Дети и даже взрослые наверняка когда-то слышали о Тристане и Изольде, Лоэнгрине, гамельнском крысолове и Роланде. Может быть, даже смотрели фильмы или слушали оперу. В этой книге представлены самые известные средневековые легенды Европы в блестящих пересказах И. Токмаковой, В. Марковой и С. Прокофьевой. Читатели узнают о подвигах Беовульфа и Парсифаля, откроют для себя каноны средневековой любви и познакомятся с необыкновенными красавицами – принцессой Мелисандой и Изольдой Златокудрой. В основе огромного количества позднейших произведений европейской литературы лежат именно эти легенды и их благородные персонажи.
Для среднего школьного возраста.
v 1.0 – создание FB2 – (nvcvet)
В обширном пиршественном зале короля геатов[1] Хигеляка чадили смоляные факелы и жарко пылали толстые поленья в очаге. В зале было душно. На дворе растеплело, снег сделался рыхлым, а из-под него уже пробивались тоненькие, тихо звенящие ручейки. Однако дрова подбрасывать в очаг не переставали, и лбы сидящих за трапезой воинов покрывались испариной. Хмельной медовый напиток беспрестанно подливался в оправленные серебром рога. В дальнем углу четыре огромных пса не сводили глаз с пирующих и напряженно ждали, когда кто-нибудь бросит им недоглоданный мосол. Трапеза подходила к концу. Король откинулся на резную спинку своего высокого кресла.
– Уж не заснул ли наш королевский бард Ангельм? – вопросил он зычным голосом. – Так разбудите его, а он пусть разбудит звуки своей лютни[2] да потешит нас песнопениями!
В это самое мгновение высокий и тонкий Ангельм как раз и вошел в зал, держа в руках неразлучную лютню, поклонился королю, но не униженно, а с достоинством. Вторым поклоном бард приветствовал всех остальных сидевших за столом. Его ясный взор взметнулся к небу, голос зазвучал звонко и чисто: Ангельм запел один из гимнов, принятых в первые века христианства:
Этот взлетающий к небесам голос, эти новые, еще малознакомые, но такие привлекательно-таинственные слова как бы очищали души слушателей, освобождали их от груза грубого, примитивного и жестокого язычества.
Но прежние представления оставляли умы и души медленно, сопротивлялись, как вросшие в землю корни столетних дубов…
Вдруг неожиданно песня прервалась, послышался какой-то шум у дверей, слуги ввели гостей. Они явно были чужеземцами, приплывшими в страну геатов сразу же после того, как море очистилось ото льда. Тот, что постарше, был скорее всего их капитаном; его сопровождали еще полдюжины моряков. Нахмурившийся было Хигеляк, готовый наказать того, кто помешал ему слушать барда, гостеприимно поднялся со своего сидения навстречу пришельцам. Он усадил их рядом с собой, движением руки приказав освободить место за столом. Рога были вновь наполнены медом, слуги внесли круглые подносы, на которых горой высились огромные куски дичины, зажаренной на углях.
А Ангельм все перебирал и перебирал тонкими пальцами струны своей лютни. И песня его все звучала и звучала под то стихающий, то вновь нарастающий шум застольной беседы.
– О! – воскликнул, прерывая певца, тот, что казался капитаном прибывших моряков. – Хигеляк, славный король геатов! Твой мудрый бард коснулся в своем песнопении именно того, с чем мы прибыли в твою страну. Выслушай наш странный и печальный рассказ.
Говоривший устремил пристальный, зоркий взгляд бывалого моряка на Хигеляка и голосом грустным и взволнованным начал свое повествование.
– Слушайте меня, великий Хигеляк и все доблестное воинство! Вы, конечно, знаете о могущественных королях датчан, что в былые времена добывали победу всего несколькими взмахами своих острых мечей! А в недавние времена Хродгар, взойдя на датский престол, покрыл славой свое королевство. И молодые парни все захотели служить в его войске, и так велика сделалась королевская рать, что решил он построить невиданный доселе пиршественный зал, чтобы мог этот зал вместить все доблестное воинство. Чтобы они, все вместе, могли праздновать свои победы, наполнив оправленные в серебро и золото рога, вспоминать свои ратные подвиги и привечать гостей, сколько бы их ни приплыло к датским берегам. И так огромен и великолепен этот зал, что нет ему в мире равных. Он даже, осмелюсь сказать, богаче и роскошнее, чем тот, где принимает нас сегодня радушный хозяин, господин наш, король Хигеляк. Король Хродгар над парадным входом прибил позолоченные рога могучего оленя и свой пиршественный зал назвал «Хеорот», что на нашем языке означает «Олень».
Сопровождавшие капитана мореплаватели согласно покивали головами, а тот продолжал свой рассказ, и невыразимая печаль звучала в его голосе:
– Но увы! Лучше бы крышей ему послужила раскидистая сосна, а столом пень от старого дуба, лучше бы стены, защищающие его от морских ветров, были сплетены из простых ивовых прутьев…
В это время предупредительный слуга подошел и вновь наполнил рог говорившего медовым вином. Капитан отхлебнул из рога, но, не допив, глубоко задумался, продолжая держать его в руках.
– Почему же это? – спросил Хигеляк. – Разве обрушилась крыша этого прекрасного сооружения или случился пожар?
– Ничего этого не случилось, король Хигеляк, – покачав головой, ответил капитан.
– Ну и слава Всевышнему! – отозвался король.
– Ты слышал, о чем пел твой бард? – отозвался капитан. – Зло прячется по темным углам и оврагам, в лесной глухомани и на дне зыбких болот.
– Ну и… – поторопил его Хигеляк, перестав улыбаться и устремив пристальный взор на капитана.
– И вот что скажу я тебе, славный король геатов. Даже королю в его веселье надо об этом помнить и остеречься того, кто может в ночной черноте услышать радостный смех и победные гимны пирующих.
– Кто может услышать? – переспросил Хигеляк, и все сидящие за столом примолкли, словно прислушиваясь.
Однако снаружи не доносилось никаких звуков, кроме рокота разбуженных теплым весенним ветром волн.
– Ты хочешь знать, кто услышал? – вскочив с места, чуть ли не прокричал капитан. – Грендель! Грендель – ночное чудище, человек-волк, Грендель – приносящий смерть. Таится он в самых глубинах прибрежных болот. Там он дремлет в зловонной гнилой темноте и смотрит свои темные, злые сны. Но звуки лютни, радостный смех и заздравные песни потревожили его сон. Нет для него ничего досаднее человеческой радости. Потому что убийца радости он по сути своей. Побрел он туда, откуда доносились ненавистные ему звуки. Шел по болотам, по бесплодной земле, поросшей бесполезным, сорным кустарником, и оказался у дверей прекрасного Хеорота. Двери стояли настежь, король Хродгар не привык осторожничать, да и зачем бы?
Примолкшие слушатели невольно стали кидать настороженные взгляды по темным углам, как бы вдруг испугавшись, не затаился ли там тролль[4], или гоблин, или еще какой-нибудь дух зла…
– И Грендель двинулся прямо в зал, – устало продолжал рассказчик. – Он был полон ненависти к людям, к их радости и веселью. К тому времени пир уже затих, и люди Хродгара безмятежно спали, устроившись на мягких звериных шкурах. Грендель жаждал человеческой крови. Он напал на людей с такой быстротой, что никто не успел даже вскрикнуть.
Но когда оставшиеся в живых проснулись на рассвете, Хродгар недосчитался тридцати своих танов[5], и только кровь на стенах да безобразные гренделевы следы в кровавых лужах поведали им страшную ночную повесть…
Слушатели сидели потрясенные, безгласные, безмолвные от ужаса.
– Злые вести приплыли к нашим брегам, – нарушил молчание Хигеляк. – О страшных делах поведал ты нам, капитан!
– И конца этим страшным делам не видно, – отозвался тот, залпом допив остаток хмельного меда и отложив в сторону рог. – Этот дух зла и смерти не знает утоления своей жажде злодеяний. Ни уговорить, ни умолить его нельзя, нет возможности купить его золотом или богатыми угодьями. Злобный и кровожадный, бродит он, не зная ни сна, ни покоя. Жажда крови и мести людям за то, что они познали истинного Бога, владеет им безраздельно. Он убивает, кого только может, поэтому Хеорот опустел, и лишь таясь и прячась от Гренделя, злополучные даны могут спасти свою жизнь.
– О, отважный Хродгар тоже должен прятаться? Никогда не поверю я в это! – воскликнул Хигеляк.
– О нет, – отвечал ему капитан. – Его защищает сам Господь, которого Гренделю не дано познать. Но Хродгар стареет, и сердце его не может превозмочь печали.
Из груди воинов, сидевших на длинных скамьях и, затаив дыхание, слушавших страшную повесть, вырвался печальный и сочувственный вздох. Охватившее их невольное оцепенение отпустило, они разом зашевелились, заговорили, зашумели.
Один из танов короля Хигеляка, высокий, мускулистый, светловолосый, не спускал твердого взгляда своих серых внимательных глаз с капитана датчан и слушал его внимательнее других. Точно рассказ моряка взволновал его душу сильнее, чем прочих. Это был сын сестры короля геатов, первый и лучший из его воинов, Беовульф.
Он стремительно поднялся со своего места и решительными шагами направился к высокому резному трону, на котором восседал Хигеляк.
– Господин мой, – сказал он, прямо глядя в глаза королю Хигеляку, – я прошу твоего разрешения отправиться в плавание.
Он кинул быстрый взгляд на некоторых своих друзей: Вэгмунда, юного Хондсио, на Скаэфа; ему показалось, что при пляшущем свете факелов он читает одобрение в их глазах.
Хигеляк пристально посмотрел на блестящего воина и любимого племянника и, помедлив всего лишь одно мгновение, ответил:
– Я, может, и отпущу тебя, только прежде поведай, что ты задумал.
– Задолго до того, как я родился на свет, – отвечал ему Беовульф, – отец мой, Эдгето, убил одного человека из племени Вюльфингов. Опасаясь кровной мести этого могучего племени, он отправился вместе со своей молодой женой и немногочисленной дружиной бороздить моря и даже вынужден был заняться морским разбоем. Однажды шторм прибил его корабль к датским берегам, и при дворе Хродгара этот невольный пират нашел приют, а в лице самого короля обрел такого друга, какого редко можно встретить в беде. Хродгар не просто приютил моих родителей и меня, когда я появился на свет. Он заплатил Вюльфингам вергельд – выкуп и помирил отца с этим воинственным племенем, а когда мне исполнилось шесть лет, помог нам вернуться к родным берегам. А теперь, как я вижу, Хродгар сам нуждается в надежном друге, и пришло мне время заплатить долги.
Хигеляк глубоко задумался. Тревога пробежала по его лицу.
– Беовульф, – наконец произнес он, – сын сестры моей, ты мне ближе и роднее всех, сидящих за этим столом. Сердце мое обливается кровью от одной мысли, что ты отправишься в это далекое и опасное плаванье. Кто знает, не грозит ли оно тебе гибелью. Но благородному тану надлежит платить долги. Что ж, собирайся в путь. Но помни, отсюда, с высокого утеса, пара нетерпеливых глаз будет вглядываться в горизонт, ожидая, когда там мелькнет парус твоего корабля, возвращающегося на родину.
Беовульф позвал с собой самых сильных и храбрых воинов. Всего числом четырнадцать, и пятнадцатый – сам.
Предзнаменования были добрыми.
И, не откладывая отплытие ни на день, он повел их по скалистой тропе к заливу, где на волнах покачивался стройный и изящный, с пестро раскрашенным драконом на носу, быстроходный военный корабль. Попутный ветер поспешил надуть их паруса. Боевые щиты, украшенные золотой чеканкой, поблескивали на улыбчивом весеннем солнце. Корабль скользил по волнам легко, точно веселый тюлень…
И очень скоро неусыпный страж, глядевший на море с высокого датского берега, приметил быстро приближающийся корабль. Он насторожился, приподнялся в стременах, прикрыл глаза ладонью. Сомнений быть не могло, это был военный корабль. Враги? Но почему тогда они не подбираются крадучись, как это обычно бывает? Их корабль с раскрашенным драконом на носу подплывает без страха, открыто. Вот уже и парус опал, обвис, потому что корабль движется между уступами фьорда[6] в полном безветрии. Вот они уже выходят на берег, и блестят их кольчуги, и сверкают на солнце мечи. Ого! Вот они затаскивают по прибрежному песку свое судно носом на сушу, укрепляют его канатами, чтобы прилив не смог сдвинуть его с места.
Береговой дозорный Хродгара взял тяжелое копье наперевес, дал коню шпоры и, рискуя свернуть себе шею, ринулся вниз, к берегу. Камни посыпались из-под копыт его рослого, сильного коня.
Дозорный насчитал пятнадцать человек, возившихся возле корабля. Он приблизился к ним настолько, что слышал, как позванивают их серебряные кольчуги, до него донеслись слова одного из них:
– Воздадим хвалу Господу за благополучное плаванье!
Кстати, говоривший был на голову выше всех остальных, широкогруд, крепок. Его светлые волосы разлетелись по ветру, когда он снял свой на мгновение вспыхнувший солнцем шлем.
Дозорный осадил коня прямо перед ним и, грозно потрясая копьем, потребовал ответа, твердо, но вполне уважительно:
– Кто вы? Чьи вы воины, кому служите? Зачем ваш корабль принес вас по морской дороге сюда, к брегам моей родной страны? Знайте, что я охраняю этот берег столько лет, сколько вы еще пока не прожили на свете. Поэтому ни один враг, ни один разбойник, являвшийся, чтобы отнять наши жизни и завладеть нашим золотом, не топтал еще этой земли. Вы явились сюда, не таясь и не скрываясь, однако ни один из вас не произнес пароль, не показал мне никакого знака от моего повелителя, короля Хродгара, или какого другого разрешения от датских военачальников, дозволяющих причаливать к нашим берегам. Правду сказать, я никогда еще не встречал мужа такой силы и такой красоты, как ваш предводитель! Его облик дышит благородством, если только вид его не обманчив.
Затем он обратился к самому Беовульфу:
– Скажи мне твое имя и имя твоего отца, и откуда вы все прибыли и зачем. И поскорее. Так будет лучше для всех нас.
– Не беспокойся, славный воин, – отвечал ему Беовульф. – Хоть мы и прибыли на боевом корабле, хоть ты и видишь на нас кольчуги и в руках мечи, мы не собираемся сражаться с твоим народом. Нас ждет совсем другая битва. При дворе короля Хигеляка (может быть, ты слышал об этом славном короле геатов) узнали мы о тяжком горе, постигшем Хродгара и его дружину. Знаменитый и мудрый Хродгар в беде, и вот мы здесь, чтобы помочь ему побороть зло. Непобедимого зла не бывает, потому что велик Господь, на которого мы уповаем.
– Это так, – согласно кивнул дозорный.
– Ты спрашиваешь, кто я? – продолжал предводитель прибывших геатов. – Зовусь я Беовульфом. Я сын сестры короля Хигеляка. Со мной мои верные воины, мои братья по оружию, в чьем мужестве и благородстве прошу тебя не сомневаться.
Дозорный, продолжая сидеть в седле, минуту или две, сощурившись, пристально разглядывал геатов. Он уже долго жил на свете и, пожалуй что, неплохо разбирался в людях… Затем он кивнул, как бы соглашаясь со своими собственными мыслями.
– Да. Так! – произнес он наконец. – Я старый воин и, сдается мне, могу различить, где просто пустая болтовня, а где дело. Я готов поверить вашим словам, и в ваших истинных чувствах к Хродгару я не сомневаюсь. Сколько уж пролетело лет, а следом и зим, а Хродгар и его воины все не могут дождаться подмоги ниоткуда. Следуйте за мной, я укажу вам путь, что приведет вас к Хеороту.
– Повремени, – остановил его Беовульф. – Сначала надо здесь все уладить. Разве ты, старый воин, не помнишь, что в конце пути следует прежде всего позаботиться о лошади или о судне, на котором прибыл?
– Не тревожься, – откликнулся дозорный. – Мои люди позаботятся о твоем корабле. Они уберегут его от высокого прилива. И приберут на палубе и охранят надежно. Скорее в путь. И коли вы действительно отважны и храбры, как кажется, то не заставите моего короля ждать вас хоть минутой дольше.
И, тронув поводья, он направил коня по узкой тропе, что вилась между густо растущими кустами орешника и дрока.
Люди двигались друг за другом в затылок, тропа была слишком узкой, чтобы идти рядом. Лошадь дозорного шла шагом. Воины следовали за ней, и кованые кольчуги на них тихонько позванивали. Тропа пошла вверх, к гряде скалистого фьорда. Сверху отчетливо был виден боевой корабль геатов, покачивающийся на волнах прилива. Какие-то люди уже копошились возле него. Отсюда, с высоты, они казались крошечными черными муравьями, а сам корабль казался греющимся на солнышке тюлененком. Серо-голубые волны перекатывались до самого горизонта, а там за горизонтом была родная страна, дом, славный их король Хигеляк, который верил в них и ждал их назад с победой и, возможно, с богатыми дарами.
Тропа неожиданно свернула вправо и тут же оборвалась, потому что дальше уже вела вымощенная камнем широкая дорога. Прищурившись, Беовульф увидел, что она ведет к возвышающемуся над прочими, более низкими строениями великолепному сооружению. В ярких лучах солнца оно казалось сказочным дворцом. А дорога производила впечатление нацеленной на него стрелы.
– Вон там находится Хеорот, – махнул в сторону дворца береговой дозорный. – Дорога приведет вас прямо к парадному крыльцу. Я должен вернуться на берег, мой долг призывает меня нести дозорную службу. Но вы уже не собьетесь с пути. – И заметив, как какой-то невысказанный вопрос мелькнул в глазах Беовульфа, поспешил заверить его: – Не тревожьтесь о своем корабле, за ним присмотрят не хуже, чем вы это сделали бы сами.
И не говоря больше ни слова, он развернул свою лошадь и быстро пропал из виду в зарослях орешника и дрока. Беовульф и его спутники двинулись вперед.
Дорога пошла чуть под уклон, удаляясь от каменной гряды фьорда. Затем она потянулась через зеленые пастбища, на которых паслись стада коров и табуны лошадей, а после повела их ячменными полями, на которых изумрудом отливали дружные, уже сильно подросшие всходы. А за полями виднелись людские поселения. Возле домов играли ребятишки. Тут же вертелись собаки, и в лужах валялись домашние свиньи. Женщины, занятые всякими хозяйственными делами – кто в ступах растирал зерно, кто накручивал пряжу на веретено, – поднимали глаза, с недоумением провожая взглядом чужестранцев.
Сейчас, при ярком свете дня, ничто не наводило на мысль об ужасах, рассказанных мореплавателями при дворе Хигеляка. Все казалось таким мирным, таким спокойным.
И вот они уже почти поравнялись с Хеоротом. Пиршественный зал короля Хродгара точно взметнулся к небу. Все пятнадцать без смущения поднялись на парадное крыльцо, над которым были прибиты вызолоченные рога огромного оленя. В дверях их встретил один из танов короля Хродгара. Он задал им те же самые вопросы, что и дозорный на берегу:
– Кто вы, чужеземные воины? Зачем вы прибыли в военном облачении, как добрались сюда и что вы ищете здесь, на пороге знаменитого пиршественного зала короля Хродгара?
Воины Беовульфа расположили свои закаленные в боях щиты рядами вдоль наружной стены. Лесом выросли прислоненные к стене ясеневые с железными наконечниками копья. Пришедшие присели на гостевую скамью, стоящую на широком крыльце. Между тем приближенный короля продолжал вопрошать:
– Откуда у вас эти украшенные золотом щиты? Эти серебряные кольчуги, и шлемы, и великолепные копья, которыми вы уставили всю стену?
Беовульф отвечал ему:
– Что до того, кто мы есть, то я племянник короля Хигеляка, сын его родной сестры. Со мной мои верные воины, мои братья по оружию. А для чего мы здесь – мы об этом поведаем самому королю, потому что именно его касается то дело, с которым мы прибыли в ваши края. Приветствуй славного короля данов от нашего имени и спроси, выразит ли он желание говорить с нами.
– Что ж, – отвечал им тот, которого звали Вульфгаром.
Он, кстати сказать, был высокого рода и известен как храбростью своей, так и мудростью необычайной.
– В вас вижу я благородную повадку, – продолжал он. – Я доложу нашему доброму королю и вернусь к вам с его ответом.
С этими словами Вульфгар поспешил к Хродгару, восседавшему во главе стола в окружении приближенных. Подождав, пока король обратит на него внимание, он произнес:
– Там, на крыльце – геаты, прибывшие из-за моря, преодолевшие пространство волн и бурь. Ведомы они неким воином по имени Беовульф. Они ждут твоего разрешения предстать перед тобой и поведать тебе о цели своего появления, о славный король наш! Коли мне будет позволено подать совет, я думаю, прими их и позволь им говорить. Они выглядят храбрыми воинами, и оружие их таково, что им владеют люди кровей благородных. Это не какие-нибудь бродяги. А Беовульф, их предводитель, видно, что могучий воин, сильный и мудрый.
Король кивнул. И тут же Вульфгар ввел в зал геатов, знаком приказав до поры оставить оружие на крыльце.
Поистине великолепным и неподражаемым показался пришедшим Хеорот, пиршественный зал короля данов Хродгара. Пол был выложен широкими отполированными разноцветными каменными плитами. Стены были увешаны оружием и искусно вырезанными из моржовой кости белоснежными украшениями. В зале пылали целых три очага, и дым от них устремлялся к потолку, находя свой путь в небеса. За длинными столами сидели воины Хродгара. На столах высились груды золотистых овсяных лепешек и ароматного дымящегося мяса. В руках у каждого – по рогу в серебряной оправе, наполненному хмельным медом. Сам король, широкоплечий и седовласый, восседал на возвышении в самом дальнем конце стола, так что геатам пришлось пройти через весь зал. Шум голосов утих. Все замерли, глядя на пришедших. Король, облокотившись на резные подлокотники, не сводил глаз с самого высокого из геатов, с гордо поднятой головой остановившегося перед его троном.
Беовульф тут же угадал в старом короле давно забытые черты, которые отражали одновременно и твердость характера, и спрятавшуюся за этой твердостью сердечную доброту. Однако знакомые черты к тому часу поблекли и увяли. Щеки избороздили глубокие морщины, на лице лежала печать печали. Борода, спадавшая на шитый золотом нагрудник, была совсем седой.
– Так вот каким ты стал! – воскликнул король. – Я помню тебя ребенком, не выше холки Гарма, любимой моей собаки. Я помню Эдгето, отца твоего, женатого на единственной дочери славного короля Хретеля, который был отцом и Хигеляку, геатов мужественному королю. И хоть тебя, о Беовульф, не видел я годов немало, узнал бы я тебя и среди сотни воинов! Что, однако, привело тебя сюда, какой волной прибило к брегу? Уж не убил ли ты, как твой отец в былые годы, кого-нибудь из Вюльфингов и мести их избегнуть хочешь, или надо помочь тебе с выкупом, сын мой? Как вообще ты жил все эти годы, поведай мне и воинам моим.
Беовульф поклонился Хродгару, а за ним отвесили поклон и его спутники.
– Приветствую тебя, король и отец датчан! – торжественно произнес Беовульф. – Ты спрашиваешь, как я жил? Что ж, юность я свою провел в битвах и не без славы. Но вот в наших землях эхом пронеслось поганое имя Гренделя. Заезжие мореходы поведали нам о Хеороте, самом прекрасном пиршественном зале, какие существуют и существовали на земле. Рассказали они и о том, что становится это дивное сооружение совершенно бесполезным, как только на землю опускается темнота. И не только бесполезным, но и опасным. Потому что, говорят, по ночам тут у вас бродит тень смерти.
– Или, лучше сказать, сама смерть, – тихонько проговорил кто-то из датчан, стараясь не прервать речи славного геатского воина.
– И вот люди мои, вернее, лучшие и мудрейшие из них, сказали, что долг мой призывает меня ринуться на помощь Хродгару, доброму и могучему королю данов. Почему они назвали именно меня? Ведь не все знают, что ты, король, в свое время спас моего отца от мести яростного рода Вюльфингов и дал за него выкуп.
– Тогда почему же? – спросил Хродгар-король.
– Потому что они сами, и не раз, могли убедиться в том, насколько я силен. Потому что они сами видели, как многажды я возвращался из темных глубин страшных битв, и кровь, которая капала с моих рук, была кровью моих врагов. Пятерых кровожадных чудовищ-великанов изрубил я на кусочки и думал уже, что удалось мне смести весь их подлый род с лица нашей прекрасной земли. Но еще и морские чудища вызывал я со дна и убивал их, одно за другим. Освободить род людской от всей этой нечисти было призванием моим. Видно, призвал меня к этому сам Господь. А теперь – Грендель! Я должен сойтись с ним в смертельной схватке, вот почему я здесь!
Легкий шепоток пробежал по рядам датских воинов, но никто не решился вмешаться в беседу Хродгара и его знаменитого гостя.
– Прошу тебя, опора и надежа всех данов, выполни всего одну мою просьбу, – продолжал Беовульф, по-прежнему стоя перед Хродгаром с гордо поднятой головой. – Я пересек бурное море, рискуя жизнью, я проделал вместе с моими воинами такой дальний путь, что, право же, я заслужил это.
– О чем же ты просишь, скажи яснее, – повелел Беовульфу Хродгар.
– Я прошу тебя вот о какой милости. Позволь мне и моим воинам, нам и только нам, освободить тебя и весь твой народ от смерти, являющейся сюда по ночам.
– Но как же… – начал было Хродгар.
– Прости, но я еще не договорил, – осмелился перебить его Беовульф. – Я слышал, что Грендель так презирает весь род людской, что не пользуется никаким оружием, да и не боится ни копья, ни меча. Что ж. И я не убоюсь ничего и вооружаться также не стану. Думаю, что государь мой Хигеляк был бы невысокого мнения обо мне, коли мой меч двинулся бы туда, куда моя нога боялась бы ступить. Пусть мои руки постоят за мою жизнь. И пусть Господь рассудит, кому должно достаться ледяное объятие смерти. Грендель, я полагаю, поступит по своему обычаю: проникнет в Хеорот, чтобы набить свою утробу нашими телами. Если, конечно, сможет. Если сможет, говорю я. Но если вдруг пробьет мой час, я думаю, вам и хоронить будет некого. Грендель уволочет наши бренные останки в свои зловонные болота. Вам, данам, саваны для нас шить не придется. И если вдруг вправду так случится, то отошлите Хигеляку мое оружие. Это наследство, полученное мной от деда. Но пусть, однако, судьба так развернется, как она сама судила.
– Что ж, посмотрим, какова будет воля Всевышнего, – вздохнув, сказал Хродгар. – Я знаю, Беовульф, что ты явился к нам, побуждаемый добрым чувством дружбы и в благодарность за тот прием, который твой отец когда-то получил при нашем дворе. То, что случилось с Эдгето, твоим отцом, грозило бесконечной и непримиримой враждой. Он убил Хатлафа, воина Вюльфингов. Но геаты страшились войны, которая неизбежно бы вспыхнула, вернись твой отец на родину. Поэтому ему не было туда пути, его сограждане все равно бы прогнали его. И тогда он повернул свой корабль, направив его к датским берегам. В то время я только-только вступил на трон, еще совсем молодым человеком. Я заплатил за Эдгето, купив ему прощение: послал я Вюльфингам старинные сокровища, а Эдгето обещал мне твердо больше не начинать вражды.
Хродгар помолчал немного, устремив взгляд куда-то в пустоту.
– Язык мой тяжелеет и немеет, и сердце разрывается на куски, как я подумаю о том, скольких прекрасных воинов унес проклятый Грендель. Ты посмотри, видишь, сколько за моим столом теперь пустует мест! А ведь какие были храбрецы! Мечи их были продолжением руки! Отвагой бились их сердца. Не хотели они покидать на ночь Хеорот. А наутро… Наутро, как только заливало солнце все своим янтарным блеском, так в каплях крови отражался этот блеск, и воинов моих становилось все меньше числом, все меньше… Но что это я? Забыл законы гостеприимства? К столу садитесь, гости дорогие! Друзья, освободите для Беовульфа и всех прибывших с ним почетные места!
За столом вновь стало шумно, пирующие усадили геатов на почетные скамьи, приветствуя их радостно, потому что с их появлением мелькнул у каждого из присутствующих луч надежды. Все повеселели. Все, кроме одного.
Унферт, сын Эгклафа, любимый шут короля, который вечно был при Хродгаре и старался не отойти от него ни на шаг, нахмурился, затуманился взор его. Зависть ужалила его в самое сердце. Был он по сути своей человеком недобрым, завистливым и злоязычным. Тщеславие съедало его, и всегда хотелось ему быть на виду, и красоваться, и вызывать улыбки одобрения и восхищения. Он подождал, пока утихли возгласы приветствий и даны успели осушить за здоровье прибывших по полному рогу пенного медового напитка. Тогда поднялся он и, насмешливо глядя в глаза высокому и статному предводителю геатов, сказал с издевкой:
– Ага! Ты тот самый Беовульф, тот истинный глупец, хвастун несносный, который в юности затеял состязаться с Бреккой, сыном Бенстана, кто дольше проплывет в ледяных волнах? Ха-ха-ха! Решил похвастаться, рискуя жизнью! И ради чего? Ради какого дела? А просто так, ради самого хвастовства! Хотя тебя предупреждали те, кто был и старше и мудрее! Ну и чем кончилось твое хвастовство? Тем, что ледяные волны таскали тебя по морю семь долгих дней и семь долгих ночей, так что ты еле выжил. Сын Бенстана, Брекка, победил тебя в этом состязании. Так что не хвастай, бывает, счастье и тебе изменяет. Не стоит ли тебе поопасаться и не вызывать на бой самого кровавого из демонов, когда-либо существовавших на свете?
Беовульф усмехнулся и ответил ему незлобиво:
– Дружок мой, Унферт, твое лицо пылает от выпитого пенного меда, а язык твой не слушается доводов холодного разума. Ты попытался рассказать нам здесь о Брекке, сыне Бенстана. Но правды ты сказать не захотел. А правда проста, знаешь ли, очень проста, и заключается она в том, что ни один человек не может сравниться со мной в выносливости на волнах. Да, когда мы с Бреккой были еще безрассудными мальчишками, мы решили, что рискнем своими жизнями и отправимся по морю вплавь. В руках у каждого из нас к тому же должен был быть обнаженный меч – на случай встречи с разъяренным тюленем или острозубой рыбой-пилой. Брекка никак не мог сравняться со мной в скорости, и поэтому целых пять дней и ночей я плыл рядом с ним, чтобы не бросать его одного. Но тут сильное течение разъединило нас. Ветер исполнился небывалой ярости, шквалами налетая с севера, шторм потревожил опасных чудовищ, дремавших на дне. Один из этих монстров схватил меня, вонзил свои острые когти в мое тело. Но Господу было угодно, чтобы, извернувшись, я сумел ударить мечом прямо чудищу в сердце и тем самым спасти свою жизнь. Судьба благоволит к тем, кто всеми силами тоже старается отогнать от себя смерть! Затем понемногу добрался я до финских берегов. И знаешь, Унферт, ни разу не слыхал я о тебе ничего такого, что говорило бы о твоих геройствах, кровавых битвах и сражениях, из которых бы ты вышел победителем. И ничего такого никогда я о себе не рассказал, что было бы неправдой и чистым хвастовством. А ты? Быть может, надеешься ты скрыть, что отправил самолично на тот свет своих обоих братьев, чтоб одному завоевать сердце вашего короля, ни с кем не разделив его привязанности? Быстрый ум и острый язык не спасут тебя, дружище. Душе твоей гореть в геенне огненной, поверь мне. И вот еще что я хотел бы сказать тебе. Не думаешь ли ты, что если б был ты и умен и силен, то допустил бы, чтоб Грендель унес так много славных жизней и разорил бы Хеорот, заставив сердце Хродгара страдать и обливаться кровью. И тогда такому дураку, как я (как ты меня назвал), нужды бы не было высаживаться с дружиной храбрых воинов на датских берегах. Но Грендель понял, что безраздельно он может наводить ужас и убивать себе на радость, кого захочет. Чем ты тут помог своему королю, Унферт, сын Эгклафа, желающий опозорить меня перед лицом короля и уличить в пустом бахвальстве? Геаты покажут вскоре этой кровожадной гадине, на что они способны.
Хродгар с радостью и надеждой внимал этим речам. И все воины его с улыбкой не сводили глаз с Беовульфа.
И посрамленный Унферт понял, что все симпатии – на стороне пришельца.
– Ха-ха! – завертелся он волчком на полу, у ног короля. – Хорошо быть храбрым воином, но надо ведь и шутки понимать. Я тебя нарочно раззадорил, геат высокородный!
Но перевести в шутку свои недобрые речи он не сумел. Никто даже не улыбнулся его выходке. Беовульф вновь занял свое место на скамье, взял в руки рог и осушил его одним глотком. Тут за тяжелой занавеской послышались женские голоса и тихий смех. Занавеска дрогнула, и в зале показалась Велтеов, королева, в пурпурной мантии, темноглазая и темноволосая, в головном уборе из чистого золота, держа в руках большую золотую чашу.
Беовульф не был с ней знаком, потому что она была второй женой рано овдовевшего Хродгара, но по одеждам, драгоценным уборам и горделивой осанке он сразу догадался, что это нынешняя супруга короля. Мужчины, бывшие в зале, приветствовали ее радостными возгласами. В сопровождении прислужниц, несущих за ней украшенный драгоценными камнями сосуд, она прежде всего подошла к королю и протянула ему золотую чашу, желая ему хорошо и весело провести время за пиршественным столом. Дальше она двигалась от воина к воину, предлагая каждому глотнуть из золотой чаши, которую следовавшие за ней женщины постоянно наполняли. Когда подошла очередь Беовульфа, то королева, приветствуя в его лице всех прибывших с ним геатов, сказала:
– Великий принц геатов! Я благодарю Господа за то, что Он услышал мои молитвы, удостоил меня поднести чашу с пряным вином тому, кто, я уверена, освободит мой истерзанный народ от страшного чудовища.
Осушив чашу, Беовульф ответил ей так:
– Я знаю твердо, королева, что или заслужу любовь датчан, или погибну в жестокой схватке с Гренделем. Иного не дано.
Королева милостиво ему кивнула. Ей понравился ответ Беовульфа. Женщины удалились. А вскоре, как только солнце устремилось к горизонту, встал со своего резного трона и Хродгар. Сон уже начинал туманить взор его все еще зорких глаз. Он точно знал, что Грендель явится в Хеорот, лишь ночь накроет землю черной своей сетью и черные тени безмолвно расползутся по земле. Воины Хродгара поднялись вслед за ним. Король подошел к вождю геатов, сердечно обнял его за плечи.
– Никому когда-либо вступавшему на эту землю, – сказал он, – не оказывал я такой чести. Но тебе я говорю: «Будь в Хеороте, как дома у себя. Считай его своим. Освободи его от нечисти. И тогда корабль твой вернется к родным брегам, просев по самую палубу от нагруженных на него даров».
Сопровождаемый всеми своими воинами, домочадцами и слугами, Хродгар удалился вслед за супругой в опочивальню. Геаты закрыли двери Хеорота на все замки и засовы, хотя и знали, что это их не сможет защитить от Гренделя. Разве что минутой раньше они узнают о его приходе, когда он начнет ломиться в двери.
Все воины-геаты устроились на лавках на ночлег. Беовульф, стоя у своей постели, воскликнул:
– Грендель не сильнее и не храбрее меня! Что славы было бы мне заколоть его моим мечом? Нет! Я его встречу безоружным. Так сердце его скорее дрогнет, если увидит он, что жду я его без страха. И пусть рука Господня в неизъяснимой мудрости Своей протянется и поможет тому, кого найдет достойным!
С этими словами отважный вождь геатов опустил голову на подушку. Рядом с ним расположились его воины, готовые в любой миг вскочить и по первому же знаку ринуться на врага. И каждый из них был убежден, что наступающая ночь в его жизни – последняя, что не судьба ему вернуться домой и встретиться с любимыми детьми, женой, друзьями, увидеть снова островерхие крыши знакомых городов. Каждый думал о датских воинах, чьи жизни уже похитил Грендель как раз тут, в Хеороте, где по доброй воле в эту ночь расположились не даны, а они, геаты. Беовульф лежал без сна, прислушиваясь, поджидая. Ему не терпелось скорей схватиться с врагом, и одновременно его охватывала ярость при одной мысли о Гренделе.
А тем временем от подножья окутанных туманом холмов, из глубины смрадных болот шел кривыми тропами Грендель, пробирался к прямой мощеной дороге, чтобы как всегда дойти до Хеорота в полночь. Правда, давно уже там он не встречал поживы.
Он шел широкими, неслышными, быстрыми шагами к сияющему Хеороту. Огромный, черный, страшный. Дошел и дернул дверь. Дверные запоры взбесили его, и, навалившись плечом, он вырвал дверь с мясом. Эти люди посмели запираться от него! Он им покажет! Он прыгнул за порог. А! Люди! Здесь, точно, люди! Он протянул свои лохматые, когтистые ручищи и во мгновенье ока схватил того, кто расположился на ночлег с краю. И разодрал его как цыпленка. И, захлебываясь, стал пить теплую, живую человеческую кровь. Напившись, он швырнул разодранное тело наземь и протянул руку, чтобы снова схватить другого воина.
Но его руку перехватила другая рука.
И Грендель понял, что она не слабее его собственной. Его поганую черную душу уколол страх. И что-то ему даже подсказало, что лучше бы убраться назад к себе в болото – так было бы надежнее. Однако ему пришлось понять, что этой ночью он попал в совсем другой Хеорот, чем тот, который опустошал и обагрял горячей кровью людей, пред ним ни в чем не виноватых. В его глазах, зелено-мутных, как те болота, где он жил, мелькнул ужас. Такой же ужас, какой он до сих пор поселял в человеческих сердцах.
А Беовульф сжимал его когтистую руку все сильнее и сильнее, и уже затрещали у чудища кости.
Отвратительный монстр боролся теперь уже не за чужую плоть и кровь. Он просто жаждал свободы, но никак не мог вырваться. Он понял, что попал в ловушку.
Хеорот сотрясался, когда в жаркой схватке эти двое ударялись о его стены. Даны, ожидавшие событий вне Хеорота, дрожали от ужаса.
Но прекрасный Хеорот был так дивно построен, что какая бы битва ни происходила внутри, стены его не рушились. Падали со стуком скамьи, срывались со стен прекрасные украшения из резного дерева, слоновой кости и золота. Но постепенно звуки битвы сменились другими звуками, и новый ужас охватил датчан: кричал от боли враг людей и Бога – Грендель. Беовульф намеревался держать чудовище, не отпускать его, пока монстр не испустит дух.
Все воины-геаты обнажили мечи и были готовы разом ринуться на защиту своего вождя.
Но это было бесполезно.
Грендель, это сатанинское отродье, сумел так заколдовать все человеческие мечи, и копья, и кинжалы, что они не могли принести ему ни малейшего вреда. Прикоснувшись к его омерзительной шкуре, они становились мягкими, как воск.
И все же время его кончилось, и дни его иссякли, и смерть его была близка. И тут он понял, что значит вести войну со Всемогущим Богом. В этой войне победы не бывает. Силы начали оставлять Гренделя. Боль была нестерпимой. Он выворачивался, вырывался из последней мочи. Тут кости его затрещали, мышцы разорвались, рука выдернулась из плеча. Ночной убийца был на свободе.
Оглашая окрестности воплями и стонами, он скрылся в темноте. Смерть его шла за ним по пятам, потому что рана его была смертельна.
Беовульф тяжело опустился на сломанную скамью, ловя ртом воздух, пытаясь выровнять дыхание. Его воины столпились вокруг него, один за другим зажигая факелы от все еще тлеющих в очагах углей, с изумлением уставившись на нечто, что лежало у Беовульфа поперек колен. Один из воинов по имени Вэгмунд сказал:
– Хоть бы и демон, а не человек, все равно с такой раной он не проживет и дня.
– Во всяком случае наш бедный погибший Хондецио не остался неотомщенным, – заметил Беовульф. – Давайте прибьем этот трофей к стене. Пусть все смотрят, как удалось мне, безоружному, вырвать руку из плеча этого мерзкого чудовища. По крайней мере кое-кто не скажет уже, что мы бахвалимся попусту.
И полные восторга, с чувством одержанной победы, они пригвоздили мерзкую ручищу к потолочной балке как раз над резным креслом короля.
Первый луч солнца пробежал уже по поверхности мрачных болот, когда смертельно раненный монстр добрался, наконец, до своего обиталища.
Вскоре и датчане, пробудившись, поспешили к Хеороту. Кто б мог надеяться! Их встретил Беовульф, живой, хоть в шрамах и царапинах от мерзких когтей. Со священным ужасом взирали они на страшную мохнатую ручищу, длиной, пожалуй что, в три человеческих руки, с когтями дикого зверя на пальцах. Даже и сейчас всем казалось, что когти эти вот-вот вопьются в дерево потолочной балки.
Некоторые из данов оседлали лошадей и двинулись по кровавому следу, который оставил Грендель, пока не доскакали до непроходимых болот. Вода там бурлила и кипела зловонной кровью монстра.
Тем временем оставшиеся приводили в порядок пиршественный зал, вместе со слугами отмывая кровь со стен и ставя новые скамейки, заменяя украшения на стенах.
А иные, начав уже праздновать, устроили скачки или боролись друг с другом, а королевский скальд бродил по саду между деревьев, сочиняя хвалебную песнь в честь Беовульфа.
Наконец и король Хродгар появился, а с ним и его королева. Им все подробно поведал сам Беовульф, что и как было этой отчаянной ночью.
– Я думал, что смогу повалить его на лавку и буду душить до тех пор, пока черная душа его не покинет тела. Но он все же смог вырваться от меня, такова сила его невероятная. Но вы сами видите – долго он не проживет.
Хродгар пристально, в полном молчании, смотрел на страшный трофей. Потом медленно произнес:
– Да, долго он не проживет… Сколько горя мы видели из-за него здесь в Хеороте, который был построен для одной только радости.
– Горе больше не вернется, и радость поселится в Хеороте навсегда, – уверенно ответил Беовульф.
– И все благодаря тебе! – с жаром воскликнул Хродгар. – Будь твой отец жив, он должен был бы гордиться. И если жива твоя мать, то она может вознести благодарственную молитву Отцу нашему Небесному за то, что даровал ей такого сына. С этого дня и я тебя буду считать своим сыном, и нет такого, что бы я дал своим сыновьям, а тебе бы в этом отказал. Все, что захочешь, можешь у меня просить – отказу не будет.
И вот уже кипят приготовления в зале, все разбитые столы и скамьи заменили, и женщины из сундуков достали и повесили новые вышивки, где золотом были расшиты никем не виданные диковинные птицы со змеиными хвостами, и все факелы были зажжены, и пир приготовлялся такой, какого еще никогда не видывали стены Хеорота.
И когда пир был в самом разгаре, Хродгар сказал, обращаясь к своим воинам:
– Ну а теперь час настал, друзья мои, одарить дарами геатов. Они их доблестно заслужили.
И все тут же поднялись со своих мест, и вышли, и вернулись с богатыми приношениями.
Король Хродгар, прославленный сын Хельфдана, подарил Беовульфу шитый золотом стяг – в качестве знамени его победы. К тому же он преподнес ему шлем, и тончайшую кольчугу, не толще кожи лосося, и старинный меч. Но и это было еще не все. Вслед за этим король, опора и надежа всех датчан, повелел привести восемь белых лошадей. У каждой лошади была золоченая уздечка. А одна из них была под боевым седлом, украшенным изумрудами. Это было королевское седло. В него усаживался Хродгар, отправляясь на битву. И всегда возвращался обратно – цел и невредим.
Затем хозяин Хеорота приказал принести ценные дары каждому из спутников Беовульфа, старинное воинское облачение и оружие, еще и выкуп в золотых монетах за того геата, который был убит Гренделем.
Тут пир начался такой пышный, такой великолепный, какого не видел даже славный Хеорот.
И появился бард короля, и заиграл на лютне, и спел хвалебную оду в честь победителя страшного монстра:
Пир длился и длился, казалось, целую вечность. Все вместе – воины Хродгара и воины Беовульфа в этот день наелись как короли. Рога, оправленные в серебро и золото, то и дело наполнялись пенным медом. Казалось, печаль и горе покинули всех навсегда. И страх растаял. И успокоились сердца. О чем тужить, чего бояться? Ведь Грендель, страшный, кровожадный монстр, – мертв. Его поганая кровь вытекла через рану, вскипела и свернулась в смрадном его болоте. Господь творит Свои чудеса несчетно, держа весь мир в руке Своей и взирая на него недреманным Оком!
И не знали они все, и не догадывался никто из них, что час окончательного торжества еще не настал. Но человеку не дано знать, что с ним случится, так уж устроено промыслом Божьим…
Настала ночь. Король и королева удалились в свои покои. Удалились и геаты, уставшие от страшной ночи накануне. А воины-датчане остались, как в былые благостные времена, в Хеороте на всю ночь. Каждый расстелил свою постель, в изголовье прислонив к стене золоченый щит и повесив над головою шлем. Копья выстроились рядами, точно мгновенно выросший лес. А тонкие кольчуги, выкованные искуснейшими мастерами, так и оставались надетыми на них. Это соответствовало обычаю данов – быть готовыми к битве в любой час, в любую минуту, в любую секунду, по первому же зову короля. В эту ночь они заснули спокойно и глубоко. За этот глубокий сон одному из них придется заплатить своей жизнью…
…В глубинах темных болот, там, где бродят черные тени и клубятся злые туманы, страшная мать Гренделя поджидала сына. Дождавшись его, покалеченного и умирающего, задумала она месть. Была она такой же кровожадной, как сын ее, таким же исчадием ада, с одним только отличием: ей было дано любить. Она любила своего сына. И поэтому была еще страшнее. Он просто убивал. Она жаждала мести.
Откуда взялись они, эти чудища, эти страшилища, эти мерзкие твари? Как попали они в эти смердящие болота, зеленые, как ядовитая плесень? Старые люди говорили, что произошли они от Каина, убившего своего единственного брата, сына своего отца. Что будто от него пошло это проклятое племя, отвергающее Отца Небесного и отвергнутое Им.
И вот поднялась со дна эта страшная мать страшного монстра и достигла Хеорота, где мирным сном спали датские воины.
Услышав ее тяжелые шаги, вскочили они на ноги, схватив в руки мечи и щиты, во мгновенье ока защитив головы шлемами.
Не желая вступать с ними в битву, мать Гренделя схватила одного из них и, перекинув его через плечо, умчалась назад, в свои болота, крепко держа когтями добычу. А добычей ей стал Эшер, самый близкий друг и советник короля. Наутро король, узнав о случившемся, весь дрожа от горя и гнева, приказал позвать к себе Беовульфа.
Даже не догадываясь о ночной трагедии и хорошо выспавшись, Беовульф, проснувшись, первым делом подумал о том, как он пойдет к королю Хродгару и спросит его:
– Все ли спокойно? Мирно ли прошла ночь?
Но когда они свиделись, Хродгар ответил ему:
– Нет данам ни спокойствия, ни счастья. Нет больше на свете Эшера, старшего брата Эрмлафа, друга и товарища моего, чьим советам я доверял больше всего, с которым мы плечом к плечу бились с врагами. О эта проклятая ведьма, она мстит нам за твою победу над ее кровожадным сыном. Годами он терзал моих людей. И вот явился ты, и за одну ночь его не стало. Где теперь эта страшная тварь, терзающая тело друга моего любезного, пьющая его кровь?
Люди говорили мне, что видели они не одного, кого называли они Гренделем, а двух чудовищ. И вроде бы та, вторая, была похожа на женщину.
Где нам искать ее? Я слышал, что живут чудовища и нелюди в тайных местах, где ветры бродят между скал, в волчьих логовах, где сбегающая с каменных уступов вода находит путь под землю. А там, под землей, клубятся черные туманы и странные деревья поднимают свои ветви прямо из воды болотной, и покрыты они бывают льдом нетающим, и корни их в болотной жиже вьются змеями. А по ночам освещается болото изнутри каким-то странным, красным светом, и дна его никто еще не мерил. И если охотники из лесу выгонят оленя и собаками его затравят, то зверь скорее примет смерть, чем ринется вперед, к болотам этим страшным. И вся надежда наша снова – на тебя, о Беовульф, сын Эдгето! Где прячется мать Гренделя – найди ее, если решишься, если посмеешь! К ногам твоим лягут горы золота и древних сокровищ, если выиграешь ты и эту битву!
Беовульф отвечал королю так:
– Пусть утихнет твоя печаль! Для каждого из нас бывает лучше, когда мы за своих друзей мстим, а не оплакиваем их до своего последнего часа. Все мы смертны, и час пробьет для каждого из нас. Крепись, сильнейший в этом королевстве! Вставай! Отправимся с визитом к этой даме-монстру. Я обещаю тебе: нигде не найдет она убежища, ни в какой норе под землей, ни на дне самого глубокого озера. Потерпи еще один только день. Большего я у тебя и не прошу.
В ответ на эти речи престарелый король, точно юноша, быстро поднялся на ноги, благодаря Бога за то, что он только что услышал.
Королю подвели его оседланного коня. Он тронул поводья. Конь двинулся в путь. Следом за королем шли оруженосцы. Беовульф не отставал от Хродгара. Вся его дружина неотступно следовала за ним.
Сначала следы чудовища привели их в лес, затем потянулись к скалистым холмам, и снова – вниз, по узеньким и скользким тропам, по которым никто из них ни разу не хаживал. Затем они поравнялись с купами каких-то странных, мрачных деревьев, а внизу… внизу разливалось озеро, вода в нем была кроваво-красной и точно кипела. Все задрожали от ужаса, хоть и были испытанными воинами и людьми не трусливого десятка: на скале, нависшей над самой водой, лежала окровавленная голова Эшера.
Отважные воины протрубили в боевые рога и обнажили мечи. В бурлящей воде, точно в кипящем котле, извивались змеи, какие-то еще неизвестные, фантастические чудища.
Беовульф прикрепил к поясу свой меч. На нем была кольчуга, которая защитит его от когтей той, которую он жаждет отыскать. Подаренный Хродгаром прекрасный старинный шлем обережет голову, когда он опустится туда, на страшную глубину, к зыбучим пескам на дне.
Но тут вдруг заговорил Унферт, приближенный короля и его шут, не разлучавшийся с ним никогда.
– Возьми-ка лучше мой меч, Беовульф, – сказал он. – Люди зовут его Хрунтингом. Его клинок пропитан древним ядом и закален кровью в боях. Он еще никогда никого не подвел, и тот, в чьих руках он находится, всегда одерживал победы.
Беовульф перевел испытующий взгляд с лезвия на Унферта, потом снова – на поблескивающий серым клинок. Странно. Унферт, который насмехался над ним и оскорблял его, сейчас выглядел и доброжелательно, и серьезно. На лице его читалось искреннее раскаяние. Беовульф колебался только одну минуту.
– Благодарю тебя, друг, за то, что ты хочешь одолжить мне свое оружие, – сказал он, отстегивая свой меч и отдавая его одному из геатов. – С Хрунтингом я наверняка одолею эту женщину-волчицу. Или уж больше никогда не поднимусь со дна.
Затем он повернулся к королю.
– Хродгар, повелитель данов, – взволнованно сказал он. – Я отправляюсь в страшные места, и придется ли нам снова свидеться, рассудит судьба. Если я не вернусь, прошу тебя дары, которые ты так великодушно мне преподнес, отошли Хигеляку, моему родичу и господину. Все, кроме меча, который ты мне подарил. Пусть им владеет Унферт. Пусть это будет для него как дар от друга и в возмещение ущерба, если Хрунтинг погибнет вместе со мной. А теперь пришла мне пора прощаться, – продолжал Беовульф растроганно. – Прошу тебя, великодушный и щедрый повелитель, если я не вернусь, то стань отцом всем, кого я после себя оставлю. Позаботься о них. А ты, Унферт, не откажись от старинного роскошного меча, пусть он пребудет в твоих руках. Либо мы с Хрунтингом добьемся славы, либо судьба сгонит меня с этой земли!
Договорив, он, взмахнув мечом, прыгнул в озеро, ни от кого не дожидаясь ответа. Тяжелые воды сомкнулись у него над головой.
Все вниз, вниз и вниз скользил Беовульф, в холодную колышущуюся глубину. Сколько прошло времени? Может быть, час, а может быть, и целый день. Со всех сторон, то справа, то слева, страшенные, клыкастые чудовища нападали на него, пытаясь вонзить свои острые клыки в его плоть. Великий меч Хрунтинг мелькал у него в руке и помогал ему отбиться.
Наконец его ноги коснулись дна, и в то же самое мгновение мать Гренделя, болотная ведьма, набросилась на него. Она сжала его руками, не менее сильными, чем обладал ее ужасный сын, она попыталась вонзить в него свои острые когти, которые были не короче, чем у Гренделя. Она повлекла его куда-то, не разжимая страшных объятий, потащила в самые темные глубины. Затем борьба переместилась в какую-то пещеру, вход в которую находился под водой. И, по-прежнему не отпуская, она стала с ним вместе подниматься все вверх и вверх, пока они не оказались в странном, кем-то когда-то выстроенном зале для битв. Через отверстие в крыше, выходившее к островерхой, отдаленной скале, лился неприятный серо-зеленый свет, под ногами хрустел темный песок.
Беовульф отчаянным рывком развел сжимавшие его руки и, размахнувшись, с силой опустил Хрунтинг на голову ведьмы-волчицы. Вся пещера зазвенела от этого удара, но меч, в первый раз с тех пор как был выкован, не сумел как следует укусить, и в следующий миг ведьма вновь набросилась на Беовульфа. Тот покачнулся и рухнул под ее нестерпимой тяжестью, а она все пыталась и пыталась вонзить в него кинжал, добраться до того места, где билось его благородное сердце. Но кольчуга, которую подарила отважному герою королева, не позволила чудищу добиться своей цели. Тогда, рыча и скаля страшные кривые зубы, ведьма стала терзать тело Беовульфа когтями. Но и когти ее тоже не справились с замечательной кольчугой. Собрав все силы, Беовульф отшвырнул ведьму и во второй раз, вложив всю свою мощь в удар, обрушил на нее Хрунтинг. Но нет! Ее заколдованная шкура отбрасывала оружие, каким владели люди, точно прутики, которыми размахивала детская рука.
– Нет пользы от тебя, Хрунтинг! – воскликнул Беовульф, отшвырнув знаменитый меч. – Может, голые руки послужат мне лучше, они ведь уже помогли мне в Хеороте в ту ночь!
И он первым ринулся на страшилище, предупредив нападение. Одной рукой он плотно обхватил ведьму за шею, а другой так сильно сжал запястье, что ее ручищи в конце концов разжались, и кинжал, которым она так стремилась пронзить сердце героя, упал на песчаный пол. Сражение длилось отчаянно долго. К несчастью, мать Гренделя обладала еще большей силой, чем ее сын, и Беовульфу никак не давалась победа.
Нет, все-таки ему надо хоть чем-нибудь вооружиться! В пылу битвы Беовульфу удавалось время от времени бросить взгляд то на одну, то на другую стену. Он надеялся обнаружить висящий меч, или кинжал, или на худой конец топор. Действительно, на стене были развешаны диковинного вида старинные мечи и ножи. Вдруг на мгновение блеснувший откуда-то сверху зеленый луч упал на гигантский меч, возможно, еще в незапамятные времена сработанный гномами, живущими в горах, для великанов. Меч был такой громадный, клинок его был таким длинным, что ни один смертный не смог бы его даже и поднять. Ни один, кроме Беовульфа. Надежда снова вспыхнула в его сердце. Собрав все свое мужество, призвав на помощь весь свой ум и хитрость, он увернулся от очередного нападения ведьмы, отскочил в сторону, подпрыгнул и сорвал меч со стены. Его рука плотно обхватила рукоятку меча, и с торжествующим воинственным кличем он, развернувшись, быстрым и точным ударом снес голову ненавистной болотной ведьме, этой волчице черных глубин. Она мгновенно рухнула на песок.
Беовульф замер на месте, пытаясь перевести дух. С волшебного меча струйкой сбегала кровь. Он огляделся вокруг. Далеко наверху, там, где кончалась вода и начинался берег, Беовульф увидел мертвое тело Гренделя. Он двинулся к нему, ступая по изрытому и залитому кровью песку. Так вот, оказывается, каким оружием можно было проткнуть эту вонючую волосатую кожу! И, размахнувшись мечом, он разлучил его черную голову с его черным телом, хоть и был Грендель мертв еще с позавчерашней ночи. Кровь полилась и смешалась с водой, и вода забурлила, точно закипела. И пока Беовульф стоял и смотрел на обезглавленное тело побежденного им монстра, проклятая кровь, густая и темная, начала разъедать клинок меча. Она разъела сначала острие, потом поднялась выше, пока не осталась в руке у Беовульфа лишь одна изукрашенная золотом рукоятка.
Все еще держа эту самую рукоятку в правой руке, Беовульф намотал на левую руку волосы отрубленной головы чудовища и, празднуя победу в душе, поднырнул со своей добычей под скрытые под водой своды пещеры, выбрался из нее и поплыл туда, где неизвестно сколько времени назад расстался со своими воинами. Тут он заметил, что вода стала прозрачной и ясной, она точно светилась, переливаясь, сверкала голубоватым сиянием. Вверх, вверх, к берегу несла его теперь добрая и светлая волна.
Тем временем даны и геаты томились ожиданием наверху, на голых моржовых скалах. Когда солнце уже начало склоняться к закату, они увидели, как со дна поднялся непостижимо огромный сгусток крови, точно само море извергло его из своих глубин. Они сгрудились все у самого края скалы и смотрели, смотрели в глубину, отчаянно напрягая зрение, пока глаза уже просто начинали слепнуть. Но никого не было видно в темных глубинах, никакого знака, никакого намека на то, что Беовульф может вернуться живым и невредимым. С каждой минутой надежда становилась все тоньше и тоньше, пока совсем не истаяла.
Наконец, тяжело вздохнув, заговорил король Хродгар:
– Видно, все кончено. И больше он не вернется к нам. Беовульф, которого я любил как собственного сына. Бесполезно ждать. Пора возвращаться.
И он жестом приказал своей дружине трогаться в путь.
Печальные, убитые горем, как будто они сами потерпели жестокое поражение в бою, приближенные Хродгара двинулись вслед за своим повелителем.
Однако геаты не двинулись с места. Они, как и удалявшиеся люди Хродгара, почти не питали никакой надежды, но остались ждать, поскольку их предводитель просил своих воинов ждать его возвращения.
И не успели набегающие волны заглушить своим шуршанием шаги удалявшихся данов, как один из геатов, по имени Вэгмунд, вдруг закричал:
– Смотрите! Смотрите! Видите, что делается на соседних скалах? Звери что-то почуяли, кого-то приметили! Они кого-то боятся, они срываются со скал и прыгают в воду!
– Смотрите! Смотрите! Вода очистилась! – зашумели многие из геатов. – Вода стала совсем прозрачной!
И когда они, рискуя соскользнуть со скалы, все столпились на самом ее краю, там, в прозрачной глубине, мелькнул силуэт долгожданного, плывущего к поверхности воды, живого и невредимого Беовульфа!
Нетерпеливые руки протянулись к нему, помогая выбраться на берег. И вот он уже с ними, среди них! Измученный, вымотанный, он опустился на твердый камень скалы, жадно глотая свежий воздух. Кто-то помог ему снять шлем, кто-то положил ему руку под голову, чтобы легче было раздышаться. И все, все они, не отрываясь, в ужасе смотрели на страшную волосатую голову с мертвыми глазами и оскаленной пастью и на странную, в золотых змеях, рукоятку меча без клинка, которую Беовульф все еще сжимал в правой руке.
– О братья мои! – воскликнул он. – Какое счастье снова видеть вас всех!
Он оглянулся вокруг.
– А где же Хродгар и все его таны? – спросил он в недоумении. – Ожидание показалось им слишком долгим?
– Они увидели кровавую волну, – ответил Вэгмунд, который опустился на колени рядом с лежащим Беовульфом. – И тут они решили, в глубокой печали, что ждать больше нечего.
– Это была кровь матери Гренделя, этой проклятой болотной ведьмы, и кровь самого Гренделя, когда я отсек ему голову. Он там лежал мертвый, где кончается вода и начинаются скалы. А вы что же? Вы не видели крови?
– Видели, – отозвались несколько человек сразу.
– И при этом ваши сердца не покинула надежда?
Вэгмунд потупился.
– Что касается надежды, то, признаться, у нас она почти что совсем иссякла. Но мы-то сами были по-прежнему твоей дружиной, твоими братьями по оружию.
– И поэтому остались ждать, – заметил Беовульф.
И неожиданно он рассмеялся, и смех его напоминал звук победного рога. Он вскочил на ноги, протягивая к ним руки.
– Ну и молодцы! – воскликнул он. – Посмотрите, я один не смог бы справиться. Нам потребуется по крайней мере четыре копья, чтобы донести до Хеорота мой трофей!
И так, водрузив голову Гренделя на копья, они двинулись в обратный путь, оставляя за собой незамутненные злом глубины чистой, прозрачной воды.
День уже угасал, король данов благородный Хродгар безмолвно сидел в своем опустевшем пиршественном зале, что звался Хеорот, Олень, в такой глубокой тоске, что не замечал ничего вокруг. Он не услышал и топота многих ног, и говора, и смеха, что стремительно приближались к парадному крыльцу. Он встрепенулся, только когда услышал голос Беовульфа, громкий и счастливый:
– Хродгар, сын великого Хеальфдана! Взгляни же на этот знак победы нашей, который теперь преподносят тебе веселые геаты! Жизнь моя висела на волоске, и могла бы победа легко достаться дьяволице, болотной ведьме. Была она еще сильнее страшного своего сына. Хрунтинг, благородный меч Унферта, не мог с ней ничего поделать. Но Отец наш Небесный помог мне. Он помощь подает тем, кто кроме как от Него ниоткуда не может ее получить.
И я воспользовался тем оружием, которое подал мне Он. Он указал мне на тот меч, который мог справиться даже с беспощадным Гренделем, даже с ужасной болотной ведьмой. Но, к сожалению, после Его бесценный клинок растопила их яростная кровь, как солнце вешнее топит льды и снега. Осталась только эта перевитая золотыми змеями рукоятка. Но, во всяком случае, теперь и ты, и приближенные твои – все можете спокойно предаваться в Хеороте и веселым пирам, и спокойному сну. Вас никто больше не потревожит. А за смерть твоих воинов я расквитался. Они отомщены и могут радостно пребывать в Валгалле.
С этими словами Беовульф протянул Хродгару драгоценную рукоятку меча, в незапамятные времена сработанного для великанов. Хродгар пристально поглядел на эту вещь, которую держали в руках могучие великаны и которая потом каким-то образом попала в руки врагов Господа и создания Его – человека. И вот от этого-то оружия они сами и погибли.
Старый король поднес рукоятку поближе к глазам и сумел рассмотреть на ней надписи, сделанные древним руническим письмом[7]. И говорилось там о королях и войнах давно прошедших времен.
Хродгар, сын Хеальфдана, король датчан, поднял голову, окинул всех пристальным взглядом и в наступившей тишине торжественно произнес:
– Запомни, сын мой и друг мой верный, что я, старый и узнавший жизнь, скажу тебе. Одному Господь дает мудрость, другому – богатство, третьему – славу, а четвертому – все это вместе. И порой бывает так, что в сердце человека начинает подниматься и зреть гордыня. И он уже не чувствует, что грешит против Создателя. Помни, что никто из нас не знает часа своего. И поэтому оставайся таким же чистым, простым и открытым, как сейчас. Пусть богатство течет к тебе рекой, но ты, мой друг, знай ему место и цену. Гордиться силой и подвигами своими всякому позволено, тебе – в особенности. Но заноситься, но возвышаться над людьми – путь гибельный и коварный. Гордыня – это, прежде всего, непокорность Богу и попытка с Ним соперничать. Гони ее от себя!
Беовульф улыбнулся.
– Все, о чем ты говоришь, король, не подлежит сомненью. Но мне гордыня не грозит, как и стяжательство ради земных и низких целей. В пещере у чудовищ было собрано сокровище несметное, – и древнее оружие, и золото, и камни-самоцветы. Но мне грехом казалось не то что взять – глядеть на их богатство. Я только и вынес оттуда, что рукоятку спасшего меня меча и голову чудовищного монстра – тебе на утешение и всем датчанам на радость.
– О, благодарю тебя за этот дар! – воскликнул престарелый король. – Полсотни лет я вел мой народ за собой, защищал его на этой земле мечом и копьем, так что никто из живущих под солнцем не рисковал явиться сюда с войной. Но радостью нашей и весельем был разбужен в глубинах черных ненавистник людей, убийца радости, чудовище и нелюдь Грендель. Слезам и горю нашему, казалось, не будет конца. И вот явился ты, и горе, казавшееся бесконечным, прошло и минуло. Так будь же гостем желанным на пиру, и радуйся, и веселись, как того заслуживает слава твоя!
И вот снова даны и геаты встретились вместе за пиршественным столом. И пировали до тех пор, пока ночь не соткала свою паутину и не набросила ее на землю.
Храбрые геаты так устали, что больше, чем хмельному меду и хвалебным речам, рады были постеленным для них постелям, и спали крепко и безмятежно, пока ворон не пропел высоко в небе свою приветственную песню восходящему солнцу. Тут они поспешили отряхнуться от сна. Настала пора собираться домой. Сердца их уже плыли по морю под говор волн и дружные взмахи весел.
Беовульф, чувствуя нетерпение своих соплеменников, не мешкая направился к Хродгару.
– Мы пересекли беспокойное и опасное море, чтобы оказаться здесь, – повел разговор Беовульф, оказавшись рядом с Хродгаром. – Теперь же настает час нашего возвращения к родным берегам, к нашему любимому и почитаемому королю Хигеляку. Дания была для нас гостеприимным краем. Ты нас тепло принимал и щедро одарил. Если я буду снова нужен тебе, только пришли весточку. Если враги потревожат тебя, я прибуду к тебе с тысячным войском. Если твой сын Хретрик вздумает посетить землю геатов, мы примем его как родного. Кто может быть более желанным гостем, чем сын друга, бесстрашный и благородный воин?
Мудрый король данов внимательно взглянул на Беовульфа. Он ощутил все нетерпение молодого воина, его страстное стремление поскорее вернуться на родину. Вздохнув, он ответил ему так:
– Должно быть, Всеведающий Бог вложил такие слова в твои уста. Ты мудр не по годам. К тому ж силен и храбр. Если вдруг король и господин твой падет, пронзенный копьем в бою, или умрет от какой-либо болезни, а тебе при этом Бог даст его пережить, то геаты вряд ли найдут мужа более подходящего для того, чтобы занять королевский трон. Они и не будут искать другого. Ты сумел сделать геатов и данов братьями, ты принес на эту землю мир и покой, на эту землю, где еще недавно правили страх и смерть. Ты скрепил нашу дружбу любовью. И будет эта дружба жива до тех пор, пока я жив.
Вслед за этим Хродгар и его таны одарили геатов несметными дарами. Потом король горячо обнял этого лучшего из всех воинов, живущих на земле. Он склонился ему на плечо и заплакал. Слезы полились сами собой, и старый воин никакими силами не смог их сдержать.
Затем Беовульф быстрыми шагами направился к берегу, где ждал геатов их боевой корабль. Он еще стоял на берегу, но на нем все уже было готово к отплытию.
На берегу встретился им тот самый береговой дозорный, точно он и не покидал свой пост ни на одну минуту с тех пор, как их корабль причалил к скалистым датским берегам.
Все полученные дары, в том числе и лошади, были погружены на корабль. Затем под киль подложили бревна и по ним скатили корабль на воду. Беовульф щедро наградил тех, кто все это время охранял его корабль.
И вот уже боевое судно геатов отчалило и удаляется, удаляется от берега и исчезает за горизонтом.
А через двое суток береговой дозорный короля Хигеляка, взобравшись верхом на коне на самый высокий утес, увидел то, что недавно видел дозорный Хродгара: длинный боевой корабль, стремительно несущийся к берегу. Но это был не чужой корабль. Его-то он уже давно высматривал, пристально вглядываясь в морскую неоглядную даль. Береговой страж тут же пустил коня галопом, выкликая свою новость и оповещая каждого, кто встречался ему на пути.
Так что, когда нос корабля коснулся берега, там его уже поджидала толпа ликующих соплеменников. Все разом кинулись к бортам корабля и во мгновение ока завели его на берег. А после дружно взялись разгружать привезенные сокровища и помогли доставить их в пиршественный зал короля Хигеляка.
В эту ночь пировали и ликовали все в стране геатов. И королева Хигд собственноручно наливала и подносила победителю хмельной пенный мед. И когда все стали шумно просить Беовульфа рассказать о том, как он победил адских чудовищ, тот встал и, гордо вскинув голову, сложил сам свою песнь триумфа и победы.
Затем он преподнес Хигеляку и его приближенным все, что он получил от Хродгара, все старинное оружие, золото и драгоценные камни, оставив себе только одну белую лошадь и седло своего друга Хродгара, короля данов.
Годы шли и шли, один за другим, один за другим, складываясь в десятилетия. Много что изменилось за это время в обоих королевствах.
Старый Хродгар умер, и королем стал Хретрик, его старший сын. Доблестный Хигеляк совсем еще не старым пал в битве с фризами, и Беовульф отомстил за него так, что каждый из фризов надолго его запомнил.
Хердред, сын Хигеляка, был еще совсем мальчиком, когда погиб его отец, и совет танов, созванный вдовствующей королевой Хигд, постановил возвести на трон Беовульфа. Но, храня верность своему покойному королю, Беовульф согласился только на то, чтобы оставаться при юном Хердреде его постоянным советником и защитником. Но судьба судила иначе. Совсем еще юношей бедный Хердред был убит в кровавом бою, и только тогда Беовульф согласился править страной.
Он правил долго, и правил со славою, заботясь о своем народе и охраняя его, точно держа в своих больших ладонях.
