимизм, столь характерный для ее необузданной натуры, взял верх, и она едва не расхохоталась над замечанием Ваннерейка о размолвке между богами любви и войны.

Видя, что Анжелике понравилась его шутка, он заговорил с ней, как со старой знакомой.

— Послушайте, — прошептал он, — я многое знаю о любви и не сужу строго слабости красивых женщин, даже если эта слабость — не я сам. Не желаете ли узнать новости о Золотой Бороде?

Лицо Анжелики стало непроницаемым, и она бросила на него сердитый взгляд. Он унизил ее, бесцеремонно поставив в один ряд с женщинами легкого поведения, а кроме того, унизил и графа де Пейрака. По крайней мере, теперь стало ясно, что признания Курта Рица не держались в секрете. Все вокруг сплетничали о ее шалостях и страданиях графа.

Однако, терзаемая беспокойством о судьбе Колена, она не удержалась и пробормотала едва слышно:

— Да!.. Что случилось с Золотой Бородой?

— Ну, честно говоря, никто ничего не знает. Он исчез.

— Исчез?

— Да! Вот такое совпадение! Когда мы атаковали его корабль, его не было на борту, и обороной командовал его помощник. Говорят, он покинул корабль еще ночью и уплыл на небольшом каноэ, никому не сказав, ни куда он направляется, ни когда вернется. Он велел своему лейтенанту Барсампюи держаться поближе к Голдсборо, но так, чтобы корабль не было видно с берега, пока он сам не вернется и не распорядится о дальнейших действиях. Возможно, он отправился на разведку, чтобы узнать, какими обходными путями можно напасть на Голдсборо. Но мы его опередили. На рассвете шебека месье де Пейрака обнаружила «Сердце Марии», стоявшее на якоре. Потом была погоня, абордаж, рукопашный бой. И мы, жители Голдсборо, победили! Что касается Золотой Бороды, где бы он ни был, я считаю, что его господству на морях пришел конец.

— Ясно. Спасибо вам, месье.

Анжелика вернулась в порт. Солнце продолжало клониться к горизонту. Пыль и клубы дыма вокруг принимали золотисто-желтый оттенок. Изнуряющая жара, упорно державшаяся, несмотря на постоянный ветер, наконец спала.

Привлеченные звуками канонады, из леса вышли индейцы. Они несли меха, чтобы обменять их на товары с кораблей, и дичь. Последнее пришлось весьма кстати, ведь голодных ртов стало значительно больше. Английские и французские моряки, флибустьеры и даже те раненые, которые могли передвигаться, — все ринулись торговаться, настолько сильными были в этих местах тяга к обмену товарами и соблазн наживы. Меняли все: шапки, табак, водку, серьги, даже деревянные и оловянные ложки, хотя, как и ножи, это были самые ценные предметы обихода в жизни матросов.

Пленники и те подзывали индейцев к себе, протягивая разные побрякушки в щели между досками ангара.

Именно в этот момент Анжелика обнаружила среди взятых в плен еще одного старого знакомого с мыса Маквойт.

В сражении, где погибло столько смельчаков, Гиацинт Буланже ухитрился уцелеть. Он уже успел поскандалить и дважды получил тумаков за свое поведение.

— Он — морской разбойник, а их иногда называют коптильщиками, поэтому лучше всего поручить ему копчение мяса, — распорядилась Анжелика. — По крайней мере, за этим занятием он никому не навредит, а может, еще и пользу принесет.

И она строго его отчитала:

— Не заставляйте нас пожалеть о том, что вам сохранили вашу жалкую жизнь, упрямое вы животное! Если вы предпочитаете, чтобы вас связали по рукам и ногам, вместо того чтобы свободно ими распоряжаться, — дело ваше! Поймите, вам лучше слушаться меня и быть паинькой, поскольку иначе вас просто повесят, как никчемную скотину!

— Слушайся ее, Гиацинт! — крикнул ему Аристид со своего ложа. — Ты ведь знаешь, что с ней лучше не спорить, да к тому же не забывай, что она заштопала брюхо твоему брату.

Покорившись, страшный мясник кивнул в знак согласия и, размахивая своими длинными, как у обезьяны, ручищами, отправился за сырой древесиной для коптильни.

Анжелика нашла среди членов экипажа еще нескольких профессиональных коптильщиков и отправила их вместе с Гиацинтом Буланже на песчаную отмель, находившуюся чуть в стороне. Под охраной вооруженного часового они должны были содрать шкуры с оленей и ланей, принесенных индейцами, разделать туши, часть мяса зажарить, а часть — закоптить.

Вскоре по поселку, позолоченному вечерним солнцем, разнесся неповторимый аромат жареного мяса. Тут Анжелика вспомнила, что у нее крошки не было во рту за целый день, вернее, со вчерашнего дня, и даже… бог мой, в последний раз она садилась за стол в Пентагоете, в бухте Пенобскот, вместе с бароном Сен-Кастином и отцом Верноном, известным также под именем Джека Мервина. С тех пор прошла целая вечность!.. Это было, кажется, сто лет назад, но она чувствовала, что ее беды еще не закончились.

Вдруг она поняла, что голодна.

Разговор с Ваннерейком ее немного успокоил. Узнав, что Колен жив, она почувствовала себя значительно лучше. В конце концов, может, Ваннерейк прав? Неужели стоит устраивать трагедию и разбивать жизнь, к тому же не одну, из-за какой-то интрижки? К Жоффрею, конечно, не так легко подступиться, но она должна решиться и переступить через собственный страх… «Я расскажу… Да! Я расскажу ему всю правду… Что я не предала его, как он считает… Что Золотая Борода — это Колен… Он поймет… Я сумею найти нужные слова, чтобы он меня понял. Сегодня дела обстоят лучше, чем вчера. Мы снова трудимся вместе… Жизнь заставила его вспомнить обо мне, обо всем, что нас связывает… Разве мы уже не переживали раньше и сражения, и расставания… и измены. Но мы все это преодолели, сумели сохранить нашу любовь, ставшую еще сильнее, чем прежде».

В конце концов, они уже не дети, которым присущи непримиримость и неопытность молодости. Жизнь научила их многому, а главное, они знают цену истинным чувствам и понимают, что нужно уметь с чем-то мириться и чем-то жертвовать ради того, чтобы сохранить то лучшее и бесценное, что есть в этой жизни.

К тому же она напомнит ему, что от них зависит слишком много людей. Они не имеют права выказать слабость, разочаровать их. Она подумала о своих детях, особенно о Канторе, который вот-вот должен был появиться.

Кто-то сказал ей, что ее младший сын отправился на ее поиски в залив Каско. Узнав, что его нет, она почувствовала облегчение. Но вскоре прошел слух, что «Ларошелец» вернулся как раз вовремя, чтобы принять участие в утреннем морском сражении. Значит, его корабль патрулировал берега где-то недалеко от островов.

Ради Кантора они с мужем должны объясниться и помириться как можно скорее, чтобы сплетни и пересуды не дошли до чувствительного юноши. Сегодня же вечером она постарается переговорить с Жоффреем с глазу на глаз.

Но день еще не закончился, и ее ждала куча дел. Рядом с таверной госпожи Каррер она подкрепилась початком кукурузы, который на скорую руку испекла в золе и так же быстро съела, приглядывая тем временем за приготовлением целебного отвара. Для приготовления успокоительных пилюль ей не хватало болиголова и мандрагоры, поэтому она заменила их смесью из ладана, гвоздики, восточного мака. Она прошлась по домам, перерыла запасы форта. Кто-то сказал ей, что на «Бесстрашном» есть лекарь, как на большинстве кораблей. У такого всегда найдется горстка одной травы, щепотка другой, которые он привез из разных уголков мира. Его легко узнать по черной повязке на глазу, а еще за ним повсюду следует его раб с Карибских островов, с оливкового цвета кожей и волшебным зеленым камнем на шее. Черная повязка на глазу была неоднозначной приметой, поскольку среди морских волков было немало одноглазых.

Часть экипажа высадилась на сушу и разбила лагерь на западном краю широкой песчаной полосы. «Сегодня вечером они напьются», — сказала госпожа Каррер со знанием дела. Она без устали подливала воякам пиво, вино, ром и водку. Ведь иногда они расплачивались жемчугом и даже золотыми дукатами.

На берег доставляли добычу с «Сердца Марии». Ее разбирали, нумеровали, укладывали в бочки, сундуки и мешки под одобрительными взглядами моряков всех национальностей, которые уже получили свою долю за это сражение.

Самый богатый «улов» оказался на корабле Золотой Бороды.

Учетчики, прикрепленные к кораблям, суетились вокруг товаров, записывая цифры и ставя печати. Чего там только не было! Бразильский табак, патока, сахар-сырец, белый сахар, рис, ром, вина. Кроме того, стандартные запасы торговых кораблей: бочонки с горохом, бобами, соленым салом, сухарями; различные деликатесы: семь бочонков свиных ушей, семь горшков гусиных лапок, ветчина, сыры, сухофрукты, уксус, масло, виноградное варенье и, наконец, маленький кованый сундучок, очень тяжелый, в котором, по слухам, хранились драгоценные камни, в том числе и знаменитые изумруды из Каракаса… Сундучок охраняли двое стражников, но вскоре его должны были перевезти в форт графа де Пейрака.

Придерживая подол юбки, Анжелика пробиралась сквозь шумную толпу. Пуритане из лагеря Шамплейна, а также гугеноты из Ла-Рошели собрались посмотреть на происходящее. Они праздно шатались по берегу, в то время как у костров англичане и французы рассказывали детям о невероятных приключениях пиратов на просторах Карибского моря, о пальмах на белых песчаных пляжах, уходящих за горизонт, где пьют ром, смешанный с прохладным молоком огромных кокосовых орехов.

Вдруг какая-то девочка в красном платье бросилась на шею Анжелики. От неожиданности та не сразу ее узнала.

— Роз-Анн, дорогая, как же я рада тебя видеть!

Маленькая англичанка от души веселилась вместе с Дороти и Жанетон Монежан. Сегодня им было не до уроков Библии или чтения.

Наконец Анжелика заметила лекаря в сопровождении своего полуголого раба. Она купила у него все необходимое.

К вечеру позолоченное изображение Пресвятой Девы, красовавшееся на корме «Сердца Марии», заискрилось в последних лучах заходящего солнца. Доска была прикреплена к кормовой балке под наклоном, и яркие краски подрагивали, отражаясь в водной глади. Чем больше сгущались тени, тем сильнее лики Девы Марии и ангелов походили на нежные видения, снизошедшие на пеструю толпу, собравшуюся на берегу. Пахло морем с примесью йода, а еще ветер доносил ароматы леса вперемешку с запахом гудрона. Неожиданно от толпы отделилась женщина и закружилась в безумном вихре танца под звуки кастаньет. Ее широкая юбка огненного цвета создавала вокруг нее ореол красного золота, а острый вызывающий взгляд из-под густо подведенных век скользил по толпе. Он остановился на проходившей мимо Анжелике и долго не отпускал.

— Это Инес, — сказал ей кто-то, — любовница господина Ваннерейка. Кажется, саблей она владеет не хуже, чем кастаньетами.

Анжелика приостановилась, чтобы посмотреть на движения «тигрицы», отличавшиеся неповторимой кошачьей грацией.

Тем вечером Голдсборо был полон самых разных звуков. Жители смеялись, пели, кричали, а раненые и умирающие стонали и жаловались.

В этом лихорадочном оживлении, в этом хаосе, порожденном победой и поражением, который затуманивает сознание не меньше, чем завывание ветра и шум волн, не было преград для дьявола. Он веселился вовсю — танцевал, плел интриги, сеял несчастья и раздор, в общем, правил свой бал из преисподней в сопровождении всех невидимых гениев зла…

Анжелике он явился в конце дня в образе бледного человека, который пришел откуда-то издалека, он пересек бухту во время отлива, перепрыгивая с камня на камень. Анжелика стояла на пороге таверны госпожи Каррер и в сотый раз за день мыла руки в тазике, стоявшем рядом с бочкой с дождевой водой. Украдкой она пыталась нанести немного бальзама на распухшую скулу. Днем ей некогда было этим заниматься. Она чувствовала себя совершенно разбитой.

— Господин де Пейрак прислал за вами, — сказал незнакомец. — Он ждет вас вон на том островке. Вы должны отправиться туда незамедлительно.

— Есть еще раненые? — спросила Анжелика, бросив взгляд на стоявшую у ее ног аптечку, с которой она не расставалась.

— Возможно… Я не знаю.

Анжелика замешкалась. Госпожа Каррер только что разогрела для нее вареную свинину с капустой, чтобы «восстановить силы» и отдохнуть от надоевших моллюсков. К тому же было еще кое-что, чего она не могла точно объяснить, но что заставляло ее сомневаться, стоит ли следовать за этим человеком.

— А где ваша лодка? — поинтересовалась она.

— Сейчас лодка не нужна. Туда можно попасть пешком. Вода отступила от бухты.

Анжелика двинулась за незнакомцем, пересекая широкое пространство между берегом и указанным островком. Пляж был весь покрыт вязкими водорослями, которые хлюпали у них под ногами.

Заходящее солнце отражалось в многочисленных лужицах, и от этого блеска у Анжелики слезились глаза.

Островок находился примерно на расстоянии мили от них. Прямо перед ним тянулся ряд рифов, за которыми начинались обычные черные ели, устремленные вверх, словно копья, а также густые шапки сосен и зеленый кустарник вперемешку с березами. Пляж с песком цвета увядших роз плавно поднимался к тенистым зарослям.

— Это там, — сказал человек, указывая на край леса.

— Я никого не вижу…

— Чуть дальше будет поляна. Господин де Пейрак ждет вас там вместе с остальными.

Голос его звучал монотонно и безразлично. Анжелика пристально взглянула на него. Ее удивил его болезненный цвет лица. «Интересно, с какого он корабля?» — подумала она.

Она медленно двинулась вверх по пляжу. Сначала ее ступни утопали во влажном песке, затем началась низкая трава, постепенно становившаяся все гуще.

За деревьями действительно обнаружилась поляна, в центре которой торчал старый корабль, потерпевший крушение. На фоне темно-зеленой листвы очертания завалившегося на бок судна напоминали призрак, вдруг возникший из травы, кустарника и лиан. Это был небольшой парусник прошлого века, водоизмещением не больше ста двадцати тонн. Внутри виднелись резные балясины и смутные очертания полусгнившего ростра на носу корабля, фигура некогда представляла собой неизвестное морское божество с мускулистым торсом и косматой гривой. Кормовая надстройка оказалась частично погребена под обломками скал, сломанными мачтами, и только фок-мачта, покрытая червоточиной и темной плесенью, терялась в листве деревьев.

То ли буря, то ли высокая волна со дна моря, то ли невероятно мощный прилив забросили обломки судна вглубь этого густолиственного пристанища, похоронив его там навечно.

Засвистела птичка. Ее звонкая пронзительная трель лишь подчеркнула стоявшую вокруг тишину. Место было пустынным.

Тут Анжелика вспомнила, что именно насторожило ее в словах этого бледного человека и чего она не смогла сразу вспомнить: кажется, за несколько секунд до его появления она машинально отметила, что граф де Пейрак высадился на берег и направился в сторону ангара с пленными. Не мог же он одновременно находиться в двух местах?

Она обернулась в поисках неизвестного, который привел ее сюда. Но тот исчез.

В растерянности она перевела взгляд на старый корабль. Ее охватила тревога, по телу пробежали мурашки. В тишине слышался лишь плеск волн между скалами и томные трели птиц, повторявшиеся через равные интервалы, словно призыв… или предупреждение.

Анжелика инстинктивно поднесла руку к поясу, хотя знала, что никакого оружия у нее с собой нет.

Едва дыша, она не осмеливалась позвать на помощь, боясь разорвать эту тяжелую вязкую тишину, в которой будто затаилось нечто жуткое.

Когда она наконец решилась сделать шаг назад, то услышала чьи-то шаги. Они доносились с противоположной стороны корабля.

Поступь была тяжелая. Хотя шаги и смягчались травой и мхом, Анжелике казалось, будто они сотрясают землю до самых глубин.

Анжелика оперлась на прогнивший киль корабля. Ее сердце замерло.

После бесконечно изнурительного дня, последовавшего за убийственной ночью, полной боли и слез, — неумолимое приближение этих медленных и тяжелых, как сама Судьба, шагов, которые явно не принадлежали ни ее мужу, ни кому-то из индейцев (те обычно ходили босиком), ни даже, возможно, человеческому существу, совершенно лишило ее сил и пробудило самые глубинные суеверия, запавшие в душу еще в детстве.

Когда из-за борта корабля показалась громадная тень и поплыла на фоне сине-зеленой листвы, она почти не сомневалась, что сейчас перед ней возникнет то ли людоед, то ли великан.

Вдруг меж ветвей блеснул солнечный луч и выхватил из темноты светлую копну волос и бороду. Золотая Борода!

— Это ты? — спросил он.

Поскольку Анжелика молчала, он приближался к ней потихоньку, осторожно.

Его тяжелые сапоги, за отворотами которых виднелись голые загорелые колени, безжалостно приминали нежные цветы и траву. На нем были короткие штаны, белая рубашка с расстегнутым воротом и кожаный жилет, перехваченный широкой портупеей. Однако на ней не оказалось ни одного из четырех пистолетов, впрочем как и сабли. Пират тоже остался безоружным.

Он остановился в нескольких шагах от Анжелики.

— Зачем ты меня позвала? — спросил он. — Чего ты хочешь?

Она с горячностью замотала головой.

— Я тебя не звала, — выговорила она наконец.

Голубые глаза нормандца пристально смотрели на нее. Чары, под действие которых он неумолимо подпадал в ее присутствии, и сейчас не оставили его равнодушным. Он сбросил свирепую маску загнанного зверя, лицо его подобрело, а сердце смягчилось.

— Как же ты бледна, мой ягненочек! — ласково проговорил он. — А что это у тебя с лицом?.. Ты ранена?

Он протянул руку и легонько коснулся пальцами посиневшей скулы.

Анжелика вздрогнула всем телом, не только от острой боли, пронзившей ее с головы до пят, но и от ужасного открытия, которое только что ее поразило: они с Коленом оказались совершенно одни на этом островке! А что, если Жоффрей внезапно появится?..

— Ничего страшного, — воскликнула она испуганным голосом, полным отчаяния. — Уходи отсюда скорее, Колен, спасайся!

Она бросилась вниз по тропинке к пляжу и устремилась в сторону бухты.

Через некоторое время она остановилась, охваченная ужасом.

Уровень моря в бухте неумолимо поднимался, покрывая сверкающей прозрачной водной массой скалы, совсем недавно еще торчащие на поверхности. Волна, горделиво вскипая пеной, бросилась на приступ песчаного берега.

Обезумев, Анжелика помчалась вдоль пляжа. Она вскочила на вершину еще торчавшего из воды утеса, оттуда — на следующую. Вода хлынула на ее босые ступни. Волны едва не сбивали ее с ног.

Вдруг чья-то сильная рука схватила ее и потащила назад.

— Что ты делаешь? — возмутился Колен Патюрель. — Разве не видишь, что начался прилив?

Анжелика подняла на него взгляд, полный ужаса.

— Мы тут в ловушке на этом острове, — пробормотала она.

— Похоже на то.

— Но нужно выбираться!

— У нас нет лодки.

— Но это невозможно! У тебя должна быть лодка. Иначе как ты сюда попал?

— Я сам не знаю как, — ответил пират загадочно.

— А где тот человек, что привел меня? Ты разве его не встретил? У него лицо — белое, как сало.

У Анжелики вдруг закружилась голова, и она ухватилась за куртку Колена.

— Колен, я уверена, это был дьявол!

— Успокойся. — Он обнял ее. — На рассвете начнется отлив…

Она вырвалась из его рук с отчаянным воплем:

— Нет! Это невозможно!.. Я не могу провести здесь всю ночь… с тобой… Особенно с тобой!..

Она снова бросилась к воде и принялась отстегивать юбку. Колен опять схватил ее.

— Что ты задумала? Сумасшедшая!

— Если надо, я доберусь вплавь. Тем хуже! Пусть я окажусь в Голдсборо голышом, но я не останусь здесь. Пусти меня!

— Ты сошла с ума! — повторил он. — Течение очень сильное, ты утонешь в узком проливе.

— Ну и пусть! Лучше утонуть, чем… Пусти меня, говорю тебе.

— Нет, я тебя не пущу.

Выкрикивая угрозы, она принялась вырываться. Напрасно. Пальцы Колена железной хваткой держали ее запястья, причиняя серьезную боль. Она поняла, что ей ни за что не справиться с этим Геркулесом. Вдруг он поднял ее, словно соломинку, и понес вдоль песчаного пляжа. Поначалу она еще билась и вырывалась, но вскоре, совершенно обессилев, прижалась к его груди, громко всхлипывая:

— Я пропала!.. Я пропала!.. Он никогда меня не простит.

— Это он тебя ударил?

— Нет! Нет! Это не он!.. О! Колен, это ужасно! Он все узнал! Узнал!.. И теперь он больше не любит меня! О! Колен! Что со мной будет? На этот раз он убьет меня!

— Успокойся.

Прижав Анжелику к себе, он нежно ее баюкал, пытаясь унять охватившую ее дрожь. Когда она немного успокоилась, Колен поднял взгляд на первую звезду, которая зажглась в изумрудном небе.

В воздухе стоял ночной туман, застилая огни Голдсборо. Они действительно были совершенно одни. Колен посмотрел на светловолосую голову, уткнувшуюся в его плечо.

— Все это не так уж страшно, — произнес он своим глубоким грудным голосом. — Сейчас нам ничего другого не остается, как дожидаться рассвета. Прилив есть прилив!.. Потом будет видно. Успокойтесь, госпожа де Пейрак.

Эта просьба и обращение на «вы» произвели на Анжелику эффект удара кнутом. Все еще немного дрожа, она взяла себя в руки, словно вдруг вспомнив о своем женском достоинстве и о титуле графини — супруги графа де Пейрака.

— Тебе лучше? — спросил он.

— Да, но… отпусти меня.

— Я вас отпущу, как только вы дадите мне слово, что не побежите опять в воду, а будете благоразумно дожидаться, пока переправа не станет вновь безопасной. Ну?..

Он склонился, заглядывая ей в лицо с нежной иронией, с которой обращаются к непослушным детям:

— Договорились?

Анжелика утвердительно кивнула.

Он отпустил ее, и она сделала несколько нетвердых шагов, прежде чем в изнеможении опуститься на песок.

У нее все болело: руки, шея, голова. Все тело ломило. Ах! Она никогда не забудет этот день и свое возвращение в Голдсборо!.. В животе у нее забурлило.

— Вдобавок ко всему я умираю с голоду! — вскричала она, разозлившись.

Ни слова не говоря, Колен куда-то пошел. Вскоре он вернулся, неся сухие ветки, и разжег небольшой костер. Потом снова удалился. Немного погодя он вновь появился, держа в руках огромного сверкающего омара, возмущенно шевелящего громадными клешнями.

— Этот товарищ поможет нам скоротать время, — объявил Колен.

Он ловко пристроил членистоногое создание на раскаленные угли и переворачивал омара, пока тот не сменил темно-синий цвет на ярко-красный. Затем он вскрыл обжигающе горячий панцирь и протянул лучшую часть Анжелике. Нежное белое мясо было восхитительным. Анжелика взбодрилась, и происходящее уже не казалось ей таким мрачным.

Колен наблюдал за тем, как она ест, восхищаясь ее неповторимо грациозными движениями, которые всегда приводили его в восторг. Как же он был наивен когда-то давно, если сразу не догадался, просто глядя на то, как она ест, что Анжелика — дама из высшего общества! Умение держать пищу так ловко, двумя пальчиками, непринужденность, с которой она вонзала зубы в плоть омара, не переходящая в вульгарность, — разве можно познать все эти премудрости где-то, кроме как за королевским столом?..

Анжелика жадно поглощала пищу, однако ее мысли были так далеко, что она даже не заметила обращенного на нее взгляда Колена.

В Вапассу она часто мечтала о том славном времени, когда будет жить в Голдсборо, когда вернется туда. Мечтала, как в компании детишек и подруг зажарит омара или лангуста где-нибудь в расщелине скалы. Но она и представить себе не могла, что ее возвращение превратится в столь чудовищный кошмар. Вапассу остался далеко позади, как и отец Вернон, он же Джек Мервин, с его непроницаемым взглядом, в котором она неожиданно заметила живую искорку. Это было лишь вчера! Всего лишь вчера иезуит мечтательно произнес: «Когда начинается дьявольщина, все происходит очень быстро… Время останавливается. Наступает безвременье».

Каких-то три ночи назад она веселилась и танцевала на острове Монеган, и ее не терзали угрызения совести. Сегодня она рисковала навсегда потерять любовь Жоффрея, а возможно, и жизнь.

— Мне страшно, — произнесла она вполголоса. — Здесь полно злых духов. Я чувствую, как они бродят вокруг, подстерегают нас, желают нашей смерти.

Вытянувшись на песке по другую сторону костра, нормандец полулежал на боку, опершись на локоть, и не спускал глаз с Анжелики. В свете костра ее лицо казалось таким бледным, что он не знал, что сказать.

Анжелика поднялась, чтобы сполоснуть руки после еды, и это напомнило ей то, что она делала на протяжении всего этого изнурительного дня. Она вновь ощутила боль и ломоту во всем теле.

От бесконечного движения волн у нее закружилась голова. Она вернулась к костру, расправляя смявшуюся юбку.

— Моя одежда пропахла кровью, порохом и потом несчастных, а еще — смертью… Сколько душ покинули эту землю сегодня… У меня больше нет сил!

Она снова села, и как-то само собой получилось, что она оказалась рядом с Коленом.

— Расскажи мне, — попросил пират, — что произошло в Голдсборо и в заливе? Держу пари, что-то неладное. Они напали на мой корабль?

— Да! И захватили его. Сейчас он в порту, и в трюме полно воды. Половина ваших людей убиты, другие захвачены в плен или ранены… Для вас все кончено, Золотая Борода! Вы больше не сможете грабить честных людей… А где вы сами были все это время?

Она сама не ожидала, что вложит в свои слова столько злобы и жестокости. Ее так и подмывало сделать ему больно.

Обхватив руками колени, она не отрывала глаз от Голдсборо, настолько горячим было ее желание оказаться там.

Туман был не настолько густым, чтобы не различить вдалеке судовые огни, горевшие, словно рыжие звезды, на крайних точках мысов и на вершине наиболее опасных рифов. В закрытых от ветра жаровнях всю ночь будет гореть смола, сигнализируя кораблям об опасности.

Иногда, когда шум прибоя немного стихал, Анжелике казалось, что она различает гудящий гул порта и даже отсвет огней в домах и фонарей на кораблях, стоявших на якоре. Они были ярче и мощнее, чем свет маяков.

Что там сейчас происходит? Заметил ли кто-нибудь ее исчезновение? Ищут ли ее? «Не важно, — думала она, — все равно я пропала… пропала!»

Колен молчал, подавленный ударом судьбы и теми новостями, которые она ему так грубо преподнесла.

Над ними вставала огромная бесформенная луна в ореоле туманной дымки. Ее серебристый свет отражался от волн, вольно набегавших на берег, от песка и сливался с отсветами угасающего костра. Ухнула сова. Вдруг Анжелике, охваченной одновременно страхом и надеждой, показалось, будто там, на мелководье, между скалами, движутся человеческие силуэты. Но это оказалась всего лишь стайка безухих тюленей. Немного порезвившись, они пустились в открытое море, явно испугавшись появления людей на своем берегу. Их крики постепенно удалялись и вскоре совсем смолкли.

Никто не придет сегодня на этот остров Старого Корабля. Анжелике и Колену суждено провести еще одну ночь всемирного одиночества. Подобное одиночество известно лишь беглецам, отверженным любовникам, осужденным, преследуемым. Такие ночи они когда-то проводили вместе в пустыне. Те ночи были полны нежности и страха, когда враждебный мир надвигался на них со всех сторон, сближая их озябшие сердца и продрогшие тела.

Колен Патюрель зашевелился.

— Итак, я все потерял, — сказал он, будто обращаясь к самому себе. — Это уже второй раз. Нет, третий… А может, даже и четвертый. Такова жизнь любителя приключений и бедного моряка. Сначала ты мечтаешь отправиться в дальние морские дали. Ты побеждаешь один раз, второй. А затем встреча с каким-нибудь кораблем или шквал ветра переворачивает всю твою жизнь, и начинается новый отсчет… Двенадцать лет в плену у варваров… Ты сбегаешь, начинаешь все сначала, опять наживаешь состояние… И снова все теряешь… Остается ждать лишь смерти… или какой-то иной жизни?.. На пляже в полном одиночестве.

Терзаясь смутными угрызениями совести, Анжелика слушала его монолог.

— И вас я тоже потерял, — продолжал он, обратив на нее острый взгляд своих голубых глаз, перед которым она никогда не могла устоять. — Прежде у меня были вы, ваше присутствие, мечта о вас, ваше лицо — все это составляло мое богатство… Сегодня все стерлось.

— Колен! Колен! — воскликнула она. — Мой дорогой друг, не мучьте меня. Неужели я причинила вам столько зла? Ведь я так вас любила… К чему эти сожаления?.. Я того не стою. Вы обожествляете всего лишь мой образ и терзаете свое сердце. Я обычная женщина, такая же, как все остальные, которые встречались на вашем пути моряка. Не могу понять, что соблазнительного вы нашли в той несчастной с обгоревшей на солнце кожей, с ногами, покрытыми пылью, с выступающими костями на изможденном теле, в женщине, которая тащилась за вами по камням, замедляя ваше продвижение из-за своей слабости.

— Не пытайтесь разрушить этот образ, а уж объяснить и подавно, — мягко ответил Колен. — Ваши бедные кровоточащие ноги, потрескавшиеся губы, соленые слезы на ваших щеках, ваше тающее на глазах хрупкое тело под плащом, все это — мои райские воспоминания, которые помогали мне жить дальше… Вам не понять, каким образом может такая женщина, как вы, поразить в самое сердце простого мужчину, совершенно беззащитного перед вашими чарами. Ваше тело с достоинством выполняет то обещание, которое таится в ваших глазах и улыбке. Вот от чего невозможно излечиться. Не найдется ни одной женщины из тысячи, которая… На всей планете невозможно найти такую, как вы. После вас все другие женщины — ничто. После вас другие женщины — сущий ад!..

Последние слова он произнес с горечью и очень удивился, когда она рассмеялась.

— Тут уж я вам не поверю, — сказала она.

— Почему это? — воскликнул он почти рассерженно, выпрямляясь.

— Когда вы говорите, что с другими женщинами вы попадаете в ад, вы преувеличиваете, чтобы сделать мне приятное! Вы, мужчины, слишком распутны, чтобы не воспользоваться женской лаской, если представится удобный случай, даже если в сердце у вас — вечная любовь.

— А, вы так считаете?

С мрачным видом он сжимал и разжимал кулаки, будто хотел ее задушить.

— Вы рассуждаете с точки зрения женщины. Вам кажется, что мужчина… Это действительно ад, — повторил он гневно, — я знаю, о чем говорю. Проводя ночь с какой-нибудь девкой, я сожалел, что потерял вас, еще сильнее. И напивался, чтобы забыть… И избивал несчастное создание, которое было совершенно ни при чем. Вот что вы сделали со мной, мадам! Вам смешно? Узнаю заносчивость важной дамы, одарившей своей любовью слугу!.. Это внесло разнообразие в вашу жизнь, не так ли?.. Развлекаясь с таким неотесанным мужланом, как я, вы отдыхали от прекрасных принцев и напудренных маркизов, окружавших вас при дворе! Вам было забавно наблюдать за бедным невеждой, не умеющим ни читать, ни писать, который бегает за вами, как собачонка, и валяется у вас в ногах… Сколько раз я мысленно переживал то страшное открытие в Сеуте, когда я понял, что вы знатная придворная дама. Двадцать раз я едва не умер от унижения, только вспоминая об этом.

— Колен, вы гордец, — холодно заявила Анжелика, — а еще — глупец. Вы прекрасно знаете, что в наших с вами отношениях никогда не было ничего унизительного. Доказательством служит тот факт, что вы ни разу не заподозрили во мне «знатной придворной дамы», как вы говорите, с присущими ей надменностью, злобой и расчетливостью. И потом, насколько я знаю, вы никогда не валялись у меня в ногах! Что касается меня, я вами восхищалась, ценила вас, даже сравнивала с самим королем. Считала вас своим господином. Главным… вы внушали мне жуткий страх. Позже именно вы носили меня на руках, защищали, сделали счастливой, — тут ее голос дрогнул, — очень счастливой! Колен Патюрель, вы должны извиниться за ваши слова. Вот сейчас вам действительно придется встать на колени.

Он слушал ее как зачарованный. Затем медленно поднялся, расправил могучие плечи и опустился перед ней на колено.

— Извините меня, мадам, простите.

Тут он заметил, как прекрасные бледные губы Анжелики растягиваются в снисходительной материнской улыбке.

— Какой вы глупец, Колен.

Она протянула руку, легонько коснулась его лба. Ее тонкие пальцы погрузились в его густую шевелюру. Он поймал в воздухе ее нежную руку и поцеловал в ладонь.

— Ты видишь меня насквозь, — прошептал он. — Наверное, все потому, что ты великосветская дама, а я неотесанный мужлан.

— Нет, ты король, Колен.

— Нет, я мужлан.

— Ну хорошо! Ты — король мужланов!

Они оба весело рассмеялись. Лунный свет искрился на жемчужных зубах Анжелики. Они были так близки, их роднила такая нежность друг к другу, что малейшее движение могло соединить их губы.

Анжелика, у которой голова шла кругом, первая поняла это. Она попыталась высвободить свою руку из руки Колена, но этот жест лишь распалил его.

Ее движение было чем-то вроде признания в чувствах. Она дала ему понять, что он всегда имел над ней власть, хотя и сомневался в этом.

Колен поднялся и отошел на несколько шагов. Так, значит, он, Колен, был способен взволновать эту волшебную царственную горделивую даму, и слова о счастье, которое он ей дарил, вовсе не были ложью. Да, в Мекнесе ему не хватило осторожности и рассудительности, хотя у него был «острый глаз», что охотно признавали его пленники. Несмотря на мавританские покровы, скрывавшие эту пленницу гарема, он должен был сразу же догадаться, что имеет дело с важной дамой, а не деревенской простушкой. Об этом говорило ее поведение, тонкие запястья и лодыжки, особые нотки в голосе, ее изысканная, иногда чересчур смелая речь, ее изящество, терпение… и вспыльчивость, ее способность быть справедливой и нежной с каждым, а еще отвага, присущая еще ее предкам.

Он дорого заплатил за свое заблуждение.

Какое жестокое открытие ждало его потом в Сеуте! Какой удар!..

«Ну же, дружище, отойди в сторону! Эта женщина, без сомнения, маркиза дю Плесси-Бельер! Это одна из величайших фамилий королевства, парень… Вдова маршала Франции… Знатная дама… поговаривают даже, что она была… ни много ни мало фавориткой его величества… Сам король отправил нас на ее поиски. Оставь ее… Мы должны доставить ее в апартаменты господина губернатора…»

И они вырвали ее из его рук… Унесли ее безжизненное тело куда-то далеко. Унесли его сердце! Его любовь. Его красавицу, спутницу в скитаниях по пустыне, его обожаемое дитя… А он остался сидеть, весь израненный, в поту и песке, неподвижный и оглушенный, будто они вырвали у него из груди еще бьющееся сердце, вытащили все внутренности, оставив лишь огромные кровоточащие раны…

И куда бы потом ни забрасывала его судьба, повсюду за ним следовал образ этой женщины!..

И вот он снова нашел ее! Она совсем не изменилась. Стала еще красивее, еще женственнее. За ее грациозностью по-прежнему скрывалось столько храбрости… и пылкости.

