Петя Дудочкин читать научился. Хотя и по складам, но с толком, с чувством, с расстановкой. Учительница ему даже пятёрку в дневник поставила.

Идёт Петя домой – довольный-предовольный!

Настроение у Дудочкина – хоть пой, хоть пляши!

А вокруг – парк, травка зелёная. Из неё столбик торчит с белой дощечкой. «ПО ГАЗОНАМ НЕ ХОДИТЬ!» – написано.

«Вот ещё, – думает Петя. – Буду я читать! Я и в школе уже начитался. Даже пятёрку получил!»

Дальше идёт. По газонам. Прямо к клумбе вышел. Среди тюльпанов пёстрых другая дощечка белеет: «ЦВЕТОВ НЕ РВАТЬ!».

«Как бы не так! – думает Дудочкин. – Буду я читать! За это пятёрку не поставят. Учительницы-то рядом нет! А вообще-то меня за упорный труд и высокие достигнутые показатели с цветами поздравлять надо!»

Поднатужился Петя Дудочкин, выдернул с корнем два тюльпана – дальше потопал. Парк уже миновал. На соседнюю улицу вышел…

Чудеса! В школу шёл – улица была как улица. Обратно идёт – яма выкопана, вдалеке жёлтая машина стоит. В куче свежей, земли ещё одно объявление на дощечке воткнуто.

«Ну уж дудки! – думает Петя. – Не для того я читать научился, чтобы всё подряд перечитывать. Научился – и хватит. Можно и не читать больше, отдохнуть».

Тут уж совсем чудеса начались: отделился Петя Дудочкин от земли и полетел!..

Только не вверх, а вниз.

В яму.

Шмякнулся на мокрый песок и сидит. Слева, справа – стены отвесные. Вверху над головой – небо голубое. Облачко плывёт. Белое.

– Эй, – закричал петя.

Никто его не услышал.

Петя снова закричал:

– Эй!

Опять никто не отозвался.

Вот так история!.. Что же ему, так и сидеть теперь на дне ямы? Это с пятёркой-то по чтению!

– Эге-гей! – завопил отчаянно.

Воробей прилетел. Сел на край ямы, головой покрутил – и поминай как звали!

А Петя в яме сидит. Петя не воробей. Читать он умеет, а летать – нет.

– По-мо-ги-те! – кричит Петя. – Я в яму упал!..

Облачко над ямой уже уплыло куда-то. Другое приплыло – и тоже мимо.

«Безобразие, – думает Дудочкин. – Яму выкопали, а ступенек не сделали. И не вытаскивает никто. Может быть я не так кричу, не по правилам?..»

– Ой-ё-ёй! – опять принялся. – Ноль один! Ноль два! Ноль три! Пожарные! Милиция! Скорая помощь!

Над краем ямы дяденька вырос. В кепке.

– Ты чего там делаешь? – спрашивает.

– Сижу, – обрадовался Петя.

– Нашёл местечко, – качает головой дяденька.

– Я нечаянно. Не нарочно. Совершенно случайно.

– Разумеется, – отвечает дяденька. – Конечно. Само собой.

Потом к Пете лестница спустилась. Деревянная. Слез по ней дяденька в яму и вытащил Дудочкина.

– Спасибо, – говорит Петя. И вдруг как закричит: – Портфель! Портфель в яме остался!

– Ну это пустяки! – говорит дяденька.

– Как это – пустяки?! Там же дневник мой! В портфеле. С пятёркой по чтению.

– По чтению? – Насторожился дяденька. – Так ты стало быть грамотный? Ну-ка, читай тогда. – Повернул дяденька к Пете табличку на палочке, что в земле над ямой стояла. – Читай!

Прищурился Петя, сосредоточился и прочитал:

– СТОЙ! ВПЕРЕДИ ВЕДУТСЯ РАБОТЫ!

– Верно, – согласился дяденька. – Читать умеешь. Как же ты тогда в яму-то? Люди тебя предупреждали, написали специально. Почему же не прочитал?

– А это нам не задавали, – смутился Петя.

Дяденька совсем помрачнел:

– Не задавали, говоришь? А что же тогда задают вам?

– Много… – Дудочкин плечами пожал. – В дневнике целая страница написана.

– Понятно, – говорит дяденька. – Вот ты теперь за ними, за своими заданиями, и полезай в яму. Сам. Лестницу потом тоже сам принесёшь – к моему дому.

– А который ваш?

– Мой – с рекламой, – говорит дяденька. – Вообще-то, реклам вокруг много разных, но на моём «Пейте томатный сок!» написано. Прочитаешь и найдёшь. Читать-то ведь ты умеешь?

– Ага, – сказал Петя. И полез в яму, за портфелем, в котором лежал дневник с пятёркой по чтению.

Хочется мне о троечнике поговорить.

Жаль мне троечника: все обходят его вниманием. И учителя в школе, и писатели в книгах… Живёт он себе на свете, а вроде и нету его. Никто его замечать не хочет, никто о нём никакого слова не скажет – ни доброго, ни худого.

Двоечникам – тем проще. Учителя их всегда на примете держат, писатели гвоздят так и этак, художники карикатуры на них рисуют. Отличников тоже без внимания не оставляют: педагоги к ним с уважением, в газетах портреты печатают… А троечник что? Его и замечать-то никто не хочет. Неинтересные они люди, троечники… Ни рыба ни мясо.

А ведь если разобраться по справедливости, если вдуматься: кто они такие, троечники? Мечтатели! Всю жизнь мечтают они о том, что вот однажды возьмутся – и!..

Станут отличниками.

Все книги перечитают. Все задачки перерешают. Все науки преодолеют.

Для троечника помечтать – самое главное. Он и в первом классе мечтает, и во втором, и в третьем. Всё о том же: что когда-нибудь отличником станет. Иные даже не замечают, как на всю жизнь мечтателями остаются.

Я недавно ботинки купил. В субботу надел их, а в воскресенье подмётка отлетела. Друзья говорят мне: «Бракодел работал!» А я так думаю: мечтатель, застарелый троечник. Сидит он сейчас где-нибудь над другой парой ботинок и думает: «Вот завтра с утра возьмусь – и!.. Стану мастером экстра-класса! Такие ботинки делать начну, что повезут их прямо на Всемирную выставку!» Так размечтается, что опять подмётку приклеить забудет…

И потом, вы думаете, просто быть троечником? Ещё как трудно! Даже опасно. Он, троечник, всё время как над пропастью ходит. Чуть оступился – и уже не троечник!.. Прощай, спокойная жизнь! Начнут на него пальцами показывать, фамилию называть. Шуму! Гаму! Троечник этого не любит. Для него куда как лучше в покое жить, в незаметности. Тройка-то у них, у троечников, знаете, как называется? Балл душевного спокойствия. То-то… Спокойствия!

На беспокойных троечники смотрят с подозрительностью: и чего им вечно больше всех надо? Шумят, кричат, требуют, зовут! Вырастут – глядишь, в космос помчатся. Или в океанские глубины. Или в горы полезут. А что там, в горах-то? Красота? Так её и по телевизору показывают.

В стенгазетах тоже горы рисуют. На самых вершинах пятёрки сверкают. Беспокойные к этим вершинам лезут. Ну и лезли бы себе – так нет: верёвки ещё у них. Внизу к этим верёвкам троечники привязаны. Буксир называется. Думаете, не обидно? Ещё как обидно! Несправедливо это. Вкусы у людей могут быть разными. Одни – пятёрки любят, другие – тройки. Великий русский писатель Гоголь Николай Васильевич тоже тройки любил. Даже писал о них красиво: «Эх, тройка! Птица-тройка!».

Двойку, между прочим, тоже птицей зовут. Только «гусём». Двоечники хвастаются даже: мы, мол, тоже пятёрочники, только в зеркальном отображении. В перевёрнутом, так сказать, виде.

А если тройку перевернуть? Тройка и получится. Как ни верти, – тройка. Устойчивая оценка. В пятёрки не лезет.

Нет, несправедливо обходим мы троечников вниманием. Я потому о них и писать взялся, что уж явно несправедливо. Я этих троечников вполне понимаю. Сочувствую даже. Я, может, и сам бы в троечники записался, да нельзя. Ну что получится? Прочитает моё писание редактор и скажет: «Н-да… На троечку ты, брат, сработал. Плохо». – «Как так – плохо? На троечку же!..» – «Вот то-то и плохо. Кому это нужно – на троечку? Тебе самому нужно?» Я, конечно, задумаюсь, про ботинки вспомню. «Нет, – признаюсь, – не нужно».

Вот поэтому-то, чтобы сказать слово о троечниках, никак я не могу к ним присоединиться. Могу лишь выразить им своё сочувствие и ещё раз повторить: жаль мне троечников. Очень жаль.

– Мальчик, тройки давно не было?

– А как вы узнали, что я – троечник?

Сразу должен сказать, что я человек честный. Уж если дам слово, – выполню во что бы то ни стало. Никаких сил не пожалею. Любыми средствами, а также способами.

А то ведь как иногда получается… Известно вам, к примеру, изречение «дал слово – держи»? Ну так вот… Некоторые хитрые люди читают его по-своему: я, мол, тебе слово дал, ты его и держи. Ты держи, а я пока побегаю. Мне, мол, теперь, без этого слова, легче прыгать по земле.

Нет, я не такой. Если я дал кому-то слово, я его сам держу.

И требую к себе такого же отношения.

Опять же поясню примером из собственной личной жизни.

Нужен был мне велосипед. Просто до зарезу нужен! В связи с тем, что у Славки Бурдыкина есть, а у меня нету. Ему уже купили, а мне ещё нет. Вопиющая несправедливость получается. И никакого равноправия.

– Ладно, – сказал папа. – Будет у тебя велосипед. Принесёшь в дневнике десять пятёрок по математике – и идём в «Спорттовары».

Видите, какие условия? Почти совершенно невозможные.

Но я дал слово, что десять пятёрок будет.

А если я дал слово, значит – полный порядок! Выполню во что бы то ни стало. Любыми средствами, а также способами.

Конечно, десять пятёрок по математике – задачка не из простых. Сами понимаете. Но наш учитель Виктор Николаевич говорит, что неразрешимых задач не бывает. А я дал слово…

Так вот… Сижу я, значит, на уроке математики и ищу средства решения этой задачи.

Потом сижу на уроке истории и изобретаю разные способы. Для решения той же задачи.

Потом сижу на уроке пения…

И тут ко мне приходит гениальная идея!

Такая гениальная, что даже запел от радости!

Десять пятёрок? Ерунда! Раз, два – и готово. Правильно кто-то заметил, что всё гениальное – просто. Совершенно просто! Выражаясь языком фольклора: проще пареной репы.