Пятьдесят раз дикие гуси прилетали с юга, пятьдесят раз почки на берегах набухали по весне. Страна геатов процветала, как никогда прежде. Но когда миновал пятидесятый год, случилось нечто ужасное.
Вот как это было.
Много веков тому назад, трудно точно определить сколько, но верных четыре, а может быть, и пять, семья могучих воинов собрала в своих руках несметные сокровища. Там были золотые чаши и серебряные шлемы, золотые браслеты и алмазные ожерелья, старинное оружие, выкованное искусными мастерами, умевшими не только украшать мечи и кинжалы, но и заговаривать их на победу.
Но случилось так, что все члены этой семьи пали в боях. И остался один-единственный наследник всех этих богатств. Ему, пережившему всех, убитому горем, никакие сокровища были не в радость.
Перенес он их в пещеру в одинокой, дальней скале, которую люди называли Китовым Мысом, и сказал:
– Возьми это все, земля, это больше никому не нужно, потому что и я скоро уйду дорогой тьмы вслед за всеми моими родными. Пусть, проржавев и рассыпавшись в прах, уйдут все эти богатства в землю.
И вскоре этот человек тоже ушел из жизни.
И надо же было так случиться, что однажды ночью огнедышащий дракон, злобный враг людей, пролетал над этой скалой в поисках глубокой пещеры для ночлега. Он нашел не только пещеру, но и спрятанное в ней сокровище. И так оно полюбилось ему, что остался он в той пещере, и заснул крепким сном, и проспал несколько столетий.
Может быть, спал бы он и до сегодняшнего дня.
Но, на горе себе и людям, одним несчастливым днем раб, убежавший от своего хозяина, в поисках убежища забрел в пещеру, где спал дракон. Потрясенный увиденным зрелищем, человек этот не долго думая схватил лежавшую с краю золотую чашу, инкрустированную драгоценными камнями, и выбежал из пещеры. Беглый раб решил отнести ее своему хозяину. Тот с радостью принял чашу, простил раба, и зажили они, довольные друг другом. Но беда в том, что вор, убегая, коснулся чешуйчатого хвоста дракона и разбудил его. Проснувшись, дракон принюхался и понял, что в пещеру заходил человек, и, оглядев свои сокровища, увидел, что не хватает золотой чаши, украшенной драгоценными камнями. И за эту дерзость загорелось его злое сердце неслыханной ненавистью ко всему человеческому роду. Поклявшись отомстить за то, что у него посмели украсть чашу, дракон выбрался из пещеры и полетел над страной геатов, извергая огонь и смрадный дым.
И так стал он летать каждую ночь, оставляя на своих путях черные обгорелые дымящиеся руины.
Беовульф к тому времени постарел. Некогда золотые волосы его стали белыми. Но был он по-прежнему королем, а в сердце по-прежнему оставался воином.
И вот что понял старый король, в прошлом великий воин: он должен спасти свой народ, если даже ему придется заплатить своей жизнью. И как это бывало много раз на его жизненном пути, он стал готовиться к битве.
Конечно, он не смог бы победить дракона, как когда-то чудище Гренделя, голыми руками. Потому что сейчас ему предстояло сразиться не только с силой, но и с огнем. Долго ли сможет щит, сделанный хотя и из крепкой липы, выстоять против бушующего огня?
Король Беовульф призвал в свою опочивальню кузнеца (его зал, построенный еще при Хигеляке, дракон давно уже превратил в руины) и приказал ему:
– Постарайся сковать мне такой щит, который устоит против огня. Да будь добр, поторопись, каждая ночь приносит все новые и новые страдания моему народу.
Он призвал двенадцать своих танов, входивших в его личную дружину. Среди них был молодой воин Виглаф, внук Вэгмунда, который сопровождал Беовульфа в Данию пять десятков лет тому назад. Беовульф приказал им всем готовиться к битве с драконом.
Заставили присоединиться к ним еще и тринадцатого. Это был тот человек, который унес золотую чашу из драконьей пещеры. Его хозяин отдал Беовульфу золотую чашу, когда увидел, сколько зла она принесла людям.
– Ты и только ты виноват в том, что зло пробудилось, – сказал ему Беовульф грозно. – Теперь от тебя зависит, останешься ли ты дальше среди живых. Ты один знаешь, где находится пещера дракона. Ты должен будешь отвести нас туда. Таким образом, твои шансы выжить ничуть не лучше и не хуже, чем у всех нас. Если ты сбежишь, не указав нам, как найти пещеру, тогда ты, возможно, и избегнешь когтей дракона, но, я обещаю тебе, познакомишься с острием моего меча!
На следующее утро король Беовульф облачился в кольчугу и пристегнул к ремню меч, с которым он не расставался с тех пор, как он был подарен ему Хродгаром.
Еще он взял кованый щит, который еще не успел остыть от кузнечного горна. Так прославленный Беовульф отправился на свою последнюю битву.
Чтобы добраться верхом до Китового Мыса, надо было проскакать два дня, но всадники так отчаянно гнали лошадей, как посветлу, так и потемну, что прибыли на место уже на следующее утро. Стреножив уставших лошадей, они двинулись пешими по некогда цветущей, а теперь выгоревшей долине, где не оставалось ни травы, ни цветов, где не летали ни птицы, ни пчелы, а торчали лишь обгоревшие пни. На противоположном конце долины высился скалистый холм на выдающемся в море Китовом Мысе.
Человек, укравший чашу у дракона, вздрогнул и остановился как вкопанный.
– Вон, – показал он рукой в сторону мыса. – Там, где между скал курится дым. Там живет огненный дракон и стережет свое сокровище. Я привел вас туда, куда вы просили. Больше вам от меня не может быть никакой пользы. Сколь ты велик, будь столько же и великодушен, господин мой Беовульф. Отпусти меня, я не нужен тебе больше.
Беовульф бросил на него презрительный взгляд.
– Ты прав. Ничтожный трус – не товарищ в бою. Убирайся на все четыре стороны. Ты сделал свое дело.
И когда тот поспешно скрылся за деревьями, Беовульф присел на обгорелое бревно, чтобы собраться с мыслями, призвать всю свою силу. И пока он сидел в глубокой задумчивости, ему показалось, что Вирд – судьба, пройдя мимо, легонько коснулась его плеча. Когда-то в далекие времена, когда он голыми руками победил страшного монстра Гренделя, он был молод, а теперь он стар. Что-то подсказывало ему, что эта битва будет последней.
Воспоминания чередой прошли перед его глазами. Вспомнился ему товарищ детских игр, Брекка, сын Беанстана, и их глупый спор, и Хигеляк, доблестный король геатов, который был ему всего лишь дядей, но любил как собственного сына. Промелькнул перед его мысленным взором и боевой корабль, и славная его дружина, что сопровождала его в Данию. Вспомнил он щедрого и любящего Хродгара и побежденных в стране данов страшных монстров Гренделя и его волчицу-мать.
Затем он поднялся во весь рост. Беовульф был все еще строен и не так уж слаб.
– Я иду в пещеру к дракону один, – сказал он и жестом остановил громкие протесты своих спутников. – Я никогда не знал страха. Я стар, но страх по-прежнему мне незнаком. Я вызову дракона на поединок. И буду сражаться с ним. Если только он решится принять мой вызов, – добавил он с усмешкой.
Король Беовульф попрощался с каждым из своих танов в отдельности.
– Я бы не брал с собой ни щита, ни меча, не надевал бы кольчуги. Я бы разорвал его голыми руками, как Гренделя. Но он будет жечь меня своим дыханием, яд будет капать с его языка. Поэтому я не стыжусь того, что я вооружен. Я намерен выстоять против его огненного дыхания. Никто другой, кроме меня, не смог бы это выдержать. И все, что хранится в этой пещере, будет принадлежать моему народу, даже если эта битва унесет меня от вас навсегда.
И он спокойным и уверенным шагом двинулся в сторону Китового Мыса, перебираясь со скалы на скалу, пока не добрался до входа в ту пещеру, откуда доносилось жаркое дыхание огненного дракона.
Беовульф остановился близко от входа в пещеру и ударами меча о свой звонкий кованый щит стал вызывать дракона на битву. Его боевой клич услышали все его таны, стоявшие вдалеке.
Этот клич раздавался не раз на протяжении долгой боевой жизни Беовульфа. Сейчас он пронесся по пещере, отразился эхом от каменных стен, его услышал дракон и проснулся.
Мощный порыв огненного ветра вырвался из входа в пещеру, послышались одновременно и топот, и хлопанье гигантских крыльев.
Король только успел вскинуть щит, чтобы загородиться от жара, как земля содрогнулась, и с диким ревом дракон появился на пороге.
Его раскаленная чешуя играла всеми цветами радуги, отливала и синим, и зеленым цветом, и золотом, и воздух колебался вокруг него, как вокруг жаркого костра. Пламенем были очерчены его крылья, пламя вырывалось из его выпученных глаз.
Широкий клинок меча сверкнул в воздухе и опустился на голову этой смерти-летающей-по-ночам. И хотя толстая шкура прорвалась и из раны хлынула смрадная кровь, меч, ударившись о череп, отскочил, не нанеся смертельной раны. Взвыв от боли, чудище сначала немного попятилось, а затем, совершив прыжок вперед, окутало Беовульфа огненным облаком. Железные колечки королевской кольчуги прожгли его тело до костей, кованый щит, работа искуснейшего кузнеца, раскалился докрасна, в то время как он пытался этим щитом защитить лицо от адского пламени и нанести чудовищу еще один удар.
Двенадцать мужей в ужасе взирали на это зрелище, стоя на гранитной скале. И хотя они побывали не в одной битве, их пробрала дрожь и охватил неодолимый страх. Они повернулись спиной к страшной сцене, готовые к бегству. Все, кроме одного.
Виглаф, внук Вэгмунда, остался стоять на месте.
– Подождите! – обратился он к беглецам. – Куда же вы? Или вы готовы были произносить боевые речи только за пиршественным столом и там же клясться в верности королю? Кажется, вам ко двору пришлись все его богатые подарки! И вот теперь, в этот грозный и опасный час, вы струсили и хотите его покинуть? Стыдно будет всем нам, если мы вернемся назад со щитами без единой царапины! Но я не желаю разделять с вами ваш позор! Я остаюсь!
Схватив щит и рванув меч из ножен, набычившись и высоко подняв оружие, он нырнул в пекло с криками:
– Мой дорогой повелитель! Беовульф! Я иду к тебе! Вспомни битвы своей юности и держись! Я здесь, рядом с тобой!
Беовульф услышал голос своего молодого воина, и сразу же почувствовал рядом его плечо, и возрадовался.
Но голос еще одного человека только пуще разозлил дракона. Он запылал еще большей ненавистью к людям. От его разъяренного рыка земля дрогнула и зашатались скалы. Каждый выдох его теперь был целой бурей огня. Щит Виглафа, сделанный из крепкой липовой древесины, тут же загорелся.
– Скорее! – крикнул ему Беовульф. – Сюда! Мой щит сумеет укрыть нас обоих!
И вложив всю свою силу в удар, Беовульф размахнулся, но, коснувшись головы дракона, меч его, бывший ему опорой и помощью в сотне сражений, разлетелся на куски. И когда он наклонился, чтобы выхватить из ножен кинжал, дракон успел накрыть его своими огненными крыльями и запустить когти за золотой нагрудник – знак королевской власти. И в ту самую минуту, как из-под когтей чудовища брызнула кровь короля, Виглаф извернулся и, нырнув под дракона, вонзил свой меч в ту часть его тела, которая не была защищена чешуей. Огромная туша задергалась в предсмертных конвульсиях, и сразу же огонь начал гаснуть и остывать. Из последних сил Беовульф поднялся, выхватил из-за пояса боевой топор и разрубил дракона надвое.
Дракон лежал мертвый, но рана Беовульфа, увы, оказалась смертельной. Там, где его коснулись когти дракона, тело жгло, и оно начинало отекать.
Виглаф, не обращая внимания на собственные ожоги, наклонился над королем, снял с него шлем и кольчугу, ослабил ремень. Затем в своем шлеме принес воды из ручья, который не кипел, как прежде, а спокойно нес свои прохладные струи, обмыл королю лицо, все время призывая его, точно просил вернуться откуда-то издалека-издалека. Постепенно Беовульф пришел в себя и нашел в себе силы говорить, хотя догадывался, что очень скоро он говорить уже не сможет.
– Жаль мне, – начал он, – что Всевышний не наградил меня сыном. Но раз так случилось, будь ты мне сыном, возьми мой шлем, мою кольчугу и носи их с достоинством в память обо мне.
Он почувствовал слезы Виглафа на своем лице.
– Ну, ну, не надо, – прошептал он. – Я уже стар, я уже прожил свою жизнь и одержал победу во многих сражениях. Я надеюсь, что я жил честно и чисто и мне не придется держать ответ перед Господом за совершенные несправедливости.
Он бросил взгляд на мертвого дракона.
– Я рад, что заплатил своей жизнью за спокойствие моего народа, – продолжал Беовульф слабеющим голосом. – И если то, что говорил вор о сокровищах, правда, то может оказаться, что я еще и добыл кое-что для моих людей. Пойди, Виглаф, в пещеру, принеси оттуда что сможешь унести.
Не успел Виглаф войти в пещеру, как там же на пороге и застыл в изумлении. В пещере грудами лежали золотые чаши и кубки, золотые королевские нагрудники, древнее оружие и кольчуги, шитые золотом стяги с магическими письменами. Но у Виглафа не было ни времени, ни охоты долго предаваться любованию сокровищами. Второпях он взял несколько украшенных изумрудами золотых кубков, мечей с золотыми рукоятками, серебряных шлемов и поторопился назад к королю.
Беовульф лежал недвижимо, с закрытыми глазами, но когда Виглаф снова омочил его лицо прохладной водой, он открыл глаза.
– Чудесное золотое сияние, оно осветит мой дальний путь, – пошутил он шепотом и сделал попытку улыбнуться.
Затем его холодеющие руки нащупали золотой нагрудник – знак королевского достоинства. Он снял его и протянул Виглафу.
– Возьми это и надень, – сказал он. – Ты продолжишь мое дело. Я назначаю тебя моим преемником, Виглаф. Будь королем в стране геатов.
Он помолчал.
– Да, вот еще что, – сказал Беовульф, в последний раз открывая глаза. – Когда прогорит погребальный костер, который вы разложите на Китовом Мысу, насыпьте на том месте высокий курган, чтобы морякам, приплывающим в страну геатов, он был виден издалека.
Король откинулся на руки своего преемника и друга, и тот опустил его на землю.
Постепенно воины Беовульфа подошли к пещере и окружили своего покойного короля.
Виглаф, все еще сидевший возле умолкшего навек повелителя, поднялся и сказал:
– Вы все видели, как и для чего погиб король Беовульф, отважный воин и защитник своего народа. Господь послал ему великую смерть.
Затем он показал всем золотой нагрудник, обагренный кровью Беовульфа, и застегнул его у себя на шее.
– А теперь, – продолжал он, – выполним его последнюю волю. Он просил разложить погребальный костер на Китовом Мысу, на том месте насыпать высокий курган.
…И, сложив костер из веток и сухой древесины, они возложили на него тело покойного героя, положив на костер также оружие и утварь, что по старинным поверьям могло пригодиться ему в другой жизни.
Всю ночь полыхал костер на скалистом мысу. А когда он прогорел, то на том месте был насыпан высокий курган, видный с моря.
Потом двенадцать его танов, удалившись последними, отправились к людям, двигаясь вслед за солнцем и рассказывая о покойном короле, а барды пели заупокойные песни, которые они сложили в его честь.
И вот Беовульф остался один – спать в своем высоком кургане, который обдувают морские ветры, на который садятся, пролетая мимо, белые чайки и который издали видят моряки на кораблях.
Солнце вставало над тенистым лесом. На сверкающую утренней росой поляну выехал всадник. Конь ступал плавным и медленным шагом. Прикрыв полой плаща, всадник что-то бережно прижимал к своей груди, словно бесценное сокровище.
– Как сладко он спит, ни разу не проснулся, – с нежностью прошептал всадник.
Вдруг в ветвях дважды ухнул филин. Всадник настороженно повернул голову. Похоже – условный знак. И вправду, в тот же миг из кустов выскочили десять здоровенных лохматых верзил, а впереди самый плечистый с широким ножом в руке.
– А ну стой! – крикнул он всаднику. – Отдай все, что у тебя есть: коня, плащ и, первым делом, то, что ты так крепко прижимаешь к груди. Уж наверно там не куль тряпья, а золото и драгоценности. Отдай все и ступай себе пешочком по прохладе, а не то…
Утреннее солнце ярко блеснуло на отточенном лезвии ножа.
Всадник откинул капюшон.
– Э, да это седой старикашка, – ухмыльнулся вожак шайки. – Чего уставился? Мы долго разговаривать не любим!
– А я так люблю поговорить, – спокойно ответил старик. – Приходилось мне беседовать с королями и герцогами, львами и драконами…
– Ну и горазд же ты врать, старик! – загоготали разбойники.
– А вот с дубиной перекинуться словцом мне привелось в первый раз! – Голос старика зазвучал неожиданно грозно и властно.
В тот же миг Разбойники с воплями бросились врассыпную.
Там, где только что стоял их могучий главарь, валялась на траве большущая корявая дубина.
– Беда, беда! Это Мерлин! Сам волшебник Мерлин! – Разбойников и след простыл.
Мерлин накинул на голову капюшон и спокойно продолжал свой путь.
Наконец над дубовыми вершинами показался высокий рыцарский замок.
Тяжело загремели цепи, опустился подъемный мост. Со скрипом открылись железные ворота. Навстречу спешит сам хозяин замка – сэр Эктор.
– Рад тебя приветствовать под своим кровом, друг Мерлин, – сердечная радость звучала в голосе сэра Эктора.
Мерлин вошел в зал и откинул полу плаща. Вдруг послышался тонкий жалобный плач ребенка. Распахнулись двери, и торопливо вбежала жена сэра Эктора – леди Эльминта.
– Я привез вам ребенка, дорогого моему сердцу, – проникновенным голосом сказал Мерлин. – Прошу вас воспитать его как собственного сына.
Ничего не сказал сэр Эктор, только склонил голову в знак согласия. Тем временем Эльминта развернула покрывало, откинула кисею, глядит и не может налюбоваться ребенком.
– Какое чудесное дитя! Какие светлые ясные глазки! О, я буду, буду любить его!
– Его отец погиб, отражая коварное нападение саксов, – с грустью сказал Мерлин. – Мать не перенесла утраты и скончалась от горя… Этот ребенок сирота. Имя его Артур, больше ничего не могу сказать до времени.
– Нет, нет! Он не сирота, – лаская ребенка, воскликнула леди Эльминта. – Есть у него отец и любящая мать. Есть и старший брат Кэй. Он у себя дома, под родным кровом.
– Благодарю вас за доброту… – растроганно промолвил Мерлин. И вдруг туман хлынул в окна зала, застилая все. В тот же миг Мерлин исчез.
Но на каждом, кто стоял рядом, засверкали его прощальные дары. Алмазная пряжка на плече сэра Эктора, жемчуга и рубины в кудрях леди Эльминты. И даже девочка-служанка с восторгом рассматривала золотое колечко на своем пальце…
Медленно течет время, но ни на миг не останавливается.
Так прошло восемнадцать лет.
В своих покоях, погруженный в глубокую думу, сидел архиепископ Кентерберийский Дубриций. Ярко горели свечи, но душу архиепископа томили мрачные, печальные мысли.
«Люди приходят ко мне за помощью и советом, но чем мне помочь, чем утешить их? С тех пор как погиб в битве король Утер Пендрагон, все герцоги и бароны, как волки, грызутся между собой. Каждый хочет завладеть короной Британии. Приступом берут они замки, грабят и убивают. Плачут голодные дети, и в отчаянии отворачивается мать, потому что не знает, чем их накормить. Гибнет, пропадает великая Британия!»
Вдруг вихрь промчался по залу. Затрепетали огоньки свечей.
Перед архиепископом, словно возникнув из пустоты, появился волшебник Мерлин.
– Выслушай мой добрый совет, – сказал он. – Оповести всех знатных баронов и герцогов, что в день Рождества будет устроен на поляне близ стен Лондона большой турнир[8].
– Бароны, герцоги, малые и большие короли и так день и ночь бьются друг с другом, – с горечью сказал архиепископ.
– Велико мое чародейское искусство, – улыбнулся Мерлин. – Пусть съедутся они в Лондон. И тогда, обещаю тебе, в день Рождества обретет Британия законного короля!
Вышел Мерлин на городскую площадь, поднял руку, что-то прошептал, и в тот же миг посреди площади возникла глыба голубого мрамора с золотыми прожилками. На этой глыбе – железная наковальня, а в нее по рукоять всажен сверкающий меч. На рукояти меча огнем горит надпись:
Архиепископ Дубриций разослал вестников по всей стране.
Торжественно прибыли в столицу король Лот и король Леодегранс. Хотел король Леодегранс взять с собой свою красавицу дочь Гиневру. Но она еще мала, девочке всего восемь лет, рано ей еще смотреть на рыцарские забавы.
Во главе многочисленной свиты въехал в Лондон король Уриенс. Жена его – властолюбивая и коварная фея Моргана, дочь короля Утера Пендрагона. В каждом глазу у нее по девять зрачков. На кого поглядит королева, тот в эту ночь не уснет до утра. Владеет она тайнами колдовства и чернокнижия.
Вокруг наковальни всегда толпа народа. Десять рыцарей день и ночь стерегут чудесный меч.
Но настал наконец день турнира.
Посреди галереи на высоком помосте восседают, сверкая золотом и драгоценными камнями, короли и королевы, и среди них гордая фея Моргана.
– Что скажешь, Мерлин? – спросила Моргана. – Знаешь ли ты, кого изберет меч? Короля Лота? Или супруга моего – короля Уриенса? Или, может быть, молодого рыцаря Гавейна?
Ничего не ответил Мерлин, только молча улыбнулся.
Приехал на турнир и старый рыцарь сэр Эктор. Старший сын его Кэй недавно посвящен в рыцари, младший, Артур, служит при брате оруженосцем.
Собираясь на турнир, Кэй, недоглядев, второпях взял старый отцовский меч с надломленным клинком. Едет Кэй на турнир на прекрасном арабском скакуне, гордо смотрит по сторонам. Оруженосец, юноша Артур, везет вслед за своим старшим братом длинное копье и рыцарский щит.
Уже въехав в город, вынул Кэй меч из ножен. Вынул – и увидел ржавый зазубренный клинок.
– Это ты виноват, Артур! – в гневе накинулся на него Кэй. – Ты должен был трижды все проверить! Что мне делать, как я буду биться на турнире?
– Прости меня, милый брат! – весь вспыхнув, ответил Артур. – Я добуду тебе другой, исправный меч! Жди меня здесь…
Пришпорил своего коня Артур и поскакал к лавке оружейника. Но дверь заперта, все отправились на турнир.
Проехал Артур мимо собора Святого Петра. Видит он: посреди площади – наковальня, а в нее воткнут по рукоять чудесный меч. Никто его не сторожит, все на турнире.
Вскочил Артур на глыбу голубого мрамора, ухватился за меч. Легко вышел меч из железной наковальни, словно нож из масла.
Обрадовался Артур и скорей поскакал на поляну, где с нетерпением ждал его Кэй.
Взглянул Кэй на меч и обмер. Сверкает на его рукояти золотая надпись:
В это время подъехал к нему старый сэр Эктор.
– Почему ты не на турнире, сын? – гневно нахмурился сэр Эктор. – Позорно рыцарю уклоняться от поединка!
Не слушая слов отца, Кэй протянул ему чудесный меч.
– Отец, отец! До того ли мне? Я – король Британии! Посмотрите, что написано на этом мече!
Сэр Эктор сделал шаг назад, словно сверкающий меч ослепил его.
– Ты сам вытащил его из наковальни, сын? – испытующе посмотрел он на Кэя.
Кэй смущенно опустил голову.
– Нет, мне принес его мой младший брат Артур.
Тогда старый сэр Эктор почтительно преклонил колено перед Артуром.
– Я не знаю, кто твой отец, Артур, знаю одно: ты – законный король Британии! – сказал сэр Эктор, и голос его дрогнул. – Но прими мой добрый совет, повелитель. Верни до поры на место чудесный меч. Тебе подобает вынуть его из наковальни при всем народе, чтоб никто не мог обвинить тебя в обмане, государь!
Тем временем пришел конец турниру. Победители, окруженные толпой, шумно поспешили на площадь Святого Петра к наковальне с таинственным мечом.
Вышел из собора архиепископ Кентерберийский со своей свитой. Сверкают на солнце кресты и ризы. Архиепископа окружили знатные рыцари, короли и бароны. Поодаль теснится простой люд.
Получив благословение архиепископа, один за другим пробуют вытащить меч прославленные рыцари. Но даже немного сдвинуть меч с места не удается никому.
Багровым стало лицо короля Лота, вздулись жилы на лбу, но и ему не поддался меч.
Когда подошел к камню король Уриенс, зеленым огнем вспыхнули глаза феи Морганы. А ее губы неслышно прошептали заклинание:
– Меч, меч, выйди из наковальни…
Но и королю Уриенсу не покорился меч.
Обвел взором толпу смущенных рыцарей архиепископ Кентерберийский и горестно молвил:
– Все напрасно! Ужели никто не вынет меч?
Вдруг по площади пронесся вихрь. Появился сам волшебник Мерлин. Все расступились перед ним.
– Позволь этому юноше попытать счастья, – попросил Мерлин. – Имя его Артур. Он еще не посвящен в рыцари, но будем снисходительны к его молодости.
Архиепископ мельком взглянул на юношу и неохотно кивнул головой.
Одним легким прыжком вскочил Артур на глыбу мрамора. И без труда вырвал меч из наковальни.
Крики восторга огласили площадь.
– Знайте все! – громким голосом возгласил Мерлин. – Этот юноша – законный король Британии! Он сын Утера Пендрагона и королевы Ингрейны. Когда погиб король Утер и от горя скончалась королева Ингрейна, я тайно увез ребенка из королевского замка, чтобы оберечь его от врагов и злобных завистников. Совершит Артур так много подвигов, как ни один король на свете, и прославит Британию!
– Вот наш повелитель, король Британии! Сам Господь Бог указал на него! – радовались все.
Только король Лот и король Уриенс вскочили на своих коней и ускакали, полные ненависти и гнева.
– Мы не покоримся безбородому мальчишке! – сказали они.
На другой же день Артур был посвящен в рыцари и коронован. Всех королей, герцогов и баронов позвал он к себе на пир. Но короли Лот и Уриенс, а с ними одиннадцать непокорных королей в боевом порядке привели свои войска к стенам Лондона.
Но на стороне короля Артура готовы сражаться многие честные и благородные рыцари, те, что хотят мира и покоя Британии.
Провожая на бой короля Артура, вот что сказал ему Мерлин:
– Бейтесь вашим рыцарским мечом, а чудесный меч, дарованный вам Богом, обнажите только тогда, когда будет грозить вам неминуемая гибель. Лежит на нем заклятие: лишь один раз может послужить он в битве королю Британии.
И началась битва. Лот и Уриенс – опытные воины, но отважен, как юный лев, молодой Артур.
Наступил вечер, но ни одна из сторон еще не добилась победы.
Наконец увидел Артур, оттеснены его рыцари, ранен король Бан, а под королем Борсом пал конь. Неужели придется с позором отступить?
Тогда велел он оруженосцу подать чудесный меч, вынутый из наковальни. Высоко вознес он меч над головой. Как звезда, вспыхнул меч, и бесславно отступили враги, ослепленные его блеском.
– Прощай, мой добрый меч, – сказал король Артур. – Один раз ты спас меня и больше не можешь мне служить. В знак благодарности за победу я отвезу тебя в сокровищницу Кентерберийского храма!
Блеснул клинок меча, будто скатилась по нему слеза…
Шли годы. Мудро и справедливо правил король Артур. Кто бы ни постучал в ворота королевского замка Камелот, прося о помощи, никому нет отказа. Король Артур всегда готов вступиться за обиженного, помочь нищему и гонимому врагами.
Преданные рыцари, знатные герцоги и бароны окружают короля Артура. Не смеют враги вторгнуться в его владения, знают, что получат достойный отпор.
Но иногда, глядя в даль, в задумчивости говорит молодой король:
– Одна у меня мечта – добыть чудесный меч Экскалибур! Говорят, сковали его эльфы на волшебном острове Авалон. Многие отважные рыцари хотели его добыть, но до сих пор никому еще не улыбнулось счастье. И где остров Авалон, мне неведомо…
Как-то раз отправился король Артур на охоту. Свита его отстала, и он один выехал на поляну, поросшую мягкой изумрудной травой. Вдалеке он увидел высокий замок, окруженный зубчатой стеной.
Посреди поляны был колодец, обложенный цветным мрамором. Склонившись над колодцем, сидела девушка и горько плакала. Две черные косы, как змеи, падали ей на плечи и спускались до самой земли. Никогда ни у кого король Артур не видал таких длинных кос.
Артур спешился и подошел к ней.
– Отчего ты так горько плачешь, красавица? Может, я могу помочь твоей беде?
– Ах, рыцарь! – ответила девушка. – Мой брат дал мне золотое кольцо и велел беречь его, как самое большое сокровище. Я играла с кольцом и нечаянно уронила его в колодец. А теперь боюсь вернуться в замок, опасаясь гнева моего брата.
Она с такой печалью посмотрела на Артура, что сердце его дрогнуло от жалости.
– Я вижу, что-то блестит в глубине, на самом дне, – сказал Артур, нагибаясь над краем колодца. – Верно, это твое золотое кольцо. Но как достать его?
Он наклонился еще ниже, но вдруг красавица резко толкнула его, и Артур упал прямо в колодец. Падая, он успел схватить девушку за длинную косу и повис в воздухе. Но коварная красавица достала острые ножницы, висевшие у нее на поясе, и вмиг обрезала косу. Король упал в темную глубину, а девушка со смехом убежала.
Наверное, король захлебнулся бы в холодной воде, но вдруг он увидел волшебника Мерлина высоко вверху, наклонившегося над колодцем. Волшебник Мерлин протянул руку, и – о чудо! Его рука стала все удлиняться, удлиняться, пока, наконец, Артур не смог ухватиться за нее. Мерлин вытащил его из колодца живого и невредимого.
– Вы еще слишком молоды, государь, – с улыбкой сказал Мерлин. – Это испытание послано вам, чтобы вы знали: порой красота может скрывать хитрость и вероломство. Но наступит время, и вы будете читать в душах людей, как в открытой книге!
Сказал это Мерлин и исчез, будто его и не было.
В это время распахнулись ворота замка, опустился подъемный мост, и на поляну выехал молодой рыцарь в полном вооружении.
– Ты оскорбил мою сестру Мелисену, незнакомец! – гневно воскликнул рыцарь. – Ты обрезал косу Мелисене, что было ее великим украшением. Я – рыцарь Золотого Кольца, и я отмщу тебе!
– Клянусь Богом, она это сделала сама, да еще сбросила меня в колодец! – возразил Артур. – И чтоб доказать правдивость моих слов, я одним ударом выбью тебя из седла. Да поможет мне Всевышний!
Артур вскочил на коня, и они сшиблись посреди поляны. Копье рыцаря Золотого Кольца ударилось о щит Артура и разлетелось в щепы. А копье Артура пробило насквозь щит рыцаря и, вспоров кольчугу, вонзилось ему в плечо.
Рыцарь Золотого Кольца рухнул на землю.
– Теперь я верю каждому твоему слову, незнакомец, – со стоном сказал он. – Потому что никто не смог бы так легко выбить меня из седла. Молю тебя, сохрани мне жизнь!
– Будь по-твоему, – согласился король Артур. – Но твоя сестра Мелисена должна быть наказана за хитрость и коварство. Ты должен своими руками отрезать ей вторую косу. Запри ее в подземелье своего замка, пока снова не отрастут ее косы до земли. И пусть два монаха из монастыря Святого Петра, сменяя друг друга, день и ночь читают ей святые книги, чтобы посветлела ее душа.
– Клянусь, я все так и сделаю! – обещал рыцарь Золотого Кольца.
Горько плакала красавица Мелисена, когда брат отрезал ей вторую косу и запер в глубоком подземелье.
Говорят, через три года, когда отросли ее косы, стала она скромной и благонравной. Ее взял в жены герцог Серавис, и она бывала в Камелоте при дворе короля Артура. Но ни разу не посмела она поднять глаза и взглянуть на короля.
Однажды собрались рыцари на праздничный пир в замке Камелот.
Вдруг послышался звонкий топот копыт по мраморной лестнице. В пиршественный зал вошел белый конь, один, без седока. На спине – черная бархатная попона с черными кистями. А к седлу привязан свиток, скрепленный печатью.
Остановился конь прямо перед королем Артуром и, раздувая тонкие ноздри, громко заржал.
Взял король Артур свиток, сломал печать, развернул его и прочел:
«Прослышал я, что ты, безбородый король, хочешь завладеть мечом Экскалибур. Всякого, кто возмечтает получить этот меч, я вызываю на поединок и убиваю. Если ты не трус, король Артур, прими мой вызов! Тогда крепко завяжи себе глаза, сядь на моего коня, и он привезет тебя туда, где ты встретишь свою погибель».
Молча переглянулись рыцари и бароны. Вспыхнул от гнева король Артур:
– Кто бы ты ни был, я принимаю твой вызов!
В полном вооружении вскочил король Артур на белого коня, покрытого черной попоной. Он сам завязал себе глаза плотной повязкой.
Конь большими скачками помчался вниз по мраморной лестнице. Артур бросил поводья. Пусть конь несет его куда хочет.
Артур потерял счет времени и не знал, сколько он едет. Шлем его нагрелся, ему стало жарко, тогда он понял, что солнце стоит высоко. Потом его овеяла вечерняя прохлада, которую сменил влажный холод.
Сухие ветки трещали под копытами коня, Артур услышал переливчатые трели соловья.
«Наступила ночь, я еду лесом», – догадался Артур.
Наконец его согрели мягкие утренние лучи.
Вдруг конь встал как вкопанный.
– Можешь снять повязку, – услышал Артур властный и насмешливый голос.
Артур сорвал повязку и бросил ее на землю.
Глаза Артура ослепил яркий солнечный свет. Сквозь пляску лучей увидел Артур ветвистую яблоню. На ней висели десятки щитов, пробитых копьем, окровавленных, изрубленных мечом. Никогда ни одно дерево не приносило столь страшных плодов! Артур с удивлением узнал гербы многих знаменитых рыцарей.
Король Артур оглянулся, чтобы увидеть, кто его окликнул. Со стороны леса к нему направлялся рыцарь в черных доспехах на черном коне.
Он был огромен и тяжел, как башня, широк в плечах, а конь его с оскаленной мордой напоминал дикого зверя.
– Я здесь, чтобы биться с тобой, Черный рыцарь! – воскликнул король Артур. – И знай, скоро на этой яблоне будет висеть всего лишь один щит – твой собственный!
Оба рыцаря разъехались в разные концы поля и, разогнав своих коней, сшиблись с такой силой, что земля содрогнулась. Копья разлетелись в щепы, а кони едва устояли на ногах.
– Я не встречал еще такого противника! – воскликнул в изумлении Черный рыцарь.
Спешились рыцари, рубятся на мечах. Трава кругом смешалась с землей и залита кровью. То один берет верх, то другой. В плечо и грудь ранен король Артур, но не чувствует он тяжести своих ран, разгоряченный боем.
Уже на закате солнца нанес Артур такой сокрушительный удар, что разрубил шлем Черного рыцаря и ранил в голову. Рухнул на землю Черный рыцарь, и король наступил ему коленом на грудь.
– Молю, пощади меня!.. – глухо проговорил Черный рыцарь.
– Дарю тебе жизнь, но исполни мое повеление, – сказал король Артур. – Ступай к архиепископу Кентерберийскому. Босой, в простой рубахе, с непокрытой головой. В присутствии всех рыцарей покайся в своих злодеяниях. И скажи, что победил тебя король Артур.
Мрачнее тучи поднялся с земли Черный рыцарь, и таким же черным стало его лицо, как его доспехи.
Подошел Артур к яблоне, один за другим снял висящие на ней щиты. В тот же миг подняла яблоня поникшие ветви и вся покрылась бледно-розовыми цветами.
Хотел Артур вложить свой меч в ножны и тут с тревогой увидел, что меч его весь в зазубринах, а клинок, того гляди, отломится от рукояти.
«Остался я без меча…» – только успел подумать Артур, как вдруг невольно вскрикнул от изумления. Смотрит, глазам своим не верит: исчез просторный зеленый луг вместе с ветвистой яблоней. Перед ним расстилается чудесное озеро. Вода в нем прозрачна, как хрусталь, а дно сверкает, словно выстлано серебром.
Сквозь туман и голубую дымку разглядел Артур остров, а на нем замок, будто сотканный из облаков.
Вдруг увидел король Артур: переступая с волны на волну, идет к нему прекрасная дева в бледно-голубых одеждах. Серебристые волосы падают, как струи водопада, на голове корона из крупного жемчуга.
– Кто ты? – спросил пораженный Артур.
– Я – фея озера Нимуэ. Замок мой – на волшебном острове Авалон. Смотри, король Артур, сейчас ты увидишь бесценное сокровище, о котором мечтают все прославленные рыцари!
В тот же миг из глубины озера появилась прекрасная женская рука в драгоценных браслетах. Она держала ослепительно сверкающий меч.
– Это меч Экскалибур, – сказала фея Нимуэ. – Его сковали искусные эльфы на моем острове Авалон. Нет равного этому мечу на всем белом свете. Черный рыцарь возмечтал завладеть им, но всякий раз уходил чудесный меч под воду. Не могли преступные руки прикоснуться к нему. Поэтому с такой яростью и злобой кидался Черный рыцарь на каждого, кто хотел добыть меч Экскалибур. Но только рыцарь без страха и упрека достоин владеть им!
Смотрит Артур – у берега позолоченная ладья. Артур прыгнул в нее, и ладья сама по себе поплыла туда, где прекрасная рука в браслетах подняла над водой меч Экскалибур.
Наклонился Артур, взял меч Экскалибур, с благоговением поцеловал его рукоять в виде креста.
– Клянусь, он послужит только доброму делу! – горячо воскликнул Артур.
И в тот же миг все исчезло. Скрылась, словно растаяла, прекрасная фея Нимуэ. Нет больше волшебного озера. Кругом раскинулся шелковистый луг, слышно, как жужжат пчелы. Стоит Артур возле цветущей яблони, а в руке его – заветный меч.
С трудом сел Артур на белого коня. Только сейчас почувствовал он боль от ран, нанесенных Черным рыцарем. Сочится кровь через кольчугу, стекает на седло.
Въехал король Артур в лес. Вот зеленая опушка. Тут одолела Артура слабость, и он без чувств упал на траву.
В это время где-то неподалеку зазвенели девичьи голоса и смех. На поляну выбежала толпа нарядно одетых девушек. Впереди – юная красавица с маленькой короной на голове. Волосы цвета пчелиного меда легкими кудрями спускаются на плечи. Нежный румянец играет на белой коже прелестного лица.
– Смотрите, смотрите, тут лежит раненый рыцарь весь в крови! – Красавица наклонилась над Артуром, и ее длинные золотистые волосы упали ему на лицо.
Король Артур открыл глаза. Никогда не видел он девушки столь дивной, всепобеждающей прелести.
– Скажи мне, ты, верно, небесный ангел? – спросил король Артур слабым голосом.
– Что ты, что ты, грех так говорить! – ответила девушка. – Я – Гиневра, дочь короля Леодегранса. Но что нам делать? Ты тяжко ранен.
– Боль прошла, как по волшебству. – Артур с трудом приподнялся на локте. Но тут же мертвенная бледность покрыла лицо Артура.
– Он умирает! – Гиневра в отчаянии стиснула руки. – А до замка далеко. Он истечет кровью…
И в тот же миг Гиневра вскрикнула и вскочила на ноги. Что это? Раненый рыцарь бесследно исчез…
И правда, где же король Артур?
А король Артур уже в замке Камелот в своей опочивальне. В мгновение ока перенес его туда волшебник Мерлин. И чудесный меч Экскалибур лежит возле правой руки короля.
– Приди в себя, мой юный друг, выпей глоток. – Мерлин поднес к губам Артура кубок с живительным настоем. Он, посмеиваясь, посмотрел на короля. – Ну-ка, ответь мне, старику, кто лучший целитель: я или госпожа Гиневра?
– Лучше скажи, как я тут очутился? – с удивлением спросил король Артур.
– А, стоит ли говорить, – махнул рукой Мерлин. – Одно волшебное заклинание, и ты тут.
Король Артур соскочил со своего ложа.
– Благодарю тебя, верный друг, я опять здрав и невредим. Но где она, где она?
– Не спрашиваю тебя, о ком ты говоришь, сам знаю, – с доброй улыбкой посмотрел на короля Мерлин. – Что ж, посылай к ней послов со свадебными дарами. Отец ее горд и тщеславен. Он поклялся отдать Гиневру только за самого могучего короля. Но тебе, король Артур, он не откажет.
Король о чем-то глубоко задумался и нахмурил брови.
– Нет, Мерлин, другого жаждет моя душа, – ответил Артур. – Я полюбил принцессу Гиневру, еще не зная, кто она. И хотелось бы мне, чтоб она полюбила меня, не ведая, кто я. Но как мне встретиться с ней наедине, чтобы меня никто не узнал? Я хочу видеть ее как можно скорее, сейчас же!
– Так и быть, – кивнул Мерлин, – я помогу тебе. Вот волшебное кольцо. Видишь, как сверкает синий камень? Запомни хорошенько, что я скажу. Надо надеть кольцо на безымянный палец и повернуть кольцо один раз. Слышишь, король, всего один раз, не больше. Потом прикажи волшебному кольцу отнести тебя, куда пожелаешь, и оно тут же исполнит твое повеление. Но горе тебе, если ты в забывчивости повернешь кольцо хотя бы два-три раза. Волшебные силы разгуляются, разойдутся, тебе уж не справиться с ними. Очутишься неведомо где… Запомнил, Артур?
Король Артур надел волшебное кольцо на палец.
– Неужели я сейчас увижу принцессу Гиневру?.. – в волнении прошептал он.
– Что ты делаешь? Ты повернул кольцо два раза! – Мерлин хотел было удержать Артура за руку, но могучий вихрь пронесся по залу – король Артур исчез…
Артур с силой ударился о землю, с трудом поднялся на ноги, стряхивая с колен раскаленный песок. В лицо ему пахнуло нестерпимым жаром пустыни. Он огляделся. Вокруг ни травинки, ни деревца, только высится одна неприступная скала, вся в глубоких трещинах, мрачная и угрюмая.
«Скорее назад…» – в досаде и огорчении подумал Артур.
Артур уже взялся рукой за кольцо, но в этот миг из-за песчаного холма появилась процессия всадников на прекрасных арабских конях. Впереди ехал почтенный старец в богатых одеждах, на голове высокий тюрбан, осыпанный алмазами.
– О горе, горе! – в глубокой печали повторял старец.
– Что случилось, благородный властитель? Скажи! – спросил Артур.
– Кто б ты ни был, чужеземец, я вижу, ты полон сострадания к нашей беде. Я – султан Магрифский. Ведай же, в пещерах этой горы жил в стародавние времена страшный дракон. Летал он по всему свету и похищал, где только мог, редчайшие драгоценности. Ими украшал он свою любимую дочь Драконду. Год назад издох проклятый дракон, какое было ликование! Да только радость наша длилась недолго. Дочь старого чудовища – Драконда возомнила себя несравненной красавицей. Из ревности и зависти похитила она всех пригожих девушек моего царства. Заточила бедняжек в подземелье, бьет плетью, морит голодом. А сегодня Драконда прислала своих слуг и велела передать: ровно в полдень разинет она пасть, дохнет огнем и спалит всех девушек-красавиц. А полдень уже близок… – Тут старец в печали поник головой.
Король Артур вытащил из ножен меч Экскалибур, спрятал его под складками плаща и бегом бросился к скале Драконды.
– Остановись, чужеземец! – крикнул ему вслед старый султан. – Драконда спалит тебя огнем, ты погибнешь!
Но Артур словно не слышал его. Он подбежал к скале и трижды ударил ножнами меча в каменную дверь.
– Э, да вроде ко мне пожаловал желанный гость! – послышался хриплый звериный голос. Скала раздвинулась, и взору Артура открылась огромная пещера. Пол ее был устлан порфиром, стены выложены мрамором. Кругом грудами лежали сверкающие драгоценности. Из пещеры, вращая круглыми глазами, царапая порфир когтистыми лапами, выползло чудовище, все покрытое медной чешуей. На бугристом лбу блестела корона, толстая шея была обвита бесчисленными бусами, узорными золотыми цепями.
– Ну что, юноша, налюбовался моей красотой? – прохрипела Драконда. – Видно, внезапная любовь приковала тебя к месту!
– Да, никогда я не видел никого подобного тебе, – скрывая гнев и омерзение, сказал король Артур.
В тот же миг, как молния, сверкнул меч Экскалибур. Безобразная голова Драконды покатилась по плитам порфира.
Из подземелья с криками радости выбежала толпа девушек. Султан прослезился от счастья.
– Все драгоценности Драконды твои, отважный юноша! – сказал растроганный султан. – Бери, бери все, что ты видишь.
Артур хотел было уже отказаться, но вдруг внимание его привлекло сияющее сапфировое ожерелье. Ожерелье показалось ему странно знакомым.
«Может, когда-то я видел его во сне?» – подумал король.
– Я возьму только это ожерелье, если позволишь, – промолвил Артур и, уже не слушая слов благодарности, один раз повернул кольцо.
– Гиневра! К ней, к ней… – прошептал он.
Налетевший вихрь поднял, закружил Артура, понес… И в тот же миг он очутился в цветущем саду короля Леодегранса.
Гиневра стояла возле куста роз. Принцесса показалась Артуру еще обворожительней и прекрасней, чем тогда, на поляне.
– Ты жив и невредим! – радостно воскликнула Гиневра и добавила, чуть помедлив: – Но кто ты, незнакомец, и откуда?
– Я бедный странствующий рыцарь, – ответил Артур. – Но, поверь, я уже успел не раз доказать свою доблесть. Не гневайся, пока я не могу открыть тебе своего имени. Но клянусь тебе, прекрасная госпожа, отныне и навсегда ты – владычица моего сердца!
– Кто бы ты ни был, рыцарь… – начала Гиневра и умолкла, опустила глаза, чтоб скрыть их счастливый блеск.
– А вот тебе скромный дар из страны султана Магрифского. – Артур протянул Гиневре сияющее ожерелье.
– Как ты угадал, что сапфиры мои любимые камни? – Гиневра посмотрела на Артура глазами, полными любви.
В это время король Леодегранс вышел погулять в сад. И что же он увидел? Его дочь, прославленная красавица Гиневра, нежно беседовала с незнакомым рыцарем в изрубленной кольчуге и рваном плаще.
– Ты же знаешь, дочь моя, я поклялся, что выдам тебя замуж только за прославленного короля! – вне себя от гнева завопил Леодегранс. – А ты здесь, как простая поселянка, любезничаешь с каким-то бродягой, нищим!
– Никому другому я не отдам своего сердца! – гордо возразила Гиневра. – Запри меня хоть в монастырь, хоть в башню!
– Ну-ну, все девушки так говорят, – пробормотал король и вдруг замер с вытаращенными глазами. – А это что за ожерелье? Отвечай, дочь моя! Откуда оно?
– Мне принес его в дар этот рыцарь! – промолвила Гиневра.
– Вот как! Да он к тому же еще вор, грабитель с большой дороги! – от возмущения Леодегранс с трудом находил слова. – Это же знаменитое ожерелье королевы Ингрейны, матери самого короля Артура! Что молчишь, проходимец?
– А я и есть король Артур, – негромко и спокойно ответил юный рыцарь.
– Украл ожерелье, теперь хочешь присвоить себе еще и столь высокое имя! – глаза короля метали молнии.
Внезапно рядом с королем Артуром, неведомо откуда, возник волшебник Мерлин. Он коснулся рукой плеча короля Артура, и в тот же миг рваный плащ превратился в пышную горностаевую мантию. На голове юного рыцаря засияла корона. А на груди блеснул осыпанный алмазами герб Утера Пендрагона.
– Я навеки полюбил прекрасную Гиневру, король Леодегранс! – с трудом справляясь с волнением, сказал Артур. – Смиренно прошу у тебя ее руки.
– Дайте отдышаться старику, – еле выговорил король Леодегранс. – Пажи, чарку вина! Надо же хоть немного прийти в себя. Что ж, я согласен. Да хранит вас Бог!
Через две недели в Кентерберийском соборе были обвенчаны принцесса Гиневра и король Артур. Четыре короля держали над ними золотые венцы. Архиепископ торжественно надел им на пальцы обручальные кольца.
А потом в окружении гостей и пышной свиты, под радостные крики народа они приехали в замок Камелот.
Счастливы были король Артур и Гиневра. Каждый день дарил им новые радости.
Прошло какое-то время, и вот однажды король Артур призвал к себе волшебника Мерлина.
– Послушай, мой старый верный друг, – сказал король Артур. – Скоро праздник Пресвятой Троицы. Хотелось бы мне пригласить в Камелот всех самых прославленных и преданных мне рыцарей. Но вот что меня смущает и печалит. Каждый из них хочет сесть на самое почетное место. Те же, кому достанется место на дальнем конце стола, сидят насупившись, глядят исподлобья. И начинаются между ними распри и ссоры.
Ничего не ответил Мерлин, но только поманил за собой короля Артура. Подвел он его к дверям пиршественного зала и широко распахнул их. И что же увидел король Артур?
Посреди зала стоял огромный круглый стол. Он был весь украшен узорами из многоцветного дерева и серебра. Были тут изображены и диковинные птицы, и крылатые звери, и рыцари, бьющиеся на мечах.
– Заметь, король, – с улыбкой сказал Мерлин, – за этим столом могут пировать сто пятьдесят рыцарей, и все места одинаково почетны, равны между собой.
В день Пресвятой Троицы было великое веселье в замке Камелот. За круглым столом сидело много прославленных рыцарей. Круглый стол ломился от яств, слуги обносили гостей заморскими винами.
Только солнце коснулось вершин холмов, в пиршественный зал вошла фея Моргана, а за ней четыре ее сына. Лицом и статью походили они на своего деда Утера Пендрагона.
Король Артур радостно воскликнул:
– Сразу узнаю вас, вы мои племянники, моя родная кровь!
Мальчики с восторгом смотрели на знаменитых на весь свет рыцарей и на круглый стол короля Артура.
– Я привела вас сюда, чтоб вы знали, кого вам ненавидеть всю жизнь, – прошептала фея Моргана. Сверкнули ее страшные бездонные глаза с девятью зрачками в каждом. – А теперь пора возвращаться, мы уходим. За мной, сыны мои!
– Нет, матушка, мы хотим остаться здесь, – взмолился младший из сыновей, а старшие согласно закивали головами. – Нам так пришелся по душе наш дядюшка король Артур!
– Сманил, сманил моих сыновей! – не помня себя, крикнула Моргана.
Она отступила назад. Еще шаг, и вдруг фея Моргана исчезла, словно растворилась в тени высокой колонны.
Тут встал волшебник Мерлин, и все смолкли. Странно торжественно зазвучал его голос:
– Знай, король Артур, много великих подвигов совершишь ты! И будет имя твое прославлено повсюду. И вы, рыцари Круглого Стола! Певцы воспоют ваши подвиги и победы. Сейчас я открою тебе, король Артур, тайны твоей будущей жизни. Но, как только смолкнет мой голос, вы забудете все, что я сказал, ибо не дозволено смертному человеку знать свою судьбу. Ты, король Артур, вспомнишь мои слова, только когда свершится мое предсказание. Пройдут годы, и наступит час беды и предательства. Ты будешь тяжко ранен. Но тогда смягчится сердце твоей сестры феи Морганы, проснутся в нем любовь и сострадание. Она увезет тебя в золоченой ладье на волшебный остров Авалон, всегда увитый туманами. Долгие столетия ты будешь спать, пока не разбудит тебя внезапный удар колокола. Он возвестит, что грозная опасность нависла над страной и зовет Британия своего короля…
Умолк Мерлин. В тот же миг очнулся король Артур и все рыцари. В растерянности глядят друг на друга. Хлынули солнечные лучи в высокие стрельчатые окна, теплый свет озарил пиршественный зал. По знаку короля Артура поднесли ему четыре пажа меч Экскалибур. Один за другим стали подходить к нему прославленные рыцари. Они преклоняли колено и целовали рукоять чудесного меча. А имела рукоять вид креста, и только касались ее губы рыцаря, как на короткий миг вспыхивала на ней золотая надпись: «Верность и милосердие».
Кто нарушил покой заповедного леса Моруа?
Звонко трубят рога, лают гончие псы, скачут всадники.
Это король Марк выехал на охоту.
Блестят на солнце его золотые шпоры. Ветер раздувает плащ из драгоценного бархата, скрепленный на груди пряжкой с изумрудами. Но если бы был он одет, как простой рыцарь, все равно любой встречный сразу бы догадался, что это сам король. Так властно и гордо он глядит, так благородна его осанка.
Вдруг мелькнула между стволов лань редкой золотистой масти. Пришпорил коня король Марк и пустился за ней вдогонку.
Как птица, перелетел конь через ручей и выехал на поляну. Вдруг увидел король Марк юного рыцаря, а у ног его на шелковистой траве лежит прекрасная лань, пронзенная меткой стрелой.
– Мальчишка, наглец, да как ты посмел… – начал было король, с трудом находя слова от гнева и досады, и вдруг умолк.
Потрясенный, смотрит он на молодого рыцаря. Кого он ему напоминает? В лице юноши соединилось все лучшее: красота и мужество. А глаза у рыцаря – один золотой, а другой синий, как небесная лазурь.
– Боже праведный, – прошептал король Марк. – Кто ты? Откуда? Ты так похож на мою любимую сестру королеву Бланшефлор.
Юный рыцарь преклонил колено перед королем Марком.
– Да, государь, сердце подсказало тебе правду! Моя матушка – королева Бланшефлор, а отец – благородный король Ривален, властитель Лоонуа. В день, когда я появился на свет, получила моя матушка скорбную весть: мой отец вероломно убит ирландским герцогом Морганом. Потому назвала меня матушка Тристаном, что значит «печальный». Не смогла пережить королева смерти милого супруга. Душу ее приняли ангелы, а я остался круглым сиротой. Верный моему отцу барон Гурвенал воспитал меня как родного сына и обучил всему, что должен знать и уметь рыцарь.
– Мой милый племянник! Какая счастливая охота! Я гнался за ланью, а нашел сына моей любимой сестры, – в радости воскликнул король Марк, обнимая Тристана…
Пирует король Марк в своем неприступном замке Тинтагель. Пиршественный зал полон знатных рыцарей. Слуги наполняют кубки драгоценными винами. Взял Тристан в руки арфу[9] и запел. Голос Тристана проникает в самое сердце.
Все рыцари и бароны радуются вместе с королем Марком.
По правую руку от себя посадил король Марк Тристана. По левую – сидит герцог Андрет. Он тоже родной племянник короля Марка. Герцог Андрет невысок ростом, и лицо у него узкое, острое, как у лисы. Прячет он злобу и зависть за лицемерной улыбкой. А когда ненависть и ревность пускают корни в душе человека – не жди добра!
«Неужели Тристан будет наследником короля Марка и ему достанется власть и корона?» – терзают его злые мысли.
Вдруг тревожно затрубил дозорный с высокой башни.
Бросились рыцари к окнам. Все море закрыли остроносые корабли. Высаживаются ирландские воины на берег в стройном боевом порядке. Ветер раздувает зеленые знамена.
Тяжело ступая, вошел в зал Морольд Ирландский в доспехах из закаленной стали.
В зале стало темно, будто солнце зашло за тучу. Морольд на голову выше всех рыцарей и шире в плечах. На рукоятке меча кроваво-алый рубин, недаром люди говорят: меч его заколдован.
– Покорись моему повелителю – королю Ирландскому! – голос Морольда, как гром, прокатился под высокими сводами. – В знак покорности, король Марк, выдай мне сто юношей и сто девушек, самых прекрасных и знатных, не старше семнадцати лет. Я увезу их с собой, они станут рабами на моей родине. Что вы молчите, бароны и рыцари? Пусть сразится со мной тот, кто не хочет покориться воле моего короля!
Снял с руки Морольд железную перчатку. Она со звоном упала на мраморный пол.
Но, молча потупившись, стояли прославленные рыцари. Всем известно – непобедим Морольд Ирландский.
Вышел вперед Тристан:
– Я принимаю твой вызов!
На острове Святого Самсона с утра до заката солнца бились рыцари. Силен и свиреп Морольд, но Тристан моложе и проворней. Вспыхнул закатный луч солнца на мече Тристана. В этот миг нанес Тристан сокрушительный удар, такой силы, что его меч рассек стальной шлем Морольда. Как подрубленный под корень дуб, рухнул Морольд. Казалось, земля содрогнулась, посыпались листья с деревьев, закричали птицы. Осколок меча Тристана остался глубоко в черепе Морольда.
Весь город вышел встречать победителя. Торжественно звонят колокола во всех храмах. Матери становятся на колени, благословляют Тристана: он спас их детей от неволи и позора.
В глубоком молчании и печали отплыли ирландцы от берегов Корнуолла. Уверены они были в победе, а везут печальный груз – тело мертвого Морольда.
С любовью смотрит король Марк на Тристана. Поднимает кубок заморского вина в его честь.
А герцог Андрет не находит себе места от жгучей зависти и черной злобы.
Начал он нашептывать знатным вассалам короля Марка:
– Горе нам, если король объявит Тристана своим наследником. Тристан не в меру горд и надменен. Он презирает нас, верных подданных короля.
Пришли бароны и рыцари к королю Марку и так сказали:
– Взгляните, государь, вон острокрылая ласточка принесла в клюве золотой волос. Разве это не знак судьбы? У короля Ирландии – красавица дочь, Изольда Златокудрая. Женитесь на ней, она родит вам сына, а нам будущего короля. И кончится навек давняя кровавая распря между Ирландией и Корнуоллом.
И Тристан стал горячо просить о том же короля Марка. Пусть никто не смеет подумать, что он втайне мечтает завладеть короной.
– Я сам привезу вам золотоволосую принцессу, государь, – вызвался Тристан.
Бурей и непогодой встретило море Тристана. Огромные волны то, как скорлупку, подкинут корабль, то сбросят в зеленую бездну. Словно хочет море сказать: «Вернись, Тристан, вернись! Ждет тебя беда!..»
Наконец бросил якорь корабль Тристана в ирландской гавани Вейзефорд. Дальше направился Тристан верхом в глубь страны. Въехал Тристан в угрюмый, заваленный буреломом лес. Между замшелых стволов стелется зеленый ядовитый туман. Навстречу торопится молодая женщина, бережно укутав краем плаща маленького ребенка.
– Почему ты дрожишь, красавица? Почему ты так крепко прижимаешь к груди свое дитя?
– Видно, ты из далеких краев и потому не слыхал о нашей беде, – пугливо оглядываясь, ответила женщина. – Видишь холм, поросший черным, словно опаленным огнем, лесом? Страх сказать, там – логовище дракона Железные Когти. Нападает он на пеших и конных, а кого поймает – так и сожрет живьем. Нет от него спасения. Наш король обещал отдать в жены свою дочь Изольду Златокудрую тому, кто одолеет кровавое чудище. Да, видно, перевелись на ирландской земле истинные храбрецы…
Тристан направил своего коня прямо по бездорожью к черному холму.
Вдруг послышался хриплый рев, затрещали дубы-великаны, дождем посыпались листья.
Из-за холма выполз громадный дракон. Тело завито кольцами и покрыто чешуей. Железные когти загребают землю, дымное ядовитое пламя вырывается из разинутой пасти. А глаза горят, как угли адского костра.
Вскинулся на дыбы конь Тристана, дрожит. Но рыцарь могучей рукой усмирил верного коня и направил вперед.
Собрал все силы Тристан и нанес верный удар. Глубоко вошло копье между ребер и вонзилось прямо в сердце богомерзкого чудища. Дико взревел дракон, извиваясь и корчась, истекая черной кровью. Он еще пытался кривыми клыками перегрызть копье Тристана. Последний раз ударил он хвостом и остался недвижим.
Но успел дракон когтистой лапой порвать кольчугу Тристана, глубоко ранить его в грудь, огнем и смрадным дыханием опалить лицо.
Воззвал к Богу Тристан, и померк свет в его глазах.
Что это сияет золотом в сумраке дубовой рощи? Это Изольда Златокудрая услышала предсмертный вой дракона и вышла из замка. Вместе со своей верной служанкой Бренгеной пробирается она между деревьев к драконову холму.
Видит Изольда: лежит на земле поверженное чудище, а рядом с ним умирающий рыцарь с обожженным лицом. Кликнула Изольда слуг, приказала им бережно перенести в замок раненого Тристана.
Знает Изольда тайные свойства целебных трав и кореньев. Сама приготовила она живительное снадобье, сама накладывает повязки на обожженное лицо и грудь Тристана.
На десятый день открыл глаза Тристан и тут же прикрыл их ладонью: ослепили его сияющие золотые волосы Изольды.
«Боже, как она прекрасна, – подумал Тристан. – Никогда я не видал такой дивной неземной красоты. Тяжкое испытание посылает мне судьба! Но я не могу нарушить свое обещание, я должен привезти золотоволосую невесту королю Марку…»
«Почему не глядит на меня прекрасный рыцарь, почему хмурит брови? – в тревоге думает Изольда. – Чем не угодила я ему? Верно, гневается он на меня, что не приказала я слугам почистить его оружие и доспехи…»
Взяла Изольда боевой меч рыцаря, извлекла из ножен. Смотрит: с одной стороны на мече глубокая зазубрина.
Вздрогнула девушка. Торопливо поднялась она в свою башню, отперла ларец, достала оттуда осколок стали. Своими руками извлекла она его из черепа Морольда Ирландского. Приложила осколок к мечу, точь-в-точь совпал.
«Так, значит, этот рыцарь – Тристан из Корнуолла, ненавистный убийца. Пусть же погибнет он, Изольда сама отомстит за смерть любимого дяди Морольда Ирландского!»
Безмятежно спит Тристан. Не видит, что Изольда уже занесла над ним руку с острым кинжалом… Вдруг улыбнулся во сне Тристан.
– Изольда… Изольда… – прошептал он с неизъяснимой нежностью и тоской. И кинжал выпал из ослабевшей руки Изольды.
«Пусть сгинет в волнах проклятая тайна!» – Изольда бросила с крутой скалы ларец с осколком меча в бушующее море…
В зале с колоннами из лазурита собрались бароны и рыцари. На троне, украшенном порфиром, сидят король и королева. Рядом с ними Изольда Златокудрая.
– Я поклялся отдать в жены свою дочь, принцессу Изольду, тому, кто одолеет проклятого дракона, – сказал король. – Я сдержу свою клятву, слово за тобой, чужеземец.
– Благодарю за честь, король, – низко поклонился Тристан. Он боялся взглянуть на Изольду. Пусть никто не прочтет в его взоре то, что он должен скрыть от всех. – Не от своего имени, а от имени благородного короля Марка прошу я руку прекрасной Изольды!
Как свежевыпавший снег, сделалась бледной Изольда. Должна она стать супругой короля Марка. Добыл ее Тристан, но пренебрег ею, отказался от нее, отдает ее другому.
А королева, мать Изольды, позвала к себе верную служанку Бренгену. Два запечатанных кубка дала ей королева и так наставляла ее:
– Смотри, Бренгена! Вот два золотых кубка. Оба они запечатаны. Но вглядись получше: видишь на этой печати сердечко из горного хрусталя? Знай, в этом кубке напиток любви. На свадебном пиру дай выпить напиток любви королю Марку и принцессе Изольде. И будут они жить в радости и согласии до конца своих дней. Наклонись пониже, Бренгена! Видишь на печати второго кубка черный крест? В этом кубке – напиток смерти. Если нападут на корабль морские разбойники, дай выпить его Изольде. Лучше пусть умрет моя дочь, гордая Изольда, чем достанется разбойникам на позор и поруганье.
Из гавани Вельзефорд отплыл корабль Тристана.
В своем парчовом шатре в тоске мечется Изольда. Закусила рукав платья, чтоб не слышал Тристан ее рыданий.
– Я не хочу больше жить, – страстно молит Изольда. – Подай мне напиток смерти, Бренгена!
– Не могу, госпожа, – отвечает Бренгена. – Не губи свою бессмертную душу! Нет большего греха, чем самой лишить себя жизни.
Слышал Тристан, о чем просила Изольда. Почему, почему хочет умереть златокудрая принцесса?
День и ночь следит за Изольдой Тристан.
От тоски и отчаяния решилась Изольда на хитрость. Вышла она из шатра и просит девочку-служанку:
– Милая, сходи в мой шатер. Там увидишь красивый запечатанный кубок. Когда отвернется Бренгена, незаметно принеси его мне.
Послушно принесла девочка кубок Изольде.
Торопливо открыла кубок Изольда, не взглянув на печать.
– Боже, будь милостив ко мне, грешной! Нет у меня сил дольше терпеть эту муку… – простонала Изольда и поднесла кубок к губам.
Видит Тристан, пьет Изольда темно-алый напиток. Выхватил он из ее рук кубок и осушил до дна.
– О несчастный! – воскликнула Изольда. – Ты выпил напиток смерти!
– Зато теперь я могу говорить, моя прекрасная любовь! – Тристан упал на колени перед Изольдой. – Я полюбил тебя с первого взгляда…
– В твоих объятиях я хочу встретить смерть, – прошептала Изольда, склоняясь к нему. – Я люблю тебя больше жизни…
В отчаянии закрыла лицо руками верная Бренгена. Боясь, что захочет умереть Изольда, спрятала она напиток смерти, крепко заперла на ключ. На его место поставила кубок с напитком любви. Страсть, жгучая радость и бесконечная тоска – вот что такое любовный напиток, настоянный в полнолуние на колдовских травах. И влюбленные выпили его… Что теперь будет?!
А соленый ветер беспечно поет в парусах, и корабль несется к гавани Корнуолла.
Король Марк, а с ним сто благородных рыцарей и сто прекрасных дам вышли из замка, чтобы встретить Изольду.
Бледен Тристан, но кто удивится этому? Он сразился с драконом и, видно, еще не оправился от ран. Так думали все, кто глядел на Тристана. Не знали они, какое смятение царит в его душе. Один голос словно нашептывал ему: «Возьми Изольду за руку, поднимитесь на корабль и плывите, куда глаза глядят, только не расставайтесь». Другой голос шептал: «Останься верен клятве, Тристан. Иначе будешь ты опозорен до конца своих дней».
Тристан взял Изольду за руку и сам подвел к королю. Изольда была молчалива и не поднимала глаз. Что ж, скромность, потупленный взор подобают благородной невесте!
Все знатные бароны и герцоги съехались на свадьбу короля Марка и Изольды Златокудрой. Прекрасна была невеста в белоснежном наряде и короне. Весь зал освещали золотые волосы юной королевы.
Счастлив король Марк, не может наглядеться на свою юную супругу.
О если бы знал он, как томится Изольда по ночам, беззвучно повторяя: «Тристан, любимый…», и ее жгучие слезы прожигают насквозь простыни из тонкого шелка.
Не в силах влюбленные жить друг без друга.
На три дня отлучился из замка король Марк. Глубокой ночью крадется Изольда мимо спящей стражи.
Высоко горит свеча. Вот мелькнула ночная бабочка, привлеченная светом. Миг… и вспыхнули легкие трепещущие крылья.
«Так и я сгораю на огне любви», – содрогаясь, думает Изольда. Завернувшись в длинный плащ, спускается Изольда по мраморной лестнице в сырой от ночной росы сад. Тень высокой сосны пересекла лунную поляну. Звезды, тихо мерцая, смотрят с небес, словно жалея влюбленных.
Изольда падает в объятия Тристана. Короткая встреча, недолгое счастье, но сейчас любящие не думают ни о чем. Блаженство опьянило их.
Всматривается в глубину спящего сада друг Тристана – Гурвенал, у дверей осталась верная Бренгена. Но не углядели они. Коварный герцог Андрет взобрался на сосну, спрятался в густых ветвях.
– Сосновая хвоя осыпала мои волосы, – говорит Изольда.
– Побудь со мною еще хоть недолго, – молит Тристан.
Вернулся в замок король Марк. Вошел в его покои герцог Андрет и так сказал королю:
– Не могу я дальше молчать, милый дядя, потому что твоя честь мне дороже жизни. Знай же, Тристан и Изольда любят друг друга преступной любовью. Они тайно встречаются, и в этом я клянусь.
– Не верю тебе, подлый завистник, – вне себя от гнева крикнул король Марк. – Не верю ни одному твоему слову.
– Тогда поверь своим глазам, – сказал герцог Андрет. – А если я оклеветал Тристана, отдай меня палачам, и пусть я погибну в муках.
Сказал король Марк Изольде, что должен он снова уехать на три дня из замка.
– Небо затянули тучи, быть грозе, лучше останьтесь дома, – возразила Изольда.
Но король сел на коня и ускакал. Не знала Изольда, что в темноте, не замеченный никем, возвратился король в замок.
Грохочет гром, хлещет дождь. Но что может остановить любящих? Они встретились в темноте под большой сосной. Насквозь промок плащ Изольды, но, не чувствуя холода, она прильнула к груди Тристана.
Вдруг вспыхнул жаркий багровый свет. Это герцог Андрет и верные ему бароны разом зажгли дымные факелы.
Добр и благороден король Марк, но в гневе и ревности он неумолим и беспощаден.
– Ты вероломно предал меня, Тристан! Ты изменила святому обету, Изольда! – в исступлении воскликнул король Марк. – Завтра поутру вас казнят!
Едва на востоке порозовели облака, как со всех сторон потянулись жители на городскую площадь. Суровы и мрачны лица мужчин, плачут женщины. Ведь Тристан спас их детей от ирландского рабства, и все полюбили кроткую и добрую королеву.
А на площади уже сложены два костра: из белых поленьев для Изольды, из темной ели для Тристана.
Гневно сдвинуты брови короля Марка, глаза горят ненавистью и жаждой мести. Знатные рыцари боятся подойти к нему.