Вчера она была маркизой дю Плесси-Бельер, сегодня она — графиня де Пейрак. Всегда странствующая, всегда недоступная. Отойди в сторону, дружище. С невыразимой щемящей тоской он вспомнил, какой она может быть доброй и нежной. А еще веселой… и такой ласковой в любви. Самая настоящая женщина на свете, самая искренняя и близкая ему из тех, кого он когда-либо держал в объятиях…

Но если она действительно не смотрела на него свысока, не пренебрегала им, он уйдет, откажется от единственного сокровища своего прошлого, оставит ее другому. Разве она не просила его помочь ей сдержать священную клятву верности?

— Колен, как вы оказались на этом островке? Кто вас привез сюда? И почему вас не было на корабле во время сражения?

Слова Анжелики вырвали его из раздумий. Ее голос звучал взволнованно, и он был рад, что из него исчезли соблазнительные нотки и она сменила тему.

Подойдя ближе, он сел рядом на песок и принялся рассказывать о подозрительных событиях, жертвой которых он стал в тот день. Он сам признавал, что какие-то дьявольские силы вмешались в игру и заманили их обоих в эту ловушку.

Утром, на рассвете, когда его корабль стоял на якоре в одной из бухточек полуострова Шудик, где он скрывался вот уже несколько дней, готовя, по его собственному признанию, очередное нападение на Голдсборо, вдруг появилась лодка с тремя матросами. Они сообщили, что у них есть послание от графини де Пейрак из Голдсборо, в котором она просит капитана Золотую Бороду срочно прибыть ей на помощь. Дело должно храниться в строжайшей секретности, поэтому он не обязан был никому сообщать о своем местонахождении.

— А эти неизвестные показали вам это так называемое послание от меня или какую-нибудь вещь, принадлежащую мне? — спросила Анжелика в недоумении.

— Клянусь вам, нет. А мне даже не пришло в голову потребовать у них что-нибудь в этом роде. Просто когда речь заходит о вас, я теряю свою обычную бдительность. Я знал, что вы рядом, в Голдсборо, и надеялся с вами повидаться. Я наскоро передал управление кораблем помощнику и прыгнул в их лодку без дальнейших объяснений. Туман был такой густой, что я не смог бы снова найти тот остров, куда они меня привезли и где, по их словам, вы назначили мне встречу. Мы стали ждать, ждали долго. Я думал, что вы не можете туда добраться из-за тумана. Когда же через несколько часов до меня донесся шум канонады, я забеспокоился. Не знаю почему, но я сразу почувствовал, что напали именно на мой корабль. Я попросил матросов отвезти меня обратно. Они придумывали разные отговорки и всячески тянули время, пока я наконец не вышел из себя. Началась драка. Возможно, один из тех парней уже отправился к праотцам. Что же касается меня, то от удара по голове я потерял сознание. У меня до сих пор ломит затылок. Когда же я очнулся, то понял, что нахожусь на этом острове, без оружия — они забрали у меня кинжал, саблю и пистолеты. Начинало смеркаться. Вскоре я почувствовал себя лучше и решил обследовать окрестности… и встретил вас у старого корабля.

Он поднялся и, продолжая говорить, двинулся вдоль берега, так что Анжелике пришлось последовать за ним. Они медленно шли рядом, прогуливаясь по небольшому песчаному пляжу, который выделялся светлым пятном на фоне ночных деревьев. Их длинные черные тени четко вырисовывались на песке.

— Как выглядели те люди, которые приехали за вами? — спросила Анжелика.

Он пожал плечами:

— Обычные моряки, которых можно встретить и здесь, и на Карибах. Разных национальностей, говорящие на всех языках мира… Хотя нет, не думаю, что это были иностранцы. Скорее французы.

Анжелика слушала его с замиранием сердца. Она не могла избавиться от гнетущего ощущения, что они стали жертвами злых духов, которые забавлялись с ними, пытаясь запутать. События происходили так стремительно и так переплетались между собой, повинуясь чьему-то злому умыслу, что она уже не знала, за какую ниточку схватиться, чтобы распутать этот кошмарный клубок.

— Колен, а вы знали, кто был тот человек, в чью лодку вы меня посадили в заливе Каско? Тот англичанин, капитан барки?

— Иезуит?

Анжелика в недоумении уставилась на него.

— Так, значит, вы знали? — воскликнула она.

Колен остановился, задумчиво вглядываясь в темнеющий горизонт.

— Он явился ко мне в то утро — привязал свою лодку к швартовой тумбе и поднялся на борт. Он говорил по-английски, и я принял его за капитана. Когда мы остались наедине, он рассказал, кто он на самом деле. Объяснил, что принадлежит к ордену иезуитов, что отправлен с секретным поручением, и попросил выдать ему госпожу де Пейрак. Я ничуть не усомнился в его словах. Он говорил очень быстро и при этом смотрел на меня своими черными глазами так, будто заглядывал в душу. И тут я понял, что мне представилась возможность отпустить тебя. Словно сам Господь делал мне знак, протягивал руку, и рукой этой был как раз иезуит. Если бы не он, если бы не его неожиданное появление в то утро, то… думаю, я бы тебя не отпустил. Я повторял себе много раз, что должен отказаться от тебя, но я не мог… В этот раз было еще тяжелее, чем в Сеуте… почти. Если бы ты осталась, я бы попытался вернуть тебя… и мог бы причинить боль… Так всем было лучше. Я ответил ему: «Хорошо, я согласен. Пусть будет так, как вы хотите». Тогда он попросил не раскрывать его личность, чтобы ты поверила, будто он капитан барки, англичанин. Мне это не очень понравилось. Но я всегда склонялся перед властью священников. Я считаю, что они трудятся во имя добра и знают, что делают. Однако мне это не понравилось. У меня осталось ощущение, что они желают тебе зла… Он сделал тебе что-то плохое?

Она помотала головой:

— Нет!

Теперь она понимала, что происходило в душе Джека Мервина, иезуита, когда он стоял на скале и наблюдал, как она тонет.

Он убедился, что перед ним действительно графиня де Пейрак. Он должен был доставить ее тем, кто хотел устранить ее, разлучить с близкими, раздавить, уничтожить. И вот вновь жестокое море, кажется, взяло эту миссию на себя. Задача упрощалась. Должно быть, он думал: «Так угодно Богу!» — поэтому и стоял, скрестив руки на груди, и даже не пытался ей помочь.

Но одно дело сказать о живом человеке: «Он должен умереть», и совсем другое — наблюдать, как он борется со смертью.

Ему не хватило «святого» мужества досмотреть ее агонию до конца, увидеть, как волны поглотят ее навсегда.

И он нырнул за ней.

— Мои кредиторы в Париже и Кане принадлежат к ордену Святого Таинства, — продолжал Колен. — Я обещал, что буду помогать их миссионерам в тех краях, куда меня забросит судьба. Но я не думал, что это окажется столь трудным делом. Меня заверили, что в районе Голдсборо нет никаких английских поселений.

— Мы вовсе не английское поселение, — отозвалась Анжелика. — Эта земля принадлежит моему мужу как первому захватившему ее и обеспечившему процветание.

— Почему вы вышли замуж за хозяина Голдсборо?

Анжелике совсем не хотелось отвечать на этот вопрос. Это была слишком длинная история. К тому же все, что касалось их личной жизни, ее и Жоффрея, было настолько ей дорого, что ей претила сама мысль о том, чтобы облечь в слова то, что принадлежало лишь им двоим, Жоффрею де Пейраку и Анжелике де Сансе, то, что было мечтой, первой драмой, испытанием, их сражениями и слабостями, их счастьем, — в общем, все то, что связывало их невидимой нитью, совместная жизнь, лодка, которую постоянно раскачивало, но в которой они давно плыли вместе, да, вместе, несмотря ни на что, и никто не мог их разлучить, никогда.

«Никто-никто», — думала она, глядя в ночное небо, где переливалась золотом луна. И впервые со вчерашнего вечера она ощутила чудовищную боль, как будто удар по лицу достиг наконец ее сердца после долгих блужданий в тайной надежде на спасение. Жоффрей!.. Все кончено. Он ее ненавидит, презирает, больше не верит в нее.

— Почему вы вышли за него замуж? — не унимался Колен. — Каким должен быть мужчина, с которым такая женщина, как вы, захочет связать свою судьбу, захочет последовать в эти забытые богом места?

— О, да какая разница, — ответила она уныло. — Он мой супруг, и он для меня важнее всего на свете, хоть порой я и проявляю слабость.

Долгое время никто из них не произносил ни слова.

— Вы знаете, чем меня взять, — сказал наконец Колен Патюрель с горькой иронией. — Уважение к священной супружеской клятве! Вы знали, что это единственное, что сможет меня остановить. Я держал слово, несмотря на соблазн… Нельзя двенадцать лет подряд проливать кровь, храня верность Богу, и не привязаться к Нему более всего на свете. Стоит Ему только подать мне знак… «Остановись, Колен! Твой господин приказал тебе».

С глубокой верой в голосе он тихонько добавил:

— Я всегда пойму, если Он сделает мне знак.

Более утонченная, чем Колен, и повидавшая жизнь с разных сторон, Анжелика менее охотно признавала возможность Божественного вмешательства в логику — или нелогичность — своих поступков.

— Неужели знания, усвоенные нами в детстве, продолжают направлять нас, несмотря ни на что, даже против нашей воли? — размышляла она вслух. — Разве мы боимся только того, чему научились?

— Нет, — отозвался Колен, — к счастью, нас направляют не только те уроки, которые мы усвоили. Но бывают такие моменты в жизни, когда человек, желает он того или нет, оказывается на праведном пути. И так же сложно помешать ему следовать по этому пути, как невозможно помешать звезде перемещаться по небу.

Заметив отсутствующий вид Анжелики, он ласково спросил:

— Вы меня слушаете?

— Да, я вас слушаю, Колен Патюрель. Вы так хорошо говорите. Вы меня столькому научили, и эти знания навсегда остались в моем сердце…

— Я очень рад, мадам, но те слова, которые я только что произнес, я услышал от Великого евнуха Османа Ферраджи, того черного великана, что охранял вас в гареме Мулая Исмаила. Когда я был в Мекнесе, король частенько звал меня к себе, усаживал на золоченые подушки прямо в грязных лохмотьях, и мы вместе слушали Османа Ферраджи. Каким же мудрецом был этот чернокожий! А каким добродушным! Никто никогда не оказывал на меня большего влияния. Он был просто волшебник.

— Как же он мне нравился! Как нравился! — воскликнула Анжелика, охваченная ностальгическими воспоминаниями. — Это был самый настоящий друг.

Она осеклась, сердце внезапно защемило — она вспомнила, что именно Колену пришлось убить благородного евнуха ударом кинжала в спину, чтобы спасти ее, Анжелику.

— Давайте помолчим, — проговорил Колен вполголоса. — Эти воспоминания слишком болезненны для вас. Вы устали, и мы сейчас далеко, очень далеко от тех мест, к тому же с той поры прошло немало лет. Если бы только я мог сказать, что все это время двигался вперед, стремился к чему-то все эти годы после Сеуты… А не пятился назад и лишь растрачивал все то хорошее, что приобрел на каторге.

— Мы движемся вперед, когда страдаем, но не сдаемся, несмотря ни на что, не отступаем, не поворачиваемся спиной к хорошему, доброму! — пылко произнесла Анжелика.

Вспомнив тот длинный путь, полный взлетов и падений, который ей самой пришлось пройти вдали от Жоффрея, она решила подбодрить Колена:

— Колен, мой дорогой друг, на самом деле вы вовсе не так больны, как говорите. Я это знаю, чувствую. Каждую секунду мне кажется, что прежний Колен вот-вот возникнет предо мной во всем своем величии, скинув с себя маску Золотой Бороды. Я уверена, что этот возродившийся Колен будет еще величественнее, еще сильнее, еще способнее к свершениям, которые его ждут…

— Каким свершениям?.. Все, что ждет пирата, — это виселица.

— Нет, нет, тебя не повесят, Колен! Не бывать этому! Ничего не бойся. Не знаю, как все получится, но я уверена, что Бог не оставит тебя, вот увидишь. Он не бросит того, кто столько выстрадал во славу Его имени.

— И все-таки Он давно меня оставил.

— Нет, Колен, ни в чем больше не сомневайся! Ведь ты такой верующий, это твоя сущность… Не зря Он наградил тебя столькими бесценными качествами. Вот увидишь… Я, например, в тебе нисколько не сомневаюсь.

— О! Ты восхитительна! — глухо проговорил он и обнял ее.

У Анжелики дрожь пробежала по всему телу.

Желая стать для Колена той волной, которая вознесла бы его и вернула ему наконец самого себя, она говорила с большим пылом, обратив на него свой очаровательный лучистый взгляд, в котором он мог прочесть самое важное для мужчины, то, что было дороже всех богатств на свете, — веру в него женщины. В него, в его силу, величие, способности, в его истинное предназначение.

И теперь, в плотном кольце его сильных рук, которые прижимали ее к нему, она с ужасом поняла, что захлестнувшая ее нежность превращается в необузданный поток сладострастия. Рука Колена, такая сильная и могучая, чуть ниже ее талии, сжимала ее с неудержимой страстью, вызывая в ее теле ответное притяжение, рождавшееся в самых глубинах ее существа, неистовый натиск желания.

Прижавшись к нему всем телом, она запрокинула голову и закрыла глаза, будто умирая…

— Ничего не бойся, жизнь моя, — сказал он своим низким глубоким голосом с ласковыми нотками, которые так ей нравились… и так возбуждали, — не бойся меня больше. Это последний раз… я обещаю, что прижимаю тебя вот так к сердцу в последний раз. Но я хочу, чтобы ты мне ответила… Скажи мне, ты плакала… Мадам дю Плесси-Бельер, вы плакали, когда мне пришлось уйти от вас там, в Сеуте, когда я покидал вас навсегда?

— Да, ты это прекрасно знаешь, — выдохнула она, — ты знаешь… Ты видел…

— Я не был уверен… Все эти годы я спрашивал себя… Те слезы, которые блестели в глазах великосветской дамы, были настоящие?.. Вы плакали обо мне?.. Благодарю тебя, любовь моя, благодарю тебя…

Он стиснул ее изо всех сил, а потом отпустил и легонько отодвинул от себя. Он старался не смотреть на эти перламутровые губы, полуоткрытые и дрожащие, такие призывные. Освещенный луной, он выпрямился во весь рост и расправил свои могучие плечи Геркулеса.

— Теперь я знаю то, что хотел узнать. Я получил ответы на все свои вопросы. Из твоих уст! Из твоих уст!.. Кажется, мне стало легче дышать. Спасибо, малышка. Ты вернула мне то, что я потерял. Идем, теперь тебе нужно отдохнуть, ты валишься с ног.

Видя, что она замерла в нерешительности, он взял ее за плечи, очень нежно, и повел к огню. Она скорее упала, чем села на песок. Он пошевелил угли, чтобы снова разжечь пламя, а сам ушел в другой конец пляжа и устроился на ночлег под деревьями, вдали от нее.

Когда она бродила по берегу, одна из волн окатила ей ноги, намочив туфли. Она сбросила их, накрыла босые ноги подолом юбки и попыталась согреться: села, подтянув ноги к животу и обхватив колени руками.

Несмотря на горевший костер, ей было холодно, она дрожала.

«Как же легко мое тело уступает любви! — думала она с горечью и стыдом. — Зря я так долго пренебрегала молитвой. Она придала бы мне силы противостоять подобным сюрпризам». Анжелика ужасно злилась на себя, а еще немного презирала. На протяжении всей ночи она вела себя совершенно благоразумно, держала себя в руках и не поддавалась искушению, несмотря на воспоминания, вызванные присутствием Колена, и вдруг это горячее сладострастное чувство!..

Эти ощущения сами по себе можно было назвать изменой, хотя она вовремя остановилась. Она спрятала в коленях горевшее от стыда лицо. До чего же долгая ночь! «Прости меня, Жоффрей, прости! Я не виновата. Все потому, что тебя нет рядом… Я слаба. Ты слишком хорошо излечил меня, вернул к жизни, мой волшебник. Ах! Прошли те времена, когда я едва не лишалась чувств от одного лишь прикосновения мужчины… Ты тоже виноват. Ты воскресил во мне вкус к поцелуям, ко всему… И сегодня я проявила слабость!».

Она говорила очень тихо, чтобы скрыть свой страх. Она обращалась к своему любовнику, к своему обожаемому мужу, который прижимал ее к груди в их огромной постели в Вапассу долгими зимними вечерами, заклиная ее забыть того страшного человека, который вчера схватил ее за волосы и сильно ударил.

«Если он узнает об этой нелепой встрече на острове, где мы провели всю ночь… целую ночь с мужчиной, который для него просто пират Золотая Борода, он меня убьет… это неизбежно. Он убьет меня… Я и рта раскрыть не успею… А возможно, на меня вообще нападет столбняк, как вчера… О Боже! Как же мы безоружны и как боимся, когда любим кого-то слишком сильно… О, Боже, помоги мне… помоги нам. Мне страшно… Я уже не понимаю, что нас ждет… Не знаю, что делать…»

Однако, несмотря на охватившую ее тревогу, Анжелика ничуть не жалела, что случай свел их с Коленом здесь, одних на этом острове Старого Корабля. Когда он выпрямился со словами: «Спасибо, малышка. Ты вернула мне то, что я потерял», — она почувствовала облегчение. Теперь ее совесть была чиста. Сейчас в ее жизни наступил такой период, когда следовало избавляться от груза прошлого. Слава богу, что перед забвением человеку дается возможность изменить свое настоящее.

Будучи наделена всеми достоинствами истинной женщины, она достигла того замечательного возраста, когда существование кажется более легким, чистым, обновленным; наступает торжество свободы души и духа, которая далась непросто, но оттого стала более ценной, когда груз ошибок, которые зачастую были лишь уроками жестокой школы жизни, перестает давить с прежней силой.

Теперь можно наконец оставить этот груз позади, забыть то, что можно забыть, и вспоминать лишь о лучших моментах этого сложного незавершенного приключения под названием «жизнь».

Она поняла, что долгое время ее подспудно мучили угрызения совести в отношении Колена, ставшего ее любовником в пустыне.

Теперь с ним все будет хорошо.

Единственное, о чем он так и не узнал, — это ребенок, которого она носила когда-то под сердцем. Нужно было оборвать эти связывавшие их нити, слишком уж они их сближали. Ах, как же нелегко людям помогать друг другу!

И тут в ее притупленном сознании мелькнула веселая искорка. Она хорошо знала эту озорную птичку, которая просыпалась в ней в самые тяжелые минуты жизни. Анжелике вдруг захотелось стать пожилой дамой. В старости легче помогать друзьям и близким, не усложняя ни их жизни, ни своей.

Пожилому человеку позволительны искренние порывы сердца, он может оказывать бескорыстную и эффективную помощь себе подобным. Старость дает право жить честно, слушая свое сердце, а не заниматься бесконечной борьбой, связанной с проявлением осторожности, наступлением и отступлением, которая возникает из-за плотских соблазнов и их последствий.

«Здорово когда-нибудь стать старушкой!» — подумала Анжелика и тут же улыбнулась, а потом и рассмеялась. Она дрожала — ноги у нее были ледяные, лоб горел.

Услышав приближающиеся шаги, скрип песка и легкий плеск воды, она встрепенулась. Колен возвращался к ней из своего укрытия.

— Нужно поспать, малышка, — тихо проговорил он, склоняясь над ней. — Нехорошо сидеть вот так, съежившись, как нищенка, и думать о чем-то. Ляг на песок, ты почувствуешь себя лучше. Скоро уже рассвет…

Она послушалась, позволив ему позаботиться о ней, как раньше. Его уверенные терпеливые руки бережно набросили на нее плащ, а ее ноги он укрыл собственной курткой.

Анжелика закрыла глаза. Пылкое обожание Колена действовало как бальзам для ее исстрадавшейся души, измученной тревогами и грустью. Ее сердце, оправившись от удара, начинало сострадать с новой силой.

— Поспи, — прошептал Колен, — тебе нужно поспать.

Проваливаясь в глубокую пучину сна, она слышала, или ей казалось, его шепот, звучавший в одиночестве магрибских ночей…

— Спи, мой ягненок, спи, мой ангел. Завтра нам предстоит долгий путь вдвоем по пустыне.

А может, он и правда это шептал?

На рассвете Колен снова подошел к ней и легонько потряс за плечо:

— Начался отлив.

Анжелика приподнялась на локте, откинув со лба непослушные пряди.

— Туман еще не рассеялся, — продолжал Колен. — Если поторопишься, то сможешь пересечь бухту, не привлекая внимания.

Анжелика тут же вскочила на ноги и принялась стряхивать песок с одежды.

Действительно, время для возвращения было самое удачное. Туман стоял на некотором отдалении от берега, а легкая дымка, хоть и пропускала первые солнечные лучи, образовывала нечто вроде завесы между островом и Голдсборо. В этот ранний час ветер еще не поднялся, все вокруг было спокойно. Воркование горлиц так незаметно примешивалось к тишине, что она становилась еще более глубокой и околдовывающей. Чайки, словно маленькие алебастровые фигурки, установленные на темных верхушках обнажившихся скал, тоже прониклись спокойствием этого предрассветного часа. Лишь изредка они совершали медленный бесшумный перелет, бросая лилейные отсветы на золотисто-розовые легкие облачка.

Мягкий утренний воздух был пропитан резким запахом морских водорослей, исходившим от широкой прибрежной полосы, покрытой тиной и грязью, которая обнажилась при отливе.

У Анжелики зародилась надежда, что она сможет вернуться в Голдсборо, не привлекая внимания, и что при удачном стечении обстоятельств ее отсутствие пройдет незамеченным. И правда, кому придет в голову беспокоиться о том, провела ли она ночь в своей комнате или нет? Кроме ее супруга?.. А он, учитывая нынешнюю ледяную холодность в их отношениях, вряд ли станет проверять. Если повезет, о ее неожиданной необъяснимой вылазке никто не узнает.

Она поспешила к кромке воды. Колен держался позади, наблюдая, как она нащупывает носком туфли первый камушек, на который собиралась ступить.

— А ты? Что станет с тобой? — вдруг спросила она.

— О, я… — Он неопределенно махнул рукой куда-то в сторону. — Я попытаюсь найти тех, кто украл у меня кинжал и пистолеты. А потом… попробую ускользнуть…

— Снова? — воскликнула она. — Колен, ты же совсем один! У тебя ничего не осталось!..

— Не беспокойся обо мне, — ответил он с иронией. — Я же не грудной младенец. Я Золотая Борода… не забывай об этом.

Она замерла в нерешительности, держа одну ногу на весу, не осмеливаясь оставить его.

Она чувствовала, что над Коленом нависла страшная беда. Оружия у него нет. Когда туман рассеется, все увидят этого гиганта с голыми руками как на ладони. Он превратится в легкую добычу своих врагов, которые станут преследовать его, как загнанного зверя, по всем островам.

— Иди, не стой! — нетерпеливо подгонял он ее.

«Нужно найти Жоффрея. Все ему рассказать… Пусть хотя бы даст ему возможность сбежать, скрыться, покинуть Французский залив…» — подумала Анжелика.

Она в последний раз обернулась, чтобы навсегда запомнить это лицо викинга с голубыми, словно две капли дождя, глазами.

И вдруг в обращенных на него глазах Анжелики, округлившихся от ужаса, он заметил надвигающуюся на него опасность.

В одно мгновение он развернулся, вытянув вперед свои сильные руки, готовые схватить врага, задушить, ударить, убить.

Человек в черных доспехах набросился на него. За ним — еще четверо, шестеро, десятеро. Они появлялись отовсюду, выпрыгивая из подлеска, росшего позади скал.

Анжелика в ужасе узнала в нападавших испанцев, служивших Жоффрею де Пейраку. Они были похожи на демонов, скрывающих свои свирепые черты за обычными лицами.

Они приблизились к ним и напали без единого звука. Даже песок не скрипнул под их ногами. Вокруг по-прежнему стояла тишина.

В какое-то мгновение, когда они набросились на Колена, она даже засомневалась в реальности происходящего, решив, что это безумное видение — плод ее испуганного воображения.

Она забыла, что эти люди, отобранные де Пейраком, в прошлом сражались в перуанских джунглях и отличались хитростью змеи, бесшумностью кошки и жестокостью индейцев. К тому же в их жилах текла кровь мавров.

Педро, Хуан, Франсиско, Луис… Она знала их всех, но в эту секунду ей казалось, что она их не узнаёт. Сейчас они были воплощением жестокой силы, направленной против Колена. Пытаясь схватить его, они скрежетали зубами, слишком белыми на фоне их раскрасневшихся от напряжения лиц.

Колен сражался как лев, загнанный сворой черных борзых. Он отбивался голыми руками, бил, несмотря на боль, прямо по стальным каскам и давал такой могучий отпор, что несколько раз ему удавалось сбрасывать на землю врагов, вцепившихся в его одежду.

В конце концов колени его подогнулись под непомерной тяжестью. Он качнулся назад и, поскольку испанцы тянули его за плечи, повалился на спину. Один из них занес пику над его головой.

— Не убивайте его! — раздался крик Анжелики.

— Не беспокойтесь, сеньора, — отозвался Хуан Альварес. — Мы лишь усмирим его. Нам приказано доставить его живым.

Черные глаза дона Хуана смотрели на Анжелику надменно и подчеркнуто-осуждающе. Его вытянутое лицо аскета, всегда немного желтоватое, как обычно, было обрамлено воротником, гофрированным на старинный манер.

— Будьте любезны следовать за нами, сеньора, — произнес он натянуто и властно.

Она почувствовала, что, если ослушается, он пойдет даже на то, чтобы применить силу. Этот человек подчинялся графу де Пейраку. Проведя с ним бок о бок довольно длительное время в Вапассу, она знала, что для дона Хуана и его людей приказы графа были священны.

Неописуемый ужас охватил все ее существо, оставив лишь черную дыру.

В глазах дона Хуана Альвареса она прочла приговор. Он застал эту женщину, которую почитал как супругу графа де Пейрака, на острове в объятиях любовника. Все рухнуло. Высокомерные черты лица старого испанца были искажены болью.

Анжелика взглянула в сторону подлеска, из которого они выскочили в своих черных стальных кирасах, с пиками, направленными в спину Колена. Она ждала, что вот-вот оттуда появится он, их господин, который приказал им схватить Золотую Бороду и ее, сообщницу пирата, презренную женщину. Но темная листва оставалась неподвижной, лишь изредка подрагивая от легких порывов ветра.

Значит, еще оставалась надежда на то, что он ничего не знал, что лишь случай привел испанских стражей на этот остров. Разве они не рыскали со вчерашнего вечера по всему архипелагу в поисках Золотой Бороды?

— Извольте следовать за мной, сеньора, — повторил предводитель стражи.

И он взял ее за руку.

Анжелика высвободилась и пошла вперед.

Пытаться оправдываться перед Альваресом бесполезно. В его глазах она была виновна. Виновной и останется. И она заслуживает смерти.

Вапассу, где их связывала безмятежная дружба, остался далеко позади.

Водоворот дьявольских, не поддающихся контролю событий закрутил их, унося с собой былое уважение и радость.

Со лба Колена сочилась кровь.

Он молча стоял в окружении стражей и уже не пытался защищаться. Ему связали руки за спиной. Лодыжки тоже опутывала веревка, немного более свободная, чтобы он мог переставлять ноги.

Голдсборо, чьи деревянные дома и розовые скалы уже можно было различить в утреннем свете, остался вдалеке. Небольшой отряд, сопровождавший Анжелику и пленника, пересек остров, миновав старый корабль. С другой оконечности острова скалы оказались более обрывистые. В небольшой бухточке их ждали две лодки. Бухта соединялась с открытым морем своего рода каналом, вода в котором не отступала даже при отливе.

Приглашая Анжелику занять место в одной из шлюпок, дон Альварес протянул ей руку в перчатке. Она отвергла его помощь.

Он сел рядом с ней. Она заметила, что лицо его стало желтее обычного, а нервный тик, заставлявший его невольно приоткрывать зубы и придававший его лицу свирепое выражение, — последствие индейских пыток — проявлялся еще сильнее. Она впервые обратила внимание, что в его бородке, которую он носил на манер сеньоров прошлого столетия, теперь проглядывали седые волоски. За эти два дня дон Альварес постарел на десять лет. Анжелика украдкой заглянула в его глаза, и то, что она там увидела, буквально поразило ее.

Разрываясь между преданностью графу де Пейраку и тем чувством, которое непроизвольно вызывала у него очаровательная графиня, так стойко переносившая их зимовку в Вапассу, благородный испанец жестоко страдал.

Он занял место напротив нее с видом истинного поборника справедливости. Матросы, ожидавшие на берегу, тоже поднялись на борт, предварительно подтолкнув лодку. Оставшиеся погрузились во вторую шлюпку.

Анжелика все повторяла про себя:

«Я погибла. Когда он узнает, он убьет меня».

Пусть это было ребячеством, но она не могла избавиться от этой мысли. Ее мозг будто окаменел. Усталость, накопившаяся за предыдущий день, когда ей пришлось лечить раненых, и почти бессонная ночь давали о себе знать — Анжелику охватила неотступная тревога. Она чувствовала себя разбитой, почти больной.

Несмотря на бледность и дрожь, охватившую ее в этот жаркий летний день, она старалась держаться достойно. Враждебность окружающих действовала на нее угнетающе.

«А я ведь готовила всем этим людям лечебные настои», — думала она с горечью.

Но она обесчестила своего мужа, и в глазах этих мужчин-фанатиков, обидчивых и ревнивых, заслуживала смерти. На первый взгляд это казалось безумием, но на этой дикой суровой земле все было возможно. Считалось, что подобные действия продиктованы самой непреклонной природой. Гнев, ярость, ревность, ненависть и смерть, словно пылающие угли, тлели в человеческих сердцах, несмотря на прекрасное летнее утро.

Ветер, поднявшийся в открытом море, дул ей в лицо, и в нем она ощущала те же порывы страстей, что разгораются в душе человека, предоставленного самому себе. Ее оголенные нервы сострадали одиночеству этих мужчин и женщин без роду без племени, оказавшихся в самом сердце необузданной природы. Она чувствовала, как дикость этого континента охватывает их, проникая в самую душу. В подобных обстоятельствах все решал единственный человек — предводитель и господин. От него, от его действий и чувств зависела чья-то жизнь и смерть. Таковы законы племен и народов с тех самых пор, как человек поселился на этой земле. Та скрытая сила Жоффрея, которая таилась в нем даже в минуты ласки и нежности, сегодня почти не оставляла ей надежды. Чем ближе была цель их путешествия, тем сильнее охватывал ее ужас.

Но куда это они направляются? Лодки двигались на восток вдоль берега. Оконечность полуострова оказалась в нескольких кабельтовых от них, а когда они обогнули мыс, то почти сразу увидели скрытую между скал бухточку, на берегу которой стояли несколько вооруженных мужчин. Это укромное местечко находилось вдали от посторонних глаз, на некотором отдалении от Голдсборо.

Рядом с вооруженными мужчинами она увидела высокую фигуру Жоффрея де Пейрака в развевавшемся на ветру широком плаще.

«Он убьет меня, — мысленно твердила она. Ее охватило оцепенение, словно она уже покорилась судьбе. — Я даже не успею рта раскрыть. В глубине души он не любит меня, потому что не может понять. Ах, я буду только рада, если меня убьют… Если он меня не любит, зачем жить? — Во многом эти мысли, не оставлявшие ее утомленное сознание, были вызваны страшной усталостью. — А как же Кантор? Что скажет Кантор? Только бы он не вмешивал сюда моего сына!»

Лодки пристали к берегу. Прибой был слишком сильным, и на этот раз Анжелика оперлась на протянутую руку дона Альвареса, чтобы сойти на землю. К тому же она почти не держалась на ногах. Анжелика оказалась рядом с Коленом, испанцы окружили их плотным кольцом, в то время как матросы пришвартовывали барки.

Отделившись от группы людей на берегу, граф де Пейрак направился к ним. Анжелика даже представить себе не могла, что вид собственного мужа может вызвать у нее такой безотчетный страх, особенно после долгих месяцев любви, проведенных вместе в форте Вапассу, которые, казалось, были совсем недавно… Но… Прибрежный ветер все унес с собой, и теперь к ним приближался вовсе не тот человек, которого она любила. Это был правитель Голдсборо, Катарунка, Вапассу и других земель, хозяин… а еще муж, жена которого опозорила его перед его же людьми, можно сказать, перед его народом.

— Это он? — глухо спросил Колен.

— Да, — пролепетала Анжелика, у которой вдруг пересохло горло.

Граф де Пейрак не спешил.

Он приближался с высокомерной небрежностью, в которой сквозило одновременно оскорбление, презрение и даже угроза. «Лучше бы он вышел из себя, обезумел от ярости, как в прошлый вечер, — думала Анжелика. — Нет ничего хуже этого мучительного ожидания, когда на тебя надвигается хищный зверь, готовый к прыжку».

Ее вновь охватила паника, при виде Жоффрея все ее мысли улетучились, поскольку в этом деле был замешан Колен. Она разрывалась между чувством вины перед супругом, нежеланием его потерять и преданностью по отношению к Колену. Эти смешанные чувства сковывали ее сознание, путали мысли, а страх лишал способности трезво смотреть на вещи.

Она не могла говорить, не могла двигаться. Вместо того чтобы броситься ему навстречу, она стояла, словно пригвожденная к месту. Зато ее взгляд почти машинально отмечал мельчайшие детали одежды де Пейрака, хотя в данный момент толку от этого было мало — это вряд ли помогло бы ей найти выход из той запутанной ситуации, в которой они все оказались.

На нем был костюм из темно-зеленого бархата. Она видела его в нем на «Голдсборо» в прошлом году. Ему нравилась эта роскошная ткань, а фламандские кружева, столь искусно подобранные для отложного воротника, покрывали плечи тончайшими серебристыми узорами и придавали его облику еще большую утонченность. Манжеты рукавов и отвороты английских сапог из тонкой кожи также были отделаны кружевом. На его густой шевелюре красовалась черная касторовая шляпа с белыми перьями, развевавшимися на ветру. В тот день на поясе у него не было оружия. Однако на вышитой серебром перевязи, которая тянулась поверх его камзола от плеча до бедра, крепились два пистолета с серебряными рукоятками и шпага.

Не дойдя до них несколько шагов, Пейрак остановился.

Анжелика дернулась было к нему, но тут же застыла.

Колен зарычал:

— Никогда не становись передо мной!

Повисшие на нем испанцы с трудом его сдерживали. Граф де Пейрак стоял неподвижно и издалека внимательно разглядывал пленника.

Слегка склонив голову, хозяин Голдсборо пристально изучал нормандского флибустьера. Анжелика, не в силах оторвать глаз от мужа, заметила, как заволакивается его взгляд. И тут его лицо, испещренное шрамами, которые в то утро выделялись особенно отчетливо, исказила язвительная ухмылка.

Левой рукой он снял шляпу, направляясь при этом к пленнику. Подойдя ближе, Жоффрей де Пейрак изобразил приветствие на восточный манер — приложил руку сначала ко лбу, затем к сердцу.

— Салам алейкум, — произнес он.

— Алейкум салам, — машинально ответил Колен.

— Приветствую тебя, Колен Патюрель, король рабов Мекнеса, — продолжал Жоффрей де Пейрак на арабском.

Колен пристально разглядывал собеседника.

— Я тоже узнал тебя, — проговорил он наконец на том же языке. — Ты Рескатор, друг Мулая Исмаила. Я часто видел, как ты возлежал рядом с ним на вышитых подушках.

— А я часто видел тебя на рыночной площади привязанным к очередной виселице в компании разбойников…

— Я и сейчас связан, — просто ответил Колен.

