Лейтенант Сатч оказался первым из гостей генерала Фивершэма, кто добрался до Брод Плэйс. Он прибыл около пяти часов пополудни. Старый дом из красного кирпича, приютившись на южном склоне Саррейских холмов, из тёмной глубины соснового бора рдел теплом, словно редкостный бриллиант, в свете среднеиюньского солнца. Лейтенант Сатч, прихрамывая, пересёк зал, в котором портреты Фивершэмов возносились, один над другим, к потолку, и вышел на вымощенную камнями заднюю террасу. Там он и нашёл хозяина; тот сидел прямо, точно мальчик, и неотрывно смотрел на юг, в сторону Сассексской меловой гряды.

— Как нога? — спросил генерал Фивершэм, вскакивая со стула. Это был маленький, жилистый человек, к тому же, несмотря на весьма поредевшие волосы белого цвета, проворный. Живой, но — телом. Костистое лицо, высокий и узкий лоб и невыразительные синевато-стальные глаза говорили о бесплодии ума.

— Уж побеспокоила она меня за зиму, — отвечал Сатч, — но ведь этого и следовало ожидать.

Генерал Фивершэм кивнул, и оба некоторое время помолчали. Местность, круто обрываясь за террасой, представляла собой широкую равнину, разделённую участками бурых земель, изумрудных лугов и тёмно-зелёных рощ. С этой равнины, сквозь марево солнца, поднимались голоса — негромко, но отчётливо. Вдалеке, в стороне Хоршама, змеились белые завитки паровозного дыма, то на миг появляясь из-за деревьев, то опять исчезая в них, а на горизонте высились холмы Даунз, залатанные кое-где белизной мела.

— Я так и подумал, что найду Вас здесь, — сказал Сатч.

— Это был некогда любимый уголок моей супруги, — произнёс Фивершэм совершенно невозмутимым голосом, — и в этот час она сидела бы здесь. Пространственную пустоту она необыкновенно любила.

— Да, — сказал Сатч, — она обладала воображением. Могла в мыслях оживить её людьми.

Генерал взглянул на собеседника, будто с трудом понимая его, но не переспросил (он обычно выбрасывал из головы то, что было непостижимо его уму, как нечто недостойное разумения), а сразу же заговорил на другую тему.

— Кое-кого за нашим столом сегодня будет не хватать.

— Да. Этой зимой ушли Коллинз, Барбертон и Воган. Что поделать, общество надолго зачисляет всех нас в список полуокладников и отстраняет от дел. А столбец некролога — та последняя формальность, которая навсегда увольняет из армии, — Сатч вытянулся и расслабил покалеченную ногу, которая четырнадцать лет назад, в этот день, была раздроблена и искривлена при падении с пожарной лестницы.

— Я рад, что ты приехал до остальных, — продолжал Фивершэм, — мне хотелось бы узнать твоё мнение. Этот день значит для меня больше, чем годовщина наступления на Ридан. В тот самый час, когда мы стояли под ружьём в темноте…

— К западу от каменоломен, помнится мне, — с глубоким вздохом перебил Сатч, — как это можно забыть?

— В тот самый час в этом доме родился Гарри. И я, в связи с этим, подумал, что он мог бы присоединиться к нам сегодня вечером, если ты не станешь возражать. Он как раз оказался дома. Он, конечно же, поступит на службу, и, возможно, научится чему-нибудь, что пригодится впоследствии — кто знает?

— Да ради бога, — произнёс Сатч с живостью, ибо, поскольку его приезды к генералу Фивершэму ограничивались лишь годовщинами и ужинами по этому поводу, то он никогда ещё не видел Гарри Фивершэма.

В течение многих лет Сатча озадачивали в генерале Фивершэме те качества, которые привлекали в нём Мюриэл Грэхэм, примечательную как изысканностью ума, так и красотой женщины; найти объяснения этому он никак не мог. Он был вынужден довольствоваться тем, что знал, что она по какой-то таинственной причине вышла замуж за этого человека, так намного старшего и столь непохожего на неё по характеру. Беззаветная отвага и необузданная самоуверенность были главными и, по сути, единственными качествами генерала, проявлявшимися на свет. Сидя в садовом кресле, лейтенант Сатч мысленно перенёсся на двадцать лет назад, в то время, когда он, будучи офицером морской бригады, принимал участие в том безуспешном нападении на Ридан, и вспомнил сезон в Лондоне, куда он, новичок, приехал из Чайна Стейшн. Теперь ему было любопытно увидеть Гарри Фивершэма. Он не отдавал себе отчёт в том, что это больше, чем природная любознательность человека, ставшего при относительной молодости инвалидом, который превратил изучение человеческого естества в любимое занятие. Ему было просто интересно посмотреть, в кого уродился парень — в мать или в отца.

Итак, в тот вечер Гарри Фивершэм участвовал в праздничном застолье и внимал рассказам старших, а лейтенант Сатч наблюдал за ним. Все истории происходили в ту мрачную зиму в Крыму, и новая всегда начиналась до того, как была закончена предшествующая. Это были рассказы о неминуемой смерти и рискованных подвигах, о голодных лишениях и холоде снегов, но описывались они в немногих словах и повседневным тоном, будто люди, имевшие к тем событиям отношение, осознавали их как нечто отдалённое; и лишь изредка раздавались замечания более громкие, чем заурядное “Весьма любопытно!”, и восклицания более значимые, чем смешки.