Обдумывая идею о десяти пятёрках, анализируя всевозможные способы, я обратил внимание на своего соседа Серёгу Тетёркина. И обнаружил, что у нас с ним много общего: ни у меня, ни у Серёги велосипеда нет. Различие же наше заключалось в том, что по математике Серёга круглый отличник, а я – совсем наоборот…

В переменку я ему и говорю:

– Хочешь на велосипеде покататься?

– Хочу, – говорит Серёга. – А где велосипед?

– Будет, – говорю.

И тут же объясняю условия. Серёга даёт мне списывать все задачи в течение четверти. Делает за меня домашние задания. Решает примеры на контрольных. Подсказывает во время устных опросов. Тем самым мы дружно вместе зарабатываем велосипед. После этого Серёга получает право кататься на велосипеде. Сколько угодно! По очереди. Круг – я, круг – он.

Серёга задумался. Провёл пятернёй по причёске и включил под нею своё решающее устройство.

Сначала решающее Серёгино устройство никак не могло решиться и потребовало гарантий.

– А не обманешь? – спросил Серёга.

Я дал слово.

А если я дал слово!..

Тем более что я дал уже два слова: одно – папе (насчёт десяти пятёрок), другое – Серёге (насчёт велосипеда).

Решающее Серёгино устройство решило предложение принять.

Вопрос можно было считать решённым. Оставалось только решить кучу чисто математических задач, а также примеров.

Первую пятёрку я получил за домашнее задание.

Нам в тот раз Виктор Николаевич дал каждому по персональной задаче. Из какого-то своего учебника для учителей.

Серёга решил свою и мою.

Потом он умудрился на контрольной решить сразу два варианта: свой и мой.

Потом, когда Славка Бурдыкин запутался у доски с решением, Серёга написал это решение на бумажке, я поднял руку – и третья пятёрка пулей влетела ко мне в дневник.

Остальные пятёрки получались аналогичным способом.

Правда, не подряд.

Когда Серёга схватил ангину, я схватил двойку.

Но насчёт двоек у нас с папой никакого уговору не было. К концу четверти у меня было одиннадцать пятёрок.

И мы пошли в «Спорттовары».

Потому что у папы слово тоже крепкое.

Я честно принёс домой десять пятёрок. Он честно купил мне велосипед.

Так же честно я привёл его за руль к Серёге и сказал:

– Садись!

Серёга сел и поехал. С нашего двора во второй, Потом в третий, потом снова во второй – и прямо ко мне.

– Твоя очередь, – говорит.

Но я не поехал.

Вернее, попробовал – и не поехал.

Только коленку разбил.

– Ты что, не умеешь кататься? – удивился Серёга.

– Ага, – сказал я. – Поезжай в мою очередь.

Серёга сел и поехал.

Что мне оставалось делать? Я же слово дал! А если я дал слово!..

Серёга даже кататься устал. С непривычки.

А я разбил второе коленко.

– Научи, – попросил я Серёгу.

И что вы думаете? Этот тип заявил, что такого уговору не было.

И снова уехал.

На моём велосипеде.

Потом вернулся и говорит:

– Ладно. Научу. Как только сам первую пятёрку по математике получишь, – сразу научу.

И даже дал слово.

Н-да… Можно, конечно, попробовать… Только… Не вышло бы какого подвоха…

Может быть, он тоже что-нибудь изобрёл…

Вроде меня…

В детстве была у меня книжка про одного занятного чудака. Купил этот чудак подзорную трубу и стал на весь мир только через её стёкла смотреть. Приставит трубу к левому глазу, правый закроет – и шагает по дороге. Потом к правому приставит, левый закроет – и дальше.

Сколько уже лет прошло, а я те строчки помню. Да и как их забудешь, если такие чудаки не только в стихах встречаются.

Приехал я однажды в деревню с очень смешным названием: Билиболоха. Зашёл, конечно, в школу. Хорошая школа! И учатся ребята нормально, и старшим помогают: на полях работают, на фермах. И главное, каждый год путешествуют. В классах, в коридорах школы все стены фотографиями заклеены: на Кавказе они бывали, в Крыму купались, по Енисею плавали, по Уралу лазали, по донским степям пешком ходили. А рассказывают как!.. Взахлёб.

– Знаете, какие под Красноярском горы есть? Столбы! Название такое. А альпинисты там «шкуродёрами» называются.

– Это что!.. Вот в Горьковской области река есть – это да!.. Из Суры вытекает и в Суру впадает. Четыреста километров петляет, а от истока до устья – всего тридцать километров. Во!

– И ничего не во! Вирьма ещё удивительнее. Она то в одну сторону течёт, то в другую, вода в ней то пресная, то солёная, рыба – то морская, то речная.

– А в Алжире, невдалеке от города Сиди-Бель-Аббес, озеро есть. Так в нём вместо воды – чернила!

Ну молодцы! Ну эрудиты! Просто всё на свете знают! И про самый высокий водопад, который в Венесуэле, и про самый «непоседливый» остров, что у берегов Канады, и про самую глубокую пещеру – во Франции.

– Скажите, – спрашиваю, – а почему у вашей деревни такое название странное: Билиболоха?

Сидят мои знатоки планеты Земля – только глазами хлопают.

Потом одна девочка робко так говорит:

– Разве это интересно?..

Вот те раз! Про Алжир знают, про Венесуэлу знают, а про свою деревню словно в первый раз слышат.

Ну, допустим, могу я ещё понять ребят, которые знают про «близко» и не знают про «далеко». В моём доме, в Ленинграде, один такой живёт. В школу дорогу знает, в парикмахерскую знает, в кинотеатр, в универмаг, а спроси его, как проехать к Медному всаднику или в Эрмитаж, – и не ответит. Так ведь это просто лентяй, нелюбознательный человек. А тут-то всё наоборот: про «далеко» знают, а про «близко» – увы!.. Тут-то народ любознательный вроде, но… Непонятно!

В классе у них глобус стоит. Ребята его раскрутят, пальцем на полном ходу ткнут и – пожалуйста: целая лекция об истоках реки Конго.

А Билиболохи на глобусе нет… За окошком есть, а на глобусе не значится…

Стал я прощаться. Вижу: и ребят расстроил, и самому как-то неловко – уезжать пора.

А месяцев через восемь получаю письмо:

«Уважаемый товарищ писатель!

Узнали мы, почему наша деревня Билиболохой называется. Можем Вам сообщить.

Называется она так потому, что когда-то давно все земли вокруг нас принадлежали графу Болоху. Сам граф тут бывал редко. Но однажды приехал и велел всех перво-наперво перепороть. Ни за что ни про что. А в деревне жил тогда смелый человек – пастух Фёдор. Подговорил он сельчан, собрались они, подкараулили графа и самому ему всыпали. С тех пор и пошла про нашу деревню слава, что тут били Болоха.

Сейчас мы в клубе создаём музей истории нашей деревни. Собрали уже много интересных экспонатов, записываем рассказы стариков…»

Ну, что я говорил? Так и есть – хорошая школа! И ребята в ней любознательные. Очень я был рад этому письму. А то ведь, знаете, есть ещё такие чудаки, которые:

Возвращались ребята в свою деревню. Из школы домой шли. Как раз в субботу. И видят: черёмуха расцвела. Как-то вся вдруг! То просто зелёная стояла, а тут – белая! Красивая! Пахучая!

Побросали ребята портфели и – на черёмуху: ура-а!!!

В понедельник учительница Мария Викентьевна сказала, что они поступили нехорошо. И заставила писать сочинение на тему: «Добрый ли я человек?».

Лёша Скворцов написал: «Я человек добрый. Черёмуху я маме отдал. Огромный букет!»

Наташа Познанская написала: «Я очень люблю природу. Она красивая и полезная. Черёмуху я поставила в ведро, и в комнате сразу стало красиво. В человеке тоже всё должно быть красиво. Тот, кто любит красоту, не может быть злым человеком».

Люся Телегина написала: «Быть добрым – это значит хорошо относиться к младшим и к старшим. К животным, птицам и разным растениям тоже. И ещё любить природу. Великий русский учёный Иван Владимирович Мичурин сказал, что нам нечего ждать милости от природы, мы сами должны её брать. Своими руками».

Миша Гусаков написал: «Добрый человек всегда должен помогать другому человеку, потому что тот другой человек тоже будет помогать другому человеку. Когда мы ломали черёмуху, я залез выше всех, потому что девочкам было не достать, и помог нагнуть макушку, и они очень испугались, потому что макушка сломалась. А я совсем не испугался, потому что я смелый».

Олег Рыбин написал: «Я самый добрый. Все ломали черёмуху, а я не ломал. Я в школе остался. Дежурить. Домой я один шёл. И черёмуху не ломал. На ней уже нечего было ломать. Разве это по-товарищески: сами всё обломали и мне ничего не оставили? Я человек добрый. Я бы им оставил».

Был у меня разговор с одним пятиклассником. О разных трудностях. Которые нужно преодолевать.

Насчёт трудностей он не возражал. Насчёт преодолевать – тоже.

Пятиклассника смущало другое: количество предметов в школе.

– Ну, зачем мне ботаника? – говорил он. – На что мне она?

Действительно, на что человеку ботаника, если он собирается стать человеком военным, командиром? Ведь если разобраться, что получается…

Быстрота, сила, ловкость военному человеку нужны? Нужны. (По физкультуре у пятиклассника – 5).

География нужна? Непременно. (И по географии – 5).

Математика? В современной артиллерии без неё ни шагу. (По математике пятиклассник тоже на уровне).

Русский язык? Трудно, но необходимо. Приказы-то писать придётся!

А ботаника зачем? Соцветия-корневища? Пестики-тычинки? Совсем ни к чему. И зоология тоже.

Начал я было с пятиклассником спорить, да вижу: убеждён твердо. Ни шагу с занимаемых позиций. По всему видно: выбрал себе человек определённый маршрут. Чётко сориентировался на местности. И всё ему ясно. И другим тоже.

Разве кроме одной-единственной загадки: как это его в следующий класс перевели? Пожалели, наверное…

Но так или иначе, а перевели. Лето пришло, объявило:

– Прощайте, двойки и колы, пришли ка-ни-ку-лы!

Пионерский лагерь – это вам не школьный двор. Тут вместо стенок кирпичных – лес шумит, вместо асфальта – травка, вместо уроков – игры.

Когда в пионерлагерь пришло письмо с предложением послать звено на межлагерные соревнования по ориентированию на местности, тут и думать не стали: пятиклассника – командиром, четверых в придачу.