— И возможно, тебя скоро вздернут на виселице, — ответил граф с той же леденящей улыбкой, от которой у Анжелики замирало сердце.

Она еще помнила арабский, поэтому суть этого странного диалога была ей понятна.

Жоффрей, хоть и был почти одного роста с Коленом, значительно уступал тому в массивности телосложения, однако благодаря манерам знатного сеньора он каким-то удивительным образом возвышался над своим мощным противником. Это были две противоположности, явившиеся с разных сторон света. Повисла долгая глубокая тишина. Граф, казалось, погрузился в размышления.

В его жестах не было никакой резкости, в глазах не сверкали молнии, однако Анжелика чувствовала, что перестала для него существовать. А если и существовала, то он воспринимал ее лишь как некий нежелательный предмет, который он изо всех сил старался не замечать. То ли безразличие, то ли презрение — она не могла точно определить. Но и то и другое казалось ей непостижимым, не укладывалось в голове. Она бы предпочла, чтобы он ударил ее, даже убил. Так было бы лучше. Его отношение будто превращало ее в ту женщину, какой она на самом деле не была, — неверную супругу, которую он вычеркнул из своего сердца, стоявшую рядом со своим «любовником» в ожидании приговора. Но даже это постепенно становилось ей безразлично. Все утратило смысл — и те, кто их сейчас окружал, и обстановка. Единственное, что имело для нее значение, что она так отчаянно искала в нем, — это хоть малейший знак внимания с его стороны, какой угодно.

Теперь, когда он знал, КТО был Золотая Борода, мог ли он хоть немного понять… ее слабость?.. Как бы ей хотелось набраться смелости и сказать ему: «Давайте объяснимся…» Но она чувствовала, что не в силах издать ни единого звука. Ее смущало присутствие испанцев и матросов, а также джентльменов, молча стоявших вокруг, скрывая любопытство под маской чопорного безразличия, — Жиля Ваннерейка, фламандского корсара, Ролана д’Юрвиля, еще одного француза, которого она совсем не знала, и даже этого утонченного английского адмирала и его напыщенного помощника.

Зачем Жоффрей привел их на эту невеселую встречу, где его супружеская честь должна была подвергнуться жестокому испытанию?

Страх затмил все чувства Анжелики. Страх, который внушал ей этот незнакомый и в то же время самый близкий ей человек, Жоффрей де Пейрак, загадочный маг и волшебник, ее муж!.. Когда любишь слишком сильно, появляется страх. Ты перестаешь доверять. Ее сердце разрывалось, а он не удостоил ее даже взгляда!

Она была так расстроена и подавлена, что не заметила, как на нее смотрит Колен. Он украдкой изучал скорбное выражение ее лица, его мраморную бледность, обезображенную уродливым синяком, и то, что он увидел в ее глазах, обращенных на того, кто ее ударил, заставило Колена опустить голову — сердце его было разбито.

Он только что осознал очевидное.

Анжелика любила этого человека, его одного. Этого Рескатора, которого он видел въезжающим в Мекнес в сопровождении великолепной охраны. Отступника, оскорблявшего несчастных пленников. Золото и серебро обеспечивали ему неслыханный авторитет. Сам Мулай Исмаил относился к нему с невероятным почтением.

Сегодня Анжелика любила только его. Он владел ее сердцем. Этот мрачный дворянин, худой и сильный, как мавр или испанец, владел ее существом; и хотя лицо его было изуродовано шрамами, полученными на дуэлях, глаза искрились неповторимым светом, шедшим прямо из глубины души. Именно ему, этому знатному господину, богатому и величественному, принадлежала Анжелика.

Она принадлежала ему вся… с головы до пят… душой и телом. Это было очевидно. Стоило лишь взглянуть на нее. И увидеть, с каким обожанием и одновременно ребяческой растерянностью она смотрит на него. Прежде Колен никогда не видел подобного выражения на ее лице. Но когда женщина влюблена, у нее не остается ни стыда, ни гордости, ничего. Она становится ребенком. Он это понял.

Он, Колен, Колен-нормандец, Колен-пленник, был для нее ничем. Несмотря на легкое влечение, которое она иногда к нему испытывала. Не стоило строить иллюзий на этот счет.

По сравнению с этим человеком, он для нее ничего не значил. Хотя какая теперь разница? Он все равно умрет. Это пустынное место, затерянный уголок американской земли, станет для него концом пути…

И его щедрое сердце захотело еще хоть как-то помочь ей, Анжелике, своей сестре по каторге, которая освещала своим райским теплом их совместные скитания, облегчить ее тяжкую участь.

Он должен был это сделать. И он это сделает, потому что лишь это имело сейчас для нее значение.

— Монсеньор, — гордо вскинув голову, произнес он, глядя своими голубыми глазами в непроницаемые глаза де Пейрака, — монсеньор, сегодня я в ваших руках, и это справедливо. Я — Золотая Борода. И я выбрал эти берега для своих набегов. У меня были на то свои причины, а у вас — свои, чтобы помешать мне. Успех приходит к самому ловкому и смелому. Я проиграл!.. Я склоняюсь перед вами — можете делать со мной все, что угодно… Но прежде чем начать вершить правосудие, следует все прояснить. Если вы решите меня повесить, то ваш приговор должен быть обусловлен лишь тем, что я — пират, ваш враг, морской разбойник, флибустьер, чьи взгляды на торговлю не совпадают с вашими, и который проиграл вам в честной борьбе, но… ни по какой ИНОЙ причине, монсеньор! Этой причины не существует, клянусь вам! Лишь воспоминания. Вы должны понимать это, потому что узнали меня. Побывав вместе в плену у варваров и вернувшись вместе на христианскую землю, люди остаются друзьями… Такое не забывается… особенно если потом судьба вновь случайно сталкивает этих людей. Это следует учитывать. Но у каждого своя судьба. Я готов поклясться вам чем угодно, монсеньор, что эта ночная встреча произошла не по моей воле и не по воле этой женщины. — Он кивнул в сторону Анжелики. — С приливом шутки плохи, вы это знаете не хуже меня, поэтому, когда волна загоняет вас на остров, вам не остается ничего другого, как набраться терпения и ждать. Но я еще раз даю вам слово моряка перед лицом ваших людей и этих господ, которые меня слушают, что этой ночью не произошло ничего, что могло бы запятнать репутацию вашей жены, графини де Пейрак, или вашу супружескую честь…

— Я знаю, — ответил де Пейрак своим хриплым невыразительным голосом, — я знаю. Я был на острове.

На этот раз Анжелику охватил страшный гнев, он захлестнул ее, словно буря, оглушил, вывел из себя. В какой-то момент ей показалось, что она ненавидит Пейрака всей душой.

Когда он, иронично ухмыляясь, пробурчал: «Я знаю, я был на острове» — его слова поразили ее в самое сердце и вывели из состояния мрачного ступора.

Повернувшись к ним спиной, граф сделал знак немедленно выдвигаться в направлении Голдсборо.

Он даже не заметил на лице Анжелики выражения ужаса, который она не сумела скрыть после его признания. Шагая вместе со всеми в напряженной тишине по тропинке, что вилась вдоль берега моря, он высоко держал голову в своей обычной манере, движения его были, как всегда, энергичны, широкий плащ развевался на ветру. Он ни разу не обернулся ни на пленника, которого подталкивали испанские солдаты, ни на молодую женщину, которая шла одна, погруженная в свои мысли, иногда спотыкаясь на кочках и даже не замечая этого.

Если бы он обернулся, то увидел бы в ее зеленых глазах лишь ярость оскорбленной женщины. Это чувство поглотило ее целиком. Она испытывала жгучее унижение, а еще стыд, причину которого не могла понять.

Захваченная эмоциями, она не осознавала, что испытывает стыдливость за проявленные чувства. Ее муж стал свидетелем ее дружеского расположения к Колену, проявления нежности по отношению к нему. Он видел, как она положила руку на лоб Колена, как они вместе смеялись. Но он не имел на это права. Это было ее личное, интимное. Супруг, даже самый любимый, не имеет права все видеть, все знать. К тому же теперь он уже был для нее не дорогим супругом, а врагом.

Эта неожиданная мысль воскресила в ее памяти привычный некогда образ мужчины — вечного врага женщины, которого ненавидят еще сильнее за то, что он не оправдывает ожиданий и приносит одни разочарования.

Охватившие ее гнев и горечь, однако, придали Анжелике сил, и теперь она продолжала путь с высоко поднятой головой.

Она бы смирилась, если бы он ее оскорбил или ударил, ведь его ярость была справедлива. Но эта вероломная ловушка, которую он ей подстроил, разрушила его образ в ее глазах, подорвала ее бесконечное доверие и уважение к нему. Все рухнуло! Все! Он играл с сердцем своей жены, с ее чувствами, хотя знал, насколько они хрупки. Он толкнул ее в объятия другого мужчины… чтобы посмотреть! Просто чтобы посмотреть! И повеселиться!.. Если только, мучимый ревностью и оскорбленной гордостью, он не подверг ее новому искушению ради того, чтобы найти повод ее убить… УБИТЬ ЕЕ! Ее! Свою жену! А она-то считала, что занимает особое место в его жизни, в его сердце!.. О! О! Анжелику душили рыдания. Сверхчеловеческим усилием воли она сумела их подавить, сдерживая слезы, которые вот-вот готовы были хлынуть из ее глаз, и с вызовом вздернула подбородок.

Возмущение ее было так велико, что ее будущее стало ей безразлично. Запрет ли он ее в форте под присмотром стражников? А может, прогонит или отправит в ссылку? Как бы то ни было, она так легко не сдастся и на этот раз сумеет защитить себя! Однако судьба Колена представлялась ей куда более трагичной. По мере того как они приближались к поселку, крики и ругань, нараставшие, словно волна, доносились все отчетливей. Анжелика мгновенно позабыла о своих терзаниях, которые уступили место безумному страху за жизнь Колена. Она собрала все свои силы, готовая защищать его словом и делом, наперекор всем, не думая о себе. Она ни за что не позволит, чтобы с Коленом случилось что-то ужасное, чтобы его, Колена Патюреля, повесили, лишили жизни из-за нее.

Она закроет его своим телом, станет защищать его, как собственное дитя. Ведь он пронес ее на своих плечах через всю пустыню.

Приближавшиеся крики напоминали рев разъяренной стаи, готовой разорвать свою добычу.

Дикий ветер быстро разносит вести в этих краях. Вот и сейчас все население Голдсборо, которое летом удваивалось за счет прибывших моряков, странствующих акадийцев, индейцев, пришедших что-нибудь обменять, стекалось отовсюду по склонам холмов, пересекая оголенные отливом пространства. Белые чепцы женщин, словно чайки, смешивались с темным потоком мужских головных уборов. К бывшим ларошельцам и корабельным матросам присоединялись английские беженцы и зеваки-индейцы, готовые поддержать своих новых друзей и в горе и в радости.

— Золотая Борода! Пойман!

И она вместе с ним. Об этом уже тоже стало известно. Она провела ночь с ним, на острове Старого Корабля. И теперь их ведут, закованных в кандалы.

Крики, вопли, оскорбления слились в единый рев, несшийся им навстречу, словно ураган. Толпа все множилась: люди стекались из леса, приходили по берегу, и солдатам-испанцам пришлось даже выставить вперед пики, чтобы защитить пленника от немедленной расправы.

— Смерть ему! Смерть! — вопили они. — Вот ты и попался, Золотая Борода! Бандит! Безбожник! Хотел получить наше добро! А теперь ты в кандалах! Где твои изумруды? А твой корабль?.. Теперь они наши! Ха-ха! Твоя золотая борода тебя не спасет. На ней мы тебя и повесим в наказание за все твои грабежи!

Разъяренные экипажи кораблей и колонисты были охвачены ненавистью к тому, кто еще недавно был их общим врагом, едва их не победившим. Он решил осадить их небольшое поселение, которое едва оправилось после тяжелой зимы. Сегодня же перед ними был лишь побежденный колосс, однако эта победа досталась им нелегко, многие их товарищи погибли в трудном бою. К их крикам ненависти и оскорблениям примешивались триумф и облегчение, но еще и горечь потерь. Горе затронуло даже их суровые сердца.

Рядом с Золотой Бородой шла она, первая дама Голдсборо, Дама Серебряного озера, фея с руками целительницы. Так, значит, то, что рассказывали о ней и об этом пирате, — правда?! Самые ужасные предположения подтвердились!

На их глазах рушилось то, на чем держалось их поселение, та основа, та сила, которая поддерживала их, переселенцев, познавших все тяготы новой жизни; рушилось то уважение, которое они неизменно испытывали к двум представителям высшего общества — графу и графине де Пейрак.

В атмосфере злобы и враждебности, в которой они оказались, Анжелика не обратила внимания на тот единственный взгляд, который бросил на нее Жоффрей за все утро.

Если бы она его заметила, возможно, терзавшая ее боль утихла бы, потому что взгляд этот был встревоженным — Жоффрей пристально следил за тем, чтобы солдаты сумели защитить и ее.

— Безбожник! Похититель женщин! Подонок!

Оскорбления, ругань, плевки летели со всех сторон. Со связанными руками Колен продолжал продвигаться под защитой испанцев, хотя собравшиеся так и норовили толкнуть его или дать пинка.

Ветер трепал его длинные волосы, спутанную бороду. Его мрачный взгляд из-под густых бровей был устремлен вдаль, поверх беспокойных голов. Он был похож на Прометея, сына Титана, прикованного к скале на растерзание орлам.

При входе в деревню группе снова пришлось остановиться под наплывом толпы, которую не могли успокоить ни требования д’Юрвиля, ни угрозы Ваннерейка, ни суровый вид испанской стражи.

Кто-то запустил в Колена камнем и попал ему в висок. Следующий упал у ног Анжелики. Раздался крик:

— Дьяволица!

Проклятье эхом прокатилось в вибрирующем утреннем воздухе. И вдруг, словно испугавшись собственного всплеска, народ смолк.

В наступившей тишине раздался голос графа, спокойный, уверенный. Он поднял руку в знак примирения, и это подействовало на всех отрезвляюще.

— Успокойтесь, — произнес он своим хриплым, но твердым голосом. — Ваш враг Золотая Борода захвачен в плен! Теперь он в наших руках, и я буду его судить! Пропустите его!

Головы покорно склонились; толпа отступила.

Форт был уже близко.

Анжелика слышала приказ отвести пленника в зал и запереть его там под двойной охраной.

Ее саму ждали комнаты в главной башне замка, где она могла наконец укрыться от толпы.

Но перед входом в замок она вдруг остановилась и неожиданно повернулась к тем, кто следовал за ней по пятам. В первых рядах стояли гугеноты из Ла-Рошели.

Анжелика почувствовала, что если сейчас поведет себя как виновная и поспешит спрятаться от людей в замке, то никогда больше не сможет выйти на улицы города, не боясь, что ее забросают камнями.

Она знала непримиримый характер выходцев из Ла-Рошели, импульсивность и суеверия моряков, особенно английских. Если сейчас начнутся пересуды по поводу ее и графа, каждый из них, в соответствии со своими верованиями, вооружится святой водой или, что еще опаснее, мушкетом, как это уже произошло во время бунта на корабле, когда они бежали из Франции.

Единственным способом усмирить их разбушевавшуюся фантазию было перехватить инициативу, прекратить сплетни, всем своим видом демонстрируя, что ее совесть чиста. Они должны забыть образ неверной жены, который они так навязчиво ей приписывали. Нужно набраться смелости и показать им другое лицо — бледное, с темными кругами вокруг глаз и постыдными следами сведения счетов между супругами.

Она оттолкнула руку того, кто тянул ее вперед, — возможно, это был дон Хуан Альварес, спешивший поскорее увести ее внутрь замка. Она не потерпит ни осуждений, ни ограничения свободы, если только к ней не применят силу. Посмотрим, решится ли Жоффрей нанести ей подобное оскорбление, добавив его к уже имеющимся?

Неверная жена! Ладно! Как должна вести себя неверная жена, желающая отвести от себя поток клеветы и спасти то, что еще можно спасти? Должна посмотреть клеветникам в лицо. Вести себя так, словно ничего не произошло, будто ничего не известно, то есть вести себя, как раньше.

— Я хочу немедленно осмотреть вчерашних раненых, — сказала она очень громким, но спокойным голосом, обращаясь к женщине, стоявшей к ней ближе всех. — Куда поместили матросов с «Бесстрашного»?

Женщина отвернулась от нее с оскорбленным видом. Но Анжелика решительно зашагала по Голдсборо с твердым намерением показать всем, кто она и кем собирается остаться в их глазах.

Граф подал знак, и два испанских стражника встали по обе стороны от нее. Но и это больше не беспокоило Анжелику. Она знает, как себя подать, и заставит замолчать сплетников, лишив их повода для пересудов. К тому же она не хотела волновать еще не окрепшую душу своего сына, юного Кантора.

Все это крутилось у нее в голове, где было пусто от голода и усталости. Но она не станет отдыхать, пока не возьмет верх над Голдсборо. Анжелика решительно переходила от одного раненого к другому, никого не пропуская.

Бо́льшая часть пострадавших с «Бесстрашного» вернулась на корабль, стоявший на рейде, но самых тяжелых, а также раненых членов экипажа «Голдсборо» разместили у местных жителей.

Анжелика входила в их дома, требовала воду, простыни, мазь, а еще просила помочь. В результате бывшим жителям Ла-Рошели приходилось уступать ее просьбам, хоть и неохотно.

Раненые встречали ее с нетерпением и надеждой, и она постепенно успокаивалась, меняя повязки, пропитанные кровью и гноем. Страшные раны понемногу затягивались, и в этом была ее заслуга. К Анжелике возвращалось чувство собственного достоинства.

Этих людей, небритых, страдающих, мало волновали слухи, ходившие об этой красивой и знатной даме, оказавшейся в диких краях Америки в день сражения. Гораздо важнее для них было облегчение, которое она им несла.

— Мадам, вы спасете мне глаз?.. Мадам, ночью я не сомкнул глаз из-за этих москитов и насекомых…

Раненых из числа пиратов с «Сердца Марии» разместили вместе со здоровыми пленниками в ангаре для хранения кукурузы, окруженном вооруженной до зубов стражей. К тому же ангар находился под прицелом тех, кто охранял небольшой угловой бастион форта. Как выяснилось, такие предосторожности не были излишними. Стражники рассказали Анжелике, что, узнав о захвате Золотой Бороды, пленные сильно взволновались и что входить внутрь ангара было небезопасно.

Двое матросов с заряженными мушкетами предложили проводить ее внутрь, но она отказалась:

— Я знаю этих людей, мне нечего бояться!

И она так сурово взглянула на сопровождавших ее испанцев, призывая остаться снаружи, что те не осмелились ослушаться. Никогда прежде Луис и Педро не разрывались между непререкаемым для них авторитетом графа и обаянием Анжелики, как в этот нелегкий день.

Анжелика не боялась оказаться одна среди пиратов с «Сердца Марии». Напротив, с ними она чувствовала себя лучше: они были несчастны и гонимы, как и она сегодня.

Обеспокоенные раненые ждали, что сейчас ее ловкие руки целительницы принесут хоть какое-то облегчение и окажут уход. Что касается здоровых пленных, они пытались скрыть тревогу за свое невеселое будущее, которое стремительно надвигалось. Было ли сегодняшнее утро последним для них? Победитель в сражении, властитель Голдсборо, заходил к ним накануне, окинув каждого головореза своим орлиным взором.

— Монсеньор, — осмелился обратиться к нему Барсампюи, — какая судьба нам уготовлена?

— Всех вас ждет веревка, — ответил Пейрак категорично, — к счастью, рей на корабельных мачтах предостаточно!

— Не повезло нам на этот раз, — заохали пираты. — Мы оказались в руках человека, еще более кровожадного, чем Морган.

Сами они были не менее кровожадны — на счету каждого значились и пытки, и отрезанные руки, и казни несчастных, которых они вешали, а иногда даже зажаривали живьем прямо на Карибских островах. Поэтому никто из них не надеялся на снисхождение. Даже лучшие из них уже не пытались «взяться за ум» и начать более честную жизнь.

— А мы еще надеялись стать колонистами и завести семью! Эта последняя кампания разрушила все мечты!

Вот в таком мрачном настроении они находились, когда их мир неожиданно осветил приход Анжелики. Жизнь мужчины сурова. Жизнь любителя приключений — вдвойне. Острый кинжал в руке, жажда золота в сердце, а рома в желудке — это все, что составляло их существование. И вдруг пустоту в сердце заполнило появление женщины, которая не была ни добычей, ни шлюхой; они даже не успели толком разобраться, кем именно она была. Лишь почувствовали себя во власти ее заботливых рук, покорились ей, прониклись уважением и абсолютным смирением.

Все облегченно вздохнули, вновь увидев ее в ангаре этим утром, когда схватили Золотую Бороду. В руках она держала сумку с корпией и снадобьями. Она опустилась на колени у ложа раненого и тут же принялась менять повязки и обрабатывать раны. Некоторые предлагали захватить ее в заложницы, чтобы спасти свои шкуры. Можно будет поторговаться с этими ублюдками из Голдсборо и, исходя из результатов переговоров, высылать палец, глаз, грудь красотки ее мужу, этому «кровопийце», который хотел их всех повесить. Посмотрим, что он тогда запоет и удастся ли им выбраться отсюда. Хм! В нынешнем положении разве это не самый разумный выход — сделать то, что они уже проделывали… и не раз? Но на этом робкие попытки расправы над Анжеликой закончились. Разбойники не сводили горящих глаз со светловолосой красавицы, передвигавшейся в полумраке затхлого сарая. Но ни один из них не вымолвил ни слова, не сделал ни единого движения. Только юный Барсампюи осмелился нарушить молчание, чтобы спросить:

— Это правда, мадам, что Золотую Бороду схватили?

Анжелика молча кивнула.

— Что же с ним теперь будет? — продолжал его помощник встревоженно. — Нельзя допустить, чтобы его казнили, мадам… Он исключительный человек! Мы любим нашего главаря, мадам.

— Его судьба зависит он решения графа де Пейрака, — сухо ответила Анжелика. — Он здесь хозяин.

— Да, но вы хозяйка! — раздался скрипучий голос Аристида Бомаршана. — Говорят, что…

Анжелика бросила на него испепеляющий взгляд, и он тут же съежился, обхватив обеими руками живот, который он постоянно оберегал, словно беременная женщина, опасающаяся за жизнь своего будущего ребенка.

— Лучше тебе заткнуться, — холодно бросила она, — пока я не перерезала тебе горло.

Пираты, немного расслабившись, расхохотались. Закончив работу, Анжелика вышла из ангара. Сейчас ей было совсем не до веселья с этим сбродом, но стоило ей закрыть за собой дверь, как ее злость улетучилась.

Как бы она себя ни убеждала, ее сердце всегда смягчалось при виде раненых и побежденных. Кого бы она ни лечила, будь то разбойник или солдат, траппер или матрос, она неизменно относилась к ним с любовью. Это непреодолимое чувство возникало у нее в результате того, что она узнавала, заботясь о них.

Больной всегда уязвим. Поэтому он охотно подчиняется чужой воле, а если и противится, то его легко переубедить. Какими бы озлобленными, нелюдимыми и упрямыми ни казались ее пациенты, во время болезни они лишались своих «колючек», и под ними Анжелика неизменно обнаруживала простое и очень ребяческое сердце. Даже встав на ноги, они по-прежнему оставались преданы ей, а иногда даже побаивались, ведь теперь она знала их лучше, чем они сами.

Выйдя из ангара, она приказала принести пленным доски для игры в триктрак, карты и табак, чтобы хоть как-то скрасить их заточение.

Намного труднее будет встретиться с дамами Голдсборо. Тут уж пощады не жди! Они ее не помилуют. Их добродетель устроена так, что они всегда уверены в собственной непогрешимости, сурово осуждают пороки других и обладают неиссякаемым запасом злобы.

Она должна будет заткнуть им рты, пока их всех не затопила волна желчи, из-под которой они не выберутся никогда.

Прежде чем толкнуть дверь «Трактира под фортом», где, как она предполагала, они уже все собрались, Анжелика на мгновение засомневалась, и ее сомнение вылилось в краткую молитву Богу. И конечно, они все были в трактире, в своих темных юбках и белых чепцах. Госпожа Маниго важно восседала, еще более внушительная, чем когда-либо, госпожа Каррер суетилась, а Абигель Берн, бледная и преисполненная достоинства, с выражением решимости на прекрасном лице, так похожем на лица фламандских мадонн, стояла с другой стороны камина. Появление Анжелики, похоже, прервало их спор, во время которого мягкость суждений Абигель, по-видимому, вызвала неудовольствие остальных дам.

— Госпожа Каррер, — сказала Анжелика, обращаясь к хозяйке трактира, — будьте так любезны, отнесите мне в башню форта обед. Прошу вас также нагреть лохань воды, чтобы я могла помыться.

— Вода всех рек не отмоет грешную душу, и вся земная снедь не насытит душу, которая погибает, ибо она оскорбила Господа, — ни к кому не обращаясь, изрекла госпожа Маниго.

Это была парфянская стрела, но Анжелика была к ней готова.

Несмотря на досаду и раздражение, которое у нее вызывали эти кумушки, Анжелика не могла не считать их своими подругами и понимала, что сейчас они разрываются между двумя противоположными суждениями, что очень огорчает их самих.

За непреклонностью, с которой дамы Голдсборо осуждали поведение Анжелики, с их точки зрения скандальное, стояло возмущение тем, что она предала человека, которым все они глубоко восхищались и в которого даже были немножко влюблены. Это было смягченное, глубоко запрятанное, но все же настоящее чувство, которое жило в сердцах этих гугеноток, чувствительных, несмотря на окружающую их корку льда, порожденную воспитанием.

Формула госпожи Маниго «я всегда это говорила» получила в эти дни широкое признание и распространялась везде, как вывешиваемые на улицах в папистский праздник Тела Господня полотнища со словами молитв. Она всегда считала Анжелику, служанку мэтра Берна, опасной смутьянкой!..

На что Абигель возражала, что само нынешнее поведение госпожи де Пейрак доказывает, что ее совесть чиста.

— Это потому, что она гордячка! — отвечала на это госпожа Маниго. — Я всегда это говорила!

«И потом, кто знает, что там случилось на самом деле?» — парировали сторонницы Анжелики. Слухи, намеки, недомолвки… Швейцарец, который рассказывал про нее оскорбительные вещи, был пьян, как могут засвидетельствовать сами господа Маниго и Берн… А теперь, когда Анжелика появилась среди них снова, она держит голову высоко и отвечает на замечание госпожи Маниго презрительной улыбкой.

Близкая им и все же столь от них отличная — она была такой уже тогда, когда делила с ними гонения в Ла-Рошели.

И они вспомнили, что Анжелика вместе с ними бежала по ландам от королевских драгун и в конце концов всех их спасла.

— Какая глубокая истина и какой повод для размышлений, — молвила Анжелика, смерив величественную даму спокойным взглядом. — Полагаю, именно мне вы предлагаете над этим поразмыслить, не так ли, дорогая госпожа Маниго? Что ж, благодарю, но сейчас речь идет не о том, чтобы насытить мою душу, виновную или нет, а о том, чтобы восстановить мои силы. Должна вам заметить, сударыни, что за те два дня, что я нахожусь в Голдсборо, я смогла съесть только початок кукурузы, и, не знай я о том, что на вас свалились заботы о раненых в недавнем сражении, я подумала бы, что вы негостеприимны. Так что, обратившись к госпоже Каррер с просьбой накормить меня, я всего лишь выразила вполне естественное желание, которое, сударыни, похоже, испытываете и вы.

И действительно, перед многими дамами из Ла-Рошели стояли миски с аппетитным рагу и бокалы вина. Разрываясь со вчерашнего дня между хлопотами по дому, заботой о детях, работой на своих фермах и уходом за ранеными в сражении, они тоже обессилели и сейчас воспользовались затишьем, чтобы подкрепиться в гостеприимном трактире госпожи Каррер. Застигнутые врасплох, они замерли с ложками в руках.

— Прошу вас, прошу вас, — покровительственным тоном сказала Анжелика, — не беспокойтесь, продолжайте. Я вовсе не хочу вас упрекать. Вы правильно делаете, что подкрепляете свои силы, мои дорогие друзья. Но позвольте заняться этим и графине де Пейрак. Так что пришлите мне обед, госпожа Каррер, и поскорее. Абигель, моя дорогая, вы не могли бы проводить меня? Мне надо сказать вам несколько слов с глазу на глаз.

Что же надумал Жоффрей? Что он решил относительно нее?.. И относительно Колена?

Его молчание, его отсутствие становились невыносимыми.

Весь этот день, длящийся уже века, она то боялась, то надеялась, что он ее позовет. Она предстанет перед ним, пусть, это было бы куда лучше той неопределенности, в которой он ее держит. Если бы она могла кричать, бушевать, упрашивать, умолять и обвинять сама, это вернуло бы ее к жизни.

Ярость, гордость, защитный инстинкт, которые поддерживали ее утром, таяли по мере того, как текли часы. Отстраняя ее от себя, игнорируя ее, он подвергал ее настоящей пытке, которая лишала ее последних сил, и она лишь с трудом заставила себя проглотить несколько кусочков обеда, который принесла ей госпожа Каррер.

После полудня она отправилась на поиски Кантора и нашла его в порту. Он был деловит и озабочен.

— Не слушай сплетен, которые ходят обо мне, — с жаром сказала она ему. — Ты же знаешь, как суеверны люди, которые нас окружают. Разве в Квебеке меня не объявили… дьяволицей? Стоит женщине попасть в руки пирата, как клеветники тут же начинают придумывать о ней всякие небылицы. Золотая Борода вел себя со мною как настоящий рыцарь, и когда-нибудь я объясню тебе, кто он такой и почему я питаю к нему дружеские чувства.

— Во всяком случае, когда его будут вешать, меня тут не будет, — заявил Кантор, который, похоже, был не расположен обсуждать эту тему. — Завтра, когда начнется прилив, я выйду в море на «Ларошельце». Отец отдал его под мою команду.

Кантор выпрямился, гордясь тем, что в пятнадцать лет он уже капитан. Его явно не слишком заботили сотрясающие маленькую колонию слухи. Он был весьма доволен тем, что ему удалось вовремя вернуться в Голдсборо, чтобы принять участие в морском сражении, и еще более доволен тем, что теперь на своем собственном корабле он выйдет в такое знакомое море. Он выпятил грудь и, полный сознания своей значимости, добавил:

— Я должен отвезти в Хоуснок кое-какие товары, которые затем будут переправлены в Вапассу Куртом Рицем и шестью новобранцами, которых я тоже возьму на борт.

— Как? — воскликнула Анжелика. — Через несколько часов отправляется почта в Вапассу, а мне никто ничего не сказал. Лорье! Лорье! — позвала она пробегающего мимо мальчика. — Скорее иди и помоги мне собрать ракушек для Онорины.

Она едва успела написать записки Жона и Малапрадам.

— Поспешите, поспешите, прилив не ждет, — торопил ее Кантор.

Швейцарец Курт Риц стоял с алебардой на пристани, следя за погрузкой на шлюпку тюков с товарами и своих людей, немцев и швейцарцев по происхождению, одетых в парадное платье, не изменившееся со времен ландскнехтов. Оно представляло собой короткий прилегающий камзол с пышными рукавами, украшенными разрезами, и широкие суконные штаны, желтые, как лютик, собранные на коленях, завязанные идущими по всей длине алыми лентами и по неприличной и хвастливой моде прошлого века снабженные похожим на клапан желтым атласным гульфиком.

Только плоеный воротник был заменен мягкими брыжами.

Его головной убор, нечто среднее между старинным током и современной широкополой фетровой шляпой, был украшен коротким красным страусиным пером. На поясах наемников висели позолоченные стальные шлемы. Вооруженные пиками, наемники имели вид гордый и внушительный.

Курт Риц полностью соответствовал требованиям, предъявляемым к сержанту, который, как известно, «должен быть человеком знающим, храбрым, благоразумным, учтивым, не раз встречавшимся на поле боя с врагом и, если возможно, иметь высокий рост и приятную внешность».

К тому же он носил шпагу, знак принадлежности к дворянству, которое было пожаловано ему за службу королю Франции в Австрии в войне против турок.

Анжелика не видела швейцарца с той ночи, когда заметила его с балкона полуюта «Сердца Марии», если не считать мимолетной встречи в темноте в тот вечер, когда она вернулась в Голдсборо, и сейчас не могла найти его глазами, поскольку не знала, как он выглядит.

Кто-то показал его ей. Она вручила ему послание Жона и Малапрадам, не обращая внимания на его презрительный и высокомерный взгляд. Разумеется, он всегда будет ее презирать за то, что подглядел на корабле. Расскажет ли он об этом в Вапассу? Она не могла унизиться до того, чтобы попросить его молчать. Но, говоря с ним ровным тоном и дополняя свои письма важными устными указаниями, которые только что пришли ей в голову, — например, не забыть собрать еловые почки для приготовления грудного отвара, — она интуитивно почувствовала, что он порядочный человек. Неотесанный, холодный, как многие горцы, кажущийся высокомерным, он, однако, не был мелочен. Он больше ничего не расскажет о том, что подглядел как-то ночью при свете свечи, когда убегал с пиратского корабля.

Заметив графа де Пейрака, который вместе с Роланом д’Юрвилем и Жилем Ваннерейком шел в порт, Анжелика поспешила уйти.

Почему она ушла? Из-за него? Из-за своего мужа? Она бродила среди выросших в Голдсборо новых домов, обитатели которых тоже отправились в порт, чтобы присутствовать при отплытии яхты «Ларошелец».

На этот раз ей не хватило смелости остаться там и оказаться в нескольких шагах от него в той толпе, которая будет за ними наблюдать. Ей следовало бы быть там, упрекала она себя, и махать платком, когда небольшое судно под командой юного Кантора де Пейрака поднимет паруса… Но она не могла. Впервые с этого утра она проявила слабость.

Он одержит над нею верх. Но чем закончится все сражение?

Пока она не узнает, какая участь уготована Колену, Жоффрей будет представлять собой угрозу, он будет рукой, занесенной для удара. В глубине души она знала — он сейчас ее враг, которого она не сможет провести.

Сколько раз граф де Пейрак говорил о своей непоколебимой решимости убить любого, кто попытается отнять у него жену?

И теперь она с болью в сердце не могла не вспоминать его слова — слова, которые он говорил Пон-Бриану и Ломени.

Колен обречен, но не потому, что он пират и грабитель, а потому, что он соперник. Но этого не должно быть! Только не из-за такого пустяка! Только не из-за нее! О, Господи, не дай этому случиться!..

В форте, куда Анжелика вернулась, когда стемнело, после того как обошла всех раненых, сонная и уставшая от душевных мук, она заметила, что в комнате стоят два сундука, которых раньше в ней не было.

В одном из этих сундуков были платья, кружева, белье, перчатки, туфли, а в другом — различные предметы роскоши, призванные сделать повседневную жизнь более удобной.

Наряды и предметы туалета пахли Европой. Должно быть, Жоффрей де Пейрак осенью перед отплытием заказал Эриксону привезти их, и теперь «Голдсборо» доставил их сюда, все эти вещи, дышащие утонченностью и красотой мира, который был для нее потерян.

Анжелика едва прикоснулась к ним, почти равнодушно приподняла их в сундуках, словно эти вещи были останками любви, которая умерла.

Она не могла понять, зачем их принесли сюда нынче вечером, и в своем нынешнем состоянии видела в них скорее опасную ловушку.

Отвернувшись от этих роскошных подарков, которые она сочла оскорбительной насмешкой над своими страданиями, Анжелика попыталась немного поспать.