С трудом скрывает радость герцог Андрет: «Я, я теперь единственный наследник короля Марка!»
Первым повели Тристана. Вьется дорога мимо пропасти, далеко внизу звенит мелкая речушка.
Просит Тристан:
– Развяжите мне руки, добрые люди. Я безоружен, не убежать мне, не скрыться.
Старый суровый воин мечом разрезал веревки на руках Тристана. И в тот же миг воззвал Тристан к Богу и спрыгнул прямо с утеса вниз, в пропасть. Под скалой на берегу реки росли серебристые ивы. Ветер надул плащ Тристана, как парус, и плавно спустился он на гибкие ветки.
Там, под скалой, отыскал его Гурвенал и подал Тристану его боевой меч с рукоятью в виде креста.
Тем временем на площадь вывели королеву Изольду. Слуги герцога Андрета так туго стянули пеньковой веревкой нежные руки Изольды, что алая кровь стекает по пальцам.
Уже дымится костер… Вдруг послышался звон колокольчиков, и в страхе расступился народ. Это толпой идут прокаженные. Впереди ковыляет их повелитель – Ивен. Он весь изъеден проказой и потому ненавидит все прекрасное и живое.
– Король Марк! – сказал Ивен, жадно глядя на Изольду. – Послушай меня. Быстро сгорит на костре красавица королева, и кончатся ее муки. Лучше отдай ее нам. Пусть она сгниет заживо, как мы, пусть долгими будут ее страдания, пусть день и ночь она будет призывать смерть…
Ослепленный гневом, молча кивнул головой король Марк.
Прокаженные с хохотом и визгом тащат по дороге Изольду, вырывая друг у друга веревку. Но едва вышли они из города, преградил им путь Тристан с обнаженным мечом в руке.
В страхе разбежались прокаженные. Ни одного из них не тронул Тристан. Пожалел несчастных.
Ласковым шелестом встретил влюбленных дремучий лес Моруа. Дикая лесная чаща стала их прибежищем. У подножия столетнего дуба сплели они шалаш из веток. Забыли вкус хлеба и соли. В лохмотья превратилось тонкое платье Изольды. Живут они беспечней малых лесных зверушек. Те готовят запасы на зиму, роют теплые норы. Где укроются влюбленные, когда мороз скует льдом ручьи и засыплет снегом лес Моруа?
Однажды король Марк, преследуя дикого кабана, заблудился в густой чаще. Свита его отстала, он выехал на заросшую цветами лесную поляну.
Под раскидистым дубом увидел король Марк ветхий шалаш, продуваемый ветром. Там на груде сухих трав и осенних листьев спали Тристан и Изольда, а между ними, разделяя их, лежал меч Тристана.
Внезапная жалость проснулась в сердце короля Марка. Как исхудала, как побледнела Изольда! Тени от длинных ресниц кажутся голубыми. И Тристана не узнать. Скорбно сдвинуты брови, что снится ему? Седая прядь волос упала на висок.
Нагнулся король, взял зазубренный меч Тристана. Этим мечом бился Тристан с Морольдом Ирландским. На его место положил король Марк свой, украшенный драгоценными камнями. Тихо удалился король Марк, ведя за собой коня.
Проснулись Тристан и Изольда.
– Боже, король Марк был здесь, – с волнением воскликнул Тристан. – Вот неподкупный свидетель – его меч! Чем отплатить нам за великодушие и доброту короля? О, моя дорогая, мы больше не можем быть вместе! Я отправлюсь в королевство Хоэль, к моему другу герцогу Каэрдину. А ты должна вернуться в замок к королю Марку.
Вдруг в осенней увядшей траве что-то ярко сверкнуло. Изольда подняла золотую пряжку с бесценным изумрудом.
– Ее обронил король… – прошептала Изольда.
В ближайшем городке продал Тристан первому же меняле золотую пряжку. На вырученные деньги купил он тонконогого белого иноходца для Изольды и светлые богатые одежды. Пусть въедет Изольда в замок Тинтагель, как подобает королеве.
Тот, кто увидел бы, как прощаются любящие, до конца своих дней уже не мог улыбнуться. Печально шумел лес Моруа, роняя, как слезы, осенние капли дождя.
Принял король Марк Изольду, и ни слова упрека.
Живет Изольда в любви и почете. Ее нежная улыбка полна кротости. Но кто знает, что у нее на душе?
А герцог Андрет, сгорая от злобы и неутоленной мести, так сказал королю Марку:
– Все бароны и герцоги считают, что королева виновна и нарушила долг. Если королева ни в чем не повинна и на ней нет греха, пусть сама потребует Божьего суда[10]. Пусть, по обычаю, вынет руками из костра раскаленное докрасна железо, чтобы все убедились в ее чистоте и непорочности.
Король Марк в гневе воскликнул:
– Замолчи! Ты ненавидишь королеву! Смотри, ты сам играешь с огнем.
Побледнела Изольда, стало ее лицо прозрачным, как льдинка. Она подняла руку и сказала:
– На десятый день я оправдаю себя клятвой.
Потом она отправилась в часовню и так молилась в тоске и слезах:
– Господь милосердный, Тебе открыта истина! Во всем виноват колдовской напиток. Если бы не он, я и Тристан, мы остались бы верны священному долгу!
Тайно послала Изольда верного Гурвенала в королевство Хоэль к Тристану. Велела передать, чтоб Тристан был в назначенный день на Круглой поляне.
Вот и наступил этот день, которого ждала Изольда с великой тоской и страхом.
Король Марк, Изольда и сто баронов прибыли на Круглую поляну и остановились на берегу широкой и бурной реки. На другом берегу, скорчившись на песке, сидел паломник в плаще, увешанном ракушками, и просил милостыню.
Когда лодка Изольды пристала к берегу, королева сказала:
– Не знаю, как мне выйти из лодки? Мои одежды белее снега, и так хочу предстать я перед вами в час страшного испытания.
Тут нищий паломник поднялся с песка, вошел в воду и подхватил королеву на руки. Но, ступив на глинистый берег, он вдруг поскользнулся и упал, крепко обнимая Изольду.
Слуги, осыпая бранью, прогнали его прочь, и он сел под деревом, тихо бормоча молитвы.
Изольда сбросила с себя пурпурную мантию, сорочку и башмаки, на ней осталась только белая туника без рукавов. Все драгоценности раздала Изольда нищим и убогим.
Прерывающимся голосом Изольда сказала:
– Жители Корнуолла, благородные бароны и герцоги, будьте моими свидетелями и защитниками! Клянусь, что ни один человек, рожденный от женщины, не держал меня в своих объятиях, кроме короля Марка, моего повелителя, да вот еще этого бедного паломника. Пусть же Господь Бог решит, чиста я или виновна!
С этими словами она опустилась на колени перед горящим костром и вынула раскаленный докрасна кусок железа. Она держала его в руках, пока священник успел прочитать молитву. Потом отбросила железо и, скрестив руки, протянула их вперед. И все, кто стоял на берегу, увидели, что ладони Изольды белы и нежны, как лепестки розы.
– Чиста королева, она не нарушила клятвы! – послышались голоса.
Изольда без чувств упала на руки верной Бренгены.
Герцог Андрет вскочил на коня и помчался во весь опор, не разбирая дороги. Он знал, что ему нечего ждать пощады от короля Марка. Богатство, корона, власть – все потеряно…
А Тристан уехал далеко за море. Разные страны посетил он и совершил немало подвигов. Но где бы ни был Тристан, словно кто-то невидимый вечно следовал за ним. В пути он скользил за конем, когда рыцарь пел печальные песни – ронял незримые слезы, ночью склонялся над его ложем. Это была его великая тоска по Изольде.
Больше не в силах Тристан жить, не видя Изольды. Тайно прибыл он в Корнуолл.
Переоделся он нищим. Лицо смазал особой мазью, составленной из волчьей травы и ядовитых ягод. Кожа его сморщилась и стала твердой, как скорлупа ореха.
Привратник его пропустил, зная, что король всегда ласково встречал помешанных и юродивых.
Ковыляя и спотыкаясь, вошел Тристан в зал, где на тронах, украшенных самоцветами, сидели король и Изольда.
– Зачем пожаловал, дружок? – спросил его король Марк.
– Я пришел забрать королеву Изольду. Она моя по праву, – безобразно гримасничая, сказал Тристан. – Королева тебе надоела, подари ее мне.
– Куда же ты увезешь королеву, бедняга? – спросил король.
– Я увезу ее на облачный остров. Он летает повсюду. – Тристан споткнулся, упал и на четвереньках подполз к ногам Изольды. – А когда мы будем пролетать над лесом Моруа, мы спустимся вниз по хрустальной лестнице. Там, под старым дубом, я сплету шалаш из ветвей дерева любви и уложу королеву на ложе из листьев блаженства. Там мы будем пить темно-алое вино из золотого кубка.
Услышав это, Изольда побледнела и гневно сказала:
– Ступай вон, дурак! Я не желаю слушать твою болтовню. Прошу вас, государь, прогоните его! Он наводит на меня тоску.
– Погоди, дорогая, он меня забавляет, – беспечно рассмеялся король. – Ум его помутился, будь к нему милостива.
– Я устала, государь, позвольте мне удалиться… – Изольда поднялась в свои покои, и рыдания вырвались из ее груди.
– Бренгена, моя дорогая сестра, этот помешанный словно солью посыпал мои раны. Он слишком много знает обо мне и Тристане. Верно, он узнал это черным колдовством и гаданием и теперь пришел сюда терзать меня и мучить.
– А вдруг это сам Тристан? – задумчиво сказала Бренгена.
– Что ты! – воскликнула Изольда. – Как ты могла такое подумать? Тристан прекрасен и лицом, и станом, а это мерзкий, горбатый урод.
В это время снизу со двора послышался лай собак, голоса охотников, топот копыт по подъемному мосту. Это король и его рыцари отправились на охоту.
Изольда не заметила, как в комнату проскользнул юродивый и встал у ее постели. Королева отшатнулась, глядя на него с гневом и отвращением.
Вдруг в комнату ворвался верный пес Изольды. Он бросился на грудь Тристана, стал с радостным визгом лизать его лицо и руки. С тех пор как уехал Тристан, он лежал на своей подстилке, выл, тосковал, отказывался от еды.
– Твой пес меня узнал, а ты, любимая, нет, – с грустью и упреком сказал Тристан.
Но Изольда уже прильнула к груди Тристана и замерла.
Тристан ополоснул лицо водой и стал таким же прекрасным, как прежде. Что с того, что на нем убогие лохмотья?
Но недолго суждено любящим быть вместе. Верная Бренгена предупреждает их:
– Вижу, вижу на дороге облако пыли. Это король Марк, а с ним сто рыцарей возвращаются с охоты.
– Мы должны расстаться, но сердца наши неразлучны, – сказал Тристан, целуя глаза королевы, полные слез. – Скажи мне, любимая, если я позову тебя в трудный час, как ты поступишь?
– Если ты позовешь меня, ни цепи, ни запоры, ни запреты, ни страх погибнуть на костре – ничто не удержит меня, – ответила Изольда, обнимая его.
– Да вознаградит тебя Господь за это, дорогая! – сказал Тристан, освобождаясь из ее объятий.
– Я буду молиться за тебя… – прошептала Изольда и закрыла лицо руками, чтобы не видеть, как уходит Тристан.
Вместе с верным Гурвеналом снова пустился в странствия Тристан. В Уэльсе он убил великана Оргилуса, заросшего волосами до пояса. Он победил Черного рыцаря, до сих пор не знавшего поражений, потому что был его меч заколдован. Побывал Тристан в замке Камелот у короля Артура и стал одним из рыцарей Круглого Стола. Слава о подвигах Тристана гремит повсюду, о ней складывают песни бродячие певцы.
И повсюду, из страны в страну, таясь и прячась, следует за Тристаном герцог Андрет.
– Тристан, Тристан виноват во всех моих бедах! Из-за него я стал изгнанником. Имя мое покрыто позором. Тристан лишил меня короны и богатства. Но я отомщу ему… – вот что с ненавистью твердит герцог день и ночь.
Скитаясь, Тристан вместе с преданным Гурвеналом приехал в Бретань.
Едет Тристан по безлюдной дороге и не узнает знакомых мест. Еще недавно на зеленых нивах паслись тучные стада и были слышны веселые дудочки пастухов. Теперь на их пути только сожженные и разграбленные селения. На пустырях воют одичалые псы.
На третий день к вечеру подъехали они к замку Карэ. Темнота окутала замок, лишь в одном узком окне слабо трепещет огонек свечи.
– Это замок герцога Каэрдина, моего друга, – сказал Тристан. – Верно говорили в старину: много лиц у беды. Ко мне она повернулась разлукой с любимой, а к герцогу – огнем и мечом.
Дозорный окликнул их с башни, и Тристан назвал свое имя. Скоро с грохотом опустился подъемный мост.
Обнялись Тристан и Каэрдин, и вскрикнул герцог от боли.
– Я ранен в плечо, друг Тристан. Граф Риоль Нантский скоро год, как вторгся в мои земли. Разорил города, сжег все, что может гореть. Только замок Карэ еще держится. Но припасы кончаются, воины пали духом, а сам я ранен и еле могу держать меч.
С грустью выслушал Тристан эти слова. Они поднялись в зал, где сестра Каэрдина, сидя у окна, вышивала золотыми нитями церковную ризу.
– Это моя сестра – Изольда Белорукая, – сказал Каэрдин. – Белорукой прозвали ее потому, что никто не умеет так красиво вышивать золотом по шелку и бархату. Утром вышивает она в Восточной башне, днем – в Южной, вечером, на закате – в Западной, а ночью – в Северной башне при свете свечи.
Тристан низко поклонился, приветствуя Изольду Белорукую, и не заметил, что нежность и страсть вспыхнули в ее глазах.
Вечером, сидя за скудным ужином, Тристан сказал Каэрдину:
– Друг мой, завтра я вызову на поединок графа Риоля Нантского.
А Изольда Белорукая сидела рядом с ним за столом. Она то бледнела, то щеки ее вспыхивали жарким румянцем.
«Я так прекрасна, – думала Изольда Белорукая, глядя на Тристана, – неужели рыцарь не ответит на мою любовь?»
Утром на поляне возле замка сошлись в поединке граф Риоль и Тристан. Еще никому не удавалось выбить графа Риоля из седла. И, хотя он слышал о подвигах Тристана, гордость не позволила ему отклонить вызов.
Сшиблись противники с такой силой, что земля содрогнулась и птицы покинули свои гнезда. Копья разлетелись в щепы, а кони осели на задние ноги. Зазвенели мечи, посыпались искры.
Наконец Тристан нанес удар такой силы, что меч его рассек обруч шлема графа Риоля, и тот с лицом, обагренным кровью, рухнул на колени.
– Ты победил, рыцарь, – сказал Риоль, и Тристан принял из рук его меч. – Молю, сохрани мне жизнь!
– Нельзя воскресить тех, кто погиб, но награди золотом всех, до последнего бедняка, кто остался в живых. И принеси клятву верности герцогу Каэрдину, – потребовал Тристан.
И граф Риоль низко опустил голову в знак покорности.
Вечером в пиршественном зале, когда Тристан и Каэрдин осушили уже не один кубок, сказал Каэрдин другу:
– Тристан, я хочу отдать тебе самое ценное, что имею. Возьми в жены мою сестру красавицу Изольду Белорукую. Сестра моя знатного рода и достойна стать твоей женой.
– Благодарю тебя за честь, – ответил Тристан. – Но в моем сердце царит другая Изольда, Изольда Златокудрая. Она госпожа моей печальной судьбы. Твоя сестра прекрасна, но я не могу стать ее супругом.
Другого ответа ждала Изольда Белорукая. Она стиснула зубы, чтобы не застонать, встала из-за стола и тихо удалилась в свои покои.
Герцог Андрет узнал, что Тристан гостит в замке Карэ.
Было в окрестностях замка недоброе место. Недаром звалось оно «Змеиное королевство». Там на дне пропасти гнездилось множество ядовитых змей.
Поймал герцог Андрет маленькую ядовитую змейку, убил ее и капелькой яда смазал наконечник стрелы.
Под вечер ехали по дороге Тристан и Гурвенал. Андрет пустил стрелу прямо в грудь Тристану. Вскрикнул Тристан и покачнулся в седле.
– Ты ранен? – с тревогой спросил Гурвенал.
– Пустяки, друг мой, – ответил Тристан, – стрела едва задела меня.
Но герцог Андрет знал: и этого довольно. Дьявольским смехом захохотал он и в торжестве поднял над головой свой украшенный золотыми пластинками лук. Но в этот миг он оступился, не удержался на краю и рухнул прямо в пропасть. Обвились вокруг него ядовитые змеи. Царица змей Герунда ужалила герцога Андрета в мизинец. В муках погиб герцог. Так и осталось его тело лежать непогребенным на дне «Змеиного королевства». Да погибнут так все предатели!
А Тристан, шатаясь, поднялся по лестнице замка. Взглянув на бледное лицо Тристана, Каэрдин понял, что рана опасна.
Не отходит от ложа Тристана Изольда Белорукая. Но не владеет она искусством врачевания. Лучших лекарей призывает она, но все напрасно. Сочится отравленная кровь из раны Тристана. Понял он: смерть стоит у его изголовья.
– Друг мой Гурвенал, верный друг! – взмолился Тристан. – Поезжай в далекий Корнуолл к Изольде Златокудрой. Только она может исцелить меня!..
Немедля снарядил корабль Гурвенал и отправился в плавание.
Вместе с верной Бренгеной вошел он в покои короля Марка. Упала на колени Бренгена, обливаясь слезами, рассказала королю о золотом кубке и напитке любви.
– Теперь я знаю, нет вины на Тристане, – в волнении воскликнул король Марк. – Ты свободна, королева Изольда, поступай, как велит тебе сердце!
Надувает попутный ветер белоснежные паруса. А Изольде кажется, что корабль стоит на месте. Томит ее недоброе предчувствие.
С каждым часом все слабее бьется сердце Тристана.
– Изольда, Изольда, любимая, – побледневшими губами еле слышно шепчет он.
– Корабль, корабль! – крикнул дозорный с башни.
Тристан с трудом приподнялся на своем ложе.
– Скажи мне, Изольда Белорукая, сестра моего друга, какой на нем парус: белый или черный? – угасающим голосом прошептал Тристан.
И тут отомстила Изольда Белорукая за свою отвергнутую любовь.
– Черные паруса на корабле, рыцарь Тристан! Черные, как безлунная ночь, – сказала она.
– Значит, возвращается Гурвенал без золотоволосой королевы. Прощай, прощай, моя великая любовь…
Трижды вздохнул Тристан, воззвал к Богу, и дыхание отлетело от его губ. Умер Тристан.
Сошла на берег Изольда Златокудрая и услышала: во всех церквях печально звонят колокола. Боясь спросить, вбежала она в зал… И видит: лежит мертвый Тристан, а над ним склонилась Изольда Белорукая. Она горько рыдала, раскаявшись в своем жестоком обмане.
– Отойди! – сказала ей Изольда Златокудрая. – Живой или мертвый – он мой. Ты пришла, чтобы оплакать чужую смерть, а я – чтобы найти свою. Ты не знаешь, что такое любовь…
Долго и горько плакала Изольда Златокудрая, склонившись над Тристаном. И казалось, с каждой слезой, с каждым вздохом жизнь покидала Изольду. Она легла подле Тристана, нежно поцеловала его в уста. Сердце Изольды перестало биться, так умерла она, обнимая любимого.
Велел король Марк сделать два гроба – из халцедона для Изольды, из берилла для Тристана. Их похоронили рядом, возле часовни.
Ночью из могилы Тристана вырос розовый куст с благоухающими цветами. Наклонились его ветви и проросли в могилу Изольды Златокудрой, чтобы даже смерть не могла разлучить Тристана и Изольду.
Замок короля Карла Французского[11] стоял на крутом холме, заросшем мягкой зеленой травой. Был он сложен из глыб серого и розового камня. Двенадцать башен поднимались ввысь, и на каждой трепетал под ветром флаг с прославленным гербом короля.
В пиршественной зале собрались знатные гости. Лучи солнца потоками лились в высокие окна и замирали на колоннах из лазурита, поддерживающих изогнутые своды.
Столы ломились от заморских яств и старинных вин, немало пролежавших в глубоких подвалах. Проворные слуги сновали по зале, пусть каждый гость выберет себе угощенье по вкусу. Золотые кубки полны по края, об этом позаботились ловкие пажи.
Сто прославленных рыцарей окружают короля Карла. Трон короля украшен драгоценными камнями. Подлокотники – золотые львы, их глаза из крупных изумрудов казались живыми.
Король Карл ясным и спокойным голосом приветствовал своих гостей, каждого называя по имени. Но благородные пэры Франции и графы, хорошо знавшие своего повелителя, прочитали на его лице скрытую печаль и тревогу. Что-то томит душу короля, но не хочет он ничем омрачить праздник своим гостям.
Тут выскочил вперед любимый шут короля – Марло. Побрякивая бубенцами на колпаке, подскочил к королю.
– Послушай моего совета, дружок! – крикнул он королю Карлу. – Стукни как следует своим кубком о стол. Тогда все заботы посыпятся на землю, как сухие осенние листья. А заодно с ними все твои враги и недруги. Кто спит – бухнется с постели на пол, а кто ест – так, пожалуй, еще и подавится…
И надо же такому случиться, что граф Ганелон как раз в это время подавился косточкой от перепелки.
– Ну и грозен ты, король! Даже твой рыцарь с перепугу не смог проглотить кусок!
Шут постучал по спине графа Ганелона, а тот замахнулся на него тяжелым кулаком.
– Полноте, не к лицу пэру Франции сердиться на шута, – остановил Ганелона старейший из рыцарей граф Милон. – Шутам дозволено нести всякий вздор. К чему попусту гневаться на того, кто должен забавлять нас острым словцом?
Ничего не ответил Ганелон, но со злобой посмотрел из-под насупленных бровей на старого пэра и затаил обиду.
В это время певец взял лютню и запел песню, прославляя отважные подвиги Карла. Одна песня сменила другую. Но не прояснилось лицо короля.
Тогда встал старый граф Милон и громко спросил:
– Великий Карл, поведай нам, что тебя печалит?
И тогда, помедлив, сказал король Карл:
– Вам всем ведомо, что в Арденском лесу поселился великан Оргиус, хитрый и злобный волшебник. Владеет Оргиус даром нагонять колдовской туман, да такой, что ни зги не видно. Было у меня бесценное сокровище – щит прославленного короля Артура[12]. Щиту этому нет цены. Еще дороже был талисман, укрепленный в самой его середине. Сиял он, затмевая солнечный луч. Но не устерегли его мои верные стражи, хоть нет в этом их вины. Висел он в замке на стене над моим троном. Опустил великан Оргиус на замок такой густой туман, что бродили слуги по залам, ничего не видя, как слепые, натыкаясь друг на друга. Под покровом тумана, никем не замеченный, пробрался злой чародей в замок. Обошел он все залы и увидел бледный луч. Как звезда сквозь облако, сиял талисман. Выломал он талисман из щита короля Артура и укрепил украденное сокровище на свой черный щит. Теперь ни конный, ни пеший не могут безопасно вступить в Арденский лес. Подстерегает их там безжалостный великан: внезапно ослепит блеском талисмана и убьет без всякой пощады. Многие отважные рыцари пали от руки коварного Оргиуса, не успев даже обнажить меч.
Повскакали рыцари с мест, наперебой начали восклицать:
– Я готов ехать в Арденский лес!
– Жизни не пощажу, но убью великана!
– Я верну талисман!
С благодарностью взглянул король на своих верных вассалов.
– Не ждал я от вас другого, благородные пэры и рыцари!
Поклялись вернуть похищенный талисман гордый Ансенс, Ожье Датчанин, Тибо из Реймса, Жофруа Анжуйский, знаменосец Карла, да всех и не перечесть.
Только молодой граф Оливьер не вымолвил ни слова.
– Я еще страдаю от недавних ран, нанесенных мне в битве с сарацинами[13], – вздохнул старый граф Милон. – И все же не могу я оставаться у себя в замке. Порой удача не считает годы воина.
– Мужайся, мужайся, седая борода! – с ехидной насмешкой сказал граф Ганелон. – Уж точно, без такой древней развалины где уж нам, неумехам, одолеть великана!
Вспыхнул от жестокого оскорбления старый граф Милон. Сжал кулаки его сын, юный Роланд, но подобает ему молчать среди прославленных рыцарей.
– Слуги мои, седлайте коня! – приказал граф Милон.
Тогда стал просить Роланд:
– Позволь, отец, мне ехать с тобой. Я буду твоим оруженосцем, слугой, кем прикажешь, я повезу твое копье и щит, только возьми меня с собой.
Стали совещаться бароны.
– Не следует нам всем вместе, одним отрядом ехать в Арденский лес, – сказал граф Милон. – Много дорог ведет туда, с севера, с запада, с юга и востока. Пусть каждый выберет себе путь. Тогда скорее один из нас повстречается с проклятым Оргиусом. Велик Арденский лес, темны его глубины.
– Прости мне мои опрометчивые речи. Сказал я их не со зла, просто в шутку, – смиренно молвил старому рыцарю граф Ганелон. А сам смотрит в сторону, прячет глаза. – Бурный поток окружает Арденский лес. Прими мой добрый совет. Поезжай южной дорогой, там через поток перекинут надежный, крепкий мост. Я же с востока въеду в Арденский лес.
Подошел Роланд к своему другу графу Оливьеру, потянул его за руку, отвел в сторону.
– А ты почему молчишь, почему не едешь? – шепнул Роланд. – Вижу, ты чем-то удручен и опечален. Поведай, что случилось?
– Вчера вечером пропала моя младшая сестренка Альда, – бледный от тревоги, сказал граф Оливьер. – Захотелось ей послушать соловья, ведь она и сама поет слаще соловья и так искусно играет на лютне. Я сказал ей: «Уже поздно, моя дорогая Альда, пала роса, сыро в саду, стелется вечерний туман. Послушай соловья и скорее вернись в замок». Спустилась Альда в сад, и с тех пор никто ее не видел. Проклинаю себя, зачем, зачем я отпустил ее одну, ведь ей всего двенадцать лет, моей золотоволосой Альде. Сегодня объеду всю округу, а не найду, отправлюсь хоть на край земли.
– Даст Бог, кто-нибудь из могучих рыцарей убьет великана Оргиуса. И тогда я с тобой, мой Оливьер! – тронутый до слез печалью друга, обещал Роланд. – Прости, отец ждет меня…
Уже сидит на коне граф Милон и оглядывается, где же Роланд, его оруженосец. А конь Роланда, горячий, молодой Вейлантиф, нетерпеливо бьет копытом.
Раздались звуки труб, и двенадцать пэров выехали из ворот королевского замка.
На развилке дорог расстались они, пожелав друг другу счастливой удачи, и каждый поехал своим путем. Легко ступает могучий конь графа Милона. Может он скакать без отдыха несколько дней. А за ним на Вейлантифе – юный оруженосец.
Счастлив Роланд, как звезды сияют его глаза. В первый раз взял его отец с собой, отправляясь на трудный подвиг. С гордостью везет он за графом Милоном его щит, прославленный боевой меч и копье из ясеня.
Но вот прошло несколько часов, и заметил Роланд: наклонился отец к шее коня, точно давят и тянут его книзу тяжелый шлем и кольчуга.
– Взгляни, отец, какой прозрачный ручей! Можно напоить коней. На этой тенистой поляне я разведу костер и зажарю кусок бараньей ноги, что захватил с собой в дорожной суме.
Роланд подставил плечо и помог спешиться старому графу. Со вздохом облегчения растянулся граф Милон на шелковистой траве.
Скоро затрещал костер, и заманчиво запахло поджаренным на огне мясом.
Вдруг зашуршала густая осока на берегу ручья. Оглянулся Роланд и увидел длиннобородого старика в балахоне зеленого цвета. Пояс сплетён из речных трав. Лучи солнца скользнули сквозь листву, и в зеленом свете показалось Роланду, что волосы и борода у старика цвета речных водорослей.
Не сводит старик глаз с душистого мяса, даже губы облизывает, видно, сильно проголодался.
Отрезал Роланд ломоть хлеба, кинжалом отсек сочный кусок мяса и протянул старику.
– Раздели с нами скромную дорожную трапезу, почтенный старец!
– Благодарю тебя, юноша. – Незнакомец взглянул на него прозрачными, как текучая вода, глазами. – А твое угощенье я разделю со своим народцем. Никогда не пробовали мы такой еды.
Сказал и скрылся из глаз, будто его и не было. Только закачались прибрежные камни.
– Силы вернулись ко мне, милый сын, – сказал граф Милон. – Довольно нам отдыхать, пора в путь-дорогу.
Вскоре послышался шум воды, и путники подъехали к бурному потоку. Завиваются пенные волны водоворотами, не видно дна. А через поток на тот берег перекинут узкий обветшалый мост.
Покачал головой граф Милон и осторожно въехал на мост. Тихо ступает могучий конь, без страха следует за ним Роланд.
Вдруг подломились под тяжестью коней трухлявые доски, зашатались опоры моста.
Послышался опасный треск. Рушится, рушится мост! Вот-вот упадут в воду кони и всадники. Отчаянно заржал Вейлантиф. В этот миг высунулись из пенных волн две могучие руки, крепко ухватили они подломившийся мост.
Только успели переехать граф Милон и Роланд на тот берег, с грохотом провалился мост, поплыли вниз по течению обломки досок и бревна.
– Что же уверял меня граф Ганелон, будто это самый надежный мост через поток? – гневно нахмурился старый рыцарь.
– А жаркое-то было отменное, – послышался голос из глубины потока, и мелькнула среди белых кувшинок длинная зеленая борода.
Так въехали граф Милон и Роланд под тенистые своды Арденского леса.
Тем временем Ганелон неспешно ехал своим путем.
Вот перед ним узкая, мелкая река. Видно, как играет на дне стайка серебристых рыб среди разноцветных камней.
– Ого! – обрадовался Ганелон. – Такая речушка моему коню по колено! Без труда достигну я другого берега. Но сперва недурно перекусить в тени дуба.
Весело вспыхнул костер, а скоро и оленина зашипела на вертеле. Вдруг почувствовал Ганелон чей-то пристальный взгляд. Оглянулся, стоит позади какой-то чудной старикашка с зеленой бородой и жадно пялится на его жаркое.
– Пшел прочь, попрошайка! – с досадой крикнул Ганелон.
Покачал головой старик, хитро прищурился, ухмыльнулся и вдруг пропал из виду.
Ганелон тут же забыл о надоедливом нищем и без остатка съел сочную оленину, запивая вином из дорожной фляги.
Весело вскочил Ганелон в седло, направил коня по мелкой воде к другому берегу.
Вдруг послышался громкий плеск. Откуда ни возьмись, поднялась огромная волна с пенным гребнем и накрыла с головой Ганелона.
С трудом выбрался Ганелон на берег. Щит и меч канули в омут, а копье из ясеня уплыло вниз по течению. Конь, дрожа, вылез из воды, отряхивается, трясет гривой.
Хотел встать Ганелон и охнул, не может разогнуться, расшиб спину о камни.
Делать нечего, с трудом вскарабкался Ганелон в седло. Так и вернулся он, проклиная все на свете, в замок короля Карла.
– Что случилось с тобой, граф Ганелон? – с изумлением спросил его король Карл. – Как лишился ты боевого оружия?
Вспыхнули огнем от стыда щеки Ганелона. Позор для рыцаря – потерять в битве или в странствиях меч и щит.
– Нет тут моей вины, а только злосчастный случай! Сотня разбойников, а то и больше, устроила засаду возле глубокой реки. Напали они на меня и длинными шестами и крючьями сбросили меня в бездонный омут.
– Забудь о своем несчастье и ступай отдохни, граф Ганелон, – сказал король Карл, а шут подхватил:
– Поспи-отдохни после такой работенки! Никогда не слышал, чтоб рыцарь стирал в омуте свой щит и меч, как прачка – грязное белье!
Тем временем граф Милон пробирался по глухим тропинкам Арденского леса. За ним Роланд на своем коне Вейлантифе.
– Смотри зорко, Роланд, – остерегает граф Милон своего сына, – Арденский лес полон коварных ловушек и обманов. Взгляни! Нравится тебе эта цветущая поляна?
– Нигде не видел красивей цветов и таких разноцветных бабочек! – ответил Роланд.
Только сказал он эти слова, вмиг пропала цветущая поляна. Вместо нее вдруг появилось топкое болото. Потянуло гнилостной сыростью. На одной бурой кочке уселась, раздувшись, пятнистая жаба. Рядом лежит ржавый рыцарский шлем. Из мутной воды торчит железная перчатка со скрюченными пальцами.
– Несчастный рыцарь нашел в этом болоте свою погибель! – вздохнул граф Милон. – Мир его душе! Видишь, Роланд, в Арденском лесу нужна не только смелость, но и великая осторожность, да и хитрость не помешает. Учись, мой сынок! Эта болотная топь только прикинулась цветущей поляной. А ведь были мы с тобой, Роланд, на шаг от неминуемой смерти!
– Я запомню это, отец, – кивнул Роланд.
Но вот свернули они на тенистую тропинку. По обе стороны – могучие вековые дубы. Переплелись они ветвями, словно срослись навеки.
Вдруг остановил своего коня граф Милон – поперек дороги натянута частая рыболовная сеть. Съехал с тропинки граф Милон, хотел объехать сеть, но и тут она висит между стволами, словно по воздуху перелетела.
– Чья это злая шутка? – воскликнул старый граф.
Взмахом меча рассек он сеть, но тут же она срослась вновь, стала еще гуще, еще крепче – не проехать. Запутался конь, не может ступить и шагу, еле вытащил передние копыта.
– Эта сеть решила нас поймать, как доверчивых рыбешек, – пробормотал граф Милон. – Оглянись, Роланд, путь назад тоже закрыт, со всех сторон окружила нас сеть. Впервые вижу такое. Недоброе колдовство!
– Хороший урок ты мне дал, отец, я его запомнил, – негромко сказал Роланд.
Он подъехал к раскидистой ели и стал сбивать копьем с ее ветвей зеленые шишки. Скинул плащ, накидал туда шишек и подъехал к колдовской сети.
– Сети! – звонко крикнул Роланд. – Сети! Что же вы упускаете славный улов? Видите, какие рыбки к вам плывут: караси, окуни, жирные лещи! Ловите их, сети, ловите скорее, пока не уплыли!
Принялся Роланд кидать вверх еловые шишки. Сверкает смола на шишках, похожи они на рыбок с блестящей чешуей.
Задрожали сети, сорвались с веток, хватают, ловят шишки, стелются по земле, завязываются узлами.
– Ловко ты придумал, сынок! – похвалил Роланда отец. – Скачем скорей, пока сети не опомнились. Путь свободен!
Одним махом перескочили кони через заколдованные сети.
Едут дальше граф Милон и его оруженосец.
Причудливо вьется узкая дорога между высокими холмами, поросшими колючим засохшим терновником.
Наклонилось над дорогой засохшее дерево, до корней расщепленное молнией. Проезжая мимо, случайно зацепился Роланд плащом за обломанный сук. Остался висеть на суку лоскуток алого плаща.
То вправо, то влево сворачивает тропинка. Добрый час едут они, а нет конца унылым холмам. Где же Арденский лес, почему отступил он?
– Отец! Смотри, сколько мы ни ехали, а вернулись на старое место. Вот он, обрывок моего алого плаща, висит на суку! – воскликнул Роланд.
Нахмурился старый граф Милон, попридержал коня. Перегнулся с седла, ухватил за повод Вейлантифа.
– Стой, мой сынок! Дальше ехать нет смысла. Попали мы на закрутись-дорожку! Кто на нее попал, тому нет спасенья. Будет кружить его конь по ней, пока не падет от усталости. И самому рыцарю не выбраться. Ждет его погибель от голода и жажды. Поймала нас закрутись-дорожка, как петля. Сколько ни скакать, вернемся мы на то же самое место. Что делать, Роланд?
Задумался Роланд.
– А что, если… – начал он и умолк.
– Что ты придумал, сынок?
– Отец, а что, если нам попробовать раскрутить закрутись-дорожку? Как пряжу перематывают. Пусть едут наши кони обратным путем, только не просто едут, а пятятся назад!
Никогда не пятился конь графа Милона, даже в разгаре битвы. Удивлен могучий конь, но послушен своему хозяину. А конь Вейлантиф поднялся на дыбы, хлещет себя хвостом по бокам. Но Роланд заставил его идти, как приказано.
Громко крикнул Роланд, далеко разнесся его голос:
– Эй, закрутись-дорожка, слушай меня! Отныне ты раскрутись-дорожка, подмога всаднику, а не помеха!
Послышался тихий шепот, такой тихий, словно сыплется песок:
– Спасибо тебе, рыцарь, снял ты с меня заклятье!.. Устала я губить добрых людей…
В тот же миг пропала из глаз дорожка. Открылась полоска свежей земли и тут же заросла шелковистой травой и полевыми маргаритками.
Вот уже остались позади серые холмы, вольно шумит вокруг Арденский лес.
Весь день скакали всадники меж тенистых деревьев, а к вечеру выехали на круглую поляну, освещенную закатным солнцем.
Окружили поляну столетние дубы, наклонили могучие ветви, словно охраняют ее. Последние багряные лучи осветили развалины старой часовни. Рядом с часовней чья-то могила, а над ней высокий каменный крест.
– Никогда я здесь не бывал, но много наслышан об этом месте, – сказал старый граф Милон. – Это самая древняя часть Арденского леса. Жил здесь когда-то святой отшельник, вот его часовня. Преклони колени, сын мой, ты у его могилы! Теперь ты понимаешь, почему столько препятствий встретилось нам на пути: темные силы не пускали нас к этому святому месту. Устал я, да и свежие раны дают себя знать. Здесь отдохну я до утра. Не смыкай глаз, Роланд, если услышишь тревожный шум, тут же буди меня. И смотри, никуда не отлучайся, не отходи ни на шаг!
Расстелил Роланд отцовский плащ на густой пахучей траве. В сумерках белеют стены часовни, о чем-то шепчут листья, словно рассказывают старые предания о святом отшельнике. Тишина и покой царят вокруг.
Лег старый граф на расстеленный плащ и тут же задремал от усталости. Роланд прислонил к дереву отцовский щит и меч, а сам пристроился рядом.
Смотрит Роланд на спящего отца, и дрогнуло его сердце от жалости. Сам он полон сил, но как же истомлен, бледен старый граф. Как запали его глаза, и несколько капель крови алеют на кольчуге. Видно, в пути открылась недавняя рана.
– Отдыхай спокойно, отец. Я буду охранять твой сон до утра, – прошептал Роланд.
В темноте мелькнуло что-то между деревьями, и вышел на поляну белоснежный царственный олень. Никогда не видал Роланд такого красавца, таких высоких ветвистых рогов. Без страха подошел олень к юноше, и почувствовал Роланд у себя на лице его теплое дыхание.
Чутко повернул голову олень, с тревогой посмотрел вдаль поверх вершин вековых дубов.
– Что с тобой, что тебя пугает? – тихо спросил Роланд и погладил оленя по чутким ноздрям. – Ты, верно, король здешнего леса, так ты прекрасен…
Тут пролетел над поляной редкой красоты белый лебедь. Словно какие-то вести принес он оленю.
Большими прыжками понесся олень в глубь сумеречного леса. Взмахнул широкими крылами лебедь и скрылся за темнеющими верхушками деревьев. Кружась, упало одно белое перо и пропало в траве.
Крепким сном спит старый граф Милон. Спокойно и ровно дышит он во сне.
«Пусть отдыхает отец. Силы еще вернутся к нему, – с надеждой подумал Роланд. – А я посторожу его покой».
Вот уже роса заблестела в траве, слаще запахли ночные цветы. Скоро с востока поднимется месяц.
Невольно слипаются веки у Роланда, с трудом борется он с навалившейся дремотой. Видит Роланд: стелются по земле, плывут за деревьями ленты тумана. Кольцом обвили они поляну. Подивился Роланд, как же это, все кругом затянул туман, но не смеет выползти он из леса, словно обведена поляна охранным кругом.
И вдруг вздрогнул Роланд. Издали, с трудом пробившись сквозь густой туман, послышался печальный напев и тихие звуки лютни. Ветер донес грустный девичий голос:
Пылкий нрав у Роланда, горячее сердце. Вскочил он на ноги, всматривается в темноту. Кто так жалобно, с таким отчаянием молит о помощи? Только бы не затих печальный призыв. Он пойдет на этот голос и отыщет юную пленницу, не пожалеет своей жизни ради ее спасения. Но где искать ее?
И вдруг снова послышался тот же далекий звенящий голос:
«Надо торопиться, – подумал Роланд. – Но ведь мне велено не отлучаться. Как же быть? Молю тебя, святой отшельник, здесь крест над твоей могилой, охрани моего отца!»
Чутко прислушиваясь, откуда доносится напев, стал пробираться Роланд между деревьями. Гуще, все непроглядней туман. Дорога пошла в гору. Выхватил Роланд острый кинжал из ножен и принялся рассекать им влажный, как волосы русалок, туман. Корни деревьев, казалось, ожили, они извиваются, как змеи, оплетают ноги. Но ничто не может остановить Роланда! По скользким от сырости уступам карабкается Роланд на вершину крутого холма. Манит, зовет его полный тоски юный голос.
Налетел южный ветер, разогнал туманную зыбь, и на миг на вершине открылся огромный темный замок с зубчатыми башнями. Стал подниматься Роланд по еле различимой дороге, мощенной камнем.
Опущен подъемный мост, под ним глухо бурлит невидимая во мраке вода. Пусто у замковых ворот, не слышно голосов стражников, повисла над замком мертвая, стылая тишина. Окна как черные провалы, нигде не видно даже слабого отблеска света.
«Он пуст и заброшен, нет в этом замке ни одной живой души, – подумал Роланд. – Нет здесь той, что поет так нестерпимо печально…»
Вдруг заметил Роланд бледно-розовый огонек в узком решетчатом окне. Кто-то прикрыл огонек свечи рукой, и просвечивают тонкие пальцы насквозь.
Перешел Роланд через мост, оглянулся, никого не видно под высокой аркой ворот.
Без страха ударил кулаком в тяжелую дубовую дверь, обитую железом. И, странное дело, дверь тут же отворилась, словно кто-то ждал его прихода.
За дверью – молчаливый слуга, нос крючком, круглые глаза навыкате, похож на ночного филина. Не сказав ни слова, согнулся в поклоне, жестом пригласил Роланда войти.
Роланд поднялся по мраморной лестнице, скупо освещенной одним-единственным факелом.
На верхней ступеньке он увидел еще одного слугу в сером плаще. Края плаща вытянулись и раскинулись в разные стороны, как крылья летучей мыши.
Вдруг распахнулись украшенные резьбой высокие двери. После темной лестницы замер на пороге Роланд, ослепленный ярким светом. В огромном камине пылали благовонные поленья. Блестели золотом уходящие к высокому своду колонны. Бесчисленные свечи в серебряных канделябрах ярко озаряли все вокруг. А посередине залы увидел Роланд на сверкающем полу черный круг, выложенный из мраморных плит, а внутри него – таинственные письмена.
«Почему же этот замок показался мне таким безлюдным и заброшенным? – с изумлением подумал Роланд. – И где же его хозяин? Это, верно, знатный и прославленный рыцарь…»
В этот миг беззвучно откинулся бархатный занавес цвета спелой вишни, и, ласково улыбаясь, вышли ему навстречу две юные красавицы.
Одна из них была так бела и бледна, что жемчужное ожерелье с трудом можно было разглядеть на ее сияющей, как снег, шее. Тонкие брови изогнулись дугой. Косы цвета воронова крыла падали до земли. В них сверкала одна серебряная прядь. А из ее черных глаз, казалось, смотрела беззвездная ночь.
– Я принцесса Кларинда, – сказала она звучным низким голосом. – Приветствую тебя, рыцарь, в нашем замке! А это принцесса Таркисса, моя сестра.
Таркисса посмотрела на Роланда зелеными глазами и лукаво улыбнулась. Глаза ее так сверкали, что от их блеска тускнели и меркли изумруды на ее груди. Мягкими, вкрадчивыми были ее движения. Пышные рыжие волосы, тоже украшенные изумрудами, отливали огнем. Между приоткрытых алых губ блестели острые зубки.
Но тут отворилась маленькая дверца в глубине залы, и на пороге остановилась совсем юная девушка, скорее, девочка, неизъяснимой красоты и прелести.
Золотые кудри ее, схваченные обручем, падали на плечи. Ясные глаза светились из-под темных ресниц. Но глубокую тайную печаль и тревогу прочитал Роланд в их небесной голубизне.
«Кто это? Светлый дух, спустившийся к нам на грешную землю?» – не в силах отвести от нее взгляда, подумал Роланд.
И тут померещилось ему, что качнулись стены замка, поредел за окнами туман, ярче заблестели огоньки свечей.
– Что с вами, рыцарь? – насмешливо спросила Кларинда. – На кого вы так пристально смотрите? А, на эту девочку. Она не стоит вашего внимания. Это всего лишь Альда, приемная дочь моего отца.
«Альда! Пропавшая Альда, сестра Оливьера! – Как острая стрела, поразила эта мысль Роланда. – Ее песня привела меня сюда и открыла тайну этого замка. Теперь я знаю, его хозяин – великан Оргиус, и Альда – его пленница…»
Альда быстро глянула на Роланда и незаметно поднесла палец к губам, словно хотела сказать: «Молчи, молчи…»
– Ты опять пела, Альда? – с угрозой нахмурила Кларинда черные брови. – Я же запретила тебе петь. Ты будешь за это строго наказана. Ты слишком своевольна. А теперь ступай отсюда!
– Постой, сестрица. Раз уж девчонка пришла, пусть остается, – лукаво усмехнулась Таркисса. – Альда сыграет нам на своей лютне и развлечет нас. Под звон струн так приятно выпить кубок вина. Напиток кажется слаще. Мы живем в стороне от проезжих дорог и потому всегда рады заезжему гостю.
Альда послушно взяла в руки старинную лютню и, не поднимая глаз, стала тихо перебирать струны.
– Ты устал, милый рыцарь, – сказала черноокая Кларинда. – Не хочешь ли подкрепиться чашей вина из погребов нашего отца? Это старое вино из заморских стран. Ведь ты не откажешься выпить в нашу честь?
Кларинда хлопнула в ладоши, и тут же вошел старый слуга, длинный, тощий, на журавлиных ногах. В руках он держал драгоценный поднос. На подносе – золотой кубок, полный густого, темного вина.
Взял Роланд кубок и поднес уже к губам, как вдруг раздался резкий пронзительный звук – лопнула струна на лютне под рукой Альды.
Вздрогнул Роланд и выронил кубок. Пролилось вино на мраморные плиты пола. Вспыхнуло лиловым пламенем. И в тот же миг пропало и пролитое вино, и драгоценный кубок.
– Боже праведный! – воскликнул Роланд.
Качнулись огоньки свечей, на миг показалось Роланду, что прозрачными стали каменные стены замка, и увидел он далеко внизу верхушки Арденского леса, увитые туманом.
– Какая ты неловкая, Альда! Ничего толком не умеешь! – гневно воскликнула Кларинда.
– Полно, Кларинда. Что требовать от этой глупышки?! – вкрадчиво усмехнулась Таркисса. – Вижу, заскучал наш юный гость. Давай станцуем, Кларинда, развлечем его. И ты, рыцарь, надеюсь, станцуешь вместе с нами. Отказаться было бы неучтиво. Играй, Альда, громче и веселей, слышишь!
Заиграла Альда, закружились сестры в плавном танце. Словно парит в воздухе Кларинда, а черные ее косы вьются, как змеи, вокруг головы. Как чудесно танцует Таркисса, глаз не отвести! То перегнется назад, и рыжие кудри коснутся пола. То закружится, неслышно касается ее маленькая ножка мраморных плит.
Протянули руки сестры, зовут Роланда, хотят, чтоб и он танцевал вместе с ними. Улыбаются ему, манят, манят наступить на середину залы, там, где круг с таинственными письменами.
Словно околдовали Роланда их призывные улыбки и гибкие руки. Как во сне, шагнул вперед Роланд, сейчас переступит он магическую черту…
И вдруг – дзынь! – лопнула струна под рукой Альды.
Замер Роланд на месте. И в тот же самый миг провалился мраморный пол прямо перед ним посреди залы. Рухнул вниз круг с таинственными письменами, и открылся гулкий провал.
Глядит Роланд в черную глубину и видит: там, внизу, на самом дне копошатся длиннобородые карлики.
Отшатнулся Роланд и осенил себя крестным знамением. Вспыхнули ярче огни свечей, снова стали прозрачными стены замка, словно они были сложены из столбов тумана. Увидел Роланд вдалеке поляну, освещенные луной развалины часовни и отца, крепко спящего под деревом.
«Еще миг, и пришел бы мне конец, – подумал Роланд. – Вовремя зазвенела струна…»
А внизу, в подземелье, у самых его ног шорохи и возня. Карабкаются карлики вверх по крутым стенам. Сколько их, не сосчитать.
– Наша добыча! Схватим рыцаря! – слышны жадные голоса.
Сорвал Роланд драгоценное кольцо с руки и швырнул вниз, в темноту.
– Вот подарок вашему королю! – крикнул Роланд. – Нет цены этому кольцу. Смотрите, чтоб никто не похитил его. Скройтесь-закройтесь! Пусть никто не увидит кольца!
– Закроемся навсегда! Спрячем кольцо! – зашипели карлики.
Вмиг захлопнулась бездна. Снова сверкает перед Роландом гладкий мраморный пол. А посередине залы опять виден магический круг с таинственными письменами.
– Это все ты! Твои проделки. Нарочно порвала струну, девчонка! Вот тебе! Вот тебе! – Кларинда хищным прыжком подскочила к Альде, ухватила длинную прядь волос, намотала на пальцы. Дернула с такой злобой и силой, что несколько золотых волосков остались у нее в руке. Соскользнул с головы Альды обруч, украшенный звездами, и со звоном покатился по полу. – Погоди, вернется отец, мы все ему расскажем. Скоро утро, он будет здесь. Ты еще наплачешься, маленькая дрянь! Отец натянет твои волосы вместо струн.
Как обрывки золотой паутины, поплыли по воздуху тонкие волосы Альды. А один волосок, блеснув, зацепился за тяжелую связку ключей на поясе принцессы Кларинды.
С трудом подавил в себе яростный гнев Роланд. Поднял с полу упавший обруч и подошел к девочке.
Альда взяла обруч, и на миг их руки встретились.
– Бежим со мной, Альда! – шепнул Роланд.
Альда откинула назад спутанные кудри, надела обруч и тихо, чуть шевеля губами, так, что расслышать ее мог только один Роланд, ответила:
– Не могу, рыцарь! Я заколдована великаном. Только его смерть освободит меня.
Взглянула Альда на Роланда глазами, полными слез, и словно пламя обожгло ему сердце.
«Бежать из замка… Найти, убить великана… Скорее, скорее…» – невольно стал Роланд искать глазами дверь, ведущую из залы.
Перехватила взгляд Роланда черноокая дочь великана и усмехнулась.
– Знай, рыцарь, трудно войти в наш замок, но покинуть его еще трудней, – промолвила Кларинда. – Вижу, хочешь ты уйти из замка. Напрасно мы плясали и угощали тебя. Что ж, неблагодарный, поступай как знаешь. Но не скрою, смертельная опасность ждет того, кто пожелает уйти из замка.
– Я готов, – ответил Роланд. – Сын рыцаря не знает страха. Да и не ведаю, чего мне бояться.
– Сейчас узнаешь, – нежно и ласково улыбнулась принцесса Таркисса, и сверкнули ее зеленые глаза с узким зрачком. – Трижды подумай, рыцарь, прежде чем решиться.
– Я уже сказал, госпожа, – нетерпеливо повторил Роланд.
Принцесса Кларинда отцепила от пояса звонкую связку ключей.
– Видишь, рыцарь, эти ключи? Здесь их тринадцать. Но лишь один откроет желанную дверь. Берегись ошибиться, юный смельчак, остальные ключи несут тебе погибель! Есть здесь ключ от зверинца с голодными львами, они растерзают тебя. Есть в этой связке ключ от темницы. Там ждет палач с отточенным топором…
– А еще есть ключ от волшебной опочивальни! «Спи – не проснись» зовется она, – сладким голосом пропела Таркисса, ласкаясь к сестре. – Там так отрадно, правда, Кларинда? Мягкая постель, собольи одеяла… Все радости страсти ждут тебя там. Но ты уже никогда не проснешься. Ну как, осмелишься ли ты испытать свою судьбу?
– Решено! – твердо сказал Роланд. – Я выбираю ключ!
– Да помогут тебе небесные силы! – воскликнула Альда и молитвенно сложила ладони.
Дразня Роланда, высоко подняла ключи Кларинда, позванивает ими.
Пристально смотрит Роланд на связку ключей. Какой выбрать?
Этот украшен алым рубином, как капелька крови, горит он. А вот этот – старинный, тяжелый, ржавый. Может, как раз он и откроет спасительную дверь? А вот еще один, начищен до блеска и звенит так заманчиво: возьми, возьми…
Вдруг увидел Роланд маленький, незаметный ключ. Обвился вокруг него золотой волосок Альды.
– Вот он! – мгновенно догадался Роланд.
Одним резким рывком выхватил Роланд из связки маленький ключ. Лопнуло кольцо, державшее ключи, и они рассыпались по полу.
Скорее к двери! Щелк – и распахнулась она настежь.
И только услышал он за спиной злобное шипение Таркиссы:
– Как ты угадал, негодяй?!
– Слуги, держите его! – вдогонку крикнула Кларинда.
Выхватил Роланд отточенный кинжал из-за пояса и бросился вниз по мраморной темной лестнице. Как молния чертит зигзаги в темноте сверкающий клинок. Отпрянул слуга в длинном плаще, взлетел вверх, перевернулся в воздухе, словно летучая мышь. Зажмурил круглые глаза стражник, похожий на филина, метнулся в глубокую нишу, сжался там, скорчился.
Выбежал Роланд на широкий двор, распахнуты ворота, опущен подъемный мост.
«Удача! – подумал Роланд. – Путь открыт!»
Но в этот миг двое стражников скрестили перед ним копья. С бешеной силой вырвал Роланд копья из их рук и швырнул в бурлящий поток.
Перебежал мост и бросился вниз с крутого холма, скользя по ковру хвои и опавшей листвы, спотыкаясь о корни.
Уже занимается заря, и первые лучи согрели и позолотили верхушки старых деревьев.
Лишь один раз оглянулся Роланд на угрюмую громаду замка. Сжалось его сердце, там осталась юная, беззащитная Альда во власти злобы и колдовства.
Только бы не заплутать в тумане. Чем ниже он спускается к подножию холма, тем гуще слоистый туман. И вдруг почувствовал Роланд на лице веяние сильных крыльев. Низко-низко, задевая ветви деревьев, пролетел белый лебедь.
«Он указывает мне путь», – догадался Роланд.
А вот и поляна. Окрасили ее бледные лучи рассвета. Светится крест над могилой святого отшельника.
Перебежал Роланд поляну. Слава Богу, глубоким сном спит отец.
Вдруг увидел Роланд – в лесной глубине, в зеленом сумраке сверкнул пронзительно-яркий луч. Со всех сторон на поляну выскочили олени. В страхе промчались и скрылись. С жалобным криком взметнулась стая птиц. Послышался хруст ветвей, и земля содрогнулась от тяжелых шагов.
«Это великан! – понял Роланд. – Он возвращается в замок. Надо перехватить его по дороге. Что делать? Отец, обессилев, спит, а нельзя терять ни мгновения».
– Альда, Альда… – как заклинание, прошептал Роланд.
Не задумываясь, схватил он тяжелый отцовский меч, копье из ясеня, закинул за левое плечо щит. Тихо свистнул, а верный Вейлантиф уже тут, нетерпеливо роет копытом землю.
Вскочил Роланд в седло и направил Вейлантифа туда, где между стволами деревьев вспыхивал, как звезда, ослепительный луч.
Хрустнула и со свистом повалилась вековая ель. И вот наконец увидел Роланд хозяина замка, великана Оргиуса.
«Экая громадина! – подумал Роланд, запрокинув голову. – Настоящая гора! А до чего уродливый, клыкастый. Щит как замковые ворота. А вон и талисман! Прямо посреди щита. Горит, сверкает. Похоже, вот-вот подожжет листву. Да поможет мне Господь Бог! Альда молится за меня!..»
Роланд погнал Вейлантифа и осадил его прямо перед великаном.
– Стой, остановись! – бесстрашно крикнул Роланд. – Я вызываю тебя на бой!
– Ха-ха-ха! – оглушительно рассмеялся великан. От его хохота затряслись деревья, взвихрились листья. – Откуда ты взялся, малыш? Еще и задираешь меня. Смотри-ка, твой меч длиннее тебя, а щит, того гляди, переломит тебя пополам!
– Пускай я слаб перед тобой, но зато мой меч прославлен и могуч! – задорно крикнул Роланд. – Пусть я молод, зато мой конь закален во многих боях. Испробуй нас, тогда поглядим, кому улыбнется победа!
– Ах ты, дерзкий мальчишка! Муравей, букашка, сейчас я тебя прихлопну! – взревел великан и швырнул в Роланда дубиной.
Вейлантиф отпрянул в сторону, а тяжелая дубина, просвистев мимо, повалила с десяток деревьев. Застонал лес.
Роланд метнул в исполина копье. Но великан раздул щеки, дунул, и копье отлетело в сторону, как сухая травинка.
– Ты мне надоел, мальчишка! – прорычал великан. – Сейчас получишь по заслугам!
Великан злорадно усмехнулся, повернул щит и направил сверкающий луч талисмана прямо в лицо Роланду. Застыл на месте ослепленный Роланд, замер, не в силах пошевелиться. Ничего не видит он, только огненные круги плывут перед глазами.
«Прощай, отец… Прощай, Альда, ты и не узнаешь…» – подумал Роланд, и в этот миг погас губительный луч.
Смотрит Роланд: белоснежный лебедь прильнул грудью к щиту Оргиуса и, распластав крылья, закрыл талисман.
Скорее, скорее, нельзя терять ни мгновения! Пришпорил Вейлантифа Роланд. Ржет верный конь, раздувает ноздри, но покорен воле своего юного хозяина. Поднял Роланд тяжелый отцовский меч и с маху перерубил руку великана у самого запястья. Упала в траву громадная рука, со звоном отлетел в сторону щит, сверкающий луч уперся в небо и осветил низкие тучи над Арденским лесом. Взлетел в воздух белый лебедь, плавно взмахнул крыльями и исчез за деревьями.
Громовой вопль великана потряс окрестные скалы. Кинулся он к упавшему щиту, но Роланд оказался проворней. Как вихрь налетел он на Оргиуса и ударил его сзади мечом по ногам.
Рухнул на землю великан, и было это как горный обвал. Раскололась гранитная скала, посыпались камни. Правой рукой нашарил Оргиус большой валун, выворотил его из земли, поднял, чтоб пришибить Роланда. Но проворен и ловок Роланд. Собрав все силы, одним ударом снес голову великану. Черная кровь потоком хлынула в долину.
Соскочил с Вейлантифа Роланд. Вот он, вот заветный талисман в самой середине щита, сияет в драгоценной оправе.
«Уж не сон ли мне снится?» – подумал Роланд.
Положил юноша руку на талисман – как молнии, пробились лучи между пальцев. Хотел было выломать Роланд сверкающий талисман из оправы, но талисман вдруг сам легко скатился в его ладонь, будто только этого и ждал. На груди под доспехами спрятал юный победитель бесценный клад.
Только тут заметил Роланд, что он и его конь забрызганы черной кровью великана.
В наступившей тишине услышал Роланд хрустальный звон и плеск лесного родника. Он пробивался между корней могучего дуба и, прячась в траве, сбегал вниз в долину.
Ледяной прозрачной водой смыл Роланд кровь с доспехов, со своего оружия, с груди Вейлантифа.
Встал на колени юноша, измученный жаждой, горстями черпает он воду, а рядом жадно пьет и фыркает Вейлантиф.
Пустился Роланд обратным путем. Молодая березовая роща, вся насквозь освещенная лучами солнца, трепетала, блестя свежими листьями. Вдруг, откуда ни возьмись, выскочила дикая кошка. Рыжая, шерсть дыбом, глаза горят, как изумруды. С шипением прыгнула на грудь Роланду, норовит вцепиться в лицо. Крепко ухватил ее Роланд, отодрал от себя, так что скрипнули железные когти, и отшвырнул в сторону. Взвизгнула дикая кошка человеческим голосом и сгинула в глубоком овраге.
Не успел опомниться Роланд, налетела на него огромная птица, черная, как ночь, с одним белым пером на хохолке. Хотела она с лету клюнуть Роланда в глаз. Но юноша наотмашь ударил ее рукой в железной перчатке, и с хриплым воплем скрылась зловещая птица.
«Откуда такая нечисть в лесу?» – подивился Роланд.
А вот и знакомая поляна. Вся усыпана она цветами. В тени голубеют влажные фиалки, над могилой святого отшельника наклонились белые лилии. А в тени под деревом все так же спит глубоким сном старый граф Милон.
Поднял глаза Роланд, ищет взглядом на вершине холма замок великана. Но где же он?! Ни стен, ни зубчатых башен, ни тяжелых ворот – ничего! Высится вдали высокий голый холм. Только ползут вниз по склонам клочья седого тумана. На миг показалось Роланду, что видит он белый, прозрачный шпиль и угол стены с узкой бойницей. Нет, это туман обманывает, морочит.
Вдруг послышался треск ветвей, и проскакал между стволами деревьев прекрасный белый олень. А на нем, ухватившись за ветвистые рога, – Альда. Да, это она, повернула к нему голову, улыбается. Лучи солнца переплелись с ее золотыми волосами.
– Я свободна, свободна от злых чар! – донесся до Роланда ее ликующий голосок. – Я ждала, я верила…
Что-то еще крикнула Альда, но Роланд уже не расслышал. Скрылся олень вдали, прочь из Арденского леса мчится он. И, задевая за ветви деревьев широкими крыльями, пролетел за оленем белый лебедь.
– Альда свободна! – Радость охватила Роланда. – Как ловко правит она оленем! А до чего прелестна! Бьюсь об заклад, нет красивей девочки на свете… Ну, теперь… Да провались сквозь землю все великаны, все карлики, поспать бы хоть часок…
Упал Роланд на свежую траву, вытянулся, положил голову на край отцовского плаща и забылся сладчайшим сном.
Было уже далеко за полдень, когда услышал Роланд гневный окрик отца. Пнул его отец ногой:
– Вставай! Так-то ты несешь стражу, негодный мальчишка! Лентяй, лежебока! Не разбудил меня на заре, как велено! Хорош оруженосец! Забыл свой долг, бессовестный!
– Отец… – начал было Роланд.
– Молчи, ни слова! – властно оборвал его отец. – Следуй за мной! О если бы я знал, я оставил бы тебя дома прясть пряжу со служанками.
Въехали они под сень лесной дубравы. Впереди старый граф, мрачно насупленный, угрюмый. За ним молча едет Роланд. Чувствует он на груди под кольчугой тепло волшебного талисмана.
Вот перед ними ручей. Не хочет конь старого графа ступить в мутную, темную воду.
– Что здесь случилось? – Граф Милон пришпорил коня. Захрапел конь и одним прыжком перелетел через кровавую пену ручья.
Смотрит граф Милон и глазам своим не верит. Перед ним безобразной громадой лежит мертвый великан. Кольчуга разрублена, в стороне валяется откатившийся шлем.
– Э! Да ведь это великан! – Граф Милон заставил коня подъехать поближе. – Но где же щит с бесценным талисманом? Ни копья, ни меча! Победитель все увез на показ королю. Проспал я свою славу и доброе имя!
Уронил граф Милон голову на грудь. Одинокая слеза скатилась на седую бороду.
– Позор мне! Другому досталась победа. Из-за тебя, щенок! Тебе впору махать игрушечным деревянным мечом, а я, безрассудный, доверил тебе свое оружие и честь!
– Отец! – с мольбой воскликнул Роланд. – Выслушай меня! Позволь сказать…
– Молчи! – сверкнул глазами старый граф. – Клянусь, одно твое слово – и ты мне больше не сын. Отрекусь от тебя!
Молча поехал Роланд за отцом, знает он его крутой нрав, лучше ему не перечить, все равно не станет слушать его отец.
В последний раз оглянулся Роланд, посмотрел на мертвого великана. Куда же, правда, делись голова и отрубленная рука в железной перчатке, щит его и оружие? Вот загадка…
Тем временем король Карл в нетерпении ждал вестей от своих вассалов[14]. С высоких сторожевых башен дозорные всматривались вдаль, каждый хотел первым сообщить королю радостную весть.
– Цвет рыцарства, лучших моих воинов послал я в Арденский лес! Неужели на погибель? – Король Карл ходил по своим покоям, не находя себе места от тревоги и беспокойства.
Примолкли все в зале. Не смеет менестрель[15] тронуть струну, сжался в углу шут, молча поглядывает на короля: не время для озорства и веселья.
Вдруг послышался звук труб с дозорной башни.
Подошел к окну король Карл.
– Победа! Это же герцог Гемон! У него на копье голова Оргиуса! Вон длинные космы великана волочатся по земле!
Вышел из дворца король Карл в мантии, на голове сияет корона. С улыбкой смотрит он: вот герцог Гемон въехал на подъемный мост.
Со всех сторон на дворцовую площадь бегут люди из города. Все знают – будет неслыханное торжество.
Но почему так мрачен герцог Гемон? Потупившись, едет он, брови сурово нахмурены. Нет, не похож он на счастливого победителя.
Подъехал герцог к подножию лестницы и стряхнул с копья косматую голову великана.
– Хвала тебе… – начал было король Карл.
– Увы, увы… – остановил его герцог Гемон. – Весь день, всю ночь пробирался я сквозь чащу Арденского леса. Но плохую добычу я завоевал. Другой смельчак снес ему голову. Вот она! Не моя это заслуга.
Зашумел народ. Глядят с опаской на голову чудовища. Молодая мать прикрыла ребенку глаза ладонью и спряталась за спину мужа.
Снова загремели трубы с дозорных башен.
В нетерпении ждет король Карл – сейчас явится победитель.
Проскакал через подъемный мост Жофруа Анжуйский, знаменосец Карла. К седлу коня крепким ремнем привязана отрубленная рука великана в железной перчатке.
Сердит и сумрачен Жофруа Анжуйский, видно, не легко далась ему победа.
– Слава тебе, достойнейший из рыцарей! – воскликнул король.
– Я не заслужил твоей похвалы. – Жофруа с досадой разрубил ремень, и рука великана с лязгом грохнулась на каменные плиты. – Не я убил великана. Вот что мне досталось от чужой победы. А где талисман, я не ведаю.
Перешептываются люди на площади:
– Где же талисман? Может, другой великан его похитил?
И вдруг торжествующе загремели трубы. Все с надеждой смотрят на дорогу.
Лицо короля просветлело. Вот наконец долгожданный герой. Навстречу ему помчались всадники. Ведь пешком бредет рыцарь, измучен, наглотался пыли. Ведет боевого коня за повод, а тот едва поднимает копыта. С трудом тащит он привязанный к седлу громадный щит великана.
– Это Наим Баварский! – воскликнул король Карл, спустился с лестницы, готовый раскрыть объятия.
Но, взглянув на безрадостное лицо рыцаря, король в замешательстве остановился.
– Я вижу щит, но где же талисман?
– Исчез неведомо куда, – печально ответствовал рыцарь Наим. – Другому досталось счастье одолеть Оргиуса, не мне. Вот мое бесславное наследство. Щит без талисмана. А кто его похитил – не знаю!
– Беда! – нахмурился король Карл. – Что, если какой-то чужак увез талисман короля Артура в далекие страны и больше мне его не видать?..
Одна-единственная труба негромко и печально прозвучала с дозорной башни.
– А-а!.. Это старый граф Милон. Вижу, едет он, опустив голову, и ему тоже не улыбнулась победа, – вздохнул король Карл.
И по лицу короля вассалы поняли, что последнюю надежду потерял король Карл.
Медленно ступил конь графа Милона на подъемный мост. За ним с его оружием, с его щитом, прикрытым краем плаща, послушно следует юный Роланд.
Молчит король Карл, нечего ему сказать старому другу.
Тут из дверей дворца вышел, прихрамывая, Ганелон.
– Что ж, видно, славная пирушка была в Арденском лесу, – с ехидством промолвил он. – Все рыцари везут нам объедки со стола. А ты, граф Милон, не привез нам даже обглоданной кости! – Еще что-то обидное хотел добавить Ганелон, но вдруг умолк, словно подавился недосказанным словом.
Внезапно ослепил его жгучий огненный луч. Это юный Роланд, откинув плащ, высоко поднял отцовский щит с заветным талисманом в самой его середине. Вправо кинулся Ганелон, а луч за ним. Бросился влево, повернул щит Роланд, и Ганелон, закрыв лицо руками, скрылся за дверью.
Со всех сторон грянули шумные крики восторга.
Торжественно воскликнул король Карл:
– Ты, граф Милон, оправдал мои надежды! И годы, и боевые раны тебе не помеха. Ратным искусством ты затмил всех рыцарей королевства. Прими мою благодарность.
Тем временем Роланд вынул из щита сияющий талисман и на ладони протянул его своему отцу.
– Откуда он у тебя, Роланд? – не веря своим глазам, в изумлении воскликнул граф Милон.
Не успел ответить юный Роланд, как появился над королевским дворцом дивной красоты белый лебедь. Никого не страшась, начал он кругами опускаться все ниже и ниже.
Послышалось звонкое цоканье копыт по подъемному мосту. Все оглянулись и увидели молодого рыцаря Оливьера на вороном коне. Рядом с ним гордой поступью шествовал олень, такой белый, словно сошел он со снежной вершины. А на олене, держась за ветвистые рога, – золотоволосая Альда, сестра Оливьера.
Соскользнула девочка с оленя, резво взбежала по ступеням и, улыбаясь, остановилась перед королем.
– Слава Господу, ты жива и здорова, Альда! Все так тревожились о тебе. – Король ласково положил руку на спутанные золотые кудри девочки. – Где ты была?