Но Гарри сидел и слушал, будто происшествия, о которых повествовали столь беспечно, в самом деле имели место в данный момент и в этих стенах. Его чёрные глаза — глаза матери — сосредотачивались с каждой историей то на одном рассказчике, то на другом, и, широко раскрытые, не сводились с говорящего до тех пор, пока не произносилось последнее слово. Он был увлечён и заворожён. Выражение его трепещущего лица менялось столь живо, что Сатчу казалось, будто парнишка и впрямь слышит свист пуль в воздухе, глохнет от артиллерийских залпов, скачет верхом в гуще эскадрона туда, куда пушки уже дотянули из тумана свои огненные языки. Когда майор-артиллерист заговорил о тревожных часах ожидания, тянувшихся от построения войск перед боем до первой команды наступать, Гарри стал водить плечами, переживая невыносимое напряжение тех нудных минут.

И, пока водил плечами, он бросил единственный — украдкой, мельком — взгляд на задний план, и лейтенант Сатч вздрогнул и, более того, ощутил настоящую боль. Ибо этот мальчик был сыном Мюриэл Грэхэм.

Такой взгляд был Сатчу слишком знаком. Он читал его на лицах новобранцев в их первом бою, читал слишком часто, чтобы не понимать. В его сознании всплыла одна картина. Инкерманн. Выстроенные в каре гренадеры наступают. Высокий, крупного телосложения солдат в пылу атаки бросается вперёд из шеренги, затем внезапно останавливается, осознав, что он — один, и один на один встречается с конным казаком. Сатч отчётливо вспомнил тот предсмертный, поверхностный взгляд рядового, когда он обернулся к своим товарищам — странный взгляд с тенью улыбки. Он также ясно вспомнил и то, что последовало за этим. Солдат, хотя и нёс заряженный мушкет с насаженным на дуло штыком, не успел сделать и попытки защитить себя, как был повержен ударом казацкой пики в горло.

Сатч торопливо обвёл глазами сидящих за столом, словно опасаясь, как бы генерал Фивершэм или кто-то из гостей не заметили тот же взгляд и ту же улыбку на лице Гарри. Но за юношей никто не следил; каждый из гостей с нетерпением ждал, пока ему представится возможность рассказать собственную историю. Сатч вздохнул облегчённо и повернулся к Гарри. Не замечая яркого света и блеска серебра, мальчик сидел, поставив локти на скатерть и подперев голову руками, и продолжал рисовать в своём воображении, исходя из быстро сменяющих друг друга эпизодов, сцены битвы, с криками раненых, обезумевшими лошадьми без всадников и мечущимися в тумане пушечного дыма людьми. Кратчайшие, бесцветные описания промозглых дней и ночей, проведённых в окопах, наводили на юношу озноб, и лицо его начинало подёргиваться, будто жестокий мороз той зимы и его пробрал до костей. Сатч тронул его за локоть:

— Ты возрождаешь для меня те события, — сказал он, — сейчас жара просачивается сюда сквозь окна, а я всё равно чувствую тот крымский холод.

Гарри встрепенулся, приходя в себя:

— Это истории возрождают их, — сказал он.

— Нет. Истории слушаешь ты.

И тут, прежде чем Гарри смог ответить, из середины стола вклинился резкий голос генерала:

— Гарри, посмотри на часы!

Взоры всех тотчас устремились на паренька. Стрелки составили самый что ни на есть острый из углов — полночь почти наступила, а он просидел, слушая, за столом с восьми часов, не произнеся ни слова и ни разу ни о чём не спросив. И даже после этого он встал с неохотой:

— Мне уйти, отец? — спросил он, и гости генерала хором заговорили — дескать, разговор будет парню только на пользу, пусть впервые почувствует запах пороха, это ему потом пригодится.

— Кроме прочего, у мальчугана день рожденья, — добавил майор-артиллерист, — он хочет ещё посидеть, это ясно. Попробуй найди подростка четырнадцати годков, который просидит столько часов кряду, не начав и ножку стола попинывать, если ему неинтересно то, о чём говорят. Позволь ему остаться, Фивершэм!

На этот раз генерал Фивершэм ослабил железную дисциплину, в условиях которой жил мальчик.

— Так и быть, — сказал он, — Гарри пойдёт в постель часом позже. Один час большого значения не имеет.

Гарри, посмотрев на отца, на какое-то мгновение остановил пристальный и любопытный взгляд на его лице, и Сатчу показалось, что в глазах юноши застыл вопрос, который лейтенант, правильно ли, нет ли, прочёл так:

— Ты что, разве сам ничего не видишь?

Но генерал Фивершэм уже беседовал с соседями, и Гарри, тихо усевшись, вновь подставил руки под подбородок и принялся слушать со всей душой. Он не просто был занят — он был заворожён, заколдован. Лицо его стало неестественно белым, глаза — неестественно большими; пламя свечей тем временем приобрело оттенок краснее обычного и расплывалось в синей пелене табачного дыма, а уровень вина в графинах неуклонно снижался.