Но она содрогалась при мысли о том, что может произойти во время ее забытья. А что, если, проснувшись на рассвете, она увидит тело Колена, раскачивающееся на виселице?

В конце дня, собрав все свое мужество, она попыталась встретиться с мужем, но нигде не смогла его найти. Одни говорили, что он направился в лес, другие — что он на своей шебеке поплыл навстречу какому-то кораблю. Отчаявшись разыскать его, она решила немного отдохнуть, понимая, что это необходимо.

Но тревога не улеглась. После короткого тяжелого сна она проснулась среди ночи и, постоянно ворочаясь, не в силах заснуть вновь, отдалась своим мрачным мыслям.

После сна она почувствовала еще большую злость на мужа. Ее глубоко ранило его поведение нетерпимого ревнивца.

Разве Жоффрей не оставил ее на много лет одну? А теперь он требовал от нее всего, даже верности в прошлом! Был ли он так же щепетилен вдали от нее? Нет, он развлекался с другими женщинами! И тем не менее он хочет грубо сорвать завесу с тайн, принадлежащих ей одной, и потребовать у нее отчета, причем приписывая ей куда больше романов, чем у нее в действительности было за годы ее «вдовства», которые питали его ревность.

Когда она вспоминала эти пятнадцать лет, прожитые ею вдали от него, она прежде всего видела длинную череду холодных одиноких ночей, когда ее молодость, ее жизнь, жизнь юной красивой женщины, растрачивалась в слезах, пролитых по нему, в попытках вызвать в памяти его образ, в тоске по нему… но потом она засыпала — засыпала одна, сжав кулаки. Она всегда спала крепко, как ребенок, это ее и спасло. Когда она была хозяйкой «Красной маски», ее, падающую с ног от усталости, ждала поздней ночью лишь узкая кровать, а на рассвете она снова была готова встретить день, полный тяжелой работы, день, в котором не было места для любви, если не считать приставаний какого-нибудь слишком дерзкого мушкетера, которого ей приходилось выставлять за дверь. А в те дни, когда она держала свои заведения, где подавали шоколад, ее подруга Нинон де Ланкло не раз упрекала ее в том, что она чересчур скромна.

Как лучистые огоньки, слабые, мерцающие и быстро гаснущие, она вспоминала редкие ночи любви в объятиях преследуемого полицией парижского поэта Клода Ле Пти и преследующего его полицейского Дегре, но и тот и другой были слишком заняты своей жестокой игрой в кошки-мышки, чтобы уделять ей много внимания.

И при дворе, несмотря на окружавшую ее атмосферу любовной лихорадки, разве стала ее любовная жизнь более насыщенной? Нет, скорее наоборот. От поклонников ее изолировала страсть короля. А ее самоуважение вкупе с неизменной тоской по любимому призраку, к которому она не переставала простирать руки, отвращали ее от амурных приключений и легких связей, которые ей бы очень скоро опротивели. И что же оставалось?

Несколько ночей с гонимым князем Ракоци. Мимолетная близость однажды вечером во время охоты с герцогом де Лозеном — ошибка, которая к тому же чуть было не обошлась ей слишком дорого. А с Филиппом, ее вторым мужем? То ли два раза, то ли три. И затем Колен, ее утешение в пустыне…

Если сложить все, сказала она себе, за пятнадцать лет она занималась любовью меньше, чем какая-нибудь благонравная мещанка со своим законным супругом за три месяца… или она сама в объятиях Жоффрея за еще более короткий срок. Так за что клеймить ее позором, пригвождать к позорному столбу, приписывать ей темперамент бесстыдной Мессалины? Но она бы только напрасно потратила время, если бы попыталась объяснить все это Жоффрею даже с приложением точных подсчетов, которые вместе с доводами, основанными на фактах, он, как ученый, должен был бы оценить. Увы, она чувствовала, что, даже если речь идет о таком ученом, как Пейрак, нельзя рассчитывать на то, что он будет объективен и непредвзят в вопросах любви. Когда задевают его инстинкт собственника, он становится таким же, как и все другие мужчины. В этом случае все мужчины приходят в ярость, и даже самые умные из них отказываются что-либо понимать.

Но почему они поднимают столько шума из-за какого-то поцелуя?

В конце концов, что такое поцелуй? Всего лишь сближение и слияние губ. И сближение сердец.

Два потерявших голову существа, сплетающихся в божественной тьме, согревающихся дыханием друг друга, узнающих друг друга во мраке ночи, в котором они так долго блуждали в одиночестве. Мужчина! Женщина!

И ничего другого. Это все.

А что такое близость, как не продолжение и расцвет того неземного, что так редко доводится вкусить человеческому существу? А иным и никогда!

Значит, вот что такое поцелуй? И Жоффрей был прав, что разозлился на нее за тот поцелуй с Коленом, который стал Золотой Бородой?

Жизнь — это труд, это сложное искусство. И труднее всего для Анжелики было смирить свой гордый нрав и признать, что остракизм, презрение и гнев окружающих, которые задевали ее до глубины души, были порождением ее собственных поступков, которые, как порой признавалась себе она сама, были непростительны.

Чтобы вновь обрести душевное равновесие, Анжелике следовало бы дать правильную оценку этому случайному неверному шагу, но ей это никак не удавалось. Она то решительно себя осуждала, то видела в своей минутной слабости лишь приятную интермедию, на которую красивая женщина порой имеет полное право.

Сырой облачный рассвет вырвал ее из этого адского круговорота мыслей. Она встала, усталая и разбитая после того, как всю ночь провертелась в холодной одинокой постели. Ее мучила неизвестность относительно участи Колена.

Тревожная серо-розовая заря принесла с собой становящееся все громче назойливое полнозвучное вкрадчивое воркование горлицы. Анжелика на всю жизнь возненавидит приторные звуки пения этих птиц.

Отныне это пение будет напоминать ей короткую страшную пору, которую она пережила в Голдсборо в этом году и которую она, вспоминая, будет называть проклятым летом.

Пора неясного ужаса, первые признаки которого бродили по округе. Каждое теплое утро, каждая тревожная заря были полны назойливого воркования этой птицы.

Из-за пелены тумана, нарастая, доносились шумы порта и пробуждающегося поселка. Стук молотка! Неужели это возводят виселицу?

Где-то недалеко моряк пел грустную народную песню про короля Рено:

Анжелику пробрала дрожь. Что это — виселица? Или это сколачивают гроб?.. Надо бежать туда, действовать, что-то делать.

Но день прошел под непрестанный шум ветра, и ничего не произошло.

Следующий день был воскресеньем.

Вдалеке кто-то трубил в раковину из тех, что применяются на кораблях во время тумана, а с деревянной колоколенки, созывая протестантов на богослужение, весело и чисто звонил колокол.

Чтобы не остаться в долгу, капеллан Ваннерейка отец Бор и еще один францисканец, недавно вышедший из леса, решили отслужить на утесе торжественную католическую мессу с вынесением дароносицы, процессией и всем, что полагается.

Все утро в тумане соперничали религиозные песнопения тех и других, но обе церемонии закончились без происшествий.

Когда протестантская служба и католическая месса были завершены, зеваки двинулись в порт, поскольку было объявлено о прибытии кораблей. К похожему на мычание зову раковины прибавилось мычание коров. Из Пор-Руаяля, что находится на полуострове, на одномачтовой парусной яхте привезли двух коров и быка, давно обещанных в знак благодарности за свежие съестные припасы и скобяной товар, которые граф де Пейрак в прошлом году прислал маленькой французской колонии, брошенной на произвол судьбы далекой квебекской администрацией. Выгрузка бедных животных, подвешенных на ремнях к блокам, прошла без осложнений под приветственные возгласы толпы.

Прибытие скота обсуждалось как событие столь же важное, как и предполагавшееся повешение Золотой Бороды. Состоится ли оно сегодня?..

Среди всей этой суматохи прибытие в порт небольшого судна, которое привезло в Голдсборо Джона Нокса Мэзера, доктора богословия из Бостона, сопровождаемого главными викариями, прошло незамеченным. Акадийцы, веселые и шумные, со своими высокими меднокожими микмаками проходили мимо почтенного пуританина, не обращая на него ни малейшего внимания.

На нем был плоеный воротник и просторный темный, достающий до пят женевский плащ, в который он кутался, чтобы защититься от ветра. Тулья его шляпы, украшенная скромной серебряной пряжкой, была так высока, что возвышалась над всеми другими.

— Я хотел встретиться с вами, — сказал он подошедшему Пейраку. — Наш губернатор напомнил нам на недавнем синоде, что весь Мэн принадлежит Англии, и попросил меня осведомиться у вас о том, каково положение дел в настоящий момент…

Мэзер с беспокойством огляделся вокруг:

— Это пахнет вакханалией… До меня дошли слухи, что вы живете с чародейкой. Это правда?

— Да, так оно и есть, — отвечал Пейрак. — Пойдемте… я вас с ней познакомлю.

Джон Нокс Мэзер побледнел и задрожал, как поверхность пруда перед грозой. Он был смущен. И было отчего: протестанты не почитали Пресвятую Деву и святых угодников, которые могли бы заступиться за них перед Всевышним, и у них остались одни лишь демоны. И они сделались безоружными и беззащитными перед вмешательством злых сил. Они могли рассчитывать только на силу своей собственной души, но, к счастью, Мэзер обладал такой силой в избытке. Он напрягся и приготовился встретиться с чародейкой.

Анжелика, узнав, что ее срочно зовет к себе граф де Пейрак, оставила раненого, которого она перевязывала, и с бьющимся сердцем отправилась в порт. Здесь она оказалась лицом к лицу с мрачным монументом, которого ей представили как Джона Нокса Мэзера, доктора богословия из Бостона. Он впился в нее холодными, ничего не выражающими глазами. В глубине души он тоже был смущен — она это поняла и, поздравив его с благополучным прибытием, сделала неглубокий реверанс. Из реплик, которыми он перекинулся с графом де Пейраком, она узнала, что он погостит в Голдсборо несколько дней и что вся честная компания собирается усесться за пир, чтобы в этот день Господень поблагодарить Его за те милости, которые Он им оказал.

Приезд гостей отодвинул решение назревших и мучительных вопросов, которые терзали ее сердце и бередили совесть, и она не знала, радоваться этой отсрочке или огорчаться. Хоть бы скорее положить конец этой комедии, в которой играли они все. Ей хотелось кричать, умолять: «Да кончайте вы уже, скажите наконец, чего ждать!..»

Но непреклонная воля Жоффрея де Пейрака заставляла всех томиться в ожидании, пока он не соблаговолит дать им ответ, и играть свои роли до изнеможения. Поскольку граф представил ее гостям, она должна была во время пира сидеть во главе стола.

Она вернулась в форт, чтобы переодеться в одно из платьев, которые «Голдсборо» привез из Европы.

Чуть позже прошел сильный ливень, после чего небо прояснилось опять. Аппетитные запахи пиршества, которое готовили рядом с трактиром госпожи Каррер, перебивали резкий запах моря.

Голоса зазвучали все мелодичнее, несколько раз протрубили трубы.

В Голдсборо были уже свои собственные укоренившиеся традиции. Анжелика не знала, что в трубы трубят, чтобы собрать горожан на площади перед фортом, но любопытство взяло верх, и, заинтригованная, она тоже вышла.

Снаружи все блестело от прошедшего дождя, с утесов сбегали потоки грязной воды, оставляя в земле борозды, через которые женщинам приходилось перепрыгивать, подобрав юбки.

Подобно этим потокам, люди стекались отовсюду вереницами по одному: кто с кораблей, кто из домов, кто из леса — и сходились на площади, образуя плотную разношерстную толпу из моряков, гугенотов, индейцев, англичан, солдат и дворян. Все они были объединены временным, но незабываемым чувством принадлежности к этому небольшому участку американского побережья, и все собрались здесь, чтобы посмотреть на интересное зрелище.

И те, кто приехал из лагеря Шамплейн верхом на лошадях по дороге, идущей между зарослями люпина, и те, кто спустился из маленькой прибрежной деревушки по тропе, по сторонам которой росли анемоны, были вооружены мушкетами и старинными мушкетонами и бдительно охраняли женщин и детей. Имелся официальный приказ, по которому никто не должен был удаляться без оружия более чем на полулье от тех точек, докуда долетали ядра пушек форта. С началом лета начался также и сезон набегов ирокезов, а вдобавок к этому никто не был застрахован от внезапных вспышек насилия со стороны абенаков, готовых напасть на любого белого, который вызывал у них подозрения.

Площадь перед фортом была запружена людьми.

Вокруг бегали дети. Анжелика слышала их крики:

— Кажется, собираются вешать Золотую Бороду.

— А сначала его будут пытать.

Кровь застыла у нее в жилах. Настал час, которого она не переставала с ужасом ждать с момента, когда Колен был пленен.

«Нет! Нет! — подумала она. — Я не дам его повесить. Я буду кричать, устрою скандал, но не дам его повесить! И пусть Жоффрей думает, что хочет».

В своем нарядном платье она вышла на площадь и, не обращая внимания на обращенные на нее взгляды, заняла место в первом ряду толпы. Ее не заботило, что о ней могут подумать, и ей не было никакого дела до комментариев, которые могло вызвать ее присутствие. Несмотря на охватившую ее нервную дрожь, ей удалось сохранить гордый вид, который интриговал и сбивал с толку любопытных.

Платье она выбрала, почти не раздумывая, строгое и вместе с тем роскошное, странное платье из черного бархата, украшенное кружевами и расшитое крошечными жемчужинками. «Платье, в котором можно пойти на похороны короля», — сказала она себе. Но она не пойдет на похороны Колена, потому что она его спасет!

В последний момент она торопливо, поскольку времени не было, нанесла румяна на свои мертвенно-бледные щеки.

Вид у нее был ужасный. Что ж, ничего не поделаешь!

Должно быть, многие заметили ее лихорадочную бледность, но никто не проронил ни слова, потому что блеск ее зеленых глаз словно замораживал все злые слова, которые были готовы слететь с уст.

— Посмотрите на нее, — сказал по-английски Ваннерейк лорду Шеррилгэму. — Она очаровательна. Какая осанка! Какая великолепная надменность! Как это по-английски, мой друг. Не правда ли, она стоит Пейрака? Она встречает враждебные и осуждающие взгляды с гордо поднятой головой, и даже если бы она носила на груди вышитую алую букву «А», которую, как вам наверняка известно, ваши пуритане в Массачусетсе заставляют носить женщин, которых обвиняют в адюльтере, она все равно держалась бы так же надменно.

Англиканец сделал гримасу, намекая, что он давно расстался с иллюзиями.

— Пуритане не чувствуют нюансов, мой друг.

И он искоса посмотрел на Джона Нокса Мэзера, который как раз обсуждал со своими викариями богословский вопрос, а именно: можно ли вешать преступника в день Господень? Будет ли это нарушением воскресного отдыха, который заповедал Господь, если палач натянет веревку? Или же, напротив, выбрав для казни воскресенье, мы дадим Господу больше времени для того, чтобы судить отлетевшую душу?

— Мы, люди светские, — продолжал английский лорд, — легко соглашаемся простить столь красивой женщине ее грешки.

— На сколько вы готовы поспорить, что она будет защищать своего любовника с таким же жаром и страстью, как это сделала бы леди Макбет?

— На двадцать фунтов… Шекспиру понравилось бы на этих берегах, которые не только принадлежат Англии по праву, но, судя по всему, являются английскими и по духу.

С этими словами лорд надел очки, которые висели на кармане его парчового жилета. Они были украшены лентами по последней лондонской моде.

— А вы, Ваннерейк, сколько поставили бы на то, что эта женщина, кажущаяся такой стройной, явит весьма соблазнительные округлости, если ее раздеть, — ни дать ни взять Венера, выходящая из морской пены?

— Нет, друг мой, не будем делать ставки, потому что я и так знаю это наверняка, ведь я прижался к ней в толпе. Должен признать, что английская знать обладает отменным вкусом. Вы угадали, милорд. Эта сильфида, если за нее взяться, оказывается мягкой и нежной, как перепелка.

— Замолчите вы наконец, развратники! — вскипел ларошельский гугенот Габриэль Берн, который краем уха слушал эти разнузданные речи и больше не мог сдерживать негодования.

Последовал обмен оскорблениями, и лорд Шеррилгэм даже заговорил о дуэли. Однако его лейтенант заметил ему, что он не может драться с простым мещанином. Оскорбленные ларошельцы, сжав кулаки, дружно двинулись на украшенного лентами английского адмирала.

Стражники и ополченцы, окружающие помост, так и не решились вмешаться.

К счастью, появился обходительный д’Юрвиль и сумел немного охладить страсти. Но и ему не удалось полностью успокоить ларошельцев и унять их возмущение. С английского гостя они переключились на Анжелику, это яблоко раздора, которая, по их мнению, в такой день выглядела чересчур броско и бесстыдно. В нее впивались возмущенные взгляды, ропот становился все громче, и в конце концов их замечания дошли до ее сознания, прорвавшись сквозь туман тревожных мыслей.

Она взглянула на движущуюся к ней темную толпу людей, которые смотрели на нее с осуждением.

— Это ваша вина! — резко бросила ей госпожа Маниго, увидев, что она наконец вернулась с небес на землю. — Да как вы вообще посмели появиться среди порядочных людей?

Господин Маниго важно прошествовал вперед.

— В самом деле, сударыня, — возгласил он, — ваше присутствие здесь в данный момент — это не что иное, как вызов правилам приличия. И как руководитель протестантской общины Голдсборо, я должен потребовать, чтобы вы удалились.

Анжелика посмотрела на них побелевшими от гнева глазами, и им показалось, что она их не слышит.

— Чем же я так вас испугала, господин Маниго? — мягко спросила она наконец во вдруг наступившем молчании.

— Мы боимся, что вы встанете на сторону этого бандита, — не в силах больше вилять, вскричала госпожа Маниго. — Все знают, что между вами что-то было. Мы считаем, что это мерзко и прискорбно и что вам должно бы быть стыдно. Не говоря уже о том, что мы заслуживаем, чтобы нас избавили от присутствия этого негодяя, который в минувшем месяце принес нам столько бед и который бы нас всех поубивал, если бы мы не стояли насмерть. А тут являетесь вы с намерением вступиться за него и просить, чтобы его помиловали. Знаем мы вас!

— В самом деле, — сказала Анжелика, — думаю, вы не можете меня не знать.

И то сказать, ей было не впервой противостоять ярости кальвинистов, и в конце концов ей надоели столкновения с их фанатизмом. Она выпрямилась и смерила их надменным взглядом:

— Всего год назад я на этом самом месте просила за вас на коленях… чтобы вас помиловали, хотя вы были виновны в преступлениях, которые заслуживали веревки куда более, чем те, что совершил Золотая Борода.

Ее губы скривились, и славный корсар Ваннерейк испугался, что она сейчас разрыдается, чего он бы просто не вынес.

— На коленях, — повторила она. — Я сделал это ради вас. Ради вас, не склоняющих колени даже перед Богом. Ради вас, не знающих даже Евангелия.

Она вдруг повернулась к ним спиной.

И толпа, охваченная суеверным страхом, замолчала.

На балконе, выходящем на площадь, стоял Золотая Борода, держа руки за спиной.

Его обступала испанская стража в сверкающих кирасах и шлемах, над которыми развевались красные перья.

Колен Патюрель стоял с непокрытой головой. На нем был коричневый суконный камзол с отворотами, украшенными золотым галуном, который, видимо, был доставлен с «Сердца Марии».

Его простая одежда и коротко подстриженные волосы и борода выглядели внушительно, и никто не узнавал в этом гиганте, одетом как для казни, страшного и броского пирата, называемого Золотой Бородой. Никто не думал, что он так высок.

Почти тотчас показался и Жоффрей де Пейрак, одетый по французской моде в атласный желтый камзол, под которым виднелся длинный вышитый жилет, настоящее чудо портновского искусства.

Толпа разразилась возгласами удивления и восхищения и заколыхалась. Гугеноты остро отреагировали на театральные эффекты, приготовленные для аквитанских вельможей человеком, совершенно на них не похожим и совершенно им не понятным, судьба которого сплелась с их жизнью, до сих пор весьма благоразумной и заурядной.

Его присутствие предотвратило взрыв недовольных криков, которыми готова была разразиться толпа, когда на площадь вывели других пленников из экипажа «Сердца Марии», закованных в цепи или связанных веревками. Вооруженная мушкетами стража пригнала их к подножию помоста, словно стадо овец.

Некоторые из них строили ужасные рожи и скрежетали зубами, но большинство являли смирение тех, кто, вступив в игру и потерпев поражение, знает, что они пришли к концу пути и что наступил час расплаты.

Графу де Пейраку не пришлось просить, чтобы толпа замолчала, — тишина воцарилась сама собой.

В нетерпеливом ожидании его приговора все затаили дыхание. Теперь был слышен только шум моря.

Граф де Пейрак приблизился к балюстраде балкона, перегнулся через нее и обратился непосредственно к группе протестантов из Ла-Рошели, которые стояли в первом ряду и являли собой плотное ядро поселенцев, неподкупное и нерушимое.

— Господа, — сказал он, указывая рукой на Колена Патюреля, стоящего между стражниками, — господа, я представляю вам нового губернатора Голдсборо.

В наступившей после этого заявления гробовой тишине — ибо ничего не понимающие ларошельцы молчали — Жоффрей де Пейрак неторопливо расправил тонкие кружева манжет рубашки, лежащие на обшлагах его рукавов.

Затем хладнокровно продолжил:

— Господин д’Юрвиль, который долго исполнял эти нелегкие обязанности, будет назначен адмиралом нашего флота. Количество и тоннаж наших кораблей, как военных, так и торговых, непрерывно растут, а значит, необходимо, чтобы во главе нашего флота встал профессиональный моряк. А быстрое развитие Голдсборо в последние месяцы, достигнутое в основном благодаря вашей деятельности и вашим предприятиям, господа ларошельцы, обязывает меня назначить его губернатором человека, который имел бы опыт как в морском деле, так и в деле руководства людьми различных национальностей. Ибо я уверен, что наш порт, мало-помалу занимая первостепенное и даже уникальное место в этой стране, которую мы избрали по своей воле, скоро будет принимать корабли со всего мира. И поверьте, что никто не справится с трудностями и проблемами, которые повлечет за собой эта новая роль нашего поселения, лучше, чем человек, которого я представил вам сегодня и в руки которого я с полным доверием отдаю судьбу Голдсборо, его славу, процветание и будущее величие.

Пейрак замолчал, но из толпы ему не ответил ни один голос. Все словно окаменели.

Анжелика была поражена не меньше остальных. Она восприняла слова Жоффрея де Пейрака только как сочетание звуков, смысл которых до ее сознания не доходил. А вернее сказать, она искала в них другой скрытый смысл, означающий, что Колен все-таки будет повешен.

Глядя на все эти разинутые рты и вытаращенные глаза, Жоффрей де Пейрак саркастически улыбнулся.

Затем продолжил:

— Вы знаете этого человека как Золотую Бороду, корсара из Карибского моря. Но знайте также, что до этого он двенадцать лет был королем пленных христиан в королевстве Марокко в Берберии, которых жестоко преследовал тамошний султан. А присутствующий здесь господин Колен Патюрель в течение целых двенадцати лет был их предводителем и в этом качестве руководил многими тысячами людей. И эти люди, выходцы из разных стран, исповедующие разную веру, низведенные до состояния рабов на чужой и враждебной мусульманской земле, рабы беспомощные и беззащитные перед жестоким обращением своих хозяев и злом, которое грозило их душам, видели в нем — целых двенадцать лет — надежного и несгибаемого вождя. Он сумел сплотить их в один сильный единый и достойный народ, борющийся против подступающего отчаяния и искушения отречься от Христовой веры.

И тут Анжелика начала понимать: Колен не будет повешен. Он будет жить и снова будет руководить людьми.

На душу ее снизошел покой, смешанный с подспудной болью. Но прежде всего покой, и она буквально упивалась словами, слетавшими с губ ее мужа, вне себя от волнения, с глазами, полными слез. Не об этом ли он так настойчиво говорил вчера в зале совета? Не от этого ли Колен так упорно отказывался? Но затем он склонил свою массивную голову и сказал «да».

— Хотя мы и не являемся рабами, как христиане в Мекнесе, — снова заговорил Жоффрей, — но мы сталкиваемся с теми же испытаниями, что и они: оторванностью от мира, взаимной враждебностью и постоянной опасностью смерти. Своей мудростью он поможет вам справиться с ними, поможет он вам и в налаживании торговли с соседними народами, потому что он говорит по-английски, по-голландски, по-испански, по-португальски, по-арабски и даже по-баскски. Уроженец Нормандии и католик, он будет вам полезен также и в установлении связей с французами из Акадии. Господин д’Юрвиль, не могли бы вы повторить в рупор суть сообщения, которое я только что сделал, чтобы каждый мог услышать его и поразмыслить над ним на досуге?

Пока д’Юрвиль выполнял эту просьбу, ларошельцы наконец вышли из оцепенения, имевшего, надо признать, достаточно оснований.

Они задвигались и начали возбужденно переговариваться между собой.

Когда д’Юрвиль закончил повторять сообщение, вперед вышел Габриэль Берн.

— Господин де Пейрак, вы уже заставили нас проглотить немало обид. Но эту, говорю вам прямо, мы не станем сносить. Откуда у вас столь подробные сведения об этом опасном пирате? Похоже, вы позволили обмануть себя лживым россказням этого хвастливого бродяги, такого же, как и все пираты, живущие грабежом чужого добра.

— Я сам видел дела этого человека, когда жил в Средиземноморье, — отвечал Пейрак. — Я видел его привязанным к столбу для бичевания, когда он расплачивался за своих братьев, которые осмелились принять участие в Рождественской мессе. Позже он был распят на одних из городских ворот. Я понимаю, что господин Патюрель отнюдь не жаждет, чтобы я рассказывал об этих давних делах, но я тем не менее говорю о них, господа, чтобы успокоить ваши религиозные чувства. Я ставлю во главе вас несгибаемого христианина, который уже пролил кровь за Христову веру.

Ларошельцы зароптали еще громче. Муки, принятые за католическую веру, не имели в их глазах никакой ценности и не тронули их сердца. Напротив, они увидели в них тупое упрямство ограниченного ума, приверженного суеверной и дьявольской религии.

Они разразились криками:

— Смерть! Смерть! Измена! Мы не согласны… Смерть Золотой Бороде!

Колен, который до сих пор сохранял невозмутимый вид и как бы оставался в стороне от спора, стоя среди наемников-испанцев, вышел вперед и встал рядом с Жоффреем де Пейраком. Подбоченившись, он бросил на беснующуюся толпу спокойный взгляд своих голубых глаз.

При виде его массивной фигуры толпа немного попятилась, крики «Смерть Золотой Бороде!» мало-помалу сделались реже, потом затихли совсем.

Один лишь Габриэль Берн не успокоился и со своей обычной запальчивостью бросился вперед.

— Да ведь это чистое безумие! — завопил он, простирая руку к небу и словно беря его в свидетели того, что все вокруг помешались. — Вам, господин де Пейрак, следовало бы повесить его двадцать раз за тот вред, который он нанес Голдсборо. А вы сами, господин граф, неужели вы забыли, что он покусился на вашу честь, что он посмел…

Повелительным жестом Пейрак оборвал фразу, которая могла бы задеть доброе имя Анжелики.

— Даже если бы он заслуживал быть вздернутым, то не мое дело было бы вести его на виселицу. — Голос его прозвучал глухо, но тон не допускал возражений. — Меня удержала бы признательность, которую я не могу не испытывать к нему.

— Признательность?.. Вы ему признательны? Вы?

— Разумеется, я ему признателен, — с ударением произнес граф. — И вот за что. Среди подвигов господина Патюреля не последнее место занимает его побег — настоящая одиссея, которую он предпринял вместе с еще несколькими пленниками, чтобы вопреки ужасным опасностям покинуть Марокко, — побег, увенчавшийся успехом. А среди тех, кого он вел к христианской земле, находилась одна женщина, пленница мавров, которую он спас от ужасной судьбы, уготованной несчастным христианкам, которые попадают в лапы мусульман. Он сделал это в то время, когда сам я был в изгнании, не знал о судьбе моих близких и не мог помочь им преодолеть опасности, которым они, брошенные всеми, подвергались. Женщиной, которую господин Патюрель спас, была присутствующая здесь графиня де Пейрак, моя жена. Так что господин Патюрель спас ту, которая мне дороже всего на свете. Разве могу я это забыть?

Легкая улыбка скользнула по его пересеченным шрамом губам.

— Вот почему, господа, забыв недавние недоразумения, мы, графиня де Пейрак и я сам, видим в этом человеке, которого вы обвиняете, истинного друга, достойного нашего полного доверия и уважения.

В этих последних словах мужа, которые Анжелика услышала будто сквозь сон, ее поразила одна фраза, прозвучавшая, как удар хлыста. Хрипло, но спокойно Жоффрей приказывал ей подчиниться его решению.

«Графиня де Пейрак и я сам».

Таким образом, он включил ее в свой план, не давая ей возможности уклониться, и ей стала ясна его скрытая цель — стереть покрывшее ее бесчестье. И стереть оскорбление, которое его жена и Колен нанесли ему публично. Что было между ними? Ничего, кроме воспоминаний о старой дружбе и чувства признательности, которое, как он надеется, может разделить и он. Таким образом, он замаскировал истинные страсти, которые раздирали их троих, немного видоизменив факты.

Но разве сама она, продолжая держаться с гордо поднятой головой, инстинктивно не заняла ту же позицию?

Однако дадут ли себя провести протестанты?

А что еще им остается? Им придется сделать вид, что они поверили. Жоффрей де Пейрак решил, что Колен Патюрель достоин вместе с ним управлять населением Голдсборо, и дал понять, что не питает к нему ничего, кроме дружеского расположения и благодарности.

Так что толпе придется принять навязанный им образ.

Разве кто-нибудь может воспротивиться непреклонной воле такого человека, как Жоффрей де Пейрак?

Никогда еще Анжелика так явственно не ощущала его железной руки, которая держала их всех, заставляя подчиняться силе его личности.

Она чувствовала своего рода покорное восхищение, в котором не было ни капли теплого чувства, и ее душевная боль сделалась еще острее.

Он только что отдал приказ графине де Пейрак, но на протяжении всего своего длинного объяснения он ни разу на нее не взглянул и ни разу в его голосе не прозвучали нотки нежности, от которых прежде он никогда не мог удержаться, говоря о ней даже с кем-то чужим.

Взгляды присутствующих обращались то к ней, то к двум мужчинам, стоящим бок о бок на балконе. Дрожащие губы Анжелики, невольная растерянность, сквозившая в ее глазах, встревожили умы и привели всех в замешательство.

Колен, по-прежнему невозмутимый, скрестив руки на груди, продолжал смотреть вдаль, поверх голов волнующейся толпы. Его осанка была так величественна, его облик — так благороден, что никто уже не узнавал в нем Золотой Бороды.

Куда подевался Золотая Борода, неряшливо одетый пират, увешанный оружием и запятнанный множеством кровавых злодейств? Рядом с Коленом Патюрелем, как бы защищая его своей властью, стоял граф де Пейрак и с любопытством и чуть заметной презрительной улыбкой взирал на результат разыгранного им спектакля.

— Посмотрите на этих троих! — срывающимся голосом вскричал Берн, показывая на Анжелику и двух мужчин. — Только посмотрите на них! Они дурачат нас, обманывают, насмехаются над нами…

Он вертелся на месте как безумный, вне себя от негодования, затем сорвал с головы шляпу и отшвырнул ее в сторону.

— Только посмотрите на этих трех лицемеров! Что еще они замышляют?.. До каких пор мы будем позволять водить себя за нос? Неужели вы забыли, что у папистов нет стыда? Эти идолопоклонники ни перед чем не остановятся, лишь бы осуществить козни, придуманные их коварными извращенными умами. Это просто немыслимо! Братья, неужели вы согласитесь с этим беззаконным решением, с этим смехотворным оскорбительным приговором? Неужели вы согласитесь подчиниться этому субъекту, самому гнусному из всех, с кем нам до сих пор приходилось сталкиваться? И принять в наших стенах этих пиратов, этот преступный распутный сброд, который он хочет здесь поселить? А как же твои преступления, Золотая Борода? — завопил он, в порыве злобы повернувшись к Колену.

— А твои, гугенот? — парировал тот, наклонившись над перилами балкона и глядя в глаза протестанта.

— Мои руки не обагрены кровью ближних, — с пафосом возразил Берн.

— Ну уж дудки… Здесь нет никого, чьи руки не были бы испачканы кровью ближних. Хорошенько поройся в памяти, гугенот, и ты вспомнишь тех, кого убил, зарезал, задушил собственными руками. Как бы далеко и глубоко ты ни запрятал эти воспоминания, поройся в памяти, гугенот, и они всплывут на поверхность, жертвы твоих преступлений, с мертвыми глазами и окоченевшими членами.

Берн молча воззрился на него. Потом вдруг пошатнулся, словно пораженный молнией, и попятился. Звучный голос Колена Патюреля напомнил ему о тайной борьбе, которую гугеноты Ла-Рошели вели уже больше века. И они вдруг снова почувствовали зловоние гниющей плоти, исходящее из соединенных с морем колодцев, куда они сбрасывали трупы полицейских агентов и иезуитов.

— Ну да, — прищурив глаза, чтобы лучше рассмотреть гугенотов, продолжал Колен, — я знаю. Вы убивали, защищаясь! Но убивают, ВСЕГДА защищаясь. Защищая себя, своих близких, свою жизнь, свою цель, свои мечты. Очень редко встречаются такие, кто убивает из чистой склонности к пороку. Но снисходительность грешника к своим ошибкам может разделить лишь Бог, потому что Он один может читать в сердцах. Человек всегда найдет на своем пути другого человека, чтобы сказать ему: «Ты убийца, а я нет!» Но в наше время нет на земле мужчины, который хотя бы раз да не убил. В наше время руки всякого мужчины, достойного носить это имя, всегда обагрены кровью. Я сказал бы даже, что нести смерть — это обязанность и неотъемлемое право, которое всякий мужчина получает при рождении, потому что наше время — это время волков, хотя в наш мир и пришел Христос. Так что перестаньте говорить своему соседу: «Ты преступник, а я нет!» Но раз вы вынуждены нести ближним смерть, хотя бы работайте ради жизни… Вы спасли ваши жизни, гугеноты из Ла-Рошели, вам удалось спастись от тех, кто вас преследовал и мучил! Так неужели вы откажете тем, кто, как и вы, был обречен, в возможности, которую получили вы, даже если вы мните себя избранниками Божьими, которые одни достойны уцелеть?

Ларошельцы молчали — слова Колена произвели на них должное впечатление. Но они снова взбеленились, когда их взгляды упали на экипаж «Сердца Марии». Тут уж они не отступятся!

К балкону подошел господин Маниго.

— Оставим в стороне ваши утверждения относительно преступлений, которыми у нас всех будто бы замараны руки. Бог отпустит грехи своим праведникам. Но не хотите ли вы сказать, сударь, — при этом Маниго сделал особое ударение на слове «сударь», — что намереваетесь, с согласия господина де Пейрака, еще и навязать нам здесь, в Голдсборо, соседство с опасными мерзавцами, которые составляют ваш экипаж?