– В заколдованном замке Оргиуса! – Тонкий голосок Альды дрогнул. – О король! Мне было там так страшно, так одиноко…
– Как же ты смогла убежать оттуда, дитя мое? – спросил король, наклоняясь к ней.
– Вот мой спаситель! Он освободил меня от злых чар! – воскликнула Альда, указывая на Роланда.
– Как? Этот юный паж? Я знаю его! Он всегда наливал вино в кубок графа Милона, – изумился король Карл.
– Государь, – недоуменно сказал старый рыцарь. – Я взял Роланда, сына моего, оруженосцем и сам не знаю, что произошло.
– Я все видела, я расскажу вам! – Голос Альды зазвенел от волнения. – Только рассвело, гляжу, идет по лесу великан Оргиус. Держит путь прямо к замку. Думаю, вот сейчас придет, начнет, как всегда, меня пугать, мучить. Вдруг, откуда ни возьмись, появился перед Оргиусом этот юноша, верхом на коне. Я только воскликнула: «Господи, помоги!» Тут сверкнул меч, и покатилась голова Оргиуса…
– Белый лебедь опустился на щит и закрыл талисман… – негромко добавил Роланд.
– И тут случилось чудо! – Альда подняла вверх тонкие руки. Все на площади перед дворцом замерли, не шевелясь, ловя каждое слово девочки. – Слушай дальше, мой добрый король, слушайте все! Только пал мертвым великан, растаяли стены огромного замка. Ведь он был не из камня, а из колдовского тумана. Развеялись башни, ветер разметал колонны, ковры, высокие светильники, все превратилось в туман… Смотрю, надо мной ясное небо. Я стою на вершине крутого холма, а внизу шумит Арденский лес. Вдруг опять беда. Злые дочери великана превратились одна в черную птицу с железным клювом, другая – в дикую кошку. Бросились они на меня, хотят погубить.
Вдруг послышался топот, и взлетел на вершину холма белый олень. Я вскочила на него, обхватила за шею, прижалась крепко-крепко, и мы помчались быстрее ветра. А дикая кошка и хищная птица – за нами, того гляди, догонят… Но тут – о счастье! – навстречу мой любимый брат Оливьер, он всюду искал меня. Взмахнул он своим метким копьем, и в страхе сгинули дочери великана неведомо куда. И вот мы здесь!
– Что ж ты не разбудил меня, сын? – с укором спросил старый граф Милон.
– Прости, отец, ты так крепко спал, а великан был уже совсем рядом, – виновато сказал Роланд. – Оружие было под рукой… Вот я и решился…
Вздохнул граф Милон, но посмотрел на своего сына, и гордостью сверкнули его глаза.
– Изволь, государь, принять талисман, завоеванный моим сыном-оруженосцем. – Граф Милон с низким поклоном поднес королю Карлу лучистый талисман.
– Скажу по чести, твой сын Роланд достоин своего отца, – одобрительно кивнул король. – Что вы скажете, пэры Франции и бароны? Я хочу немедля посвятить этого юнца в рыцари! Одобрите ли вы мое решение?
– Согласны, согласны! Он достоин! – послышались со всех сторон дружные возгласы.
– Принесите сюда меч Дюрандаль и рог Олифант! – приказал король Карл.
Засуетились слуги, воины, торопясь исполнить волю короля. Два рыцаря медленным шагом вышли из дверей. Один нес великолепный меч с рукоятью в виде креста. Другой – рог Олифант из слонового бивня, украшенный искусной резьбой.
Роланд благоговейно преклонил колени перед королем.
Плашмя ударил мечом по плечу Роланда король Карл.
– Посвящаю тебя в рыцари, Роланд, сын графа Милона, – торжественно прозвучал голос короля. – Во имя Господа Бога нашего да прославишь ты подвигами свой род и милую Францию! Вот меч Дюрандаль – отныне он твой!
Наклонил голову Роланд и прикоснулся устами к рукояти меча.
Двумя руками поднял король Карл рог Олифант.
– По блеску твоих глаз, рыцарь Роланд, вижу я, безмерна твоя смелость, неистова отвага, – сказал король, передавая рог Олифант Роланду. – Но, запомни, верной сестрой храбрости должна быть мудрость. Если начнут тебя одолевать бесчисленные враги, труби в свой рог, юный рыцарь. – Сказал это король Карл и добавил с лукавой улыбкой: – И не смущайся, если тебе придется разбудить меня.
Незаметно глянул в сторону Роланд: где красавица Альда? Видит ли, какая честь оказана ему? Да вот же она! Стоит, положив руку на шею белого оленя. Сияющими глазами смотрит она на Роланда.
Белый олень наклонил голову, мягкими губами коснулся руки Альды, шумно вздохнул и пошел по мосту и дальше по дороге, к темнеющему Арденскому лесу. Вслед за ним, взмахнув широкими крыльями, полетел прекрасный лебедь. И в наступивших сумерках казался он белым облаком, парящим в воздухе.
– Отныне своей королевской властью я навеки запрещаю охоту в Арденском лесу на оленей и лебедей! Они под моей защитой, – сказал король Карл, глядя вдаль. – Горе тому, кто осмелится натянуть лук и позабавиться запретной охотой!
Опустился синий вечер. В замке слуги зажгли факелы и свечи. Все готово к праздничному пиру.
Король Карл, а за ним все пэры Франции, бароны и рыцари поднялись по ступеням и вошли в пиршественную залу.
Тогда подошел Роланд к графу Оливьеру и сестре его Альде. Крепко обнял Оливьер Роланда.
– Ты был мой друг, отныне ты мой брат, Роланд! – горячо сказал он.
Тут из темного сада, из влажной листвы послышалось пение соловья. Одна трель сменяет другую, и нет им конца.
– Узнаешь, Оливьер? – радовалась Альда. – Это мой соловей. Он прилетел сюда из нашего замка.
– Соловей приветствует твое возвращение, Альда! – сказал Роланд.
– Он поет в твою славу, юный рыцарь, – шепнула Альда.
Несмело взял Роланд маленькую руку Альды и почувствовал ответное пожатие тонких пальцев.
Так поднялись они втроем по широким мраморным ступеням к распахнутым дверям королевского дворца, откуда лился свет и слышались звуки струн и пение менестрелей.
На правом плече Роланда рог Олифант на золотой цепи, у пояса – меч Дюрандаль. Один раз задел ножнами Роланд за мраморную ступень.
«Мне только пятнадцать лет, – подумал Роланд. – Сколько еще впереди дорог и сражений. Но клянусь, моя Альда, ни одна слеза не скатится по твоей нежной щеке. Я буду твоим защитником…»
Повсюду идет громкая молва о доблестном короле Гамурете. Певцы славят красоту и прелесть его юной жены – благородной Герцелайды.
Сегодня в королевском замке радость и ликование. Родился у прекрасной Герцелайды сын, чудесный мальчик с небесно-синими глазами.
В далеких краях сражается Гамурет с сарацинами. Одного за другим шлет гонцов Герцелайда сообщить королю счастливую весть.
Часто поднимается Герцелайда на северную башню, с надеждой глядит в туманную даль, не покажется ли король Гамурет, окруженный верной дружиной. Потом она торопится к колыбели малютки. Так делит королева свое время между ожиданием любимого и нежными заботами о маленьком сыне.
Однажды утром послышалось цоканье копыт во дворе замка. Низко повесив голову, медленно вошел в зал оруженосец короля. Упал перед своей госпожой на колени.
– О, лучше бы мне онеметь навсегда, чем вымолвить такое известие! Убит в бою король, он умер с вашим именем на устах. В этой ладанке перстень для новорожденного. Парсифалем нарек он сына…
Так закричала Герцелайда, что слышно было за воротами замка.
– Проклинаю! – кричала Герцелайда. – Проклинаю войны и сражения, поединки и турниры! Проклинаю всех рыцарей на свете, мечи и копья, щиты и кольчуги! Проклинаю все рыцарские обеты и обычаи!
Бросилась Герцелайда на колени перед колыбелью.
– Милый сынок, дорогой сынок! Я спасу тебя от горькой участи.
Между тем в замке нетерпеливо ожидали графы, бароны и прочие вассалы. Вышла к ним Герцелайда, плывет царственной поступью, на ней горностаевая мантия и корона. Выслушав сочувственные речи, она сняла с головы драгоценный венец и метнула его на каменные плиты. Покатился он со звоном.
– Внемлите мне, подданные мои! Я отрекаюсь навеки от королевского сана и покину суетный мир, укроюсь вместе с маленьким сыном в дремучей чаще леса.
Сколько ни молили ее бароны и графы опомниться, передумать – непреклонна была Герцелайда.
В глухом лесу скрылась королева с горсткой самых верных слуг. Велела говорить всем, что живет в чаще леса огнедышащий дракон. «Погибельный лес» – вот как прозвали поселяне эти места.
А на самом деле растут там тенистые высокие деревья, журчат прозрачные ручьи, лужайки усыпаны цветами.
Бегут дни, складываются в месяцы, месяцы – в годы. Вот и вырос Парсифаль. Рослый он, крепкий. Золотые волосы падают на плечи, будто светом окружена голова. И такие же, как в детстве, небесно-синие глаза.
Частенько бродит он по лесу с луком и стрелами, а меча и рыцарской кольчуги и в глаза не видал.
– О чем думаешь, дорогой сынок, милый сынок? – спросила его как-то Герцелайда.
– Знаешь, матушка, певчие птицы осенью улетают и будто зовут меня куда-то: «Вперед! Дальше и выше!..»
Тревогой сжалось сердце Герцелайды. Ах, не к добру это!
Как-то раз шел Парсифаль по тропинке, а навстречу, откуда ни возьмись, всадник. Одежда на всаднике из сверкающих колец, серебром окована голова. А бежит за ним невиданный зверь с косматой гривой.
На колени упал Парсифаль, молитвенно сложил руки:
– Светлый ангел Божий, помилуй меня!
– Не ангел я, а странствующий рыцарь, – улыбнулся всадник. – Зовут меня Ивейн, или Рыцарь со львом.
– Да ты и вправду человек! Но что значит слово «рыцарь»? Зачем ты странствуешь? И почему ты, словно рыбачьей сетью, весь оплетен стальными кольцами?
– Это боевая кольчуга. Нелегко ее пробить.
– А на голове у тебя железный котелок, в правой руке длинный кухонный вертел.
– Это не котелок, юноша, а шлем, он защищает от ударов меча. Это не вертел, ха-ха-ха, а воинское копье.
От волнения слова не может вымолвить Парсифаль. Посмотрел на него рыцарь Ивейн, покачал головой:
– Вижу я, ты знатного рода. Вот тебе на прощанье добрый совет. Отправляйся в замок короля Артура. Служат ему прославленные рыцари Круглого Стола. Должен ты в боях и поединках завоевать рыцарские шпоры. А останешься в глухих дебрях, прослывешь у людей глупцом или трусом.
Не помня себя побежал Парсифаль домой.
– Матушка, матушка! – воскликнул он. – Ты и не знала, что бывают на свете рыцари… Кольчуга, шлем… Скорей собирай меня в дорогу, отыщу короля Артура. А если останусь я в лесу, скажут про меня: трус!..
Мечется Герцелайда, все худшие опасения сбылись. Вдруг пришла ей на ум хитрая уловка. Обрядит она сына шутом, засмеют его люди, опротивеют ему чужие края. Вернется он домой и уже никогда не покинет родного крова.
Надели слуги на Парсифаля дурацкий колпак с бубенцами, шутовской балахон, дали колченогую клячу. Вздыхает верный слуга Бертран, но спорить с госпожой не смеет.
Спотыкаясь, бредет лошаденка Парсифаля по большой дороге. Въехал Парсифаль в шумный город. Дивится он, глаза разбежались, не знает, куда смотреть. Кругом богатые лавки. Люди галдят, толпятся. Считают какие-то кругляки золотые, серебряные. «Деньги, деньги…» – слышит Парсифаль. А что такое деньги, не знает. Все встречные потешаются над ним, смеются, указывают на него пальцами. Но кто взглянет в лицо юноши, больше не смеется, поклонится ему и, как может, растолкует дорогу к замку короля Артура.
– Вон на холме королевский замок Камелот, – указал ему прохожий.
Не видал Парсифаль в жизни ничего прекраснее этого замка. Двенадцать гордых башен поднимаются ввысь, и реет над каждой стяг, шитый золотом.
Вместе с толпой рыцарей въехал Парсифаль в широкие ворота и очутился в благоуханном саду.
Под раскидистым дубом на высоком кресле сидел человек необычайного вида – какая царственная осанка, какое благородное лицо! Сразу догадался Парсифаль – это король Артур.
Хотели было слуги вытолкать взашей наглого бродягу, наряженного шутом, но король обратил на Парсифаля проницательный взор и одним мановением руки остановил слуг.
– Зачем ты здесь, юноша, и как тебя зовут?
– Не знаю я своего имени. Матушка всегда меня окликала: «Милый сынок, дорогой сынок…»
Засмеялись рыцари: «Экий простак! Совсем дурачок, деревенщина. Откуда только такой взялся?»
Но тут выступил из толпы седобородый старик в одежде, украшенной серебряными звездами. Это был сам волшебник Мерлин.
– Перед вами, государь, юный Парсифаль, сын короля Гамурета, – торжественно проговорил Мерлин. – Я давно по звездам слежу за его судьбой. Ждут его высокие подвиги!
Разом смолкли насмешники.
– Так ты сын моего лучшего друга – славного Гамурета! – с волнением воскликнул король Артур. – Мир праху его. Отныне я твой покровитель, Парсифаль.
В это время во двор замка въехал рыцарь в багряно-алых доспехах, словно кленовые листья осенью. На плечах – пурпурный плащ. И его могучий конь был медно-алого цвета.
Спешился рыцарь и подошел к королю Артуру, но не отдал ему поклона.
– Я, Итер Багряный, говорю тебе, король Артур, ты глубоко оскорбил меня. Отнял лучшее имение, где течет река с жемчужными раковинами.
– Земли эти принадлежат не тебе, Итер Багряный, а рыцарю Ивейну, – нахмурился король Артур. – Ведомо мне, за что прозвали тебя Багряным. Ты без жалости предаешь огню замки и храмы, сжигаешь мельницы и лачуги бедняков. И присваиваешь себе неправедно захваченное добро.
– Ты лжешь! Я бросаю вызов любому из твоих рыцарей! – завопил в бешенстве Итер Багряный. Он повернулся и покинул замок.
Тогда выступил вперед Парсифаль.
– Я принимаю вызов, король.
– Полно, юнец, куда тебе?
– Но я первым принял вызов, за мной, стало быть, право на поединок.
Трижды протрубил герольд[16]. Нетерпеливо бьет копытом огненно-рыжий конь Итера. Но где же противник? Выехал ему навстречу юнец в шутовском наряде с луком и стрелой в руке взамен рыцарского оружия.
– Пошел прочь, дурак! – презрительно рявкнул Багряный рыцарь. – Я жду моего противника.
– Я и есть твой противник! Вперед, коли ты не трус.
Парсифаль пришпорил свою лошаденку и помчался на противника. Итер Багряный в помрачении гнева направил на юнца острие копья, но не успел нанести удар. Просвистела в воздухе стрела Парсифаля. Тяжело рухнул на землю Итер Багряный, стрела попала ему прямо в глаз.
Убит рыцарь, убит наповал. Странная печаль охватила Парсифаля, он с трудом сдержал слезы.
– Что ты думаешь об этом юнце, провидец Мерлин? – задумчиво молвил король Артур.
– Парсифаль еще дичок из темного леса. Призван он к чему-то высокому. Даже мои чары не в силах приоткрыть таинственную завесу, где сокрыто будущее Парсифаля. Вот мой совет, король. Не мешкая посвяти его в рыцари. Он достоин этого.
– Будь по-твоему, – согласился король Артур.
Парсифаль преклонил колени, и король Артур слегка ударил его плашмя мечом по правому плечу.
– Быть рыцарем – высокая честь, но и нелегкий долг, – проговорил король Артур. – Сумей же оправдать мое доверие.
– Я скорее умру, чем огорчу своего короля, – с волнением ответил Парсифаль, целуя рукоять меча.
Призвал король Артур барона Гурнеманца, лучшего наставника молодых рыцарей.
– Обучи Парсифаля ратному искусству и благородным обычаям рыцарства. У Парсифаля могучая рука и зоркое око.
Глядя на юношу, Гурнеманц невольно вспоминает короля Гамурета. Достойный сын благородного отца!
– Для рыцаря мало отваги и ловкости, – поучает Гурнеманц Парсифаля. – Запомни, мой мальчик. Верность, доблесть, милосердие, учтивость! Никогда не изменяй этим добродетелям!
Как-то вечером в пиршественной зале Парсифаль увидел Лаину – младшую сестренку рыцаря Ивейна. Лаине всего двенадцать лет, но как хороша, глаз не отвести! Улыбка ее полна нежности и лукавства, блеск глаз затеняют густые ресницы. Любит она играть своими локонами, накручивает их на пальцы и запястья. Кудри блистают золотом, как перстеньки и браслеты.
Парсифаль пригласил Лаину на танец и шепнул ей:
– У каждого рыцаря есть Прекрасная Дама. В ее честь он совершает великие подвиги и верен ей до гроба. Хочешь быть моей Прекрасной Дамой?
Вместо ответа Лаина закружилась по залу, смеясь и тихонько напевая:
Прошло несколько дней. Гурнеманц призвал к себе Парсифаля и спросил:
– Я чувствую, в твоем сердце тревога и нетерпение. Откройся мне, что томит тебя?
Парсифаль помолчал и тихо признался:
– Я хочу отыскать Грааль.
– Грааль? Что ты знаешь о нем?
– Пока немного. Ученый монах говорил мне, что в одном таинственном замке хранится великая святыня всех христиан – чаша Грааль.
– Этот замок зовется Монсальват. – Гурнеманц пристально посмотрел в лицо юноши. – К этому замку нет дороги, он незрим и открывается лишь очам того, кто достоин войти в его врата. Найти Монсальват трудно, но потерять легко.
– Я завтра же отправляюсь в путь, – решительно сказал Парсифаль.
Все обитатели замка вышли к воротам провожать Парсифаля.
Теперь, глядя на него, никто и не вспомнил простака в шутовском наряде. Как уверенно и красиво сидит он в седле, как благородна его осанка. На щите Парсифаля герб – семицветная радуга, а внизу девиз: «Вперед! Дальше и выше!»
«Ты не забудешь меня?» – спросили Лаину его глаза.
«Я навеки твоя», – ответили глаза Лаины.
Немало подвигов совершил Парсифаль.
На перекрестке дорог напали на него со всех сторон четыре шалых от вина рыцаря, и всех одолел он. Крепко же досталось буянам. Раньше называли это место «Перекресток четырех ветров», а с тех пор зовут «Перекресток четырех буянов».
Усмирил он дикого клыкастого вепря[17] – ужас всей округи – и в железной клетке отослал на поглядение к королю Артуру.
Однажды подъехал Парсифаль к высокому замку, окруженному зубчатыми стенами. Подъемный мост опущен, ворота гостеприимно распахнуты… Но не видно привратников и стражи.
Спешился рыцарь и по мраморной лестнице поднялся в богато убранный зал. И здесь ни души. На столике из чистого серебра увидел Парсифаль расставленные шахматы, выточенные из слоновой кости. Присел он к столику и в рассеянности сделал ход белой пешкой.
О чудо! Черная пешка сделала ответный ход. Завязалась игра. Черные играли превосходно, хитрыми ходами заманивали его фигуры и сбрасывали их с доски… И победили. Мат белому королю!
Разгорячился Парсифаль. Не помня себя от досады, сгреб он шахматы в свой шлем и решил вышвырнуть их через окно в крепостной ров, полный воды.
– Вы больше не пристыдите ни меня, ни другого рыцаря! – крикнул он.
Но тут до него донесся мелодичный женский голос:
– Остановись, неучтивый гость, и поставь шахматы обратно.
Парсифаль оглянулся и увидел прекрасную девушку в великолепных одеждах, окруженную прислужницами.
– Я Розиана, повелительница здешних мест. Ты обидел меня, мой гость, – с упреком сказала красавица, – но можешь искупить свою вину.
– Чем же? Я готов! Попроси хоть мою голову.
– Слушай же. В соседнем лесу бегает быстрее молнии белый олень с золотыми рогами. Отломи кончик рога. Нет ему цены. Он украсит мое ожерелье. Можешь ли ты добыть его?
– Я надеюсь, прекрасная госпожа.
– Ты вправе отказаться, рыцарь. – Розиана посмотрела на него с печалью и надеждой. – Не скрою, подстерегает тебя в лесу неведомая смертельная опасность. А ты так молод…
– Моя правая рука намного старше меня. Я еще не ведал поражений, – твердо сказал Парсифаль. – Я добуду тебе то, о чем ты просишь.
– Да хранит тебя Господь и все святые! – На глазах Розианы сверкнули слезы.
Едва рассвело, Парсифаль отправился в лес. Вдруг между стволами мелькнул олень. Блеснули в утренних лучах его золотые рога. Парсифаль направил коня за ним вдогонку. Но олень, словно маня его за собой, уводил Парсифаля все дальше в лесную чащу.
Вдруг олень остановился, повернулся к Парсифалю и топнул копытом. Парсифаль увидел замшелую могильную плиту, всю заросшую дикими травами.
«Недоброе место, – подумал Парсифаль, – заброшенная могила и даже креста нет…»
Тут послышался натужный скрежет, и могильная плита сдвинулась в сторону. Прямо из гроба поднялся огромный рыцарь в черных, как ночь, доспехах. Откуда ни возьмись появился черный конь. Глаза его пылали как угли из адского костра, из ноздрей сыпались искры.
– Я Могильный рыцарь! Сразись со мной, если посмеешь! – грозно крикнул черный рыцарь и вскочил на коня.
Парсифаль осенил себя крестным знамением. Лицом к лицу встретил он неприятеля. Так сшибся он с Могильным рыцарем, что копья их разлетелись в щепки, щиты рухнули на землю.
Парсифаль изловчился и нанес столь мощный удар, что шлем Могильного рыцаря раскололся и он выронил меч.
Могильный рыцарь, шатаясь, отступил назад, рухнул в открытый гроб, и тут же мраморная плита с грохотом закрыла его. Могучий конь растаял, как облако черного дыма.
Оглянулся Парсифаль, а прямо позади него стоит олень с золотыми рогами, покорно опустив голову до самой земли. Осторожно отломил Парсифаль кончик золотого рога и поспешил в замок Розианы.
Юная красавица ждала его на мраморной лестнице в страхе и трепете.
– Мой избавитель, ты победил выходца с того света, проклятого Богом, – с волнением проговорила Розиана. – Я вижу, на тебе лежит особая благодать!
– Что ты, прекрасная госпожа, я просто странствующий рыцарь, – смутившись, ответил Парсифаль.
– Да будет тебе известно, Антенор – так звали черного рыцаря – был великим грешником и нечестивцем, – продолжала Розиана. – Он никогда не поминал имя Господа и не входил в храм. Убивал он беспощадно, а если брал в плен, то отнимал у побежденных все до последней нитки.
– Поистине позор для рыцаря! – воскликнул Парсифаль.
– Но настал и его час. Король Артур – вот кто был сильней и опасней в бою. Когда Антенор понял, что не одолеть ему противника, обезумев от ярости, крикнул он: «Чтоб лежать мне в гробу ни живым, ни мертвым, если не вышибу из тебя дух…»
В этот миг рухнул он на землю, ошеломленный ударом, и страшные слова его сбылись.
Похоронили Антенора, и лежал он в могиле ни живой, ни мертвый до сего часа. Олень с золотыми рогами заманивал к нему проезжих рыцарей, и все они гибли от его меча. Прошлой ночью приснился мне вещий сон, будто Антенор поклялся убить моего младшего любимого брата. А он совсем еще юн и не владеет ратным искусством. Со слезами молила я Господа, и вот ты явился. Ты нанес Антенору смертельный удар, его грешная душа отлетела, а бренные останки обрели наконец вечный покой.
Глядя на Парсифаля и Розиану, прислужницы шептались между собой: «О если бы этот благородный рыцарь посватался к нашей госпоже! Она смотрит на него с таким умилением».
– Собирается буря, идем со мной, рыцарь! – Розиана с улыбкой протянула руку. – Отдохни за пиршественным столом.
– Нет, прекрасная госпожа, – покачал головой Парсифаль. – Видишь, написано на моем щите: «Вперед! Дальше и выше!» Меня влечет заветная цель и понуждает в ненастную ночь покинуть твой гостеприимный кров.
Летописцы рассказывают, что, победив Могильного рыцаря, Парсифаль скитался по многим странам и встретил на пути немало приключений, совершил множество подвигов. Спасенные благословляли его, злодеи его страшились, и в замках, и в хижинах не смолкала молва о подвигах Парсифаля Галльского.
Однажды ехал Парсифаль по заброшенной дороге вдоль бурливой реки. Голые скалы по берегам, а между ними мутные волны. Унылое, безлюдное место!
И вдруг конь тревожно заржал и отпрянул. Через реку сам собой перекинулся длинный мост.
На пустом скалистом берегу вдруг появился прекрасный замок из розового мрамора. Веют в воздухе стяги, а на них выткана золотая чаша.
«Неужели это замок Монсальват? Неужели я достиг его?» – вне себя от волнения подумал Парсифаль.
Конь поскакал через подъемный мост. Слуги с приветливыми улыбками взяли коня под уздцы и повели на широкий двор.
Нет, ни в одном королевском дворце не видал Парсифаль таких величественных сводов, такого зала, блистающего золотом и лазурью. У дверей Парсифаля встретили рыцари в голубых мантиях из душистого арабского шелка.
– Сейчас ты узришь несчастнейшего из людей – Страдальца. Так ныне зовут его, – сказал один из рыцарей.
Возле камина было устроено крытое бархатом ложе, и там на высоких подушках лежал измученный старик с лицом, испещренным глубокими морщинами.
Страдалец приподнял голову и взглянул на Парсифаля. В его потускневших очах вспыхнул огонек надежды. Он словно чего-то ожидал… И все кругом застыли, как статуи, затаили дыхание.
Но Парсифаль не смотрел на Страдальца. Гордость переполняла его. Еще бы! Вот она – заветная мечта. Он – в Монсальвате!
Время шло. Молчал Парсифаль. И Страдалец не говорил ни слова, но глядел с безмолвной мольбой. Наконец он опустил голову.
– Прости, рыцарь, что напрасно проделал ты столь трудный и долгий путь. Тебе надо отдохнуть с дороги.
Слуги отвели Парсифаля в опочивальню с высокой кроватью. Одеяло из белого горностая манило к сладкому отдыху. Постепенно затихли шаги и голоса.
«Наверное, завтра я увижу священную чашу Грааля…» – подумал Парсифаль и уснул крепким сном юности.
Поздно утром пробудился Парсифаль. Глядит – глазам своим не верит. Исчезло все: роскошная опочивальня, замок, башни с реющими стягами. Кругом ни души. Лежит он на земле, под ним расстелен его дорожный плащ.
Уныние и раскаяние охватили рыцаря. «Я недостоин Грааля. Я согрешил. Меня обуяла гордыня. О себе я думал, а не о Страдальце, истерзанном болью. Монсальват не принял меня…»
Вдруг увидел Парсифаль: возле его правой руки лежит свиток, перевязанный шелковой лентой. Парсифаль развернул свиток и прочел:
«Прими, рыцарь, прощальный дар Монсальвата. Если в самый страшный миг своей жизни ты призовешь Грааль, он поможет тебе. Но лишь один-единственный раз».
«Прощальный дар… – Сердце Парсифаля сжалось от боли. – Как искупить мне мою вину, как оказаться достойным лицезреть святую чашу Грааля?»
Печально опустив голову, переехал Парсифаль мост над бурной рекой. И в тот же миг мост бесшумно исчез, словно растаял в сыром туманном воздухе.
Снова рыцарь пустился в дорогу. Он будто слышит: день и ночь зовет его дальний голос Грааля. Увидеть Монсальват или погибнуть!
Пять долгих лет безуспешно скитался Парсифаль. Всюду по дороге не забывал он расспрашивать о своей матушке. Иные говорили, будто видели ее в Испании. Но не нашел он ее в испанских королевствах – ни в Наварре, ни в Кастилии, нигде…
Сокрылась матушка, чтобы не доходили до нее слухи о боевых подвигах сына. Только так может Герцелайда найти сон и покой.
Как-то заехал Парсифаль в герцогство Анжуйское. Всегда поселяне приветливо встречали его, наперебой зазывали к себе странствующего рыцаря. Такие уж обычаи в герцогстве.
А сегодня никто не глянул на Парсифаля. Люди куда-то бегут, мчатся на конях, тревожно перекликаются.
– Эй! Что слышно? Удалось ли спасти невесту? Нет еще? О беда, беда!
Остановил Парсифаль коня возле ближайшего дома. Сидит на пороге старик.
– Поведай мне, почтенный старец, что тут стряслось? – спросил Парсифаль.
– Такая напасть приключилась, просто горе! – Старик печально покачал головой. – Нагрянули из-за моря разбойники и похитили невесту нашего молодого герцога. Герцог наш влюблен в нее без памяти: и красива она, и умна, и добронравна… Сбежали разбойники на Проклятый остров посреди реки. Одна слава, что остров. Торчит из воды отвесная скала. Когда-то жил там один чародей, мечтал он сварить напиток бессмертия. Перекинул колдун от острова до берега висячий мост, узкий и острый, словно лезвие отточенного меча. Помер чародей, а висячий мост так и остался. Разбойники на лодках подплыли к острову, к ним теперь не подступиться. Вождь их – Кривой Клык – куражится на скале Проклятого острова. Поставил девушку на колени перед собой, намотал на одну руку золотые кудри ее, а в другой руке нож держит. То к ее сердцу приставит, то шею пощекочет. «Давай, герцог, выкуп! – орет он. – Тащите мешки золота, да поживей. Вот перевезем мы мешки с казной на остров и дадим деру. А невесту, так и быть, оставим тебе. Живи, деток наживай». Уже горой мешки лежат, а он все вопит: «Мало! Мало!..»
Не стал больше слушать Парсифаль, вскачь понесся, обгоняя всех, к берегу реки.
Вот она – неприступная скала посреди кипучих волн. Наверху расселся страшный верзила, морда словно встрепанным мехом обросла, из раскрытой пасти торчит кривой клык. Перед ним на коленях прекрасная девушка. Дергает он ее за косы, ногой пинает, хлещет плеткой:
– Кричи! Визжи, проклятая, чтобы женишок слышал!
Но девушка сильна духом и горда. Губы до крови искусаны, а молчит, ни звука. Застыл на берегу несчастный герцог, лицо искажено мукой. Парсифаль спешился, подошел к герцогу.
– Я рыцарь Круглого Стола, спешу на помощь. Пусть люди твои все время подносят мешки, отвлекают разбойников. Если нет больше золота, прикажи набить мешки желудями и орехами.
– Ты перейдешь реку по колдовскому мосту? – воскликнул герцог. – Увы, это невозможно!
Но Парсифаль уже ступил на висячий мост. Разрезаны башмаки, брызнула кровь. Кто-то ахнул в толпе.
В это время притащили мешки, набитые доверху желудями и сосновыми шишками. Разбойники сгрудились толпой на краю скалы, глядят на мешки, ликуют:
– Давай, давай, а ну еще, не скупись, герцог!
Парсифаль между тем, читая про себя молитвы, шаг за шагом идет по мосту, раскинув руки в обе стороны и покачиваясь, словно фокусник на канате. Боль нестерпимая, льется кровь, и все же кажется ему, что поддерживают его невидимые крылья.
Шаг, еще шаг… Уже недалеко!
Но вдруг он сорвался. Парсифаль руками ухватился за висячий мост, и лезвие рассекло ему ладони.
Черноокая красавица пробилась сквозь толпу и все глядела на рыцаря, замирая от страха и восхищения.
– Великий, великий подвиг! – тихо повторяла она.
Парсифаль, перебирая руками, достиг скалы. Рубаха его намокла от крови. Тихо ступая израненными ногами, Парсифаль сзади подобрался к Кривому Клыку и одним ударом снес ему голову. Остальные разбойники с перепугу бросились со скалы в бурные волны, и все как один потонули.
А Парсифаль без чувств упал на скалу.
К острову причалили лодки. Первым выскочил герцог, принял свою невесту в объятия и повелел бережно унести Парсифаля и перевязать его раны. Знахарь наложил повязки. Вдруг к нему приблизилась черноокая красавица и предложила:
– Возьми эту фляжку с целебным снадобьем, смочи повязки и увидишь, рыцарю сразу полегчает.
И правда, не прошло двух дней, как раны зажили.
– Окажи нам честь, останься с нами навсегда, – тщетно молил герцог. – Ты прошел по колдовскому мосту. Это не под силу простому смертному!
– Нет, я такой же грешный человек, как и все, – покачал головой Парсифаль. – Только зовет меня неведомый голос вдаль, и не могу я остановиться на моем пути…
Вот уже остались позади владения герцога. Едет Парсифаль по безлюдным местам, даже дорога заросла травой.
Из темной рощи вышел старец в дорожном плаще. Вгляделся Парсифаль – знакомые, милые сердцу черты… Да ведь это Бертран – верный слуга королевы Герцелайды.
– Ты ли это, Бертран? Может быть, принес ты мне добрую весть от моей матушки? Говори, говори скорей!
– Господин, мой голос прозвучит, как похоронный звон.
– Ужели скончалась моя матушка?
– Увы, она истаяла в горьких слезах, вечно тоскуя по тебе, страшась за тебя. Тревога и печаль свели ее в могилу.
– Так, значит, я убил ее? – с ужасом воскликнул Парсифаль. – О горе мне!..
– Взгляни вот на эту девушку! Она заботливо ухаживала за королевой до самого смертного часа, – сказал Бертран.
Перед Парсифалем появилась красавица, ее черные глаза были слегка затуманены, она медленно шла, словно в полусне.
– Ну-ка, передай рыцарю поцелуй – прощальный, материнский. Так завещала наша несчастная королева, – повелел Бертран.
Черноглазая девушка подошла к Парсифалю и покорно запрокинула голову, уста ее приглашали к поцелую.
Парсифаль уже склонился к ее устам… Но в последний миг отпрянул.
– Нет, – горестно вскричал он, – никто в целом свете, никто не может передать материнского поцелуя!
Вдруг солнечный луч пробился сквозь облака и согрел сердце Парсифаля. Словно горячий и нежный материнский поцелуй коснулся его губ.
Солнечный луч побежал дальше и упал на лицо черноокой красавицы. Глаза ее ожили, будто она очнулась от дурмана.
– Лжешь, подлый чародей! – крикнула она Бертрану. – Не верь ему, рыцарь! Это не Бертран, это злой волшебник Клингзор.
– Молчи, Кундри! – Старик захлебнулся от ярости.
Тут солнечный луч высветил Бертрана, и он в тот же миг обратился в отвратительного, скрюченного урода. Волчьи глаза блеснули красным огнем.
– Смерть тебе, изверг! – Парсифаль поднял копье.
– Ха-ха, я закален адским пламенем! Ни копья, ни мечи не страшны мне. Но ты и мерзкая девка, вы оба погибнете в таких муках, что даже демоны содрогнутся.
Губы его зашевелились, он начал читать заклинание.
– О святой Грааль! – воскликнул Парсифаль. – Приди ко мне на помощь в самый страшный миг моей жизни! Помоги мне, Грааль!
И, собрав все свои силы, Парсифаль метнул копье. Клингзор упал, заскреб землю когтями… Пришел конец чародею.
– Мы спасены! – вскричал Парсифаль.
– Да, ты спасен, рыцарь, но не я, преступная Кундри. Клингзор опутал меня злыми чарами, и если бы я поцеловала тебя, ты тоже попал бы в его власть. Многих рыцарей я прельстила на беду им. Из-за меня забыли они свой рыцарский долг. Не искупить мне моей вины, не утешиться никогда.
– Но почему ты покорилась ему, Кундри? – спросил Парсифаль.
Девушка закрыла лицо руками.
– Я не Кундри, я бедная Лизбета. Жила я со своей матушкой в убогой лачуге. Работала с утра до ночи, но даже зимой ходила в рваных башмаках, и никогда мы с матушкой не ели досыта. Как-то раз заглянул в нашу хижину старичок. Показался он мне ласковым да сердобольным. Откуда было знать простодушной Лизбете, что это злой чародей Клингзор? Посулил он мне столько золота, сколько пожелаю, а в обмен попросил отдать ему мое отражение.
– И ты согласилась? – в волнении проговорил Парсифаль, и Лизбета горестно кивнула головой.
– Унес Клингзор мое отражение в зеркальце, одно-единственное, другого не будет… – в печали продолжала Лизбета. – А потом из черных глубин своей злобы создал он чаровницу Кундри и вселил ее в меня. Не радовало богатство мою милую матушку, умерла она от безутешной печали. А я стала послушной рабой Клингзора. Глянет он в зеркало, что прикажет моему отражению, то я и совершу.
– Но, верно, твоя душа тосковала и рвалась на свободу, – задумчиво сказал Парсифаль.
– Твоя правда, рыцарь. Когда Клингзор отлучался куда-нибудь, мне удавалось укротить в себе ненавистную Кундри хоть на один час… Как наслаждалась я, Лизбета, недолгой свободой! Тогда я увидела тебя на висячем мосту и помогла целебным настоем. Но как редко творила добро Лизбета и какие страшные преступления совершала Кундри! Душа моя навеки осквернена. Нет для меня спасения.
– Полно, Лизбета, ты была во власти наваждения. Кундри навсегда исчезла. Здесь рядом обитель добрых монахинь. Ступай туда. Там ты слезами добела отмоешь свою душу.
– Смотри, рыцарь! – Лизбета наклонилась над лесным ручьем, и впервые робкая улыбка озарила ее лицо. – Мое отражение! Оно вернулось! Может, еще есть надежда…
– Бог милосерден к раскаявшимся. Молись, Лизбета! – Парсифаль попрощался с девушкой и углубился в чащу леса.
Снова в дорогу, рыцарь! Отдых на мягком ложе и покой не для тебя…
На третий день раздвинулись деревья, Парсифаль увидел знакомый скалистый берег и бурную реку. Но где же замок Монсальват? Сжалось сердце Парсифаля. Ужели он напрасно скитался столько лет?
Но вдруг конь его ударил копытом и резко устремился вперед. Через реку переброшен подъемный мост. А на другом берегу высятся башни из розового мрамора.
Ворота распахнуты… Во дворе рыцаря встречают пажи и служители, но словно бы нехотя и равнодушно. Ничего, видно, хорошего не ждут от своего гостя.
Вошел Парсифаль в знакомую залу. Страдалец по-прежнему лежит на подушках, лоб изрезали новые морщины, глаза ввалились глубже… Кровью забрызганы повязки.
Обо всем на свете забыл в эту минуту Парсифаль. Сами собой вырвались из глубины его сердца слова:
– Что с тобой? Отчего ты так страдаешь? Я готов отдать жизнь, лишь бы спасти тебя!
При этих словах Страдалец поднял голову и привстал.
– Ты уже помог мне, избавитель! Боль мою почувствовал, как свою. Велика целебная сила сострадания. Рана более не жжет меня огнем, кровь не сочится.
В зале столпились рыцари Грааля. У всех лица просияли от радости.
– Знай же, я король Монсальвата – Амфортас. Десять долгих лет я в муках искупаю свой великий грех. В минуту ослепления потерял я, безумец, священный меч Грааля.
Вот как это случилось. Напали каменные великаны на землю франконского короля. Начали великаны бродить по городам и селам. Треск и грохот, вопли и плач были слышны повсюду. Погибель грозила стране. Понял король франконский, что не одолеть ему это страшное войско, и воззвал за помощью к святому Граалю.
Пошел я в часовню, где хранятся наши святыни, упал на колени и начал молить: «Дозволь мне, святой Грааль, взять с собой священный меч».
На рукояти меча появилась надпись: «Возьми, но не выпускай из рук».
«Клянусь, что не выпущу ни на мгновение», – обещал я.
Этим мечом изрубил я великанов, превратил их в груды камней. Толпы народа вышли мне навстречу. Воздух дрожал от приветственных кликов. Женщины со слезами на глазах называли меня избавителем. Но разве меня надо было благодарить? Нет! Великанов одолел священный меч Грааля.
Вдруг из толпы выбежала черноокая красавица. Что-то покоряющее, колдовское было в ее пронзительной красоте. Девушка прильнула к моей груди и любовно шепнула: «Поцелуй меня!»
Я обнял ее, поцеловал и – о несчастье! – выронил меч. Меч с протяжным, словно бы укоризненным звоном упал на землю. В этот миг я увидел: к мечу тянется черная рука со скрюченными пальцами. Это был злой чародей Клингзор. Но едва хотел Клингзор прикоснуться к священному мечу, как меч полыхнул пламенем и до черноты обжег ему руку. Бешено вскрикнул чародей и пустил мне прямо в грудь отравленную стрелу.
– Хватайте чародея! Ловите его, стражники! – крикнул франконский король.
Но не тут-то было!
– Ко мне, мой верный грифон[18]! – позвал Клингзор, и большая черная птица спустилась к нему с вершины замковой башни.
Клингзор вскочил на него верхом и скрылся в темной туче. А черноокая красавица затерялась в толпе.
Я пришел в себя, словно вынырнул из тумана, провел рукой по лбу, поглядел… Несчастье свершилось, меч Грааля исчез. Несчастный, я нарушил обет…
Рана в груди жгла меня день и ночь, в мучениях влачил я свои дни. Старый отшельник предсказал мне: «Лишь тот исцелит тебя, кто в порыве сердечного сострадания скажет: «Что с тобой? Я готов отдать жизнь, лишь бы спасти тебя!» Сейчас я впервые услышал эти слова. Рана не терзает меня более. Подставь мне плечо, Парсифаль, я разучился ходить.
– Я убил Клингзора. И чаровница Кундри исчезла навсегда, – молвил Парсифаль.
Тут послышалась дивная музыка. Четыре рыцаря внесли чашу под белым покрывалом. Амфортас шаткой походкой приблизился к чаше и благоговейно снял покрывало. Ярче солнца сияла лучезарная чаша.
– Свет! Я вижу свет! – возликовал Амфортас. – Ужели я наконец прощен? Слава святой чаше!
Опять зазвучала музыка. Четыре достойнейших рыцаря внесли на высоко поднятых руках священный меч.
– Верить ли глазам?! Меч вернулся! Но как и когда это свершилось?
– Не знаем, – отвечали рыцари. – Когда мы вошли в часовню, чтобы принести чашу, мы увидели, что меч лежит возле нее. Как в прежние добрые времена.
Парсифаль подошел к чаше и благоговейно поцеловал ее. Волны небесного света не оставили в его душе ни одной темной тени.
В это время отворились высокие двери, и в залу вошла величественная женщина с седыми волосами, блестящими, как серебро. Было что-то покоряющее в ее взоре и царственной осанке. Ее поддерживала юная девушка в голубом платье.
– Матушка, это ты! – вне себя от волнения воскликнул Парсифаль.
– Милый сынок, дорогой сынок, – улыбнулась в ответ королева Герцелайда. Тень былой печали лежала на ее прекрасном лице. – Теперь я знаю, не до́лжно было прятать тебя в глухом лесу. Твой путь – от победы к подвигу. Но взгляни, кто рядом со мной!
Парсифаль застыл на месте, как громом пораженный. Это она, Лаина! Избранница его сердца. Но, отправляясь в путь, он простился с шалуньей-девочкой. А теперь перед ним была красавица, полная прелести и очарования.
– Я люблю тебя по-прежнему. Нет, еще сильнее, – несмело сказал Парсифаль.
– Не было дня, чтоб я не вспоминала тебя. – Взгляд Лаины был полон любви.
На другое утро в часовне Монсальвата священник обвенчал Парсифаля и Лаину.
Новобрачных повели в просторный зал, где стрельчатые своды, казалось, уносились к небесам.
– Наклони голову, Парсифаль, – возгласил Амфортас. Он снял с себя золотой венец и надел его на голову Парсифаля. – Ни сло́ва! Это воля святого Грааля. Я уже в преклонных годах, а нашим святыням нужен хранитель в расцвете лет.
– Милый сынок, дорогой сынок, – шептали губы королевы Герцелайды. Глаза ее были полны слез, но это были слезы счастья.
Эхом прокатились под сводами зала дружные клики:
– Слава тебе, Парсифаль, король Монсальвата!..
Парсифаль и Лаина прожили долгую жизнь в любви и согласии. Родился у них чудесный золотоволосый сын Лоэнгрин.
Но это уже другая повесть.
Умер старый герцог Брабанта и Лимбурга[19]. Оставил он после себя юную дочь Эльзу, наследницу всех его владений.
Едва отзвучал погребальный плач, как подняли головы непокорные вассалы. Каждый из них втайне мечтает стать правителем этого богатого края.
Тревожно стало в замке Анвер. Только о том и говорят: не может слабая девушка править страной. Кто станет ее супругом и защитником Брабанта?
Красавицей из красавиц была Эльза. Глаза ее были прозрачней лесного ручья, а светлые косы, перевитые жемчугом, падали до самых пят. Певцы славили ее красоту и добрый нрав, рассказывали о ее несметных богатствах.
Отовсюду потянулись к Анверу именитые рыцари просить руки герцогини Эльзы.
И когда выходила она к гостям, все видели: не солгала молва и ничего не прибавила. Но ни с чем отбывали назад женихи.
Всем отказ. Молчит сердце Эльзы, а разум здесь не советчик.
С многочисленной свитой прибыл в замок прославленный рыцарь Фридрих фон Тельрамунд. В дальнем походе узнал он о смерти герцога Брабантского и поспешил в Анвер. Грозен видом рыцарь Тельрамунд. Огромный, тучный, выше всех ростом. Поступь тяжелая: кажется, каменный пол качается, когда он идет по залам и переходам замка.
Никто не мог победить Тельрамунда на турнире, и в битве он всегда впереди других. А с тех пор, как в горах Швеции убил он дракона, его слава возросла еще больше.
В замке Анвер в присутствии всех рыцарей и баронов Брабанта и Лимбурга объявил Тельрамунд, что ему по чести и по праву принадлежит рука Эльзы.
– Слушайте меня, благородные бароны! В день, когда герцогине Эльзе исполнилось пятнадцать лет, призвал меня к себе герцог Брабанта. «Чувствую я, что дни мои сочтены, – сказал он. – Будешь ты супругом и защитником дочери моей Эльзы». С этими словами соединил он наши руки. Оба мы – я и герцогиня Эльза – поклялись исполнить его волю. Готов я сдержать свое слово, с тем и прибыл сюда.
Удивились ближайшие советники герцогини Эльзы. Никогда не говорил им старый герцог о том, что просватал свою дочь за Тельрамунда. Беда Брабанту, если станет Тельрамунд его правителем. Жесток и алчен Тельрамунд. Да полно, правда ли это?
Все посмотрели на герцогиню Эльзу, все ждут ее ответа. Белее зимнего снега стала Эльза. Поднялась она с трона и, вся дрожа, оперлась на руку старой кормилицы.
– Никогда еще не слыхала я столь лживых речей! Сватался ко мне граф Тельрамунд год назад, но отец мой ответил ему отказом. «Храбрый он рыцарь, но сердце у него жестокое. Никогда не отдам я свою дочь замуж за Тельрамунда» – вот что сказал мой отец, и в том я клянусь.
Тельрамунд сделал шаг вперед и обнажил свой меч:
– Ни слова не солгал я. А ты, благородная госпожа Эльза, опомнись и устыдись. Зачем порочишь ты свои юные уста ложной клятвой? На своем рыцарском мече клянусь я: дала ты согласие стать моей женой.
Зашумели, заволновались бароны и рыцари. У многих не лежало сердце к Тельрамунду. Но поклялся он на мече. Разве можно не верить этой клятве, священной для каждого рыцаря?
– Скоро должен прибыть в Антверпен король Генрих Птицелов[20]. Самого короля попрошу я рассудить нас, герцогиня Эльза, – сказал Тельрамунд. – Справедлив король: он накажет тебя, клятвопреступница, и отдаст то, что принадлежит мне по праву. Пока не поздно, одумайся, Эльза!
Но, взглянув на Тельрамунда, без чувств упала юная Эльза. Придворные дамы унесли ее.
Прошло немного времени, и в ясное воскресное утро затрубили трубы на башнях Анвера, опустился подъемный мост, и в замок въехал Генрих Птицелов во главе множества баронов и рыцарей.
Герцогиня Эльза вышла навстречу королю. С великим почетом провели его в тронную залу. Стал король расспрашивать, как было дело. Смело глядел королю в глаза Тельрамунд, твердо стоял на своем.
А робкая девушка смутилась, бессвязны были ее ответы, а потом и вовсе замолчала и только заливалась слезами.
И тогда сказал король:
– Долг мой узнать истину, Эльза, герцогиня Брабанта. Через три дня на берегу Шельды состоится Божий суд. Пусть тот, кто верит в твою невиновность, сразится с графом Тельрамундом. Ищи себе защитника.
По всем дорогам поскакали гонцы. Во все близкие и дальние замки послала Эльза гонцов, но ни с чем вернулись они – не сыскалось защитника для Эльзы. Даже старые друзья отца не захотели прийти к ней на помощь.
На третий день шумом наполнился широкий луг около Анвера. По всей стране прошел слух: будут судить юную герцогиню. Все собрались сюда, от мала до велика. Под зеленым дубом сидел король Генрих Птицелов, кругом теснились рыцари и оруженосцы, а дальше, до самого берега Шельды, шумела толпа. Вдруг разом все умолкли.
В темных воротах показалась Эльза в простом белом платье. Ее светлые волосы были распущены и волнами падали до земли. Ни одного украшения не надела Эльза. Пусть не говорят люди, что спрятан на ней колдовской талисман.
Шепот пробежал по толпе. Одни жалели юную герцогиню, а другие говорили: «Виновна она. Нарушила клятву».
Спустилась Эльза с холма на луг, опираясь на руку старой кормилицы, и остановилась перед королем.
Махнул рукой король Генрих Птицелов, и по его знаку выступили из толпы трубачи. Вскинули длинные трубы и затрубили, повернувшись на все четыре стороны света. Назад отступили трубачи. На середину луга вышли герольды в пестрых одеждах.
– Кто вступится за честь герцогини Эльзы Брабантской? – громко возгласили герольды.
А потом наступила полная тишина, и этой тишины испугалась Эльза. Вздрогнула она, подняла голову.
Стоит она одиноко посреди луга. Взглядом прося защиты, посмотрела Эльза на седых баронов, на короля Генриха. Все они опустили глаза.
Значит, никто ей не верит. Даже самые преданные вассалы. И поняла Эльза: нет у нее защитника. А если никто не заступится за нее, не захочет сразиться с Тельрамундом, признают ее виновной, и тогда ждет ее страшная кара за клятвопреступление.
С тоской посмотрела Эльза в даль, на темный лес, на реку Шельду, как бы прощаясь с ними.
Вдруг смотрит Эльза, глазам своим не верит: плывет вверх по Шельде белоснежный лебедь и везет за собой золоченую ладью. Все ближе и ближе лебедь, и вот уж он подплыл к берегу. И увидели люди: спит в ладье юный рыцарь.
– Чудо! Чудо! – закричали все.
К реке бросилась толпа. Стали люди звать рыцаря, но не пошевелился рыцарь, погруженный в глубокий сон.
Тут к ногам Эльзы опустился ее любимый сокол, в клюве держал он золотой колокольчик. Взяла колокольчик Эльза и позвонила.
И тотчас проснулся рыцарь, встал и сошел на берег.
Ярко сверкнули на солнце его меч и щит.
Ни один человек из тех, кто стоял на берегу, не знал этого прекрасного светловолосого рыцаря. Никто никогда не видел его герба: серебряного лебедя на лазоревом поле.
Весь цвет брабантского рыцарства собрался в тот день на лугу Анвера, но ни один из рыцарей не мог поспорить красотой и благородством осанки с рыцарем Лебедя. Глаза его горели необыкновенным светом, и сам он словно светился.
– Позволь мне быть твоим защитником, Эльза, – сказал неизвестный рыцарь. – Ты невиновна. Своим мечом я докажу это!
И, сняв перчатку с правой руки, он бросил ее к ногам Тельрамунда.
С ненавистью посмотрел Тельрамунд на рыцаря, но нагнулся и перчатку поднял.
По обычаю, развели их на разные концы поля.
Рослые оружейники помогли Тельрамунду облачиться в тяжелые доспехи. И изумились люди: как огромен и страшен Тельрамунд в своих темных доспехах на широкогрудом черном коне. По знаку короля подвели рыцарю Лебедя белого скакуна.
Махнул рукой король Генрих. Затрубили в трубы герольды. И по их сигналу помчались навстречу друг другу Тельрамунд и рыцарь Лебедя. С такой силой сшиблись противники, что кони их осели на задние ноги. Разлетелись в щепу ясеневые копья.
Спешились рыцари, на мечах бьются они.
Не однажды случалось Тельрамунду разрубать противника от темени до пояса. Со свистом рассекает воздух его меч.
Молнии быстрее сверкает меч рыцаря Лебедя.
От лязга и звона оружия птицы покинули гнезда. Долго кружились они над деревьями, не смея опуститься.
К вечеру стали иссякать силы обоих бойцов. Тяжело, как кузнечный мех, дышит Тельрамунд. Устал и рыцарь Лебедя.
И когда уже стало солнце уходить за башни Анвера, последний луч задержался на мече рыцаря Лебедя и, сверкнув на лезвии, будто вернул силы прекрасному рыцарю.
Страшный удар обрушился на Тельрамунда. Зашатался Тельрамунд, потемнело у него в глазах.
– Кончим бой – наступила глубокая ночь! – вскрикнул Тельрамунд и рухнул на землю. Лопнули ремни его шлема, далеко откатился шлем по траве.
– Чиста, чиста Эльза Брабантская! – прокатились радостные крики над широким лугом.
Рыцарь Лебедя приставил свой меч к горлу Тельрамунда.
– Ты оклеветал Эльзу Брабантскую, Фридрих фон Тельрамунд. Признаешься ли ты в своей вине?
– Признаюсь, – глухо ответил Тельрамунд. – Пощади, рыцарь!
Повернулся рыцарь Лебедя к королю:
– Побежден мой противник, пощады просит. Даруй ему жизнь, король.
– По справедливости смерти достоин Тельрамунд, – ответил Генрих Птицелов, – но ты волен решать сам, жить ему или умереть.
– Я оставлю тебе жизнь, Тельрамунд, – сказал рыцарь Лебедя, – но пусть отныне твой меч служит только доброму делу.
Двенадцать пажей подошли к Тельрамунду. С трудом подняли они своего господина, положили на носилки и унесли.
Радовались все вокруг Эльзы, но тревогой, страхом сжалось ее сердце. Подумала она: «Что теперь будет? Вдруг уплывет рыцарь? Чего ждет лебедь у берега?»
Но тут сказал король Генрих Птицелов:
– Рыцарь, не покидай молодую герцогиню Эльзу. Сам посуди: может ли девушка, нежная и слабая, править страной, где мужчины много бражничают за столом, быстро хватаются за мечи, а родовые замки переходят из рук в руки, как игральные кости. Земля Брабантская устала от распрей. Сеятель не может сеять, потому что не знает, соберет ли урожай. Рыцарь, хочешь ли ты взять в жены Эльзу Брабантскую и быть ей защитником? А ты, Эльза, согласна ли стать его женой?
– Да, – тихо ответила Эльза.
Но молча стоял рыцарь, опершись на свой меч.
Наконец он прервал молчание и сказал Эльзе:
– Нет для меня большего счастья, чем стать твоим мужем. Но знай одно: я не властен открыть тебе свое имя. Навсегда останусь я для тебя рыцарем Лебедя. Можешь ли ты поклясться, что никогда не спросишь: кто я и откуда?
– Клянусь тебе, рыцарь! – торопливо сказала Эльза.
– Еще раз подумай, Эльза, тяжела эта клятва.
– Клянусь, клянусь тебе, рыцарь! – повторила Эльза. – Никогда не спрошу я тебя, кто ты и откуда!
И лишь вымолвила она эти слова, как лебедь плеснул крылом и поплыл вниз по реке Шельде, увлекая за собой ладью.
Торжественно отпраздновали в замке Анвер свадьбу герцогини Эльзы и рыцаря Лебедя.
В пиршественной зале собралось триста знатных гостей. Сам король Генрих остался в замке Анвер, хоть и ждали его неотложные дела.
На возвышении под балдахином рядом с королем сидели молодые супруги. Никто никогда не видел четы прекрасней этой.
Счастливо жила Эльза с рыцарем Лебедя.
Нередко ее муж уходил с другими брабантскими рыцарями в дальние походы. Воевал он с сарацинами и стяжал себе великую славу.
Мир воцарился на земле Брабантской. Не смели больше нападать на нее враги.
Любят рыцари бранные потехи. Рыцарь Лебедя был первым и на турнирах.
Однажды возле прекрасного города Антверпена был устроен большой турнир. Девять рыцарей одного за другим вышиб рыцарь Лебедя из седла. Девятым был герцог Клевский.
На длину копья отлетел он и, падая, сломал правую руку.
С тех пор возненавидел герцог Клевский рыцаря Лебедя, а жена его, надменная и тщеславная Урсула, только и думала о мести.
Радостно праздновали крестины в замке Анвер. У герцогини Эльзы родился прекрасный мальчик.
Веселье царило за столом, кравчие не успевали подливать вино в золотые и серебряные кубки.
Вдруг доложили Эльзе, что прибыла герцогиня Клевская. Порадовалась Эльза: значит, забыла Урсула старую вражду.
Распахнулись двери залы, и вошла Урсула Клевская в черном, как ночь, платье. Черная мантия стелилась за ней по каменным плитам.
Поняла Эльза: не с добром пришла герцогиня. Усадила она гостью за стол на почетное место. Чуть пригубила вина Урсула из золотого кубка.
– Поздравляю тебя, Эльза Брабантская, с сыном и наследником! – сказала она. – Но жаль мне тебя. Незавидна твоя судьба. Что ты ответишь сыну, когда он спросит тебя, как зовут его отца? Безродным вырастет твой сын. Не будут ли спрашивать его злоречивые люди: «В какой лачуге рожден твой отец?»
Помертвела Эльза от неслыханной обиды и гордо ответила герцогине Клевской:
– Пусть неизвестно имя моего мужа, но он покрыл себя славой. Ни разу еще не был он побежден.
В ярости швырнула герцогиня Клевская золотой кубок на пол и вышла из пиршественной залы.
Когда же гости разошлись по своим покоям и Эльза с супругом остались вдвоем, сказал он ей:
– Дорогая, напрасно ты смутилась и опечалилась. Доверься своему чистому сердцу. Потому что любовь – это доверие во всем и до конца. Что для тебя людская злоба?
– Не для себя, мой супруг, я хотела бы все знать. Сердце подсказывает мне, что ты высокого рода. Но хочу я бросить твое знатное имя в лицо недругам нашим, чтобы никто не мог унизить тебя и моего сына!
Грустно и тревожно посмотрел на нее рыцарь.
– Но, Эльза, если человек чист душой, никакой навет не может его унизить. Вижу я, ты хочешь узнать мою тайну. Остановись, Эльза. Не спрашивай меня.
Опустила голову Эльза и замолчала.
На вторую ночь не выдержала Эльза:
– Вырастет у меня сын, что я скажу ему, когда он спросит: «Как зовут моего отца?»
И ответил рыцарь:
– Имя человека – не пустой звук. Имя человека – это его подвиги и добрые дела. Моя слава заменит нашему сыну мое имя.
Ничего не сказала на это Эльза. Но не успокоилось ее сердце.
Что бы ни делала она в тот день, чем бы ни была занята, все время не переставая думала только об одном: как узнать ей имя своего супруга?
Все время неумолимо звучали в ее ушах слова герцогини Клевской: «Почему скрывает свое имя рыцарь? В какой лачуге рожден он?»
А на третью ночь подумала Эльза: «Не будет нам счастья, пока я не узнаю всего. Эта тайна убивает нашу любовь».
Всю ночь мучилась Эльза и не спала.
Раз усомнившись, она уже не могла совладать с собой. И подозрения, одно страшнее другого, приходили ей на ум.
И наконец не выдержала Эльза.
– Кто ты? Откуда? Скажи мне! – спросила она.
Спросила – и сама испугалась, помертвела. Сорвались с губ страшные слова, назад не вернешь. Она нарушила клятву. И, задрожав, упала Эльза к ногам мужа.
– Нет, нет, молчи! Не называй своего имени. Я верю тебе. И больше никогда ни о чем тебя не спрошу…
– Поздно, Эльза! – ответил рыцарь. – Ты задала вопрос и нарушила клятву. Теперь я не властен молчать. Завтра на лугу перед Анвером в присутствии всех рыцарей и баронов я всенародно назову свое имя.
Взошло солнце и отогрело старые башни Анвера. Проснулся замок. Слуги, служанки засновали по лестницам. Веселой толпой вошли придворные, чтобы приветствовать герцогиню и ее супруга.
Но не было на свете двух людей печальнее, чем Эльза и рыцарь Лебедя.
Снова зазвучали трубы на башнях Анвера, созывая всех собраться на лугу перед замком.
Удивились гости: почему созывают их в такой ранний, неурочный час? Что случилось в замке?
Вышли на луг герцогиня Эльза и рыцарь Лебедя. Бледнее своего белого покрывала была Эльза. Поняла она, что погибло ее счастье.
И когда в ожидании все взоры обратились на рыцаря Лебедя, сказал он:
– Узнайте же все. Имя мое Лоэнгрин. Отец мой – Парсифаль, король замка Монсальват. Великое сокровище хранится в этом замке: святая чаша Грааль. В ней собраны капли крови распятого на кресте Господа нашего Иисуса Христа. Невидим замок Монсальват для грешных очей, и трудна к нему дорога. Только доблестный рыцарь, чистый духом, исполненный милосердия, может войти в этот замок. Он станет одним из рыцарей святого Грааля. Лишь долетит до Монсальвата весть, что где-то в мире творится несправедливость, кто-то нуждается в защите, Грааль посылает своего рыцаря на помощь. Бывает так, что спасет он прекрасную девушку и они полюбят друг друга всем сердцем. Тогда может обвенчаться с ней рыцарь Монсальвата, и будут они счастливы до конца своих дней. Но его невеста должна дать нерушимую клятву, что никогда не спросит, как его имя, откуда он. Она должна довериться ему без сомнения и страха, как требует Грааль. Если же она нарушит клятву и спросит: «Кто ты?» – тогда рыцарь должен вернуться в свой далекий замок Монсальват.
Горестно вскрикнула Эльза.
Приказал рыцарь принести маленького сына. Поцеловал он его и прижал к груди.
– Любимая, наступил час разлуки, – сказал Лоэнгрин Эльзе. – Сейчас мы с тобой расстанемся навсегда. Назови сына моего Лоэнгрином. Ему оставляю я свой меч и щит. Они будут хранить его в битвах. А тебе я оставляю на память кольцо своей матери.
– Лебедь, лебедь! – вдруг закричали в толпе.
И увидели все: плывет белоснежный лебедь по реке Шельде к Анверу, везет пустую ладью.
– Монсальват зовет меня! – воскликнул Лоэнгрин. – Прощай, Эльза, я больше не могу быть с тобой.
Бросилась к мужу Эльза, обняла его.
Лоэнгрин поцеловал ее полные слез глаза. Потом, бережно высвободившись из ее рук, взошел на ладью. И лебедь тихо поплыл по течению, увлекая ладью за собой.
И пока не скрылась ладья за поворотом, пока еще могли они видеть друг друга, в невыразимой печали смотрела Эльза на Лоэнгрина и смотрел Лоэнгрин на Эльзу.
Так поют йомены[21] за доброй кружкой пива.
– Королевский шериф[22] зовет Робин Гуда разбойником, а разбойник-то он сам, – толкуют они между собой. – Робин Гуд наш верный друг и защитник.
Много рассказов и песен сложено было в старой Англии про вольного стрелка Робин Гуда и его смелую дружину.
Притеснители народа дрожали при одном звуке его имени. Не ровен час, подкараулит в лесу на дороге и пронзит своей меткой стрелой.
Но как Робин Гуд стал вольным стрелком? Вот послушайте.
Родился Робин Гуд в Ноттингемском графстве, неподалеку от города Локсли. Отцом его был молодой йомен Вилли.
Имел Вилли небольшой достаток, были у него и дом, и коровы в хлеву, и добрые кони в стойле, но все отняли жадные монахи из соседнего монастыря. Сочинили подложную бумагу, будто должен им Вилли много денег, и пришлось ему все свое добро отдать монахам. Разве найдешь управу у продажного судьи?
Взял Вилли в руки дубину, крепко прибил монахов, когда пришли они гнать его из родного дома, и навсегда ушел в зеленый лес, вольный лес вместе с женой и маленьким сыном.
Хороши леса в Ноттингемском графстве! Богаты они дичью, пасутся в них стада оленей, водятся в чаще дикие кабаны. Но самое главное, дают леса верное прибежище гонимым людям.
Растет в лесу маленький сын йомена Вилли. Крепкий он, как молодой дубок, веселый и улыбчивый. Хорошее имя дали ему родители: Робин, а после люди и прозвище добавили, стали звать его Робин Гуд[23].
Молодой Вилли научил своего сына всему, что сам умел. Хорошо стрелял Вилли из лука, а Робин еще лучше. Глаза у Робина были зоркие, как у сокола, ноги быстрые, как у оленя, уши чуткие, как у ночного филина.
Ни один королевский лесничий не мог к нему подкрасться. Только веточка хрустнет, только тростинка дрогнет, а Робин уже видит и слышит.
Спросил однажды мальчик своего отца:
– Отец, почему мы прячемся в лесах? Кто гонится за нами? Кто наши обидчики?
– Сынок, обидчиков у нас много.
Стал Вилли загибать пальцы на правой руке.
Загнул один палец:
– Вот смотри, Робин. Первые наши обидчики – нормандские рыцари, принцы и короли. Больше сотни лет тому назад приплыли они из-за моря на многих кораблях и завоевали нашу Англию. Огнем и мечом завоевали. С тех пор глумятся спесивые нормандцы над нами, вольными саксами. Мы для них хуже свиней. Любят нормандские рыцари охоту, вот и объявил король все наши вольные леса заповедными. Ему, мол, принадлежат они, и больше никому. Не смей в них охотиться ни один простой йомен, не то язык отрежут, отрубят руку или ногу, вздернут на виселицу…
Загнул Вилли второй палец на правой руке:
– А еще наши кровные враги – королевские лесничие. Шныряют они по лесам, как гончие псы, и выслеживают нас, вольных стрелков, как диких зверей. «Волчья голова» – вот как зовут меня лесничие…
Еще и еще загибал пальцы отец Робина и на правой руке, и на левой.
– Помни, сынок, наши обидчики: шерифы, стражники, судьи, толстопузые монахи, управители поместий, доносчики, кровопийцы– ростовщики…
Но тут не хватило у него для счета пальцев на руках. Засмеялся Робин и сказал:
– У тебя, отец, есть еще пальцы на ногах. Но даже если будет у нас врагов столько, сколько деревьев в лесу, я и тогда не испугаюсь, пока у меня лук и стрелы.
Так беседовали отец с сыном.
Вырос Робин Гуд и тоже стал вольным стрелком. Один за другим приходили к нему в Шервудский лес смелые люди. Кто бежал от неволи, кто от голода, кто хотел посчитаться с ненавистными обидчиками. Понемногу росла дружина вольных стрелков.
Первый помощник Робин Гуда – Маленький Джон, силач высоченного роста. Однажды встретился он с Робин Гудом на мосту через ручей. Ни один не хотел уступить дорогу другому. Завязалась между ними горячая схватка, дубинки так и мелькали в воздухе. А окончился бой – засмеялись оба удальца и стали с тех пор друзьями на всю жизнь.
Не последний в дружине Робин Гуда и беглый монах – отец Тук. Ленивец он и обжора, но в рукопашном бою никто против него не устоит. Прославили себя смелыми подвигами Мельник Муч, Скейслок – Стриженый Хохол, Аллан-Из-Долины… Не перечислить всех молодцов из дружины Робин Гуда. Много рассказов о Робин Гуде и его славной дружине сохранилось в памяти людей. Вот один из них.
Неподалеку от Шервудского леса высятся башни, белеют стены. Это город Ноттингем, и правит в нем королевский шериф – заклятый враг Робин Гуда. Захватил он в плен трех лесных стрелков из дружины Робин Гуда, хочет вздернуть их на виселице.
– Надо бы разведать, крепки ли замки у темниц и много ли сторожей, – сказал Робин Гуд своим товарищам.
Но как пробраться в Ноттингем неузнанным?
Спрятался Робин Гуд в кустах орешника возле дороги. Тихо в лесу. Слышно, как белка орехи пощелкивает.
Вдруг дробно застучали копыта. Едет какой-то всадник на гнедой кобыле. К седлу приторочены тяжелые мешки.
– Эй, приятель, доброе утро! – крикнул громким голосом Робин Гуд. – Вижу, случай послал мне попутчика. Скажи мне: кто ты и откуда?
– Да тебе-то что, откуда я? Мясник я и еду в город Ноттингем. Нынче ведь базарный день. Везу туда говядину.
– Ну тогда не торопись, ты уже нашел покупателя. Продай-ка мне свой товар с кобылой вместе. Я за ценой не постою. И вот еще что: поменяйся со мной платьем.
Назначил Робин Гуд хорошую цену.
– Что ж, бери все, мне хлопот меньше. И на мену согласен: куртка твоя из добротного сукна.
Купил Робин Гуд гнедую кобылу вместе со всем товаром, переоделся в одежду мясника и отправился в Ноттингем.
Проехал он через городские ворота, беспечно посвистывая, а сам поглядывает по сторонам, все примечает.
На базаре шумно и людно.
Разложил свой товар Робин Гуд:
– Вот хорошая говядина, добрые люди! Лучше не найдете!
Подошел какой-то старик и приценился:
– Сколько вон тот кусок мяса стоит? Самый маленький, с жилами и косточкой?
– Этот, что ли? И правда, постный кусок. Медный грош, пожалуй, возьму.