Прибыли на место сбора. Позавтракали. Жеребьёвку провели. Всем звеньям условные имена дали: «Ужи», «Ежи», «Муравьи»… Звену пятиклассника достались «Шмели».

– Это что, мухи такие? – поинтересовался командир.

– Пчёлы, – объяснил заместитель.

Пчёлы так пчёлы, шмели так шмели! Не в названии дело. Соревнования-то не по зоологии, не по ботанике. По ориентированию! Уж тут-то он себя покажет! Не подведёт родной лагерь!

Вручили звену три запечатанных конверта. Показали тропинку в лес: действуй!

И отправилось звено.

Командир впереди шагает. С компасом и пакетами.

Заместитель – вторым. С компасом и правилами соревнований.

Остальные – следом. С компасами, флягами и санитарной сумкой.

Идёт командир, на компас поглядывает, чётко выполняет первый приказ: «Следовать на северо-восток. Выйти на круглую поляну с гранитным валуном».

Вот и поляна. Вот и валун из травы торчит. Среди разных соцветий. Можно пакет вскрывать.

Вскрыли. Прочитали: «От старого вяза на круглой поляне следовать в северном направлении. Азимут двадцать градусов». Всё чётко. По-военному. С азимутом всё понятно. Со старым вязом – не очень…

Огляделся командир, сориентировался. Шесть старых деревьев насчитал. Две ёлки откинул. Получилось четыре дерева. Все по углам стоят. Как ножки у стола. Поискал командир под деревьями: табличек нет. Не написали, который тут вяз, который не вяз. «Военная хитрость!» – решил командир. Выбрал из четырёх самое старое.

– За мной! – скомандовал.

В лесу остановились, прислушались: не догоняют ли их «Ежи» или «Ужи»? Нет, тихо…

Дальше пошли.

Второй пакет вскрыли: «В районе зарослей можжевельника найти круглый сосновый пень. От него – на северо-восток. Сорок пять градусов».

– Это который можжевельник? – насторожился командир. – Лиственный или хвойный?

Санитарка выручила, подсказала:

– Который с ягодами. Чёрные ягоды с синим отливом.

С синим отливом не нашли. Поскольку все ягоды ещё зелёные, не созрели ещё. А пень сразу нашли. Даже целых четыре пня. Самый толстый выбрали. И – под углом в сорок пять градусов!

Третий пакет нужно было вскрыть возле оврага. Ох и далеко же он оказался!.. Пока дошли, пока нашли, – ноги по колено сносили! Но жалоб не было. Люди закалённые в звене подобраны, все мечтают военными стать. Даже санитарка в лётчицы собирается.

Привала командир не объявлял. Вскрыл пакет и прочёл: «В районе трёх отдельно стоящих осин ждать крика кулика. Следовать на его голос к месту сбора».

– Осины! Кулики! – возмутился командир. – Они бы ещё амёб сюда понаписали! Безобразие! Что, в лесу других ориентиров нет?

– Тише, – говорит санитарка. И опять подсказывает: – Если кулик закричит, мы его и без осин услышим.

– Верно, – успокоился командир. – Всем прислушиваться. Как закричит, – сразу туда.

А он не кричит.

Комары ноют, кусаются, а он не кричит.

Комары гудят, тучами носятся, а он не кричит.

Комары ревут прямо, впиваются куда попало, а он не кричит.

Наконец удосужился:

– Карр!

И командир сразу:

– Вперёд!

Первое место досталось сразу двум звеньям: «Ужам» и «Ежам».

«Ужам» за то, что первыми на пункт сбора вышли.

А «Ежам» за то, что первыми «Шмелей» отыскали.

Совсем в другой стороне от пункта сбора.

«Шмели» эти плелись сквозь бурелом и сами куликами кричали:

– Карр!.. Карр!.. Карр!..

Жил-был класс.

Он же – отряд.

Ровно тридцать четыре пионера, и ещё Ложкин.

Вообще-то, Ложкин был такой же, как и все, пятиклассник. Если уж чем и отличался он от остальных, то исключительно – характером. Характер был у Ложкина особый: покладистый. И тем самым очень удобный для остальных тридцати четырёх пионеров данного отряда.

О чём бы Ложкина ни попросили, он покорно кивал и соглашался.

Все тридцать четыре пионера очень ценили своего Ложкина, выбирали его на самые ответственные должности и поручали ему самые сложные дела.

А также говорили о нём как о самом активном члене отряда.

В общем, жили по правилу: «Один за всех – все за одного».

Ложкин один за всех работал, остальные все за него голосовали.

Нужен стенгазете редактор – Ложкина выбирают.

Октябрятам вожатый необходим – Ложкина посылают.

Требуется кого-то по арифметике подтянуть – Ложкину поручают.

К празднику друзьям отряда открытки послать – снова Ложкину доверяют.

Даже в школьном хоре Ложкин пел. Сразу двумя голосами: первым и вторым.

Конечно, в классе были и другие активисты. Председатель совета отряда, звеньевые, член совета дружины Вилкин.

И все тоже активно работали.

Председатель совета отряда поручал Ложкину составлять планы.

Три звеньевых тоже поручали Ложкину составлять планы.

Член совета дружины Вилкин посылал Ложкина вместо себя на заседания.

А Ложкин – что? У Ложкина характер покладистый. Он идёт.

Весною отряд даже отметили. Как активно работавший. Наградили походной палаткой. Чтобы во время похода было где от дождя укрываться.

Ложкину отряд поручил маршрут разработать.

А также достать ведро.

И ещё закупить картошку, соль, чай, хлеб, конфеты «Тузик» и мясные консервы «Завтрак туриста».

Были ещё более мелкие поручения. Насчёт мячика, одеял и спичек.

В заданном районе отряд вышел из электрички.

Председатель совета отряда вдохнул побольше загородного воздуха и сказал:

– Ребята! За активную работу нас наградили палаткой. Думаю, что будет совершенно справедливо, если эту почётную награду мы доверим нести пионеру Ложкину.

– Совершенно справедливо, – поддакнула звеньевая первого звена.

– Точно! – сказал звеньевой второго звена.

А звеньевой-три уточнил:

– Я настолько уважаю товарища Ложкина, так ему безгранично верю, что поручил бы ему также нести и продукты.

Ложкин уже открыл было рот, но член совета дружины Вилкин поднял руку и опередил его:

– Знаю, знаю, что ты хочешь сказать. Можешь не благодарить. Главное, чтобы ты не забыл тут барабан.

Положили пионеры на Ложкина всю поклажу (поскольку у него характер такой покладистый), запели песни и пошли.

Впереди председатель совета отряда идёт. Не оглядывается.

Звеньевые: «Шире шаг!» – командуют.

Природа туристам зелёный свет открывает.

Асфальтовая дорога влево ушла. Грунтовая – вправо. Тропинка в лес привела, поюлила-поюлила и растворилась где-то среди брусничных кочек.

– Привал! – скомандовал член совета дружины Вилкин. – Пора и перекусить.

– Совершенно справедливо, – откликнулась звеньевая первого звена.

– Точно! – согласился звеньевой-два.

– Разжечь костёр! – скомандовал председатель совета отряда. – Ложкин!

Но никто не откликнулся.

– Ложкин! – крикнул член совета дружины Вилкин.

Но и теперь никто не откликнулся.

– Ложкин! Ложкин! – закричали все тридцать четыре пионера.

– Ин… Ин… – ответило эхо.

– Отстал, что ли? – удивился председатель совета отряда.

– Совершенно очевидно, – согласилась звеньевая первого звена.

– Точно! – кивнул звеньевой-два. – Надо в горн подудеть.

– Так ведь горн-то у Ложкина, – нахмурился горнист.

– Безобразие! – сказал член совета дружины Вилкин. – Проявил такую недисциплинированность! Подвести весь отряд! Отстать, когда на тебя вся надежда! Оставить своих товарищей без продуктов!

– Совершенно верно. И без одеял, – уточнила звеньевая первого звена.

Первое звено помрачнело.

Второе нахмурилось.

Третье издало глубокий вздох.

Над ёлками тоже туча нависла. Ка-ак хлынет дождём!

А палатки нету…

И консервы «Завтрак туриста» у Ложкина остались.

– Придётся возвращаться, – заявил председатель совета отряда. – Времени уже двадцать один час.

– Совершенно верно, – взглянула на часики звеньевая первого звена. – Две минуты двадцать второго…

– Точно, – подтвердил звеньевой-два. – А куда идти? Председатель совета отряда сосредоточился:

– Кому было поручено ориентирование на местности?

– Ложкину…

Утром над лесом кружил вертолёт. Низко-низко. Тридцать четыре пионера бежали по кочкам, задрав головы вверх, и кричали:

– Дяденька! Мы здесь!

– Дяденька!

– Совершенно верно!

– Точно! Мы здесь!

Вертолёт сделал круг, и тогда тридцать четыре пионера увидели, как в круглом окне вертолёта показалась голова Ложкина, а вслед за этим с неба посыпались банки с консервами «Завтрак туриста».

Эх, если бы председатель совета отряда поручил нести консервный нож кому-нибудь другому!

А то ведь опять же этому Ложкину…

Выбрали однажды кудесника Кудеяра Добрынина в родительский комитет. Давно когда-то!.. То ли семьсот лет назад, то ли семьсот четырнадцать – теперь уже не припомнишь. В ту пору внук у него в школу бегал. Изучал разные буки-веди… И так хорошо Кудеяр Добрынич в родительском комитете работал, что его и на следующий год выбрали, и потом ещё выбрали, и опять… Так он и до сегодняшнего дня членом родительского комитета дотянул.

Понимаете, очень это ребятам удобно: иметь под боком своего волшебника. Чуть что понадобилось – сразу к нему:

– Кудеяр Добрынич, завтра соревнования по лыжам, а с погодой, видите, что творится!.. Обеспечьте, пожалуйста!

– Кудеяр Добрынич, макулатуры маловато. Придумайте что-нибудь!

Просто и удобно. Никаких письменных заявлений. Всё в устной форме.

А кудеснику трудно, что ли? Улыбнётся – и обеспечивает, и придумывает.

В меру своих сил и способностей.

Ему для своих пра-пра-пра– в шестой степени внуков ничего не жалко. То хоккейную площадку за ночь соорудит, то стенгазету выпустит, то ещё чего обеспечит.

А тут вдруг – на тебе! – сам заявление подаёт.

– Увольте, – говорит, – не могу. Выше сил моих, – говорит, – выше способностей!

Из-за чего взбеленился-то, чудак этакий? Совсем из-за пустяка.

Пионеры к нему с просьбой обратились. Дескать, класс у нас не дружный. А надо, чтобы дружный был. Подавай, стало быть, кудесник, нам дружбу. Вынь да по ложь!