— Вы очень ошибаетесь в оценке моего экипажа, — отвечал Колен. — Большинство из них — порядочные люди, которые последовали за мной к этим берегам как раз в надежде стать поселенцами и бросить наконец якорь в хорошем месте, где есть плодородная земля и женщины, чтобы взять их в жены. Даже право собственности на земли, где вы поселились, было оплачено мною и ими звонкой монетой с заключением всех контрактов. К несчастью, очевидно, что случилось недоразумение, и мои инвесторы в Париже обманули меня, указав мне земли Голдсборо как свободные и принадлежащие Франции. На бумаге у нас больше прав на них, чем у вас, беженцы-реформаты, и господин де Пейрак это признал, но высокопоставленные невежды во Франции, видимо, забыли, что по договору, подписанному в Бреде, эти земли остались под юрисдикцией англичан. Я тоже это признаю и склоняюсь перед фактом. С бумагой можно сделать все, что угодно, земля же — другое дело. Слишком много славных парней уже стали жертвами подвоха, задуманного невеждами… или недоброжелателями, которые одурачили нас как доверчивых простаков. Господин де Пейрак сказал мне, что готов предоставить вам доказательства того, что я вам сейчас сказал, и обсудить с вами это дело с глазу на глаз. Но что касается решений, которые мы приняли совместно, и контрактов, которые мы заключили, то этот вопрос закрыт, и возвращаться к нему мы не будем. Остается только надеяться, что все мы вместе употребим эти соглашения во благо, а не во зло.

Тон Колена, одновременно непреклонный и вкрадчивый, действовал на толпу и в зародыше подавлял все протесты, а его взгляд притягивал внимание.

«Он сделал это, — подумала Анжелика, чувствуя, как ее тело с головы до ног пробирает невольная дрожь. — Он сделал это, он держит… держит их всех в руках…»

Красноречие Колена Патюреля и его влияние на толпу всегда были его главным оружием.

И теперь он мастерски пустил его в ход.

Склонившись к ларошельцам, он доверительным тоном, но так, что услышали все, продолжал:

— А сейчас я скажу вам одну вещь, которую понял, находясь в рабстве у сарацин. Как же вы, христиане, наследники Христа, ненавидите друг друга! Куда больше, чем ненавидят друг друга мусульмане и язычники!.. И я понял, что кем бы вы ни были — раскольниками-православными, еретиками или папистами, — вы все схожи в одном: вы, как шакалы, готовы пожрать своих собратьев ради одной-единственной запятой в ваших догматах. Но я вам говорю: Христос, которому вы будто бы служите, этого вовсе не желал, и нынешнее положение вещей ему совсем не по душе… Так что предупреждаю вас всех, жители Голдсборо, будь вы гугеноты или паписты: с этого дня я буду следить за вами в оба, и вы будете жить у меня мирно и дружно, как под моим руководством жили рабы-христиане в Мекнесе целых двенадцать лет. Если среди вас есть настоящие мерзавцы, я сумею их распознать. Но таких я вижу мало, разве что двое или трое из тех, кого я недавно набрал в свой экипаж. Я уже пытался от них избавиться, но они впились мне в ноги, как малаккские пиявки. Так вот, пусть впредь они ведут себя смирно, не то я их живо вздерну.

И он бросил грозный взгляд на Бомаршана, который притащился в первый ряд и стоял, опираясь на своего «брата» Гиацинта.

— А теперь, — продолжал Колен, — я собираюсь учредить три института, которые заработают с этого дня, первого дня моего пребывания на посту губернатора Голдсборо. Во-первых, я учреждаю и буду оплачивать из своей губернаторской казны службу ночных сторожей, которые будут охранять покой как в поселке, так и в порту. Один сторож на тридцать дворов. Думаю, мы все с удовольствием вспоминаем, как по улицам наших городов и деревень во Франции ходили ночью сторожа, в то время как все их жители спокойно спали. А здесь ночные сторожа нужны еще больше, потому что пожар в наших почти безлюдных краях — это конец всему, полное разорение, а случись он зимой — верная смерть. А в порту, где все время толкутся пьяные буйные матросы, необходим бдительный страж, чтобы пьяницы и чужаки не учинили какое-нибудь непотребство. И наконец, существует постоянная опасность нападения индейцев или кого-то другого, кому вздумается лишить нас нашего имущества и земель. Ночные сторожа будут назначаться губернатором, и он же будет нести расходы на их содержание и экипировку. Это мой подарок, который я преподношу вам при вступлении в должность.

Он хотел было продолжить, но в гробовой тишине вдруг прозвучал женский голос.

— Спасибо, господин губернатор, — произнес этот голос, нежный и чистый, но достаточно энергичный.

Это была Абигель.

Толпа пришла в замешательство, зароптала, послышались робкие выражения благодарности, но их заглушили громкие протесты большинства мужчин. Но и они капитулировали!.. Они просто хотели дать понять, что они еще не дали своего согласия на смену власти и что ночными сторожами их не подкупить.

Абигель строго посмотрела на мэтра Берна. Колен чуть заметно улыбнулся молодой женщине и поднял руку, прося тишины.

— Упоминание о втором из учреждаемых мною институтов будет особенно к месту теперь, когда в мою речь вмешалась эта любезная дама. Мы хотели бы каждые три месяца созывать совет женщин, вернее, совет матерей, хотя в нем смогут участвовать и те женщины, у которых нет детей, но которые достигли возраста, позволяющего им взять на себя ответственность за свои семьи. Эту мысль мне подсказал господин де Пейрак, и я нахожу ее превосходной. Женщины всегда могут предложить что-то дельное, полезное для жизни поселка, но они не высказывают своих предложений, потому что боятся палок своих мужей.

Это замечание было встречено дружным смехом.

— На этом совете не будет ни палок, ни мужей, — продолжал Колен. — Женщины будут обсуждать дела между собой, а потом передавать мне отчет о решениях своего совета. Господин де Пейрак объяснил мне, что так построено управление у ирокезов и что они начинают войну, только если совет матерей счел ее необходимой для благополучия всего их народа. Посмотрим, сумеем ли мы быть такими же мудрыми, как эти краснокожие варвары. Что касается моего третьего предложения, то на мысль о нем меня навел обычай поселенцев Новой Голландии. Думаю, нам следует без колебаний заимствовать у наших иноземных соседей те их обыкновения, которые помогают сделать нашу жизнь более радостной. Так вот, у них заведено дарить всякому молодому человеку на свадьбу бочку со ста двадцатью пятью галлонами мадеры. Первая бочка будет выпита на его свадьбе, вторая — когда он будет праздновать рождение своего первенца, а последняя утешит его друзей в день его похорон. Нравится ли вам это предложение, и согласны ли вы ввести этот обычай у себя в Голдсборо?

Ошеломленная толпа на миг замолчала, все еще колеблясь, затем послышались крики всеобщего одобрения, аплодисменты и смех.

Слушая этот одобрительный гомон, Анжелика поняла, что Колен одержал победу.

Подбоченившись, спокойный и сильный, он встречал овацию так же невозмутимо, как перед этим встречал возгласы неодобрения и возмущения. Король рабов, всех отверженных и гонимых, он был среди них самым сильным. Он стоял под облачным небом, мощный, высокий, словно несокрушимая стена, человек редкой порядочности, чистого сердца и невероятно изобретательного ума.

И ларошельцы поняли, что он всегда будет их покровителем и защитником, справедливым и твердым правителем, на которого можно положиться без колебаний.

Человек и правитель, которого на глазах ларошельцев возродил к жизни Жоффрей де Пейрак, вновь получил в свою мозолистую руку скипетр, для которого она и была создана. Все встало на свои места, и пират Золотая Борода перестал существовать.

— Да здравствует губернатор! — пританцовывая и подпрыгивая на месте, выкрикивали дети и подростки.

С наибольшим воодушевлением предложения Колена встретила молодежь, затем следовали женщины, затем матросы всех национальностей и, наконец, гости, находящиеся в Голдсборо проездом: англичане и акадийцы, которые нашли объявленные предложения превосходными и твердо решили воспользоваться ими на правах соседей.

Всегда жизнерадостные индейцы добавили к этой веселой суматохе свое шумное выражение чувств, и хмурые физиономии именитых ларошельцев мало-помалу ушли на задний план, сметенные приливной волной всеобщего одобрения.

— Ура! Ура! Браво нашему губернатору! — кричали пленные пираты с «Сердца Марии», возбужденно размахивая руками под звон цепей.

Жоффрей де Пейрак сделал своим испанцам знак снять с них оковы.

— Знаете, друг мой, я чувствую искушение обосноваться здесь навсегда, — сказал английскому адмиралу Жиль Ваннерейк. — Намерения нового губернатора мне очень нравятся. Кстати, милорд, вы заметили, как легко он укротил этих невеж-гугенотов? И как ловко он добился того, что его единодушно приветствовали как губернатора? Теперь уже поздно сдавать назад… Что касается графа де Пейрака, то разве не удовольствие наблюдать загадочное выражение его лица — ни дать ни взять Мефистофель, заставляющий плясать человеческие души на шабаше ведьм… Он как фокусник, жонглирующий заточенными кинжалами, — чтобы достичь своих целей, он, не колеблясь, играет и своей собственной судьбой, и своим собственным сердцем. Но он всегда был таким. Я хорошо его знаю еще по Карибскому морю… Однако если бы этим восхитительным созданием, его женой, владел я, я бы так дерзко не рисковал… Это надо же — посадить любовника своей жены на трон справа от себя!

У Анжелики от волнения стоял в горле ком. Она наконец поняла, отчего так страдает, несмотря на то что все разрешилось благополучно. И как мужчина, и как владетель Голдсборо, граф де Пейрак имел куда больше возможностей спасти Колена, чем она сама. И он ими воспользовался. Но ее мучила не только эта мелкая ревность. Ее ранило его пренебрежение. То, что он держал ее в стороне от своих с Коленом споров, доказывало, что она более ничего для него не значит и что он назначил Колена губернатором вовсе не ради нее. Нет! Он сделал это ради Колена… и ради Голдсборо!

То, что он придумал, было превосходно. Все уладилось. Но ее он больше не любит.

— Моя дорогая Абигель, — сказал Жоффрей де Пейрак, сойдя с балкона на площадь и поклонившись супруге Габриэля Берна. — Вы позволите мне проводить вас в банкетный зал? А вы, господин губернатор, предложите руку госпоже де Пейрак. Прошу вас, составим кортеж…

При этих словах мужа Анжелика залилась краской.

Словно в тумане, она увидела, как к ней приблизилась высокая фигура Колена, вот он кланяется и предлагает ей руку, она кладет на нее свою ладонь, и они идут вслед за Жоффреем де Пейраком и Абигель, в то время как за ними образовывается кортеж. Госпожа Маниго, взбешенная тем, что рядом с хозяином этих мест идет не она, а Абигель, присоединилась к мэтру Берну, который был совершенно выбит из колеи.

А господин Маниго каким-то непонятным образом оказался в паре с красоткой Инес. Английскому адмиралу досталась миловидная акадийка. Преподобный Джон Нокс Мэзер, расслабившийся благодаря царящей на площади непринужденной атмосфере, одновременно привлек внимание восхитительной Бертиль Мерсело и очаровательной Сары Маниго.

Окруженный с двух сторон этими прелестными девицами, почтенный доктор богословия важно прошествовал по песчаной дороге, ведущей из форта в трактир.

Мисс Пиджент, зардевшись, взяла под руку преподобного Пэтриджа.

На всем пути толпа зевак сопровождала именитых граждан Голдсборо аплодисментами и криками «виват».

— Так вот что придумал этот дьявол в человеческом образе, чтобы заставить нас всех плясать под свою дудку, — сквозь зубы прошептала Анжелика.

— Но разве это был не удачный ход? — отвечал Колен. — Я все еще не могу прийти в себя от изумления. Сила его личности меня просто подавила.

— Как вы могли принять его предложение?

— Я не хотел. Но он пустил в ход довод, который заставил меня согласиться.

— И какой же?

— Этого я пока не могу вам сказать, — задумчиво ответил Колен. — Может быть, когда-нибудь…

— Ну да, конечно, мессир, где мне понять, ведь я, видимо, слишком глупа, чтобы постичь величие и размах ваших совместных планов. — Ее пальцы вцепились в рукав Колена. — И то сказать, вы с ним два сапога пара, о чем мне следовало бы догадаться с самого начала. Я и правда была дурочкой, что так беспокоилась о вас, Колен Патюрель! Мужчины всегда столкуются за счет женщин!

Играли трубы. На ветру развевались знамена.

Банкетный зал примыкал к трактиру, который привлекал такое множество народу, что уже получил имя и успел прославиться на сто миль вокруг как «Трактир под фортом».

На песчаных берегах бухты и у причала в порту были разведены костры, и над ними на вертелах жарилась дичь. Для матросов, простого люда и индейцев были открыты бочки с вином.

Пока приглашенные занимали свои места вокруг огромного банкетного стола, Анжелика незаметно проскользнула на кухню.

Без подкрепляющего средства она долго не выдержит. Она никогда еще не была так близка к нервному срыву и чувствовала, что вот-вот разрыдается или разразится хохотом. Жоффрей зашел слишком далеко, он открыто насмехался над ней.

— Дайте мне полпинты вот этого вина, — сказала она Давиду Карреру, предварительно понюхав бочонки вина в кладовой трактира.

— Полпинты! — удивился тот, и глаза его округлились. — Вам? Это же белое бордо, сударыня. Оно очень крепкое.

— Тогда это как раз то, что мне нужно!

С полупинтовой кружкой вина в руке Анжелика прошла в ту часть кухни, где жарилась дичь, и оттуда устремила насмешливый взгляд на дам Голдсборо, оправляющих чепчики и платья.

Госпожа Маниго, госпожа Мерсело и их подруги пришли сюда якобы для того, чтобы помочь, на самом же деле для того, чтобы поправить свои чепцы.

— Ну и как вам ваш новый губернатор? — спросила Анжелика и, откинув голову назад, громко рассмеялась. — Я понимаю, что вызывает у вас досаду, мои красавицы! Вы столько судачили на мой счет и не ожидали подобного исхода. Вот вам и дым без огня… Золотая Борода когда-то был моим другом и спас мне жизнь в Берберии. Разве можно отречься от мужчины, который спас тебе жизнь?.. Разве не естественно броситься ему на шею, если морские ветра снова привели его к тебе? Но этого хватило, чтобы пошли пересуды, чтобы на меня возвели поклеп и превратили нашу дружескую встречу в гнусную измену, в яблоко раздора. Вы слишком спешите увидеть зло там, где его нет.

Язвительный смех графини де Пейрак показался дамам Голдсборо унизительным.

Зная, что половина того, что она сказала им, — неправда, Анжелика сама почти уверовала, что так оно и было, и продолжала ломать комедию. Бедняга Курт Риц сейчас далеко и никто не потребует у него засвидетельствовать перед всеми на площади то, что он видел — или то, что ему показалось, — при свете одной чадящей свечи в ночь его побега.

— Вот видите, дорогие подруги, сплетни погубят Новый Свет, как они уже погубили Старый, — заключила Анжелика, осушив до дна свою кружку белого вина.

— Госпожа графиня, вас просят пожаловать в большой зал.

— Сейчас приду.

— А сейчас моя очередь преподнести вам подарок по случаю такого радостного события, — объявила Анжелика, усевшись за банкетный стол.

Все оживились.

— Бочонок чистого арманьяка, который мне на прошлой неделе подарил один галантный баскский капитан.

Это сообщение вызвало еще одну овацию.

— Пришлите сюда Адемара, — приказала Анжелика одному из слуг, которые разносили блюда.

Когда солдат появился, как всегда оторопелый, она попросила его сходить в лагерь Шамплейна за багажом, который остался там в тот вечер, когда она прибыла в Голдсборо. Он ушел.

Появление забавной фигуры солдата короля Франции тут же вызвало пересуды. Анжелика рассказала о подвигах этого молодца, после чего все развеселились, посыпались анекдоты.

Кушанья сменяли друг друга, обильные и приготовленные очень вкусно. По случаю праздника закололи кабана, потому что тем, кто жил в Америке в начале колонизации, такие блюда, как устрицы, омары, индейка, лосось и дичь, подавались ежедневно и потому считались пищей бедняков.

Анжелика сидела справа от Колена, восседавшего на одном конце стола, в то время как Жоффрей де Пейрак сидел на другом, между красавицей Инес справа и Абигель слева. Здесь же расположилась и госпожа Маниго. Немного дальше сидел Жиль Ваннерейк, круглолицый, как все фламандцы, и не спускал с Анжелики своих горящих черных глаз. Дальше места занимали поровну мужчины и женщины, как французы, так и англичане, одни из них были облачены в яркие наряды, другие одеты в темное платье с белыми брыжами. Здесь же сидели не сопровождаемые особами прекрасного пола лица духовного звания: монах-францисканец отец Бор и бретонец-капеллан корабля «Неустрашимый» аббат Лошме, неотесанный, но веселый коротышка, нисколько не смущающийся от соседства пасторов Бокера и Пэтриджа. Здесь же акадийский дворянин господин де Рендом, прибывший утром из Пор-Руаяля, беседовал со своим побратимом, великим вождем микмаков, который, хотя и вытирал рот волосами, казалось, был здесь главным благодаря своему высокому царственному росту.

Его присутствие среди гостей удивляло и даже шокировало англосаксов, но они воспринимали его как проявление присущей французам оригинальности, которая хотя и раздражает, но зато позволяет иностранцам познать радости вседозволенности, экстравагантности и даже греха, не проявляя при этом никакой инициативы. И сейчас суровый Джон Нокс Мэзер, лихо осушая свой оловянный кубок, отнюдь не считал, что он совершает грех невоздержанности, потому что это были французские вина.

Французами также были хозяин и хозяйка, что позволяло последней быть красивой, ослепительной и роскошно одетой, вызывая у мужчин восторг. И бог с ним, с неизбежным нарушением шестой заповеди скрижалей Моисея, ведь в глазах самого Господа Бога французский грех — это наполовину прощенный грех. И если рядом с вами сидит благоухающая жасмином испанская гостья, глядящая на вас своими бархатными глазами, прикрытыми веером из черных кружев, то страх и ужас от такого соседства смягчаются тем, что все это происходит за французским столом и на французской земле.

Разве сама природа этой ветреной и легкомысленной нации не привносит во все связанные с ней ситуации известную фривольность?

Разве не правда, что поразительное смешение народов, которое французы дозволяют в своих колониях, ведет не к кровопролитию, как можно было бы ожидать, а лишь к легкой пьянящей эйфории, которая позволяет на час поверить, что все люди братья и всем душам уготован рай?

Английский адмирал заявил:

— Голдсборо скоро станет самым замечательным местом на всем побережье Америки. Не знаю, могут ли испанцы в своих укрепленных городах во Флориде вести такую же веселую жизнь. Ведь вы, господа флибустьеры, совсем не оставляете им досуга, чтобы веселиться, — сказал он, обращаясь к Ваннерейку.

— А они сопротивляются изо всех сил. Поэтому я и нахожусь сейчас здесь. Я разделяю мнение, что в Голдсборо дышится намного легче, чем где-либо еще.

— В чем же секрет вашего таланта, господин де Пейрак, как вам удается извлекать из абсолютного зла добро? Ведь недостаточно просто хотеть добра, надо, чтобы оно — как бы это сказать — воплотилось в жизнь? — молвил Джон Нокс Мэзер, которого обильные возлияния предрасположили к его любимому занятию — рассуждениям на духовные и богословские темы.

— Думаю, дело не в таланте, — отвечал Пейрак, — а в том, чтобы понимать жизнь. Иногда приходится нести кому-то смерть — к тому нас толкает несовершенство мира, — но, на мой взгляд, добро заложено лишь в жизни.

Служитель Бога нахмурил брови:

— Хм! Не последователь ли вы, случайно, Баруха Спинозы, этого еврея из Амстердама, который хорошо известен философам и не согласен ни с иудаизмом, ни с христианской доктриной?

— Я знаю, что он сказал: «Все, что помогает индивидууму существовать, то есть жить, есть добро, а то, что мешает, есть зло…»

— И что вы думаете по поводу этих туманных и вызывающих тревогу слов? Не отрицают ли они самого существования Всевышнего?

— Я думаю, что мир меняется! Но его становление проходит медленно и болезненно. Всем идолопоклонникам, к которым по своему происхождению принадлежим и мы, нелегко изменить идолов, которым они поклоняются. Вы, господа реформаты, уже продвинулись в этом направлении, разбив статуи в своих церквях, а вы, господа англичане, сделали шаг к свободе, отрубив голову своему королю. Но берегитесь — один шаг вперед порой заканчивается двумя шагами назад.

— Господа, господа, — в смятении воскликнул отец Бор, — что вы тут городите? Мне не следовало садиться за ваш стол. Ваши слова пахнут серой… Обезглавить короля!.. Разбить статуи! Полно же, полно! Вы забываете, что все мы созданы Богом, а раз так, все мы должны подчиняться Его законам и соблюдать иерархию, которую Он установил на земле. Это касается как догматов Святой церкви, так и решений государей, которые руководят нами, ибо они помазанники Божьи. Отрубить им головы! Подумать только!.. Да тех, кто это сделал, ждет преисподняя. Здесь говорят такие слова, что пробирает дрожь!

— И здесь пьют доброе крепкое вино, — перебил его Ваннерейк. — Выпейте же, отец, выпейте поскорее. Недаром же говорят, что все дурные слова забываются, стоит только пропустить стаканчик.

— В самом деле, выпейте, — подхватила Анжелика, улыбнувшись священнику, чтобы помочь ему прийти в себя. — Ибо вино — тоже Божий дар, и только оно помогает собравшимся вместе французам и англичанам забыть о том, что их разделяет.

Адемар просунул голову между дверью и косяком:

— Я принес ваш бочонок, госпожа графиня. И сундук господина барона со скальпами англичан. Что прикажете с ними делать?

Анжелика захохотала как безумная.

От целой кружки белого вина и пряных, острых блюд она пришла в сильнейшее возбуждение.

Вопрос Адемара о том, что делать с сундуком Сен-Кастина, наполненным скальпами англичан, окончательно ее доконал.

Но, слава богу, слова простоватого солдата утонули в гуле разговоров, а звонкий смех Анжелики отвлек внимание гостей от персоны Адемара, и оно переключилось на эту вспышку веселья, такую очаровательную и пришедшуюся так кстати.

Видя, что все взгляды прикованы к ней, Анжелика тотчас вовлекла гостей в турнир шуток, острот и каламбуров, чтобы хоть как-то оправдать свою чрезмерную веселость.

— Не кажется ли вам, братья, что мы погрузились в пучину распущенности, бесстыдства и опасной вседозволенности? — спросил своих единоверцев Джон Нокс Мэзер. При этом его глаза исступленно горели, как у мученика на костре.

— Только пройдя по краю бездны и не сорвавшись в нее, можно познать силу, которой Господь наделяет тех, кого Он избрал, — отвечал преподобный Пэтридж, и его замогильный голос заглушил даже взрывы смеха.

Никогда еще пасторы не чувствовали себя такими счастливыми, подойдя вплотную к грани, за которой начиналась распущенность, и никогда не были так довольны своей стойкостью перед искушением впасть в грех.

Анжелика смеялась все громче и громче, и порой, когда она пыталась унять свой смех, на глаза ее наворачивались слезы. Большинство гостей, подогретые обильной выпивкой, с удовольствием вторили ей.

И что с того, что ее бурное веселье кому-то могло показаться несвоевременным и неуместным? Разве не сам владетель Голдсборо заставил ее на глазах у всех играть эту роль? Ему и дела нет до ее разрывающегося сердца, до ее мук. Она должна играть роль графини де Пейрак, потому что он так решил. И она должна играть эту роль безупречно, а разделяющую их драму надо забыть. Надо думать, ему это куда менее важно, чем ей. Теперь она больше не знала, о чем он думает. Она почти предпочла бы видеть его в бешенстве, как в тот вечер, чем терпеть его явное безразличие к ней, как будто она пешка, которую он двигает по доске, как будто она играет в комедии, тщательно поставленной им, чтобы осуществить его коварные планы. Его макиавеллиевское коварство дошло до того, что он усадил ее справа от Колена.

Если бы Колен не был так благороден, она не испытывала бы такого смятения, и он не зажег бы в ее сердце такого огня. Нервы ее были на пределе, и она чувствовала извращенное желание расстроить сообщничество, которое установилось между ним и Жоффреем. Ей хотелось уколоть его побольнее и вновь испытать свою власть над ним. Ее горящие глаза старались поймать его взгляд, и она злилась из-за того, что, когда он поворачивался к ней, она видела на его лице только безмятежное бесстрастие, наигранное, но неколебимое. Жоффрей поставил между нею и Коленом стену. Он отнял у нее, вырвал все, что можно, а потом отбросил в сторону, лишив всего.

Ее сердце страдало, мысли были в беспорядке, но с виду она казалась игривой, жизнерадостной и очаровательной, она как бы олицетворяла собой свет и великолепие, озаряя этот непритязательный стол, за которым бедные изгнанники пытались воскресить в памяти пышные празднества Старого Света.

Среди всех собравшихся один только Жоффрей де Пейрак замечал, какое напряжение и какое чрезмерное возбуждение звучат в смехе Анжелики.

Как и его гости, он уловил в словах Адемара намек на какую-то туманную историю со «скальпами англичан», который так развеселил Анжелику. Но речи солдата потонули в гуле голосов, и граф предпочел его не расспрашивать. Позже он найдет время, чтобы во всем разобраться, сейчас же совсем неподходящий момент для сомнительных дознаний.

Анжелика смеялась, но она явно страдала. А он, взволнованный ее красотой, раздраженный ее смелостью, видя ее гордо поднятый изящный подбородок и чересчур красивые глаза, устремленные на Колена, невольно восхищался быстротой, с какой она подняла брошенную ей перчатку и твердо встретила все унижения, которым он ее подверг. Но он никак не мог понять, почему она страдает.

Поскольку он грубо оттолкнул ее от себя и отбросил в темноту, ее женское сердце снова стало для него недоступно, и он уже не мог читать в нем, как в открытой книге. Они оба утратили способность понимать друг друга без слов.

Он и думать не смел, что она страдает из-за него.

Вид красующегося на ее прекрасном лице синяка, все же проступавшего под гримом, заставлял его быть осторожным. Анжелика была горда, и из-за этой гордости и чувства собственного достоинства и значимости, свойственных женщинам знатного происхождения, даже если в детстве они ходили босиком и ели только каштаны, с ней нелегко было сладить и трудно завоевать. Гордое сознание своего высокого происхождения у таких женщин в крови. Сможет ли Анжелика когда-нибудь забыть, как он с ней обошелся?

Беспокойство, в котором он не хотел себе признаться, мучило его с того самого момента, когда он увидел лицо жены на следующий день после той ужасной сцены, когда еще не рассеялся дым от сражения с пиратами. Его тогда охватил страх. «Я и не подозревал, что ударил ее так сильно», — подумал он, потрясенный. Никогда никакой другой женщине не удавалось настолько вывести его из себя. «Я мог ее убить».

Разозлившись на себя самого, он чувствовал, что сердится на нее еще больше, но, как ни странно, теперь его влекло к ней вдвое сильней.

Всякий раз, когда он бросал на нее взгляд, он чувствовал, как в нем поднимается волна нежности и чувственного влечения и неудержимо несет его к ней, порождая в сердце желание сжать ее в своих объятиях. Как давно он ее обнимал! Жиль Ваннерейк был прав, когда, скрывая свою глубокую философию под личиной бонвивана, советовал ему: «Поверьте мне, господин де Пейрак, ваша жена из тех женщин, которых стоит простить…»

Он не мог не отдать ей должное — несмотря на свое очевидное падение, она с блеском играла роль графини де Пейрак, как того требовали обстоятельства, и показала себя в эти три мучительных и решающих дня как достойная супруга. И за это он всегда втайне будет ей благодарен.

Украдкой наблюдая за ней, он невольно все больше убеждался: все в ней говорит о том, что ее «стоит простить». Не только ее красота и совершенство ее тела — ужасное искушение, которому ему совсем не хотелось поддаться, — но, главное, ее сущность, ее «я», то, что он ценил превыше всего.

Ему казалось, что он ненавидит ее, но он все равно был околдован скрытым единственным в своем роде обаянием ее личности.

Так было в то утро после ожесточенного боя на палубе «Сердца Марии», когда он, тяжело дыша, остановился, наконец уверенный в своей победе, и, осознав, каким кровопролитным было сражение, подумал: «Какое счастье, что она в Голдсборо!..»

Узнав, что она в Голдсборо, несчастные раненые воспряли духом, даже те, кто знал ее только понаслышке. «Дама Серебряного озера! Француженка-целительница! Красавица! Знающая секреты трав… секреты их целебной силы… Толкуют, что ее руки обладают магической силой… Говорят, она здесь, на берегу… Она придет… теперь мы спасены…»

Все мужчины ее обожают… Что тут поделаешь?

Сейчас ее грудной смех то воспламенял его, то мучил, и, как и все присутствующие мужчины, он был покорен ее очарованием, которое склоняло его к снисходительности и малодушной капитуляции.

Пока он беседовал с гостями за банкетным столом, перед его мысленным взором вставали, смешиваясь, две женские ипостаси. Слабости Анжелики не могли умалить ценности ее как человека, как сильной личности, обаянию которой он после многих испытаний в конце концов покорился. Но это ее обаяние было так неразрывно связано и с наслаждением, которое она ему дарила, что он не мог отделить его от другой ее женской ипостаси, опасной, непостоянной и вызывавшей у него гнев. Он хотел ненавидеть в ней женщину, подверженную плотской слабости и постыдному легкомыслию, но страстно желал, чтобы рядом с ним была она другая — его подруга, жена, наперсница, которой он может поведать все свои мысли и чувства и с которой может предаться сладостным восторгам плотской любви.

Руки его слишком долго не обнимали ее. Его тело тосковало по ней, требовало ее близости так настойчиво, что его вдруг охватило смятение.

Их ссора нанесла ему рану, через которую, он это чувствовал, уходила его жизненная сила. Последние ночи он плохо, беспокойно спал, сгорая от желания обнять ее. «Где ты, моя гладкая, моя сладкая, белая, нежная жена? Где твое обнаженное плечо, к которому я так люблю прижиматься лбом? Где твои пальцы, такие нежные, такие волшебные? Где твои руки, которые порой сжимали мое лицо и склоняли его для поцелуя в губы? Где твои уста — уста, в которых были и страсть любовницы, и собственническая нежность, живущая в сердцах матерей и занимающая особое место в памяти их сыновей? Ты уже начинала меньше дичиться, меньше меня бояться. И вдруг все рухнуло».

Граф подавил вздох.

О чем она сейчас думает там, на другом конце стола? Теперь он этого не знал.

В эти последние дни ему случалось колебаться, принимая решения, и даже сомневаться в себе самом.

Только назначая Колена Патюреля губернатором, он не колебался ничуть. Колен, король рабов, был как раз тем человеком, которого он так долго ждал. Как только он его узнал, он перестал видеть в нем соперника и решил, что никакая «история с женщиной» не сможет заставить его отказаться от услуг этого человека, этого прирожденного народного вожака.

Однако он своими глазами видел, как Анжелика ласково гладила своей изящной ручкой этот шершавый лоб, эту львиную гриву.

Каким мучением было для него там, на острове, каждую секунду ожидать измены!

Но, прячась среди деревьев, он с первого же взгляда узнал в пирате короля рабов Мекнеса. Все сразу встало на свои места и от этого показалось ему еще значительнее и трагичнее. Он всегда знал, что Анжелика любила этого человека, и любила так, что он не мог не испытывать жгучей ревности.

Потому что Колен был достоин любви такой женщины.

При этом воспоминании в его сердце вновь проник медленно действующий яд сомнений. План, который он замыслил и начал осуществлять, план, направленный против всех и вся, вдруг показался ему невыполнимым.

Сейчас же он видел, как Анжелика поднимает на Колена свои прекрасные глаза, ища в его взгляде понимания. Но суровый нормандец, из лояльности Пейраку, делал вид, что не понимает ее вызывающе манящей улыбки. Граф услышал ее чарующий, немного насмешливый голос:

— Господин губернатор, если мне не изменяет память, когда мы с вами были в Берберии, вы называли меня Анжеликой? Может быть, возобновим здесь братские обычаи пленников-христиан?

Бесстыдница! Она не только дерзко встретила свой позор, но и наносит ответный удар.

А он-то, глупец, готов был ее пожалеть! Если она страдает, что ж, пусть страдает! Так ей и надо.

И он перенес все свое внимание на свою соседку слева, Инес Пердито-Тенарес, чувственное создание, в котором смешалась кровь индейцев-карибов, испанцев и португальцев. Ее черные глаза ревниво следили за ее Жилем, слишком подпавшим под чары смешливой графини.

Граф приподнял подбородок хорошенькой метиски, заставив ее отвернуться от этого прискорбного зрелища и посмотреть на него.

— Давайте утешимся вместе, сеньорита, — тихо и нежно шепнул он ей по-испански.

— Колен, он меня больше не любит! Он ухаживает за этой Инес. Я ему надоела.

Анжелика шла по полутемному коридору, пошатываясь и то и дело хватаясь за плечо Колена. Праздник подходил к концу, наступал вечер. По золотому закатному небу плыли облака. На берегу царил беспорядок, веселые, шумные группы гостей смеялись и танцевали. Некоторые задержались в банкетном зале, не в силах встать со скамей. Чтобы добраться до своих кораблей и жилищ, им приходилось поддерживать друг друга.

— Он меня больше не любит… Я умру от горя… Я не вынесу, если он полюбит другую!

— Успокойся. Ты просто пьяна, — снисходительно сказал Колен.

Сам он, разгоряченный вином, несмотря на всю свою устойчивость к спиртному, видел все вокруг сквозь легкий туман хмеля и с трудом удерживался от искушения заключить ее в свои объятия. Он вышел из банкетного зала, чтобы пойти проверить, как там его экипаж, говоря: «Надо присмотреть за моими ребятами».

Но Анжелика последовала за ним. Она цеплялась за его плечо не только потому, что едва стояла на ногах, поскольку неоднократно прикладывалась к арманьяку, но и потому, что у нее было тяжело на душе.

— Он всячески выказывает свое расположение тебе, хотя именно ты ввел меня во искушение, а меня отвергает, отталкивает, презирает… Это несправедливо!.. Это НЕДОСТОЙНО!

Она икала и запиналась.

— Послушай, малышка, пойди прогуляйся по свежему воздуху, и тебе станет лучше.

— Да, да! Вы, мужчины, вечно устраиваете заговоры, когда речь идет о том, чтобы унизить женщину, посме… посмеяться над ней! Ты тоже меня предал!

— Замолчи!.. Все уже уладилось. Не бери в голову. Иди пройдись!

Она чувствовала, что нынче Колен снова стал самим собой. Таким же неуступчивым, как Жоффрей, и, так же как он, умеющим подавлять самое сильное плотское желание.

Он решительно отстранил ее от себя, посмотрел на нее, и лицо его омрачила грусть.

— Ты слишком сильно его любишь, — пробормотал он, покачав головой. — Он держит тебя мертвой хваткой, он тебя подавляет. Поэтому-то тебе так плохо. От этого ты и бесишься. Полно, моя красавица, иди пройдись!

Он проводил ее до берега и ушел, а она направилась в сторону высокого мыса, расположенного к востоку от Голдсборо.

Колен был прав.

На свежем воздухе ее головокружение прошло. Она шагала все увереннее и пряталась между скал, не желая никого встречать.

Мысли ее бурлили, как бродящий в чане виноградный сок.

Жоффрей всячески демонстрирует, что ему нет до нее дела.

Нет! Она просто не вынесет, если Жоффрей будет обнимать другую женщину, удовлетворять с нею свою страсть и, возможно, еще хуже… привяжется к ней, станет доверять ей свои мысли и чувства. Если он захочет так наказать ее, то ему это удастся. Она или умрет сама… или убьет эту другую!

Ее бесила мысль о том, что он охотнее простил бы Колена за желание овладеть ею, его женой, чем ее за то, что она едва не отдалась ему.

Эта солидарность мужчин, когда речь идет о женщинах, приводила ее в отчаяние.

Мужчины — это существа, которых бесполезно пытаться понять.

Им всегда удается обмануть женщину или сбить ее с толку.

Она сыта по горло мужчинами и их претензиями.