Дешево продает Робин Гуд. Все покупатели столпились вокруг него, ничего не берут у других мясников.
– Это полоумный! – решили мясники. – Всех покупателей отбил. Надо сказать шерифу.
И не успел Робин Гуд продать свой товар, как схватили его стражники.
Шериф со своей женой как раз сидел за завтраком.
– Ты что, негодяй, с ума сошел? – зарычал он на Робин Гуда. – Мясники на тебя жалуются. Зачем ты мясо за гроши продавал? Почему не брал настоящую цену?
А Робин Гуд прикинулся простаком.
– Где же мне знать цену, ваша милость? – захныкал он. – До самой смерти моего отца – а он всего неделю как преставился, Царствие ему Небесное! – я никогда из нашей деревушки не выезжал.
– Да ты не врешь ли? Отвечай мне правду: где взял товар? Украл, верно?
– Что вы, ваша милость! Оставил мне отец большое стадо рогатой скотины. И все бодаются, есть просят, надоели до смерти. Я им говорю: дрова пилите, воду носите, ничего не хотят, даже пол в доме не подметут. Не слушается рогатая скотина.
– А… А сколько же голов в твоем стаде?
– Считать я не умею, а надо думать – голов с тысячу.
– С тысячу? – ахнула жена шерифа и стала шептать на ухо мужу: – Парень-то совсем дурачок. Пожалуй, продаст нам все стадо за гроши. Будь с ним поласковей.
– Ну молодец, – улыбнулся шериф, – я тебе твою вину отпускаю. Видно сразу, ты человек хороший.
Налил шериф Робин Гуду вина и спрашивает:
– А не продашь ли мне свое стадо?
– Что ж, отчего не продать?.. Только раньше хотелось бы мне посмотреть на городские диковинки. Правда ли, что башни небо подпирают?
– Пойдем, я сам покажу тебе Ноттингем, – предложил шериф.
Ходят они по городу.
Все внимательно осмотрел Робин Гуд: и за́мок, и церковь, и тюрьму, страшную каменную тюрьму. Пересчитал всех стражников, поглядел, какие замки на дверях, крепки ли тюремные двери.
Постучал шериф ногой по земле.
– Вон там, в глубоком подземелье, сидят разбойники. Трое вольных стрелков из шайки Робин Гуда. Через неделю большой праздник, тогда я их и повешу.
– Ух, верно, и страшны они, ваша милость. Не похожи на нас, людей, а словно лесные звери, шерстью обросли и клыки изо рта торчат. Так я слышал.
– Хо-хо, уж ты скажешь.
По дороге договорился шериф с Робин Гудом о цене.
Продал свою рогатую скотину деревенский простачок всего за один кошель серебряных монет.
Торопится шериф скорей завладеть стадом. Сунул он за пазуху кошель с деньгами, сел на коня – и в путь. Но не воинов прихватил он с собой, а с десяток пастухов. И Робин Гуду дал доброго коня.
Робин Гуд скачет впереди, показывает дорогу.
Долго они ехали. Спросил наконец усталый шериф:
– Да где же оно, твое стадо? Сколько мы уже лугов и рощ миновали! Солнцем мне голову припекло… Пыль мне горло забила.
– Теперь уже близко, ваша милость. Вот там, в Шервудском лесу, пасется моя скотина рогатая.
– В Шервудском лесу, говоришь ты? Страшное место! Боже, оборони нас и помилуй от встречи с Робин Гудом!
Поднес тут Робин Гуд к губам охотничий рог и затрубил. И вдруг выбежало из леса большое стадо оленей. Мчатся олени в испуге, гонят их из леса вольные стрелки.
– Ну как, нравится тебе моя рогатая скотина, сэр шериф? Погляди, как хорошо откормлена.
И тут зашуршали кусты, раздвинулись… Показался на дороге здоровенный верзила с луком в руках.
– Эй, Маленький Джон! – крикнул Робин Гуд. – Я привел покупателя из Ноттингема. Берет он все наше стадо не считая.
– О, это хорошо! Надеюсь, что он честно нам заплатит, полновесным серебром.
Скинул Робин Гуд на землю плащ со своих плеч.
– Сыпьте, ваша милость, деньги из кошеля.
Ничего не поделаешь, высыпал деньги шериф.
– А денег-то маловато, – покачал головой Робин Гуд. – За такое большое стадо! Да сними с своего пальца золотой перстень с печатью!
Снял шериф перстень с пальца.
– Ну, шериф, теперь, по нашему обычаю, угощу я тебя добрым ужином. Да и заночуешь у нас. А то человек ты простой, доверчивый, боюсь, ограбят тебя темной ночью на дороге…
Послал Робин Гуд Маленького Джона с отрядом стрелков освободить товарищей из тюрьмы. А пропуском в Ноттингем послужил перстень шерифа.
Связали вольные стрелки тюремных стражников, сломали замки́, разбили цепи и были таковы.
К утру вернулись они в Шервудский лес.
– Ну, шериф, забирай свое стадо, коли поймаешь, – сказал тогда Робин Гуд. – Поезжай домой, да не забывай, что есть у тебя друзья в Шервудском лесу и рогатой скотины у нас вдоволь. Привози-ка с собой кошель серебра.
Вот и еще один рассказ.
Как-то раз сидел Маленький Джон на верхушке холма. Оттуда все хорошо видно, как на ладони. У самого подножия сбегаются вместе пять дорог.
Вдруг он заметил, что по одной из дорог едет рыцарь. Видимо, держит путь в город Йорк.
Едет один, без слуг и оруженосцев. На рыцаре изрубленная мечами боевая кольчуга и помятый шлем. За плечами дырявый плащ.
Низко-низко опустил рыцарь голову. Его старый конь, будто чувствуя печаль хозяина, еле-еле переставляет ноги, бредет тихо-тихо.
Только доехал рыцарь до перекрестка дорог, как вышел из-за дерева Маленький Джон. Снял он с головы шапку, опустился на одно колено.
– Добро пожаловать, благородный рыцарь! Приветствуем тебя в нашем вольном лесу, зеленом лесу. Славный наш предводитель приглашает тебя пообедать с ним.
– А кто ваш предводитель, добрый человек?
– Знаменитый стрелок Робин Гуд.
Не испугался рыцарь этого имени. И бровью не повел.
– О, я слышал о нем немало хорошего! – сказал он. – Считаю за честь с ним пообедать, с таким храбрецом. Только я невеселый собеседник.
Привели гостя к хижине Робин Гуда. Вышел Робин Гуд из дверей, снял свою шляпу с перышком, поклонился.
– Прошу, благородный рыцарь, не погнушайся моей хижиной. Небогато она убрана, но зато нас ждет хороший обед.
– Спасибо тебе за приглашение, Робин Гуд, – отвечает рыцарь.
Сели они за дубовый стол. Чего только не было на столе! Жареные утки, фазаны, куропатки… Пироги с олениной, румяный хлеб, пиво и вино.
– Добрый мой хозяин, – сказал рыцарь, – не утаю от тебя: вот уже три недели, как не приходилось мне так сытно пообедать. Кушанья эти, по-моему, и для королевского стола годятся.
– Так, значит, угодил я тебе, сэр рыцарь, – усмехнулся Робин Гуд. – Верно, ты захочешь меня, простого йомена, отблагодарить хоть малостью…
– Увы, мой добрый Робин, мой кошелек пуст, – ответил рыцарь.
– Ты ведь знатный господин! – нахмурился Робин Гуд. – Есть у тебя, наверно, и замок, и поместья. И едешь ты в богатый и славный город Йорк. Сколько у тебя денег с собой? Только правду говори!
– Десять шиллингов. Я, Ричард Ли, еще не лгал никому!
Отвязал Маленький Джон суму от седла, потряс ее… С жалобным звоном упало на траву несколько монет.
– Подать сюда кубок лучшего вина! – вскричал Робин Гуд. – Рад я, что не покривил ты душой. Скажи мне: отчего ты так беден? Кутила ты или мот? А может быть, разорили тебя ссоры и распри с соседями?
– Нет, Робин Гуд. Послушай, что случилось со мною. Есть у меня сын Гильберт, мой наследник, мой единственный, любимый сын. Бился он на турнире в городе Йорке и не посрамил нашего имени – трех противников выбил из седла. Но нечаянно убил он копьем одного нормандского рыцаря. Мы ведь саксы родом. Стали нормандцы кричать, что сын мой повинен в злоумышленном убийстве. И чтобы выкупить голову сына, заложил я все свои земли аббатству[24] Святой Марии в городе Йорке.
– Попал же ты в железный капкан, сэр рыцарь, – покачал головой Робин Гуд. – Знаю я этого аббата, много наслышан о его черных делах. Алчен он и жесток, а на службе у него рыцарь по имени Гай Гисборн – Кровавый меч. Владеет Гай Гисборн замком Биркенар, и, поверь мне, виселицы возле Биркенара никогда не пустуют. Сколько же ты должен монастырю и когда срок уплаты? – спросил Робин Гуд.
– Четыреста фунтов серебра должен я, Робин Гуд, и надо уплатить их сегодня до захода солнца. Затем и ехал я в город Йорк – просить аббата об отсрочке, а ведь знаю: не даст он мне ни одного лишнего дня, ни даже лишнего часа. Прощай же, Робин Гуд, нечем мне отблагодарить тебя. Завтра отнимет у меня аббат замок и поместье. Стану я нищим и пойду в крестоносцы, а жена моя будет есть из милости горький чужой хлеб.
– А друзья твои, благородные рыцари? – нахмурил брови Робин Гуд. – Разве они не придут к тебе на помощь?
– О, все друзья мои разлетелись, как листья в бурю!
– Проклятье им! – вскричал Робин Гуд. – Проклятье всем неверным друзьям! Так, значит, никто в целом свете не хочет за тебя поручиться?
– Никто, разве что святые да ангелы…
– Слабая порука! – воскликнул Робин Гуд. – Клянусь луком и стрелами, никому не одолжил бы я денег охотнее, чем тебе! Маленький Джон, неси сюда четыреста фунтов серебра.
Принес Маленький Джон деньги в большом кожаном мешке и говорит Робин Гуду:
– Взгляни, славный наш предводитель, плащом рыцаря можно, как сетью, ловить пескарей. А проклятый Гай Гисборн щеголяет в бархатном плаще на меху! Нет правды на этом свете, да ведь мы-то есть! Разве мало у нас доброго сукна? Найдется и зеленое, и алое, и других цветов.
– Не худо бы рыцарю сапоги подарить с позолоченными шпорами, – замолвил слово Мельник Муч.
– А ведь кляча-то не довезет его до славного города Йорка, – покачал головой отец Тук. – Клянусь святым Мартином, свалится с ним вместе в канаву.
– Приведите хорошего коня, друзья, наденьте на него новое седло и серебряную уздечку! – приказал Робин Гуд.
– Когда же я должен вернуть тебе деньги? – спросил рыцарь.
– Отдашь через двенадцать месяцев, день в день, под этим большим вязом. Но у тебя, сэр рыцарь, нет оруженосца. Садись на коня, Маленький Джон, и поезжай следом за рыцарем. Сдается мне, что ты ему скоро понадобишься.
А что же тем временем творилось в аббатстве Святой Марии? Вот послушайте!
Сидит аббат за дубовым столом посреди большого каменного зала. Три подбородка у него, словно волны, набегают один на другой.
По правую руку от аббата восседает в кресле важный судья, а по левую – Гай Гисборн Кровавый меч.
Пьют все трое вино, кубок за кубком.
– А ведь рыцарь Ричард Ли не вернул нам своего долга, – сказал аббат судье. – Должен он отдать монастырю свой дом и свою землю.
– Так-то оно так, – ответил судья, – но ведь солнце еще не зашло.
– У, старый фонарь, – погрозил солнцу кулаком пьяный Гай Гисборн.
– Не буду я больше ждать, – решил аббат. – Писцы, пишите судебное решение, а ты, судья, приложишь свою печать.
И не знают они, что сэр Ричард Ли уже въехал со своим оруженосцем Маленьким Джоном в ворота монастыря.
Слез рыцарь с коня. Монастырский конюший сказал Маленькому Джону:
– Сэр оруженосец, сейчас отведу я ваших коней в монастырскую конюшню, расседлаю и овсом накормлю.
– Спасибо, но, молвить правду, не привыкли наши кони к монастырскому овсу. Пусть стоят здесь оседланные. Я сам их посторожу, – ответил Маленький Джон.
А рыцарь вошел в зал, где скрипели перья писцов. Поклонился он присутствующим и сказал:
– Явился я, Ричард Ли, просить тебя, отец аббат, о великой милости. Сегодня срок моему долгу. Я пришел умолять об отсрочке. Пожалей мою больную жену, святой отец.
– Ого, Ричард Ли, вот как ты теперь запел! Таким ли голосом говорил ты, когда мечом угрожал нашему верному слуге Гаю Гисборну? Отсрочки? Ни единого дня, ни единого часа.
– Вступись за меня, господин судья, – просит рыцарь.
– Нет, уж лучше я постою за аббата, – усмехнулся судья. – Или ты меня дураком считаешь, сэр рыцарь?
– Ищи себе новое поместье, а со старым распростись, Ричард Ли, – махнул рукой аббат. – Подайте рыцарю кубок вина. Выпей вина на прощанье, сэр рыцарь.
– Не буду я пить твое вино, аббат. А моя земля моей и останется. Светит еще на небе справедливое солнце.
И рыцарь высыпал деньги из мешка.
Побледнел аббат, привстал с места. Уплыло от него поместье рыцаря Ричарда Ли.
– Ну что ж, аббат, – сказал рыцарь, – я заплатил свой долг в условленный день, до захода солнца. Верни мне мою долговую расписку, и будь я проклят, если еще хоть раз переступлю порог твоего монастыря!
Ушел рыцарь, и только тогда опомнился Гай Гисборн и хватил кулаком по столу.
– Сдается мне, сваляли мы дурака, сэр аббат. Надо догнать Ричарда Ли и отобрать у него долговую расписку. И конец делу!
Выбежал Гай Гисборн во двор, зовет своих воинов:
– Эй, Томас, Рыжий Дик, седлайте коней скорее! Поскачем в объезд. Перехватим рыцаря на дороге.
Уже далеко отъехали рыцарь Ричард Ли и Маленький Джон. Удивляются они, что нет за ними погони. Начало темнеть. Углубились они в лесную чащу.
Вдруг совсем близко три раза прокричал филин.
– Берегись, рыцарь! Готовься к бою! – закричал Маленький Джон. – Нам подали знак. Там впереди опасность.
И правда, застучали копыта, загремели доспехи. Прямо на Ричарда Ли мчался воин с поднятым мечом. Другой с палицей в руке налетел на Маленького Джона. Думали враги застать рыцаря врасплох, но просчитались. Ричард Ли успел выхватить меч и поднять свой щит. Отбил он удар и одним взмахом меча зарубил врага.
Хотел отбить Маленький Джон удар палицы своей могучей дубиной, но вдруг противник его завопил и схватился за грудь. А в груди торчит черная стрела.
Увидел Гай Гисборн, что убиты оба его воина, и обратился в бегство. Понял: есть рыцарю Ричарду в лесу подмога. Пригрозил он рыцарю на прощанье:
– Подожди, Ричард Ли, самому королю сообщу я про твою измену. Связался ты с шайкой мятежников.
Ричард Ли простился с Маленьким Джоном и на другой же день благополучно приехал в свой Вирисдэльский замок. Опустился подъемный мост, открылись ворота.
Вышла из ворот жена рыцаря:
– Добро пожаловать, господин мой. Смело говори мне всю правду.
– Добрую весть я привез тебе, жена, – сказал ей рыцарь. – Из великой беды вызволил нас Робин Гуд.
…Целый год собирал рыцарь деньги, чтобы вернуть долг Робин Гуду. Ел он с женой самую простую пищу и запивал водой из колодца.
К концу года у рыцаря четыреста фунтов наготове. Есть чем Робин Гуду заплатить. Готов и подарок: сто луков с крепкой тетивой и сто пучков оперенных стрел.
Вот подошел условленный день. Отправился рыцарь в лес, к Робин Гуду. Для этого случая нарядился он так, словно приглашен в гости к важному барону или герцогу. На плечи малиновый плащ наброшен. Сзади следуют оруженосец с копьем рыцаря и двое слуг на мулах, нагруженных подарками.
Ласково встретил гостя Робин Гуд, но все же спросил его:
– Привез ли ты свой долг, сэр Ричард?
– Привез сполна, до последнего гроша. Прими от меня в придачу и эти дары.
– За подарок спасибо, а денег не возьму. Жена твоя, я слышал, много горя приняла, а я, будет тебе ведомо, чту всех женщин в память моей матери. А теперь покажу я тебе того, о ком плачет твоя жена. Думал ты, сэр рыцарь, что сын твой бежал в далекие страны, за море, а вот он здесь, в моей дружине.
Вышел тут из-за кустов сын рыцаря Гильберт Белорукий. Бросились отец с сыном в объятия друг к другу. Нельзя и описать, как радостна была их встреча.
Весь день веселились вольные стрелки на зеленом лугу, а когда солнце стало клониться к закату, пожали Робин Гуд и рыцарь Ричард Ли друг другу руки и расстались добрыми друзьями.
Как-то прослышал Робин Гуд, что хочет ноттингемский шериф в день Петра устроить состязание лучников. Победитель получит серебряную стрелу с золотым наконечником и золотым опереньем.
Тогда сказал Робин Гуд своей дружине:
– Никто, кроме нас, не видит, как я стреляю из лука. А я хочу, чтобы все увидели. Поеду в Ноттингем на состязание лучников!
– Не делай этого, добрый наш предводитель, – стал отговаривать Робин Гуда Маленький Джон. – Поверь мне: шериф нарочно придумал это состязание, чтобы завлечь тебя, как фазана в силок. Скажи: зачем тебе стрела с золотым наконечником?
Слово за слово – заспорили они. Не послушал Робин Гуд Маленького Джона, настоял на своем.
Перерядился Робин Гуд в лохмотья нищего. Лицо вымазал пылью и грязью, спутал бороду и волосы.
Приказал он своей дружине:
– Шестеро наших лучших стрелков пойдут вместе со мной. А остальные пусть смешаются с толпой и будут наготове.
Обрадовались стрелки веселому приключению. Только Маленький Джон нахмурился и сказал:
– Повинуюсь тебе, Робин Гуд, но сердце мое чует недоброе.
Пришли они к славному городу Ноттингему. Толпа народа собралась на поляне возле северных ворот. А неподалеку, на вершине холма, стояла виселица. Качался на ней повешенный, гремя железными цепями. Вороны сидели у него на голове.
Посмотрел на виселицу Маленький Джон, и еще больше потемнело его лицо.
– Вернемся назад, Робин Гуд, – попросил он.
– Что?! Или ты за последнего труса меня считаешь? – гневно ответил Робин Гуд.
На поляне выстроен высокий помост. Восседает на нем сам ноттингемский шериф в богатой мантии, с золотой цепью на груди. А вокруг него сидят на длинных скамьях рыцари. Был там и Гай Гисборн.
Зазвучала труба. Для начала подручные шерифа установили круглую мишень на расстоянии ста двадцати ярдов[25].
Целая толпа лучников вышла на стрельбище, было их не меньше сотни. С ними Робин Гуд и еще пятеро вольных стрелков.
Началось состязание. Каждый лучник должен был выстрелить три раза. Промахнулся второй раз – уходи с поля.
Но это лишь первая проба! Мишень стали относить все дальше и дальше, а толпа лучников все таяла и таяла. Когда мишень отнесли за триста ярдов, осталось на поле только двадцать лучников. Один из вольных стрелков и то промахнулся.
Вот убрали круглую мишень и воткнули в землю ореховый прут. Последнее, самое трудное испытание.
Надо рассчитать на глаз, сколько ярдов до мишени, выбрать правильную стрелу, измерить силу ветра…
Думают лучники, присматриваются.
Загудела, зашумела толпа. Начали люди об заклад биться. Даже рыцари и те заволновались. Привстали со своих мест, чтобы лучше видеть.
– Слушайте, рыцари! – крикнул шериф. – Я вон на того оборванца фунт серебра ставлю. Он лучше всех стреляет!
И показал на Робин Гуда.
– Эге, сэр шериф, – ответил Гай Гисборн, – вот что называется играть наверняка. У этого лучника стрелы словно заколдованные.
Ноттингемские лучники стреляли первыми. Двое промахнулись, третий задел стрелой самую верхушку прута. Закачался прут, а зрители радостно зашумели.
Потом настала очередь Робин Гуда. Долго он целился. Спустил стрелу и расщепил прут пополам, словно ножом разрезал.
Стали судьи советоваться и присудили Робин Гуду стрелу с золотым наконечником.
– Угадал я! – обрадовался шериф. – Сразу понял, кто победит.
– Смотрите-ка, неизвестный оборванец вырвал у наших ноттингемских стрелков победу!.. – удивились в толпе. – Стреляет не хуже самого Робин Гуда. Может, это он и есть?
А в толпе сновал соглядатай шерифа. Услышал он эти слова и бросился со всех ног к начальнику городской стражи.
Тем временем шериф вручил Робин Гуду стрелу с золотым наконечником и спросил его:
– Откуда ты, молодец? Где научился так хорошо стрелять?
Но не успел Робин Гуд ответить, как городские стражники накинулись на него, словно спущенные с цепи гончие псы.
В толпе затрубил сигнальный рожок. Это Маленький Джон звал на помощь вольных стрелков. Выскочили они из толпы, разбрасывая людей направо и налево. Стеной стали вокруг Робин Гуда.
– Позор тебе, ноттингемский шериф! – закричал Робин Гуд. – Так-то чествуешь ты победителя?
Натянули вольные стрелки свои могучие луки, дождем посыпались стрелы. Дрогнули люди шерифа и кинулись бежать. А когда опомнились, глядят: Робин Гуд со своей дружиной уже выбежали из городских ворот. Но слышат вольные стрелки: все ближе топот копыт. Преследует их конный отряд во главе с Гаем Гисборном.
Легки на ногу лесные братья, привыкли они уходить от погони, но все же поняли: на этот раз настигнут их враги. Трудно пешему уйти от конного. Да к тому же, на беду, двое стрелков из дружины Робин Гуда ранены в схватке. Как быть?
И сказал тогда Гильберт Белорукий:
– Вирисдэльский замок неподалеку, друзья мои. Отец мой, Ричард Ли, укроет нас от врагов.
Поспешили вольные стрелки к Вирисдэльскому замку. Принял беглецов старый рыцарь, велел запереть за ними ворота и поднять мост.
– Открой ворота, Ричард Ли! – завопил Гай Гисборн. – Приказываю тебе именем ноттингемского шерифа! Именем короля! Иначе ответишь за измену!
В ответ засвистели стрелы. С проклятьем повернул коня Гай Гисборн.
А Ричард Ли сказал Робин Гуду:
– Добро пожаловать в мой замок, Робин Гуд. Двойным рвом окружены его стены, и рука моя еще не слаба.
В ярость пришел ноттингемский шериф, узнав, что Робин Гуд со своей дружиной укрылся в крепком Вирисдэльском замке.
Поехал он к королю Ричарду Львиное Сердце[26] в город Лондон и принес жалобу на Робин Гуда, на Ричарда Ли и сына его, Гильберта Белорукого. Послушать шерифа – изменники они, насильники и грабители, между собой в преступном сговоре, смеются над королем и законами страны. Нет меры их злодеяниям. Женщин режут, младенцев убивают.
Случился тут при дворе короля епископ. Однажды, во время большого голода, забрал Робин Гуд все зерно из хлебных амбаров епископа. Увез и бочки с солониной, и связки колбас – все раздал голодным.
– Черная чума и то лучше Робин Гуда! – возопил епископ. – Не милует он нас, кротких монахов, смиренных постников. Подкараулит на большой дороге и отберет деньги, собранные для милостыни бедным. Нападает на святые монастыри, нечестивец, исчадие ада!
Побагровел от гнева король Ричард Львиное Сердце, сжал могучие кулаки.
– Жди меня в городе Ноттингем через пятнадцать дней, лорд-шериф. Я сам прибуду к тебе на помощь. Но ведь и ты не малый ребенок. Под твоим началом отряды воинов. Что ты делал до сих пор? Почему не изловил мятежника Робин Гуда?
Злой и хмурый вернулся шериф в Ноттингем. Созвал своих наушников и соглядатаев и спросил:
– Где сейчас прячется Робин Гуд?
Молчат они. Но Гай Гисборн Кровавый меч сказал:
– Робин Гуда поблизости нет. Прекрасный случай! Изловим пока рыцаря Ричарда Ли и покончим с ним. Вот ты и оправдаешься, сэр шериф, перед королем.
– Но как изловить Ричарда Ли, когда он засел в своем крепком замке?
– А вот как! Ричард Ли любит соколиную охоту. Мои люди выследили его. Нападем на него врасплох и захватим в плен.
На другой день Ричард Ли отправился на охоту. Сопровождал его лишь один сокольничий из вольных стрелков. Лечился он в замке рыцаря после тяжелой раны.
Вдруг выскочили из кустов люди шерифа. Не успел рыцарь выхватить меч из ножен, как скрутили его по рукам и ногам.
– А, наконец ты в моих руках, мятежник! – закричал Гай Гисборн. – Конец тебе!
– Ты боишься, презренный, биться со мной в честном поединке, как подобает рыцарю, – спокойно ответил Ричард Ли. – Но не жди, чтоб я у тебя пощады просил.
– Потише, друг мой. Завтра ты умрешь страшной смертью в моем замке Биркенар! – зарычал Гай Гисборн.
Сокольничий успел незаметно скрыться.
Узнала жена рыцаря о том, какая беда случилась, и поспешила в Шервудский лес к Робин Гуду. Стала она просить его:
– Окажи мне великую милость, спаси моего мужа! Захватил его в плен Гай Гисборн по приказу ноттингемского шерифа. Завтра казнят мужа моего страшной казнью во дворе проклятого замка Биркенар.
Застонал при этой страшной вести Гильберт Белорукий.
– Сейчас не время сетовать, – сурово сказал Робин Гуд. – Надо взять приступом проклятый замок Биркенар, гнездо убийц и насильников.
– Но вокруг замка широкий ров. Как перейти через него? – спросил Маленький Джон.
– Мы созовем всех крестьян из соседних деревень, – ответил Робин Гуд. – Они помогут нам.
Ненавистен был крестьянам замок Биркенар и владелец его Гай Гисборн Кровавый меч. Всю ночь рубили они молодые деревья и мастерили осадные лестницы.
К утру все было готово. Двинулись вольные стрелки на приступ, а за ними пошли крестьяне с вилами, косами, топорами.
Тем временем шериф и Гай Гисборн вершили суд в замке Биркенар. Перед ними стоял Ричард Ли, крепко связанный веревками.
– Не расскажешь ли нам, как и где найти Робин Гуда, сэр рыцарь? – спросил с усмешкой шериф. – Может, я тогда выберу для тебя казнь полегче…
Молчит старый рыцарь.
Вдруг на дозорной башне прозвучал громкий сигнал тревоги.
– К оружию! К оружию! – кричат часовые.
Гай Гисборн поспешил на дозорную башню, а вернувшись, сказал шерифу:
– Кто б, ты думал, идет на мой Биркенар? Робин Гуд со своей дружиной, а за ним валом валит мужичье. Глупцы! Наглый сброд! С дубинками на нас полезли. Посмеяться только! Сейчас попробуют они силу нашего оружия. А потом… Ну держись! Никому не будет пощады.
Робин Гуд протяжно затрубил в рожок, и войско его пошло на приступ.
Одни настилают мосты через ров, другие тащат осадные лестницы. Дождем летят меткие стрелы. Всюду настигают они воинов Гая Гисборна.
Вдруг загремело железо. Это кузнецы перерубали могучими ударами топоров цепи подъемного моста. С грохотом упал подъемный мост.
Робин Гуд бежит впереди всех.
– Смелей! – кричит он. – Высаживай ворота! Вперед, молодцы!
Всюду идет бой – у ворот и на стенах замка. Ворвались люди Робин Гуда в замок Биркенар со всех сторон.
Лицом к лицу сошлись Робин Гуд и Гай Гисборн на широком дворе.
– Вызываю тебя на бой, сэр рыцарь! – крикнул Робин Гуд.
– Как, ты хочешь, простой йомен, биться на мечах со мной, рыцарем?! Что ж, окажу тебе эту честь, и прощайся с жизнью, разбойник.
Сначала Гай Гисборн потеснил было Робин Гуда.
Сыплются удары, высекая искры, а вольные стрелки смотрят поодаль, но не идут на помощь. Знают они, что Робин Гуд бьется только один на один. Таков его обычай.
Собрал все свои силы Робин Гуд и сам начал теснить противника. Шаг за шагом отступает Гай Гисборн. Уже начал он подумывать о бегстве.
Но страшный удар нанес Робин Гуд своим мечом, и радостным криком разразились вольные стрелки:
– Победа! Победа! Убит проклятый злодей!
И тогда сдались воины Гая Гисборна на милость победителя.
Бежит в страхе ноттингемский шериф по лестницам и переходам замка, спасаясь от Робин Гуда.
– Пощады, Робин Гуд, пощады! Бери выкуп какой хочешь, только пощади!
Слышит ноттингемский шериф: гонятся за ним вольные стрелки. Впереди всех Гильберт Белорукий. Обернулся шериф и понял: это смерть. Взмахнул он руками, а стрела у него в горле.
Робин Гуд разрезал кинжалом веревки на Ричарде Ли и сказал ему:
– Ну, сэр Ричард, услуга за услугу! Недавно я спасался от погони в твоем замке, а теперь мы тебя укроем в Шервудском лесу.
Сдержал свое слово король Ричард Львиное Сердце и прибыл в город Ноттингем, но не встретил его у ворот лорд-шериф.
Когда король услышал от местных рыцарей и баронов обо всем, что случилось, он замотал головой, как разъяренный бык.
– Клянусь Святой Троицей, – вскричал король Ричард голосом громким, как боевая труба, – цветет измена в этом краю! Здешние воины – просто бабы, носить им чепцы да юбки! Знайте же: я отдам замок мятежного Ричарда Ли на вечные времена всякому, кто принесет мне в мешке его голову.
Угрюмо молчат рыцари. Но один старый барон сказал королю:
– Господин мой король, ни один человек в нашем графстве не посмеет принять от тебя в дар замок Ричарда Ли, пока Робин Гуд в силах натянуть свою тетиву. Подари лучше замок рыцаря злейшему твоему врагу.
– Вот до чего дошло! – грозно нахмурил брови король. – Вы здесь дрожите при одном имени Робин Гуда… Боитесь разбойника больше, чем короля. Славные вояки, нечего сказать! Заросли жиром, пока я за морем сражался с неверными. Но довольно! Завтра же я прикажу своим воинам прочесать все леса и переловить мятежников. Покончу с ними, хотя бы мне пришлось самому взяться за меч.
Тут любимый шут короля засмеялся так, что зазвенели колокольчики на дурацком колпаке, и запел:
– Ха, дурак, – сказал король шуту, – по-твоему, я так и не увижу Робин Гуда?
– Ну, положим, повидать его проще простого. Оденься монахом и поезжай один, без своей свиты, в зеленый лес. Робин Гуд как из-под земли вырастет.
– А ведь, пожалуй, совет недурен, – усмехнулся король и бросил шуту серебряную монету.
Надел король Ричард Львиное Сердце монашескую рясу с капюшоном и отправился верхом на муле в Шервудский лес. Но не проехал он и мили, как видит: из глубины чащи вышел статный молодец, одетый в зеленое.
Взял молодец под уздцы мула:
– Сэр аббат, не угодно ли немного отдохнуть? Я угощу тебя хорошим обедом.
– Еще бы! – откликнулся король Ричард. – Говорят, ты с твоей дружиной столько королевских оленей в лесу перестрелял, что не найдешь теперь ни одного с длинными ветвистыми рогами…
– Нашел чем упрекнуть меня! К вам, в монастырь, поди, со всей округи везут полные возы съестного. А мы, йомены, с голоду бы умерли, если б не охотились в королевских лесах. Не подашь ли ты, сэр аббат, милостыню бедным от своих щедрот?
– Охотно, – отвечает король. – Но, клянусь утробой сатаны, у меня с собой только горсть золотых монет.
– Спасибо и на том, сэр аббат. Однако дивлюсь я твоим речам. Видно, не всегда ты монахом был.
– Какого дьявола монахом… – начал было король, да вовремя спохватился и умолк.
Взял Робин Гуд деньги и разделил ровно на две половины.
– Одну половину я беру для тех, кто в нужде, а другую – тебе, на твои дорожные расходы. Ты, я вижу, человек смелый. А теперь пойдем в мою хижину.
Славно пообедал король у Робин Гуда. Обглоданные кости так под стол и летели. Спел король вместе с отцом Туком застольную песню. А потом хлопнул Робин Гуда по плечу и говорит:
– Давно я хотел посмотреть, как вы, йомены, из лука стреляете. Потешь меня – устрой примерное состязание.
– Изволь, охотно потешу такого веселого гостя. Пойдем на соседнюю поляну.
Затрубил Робин Гуд в охотничий рожок. И сразу, откуда ни возьмись, явились на зов сотни полторы молодых стрелков.
«Ого-го! – сказал про себя король. – Мои воины не так мне послушны».
Натянули стрелки свои длинные луки.
Тут показалось королю, что он узнан и настал его смертный час. Но нет, это готовились стрелки к состязанию.
– Где вы укрепили мишень? – удивился король. – На пятьдесят шагов дальше, чем может долететь стрела. У меня глазомер верный.
– Не беспокойся, святой отец! – засмеялся Робин Гуд. – Наши стрелы летят скорей и дальше, чем твои молитвы. А кто промахнется, то наш обычай таков: получай крепкую затрещину. Никому спуска не будет.
Сначала стреляли в круглую мишень, потом в ореховый прут.
Пролетела стрела Робин Гуда мимо, на полпальца в сторону взяла. Эх, незадача! Видно, слишком много выпил он вина за обедом.
– Ну, святой отец, я промазал. Хвати меня кулаком, да покрепче!
– Боже, избави меня! Робин Гуд, я ведь смиренный монах. Руки мои привыкли только четки перебирать.
– Не бойся, сэр аббат. У нас в лесу обычай справедливый: промахнулся – отвечай.
Тут Ричард Львиное Сердце так хватил Робин Гуда, что тот еле устоял на ногах.
– Эге, святой отец! – вскричал Робин Гуд. – Клянусь, твоя рука умеет управляться не только с одними четками.
Пристально-пристально поглядел Робин Гуд своему гостю в лицо. Тут подошел к ним Ричард Ли.
– Ведь это сам король! – воскликнул он. – Король в монашеской рясе! Вот кто сегодня у тебя в гостях, Робин Гуд!
Опустился рыцарь перед королем на одно колено.
– Добро пожаловать, король Ричард! – молвил Робин Гуд. – Не хватайся за меч – здесь нет твоих баронов, значит, некого тебе опасаться.
Сел король Ричард на срубленный пень и глубоко задумался. Отчего это так? Вольные стрелки горой стоят друг за друга, а благородные бароны и лорды грызутся между собою, как свора голодных псов. Ни на кого король положиться не может. И сам он со своим родным братом Джоном в смертельной вражде. Стрелы Робин Гуда и его дружины пробивают железные доспехи… Любого рыцаря могут они поразить насмерть. Да, пригодились бы королю такие лучники и на суше и на море! Не служит Робин Гуд никакому господину. Отлично – будет служить одному королю!
– Послушай, Робин Гуд, – сказал король Ричард, – сброшу я с себя монашескую рясу – она мне правда не к лицу, – а ты одень меня во все зеленое, как подобает вольному стрелку.
Переоделся король с ног до головы. Надел куртку из зеленого линкольнского сукна, зеленую шапку и зеленые чулки.
– Вот теперь я смогу наконец вдоволь поохотиться в моем королевском Шервудском лесу. Даешь ли ты мне свое позволение, Робин Гуд?
И началась веселая охота. Подстрелил король жирного оленя и, довольный, сказал Робин Гуду:
– Пора мне возвращаться в Ноттингем. Но я хочу отблагодарить тебя. Поступай ко мне, Робин Гуд, на службу. Я поставлю тебя во главе большого отряда лучников и щедро тебя награжу.
– Не купить меня никому, даже тебе, король, – хмуро ответил Робин Гуд. – Что станется с моими вольными стрелками, если я их покину?
– Я дарую прощенье всем твоим вольным стрелкам, – обещал король, – пусть с миром идут они по своим домам или поступают в мое войско.
Глубоко вздохнул Робин Гуд. Знал он, что многие стрелки не забыли крестьянский труд. И все же он ничего не ответил королю.
И снова начал король:
– Я прощу друга твоего Ричарда Ли и навеки оставлю Вирисдэльский замок ему и его потомству. Что ты на это скажешь?
Еще раз глубоко вздохнул Робин Гуд, но ничего не сказал.
Ударил король себя кулаком по колену и воскликнул:
– Хотел я огнем сжечь добрый десяток деревень и перевешать в них вилланов[27] за то, что они помогли тебе взять приступом замок Биркенар. Но я согласен простить их, если ты поступишь ко мне на службу, Робин Гуд.
Дрогнуло от ужаса сердце Робин Гуда при этих словах короля. Словно увидел он перед собой, как пылают соломенные крыши хижин, а на деревьях черными гроздьями качаются повешенные.
– Хорошо, король, я согласен. Высокую плату назначил ты. Кто из вас, друзья мои, пойдет со мной?
Поднялись тут среди стрелков шумные споры.
– Я клялся пойти за Робин Гудом и в огонь и в воду… – сказал Маленький Джон. – Что ж, отправлюсь и в королевский дворец, коли надо, хоть и не по душе это мне.
Пошли с Робин Гудом Маленький Джон, Гильберт Белорукий и еще десятков пять вольных стрелков.
Ричард Ли вернулся в свой замок. Многие стрелки разошлись по деревням. Да вот надолго ли?
А беглый монах, отец Тук, уперся ладонями в бока и сказал:
– Никуда я не пойду из своей лесной обители. И другим не советую в чужом монастыре обедню служить.
Немало людей Робин Гуда осталось в лесу.
А король, как был в зеленой одежде стрелка, поехал с Робин Гудом в Ноттингем.
Любил король Ричард веселую шутку.
Увидели дозорные на городской башне, что скачут к Ноттингему вольные стрелки. Всполошились, подняли тревогу.
Начальник городской стражи поспешил со всех ног в ноттингемский замок, где лорды и бароны нетерпеливо поджидали короля Ричарда.
– Беда! – вскричали они. – Убил, видно, Робин Гуд короля! И теперь хочет взять приступом город Ноттингем и сжечь его, как замок Биркенар.
– Уж слишком безрассуден был король Ричард. К кому поехал? К разбойнику! Вот и сложил голову, – говорят между собой лорды и бароны. – Надо скорей садиться на коней и скакать к принцу Джону. Он у нас теперь король – ему и служить будем.
Вдруг видят они: подъезжает к воротам города король Ричард, живой и невредимый, а за ним скачет большой отряд – Робин Гуд со своими стрелками.
Посмотрел король Ричард на своих лордов и баронов и засмеялся…
А они готовы язык проглотить.
Взял король Ричард с собой отряд Робин Гуда на войну. Храбро сражались вольные стрелки в Нормандии, великой славой покрыли они свои имена. Не все вернулись в Англию: пал на бранном поле Гильберт Белорукий.
Но вот утихла на время война. Возвратился Робин Гуд в Англию, и двенадцать месяцев прожил он при дворе короля.
В королевском замке душно от горящих факелов, а кругом только споры да раздоры. Все ненавидят друг друга, а больше всего ненавистен придворным Робин Гуд. Измена, наговоры, предательство на каждом шагу. Понемногу, один за другим, вернулись в свои леса лучники из отряда Робин Гуда. Когда миновал год, остался с Робин Гудом только Маленький Джон.
Однажды состязались воины короля в стрельбе из лука. Захотелось и Робин Гуду попробовать свои силы. Натянул он лук и пустил стрелу в мишень. Промахнулся! Еще раз – и снова промах.
– О горе! – вскричал он. – А ведь еще так недавно был я лучшим стрелком во всей Англии…
– Эх, дядя, – сказал ему королевский шут, – а ты посмотри на себя хорошенько. Был ты, как ореховый прут, а стал, как надутый бурдюк. Пояс на тебе давно не сходится.
– Думаешь, мне весело в королевском дворце? – ответил Робин Гуд. – Тоска грызет меня с первого дня. Растерял я своих верных друзей и сам переменился: глаз не тот и рука не та! Только одно меня держит: обещался я служить королю. Как же теперь отказаться мне от своего слова?
Но вскоре погиб в бою король Ричард, и в Англии воцарился брат его Джон.
А из Ноттингема стали приходить вести одна другой страшней. Повесили стражники тех вольных стрелков, которые по своим домам разошлись. Вирисдэльский замок опять в осаде, а на место старого шерифа назначен новый, еще хуже прежнего.
Светлым весенним утром вернулись Робин Гуд с Маленьким Джоном в лесную хижину. Цвел боярышник, свистели и пели птицы. Двенадцать месяцев в году, но всех веселее месяц май.
Вышел из хижины навстречу Робин Гуду толстый отец Тук и, хлопнув себя по круглому животу, воскликнул:
– Звоните во все колокола – Робин Гуд вернулся!
Двух часов не прошло, как выследил Робин Гуд молодого оленя и метко пронзил его стрелой. Радостно сказал он:
– В лесу вернулось ко мне все мое умение, быстрота ног и меткость глаза. Но где она, моя верная дружина? Как мало осталось нас!
Громко-громко затрубил в охотничий рожок славный Робин Гуд. По всему лесу раздался знакомый призыв. И вот отовсюду стали собираться вольные стрелки. Из-за каждого куста, из-за каждого дерева появлялись они, словно зеленый лес рождал их, молодых, веселых…
– Добро пожаловать, наш предводитель, в Шервудский лес! Долго мы тебя ждали!
– Слушайте меня, друзья йомены, – говорит Робин Гуд, – спал с моих плеч тяжелый камень. Никогда больше не уйду я отсюда… Снова мы будем сражаться с ноттингемским шерифом. И Вирисдэльский замок я освобожу – он нам еще послужит. Ого-го, святые отцы монахи! Ату лесничих! Берегитесь, гордые бароны!
Далеко разносится крик: «Победа! Победа!» В страхе бегут прочь пугливые олени, тучами поднимаются птицы с прибрежных кустов.
Это радуются победе шотландские воины. Наголову разбили они англичан в жестокой битве. Хотели англичане покорить вольную Шотландию, но не отдали свой любимый край смелые шотландцы. Тесным строем, плечом к плечу, пошли шотландские воины на врага. И не выдержали англичане, побежали…
На берегу славной реки Лидер отдыхает шотландская дружина во главе со своим вождем лордом Дугласом. Шатер для него разбит посреди зеленой поляны, у самого подножия замка Эрсилдун. Но сейчас, ранним вечером, пусто в шатре. Пируют победители в славном замке Эрсилдуне.
Много доблестных воинов собралось в пиршественном зале. Еще не зажили раны, но каждая из них прибавляет чести воину. Лишь рана в спину постыдна.
Владелец замка Томас Лермонт[28] радушно и ласково потчует гостей.
Лучше всех в Шотландии умеет он слагать песни, окрыленные рифмами, лучше всех поет под звуки арфы. Потому и прозвали его в народе «Томас Рифмач». И еще есть у него прозвище «Томас Правдивый». Хорошее имя для певца!
– Пейте и веселитесь, дорогие гости, – говорит Томас Лермонт. – Добрый пир венчает победу.
Улыбается он своим гостям, а глаза у него печальные. Говорят, никогда не сходит улыбка у него с губ, а глаза всегда печальны и глядят вдаль, сквозь людей.
Шумно и весело в зале. Серебряные кубки полны вином, красным как кровь. В деревянных чашах пенится, вздувается белой шапкой крепкое пиво.
Красавицы так и сияют радостью. Сегодня их отцы, братья и возлюбленные покрыли себя бессмертной славой.
Певцы играют на арфах, прославляя подвиги храбрых.
В разгаре пира воскликнул доблестный лорд Дуглас:
– Что же ты сам не споешь нам, сэр Томас? Во сто раз слаще покажется нам тогда твое вино. Скажи мне, правда ли, что арфу твою подарила тебе сама королева фей? Или это просто досужая сказка?
– Сэр Томас – поэт, а кто лучше поэта умеет придумать красивую сказку? – засмеялась одна из девушек.
– Молва эта не лжива, – ответил Томас Лермонт. – Досталась мне золотая арфа в награду на состязании певцов в королевстве фей. Сама повелительница фей закляла мои уста. Не могут они сказать ни слова неправды, если б даже и захотел я покривить душой. Подай мне мою арфу! – приказал он своему пажу.
Принес тот золотую арфу. Много светильников и факелов зажжено было в зале, но казалось, все они разом померкли – так ярко сияла арфа. И вдруг струны ее сами собой зазвенели, словно горные родники. Зарокотали, как дальние водопады.
Смолкла арфа. Тут очнулся от изумления лорд Дуглас и начал просить:
– Расскажи нам, добрый наш хозяин, как попал ты в королевство фей. А потом спой нам песню. И если ты спросишь меня, о чем тебе петь, я отвечу: спой нам ту самую песню, что принесла тебе в награду чудесную арфу.
– Хорошо, гости мои, – ответил Томас Лермонт, – я расскажу вам, как я попал в королевство фей. Правдива будет моя повесть, но чудеснее всякого вымысла.
Стало в зале тихо-тихо. Оперлись воины на свои мечи и приготовились слушать.
– С тех пор прошло уже два раза по семь лет, – повел свой рассказ Томас Лермонт. – В одно веселое майское утро сидел я на берегу реки Хантли под высоким Элдонским дубом. Могуч и стар этот дуб. Может, ему тысяча лет, а может, и больше.
Стелется перед дубом зеленая лужайка, а в траве виднеются кольца, словно протоптали их чьи-то легкие ноги. Говорят старые люди, что на этой лужайке феи по ночам хороводы водят.
Сижу я в тени Элдонского дуба, смотрю и слушаю. Река плещется на солнце, словно форель играет. Кричат и поют сойки и дрозды.
Вдруг вдали послышался цокот копыт. Сначала думал я, что это дятлы стучат… Вижу, едет на белом коне прекрасная охотница.
Белоснежная грива коня разделена на мелкие пряди. Каждая прядь пестрым шнуром перевита, на каждом шнуре пятьдесят и еще девять серебряных колокольчиков.
Богато убран конь прекрасной охотницы: парчовая попона расшита крупным жемчугом, стремена из прозрачного хрусталя.
А сама она… будь у меня тысяча языков, я и тогда не смог бы описать ее красоту. Лицо белое-белое, словно лебединое крыло. Черные косы падают до самой земли. Платье зеленое, как молодая трава, мантия горностаем подбита.
Три пары гончих держала она на сворах, шесть борзых бежало вслед за конем. На шее у нее висел охотничий рог, за поясом торчал пучок острых стрел.
Подъехала ко мне прекрасная охотница и остановила своего коня.
Опустился я перед ней на колени:
– Кто ты? Уж не с небес ли спустилась на землю?
– О нет, о нет, Томас Лермонт! Не повелительница я небесного царства, звание мое скромнее. Я только королева фей. В добрый час пришел ты сюда, на лужайку, где мы, феи, пляшем по ночам, да еще надел на себя плащ нашего любимого зеленого цвета… Давно желала я встретиться с тобой.
– Что же нужно тебе от меня, королева фей?
– Говорят, Томас, ты лучший певец на земле. Никто не сравнится с тобой в искусстве играть на арфе. Вот и захотелось мне тебя послушать. Следуй за мной – я покажу тебе все чудеса моего королевства.
– О прекрасная госпожа! – сказал я. – Позволь мне поцеловать тебя один только раз, и я пойду за тобой куда захочешь, хоть в рай, хоть в ад.
– О нет, Томас, не проси об этом, – ответила королева фей. – Если поцелует меня смертный, пропадет моя красота, а ты будешь вечно в моей власти.
– Не пугает меня такая судьба. Позволь один раз поцеловать тебя, а там будь что будет.
Под Элдонским дубом поцеловал я королеву фей в розовые губы.
– Теперь ты наш! – воскликнула королева фей. – Но увы! Погляди, что сталось со мною.
Взглянул я на нее… О горе, какая страшная перемена! Черные волосы королевы поседели, словно вороново крыло снегом запорошило. Белое лицо сделалось серым, как олово. Потускнели черные зрачки и ресницы. Паутина морщин покрыла лоб и щеки.
Богатые уборы растаяли, платье выцвело, словно сухая осенняя трава.
Конь превратился в старую, заморенную клячу. Все ребра у клячи наружу, хвост и грива мотаются клочьями пакли.
А вместо благородных борзых и чутких гончих, вижу я, крутится вокруг королевы фей волчья стая – шерсть дыбом, зубы оскалены… Такой у этих волков вид, словно целую зиму не попадалась им добыча.
– Видишь, какой я стала, Томас? Хочешь ли ты и теперь следовать за мной? Если я страшна тебе и противна, то беги – я отпущу тебя на свободу.
– О несчастье! – закричал я. – Исчезла красота твоя, повелительница фей! Но все равно я пойду за тобой, как обещал, хоть в ад, хоть в рай.
– Тогда простись, Томас, с ясным солнцем, простись с зеленой травой, и с каждым кустом, и с каждым деревом. Долго-долго не увидишь ты ни земли, ни неба.
При этих словах сжалось мое сердце от боли и тоски.
Поглядел я вокруг себя… Прощайте, луга, и леса, и рощи; прощайте, птицы, и облака, и веселый май, и шумные реки!
Не раз слышал я, что королевство фей прячется где-то глубоко под землей. Но никто из смертных не знает к нему дороги.
Королева фей села на свою лошадь, а меня посадила позади себя. И вот диво: полетела старая кляча вперед, словно ветер, а за нами с воем понеслась волчья стая. Встречные люди от страха на землю падали.
И вот осталось позади все живое. Стелется перед нами пустая равнина. Не видать ни зверя на земле, ни птицы в небе, ни дымка вдали.
– Сойди с коня, мой верный Томас, – говорит королева фей, – положи свою голову мне на колени и отдохни немного. Я покажу тебе три чуда. Видишь ли ты эти три дороги?
– Вижу, королева. Вот там бежит узкая, тесная тропинка. Не на радость она путнику: вся заросла колючим терном и шиповником. И кажется мне, что на каждом шипе капелька крови.
– Это Путь правды, мой верный Томас. Лишь смелые люди с честным сердцем выбирают его. Трудно идти по Пути правды, но в самом конце его свет, и радость, и слава.
– А куда ведет эта широкая дорога, королева? По обе стороны ее цветут лилии, и вся она усыпана мягким желтым песком, словно морской берег. Как хорошо, как приятно идти по такой дороге!
– Это Путь лжи, мой верный Томас, – ответила королева. – Многие зовут его дорогой к небу, но в конце этого пути только мрак, и бесславие, и горе.
– Я понял тебя, королева, и никогда не пойду по Пути лжи. Но скажи мне, куда ведет третий путь? Вьется он, словно длинная змея, и теряется вдали в густых папоротниках. То появляется перед взором, то исчезает из глаз, словно прячет его полоса тумана.
– Это дорога в мое королевство, Томас. Не многим смертным довелось ехать по ней. Садись позади меня – и вперед!
Сел я позади королевы на лошадь, и помчались мы по пустынной равнине, только ветер свистит в ушах.
– Помни же, Томас: как приедем мы с тобой в мое королевство, ни с кем ни слова! Кто бы с тобой ни заговорил, что бы ты ни увидел, молчи, как немой. И даже королю, мужу моему, не отвечай. Если скажешь ты хоть единое слово в королевстве фей, то никогда не вернешься на землю. Только со мной можешь ты говорить, когда никто не слышит.
Муж мой, король Оберон, спросит, почему ты все молчишь, а я скажу ему, что унесла твою речь на край света, за далекие моря…
Так говорила королева фей, а тем временем старая кляча неслась все вперед и вперед, а позади бежала волчья стая.
И вот опустилась на нас темнота, словно плотная завеса. Не было видно ни солнца, ни луны. Где-то рядом слышался шум и плеск волн, словно прибой набегал на прибрежные скалы.
Но вот лошадь пошла тихо и осторожно. И почувствовал я, что сапог мой касается воды. Это мы переправлялись вброд через реку.
А потом вторая река попалась нам на пути, глубже и шире первой. Через третью реку наша лошадь пустилась вплавь; теплые, липкие волны набегали на нас.
Тут сказала мне королева фей:
– Знаешь ли ты, что течет в этих реках, Томас? Не вода, а кровь, пролитая в битвах. Когда на земле мир, то реки эти мелеют. А когда разливаются они, как в половодье, то в королевстве фей знают: где-то на земле, над нами, идет война. Не может мой конь достать ногами до речного дна, – нет сейчас мира на земле, Томас.
– Твоя правда, госпожа моя. Бьются между собой короли и бароны. Не щадят они подчас ни старого, ни малого, – говорю я ей в ответ, а самого пробрала такая сильная дрожь, словно подуло на меня ледяным ветром.
Вот как страшна дорога в королевство фей!
Долго-долго мы ехали. Наконец заалел вдали свет, будто перед нами выход из глубокой пещеры. Стал я различать темные тени на земле: это – уши торчком – бежали волки. Забелели седые косы королевы фей.
Все яснее становилось вокруг, и увидел я над собой невысокое бледное небо. Лился оттуда свет ни тусклый, ни яркий, словно сам собою, потому что не было на небе ни луны, ни солнца. Никогда не бывает светлее в королевстве фей, будто там целый день стоят ранние сумерки. Не налетают грозы, не льют дожди, только выпадает по утрам густая роса.
И увидел я зеленую долину, гладкую и ровную. А посреди долины стоял королевский замок. Нет ему подобного на земле!
Сто башен у этого замка, и на каждой – золотой шпиль. Вокруг идет высокая стена из прозрачного хрусталя. Издали видно все, что делается во дворе замка.
Ночью этот замок освещает всю долину. И еще одно чудо: может он поворачиваться в любую сторону, – откуда ни подъедешь к замку, ворота всегда перед тобой.
– Так не забудь, мой верный Томас, – молвила мне королева, – отвечай вежливым поклоном на приветствия, но никому ни слова! И не бойся ничего – я тебе надежная защита.
Затрубила королева в свой охотничий рог. Опустился подъемный мост, и распахнулись тяжелые золотые ворота.
Взглянул я на королеву и глазам своим не поверил! Снова была она молода и прекрасна. Волосы черны, как вороново крыло, а губы ярче цветов шиповника. Даже тогда, когда королева фей казалась безобразной старухой, я продолжал любить ее, но тут полюбил еще сильнее…
– Как же ты мог покинуть королеву фей, Томас Лермонт? – воскликнули при этих словах рыцари и дамы.
– Погодите, погодите, гости мои, не судите меня раньше времени; рассказ мой еще не кончен… Королева фей, как я вам поведал, стала снова молода и прекрасна. Старая кляча превратилась в молодого коня, а волчья стая – в охотничьих собак. Конь плясал на месте, словно не знал усталости, а ведь за минуту до того падали с его боков клочья пены. Весело лаяли и резвились охотничьи собаки.
Въехали мы во двор замка, мощенный голубыми и алыми плитами. Вышли навстречу королеве юные феи-прислужницы.
Не в укор вам говорю, красавицы, были они так хороши собой, что ни одна земная дева не сможет с ними сравниться. Ходят феи легкой поступью, как птицы летят, как волны скользят.
Повели меня феи в пиршественный зал. Стены этого зала могут раздвигаться по желанию. В нем всегда просторно.
Не горели там дымные плошки и факелы. По высокому потолку ходили солнце, луна и звезды в свой положенный черед.
Посреди зала сладчайшим вином били разноцветные фонтаны. Невидимые руки подавали блюда с такими кушаньями, каких на земле и королям не доводилось пробовать.
Искусные менестрели играли на арфах и виолах[29]. Шотландский напев сменялся французским, французский напев – сарацинским.
Под звуки музыки танцевали рыцари и дамы. Драгоценных алмазов сверкало на дамах больше, чем росинок на траве осенним утром. И нет в этом ничего мудреного: ведь феи владеют всеми сокровищами речных вод и земных глубин.
Подошли ко мне рыцари и приветливо заговорили со мной:
– Кто ты, незнакомец, назови свой род и свое имя. Откуда ты? Верно, увлекла тебя с собой какая-нибудь фея? Так и мы сюда попали. Скажи нам, как зовут ее?
Но я молчал.
Сказал тогда один из рыцарей:
– Верно, не хочешь ты назвать свое имя первым. Я подам тебе пример. Меня зовут Гюон[30]. Некогда имя мое было знаменитым на земле.
– А я – Ланваль, – сказал другой рыцарь. – Меня увлекла сюда прекрасная фея Сида, чтобы спасти от верной гибели.
– А я – рыцарь Круглого Стола, – вздохнул третий. – Мне велели здесь позабыть мое имя, чтобы не услышал я, как зовут меня на помощь рыцари в битве. Скажи мне: жив ли доблестный король Артур?
Хотел я ответить рыцарю, что уже много веков, как нет вестей о короле Артуре, да вспомнил наказ королевы и вовремя спохватился.
– Оставьте его, – молвил один из рыцарей, – он, верно, дал обет молчания.
Тут рыцари замолчали и только глядели на меня. Один или двое из них показались мне знакомыми. Но как они изменились! Лица у них стали белее снега, глаза блестели, как лед на солнце. А с губ у них не сходила улыбка.
Рыцари, что попали в королевство фей, не знают ни болезней, ни смерти. Века бегут мимо них несчитанные, как никто не считает морские волны. Дают феи пленным рыцарям напиток забвения, и забывают рыцари прежних друзей и родные края. Иначе как могли бы они так беспечно веселиться?
Подвели меня рыцари к высокому помосту, устланному пестрыми коврами.
Посреди помоста стоял золотой трон под парчовым балдахином. Подлокотники трона были сделаны в виде львиных голов, и при виде меня львы разинули свои пасти и грозно зарычали.
На троне сидели король Оберон и королева фей.
Крикнул мне Оберон голосом, похожим на шум морского ветра:
– Кто ты, человек? Как зовут тебя?
Но я молчал и только склонился в низком поклоне. Засверкали глаза Оберона, как молнии. Еще страшнее зарычали львы. Засмеялась тогда королева и сказала:
– Не спрашивай его, супруг мой. Зовут этого рыцаря Томас Лермонт. Отняла я у него речь и унесла за дальние моря. Но он может петь, когда я прикажу. Я оставила ему дар песни: ведь он лучший певец на земле, а может быть, и здесь.
– Здесь? В моем королевстве? Не поверю я, чтобы он пел лучше моих менестрелей! – гневно ответил Оберон. – Повелеваю устроить завтра состязание певцов. Лучший певец получит в награду золотую арфу. Сама собой говорит она и поет. Готовься к состязанию, Рыцарь, Лишенный Речи.
Так повелел король Оберон.
На том и закончился пир. Отвели меня феи в опочивальню. Едва лег я на мягкие перины, как стала кровать баюкать меня и качать, словно колыбель.
А утром моя подушка разбудила меня. Ласково зашептала она мне в самое ухо:
– Вставай, Томас, вставай! Иди погуляй в саду королевства фей.
Хотел бы я, гости мои, показать вам этот сад! Цветут в нем цветы всех времен года. А посреди сада вырастают вместо роз прекрасные девушки. Качаются девы-розы на длинных стеблях, как на качелях.
В саду встретилась мне королева фей:
– Пойдем со мной, Томас, я покажу тебе чудеса моего замка!
– Охотно, королева! Но боюсь, что посрамлю сегодня и тебя и себя на поэтическом турнире.
– Не бойся, Томас, не бойся! Когда ты будешь петь, помни, что никогда не победит тот, кто думает только о награде… Пой так, словно хочешь ты, чтобы песню твою услышали все люди на земле. Чтобы услышали ее внуки и правнуки.
Так, беседуя, пришли мы в замок. Стала королева показывать мне его чудеса.
В портретном зале были изображены прославленные волшебники и волшебницы. Видел я там и седобородого Мерлина, и коварную фею Моргану, и чаровницу Вивиану, и прекрасную деву-змею Мелюзину[31]… Все они кивали головами, приветствуя нас.
А другой зал украшали тканые ковры. На одном из них была изображена соколиная охота. Стал я любоваться прекрасным ковром. И вдруг вспорхнул сокол, камнем упал на фазана и принес убитую птицу к ногам королевы. Тогда поднял ловчий свою руку в перчатке, сел на нее сокол, и надел ловчий на его голову колпачок. И все замерло. Долго я смотрел на ковер, но видел только цветные нити…
В третий зал входишь, как в подводное царство. Повсюду сверкали золотые и перламутровые раковины. И вот стали они открываться одна за другой. Вышли из них феи глубоких вод и начали петь и плясать.
Не умолкает веселье в королевстве фей. И на земле не прочь они позабавиться. Носятся в облаках, качаются на солнечном или лунном луче, водят хороводы на зеленых лугах. Феи могут по своей воле становиться меньше стрекозы, меньше мотылька. Тогда прячутся они в скорлупе ореха или спят в чашечке цветка.
Любят феи веселые проказы. Заберутся в ухо спящему, и снятся ему небывалые чудеса. И теперь, гости мои, если случатся с вами во сне небывалые приключения, знайте: это феи вам их нашептали.
Заглядывают феи и в людские дома, награждают добрых хозяек и наказывают нерадивых.
Все это и многое другое узнал я от королевы фей, но не обо всем дозволено мне рассказывать.
Повелел король Оберон поставить посреди луга золотую арфу. Взгляните на нее – она сейчас перед вами!..
И Томас Лермонт указал рукой на арфу. А она в ответ зазвенела тихо и радостно.
– И вот, каждый в свой черед, запели певцы под звуки струн, – продолжал свой рассказ Томас Правдивый. – Поет певец, а сам нет-нет да и скосит глаза на золотую арфу.
Много удивительных историй услышал я в тот день, но вот герольд затрубил в трубу и выкрикнул мое имя, а королева фей подала мне знак: «Не бойся, Томас!»
Тут вспомнил я ее наказ. Ни разу не взглянул я на золотую арфу, ни разу не вспомнил о желанной награде. Так я играл на своей арфе и пел, словно все люди на земле слышат меня.
А когда я кончил, то хором воскликнули все рыцари и все прекрасные феи, даже сам король Оберон:
– Вот кто пел лучше всех! Отдайте золотую арфу Рыцарю, Лишенному Речи.
Умолк тут Томас Лермонт, а золотая арфа звонко запела сама собой.
– Отчего же покинул ты королевство фей, Томас Правдивый? – спросил лорд Дуглас. – Отчего перестал служить королеве фей? Соскучился ли ты по земле, захотел ли вернуть себе потерянный дар речи или иное что-нибудь случилось с тобой?
– Не по своей воле покинул я свою повелительницу, гости мои. Вот послушайте! На третий день вышел я в сад – и не узнал его. Ручьи перестали журчать, девы-розы ушли под землю, а веселые феи при виде меня убегали, как испуганные лани.
С лица у рыцарей сошла их вечная улыбка. Тяжко вздыхали они и смотрели на меня печальным взглядом.
А я ни о чем не мог спросить.
Но вот пришла ко мне юная фея, закутанная в черное покрывало. Повела меня фея к своей королеве. Когда проходили мы через портретный зал, то увидел я, что коварная королева Моргана злорадно улыбается, а фея Мелюзина льет слезы, словно в тот день, когда должна была она навеки покинуть своего смертного мужа.
Седобородый мудрец Мерлин поднес палец к своим губам, будто сказал мне: «Осторожней, берегись!»
В охотничьем зале жалобно завыли собаки, заухали совы…
А когда вошел я в зал глубоких вод, то все раковины одна за другой захлопнулись, и дождем посыпались жемчуга, словно слезы.
Печально встретила меня королева фей:
– Собирайся в путь, мой верный Томас! Я отвезу тебя к Элдонскому дубу, туда, где мы встретились с тобой.
При этой неожиданной вести сердце мое замерло. Начал я молить королеву фей:
– Добрая госпожа, позволь мне побыть здесь еще немного… Еще и трех дней не погостил я в твоем замке и половины его чудес не видел…
– Три дня, Томас? Семь лет пробыл ты здесь. В королевстве нашем время течет не так, как на земле. Но дальше ты не можешь здесь оставаться. Узнай, что демоны ада потребовали дань у короля Оберона – одного из рыцарей, а не то грозят они спалить все наше королевство адским огнем. И я боюсь, что король изберет именно тебя. За все сокровища мира я не предам тебя, Томас, верный мой рыцарь. Поедем же со мной в обратный путь.
Снова села королева на своего иноходца и посадила меня позади себя. Каким коротким теперь показался мне путь! Казалось, прошел всего один миг – и вот я снова под Элдонским дубом.
До этого не вспоминал я о земле, а тут словно от глубокого сна очнулся.
Опять стоял зеленый май, и на каждом дереве пели птицы. Услышал я их голоса, и тоска моя немного утихла. Но все же трудно мне было расставаться с королевой фей.
– Прощай, прощай, Томас, я должна тебя здесь покинуть.
– О добрая госпожа, подари мне что-нибудь на прощанье, в память о нашей встрече! Пусть поверят люди, что я гостил у тебя.
– Хорошо, верный мой Томас. Я оставлю тебе прощальный дар. Отныне уста твои будут говорить только правду.
– О госпожа моя, возьми назад свой страшный подарок! Иначе не смогу я ни покупать, ни продавать, ни говорить с королем или князем церкви. Знатные люди возненавидят меня, а друзья начнут меня бояться.
– Не проси меня, Томас. Как я сказала, так и будет. Даю тебе еще дар читать в людских сердцах. Будут они перед тобой прозрачнее хрусталя, и ты прочтешь в них прошлое и будущее каждого человека. Вот что нужнее всего певцу, Томас!
– Прощай, королева фей! Но неужели я больше тебя никогда не увижу?
– Прощай, Томас. Настанет день, когда я позову тебя, и мы уже никогда не расстанемся.
При этих словах стало мне и страшно, и радостно…
Хлестнула королева фей своего коня и словно растаяла в тумане.
И вдруг услышал я тяжелый стук копыт. Это возвращался с набега рыцарь Коспатрик со своими друзьями и оруженосцами. Поднял Коспатрик свое забрало, и увидел я, что лицо его пылает как огонь, но не от доброй чаши вина, а от злобного торжества.
– Здравствуй, Томас Лермонт! Долго же ты пропадал! Целых семь лет и полгода. На счастье твое, нет у тебя в замке больших сокровищ… Где же ты был все это время?
– Здравствуй, Коспатрик! Гостил я в замке у королевы фей и за все это время не пролил ничьей неповинной крови.
– Ха-ха, Томас, горазд ты на выдумки! Придумай-ка что-нибудь получше. У королевы фей, говоришь ты? А чем она тебя одарила? Похвастайся перед нами.
– Подарила она мне то, что нужнее всего певцу: правдивый язык, Коспатрик, да еще уменье читать в сердцах людей. Черная у тебя душа, Коспатрик. Сейчас ты трусливо отомстил своему врагу, когда был он далеко. Сжег его дом, перебил его семью, даже малых детей не пожалел. Вот отчего такая радость на твоем лице! Но не доедешь ты вон до того холма, Коспатрик, как расстанешься с жизнью, хотя ничья рука тебя не коснется.
Выхватил при этих словах Коспатрик свой тяжелый боевой меч из ножен и замахнулся на меня:
– Я заставлю замолчать твой зловещий язык, проклятый филин!
Но друзья удержали его:
– Оставь его, Коспатрик, оставь. А вдруг – кто знает? – он правду сказал. Страшно тогда отомстит за него королева фей. Да нам ведь и некогда. Разделим сейчас поровну захваченное добро и славно попируем.
Вонзил тут Коспатрик шпоры в бока своей лошади и поскакал вперед. Но вдруг из-под самых копыт его коня с криком и шарканьем крыльев выпорхнул большой фазан. Испугался конь – и на дыбы!
Вылетел Коспатрик из седла и тяжело рухнул на землю, ударившись затылком о камень. Тут ему и конец пришел.
Так сказал я правду, как повелела мне королева фей. На пирах ли, в советах или в бою никто не слышит от меня лживого слова.
Больше не зовет меня король в свой замок, ненавидят меня многие бароны и епископы, оттого что правдивы мои слова. Но я всегда готов восславить красоту и доблесть.
– Так говорит молва! – вскричал лорд Дуглас. – До сих пор думал я, что певец должен только увеселять пиры, но не таков ты, Томас Правдивый! Повесть твоя воистину необыкновенна. А теперь прошу тебя: спой, как обещал, ту самую песню, которую пел ты на состязании певцов в королевстве фей.
Взял Томас Лермонт в руки золотую арфу и запел о верной любви Тристана и Изольды. От самого сердца шла его песня. Верно, о королеве фей вспомнил он, когда описывал красоту Изольды. Верно, о себе думал он, когда воспевал любовь Тристана.
До глубокой ночи слушали гости. Дамы плакали, и даже рыцари не стыдились смахивать слезы.
Наконец гости разошлись.
Когда стало белеть на востоке, лорд Дуглас еще спал крепким сном в своем шатре. Вдруг вздрогнул он и проснулся.
– Эй, мой верный паж, мой Ричард! Кто посмел шуметь возле моего шатра? Кто разбудил меня на самом рассвете?
– О выгляни, господин мой, из своего шатра, и ты увидишь невиданное чудо!
Лорд Дуглас вышел из шатра и увидел: идут по дороге к замку Эрсилдуну белый как снег олень с ветвистыми рогами и белоснежная лань.
А за ними следует толпа любопытных. Люди показывают пальцами и кричат: «Смотрите! Смотрите! Белые олени!»
А олень и лань спокойно идут по дороге и не боятся…
Тут сказал сэр Дуглас своему пажу:
– Беги, мой мальчик, со всех ног в замок Эрсилдун и разбуди Томаса Лермонта. Сдается мне, что звери эти к нему посланы.
Побежал паж в замок Эрсилдун с неожиданной вестью.