Растерялся старина.

– Не могу, – лепечет. – Дружба – она не это… не веник. Её… это… самим как-то… Не могу я так: вынь да положь.

– Ну тогда принеси. На блюдечке с голубой каёмочкой!

– Как это?.. С каёмочкой?.. – совсем побелел Кудеяр Добрынин. – Увольте! – говорит. – По собственному желанию.

Только хотели пионеры взяться за него как следует, об активности напомнить, об общественном долге, родительской ответственности – глядь, а его и нет уже. Словно сквозь стул провалился. Ушёл от ответственности родительской. На то и кудесник.

Исчез, стало быть.

А жаль. Нам бы с ним в редакции тоже посоветоваться не мешало. Ведь и к нам из разных школ пишут, пишут:

– Помогите организовать дружбу!

– Выньте да положьте!

– На блюдечке с голубой каёмочкой!

Впрочем, нам не надо кудесника.

Дружба – она такая! Не украдёшь её, не купишь, взаймы не возьмёшь. Самим её добывать нужно. В уважении друг к другу, в общих делах.

Разве можно дружбу организовать?!..

А кудесника всё-таки жаль. Ведь надо – столько лет в родительском комитете состоял, а тут вдруг – раз! – и исчез. По собственному желанию.

В школе № 9 случай произошёл.

Совершенно случайный случай.

Валерка Бубнов возле дверей застрял.

То ли забыл чего, то ли вообще решил не выходить в коридор, но так или иначе, – замешкался. А Наташка Фунтикова воспользовалась этим случайным Валеркиным замешательством и первая на переменку вышла.

Следом учительница шла.

– Молодец! – сказала она Валерке. И даже по голове его погладила.

Поначалу Валерка и сам не понял: с чего он вдруг «молодец»? Но в ту же переменку всё стало ясно. Самому Валерке, его одноклассникам, завучу Марине Вениаминовне и всей школе в целом.

Оказывается, Валерка Бубнов совершил благородный поступок! Прямо в дверях! Пропустил вперёд себя девочку.

– Так должен поступать каждый! – сказало на переменке школьное радио.

Мальчишки стали на Валерку глаза таращить.

Девочки – поглядывать искоса.

И секретно на него пальцами показывать. Своим подружкам из других классов.

Малыши со второго этажа прибежали. Хотели было «тили-тили-тесто» кричать, уже и рты разинули, но не закричали – не поняли: какую именно девочку Валерка вперёд себя пропустил?

Старшеклассники на Валерку внимание обратили.

– Ну, ты даёшь! – сказали сразу двое. Дуэтом.

– А что, – смутился Валерка, – трудно, что ли?

В класс он самым последним вернулся: выждал, пока все девочки не прошли. И мальчишки заодно.

И понимаете, в какое положение человек попал? В совершенно новое для себя положение.

Раньше он сломя голову летел. Всё равно куда. Разве думал он раньше о каких-то там девчонках? Да никогда! А тут пришлось думать. Дорогу им в дверях уступать. На улице здороваться.

Иначе – куда деваться? Что тогда про Валерку скажут? Что подумают?

А так он, ни с того ни с сего, – герой! В стенгазете про него пишут. На родительских собраниях в пример ставят. До того дошло, что в школе даже «Неделю вежливости» объявили. До самой субботы включительно. Старшеклассники на Валерку зашипели сквозь зубы:

– Ну, Бубен, погоди!

Придёт, мол, и следующий понедельник.

Тут ещё из Дома пионеров сообщение поступило. Дескать, состоится там сбор актива по вопросам вежливости. Само собой, Валерку туда первым направили.

Он и пришёл первым. Выяснил, в какой комнате заседать будут. Оказалось, в спортзале. Там уже стол для президиума стоял и много скамеек.

Валерка на первую сел. Стал ждать.

Другие активисты собираться начали. Из всех школ района.

Тоже начали места занимать.

А из Валеркиной школы не идут и не идут!

Валерка по своей скамейке взад-вперёд скользит: места бережёт. А они не идут.

Валерка дальше скользит.

А их нету.

У Валерки уже штаны тёплыми стали. От трения. Ещё немного – и дымиться начнут.

А их всё нету!

Тогда Валерка лёг на скамейку. Во всю длину растянулся.

Всем желающим присесть из положения «лёжа» объявляет:

– Занято! Занято!

Какая-то девочка умудрилась у него в головах пристроиться, так он её ладонями спихнул.

Другая в ногах села. Пришлось – ботинками…

Тут как раз тётенька в красном галстуке.

– Ты что это хулиганишь? – спрашивает.

– Я не хулиганю, – отвечает Валерка из положения «лёжа». – Я места занял. Девочкам.

– Так ты же только что девочку спихнул!

– А это не наша, – объясняет Валерка. – Это чужая какая-то…

– Встать! – говорит тётенька. – Кругом шагом марш! Пришлось Валерке послушаться. Не мог же он со старшим спорить! Это было бы невежливо.

Вышел он в коридор. Сел на подоконник. Слышит: началось собрание. Тётенька эта говорит:

– Просим пройти в президиум пионера Валерия Бубнова. А пионер Валерий Бубнов в зале отсутствует. Какая-то неведомая сила к подоконнику его приковала.

Не может пионер Валерий Бубнов в президиум идти. Не встать ему никак. Трудно ему.

Чего-то он в этой вежливости не до конца понял. И на собрании этом случайный он человек.

Просто полтора месяца назад подвёл его один случай…

Жили-были Малыш и Карлсон. Вместе. Под одной крышей. Точнее, под одной книжной обложкой.

И вдруг Малыш исчез. Напрочь. Совершенно.

А Карлсон остался.

Наоборот было бы понятнее: ведь Карлсон имел пропеллер и он умел летать. Он вообще то улетал, то прилетал…

Но исчез именно Малыш.

На той странице, где он до сих пор находился, осталась лишь большая дырка. Аккуратно вырезанная ножницами.

Дырку, а также исчезновение Малыша обнаружил некий читатель детской библиотеки Крамсаев-Раскрамсаев. И очень возмутился.

Да и как могло быть иначе? Читатель детской библиотеки, он же ученик пятого класса близлежащей школы Крамсаев-Раскрамсаев, считал себя человеком культурным. Раз уж был читателем библиотеки, то его культурность подразумевалась сама собой.

Взять, к примеру, пещерных людей… Почему они были дикарями? Прежде всего потому, что никогда ничего не читали.

А Крамсаев-Раскрамсаев читал. С детства. Ещё в первом классе ему велели записаться в библиотеку. Он и записался. Велели читать – читал.

А потом пришла любовь…

К книге.

Особенно если она про войну.

В прошлом году Крамсаев-Раскрамсаев даже учительницу удивил: все в классе домашнее сочинение на одном-двух листочках сдали, а он – целую тетрадь! Написано, правда, было не так уж много, но зато картинок наклеено!.. И цветные, и чёрно-белые!.. И всё солдаты, солдаты!.. От древнеримских легионеров до Васи Тёркина включительно. Альбом, да и только! Кое-где между картинками строчки пробивались. На тему: «Мой любимый герой».

Среди строчек учительница обнаружила ошибки, но до главной всё-таки не докопалась.

Когда же в следующий раз Крамсаев-Раскрамсаев ещё один альбом с солдатами принёс (на тему: «В жизни всегда есть место подвигу»), то учительница не выдержала, спросила:

– Крамсаев-Раскрамсаев, скажи, пожалуйста: кто помогал тебе создавать такие произведения искусства?

Крамсаев-Раскрамсаев смущённо потупил взор и скромно ответил:

– Моя любовь к книгам…

Да, это была любовь! Порою Крамсаев-Раскрамсаев так влюблялся, что о расставании не могло быть и речи. Библиотека с книгой расставалась, а он – нет.

Д’Артаньян, запертый в крамсаев-раскрамсаевском шкафу, уже целый год ковырялся шпагой в скважине замка. Настойчивый Чингачгук вместе с собакой и четырьмя танкистами обследовали каждую щель. Сын полка Ваня Солнцев, грустно вздыхая, говорил Геку:

– Если бы он не вырвал из меня картинку с пушками, можно было бы одним залпом!..

– Увы, друзья, мы в плену, – грустно подытоживал Иоганн Вайс (он же Александр Белов). – Нас просто заманили в ловушку. Прикинулись культурными людьми и заманили.

Крамсаев-Раскрамсаев торжествовал. В его лагере «перемещённых книг» ряды узников пополнялись. Его любовь к литературным изданиям росла с каждым библиотечным днём.

И вдруг – такая подлость! Такая низость! Не успел он раскрыть в читальном зале «Книгу юных командиров», как обнаружил полное отсутствие всякого присутствия. Бесследно исчезли различные воинские построения, карты сражений, конструкции боевых машин… Его любовь просто обокрали!

С горя схватился он за книгу о Малыше и Карлсоне и обнаружил… Точнее, не обнаружил Малыша.

И тогда Крамсаев-Раскрамсаев завопил:

– Безобразие! Бескультурье! Изорвали! Изрезали! Совершенно новую книгу! Один негодяй лишил возможности сотни ребят!..

– Вы совершенно правы, – грустным голосом откликнулся Карлсон с изрезанной страницы. – Я так привык к Малышу… Мы ведь были с ним неразлучны… Как Чук и Гек. Но знаете, я слышал, что Гек тоже куда-то исчез. А Чук остался… Наверное, Гека утащили какие-то дикари. Пещерные люди. Вы согласны со мной?

Крамсаев-Раскрамсаев молча кивнул. Он не мог не согласиться с Карлсоном. Крамсаев-Раскрамсаев был ведь культурным человеком. И понимал, что такое любовь…

Не так давно я услышал, что одну книгу «буквально из рук рвут». Услышал и задумался. С одной стороны – молодец писатель! С другой – рвать книги ни в коем случае не следует. А с третьей – вдруг эта книга попала к Крамсаеву-Раскрамсаеву? Тогда её нужно непременно вырвать из его рук.

Договорились? По рукам?

Да-да, совершенно верно: дать Крамсаеву-Раскрамсаеву по рукам тоже бы не повредило.

Во имя нашей любви к книге.

Хотите, я вам сказку расскажу? Про капризуль?

Было их много!.. И все они окружали девочку Верочку.

Главным капризулей был учитель физкультуры Афанасий Иванович. Раскапризничался он однажды и заявил:

– Все-все-все! Абсолютно все! Исключительно все должны уметь ходить на лыжах! Край наш северный, лесной, снежный, морозный! А спорт – это здоровье, красота, ловкость, смелость! Поэтому все-все-все, безусловно все, стопроцентно все будут ходить на лыжах!