Так минуло полчаса из того часового попустительства, после чего генерал Фивершэм, подталкивая самого себя к упоминанию рокового имени, отрывисто, в своей манере, выпалил:

— Лорд Вильмингтон. Если хотите, одно из лучших имён во всей Англии. Вам доводилось когда-нибудь видеть его дом в Уорвикшире? Словно родная земля упросила его поступить так, как подобает мужчине, во имя праотцов, в память о предках…

Это казалось невероятным. Вроде бы обычные лагерные слухи, но они становились всё громче. То, о чём шептали в Альме, произносили вслух в Инкерманне, а в Балаклаве об этом уже вовсю кричали. Незадолго до Севастополя приключилась отвратительная вещь. Вильмингтон был посыльным у своего генерала. Я, ей-богу, думаю, что генерал сам назначил его на это дежурство, чтобы парень получил возможность показать себя. Письмо требовалось пронести за три сотни ярдов по простреливаемой пулями, слабо пересечённой местности. Свались Вильмингтон с коня по пути — молва, едва прошелестев, навсегда заглохла бы. Останься он живым, проехав верхом туда и обратно — заслужил бы, кроме прочего, какую-то награду. Но он не решился, струсил! Представьте себе это, если сможете! Сидя на коне и дрожа, он отказался. Видели бы вы генерала! Его лицо стало цветом — что твоё бургундское. “Ты, несомненно, уже бывал в бою,” — произнёс он самым что ни на есть вежливым тоном. Только это, и ни слова брани. Бывал в бою, ха! Я тогда, честное слово, еле сдержал смех. Но для Вильмингтона это обернулось трагедией. Его, естественно, сломленного, отправили обратно в Лондон. Всякий дом оказался для него закрыт, и он тут же выпал из своего круга. Женщины с Пикадилли — и те плевались, когда он заговаривал с ними! Таким образом, он вышиб себе мозги в одной из ночлежек Сенного рынка. Любопытно, не правда ли? Ему не хватило мужества взглянуть в лицо смерти, когда на карту была поставлена его честь, но впоследствии пустить себе пулю в лоб он всё же смог.

Рассказ подходил к концу, и лейтенант Сатч, улучив момент, взглянул на часы. Было уже без четверти час. Для Гарри Фивершэма оставалось ещё пятнадцать минут; их заполнил военный врач, хирург, теперь отставной, с огромной пышной бородой, который сидел почти напротив мальчугана.

— Я расскажу вам об ещё более удивительном происшествии, — начал он, — человеку, о котором пойдёт речь, никогда прежде не приходилось бывать под огнём, и особой опасности он не подвергался; он был той же профессии, что и я. Жизнь и смерть были частью его работы.

Это случилось во время горного похода в Индии. Мы расположились лагерем в долине, а индусы из города Патан залегали на ночь на склоне холма и с большого расстояния стреляли по нам. И вот брезент госпитальной палатки прошила пуля — только и всего. Доктор ползком добрался до своего расположения, а через полчаса ординарец обнаружил его, всего в крови, мёртвым.

— Попали в него? — воскликнул майор.

— Ничего подобного, — ответил хирург, — он спокойно, в темноте, раскрыл свой ящик с инструментом, вынул ланцет и перерезал себе бедренную артерию. Панический шок, знаете ли, от свиста пули.

Даже на этих видавших виды, нечувствительных к ужасам людей рассказанное произвело впечатление своей неприукрашенной простотой. Со стороны некоторых раздались невнятные возгласы недоверия; другие заёрзали на стульях, оттого, что им вдруг стало неудобно сидеть, потому что несчастный так далеко отошёл от человеческой природы. Кто-то залпом выпил вино, кто-то заводил плечами, как бы избавляясь от услышанного — так собаки встряхиваются от воды. И лишь один человек из всей компании остался абсолютно спокойно сидящим в последовавшей за рассказом тишине. Это был подросток Гарри Фивершэм.

Теперь он сидел, положив руки на колени и сжав их в кулаки, чуть подавшись вперёд, на отделявший его от рассказчика стол; щёки его были белы, как бумага, а глаза горели — свирепо горели. У него был вид разъярённого зверя, попавшего в капкан. Тело его подобралось, мышцы напряглись. Сатч даже испугался, как бы паренёк не прыгнул, в приступе отчаянной дикости, через стол и не нанёс удар кому-нибудь изо всех своих сил. Он даже протянул свою сдерживающую руку, но тут раздался возвращающий к действительности голос генерала Фивершэма, и мальчик сразу пришёл в себя.

— Странные, непостижимые уму события иногда происходят. Вот вам два таких примера. Вы можете лишь сказать, что они правдивы, помолиться Господу и, возможно, забыть о них. Но объяснить вы их не сможете. Потому что не сможете понять.

Сатч невольно протянул руку и положил её на плечо Гарри.

— А ты бы смог? — задал он вопрос, одновременно сожалея о том, что спрашивает. Но вопрос прозвучал, и глаза Гарри, живо переместившись на лейтенанта, остановились на его лице, спокойные и непроницаемые — никакого чувства вины они не выдавали. Ответил не он, а генерал Фивершэм — в свойственном ему стиле.

— Кто — Гарри смог бы понять?! — воскликнул генерал, негодующе фыркая, — интересно, каким это образом? Он ведь сам — Фивершэм!