Провели его к Томасу Лермонту в опочивальню. Вскочил Томас с постели. Побледнел он, слушая слова вестника:
– Сомненья нет! Королева фей подала мне знак. Надо собираться в дорогу.
Повесил Томас Лермонт на шею себе золотую арфу, и жалобно-жалобно она застонала, словно человек в глубоком горе.
Тут простился Томас со своими домашними, вышел из ворот своего замка и последний раз на него оглянулся.
– Прощай, мой отчий дом – замок Эрсилдун! Лежать тебе в развалинах. Зайчиха со своими зайчатами будет гнездиться в твоем очаге. Прощай, серебристая река Лидер, никогда больше я тебя не увижу! Но и в королевстве фей буду я вспоминать о тебе. Печальная моя судьба! На земле тосковал я по королеве фей, а в ее стране буду вечно тосковать по тебе, край мой родной! Никогда не забуду я твои зеленые горы, озера и реки твои! Прощай, Шотландия, и помни мое слово: никогда не переведутся на твоей земле смелые воины и правдивые певцы.
Тут подошли к Томасу Лермонту белый олень и белоснежная лань. Вместе с ними перешел он вброд реку Лидер и пропал вдали.
Вскочил лорд Дуглас в седло и помчался во весь опор вслед за Томасом Лермонтом. Быстро переправился Дуглас через реку и снова пустил своего коня вскачь по долине. Но Томаса Лермонта уже нигде не было видно. Скрылся он неведомо куда.
Кто говорит, что исчез он в глубине холма, кто – будто бы сам видел, как пропал Томас Лермонт в лесной чаще, но никто никогда не встречал его больше среди живых.
Сбылись слова Томаса Правдивого.
Лежит старый замок Эрсилдун в развалинах, зайчиха со своими зайчатами гнездится в его очаге. Но никогда не переведутся в Шотландии смелые воины и правдивые певцы.
Неподалеку от города Бахараха на берегу Рейна нависла над водой высокая, крутая скала. Со всех сторон она неприступна. Ни трещины, ни выступа. Если нет крыльев, не достичь ее вершины.
Говорят, под скалой, на дне омута, в зеленой глубине живет старый бог Рейна. Построил он себе там прозрачный дворец из хрусталя. Рыбы вплывают в бесчисленные окна дворца. Водоросли коврами устилают мраморные полы. От жизни в глубоком, темном омуте сумрачным и злобным стал седобородый бог Рейна.
У самой воды раскинулась рыбачья деревушка.
А на краю деревушки в ветхой хижине с почерневшей от дождей соломенной крышей живет бедный рыбак с дочерью Лорой.
Кто не знает красавицы Лоры? Лишь распустит она свои длинные волосы цвета чистого золота, и скроют они ее убогую одежду: кажется, сама королева поселилась в нищем доме рыбака.
Далеко разнеслась весть о красоте Лоры.
Юноши со всей округи собираются под ее окном. Издалека приходят, лишь бы увидеть, как огнем теплятся золотые волосы в глубине темной хижины, услышать, как поет Лора. Много прекрасных песен знает девушка. Все детство провела Лора на берегу Рейна. Потому и слышатся в ее песнях радость Рейна, игра и плеск его волн.
Но вот однажды под скалой на берегу Рейна увидела Лора незнакомого молодого рыцаря. Рыцарь заблудился в лесу и вышел к реке на шум волн. Увидел Лору и застыл на месте. Не мог он понять, кто перед ним: водяная дева или лесная фея. С первого взгляда полюбил рыцарь золотоволосую Лору, а она полюбила его.
В этот день напрасно ждал Лору старый отец. Девушка не вернулась домой. Рыцарь увез ее в свой замок Штальэк. Пять раз опоясывала дорога высокую гору, подымаясь к замку рыцаря. На самой вершине горы высились башни замка.
Стоит перед зеркалом Лора, смотрится в него и не может себя узнать. То на плечо склонит голову, то в шутку нахмурится, то погрозит себе пальцем, и красавица в зеркале, одетая в шелк и бархат, повторит каждое ее движение.
Полюбились рыцарю песни Лоры. Часто он просит:
– Спой мне песню, Лора.
Рука об руку гуляют они в тенистом лесу. Так ярко сверкают золотом волосы Лоры, что на черных вековых соснах как свечи загораются капли смолы. Олени рогами раздвигают листву. Поближе подходят олени, чтобы послушать ее песни.
Смеется рыцарь и сжимает рукоять меча: уж он-то сможет защитить свою любимую и от разбойника, и от хищного зверя.
А старая мать рыцаря не находила себе покоя в своей мрачной башне. Зябнет, дрожит, не может отогреться даже у раскаленного очага. Слуги разгребают горячие угли и горой наваливают дрова в очаг. Стреляют искрами сухие поленья, но не может согреться старая графиня. Зябнет она от злобы, ненависти к бедной дочери рыбака. Золотом сияют волосы Лоры, но не такое золото любит старая владелица замка. Если уж золото, то в монетах и слитках. И что это за приданое – песни?
– Нечего сказать, славное дело задумал ты, сын. Кого ты привел в мой дом? – говорит графиня рыцарю. – От стыда потускнел наш гордый герб. Видно, забыл ты, что в родстве мы с самим королем. Позором хочешь ты покрыть наш знатный род. Разве нет у тебя невесты? Прекрасна она лицом, богата и к тому же дочь знатного рыцаря. Ну что же, воля твоя. Женись на дочери рыбака. Но пусть мое проклятье будет вам свадебным даром.
Опустив глаза, слушает рыцарь суровые речи старой графини. Любит он прекрасную Лору, но и матери ослушаться не смеет. Во всем покорен ее воле. Испугался материнского проклятья.
А старая графиня греется у огня, больше не зябнет. Сделала недоброе дело, теперь ей тепло у очага.
Сказал молодой граф Лоре, что выследили охотники в лесу матерого волка. Уехал со своими рыцарями и оруженосцами. В красном свете факелов чужим и страшным показалось Лоре лицо любимого. Всадники выехали со двора замка со смехом и свистом.
Смотрит Лора из окна башни. Не видит она всадников, но видит огни их факелов. Не в лес, а в другую сторону по крутой горной дороге поскакал рыцарь со своей свитой.
Тоскует Лора, от недоброго предчувствия сжимается сердце.
Тяжело отворилась высокая дверь, и вошла старая владелица замка. Движение руки – исчезли слуги.
Старая графиня медленно подошла к Лоре:
– Мой сын обманывает тебя. Не на охоту поехал он. Торопится с друзьями к своей невесте. Повез ей свадебные дары – уже не за горами их свадьба. Нечего больше тебе делать в замке. Впрочем, хочешь посмотреть на свадьбу моего сына – оставайся. Поможешь служанкам на кухне. Много будет у них дел, а твои руки привыкли к черной работе.
Все поплыло перед глазами Лоры: свечи, старая графиня, темная дверь в глубине зала…
Рванула Лора ожерелье – вокруг нее по полу запрыгал круглый жемчуг. Сорвала с пальцев кольца, с рук – запястья, все бросила к ногам старой графини и убежала из замка.
Всю ночь бежала она по черному лесу. Ухали филины во мраке и тяжело летали над ее головой. Выли дикие звери. Но только одного боялась Лора: повстречать молодого графа. Увидеть, как, переполненный радостью и счастьем, возвращается он от своей невесты.
Только на рассвете добралась она до родной деревни. Отец встретил ее на пороге дома. Но не ласково, а грозно взглянул он на Лору, и она опустила голову. Опозоренной дочери нет места под его кровом. Пошла она куда глаза глядят, прочь от родного дома.
А у всех ворот соседки. Показывают на нее пальцами, смеются:
– Что, недолго побыла ты графиней?
– Где твои парчовые платья? Где золотые серьги?
– Что ж ты не идешь к венцу с молодым графом?
Целый день бродила Лора по лесу, а к вечеру вышла на берег Рейна, туда, где в первый раз увидела она рыцаря. На страшное дело решилась Лора: утопиться в глубоком омуте.
Луна висит над Рейном, тиха и неподвижна гладь омута. Но вдруг взволновались воды, запенились.
Из самой глубины омута медленно поднялся старый бог Рейна.
Вот он какой, старый бог Рейна! Высунул из воды голову и плечи. В лунном свете горит хрустальная корона. Длинными зелеными прядями с головы свисают водоросли и речные травы. Ракушки облепили плечи. В бороде играет стая серебряных рыбок. Без страха смотрит на него Лора. Чего ей теперь бояться? Все самое страшное с ней уже случилось.
И тогда сказал старый бог Рейна:
– Знаю, люди жестоко обидели тебя. Но моя обида не меньше твоей. Слушай, девушка. Когда-то я царил над всей здешней страной. Низко кланяясь, приходили ко мне люди. С песнями бросали в воду драгоценности, золотые и серебряные монеты. Молили, чтобы я наполнил их сети рыбой и пощадил их утлые лодчонки. Но прошло время, и люди забыли меня. Все отняли у меня: и славу, и мощь. Если ты согласишься, вместе мы можем славно отомстить людям. Дам я волшебную силу твоим песням. Но знай, Лора, в сердце твое не должна проникнуть жалость. Если ты прольешь хоть одну слезу, ты погибнешь.
И, не помня себя от горя, сказала Лора:
– Да, я согласна.
Шевельнул плечами старый бог Рейна, поднялась огромная волна, подхватила Лору и, не обрызгав платья, не намочив ее башмаков, подняла на самую вершину неприступной скалы.
Схлынула волна. Погрузился в омут старый бог Рейна. А под скалой запенился, забурлил гибельный водоворот.
По всей стране прошел слух: злой волшебницей стала дочь рыбака Лора. На закате, убранная речными жемчугами, появляется она высоко-высоко на скале и чешет золотым гребнем свои золотые волосы. Пламенем горят они в лучах заката. Стали звать эту скалу «Лоре-лей» – «скала Лоры». Лорелеей прозвали и саму волшебницу.
Горе тому, кто услышит песню Лорелеи.
Бог Рейна дал чудесную силу ее песням, а ей самой дал забвение. Окаменело ее сердце, незрячим взором смотрит она вниз с крутизны. Никто не может противиться власти ее песен.
Нищему о королевском богатстве поет Лорелея. Рыцарю обещает победу и славу. Покой – усталому. Любовь – влюбленному. Каждый слышит в ее песнях то, чего жаждет его душа.
Гибель несут песни Лорелеи. Околдует ее голос, а потом поведет за собой, заманит в страшный водоворот. Прочь отсюда, рыбак! Берегись, пловец! Если настигнет тебя ее песня – ты погиб!
Рыбак бросил весла, и его лодку сносит течением. Забыв обо всем, околдованный песней, смотрит он вверх на Лорелею. Водоворот цепко схватил, закружил лодку. Нет спасенья!
А рыцарь возвратился домой от своей невесты и, не найдя в замке своей любимой, затосковал смертной тоской.
Опостылели ему пиры и охоты. Теперь ему ненавистно даже имя его знатной невесты.
Не умолкая, звучит в ушах рыцаря голос его любимой.
Рыцарь бродит по темным залам. Вспоминает: у этого окна стояла она, в это зеркало смотрелась, а на этой крутой лестнице споткнулась она, и он успел подхватить ее на руки.
– Зачем вы прогнали ее, матушка? – говорит он старой графине, которая дрожит в мехах и бархате у раскаленного очага и уже больше никогда не согреется.
В далекие южные страны в крестовый поход отправился молодой граф. Долгие годы длились его странствия. Но больше, чем полученные раны, жжет и гложет его тоска.
Рыцарь вернулся домой.
Старая мать умерла, не дождавшись встречи с сыном.
Все в замке потускнело, обветшало, истлел флаг на башне, и неразличим герб над воротами. Травы подползли к дверям, пробились между плитами.
Далеко по Рейну плывет недобрая молва о золотоволосой колдунье на скале. Странствующие рыцари, захожие путники разносят эту молву по всем дорогам. Об этом шепчутся слуги в замке.
Отчаяние и ярость охватывают рыцаря. От горя и тоски мутится разум. Его Лора!.. С мечом бросается на каждого, кто осмелится сказать при нем, что Лора – колдунья.
От страха сжался за дверью верный паж. Один заперся рыцарь в своих покоях. Доносятся оттуда грохот и лязг. Мечом в щепу изрубил рыцарь тяжелый стол, смял золотую утварь, сплющил кубки.
Нет, больше его никто не удержит. Ничьих советов не послушается он. Даже если тень матери встанет из могилы, ей не остановить сына. Граф приказал оседлать коня.
Быстро скачет конь по крутой дороге. Тут бы попридержать коня, а рыцарь еще вонзает шпоры в покрытые пеной бока.
Красным закатным огнем горят вершины гор. Рыцарь выехал на берег Рейна. Но никто из рыбаков не соглашается везти его к скале Лорелеи. Граф обещал им все свои богатства, все, чем он владеет, но жизнь им дороже.
Бросив рыбакам кошель денег, рыцарь прыгнул в лодку и сам взялся за весла. Издали услышал он знакомый голос. Слабо, с перерывами доносит его ветер. Скорей, скорей увидеть любимую. Рыцарь в нетерпении изо всех сил налегает на весла.
Все громче звучит песня Лорелеи. Слышится рыцарю: к себе зовет его Лорелея, торопит. Все простила она. Счастье ближе, ближе с каждым ударом весел!..
Кажется рыцарю: по воздуху плывет лодка. Нет, это не волны – голос Лорелеи плещется вокруг него, переливается через борт. Это не воздух, не ветер – это голос Лорелеи. Слепят глаза золотые волосы…
– Лора! – крикнул рыцарь.
Миг – и водоворот волчком завертел лодку, столбом поднимая брызги вокруг брошенных весел, и ударил ее о скалу.
И вдруг умолкла Лорелея. На полуслове оборвалась песня. Будто ее разбудил голос рыцаря. В ужасе глядит Лорелея: тонет рыцарь. Вот мелькнули его голова и руки среди бушующей пены. Водоворот затягивает его. Слезы обожгли глаза Лорелеи. Видит она: рыцарь не борется с волнами, не хватается за обломки лодки.
Об одном лишь думая – спасти любимого, протянула руки Лорелея. Ниже, ниже наклонялась она и вдруг сорвалась со скалы и упала. Длинные ее волосы поплыли по воде золотым кругом, намокая, темнея. Вместе скрылись в волнах Лорелея и рыцарь.
И тогда донесся со дна отдаленный глухой удар. Говорят, это рухнул хрустальный дворец старого бога Рейна.
С тех пор никто больше не видел старого бога. Окрестные жители давно забыли его.
А Лорелею помнят. Живы еще рассказы о ее золотых волосах, дивных песнях и злосчастной судьбе.
Говорят, и теперь еще иногда в часы заката является Лорелея на скале и чешет гребнем свои длинные золотые волосы. Стало совсем прозрачным ее тело, еле слышным стал голос. Скалу эту и в наши дни называют «скала Лорелеи».
Славен и богат город Гамельн.
На главной площади подпирают небо башни ратуши[32]. Еще выше тянутся к небу шпили собора Святого Бонифация. Перед ратушей фонтан, украшенный каменной статуей Роланда. Мелкими брызгами покрыт доблестный воин Роланд и его знаменитый меч.
Отзвонили колокола Святого Бонифация. Пестрая толпа выплывает из высоких стрельчатых дверей собора, растекается по широким ступеням.
Идут богатые бюргеры[33], один толще другого. Блестят золотые цепи на бархатной одежде. Пухлые пальцы унизаны кольцами.
Зазывают, заманивают покупателей купцы. Прямо на площади раскинулся рынок. Горами навалена снедь. Сало белее снега. Масло желтее солнца.
Золото и жир – вот он каков, славный, богатый город Гамельн!
Глубоким рвом, высокой стеной с башнями и башенками со всех сторон окружен город. У каждых ворот стражники. Если пуст кошель, на колене заплата, на локте дыра, копьями и алебардами[34] от ворот гонят стражники.
Каждый город чем-нибудь да знаменит.
Знаменит Гамельн своим богатством, золочеными шпилями своих соборов. А гамельнцы знамениты скупостью. Умеют они, как никто, беречь свои запасы, множить добро, отнимать у бедняка последнюю денежку.
Наступил засушливый, неурожайный год. В округе начался голод.
А гамельнцам до этого и дела нет. У них амбары полны прошлогодним зерном, гнутся столы от яств.
Уже с осени потянулись толпы голодных крестьян в город.
Решили хитрые купцы попридержать зерно до весны. К весне прижмет крестьянина голод, еще выгодней можно будет продать зерно.
Всю зиму у стен Гамельна, у закрытых ворот, стояли толпы голодных. Лишь стаял снег на полях, приказал бургомистр раскрыть все городские ворота и беспрепятственно пропускать всех.
Встали в дверях лавок купцы, руки заложив за пояс, животы выпятив, брови строго нахмурив, чтобы сразу поняли: дешево здесь ничего не купишь.
Но тут случилось невиданное дело.
Пока ослабевший люд тащился в город, внезапно со всей округи, из голодных деревень, с пустых полей в Гамельн хлынули крысы.
Показалось поначалу: не так велика беда.
По приказу бургомистра[35] подняли подъемные мосты, все ворота наглухо закрыли и завалили камнями. Но крысы переплывали через ров и через какие-то ходы, дыры проникали в город.
Открыто, среди бела дня, шли крысы по улицам. В ужасе смотрели жители на страшное крысиное шествие.
Голодные твари разбежались по амбарам, подвалам и закромам, полным отборного зерна. И начались крысиные пиры!
Крепко призадумались бюргеры. Собрались на совет в ратуше.
Хоть и был бургомистр Гамельна изрядно толст и неповоротлив, но ничего не скажешь – умом крепок. Порой только руками разводили гамельнцы: до чего ж умен, хитер!
И вот, поразмыслив, приказал бургомистр: чтобы избавить Гамельн от нежданной беды, свезти в город со всей округи котов и кошек.
Скрипят телеги по дорогам в Гамельн. На телегах наспех сколоченные деревянные клетки. А в клетках не откормленные гуси и утки на продажу, а коты и кошки. Всех мастей и пород, худые, голодные.
Въехали телеги на площадь перед ратушей. Стражники открыли клетки. Во все стороны побежали коты, серые, рыжие, черные, полосатые.
С облегчением вздохнули бюргеры и, успокоившись, неспешно разошлись по домам.
Но ничего из этой мудрой затеи не вышло.
Коты испугались столь обильного угощенья. В страхе бежали они от крысиных полчищ. Прятались кто куда, забирались на островерхие черепичные крыши. Худой черный кот залез на кровлю собора Святого Бонифация и мяукал всю ночь напролет.
Наутро был вывешен приказ: котов в город заманивать лаской и салом, а из города не выпускать ни одного.
Но куда там! Уже через три дня в Гамельне не осталось ни одного кота.
Что ж, одно не помогло – надо придумать другое. Не сидеть же сложа руки, глядя, как гибнет добро, любовно скопленное, сбереженное, столько раз считанное!
Над Гамельном плывет звон колоколов. Во всех церквах служат молебны от засилья крыс. На папертях монахи продают амулеты. Кто обзавелся таким амулетом – живи спокойно: крыса не подойдет и на сто шагов.
Но ничего не помогало: ни молебны, ни амулеты.
С утра на площади глашатаи трубят в трубы, вызывают на суд крысиного короля.
К городской ратуше стекается народ. Идут купцы со слугами и домочадцами, мастера со своими подмастерьями. Весь город собрался перед ратушей.
Сегодня суд над крысами[36]. Ждут, что прибудет в ратушу сам крысиный король. Говорят, пятнадцать голов у него и одно тело. На каждой голове искуснейшей работы золотая корона размером с лесной орех.
В ратушу набилось столько народу – яблоку негде упасть. Один за другим вошли судьи и расселись под балдахином на золоченых креслах. В черных бархатных мантиях, в черных шапочках, лица у всех важные, строгие, неподкупные – дрожи крысиный король и вся крысиная братия!
Писцы очинили перья. Все ждали. На малейший звук, даже на шелест упавшей перчатки, разом поворачивались все головы.
Не знали, откуда появится преступный король: из дверей, из темного угла или из-за судейского кресла.
Ждали до вечера. От жары и духоты пожелтели лица судей. Но крысиный король так и не явился.
Делать нечего. Тут же за дверьми изловили большущую усатую крысу. Посадили в железную клетку, а клетку поставили посреди стола.
Крыса, пометавшись, затихла в покорной тоске. Забилась в угол.
Главный судья Каспар Геллер поднялся с места. Вытер платком взмокшее лицо. Пять амбаров с зерном подчистую разграбили у него крысы, опустошили все погреба.
Долго громовым голосом обличал крысиное племя судья Каспар Геллер. Протянув руку над клеткой с крысой, перечислял все преступления, злодеяния и козни проклятых крыс.
После него встал судья Гангель Мун, похожий на разжиревшую лису: длинный нос, масленые глазки. Был он хитрее всех в Гамельне. Все, чем владел, хранил в сундуках, обитых железом, недоступных крысиному зубу. И теперь смотрел он на всех лукаво, под сочувствием скрывая злорадство.
– Ах, милостивейшие судьи! – сказал Гангель Мун голосом сладким и печальным. – Строгостью к виновным, милосердием к безвинным должен прославить себя судья. Потому не следует забывать нам, что крысы тоже Божьи твари, и к тому же не наделены они человеческим разумом…
Но главный судья Каспар Геллер резко оборвал его:
– Замолчи, судья Гангель Мун! Всем известно, что блохи, крысы, жабы и змеи сотворены дьяволом.
Долго совещались судьи. Наконец Каспар Геллер встал и громким голосом огласил приговор:
– «Мы, милостью Божьей судьи города Гамельна, повсеместно прославлены своей неподкупной честностью и справедливостью. Среди всех иных тягот, кои великим грузом лежат на наших плечах, озабочены мы также бесчинствами, учиненными в нашем славном городе Гамельне мерзкими тварями, носящими богопротивное имя – крысы Mus rattus. Мы, судьи города Гамельна, признаем их виновными в нарушении порядка и благочестия, а еще в воровстве и грабеже.
Также весьма нам прискорбно, что его величество крысиный король, нарушив наш строгий приказ, на суд не явился, что несомненно свидетельствует о его злонамеренности, нечистой совести и низости душевной.
Посему приказываем и повелеваем: всем упомянутым крысам, а также королю всего крысиного племени к полудню завтрашнего дня под страхом смертной казни покинуть наш славный город, а также все земли, принадлежащие ему.
Дано в Гамельне 5 апреля 1284 года».
Потом крысу, подпалив ей хвост, отпустили, чтобы передала всему своему роду строгий приказ гамельнского суда. Крыса мелькнула черной молнией и пропала.
И все опять, успокоившись, разошлись по домам.
На другой день с утра нет-нет да и подходили к окнам жители. Ждали, что двинутся крысы вон из города.
Но только напрасно ждали. Солнце стало уже клониться к закату, а проклятое племя и не думало исполнять судебный приговор.
А тут вдруг пронеслась страшная весть! Неслыханное дело!
В ночь, как состоялся суд, сожрали крысы у главного судьи Каспара Геллера судейскую мантию и шапочку в придачу.
От такой наглости все только рты пооткрывали. Быть беде!
И в самом деле, крыс в Гамельне все прибывало и прибывало.
По ночам во многих окнах мигали свечи. Догорит одна свеча – от огарка зажигали другую, и так до утра. Сидели бюргеры на высоких пуховиках, не решаясь спустить ноги с постели.
Уже никого не боясь, шныряли крысы повсюду. Привлеченные ароматом жарко́го, пробирались на кухни. Выглядывали из углов, поводя носами, принюхиваясь: «Чем тут пахнет?» Прыгали на столы, прямо с блюд норовили утащить лучший кусок. Добирались даже до окороков и колбас, подвешенных к потолку.
Чего ни хватишься – все сожрали, проклятые.
И уже в двери многих домов костлявым пальцем постучал голод.
А тут еще приснился бургомистру такой сон: будто выгнали крысы из домов прежних хозяев. Он, почтенный бургомистр города Гамельна, бредет с нищенской сумой. За ним жена, дети. Робко постучал в дверь своего дома. Дверь распахнулась – на пороге крыса в рост человека. На груди – золотая бургомистрова цепь. Махнула лапой – набросились на них другие крысы в шлемах, с алебардами: «Вон отсюда! Нищие! Голодранцы!»
Наутро собрал в ратуше бургомистр всех советников, рассказал свой сон. С тревогой переглянулись бюргеры: «Ох, не к добру это!»
Хоть и были бюргеры один скупей другого, но тут решили: ничего не жалеть, лишь бы избавить город от страшной напасти.
По всем улицам Гамельна прошли глашатаи. Шли они, нарушив строй и порядок, сбившись в кучу, друг к другу поближе. Город как вымер.
На пустынных площадях, на пустынных улицах, на мостах в полной тишине странно и зловеще звучали трубы и голоса глашатаев:
– Кто избавит славный город Гамельн от крыс, получит от магистрата столько золота, сколько сможет унести!
Но прошло три дня, а в ратушу так никто и не явился.
На четвертый день колокол снова собрал всех бюргеров в ратушу.
Бургомистр долго тряс рукавами, подбирал края плаща – не забралась ли крыса? Осунулись, побледнели бюргеры, под глазами черные круги. Куда девались румянец и толстые щеки?
Если уж не помогает обещанная награда, видно, больше ждать спасения неоткуда.
Не выдержав, закрыл лицо руками бургомистр и глухо зарыдал. Все, конец! Погибает добрый, старый Гамельн!
И вдруг все услыхали какие-то голоса, шум и движенье внизу, на площади.
В зал вбежал стражник и крикнул:
– Крысолов!
В дверь, прихрамывая, вошел странный человек.
Был незнакомец высок и худ. Лицом темен, словно хорошенько прокоптили его над огнем. Взгляд пронзительный. От такого взгляда холод пробегал по спине.
На плечах короткий плащ. Одна половина камзола черная, как ночь, другая красная, как огонь. В черную шапочку сбоку воткнуто петушиное перо. В руке же незнакомец держал старинную, потемневшую от времени дудку.
В другое время, конечно, осторожные бюргеры поостереглись бы такого странного гостя: не доверяли они тощим бродягам. Но сейчас все обрадовались ему, как самому желанному гостю.
Бургомистр, назвав его «любезный мой господин», сам придвинул ему кресло. Судья Каспар Геллер попробовал даже хлопнуть его по плечу. Но тут же, громко вскрикнув, отдернул руку – ладонь словно огнем обожгло.
Слуги спустились в подвалы и принесли бутылки с мальвазией, рейнским и мозельским.
Пришелец схватил бутылку мальвазии, зубами вытащил восковую затычку и, запрокинув голову, одним глотком выпил драгоценное вино. Не останавливаясь, опорожнил подряд девять бутылок.
– А не найдется ли у вас еще хорошей бочки вина? – спросил незнакомец.
– После, после, любезный мой господин, – медовым голосом сказал Гангель Мун, – сначала дело, а потом уже пир.
А бургомистр, уже не в силах сдержать нетерпение, спросил незнакомца напрямик:
– Скажи, можешь ли ты увести крысиное племя из нашего города?
– Могу, – усмехнулся крысолов. – Эти твари мне подвластны.
– Как? Все до единой?.. – Бургомистр даже привстал с места.
– Я очищу ваш город от крыс. Слово мое, крысолова, крепко. Но и вы свое сдержите. За это дадите мне столько золота, сколько смогу унести.
– Худ как жердь да и хром в придачу. Такой много не унесет… – шепнул бургомистр судье Каспару Геллеру. А потом уже, повернувшись к крысолову, сказал громко и важно: – Всё как договорились, почтенный наш гость. Обмана не будет.
– Так смотрите не вздумайте нарушить свое слово, – сказал крысолов и вышел из ратуши.
Небо стало вдруг серым и мрачным. Все заволоклось мутным туманом. Вороны, облепившие шпили собора Святого Бонифация, поднялись, закружились, усыпали все небо с зловещим карканьем.
Крысолов поднес к губам дудку. Протяжные звуки полились из дудки.
Слышался в этих звуках щекочущий шорох зерна, струйкой текущего из прорехи в мешке. Веселое щелканье масла на сковороде. Хруст сухаря под острыми зубами.
Бюргеры, стоявшие у окон, ахнули и невольно подались назад.
Потому что на звуки дудки из всех домов стали выбегать крысы. Выползали из подвалов, прыгали с чердаков.
Крысы окружили крысолова со всех сторон.
А тот равнодушно пошел, прихрамывая, с площади. И все до одной крысы побежали вслед за ним. Стоило только умолкнуть дудке, как все несметное крысиное полчище останавливалось. Но опять начинала петь дудка. И снова крысы покорно устремлялись вслед за крысоловом.
Из улочки в улочку шел крысолов. Крыс становилось все больше и больше.
Выглядывали из окон мясники, колбасники, сапожники, золотых дел мастера. Ухмылялись. Что ни говори, а приятно смотреть вслед уходящей беде!
Трактирщик Иоганн Брандт встал в дверях трактира. Крысы так и хлынули из дверей, чуть не сбив с ног толстяка.
Вслед за крысоловом все крысы двинулись к городским воротам. Стражники едва успели укрыться в башнях.
Крысы вышли из города и черной лентой растянулись по дороге. Последние, отставшие, перебегали через подъемный мост – и вдогонку за крысоловом. Все заволоклось пылью. Несколько раз мелькнул черный плащ крысолова, рука с дудкой, петушиное перо…
Удаляясь, все тише и тише звучала дудка. Через час прибежали в город пастухи. Перебивая друг друга, рассказали:
– Крысолов вышел на берег реки Везер. Прыгнул в лодчонку, которая покачивалась тут же у берега. Не переставая играть на дудке, выплыл крысолов на середину Везера. Крысы бросились в воду и поплыли за ним, и плыли они до тех пор, пока не утонули все до одной. А было их такое множество, что из берегов вышел могучий Везер.
Ликует освобожденный от крыс город.
Радостно звучат колокола на всех соборах. Веселыми толпами идут по улицам горожане.
Спасен славный Гамельн! Спасен богатый Гамельн!
В ратуше слуги разливают вино в серебряные кубки. Сейчас не грех и выпить.
Вдруг из-за угла появился крысолов и пошел через площадь прямо к ратуше. Все так же была у него в руке дудка. Только одет он был иначе: в зеленом костюме охотника.
Переглянулись бюргеры. Платить? Э нет…
– Жилист и крепок этот крысолов, – шепнул бургомистр судье Каспару Геллеру, – такой хоть и хром, а унесет всю казну…
Крысолов вошел в ратушу. Никто и не поглядел в его сторону. Бургомистр отвернулся, Каспар Геллер уставился в окно.
Но, видно, крысолова было не так-то легко смутить. С ухмылкой вытащил он из-за пазухи мешок. Показался этот мешок бюргерам бездонным.
– Я свое слово сдержал. Теперь дело за вами, – сказал крысолов. – Как договорились. Столько золота, сколько смогу унести…
– Милейший… – Бургомистр в замешательстве развел руками, оглянулся на Гангеля Муна.
– Вот как? Не кошель, не суму – целый мешок золота?.. – хихикнул судья Гангель Мун и в притворном испуге выпучил глаза.
Кто-то еще негромко засмеялся. Ай да хитрец Гангель Мун! Вот как, значит, надо повернуть дело! Золото было обещано в шутку. А бедняга, видно, совсем ума решился: поверил всему. Да еще захватил с собою мешок.
Тут захохотали все. Бургомистр, советники, цеховые старшины[37].
– Мешок золота?
– Ха-ха-ха!
– Целый мешок!
– А за что?
– За дурацкие песни? За дудку?
– Уморил!
– Золото ему подавай! А не хочешь ли пинка?
Долго смеялись бюргеры. А странный пришелец молча стоял, и какая-то злобная радость проступала у него на лице. Добро бы просил, требовал обещанное!.. Нет, он молчал.
Хитрец Гангель Мун, с опаской косясь на крысолова, наклонился к уху бургомистра:
– Может, отсыпать ему горсть золота? Так… немного, для виду… А потом обложить податью людей победнее, кто вовсе не пострадал от крыс, потому что и так ничем не владел.
Но бургомистр от него отмахнулся. Откашлялся и голосом важным, но отечески ласковым сказал:
– Дело сделано. Надо, как обещано, расплатиться. По трудам и плата. Кошель серебра и выход из города через любые ворота.
А незнакомец тут же показал себя полным невежей. Кошелька не взял и, даже не поклонившись, повернулся спиной и вышел из зала. После него осталось слабое облачко серного дыма.
Тут уж совсем развеселились бюргеры. Славно вышло: разом избавились и от крыс, и от крысолова.
Громко звонят колокола Святого Бонифация. Все бюргеры с женами и слугами отправились в собор к воскресной обедне.
И никто из них не слышит, что снова на площади запела дудка.
«Можно! Можно! Можно! – поет дудка. – Сегодня все можно! Я поведу вас в зеленые рощи! На медовые заливные луга! Босиком по лужам! Зарыться в сено! Можно! Можно! Можно!»
Топот маленьких башмаков по деревянным лестницам, по каменным ступеням…
Из всех дверей выбегают дети. Бросив игру, бросив прялку, на бегу подтягивая чулок, дети бегут за крысоловом, жадно ловя звуки дудки.
Из каждого дома – дети. На каждой улице – дети.
Падают, разбивают коленки, потрут, подуют и бегут дальше. Веселые, с липкими пальцами, за щекой сласти, в кулаке горсть орехов – дети, сокровище Гамельна.
По улице бежит дочь бургомистра Марта. Розовое платье раздувает ветер. А одна нога не обута, только один башмачок натянула в спешке.
Вот уже городские ворота. Дети с топотом пробежали по подъемному мосту. А крысолов уводит их по дороге, мимо вересковых холмов все дальше, дальше…
Шли годы.
Однажды забрел в осиротевший Гамельн слепой странник.
За несколько медных монет пустил его трактирщик погреться у теплого очага. Слышал слепой, как стучат о деревянный стол кружки с пивом. И кто-то сказал:
– Откуда ты пришел, старик? Потешь нас рассказом почуднее, и я, так и быть, поднесу и тебе кружку с пивом.
И слепой старик начал рассказ:
– Много земель исходил я, и вот куда однажды привела меня судьба. Трудно слепцу вести счет времени: по теплу, идущему от солнца, по холоду, идущему от ночного неба, отличаю я день от ночи. Долго блуждал я по дремучему лесу. Вдруг услышал я звон колоколов. Для слепца звуки то же, что для кормчего свет маяка. Так, идя на звон колоколов, подошел я к какому-то городу. Стражники не окликнули меня. Я вошел в ворота и побрел по улице. Чутко прислушивался я ко всем звукам, стараясь понять, не завела ли меня судьба в недоброе место.
И не мог я не подивиться. Слышал я вокруг себя только молодые голоса. Как птица летал вокруг меня смех. В этом городе больше бегали, чем ходили. Кто-то вприпрыжку обгонял меня. Кто-то бежал мне навстречу. Слышал я, как мяч ударялся в стену. Все голоса были звонкие. Все шаги легкие, быстрые. И тогда понял я, что этот город населен одними юношами и девушками. И показалось мне: сложен весь этот город из светлого камня и солнечных лучей.
Был я радушно принят в первом же доме, куда постучал. А когда спросил я, как зовется этот город, странную сказку рассказал мне мой юный хозяин. Думаю, посмеялся он над бедным стариком, но я не сержусь на доброго юношу. Вот что рассказал он.
Когда были они маленькими детьми, увел их из родного города человек в зеленой одежде, игравший на дудке. Видно, был это сам дьявол, потому что завел он их прямо в глубину высокой горы. Но не хватило у него власти, чтобы загубить невинных детей, и после долгих скитаний во мраке прошли дети сквозь гору и очутились в безлюдном, диком месте.
Тогда из лесу пришли лани и кормили самых маленьких своим молоком. Без труда приручались дикие козы. Сначала жили дети в шалашах, а потом стали строить город. И легко поднимали они огромные камни, словно камни сами хотели сложиться в стены и башни.
И когда кончил слепец свой рассказ, услышал он старческие вздохи, глухие рыдания, идущие из самой глубины души. Глухой кашель и стоны.
Тогда понял странник, что вокруг него одни старики. И весь город показался ему мрачным, печальным и сложенным из темного камня.
В волнении, прерывающимися от слез голосами стали спрашивать старики:
– Но где же, где же, в какой стороне лежит тот юный, светлый город?
Но ничего не мог им сказать нищий слепой странник.
Жил в городе Севилье молодой дворянин по имени дон Жуан Тенорио.
Природа щедро наградила его красотой и умом. Любезный, веселый, приветливый, дон Жуан владел даром привлекать людские сердца. Даже хмурые старики, беседуя с ним, начинали улыбаться.
Он был смел – и доказал это в двух военных походах.
Он был богат и знатен, но не кичился своим богатством. Дон Жуана любили за простоту и щедрость.
Отец его дон Луис воспитал сына с большой заботой и во всем служил ему добрым примером. Когда дон Луис говорил о своем сыне, то высоко поднимал голову и глаза его светились гордостью.
Как-то раз он сказал дон Жуану:
– Сын мой, тебе уже двадцать лет. Пора подумать о женитьбе. Я не хочу принуждать тебя жениться на богатой и знатной, как делают иные не в меру суровые отцы. Ты волен выбрать невесту себе по сердцу.
Дон Жуан ответил со вздохом:
– Я сам думаю, что сыновний долг велит мне искать невесту. И я приглядывался ко многим девушкам. Порою одна из них казалась мне прекрасной и достойной любви, но когда я смотрел на нее пристально и долго, в красоте ее проступал изъян, незаметный вначале недостаток, и я уже не мог о нем забыть. О если бы можно было найти женщину совершенной красоты! Мне кажется, я не буду счастлив, пока не найду ее.
– Сын мой, ты на ложном пути, – с печалью и тревогой ответил дон Луис. – Ты выбираешь жену, как знаток выбирает картину. Полюби свою избранницу всей душой, взгляни на нее глазами любви, и она покажется тебе совершенством. Вот путь к счастью. Я любил твою матушку и не находил в красоте ее ни одного изъяна. Шли годы, а жена моя становилась для меня все милее и милее. В моих глазах матушка твоя всегда оставалась совершенством красоты. Вот мой совет: выбери себе невесту по сердцу и не гляди на нее никогда холодным взглядом оценщика. Любовь довершит остальное.
Внимательно выслушал дон Жуан эти слова и подумал, что отец его, может быть, прав.
Не прошло и месяца, как дон Жуан обручился с девушкой настолько милой и прелестной, что из тысячи красавиц нельзя было бы выбрать лучше.
Дон Луис был рад от души и готовился ласково встретить невесту в своем доме.
В доме с утра до вечера суетились мебельщики и обойщики. Слуги чистили серебряные подсвечники. Повара точили ножи и вертела, как солдат точит оружие накануне боя.
Осталось только два дня до свадьбы, когда дон Жуан навестил свою нареченную, чтобы, по обычаю, вручить ей богатый подарок.
Как раз перед самым его приходом девушку что-то огорчило, и она не сумела согнать с лица тень досады. Жених заметил, что лицо ее изменилось и словно подурнело. Губы стали тонкими и прямыми. Глаза потускнели и сузились.
Пристально посмотрел дон Жуан на свою невесту и не нашел в ней прежней прелести. В тот же день он расторг помолвку под каким-то пустым предлогом.
По городу поползли слухи, что неспроста дон Жуан отказался от невесты перед самой свадьбой. Девушка плакала, не осушая глаз. Погибло ее счастье, потеряно доброе имя.
Дон Луис сурово спросил сына:
– За что ты бросил свою невесту?
– Отец, глядеть на нее было бы для меня мукой, – ответил дон Жуан. – Я бы страдал всю жизнь, словно каторжник, прикованный к веслу галеры. Нет, я не могу на ней жениться.
Брат покинутой девушки вступился за ее честь и вызвал дон Жуана на поединок, но в искусстве фехтования дон Жуан не знал соперников. Шпага его поражала быстро и страшно, как молния.
Только скрестились шпаги, как брат невесты упал на землю с проколотой грудью. Раненого принесли домой на носилках. Он еле дышал.
Как только раненый немного оправился, он вместе со своей семьей навсегда покинул Севилью. Но, уезжая, он поклялся, что когда-нибудь отомстит обидчику, страшно отомстит. Так у дон Жуана появились первые враги.
Прошло немного времени, и дон Жуан посватался к девушке из небогатой семьи. Родители девушки были польщены и обрадованы. Какое счастье для бесприданницы!
Новая невеста дон Жуана была так хороша собою, что, когда она молилась в церкви, люди смотрели больше на нее, чем на изображения святых.
Дон Жуан часто навещал невесту и не сводил с нее придирчивых глаз, но лицо девушки всегда оставалось ясным и светлым. Она глядела на своего жениха и улыбалась. На беду, приехала из деревни ее замужняя старшая сестра. Была она толстой, краснолицей простушкой. Увидев дон Жуана, сестра громко ахнула:
– Ого, какой барин к нам посватался! Что за красавчик!
«И моя нареченная, быть может, станет похожа на эту глупую бабу», – со страхом подумал дон Жуан… и отказался от невесты.
Как только дон Луис узнал об этом, он поспешил к покинутой невесте, чтобы утешить ее. Он назначил девушке большое приданое и обещал найти для нее хорошего жениха. Но покинутая невеста не слушала утешений. Она потеряла рассудок с горя.
И тогда дон Луис сказал сыну:
– Уезжай из Севильи. Пусть утихнут шум и пересуды. И мне тоже нужно время, чтобы успокоиться. А сейчас мне слишком больно глядеть на тебя.
Дон Жуан уехал в Мадрид. Первое время ему было тяжело и грустно. Он винил себя в том, что случилось, и проводил ночи без сна, вспоминая укоры своего отца.
Но в Мадриде все было так удивительно, так необыкновенно! Дон Жуан завел себе новых друзей, был представлен ко двору и понравился королю. Блеск придворных балов ослепил дон Жуана. Он больше не вспоминал Севилью.
Как-то раз в одном знатном доме дон Жуан увидел девушку удивительной красоты. Казалось, возле нее никогда не может быть темно, так светились ее глаза.
То была дочь старого командора[38] ордена Подвязки, дона Гонсалеса де Ульоа. Командор прославился во многих сражениях. Вражеские мечи оставили на его лице глубокие шрамы.
«Вот она, моя подлинная избранница! – думал дон Жуан, глядя на дочь командора донну Анну[39]. – Кончились мои поиски. Эта девушка – совершенство красоты».
И он попросил руки донны Анны.
Нашлись люди, которые пробовали остеречь командора.
– Недобрые слухи ходят про дон Жуана, – говорили они. – Дон Жуан, как рассказывают, человек непостоянный. Нельзя ему верить.
Но дон Жуан так понравился командору, что старик не стал никого слушать.
А донна Анна отвечала:
– Я люблю его, и он меня любит. Отец мой согласен. О чем же больше говорить?
И она велела отказать от дома всем, кто осмеливался чернить ее жениха.
Дон Жуан был счастлив. Ждали только приезда его отца из Севильи, чтобы отпраздновать свадьбу.
Как-то раз жених с невестой сидели на скамье в большом саду, посреди которого стоял дворец командора. Донна Анна наклонилась, чтобы сорвать розу.
День был солнечный и ветреный. Облака то и дело закрывали солнце, и по лицу донны Анны пробегали золотые и темные тени. Дон Жуану показалось, что оно изменчиво, как отражение в зыбкой воде фонтана. Невольно для себя он стал вглядываться.
Вдруг дон Жуан с ужасом сказал себе:
«Не может быть! Как я не замечал раньше? Правый глаз чуть светлее левого… И черты лица не безупречны, нет в них полной соразмерности. Одна бровь чуть выше другой. Нижняя губа как будто чуть-чуть припухла. Донна Анна красива, но она не та единственная, которую я искал. Я снова ошибся и поймал только призрак совершенной красоты. А может быть, и нет ее на свете и все поиски мои напрасны? Я опять обманут!»
При этой мысли словно нож вонзился в сердце дон Жуана, и он с холодной злобой сказал донне Анне:
– Поглядите на эти розы! Они хороши, не правда ли? А знаете ли вы, что на Востоке из лепестков роз выжимают масло? Довольно пролить две-три капли, и зимою покажется, что вокруг цветет розовый сад. И это большая радость для одиноких. Я подарю вам флакон розового масла.
Донна Анна с удивлением посмотрела на своего жениха. Его лицо показалось ей бледным и холодным, как сталь меча.
А дон Жуан продолжал:
– Вы умеете вышивать розы, донна Анна?
– Да, и очень люблю.
– Вот занятие, способное скрасить многие часы печали и воспоминаний.
При этих словах девушка все поняла. Она с достоинством встала и вошла в дом.
Отцу она сказала:
– Отец, верните дон Жуану Тенорио его слово. Я никогда не выйду за него замуж. Ни за него и ни за кого другого.
Командор увидел, что донна Анна глубоко оскорблена. Он не стал расспрашивать дочь, а только сказал:
– Хочешь ли, чтобы я отомстил за тебя?
Донна Анна покачала головой.
– Но, может быть, ты со временем примешь сватовство другого жениха? Я ведь не вечен. Что ты будешь делать, одинокая, в пустом и печальном доме?
– Я буду вышивать розы, – ответила донна Анна с грустной улыбкой.
А дон Жуан покинул Мадрид и уехал в дальние края. Он побывал в Италии, во Франции, в Англии и всюду продолжал поиски совершенной красоты. Многие женщины казались ему прекрасными, но ненадолго. Каждый раз – и все быстрее – приходило разочарование.
А те, которых покинул дон Жуан, не забывали его так легко. Они грустили и плакали. Одна умерла с горя, другая ушла в монастырь, третья бросилась в реку…
Мужья, отцы или братья вступались за оскорбленных женщин.
Дон Жуана вызывали на поединок: клинок ударял о клинок, но дон Жуан всегда выходил победителем.
Сердце дон Жуана становилось все более недоступным для жалости.
«Пусть разбиваются эти грубые глиняные поделки, – думал он, – эти женщины, которые стараются выглядеть прекрасными при помощи белил, румян, златошвеек, кружевниц и портных. Это не я обманщик, а они обманщицы. Но донна Анна… Никого не любил я так, как донну Анну. Помню, в тот злосчастный день тени пробегали по ее лицу… Что, если глаза изменили мне и донна Анна все же совершенство красоты? Я хочу увидеть ее опять».
Дон Жуан вернулся в Мадрид. Но в дом командора ему не было доступа, а донна Анна, как ему сказали, нигде не бывала. Даже молилась она только в домашней капелле[40].
Здесь – и невидима! Здесь – и недоступна! Но разве дон Жуана можно остановить, если он что-нибудь задумал? Нет для него преград!
Однажды в темный осенний вечер дон Жуан перелез через высокую стену и незамеченным пробрался в сад командора. Окно в покоях донны Анны еще светится. Значит, она не спит.
Напротив окна рос высокий платан. Дон Жуан забрался на него и, цепляясь за ветви, заглянул в комнату.
Донна Анна читала книгу. Она побледнела и осунулась за эти годы, но самый взыскательный художник не захотел бы подправить в ее лице хотя бы одну черту.
Вдруг донна Анна подняла глаза. Она увидела за окном бледное лицо с черной бородой. Книга выпала из ее рук. Донна Анна бросилась из комнаты и стала звать на помощь. В доме захлопали двери, застучали ноги бегущих слуг.
Дон Жуан быстро спустился по стволу платана и спрыгнул на землю. Из дверей дома выскочили слуги с факелами и погнались за ним.
Дон Жуан стал отступать к ограде сада, обороняясь от наседавших на него людей ударами шпаги. Слуга дон Жуана сидел верхом на стене и держал наготове лестницу. Дон Жуан уже поставил ногу на первую ступеньку, как вдруг на него бросился со шпагой в руке сам старик командор.
– Что ты делаешь в моем саду, негодяй?! – крикнул командор. При свете факелов он узнал дон Жуана. – Стой, говорю тебе, и защищайся!
– Ты осмелился оскорбить меня? – И дон Жуан скрестил свою шпагу со шпагой старика.
Силы были слишком неравны, и командор упал на траву мертвым.
Велик был гнев короля. Герой многих войн, прославленный полководец убит ночью у порога собственного дома! Схватить убийцу и предать беспощадному суду! Но дон Жуан скрылся бесследно. Золото всюду открывало дорогу беглецу. Король объявил преступника вне закона. Но в тот же самый день дон Жуан благополучно отплыл от берегов Испании на собственном небольшом корабле.
В одном из портов Франции его нагнало письмо отца.
«Уже много ночей не сплю я, думая о тебе, – писал ему дон Луис. – Люди потеряли счет твоим жертвам. Каждый раз, убивая на поединке, ты отсекаешь клинком часть собственной души. Ты убиваешь самого себя. Опомнись, сын мой, пока сердце твое еще не совсем омертвело».
Дон Жуан разорвал письмо отца на мелкие клочки. Плыть дальше, дальше, как можно дальше…
Он старался не вспоминать про донну Анну. Тогда ли он ошибся, когда поверил в ее совершенную красоту, или тогда, когда в ней усомнился? Кто знает? Он всегда решал быстро и раз и навсегда, но здесь ничего решить не мог.
И дон Жуан упрямо продолжал свои поиски совершенной красоты. У него уже не было и тени надежды, но и отказаться от поисков он не мог. Иначе в его жизни не осталось бы никакого смысла.
Теперь он все меньше и меньше страдал после каждого разочарования. Понемногу дон Жуану стали казаться забавными его любовные приключения. Забавными, и только. Он смеялся, и в сердце его не было прежней боли, а только холод камня. Так было легче, так было совсем легко!
Дон Луис узнал, что имя его сына превратилось в обидную кличку. Какого-нибудь ветреника, непостоянного в любви, называли в ссоре донжуаном, и оскорбленный хватался за шпагу.
Прошло несколько лет. Старый король умер, а молодой любил веселых собеседников. Он вспомнил о дон Жуане, простил его и снова призвал ко двору.
Дон Жуан приехал в Мадрид. Он купил великолепный дом и стал принимать множество гостей. В доме его не умолкала музыка, рекой лилось вино. Для такой жизни нужно было много денег, и дон Жуан решил жениться на богатой вдове. Она была немолода, нехороша собой, но что из того! Дон Жуана это не смутило. Теперь ему было все равно!
Он часто бывал при дворе как самый приближенный человек, рассказывал королю множество забавных историй, и молодой король смеялся без конца. Он говорил, что дон Жуан настоящий его наставник. Многие в Испании ненавидели дон Жуана, но враги его могли надеяться только на тайную месть. Кто посмел бы напасть открыто на королевского любимца?
Неожиданно дон Жуана навестил отец. Дон Луис приехал в Мадрид, но предпочел остановиться не у сына, а на постоялом дворе…
Волосы дон Луиса побелели, глаза потухли, спина сгорбилась, словно сыновний позор лег на его плечи огромной тяжестью.
Дон Жуан учтиво встретил отца, усадил его в кресло и велел подать завтрак.
Настала минута молчания. Дон Луис с трудом начал разговор:
– Я много слышал о тебе, сын мой, последнее время…
– В самом деле слава моя так велика?
– Слава может быть белой или черной, как день и ночь, – ответил дон Луис. – Разве тебе все равно, каким ты останешься в памяти людей? Есть имена, которые светят вечным светом. А ты, как пожар, оставляешь после себя черный, выжженный след. Теперь про любого ветреника говорят: «Он настоящий донжуан», как злого человека зовут иродом, или предателя – иудой, или…
– Список можно продолжить, если вам угодно, – прервал отца дон Жуан. – Но оставим это. Не хотите ли отведать каплуна? Повар мой, право, недурен. Кстати, у меня есть для вас радостная новость, отец. Я наконец женюсь. Согласитесь, пора! На этот раз не беспокойтесь – не раздумаю.
– Да, я слышал, ты женишься на вдове, на богатой вдове, на сундуках с золотом. О если бы ты начал тем, чем кончил, я меньше бы презирал тебя! Во имя чего же страдало столько людей? Зачем ты покидал невест, убивал мужчин? Так вот чем кончились поиски совершенной красоты!
– Совершенная красота? Ее нет на свете, – улыбнулся дон Жуан, – я был глупым мечтателем. Нет совершенной красоты! Нет любви! Нет верности! Басни! Россказни! Смехотворные выдумки!
– Что же есть? – спросил дон Луис, бледнея.
Дон Жуан поднял свой бокал из венецианского стекла так, что лучи солнца заиграли в вине, красном, как кровь, и ничего не ответил. Багровый отблеск упал на лицо дон Жуана.
Тогда дон Луис встал и промолвил:
– Мне страшно быть с тобою… Прощай, сын мой, в этой жизни мы больше не увидимся… – И он пошел к выходу. У порога он все же обернулся и взглянул на сына.
Но дон Жуан не побежал за отцом и не вернул его, а продолжал медленными глотками пить вино.
Вечером дон Жуан пошел в один кабачок посмотреть на пляски цыган. Сопровождал его только один молодой паж. Дон Жуан надвинул шляпу на глаза – он не хотел быть узнанным.
Вдруг в глухом переулке на него напало несколько наемных убийц. Лица их были закрыты масками. Плащи ощетинились, прикрывая оружие…
Дон Жуан был отважен до безрассудства, но он понял, что надо спасаться бегством. Для таких головорезов нет законов чести – заколют в спину. Такая смерть казалась ему омерзительной и постыдной.
Дон Жуан бросился бежать, свернул в одну улицу, в другую, миновал какой-то пустырь и вдруг увидел перед собой одинокую часовню. Он с силой рванул дверь. А, не заперта! Дон Жуан проскользнул внутрь и очутился в полумраке. Огонек лампады не мог рассеять густые тени.
Дон Жуан перевел дыхание, поглядел вокруг и увидел надгробную статую. Наверное, она была изваяна по образу и подобию того, кто был похоронен в этой часовне.
Высокий воин из белого мрамора нес вечную стражу над могилой. Тяжелая рука горделиво лежала на щите. На нем был вырезан фамильный герб.
В часовню, запыхавшись и дрожа, вбежал испуганный паж:
– Сеньор, убийцы, кажется, потеряли наш след. Мы можем спрятаться здесь до утра, а дверь припрем изнутри.
– Недурная выдумка! Не прикажешь ли мне лечь спать без ужина вот на этой надгробной плите? Я сейчас так резво бежал, что не прочь закусить. Кто сегодня приглашен ко мне на ужин?
– Сегодня? Кажется, никто, сеньор. Вы собирались заночевать в кабачке.
– Ах, черт! Это досадно! В кабачок сейчас не сунешься – прирежут, как барана. Но погляди на это каменное чучело – как оно на нас пялит свои белые глаза. Прочти-ка надпись на могиле. Я хочу узнать, кто здесь похоронен.
Паж засветил свечу и поднес к надписи.
– Сеньор, это могила командора Гонсалеса де Ульоа, – сказал он, запинаясь. – Надпись гласит: «Здесь ждет благороднейший кабальеро, чтобы заслуженная месть постигла наконец его жестокого убийцу».
– Ба, командор, старый знакомый! – воскликнул дон Жуан. Опасность разгорячила его, и в нем кипело веселое бешенство. – Знаменитый командор, доблестный воин, ты вел за собой в сраженья многие знамена! А теперь стоишь здесь, высеченный из камня. Была ли слава твоя бела как день или черна как ночь? Теперь тебе все равно! Все равно! А помнишь ли, как ты ругал меня негодяем? Вот же тебе! – И дон Жуан схватил статую за мраморную бороду. – Приходи ко мне на ужин сегодня, мой неудавшийся тесть, слышишь? Живот твой, верно, ссохся от долгого поста… – И дон Жуан, отвернувшись, пошел прочь.
Тут молодой паж закричал не своим голосом:
– Сеньор мой, статуя кивнула головой. Она кивнула головой!
– Что ты мелешь, трус? У тебя от страха в глазах двоится, – спокойно отвечал дон Жуан.
Но все же он не захотел ни минуты долее оставаться в часовне и вышел на улицу. Будь что будет!
Скоро убийцы заметили его и снова бросились в погоню.
А скрыться было негде. И справа и слева тянулись белые каменные стены.
Ветер бросал сухую пыль в глаза. Слышался лай собак, кто-то поспешно запер ворота…
Редкие прохожие шарахались в стороны. Крестьянин спрятался за спину своего мула. Монах перекрестился и нахлобучил капюшон. Только оливы и смоковницы выглядывали из-за стен и протягивали навстречу дон Жуану длинные темные руки.
Дон Жуан решил прислониться спиной к стене и дорого продать свою жизнь. В нем уже разгорелась знакомая радость боя.
Вдруг он услышал стук колес, и из-за поворота улицы выехала карета, запряженная четверкой лошадей.
Дон Жуан рывком открыл дверцу и на ходу прыгнул в карету.
В карете сидела молодая дама с дуэньей. Обе они вскрикнули.
– Не бойтесь, благородные дамы, – стал успокаивать их дон Жуан. – Я не грабитель. За мной гонятся по пятам наемные головорезы, и я в смертельной опасности. Но если я встревожил вас, то скажите хоть слово, и я выпрыгну из кареты.
Молодая дама крикнула кучеру, который в испуге придержал лошадей:
– Гони во весь опор! Быстрее!
При звуках знакомого голоса дон Жуан вздрогнул. Донна Анна… Это была донна Анна! Пораженный, он не сразу мог найти слова для благодарности.
Донна Анна сказала ему:
– Выходите из кареты, сеньор. Вы уже на людной улице. Здесь вам ничто не грозит. Я должна была бы вонзить вам в сердце кинжал, чтобы отомстить за смерть моего отца. Но этого я не сделаю. Пусть небо покарает вас.
Карета остановилась. Дон Жуан отворил дверцу и оглянулся на донну Анну. Факелы стражников озарили ее лицо. И дон Жуан увидел, ясно увидел: она была совершенством красоты. Дверца захлопнулась, и карета покатила дальше.
Дон Жуан стряхнул с себя оцепенение и словно нехотя, тяжелыми шагами направился домой. Вскоре и молодой паж благополучно вернулся и начал рассказывать слугам чудеса о своей храбрости. Троих головорезов наколол на шпагу!
Дон Жуан сел за стол и велел подать себе ужин, досадуя на одиночество. Оно оставляло слишком много простора для мыслей. Паж еще не совсем твердой рукой налил вина в бокал и зажег восковые свечи.
«Если б свершилось чудо, – думал дон Жуан, опершись локтем на стол, – если б донна Анна простила меня… Но нет, что пользы! Я уже не могу любить по-настоящему. Слишком много страшных дел совершил я. Я, словно камень, скатился с крутого склона, и ничто уже не вернет меня на вершину! Но и жить без донны Анны я не могу… Слышал я, что пираты заставляют свою жертву пройти по доске, прежде чем низринуть в кипящее море. Я сам погнал себя на погибель. Вот он – конец доски».
Вдруг где-то внизу на улице, возле входных дверей, послышался какой-то непонятный шум. Казалось, что в дверь ударили тяжелым молотом. Испуганный крик, топот ног.
Дон Жуан нахмурил брови. Какая буйная ватага посмела ломиться в его дом?
В комнату вбежал привратник и сказал заплетающимся языком:
– Сеньор мой, в двери стучится какой-то гость… Только, сеньор, он каменный. Ей-богу, я не пьян! Вот и другие слуги видели, но они убежали, сеньор. Шмыгнули вверх по лестнице, словно мыши. Этот каменный идол говорит, будто вы его позвали на ужин. И как грохнет каменным кулачищем в дверь, чуть в щепки не разбил. Ей-богу, я не пьян…
– А ведь верно, я его пригласил, – ответил дон Жуан твердым голосом. – Ступай же и прими Каменного гостя с низким поклоном. А ты, паж мой, возьми подсвечник и посвети гостю на лестнице! Ну же! Что вы стали? Идите, я вам говорю!
Привратник и паж вышли.
Что-то со стуком покатилось по ступеням мраморной лестницы. Верно, паж выпустил подсвечник из ослабевшей руки.
Раздались шаги, мерные и тяжелые, как будто шагал в ногу целый отряд воинов. Посуда на столе запрыгала, зазвенела. Вбежал испуганный паж.
– Спасайтесь, сеньор, спасайтесь, если жизнь вам дорога! Каменный гость на пороге…
– Пусть войдет, – усмехнулся дон Жуан. – Теперь мне все равно!
Дверь распахнулась с такой силой, что одна из створок соскочила с петель и рухнула с грохотом.
Тяжело ступая большими плоскими ступнями, вошла статуя командора. Огни свечей легли набок и выпустили синие дымные языки.
– Вот я, дон Жуан! Ты звал меня, – сказал Каменный гость таким голосом, словно все ветры мира загудели в печной трубе.
– Здравствуй, Каменный гость, я рад тебе. Эй, паж, принеси больше свечей, придвинь золоченое кресло! Убежал… Хорошо, я сам придвину тебе кресло. Ты устал так долго стоять, командор. Побеседуем.
– Дай мне твою руку, дон Жуан, если ты рад мне. Дай пожать твою руку!
– Вот она, бери! – твердо и бестрепетно отвечал дон Жуан. – Ты мертв, да ведь и я не живее…
Каменный гость медленно взял руку дон Жуана и сжал, словно в тисках.
Дон Жуан застонал от боли:
– Пусти меня! Пусти меня, командор! О донна Анна! Или и не было тебя никогда? Проклинаю свое безумие! Проклинаю зеленую землю, проклинаю солнце, проклинаю все, что я погубил, – счастье, любовь, верность…
И тут глухо задрожала земля, раздвинулся навощенный пол под ногами, и Каменный гость с дон Жуаном провалились в бездну.
И земля снова сомкнулась над ними.
Случилось это в стародавние времена, теперь уже никто толком не помнит, когда это было.
Однажды ясным весенним утром молодой пастух Питер выгнал стадо на зеленую луговину возле реки. Было тихо. Крылья ветряных мельниц темнели вдали неподвижными крестами. Мимо берега лениво и медленно проплыл старый деревянный башмак, а то никто и не заметил бы, что вода движется.
Еще дальше, позади гряды крутых обветренных скал, шумело море. Казалось, великан вздыхает во сне.
Пастух был родом из этих мест. Каждый день он видел одно и то же: эти поля и луга и неторопливую, сонно текущую реку. Ему захотелось подняться на вершину утеса и поглядеть на море. Коровы щипали сочную высокую траву, а собачонка зорко стерегла стадо.
Молодой пастух пошел к далеким скалам, напевая по дороге песню:
У подножия зеленого холма притулился домик старого рыбака. Старик отдыхал на скамейке, покуривая трубку. Он ласково кивнул Питеру. Лицо у старика было цвета темной меди, а глаза словно выгорели от солнца.
– Славная песня, – сказал он. – Я и сам певал ее в молодости. Говорят, все в ней правда, каждое слово, да кто знает?
Пастух махнул рукой старому рыбаку и начал карабкаться вверх по скалистым уступам. Кривые ветки кустов цеплялись за полы куртки. Но вот он и на вершине. Пастух посмотрел кругом.
Стояло безветрие, но по морю все время катились широкие пологие волны.
Вот одна разбилась внизу, зашипела, затихла. За ней вторая… И вдруг в тишине послышался дальний приглушенный звон колоколов. Звон этот шел откуда-то снизу, будто поднимаясь по невидимой лестнице. Все громче и громче звучали колокола, и шум прибоя уже не мог заглушить их.
«Значит, и вправду на дне моря звонят колокола, – изумился Питер. – Словно радуются праздничному утру».
«Бом-м!» – глухо гудел могучий колокол, и ему на разные голоса торопливо и звонко вторили другие.
В этот миг в отдалении, за полосой прибоя, что-то ярко-ярко сверкнуло в волнах.
Солнце скрылось за облаком. И стало видно: это появился из волн золотой петух. Вот диво! Стоит петух на золотом шаре, а золотой шар укреплен на острие золотого шпиля. Растет и тянется к небу золотой шпиль, и бежит от него по воде светлая дорожка.
Вот появились из моря еще два золотых петуха, а вот уже видна над волнами крыша высокого дома, так богато украшенная, будто на дом надета драгоценная корона.
Питер взглянул вправо, взглянул влево… Там, где всего минуту назад катились пустынные волны, теперь виднелся густой лес стрельчатых шпилей, колоколен и башенок. Столько, что и не сосчитать!
«Бом-м!» – гремел большой колокол, и звонкие серебряные голоса малых колоколов подпевали ему: «Мы рады солнцу, рады свету! Мы вышли из моря, вышли из моря…»
Стаи стрижей взлетели с башен и закружились в небе, словно не могли нарадоваться голубому простору.
Смотрит Питер, глазам своим не верит. Выплывают из волн одна за другой островерхие крыши.
Еще несколько мгновений, и поднялся из морской пучины круглый остров. А на нем сияет, украшенный золотыми статуями, прекрасный город.
«Уж не сон ли я вижу? – подумал Питер. – Или, может быть, это радуга встала над морем и ослепила меня? О, если бы моя любимая Магдалена была здесь, рядышком, и видела это чудо!»
Питер протер глаза и больно ущипнул себя, чтобы увериться, не спит ли он? Но нет, город не исчез, как сонное видение.
Вот улицы, вот дома, десятки, сотни домов! Они стоят тесными рядами и похожи на золотые ульи. Вот высокий собор.
Три сторожевые башни охраняли вход в город: одна, самая большая, посередине и по обе стороны две другие, поменьше. В главной башне тяжелые медные ворота, а над ними щит с гербом: ларец, полный золота, и лев с разинутой пастью.
Шум прибоя затих. Море словно обмелело, и от самого берега поднялась со дна и протянулась к воротам песчаная коса, длиной шагов в триста.
«Будто подъемный мост», – подивился пастух. Он торопливо спустился с утеса, в кровь исцарапав ладони, и пошел к городу, увязая ногами в мокром песке.
Теперь колокола звонили так громко, что дрожал и сотрясался весь воздух кругом.
Питер подошел к высоким медным воротам и остановился.
«Только искусным мастерам под силу сделать такие ворота, – подумал Питер. – Ничего не скажешь, отменная работа! Их не сокрушить и полчищам врагов… А что, если вдруг откроются ворота? Войти мне в этот город или нет? Боязно как-то, однако и взглянуть на город охота. Э, да что думать попусту! Ворота все равно крепко-накрепко заперты…»
Вдруг Питер вздрогнул и невольно сделал шаг назад.
Померещилось ему: стоит в тени ворот прозрачная девушка, закрыв лицо руками. Длинные волосы ее, словно утренняя золотистая дымка, окутали плечи. А сама вся сжалась, дрожит, будто озябла.
Тут девушка опустила руки, и пастух увидел, что это его невеста Магдалена. Слезы текли по ее бледному лицу, и смотрела она на него с несказанной мольбой и тревогой.
«Храни тебя Господь, моя Магдалена! – с волнением подумал Питер. – Это, верно, твоя душа явилась, чтоб вовремя остеречь меня, чтоб я поскорей удалился от этого недоброго места. Так я и сделаю. Поспешу-ка я назад…»
Только он это подумал, послышались натужные хриплые крики:
– Эй, налегай, налегай сильнее! Петли заржавели. Все вместе, разом!
С лязгом и скрежетом растворились тяжелые ворота. Появился человек, одетый в пунцовый бархатный кафтан, украшенный гербом города. Человек вскинул золотую трубу и громко затрубил. Она звучала торжественно и призывно.
Питер глянул в открытые ворота, да так и замер на месте.
С высоких башен струйками сбегала вода. Легкий пар поднимался над кровлями. Дорога, мощенная разноцветными камнями, была мокрой, как после сильного дождя.
На маленькой площади толпились люди в нарядных, богатых одеждах. Они взволнованно переговаривались, вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть Питера.
– Вон он, смотрите! – послышались голоса. – К нам пожаловал гость. Какая радость! Он бедный, он, похоже, беднейший из бедных… Он нищий. У него заплаты на коленях, прорехи на локтях! Какая удача!
«Странный народ! Чему тут радоваться?» – удивился Питер.
Ему вдруг стало как-то не по себе, словно пахнуло на него холодным сырым ветром. Он хотел было уже повернуть назад, однако не тут-то было! Его со всех сторон окружила толпа пышно разодетых слуг. Они низко и почтительно кланялись ему, приглашая войти, подобострастно улыбались. Но двое дюжих молодцов крепко подхватили его под локти.
– Спятили вы, что ли! Пустите меня! – крикнул Питер.
Но слуги насильно повели его через площадь, вверх по улице.
Все дома тут, как видно, были построены в глубокую старину, но ничуть не обветшали. Было на что поглядеть: столбы из мрамора и лазурита, статуи людей, так искусно высеченные из камня, что казались живыми. Двери украшены золотом… В каждом окне узор из цветных стекол: вот роза, вот звезда, вот прекрасная девушка.
Двери лавок были широко открыты, а в них чего только нет, у Питера просто глаза разбежались. Купцы, стоя на пороге лавок, приветствовали его низкими поклонами, ласково кивали ему. И все же душу Питера томили неясный страх и тревога.
Посередине улицы били хвостами и разевали рты морские рыбы. Во все стороны испуганно разбегались крабы. Какая-то женщина выжимала подол намокшего платья, украшенного кружевом. Девушки расчесывали золотыми гребнями влажные волосы, чтобы они поскорей просохли под лучами солнца.
Но всего удивительнее было вот что! На крыше одного из домов стоял, накренившись, трехмачтовый корабль. В боку чернела глубокая пробоина, канаты перепутались, на грот-мачте – выцветший флаг с черепом и скрещенными костями. Еще заприметил пастух старую рыбацкую лодку. Крепко зацепилась она за острую башенку. Праздно свесились с бортов весла, на ветру трепетал видавший виды залатанный парус. Странным показалось все это Питеру.
«Кто же приплыл на этой лодке?» – с внезапной тоской подумал он.
Питера провели еще по нескольким улицам, и вот перед ним открылась широкая площадь. Со всех сторон ее окружали прекрасные здания: собор, ратуша и торговые ряды. А немного поодаль – дом, украшенный золотыми петушками.
Возле ратуши и на ступенях собора стояли люди. На мужчинах были длинные мантии, отороченные куньим и собольим мехом.
На женщинах сверкало множество украшений: ожерелья и пряжки, серьги и перстни. А одеты они были все только в парчу и атлас.
Так гордо, так высокомерно глядели эти люди, словно им принадлежали все сокровища земли. На мостовой лежала золотая подкова, и кто-то небрежным пинком отшвырнул ее прочь.