Верочка сразу побежала к доктору. Но тот раскапризничался и не дал ей освобождения от физкультуры.

Верочка пожаловалась папе.

Папа пошёл на улицу, выбрал крепкие доски и целое воскресенье строгал Верочке лыжи. Целых пять пар сделал! Каждую пару в свой цвет покрасил: красные, синие, жёлтые, зелёные… А одну пару так оставил, подал их Верочке:

– На, дочка, учись.

– Не-е… – насупилась Верочка. – Не хочу такие… Это некрасивые…

– Самые лучшие лыжи! – ответил папа.

– Не-е… Ты дай мне красные.

Дал ей папа красные лыжи. Помог крепления застегнуть. Даже подтолкнул Верочку:

– Вперёд!

И Верочка поехала вперёд. Вернее, не поехала, а просто пошагала: ведь кататься-то надо ещё уметь! А тут, как на беду, эти красные лыжи оказались очень капризными. Они ни за что не хотели ехать рядом, левая всё время стремилась повернуть вправо, а правая норовила взять влево, потом они обе свернули куда-то с дорожки и одна из них ткнулась в пень. Крак! – и сломалась.

– Плохие это лыжи!.. – обиделась Верочка. – Возьму лучше синие.

Взяла синие. Объехала пень, о который лыжу сломала, дальше заскользила. Да всё быстрее, быстрее! Только и синие лыжи оказались ужасными капризулями. Вжик! – и свалили Верочку в канаву. Да не просто свалили, а сразу обе сломались пополам.

– Противные это лыжи! – заплакала Верочка. – Разве на таких научишься кататься? Возьму лучше жёлтые.

Поехала на жёлтых. Пень обогнула, канаву перешла осторожненько да как припустит с горы! Едет – не падает. А тут крутой поворот. Растерялись жёлтые лыжи, раскапризничались, заметались туда, сюда… Хлоп! – Одна лыжа под другую попала. И сломалась.

– Плохие это лыжи! – сказала, поднимаясь, Верочка. – Лезут, куда их не просят. Возьму лучше зелёные.

Обогнула она на зелёных лыжах злосчастный пень, канаву перешла, помчалась с горы быстро-быстро! На повороте наклонилась немного – ш-шик! – повернула – и дальше под гору! Летит Верочка вниз, только ветер свистит – догоняет. Да где ему! Смотрит Верочка: трамплин на пути!.. И сворачивать некуда, и падать страшно. У-ух! – подбросил её трамплин. Бац! – покатилась Верочка по снежному насту. Не на лыжах, а кубарем. У одной лыжи – носок сломан, другая – на две половинки.

– Плохие это лыжи! – совсем рассердилась Верочка. – Возьму уж последние, некрашеные.

Катит Верочка на некрашеных лыжах. Вот уже и пень позади остался, и канава, и крутой поворот промелькнул, трамплин всё ближе, ближе… Присела немного Верочка, спружинила да как оттолкнётся! Птицей полетела! Даже руки, как крылья, раскинула. Звень! – скользнули по снегу лыжи. Покачнулась Верочка, но устояла.

Далеко-далеко сами несли её лыжи. Верочка даже испугалась: как же она теперь дорогу к дому найдёт? Оглянулась, а за ней лыжня тянется. Она сама её проложила. Поехала Верочка по ней обратно – лыжня её прямо домой привела.

– Правильно ты говорил, папа, – сказала Верочка. – Эти некрашеные лыжи – самые что ни на есть лучшие! Не капризные совсем.

А папа улыбку прячет:

– Лыжи, дочка, все одинаковые. Капризных лыж не бывает. Просто ты теперь кататься на них научилась.

А Афанасий Иванович даже поставил Верочке пятёрку. По физкультуре.

Жил-был-поживал да ириски жевал ученик по фамилии Тарасов.

Ириски он любил всякие, уроков терпеть не мог. Никаких! Ни чтения, ни пения. Арифметику и подавно.

Уроки его утомляли. Чтобы не заснуть, он и жевал ириски.

Или залезал под парту и кричал «ку-ка-ре-ку».

Все кругом про Тарасова говорили, что он – трудный. Весь класс, мол, весь отряд назад тянет. По дисциплине, а также по успеваемости.

Ну, а когда в жизни встречаются трудности, что с ними следует делать? Правильно: преодолевать!

На сборе отряда так и решили:

1. Трудности преодолеем!

2. Тарасова перевоспитаем!

3. Не позволим ему оторваться от коллектива, оставшись на второй год!

4. Обратим на Тарасова особое внимание, употребим влияние, найдём взаимопонимание, улучшим его прилежание!

И началась у Тарасова совсем другая жизнь.

До сих пор он был сам по себе, а теперь в окружение попал:

– справа от него консультант по арифметике сел;

– слева, через проход – консультант по русскому языку;

– сзади – два консультанта по истории и ботанике;

– впереди – тоже два, по географии и физкультуре.

Не успеет Тарасов утром в класс войти – тетрадки с домашними заданиями требуют.

– Ай-я-яй! – говорят. – Ты же абсолютно ничего не сделал! Недопонял на уроке? Тогда гляди, как надо.

И начинают

объяснять,

разъяснять,

показывать,

рассказывать,

втолковывать

и растолковывать.

Дождётся Тарасов звонка с последнего урока, удерёт домой – и там звонок! Его собственный, квартирный. Звенит, заливается! Консультанты один за другим идут: трудного Тарасова по всем предметам подтягивать. Каждый в свою сторону, а все вместе – вперёд, к сверкающим вершинам науки!

Другой бы от такой жизни света не взвидел! А Тарасов – ничего, улыбается, ириску жуёт.

Ему объясняют, а он ириску жуёт.

Ему втолковывают, а он ириску жуёт.

Ему показывают, рассказывают, а он сразу две в рот запихал.

Спросят его:

– Как же так, такого пустяка не понимаешь?

– Трудно мне, – отвечает. – Я весь как есть трудный!

Целую неделю возятся с Тарасовым консультанты. В воскресенье на смену им другие приходят: те, которые за дисциплину Тарасова отвечают. У них своя задача: оградить Тарасова от влияния улицы,

двора,

парадной

и лестничных пролётов.

Поэтому должны они Тарасова отвлекать,

привлекать,

увлекать,

завлекать

и развлекать.

Отвлекать от улицы и завлекать в музеи. Увлекать искусством и развлекать цирком.

– За что это тебе честь такая? – спрашивает Тарасова бабушка-соседка. – Всюду за тобой ходят, всюду тебя водят… Ишь ты, фон-барон!

– Не, – отвечает Тарасов. – Я не барон. Я трудный.

Короче говоря, жить стало трудному Тарасову легко-легко. А «лёгким» его одноклассникам – значительно труднее.

Стали они Тарасова к труду приобщать. Принесут метлу и спрашивают:

– Подметать умеешь? Смотри, как это делается. И начинают двор подметать.

Сначала один показывает, потом другой…

Подметут весь двор и снова спрашивают:

– Понял?

– Порядок! – кивает Тарасов.

– Вот и молодец!

Вскоре у Тарасова явные сдвиги наметились. В лучшую сторону. До того он стал образованным, что даже сам научился вопросы задавать. Придут к нему домой консультанты, он и спрашивает:

– Как это окна моют? Мама помыть велела, а я не умею…

От вопросов Тарасов к заданиям перешёл.

– Так, значит, – говорит. – Ты, Смирнова, бери сумку и беги за хлебом. Тебе, Попова, предстоит на базар за картошкой сходить. Колокольчиков ведро на помойку вынесет. Ну а я, так и быть, тем временем учебник полистаю.

Вот до какой сознательности дошёл Тарасов: сам за учебник берётся!

Теперь бы ещё чуть-чуть, совсем немножечко – и… Колокольчиков всё дело испортил.

Наотрез отказался ведро выносить.

– Что я ему, слуга?! – заявил.

Несознательность проявил.

Недопонимание.

Допустил недоработку.

Стали Колокольчикову доказывать – не понимает.

Стали убеждать – ни в какую!

В отряде просто непонятно стало: кого перевоспитывать в первую очередь, Тарасова или Колокольчикова?

Тарасов же, ввиду всего этого, совсем от рук отбился. На Колокольчикова с кулаками лезет.

– Ты в трудные не суйся! – кричит. – Это я первым придумал! Не примазывайся давай! Один желаю быть трудным! Ишь ты, фон-барон выискался!

Наташка Самсонова стала красивой. Не была, не была красивой – и вдруг стала. Ни с того ни с сего. Сначала она об этом девчонкам объявила. Потом меня спрашивает:

– Андрей, правда я красивая?

– Ужасно, – говорю. – Даже смотреть не хочется.

– Балда ты! – обиделась. – Ничего не понимаешь. Мою фотокарточку даже в витрине поместили.

Так вон откуда ветер дует!.. Всего и делов-то, что в фотографии витрину обновили. Впрочем, для Самсоновой это, конечно, событие. Дня не прошло – у неё уже новая причёска. Раньше на затылке какой-то мышиный хвостик болтался, а теперь вдруг из этого хвостика целая египетская пирамида выросла! Чудеса техники!

А разговоров-то, разговоров! Всему классу прожужжала уши о своих внешних данных, фотогеничности, искусстве кино и о современном состоянии театра. В кино она теперь каждый вечер ходит – изучает. А географию ей учить некогда: две двойки заработала. По арифметике тоже – ни в профиль, ни в фас.

В понедельник подходит ко мне Маринка Рубейчик, наш командир отряда, спрашивает:

– Андрей, что ты думаешь о Наташе?

– Думаю, – говорю, – что её пора отсадить с моей парты подальше.

– Это почему? – удивилась Маринка.

– Заниматься мешает. На всех уроках про свою красоту ненаглядную болтает.

– Не-ет… – Задумалась Маринка. – Это не выход. Понимаешь, ей же надо помочь. Надо её спасать.

– А я тут при чём? – спрашиваю.

– Ты и должен ей помочь. Вы за одной партой сидите, тебе влиять проще. В общем, не маши руками, это тебе пионерское поручение.

Придумала! Разве такие поручения бывают!

Дома я по-мужски с папой поговорил.

– Да, трудное дело, – согласился папа. – Красота – противник очень опасный. Это тебе не лом собирать. И отказываться нельзя, некрасиво получится. Сами ведь говорите: «Ты в ответе за отряд, а отряд – за всех ребят». За всех – значит, и за Самсонову. Тебе отряд поручил её воспитывать – значит, выполняй!

Легко сказать: выполняй. А как?