Во взгляде Гарри Сатч повторно прочёл тот же безмолвный вопрос. “Ты что, разве сам ничего не видишь?” — спрашивали генерала Фивершэма глаза сына. Никогда ещё Сатч не слышал лжи, столь ярко выставляемой напоказ, и один лишь взгляд на отца и сына это доказывал. Гарри Фивершэм хоть и носил имя своего отца, но от матери имел глаза, чёрные и таинственные, широту лба, изящество осанки и глубину воображения. Чужой человек, возможно, распознал бы правду, а отцу так давно и хорошо знакомы были сыновние черты, что не значили ничего для его разума.

— Посмотри на часы, Гарри.

Час истёк. Гарри, поднявшись со стула, вобрал в себя воздух.

— Спокойной ночи, сэр, — сказал он и направился к двери.

Слуги уже давно спали, и, когда Гарри открыл дверь, ночной зал распахнул для него свой чёрный зев. Мальчуган, остановившись на пороге, пару секунд в нерешительности постоял и чуть было не попятился назад, в освещённую комнату, будто предвидел впереди, в тёмной пустоте, какую-то опасность. И опасность такая была — в его мыслях.

Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Вновь пустили по кругу графин, раздалось бульканье наливаемой из бутылок содовой воды, и беседа вернулась в привычное русло. О Гарри моментально забыли все, кроме Сатча. Лейтенант, гордившийся своим умением беспристрастно, непредвзято познавать человеческую натуру, был при этом человек наилюбезнейший, и доброжелательности в нём было намного больше, нежели наблюдательности. Кроме того, у него были особые причины, побуждавшие его интересоваться Гарри Фивершэмом. Некоторое время он просидел с видом человека, до глубины души обеспокоенного. Затем, поддавшись порыву, подошёл к двери, бесшумно открыл её, так же бесшумно вышел и, едва слышно звякнув щеколдой, закрыл.

А увидел он вот что: в центре зала стоял Гарри, высоко над головой держа зажжённую свечу, и рассматривал портреты Фивершэмов, которые занимали все стены и, поднимаясь вверх, терялись под тёмными сводами крыши. Из-за двери раздавались приглушённые голоса, но в самом зале было тихо. Гарри стоял совершенно недвижимо, и единственным, что шевелилось, было жёлтое пламя свечи, мерцающее от слабого сквозняка. Тень огонька колыхалась на изображениях, тут подсвечивая красный мундир, там — поблескивая на стали лат. Ибо на стенах были развешаны не те однообразные портреты, что не блещут красками военной формы, а изображения многих людей. Отцы и сыновья Фивершэмы были солдатами со дня образования семьи. Отцы и сыновья, в отделанных галунами воротниках и сапогах с высокими голенищами, в кучерявых париках и стальных нагрудниках, в бархатных мундирах, с напудренными волосами, в киверах[1] и фраках, в высоких чулках-гетрах и в кителях с аксельбантами, они взирали сверху вниз на последнего из рода Фивершэмов, призывая его на такую же службу. Это были люди одинакового склада; никакое различие в обмундировании не могло затушевать их родства; скуластые лица, твёрдые, как сталь, с огрубелыми чертами; тонкогубые, неизогнутые рты и подбородки, выражающие решительность; узкие лбы и невыразительные глаза синевато-стального цвета; люди, несомненно, мужественные и решительные, но лишённые хитрости и нахальства, а также этого обременительного дара воображения; сильные люди, которым немного недостаёт учтивости, люди, едва ли выдающиеся умом, — откровенно и коротко говоря, люди довольно глупые — все первоклассные вояки, но ни один из них не первоклассный солдат.

Но Гарри определённо не видел их недостатков; все эти напыщенные родственники внушали ему страх. Он стоял перед ними, как преступник стоит перед судьями, зачитывающими приговор, и глаза их при этом холодны и неподвижны. Лейтенант Сатч теперь более ясно понял, почему мерцало пламя свечи. Сквозняка в зале не было, это рука у парня дрожала. И вот он поклонился портретам, висящим на стене, будто и вправду услышал голоса судей и признал справедливость приговора. Подняв голову, он увидел лейтенанта Сатча, стоящего в дверном проёме.

Он не вздрогнул и не произнёс ни слова, а спокойно остановил взгляд на Сатче и стал ждать. Из них двоих смутился лейтенант.

— Гарри, — произнёс он; несмотря на смущение, он тактично выбрал те тон и язык, с помощью которых обратился не к мальчику, но — к равному по годам товарищу, — сегодня ночью мы встретились в первый раз. Но я много лет назад был знаком с твоей матерью, и мне нравится считать, что я имею право называть её таким часто злоупотребляемым словом, как друг. У тебя есть что сказать мне?

— Нет, — сказал Гарри.

— Иногда просто выговоришься — и легче становится.

— Вы очень добры. Мне нечего сказать.

Лейтенант Сатч пребывал в некоторой растерянности. Он очень переживал из-за того, что парень замкнут, очевидно, унаследовав это качество от праотцов. Но что ещё может он, Сатч, сделать? И опять учтивость выручила офицера. Он вынул из кармана визитницу:

— На этой карточке мой адрес. Когда-нибудь, быть может, ты составишь мне компанию на несколько дней. Я, со своей стороны, могу предложить тебе один-два дня охоты.

На какой-то миг спокойное и непроницаемое лицо юноши перекосила гримаса боли, но исчезла так же быстро, как и появилась.