Перевязывать раненых в их сражениях, кормить и воспитывать рождающихся от их страсти детей, начищать их оружие, день за днем мыть за ними полы, готовить дичь после их охоты, чистить рыбу после их ловли. Притом мужские дела считаются благородными, а занятия женщин всегда неблагодарны!

Неделю назад она танцевала на острове Монеган с высоким капитаном Эрнани и, охваченная радостью жизни, перепрыгнула через костер.

Тогда, в разлуке с Жоффреем, она была ближе к нему, чем нынче. Они не разговаривали друг с другом уже три дня и, казалось, перестали друг для друга существовать.

Всего за несколько дней, меньше чем за неделю, между ними разверзлась пропасть, встала непреодолимая стена. Все идет к тому, что их любовь погибнет, а может быть, уже погибла.

В шуме ветра она услышала шепот:

«Он вас разлучит… вот увидите! Вот увидите!»

Ее тело сотрясла дрожь, и она остановилась на краю мыса. Мысленно она снова вернулась к клубку обстоятельств, который привел к тому, что она публично унизила человека, которого так любила. Во всем этом было что-то дьявольское. Переплетение случайностей и невезения, которому, казалось, было лишь одно объяснение: на них ополчились силы ада, вознамерившиеся их погубить.

Ее охватил страх. Такой же, какой она испытала тем вечером, когда неизвестный с белым лицом отвел ее на остров, где скрывался Колен. Тогда она и начала верить в дьявола… как и все в этой проклятой стране.

Она повернулась в сторону Голдсборо. «Ведь есть же на земле места, где бродят злые духи…»

Не таков ли и Голдсборо? Неужели он и в самом деле должен стать, как предсказала монахиня-провидица из Квебека, местом какого-то сверхъестественного действа?

«Но не я же та дьяволица, тот демон, — подумала она, едва не произнеся эти слова вслух. — И что же тогда?»

Невольно ей вспомнилось пророчество монахини, так взбудоражившее канадцев.

«Я сидела на берегу моря. Деревья подступали к самой воде. Песок отсвечивал розовым… Слева от меня на берегу небольшой бухты возвышался деревянный форт с высоким палисадом и башня с флагом… По всей бухте, точно уснувшие чудища, были разбросаны островки… В глубине ее под прибрежной скалой виднелся дом из светлого дерева… У причала на якоре качались два корабля… На другом берегу бухты, на расстоянии примерно одной или двух миль, находился еще один поселок — несколько хижин, вокруг которых росли розы… Я сидела у моря и внимала крикам чаек и бакланов…»

Ветер с силой трепал волосы Анжелики. Они то обвивали ее, точно какое-то обезумевшее живое существо, то отпускали, то оплетали вновь, нашептывая страшные слова.

Застыв на краю обрыва, она смотрела на Голдсборо.

Розовый песок и изумрудные островки, похожие на уснувших чудищ. И «деревянный форт и башня с флагом», и деревушка — лагерь Шамплейна, где начинают распускаться розы.

«Вдруг какая-то женщина неописуемой красоты поднялась из пучины моря, и меня сразу же осенило, что это демон в женском обличье. Какое-то время она словно парила над водой, в которой отражалось ее обнаженное тело… Вдруг из-за горизонта появилось еще какое-то существо, которое я поначалу приняла за другого демона; оно приблизилось быстрым галопом, и тут я разглядела, что это единорог, — его длинный рог сверкал в лучах заходящего солнца, словно хрусталь. Женщина-демон села на него верхом и устремилась вперед. Я понимала, что она принесет бедствия нашей дорогой Акадии, которую мы взяли под свое покровительство…»

Анжелика смотрела на открывшуюся ей картину как завороженная. Ей казалось, что за туманными словами пророчества скрыта какая-то тайна. Теперь она была в этом убеждена. Иррациональное начало, заложенное в человеческой природе и делающее нас чувствительными к значению символов, послало ей сигнал тревоги, и она, напрягшись, застыла, разглядывая панораму, представшую ее глазам.

Да, у причала стояли на якоре два корабля, в небе кружили чайки и бакланы, а под прибрежной скалой виднелись дома из светлого дерева.

Анжелика вскрикнула. Она вспомнила: когда она сошла на берег в этих местах в прошлом году, ДОМОВ ИЗ СВЕТЛОГО ДЕРЕВА ЗДЕСЬ НЕ БЫЛО. Их построили гугеноты из Ла-Рошели этой зимой и весной.

Она принялась возбужденно ходить взад и вперед. От напора ветра и выпитого вина ее мысли путались. Она шептала сквозь зубы:

— Я им скажу… скажу им всем… Я скажу им, этим квебекцам: «Я не ваша дьяволица, не ваш демон… Смотрите! Здесь не было домов из светлого дерева… когда сюда явилась я. А теперь они есть… Это теперь, теперь должна появиться эта ваша женщина-демон!..»

Она остановилась, как будто ледяная рука сжала ей горло, и ее объял ужас… Слова, которые она только что произнесла, казались ей безумными, но они сбудутся непременно!

Что касается кораблей, то в тот день, когда она сошла на берег, их здесь было много, а не два, то есть картина местности была не такой, какой ее описала монашка.

Да она просто бредит! Если бы она могла побежать сейчас к Жоффрею! Он бы разделил или рассеял ее страхи, он бы над ними посмеялся…

Но теперь она одна. И ей одной открылась угроза, которую представляет собой демон-суккуб, дьяволица, это прекрасное существо, которое выйдет из пучины моря, оседлает единорога и помчится над землей Акадии, чтобы опустошить и разрушить все на своем пути… вплоть до человеческих сердец!

«Я слишком много выпила!.. И к тому же устала! Не схожу ли я с ума? Надо поспать и не думать больше ни о чем».

Так размышляла Анжелика в тот памятный вечер, когда весь Голдсборо праздновал назначение нового губернатора.

В сгущающихся сумерках Колен выступил с помоста еще с одной речью и закончил ее тем, что бросил в толпу на целых сто ливров золотых монет.

Кругом царило веселье. Одной только Анжелике во всем виделось что-то пугающее. После озарения, которое снизошло на нее, когда она стояла на обрыве над морем, к ее боли от разлуки с Жоффреем прибавился еще и страх. Неужели они оба станут жертвами колдовства?

Ей повсюду виделись дурные предзнаменования, очевидные знаки того, что ее предчувствию суждено сбыться. Ей казалось, что смех, песни, всеобщее веселье бросают оскорбительный вызов тем несчастьям, которые, она это чувствует, все ближе и ближе. А может быть, они уже здесь, среди этих веселящихся людей! Червь, затаившийся внутри плода. Дух-суккуб, который рыщет, насмехается, губит все вокруг. Раздалось уханье какой-то ночной птицы. Это смех дьяволицы! Кому же поведать о своем страхе?

«Я слишком много выпила… Завтра это пройдет… Завтра я разыщу Жоффрея. Нужно, чтобы он согласился встретиться со мной. Чтобы сказал мне, что он собирается со мной делать. Прогнать? Или простить? Дальше так продолжаться не может… Врозь мы слабы, и так она, дьяволица, нас победит… Да нет, это бред! Все это чепуха… Никто не появляется из пучины моря… и не движется к нам!.. Ничего страшного! Мы сильнее, чем она… Но надо быть вместе… Кажется, у меня жар. На сегодня с меня хватит. Прощайте, господа, я оставляю вас с вашими грандиозными планами».

Она переходила от одной группы к другой. Люди пели, сидя у костров, разведенных на песке у моря. Ей вслед неслись приветственные крики. Она подошла к Жоффрею де Пейраку и Колену Патюрелю, которые, стоя у форта бок о бок, продолжали принимать знаки уважения и поздравления жителей. Она молча сделала им реверанс и пошла дальше.

Она шла, слегка пошатываясь и не осознавая, что оба мужчины невольно провожают ее взглядами.

Под ее окнами во дворе форта, допивая вино, разговаривали матросы.

— Пока что выходит, что нас надули, — сказал матрос с «Сердца Марии». — Конечно, хорошо стать колонистом и поселиться в таком славном уголке, но что касаемо женщин, то я вижу тут только гугеноток и дикарок. Вкалывать на американской земле я не против, но только не бобылем. Нам обещали, что в доме на столе нас будет ждать обед, а в постели — жена, причем белая и добрая католичка. Это меня и привлекло в контракте.

Лейтенант де Барсампюи ткнул его локтем в бок.

— Не зарывайся, приятель! Тебе уже удалось увидеть, как заходит солнце, хотя в этот день нам все предвещало смерть. Нынче вечером в твоих объятиях будет самая красивая женщина — жизнь! А другая скоро появится на горизонте, не сомневайся!

— Однако сейчас женщинами и не пахнет.

— Молитесь, братья, — вмешался в разговор отец Бор, — молитесь, и Бог дарует вам предмет ваших молитв.

Вокруг раздался смех.

— Эй, монах, — сказал кто-то из моряков, — не хочу тебе перечить, но скажи нам, как Бог сможет так устроить, чтобы завтра из песка возникли двадцать-тридцать благонравных девиц на выданье, достойных соединить свою судьбу с галантными дворянами, искателями приключений, коими являемся мы?

— Я, конечно, не знаю, как это у Него получится, — спокойно ответствовал францисканец, — но Бог всемогущ. Все в Его руках. Молитесь, дети мои, и Он дарует вам жен.

Бог всемогущ. Бог может все, о чем бы ты Его ни попросил.

И славным ребятам с «Сердца Марии», бывшим пиратам, жены были дарованы уже на следующее утро после этого странного дня.

По тропинке, ведущей из Голубой бухты в Голдсборо, бежал человек. Его плащ развевал ветер и мочил дождь, но он так торопился, что задыхался на бегу. Это был промышленник Мерсело, чья маленькая бумажная фабрика находилась в стороне от поселка.

Добежав до форта, он закричал часовым:

— Скорее! Торопитесь! В Голубой бухте тонет корабль!

Анжелику, которая спала как убитая, разбудили мечущиеся по двору форта огни. Рассвет еще только брезжил. Она было подумала, что это еще не кончился праздник, но затем по поднявшейся суматохе поняла, что происходит что-то необычное. Она торопливо оделась и спустилась во двор, чтобы узнать, в чем дело.

При свете фонарей Мерсело водил пальцем по карте, которую держал Пейрак.

— Должно быть, они наскочили на рифы Мрачного Монаха, что находятся у входа в бухту Анемонов, а затем их снесло в Голубую бухту.

— Что их туда занесло? — воскликнул граф.

— Это из-за бури.

— Но… на море нет никакой бури.

Все удивились. Как же это понимать?

Правда, дул сильный ветер, и море было неспокойно, но небо в кои-то веки было ясным, и с кораблей, находящихся в открытом море, был прекрасно виден берег, на котором горели сигнальные огни.

— Это рыбаки?

— А кто его знает?.. Еще слишком темно, но с корабля слышны такие ужасные крики, что волосы встают дыбом. Моя жена и дочь уже на берегу вместе со служанкой и соседом.

Вот так, не успев прийти в себя после целого дня празднеств, жители Голдсборо, сонные и встревоженные, оказались этим ранним ветреным утром на берегу Голубой бухты, прислушиваясь к доносящимся до них истошным крикам. В серой мгле на уровне гребней волн то появлялись, то исчезали мачты полузатонувшего корабля.

Анжелика стояла в толпе вместе с большинством дам Голдсборо.

Тонущее судно погрузилось в воду до бортового ограждения, но, странное дело, еще держалось на плаву, и течения бросали его то к одному, то к другому из двух мысов, образующих вход в бухту. Всякий раз, когда стоящим на берегу людям начинало казаться, что оно вот-вот разлетится в щепки, как переполненная бочка, его сносило в противоположную сторону, и его три сломанных мачты раскачивались, а обвисшие паруса и ванты бесцельно полоскались на ветру.

Только бы они продержались до прибытия шебеки и тендера из Голдсборо, на которых Жоффрей де Пейрак и Колен Патюрель сейчас огибают косу Ивернек, чтобы подойти к ним со стороны моря!

Ветер доносил до ушей жителей Голдсборо душераздирающие крики о помощи, казавшиеся им еще более ужасными оттого, что из-за волн нельзя было разглядеть находящихся на тонущем корабле людей.

Пришедший из Голдсборо отряд матросов и рыбаков был вооружен баграми, крюками и веревками.

Под руководством Корантена Ле Галя трое из них сели в рыбацкую лодку, принадлежащую Мерсело, и принялись грести изо всех сил.

Остальные рассеялись по скалам, готовясь помочь тем из потерпевших, кто попытается добраться до берега вплавь.

— Я пойду приготовлю пледы, суп и горячие напитки, — решила госпожа Мерсело. — Пойдем, Бертиль.

Анжелика принесла бальзамы, корпию для перевязки ран и фляжку рома. Она хотела было последовать за госпожой Мерсело, но вдруг увидела в нескольких кабельтовых от берега на гребне волны что-то вроде плота, сделанного из связанных вместе досок и бочек. За них, отчаянно крича, цеплялось несколько растрепанных женщин.

— Женщины! — крикнула Анжелика. — О Господи! Прибой несет их прямо на скалы. Они сейчас разобьются.

Едва она успела произнести эти слова, как плот, словно какое-то злокозненное живое существо, встал на дыбы, ударился об острый риф и разлетелся на сотню кусков, бессовестно сбросив свой груз в море. К счастью, песчаный берег был близко. Анжелика и ее товарки тотчас бросились в воду, зайдя в нее по пояс, чтобы помочь несчастным.

Анжелика схватила какую-то женщину за длинные волосы в тот миг, когда она уже уходила на поросшее водорослями дно.

Она ухитрилась удержать голову тонущей на поверхности и дотащить ее до берега.

Женщина оказалась огромной — весу в ней было, пожалуй, не меньше ста восьмидесяти фунтов. Пока Анжелика тащила ее по воде, это было незаметно, но когда она выволокла ее на песок, то поняла, что не может сдвинуть с места это неподвижное тело, тяжелое, словно груда камней.

— Да помогите же мне! — закричала она.

На помощь ей тотчас пришел матрос, но его силы оказалось недостаточно, и он позвал на подмогу второго, потом третьего и, наконец, четвертого.

— О боже, что же понадобилось в море такой бабище? — стонали они. — С таким весом на корабле делать нечего, надо оставаться на берегу, как крепостная пушка.

Между тем госпожа Мерсело, ее дочь, их служанка и слуга помогли выбраться на берег еще шестерым женщинам. Всех их колотила ужасная дрожь, они не переставая стучали зубами, некоторые плакали. Одна из них бросилась на колени и перекрестилась.

— Благодарю тебя, милостивая Пресвятая Дева, за наше спасение, — с жаром проговорила она.

Они все были француженками, но, судя по их выговору, не из Акадии.

— А Дельфина все еще там! — крикнула одна из них, показывая на молодую женщину, которой удалось уцепиться за риф.

Явно вконец измученная, она держалась из последних сил, и ее в любой момент могла унести волна.

Анжелика добежала до нее по краю мыса и помогла ей выбраться на берег.

— Обнимите меня за плечи, душечка, — сказала она. — Я помогу вам дойти до того дома вон там. Сейчас вы согреетесь у огня.

Спасенная, прелестная брюнетка с умными глазами, похоже, была из хорошей семьи. У нее хватило мужества, слабо улыбнувшись бескровными губами, пробормотать:

— Спасибо, сударыня. Вы очень добры.

— Они уже здесь! — раздался крик, полный надежды, при виде белых парусов шебеки и тендера, выходящих из-за полуострова Сернек. Оба спасательных судна быстро шли к тонущему кораблю.

— На борту еще много людей? — спросила Анжелика у молодой женщины, которая обнимала ее за плечи.

— Думаю, по меньшей мере еще двадцать девушек и несколько человек из экипажа. О Господи, сделай так, чтобы спасение пришло не слишком поздно.

— Нет! Нет! Смотрите, наши суда уже подошли к ним с двух сторон.

Уже совсем рассвело, и с берега можно было наблюдать, как идет спасение.

Ле Галь, вернувшийся от тонущего корабля со своей лодкой, полной женщин, подтвердил, что у всех, кто остался на борту, есть шансы спастись.

Корабль тонул, но довольно медленно, и было достаточно времени для того, чтобы те, кто уцелел, перешли на борт шебеки. Индейцы из близлежащей деревушки тоже вышли на своих каноэ в море и спасали женщин, которые были смертельно напуганы как положением, в котором они оказались, так и видом краснокожих, увенчанных перьями лиц своих спасителей. Вместе с ними в каноэ сидел юнга с растрепанными волосами.

Мачты тонущего корабля стали быстро погружаться в воду и вскоре исчезли. Белые паруса двух спасательных судов кружили вокруг него, похожие на птиц. На берегу спасенные женщины отказывались уйти, до последнего не отрывая глаз от своего гибнущего корабля.

Когда он исчез в волнах, они зарыдали и, заламывая руки, принялись причитать, сетуя на свою горькую участь.

Госпожа Петронилла Дамур, та толстая дама, которую спасла Анжелика, с трудом натянув на себя платье госпожи Маниго — самое широкое одеяние, которое только смогли найти в Голдсборо, — сидела напротив графа де Пейрака и Колена Патюреля и пыталась, перемежая свою многословную речь продолжительными рыданиями, объяснить им, кто она такая и как все произошло.

Ей было поручено, сказала она, за шестьсот ливров наличными, как она с гордостью уточнила, сопровождать тридцать «королевских дочерей», которых из Франции посылали в Квебек, чтобы там выдать их замуж за местных холостяков: поселенцев, солдат и офицеров — и тем самым способствовать росту населения колонии.

— Но ваше судно находилось в стороне от пути в Квебек, сударыня, — заметил граф. — Оно потонуло весьма далеко от него.

— В самом деле?

Она перевела взгляд на Колена, чье простоватое лицо внушало ей меньше страха, чем физиономия этого дворянина, похожего на испанца, который их приютил. Ей казалось, что Колен может лучше понять страдания наивного и неискушенного сердца.

Но он подтвердил слова графа:

— Вы и в самом деле находитесь далеко от пути в Квебек.

— Но тогда где же мы? Перед тем как корабль стал тонуть, нам сказали, что на берегу видны городские огни.

Она с ужасом и недоверием переводила взгляд с одного из них на другого, и по ее толстым щекам ручьями текли слезы.

— Что скажет наша благодетельница, герцогиня де Модрибур, когда узнает об этом? Но вероятно, она погибла, утонула. Нет, нет, этого не может быть! Наша дорогая благодетельница. Настоящая святая! Что теперь с нами будет?

Она зарыдала еще пуще, и Колен протянул ей свой платок, огромный, ибо моряки — народ предусмотрительный. Она вытерла слезы и с превеликим трудом успокоилась.

— Бедная наша госпожа! Она так мечтала отдать свою жизнь за Новую Францию!

Госпожа Дамур продолжила свой рассказ, начав издалека. Похоже, ее приключения начались, когда она поступила на службу к герцогине де Модрибур в качестве горничной.

Через несколько лет после этого события герцог де Модрибур скончался в возрасте шестидесяти пяти лет, проведя жизнь в кутежах и разврате, и тем не менее оставив своей вдове весьма изрядное состояние.

Его благородная вдова, госпожа Амбруазина де Модрибур, которая на протяжении всей своей жизни со старым герцогом с великим терпением и добродетелью сносила унижения, придирки и измены супруга, решила, что наконец пришло время осуществить свое давнее желание, а именно удалиться в выбранный ею монастырь и там дожидаться смерти, молясь и умерщвляя плоть, а также под руководством ученых и астрономов посвящая себя изучению математики, к которой она всегда испытывала живой интерес.

Так госпожа де Модрибур стала канониссой в монастыре августинок в Туре. Однако два года спустя ее духовник убедил ее вернуться к мирской жизни, сказав ей, что, когда имеешь такое богатство, лучше поставить его на службу не математике, а Церкви. Он зажег ее идеей спасения Новой Франции и обращения в истинную веру дикарей.

Вдова продолжала колебаться, но однажды утром, когда она уже проснулась, ей явилась высокая женщина в белоснежных одеждах и отчетливо сказала: «Отправляйся в Канаду. Я тебя не оставлю». У госпожи де Модрибур не было сомнений, что она видела Пресвятую Деву, хотя и не смогла разглядеть ее лица, и с тех пор она целиком посвятила себя делу спасения жителей этих далеких земель. Она обладала хорошей деловой хваткой и прекрасно знала свет. Она встретилась с министрами, получила разрешение и учредила компанию Сен-Лоранской Богоматери. У этой компании было то преимущество, что, будучи организацией полукоммерческой-полурелигиозной, которую курировали король, губернатор Канады и миссионеры, она полностью сама себя окупала.

Госпожа Петронилла Дамур привязалась к этой доброй женщине и даже последовала за нею в монастырь, а затем пожелала остаться у нее на службе, несмотря на то что проекты герцогини становились все более и более опасными.

И вот она попала сюда. Она вспоминала, как холодным майским утром поднялась в этот зыбкий мир из досок и парусины, именуемый кораблем, и спустила свои сто восемьдесят фунтов в трюм этого чудовища, чтобы терпеть там адские муки, и не столько из-за плохой погоды, сколько из-за прихотей девушек, которых ей пришлось сопровождать. Но разве могла она оставить бедную герцогиню одну перед лицом неизвестности и опасностей? Ибо госпожа де Модрибур, получив сведения о самых насущных нуждах колонии, узнала, что прежде всего там нужны жены для поселенцев.

Действительно, в Новой Франции молодые люди должны были вступать в брак еще до того, как им исполнится двадцать лет, ибо таков был приказ короля. Если же они по достижении этого возраста не женились, то отцы строптивцев должны были заплатить штраф и каждые полгода являться к властям, чтобы доложить, почему их сыновья до сих пор ходят в холостяках.

Недавно интендант Карлон, обладавший железной хваткой, издал ордонанс, согласно которому все неженатые канадцы лишались права на охоту и рыбную ловлю, а также на торговлю с индейцами и хождение в леса. В дополнение к этому ордонансу министр Кольбер прислал из Европы указ, по которому все те, кто отказывался жениться, должны были платить специальный налог на холостяков. По этому указу они лишались всех отличий и почестей и должны были носить на рукаве особую нашивку, свидетельствующую об их позоре.

После этого указа восемьсот из каждой тысячи холостяков Квебека сбежали в леса.

Граф де Пейрак был осведомлен о сложившемся положении дел, поскольку его знакомые Николя Перро, Мопертюи с сыном и Ромен де Л’Обиньер попали под действие этих указов.

Остальным же двумстам законопослушных холостяков, оставшихся в Монреале и Квебеке, срочно требовались жены. И госпожа де Модрибур решила посодействовать осуществлению этой благородной миссии. Она взяла на себя все расходы, связанные с перевозкой в Канаду девушек, тех, кого называли «королевскими дочерьми». Также она дала им всем приданое и в дополнение к королевскому дару, который каждой из них должна была выдать администрация, даровала им всем по сто ливров, а именно: десять на отъезд, тридцать на приобретение одежды и шестьдесят на переезд. А сверх того каждой девушке была подарена закрывающаяся шкатулка, четыре сорочки и комплект одежды: плащ, верхняя и нижняя юбки, чулки, туфли, четыре шейных платка, четыре чепца, четыре капора, две пары манжет, четыре носовых платка, одна пара кожаных перчаток, шляпа и платок из черной тафты, а также гребни, щетки и прочая мелкая галантерея.

Таким образом, они были обеспечены всем необходимым, чтобы понравиться законопослушным холостякам, которые будут ждать их на пристанях Квебека, выстроившись в ряд в своих праздничных нарядах и грубых башмаках.

После недолгой церемонии встречи и угощения, призванного облегчить первый контакт, девушек препроводят в один из городских монастырей, которых там предостаточно, где в последующие дни они под присмотром священников, монахинь и дам-благотворительниц встретятся с молодыми людьми.

— Как вам, вероятно, известно, господин Кольбер очень строг в отборе женщин, которых посылают в Канаду, — заявила Петронилла Дамур. — Следуя его примеру, мы тоже были очень строги, отбирая наших питомиц. Все привезенные нами девушки были рождены в законном браке, среди них есть как сироты, так и те, кто происходит из семей, впавших в нужду.

Госпожа де Модрибур, кроме всего прочего, зафрахтовала за свой счет корабль. Король пожаловал ей свой вензель для флага, а королева — украшения для ее церкви.

Петронилла Дамур пошарила в карманах, ища бумаги, чтобы доказать этим чужакам, как благочестиво и тщательно готовилась эта экспедиция.

Она хотела показать им точные счета, поскольку сама составляла опись имущества каждой девушки и заверяла эту опись у судебного исполнителя. Все эти бумаги вместе с письмом господина Кольбера она хранила в мешочке из просмоленной парусины.

Вспомнив, что на ней сейчас надета чужая одежда и что ее собственная шкатулка, а также ее платье и белье находятся в настоящий момент на дне морском, она снова залилась слезами.

Ничего больше узнать у нее не удалось. Выяснилось только, что в начале мая она с девушками взошла на борт небольшого пятидесятитонного корабля, плывущего в Квебек, и что в начале июля он потерпел крушение во Французском заливе у берегов Мэна.

— Как зовут капитана затонувшего судна?

— Джоб Саймон. Очаровательный мужчина и такой галантный!

— Но плохой навигатор, как мне кажется, — заметил Пейрак. — А где он сейчас, этот ваш капитан? И где члены экипажа? Конечно, судно было небольшим, но, чтобы управлять им, нужно было по крайней мере человек тридцать. Куда же они подевались?

Увы! Вскоре это стало известно. Море выбросило на берег изуродованные, побитые о скалы тела. Их находили в каждой бухте, в каждом фиорде, и индейцы приносили их на спинах. Их укладывали на песчаном берегу Голубой бухты. Жоффрей де Пейрак пошел осматривать их вместе с юнгой, мальчиком-бретонцем, знавшим по-французски всего несколько слов. Парнишка был счастлив, что остался жив и сохранил свою деревянную ложку, главное богатство моряка. Он рассказал, что услыхал, как корпус корабля затрещал, наскочив на подводные камни. Тогда первый помощник и велел спустить на воду большую шлюпку с женщинами и матросами, чтобы те отправились за помощью в порт.

— Какой порт?

— Мы видели огни и думали, что прибыли в Квебек.

— В Квебек?

— Ну да!

Между тем Анжелика с самого утра без устали оказывала помощь несчастным, уцелевшим в кораблекрушении в Голубой бухте. Раненных в сражении мужчин сменили женщины, грубую волосатую кожу — кожа белая, нежная и гладкая. Но даже если не обращать внимания на эту разницу, она всегда будет вспоминать сумятицу этих первых дней после ее возвращения в Голдсборо как нечто похожее на прогулку в сопровождении Данте по всем кругам ада, где корчатся в муках голые грешники.

Сначала раненые мужчины, теперь — спасшиеся из морской пучины женщины. После хрипов и проклятий мужчин — слезы и зубовный скрежет представительниц прекрасного пола.

Анжелика начала думать о тихом и мирном житье в Вапассу как о недостижимом рае.

Королевским дочерям было от пятнадцати до семнадцати лет. Среди было несколько крестьянок, но большинство были из Парижа, из числа сирот-питомиц Отель де Дье. Анжелика узнавала их резкий выговор, их чуть насмешливую речь, которая приносила на просторы Америки зловоние кривых улочек за тюрьмой Шатле или Цветочной набережной, запахи Сены, харчевен и мясных лавок и даже грохот экипажей, катящихся по булыжной мостовой.

Среди девушек было четыре барышни благородного происхождения, предназначенные в жены офицерам, одна темнокожая мавританка и одна явная проститутка по имени Жюльенна.

С первых же минут эта девица грубо отказалась от помощи Анжелики, хотя видно было, что чувствует она себя так же плохо, как и остальные, и отошла в сторону. Ее спутницы держались с ней холодно, так как она очень отличалась от остальных невест, предназначенных для Канады и отобранных согласно директиве господина Кольбера из числа девушек «послушных, крепкого сложения, трудолюбивых, смышленых и очень благочестивых».

Дельфина Барбье дю Розуа, хорошенькая смелая брюнетка, особо подчеркнула, что эта девица никак не должна была оказаться в их компании и пробралась в нее только благодаря чрезмерной доброте госпожи де Модрибур.

— Вы, благородные, все болтаете о доброте! — вскричала услышавшая эти слова Жюльенна. — Вам подавай атлас по двадцать ливров для ваших пустяков, а нам, приютским, довольно и полотна по тридцать су за локоть.

Она щеголяла простонародными манерами, но все ее попытки затеять свару были безуспешны, потому что все остальные девушки были приветливыми, скромными и сдержанными. Хотя они и были очень бедны, их в приюте воспитывали монахини, и крушение корабля сблизило их с более обеспеченными и благовоспитанными подругами. Это Дельфине дю Розуа пришла в голову мысль соорудить плот, и она же ободряла и поддерживала других девушек в самые ужасные моменты.

Анжелике пришлось разместить своих подопечных в амбаре, в котором хранился маис, пустующем после освобождения пленных флибустьеров, которые перебрались на «Сердце Марии».

Сейчас они бродили вокруг амбара, разглядывая развешенные на веревках и полощущиеся на ветру юбки и кофты.

Лейтенант де Барсампюи принес на руках неподвижное девичье тело.

Его глаза лихорадочно блестели.

— Я нашел ее там, — начал объяснять он, — среди этих голубых скал, она была похожа на раненую чайку. Она совсем как та девушка, которую я видел во сне. Это она, я уверен. Я часто видел ее во сне — только посмотрите, какая она красивая.

Анжелика посмотрела на бескровное лицо, закинутое назад под тяжестью длинных светлых волос, тяжелых от морской воды, крови и песка.

— Эта несчастная девушка мертва… или умирает.

— Нет, нет, прошу вас, спасите ее, — взмолился молодой человек. — Сделайте что-нибудь, сударыня, я вас умоляю, ведь ваши руки могут творить чудеса. Вылечите ее, оживите!.. Она не может умереть, ведь это ее я ждал всю жизнь.

— Это Кроткая Мари, — сказали девушки, склонившись над бесчувственным окровавленным телом. — Бедняжка! Лучше бы ей умереть. Она была камеристкой госпожи де Модрибур и любила ее, как мать. Что с нею станется без нашей благодетельницы?

Пока Анжелика с помощью старой Ребекки пыталась вернуть к жизни бедное, покрытое кровоподтеками тело, остальные девушки обсуждали обстоятельства, при которых погибла благочестивая герцогиня. Все сошлись на том, что она утонула, когда пошла на нижнюю палубу, чтобы забрать забытого там ребенка Жанны Мишо.

Жанна Мишо рыдала в углу. Она была среди королевских дочерей самой старшей, ей было двадцать два года. Вдова ремесленника-жестянщика, она тронула великодушное сердце госпожи де Модрибур, которая уговорила ее отправиться в Канаду вместе с ее двухлетним сынишкой Пьером, сказав ей, что там она сможет скорее, чем во Франции, снова выйти замуж. У Жанны было свидетельство, выданное ей местным кюре, что она женщина благонравная и что супруг ее умер. Из случившегося она помнила только то, что, проснувшись от криков в темноте, не смогла разыскать сынишку, спавшего рядом с ней.

Она не переставала причитать:

— Это моя вина! Мой ребенок утонул, и наша благодетельница тоже погибла, пытаясь его спасти. Она святая и умерла, как мученица!

— И чего вы носитесь с этой чертовой герцогиней, как курица с яйцом? — вскричала грубиянка Жюльенна. — Эта ваша благодетельница, скажу я вам, была еще той занудой! Что до меня, то я с удовольствием отдаю ее ангелам небесным, если она им для чего-нибудь сгодится. Хватит с меня мучиться из-за ее козней.

— Вы так говорите, потому что она заставляла вас ходить к мессе, — сурово сказала Дельфина, — а также молиться и хорошо себя вести.

Жюльенна хрипло расхохоталась и бросила на барышню ехидный взгляд.

— Ага, вы тоже дали поймать себя на крючок, мамзель Розье! В конце концов она задурила вам голову своими молитвами. А ведь поначалу она нравилась вам не больше, чем мне. Но она все-таки обвела вас вокруг пальца.

— Жюльенна, вы возненавидели ее с самого первого дня, потому что она пыталась спасти вашу душу. Но вы ненавидите добро.

— Это ее-то добро? Как же! Мне оно ни к чему. Хотите, я скажу вам, кто была эта ваша герцогиня?.. Прохиндейка и шлюха…

Последние слова потонули в криках и воплях — три или четыре девушки, охваченные негодованием, бросились на Жюльенну.

Она отбивалась, кусая руки, которые пытались заткнуть ей рот, чтобы заставить замолчать.

— Ну уж нет, я все равно скажу, что думаю… Вы не заткнете мне рот, мерзавки!

Но ее голос ослабел, стих, и она упала на землю, лишившись чувств.

Нападавшие опешили.

— Думаю, она поранилась во время крушения, — вмешалась Анжелика. — Но она не хочет никого к себе подпускать. Однако на этот раз ей придется смириться.

Но стоило ей склониться над строптивицей, как та вскочила на ноги и, злобно воззрившись на Анжелику, закричала:

— Не прикасайтесь ко мне, а то убью!

Анжелика пожала плечами и оставила ее в покое. Жюльенна забилась в угол, как дикий зверь.

— Такую особу ни под каким видом нельзя было пускать в Канаду, — в который раз повторили барышни. — Из-за нее нас всех могут принять за воровок и мерзавок, которых ссылают на остров Сен-Кристоф… Мы хоть и бедны, но все же не беглые каторжанки.

Кроткая Мари открыла свои прекрасные голубые глаза, обрамленные густыми светлыми ресницами. В них застыл невыразимый ужас.

— Демоны, — прошептала она. — Ах, я вижу их, я слышу их крики в ночи… Они меня бьют… Демоны!.. Демоны!..

Вечером Анжелика продолжила поиски еще не подобранных жертв кораблекрушения. Идя по песчаному берегу, она вдруг почувствовала, что за спиной ее кто-то есть.

Она обернулась и чуть не лишилась чувств.

Перед нею был мифический зверь!

Единорог.

Он надменно склонил свою позолоченную шею, и его длинный острый рог «сверкал в лучах заходящего солнца, словно хрусталь».

Песчаный берег в форме полумесяца был здесь узок, и его перегораживали купы деревьев, дерзко простирающих свои корни до выброшенных на песок водорослей. С берега открывался вид на узкий фиорд, который называли бухтой Анемонов, потому что разноцветные анемоны цвели вокруг него все лето. И здесь же из белого гладкого песка торчала длинная шея и голова ЕДИНОРОГА.

Анжелика подумала, что она видит это во сне, и у нее не было сил даже позвать на помощь.

В это мгновение из воды, крича, как тюлень, поднялось какое-то волосатое существо. Оно бросилось вперед, и его рев огласил всю бухту, отзываясь эхом в прибрежных скалах. Оно, как смерч, пронеслось мимо Анжелики и, протянув руки, кинулось к единорогу.

— Не трогайте его, негодяи! Не трогайте моего любимого зверя! А я думал, он пропал… Ах, не касайтесь его, не то я вас всех убью!..

Косматое растрепанное существо было огромного роста. По его бородатому лицу ручьями текли вода и кровь и капали на разодранную в клочья одежду, глаза горели страшным мерцающим огнем.

Жители Голдсборо, прибежавшие на его крики, сжимая в руках ножи и сабли, смотрели на него с опаской.

— Не подходите, грабители, губители кораблей, или я вас задушу.

— Его надо пристрелить, — сказал Жак Виньо, держа на изготовку мушкет. — Он сошел с ума.

— Нет, — вмешалась Анжелика, — оставьте его. Я, кажется, понимаю. Он не сумасшедший, но есть опасность, что он потеряет рассудок.