Пошёл я посмотреть на этот знаменитый портрет. В витрине Наташка в самом центре висит. А рядом какой-то тип с усиками. Смотрит на Наташку и улыбается. Ещё какая-то старушка улыбается. Все улыбаются! Не люди, а чудики какие-то. И чего тут, в этой компании, Наташке-то улыбаться? Ну, сделали с неё портрет и сделали. Теперь висит вот. Мухи по нему ползают. Да и выгорел уже весь. Снимать пора.

Подумал – и даже заикнулся от неожиданности. Ай да я! Вот это идея! Пора снимать Самсониху!

На следующий день прямо из школы я пошёл в эту фотографию. Всю дорогу думал, как приду и скажу дяденьке: так, мол, и так, надо этот портрет снимать. Дяденька меня, конечно, поймёт.

Прихожу, а там – тётенька. Сидит и от нечего делать что-то вяжет. С тётеньками труднее. Они же как начнут расспрашивать: зачем?.. почему?.. отчего?.. Но делать нечего, говорю:

– Здравствуйте, у меня к вам большая просьба. Мне очень нужен один портрет с витрины.

– С витрины не выдаются, – отвечает.

– Но мне очень-очень нужно!

Тётенька отложила свой клубок.

– Какой портрет-то? – спрашивает.

– Девочки одной. Наташи Самсоновой. Она ещё так боком сидит и улыбается. В самом центре висит.

– Это восемнадцать на двадцать четыре, что ли? – Тётенька отложила свой клубок и встала. – Пойдём, покажешь.

Портрет она рассматривала долго. То на Самсониху посмотрит, то на меня, то опять на Самсониху. Потом спрашивает:

– А зачем тебе эта фотокарточка понадобилась?

– Надо, – говорю.

– Значит, её Наташей зовут? – улыбается тётенька.

– Наташей, – говорю. – Самсоновой.

– Ты что же, с ней вместе учишься?

– В одном классе.

Тётенька прямо цветёт в улыбке, глаза прищурила:

– Вы с ней, наверное, и в кино вместе ходите?

– Конечно, – говорю. – Если в школе культпоход, вместе ходим.

Тётенька ещё больше заулыбалась.

– Надо тебе помочь, – говорит. – Идём.

Вернулись мы в фотографию. Тётенька сразу куда-то за тёмную штору в другую комнатку юркнула, слышу – говорит:

– Аркадий Семёнович, можно вас на минуточку? Там к нам юный Ромео пожаловал. Так интересно!

Вот ненормальная! Какой я ей Ромео? Думает, я ничего не соображаю, и несёт всякую чушь!..

Вернулась она вместе с длинным-длинным дяденькой. Встал он рядом со мной и смотрит сверху, тоже улыбается:

– Гм… Значит, тебе нужен портрет?

– Очень нужен, – говорю. – Понимаете, такое дело…

– Понимаю, юноша, понимаю, – говорит. – Всё понимаю. И не надо ничего объяснять. И я был когда-то школьником!..

– Надо ему помочь, – напоминает тётенька.

– Конечно, – соглашается Аркадий Семёнович. – В таком деле помочь – это же благородно! Возвышенно!

– Так снимете с витрины? – спрашиваю.

– Зачем снимать? – улыбается Аркадий Семёнович. – Пусть висит! Пусть на эту девушку люди любуются! Пусть все видят, какая она красивая!

Я растерялся.

– Как же так? – спрашиваю. – Вы же сами сказали: надо помочь.

– Надо помочь! Но не надо снимать. Я вам, дорогой юноша, отпечатаю дубликат! Такой же большой. Восемнадцать на двадцать четыре.

Вот это фокус!..

– Нет, – говорю. – Дубликата мне не надо. Мне тот нужен, с витрины.

– Да я вам ещё лучше сделаю! – сияет Аркадий Семёнович. – Дома на стенку повесите!

– Да не надо мне на стенку! – не выдержал я. – Она мне и в школе-то надоела хуже горькой редьки!

И тут все сразу кончили улыбаться. Аркадий Семёнович посмотрел на тётеньку, пожал плечами:

– Тогда я отказываюсь что-либо понимать…

– Что ты нам голову морочишь! – накинулась на меня тётенька. – Мы думали, он с благородными намерениями…

– Конечно, с благородными, – говорю. – Я же эту Самсониху спасти хочу, а вы её губите.

– Губите? – изогнулся ко мне Аркадий Семёнович. – Мы губим Самсониху?

– Факт! – говорю. – Она же зазналась. Стала плохо учиться, отрывается от коллектива. И вообще, у меня это – пионерское поручение. Меня сюда Марина Рубейчик послала.

– Так-так-так… – Аркадий Семёнович выпрямился и почесал подбородок. – Но при чём здесь портрет?

– Так ведь Самсониха теперь всем твердит, что она красивая, – объясняю, – что у неё внешние данные, что она будет сниматься в кино и география ей не нужна. А до этого она географию учила. Вы её этим портретом с толку сбили.

– Н-да… – Аркадий Семёнович взялся за тёмную штору, собираясь уходить. – Что будем делать, Лия Львовна? Общественность требует…

На следующий день я этот портрет в школу принёс. Показал Самсонихе.

– Вот, – говорю. – Если двойки не исправишь, висеть ему в стенгазете.

Самсониха, конечно: «Отдай!», и «Андрюшенька», и «миленький», и «хорошенький». Только на меня все эти ласкательные суффиксы не действуют. Портрет я домой унёс. Чего это я буду отдавать такой хороший портрет? Наташка на нём и правда красивая: правильные черты лица, мягкий овал… Некрасивую бы на витрину не выставили. Так что пусть она у меня дома висит. Смотрит со стенки, как я уроки делаю.

Прежде Лёша Ковырялкин всегда завидовал путешественникам. «Вот, – думал он, – жизнь так жизнь!» Будь он на месте Колумба, он бы, высадившись на американский берег, первым делом к пальме побежал. И вырезал на её стволе: «ЛЁША». Нет, лучше: «ЛЁША КОВЫРЯЛКИН».

К сожалению, время Колумбов уже прошло, а время Лёшиных путешествий ещё не наступило. Правда, один раз он ходил в поход со своим классом и по дороге на свиноферму им даже попалась неизвестная скала. Но что-нибудь написать на ней Лёша не смог, всё уже было занято. Скала сообщала, что «ЗДЕСЬ БЫЛ ПЕТЯ», «СТАСИК КАРАСИК», «СЕЙ КАМЕНЬ ПОСЕТИЛА ГРУППА ВЫПУСКНИКОВ ТЕХНИКУМА ХОРОШЕГО ПОВЕДЕНИЯ ГОРОДА ПЯТИПАЛАТИНСКА», а также «ДУСЯ, МУСЯ И АГРИППИНА».

Негде было Лёше развернуться. Начертать и увековечить.

С горя пошёл он в парк и вырезал на садовой скамейке ножом: «ЗДЕСЬ БЫЛ ЛЁША». Два дня спустя он пошёл полюбоваться на свою работу и обнаружил, что его фразу кто-то продолжил, приписав: «ДА ВЕСЬ ВЫШЕЛ…».

«Куда это я вышел? – удивился Лёша. – Может быть, погулять? Или вышел в люди? Но почему «весь»? Новая надпись его как-то обидела. Он присел на соседнюю скамейку, достал нож и вырезал просто: «ЛЁША».

Уже на следующий день Лёша обнаружил, что рядом с его красивым именем вырезано другое слово. Совершенно отрицательное по содержанию. Намекающее на его умственные способности.

Совсем было приуныл Лёша. В школу пришёл окончательно грустный. Сел за парту…

И тут его осенило!

Парта – это вам не скамейка, где каждый может писать что угодно! Парта – его, Лёши Ковырялкина! Он и сидит за ней один. Даже пополам делить не надо. Вон она какая огромная: целый год выреза́ть можно.

И Лёша вырезал: «ЛЁША».

Во время урока русского языка.

На ботанике добавилось: «КОВЫРЯЛКИН».

На уроке истории Лёша вырезал дату своего рождения. Для истории, разумеется. А также изобразил два скрещённых меча на фоне щита с заклёпками.

На географии появился якорь.

– Что скажешь? – спросил Лёша Вовку Ерохина.

– Нож острый… – уклончиво ответил тот.

– А голова тупая, – откликнулся сбоку Димка Ларин.

«Завидует», – решил Лёша. И на следующий день вырезал формулу по математике: а-квадрат плюс б-квадрат и всё, чему эти квадраты равняются. Точно по учебнику.

На парте всё ещё оставалось много свободного места.

«Все формулы вырежу, – улыбнулся про себя Лёша. – По математике и по физике. Потом буду отвечать на ощупь».

И вырезал.

Правда, отвечать на ощупь ему не пришлось. Пока он с формулами возился, они у него просто в голове застряли. Словно Лёша их не на парте вырезал, а где-то там, в памяти.

К концу третьей четверти парта пестрела различными словами, рисунками, формулами, склонениями, спряжениями и, почему-то, совершенно посторонним именем «ЛЮСЯ».

– Народное творчество! – сказал Вовка Ерохин. – Резьба по дереву! Умелец ты у нас, Лёшка!

– Н-да… – согласился Димка Ларин. – Такую парту в музей надо. Слышал я, в следующем году как раз открывается музей школьного образования. Экспонаты уже собирают? Отдашь парту?

– А чего?.. – смутился Лёша. – Если возьмут…

– Конечно, отдай, – поддержал его Вовка Ерохин. Только как же ты сам без парты-то?..

– Вот именно, – удивился Лёша. – Где же я сидеть буду?

– Так ведь не сразу заберут, – успокоил его Ларин. – Пока согласовывают, открывают, то да сё – новую сделаешь.

– Как? – ещё больше удивился Лёша.

– Пойдёшь в кабинет труда. Доски там есть. Григорий Фёдорович покажет, поможет…

Целый месяц трудился Лёша: пилил, строгал, склеивал, красил. Парта получилась – хоть в музей! В классе даже мнения разделились: какую, действительно, отправлять?

– Конечно, новую! – убеждал всех Димка Ларин. – Представляете: стоит в музее парта! Ни одной царапинки на ней нет! А рядом – табличка: «СДЕЛАНА СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ УЧЕНИКА КОВЫРЯЛКИНА».

– Но тут же это… – цеплялся за старую парту Вовка Ерохин. – Это самое… Резьба по дереву…

– Тогда пусть сам решает.

– Чего тут решать, – улыбнулся Лёша. – Новую отдам. Куда же в музей такую исчирканную? Да ну её!.. Я и себе ещё одну новую сделаю.

Трудно быть старшим братом. Особенно если младший такой, как у меня Игорь. В общем-то он парень неплохой. Не драчун. Не задира. Просто он очень сообразительный.