— Спасибо, сэр, — монотонно повторил Гарри, — Вы очень добры.

— И если когда-нибудь ты захочешь обсудить трудный вопрос с кем-либо из старших — я к твоим услугам.

Он нарочно проговорил это официальным тоном, чтобы Гарри со своей подростковой восприимчивостью не подумал, что он смеётся над ним. Гарри, взяв визитку, ещё раз поблагодарил его и отправился наверх спать.

Лейтенант, чувствуя неловкость, оставался в зале до тех пор, пока не погас, уменьшившись, огонь свечи. Он был слишком уверен, что что-то неладно. Ему следовало сказать мальчику ещё какие-то слова, но он не знал, с чего начать. Он вернулся в трапезную и, с чувством необходимости исправить собственную оплошность, наполнил стакан и попросил тишины.

— Джентльмены, — сказал он, — сегодня пятнадцатое июня, (раздались шумные апплодисменты и звон посуды за столом), это очередная годовщина нашего наступления на Ридан. Это также — день рождения Гарри Фивершэма. Мы своё дело сделали. Давайте выпьем за здоровье одного из тех молодых людей, которые займут наши места. Вся работа у него ещё впереди. Традиции семьи Фивершэмов нам очень хорошо известны. И да продолжит их Гарри Фивершэм! И да добавит он отличия к славным именам!

Все разом встали.

— За Гарри Фивершэма!

Имя выкрикивалось с таким искренним рвением, что звенели бокалы на столе. “За Гарри Фивершэма, за Гарри Фивершэма” — возгласы повторялись и повторялись, а старый генерал сидел в своём кресле, и лицо его залилось румянцем гордости. Минуту спустя мальчуган, из своей комнаты на верхнем этаже дома, услышал приглушённые слова хорового пения:

и подумал, что гости в эту — такую крымскую — ночь пьют за здоровье отца. Он, дрожа, ворочался в своей постели. Он мысленно нарисовал падшего духом офицера, крадущегося в тени ночных лондонских улиц. Он откинул полу палатки и склонился над мертвецом, лежащим в луже крови, с зажатым в правой руке открытым ланцетом. И увидел, что лицо сломленного офицера и лицо мёртвого хирурга одно и то же; и это одно лицо — его, Гарри Фивершэма.

Тринадцать лет спустя, всё в том же месяце июне, за здоровье Гарри Фивершэма снова выпивали, но в более спокойной обстановке и меньшей компанией. Гости собрались в одной из комнат наверху, в многоэтажном здании того бесформенного квартала, что мрачной крепостью возвышается над Вестминстером. Ночной прохожий, если бы проходил по парку Святого Джеймса, направляясь к югу, а затем по висячему мосту, и случайно поднял бы глаза и вдруг увидел ярусы светящихся окон, вздымающихся над ним на столь немыслимую высоту, то наверняка замер бы на месте, изумившись, что здесь, в самом сердце Лондона, есть огромная гора, а на ней копошатся гномы. На одиннадцатом этаже этого дома Гарри снимал квартиру на время годичного отпуска из своего полка в Индии; в этой-то квартире, в гостиной, и имела место скромная церемония. Комната была обставлена тёмной, успокаивающей мебелью, а в камине, поскольку холодная погода опровергала календарь, ярко горел уютный огонёк. Из окна в “фонаре”[2] гостиной, на которое не были опущены шторы-жалюзи, открывался вид на Лондон.

За обеденным столом курили четверо мужчин. Гарри Фивершэм совсем не изменился, разве что отрастил усы, и они, светлые, теперь контрастировали с его тёмными волосами и с последствиями естественного развития. Это был теперь мужчина среднего роста, долговязый и крепко, атлетически сложенный, но черты его характера не изменились с той самой ночи, когда их столь пристально изучил лейтенант Сатч. Из его товарищей двое, приятели-офицеры, были в Англии в отпуске, как и он; он подхватил их в клубе во второй половине дня. Это были: капитан Тренч, невысокий, лысеющий, с маленьким, проницательным, подвижным лицом и чёрными, необычайно деятельными глазами, и лейтенант Виллоуби, офицер совершенно иного пошиба. Округлый лоб, мясистый, вздёрнутый нос и безучастные, на выкате, глаза придавали его лицу выражение непроходимой тупости. Он разговаривал, но редко и никогда — в тему, а чаще всего о том, о чём все давно забыли, но что продолжало настойчиво вертеться в его мозгу; он беспрестанно крутил усы, и от этого их концы завивались кверху чуть ли не до глаз, делая его смехотворно свирепым. Такого человека вы сразу выбросили бы из головы как лицо ничего не значащее, но вынуждены были бы обратить на него внимание опять. Ибо он родился не только глупым, но и упрямым, и если его глупость что-то сотворяла, то упрямство мешало ему сие признать. Это был не тот человек, который поддаётся убеждениям; однажды заимев некоторые понятия, он прикипел к ним навсегда; спорить с ним было бесполезно, потому что доводов он не слышал; по ту сторону его бессмысленных глаз без конца проворачивались недоразвитые мысли, впрочем, удовлетворявшие его. Четвёртым человеком за столом был Дарренс, лейтенант Восточно-Саррейского полка, друг Фивершэма, который явился, отозвавшись на телеграмму.