Она подошла к несчастному, возвышающемуся над ней, как сказочный великан, но великан растерянный и ошарашенный.

— Как назывался ваш корабль, капитан? — мягко спросила она. — Ваш корабль, который этой ночью наскочил на рифы.

Ее голос дошел до помутившегося рассудка Саймона Джоба. По его заросшему лицу текли слезы. Он упал на колени, обнял золоченую деревянную фигуру, которая была установлена на носу его погибшего корабля, почти такую же высокую, как и он сам.

— «Единорог», сударыня, — пробормотал он. — Корабль, который я потерял, назывался «Единорог»!

— Пойдемте, я дам вам поесть, — сказала она Саймону Джобу и ласково положила ладонь на его руку. От этого прикосновения затуманенный мозг несчастного капитана начал проясняться.

— А как же быть с ним? — пробормотал он, показывая на позолоченную деревянную статую, торчащую из песка. — Не причиняйте вреда моему единорогу. Ведь он так красив!

— Его перенесут подальше от моря… А потом вы установите его на нос вашего нового корабля, сударь.

— Никогда! Никогда! Говорю вам, я разорен… Но у меня остался хотя бы он, мой единорог. О, как он красив! Весь покрыт листовым золотом. Я сам приделал к его носу этот рог нарвала, которого я загарпунил. Рог из красивой розовой кости, скрученной спиралью… Наверное, вы видели, как он сверкает на солнце.

Он все говорил и говорил, доверяя свое горе незнакомой ему женщине, которая вела его, как ребенка.

Войдя в дом госпожи Мерсело, она усадила его за грубо сколоченный стол. В домах американских поселенцев на углях очага всегда томилась похлебка или суп. Анжелика налила ему в миску жидкого тыквенного пюре и положила фаршированных устриц.

Бедняга начал жадно есть, вздыхая и оживая с каждым глотком.

— Вот и все, я разорен, — заключил он, доев вторую миску. — В моем возрасте я, можно сказать, человек конченый. Меня теперь ждет не новый корабль, а кладбище. И ведь говорил я этой герцогине: «Все это плохо кончится». Но куда там! Эта женщина делает только то, что ей заблагорассудится! Я так и думал, что это плавание принесет мне одни несчастья, но в моем возрасте надо брать, что дают, верно? Девушки вместо груза — вот до чего я дошел, девушки для американских поселенцев.

— Наверное, это было нелегкое плавание — со столькими-то женщинами на борту!

Лицо капитана передернулось от отвращения.

— Это был настоящий ад! — вздохнул он. — Если хотите знать мое мнение, сударыня, то женщины вообще не должны существовать.

Он запихнул в рот огромный ломоть хлеба и кусок сыра, который ему подала Анжелика, и, работая челюстями, начал рассматривать ее своими маленькими пронзительными глазками.

— И все это только ради того, чтобы попасть в лапы разбойников, заманивающих корабли на рифы, — проворчал он. — Правда, вы не похожи на разбойницу. Вы кажетесь мне женщиной доброй и честной, так что вам должно быть стыдно, раз вы позволяете своим мужчинам заниматься этим грязным ремеслом — ремеслом грабителей и убийц.

— Что вы имеете в виду?

— Разве это честное ремесло — заманивать корабли на ваши чертовы скалы и приканчивать дубинками несчастных моряков, которые пытаются спастись? Бог и святые угодники вас за это накажут.

Анжелика не знала, что и сказать на такое оскорбительное обвинение. Она была уже сыта по горло сошедшими с ума мужчинами и женщинами, о которых ей пришлось заботиться за последние три дня, их истериками и отчаянными воплями. Впрочем, тем, кто едва не погиб в море, можно простить все.

Она спокойно ответила:

— Вы ошибаетесь, добрый человек. Мы простые поселенцы и живем торговлей и трудом своих рук.

— Но тогда какого бы черта я полез на эти острые, как иглы, скалы, — повернувшись к ней, взревел он, — если бы не увидел пляшущие в ночи огни? Я хорошо знаю, что такое разбойники, заманивающие корабли на свои скалы, чтобы ограбить их, и как они на утесах размахивают фонарями, чтобы несчастные моряки подумали, что тут есть порт. Я сам с острова Уэссан, что расположен на самой оконечности Бретонского полуострова. Я совсем не ожидал удара, и он сбросил меня в море. А когда я доплыл до берега и попытался выбраться из воды, меня ударили по голове… Посмотрите! Такую отметину не получишь, ударившись о скалу.

И он откинул назад свою гриву морского бога, слипшуюся от соли и водорослей.

Глаза Анжелики округлились, сердце упало.

— Ну, что вы скажете об этом? — торжествующе вскричал моряк, видя, что она побледнела и оторопела.

Но ее поразил не вид раны, а большое фиолетовое родимое пятно на виске Саймона Джоба.

«Если вам когда-нибудь встретится высокий капитан с фиолетовым родимым пятном на виске, берегитесь, ваши враги уже близко!..»

Кто сказал ей это?.. Это был Лопеш, буканьер-португалец с «Сердца Марии», когда они находились на мысе Маквойт.

Но где сейчас Лопеш? Он погиб в сражении на «Сердце Марии»…

Она смотрит на себя в зеркало. Холодное венецианское стекло окружает ночная тень. Последний слабый свет заката, просачивающийся в окно, отбрасывает на него бледные блики. Она видит отражающееся в зеркале лицо призрака, освещенное темно-красными глазами.

Волосы окружают ее лицо непокорным лунным ореолом. Ветер растрепал и спутал их, когда она бродила по берегу в поисках трупов и нашла единорога, и ей надоело поправлять непослушные пряди на висках, которые пронизывает острая боль.

«Я заплету их в косу», — решает она.

Она набирает полные руки волос, разделяет их на три части и заплетает в перламутрово-золотую косу. Тяжелая, пышная, она лежит на ее плече, как блестящая змея. Она откидывает ее назад, распускает и снова заплетает, потом три раза закручивает кольцом на затылке. Она ощущает тяжесть своих волос у основания шеи и какое-то время чувствует облегчение. Она проводит кончиками пальцев по лбу.

Кто-то сказал ей: «Если вам когда-нибудь встретится высокий капитан с фиолетовым родимым пятном на виске, берегитесь, ваши враги уже близко».

Она вспомнила, кто это был — метис-португалец Лопеш, он сказал это ей на мысе Маквойт, в заливе Каско.

Но коротышка Лопеш погиб в бою на «Сердце Марии».

Анжелика, не раздеваясь, бросается на свою холодную постель, но и здесь ей уже не найти отдыха, который требуется при ее изматывающей жизни. После того как все раненые были перевязаны, всем больным была оказана помощь, она удалилась к себе по настоянию Абигель, которая одна озабочена состоянием госпожи де Пейрак, вконец обессилевшей за последние несколько дней.

Видела ли она сегодня хоть мельком своего мужа? Она не помнит. У нее больше нет мужа. Это чужой человек, безразличный к ее беде. Она снова одна, как прежде, в чужом, враждебном ей мире, где к ней медленно подбирается пока еще незримая опасность. Она совсем одна бьется, мечется среди множества обнаженных тел, мужских и женских, окровавленных, покрытых открытыми ранами, сплетающихся, отвратительных, как в «Аде» Данте, но почему-то не смердящих. И время от времени это видение пронзают ужасные знамения: украшавшая нос корабля золоченая фигура единорога, прожорливый капитан с фиолетовым пятном на виске, дома из светлого дерева и розовый песок.

Если бы Жоффрей был здесь, она рассказала бы ему свои безумные мысли, и он посмеялся бы над ней и успокоил бы ее.

Но она одна.

«— Мне кажется, все готово, — сказала бы она ему, — и вот-вот начнут происходить какие-то ужасные события.

— Какие ужасные события, моя дорогая?

— Я не знаю, но мне страшно!»

Ей кажется, что она слышит голос отца Вернона: «Когда начинаются вершиться дьявольские дела…»

Она ворочается на холодной постели в тщетных поисках успокоения, тепла. Сейчас она встанет, найдет его и скажет: «Прости меня! Прости меня! Я не предавала тебя, клянусь. Не отталкивай меня больше, я тебя прошу…»

Но он будет стоять перед ней неумолимый, темный и далекий, как в те времена, когда он был для нее Рескатором. Она не может представить себе, что когда-то он был с ней таким нежным и что ее жизнь с ним, каждая ее минута была такой прекрасной и сокровенной.

«О, любовь моя! Мы с тобой были такими веселыми любовниками и в то же время такими серьезными. Все эти безумные ночи… столько смеха, столько безоблачной радости, когда мы, не стыдясь, любовались друг другом без конца. А когда разразилась эпидемия оспы — ты помнишь? И особенно…» Ей на глаза наворачиваются слезы. Она видит, как он, такой высокий, склоняется к малышке Онорине, которую обидел Кантор, и говорит: «Идите сюда, мадемуазель, я велю дать вам оружие».

Я думала, что любовь будет с нами всегда… Безумная! «Бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа»…

Анжелика ворочается во сне. Ей снится, что ее золотая коса выросла до чудовищной длины и, скользя по телу, крепко связывает и душит ее. Появляется демон, и у него жестокий оскал росомахи Вольверины.

Отчаянно вскрикнув, она просыпается с горечью во рту.

В ушах Анжелики еще звенит этот крик, но в ее лоне постепенно затухают сладострастные ощущения. Ей снилось, что она занимается любовью с каким-то неизвестным мужчиной, пугающим, но удивительно нежным.

Она вспоминает свой крик, но сейчас кричит не она.

Крик, истошный женский крик слышится снаружи и пронзает предрассветный туман.

Анжелика вскакивает с постели, бросается к окну и выглядывает наружу.

Над землей стелился пришедший с моря розовый туман, предвещающий душный июльский день. В этой предрассветной тишине было что-то непроницаемое, подавленное.

Сердце Анжелики билось неровно и никак не могло обрести нормальный ритм. Тишина была так глубока, а туман так проникнут влагой, что Анжелике опять показалось, что они ей снятся.

Но тут раздался третий крик. Он исходил из сарая, где поместили спасенных девушек.

— О господи, да что там еще происходит? — воскликнула Анжелика.

Она бросилась вон из комнаты, растолкала уснувшего часового, велела ему открыть ворота форта и попросила одного из испанцев, охранявших потайную дверь, проводить ее. Туман был так густ, что в двух шагах не видно было, куда ставишь ногу.

Перед сараем беспорядочно двигались многочисленные фигуры.

Едва явившись, Анжелика сразу же бросилась между двумя детинами, которые уже было занесли тесаки, хотя в тумане было невозможно разглядеть противника.

— Вы что, с ума сошли? — вскричала она. — С какой стати вы затеяли здесь эту свару, вместо того чтобы находиться на своих кораблях?

— Это все из-за вот этих, они хотят отнять у нас наших жен, — объяснил один из участников потасовки, в котором Анжелика узнала Пьера Ванно, старшего матроса с «Сердца Марии».

— Каких таких ваших жен?

— Да тех, что находятся вот в этом сарае.

— С чего вы взяли, что это ваши жены, ведь они появились здесь только вчера?

— Разрази меня гром, да ведь это именно для нас, для экипажа «Сердца Марии», их прислал сюда Господь Бог. Так записано в контракте, и отец Бор сказал нам: «Молитесь!» Мы помолились, вот Бог и…

— Стало быть, вам известны намерения Господа Бога на ваш счет? И вы полагаете, что Он только тем и занят, что творит для вас чудеса? И под этим предлогом вы ничтоже сумняшеся присваиваете себе тех несчастных девушек, которых выбросило на эти берега?.. Это уже слишком! Я поражаюсь, старший матрос, — продолжала она, глядя ему прямо в глаза, — что вы посмели втянуть в такое дело ваших людей. Когда об этом узнает господин губернатор, он же ваш капитан, вам от него крепко достанется.

— Но, госпожа графиня, позвольте заметить…

— Не позволю! — взорвалась Анжелика. — Как такое могло взбрести вам в голову? Я вам обещаю: достанется вам линька, Ванно, а кроме того, придется посидеть на бушприте, и вас разжалуют в простые матросы.

— Но, сударыня, эту свару затеяли не мы.

— А кто?

Туман начал рассеиваться, и Анжелика смогла разглядеть группу матросов с «Неустрашимого», пиратского корабля, которым командовал Ваннерейк. Все они были отъявленные висельники. Похоже, их науськивала красотка Инес; на голове ее красовался мадрас из желтого атласа, а смуглую шею украшало коралловое ожерелье.

— Когда мы узнали, что эти невежи с «Неустрашимого» вознамерились полезть в сарай к нашим… ну, в общем, к этим дамам, мы решили прийти им на помощь, — объяснил Ванно. — Мы не могли позволить, чтобы эти гнусные пираты, эти горе-флибустьеры, эти чертовы висельники сунулись к ним со своими грязными лапами.

— А тебе-то какое дело, ты, толстый кусок сала? — с сильным испанским акцентом заорал его противник, по-прежнему сжимающий в руке длинный блестящий кинжал. — Ты что, не знаешь закона флибустьеров: в колониях все бабы принадлежат зашедшим в гавань морякам. Драться согласен, но мы имеем на этих цыпочек такие же права, как и вы.

Ванно сделал угрожающий жест, который Анжелика тут же пресекла одним властным взглядом, не обращая ни малейшего внимания на клинок, сверкающий всего в нескольких дюймах от ее лица.

Две группы матросов обступили Анжелику, кидая друг на друга угрожающие взгляды, бурча и цедя сквозь зубы площадные ругательства на всех языках земли.

Инес начала по-испански подстрекать свое войско к бунту, но Анжелика быстро заставила ее замолчать. Она подозревала, что метиска науськивает пиратов «Неустрашимого» на драку из ребяческой ревности, чтобы доставить неприятности ей, Анжелике. На нее не производил впечатления заносчивый вид маленькой испанки, потому что она знала этот тип женщин и умела ими управлять. За их вспыльчивостью не было настоящей злобы, и они были опасны только тем, что умели возбуждать мужчин и подбивать их на всяческие безрассудства.

Разум им заменяли чувства, и мозгов у них было не больше, чем у колибри. Но Анжелика знала подход к этим дерзким глупышкам.

Одним взглядом она прервала длинную тираду красотки Инес, затем с насмешливой и снисходительной улыбкой потрепала ее по украшенному золотым колечком прелестному ушку. От этого почти материнского жеста девушка опустила голову, потому что, в сущности, она была всего лишь маленькой метиской, вырванной из привычной ей индейской среды и не знавшей иных знаков внимания, чем те, которыми ее осыпали желающие ее мужчины, всего лишь жалкой девицей с островов. Надменная, но дружеская снисходительность Анжелики взволновала ее, и она внезапно превратилась в смущенную девчушку.

Лишившись своей пылкой предводительницы, которая убедила их, что они могут, ничем не рискуя, пуститься в эту авантюру и что ей удастся уговорить их капитана, люди Ваннерейка заколебались, переглянулись и присмирели.

Между тем туман полностью рассеялся, и стала видна толстуха Петронилла Дамур с развевающимися на ветру редкими волосами и подбитыми глазами, поскольку бедная дама мужественно пыталась защитить своих овечек. Если проворства ей и не хватало, у нее было хотя бы преимущество в весе. За ее спиной из сарая испуганно выглядывали две или три девушки в рубашках, остальные попрятались в глубине сарая. Дельфина Барбье дю Розуа, очень бледная, с синяками на обнаженных руках, пыталась прикрыть грудь остатками разорванного корсажа. Это она испустила разбудивший Анжелику истошный крик, когда почувствовала на своем теле похотливые мужские руки.

На земле у ее ног лежал матрос с «Голдсборо», которого оставили охранять вход в сарай и которого пираты с «Неустрашимого» оглушили, чтобы выбить дверь. Эта подлая выходка, свидетельствующая об их гнусных намерениях, переполнила чашу терпения Анжелики. Тем более что она заметила среди напавших на девушек негодяев нескольких «своих» раненых, которые, невзирая на перевязанные раны на руках и ногах, чувствовали себя достаточно хорошо, чтобы принять участие в насилии.

— Вы перешли все границы! — возмущенно воскликнула она. — Вы все заслуживаете порки, мерзкий вы сброд. С меня хватит, слышите, хватит! Если вы посмеете и дальше продолжать в том же духе, я оставлю вас на произвол судьбы с вашими выбитыми глазами, вывалившимися кишками, вашим гноем и вашим сифилисом. Я вам обещаю, что вы так и сгниете без помощи… Вы будете умирать от жажды на моих глазах, и я не дам вам ни капли воды! Да как вы смеете устраивать подобные бесчинства в наших владениях! У вас нет ни капли чести! Вы падаль, которую следовало бы скормить бакланам. Зря я не отдала вас им на поживу, когда у меня была такая возможность.

Полная ярости речь Анжелики, достойная разгневанной королевы, все ее властное высокомерие, подчеркнутое строгой прической и роскошным шелковым фиолетовым платьем, в котором можно было бы появиться и при дворе, блеск ее ожерелья и ее какая-то особая манера кутаться в шубку из нерпы смирили пиратов с «Неустрашимого» и заставили их осознать, что они всего лишь жалкие, ничтожные людишки. Они утратили всю свою словоохотливость и все вместе с Гиацинтом Буланже и его приятелем Аристидом потихоньку удалились.

— Господин Ванно, вы были правы, что вмешались, — признала Анжелика. — Не могли бы вы привести сюда отца Бора и аббата Лошмера, которые, как я вижу, направляются на утреннюю мессу?

Когда священники подошли, Анжелика поведала им о поведении матросов с «Неустрашимого».

— Я вверяю их вам, отцы мои, — сказала она. — Постарайтесь объяснить им, что они вели себя как плохие христиане и что они заслуживают тяжелой епитимьи. Что касается меня, то я пойду расскажу об этих бесчинствах господину де Пейраку.

Капеллан-бретонец разразился проклятиями, пообещав своим подопечным все муки ада, а францисканец решил позвать оба экипажа на мессу, предварительно исповедав их.

Понурив головы, матросы вложили ножи в ножны и, волоча ноги, с раскаянием в сердцах, последовали за священниками на вершину холма.

В каюте «Голдсборо» Жоффрей де Пейрак заканчивал обсуждать торговые дела с Джоном Ноксом Мэзером, его помощниками и английским адмиралом. Здесь же находились Колен Патюрель, д’Юрвиль, Берн и Маниго. Оплывшие свечи свидетельствовали о том, что они начали работать, едва рассвело, поскольку корабль из Бостона должен был отплыть с началом прилива.

Анжелику проводил в каюту Энрико Энци. Она ощутила укол в сердце, узнав, что ее муж проводит ночи на «Голдсборо», в своем логове Рескатора.

В глубине души она была довольна, что события подтолкнули ее к действию и заставили вновь побеспокоить этих мужчин. Раз муж ее не прогнал, она снова займет свое место, и ему придется с ней заговорить. Так она разъяснит недоразумения. В это раннее утро Анжелика чувствовала себя сильной и готовой опять стать хозяйкой своей судьбы.

При виде ее все мужчины встали; они молчали и были охвачены сомнениями, так как эта необыкновенная женщина в большей или меньшей степени занимала мысли каждого из них, и ее появление всякий раз придавало их жизни новый смысл.

Поздоровавшись с ними, она ровным и спокойным голосом сообщила им о стычке между экипажами «Неустрашимого» и «Сердца Марии». Первые считали, что девушки были их законной добычей, а вторые решили, что их послал им в жены Господь в ответ на их молитвы.

— Эге, да это отличная мысль! — воскликнул Пейрак, поворачиваясь к Колену. — Надо признать, что чудесное появление на наших берегах этих девушек может успокоить тех членов вашего экипажа, которые впали в дурное настроение, решив, что вы обманули их надежды. Господин губернатор, вот решение, которое вам надлежит принять. Не может быть и речи об отправке этих девушек в Квебек, раз уж судьба закинула их в наши края. У нас сейчас нет на это ни времени, ни средств. Я подумывал о том, чтобы отправить их в Пор-Руаяль, но решение, которое предлагают ваши люди, пожалуй, самое мудрое и самое выгодное для всех. Их сюда привезла какая-то частная компания, и, вероятно, во французских поселениях в Акадии, и без того очень бедных, никто не пожелает взять их содержание на себя. Так что, если они пожелают остаться, мы примем их в качестве жен наших поселенцев-французов. Предоставляю заняться этим вам, господин губернатор.

Колен Патюрель встал, свернул карты и пергаменты и рассовал их по широким карманами своего камзола. Теперь он носил строгую одежду, не исключающую, однако, некоторых уступок роскоши, которой требовало его новое положение. Его жабо и манжеты были из белоснежных кружев, а обшлага, воротник и карманы темно-рыжего суконного камзола, из-под которого виднелся жилет из серебряной парчи, были украшены вышивкой. Борода его была аккуратно подстрижена, выражение лица стало серьезным и сосредоточенным, теперь Анжелика узнавала его с трудом. Перед нею стоял другой человек, широкие плечи которого, казалось, легко выдерживали груз обязанностей, который взвалил на них Пейрак.

Колен взял свою круглую бобровую шляпу, украшенную черным пером.

— Я тоже за то, чтобы оставить этих девушек здесь, — сказал он, — но в Квебеке это может вызвать недовольство, и тамошние власти могут счесть это захватом. Господин де Пейрак, не обострит ли это наши отношения с Новой Францией?

— Это уже моя забота. Если они начнут жаловаться, я отвечу, что им следовало бы нанимать для своих кораблей хороших лоцманов, а не таких, которые заводят их бог знает куда. Как бы то ни было, наши отношения с Новой Францией и без того так плохи, что одним инцидентом больше или меньше все равно ничего не изменит. Предлогом к войне может стать все, что угодно. Но в одном я уверен: я их больше не боюсь, и я сам буду решать, в согласии нам жить или нет. Я думаю, что, если ветра принесли этот очаровательный груз к нам как раз в тот момент, когда мы этого желали, мы должны принять этот дар Небес. Так что я с удовольствием присоединяюсь к мнению ваших людей на сей счет.

— Кстати, — вмешалась Анжелика, — я хочу, чтобы Жиль Ваннерейк, его Инес и его экипаж убрались ко всем чертям. Они мешают нам, осложняют нашу жизнь и не находят ничего лучшего, как развлекаться за наш счет… Мне пока что удалось поручить их капелланам, и, возможно, во время мессы они будут вести себя смирно, но что потом? Мне очень жаль, капитан, — сказала она, заметив присутствие уроженца Дюнкерка, — что я говорила о вашем экипаже без обиняков, но вы знаете не хуже меня, что ваши люди отнюдь не паиньки и что в приличных местах им лучше появляться пореже…

— Хорошо, хорошо! — простонал флибустьер. — Я ухожу, но вы ранили меня в самое сердце, — добавил он, со страдальческим видом прижав руку к груди.

— Давайте вернемся на берег, — заключил Пейрак.

— Ну что, девушки, собираетесь на свадьбу?

Громовой голос Колена и появление на пороге его исполинской фигуры прервали наполнявшие сарай плач и клацанье зубов. Если бы рядом с ним не стояла Анжелика, самые впечатлительные из девушек умерли бы со страху. Они бросились к ней и обступили ее плотным кольцом, успокоенные ее присутствием.

— Ну, мои дорогие, что произошло? Почему вы так разволновались? — спросила Анжелика с самой ласковой своей улыбкой.

— Да, расскажите мне все, — возгласил Колен, стукнув ладонью по своей широкой груди. — Я здешний губернатор, и я вам обещаю, что злодеи, испугавшие вас, барышни, будут наказаны.

Девушки кинулись к нему, говоря все разом. Каждая рассказывала, что случилось с ней. «Я ничего не слышала, потому что спала». «Этот ужасный человек схватил меня за руку и потащил наружу… Я не знаю, чего он от меня хотел…»

— От него несло ромом, — скривившись, добавила Дельфина Барбье дю Розуа, барышня, которой в этой свалке досталось больше всех. Пытаясь сохранить достоинство, она смахивала со щек слезы унижения.

Анжелика достала из-за пояса гребень и начала приводить в порядок волосы несчастной девушки. Затем принялась вытирать носы и опухшие веки, поправлять шейные косынки и корсажи, потом велела принести большую кастрюлю бульона и доброе вино, которое для французов и француженок всегда было, есть и будет наилучшим лекарством от всех бед.

Между тем Колен Патюрель продолжал расспрашивать и выслушивать жалобы своих юных собеседниц. В конце концов его суровое, но доброе лицо и внимание, с которым он выслушивал их жалобы, успокоили их, и даже Дельфина, задетая тем, что он в своем обращении отнес ее к «девушкам», а не к «барышням», смотрела на него с доверием.

— О, господин губернатор, умоляем вас, отправьте нас в Квебек!

— Но только по суше! Мы никогда в жизни больше не сядем на корабль…

Бедные девушки! Было ясно, что они не имеют никакого представления о Канаде, ничего не слыхали об Акадии и Новой Шотландии, и хорошо, если хотя бы одна их них знала, что земля круглая, и хоть раз в жизни посмотрела на географическую карту.

Пообещав им, что опасные субъекты, которые напали на них на рассвете, покинут эти места еще до захода солнца, Колен рассказал им о поселении Голдсборо, куда их, похоже, занесло по воле Господа или благодаря какому-то необъяснимому чуду — впрочем, чудеса, как известно, и не должны поддаваться объяснению — как раз в тот момент, когда бравые французские моряки, решившие начать здоровую, но требующую немалого мужества жизнь колонистов, сокрушались о том, что рядом с ними не будет храбрых подруг, которые помогали бы им и скрашивали их жизнь.

В этом краю было очень красиво, а зимы отличались меньшей суровостью, чем в Канаде.

Когда же девушки узнали, что «дар короля», о потере которого они так сокрушались, — это всего лишь крохи по сравнению с тем, что любезный и представительный губернатор предлагал новобрачным в Голдсборо, и что при этом им не придется больше пускаться в плавание по бурному океану или пробираться в Канаду по лесам, кишащим индейцами и дикими зверями, на их лицах снова заиграли улыбки и появился интерес. Правда, некоторые запротестовали, но только для проформы.

— Но моим трем подругам и мне обещали, что нас выдадут за офицеров, — серьезно сказала Дельфина. — В монастыре нас научили хорошим манерам, умению вести хозяйство, принимать именитых людей, вести светскую беседу и делать реверансы. Я уверена, что в Квебеке от мужчин, предназначенных нам в супруги, не будет нести ромом.

— Вы правы, — согласилась Анжелика. — Потому что от них, скорее всего, будет пахнуть ржаной или маисовой водкой. Кстати, это превосходный напиток, который часто пьют суровой зимой. Полно, дорогие дамы, — добавила она с улыбкой, — если сейчас, находясь в Америке, вы сразу всего пугаетесь, то как же вы собираетесь противостоять ирокезам, бурям, голоду и всему тому, что ждет вас в Новом Свете, в том числе и в Канаде? Надо сказать, что в Канаде этих трудностей еще больше, чем у нас, потому что она находится дальше и потому что это более дикий край.

— А что будет со мной? — спросила мавританка. — Со мной не будут обращаться как с рабыней, как обращаются, насколько мне известно, с теми, у кого темная кожа, на Антильских островах? Я воспитывалась в монастыре в Нейи, и за мое содержание платила одна знатная дама. Я умею читать, писать и вышивать по шелку.

Колен ласково взял ее за подбородок.

— Вы не засидитесь в девках, моя милая, если вы так же добры и благоразумны, как выглядите, — сказал он. — Я сам позабочусь о вашем устройстве. В любом случае мы дадим вам достаточно времени, чтобы обдумать наши предложения и обсудить их с вашей дуэньей. И если они вам не подойдут, знайте, что господин де Пейрак тут же переправит вас в какое-нибудь акадийское поселение на другом берегу Французского залива, где вам наверняка окажут теплый прием.

Госпожа Петронилла Дамур была охвачена беспокойством. Более осведомленная, чем ее спутницы, и менее растерянная, чем могло показаться, она понимала, что эти перемешанные с англичанами французы, хотя и не разбойники, заманивающие корабли на скалы, в чем их обвинял Джоб Саймон, не являются также и особо преданными подданными короля Франции. Наконец, она не очень хорошо умела ориентироваться в пространстве, и карты, которые Колен и граф де Пейрак развернули перед нею, чтобы убедить ее, что Квебек находится далеко, запутали ее вконец.

— Ах, если бы здесь была наша дорогая благодетельница! — вздохнула она.

— Тогда мы смогли бы устроить здесь в придачу и бордель, — сказала Жюльенна с выговором, выдававшим в ней уроженку парижского предместья. Она явно знала толк в борделях не меньше, чем в молитвах.

Антуанетта, ее личный враг, снова вцепилась ей в волосы. Их еле разняли.

— А ну, девица, подойди сюда! — приказал Жюльенне Колен.

Она была единственной из девушек, к кому он обращался на «ты», показывая тем самым, что он отлично понимает, к какому сорту женщин она принадлежит.

— Я не могу оставить тебя здесь, — объявил он ей, отойдя с нею в угол. — Не потому, что ты из предместий, а потому, что ты больна, и я не допущу, чтобы мои люди от тебя заразились.

Жюльенна завопила, нисколько не заботясь о том, что учиняет скандал.

— Это я-то больна? Как бы не так! Совсем недавно в Шатле меня осмотрел тамошний врач, и он сказал мне, что я свежа, как роза… А потом я все время была под замком в Отель де Дье, так что подхватить эти ваши болезни мне было просто не от кого! Госпожа Анжелика, помогите! Только послушайте, что он несет!.. Будто у меня гнилое нутро!

— Эта женщина больна, — повторил Колен, призывая Анжелику в свидетели. — Только посмотрите на ее лицо.

И правда, круглое лицо девушки обращало на себя внимание болезненной восковой бледностью, а под глазами ее залегли темные круги. Глаза ее блестели, что говорило о сильной горячке.

— Не думаю, что она больна, — сказала Анжелика. — Мне кажется, она была просто ранена при кораблекрушении. Она все время отказывалась от лечения, и ее рана наверняка нагноилась. Полно, Жюльенна, дайте мне вас перевязать, ведь без лечения вы можете умереть…

— Идите-ка вы на… — грубо ответила наглая девица.

Анжелика тотчас влепила ей пару пощечин, от которых та рухнула на землю. Оказалось, что несчастная грубиянка еле держалась на ногах.

— Дай себя перевязать, иначе пощады не жди, — приказал Колен. — Нынче же вечером отправлю тебя отсюда вместе с парнями с «Неустрашимого».

Лежащая на земле Жюльенна казалась побежденной и вызывала жалость. В ее глазах застыл панический ужас.

— Я просто боюсь, — захныкала она, не находя других аргументов. — Боюсь, что вы сделаете мне больно, когда начнете меня кромсать.

За их спинами раздался скрипучий голос Аристида Бомаршана, который неизвестно как забрел в амбар.

— Только не она, моя красавица! Я ручаюсь, она не сделает вам больно. Ни у какой другой знахарки нет такой легкой руки. Гляньте-ка на эту работу. Это она меня заштопала, видите?

Он проворно распустил шнуровку своих коротких штанов и продемонстрировал завороженной его повелительным видом Жюльенне свой жалкий бледный живот, пересеченный длинным фиолетовым шрамом.

— Полюбуйтесь на это! Это госпожа Анжелика зашила иголкой и нитками, во как, моя красавица! У меня кишки вываливались на песок. Я думал, мне крышка!

— Невероятно! — вскричала Жюльенна, сопроводив это восклицание забористой бранью.

— Вот и я говорю. Только посмотрите на меня сегодня! А то, что ниже, в полном порядке, моя красавица, и к вашим услугам!

— Ну хватит скабрезностей, — перебила его Анжелика, видя, какой оборот начинает принимать разговор. — Вы, Аристид, отъявленный мерзавец, и я не посоветовала бы даже дочери дьявола или самой последней из подзаборных шлюх связываться с вами. Это было бы слишком хорошо для вас и слишком плохо для нее.

— Вы меня обижаете, сударыня, у меня есть своя гордость, — заявил Аристид, медленно зашнуровывая штаны. — Я считаю, что вы меня оскорбили.

— Ладно, — вмешался Колен, оттолкнув его. — Иди, тебе больше нечего здесь делать.

И, взяв Аристида за воротник, потащил его к двери.

— Честное слово, от тебя труднее отвязаться, чем от блох. Кончится тем, что я утоплю тебя своими собственными руками.

Ободренная Жюльенна расхохоталась:

— Этот малый как раз по мне! Гордый, настоящий мужчина!

— Тем лучше для тебя. Но предупреждаю: это самый презренный негодяй обоих полушарий.

Анжелика опустилась на колени рядом с поверженной, несчастной Жюльенной, которая, однако, сохранила в себе достаточно задора, чтобы браниться и шутить. Настоящая дочь парижского Двора чудес!

— Я знаю, почему ты не давала себя перевязать, — вполголоса сказала ей Анжелика.

— Нет, вы не можете этого знать, — возразила девушка, затравленно посмотрев на Анжелику.

— А вот знаю! Я догадалась… Потому что ты заклеймена цветком лилии! Послушай, я обещаю, что ничего не скажу губернатору, но при условии, что ты будешь мне повиноваться во всем.

На лице бедной Жюльенны отразился ужас, что было равносильно признанию.

— Вы правда никому ничего не скажете? — выдохнула она.

— Слово маркизы. Клянусь.

И Анжелика скрестила пальцы и плюнула на землю — именно так клялись члены парижского братства нищих и воров.

Совершенно ошеломленная, Жюльенна молча позволила Анжелике приложить примочку к своим распухшим ребрам и покорно выпила целебную настойку и отвар. Она была настолько поглощена мыслями о тайнах, ожидающих ее в Америке, что даже забыла постонать. Теперь Анжелика больше не беспокоилась о ее здоровье. Она подложила ей под голову валик, укрыла ее и потрепала по щеке, после чего ушла.

— Готова поспорить, что на спине у малого, который тебе понравился, выжжен такой же цветок лилии, как и у тебя. Поправляйся скорее, девочка. Тебя тоже ждет свадьба. Из вас получится прекрасная пара! Слово маркизы…

От усталости горящие глаза Жюльенны стали мягче. Успокоенная лекарствами, она стала засыпать.

— У вас тут такие чудные люди, — прошептала она. — Кто вы, сударыня? Хозяйка Америки… Вы видите то, что скрыто от других… И вам очень идет эта коса… Вы похожи на тех святых, которых изображают… на молитвенниках. Невероятно, что мне, нищенке и оборванке, так повезло…

Флаги на мачтах развевались на ветру. Паруса были готовы вот-вот наполниться ветром.

Все жители Голдсборо собрались в порту.

— Неужели вы даже не поцелуете меня на прощание? — вскричал Ваннерейк, протягивая руки к Анжелике.

Не обращая внимания на собравшуюся на берегу толпу, она бросилась к нему, расцеловала его в обе щеки и с удовольствием почувствовала на своем теле его крепкие мужские объятия.

И пусть ревнивцы думают, что хотят! Она имеет право целовать, кого хочет.

— Смелее! — шепнул он ей на ухо. — Вы выиграете! Но помните мой совет. Сходите к исповеди — и в постель…

Помахав толпе своей большой, украшенной перьями шляпой, он прыгнул в лодку, которая должна была доставить его на корабль.

Корпус «Неустрашимого» подрагивал под неудержимым напором прилива, матросы на реях готовились понять паруса. Корабль натянул якорную цепь, как чистокровный жеребец натягивает корду.

Крики «виват» и «ура» смешались с короткими командами, которые отдавал с полуюта Жиль Ваннерейк.

— Господин Проспер Жарден, вы готовы?

— Да, сударь, — отвечал старший матрос.

— Господин Мигель Мартинес, вы готовы?

— Да, сударь, — отвечал командир марсовых.

Закончив перекличку, капитан махнул рукой.

— Готово. С Богом! Вперед! — крикнул он.