Мне мама часто говорит:

– Ты, Костя, – старший. Ты должен за Игоря заступаться, не давать его в обиду, он – младший.

Я это давно понял, а теперь и Игорёк разобрался, что к чему. Теперь его только на улицу выпустят – через минуту он уже где-то подрался и ко мне бежит:

– Костя! Вовка с четвёртой лестницы дерётся. Иди дай ему.

Видали? Иди, значит, и дай. А во дворе у нас полно разных бабушек-старушек. Они сразу же закричат:

– Ты что это руки распускаешь? Ты же – старший! Тебе надо младшим пример показывать, а ты сам дерёшься. По силе, что ли, нашёл? Хулиган!

В общем, положение безвыходное. С одной стороны – заступаться надо (потому что старший). С другой стороны – драться нельзя (потому что, опять же, – старший). А у Игоря с этим Вовкой с четвёртой лестницы что ни день – конфликт.

Вот недавно иду я по двору, смотрю: эти два приятеля-неприятеля за кустами сирени устроились.

– Только тронь! Только попробуй! – кричит Игорь. – Я Косте скажу! Он, знаешь, что с тобой сделает?

– Боялись мы твоего Кости, – зудит Вовка с четвёртой лестницы. – У меня двоюродный брат в шестом классе учится. Скажу ему, так он твоему Косте ка-ак даст!

«Вот, – думаю, – интересно получается. Эти два шкета поссорятся, а мне, значит, ка-ак дадут! Я этого брата из шестого класса и знать не знаю, ни разу ему на ногу не наступал, а он мне ка-ак даст!»

Но слышу, и Игорь не сдаётся.

– Из какого класса? – спрашивает. – Видали мы таких! А ты Серёжку Маслова знаешь? Он Костин приятель. Так вот: этот Серёжка уже в седьмом классе учится. Он твоему двоюродному такое покажет!..

«Кто? Серёжка? – Я чуть на землю не сел от удивления. – Когда же это он драться-то научился? Он ведь толстый, очкастый и вообще тихоня. Его в лагере даже девчонки дразнили… Но в общем-то это даже хорошо, что Серёжка за нас. Он это, значит, придёт сюда и этому двоюродному что-то покажет…»

– Ничего он не покажет, – опять зазудел Вовка с четвёртой лестницы. – Ему Петька Маковкин не позволит. Он твоего Серёжку нокаутом раз – и приветик!

(Бедный Серёжка! Конечно, куда ему, очкастому, против нокаута? Не устоит…).

– Петька-то, знаешь, – продолжает Вовка с четвёртой лестницы, – он уже и не школьник вовсе, а в ПТУ занимается. И ещё он тренируется в боксёрской школе, во!

«Ну, – думаю, – теперь мой Игорь окончательно сражён».

Однако нет. Рыпается ещё.

– Ерунда твой боксёр, – говорит. – Вот у Людки пионервожатый с завода – это да! Самбист! Понятно? Он твоего боксёра одной левой на обе лопатки – раз!

«Ого! – думаю. – Наши дела не так уж плохи: пионервожатый в драку вступил. Теперь очередь за директором школы. Интересно: на чьей стороне он драться будет? На Вовкиной или на нашей? Ну, а если директору попадёт? Он, конечно, пожалуется заведующему роно. Жаль только, что там заведует тётенька… Ну да ничего – у неё зато портфель здоровенный. Она им ка-ак даст! А потом, хорошо бы ещё заманить в нашу драчную команду дядю Федю – пожарника. В прошлом году он за общество «Динамо» выступал. Представляете, что получится, если его обидеть? За него же всё это самое «Динамо» вступится! Вот будет здорово! Футболисты начнут ногами брыкаться! Хоккеисты – клюшками махать! Интересно: в каком обществе Василий Алексеев? А то он штангой бы ка-ак хватил! А потом… Потом надо ещё кого-нибудь позвать на подмогу…»

Но позвать никого не удалось. И всё из-за Вовки с четвёртой лестницы. Он, конечно, не такой сообразительный, как наш Игорь, и потому всё испортил.

– Ну да, – говорит, – будет тебе пионервожатый драться… Ему нельзя.

– Почему это нельзя? – опять запетушился мой братец. – За правое дело можно.

– За какое же это правое?

– А пусть твой боксёр не лезет.

– А пусть твой Серёжка не задаётся.

– А он и не задаётся. Но если только твой двоюродный сунется…

– Чего ему соваться? Охота была об твоего Костю руки пачкать.

– Об кого, об кого это пачкать? Об Костю, да? Ну-ка, повтори! Я тебе, знаешь, что за Костю сделаю?!

– Попробуй только!

– И попробую!

Дальше я слушать не стал. Домой пошёл. А правда, это здорово, когда младший брат за тебя заступается?

Сделал я недавно одно открытие. В какой области знаний – точно не скажу. Во всех науках сразу.

Вот изучаете вы в школах разные предметы и, наверное, думаете, что каждый из них – сам по себе. Ну, какое отношение имеет, к примеру, математика к русскому языку? Смею вас заверить: имеет. Да ещё какое! Порою самое неожиданное.

До недавнего времени я думал, что плюсы и минусы – это только в математике да ещё в физике. В русском языке их нет и быть не может. Теперь приходится признать: заблуждался. Недопонимал, недоучитывал и ещё чего-то не…

С этого самого «не» у меня всё и началось.

Ну, что такое «не»? Две буквы всего: «не» – и только. Микрочастица какая-то. Отрицательно заряженная. И поэтому ужасно НЕ-приятная, НЕсимпатичная какая-то.

Зададут тебе, к примеру, на дом задачу. Ну, а ты, разумеется, вместо того, чтобы согнувшись крючком сидеть, до самой ночи доблестно в хоккей сражаешься. Сила! Красота! Мужество! В хоккей играют настоящие мужчины! И так далее. А на первом уроке – вопрос: «Решил?» – и словно на полной скорости подножка: «Не решил». – «Выполнил?» – «Не выполнил». – «Сделал?» – «Не сделал».

И ведь что такое «не» по сравнению с человеком? Муравей! Букашка! Даже мельче. А под ногами путается, мешает.

Я бы её вообще упразднил. Исключил. За вредность.

Долго я с этой идеей носился. Месяца два. Хотел уже садиться письмо писать. В Главное управление словарей и энциклопедий. Но в последний момент посоветоваться решил, проконсультироваться у ребят.

Прихожу в школу. «Так и так, – говорю. – Долой частицу „не“!»

Думал, сейчас общее ликование начнётся, бурные аплодисменты, переходящие в овацию. А тут – молчат…

Потом один мальчишка, толстый такой, говорит:

– Не… «Не» – нужная.

– Правильно, – подхватил я. – Ненужная! Упразднить!

– Не… – опять тянут. – Нужная она, «не».

Чудаки какие-то!.. Фразы строить не умеют. Вместо: «Она не нужная» – говорят: «Нужная она не…».

А этот толстый даже за партой встал.

– Нельзя, – говорит, – упразднять. «Не» нам крайне НЕобходима. Без неё просто НЕмыслимо. И вообще частица эта не вредная, а полезная.

Трах! Бабах! И от моей идеи ничего не осталось. Даже каких-либо сомнений. Доказали как дважды два. С фактами в руках.

Принесли планы отрядной работы за прошлое полугодие и говорят:

– Видите пункт «А»? «Ежемесячно выпускать стенную газету…»

– А вы ничего не выпустили! – догадался я.

– Нет, – говорят, – так сказать нельзя. Работа ведётся. Заголовок уже нарисовали. Просто недовыпустили ещё.

– А насчёт пункта «Б»? – спрашиваю. – «Выполнить нормы ГТО…»

– НЕДОвыполнили.

– А подтянуть успеваемость?

– НЕДОподтянули…

Тут мне всё ясно стало. «НЕ» – частица отрицательная. «ДО» – положительная. Плюс на минус взаимоуничтожаются. Если, к примеру, кроме актива, на сбор отряда никто не явился, – значит, НЕДОпровели. С дисциплиной плохо – НЕДОналадили. Работу завалили – НЕДОработали.

Плюс на минус – и всё в порядке! И ругать не за что: пытались ведь! Старались ведь! Просто НЕДО…

– Всё в порядке! – говорю. – Между нами возникло всего лишь маленькое НЕДОпонимание. «НЕ» – выкидываем, «ДО» – оставляем. Договорились?

Молчат ребята. Мнутся.

– Не… – говорят. – НЕобходимо подумать.

Решили так: неделю на размышление.

Только этот срок оказался велик. Всего два дня пролетело – получаю письмо. Из этого самого отряда. «Так, так, – думаю. – Сейчас тут будут всякие «НЕДО…». Читаю – всё наоборот:

А дальше – никаких «НЕ», сплошные «ДО».

«ДОкладываем. ДОработали. ДОдумали. ДО-копались до истины. ДОсконально изучили. ДОстигли понимания.

Работать ДОлжно ДОбросовестно.

И тогда никакие „не“ НЕ страшны».

А ведь и верно…

– Послезавтра начинаю новую жизнь!

– А почему не завтра?

– Завтра не могу: по телевизору будет интересный детектив!..

Должен признаться, что мы, взрослые люди, не всегда достаточно чутки. А также не всегда достаточно уважительны.

По отношению к детям.

Мы зажимаем их юную инициативу.

Не даём проявиться их самостоятельности.

Не доверяем… Не замечаем… Не видим… Не слышим…

Есть такое мнение.

Поэтому я решил хоть один раз попробовать рассеять все эти «не». Пойти к ребятам и рассеять. Выяснить для себя: насколько я отстал в понимании современного пятиклассника? Услышать их собственные соображения на этот счёт.

Пятиклассники ради меня даже на жертву пошли: после уроков задержались. Для проведения дискуссии.

О чём бы мне хотелось поговорить, я пятиклассникам заранее сообщил.

А когда встретились, спросил: каково их мнение по данному вопросу?

Пятиклассники минут пять помолчали. Для приличия. Потом потихоньку начали подбираться к теме.

Прежде всего выяснилось, что мнения бывают двух видов: личные и общественные.

Вот когда Люся Шустикова на уроке географии подсказала Лиде Мухиной, что медведи коала водятся в Антарктиде, – это было её личное мнение.

А когда потом Люсю всем отрядом ругали за подсказки, – это было уже общественное мнение.

Меня больше интересовал первый вариант. Насчёт личного мнения.