Это был июнь 1882-го года, когда все только и думали об Египте: гражданские — с тревогой, военные — с нетерпением. Аравийский паша, несмотря на угрозы, неуклонно укреплял оборонительные сооружения Александрии, и издалека, с юга, другая серьёзная опасность уже нависла свинцовой тучей. Минул год с той поры, как молодой, высокий и стройный Донголави, Мохаммед Ахмед, прошёл походным порядком через деревни Белого Нила, проповедуя с огнём Уэсли приход Спасителя. Жертвы страстно внимали речам турецкого налогосборщика, слышали обет, повторенный шуршанием ветра в иссохшей траве, и находили святые имена, запечатлённые даже на тех яйцах, что сами собирали. И в этом самом 1882-ом Мохаммед провозгласил Спасителем себя и вышел победителем из своих первых сражений против турков.

— Беда надвигается, — сказал Тренч, продолжая тему, в русле которой беседовали трое из четверых мужчин. Однако четвёртый, Гарри Фивершэм, в редкие промежутки говорил о другом.

— Я очень рад, что вы нашли возможность отужинать со мной сегодня. Я также отправил телеграмму Каслтону, нашему офицеру, — объяснил он Дарренсу, — но он обедал с одним влиятельным человеком из Военного министерства и сразу после этого собирался уезжать в Шотландию, так что придти никак не смог бы. У меня есть кое-какие новости.

Трое мужчин, умы которых были по-прежнему полны преобладающим предметом разговора, приготовились слушать, однако Гарри собрался им поведать вовсе не о перспективах войны.

— Я добрался до Лондона только что, этим утром, из Дублина, — сказал он с тенью смущения, — я пробыл в Дублине несколько недель.

Дарренс, оторвав взгляд от скатерти, равнодушно устремил его на своего друга.

— Ну, и? — спросил он твёрдо.

— Я приехал помолвленным о женитьбе.

Дарренс поднял бокал и поднёс его к губам.

— Тогда за твою удачу, Гарри, — только и сказал он. Для ушей Фивершэма не прозвучало в этом пожелании ничего такого, чего он бы хотел. Дружба этих двоих людей была не та, при которой произносятся нежные фразы. По правде говоря, их и не требовалось, и оба прекрасно об этом знали. Для них дружба была ценна тем, что имела подлинную крепость; она была для них тем полезным, не имеющим сноса инструментом, который вложен в их руки для частого, пожизненного использования; но они не говорили о ней ни сейчас, ни никогда прежде. Оба были благодарны ей, как редкому и незаслуженному подарку, и оба тем не менее понимали, что она может означать и готовность к самопожертвованию. Когда это необходимо, люди жертвуют собой и не упоминают об этом. Может быть, и в самом деле одно лишь осознание прочности своей дружбы принуждало их к определённой сдержанности, когда они обращались друг к другу.

— Спасибо, Джек! — сказал Фивершэм, — рад услышать от тебя добрые слова. Ведь это был ты, кто познакомил меня с Этни, и я никогда этого не забуду.

Дарренс без всякой суеты поставил свой бокал; затем наступил момент тишины, пока он сидел, остановив взгляд на скатерти, а руки положив на край стола.

— Да, — ровным голосом сказал он, — выходит, я оказал тебе хорошую услугу.

Он, казалось, собирался сказать ещё что-то, но не мог подобрать нужных слов; и тут голос капитана Тренча, резкий, отрезвляющий, живой, подходящий к тому, кому принадлежал, избавил его от переживаний.

— Это каким-то образом изменит дело? — спросил Тренч.

Фивершэм переместил сигару во рту:

— Ты имеешь в виду — оставлю ли я службу? — медленно спросил он. — Не знаю.

Дарренс не упустил возможности подняться из-за стола, подойти к окну и встать спиной к товарищам. Фивершэм, приняв это резкое движение за упрёк, продолжал, обращаясь не к Тренчу, а к спине Дарренса.

— Не знаю, — повторил он, — нужно будет подумать. Много чего имеется сказать. С одной стороны, конечно же, мой отец, моя карьера, как она есть. С другой — её папаша, Дэрмод Юстас.

— Он хочет, чтобы ты бросил службу? — спросил Виллоуби.

— Он, как и всякий ирландец, несомненно, воспротивится законной власти, — сквозь смех произнёс Тренч, — но нужно ли тебе присоединяться к нему, Фивершэм?

— Дело не только в этом, — свои оправдания он по-прежнему адресовал спине Дарренса, — Дэрмод стар, его поместья вот-вот разорятся, и ещё есть кое-что. Ты ведь знаешь, Джек?

Он вынужден был повторить прямое обращение, и даже тогда Дарренс ответил рассеянно:

— Да, знаю, — и цитатой вставил модную присказку: — ”Если хочешь виски — шаркни пару раз ногой по полу. Слуги поймут”.

— Точно, — согласился Фивершэм и продолжил, тщательно взвешивая слова и по-прежнему пристально глядя на своего друга поверх плеч остальных, — кроме того, есть сама Этни. Дэрмод однажды поступил правильно, когда нарёк её этим именем. Она принадлежит своей стране и, более того, своему графству. Любовь к родине у неё в крови. Не думаю, что она смогла бы стать по-настоящему счастливой в Индии, как, впрочем, и в любом другом месте, которое не в пределах Донегала с его торфяниками, ручьями и холмами бурого цвета, ставших ей родными. И с этим нужно считаться.