Слуги остановились и отпустили руки Питера.
Из толпы вышел человек с тяжелой золотой цепью на груди и сказал медленно и важно:
– Здравствуй, гость наш, добро пожаловать! Все мы, именитые купцы нашего города, вышли тебе навстречу. Оцени оказанную тебе честь. А теперь твоя очередь говорить. Скажи нам, кто ты? Как тебя зовут? Богат ты или беден?
– Мой почтенный господин! Я пастух, служу по найму. Зовут меня Питер. Выгнал я нынче утром хозяйских коров пастись на лужок и вот, волей или неволей, попал в ваш город.
– Мы все рады тебе, Питер! Значит, ты беден? Что ж, прекрасно! Или, вернее сказать, горе невелико. Но скажи мне, ты женат или еще одинок?
– Я один на свете, нет у меня ни кола ни двора. Вот прикоплю немного денег, куплю корову, тогда и женюсь. Может, и домик построю, я мастак работать топором. Вот и все. Если подумать, так бедному человеку о себе и рассказать-то нечего.
– Э, да ты в счастливый час родился, милый сынок мой Питер! Это говорю тебе я, старшина купцов – господин Ангесхольм! Принесите сюда ключ, да поживее!
Тотчас принесли подушку из красного бархата, а на ней – большой тяжелый ключ с тремя зубцами.
– Вот тебе ключ от самого лучшего, от самого красивого дома в нашем городе. Видишь, как горят на его крыше золотые петухи? Закинь голову и посмотри, Питер! Этот дом мы дарим тебе. Он полон несметного добра от чердака до подвала. Останься с нами и живи в нашем городе.
Старшина купцов подошел к пастуху, по-отечески положил руку ему на плечо.
– Слушай, Питер, да смекай хорошенько. Не случайно, не сгоряча назвал я тебя своим милым сынком. Решил я с тобой породниться, хочу, чтоб ты стал моим зятем. Бог даровал мне двух дочерей-красавиц: Элинетту и Лионетту. Дружны и неразлучны были мои дочурки. Думалось мне, ничто не может омрачить их счастья, но судьба решила иначе…
Тут, не договорив, умолк господин Ангесхольм. Прикусил губу, нахмурил седые брови. Затуманился его взор, видно было, что он с трудом сдерживает тайную боль каких-то тяжких воспоминаний.
Печальный вздох пролетел над толпой. Женщина в белом чепце опустила голову, молодой осанистый купец отвернулся, а кудрявая девушка смахнула с ресниц слезинку.
– Ну, да не о том речь! – спохватился господин Ангесхольм. – Ступай, старая кормилица, кликни мою младшенькую! Скажи Лионетте – я зову ее. Хочу, чтоб вышла она к нам сюда на площадь.
– Сейчас, сейчас, господин Ангесхольм! – засуетилась кормилица. Одышливо охая, поднялась по лестнице, скрылась в доме.
В высоких стрельчатых дверях показалась стройная девушка. Плавным шагом спустилась она по мраморным ступеням. Ее лицо было скрыто кружевным покрывалом, зыбким и узорным, как морская пена. Шитое серебром платье отяжелело от влаги.
Господин Ангесхольм своей рукой откинул покрывало, и замерли люди на площади, завороженные дивной красотой девушки.
Да, несказанно прекрасна была Лионетта! Бледно-золотые кудри придерживал алмазный обруч, но один непокорный локон упал ей на лоб. Она подняла длинные ресницы и поглядела на Питера. Казалось, само море подарило бездонную глубину ее глазам.
– Что, хороша? – воскликнул седой купец. – Молчишь, парень, онемел от радости? Еще бы! Ты и мечтать не смел о такой невесте. Ну, что скажешь?
И странное дело! Померещилась Питеру тайная мольба во взгляде прекрасной девушки. «Не отвергай меня, Питер! Скажи, что берешь меня в жены…» – словно говорили ее глаза.
В замешательстве стоял молодой пастух, не в силах вымолвить и слова. Купцы, все как один, выжидающе смотрели на него. А Лионетта призывно протянула к нему нежные руки, украшенные тяжелыми золотыми браслетами.
Наконец Питер собрался с духом и заговорил:
– Благодарю вас за великую честь, господа купцы! Уж вы не держите на меня зла, но никак не могу я согласиться. Поклялся я в верности Магдалене, девушке из моего родного селения. Работает она простой служанкой у господ. Считает дни, все надеется, что прикоплю я деньжат и мы поженимся. Нет слов, хороша ваша невеста, но отпустите меня!
Гневно взглянул на него господин Ангесхольм из-под насупленных бровей. Но пересилил себя, принялся вкрадчиво уговаривать, как мед полились слова:
– Опомнись, любезный сынок мой Питер! Пожалеешь потом, ох как пожалеешь! Что тебе нищая служанка с шершавыми руками? Нечего сказать, велика радость купить корову да выстроить кособокую лачугу! Не поленись, сынок, войди в дом с золотыми петухами на крыше. Только подумай, он твой, ты в нем полный хозяин! Откинь сомнения, подай руку своей невесте!
Но упрямо покачал головой Питер:
– Вы так добры ко мне, совестно отказываться. Но делать нечего, дал я обещание моей Магдалене и не нарушу его, хотя бы небо надо мной затмилось и земля ушла из-под ног.
– Замолчи, замолчи, несчастный! – побледнел господин Ангесхольм. – Какие страшные слова!
Вдруг городской глашатай поднес к губам золотую трубу и протяжно протрубил один раз.
Точно ветер, предвестник бури, пролетел над площадью. Толпа зашумела. Все принялись уламывать и упрашивать пастуха.
Купцы прикатили бочки, набитые золотом. Бросали к его ногам драгоценные кубки, цепи, унизанные алмазами, перстни, кошельки. Разворачивали перед ним шелк, похожий на цветущий луг, бесценные ковры. Но Питер только виновато вздыхал и стоял, не поднимая головы.
– Пошли тебе Господь, прекрасная Лионетта, жениха, достойного тебя, – наконец сказал он, – именитого и знатного родом, не то что я. А меня отпустите восвояси, бросил я хозяйское стадо без присмотра.
– Значит, мы мало посулили тебе! – еще больше встревожились купцы. – Бери, пастух, бери все, что тебе приглянулось. Требуй от нас чего хочешь, не пожалеем. Что клятвы и обещания, что дал ты нищей девчонке? Звук пустой!
Городской глашатай снова вскинул кверху трубу, два раза громко протрубил и вскричал:
– Скоро полдень, граждане нашего города! Скоро полдень, торопитесь!
Старшина купцов схватил пастуха за плечо. Голос его дрожал и прерывался:
– Спаси нас, пастух! Мы откроем тебе великую тайну. Лишь раз в сто лет, на одно только утро, выходит наш город из пучины моря. Колокола возвестят полдень, и он снова погрузится на самое дно. Но если за это время войдет в наш город юноша и женится на одной из наших девушек, то с города будет снято проклятье и море больше не поглотит его. Спаси нас, Питер, мы все молим тебя!
Услышав это, пастух бросил свою шапку на землю и закричал:
– Какая беда! Какая беда! Я готов отдать свою жизнь, чтобы спасти ваш город. Но я не могу нарушить клятву верности, не могу!
Тут пастух увидел, что лица стоявших вокруг него людей исказились от лютой злобы. Опасный огонь засверкал в глазах.
– Тогда ты уйдешь под воду вместе с нами! – загремел старшина купцов. – Такое уже бывало. Вон взгляни на него! – И он указал на смуглого человека с серьгой в ухе. – Это капитан разбойничьего корабля. Сто лет назад ранним утром он вошел в наш город, но освободить его не смог. Нехотя, скрепя сердце, дала свое согласие Лионетта. Ради всех нас, ради спасения родного города решилась она. Только скрыл от нас презренный лжец, что ждет его на берегу жена с малыми ребятишками. И как же открылся безбожный обман? Лишь переступил подлый разбойник порог святого храма – пошатнулся крест на алтаре, и одна за другой погасли все свечи. Делать нечего, пришлось признаться мошеннику во всем. Однако мы сказали ему: «Ступай прочь из нашего города! Поторопись, еще успеешь». Но жадность сгубила его. Заприметил он золотое корыто, из которого ели свиньи. Взвалил он на плечи золотое корыто и, согнувшись в три погибели, заковылял к воротам. Да поздно. В последний раз протрубил глашатай и…
Не договорив, умолк господин Ангесхольм и только махнул рукой.
Тут капитан разбойничьего корабля по-волчьи оскалил зубы и выхватил из-за пояса нож.
– Да что вы нянчитесь с ним, глупцы! – завопил он. – Скрутить ему руки, отвести в церковь да силком обвенчать с девушкой, а не то я всажу ему клинок в горло. Скоро полдень! Скоро полдень!
Стражники окружили пастуха и хотели было схватить его. Но Лионетта выступила вперед, властно подняла руку и крикнула ясным, звонким голосом:
– Я отпускаю его! Слышите? В память моей несчастной сестры Элинетты я отпускаю его на свободу! Беги, пастух, пока не поздно, беги!
Вдруг земля под ногами дрогнула и подалась вниз. Зашатались дома, зазвенели цветные стекла. Отчаянно закричали птицы, опускаясь на кровли домов.
Стражники оцепенели, словно к месту приросли.
В последний раз взглянул Питер на прекрасную Лионетту. Печаль и безнадежность светились в ее синих глазах. Низко поклонился ей Питер, повернулся и бросился со всех ног вниз по улице. А за его спиной, и все ближе, топот, крики, проклятья. Полетели камни, мимо просвистел нож.
Вот и городские ворота. Открыты настежь.
В этот миг в третий раз прозвучала золотая труба городского глашатая. Прозвучала отчаянно, обреченно… С лязгом и скрипом начали закрываться медные ворота. Вот уже осталась маленькая щелка. А в нее льются солнечные лучи… В последний миг успел Питер проскочить между тяжелыми створками, и они защемили полу его куртки. Но куртка была старая, изношенная, и пола легко оторвалась.
Пастух побежал по песчаной косе. Он бежал так быстро, как никогда в жизни, а песчаная коса оседала под ним, уходила в море. Вот он уже по колени в воде, вот по пояс, вот по самые плечи. Тут волны страшно закипели вокруг него… Да слава Богу, до берега уже рукой подать.
Питер торопливо взобрался на прибрежный холм, цепляясь за ветки кустов.
Один за другим стали затихать колокола. Дольше всех, заунывно и протяжно, как в дни больших похорон, гудел большой колокол на башне собора. Но и этот колокол звучал все глуше и глуше. И вот уже все заглушил шум прибоя…
Питер оглянулся с вершины холма, и сердце его сжалось от боли. Перед ним расстилалось пустынное море. Последний раз блеснул в волнах золотой петушок и пропал из глаз.
Пастух медленно пошел с холма вниз, туда, где сидел у дверей своей хижины старый рыбак.
Старик вынул трубку изо рта:
– Что с тобой, парень? На тебе лица нет.
– Разве ты ничего не слышал? – спросил в свой черед молодой пастух. – Не слышал звука труб и колокольного звона?
Старик пристально поглядел на него и показал рукой на скамейку:
– Садись рядом со мной и расскажи, что с тобой приключилось.
Все рассказал Питер старику, все, что видел и слышал.
– Так и потонул он снова в морских волнах. И осталась там между створками медных ворот пола моей куртки. Поведай мне, добрый человек, может быть, ты и раньше слышал об этом городе?
– Слышал, и не раз. Наши отцы и деды говорили нам, что глубоко-глубоко на морском дне стоит большой прекрасный город. Когда-то, много сот лет назад, не было богаче города на всем побережье нашего моря. Золотой город – вот как прозвали его люди.
Сядь поближе да послушай. Вспомнилось мне предание, старое, как эти седые обветренные скалы.
Учат нас святые отцы: трудно богатому спасти свою бессмертную душу.
Жадность, зависть, вечный страх за свои сокровища одолевают их, ожесточают сердца скупых и богатых.
Так и случилось с жителями Золотого города. Потеряли они покой, всюду чудился им хитрый сговор, подвох да обман. Выставят стражу вокруг дома – гложут их недобрые подозрения и тревога. А ну как кто-нибудь подкупит корыстного слугу. Слаб человечишка, падок на золото, продаст своего хозяина за пригоршню монет. По ночам, вздрагивая от каждого шороха, со свечой в руке обходили купцы притихшие залы и лестницы.
Но пуще всего боялись они чужаков да приезжих. От них жди беды и разорения! Мало ли на свете охотников до легкой наживы?
Вконец истомившись от бессонных ночей и тревоги, вот что порешили именитые купцы. Только подойдет к острову корабль под незнакомым флагом, тут же всех моряков, от капитана до матроса, с показной лаской да поклонами пригласить в пиршественную залу. Не забыть никого, даже смышленого мальчугана-юнгу. В зале уже ломятся столы от невиданных заморских яств. Накормят всех гостей до отвала, а потом опоят крепким сонным зельем. А только опустится темный полог ночи на город, станут догорать свечи в золотых подсвечниках – хлопнет в ладоши старшина купцов. Один за другим бесшумно скользнут в залу слуги в черных плащах и масках. Все как один – отпетые негодяи, что давно уже запродали души дьяволу. Эти знают свое дело, им не впервой.
Без лишнего шума – каждому камень на шею. А потом одного за другим сбросят несчастных вниз с отвесной скалы в кипящую морскую пучину.
– Проснутся наши гости на дне морском, то-то удивятся! – усмехались купцы.
Довольные, усталые, расходились купцы по домам. Спи спокойно, Золотой город! Засовы и замки на дверях, луна освещает пустынные улицы.
Приказали купцы стрелять с башен в пролетающих над островом лебедей и чаек. Хоть и на своем птичьем языке, а могут разболтать глупые птицы о несметных сокровищах Золотого города.
Так год за годом жили да собирали богатство купцы. Радовались, что забыли люди про их остров, словно окружен он невидимой стеной.
Однажды проснулись жители Золотого города от воя и свиста ветра. Разбушевалось море. С грохотом бросает пенные валы на крутые утесы. Пробило дно утлой рыбацкой лодчонки, чудом уцелел молодой рыбак. Нашли его утром на узкой полосе песка под скалой. Рассечен висок, в кровь ободраны ладони. Но вскочил на ноги рыбак, радуется – жив остался.
Перемигнулись купцы. Что ж, до вечера далеко. Пусть пока погуляет по городу парень, полюбуется напоследок невиданными красотами да убранством.
И надо же такому случиться: на площади перед ратушей повстречались нищий рыбак и старшая дочь богатея-купца Элинетта. Повстречались и полюбили друг друга с первого взгляда.
Две дочери было у старшины купцов: Элинетта и Лионетта, обе несказанной красоты и прелести. Пуще всех богатств берег их отец. Мечталось ему, зашлют сватов к нему самые знатные женихи города, и несметно приумножится его добро.
Вошел в пышные купеческие покои рыбак, даже не посмотрел по сторонам, невежа, будто привык он видеть мрамор да золотую утварь и не впервой ему ходить по бесценным коврам. Не сводит он упоенного взора с прекрасной Элинетты. Глядит – не наглядится.
– Вот мой избранник, батюшка! – с улыбкой нежности сказала Элинетта. – Верю, это моя судьба. Жестокая буря, я благословляю тебя! Пенные волны, низкий вам поклон! Вы принесли мне счастье! Отец, порадуйся вместе со мной.
Потемнел лицом купец. Знает он упрямый нрав своей дочери: горяча, несговорчива, вся в него. Потому, хитрец, прикинулся радушным хозяином, лукаво согласился для вида.
Допоздна горели жаркие свечи за праздничным столом.
Заснула Элинетта в своей опочивальне. Лунный луч надел ей на тонкие пальцы серебряные кольца. Крепок сон юности, спит она беспечно, доверчиво, ни о чем не догадывается.
Опоенный густым темным зельем, в глубоком забытьи лежит среди разбросанных парчовых подушек молодой рыбак.
Словно черные тени, скользнули в зал проворные, ловкие слуги.
– Тоже мне сыскался женишок! – с насмешкой прошипел купец. – Не слишком ли жирный кусок ты выбрал? Смотри не подавись! А ну, за дело, молодцы…
Слуги подхватили юношу.
Под покровом ночи свершилось безбожное дело. Только плеснула волна под скалой, разбилась лунная дорожка, и все стихло.
Утром сказал отец Элинетте, ласково приглаживая ее светлые кудри:
– Милое мое дитя, боюсь, я принес недобрые вести. Нынешней ночью пристал к нашему острову пиратский корабль. Встретился твой жених с одноглазым капитаном и долго, заполночь, длилась их беседа. Посулил ему одноглазый разбойник легкую наживу да разгульные попойки в портовых кабаках. Все забыл твой беспутный жених, все попрал и предал, отплыл чуть свет на пиратском корабле. И ты забудь его, моя нежная девочка, он не стоит одной твоей слезы!
Пристальным испытующим взором посмотрела Элинетта на отца, ничего не ответила, только страдальчески нахмурила тонкие брови, словно стараясь разгадать внезапную загадку.
Однажды в ясный тихий полдень поднялась из волн красавица-русалка. Плечи точно высечены из зеленого мрамора. Глаза лукавые, прозрачные. Длинные волосы переплетены морскими травами и нитями переливчатого жемчуга. А в тонких прозрачных пальцах держит шелковый платок, шитый золотом.
Увидела Элинетта русалку, горестно вскрикнула и как подкошенная упала на руки подоспевших служанок.
– Мой, мой платок! Сама вышивала. Подарила я его любимому… Со дна морского подает мне знак. Уж не прогневался ли на меня за что? Или зовет меня к себе, торопит?
Горюет отец, не осушает глаз мать. Лионетта обнимает любимую сестру, целует руки, молит успокоиться. Но Элинетта то упрямо молчит, то тихонько рассмеется, погрозит пальчиком. Причудливы, несвязны ее речи, все твердит о подводных дворцах из хрусталя и узорных коралловых гротах.
– Нету денег у морского царя. Но плывут ему прямо в руки золотые рыбки, – рассказывает Элинетта, а сама глядит, как малое дитя. – Но не печалься, батюшка. Соберу я тебе столько крупного жемчуга, сколько пожелаешь. Много на дне кладов с затонувших кораблей. Сверкают на дне золотые монеты. Вволю натешишься, отец! Ведь я знаю, больше всего на свете ты любишь золото…
Только обуют ее служанки, сбросит она с ног башмачки, босая бежит на морской берег. Наклонится над волнами так низко, что намокнут упавшие в беспорядке кудрявые волосы.
– Милый, мой милый, – шепчет Элинетта. – Верно, полюбился ты морскому царю, вижу, застлал он наше брачное ложе мягкими изумрудными травами. Жди меня, скоро мы свидимся…
Как-то утром вошли служанки в спальню Элинетты – нет ее! Искали, звали – все понапрасну. С тех пор никто не видел больше прекрасную девушку.
Однажды проснулись жители города и видят: висят в воздухе прозрачные дома и башни. Они не помеха солнечным лучам. Вон птица свободно пролетела сквозь них. Встал над городом его двойник. Все в точности повторяет отражение: каждый дом, каждый шпиль, каждую башенку.
Многие испугались:
– Это недобрый знак. Видно, гибель грозит городу. Бежим отсюда, пока не поздно.
– Как? – засмеялись самые богатые. – Покинуть наши дома, наши лавки и все наши сокровища! Все бросить из-за пустых бабьих страхов? Наш город окружен крепкими стенами, что с ним может случиться?..
Умолк старый рыбак, тяжко-тяжко вздохнул и прислонился спиной к нагретому солнцем камню.
– А дальше сам догадайся, мой мальчик, что случилось с Золотым городом, проклятым Богом за грехи. Молчит об этом древнее предание…
Замолчал старый рыбак, притомившись, потом зорко глянул на Питера.
– За всю свою долгую жизнь впервые повстречал я человека, которому довелось побывать в Золотом городе. Ты прошел по его улицам, видел все его редкости и диковинки, золотые статуи и дворцы. Ты смог заглянуть людям в глаза. Но скажи мне, старику, видел ли ты в их глазах хоть малую искру радости и света? Что молчишь? Задумался?.. Ах, Питер, Питер… Знай же, время для жителей Золотого города навсегда остановилось. Не стареют они и не умирают. Но живут они в несказанной тоске и печали, ничто их не тешит и не веселит, потому что их души вечно тоскуют по Божьему миру…
– Этот город… Как его звали? – Питер даже привстал от волнения. – Хотелось бы мне знать его имя!
– Одни зовут его Золотым городом. Ну а другие говорят, будто имя его Винета.
– Винета? – задумчиво повторил пастух. – Винета… Как красиво звучит… Боюсь, до конца моих дней не утешусь я, что не спас Золотой город. Да только разве мог я нарушить свою клятву?
– Не горюй, ты поступил так, как должно, – хлопнул его по плечу старый рыбак. – И пошли Бог счастья тебе и твоей милой Магдалене, да чтоб поскорей сыграть вам свадебку…
Питер попрощался со старым рыбаком и стал спускаться в зеленую долину. И пока он шел, не умолкая звучал в его ушах старинный напев:
Мягкие весенние сумерки окутали высокие башни замка Блайи.
С озера потянулись длинные ленты тумана. В саду среди темной зелени слабо светились белые розы и лилии. Хозяин замка, принц Джауфре Рюдель, стоял у окна. Снизу из сада поднимался густой аромат ночных цветов. Дрожащие звезды казались серебряным песком, рассыпанным по небосклону.
– Жаль зажигать свечи, – промолвил принц Джауфре, вглядываясь в сумеречную глубину сада. – Исчезнет вся эта красота… И все же пора. Эй, зажгите свечи, внесите факелы!
Слуги засуетились. Яркий свет озарил богато убранную залу, сверкнул на мраморе колонн, на драгоценной утвари.
Гости, сидящие за столом, еще молчали, зачарованные тишиной наступающей ночи.
Здесь собрались знаменитые трубадуры – певцы и поэты. Одни были одеты в атлас и бархат, у многих на груди сверкали золотые цепи с древним гербом их рода. Другие больше походили на нищих бродяг: суровые, обветренные лица, видавшие непогоду плащи. Но слава каждого из них, как птица, не зная границ, перелетала из страны в страну.
– Клянусь, весна всего прекрасней в нашем Провансе! – воскликнул рыцарь Бертран Аламенон и звонко стукнул кубком по столу. – В замке Блайи она упоительно хороша! Здесь сплелись воедино весна и поэзия, а значит, и любовь – владычица песен.
Послышались одобрительные возгласы. Паж поспешил наполнить кубок вином.
– Мои дорогие гости! – промолвил принц Джауфре. – Я собрал нынче на пиршество тех, кто всего ближе моему сердцу. Но тише, тише! Запел самый малый и самый великий трубадур – соловей. Как лелеет он каждый звук, как сплетает их в кружево!
Все примолкли. Только журчал ручей среди роз, а невидимый в темноте соловей рассыпал переливчатые трели.
Джауфре Рюдель заговорил снова:
– Знайте, друзья мои, завтра я отправляюсь в Крестовый поход. Со мной едут доблестный Маркабрю и мой друг и соратник рыцарь Бертран Аламенон. Наш пир прощальный. На одежды уже нашиты нагрудные кресты. Но здесь за накрытыми столами пусть звучат песни и беседы о весне и любви. Пускай звенят кубки, пенится вино.
– Для начала дозволь спросить тебя, принц, – сказал Маркабрю, – избрал ли ты владычицу сердца – Прекрасную Даму, чтобы посвятить ей свои победы и заслужить благосклонную улыбку? Ты долго медлил…
– Я всегда хотел, чтобы в моей избраннице красота и высокие чувства слились воедино. В ранней юности меня постигли горькие разочарования. Я готов, говорил я себе, полюбить красавицу любой страны, белую, как лилия, или черноокую смуглянку. Лишь бы она была моей воплощенной мечтой. Долго искал я и наконец нашел ее – Прекрасную Даму, радость и любовь моего сердца.
– Кто же она? – хором вскричали гости.
– Прекрасная Мелисанда, принцесса дальнего Триполи.
– Так ты побывал в Триполи, за морем?
– Нет, я никогда не видел чудесной девы, никогда. Она моя принцесса-мечта, моя принцесса-греза. Все обольщения мира меркнут перед ней. Мечта не изменит, не поблекнет, но вечно будет моей путеводной звездой. Я даже не ищу встречи с принцессой Мелисандой. Но образ ее всегда передо мной.
– Нет, такая прихоть поэта не по мне, – усмехнулся Маркабрю. – Я должен усладить свой взор красотой, тогда, быть может, полюблю. Но не с чужих слов.
– А я так славлю любовь-молнию, с первого взгляда! – воскликнул Бертран.
– Верно, верно, дяденька, – поддакнул шут, брякнув бубенцами. – Взглянешь еще разок, ан кривобока.
Все засмеялись.
Вечерело. Джауфре Рюдель запел тихо-тихо, словно про себя:
Не продолжаю… Эта песня слишком грустна для дружеского пира.
Тут встал один бродячий трубадур, в изношенной рясе пилигрима[41].
– Дозвольте вам поведать, я посетил святые места и много бродил по приморскому побережью во владениях крестоносцев. И в Антиохии побывал, и в Эдессе. Не миновал и Триполи. Видел не раз принцессу Мелисанду. Она царит там совсем юная, но разумная не по летам. Сердечна, добра, привечает странников. Щедроты принцессы беспримерны… Пел я для нее о дальней любви принца Джауфре Рюделя, о его заветной мечте, она же, внимая песням, перебирала струны лютни. И повелела записать стихи принца золочеными буквами.
– Неужели? – просиял от радости Джауфре Рюдель.
– О, принцесса так чутко постигает песню и музыку! И речь ее, словно музыка, ласкает слух.
– Но какова она собой? – нетерпеливо воскликнул один из трубадуров.
– Поведай о ее красоте, как умеешь, – потребовали гости.
– Золотые кудри облаком вьются вокруг ее дивного лица, лазоревые очи сияют, как весеннее небо, а уста – пурпурные розы. Я не встречал девы прекрасней.
– Она венец красоты, – возгласил другой странствующий певец.
– Погорели все ваши избранницы, дорогие гости, – захихикал шут. – Да мне-то что? Моя милашка так и останется милашкой. – И он опять зазвенел колокольчиками.
Но принц Джауфре замер словно в забытьи.
– Когда мы переправимся через море, я буду ближе к тебе, принцесса-мечта, – шепнул он.
Долго пели и спорили трубадуры о любви. Каждый требовал первенства для своей Прекрасной Дамы.
Наконец все в замке стихло, но ненадолго. Занялась заря, и громко запели трубы. На дороге строились ряды крестоносцев. Развевались знамена с гербами, сверкали доспехи. Во главе каждого отряда знатные рыцари. Впереди всех – принц Джауфре Рюдель, за ним – его верный друг Бертран Аламенон.
– В путь, друзья мои, соратники! – воззвал к воинам Джауфре Рюдель, привстав на стременах. – Настало время нам, воинам Прованса, показать нашу доблесть во имя благой цели. Первый Крестовый поход принес много побед и славы, да будет столь же счастлив наш ратный труд. Вперед, и только вперед!
И шествие торжественно тронулось с места.
В толпе провожающих зарыдали женщины. Даже егоза шут размазывал слезы по щекам, громко всхлипывая. Но все заглушил хор добрых пожеланий.
В последний раз оглянулся принц Джауфре на зубчатые стены родного замка. И в тот же миг, как легкое дуновение, пронеслась перед ним его мечта, его дальняя любовь.
Воины скрылись из виду. И медленно, словно нехотя, затворились ворота.
Долог был путь. Усталые, пыльные крестоносцы спустились с высоких гор длинной лентой к морю. О, как порадовал их свежий морской ветер!
В гавани стояла наготове флотилия кораблей.
У принца Джауфре был свой корабль. Опытный кормчий собрал бывалых моряков и сильных гребцов. Посреди корабля – шатер для принца.
Принц Джауфре с юным оруженосцем, рыцарь Бертран и еще двадцать воинов вступили на корабль и осенили себя крестным знамением. Теперь осталось ждать сигнала.
– А что там плавает возле берега? – спросил один воин. – Всех цветов радуги, ну, залюбуешься. Я схватил было одну диковину, а она меня как обожжет. Ух ты!
Все моряки со смеху попадали.
– Это медуза, – поучительно сказал кормчий. – У нас в море не все хватай, что увидишь. Эй, эй, слышите, трубят: «Поднять якорь!» За дело! Да поживей, раззявы!
Загремели якорные цепи, ветер надул паруса.
Плавание в Палестину удалось на славу. Только одна буря налетела, да ненадолго.
Принц Джауфре стоял на носу корабля и смотрел вдаль.
– Где же святые места? – спросил он кормчего.
– Вот гляди, принц! – Кормчий описал рукой широкую дугу. – Все приморье покорилось крестоносцам, зато вглубь подальше сарацины – противники христианской веры. Так что держи ухо востро! А вот, изволь повернуть голову, милостивый принц, в той стороне большие христианские города: Антиохия, Эдесса, Триполи…
– Триполи! – вздрогнул принц.
– Да, я там по дешевке накупил пряностей: перец, корицу… И еще мускус для аромата.
– Постой, кормчий, что-то блеснуло там впереди! Молния или…
Кормчий прищурился.
– Крест храма на горе. Приближаемся к святым местам. Гавань близко. Эй, право руля!
У причала шум и сумятица.
Торговцы зазывают покупателей, дерутся хмельные гуляки, стража грозными окликами наводит порядок.
Короткий отдых в монастырской гостинице, и принц Джауфре вместе со своими воинами поспешил в Иерусалим поклониться Гробу Господню. Солнце палило так нещадно, что пришлось низко-низко опустить широкие капюшоны.
– А еще недавно, – со вздохом сказал провожатый, – здесь цвели белые лилии. Не равнина – сад благовонный. Теперь-то солнце все выжгло.
По дороге, изнемогая, обливаясь потом, брели пилигримы.
– Достославные рыцари, не покидайте нас! – жалобно взмолились они. – Говорят, там, за пригорком, притаились бедуины.
– Бедуины, кочевники, страсть Божия! – охнул провожатый. – Схватят и продадут в рабство. Сжальтесь над беднягами, рыцари.
– Что же нам, шагом плестись по такой жаре? – сердито проворчал один из всадников.
Принц Джауфре сдвинул брови.
– Воины мои! – крикнул он. – Защитите паломников, а мы с рыцарем Бертраном поскачем вперед и отгоним бедуинов.
И принц Джауфре с Бертраном пустили коней вскачь, наклонив копья остриями вперед. Бедуины словно вынырнули откуда-то – и вдруг отпрянули и рассеялись, как туман.
И наконец наступило великое мгновение: воины Прованса зажгли свои свечи у Гроба Господня. Здесь в пещере, в каменном гробу, лежало обвитое пеленами тело распятого Иисуса Христа.
– …И на третий день Он воскрес, – нараспев повествовал монах. – Остались только пелены, лежащие во гробе… Ныне крестоносцы освободили святые места. Да сойдет Божье благословение на вас, вновь прибывших защитников Гроба Господня! Да горит благостный огонь в сердце у каждого, кто держит свечу. И пусть никогда не погаснет, озаряя все пути его жизни. Аминь.
Воины пламенно молились, позабыв все земное. Церковный хор показался им ангельским хором.
А всего через три дня получили высочайший приказ: всем новоприбывшим выйти на передний рубеж обороны и грудью встретить врага.
Отряд Джауфре Рюделя должен был загородить выход из горных теснин.
Вечерело. Тихо переговаривались между собой рыцари.
– Говорят, сарацины послали против нас цвет своего войска.
– Пусть сунутся в нашу долину. Усеем землю их круглыми щитами, вот тебе и пышный цвет.
Короткий отдых в ночь перед боем.
Расседланы кони. Положив головы на седла, чутко дремлют воины.
– О чем ты задумался, друг мой, глядя в даль? – спросил Бертран.
– Не о битве, нет! Всему свой час. Я думаю о моей дальней любви. Увижу ли когда-нибудь прекрасную Мелисанду? Ты знаешь, как я жажду этой встречи. И в то же время страшусь ее. Пусть мечта остается мечтой, недостижимой и вечно прекрасной. Но, чу! Ты слышишь этот шум? Мой оруженосец бежит ко мне со шлемом и копьем.
– Враги… Прорвались через обходные тропы, – задыхаясь крикнул юный Робер.
Сарацины густой тучей двинулись на крестоносцев.
С безумной яростью бились провансальцы. И – чудо! Противник дрогнул, удалось вбить клин в его ряды.
Принц Джауфре сошелся один на один с предводителем вражеского войска. Могуч сарацин и опытен в бою. Удар, еще удар… Ранен принц Джауфре и, обессиленный, упал лицом на гриву коня. Бертран и другие воины подоспели на выручку. Принца унесли, а Бертран продолжал поединок в таком гневе и отчаянии, что меч его, казалось, мог бы рассечь каменную стену. Сарацин тяжело рухнул на землю.
В ближайшем монастыре ученый монах Бонифаций приготовил целебный напиток, осмотрел и бережно перевязал рану принца.
– Что скажешь, святой отец? – с тревогой спросил Бертран.
– Скажу, рана глубока, но, надеюсь, не смертельна, сын мой! Подумай… Здесь вокруг наших стен шумит воинский лагерь. Не ровен час, прорвутся враги… Принцу паче всего нужен покой. Отнести бы его на носилках к морю. Там дышится легче.
– У принца свой собственный корабль стоит на причале. Но ты не покинешь его, отец Бонифаций?
– Оставить страдальца без помощи? Никогда!
И вот приготовили носилки, над ними – навес от палящего солнца. Оруженосец Робер, глотая слезы, машет опахалом над головой своего бессильно распростертого господина.
Бертран и двадцать провансальских воинов следуют за принцем Джауфре.
Как печален обратный путь к кораблю! Стараются скрыть свою скорбь моряки и воины при виде бледного принца, окутанного повязками.
А он приветствовал их только еле заметным взмахом руки.
На корабле спешно постелили мягкое ложе.
Бертран сообщил принцу:
– Отец Бонифаций – мудрый целитель, советует нам отвезти тебя домой, принц, в замок Блайи, для полного исцеления. Прованс, родной Прованс быстро подымет тебя с ложа болезни.
– Я согласен отплыть на корабле, друг мой, но не к родным берегам. В Триполи, только в Триполи… Верь мне, я с каждым днем слабею. Подержи мою руку – она горит в огне.
– Ужели принц заболел лихорадкой? – испуганно воскликнул Бертран.
Монах молча поник головой.
– Теперь ты понял? – прошептал Джауфре. – Жизнь во мне гаснет. Мне суждено умереть. Но теперь, когда смерть близка, я хотел бы хоть на миг увидеть мою дальнюю любовь! Мою мечту – принцессу Мелисанду. Не откажи мне в последнем утешении.
И корабль поплыл в Триполи.
На море полное безветрие. Обливаясь потом, из последних сил налегают на весла гребцы. Неподвижно повис белый парус.
Наступила тихая ночь. Звезды на небе такие крупные, что, кажется, они, как птицы, готовы опуститься на мачту.
Вдруг после полуночи, освещенный бледной луной, мелькнул темный парус. Послышались хриплые гортанные голоса:
– Эй, молодцы! Торговый корабль! На абордаж, готовьте крючья!
– Морские разбойники! – рявкнул кормчий. – Думают, что у нас на корабле золото и дорогие товары.
– Мы достойно их встретим! – схватились за мечи воины.
– Постойте! Бой на корабле будет тягостен для больного принца. Скорее, братцы моряки, несите горящие стрелы! У меня они всегда в запасе. Воины, берите луки, натягивайте тетиву, а мы, моряки, будем поджигать стрелы. К каждой привязана просмоленная пакля. Быстро, быстро цельтесь в разбойничий корабль. А вы, гребцы, глядите в оба. Не ровен час, пучок пакли отлетит на наш борт, подпалит парус.
– Я первый, – рванулся вперед юный Робер. – Я меткий стрелок. Вот смотрите, моя стрела мчится словно молния!
Одна за другой летят горящие стрелы, рассыпая вокруг огненные искры. На разбойничьем корабле смятение: гасят, затаптывают огонь. Забыли о крючьях и абордаже. Но где-то проворонили, вот один язычок пламени, вот другой…
– Занялось! – закричал неугомонный Робер. – Давайте изрубим их на куски.
– Плывем дальше, – решил кормчий. – Чую, подул попутный ветер… А разбойников оставим на память морю, огню и акулам.
Наутро все воспрянули духом. Ветер свежим дыханием наполняет парус. А Робер уже складывает песню про полет «горящих стрел».
Вечером кормчий порадовал принца доброй вестью:
– Похоже, утром мы прибудем в Триполи.
А Бертран тихо перебирает струны и поет песню принца Джауфре. Над волнами летит напев:
Внезапно позади кормы во мраке безлунной ночи прозвучал голос:
– Кто ты, невидимый? – позвал Бертран. – На каком корабле следуешь за нами? Поешь на нашем языке, но слышу – ты чужеземец. Почему плывешь за нами в глубокой темноте?
– Я тоже поэт и певец, – послышалось в ответ. – Знай же, я араб из Андалусии, страны в испанских землях. Но не раз бывал я в Провансе и знаю наизусть все песни Джауфре Рюделя.
– Андалусия… – отозвался Бертран. – Родина прекрасных поэтов… Оттуда, говорят, долетела к нам звучная рифма, и стихи сплелись в мелодию, как музыка. Да будет тебе ведомо, мы везем на нашем корабле великого поэта Джауфре Рюделя. Он страдает от мучительной раны и хочет повидать в Триполи свою дальнюю любовь, принцессу Мелисанду. Но ты скажи, не грозит ли нам, христианам, твой корабль?
– Проклят тот, кто помешает любящему увидеть свою любимую! Разве может поэт угрожать другому поэту, да еще сраженному недугом. Пусть дальняя мечта будет благосклонна к своему певцу. Пусть звездные очи любимой исцелят принца Джауфре. Я же плыву как мирный посол в Багдад. Но морской ветер донес до меня чудесное пение трубадура, и я приблизился к вам, чтобы послушать. Плывите со спокойным сердцем. Я не враг вам, а защитник.
Голос стал отдаляться и затих во мраке.
– О как быстро перелетают из края в край песни принца! Они полюбились французам и немцам… и даже арабам за высокой цепью гор.
Утешенный этой мыслью, Бертран припал головой к ногам принца и прошептал:
– Ты не умрешь, принц Джауфре. Нет-нет, ты долго будешь жить в своих дивных песнях.
А кормчий распекал дозорного:
– Ты чужой корабль к нашему борту подпустил. Где твое морское чутье, острый глаз? Овец тебе пасти – и то волка проглядишь.
С рассветом показалось побережье, хорошо знакомое кормчему.
– Триполи! – зычно возгласил он. – Близится конец нашего плаванья.
Принц вздрогнул и очнулся от тяжкой думы.
– Триполи? Уже сияет утренняя заря. Поспеши к принцессе, Бертран, умоли ее посетить меня. Если я увижу свою дальнюю любовь, о чем еще сожалеть мне?
– Я паду к ее ногам с самыми горячими мольбами, принц. Все твои прекраснейшие слова любви буду повторять ей снова и снова.
Бертран надел праздничные одежды, накинул на плечи плащ. Огнем горит позолоченный шлем с радужными перьями.
Бросили якорь, опущен парус. Бертран одним прыжком перебрался на берег. Воины подвели к нему кровного жеребца. Бертран пустил его вскачь. Скорее, скорее…
Дворец принцессы, великолепный, изукрашенный лазуритом, блистает на склоне горы. Подъемный мост опущен, ворота распахнуты.
– Эй, привратник, вот тебе кошель с серебром. Сообщи владычице своей, принцессе Мелисанде, прибыл гонец от принца Джауфре Рюделя. Смиренно я молю ее немедля допустить меня пред свои очи. Дорога каждая минута. Принц Джауфре Рюдель ранен.
– Тише, тише, высокочтимый рыцарь, – приложил палец к губам привратник и испуганно оглянулся. – Как бы кто-нибудь не услышал тебя.
– Так что же?
– Разве не видел ты в гавани большой византийский корабль? Сам император Константин прислал к принцессе Мелисанде свадебного посла. Какая женщина в мире устояла бы? Стольный град Византия – ларец чудес, кладезь сокровищ. Император въезжает в него через Золотые врата…
– Постой! – остановил Бертран словоохотливого привратника. – Что ответила принцесса?
– Кто бы мог подумать! Отказала наотрез. И правда, слух идет, что византийский император жесток и коварен… Посол, прах его побери, не принял отказа. Вломился во дворец моей госпожи. Ведет себя как полноправный хозяин. Вот и живет там без позволения в покоях ее отца. Царствие ему Небесное! Не пускает никого, кто кажется ему соперником. А слуги не решаются силой прогнать посла. Драгоценная принцесса Мелисанда теперь что птица в клетке. Прости меня Господь, но уж лучше я скажу, будто ты прислан какой-нибудь королевой с письмецом и подарком для моей владычицы. Послушайся, рыцарь, доброго совета. – Привратник еще раз оглянулся и сунул кошель за пазуху. – Только обман откроет тебе двери к принцессе.
– Так унизить честь принца Джауфре? Какой позор! Нет уж, я пойду прямой дорогой, не посрамлю рыцарского меча.
И, оттолкнув привратника, Бертран въехал во двор. Бросил поводья дворовым слугам и бегом поднялся по ступеням в просторный зал для приема гостей.
Старенький сенешаль, управитель дворца, торопливо вышел к нему навстречу.
– Прошу тебя, доложи принцессе Мелисанде, что принц Джауфре Рюдель…
Вдруг за спиной Бертрана прозвучал надменный окрик:
– Замолкни, наглый гость, ты не пройдешь к принцессе!
Бертран оглянулся. Перед ним стоял подбоченясь византиец в одежде, затканной золотом и опушенной белым горностаем.
– Разве ты хозяин замка? Я приму повеление только от самой принцессы.
– А я говорю тебе, ступай отсюда, пока голова цела. Сдается мне, она не прочно держится на плечах.
Из дверей выбежала прислужница.
– Госпожа моя соизволила пригласить гостя пройти в ее покои.
Византиец топнул ногой и загородил дорогу.
– Все вы, трубадуры, принцы и бродячие певцы, медного гроша не стоите. Пошел прочь, щенок.
– Я щенок? Так вот же тебе!
И Бертран закатил византийцу звонкую пощечину.
Услышав шум и крики, в парадную залу вбежали люди из свиты принцессы. Они с трудом скрывали свое торжество, а византийцы давились от ярости. Стража посла кинулась было на Бертрана.
– Назад! – крикнул византиец. – Ни с места! Этот негодяй нанес мне тягчайшее оскорбление. Я сам кровью смою его. Подать мне шлем, кольчугу и меч! Я разрублю тебя надвое, наглец!
Посол, скинув мантию, стал поспешно вооружаться. Бертран ждал, опершись на меч.
Все отступили к стенам. Одни столпились возле двери, ведущей в покои принцессы, и перешептывались с волнением и надеждой. Другие ехидно посмеивались у дверей напротив.
– Надо будет голову его вздеть на кол, – говорили византийцы.
Но вот противники сошлись лицом к лицу посреди залы. Бертран был моложе и, пожалуй, сильнее. Зато враг его владел многими опасными и коварными приемами боя на мечах. Не каждый благородный рыцарь применяет их.
Бойцы обменялись первыми ударами… Внезапно византиец ловкой хитростью отвлек на единый миг внимание Бертрана и нанес страшный удар по шлему. Но Бертран успел отклонить удар, меч не рассек шлема, а скользнул по нему. Все же Бертран был оглушен и пошатнулся. А его противник самодовольно усмехнулся под одобрительные возгласы своей свиты. Это и был опасный промах. Бертран заметил минуту промедления, и меч его сверкнул как молния. Византиец тяжело рухнул на мраморные плиты пола. Он был убит.
Воины и служители Мелисанды подхватили под руки Бертрана. Он пошатывался и тяжело дышал. Его увлекли в покои принцессы, и все женщины бросились к нему. Распахнулись высокие двери, вошла принцесса Мелисанда.
– Он забрызган кровью, госпожа.
– Усадите его в кресло. Зовите моего врача, снимите шлем, – приказала принцесса Мелисанда. Она с участием склонилась к Бертрану. Своим белым шарфом отерла капли крови с его лица.
– Не тревожьтесь, госпожа моя, – успокоил ее врач, – рана легкая, живенько перевяжу. Принесите целительный напиток.
Бертран провел рукой по глазам, словно отгоняя туман, и поднял взор на принцессу Мелисанду.
И ему открылась всепобеждающая совершенная красота, словно дивное видение. О, если б вечно глядеть на нее! Что лучшего может подарить целый мир!
Словно жаркое пламя вспыхнуло в сердце Бертрана, незваное, непрошеное и неодолимое. Исчезло все, что было до того, и не все ли равно, что будет после?
С трудом Бертран вспомнил наконец, для чего он здесь. Надо позвать принцессу на корабль, путь, слава Богу, расчищен.
Бертран упал к ногам принцессы и сбивчиво, словно из глубины собственного сердца, стал говорить словами Джауфре Рюделя. Он забыл, что византиец прервал его на полуслове, не дал ему назвать себя. Забыл, что принцесса не знает, кто он, зачем прибыл во дворец. Он только повторял и повторял слова принца Джауфре:
– О принцесса Мелисанда, радость и страдание моей жизни! Моя дальняя любовь, мечта моя! В песнях я славил твою красоту, в битвах возглашал твое имя. Тебе одной отдал я свое сердце поэта, тебе посвятил я свой меч и доблесть воина. Я видел тебя лишь порою во власти могучего вдохновения. И ни одна дева не могла затмить твой дивный образ! Ты витала над волнами моря, когда я плыл сюда, надеясь лишь на один миг увидеть тебя, принцесса-мечта! Подари мне хоть один-единственный взор твоих очей…
Бертран примолк и продолжал, уже не замечая, что он забылся, покоренный дивной красотой принцессы, и полились собственные речи:
– Ты передо мной, и огонь безумной, неугасимой любви пылает во мне…
Ему казалось, что он и принцесса словно обведены волшебным кругом. Он много раз пел о любви с первого взгляда, но только теперь узнал ее силу, увидев принцессу Мелисанду. Он понял, как сильна может быть эта любовь.
Мелисанда пристально глядела на Бертрана.
– Я много раз слушала песни Джауфре Рюделя о его далекой любви. И в душе моей, в моих мечтаниях возник образ певца. Но как странно! Я слышу слова Джауфре Рюделя, я ищу его в тебе и почему-то не узнаю. Песни Джауфре словно первые лучи рассвета, нежные предвестники солнца. А ты словно пламя, принесенное безумным вихрем. Скажи мне, ты Джауфре Рюдель?
Бертран вздрогнул и низко склонился перед принцессой.
– Сердце твое угадало. Я не Джауфре Рюдель, а друг его, Бертран Аламенон. Византиец прервал меня, когда я хотел сказать, что принц послал меня как гонца с покорной просьбой.
Мелисанда отшатнулась, побледнела, но сказала с гордым спокойствием:
– Ты спас меня, рыцарь, из тяжелого плена. Я благодарна тебе!
Бертран припал жаркими устами к руке Мелисанды.
– Но где же принц Джауфре? – раздался ее голос, полный благородного величия.
Бертран поднял голову, провел рукой по лбу, с трудом приходя в себя.
– Он на корабле, увы, тяжко раненный. Кончина его недалека. Джауфре Рюдель молит тебя посетить его. Подари ему эту радость, принцесса. Вот что я послан был сказать. Но сам не знаю, что случилось со мной. Я был как в бреду.
Принцесса ничего не ответила и повернулась к своим служанкам.
– Седлать моего коня скорее, скорее. Пусть дамы и пажи следуют за мной.
Вдруг за окном кто-то крикнул:
– Смотрите-ка! На корабле черный парус.
– Черный парус? – в отчаянии воскликнул Бертран. – Значит, принц умер. Джауфре Рюдель умер, пока я, упоенный твоей красотой, говорил о страстной любви. Я, сам того не желая, присвоил себе слова принца. Но, значит, я промедлил, я предал Джауфре Рюделя. Мой лучший друг Джауфре вверил мне свою дальнюю любовь, а я – о Боже! – а я… Мне остается только упасть грудью на острие меча. Но как это случилось? Ты, чародейка, колдунья, заворожила меня, одурманила! Проклят тот миг, когда я увидел тебя.
Бертран кинулся ничком, он бился головой о пол и неистово рыдал.
Принцесса Мелисанда стала белее снега.
– Узнай, что случилось, отчего поднят черный парус, – приказала она пажу.
Паж убежал. Мелисанда стояла неподвижно, как статуя. Сострадание и гнев боролись в ней. Паж быстро вернулся.
– Черный парус поднят на византийском корабле, госпожа. Туда унесли тело убитого посла, чтобы отвезти в Византию.
Бертран вскочил на ноги, отер глаза.
– Так, значит, Джауфре Рюдель жив! О, хвала небесам! Еще ничего не потеряно. Прости меня, принцесса, прости, я обезумел от горя…
– Прощаю, рыцарь.
Но принцесса не бросила на него ни единого взгляда.
– Ты едешь к принцу? Явись его очам хоть на мгновение. Если не найдешь слов, я помогу тебе.
– Нет, рыцарь, я скажу сама, что подскажет мне сердце. А вы, служанки мои, подайте мне диадему, усыпанную алмазами, мантию, наденьте на меня побыстрее украшения. Возьмите с собой корзины цветов, чтобы рассыпать на корабле.
– Но, принцесса, поняла ли ты, что едешь к умирающему?
– Я еду к тому, чья любовь крепка, как скала, и не мечется между славословием и проклятиями. Я еду к тому, кто издалека любил и воспевал меня и кто сам понемногу стал моей дальней мечтой. – Голос Мелисанды зазвенел. – Я еду к своему любимому. Его образ я создала в своем сердце, слушая его песни.
На корабле все сидели угрюмые и унылые. Вдруг поднялся шум. С корабля на причал перебросили сходни. Бертран подошел к принцессе Мелисанде.
– Запрещаю тебе, рыцарь, следовать за мной на корабль, – строго приказала Мелисанда.
Прислужницы осыпали корабль цветами.
Принцесса Мелисанда вступила на него.
– Еще не хватало, чтобы принцесса была отвратна собой, – пробормотал старый кормчий. – Вот она. О, слава тебе, Господи, не зря, значит, мы мучились!
Раздались возгласы восторга.
Подняли полы шатра, и отец Бонифаций подвел принцессу Мелисанду к Джауфре Рюделю.
– Он очень слаб, – шепнул монах. – Остались считанные часы.
– Но принц видит и слышит?
– Да, он в сознании, хотя иногда забывается.
Принцесса Мелисанда склонилась к Джауфре Рюделю.
– Твоя далекая любовь здесь, с тобой, принц Джауфре. Ничто нас больше не разлучит. Любовь твоя не безответна, я люблю тебя вечной, несокрушимой любовью!
Джауфре Рюдель поднял ресницы.
– Моя мечта, – прошептал он, – и еще прекрасней… Какое блаженство!
А она целовала его в лоб, и очи, и уста, и, припав к его уху, шептала нежные слова, и находила все новые и новые, словно все поэты мира помогали ей.
– Любишь ли ты меня?
– Как солнце любит день и звезды темную ночь!
– Возьмешь ли меня в супруги?
– О, верх счастья! Но я умираю, принцесса-мечта.
– Ты не умрешь, я вдохну в тебя силу жизни. Ты слышал, отец Бонифаций? Обвенчай нас немедля ради Господа Бога!
Монах стоял в смущении. Но, подумав, торжественно возгласил:
– На колени! – И начал венчальный обряд.
По загрубелым лицам моряков и воинов текли слезы умиления. Наконец он благословил супругов.
Принцесса Мелисанда припала головой к подушке принца. Сладчайшими словами она утоляла его боль. Напевала ему песни, словно убаюкивала его.
Принц в последний раз взглянул на Мелисанду. Сколько неизъяснимой нежности, сколько успокоения было в его взоре! Но вот его рука, сжимавшая руку принцессы, разжалась. Умер Джауфре Рюдель.
Мелисанда наклонилась к нему, поцеловала и что-то тихо прошептала, будто давая клятву.
Она сняла с себя диадему, все украшения и раздала их воинам и морякам. Кому не хватило, тот получил кошель с золотом и серебром.
– Святой отец, – сказала принцесса Мелисанда монаху, – сегодня останки супруга моего отпоют в храме. Потом принца похоронят в нашем семейном склепе. Я же постригусь в монахини.
– Ты твердо решила, дочь моя? – спросил отец Бонифаций. – Еще столь молодая годами…
– Мое решение неколебимо. Нашу любовь я отдаю небесам.
– Надеюсь и верю, что небо примет ее.
На причале ждал Бертран.
– Джауфре Рюдель спокойно почил, сегодня его отпевают, – молвила принцесса Мелисанда.
Бертран со стоном закрыл лицо руками:
– Я вечно буду скорбеть о тебе, великий поэт, драгоценный друг мой! Но не проливай столь горькие слезы, принцесса. Вся жизнь перед тобою.
– Ты это говоришь мне, вдове Джауфре Рюделя? – с горьким упреком сказала Мелисанда. – Моя судьба решена. Далекий горный монастырь. Только там я обрету утешение.
Бертран словно окаменел. Столько величия было в ее взоре, что Бертрану захотелось встать перед ней на колени.
– Об одном прошу тебя, трубадур, береги его песни, – сказала принцесса. – Да не будут они забыты и пусть летят из страны в страну!
Мелисанда опустила покрывало и пошла вперед. Толпа сомкнулась за ней.
В одном старинном французском замке висит прекрасная картина. На ней двое влюбленных рука об руку идут по аллее сада лунной ночью. Это принц Джауфре Рюдель и принцесса Мелисанда. Он что-то говорит ей со счастливой улыбкой, а она склонила голову к нему на плечо.
В тех местах ходит молва, что ночью в саду не раз видели люди, как влюбленные гуляют вместе среди цветов, и каждое слово полно нежности. Ведь им не удалось наговориться при жизни. А при первом проблеске зари они возвращаются в пустынную залу. Все тихо. И только двое влюбленных видны на старинной картине.
Эта легенда радует всех, кто слышит ее.
Было это лет триста пятьдесят назад, а может быть, и больше. Теперь уже никто не скажет нам, как звали капитана этого корабля. Перелистывая пожелтевшие книги и старые судовые журналы, говорят одни, что, верно, это был капитан Ван Страатен из прекрасного города Дельфта[42]. Клянутся другие, что звали его Ван дер Декен.
Но как бы то ни было, в одном сходятся все: капитан этот был самым злым и самым свирепым человеком на свете. О нем говорили, что он всегда носит толстую плеть со свинцовым шариком на конце. А во время грозы его рыжая борода вспыхивает огнем.
Корабль его плавал и к далекой Яве, и к берегам Индии, и к Антильским островам. Там, где разбивались и погибали другие суда, его корабль оставался цел и невредим – ни одной пробоины, ни одной царапины на днище. Казалось, корабль заговорен, и все ему нипочем: и бури, и водовороты, и подводные рифы. Всюду сопутствовала капитану необыкновенная удача. Его знали во всех портах обоих полушарий. Был он тщеславен и горд, как сам дьявол, любил золото, но слава была для него дороже золота.
Экипаж был под стать капитану: висельники, отпетые мерзавцы, головорезы. Какой честный матрос согласился бы по доброй воле служить под началом этого капитана? Одно имя его наводило ужас.
Он перевозил все: перец, корицу, шелка. Не брезговал и живым товаром. В трюме нечем было дышать. Рабы умирали десятками от болезней и голода.
Не беда! Мертвых за борт! Если в живых останется половина, все равно удастся перепродать их с барышом.
Акулы жирели, следуя за кораблем. Они не отставали от него: знали, что будет пожива.
– Мои славные рыбешки! – говорил капитан этим тварям. – Сегодня вы наелись досыта. Завтра опять устрою вам пирушку.
Говорят, при случае он поднимал черный флаг и нападал на торговые корабли. Но кто бы мог обвинить его в этом, ведь живых свидетелей не оставалось!
Когда капитан шел по узким улицам портового городка, даже старые моряки стаскивали шапки с голов и гнули окостенелые от старости спины. Не успеешь поклониться – попробуешь его знаменитую плеть.
Он входил в кабачок. А за ним с гоготом и криками вваливалась его команда. Посетители старались незаметно убраться из кабачка подобру-поздорову. Даже забияки с пудовыми кулачищами разом скисали.
У хозяина тряслись поджилки. Он побыстрей начинал поворачиваться среди бочек с пивом. Один взгляд капитана – и его ноги становились проворней, чем ноги молодого оленя. Хозяин тащил на стол бутылки с лучшим вином, жареных индеек и каплунов. Он даже не смел заикнуться о плате.
И вот тогда, при робком мигании свечей, попыхивая длинной трубкой, капитан начинал свои рассказы.
О том, как в бурю рухнула фок-мачта[43], но он все равно провел свой корабль через кольцо рифов, хотя каждая волна грозила разнести его в щепки.
На севере его корабль чуть не затерло льдами. Мимо проплыла трехмачтовая шхуна, вмерзшая в айсберг. Люди облепили мачты, молили о помощи. Но и это не заставило его повернуть назад. Три матроса из его команды сошли с ума. Что ж! Он нашел для них неплохое лечение: за борт, в ледяную воду.
Капитан умолкал и придирчивым взглядом пробегал по лицам слушателей. Да они словно онемели! Смотрят на него не мигая. В глазах застыл ужас.
И тогда гордость переполняла его. Еще бы! Он – любимчик моря! Море послушно ему!
Горе тому новичку, кто осмеливался нарушить это молчание и вставить хоть слово: «Помню, и я в тех же широтах однажды…»
Друзья начнут его толкать локтями в бок, да поздно. К нему поворачивается бешеное, побагровевшее лицо капитана. Синие пронзительные глаза мечут молнии. Удар кулака – и несчастный падает замертво. Потом двое матросов за ноги выволакивают его за порог, и все, поминай как звали…
Говорили, что проклятый капитан молится дьяволу и дьявол во всем ему помогает. Снова и снова выходил он в море и каждый раз возвращался с богатой добычей. Такая уж ему во всем дьявольская удача.
Однажды капитан должен был совершить плавание из Атлантического океана в Тихий океан, от острова Мартиника[44] к островам Хуан-Фернандес[45].
– Плыть в марте месяце мимо мыса Горн[46]? – говорили другие капитаны. – Кто на это решится, кроме него?
Когда уже грузили на корабль последние бочки солонины, подошел к капитану богато одетый юноша.
Он был чужим в этих краях и ничего не знал о страшной славе капитана.
– Отец моей невесты живет на одном из островов Хуан-Фернандес, – сказал юноша капитану. – Он тяжело занемог и хочет благословить нас перед смертью. Если вы доставите туда меня и мою невесту, я щедро расплачусь с вами.
Принял их на борт капитан вместе со слугами и поклажей и вышел в море. Подпоил он одного из слуг и узнал, что юноша богат и везет с собой много золота.
По приказу капитана схватили матросы молодого испанца и бросили в море, а за ним и всех его слуг.
– А ты, красотка, выбирай что хочешь! – крикнул капитан девушке. – Или будешь моей служанкой, или ступай вслед за своим женихом.
– Будь проклят, убийца! – воскликнула девушка. – Пусть же ты никогда больше не увидишь берега! – И бросилась в бездонную пучину.
Капитан же только засмеялся сатанинским смехом. И словно в ответ послышался рев и свист урагана. Он налетел с запада.
Корабль как раз подплывал к мысу Горн.
– Беда! Пропали мы! – испуганно заговорили матросы.
Мыс Горн!
На погибель морякам высится тут черный утес, вечно окутанный туманом. С грохотом дробятся волны, разбиваясь о скалу. Здесь сталкиваются течения двух океанов. Даже в тихую погоду нелегко плыть мимо этой скалы.
«Мыс Горн – вход в преисподнюю!» – говорят моряки.
Но капитан и не думает повернуть назад.
Встречный ураган! Тем лучше! Обогнуть в такую погодку мыс Горн! Будет о чем порассказать, вернувшись в Дельфт.
Водяные горы обрушиваются на корабль. Град пляшет по палубе. Ледяной коркой покрываются мачты и снасти.
Корабль, весь треща и дрожа, карабкается на волну. Но всякий раз ветер отбрасывает его назад. Вот уже вторую неделю псом на привязи крутится корабль на одном месте.
В разрывах быстро несущихся туч то блеснет, то спрячется месяц.
Ужасна буря в зеленом свете месяца. Все перемешалось: клочья туч и обрывки пены. В волнах ныряют льдины и обломки разбитых кораблей. Видно, подмешался в эту дрянную похлебку и сам дьявол, потому что все, что может выть, беситься и бросаться на скалы, собралось сейчас тут.
Да, буря устроила тебе неплохую ловушку, капитан.
Море столько лет баловало тебя. Подбрасывало тебе то попутный ветер, то штиль, то легкий шторм. А теперь оно решило показать, что ты такой же простой моряк, как и все остальные, такая же игрушка моря.
Капитан ослеплен яростью. О горе, он совсем потерял голову! Ему кажется, что буря уносит его славу вместе с клочьями парусов, флагом и кусками мачты.
Как? Повернуть назад, а потом людишки будут рассказывать, что он уступил, струсил, сдался? О конечно, при нем они будут молчать. Но разве он сможет стереть улыбку с их лиц, заткнуть им рты, едва только он отвернется? Они будут втихомолку издеваться над ним!
В ужасе смотрят матросы. Невесть откуда появился огромный черный ворон и уселся на мачте.
Ветер рвет канаты, ломает реи, а ворону все нипочем – он только топорщит перья.
«Кар-р!.. Кар-р!» – своим зловещим карканьем он словно пророчит им гибель.
– Сто чертей и тысяча ведьм! – кричит капитан. – Пусть дьявол заберет мою душу! Я обогну этот проклятый мыс Горн, даже если мне придется плавать до Страшного суда[47].
Молнии, свившись в клубок, падают на корабль. Ворон с хриплым карканьем кружит над палубой.
Дьявол поймал тебя на слове. Ты проклят, капитан! Ты будешь плавать вечно. Тебе никогда не обогнуть этот мыс. Неслыханной силы ураган будет всегда поджидать тебя около мыса Горн. Волны станут стеной, ветер отшвырнет твой корабль назад.
Сколько времени утекло с тех пор, никто не знает. На этом корабле больше никто не ведет счет времени. Никто никогда не сошел с этого корабля на берег.
Несется по волнам корабль-призрак. Даже имя у него стало другим. «Летучий голландец» – так теперь называют его люди.
Вечно вперед и вперед. «Летучий голландец» не может остановиться. В тщетном усилии замедлить страшный бег впивались в дно якоря. Долго пахали якоря дно, пока не лопнули якорные цепи.
Тоска по земле, по родине поворачивает его к берегу. Но едва лишь покажется вдали полоска земли, невидимая сила отталкивает, отбрасывает корабль от берега.
Беду предвещает встреча с «Летучим голландцем» посреди бушующего моря.
У того, кто его увидел, кровь стынет в жилах. Вот огромная волна подняла его на свой гребень. Нет, это не корабль, это только остов корабля. Он весь светится красным светом. Ветер свистит между ребрами шпангоутов[48]. Сломаны мачты, перепутаны канаты. Но до отказа надуты ветром рваные паруса. Нет, это не матросы сгрудились на его палубе, это призраки. А вот и проклятый капитан. Он стоит на носу корабля. Ветер вздыбил дырявый плащ за спиной.
«Летучий голландец» соскальзывает с волны. А ветер ревет все громче. Все выше вздымаются волны. Словно «Летучий голландец» выпустил на волю все ветры и бури.
А те, кто увидел корабль-призрак, уже прощаются с жизнью. Горе морякам, утратившим мужество в час опасности! Им уже не совладать с бурей.
Только немногим счастливцам удается уцелеть после встречи с «Летучим голландцем».
Вот что рассказывали английские моряки.
Трехмачтовый парусник «Глостер» шел к берегам Англии.
Вдруг среди бела дня, справа по борту, словно поднявшись из глубин моря, появился «Летучий голландец». Стоял штиль, но с немыслимой скоростью летел «Летучий голландец», будто был у него свой собственный ветер, надувавший его рваные паруса. Мгновенно он оказался возле «Глостера», на расстоянии одного кабельтова[49].
От «Летучего голландца» отвалила лодка. Пронзительно заскрипели уключины, когда навалились на весла матросы-призраки.
Люди на «Глостере» словно окаменели.
Лодка подошла совсем близко, и на палубу упал холщовый мешок. Ветхий холст расползся, и по палубе рассыпались письма.
И тут же как сгинула лодка. Пропал из глаз и «Летучий голландец».
С ужасом смотрели моряки на эти письма, не смея подойти к ним.
Громко всхлипнул юнга. Страшно мальчишке! Тут и бывалых моряков бьет дрожь. Море спокойно, и пропал из виду «Летучий голландец», но как спастись, когда вот они, проклятые письма!
Все равно увлекут их эти клочки бумаги в пучину моря.
И тогда сказал старый матрос, с волосами белыми, как морская соль:
– Есть только одно средство, чтобы нам спастись. Слышал я о нем, когда еще был молод, от моряков, таких же старых, как я сейчас. Надо взять письма с «Летучего голландца» и прибить их гвоздем к фок-мачте. Тогда «Летучий голландец» потеряет власть над нашим кораблем.
Самые отчаянные из матросов поспешно, торопя друг друга, прибивают письма к фок-мачте.
«Глостер» сходит с намеченного курса. Скорей в ближайший порт! Лишь бы избавиться от этой страшной почты.
Письма мертвецов пришли на родину.
Молодая голландка в белоснежном чепце с удивлением берет из рук почтальона мятое, пожелтевшее письмо.
Странный адрес написан на нем: «Розе ван Хольп, на улице Св. Николааса, в доме, где скобяная лавка, напротив трактира «Зеленый гусь».
Немало походил почтальон по городу с этим письмом. Давно уже нет трактира «Зеленый гусь», нет скобяной лавки, где-то на чердаке ржавеет ее железная вывеска.
Девушка роняет листок и боится поднять его.
Письмо адресовано ее прабабке, которая вот уже много лет покоится в могиле.
А «Летучий голландец» продолжает свой не знающий конца путь…
Сколько раз упорно и безнадежно возвращался он к мысу Горн! Но всякий раз, как щепку, подхватывал его яростный ураган, кружил в воздухе и отбрасывал назад в море.
Горе кораблю, если повстречается ему посреди океана «Летучий голландец» – предвестник верной гибели!
Испытывает ли радость его жестокий капитан, вымещая свою злобу и отчаяние на встречном корабле? Или устал он тащить за собой груз проклятий и слез?
Кто знает!
Как неприкаянный носится он по волнам морей и океанов. Сегодня светит ему Южный Крест, а завтра – созвездие Большой Медведицы.
Желанна и заманчива для него смерть. Измученный бесконечным странствием, сколько раз правил капитан свой корабль на скалы! Но скала, обернувшись волной, мягко подстилалась под дырявое днище корабля.
На вечные скитания осужден «Летучий голландец».
Так гласит легенда.
Ночь опустилась на старинный город Виттенберг. Густой туман окутал высокие шпили спящего собора. А уж в узких улочках, где с трудом разминутся два всадника, сгустилась такая темнота, что хоть глаз выколи.
Нигде ни огонька. Только высоко в башне, стоящей одиноко в стороне, светилось одно окно.
Там в башне жил доктор Фауст[50], прославленный ученый, математик, врач, алхимик[51]. Сегодня ночью, как всегда, он допоздна засиделся над книгами при свете одинокой свечи.
Посреди комнаты с низко нависающими сводами стоял дубовый стол, уставленный круглыми колбами, мраморными ступками, гнутыми ретортами с журавлиными носами. Тут же стояли песочные часы.
На стенах висели связки сухих целебных трав и кореньев. И книги, книги с полу до потолка. Верхние полки было не разглядеть, все скрывала темнота.
Очаг давно погас. Из углов тянуло промозглым холодом. Фауст сидел в кресле, закутавшись в потертый плащ.
– Я промерз до костей. Проклятая старость… Кровь не греет меня. – Фауст начертал рукой в воздухе магический знак, и в тот же миг дубовые поленья в очаге вспыхнули сами собой. Из пламени выглянула и весело заплясала золотистая саламандра[52] – дух огня. Она дружелюбно потянулась к Фаусту, глядя на него сверкающими глазками. – Саламандра… – со вздохом проговорил Фауст. – Ты скрашиваешь мои одинокие вечера. Из всех духов стихий я люблю тебя больше всего. Духи воды холодны и равнодушны. Духи воздуха летучи и непостоянны. Дух земли слишком могуч и грозен, он страшит меня. А ты, моя дорогая, каждый вечер согреваешь меня и стараешься хоть немного развеять невеселые думы. Но если бы ты знала, какая смертельная тоска гнетет меня…
Саламандра замерла, свесив огненный хвост, наклонила головку и, казалось, внимательно слушала Фауста.
Дверь скрипнула, просунулась рука с горящей свечой, и в комнату вошел ученик доктора Фауста Кристоф Вагнер.
– Вы еще трудитесь, дорогой учитель? Может быть, я неосторожно прервал нить ваших мыслей?
– Она порвалась сама собой, мой друг, – тихо ответил Фауст.
– И вам не удалось прийти к выводу, который достойно увенчал бы труды этого дня? Как жаль!
– Нет, напротив, к выводу я пришел. Более того, я узнал итог всей моей жизни.
– Неужели? Он, должно быть, необъятно велик! Поведайте мне о нем, учитель.
– Скажу в двух словах: я невежда!
От неожиданности Вагнер чуть не уронил подсвечник.
– Как невежда? – ахнул он. – И это говорит Иоганн Фауст, доктор богословия, краса и гордость нашего Виттенбергского университета?
– И все-таки я только невежда! Трижды неуч!
– Ушам своим не верю!
– Да, да, я жалкий неуч! Слава моя не по заслугам.
– Доктор Фауст – неуч! Разве не изучили вы языки латинский, древнегреческий, арабский, халдейский, французский, английский, испанский? И, наконец, разве не познали вы искусство магии? Стоит вам прочесть заклинание, и духи природы покорны вашему зову.