Матросы отдали шкоты, паруса наполнились ветром, сверкая белизной на фоне голубого неба, и «Неустрашимый», медленно придя в движение, начал лавировать между островов. За ним следовали два небольших судна, на которых плыли граф де Пейрак и Колен Патюрель, сопровождающие своих гостей до выхода в открытое море.

На полуюте стояла красотка Инес и махала Анжелике веером и желтым атласным шарфом. Уверившись в чувствах Ваннерейка, с которым она сейчас выходила в море, маленькая метиска-авантюристка позволила себе проявить таким образом свои дружеские чувства к той, которую до недавнего времени она считала своей главной соперницей.

Когда корабль превратился в крошечную белую пирамидку на горизонте, Анжелика вернулась в форт. По дороге она встретила торговца пряностями и его индейца-кариба — они сидели на песке и жевали гвоздику. По каким-то непонятным причинам они попросили разрешения остаться в Голдсборо еще на некоторое время. После дележа добычи флибустьеры стали меняться драгоценными камнями и другими доставшимися им предметами. В этом обмене — уникальный случай в истории пиратства — участвовал также и капитан захваченного корабля Патюрель, прежде известный как Золотая Борода. За два бесценных изумруда Ваннерейк согласился взять на борт нежелательных субъектов с «Сердца Марии», которые, несмотря на их лень и злонамеренность, могли заменить погибших в сражении матросов, если им хорошенько наподдать линьком.

Таким образом, Гиацинт Буланже расстался со своим береговым братом Аристидом, который под предлогом болей в животе и клянясь вести себя примерно, умолил Колена оставить его в Голдсборо. «А еще я тут подцепил одну кралю, — шепнул он в волосатое ухо Гиацинта, — красотку по имени Жюльенна. Когда я ее поимею, я подам тебе знак, и ты за мной вернешься…»

Итак, никаких иллюзий! Жители Голдсборо скоро снова увидят «Неустрашимый» с его грузом черных повязок на глазу, деревянных ног, беззубых ртов, из которых разит ямайским ромом, увидят этих весельчаков с Тортуги, украшенных перьями, лентами, тюрбанами из индийских материй и вооруженных тесаками, кинжалами, саблями, пистолетами и топорами.

Лето только начиналось.

Обитатели Голдсборо увидят также и как отплывут на заре корабли из Англии и Бостона и акадийские баркасы, где восседают микмаки. На баркасах везут полученные за доставленный скот предметы роскоши, которые порадуют дам в Пор-Руаяль, стоящем на другом берегу Французского залива: кружева, бархат, галуны, мыло, духи, а также порох и пули для защиты французского форта, расшитые золотом знамена и — вот удача — дароносицу из позолоченного серебра, взятые из добычи раскаявшегося пирата. Господь будет вдвойне польщен, если ее поместят в бедную церковь самой старой французской колонии в Северной Америке, основанной еще Шамплейном.

На поселок опустилась необычная тишина. Его обитатели молча разошлись и направились к своим домам.

— О, посмотрите! — воскликнула вдруг юная Северина. — В бухте сейчас стоят на якоре только два корабля: «Голдсборо» и «Сердце Марии». После целого леса из мачт, которые раскачивались здесь все последние дни, стало так пусто!

«У причала на якоре качались два корабля», — звучал в ушах Анжелики шепот монашки.

«Я пойду к тебе, любовь моя. Я должна пойти к тебе… Мне страшно. Ты мужчина. Ты твердо стоишь на земле. Твой сон глубок, и ничто не может его нарушить. А я женщина… и, как женщина, умею читать знамения… И то, что я вижу, ужасно! Я не могу больше спать».

Несмотря на то что в поселении вновь воцарился мир, несмотря на то что матросы распевали песни, чтобы развлечь своих будущих невест:

несмотря на разрядку, последовавшую после тревожного напряжения последних дней и ощущавшуюся всеми жителями Голдсборо, Анжелика не могла избавиться от чувства тревоги.

Начался июль, и стояла обжигающая жара. У людей кружилась голова от стрекотания сверчков, жужжания пчел, благоухания цветов, запаха смолы и перегретого древесного сока. Высокие, густо растущие, похожие на волшебные канделябры люпины, розовые, голубые и белые, соперничали с великолепием золотарника, охраняющего опушку леса. У домов росли розы и шиповник, и все берега до самого океана были покрыты нежными маками.

Белоснежные морские птицы кружили в голубом с розовым отливом небе.

Бухта тоже казалась розовой, как распустившийся цветок, как готовая отдаться плоть…

Только одной Анжелике все эти искрящиеся, полные неги дни и вечера, когда по небу плыли лиловые тучи, окаймленные огненной бахромой, казались полными яда.

Наутро после отплытия кораблей, после еще одной бессонной ночи она решила вооружиться. Свои старые пистолеты она потеряла во время нападения на Брансуик-Фолз.

Жан Ле Куеннек открыл ей находящийся в форте рабочий кабинет графа де Пейрака, от которого у него был ключ. Она встретила молодого бретонца у арсенала, и он сказал ей, что «Голдсборо» доставил в форт большое количество пистолетов, аркебуз и мушкетов и граф отобрал из них для себя самые лучшие последних моделей, чтобы на досуге разглядеть их получше.

Жан достал для нее из сундука оружие, которое он положил туда сам, и разложил его на большом столе, на котором лежали гусиные перья и стояли чернильницы, потом открыл узкое окно, чтобы дать доступ свету. В этой небольшой тесной комнате витал знакомый запах, присущий только Жоффрею, смесь ароматов табака и сандалового дерева, которыми была пропитана его одежда. Запах был слабый, но его ни с чем нельзя было спутать, он сбивал с толку из-за своей оригинальности, не предназначался для того, чтобы нравиться, но полностью соответствовал сдержанности и обаянию, присущим графу.

— Когда вы увидите господина графа, сообщите ему, пожалуйста, о моей просьбе, — сказала Анжелика оруженосцу. — Я не смогла найти его утром.

Ответит ли он на этот призыв, облеченный в обыденные слова, но идущий от трепещущего сердца? Придет ли он?

Она склонилась над новым оружием, любуясь его красотой. Осмотр отвлек ее от невеселых мыслей. Некоторые замки английских пистолетов отличались интересными усовершенствованиями. Замком называлась та часть огнестрельного оружия, которая воспламеняла заряд и различалась от пистолета к пистолету в зависимости от страны происхождения. В этих английских пистолетах огниво и крышка полки были спаренными, что, разумеется, увеличивало риск случайного выстрела, но компенсировалось маленькой защелкой, прикрепленной к пяте курка, которую посвященные называли замком с пружинным предохранителем-защелкой. Несмотря на это усовершенствование, Анжелика предпочитала французские замки — видимо, в силу привычки. Она обратила внимание на скандинавский пистолет с изящной рукояткой из янтаря и слоновой кости. Правда, его зарядное устройство было довольно примитивным, но оно имело то преимущество, что позволяло вставлять любой подобранный с земли кремень, в то время как для других моделей замка требовались точно отделанные и калиброванные камни, что было слишком сложно для этого почти дикого края.

Она внимательно, со всех сторон осматривала пистолет, когда вдруг почувствовала, что за спиной у нее стоит Жоффрей де Пейрак.

— Я пришла подобрать оружие, — сказала она, слегка повернув голову. — Я потеряла свои пистолеты в Ньюхэвенике.

Его взгляд уперся в ее затылок, и она снова почувствовала слабость и волнение, и, несмотря ни на что, в ней поднялась тайная радость оттого, что он снова здесь.

Со спины он не сразу узнал ее, хотя Жан и предупредил его, что госпожа де Пейрак сейчас находится в его кабинете.

Ниспадающее красивыми складками платье из фиолетовой тафты и тяжелый узел из скрученной золотой косы изменили Анжелику до неузнаваемости. Он сначала подумал, что это какая-то знатная иностранка… но откуда она прибыла? В Голдсборо сейчас было столько чужаков, что можно было ожидать всего!

Впечатление мимолетное, но яркое! По ловкости, с которой «иностранка» обращалась с оружием, он догадался, что это ОНА. Только одна женщина в мире может так непринужденно держать в руках пистолет — Анжелика.

И только у одной женщины в мире такие красивые плечи.

Он подошел к ней.

— Нашли что-нибудь по вкусу? — спросил он нарочито безразличным тоном, который ей показался ледяным.

— По правде сказать, — отвечала она, заставляя себя казаться спокойной, — я в нерешительности. Одни пистолеты кажутся мне очень хорошо приспособленными для стрельбы, но неудобными, другие кажутся элегантными, но у них есть опасные недостатки.

— Вам трудно угодить. На всех этих пистолетах стоят клейма лучших оружейников Европы. Тюрен из Парижа, Абрахам Хилл из Англии. А этот с рукояткой из слоновой кости прибыл из голландского Маастрихта. Видите эту голову воина, вырезанную на рукоятке?

— Они действительно очень красивы.

— Но они вам не нравятся.

— Я привыкла к моим старым французским пистолетам, с их винтами, замками и кремнями, которые надо класть в карман. Пусть их можно потерять, но зато с ними можно прибегать к любым хитростям.

У Анжелики было ощущение, что они обмениваются репликами, как два актера на сцене театра, и оба не вникают в смысл произносимых слов, хотя и стараются их понять.

Граф де Пейрак, казалось, колебался, но потом повернулся к открытому сундуку и поставил перед ней продолговатую шкатулку из инкрустированного красного дерева.

— Вот что я поручил Эриксону привезти из Европы специально для вас, — молвил он.

В середине крышки шкатулки, в медальоне из сплетенных эмалевых и перламутровых цветов красовалась золотая буква «А». По обеим сторонам от вензеля располагались букеты из таких же цветов тончайшей работы, где можно было различить малейшую деталь каждого цветка, вплоть до пестиков из серебряной и золотой филиграни и прожилок на листьях из зеленой эмали.

Анжелика нажала на замок, и шкатулка открылась. На зеленом бархате лежали два пистолета и принадлежности: рожок с порохом, щипцы, коробка с капсюлями и форма для пуль.

Все было сделано из самых лучших материалов и носило на себе печать изящества, изысканности и красоты.

Анжелика с первого взгляда поняла, что это оружие было задумано и изготовлено для нее.

Каждая деталь, выполненная с особым тщанием, говорила о том, что оружейник, кузнец и гравер, работавшие над этим прекрасным оружием, были поглощены мыслью о том, чтобы удовлетворить и восхитить ту, которая будет держать его в руках. Ее, Анжелику, женщину, живущую на краю света.

Они явно получили специальные указания и имели в своем распоряжении точные чертеж и рисунки, выполненные самим графом де Пейраком, чертежи, которые пересекли океан для того, чтобы попасть в мастерские в Севилье, Саламанке, на улицу Риволи или в Мадрид. И поскольку эти указания сопровождались кошельками, туго набитыми золотыми дублонами, ремесленники приложили все усилия, чтобы выполнить этот необычный заказ — пистолеты для женской руки.

«Какой замечательный подарок он мне приготовил, — подумала Анжелика. — Он задумал его с любовью… с любовью! Он собирался преподнести мне его этой весной в Голдсборо!..»

Когда она один за другим доставала из футляра великолепные пистолеты, руки ее дрожали. Чтобы рассмотреть их в деталях, понадобится не один день.

Эти пистолеты были изготовлены не только для того, чтобы она стреляла из них с максимальной быстротой и минимальными неудобствами — не так-то легко заряжать их нежными пальчиками, — но чтобы они еще и отвечали ее личному вкусу.

Как было не восторгаться инкрустированными букетами цветов, украшающими блестящие рукоятки, отделанные янтарем!

Длинные стволы пистолетов из испанской стали, материала крайне редкого, были покрыты маслами, придающими им голубой оттенок, чтобы сталь не блестела на солнце и не выдавала того, кто сидит в засаде, и с нарезкой в стволе, чтобы направлять стрельбу.

«Как хорошо он знает, что я люблю, что мне по душе!»

Этот замок был просто чудом. Сочетание огнива и крышки полки в одном механизме заменяло четыре движущиеся части, что обеспечивало упрощение устройства и открывание крышки только в нужный момент под воздействием кремня, ударяющего по огниву. Внутри между двумя серебряными арабесками была натянута большая пружина, и то, что она была прикреплена к внешней части пистолета, а не к внутренней, давало ей особую мощь. Кольцо, сделанное специально для указательного пальца Анжелики — она сразу же в этом убедилась, — позволяло взвести пружину без труда. Кроме того, для этих пистолетов не требовалась ни отвертка, ни другие инструменты, имеющие, как она не раз замечала, свойство теряться.

Наконец, на пяте курка имелся небольшой выступ, на который пружина действовала непосредственно, так что не нужен был храповик, то есть исключалась еще одна деталь. А за этим устройством, точным, как часовой механизм, находился анкер со скользящим клином, который изготовил бы не всякий ремесленник и который позволял сделать несколько выстрелов, не рискуя и не перезаряжая оружие.

Любуясь прекрасным подарком, Анжелика вспомнила, как ее муж склонялся прошлой осенью перед отплытием «Голдсборо» над какими-то бумагами, стараясь скрыть от нее то, что он торопливо вычерчивал пером вместе с расчетами из тысяч цифр — расчетами конструкции этого шедевра.

Должно быть, он долго думал, какой использовать материал: медь или серебро, слоновую или простую кость, и в конце концов выбрал дерево, менее тяжелое, чем металл, и менее ломкое, чем слоновая кость, и, наверное, именно он выбрал рукоятку в турецком стиле, которая сужалась на изгибе и которую легче было держать в руке.

Анжелика понимала, что граф подарил ей необыкновенное оружие особой конструкции и совершенно новой системы. Что касается инкрустации, то он выбрал цветочный узор ИМЕННО ДЛЯ НЕЕ.

Она почувствовала в горле ком и спросила себя: почему он преподнес ей этот дар именно нынче утром? Может быть, это знак примирения? Может быть, он хочет дать ей понять, что остракизму пришел конец?

Жоффрей де Пейрак стоял перед окном и, стараясь не показать, что он не сводит с нее глаз, следил за взглядом Анжелики.

Когда она открыла шкатулку, ее бледные щеки покрыл румянец и в глазах зажглось восхищение. Он не мог отказать себе в удовольствии доставить ей такую радость, увидеть ее хоть на миг счастливой благодаря ему!

Она закусила нижнюю губу, ресницы ее затрепетали.

Наконец она взглянула на него своими прекрасными глазами и тихо проговорила:

— Как мне благодарить вас, сударь?

Он вздрогнул, потому что эта фраза напомнила ему о том дне, когда он подарил ей изумрудное колье в Тулузе. Может быть, и она вспомнила о том же самом?

Он сухо и почти надменно ответил:

— Не знаю, заметили ли вы, что это особый пистолет наподобие испанских. Внешняя пружина позволяет производить очень мощный выстрел. Специальный валик предохраняет руку.

— Я вижу.

Фланец был украшен изображением саламандры или длиннохвостой ящерицы, чей филигранно выточенный золотой язычок тянулся к красному эмалевому цветку мака на рукоятке. Скорее, это была саламандра, поскольку ее тело из слоновой кости было усеяно крапинками гагата. Сзади металл замка был украшен изображением цветов боярышника тончайшей работы. «Собачка» скалила пасть золоченого стекла, в искусной резьбе играли яркие блики. Но за этой красотой и искусным мастерством скрывалась жестокая мощь хорошо отлаженного механизма.

Пока Анжелика легкими прикосновениями пальцев пробегала по деталям пистолета с такой же фантастической ловкостью, с какой бралась за любое, даже совсем не подходящее для женщины дело, граф, в свою очередь, не отрывал от нее глаз, упиваясь совершенством каждой линии. От разительного контраста между нежной женственностью Анжелики и энергией ее движений, присущей скорее амазонке, у него замирало сердце.

Он видел, как светится ее перламутровая кожа, оттененная глубоким вырезом платья, и чувствовал теплоту и нежность скрытого под ним всегда загадочного тела.

Молочная белизна женской плоти была знаком ее слабости, уязвимости ее пола.

Женщина с нежными округлостями грудей, вот чем она была, вот чем она оставалась под обманчивой резкостью.

«Она носила под сердцем моих детей, — подумал он, — моих сыновей. И я никогда не хотел иметь других детей ни от одной другой женщины».

Исходящее от нее очарование околдовывало его, опьяняло, сковывало. Жоффрея охватило желание обхватить ее тонкую талию, сдвинуть руки на бедра и почувствовать жар ее тела, скрытого под аметистовым платьем. Он слишком давно ее не обнимал.

Он подошел к ней и, указав на пистолет, хрипло произнес:

— Зарядите его! Взведите курок!

— А я смогу? Ведь эта конструкция замка мне незнакома.

Он взял у нее из рук пистолет и быстро зарядил его. Она следила за движениями его смуглых рук, чувствуя желание наклониться и поцеловать их.

Он отдал оружие ей.

— Ну вот! — И с саркастической улыбкой добавил: — Теперь вы можете меня убить… И избавиться от неудобного мужа.

Анжелика побледнела, задохнулась и с трудом положила пистолет в шкатулку дрожащей рукой.

— Как вы можете говорить подобные глупости? — выдохнула она. — Вы невероятно жестоки!

— И жертвой этой жестокости, конечно, являетесь вы?

— В данный момент — да… Вам отлично известно, что, говоря мне такие слова, вы причиняете мне ужасную боль.

— И конечно, незаслуженную?

— Да… нет… да, более незаслуженную, чем вы думаете… Я не наносила вам такого оскорбления, какое вы себе вообразили… и вы сами хорошо это знаете… Но вы горды до безумия…

— Положительно, ваше двуличие и наглость переходят все пределы!

И опять, как в тот вечер, его охватило желание прижать ее к своей груди, повалить на постель, почувствовать ее запах, ее тепло, раствориться в сиянии ее зеленых глаз, сверкающих гневом и любовью, отчаянием и нежностью.

Боясь поддаться искушению, он поспешил к выходу.

— Жоффрей, — крикнула она, — неужели мы попадемся в ловушку?

— Какую ловушку?

— Ту, которую приготовили наши враги.

— Какие враги?

— Те, которые решили нас разлучить, чтобы легче было нас уничтожить. И вот это случилось. Это случилось — мы разлучены.

Она бросилась к нему и положила руку ему на грудь, туда, где сердце.

— Любовь моя, неужели мы позволим им одержать такую быструю победу?

Он резко отшатнулся, боясь поддаться ей слишком быстро.

— Это уже чересчур! Вы ведете себя безрассудно, а потом меня обвиняете в том, что мое поведение лишено логики. Например, что за дикая мысль взбрела вам в голову в Хоусноке, когда вы отправились в английскую деревню?

— А разве не вы приказали мне это сделать?

— Я? Да никогда в жизни!

— Но тогда КТО?

Он посмотрел на нее, не говоря ни слова, пораженный пугающим предчувствием.

Несмотря на свой ум, Пейрак воспринимал то, что происходило вокруг него, как мужчина. Мужчины постигают мир разумом, а женщины руководствуются инстинктом, и движут ими космические силы.

Мужчины несутся вперед прыжками, как большие кошки. Они долго остаются неподвижными, затем внезапно прыгают вперед, разрывая тучи, открывая новые дали, раздвигая границы горизонта.

Именно так чувствовал себя Пейрак, когда голос Анжелики пробудил в нем вереницу страстных порывов, и он увидел, как все вокруг меняется, приобретает новое значение, новый вид. Да, им угрожает серьезная опасность. Однако его мужская логика отрицала возможность вмешательства потусторонних сил.

Но Анжелика не ошибалась. Она в большей степени, чем он, обладала мистическим чувством, и он знал, что с этим тоже надо считаться.

Но он продолжал сопротивляться.

— Все эти ваши предчувствия — вздор, — проворчал он. — Это было бы слишком просто. Неверным женам тогда достаточно было бы просто сослаться на вмешательство дьявольских сил. Может быть, это они, наши враги, сударыня, или воля случая направили в залив Каско вашего бывшего любовника, готового раскрыть вам свои объятия?

— Я не знаю. Но отец Вернон говорил, что, когда в дело вмешиваются дьявольские силы, случай всегда оказывается на стороне того, кто хочет зла, то есть нечистого, сеющего разрушения и несчастья.

— Кто такой этот отец Вернон?

— Иезуит, который привез меня на своей лодке из Маквойта в Пентагоет.

На этот раз Жоффрея де Пейрака словно поразила молния.

— Так вы попали в руки французских иезуитов? — вскричал он изменившимся голосом.

— Да! В Брансуик-Фолз меня едва не захватили в плен, чтобы отправить в Квебек.

— Расскажите мне об этом.

Пока она вкратце рассказывала ему о своих похождениях, он вдруг увидел мысленным взором великого вождя ирокезов Уттаке и услышал, как тот говорит:

«Ты обладаешь сокровищем, и у тебя его попытаются отнять». Но ведь он всегда подозревал, что именно через Анжелику ему будет нанесен удар?

Она была права.

Вокруг них рыскали враги, более хитрые и изворотливые, чем злые духи.

Граф больше не сомневался в этом, да и как было сомневаться — ведь под камзолом он хранил анонимную записку, которую передал ему неизвестный матрос вечером после сражения с «Сердцем Марии». Кусок пергамента, на котором было нацарапано:

«Ваша жена находится на островке Старого Корабля вместе с Золотой Бородой. Высадитесь на северном его берегу, чтобы они вас не увидели, и вы сможете захватить их врасплох в объятиях друг друга».

Разумеется, это козни злых духов, но эти духи, затаившись среди островов, сумели взяться за перо и вручить ему этот гнусный донос.

Он глубоко вздохнул. В его глазах все вдруг начало меняться, выстраиваться в другом порядке, и в этой неразберихе неверность Анжелики уже не казалась ему такой преднамеренной. Она попала в сети заговора, и этому способствовал случай. Было естественно, что такое женственное создание, как она, оказалось уязвимым, но под ее слабостью он разглядел необыкновенное мужество.

Он вспомнил ту ночь на острове, когда он издалека наблюдал за Коленом и Анжеликой и видел, как они борются с искушением.

Конечно, ему было неприятно признать, что его жену может прельстить другой мужчина, но он также понимал, что рассуждает, как неразумный юнец.

Фактом же оставалась ее верность, которую она еще раз доказала ему той ночью. А о том, что случилось на «Сердце Марии», он просто не желал ничего знать, хотя кое-какие слова Колена Патюреля более или менее объясняли случившееся.

Иногда ему казалось, что ему было бы легче простить ее за то, что она отдалась нормандцу, чем за один-единственный страстный поцелуй, потому что он хорошо знал, какой она бывает, когда подчиняется сладострастному порыву. Для нее поцелуй всегда значил больше, чем слияние темных глубин плоти, и она отдавалась ему более полно, чем близости, отдавалась всем своим существом. Такова была она, его непредсказуемая богиня! Она более охотно дарила свое тело, чем губы. И он был готов побиться об заклад, что с другими мужчинами все обстояло точно так же.

Он хотел бы думать, что ей нравится целоваться только с ним, но это тоже было глупостью и мальчишеством. Вот до чего она довела его, и это после долгих лет, когда он, руководствуясь благоразумием, хотя и отводил женщинам в своей жизни приятное место, не позволял им, однако, покушаться на его личное пространство.

Но бессмысленно думать о том, что прошло.

Лучше подумать о том, через какие опасности прошла Анжелика, какие ловушки ей расставляли. Необходимо во всем этом разобраться.

Он ходил перед нею взад и вперед, временами бросая на нее взгляд, который то смягчался, то опять становился суровым от размышлений и подозрений.

— Как вы думаете, почему отец Вернон отпустил вас?

— По правде говоря, я и сама не знаю. Возможно, за три недели плавания он убедился, что я не могу быть демоном Акадии, как воображают в Квебеке.

— А Мопертюи? И его сын? Где они сейчас?

— Думаю, их силой переправили в Квебек.

Граф взорвался.

— Все, на этот раз будет война! — вскричал он. — Хватит с меня борьбы исподтишка! Я поведу свои корабли на Квебек!

— Не делайте этого! Мы только потеряем там наши силы, а меня еще пуще прежнего будут обвинять в том, что я приношу несчастья. Нам нельзя разлучаться! Не дадим им одержать верх… Жоффрей, любовь моя, вы знаете, что вы для меня все… Не отталкивайте меня, иначе я умру от горя. Отныне, с сегодняшнего дня, я без вас ничто! Ничто!

Она, словно растерянный ребенок, протянула к нему руки.

Он крепко сжал ее в объятиях. Нет, он ее еще не простил, но ему не хотелось, чтобы кто-то ее у него отнял. Не хотел, чтобы ей угрожали, чтобы покушались на ее жизнь. На ее драгоценную и незаменимую жизнь.

Он сжимал ее все крепче, и она трепетала, охваченная радостью. Ее щека прижималась к его жесткой щеке, и ей казалось, что на них опустилось небо.

— Чудо! Чудо! — закричал вдалеке чей-то голос. — Чудо! Чудо!

Голоса слышались все ближе.

— Чудо! Чудо! Монсеньор, где вы? Идите скорее сюда. Это настоящее чудо.

Это был голос Жана Ле Куеннека. Он кричал во дворе под окном.

Граф де Пейрак разжал объятия и отстранил от себя Анжелику, как будто сожалея, что поддался порыву, который заставил его обнять ее, и подошел к окну.

— Что случилось?

— Настоящее чудо, монсеньор! Благодетельница… Та знатная дама, которая покровительствовала королевским дочерям. Ее считали утонувшей… Ну так она вовсе не утонула. Рыбаки из Сен-Мало подобрали ее на островке в заливе вместе с ее секретарем, там оказались еще матрос и ребенок, которого она спасла. Они плывут сюда на лодке… и уже входят в порт.

— Вы слышали? — спросил Пейрак, поворачиваясь к Анжелике. — Это та самая благодетельница! Можно подумать, океан счел слишком неудобоваримыми ее и ее писца.

Его взгляд остановился на ней, нерешительный и недоуменный.

— Мы увидимся позже, — сказал он, отводя глаза. — Я считаю своим долгом отправиться навстречу этой несчастной женщине, которую выбросило на наш разбойничий берег, как Иону из чрева кита. Вы пойдете со мной, сударыня?

— Я уберу оружие и присоединюсь к вам в порту.

Он вышел.

Анжелика топнула ногой.

Положительно, Жюльенна права. Эта благодетельница та еще надоеда! Три дня ее считали утонувшей, и она могла бы подождать еще несколько часов, а она внезапно всплывает и умудряется объявиться как раз тогда, когда Жоффрей де Пейрак наконец открыл своей жене объятия. Но его недоверчивое сердце еще не до конца сдалось.

Она чувствовала, что он искренне беспокоится о ней, но видела она и другое — его ущемленную гордость. А судьба была явно настроена против нее.

Несмотря на воспоминание о слишком коротком объятии, смертельный холод вдруг проник в ее кровь и поверг ее в смятение.

Ей хотелось броситься за Жоффреем, позвать его, умолять его вернуться.

Но ее ноги словно налились свинцом и двигались с трудом, как бывает в страшном сне.

Дойдя до двери, она пошатнулась и едва не потеряла сознание. С пола на нее смотрел демон, его клыки блестели, глаза горели пламенем.

По телу ее бегали мурашки, к горлу подступила тошнота.

— А, это ты, Вольверина! Ты меня напугала.

Росомаха не отправилась с Кантором на Кеннебек, а рыскала по поселку, огромная, гибкая, как змея, похожая на гигантского хорька.

Вольверина стояла и смотрела на нее.

— Уходи! Уходи! — прошептала Анжелика с дрожью в голосе. — Возвращайся в лес.

Но тут ее внимание привлекла огромная косматая тень, зашевелившаяся на фоне муаровой листвы.

И опять опасность ей просто почудилась, поскольку это был всего лишь Мистер Уиллоби, идущий вразвалку и принюхивающийся к запахам фруктов, который нес с собою теплый ветер.

Одной лапой он перевернул камень и проворно слизнул языком оказавшихся под ним муравьев.

Машинально передвигая ноги, Анжелика направилась к берегу. Она шла на далекий гул голосов, который по мере ее продвижения вперед, казалось, все больше отдалялся. Внезапно она увидела перед собой какую-то белую, похожую на привидение фигуру и услышала глухой голос:

— Госпожа де Пейрак! Госпожа де Пейрак!

— Что вы здесь делаете, Мари? Какая неосторожность! Вам, с вашими ранами, не следовало вставать…

— Помогите мне, пожалуйста, сударыня, чтобы я могла добраться до моей благодетельницы.

Анжелика обняла ее за тонкую, гибкую талию. Лицо девушки излучало счастье. Ноги Анжелики, казалось, шли сами собой. Время от времени она оборачивалась и видела, что за ними, не отставая, следуют росомаха и медведь. Она отчаянно замахала руками:

— Убирайтесь! Убирайтесь, гадкие твари!

Все собрались на берегу. В этом амфитеатре, в бухте, каждый день разыгрывалась новая сцена.

Лодка подплывала к берегу. Анжелика видела волнующуюся толпу и слышала крики, рыдания, возгласы радости и слова молитв.

— Жива! — обливаясь слезами, повторила Кроткая Мари. — Да будут благословенны Господь Бог и все святые рая!

Анжелика стояла немного позади толпы, там, где берег начинал спускаться к воде.

Отсюда ей было лучше видно происходящее. Она хорошо видела, как к берегу приближается лодка и Жан входит в воду, чтобы придержать ее, когда киль коснется песка.

Почти тотчас королевские дочери с радостным щебетом бросились ей навстречу.

В этой суматохе Анжелике было сложно разглядеть в лодке герцогиню, зато ее внимание привлекла сидящая на носу очень молодая женщина, яркий и роскошный наряд которой выделялся цветным пятном.

Несмотря на расстояние, Анжелика заметила, что эта молодая женщина или девушка необычайно красива. Сияние ее лица, обрамленного темными волосами, притягивало взгляд, словно лампа или один из этих экзотических цветов — камелия или магнолия. Ее прекрасное лицо походило на душистый лепесток, белый с розовым отливом.

Да, она была подобна цветку или, скорее, птице, если учесть пестроту ее наряда. Он сочетал в себе все самое смелое в моде, и все же соединение темно-синей мантии, ниспадающей на короткую желтую атласную юбку, корсаж более светлого синего цвета и красный пластрон образовывали ансамбль, который был поразительно элегантен и очень ей к лицу.

Единственной выбивающейся из общего стиля деталью был жалкий ребенок, которого она держала на руках.

— Вы спасли моего ребенка! Да благословит вас Бог! — раздался из толпы дрожащий голос Жанны Мишо.

И она протянула к маленькому Пьеру руки.

Освободившись от ноши, дама в ярком наряде оперлась на протянутую мужскую руку и легко спрыгнула на песок, высоко подобрав свою желтую атласную юбку, чтобы не замочить ее.

То, что Анжелика видела в это мгновение, запечатлелось в ее памяти и приобрело слишком большое значение, что было ей непонятно до того дня, когда она, неотступно преследуемая своими воспоминаниями, нашла наконец ключ к разгадке многих тайн.

Она обратила внимание на то, что ноги молодой женщины облегают алые чулки, а обута она в малиновые бархатные туфли без задника, отделанные белой кожей и розетками из золотистого атласа.

Анжелика невольно спросила:

— Но… кто эта женщина?

— Это ОНА, — всхлипнув, ответила Кроткая Мари. — Она, наша благодетельница! Госпожа де Модрибур!.. Посмотрите на нее! Разве она не прекрасна? Бог наделил ее всеми добродетелями и осыпал всеми своими милостями!..

Высвободившись из поддерживавших ее рук Анжелики, собрав все силы, Мари двинулась навстречу вновь прибывшей и рухнула к ее ногам.

— Ах, моя любимая госпожа!.. Вы! Живая!

— Мари, мое дорогое дитя! — прозвучал нежный грудной голос. Герцогиня наклонилась к Мари и поцеловала ее в лоб.

Полноватый мужчина в темном, с очками на носу, сошедший с лодки без чьей-либо помощи, безуспешно старался навести порядок и умерить восторги встречающих герцогиню королевских дочерей.

— Полно, сударыни, полно, — повторял он. — Дайте наконец герцогине выслушать слова приветствия от владетеля этих мест.

Чуть выше стоял Жоффрей де Пейрак, и его широкий, украшенный вышивкой плащ развевался на ветру. Если он и испытал удивление от столь неожиданного вида благодетельницы-герцогини, то это удивление выдавала только его ироническая усмешка.

— Посторонитесь, сударыни, — настаивал человек в очках. — Пожалейте госпожу герцогиню, ведь она так устала.

— Господин Арман, это вы! — послышались восклицания девушек, узнавших наконец и его.

Они по-дружески обступили секретаря, и госпожа де Модрибур смогла сделать несколько шагов навстречу графу.

Наблюдая за ней с более близкого расстояния, Анжелика увидела, что одежда графини попорчена морской водой и разорвана в нескольких местах и что ее ноги, обутые в туфельки из бархата и белой кожи, с трудом ступают по рыхлому песку, затруднявшему передвижение. Несмотря на изящество ее щиколоток, подчеркнутое золотыми стрелками на чулках, ноги ее казались тяжелыми, как только что у самой Анжелики, когда она шла в порт.

Однако ее ноги бесстыдно лгали. Или лгало лицо. Оно оказалось не таким молодым, как Анжелике померещилось издалека, но еще более красивым. В действительности герцогине Амбруазине де Модрибур, должно быть, уже исполнилось тридцать лет. Она обладала непринужденной уверенностью в себе и в то же время молодым задором, а также изысканностью и чувственностью, присущими этому пленительному возрасту.

Однако опытному взгляду Анжелики было ясно, что эта ослепительная особа, смело идущая по берегу, находится на грани обморока. Что это? Истощение? Страх?.. Невыносимое волнение?

Анжелика не понимала, почему она сама не может сдвинуться с места, чтобы броситься на помощь этой молодой обессилевшей женщине, чтобы поддержать ее, как она сделала бы это, будь на месте этой женщины любой другой человек.

Жоффрей де Пейрак трижды поклонился прелестной герцогине, касаясь земли пером своей шляпы, и поцеловал ей руку.

— Я граф де Пейрак де Моран д’Ирристрю… Гасконец. Добро пожаловать, сударыня, в мое поселение на земле Америки.

Она подняла на него свои янтарные глаза. Взгляд ее был затуманен.

— Ах, сударь, какая неожиданность! Вы носите плащ с бо́льшим изяществом, чем придворные в Версале.

— Сударыня, — учтиво отвечал он, — имейте в виду, что на этом берегу найдется больше знатных дворян, чем в приемной короля.

Он снова склонился к ее белой руке, холодной как лед. Затем, показав на Анжелику, неподвижно стоящую в нескольких шагах от них, продолжил:

— А это — графиня де Пейрак, моя жена, которая велит подать вам прохладительных напитков, чтобы вы могли утолить жажду после вашего ужасного путешествия.

Амбруазина де Модрибур повернулась к Анжелике. Теперь ее глаза на лилейно-белом лице были темны как ночь. По ее бескровным губам скользнула страдальческая улыбка.

— Наверное, во всем Версале не сыщется дама более красивая, чем ваша супруга, господин де Пейрак, — любезно сказала она низким певучим голосом.

Она побледнела еще больше, ресницы ее опустились. Она вздохнула, и с ее уст слетела еле слышная жалоба.

— Ах, простите меня, сударыня, — прошептала она, — я умираю!..

И она в своем пестром наряде, как прекрасная птица, подстреленная в полете, без чувств опустилась к ногам Анжелики. И та на мгновение почувствовала, что вдруг оказалась одна в каком-то незнакомом нереальном мире.

Оцепенев от невыразимого страха, она подумала:

«Неужели это она? Та, что должна выйти из пучины моря? Та, которая должна явиться к нам, чтобы служить Люциферу?»