Он подождал возражений и, не услышав их, продолжил. Дарренс, однако, и в мыслях не держал упрёка. Он осознавал, что Фивершэм что-то говорит — и очень хотел, чтобы тот продолжал говорить ещё некоторое время — но не вникал совершенно, что именно, а стоял и рассматривал то, что видел из окна. Напротив него ослепительно сверкал пронзающий небо Пэлл Мэлл, цепочки огней накладывались одна на другую по мере того, как город поднимался к северу, а в ушах стояло громыханье миллионов экипажей. Под его ногами, очень далеко внизу распростёрся парк Святого Джеймса — спокойный, тёмный островок в море блеска и шума, и Дарренс испытал огромное желание выбежать из комнаты и оказаться в уединении посреди него. Но он не мог этого сделать, не высказав своего мнения, поэтому продолжал стоять спиной к присутствующим, прислонившись лбом к окну и надеясь, что его друг не перестанет говорить, ибо оказался весьма близок к самопожертвованию, которое не принято выдавать ни упоминанием, ни жестом, ни каким-либо другим признаком.

И Фивершэм продолжил-таки, и если Дарренс не слушал, то капитан Тренч уделил ему самое пристальное внимание. Было очевидно, что Гарри Фивершэм все свои соображения серьёзно обдумал; он уже не оправдывался, и в конце концов капитан Тренч остался удовлетворён.

— Хочу выпить за твоё здоровье, Фивершэм, — сказал он, — и испытываю все надлежащие чувства.

— Я тоже, старик, — проговорил Виллоуби, послушно следуя примеру старшего по званию.

Они выпили за здоровье своего товарища, и в тот момент, когда их пустые бокалы со звоном опустились на стол, раздался стук в дверь.

Двое подняли головы, Дарренс отвернулся от окна, а Фивершэм произнёс: “Войдите”, и вошедший слуга передал ему телеграмму.

Фивершэм небрежно разорвал конверт, столь же небрежно прочёл телеграмму, после чего остался сидеть, не сводя глаз с узкой полоски розовой бумаги, а лицо его сразу стало в высшей степени мрачным. Так он просидел ощутимо долгое время, не столько ошеломлённый, сколько задумчивый. В комнате воцарилась полная тишина. Трое гостей не смотрели на хозяина. Дарренс опять повернулся к своему окну, Виллоуби, закручивая усы, уставился в точку на потолке, а капитан Тренч развернул стул кругом и пристально смотрел на языки пламени; все замерли в неопределённости. Стало казаться, что в дверь постучалась беда, круто последовавшая за хорошими для Фивершэма новостями.

— Ответа нет, — произнёс Гарри и вновь впал в молчание. Один раз он поднял голову и посмотрел на Тренча, будто надумал что-то сказать, потом передумал и продолжил размышлять над посланием. Спустя пару секунд тишина была резко нарушена, но не кем-либо из троих, в ожидании застывших посреди комнаты, — шум донёсся извне.

Со стороны Веллингтонских казарм, с учебного плаца, с пронзительным визгом ворвались через открытое окно барабаны и горны, озвучивая сигнал вечерней зари, с пугающей ясностью, будто играли тревожный сбор, затем стали стихать, по мере того, как оркестранты промаршировали по гравию, удаляясь, затем загремели вновь. Фивершэм не изменил осанки, однако по его лицу теперь было заметно, что он вслушивался, вслушивался так же задумчиво, как задумчиво и читал телеграмму. В последующие годы этот момент снова и снова возникал в воспоминаниях каждого из троих гостей. Освещённая ярким, домашним огнём гостиная, открытое окно с видом на несметное число лондонских ламп, Гарри Фивершэм, сидящий перед развёрнутой телеграммой, громко взывающие литавры и духовые, переходящие затем в негромко и приятно звучащую музыку, манящие туда, куда лишь мгновение назад приказывали идти, — все эти подробности составляли картину, краски которой не поблёкли с течением времени, хотя её значимости теперь не понимали.

Вспоминалось то, что Фивершэм вдруг вскочил со стула, прямо перед тем, как звуки оркестра прекратились, в сердцах смял телеграмму, швырнул её в огонь и, прислонившись спиной к каминной полке, ещё раз сказал:

— Я не знаю, — так, будто уже выбросил то послание, какое бы оно ни было, из головы, и теперь резюмировал таким неопределённым образом относящиеся к прошлому доводы. Долгое молчание было таким образом нарушено, а обряд заклинания завершён. Огонь, взявшись за телеграмму, принялся трясти её, и она зашевелилась, как живая, словно корчилась от боли, потом изогнулась и развернула одну свою часть и секунду пролежала открытой, расправив складки, объятая пламенем, но ещё не съеденная им, и два или три слова стали чётко видны в жёлтом свете пламени. Затем огонь захватил и этот гладкий кусок и в мгновение ока сморщил его в чёрные клочья. А капитан Тренч весь этот промежуток времени пристально глядел в огонь.

— Ты, я полагаю, вернёшься в Дублин? — спросил Дарренс. Он, выйдя из ниши, опять оказался в комнате. Так же, как его товарищи, он чувствовал необъяснимое облегчение.