– Послушайте, Вагнер! Я подобен человеку, который стоит на берегу океана и собрал полную горсть цветных камешков. Это все, что подарили ему морские волны. Где-то там за горизонтом лежат неведомые страны, прекрасные острова, но нет у него корабля, чтобы достичь их. О, пыльные книги, неужели я никогда не узнаю больше того, что написано на ваших страницах? Как я любил вас и как сейчас ненавижу!
– Что я слышу! Книги, которые вам стоили столько денег! Книги, привезенные из Италии, Франции, Англии, выкопанные из земли, выкупленные из монастырей! Книги, которые вы завещали мне как самому достойному из ваших учеников! Но я вижу, вы устали, вам нужно отдохнуть в теплой постели. Доброй ночи, доброй ночи, досточтимый доктор!
И Вагнер, прихватив свечу, тихо закрыл за собой дверь.
В отчаянии Фауст опустил седую голову на скрещенные руки.
– Жизнь подошла к концу, я немощный старик, но так и не разгадал ни одной загадки Вселенной, – горестно прошептал он. – Истина так же далека от меня, как и в начале пути. Вот книги, которые я написал, но больше я к ним не прикоснусь. К чему доживать остаток дней, терзая себя и тоскуя? Несчастный Фауст! Выпить этот яд – вот все, что тебе осталось!..
Саламандра взвилась в воздух и повисла, качаясь, на языке пламени, не сводя с Фауста сверкающих глаз.
Фауст тяжело встал, налил в тонкий бокал прозрачного виноградного вина. Потом достал с полки хрустальный флакон и капнул в бокал три мутных тягучих капли. Вино забурлило, запенилось и вновь стало прозрачным.
– Этого достаточно. Ты умрешь, Фауст, и что тебя ожидает в той жизни – еще одна загадка, – проговорил он дрогнувшим голосом. – Прощай, жизнь, потраченная напрасно! Я стремился к знанию, стремился открыть тайны Вселенной и пришел к пустоте…
Фауст уже поднес к губам бокал с ядом, но вдруг саламандра, встав на хвост, вытянулась и кончиком языка коснулась бокала. Стекло разлетелось вдребезги, отравленное вино пролилось на каменный пол.
– Ты спасла меня, саламандра, но зачем, зачем? – горестно воскликнул Фауст.
– Может быть, для того, чтобы вы встретились со мной? – послышался позади Фауста негромкий насмешливый голос.
Саламандра метнулась прочь, огонь в очаге погас. Свеча ярко вспыхнула и погасла, будто ее задул резкий порыв ветра.
– Чей голос я слышу? Это вы вернулись, Вагнер? – повернувшись, спросил Фауст.
– Ученик ваш Вагнер уже надел ночной колпак и пьет настойку, укрепляющую память, – ответил все тот же голос.
– Но кто же вы? Где вы? Свеча погасла, здесь дьявольски темно.
– Ну вот видите, вы уже догадались! Имя названо, доктор Фауст! – прозвучало из пустоты.
При этих словах Фауст невольно вздрогнул.
– Не приближайся ко мне, исчадие ада! – Фауст поднял руку, словно отгораживаясь от страшного голоса.
– Что так грозно? Я, правда, прибыл сюда без приглашения, но, согласитесь, вовремя. Ваш покорный слуга Мефистофель[53]!
– Зачем ты здесь? Я не звал тебя. – Дрожь пробежала по телу Фауста.
– Ваш крик отчаяния достиг до глубин преисподней. Такой великий ум, как доктор Фауст, и вдруг погибнет напрасно! Фауст выпьет отравленное вино! О нет, нет! Позвольте предложить вам дружескую сделку. Я поступлю к вам на службу и открою вам все тайны Вселенной. Сделайте последнюю попытку, доктор!
– Но что ты можешь? Что ты знаешь?
– Я многое могу. Испытайте меня. Хотели бы вы для начала совершить прогулку по небу и взглянуть на звезды вблизи?
– Взглянуть на звезды вблизи? Разве это возможно? Но если возможно… Адский дух, где ты? Я больше не боюсь тебя.
– Трижды назовите меня по имени.
– Мефистофель! Мефистофель! Мефистофель! Явись, я хочу тебя видеть! – воскликнул Фауст.
И тотчас откуда-то из-под по́ла вырвался туманный столб и стал ходить кругами, рассыпая вокруг багровые искры. В воздухе запахло серой.
Где-то жалобно завыла собака, заухали совы. Зашумели деревья, словно шарахнулись в сторону от башни. Туманный столб сгустился.
Перед Фаустом в тускло-красном световом кругу стоял высокий, тонкий, как прут, незнакомец. Он был одет в алый шелковый камзол, на голове берет с пером, шпага на перевязи, расшитой золотом, за плечами широкий плащ… Щеголь, да и только!
Лицо смуглое, с орлиным носом. Сверкающие, косящие глаза. Одна бровь вздернута кверху, словно с постоянной насмешкой.
– Но не будем терять время, Мефистофель! Звезды, звезды! Или ты пошутил? Тогда оставь меня! – нетерпеливо воскликнул Фауст.
– Извольте садиться! Возок подан, – сказал Мефистофель.
Послышался свист и грохот.
Фауст увидел, что по небу летит повозка. В нее были впряжены два дракона с когтистыми лапами и длинными хвостами. При свете луны чешуя драконов переливалась всеми оттенками от дымно-серого до густо-черного. Из широко открытых пастей валил дым. Повозка подлетела к башне и остановилась.
Мефистофель помог доктору Фаусту сесть в повозку. Сам он тоже уселся рядом.
– Гей-гей! – крикнул Мефистофель и взмахнул бичом. – Вверх – и во весь опор!
Драконы взвились вверх. Фауст взглянул вниз – там, внизу, синело море, два больших острова виднелись в нем.
– Сардиния и Корсика, – показал на них Мефистофель, – а вот пустыни Аравии. Скоро мы увидим Индию.
– Вели драконам лететь выше, прямо к звездам! – воскликнул Фауст.
– Повинуюсь, а жаль! Я показал бы вам в Индии немало чудес.
Мефистофель щелкнул бичом. Вокруг все потемнело. Земля стала похожа на большой глобус, освещенный только наполовину. Фауст искал взглядом материки и океаны, но почти ничего не мог угадать за пеленой облаков.
Казалось, не он летит, а Земля убегает от него в черную даль. И вот перед ним появилась Луна.
– Сворачивайте направо! – крикнул Мефистофель драконам. – Ослепли вы, что ли!
Вперед, вперед! Перед Фаустом возникла Венера – Утренняя звезда, большая, как Земля. А дальше – маленький Меркурий. И Солнце, огромное Солнце, исполинское Солнце!
– К Солнцу, ближе к Солнцу, я хочу поглядеть на него! – потребовал Фауст.
– Эге, вы ненасытны, доктор Фауст! Осмелюсь доложить, я земной дух, и Солнце страшит меня. Да и драконы мои еле дышат. Того гляди, загоним их. Вот будет штука, если мы не вернемся на Землю. Тпр-ру, проклятые, поворачивай назад!
Фауст нехотя уступил. Внизу снова появилась Земля.
Запаленные драконы высунули языки. Земля летела навстречу, Фауст невольно ухватился рукой за край повозки.
Было уже далеко за́ полдень, когда повозка подлетела к башне Фауста.
– Ну, что скажете, доктор? Какова поездка? – спросил Мефистофель. – Нанимаете меня в слуги?
– Согласен. Я согласен!
– Тогда пишите договор. Я буду верно служить вам. Сколько? Скажем, двадцать четыре года. Вам как раз исполнится сто лет для ровного счета. Я привык считать время на столетия.
– Двадцать четыре года прожить дряхлым стариком?
– О, у меня наготове чудесный перстень! Как только вы наденете его на палец, к вам снова вернется молодость.
– И ты будешь исполнять любое мое желание?
– Только шепните.
– А когда кончится срок договора?
– Ну что ж, тогда вы будете служить мне. Каждому свой черед.
– Ты хочешь купить мою душу, чтобы бросить ее после моей смерти в пылающее жерло ада?
– Не так просто, доктор. Я сделаю для вас новое, стальное тело, и вы совершите еще много славных дел: само собой, уже приказывать буду я!
– Но зачем я нужен тебе?
– Вы очень скромны, доктор. Клянусь, никого не ценю я больше, чем вас. Что перед вами императоры и короли, воины и князья церкви! Вы для меня бесценное сокровище, доктор Фауст.
– Дивлюсь, но не спорю.
– Итак, вот перо, пергамент и нож, острый как бритва.
– Нож?
– Да. Надрежьте себе палец на левой руке и напишите договор своей кровью. Иначе он не имеет силы.
Фауст поморщился и слегка надрезал себе палец. Упало несколько тяжелых темных капель крови. Фауст смочил перо и медленно начал писать:
Перо скрипело по бумаге, выводя букву за буквой.
– Бери, вот договор, и на нем моя подпись.
Фауст невольно вздрогнул, отдавая Мефистофелю договор.
– Прекрасно, а я приложу печать – мой коготь.
Вдруг послышалось громкое карканье, и большой ворон схватил своим клювом договор и улетел.
– Что это значит? – вскричал доктор Фауст.
– Это значит, что владыке ада Вельзевулу не терпится получить договор в собственные руки. Но вы шатаетесь от слабости, доктор. Наденьте-ка перстень.
И Мефистофель подал Фаусту перстень, покрытый непонятными знаками. Фауст надел кольцо на палец. Сердце его страшно забилось… И вдруг Фауст почувствовал удивительную, давно забытую легкость в теле.
Глаза его теперь так ясно видели, словно весь густо запыленный, закопченный мир был начисто вымыт свежей водой.
Фауст побежал вниз по винтовой лестнице, перепрыгивая через две-три ступени.
– Ого, какая прыть! Вы, доктор, кажется, забыли, что я хром. Осторожно!
Фауст распахнул дверь в свой кабинет и замер на пороге. Теперь, после полета по вольным просторам, он показался ему темной щелью.
– Как мог я прожить столько лет в этом каменном мешке, когда на свете есть города и горы, реки, леса и поля! И люди! Недаром говорят: «Книгу природы надо пройти ногами. Что ни страна, то страница». Я слишком долго прятался от людей в своей каменной башне. Идти к ним, говорить с ними, узнать их радости и беды – вот что теперь хочу я! О если б я не был так стар!
– Взгляните-ка сюда. – И Мефистофель подставил Фаусту зеркало.
Фауст взглянул и не узнал себя. Глаза сверкают молодым огнем, морщины разгладились, губы словно соком налились, борода стала черной и густой.
– Так, значит, вы хотите покинуть ваш уединенный кабинет, доктор Фауст, и пуститься странствовать по свету? Ведь верно? Я угадал?
– Я хочу вернуться туда, где я провел свои юные годы. Первые учителя, восторг первой удачи! О, как давно это было…
– Будет исполнено, – кивнул Мефистофель.
Он снял с себя плащ, скрутил его, развернул и вытряхнул на пол сапоги со шпорами, дорожный костюм из испанского бархата, перчатки, шпагу…
– Вороные кони ждут нас у порога. Это они мчали нас по небу в образе крылатых драконов. Вымоем руки здесь, а оботрем их в городе Лейпциге.
– Отлично! Там в маленьком винном кабачке я славно пировал с веселыми студентами в дни моей юности… Скачем в Лейпциг[54]!
Фауст облачился в новую одежду и вышел из своего кабинета. Ему показалось, что он отвалил крышку гроба.
Два вороных коня рыли копытами землю возле двери и косили огненными глазами. Фауст легко вскочил в седло, конь рванулся с места. В ушах Фауста засвистел ветер. Под самыми копытами коня мелькнул золоченый петушок на шпиле колокольни. Конь несся по воздуху! Рядом с гиком и посвистом мчался Мефистофель.
И вдруг копыта заскрежетали о камни. Кони остановились. Фауст увидел перед собой вход в кабачок. Все та же знакомая вывеска, как и полвека назад, только немного подновленная. Те же истертые каменные ступени. Из кабачка, как и в былые времена, доносился нестройный хор голосов.
Фауст спустился вниз по каменным ступеням и толкнул дверь.
Увидев двух незнакомцев, студенты примолкли.
– Это что за птицы? – тихо сказал один из пирующих другому. – Видно, важные господа. Долговязый-то вон как нагло смотрит… Вы откуда к нам пожаловали? – спросил он Мефистофеля.
– Да вот по дороге завернул на часок в Лейпциг отдохнуть и горло промочить. И приятеля с собой прихватил.
– Вы, значит, путешественник?
– Ах, и не спрашивайте! Весь век в бегах и разъездах. Только присядешь дома погреться в тепле да в уюте, ан шалишь, не тут-то было! Король меня вспомнил или епископ по мне соскучился. Всем-то я нужен, все меня зовут.
– Вот как расхвастался, болтун! – стали перешептываться студенты.
Хозяин кабачка с поклоном подошел к новым гостям:
– Не угодно ли вина, господа?
– Станем мы пить такую кислятину! Нет, я угощаю всех винцом из моего собственного погреба. Принеси-ка мне бурав и деревянных затычек, да побольше.
– Бурав? Да он забавник, – зашумели студенты. – Но где же бутыли, где бочки?
– А на что они? – Мефистофель высверлил буравом перед каждым из пирующих дырку в столе и заткнул деревянной затычкой. – Готово! Говорите, господа, какого вина каждый из вас хотел бы отведать?
– Что, на выбор? Ваш погреб так богат?
– Самый богатый в мире. Могу предложить рейнское вино, французское, испанское, венгерское, итальянское. Кому благородную мальвазию? Вино для знатоков!
– Мальвазию мне! – закричал один студент.
– Подставляй кружку!
Мефистофель вынул затычку, и из дырки в столе брызнула струя вина.
– Мне рейнского! Мне шампанского! – зашумели студенты. Все вытащили затычки, и каждый начал пить вино, какое хотел.
– Вино-то хорошее, да обед дрянной, – посетовал один из студентов.
Мефистофель постучал ножом по столу, и все кружки и кувшины на столе начали плясать, кружиться и подпрыгивать.
Вошел темнолицый слуга.
– Что прикажете, господин?
– Сбегай-ка да принеси сюда кушанья, что повара приготовили для самого короля.
Слуги в масках, закрывавших лица, внесли в погребок серебряные блюда, покрытые крышками.
– Ну и слуги у этих господ! – удивился кто-то. – Вон у того шесть рук. А у этого две головы!
– Славно я наелся: и жареного фазана попробовал, и паштета, и форели… Теперь чего бы еще? – хлопнул себя по животу один из пирующих. – Эх, поел бы я свежего винограда! Фокусник, покажи еще раз свое искусство.
– Сказано – исполнено, – усмехнулся Мефистофель.
Вдруг перед каждым из пирующих выросла из отверстия в стене виноградная лоза с прекрасной, спелой, сочной кистью винограда.
Каждый приставил лезвие своего ножа к черенку ароматной грозди. Вот-вот срежут.
– Постойте, виноград не совсем дозрел! – крикнул Мефистофель. – Подождите немного!
И тут студенты как от сна очнулись. Не виноградные гроздья хотят они срезать, а собственные носы… Славно же их обморочил чародей!
– Чтоб тебе провалиться! – пожелал один из студентов Мефистофелю.
– Нашел чем пугать! – спокойно ответил Мефистофель.
– Проклятый обманщик! Бей обоих!
Кто схватил кочергу, кто полено, кто замахнулся тяжелым стулом.
– Ого, как расходились! Придется улепетывать отсюда.
Мефистофель сел верхом на бочку с вином, посадил впереди себя Фауста и крикнул:
– А ну, толстуха, поворачивайся, пошла, да поживей!
Тяжелая бочка сорвалась с места, разбрасывая буянов во все стороны, и вылетела в дверь.
Долго еще шумели студенты… Уж не приснилось ли им все это? Исчезли серебряные блюда, но ведь стол-то продырявлен!
А между тем Фауст ехал на своем вороном коне опечаленный.
– Какая злая и глупая шутка! Ты испортил мне встречу с моей молодостью, демон. Когда-то я тоже учился здесь, в Лейпцигском университете, и сегодня думал, что хоть на час стану вновь весел и беззаботен в тесном студенческом кругу, вспомню старые застольные песни.
– Э, полно, доктор! Зачем вам эти юнцы? Впереди нас ждет еще так много радости!
– Тебе не понять меня, демон. Да, мы собирались в этом кабачке по вечерам, но мы были другими. Я помню моего друга, рыжего Фридриха. С каким жаром говорил он о древнем поэте Гомере[55]. Помоги мне встретиться с ними, вновь побеседовать, насладиться их знаниями, мудростью, как в прежние годы…
Мефистофель насмешливо взглянул на Фауста.
– Смотрите, доктор, чтоб вас не постигло еще одно разочарование. Однако извольте!
В тот же миг Фауст очутился в просторной зале, освещенной множеством свечей.
За столом, покрытым темно-малиновым сукном, сидели ученые, зябко кутаясь в бархатные мантии. Вон старый друг Фридрих. Его когда-то ярко-рыжие волосы стали совсем седыми. А это весельчак и шутник Иоганн Бютнер! Какие у него стали водянистые и пустые глаза! Остальных и не узнать вовсе, так изменило их время.
Фауст прислушался к их беседе.
– Как жаль, что многие творения древних авторов безвозвратно погибли, – со вздохом сказал почтенный профессор, с лицом, сморщенным, как печеное яблоко.
– Особенно я жалею, что не все древнегреческие комедии дошли до нас. Юноши, читая их, хорошо постигают трудности грамматики, – сокрушенно качая головой, заметил другой.
Фауст шагнул на середину залы. Все с изумлением уставились на него. Никто не узнал Фауста. Перед ними стоял богато одетый, цветущий молодостью человек.
– Силой тайной магии я могу восстановить древние книги, истлевшие в земле, погибшие в огне. – Волнение охватило Фауста. Еще бы! Какую радость он принес под своды этой залы.
– Подумайте только, вы сможете прочесть неизвестные до сих пор произведения древних поэтов и философов. Хотите ли вы познакомиться с жизнеописанием великого греческого поэта Гомера?
Профессора молча переглянулись. Никто из них не вымолвил ни слова.
– Но лишь на несколько часов могу я воскресить погибшие книги. Созовите студентов, пусть перепишут все, что успеют, – сказал Фауст.
Профессора побледнели, замялись.
– А вдруг в сочинениях этих найдется что-либо противное учению церкви? Недаром же их некогда предали огню.
– А если нас обвинят в колдовстве? – воскликнул другой. – Идти на костер – слуга покорный!
– Я написал диссертацию о том, что Гомер никогда не жил на свете. Что же, диссертация моя ничего не стоит? – сердито спросил седой Фридрих.
– Вы боитесь? Значит, чудо не свершится! – с горечью воскликнул Фауст.
Он встал, начертил пальцем какие-то знаки в воздухе и вышел.
Вдруг в зале раздался крик:
– Господин Бютнер, на вас нет головы!
Почтенный ректор университета схватил себя за голову и воскликнул:
– Моя-то на месте, а вот у вас, достопочтенный Фридрих, на плечах голова осла!
Все со страхом посмотрели друг на друга. У кого ослиная голова, у кого вовсе нет головы.
«И-а, и-а!» – слышался ослиный рев.
– Что это? Разве карнавал уже начался? – спрашивали друг друга студенты. – Ну и маски выбрали себе наши ученые наставники!
Только через три часа кончилось действие волшебных чар. К тому времени весь город пришел в смятение. Послали стражников схватить доктора Фауста, но тот уже ускакал на своем вороном коне.
– Что ж, на этот раз мне не в чем упрекнуть себя, доктор! – резко захохотал Мефистофель. – Вы захотели повидаться с друзьями юности. Ну как, много радости принесла вам эта встреча?
– Куда девалась их смелость, задор, жажда познания? – с грустью сказал Фауст. – Я хочу вернуться назад в Виттенберг. Урок был тяжел. Мне надо его обдумать в тишине, в одиночестве.
Фауст открыл дверь своего кабинета. На него пахнуло знакомым запахом плесени. За столом, усердно скрипя пером, сидел его ученик Кристоф Вагнер.
– Это вы, доктор? – радостно удивился он. – Да что с вами? Вы как будто помолодели. Ах, наверно, это вечерний солнечный луч забрел сюда и творит чудеса, вы кажетесь совсем молодым. Впрочем, я стал плохо видеть, все копаюсь в старых рукописях…
– Друг мой, Вагнер, вижу, вы стряхнули пыль с моих книг. – Фауст пробежал взглядом по полкам.
– Как же, как же, я составил им полную опись. Никому не даю читать – переплеты портятся. – Вагнер поднял голову. – А кто это стоит в дверях, доктор? Черный, как тень?
– Так, дорожный попутчик, – неохотно ответил Фауст.
Но Мефистофель уже исчез.
Когда Фауст остался один, он подошел к книжным полкам. Взял одну книгу, вторую и равнодушно поставил их на место. А ведь еще недавно с какой жадностью, с каким нетерпением он листал эти пожелтевшие страницы… Нет, на волю, подальше от этих давящих стен. Вечер так прекрасен и тих.
Фауст вышел из своей башни. Солнце медленно уходило за круглые вершины далеких гор. Цвели липы. Поздние пчелы, сонно жужжа, еще собирали капли сладкого сока. Казалось, даже узорные тени лип благоухали.
Фауст дошел до соборной площади. Глубокие звучные удары колокола плыли над городом, как будто хотели заполнить все небо.
Служба в соборе окончилась. Из высоких стрельчатых дверей стали неспешно выходить празднично одетые горожане.
От толпы отделилась совсем юная девушка с молитвенником в руке. Ее прелестное лицо было нежным и кротким. Густые косы цвета темного золота падали на плечи из-под простого холщового чепчика. На миг она подняла на Фауста глаза. Они были чисты и прозрачны, как бьющий из-под земли горный ключ. В их глубине, казалось, вспыхивали и мерцали драгоценные камни. Но девушка тут же скромно потупилась и прошла мимо.
– Что с вами, доктор? Вы остолбенели, словно в вас ударила молния! – рассмеялся Мефистофель.
– Я никогда не видал такой прекрасной, чистой красоты, – с волнением прошептал Фауст, провожая девушку глазами. – Кто она? Разузнай, Мефистофель!
– Увы, доктор, не все, к чему вы протягиваете руку, вам доступно, – скривился Мефистофель. – Девчонку зовут Гретхен. Не спорю – мила, но не в моем вкусе. К тому же досадное препятствие: ее душа так безгрешна и непорочна, что даже я, хитроумный бес, не знаю, как к ней подступиться. Тут бессильны все мои колдовские заклинания и приворотные зелья.
Заметив взгляд Фауста, девушка ускорила шаги. Она вошла в невысокий бедный дом, с южной стороны увитый розами, и плотно закрыла за собой дверь.
– Я хочу встретиться с ней, говорить! Слышишь, Мефистофель? – воскликнул Фауст.
– Ох уж эти влюбленные! – ухмыльнулся Мефистофель. – Но, полагаю, невежливо являться к красотке без дорогого подарка. Впрочем, тут, под корнями старых деревьев, еще сохранилось немало кладов. В полночь они светятся из-под земли. Уж постараюсь вам услужить.
Теперь каждый вечер Фауст приходил к скромному домику Гретхен. Он приносил ей ларчики с бесценными украшениями, длинные нити переливчатого жемчуга.
Мало-помалу девушка перестала дичиться, и они с Фаустом подолгу разговаривали, сидя на деревянной скамье за кустами роз. Но Гретхен никогда не брала у него подарков.
– Но почему? Возьми хотя бы это колечко на память, – попросил Фауст.
– Мне кажется, оно холоднее льда, – печально ответила Гретхен. – А жемчуг говорит о скорых слезах.
– Дитя, мне кажется, ты боишься меня, – однажды с грустью сказал ей Фауст. – Поверь, я не причиню тебе никакого зла.
– Я вовсе не боюсь вас, господин. – Гретхен подняла на него свои светлые доверчивые глаза. – Мне кажется, вы добрый человек. Но ваш друг… Он всегда у вас за плечом, как черная тень. Не знаю почему, меня страх берет, когда я его вижу. Я вся холодею, как будто это сам дьявол.
«Невинная душа видит истину». – Фауста охватила внезапная тоска.
«Девчонка разгадала меня», – со злобой подумал Мефистофель, подслушав их разговор.
Каждый день Гретхен с нетерпением ждала, когда же наступит вечер. В ее сердце проснулась глубокая и чистая любовь к Фаусту.
И все же она однажды спросила его:
– Скажи мне, Генрих, почему я никогда не вижу тебя в церкви? Страшно вымолвить, или ты не веришь в Бога?
Смущенный и опечаленный Фауст долго молчал.
– Любимая, – наконец сказал он, – я верю, что Господь Бог создатель всего: тебя, меня, высокого неба над нами, земли, мерцающих звезд. Но молю тебя, не мучай меня, никогда больше не заговаривай со мной о Боге.
Однажды Фауст пожаловался Мефистофелю:
– Что делать, Мефистофель? Едва на небе зажжется первая бледная звезда, моя Гретхен в тревоге, как испуганная птичка, улетает из моих объятий. Боится, что ее матушка узнает о наших тайных встречах.
– Возьмите этот маленький флакон, доктор, – посоветовал Мефистофель. – Пусть Гретхен капнет всего две капли в стакан воды и даст его выпить на ночь своей матушке. Поверьте, старушка проспит до утра крепчайшим сном и знать не будет о шалостях дочурки.
– А эти капли не повредят моей матушке? – с опаской спросила девушка, когда Фауст отдал ей флакон.
– Нет, любовь моя, – успокоил ее Фауст. – Верь мне.
Всю ночь влюбленные не расставались. Пел соловей, то дальше, то ближе, и Фаусту казалось, все темное и грешное отступало от него, когда девушка с улыбкой нежности склоняла головку к нему на грудь.
А утром страшная весть пронеслась по городу. В эту ночь умерла Урсула, мать Гретхен.
– Ты нарочно подстроил это, проклятый! О, если бы я мог убить тебя! – Фауст был вне себя от гнева и отчаяния.
– Вы умный человек, доктор, – с насмешкой сказал ему Мефистофель. – Подумайте сами: раз уж вы связались с чертом, стоит ли ждать чего хорошего? Скажу по правде, вчера одна моя знакомая ведьма напоила меня таким зельем, что, видно, я спьяну все перепутал и взял не тот флакон. Зато теперь уж никто не будет мешать вам встречаться со своей милой сколько душе угодно!
Но Фауст боялся даже близко подойти к дому Гретхен. Как потерянный, бродил он по городу. Он видел ее издали. Заплаканную, бледную, с лицом, искаженным отчаянием, и сердце его надрывалось от боли.
Как-то раз вечером Фауст и Мефистофель шли по соседней улице. Вдруг из переулка выбежал брат Гретхен Валентин и преградил им дорогу.
– А, это ты, негодяй! Я всюду искал тебя. Моя Гретхен, моя маленькая сестричка! Ее доброе имя было моей гордостью и отрадой. А ты не пожалел ее, опозорил на весь околоток! Я убью тебя! – И Валентин, выхватив шпагу, бросился на Фауста.
– Защищайтесь! – крикнул Мефистофель.
Фауст вынужден был обнажить шпагу. Он отступал, опасаясь нечаянно ранить Валентина. Он только отражал удары. Вдруг Мефистофель железной рукой схватил Фауста за локоть и ловко направил его шпагу прямо в грудь Валентина. Несчастный юноша глухо вскрикнул и рухнул на мостовую.
Сбежались люди.
– Держи убийцу!
Но Мефистофель накинул на Фауста плащ-невидимку, и они скрылись.
Фауст в отчаянии метался по своему темному кабинету, не находя покоя.
Прошло несколько дней, Фауст хотел выйти из башни, но Мефистофель удержал его за руку:
– Куда вы, доктор? Вы больше не увидите Гретхен. Она постриглась в монахини, ушла от мира и скрылась в далеком монастыре. Лучше отхлебните несколько глотков из этого кубка. В нем напиток забвения. Я вовсе не хочу, чтоб вы от горя заболели или потеряли рассудок!
Но Фауст в ярости выбил кубок из рук Мефистофеля. Напиток пролился, вспыхнул и прожег ковер.
– Ты принес несчастье моей любимой! Ты погубил мою великую любовь. Вот какой ценой плачу я за то, что хотел с помощью злобного демона узнать тайны мироздания. Проклятый!
Мефистофель с насмешливой улыбкой скрестил руки на груди.
– За что меня проклинать? Вот, люди, узнаю вас! Не вы ли сами, по своей воле, свернули с дороги познания, едва возвратилась к вам утраченная молодость?
– Свернул с дороги познания? Нет, в этом ты ошибаешься! Когда я полюбил, я шел той же дорогой познания. И сейчас, когда я постиг всю глубину человеческого горя, я все еще иду по дороге познания. Оставь меня, адский демон, наедине с моим горем, тебе не понять меня!..
– Ухожу, ухожу. Не говорю вам: прощайте! До скорого свидания, доктор Фауст!
Через несколько дней Фауст вновь призвал к себе Мефистофеля.
– Дай, дай мне напитка забвения, злой дух! Иначе сердце мое разорвется! Я не в силах дольше терпеть эту муку!.. – в отчаянии простонал он.
– Так-то лучше! – И Мефистофель снова поднес Фаусту кубок с кипящим напитком.
Несколько обжигающих глотков – и словно железные обручи спали с измученного сердца Фауста, образ любимой девушки словно бы потускнел.
– Хотите, доктор, я покажу вам морские глубины? Вы увидите морские чудовища, затонувшие города и страны.
– Да, покажи мне чудеса морского дна, Мефистофель. Давно я хотел их увидеть.
– К вашим услугам! Я помещу вас в хрустальную сферу, а вороной конь оборотится в морского змея и повезет ее. Эта хрустальная сфера уже две тысячи лет как похоронена в земле, но я добуду ее с помощью подвластных мне гномов. Славно мы позабавимся!
Целый месяц странствовал Фауст в глубинах морей и океанов. А когда утомило Фауста путешествие в хрустальной сфере, Мефистофель предложил ему посетить Новый Свет. Фауст узнал там много любопытного. Он увидел растения, еще неведомые в Старом Свете, – маис и табак.
Мефистофель охотно нюхал зеленые листья табака и говорил:
– Вот полезная травка, это вам не лопухи какие-нибудь! Она осчастливит Старый Свет. Кто раз подымит трубкой, тот уж от курева не отстанет. Больше не будут про нас, демонов, говорить, что мы одни выдыхаем дым через ноздри. Не угодно ли, я набью для вас трубку, доктор?
– Забава для дураков, – ответил Фауст.
Дни летели незаметно.
– Не пора ли домой, доктор? – спросил однажды Мефистофель.
При этих словах в душе Фауста снова проснулись боль и тоска, и он вспомнил свою любимую.
– Ты слышишь, Мефистофель, я хочу увидеть ее нежное лицо, поцеловать ее заплаканные глаза, – потребовал Фауст.
Мефистофель только молча пожал плечами.
Морской змей переплыл океан, выполз на песок и превратился в вороного коня. Фауст вскочил в седло и поскакал быстрее вихря. Мефистофель – за ним.
Кони опустились на вершину высокой горы. Вокруг громоздились острые скалы, из расщелин клубами поднимался зеленоватый туман. Внизу, у подножия скал, шумел темный еловый лес.
Узкая тропинка вела над пропастью прямо к дверям монастыря, сложенного из тяжелых глыб серого камня.
– Как здесь мрачно, уныло, – оглядываясь, проговорил Фауст. – И она, моя голубка, томится здесь. Я умолю, уговорю ее бежать со мной!
Мефистофель остановился перед небольшой дверью, окованной медью.
– Она там! – нахмурившись, проговорил Мефистофель, указывая на дверь.
– Так за дело, демон! – нетерпеливо воскликнул Фауст.
Мефистофель прошептал какое-то заклинание, достал старинный ключ, тускло блеснувший в лунном свете. Со скрежетом повернул его в замочной скважине.
Навалился на дверь плечом. Дверь не поддавалась.
– Проклятие! – прохрипел Мефистофель. – Я весь взмок от усердия, но все попусту. Любые двери без труда открываются передо мной, а эта… Видно, слишком много молитв прочитано за ней. Святые слова насквозь пропитали ее…
Мефистофель напряг все силы, наконец дверь с трудом отворилась. Крутая лестница вела вниз, в темноту. Там, в глубине, еще одна дверь, чуть приоткрытая. Узкая, трепещущая полоска света лежала на полу.
Фауст сбежал вниз по ступеням и замер на пороге. Он увидел Гретхен.
– Дорогая! – Голос с трудом повиновался ему.
Как она была бела, как бледна! Такая хрупкая, нежная под тяжелым черным монашеским покрывалом. Только в глазах стоял тихий неподвижный свет.
– Гретхен, очнись! – позвал ее Фауст. – Любовь моя, ты должна жить! Бежим со мной, кони ждут нас.
Гретхен смотрела на Фауста, но казалось, она не видит его.
– Стены этой обители священны! – еле слышно прошептала она. – Как мог проникнуть сюда голос этого призрака?
В это время наверху в дверях показался Мефистофель.
– Фауст, скорее! – крикнул он. – Проклятая дверь, того гляди, прищемит мне пальцы, мне не удержать ее. Она захлопнется, и мы в волчьем капкане. Поторопись!
Глаза Гретхен расширились от ужаса. Она вскочила, прижалась к стене. Худенькая, с лицом прозрачным, как льдинка, она казалась совсем ребенком.
– Кто там черный стоит в дверях? Фауст, ты весь окутан мраком! – Голос Гретхен зазвенел. – Господь милосердный, охрани меня! Ты страшен мне, Фауст! Уйди, уйди навсегда!
Фауст, словно ослепленный, прикрыл глаза ладонью.
– Как далеко ты ушла от меня, любимая, по дороге света… – в отчаянии прошептал он.
Силы оставили Фауста, он пошатнулся. Ему казалось, тяжелые темные своды навалились на него.
– Гретхен… – в последний раз простонал он.
Фауст упал бы, но Мефистофель подхватил его и накинул на него свой плащ. Фауст погрузился в беспамятство.
Очнулся он уже в башне на своей постели. Над ним наклонился Мефистофель и поднес к его губам чашу кипящего напитка.
– Это оживит вас, доктор!
Фауст отхлебнул из чаши, и словно туманная дымка скрыла от него низкие стены монастырской кельи, светлое лицо Гретхен.
– Уйди, демон! – сказал Фауст Мефистофелю. – Ты можешь заглушить боль, но не в силах погасить воспоминания.
Долго Фауст оставался один, предаваясь печальным размышлениям.
«В чем смысл человеческой мудрости? – спрашивал он себя. – Для чего она? Я всю жизнь копил знания, как скупец золото. И чего же я добился?»
И он ответил сам себе: «Один шаг в мир из моего затворничества, и я сломал жизнь прекраснейшей из девушек. В память ее я хочу творить добро. Оглянись, Фауст: кругом слезы, страдания и нищета! Надо сделать жизнь людей счастливой – вот самая высокая цель. Но как? Что я могу совершить один, будь я даже всеведущ?.. Короли и императоры обладают великой властью. Не обратиться ли мне к ним за помощью?»
И Фауст снова призвал к себе Мефистофеля.
– Так я и думал, что вы соскучитесь по мне, доктор. И скоро. Чем могу служить?
– Я хочу побывать при дворе самых могущественных монархов мира. Быть может, они захотят сделать хоть что-нибудь для счастья своих народов.
– Ха-ха, вижу, вы не так хорошо с ними знакомы, как я! Но я всегда рад побывать при дворе – возобновить старые знакомства. Итак, с кого начнем?
– В Париж, к королю Франции!
– Недурной выбор. Обворожительный человек Франциск I[56], веселый, так и сыплет шутками… Люблю беседовать с ним. Недавно войско его разбил в бою испанский император Карл V[57]. Что народу полегло, даже чертям в аду стало тошно!
– Да, я знаю, король побывал в плену. Его постигло горе, он станет слушать меня. Ты смеешься, Мефистофель? Я хочу видеть Франциска и говорить с ним.
– Ну что ж, у меня есть при его дворе много знакомых. Вороные кони ждут нас. В седло – и вперед!
Кони помчались быстрее ветра и скоро остановились посреди большого мощеного двора. Перед Фаустом предстал королевский дворец Лувр во всем его великолепии.
Мефистофель сказал пароль, часовые взяли на караул. Фауст поднялся по широкой мраморной лестнице. Одна зала за другой. Казалось, им не будет конца. Большие зеркала словно раздвигали стены, бесконечно повторяя блеск и позолоту.
Фауст на ходу взглянул в зеркало и увидел, что он облачен в одеяние мага: мантия причудливого покроя, на голове высокий остроконечный колпак, усыпанный звездами.
По залам пестрой толпой прохаживались придворные кавалеры и дамы.
– А-а, старый знакомый! – сказал Мефистофель и поманил к себе одного из придворных. – Дорогой маркиз, проведите-ка моего друга к королю.
– Сейчас нельзя: король занят государственными делами, – надменно ответил придворный.
– И все же доложите ему, что прибыл доктор Фауст, маг и чародей, великий мастер волшебства. Вы качаете головой, маркиз? Не отказывайтесь! Разве вы не узнали меня?
Мефистофель щелкнул пальцами – посыпались искры. Придворный побледнел. Куда девался его горделивый вид! Он поспешил чуть ли не бегом к единственной двери, которая была закрыта, и, отстранив пажа, скрылся за дверью. Через минуту он вернулся и с поклоном сказал Фаусту:
– Его величество благоволит принять вас, доктор Фауст. Пожалуйте!
Паж распахнул дверь.
Король Франциск сидел в кресле перед столом, разглядывая чертежи и рисунки. У короля был длинный лисий нос, плутовато-веселые глаза.
– А-а, великий маг и чародей! И уж, наверно, сам черт у тебя на поводу, ха-ха! Вот, полюбуйся, чертежи и рисунки, целые вороха чертежей. И что же? Ни одной остроумной выдумки, словно у моих мастеров мозги ссохлись в горошину.
– Это новые изобретения, государь?
– Изобретения? Нет, я готовлю во дворце праздник, каких еще не бывало. Ты мог бы помочь. Но что ты можешь?
– Я многое могу.
– Послушаем!
– Государь, я могу построить каналы, и вода побежит на пересохшие поля. Я могу пригнать облака, и они прольются дождем на измученную землю. Я добуду в далеких землях семена многих полезных растений, доныне неведомых в Европе. Дайте мне дозволение, государь, и я построю прекрасные солнечные города. В них будет легко и радостно жить. Испытайте меня, государь!
Король нетерпеливо прервал его:
– Это очень мило. Но для начала придумай какое-нибудь зрелище. Покажи на моем празднике чудеса магии, скажем, волшебные картины.
– Небывалое зрелище? Государь, вы, разумеется, много слышали о Гомере, слепце Гомере, величайшем поэте Древней Греции? О Гомере, который создал «Илиаду» и «Одиссею»?
– Еще бы, или ты считаешь меня полным невежей?
– Нет, государь. Я могу показать на вашем празднике героев, воспетых Гомером. Вы и ваши гости увидите своими глазами благородного Гектора и хитроумного Одиссея, отважного Ахилла и великана Полифема с одним глазом во лбу… Они предстанут перед вами как живые.
– Придумал тоже! Показать Полифема, это чудовище! Он всех дам перепугает. Нет, лучше покажи мне знаменитых красавиц прошлого! Покажи Прекрасную Елену.
– Хорошо, государь, вы увидите Елену Троянскую. Но позвольте мне после праздника говорить с вами о том, что я задумал.
– Хорошо, хорошо, благодетель человечества. Я выслушаю тебя, если останусь доволен.
Настал вечер праздника. Дамы и кавалеры в маскарадных костюмах собрались в бальной зале. Было тепло и душно, как перед грозой.
На голове Дианы, самой прекрасной дамы французского двора, сверкал алмазный полумесяц.
Все шептали:
– Взгляните на нее! Она несравненна!
Вошел Фауст с волшебной палочкой в руке. За ним черной тенью проскользнул Мефистофель.
Фауст поднял палочку – и с потолка посыпались лепестки роз. Заиграла нежная музыка. И вдруг все вокруг зазеленело, как в саду. Запели, защелкали соловьи.
Зрители разразились громом аплодисментов и толпой окружили Фауста. Послышались голоса:
– Вы настоящий волшебник! Изготовьте для меня любовный напиток, чародей, чтобы я мог покорить сердце жестокой дамы.
– А для меня изготовьте мазь, чтобы я стала белее снега.
– Вот моя рука – предскажите мне будущее.
– Немного яду, чтобы скорей получить наследство… – прошептал кто-то на ухо Фаусту.
Фауст вышел на середину залы.
– Государь, вы сейчас увидите героев Троянской войны, воспетых великим Гомером. Но берегитесь подойти к ним близко и коснуться их хотя бы кончиком пальца. Случится беда. Дорогу, господа, дорогу, станьте вон там, позади колонн!
Толпа придворных расступилась, самые боязливые прижались спиной к стене. Король сел в кресло на возвышении. Невидимая музыка заиграла торжественный марш.
Двери по разные стороны бальной залы растворились настежь, и в залу быстрыми шагами вбежал молодой воин в латах и пернатом шлеме. Он прикрылся великолепным щитом и угрожающе поднял меч. Лицо его пылало гневом.
– Вы видите перед собой быстроногого Ахилла, – возгласил Фауст, и не успел он закончить, как герой уже скрылся в противоположных дверях.
Следом за ним вошел темнокудрый юноша с тигровой шкурой на плечах. Он шел медленно, словно хотел дать время налюбоваться своей красотой. Послышался восхищенный шепот дам.
– Это Парис, сын царя Трои Приама, – громким голосом сказал Фауст.
Парис скрылся за дверью. Его сменил человек в лохмотьях, с лицом, обожженным солнцем, огрубевшим от морского ветра. Он держал в руке обломок весла.
– А это царь Одиссей. Вот он перед вами, такой, каким был, когда его выбросили волны на берег пустынного острова…
– Все это очень забавно, – воскликнул Франциск, – но где же Елена? Я устал ждать.
– Настала и ее очередь. Государь, вы сейчас увидите прекраснейшую женщину на земле – Елену Троянскую. Некогда Парис похитил Елену у супруга ее, царя Спарты Менелая, и увез за море, в далекий город Трою. Гневом возгорелся Менелай на обидчика и призвал к себе на помощь других греческих царей.
– Право, я словно слышу ученую лекцию, – засмеялся Франциск. – Но где же Елена?
– Терпение, государь. На тысяче кораблей приплыли греки к тому берегу, где высились на холме белые стены Трои. Много лет длилась война, воинское счастье было переменчиво, но вот в огне запылала Троя, и погибли старец Приам и все его пятьдесят сыновей. Отравленная стрела поразила Париса. Вы увидите Елену в минуту грустного раздумья. Дорогу, господа, и еще раз говорю вам: остерегайтесь прикоснуться к Елене!
Замолк удивленный говор. Все глаза устремились на дверь.
В залу вошла прекрасная, величественная женщина. Золотые волосы нежными завитками падали на высокий чистый лоб. Белый хитон струился складками, поверх него была наброшена пурпурная мантия. Но глаза прекрасной женщины были неподвижны и печальны.
– Да, молва не лгала! Как она хороша, как божественно хороша! – вскричал король, вскочив с кресла.
– Это Прекрасная Елена? – заговорили дамы злым, завистливым шепотом. – Но она одета совсем не по моде. Какой нелепый туалет!
– Какая безобразная прическа, Бог ты мой, как у прачки! – ревниво засмеялась Диана.
Но король не слушал ее:
– Елена, богиня красоты, взгляни на меня!
Он сбежал с возвышения и протянул руки к Елене.
– Остановись! – вскрикнул Фауст. – Остановись, безумный!
– Прочь от меня, плут, мошенник! Забыл, с кем ты говоришь?! Красотка, ну же, взгляни на меня! – И король схватил Елену за руку.
Раздался громовой удар, видение исчезло. Король упал на землю, как сраженный молнией.
– Чародей убил короля. Схватить негодяя! – закричали придворные. Десятки рук потянулись к Фаусту…
– Ну вот и конец комедии! – И Мефистофель взмахнул своим плащом-невидимкой.
Поднялись клубы белого дыма и скрыли Фауста с Мефистофелем.
– Ну, доктор, – с издевкой сказал Мефистофель, когда Фауст оказался на одной из парижских улиц, – поздравляю с успехом! Хорошо, что черт поспел вовремя. Не лучше ли нам бежать из Франции, пока вас не вздернули на виселице или не сожгли на костре?
– Нет, демон, нет, ты не испугаешь меня, – ответил Фауст. – Я хочу говорить с королем и буду говорить с ним.
– Это значит: «Черт, берись за дело!» Придется мне шепнуть придворным, чтоб они смягчили гнев короля.
Через несколько дней в гостиницу «Веселый кабан», где остановился Фауст, пришел молодой паж и пригласил его во дворец.
Король принял Фауста с улыбкой.
– Ну, чародей-чернокнижник, славно же ты перепугал весь двор!
– Простите великодушно, государь, но я предупреждал вас…
– Знаю, знаю. Так вот, я поверил в тебя.
– О государь, доверьтесь мне, и с моей помощью вы обратите Францию в цветущий сад!
– Да, да, каналы, дожди и прочее. Но это потерпит, это потом. А пока вот что! Казна моя пуста. Можешь ли ты добыть клады? В моей стране похоронено много сокровищ.
– Постараюсь, государь.
– Хорошо. А теперь самое главное. Ты слышал, верно, что я побывал в плену у Карла Испанского? Он держал меня в сыром подземелье. Скупец кормил меня тухлой дичью и черствым хлебом. Послушай, чародей, помоги мне отплатить Карлу V той же монетой. Я хочу еще раз встретиться с ним на поле битвы.
– Повинуюсь, государь. Силой своих чар я создам целую армию могучих, закованных в латы воинов. Враги увидят это полчище и в страхе побегут.
– А твои солдаты погонятся за воинами Карла: ату их! И всех перебьют. А Карла V приведут ко мне, как осла на поводу. Ха-ха!
– Но, государь, вы меня не поняли. Воины мои будут призрачными, как столбы тумана. Они наведут ужас на врага, а потом рассеются в воздухе… Вы сами должны будете завоевать победу.
– А-а, так это будет просто фокус!
Франциск помрачнел и добавил:
– Но оружие-то мне нужно не призрачное, а настоящее, слышишь? Посильнее пороха. Сделай для меня такое оружие, чтобы все войско врага – одним ударом!
Фауст, бледнея, отступил к двери.
– Простите, государь, это невозможно. Я…
– Ты не можешь? Ну так ступай! Я призову тебя, когда понадобишься. – И король небрежным взмахом руки отпустил Фауста.
– Ну, доктор? – злорадно спросил Мефистофель. – Кто из нас двоих лучше знает сердца королей?
– Наверное, ты! Но вот мое сердце ты знаешь плохо. Я не успокоюсь на первой попытке.
Доктор Фауст посетил императора Карла V, английского короля, Папу Римского, турецкого султана и столько королей и герцогов, что их и перечесть нельзя.
Все они просили у него денег и оружия. Просили его построить властью своих чар дворцы и замки, подарить им волшебных коней. Королевы и герцогини умоляли сделать их молодыми и прекрасными.
А под конец каждый из них шептал: «Убей моего врага!»
Но едва Фауст начинал говорить о своих великих замыслах, как собеседники его становились глухи и немы. Все красноречие Фауста не могло тронуть их сердец.
А Мефистофель поглядывал на него и криво усмехался.
Наконец Фауст понял, что все попытки его бесполезны. Опечаленный, сумрачный, решил он вернуться к себе домой, в Виттенберг, к брошенным книгам, забытым ретортам.
Фауст вновь открыл дверь своего кабинета. Как будто время остановилось! Уткнувшись носом в книгу и согнувшись крючком, в кресле сидел его ученик Кристоф Вагнер.
Вагнер так углубился в работу, что даже не оглянулся на скрип отворившейся двери.
– Над чем вы так увлеченно трудитесь, дорогой друг? – подходя к нему, спросил Фауст.
– А, это вы, доктор! – Лицо Вагнера осветилось радостью. – Как кстати, как вовремя! Я нашел в старинных книгах рецепт, как создать в колбе маленького живого человечка – гомункула[58]. Я ращу его в колбе, как кристалл. Однако сколько я ни стараюсь, усилия мои напрасны. Одна неудача за другой. Вот если бы вы захотели помочь мне, ваш ум, ваш гений…
– Да, да, я помогу вам, – согласился Фауст. – Когда-то это меня тоже очень занимало. Гомункул будет мыслить, говорить, мало того, ему будет открыто прошлое и будущее. И может быть, когда-нибудь он выйдет из своей колбы и станет настоящим человеком.
И Фауст накрыл колбу своей мантией. Когда же на другой день он снял ее, в колбе, свернувшись в розовый клубок, лежал гомункул.
– Солнце, я вижу солнце! – засмеялся тонким голоском маленький человечек. – О радость, о счастье рождения! Откройте окно настежь, я хочу глядеть на солнце.
Колба с гомункулом взлетела на воздух и начала кружиться по комнате.
Гомункул глядел на солнце, радовался и протягивал к нему ручки.
С тех пор Фауст полюбил беседовать с гомункулом. Это маленькое существо обладало великим разумом и угадывало мысли Фауста лучше, чем Вагнер или даже Мефистофель.
– О чем вы думаете? – однажды спросил гомункул Фауста. – Нет, не говорите мне ничего. Я закрою глаза и увижу. Это словно сон. Круглые горы, оливковые рощи, стада кудрявых овец. А на пороге дворца, сложенного из белых мраморных плит, стоит женщина – образ самой красоты. Золотые волосы завитками падают на чистый белый лоб.
– Это Елена, царица Спарты. Такой я показал ее королю Франциску I. Но если б я мог увидеть живую, настоящую Елену!
– Перенестись в Древнюю Грецию? Однако для этого надо создать волшебный корабль.
– Ты прочел мои мысли, гомункул! Смотри, я уже начал делать чертеж этого корабля.
И вот во дворе застучали топоры, завизжали пилы. Мефистофель, посмеиваясь, доставлял из далеких стран все, что приказывал ему Фауст: самое легкое дерево и самое твердое. Немало топоров иступили и переломали плотники.
Наконец корабль был готов – остроносый, узкий. Паруса из тонкой, как паутина, ткани висели неподвижно: их мог надуть только ветер времени.
Фауст взял колбу с гомункулом и взошел на палубу корабля. За ним нехотя последовал и Мефистофель.
– Право, доктор, вы тащите меня за собой, как собачку на привязи. Далась вам эта Елена! По мне, любая ведьма милее. Ох, служба, горькая служба! Тащись за Фаустом, Мефистофель! Лететь к Елене за три тысячи лет назад! И это, по-вашему, путь познания?
– Познание слепо и бескрыло, если оно не ищет красоты, – сказал гомункул. – Но этого тебе не понять, хромой урод!
– Молчи, невысиженный цыпленок, а то как бы твоя бутылка не треснула!
Фауст взялся за руль. Корабль сам собою легко и плавно поплыл по призрачному туману.
– Мы погружаемся в глубь веков, – сказал Фауст гомункулу. – Мы повернули время назад!
– Да, да, – откликнулся маленький человечек. – Это поразительно! Сейчас все события идут от конца к началу, от смерти к рождению. Смотрите, доктор!
– И смотреть не на что, все шиворот-навыворот! – проворчал Мефистофель.
Он сидел, прислонившись к мачте, и курил трубку, набив ее табаком, который вывез из Нового Света.
А между тем мимо них проносились замки рыцарей, пожары и битвы. Вот старый замок лежит в развалинах. Но вдруг упавшие стены поднимаются, их лижет пламя. Мгновение – и замок цел и невредим. Как грозно глядят высокие башни! И вот замка снова нет, каменщики только закладывают его основание.
Мертвые кости белеют в поле, и вдруг скелеты встают и превращаются в живых воинов. Воины бьются в битве. Еще мгновение – и враги расходятся в разные стороны к своим домам и мирно садятся за стол пировать.
– О если бы они знали, что с ними будет, когда время двинется в своем законном порядке! – с горечью воскликнул Фауст. – Если бы они только знали, что им предстоит… Может быть, тогда они не обнажили бы мечи!..
Корабль остановился посреди какого-то города.
Все вокруг было озарено пламенем пожара. Город пылал. В клубах дыма рушились дома, слышались вопли погибающих.
Несколько женщин с криками и плачем метались перед высоким каменным храмом.
И только одна женщина неподвижно стояла на мраморных ступенях.
– Елена! – кричали женщины. – Это ты погубила Трою! Горе, горе!
Вдруг на площади появились воины с мечами и копьями.
– Вот царица Елена! – крикнул один из них. – Смерть ей! Жрецы хотят принести Елену в жертву богам.
Фауст подбежал к Елене, поднял ее на руки. Не успели воины опомниться, как Елена исчезла из глаз.
Елена лежала на плече Фауста в беспамятстве и очнулась только тогда, когда волшебный корабль вдруг замер на месте. Паруса его снова повисли. Корабль вернулся обратно в Виттенберг.
– Где я и кто ты, чужеземец? Куда ты увлек меня?
– Подальше от твоих убийц, – ответил Фауст. – Я сберег для людей твою красоту, царица.
– А я, признаюсь, струхнул, – проворчал Мефистофель. – Что, если бы этот корабль сломался по дороге и мы бы пошли назад пешком, а?
С этого дня Елена поселилась в доме Фауста, и художники приходили рисовать ее портрет. Ваятели изображали ее в мраморе.
Елена пела и ткала прекрасные узоры, пока Фауст трудился в своем кабинете.
Однажды Елена спросила Фауста:
– Ты рисковал своей жизнью, спасая меня. Почему ты это сделал?
– Я спас тебя во имя девушки, которую я любил больше всего на свете, – задумчиво и печально ответил Фауст. – Ее жизнь была чиста, как хрусталь, и я разбил этот хрусталь.
– Любовь… – повторила Елена Прекрасная, и глаза ее затуманились далекими воспоминаниями.
Однажды, гуляя на закате по липовой аллее, Фауст заметил человека, плотно закутанного в темно-лиловый бархатный плащ. Он шел крадучись, перебегая из тени в тень.
Человек этот показался Фаусту знакомым. Да, да, это тот самый маркиз, которого он видел среди придворных короля Франциска I. Что надо этому хитрецу и проныре?
Фауст сразу заподозрил недоброе.
– Ах, досточтимый доктор, – сладким голосом сказал маркиз. – Нельзя спрятать бесценный алмаз от мира и думать, что это может длиться вечно. Ветер разносит слухи, как цветочную пыльцу. Мой повелитель, король Франциск, знает, что Елена Прекрасная тайно скрывается в вашей угрюмой башне. Разве это достойное ее обиталище? Король хочет, чтобы прославленная красавица украшала его придворные балы, освещала весь Лувр своим царственным сиянием. Вы не прогадаете, дорогой доктор Фауст! Ваша голова уже седа. А золото всегда остается золотом, и под старость его блеск становится только ярче!
Смущенный и озабоченный вернулся Фауст в свою башню.
– Тебе больше не безопасно здесь оставаться, – сказал он Елене. – Твоя бессмертная красота принадлежит всему миру. Взойди на мой корабль времени, и он перенесет тебя, куда ты пожелаешь.
С грустью смотрел Фауст, как Елена Прекрасная поднялась на палубу корабля.
Навсегда запомнит он ее улыбку, полную величия и печали.
Елена Прекрасная что-то прошептала. Ветер, благоухающий цветами, наполнил паруса, и корабль скрылся из глаз, словно растаял.
– Неужели она вернулась в Трою? – прошептал Фауст.
– Нет, – покачал головой гомункул. – Красота принадлежит будущему. Ты же знаешь – красота бессмертна!
Напрасно шпионы короля Франциска I искали Елену Прекрасную. Никто больше ее не видел. Она исчезла столь же таинственно, как и появилась.
– Оторвитесь от ваших размышлений, доктор! – однажды окликнул гомункул Фауста. – Туман рассеивается, я вижу старинный город Брюгге. Острые черепичные крыши, а за ними городская площадь. Вон виселица и палач в красном капюшоне. А вон несчастный юноша с петлей на шее, они хотят его повесить. Но он не совершил никакого преступления, его оклеветали!
– Вам-то какое дело, доктор? – с досадой проворчал Мефистофель. – Если начать спасать всех невинно осужденных, вам некогда будет выпить глоток вина!
– Замолчи, демон! – Фауст сорвал с плеч Мефистофеля его черный плащ…
И в тот же миг веревка, накинутая на шею жертвы, порвалась сама собой, виселица с грохотом рухнула, а юноша, ожидавший смерти, очутился на парусном корабле далеко в море.
– На севере Германии – чума! – как-то утром сказал гомункул Фаусту, вглядываясь вдаль. – Я вижу страшную телегу, запряженную измученной клячей. Тела мертвых свалены как попало. Но в городе есть еще живые, их можно спасти. Вон плащ-невидимка, он висит на гвозде. Мефистофель отлучился и забыл взять его с собой.
Одно мгновение – и Фауст уже накинул на себя волшебный плащ.
– Не входи в этот дом, незнакомец, там смерть! – крикнул ему старик, лежащий посреди мостовой.
Но Фауст уже открыл дверь.
– Выпей это, несчастная! – Фауст поднес к губам умирающей женщины кубок с целебным настоем.
– Я дышу легче, – с благодарностью прошептала больная. – Боль оставила меня. Дай я поцелую твою руку, нет, нет, я могу заразить тебя.
Фауст оставался в городе, пока не справился с чумным мором.
– Но я тоже не буду сидеть без дела, – пробормотал Мефистофель. – В подвале стоит помело моей приятельницы-ведьмы. Пока Фауст забавляется спасением людишек, я потихоньку отнесу семена заразы в соседний край. То-то будет славно…
Но гомункул всякий раз рассказывал Фаусту о злобных проделках Мефистофеля.
– Погоди, когда-нибудь я еще доберусь до тебя, заморыш, – грозил гомункулу Мефистофель.
Шли годы.
Однажды Фауст, уже вновь постаревший, убеленный сединами, сидел в своем кабинете и думал: «Неужели я никогда не увижу тебя, страна счастья? О если б у меня был волшебный рог, чтобы созвать всех людей, которые хотят ее построить! Фауст, ты слишком многое хотел совершить один…»
Он открыл старинную пожелтевшую книгу и вслух прочел слова:
– «Время – ничто! Любить, стремиться – в этом великая цель жизни».
Раздался стук копыт. Фауст поднял глаза – перед ним, злорадно усмехаясь, стоял Мефистофель. Руки с длинными острыми когтями тянулись к Фаусту. Так кот готовится схватить мышь.
– Так, по-твоему, время – ничто, Фауст? Ты привык шутить со старцем-временем, но просчитался. Двадцать четыре года прошли, минута в минуту. Иди со мной! – И Мефистофель развернул свиток пергамента. – Вот твоя подпись на договоре – она начертана кровью. Эта кровь так свежа, будто пролита только минуту назад. Я долго служил тебе. Ты затормошил меня, Фауст. Из-за тебя я страдаю одышкой. Пришла твоя очередь служить мне. Довольно пустых мечтаний – берись за дело. Ты будешь изобретать орудия убийства, одно страшнее другого.
– Мне служить убийству?! – вскричал Фауст.
– Для чего же мне нужен доктор Фауст? Великий ум, ты придумаешь такое, что мне, простому черту, и в голову не придет. Я тебе предоставлю превосходную лабораторию в жерле вулкана Этна. Под твоим началом будут трудиться могучие адские чудовища. Ха-ха, вот пойдет работенка!
– Так ты хочешь взять меня в рабы, демон? Меня? – сказал Фауст, медленно вставая и выпрямляясь во весь рост.
– Да, тебя, великий ученый, благодетель человечества! Ха-ха! Дерзкий разум, жажда познания предала тебя в мои руки. Не зря говорил я тебе, что ты мне дороже всех королей, вместе взятых. Они способны на многое, но ты, доктор Фауст, превзойдешь их всех.
– Так ты хочешь взять меня? – повторил Фауст. Он вдруг начал расти, расти, словно тень дерева на закате. – Ты хочешь бросить меня в свой кромешный ад и думаешь, что он вместит меня? Во мне умещаются и ад, и небо, и люди, и весь мир, а ты только часть мира, притом самая худшая. Не тебе владеть мной!
– О, ты мастер рассуждать, доктор Фауст! Но где твоя совесть? Ты обещал – исполняй! – И Мефистофель протянул Фаусту договор. – Двадцать четыре года я был у тебя на побегушках, и ты узнал все, что хотел. Ты сыт познанием, теперь ступай со мной.
– Разве можно насытиться знанием? Для этого тысячи жизней не хватит.
– Ого! Ты собрался прожить тысячу жизней? Полно, Фауст, ты с ума сошел! – захохотал Мефистофель.
– Прощай, демон, – сказал Фауст. – Ни я, ни Елена не умрем, а почему – тебе не понять. Когда в будущем другой ученый будет так же неудержимо стремиться к познанию, как я, побеждая сомнения и душевные муки, про него скажут: «В нем живет дух Фауста!»
– Пустые слова! Ты – моя добыча, и конец! Живым или мертвым я унесу тебя. Вот твоя подпись на договоре. Взгляни, затрепещи и погибни!
Пламя в очаге вдруг поднялось высоким столбом, и из него вырвалась огненная саламандра. Она вытянулась на хвосте и пылающим языком лизнула пергамент, на котором был написан договор. Одну минуту еще виднелось имя «доктор Фауст», потом пергамент почернел, рассыпался, и на полу осталась лишь кучка золы.
– Брысь, проклятая! – закричал Мефистофель. – Слизала подпись! Начисто слизала! Как ты смела восстать против меня, владыки огня?
– Огонь – чистая стихия! – воскликнул Фауст. – Ты же владеешь лишь пламенем пожаров, гибели и ада!
– В последний раз говорю тебе, Фауст: идем со мной, пока я не вызвал всех дьяволов на подмогу! – в ярости прохрипел Мефистофель. – Вот, вот, смотри, разверзлась бездна ада. Вельзевул, Асмодей, Люцифер, на помощь!
Но в тот же миг наверху раскрылся потолок, и показалось звездное небо. И лучистые звезды, мерцавшие в высоте, приблизились и ослепительно засверкали.
Мефистофель скорчился от боли.
– Ай-ай, жгутся, проклятые! Колют лучами! Слепят глаза, ничего не вижу! Где же доктор Фауст? Скрылся, улизнул. Но погоди, доктор Фауст, мы еще встретимся! Я буду поджидать тебя на каждом повороте будущего. Ты еще послужишь мне, ты мне послужишь!..
– Никогда! – донесся откуда-то издалека голос Фауста.
Наутро пришел Кристоф Вагнер – и застыл на пороге. В потолке зияет дыра, стулья опрокинуты, на полу куча золы, пахнет смрадом и гарью. А доктор Фауст пропал бесследно. Только его докторская мантия висит на ручке кресла. Исчез и гомункул.
– Случился взрыв во время опасного опыта, – вздохнул Кристоф Вагнер, – и доктор испарился в пространство. Какое несчастье! И от гомункула ничего не осталось. Хорошо еще, что хоть книги-то целехоньки: ведь они завещаны мне. Но я не останусь неблагодарным: напишу о моем учителе Фаусте толстую книгу. Чтобы люди не называли его колдуном и волшебником.
Кристоф Вагнер сел за стол доктора Фауста и, близоруко уткнувшись носом в страницу, вывел на ней крупными буквами:
«Жизнь и деяния знаменитого и досточтимого доктора Фауста».
Геа́ты – скандинавское племя, жившее на юге Швеции.
Лю́тня – старинный струнный щипковый инструмент.
Го́блин – сказочное злобное существо в германской мифологии.
Тролль – злобное существо громадного роста в скандинавской мифологии.
Тан – крупный землевладелец в средневековой Англии.
Фьорд – узкий залив, глубоко врезающийся в сушу.
Ру́ны (руническое письмо) – древнескандинавские письмена.
Турнир – так в Западной Европе в Средние века называли состязания рыцарей. В турнирах рыцари бились или один против одного (джуста), или же велся бой между двумя отрядами. Надо было усидеть в седле самому и выбить противника из седла тупым концом копья; если решался вопрос чести, вызывали на смертный поединок.
А́рфа – многострунный щипковый музыкальный инструмент.
Божий суд – назначался в Средние века в тех случаях, когда трудно было решить, кто прав, кто виноват. Чаще всего это был поединок. Считалось, что «высшие силы» всегда обеспечат победу правому. Если обвиняли женщину, за нее мог заступиться рыцарь, так как сама она доказать свою невиновность с мечом в руке не могла. Иногда обвиненного подвергали испытанию огнем. Считалось, что невинный ожогов не получит.
Карл Французский – имеется в виду Карл Великий (742–814; франкский король с 768 г.; император – с 800 г.).
…щит прославленного короля Артура. – Артур – легендарный король бриттов, центральный герой Артуровского цикла легенд.
Сараци́ны – так в Средние века в Европе называли арабов.
Васса́л – феодал, получивший землю от более крупного феодала, своего сюзерена. Вассал в свою очередь мог быть сюзереном по отношению к другим, еще более мелким владельцам земель. Вассал был обязан служить сюзерену как воин и выполнять ряд иных повинностей.
Менестре́ль – певец и музыкант в средневековых Англии и Франции.
Геро́льд – вестник, глашатай при дворах феодальных правителей, а также распорядитель на рыцарских турнирах.
Вепрь – кабан.
Грифо́н – фантастическое чудовище с головой и крыльями орла и туловищем льва.
Браба́нт и Ли́мбург – старинные феодальные княжества. Располагались на территории нынешних Бельгии и Нидерландов.
Генрих Птицелов – король Германии Генрих I (правил в 919–936 гг.). О нем сложилась легенда, что знаки королевской власти ему торжественно вручили, когда он был на своей любимой соколиной охоте – отсюда его прозвище.
Йо́мен – свободный крестьянин в средневековой Англии, владеющий земельным наделом и ведущий собственное хозяйство.
Шери́ф – высшее должностное лицо в графстве Англии; выполнял административные и судебные функции.
Ро́бин – уменьшительное от имени «Роберт». «Гуд» значит «колпак», «капюшон», но некоторые ученые возводят это прозвище к английскому wood – «лес».
Абба́тство – католический монастырь; абба́т – его настоятель.
Ярд – мера длины, 0,914 метра.
Львиное Сердце – прозвище короля Англии Ричарда I Плантагенета. Этот король правил в 1189–1199 гг. Ричард I славился воинской доблестью.
Вилла́н – полусвободный крестьянин в средневековой Англии.
Томас Лермо́нт (Томас Рифмач) – шотландский поэт и предсказатель; герой многочисленных легенд. В семье М. Ю. Лермонтова бытовал рассказ о том, что их род, возможно, происходит от шотландского рода Лермонтов.
Вио́ла – род старинной скрипки.
Гюо́н и Ланва́ль – герои рыцарских романов.
Мелюзи́на – фея водных источников согласно средневековой легенде.
Ра́туша – здание, где заседает городской общественный совет. В Средние века ратуша обычно была самым большим и красивым зданием в городе.
Бю́ргер – житель средневекового города в Западной Европе.
Алеба́рда – старинное оружие, топорик, насаженный на деревянное древко с острием на конце.
Бургоми́стр – глава городского управления.
В Средние века в Европе и в самом деле имели место суды над животными. Животных, признанных виновными, заточали в тюрьму или вешали на виселице.
Цеховой старшина – глава цеха, то есть объединения, ремесленников. В такое объединение входили ремесленники (мастера и подмастерья) одной специальности, например оружейники, каменщики, плотники.
Командо́р – высшее звание одного из духовно-рыцарских орденов Средневековья.
До́нна Анна – такое написание принято в русской литературе. Донна – «госпожа» по-итальянски; по-испански следовало бы донья.
Капе́лла – католическая часовня.
Пилигри́м – верующий человек, путешествующий по святым местам. Трубаду́р – средневековый провансальский (Южная Франция) поэт-певец.
Дельфт – город в Нидерландах, неподалеку от Гааги.
Фок-мачта – передняя мачта.
Марти́ника – остров в группе Малых Антильских островов в Вест-Индии.
Хуан-Ферна́ндес – группа островов в Тихом океане, неподалеку от берегов Чили.
Мыс Горн – мыс на южном острове архипелага Огненная Земля, на самом юге Америки. Представляет собой почти отвесную скалу, которая поднимается на 150 метров над уровнем моря. Из-за частых туманов и сильных бурь очень опасное место для мореплавания.
Страшный суд, когда мертвые воскреснут и будут судимы Богом, произойдет, согласно христианскому вероучению, в конце мира.
Шпанго́уты – деревянные ребра судна, к которым крепится наружная обшивка, образующая корпус корабля.
Ка́бельтов – мера длины, равная 0,1 морской мили (185,2 м).
Легенда о чернокнижнике-маге докторе Фаусте возникла в XVI веке в Германии.
Алхимия родилась на Востоке в глубокой древности, а в XII веке она проникла на Запад. Алхимики пытались получить в колбе элексир «великий магистерий» (иначе «философский камень», или «квинтэссенция»), который якобы мог превращать все металлы в золото, исцелять болезни и даже наделять человека бессмертием.
Существовало поверье, что салама́ндра не сгорает в огне, и поэтому ее стали считать духом огня.
Мефисто́фель – один из демонов ада.
Лейпциг – университетский город в Германии. В 1530 году некто Генрих Штромер построил в Лейпциге дом и винный погреб, которым он присвоил название своего родного городка – Ауэрбах. Ауэрбахский винный погребок сохранился до нашего времени. По преданию, Фауст однажды вылетел из этого погребка, сидя верхом на винной бочке.
Гоме́р – древнегреческий поэт; создал, по преданию, эпические поэмы «Илиада» и «Одиссея».
Франциск I – французский король из династии Валуа (правил в 1515–1547 гг.). Следуя духу времени, Франциск покровительствовал наукам и искусству.
Карл V (1500–1558) – король Испании с 1516 г.; император Священной Римской империи с 1519 г.
Гому́нкул – согласно фантастическим представлениям алхимиков человек, искусственно выращенный в колбе. Гомункулы будто бы обладали необыкновенным разумом.