Тут в классе хлопнула дверь, влетел какой-то растрёпанный очкарик, кивнул мне головой, втиснулся за вторую парту средней колонки, щёлкнул замками солидного портфеля, извлёк оттуда тетрадку, открыл её на первой странице, пробежал глазами написанное, встал и торжественно произнёс:

– Я хочу сказать своё личное мнение по интересующему нас вопросу. Ещё выдающийся немецкий поэт Эф Шиллер восклицал: «Горе мне… если мои убеждения будут колебаться в зависимости от биения моего пульса». А выдающийся русский писатель-демократ Эн А Добролюбов говорил: «Человека, меняющего свои воззрения из угождения первому встречному, мы признаём дрянным, подлым, не имеющим никаких убеждений». – Докладчик перевёл дух и продолжил: – Что я сам думаю по данному вопросу? Мнение – это есть суждение, убеждение, заключение, вывод. Мы как раз и собрались для того, чтобы обменяться мнениями. По данному вопросу. Мы должны обменяться самыми противоположными мнениями. Ибо, как сказал в своё время древний учёный Геродот, «если не высказаны противоположные мнения, то не из чего выбрать наилучшее».

Ну, удивил меня очкарик! Вот это эрудит! Геродота знает.

– За свои мнения мы должны бороться, – говорит. – Мнения, что гвозди: чем сильнее по ним бьёшь, тем глубже они входят.

– Это что же, твоё такое мнение? – спрашиваю.

– Нет, это сказал Александр Дюма-сын, – говорит. – Но я с ним целиком согласен.

Захлопнул он свою тетрадку и сел.

Тут же за первой партой девочка поднялась. Тоже тетрадку открыла.

– Мы очень рады, – затараторила, – что вы пришли к нам поговорить откровенно. Со взрослыми мы очень редко говорим откровенно. А, откровенно говоря, нам есть что сказать… Моё личное мнение состоит в том, что откровенность сближает людей, страны, материки и далёкие космические миры Вселенной.

От таких масштабов у меня даже дух захватило!..

А девочка между тем кончила читать и на какого-то мальчишку смотрит. В классе шушуканье началось.

– Любкин! Любкин! – зашелестело.

Любкин встал. Носки своих ботинок разглядывать принялся. Потом вздохнул и как-то виновато улыбнулся:

– Я тетрадку забыл…

По классу прошло движение. Одни головы втянулись в плечи, другие вытянулись на своих шеях в сторону Любкина.

– Не беда, – хотел я подбодрить Любкина. – Скажи, что хочешь сказать, своими словами.

– Я забыл… – говорит Любкин.

– Что забыл-то?

– Слова эти… Мои которые… О собственном мнении…

Тут уж и я растерялся. Как-то даже неловко стало: человек своё собственное мнение дома забыл! Ему захватить велели, а он его на кухонном столе оставил.

И ребята растерялись: что о них посторонний человек подумает?

А что я подумаю?.. Ничего особенного.

Ребята они вроде неплохие. Добросовестно подготовились к встрече. Даже Геродота прочитали. Согласовали всё. Докладчиков назначили. Прорепетировали…

А что Любкин чего-то там дома забыл, – не велика беда! Поругают его потом, после моего ухода – и не будет больше ничего забывать. С вечера будет всё в сумку складывать.

Одно только меня насторожило: а вдруг не найдёт? Перероет всё дома и не найдёт? Вдруг у него, у Любкина, и не было этого собственного мнения вовсе? Просто бумажка какая-то была. С буквами…

Хотя, может быть, я и ошибаюсь. Зря придираюсь к пятиклассникам. Людям вполне самостоятельным и инициативным.

Нет-нет, настаивать я не стану.

Просто это моё сугубо личное мнение.

На почтовом отделении № 76 произошёл совершенно невероятный случай.

Поступила туда бандероль – огромная-преогромная! Два метра на два и ещё раз на два. Контейнер целый, а не бандероль! В разных местах дырки на ней проделаны. По всем бокам надписи: «Срочно!», «Сверхсрочно!», «Осторожно!», «Не кантовать!».

Шесть почтальонов тащили эту бандероль в дом № 10, в квартиру № 2.

Разрезали верёвки, спороли материю, открыли ящик – а там Стручков сидит. Виктор Петрович. Ученик пятого «а» класса близлежащей школы.

– Откуда ты? – удивился весь дом № 10.

– Из экспедиции, – пробурчал Стручков и пошёл мыть руки.

Тут некоторые жильцы дома № 10 младшего возраста стали припоминать, что, действительно, ранней весной текущего года Витька Стручков всё время болтал о какой-то экспедиции.

А теперь, значит, вернулся.

С доставкой на дом.

Жители дома № 10 младшего возраста до вечера сидели во дворе, ожидая своего товарища Стручкова с отчётом о проделанной работе, а также рассказами о невероятных приключениях. Но товарищ Стручков во двор не вышел. Очевидно, результаты его открытий были очень секретными и разглашению не подлежали…

По правде-то говоря, никакой секретности в экспедиции Виктора Петровича Стручкова не было. Просто Виктор Петрович решил о своей поездке помалкивать. Поэтому жители дома № 10 младшего возраста так и остались в полной неосведомлённости.

Но я, автор этой фантастической истории, разумеется, знаю всё. В мельчайших подробностях.

И так как я считаю результаты данной экспедиции весьма важными для будущих исследователей, путешественников и первооткрывателей, то привожу подробности.

Начну с факта, не требующего доказательств: все мы мечтаем о путешествиях в дальние страны, о приключениях, открытиях, трудностях и даже опасностях, связанных с этими путешествиями. Да и стоит ли обращать внимание на какие-то там трудности, если вдруг предоставляется возможность своими глазами увидеть вершины недоступных гор, нехоженые просторы тайги, берега неизведанных островов?! Чепуха все эти трудности!..

Виктор Петрович Стручков был по этой части твёрдо в себе уверен: уж он-то не подведёт! Пищать не будет! «Мама, я хочу домой» не запоёт!

(Забегая вперёд, могу заверить, что, действительно, в экспедиции Виктор Петрович Стручков не пищал и домой не просился).

Отправиться в экспедицию Виктор Петрович Стручков решил твёрдо и бесповоротно. А главное, немедленно.

И в самом деле: чего ждать-то? Волю он закалил ещё в прошлом году (когда целую неделю отказывался от мороженого), спать на земле тоже научился прошлым летом (когда уснул на пляже), книг о путешествиях прочитал великое множество, трудностей он не боится – так чего ждать?

«Под лежачий камень вода не течёт», – написал Виктор Петрович Стручков в своём заявлении и отправил его заказным письмом в Главный институт исследований и открытий.

Тут вы мне можете заметить, что, мол, так там его и ждали!..

Понимаю, понимаю. Целиком с вами согласен. Да, к сожалению, почти во всех самых интересных научных институтах сидят исключительно взрослые люди. И очень часто – чёрствые, несознательные, отказывающиеся наотрез брать ребят в экспедиции. Ссылаясь на их несовершеннолетний возраст.

В наше время попасть пятикласснику в экспедицию – это уже сплошная фантастика!

Но поскольку история эта именно фантастическая…

Короче говоря, просьба товарища Стручкова Виктора Петровича была удовлетворена.

Загудели моторы турбовинтовых двигателей. Взлёт, посадка – и уже хлюпает под ногами бескрайняя северная тундра.

Идёт Виктор Петрович Стручков, несёт экспедиционное снаряжение: за спиной – мешок, на груди – ящик с прибором, под мышкой – тренога. Тяжело, но не жалуется, не пищит.

Мох под ногами – как надувная подушка: то вверх сапог выталкивает, то вниз вместе с ногой тянет, словно напрочь оторвать хочет. Вокруг комары, мошка и мошкара песни поют. Хором. Про экзотику и романтику. При этом стараются залезть прямо в уши: чтобы лучше их слышно было. Ошибаясь, попадают в нос, в рот и вообще куда попало.

Виктор Петрович терпит. Воля у него закалённая.

До привала дошли. Поклажу на мох сложили.

Виктору Петровичу говорят:

– Давай, парень, палатку ставь.

Ставит Виктор Петрович палатку, а она падает. Стенки-то у неё не кирпичные, не бревенчатые – брезентовые. Поднимает Виктор Петрович одну стенку, а другая не держится. Одну поднимает, пойдёт к другой, а первая – шлёп! – снова на земле гармошкой сложилась. Он уж и так её ставит, и этак, а она падает. Пока её Виктор Петрович держит, – вроде стоит. А сама стоять не хочет. Нет у неё никакой самостоятельности.

– Ты кол возьми, – посоветовали Виктору Петровичу.

Взял. А он тоже не стоит. Падает или в мох уходит. Ещё всякие верёвки под ногами путаются, колышки мелкие валяются. Куда который ставить? К чему эти верёвки привязывать?..

Виктор Петрович под брезент залез. Встал. Головою материю поднял. Шатёр получился. А палатка не получается.

Вытащили Виктора Петровича на свежий воздух, распутали из верёвок, спрашивают:

– Ты что же, не умеешь палатки ставить?

– Как-то не приходилось… – отвечает.

– Ладно. Сами поставим. Иди костром займись.

Обрадовался Стручков, побежал сухие ветки рубить, уже приготовленные другими. Прибежал – опять заковыка: топор есть, а чурбака, на котором дрова колют, нету. Не захватили… Как же без чурбака? Ударишь – ветка во мху тонет. А ломаться не желает. С Виктора Петровича уже пятый пот льёт, а дровишек – чуть…

– Что, и это не умеешь? – удивились участники экспедиции. – Ну, тогда… Тогда… хоть консервы открой.

Взялся Виктор Петрович консервы открывать. Банку на валун приспособил, стамеску отыскал, молоток. Приладил всё и молотком – трах!

Насквозь банку пробил. Томатный сок – во все стороны!

Отобрали у него стамеску.

– Как же так? – спрашивают. – Ничего ты не умеешь!.. Ты же писал, что долго готовился…

– Готовился, – кивает Стручков. – Я книжки читал… Волю закалял… К трудностям готовился…

– Это хорошо, – говорят, – да маловато… Надо ведь и уметь ещё. Очень много всякого разного уметь.

Шесть дней шла экспедиция. По совершенно незаданному маршруту. Полагалось ей в тундре полезные ископаемые искать, а она почту искала.

И ещё неизвестно: что в тундре легче найти – полезные ископаемые или почту?

Полезные ископаемые, правда, тоже нашли. Но уже позднее. Потом. Без Виктора Петровича Стручкова.

Его бандеролью назад отправили.

Печально, конечно, но ничего не поделаешь: не таскать же с собою по тундре человека, который ничего-ничегошеньки не умеет!..

Обратный путь Виктор Петрович тоже проделал героически.

Не ныл.

Не пищал.

Не жаловался.

Ещё раз доказал, что трудностей он не боится!