— В Дублин нет. Я поеду в Донегал через три недели. Там намечается бал; выражена также надежда, что ты приедешь.

— Я не уверен, что смогу. Если на Востоке случится беда, то меня, возможно, вызовут в штаб.

Беседа опять замкнулась на вопросах войны и мира и велась в этой плоскости до тех пор, пока Вестминстерские часы не забили одиннадцать, и на последнем их ударе капитан Тренч поднялся с места, а затем и Виллоуби с Дарренсом последовали его примеру.

— До завтра, — сказал Дарренс Фивершэму.

— Встретимся как обычно, — ответил Гарри.

Трое его гостей спустились вниз и вместе пошли через парк. На углу у Пэлл Мэлл компания разделилась — Дарренс пошёл вверх по Сент Джеймс Стрит, а Тренч и Виллоуби перешли через дорогу в направлении Сент Джеймс Сквер. Там Тренч подхватил Виллоуби под руку, к немалому удивлению последнего, так как Тренч был обычно сдержан.

— Ты знаешь, где живёт Каслтон? — спросил он.

— На Албемарл Стрит, — ответил Виллоуби и сообщил номер.

— Он уезжает из Юстона в двенадцать часов, а сейчас десять минут двенадцатого. Хочешь кое-что узнать, Виллоуби? Мне, признаюсь, любопытно. Я человек пытливый и методичный, и когда кто-то получает телеграмму, предлагающую ему рассказать кое о чём Тренчу, а он ничего Тренчу не рассказывает, то мне становится по-философски любопытно, что же это за кое-что! Остаётся Каслтон — единственный офицер нашего полка, который сейчас тоже в Лондоне. К тому же, Каслтон пообедал с “шишкой” из Военного министерства. Думаю, что если мы возьмём двуколку до Албемарл Стрит, то поймаем Каслтона как раз на пороге его дома.

Мистер Виллоуби, который из того, что имел в виду Тренч, понял очень мало, тем не менее радушно согласился с этим предложением.

— Думаю, это было бы благоразумно, — сказал он, остановил проезжающий экипаж, и несколько минут спустя двое приятелей катили по направлению к Албемарл Стрит.

Тем временем Дарренс в одиночестве шагал к своему жилищу, вспоминая тот день, после которого минуло два года, когда по странной прихоти старого Дэрмода Юстаса его против воли привели в дом у реки Леннон, что в графстве Донегал, где он познакомился с Этни, дочерью Дэрмода, очень ей удивившись. Ибо она удивляла всех, кто до неё уже побеседовал с папашей. Дарренс тогда остался в доме на ночь, а она весь вечер играла на скрипке, сидя спиной к публике, такая у неё была привычка во время игры, чтобы чьи-то взгляд или жест не помешали её мыслям сосредоточиться. Мелодии, которые она тогда исполняла, и сейчас звучали в его ушах. Девушка обладала музыкальным даром, и когда смычок в её руках спрашивал, струны скрипки отвечали ему, а в одной увертюре — в Мусолинской увертюре — слышалось подлинное рыдание моря. Дарренс слушал с интересом, потому что скрипка рассказывала ему о многом из того, чего не знала сама девушка, на ней игравшая. Она рассказывала о долгих и опасных путешествиях, о лицах чужих стран, об освещённом луной море и серебристом следе за кормой, о голосах, зовущих из бескрайней пустыни. Всё глубже, всё таинственней она пела о великих и небывалых радостях и о великих и вечных скорбях, и сама при этом обретала величие; и о неоформленных в слова страстных желаниях без единой жалобной ноты звучала она. Так всё это представлял себе Дарренс в тот вечер, когда слушал исполнение Этни, не видя её лица, обращённого не к нему. Так он представлял себе это и сейчас, когда понял, что её лицо, до скончания дней, будет по-прежнему обращено не к нему. Из её исполнения он сделал один вывод, о котором, приложив усилия, ему следует всегда чётко помнить: настоящая музыка не умеет жаловаться.

На следующее утро он поехал в Роу, и в его голубых глазах, что смотрели на мир с бронзового лица, дружелюбия было ничуть не меньше обычного. В полдесятого он уже стоял у кустов сирени и золотого дождя, но прождал бесконечно долго, а Гарри Фивершэм так и не встретился с ним ни в это утро, ни в последующие три недели. С тех самых пор, как оба окончили Оксфорд, для них стало обычаем встречаться на этом месте и в этот час, если волей случая они оказывались в городе, и Дарренс пребывал в замешательстве. Ему показалось, что он, ко всему, ещё и потерял друга.

Тем временем слухи о войне переросли в уверенность, и когда Фивершэм наконец-то явился на место встречи, у Дарренса были новости.

— Я же говорил, что удача, возможно, повернётся ко мне лицом. И вот это случилось. Я еду в Египет, в штаб генерала Грэхэма. Говорят, что позднее мы переправимся через Красное море в Суакин.

Его радостный голос, свидетельствующий о хорошем расположении духа, несомненно, возбудил в глазах Фивершэма зависть. Даже в тот счастливый момент, в миг удачи, Дарренсу показалось странным, что Гарри Фивершэм завидует ему, — странным, но приятным. И он растолковал зависть в свете собственных устремлений.

— Я понимаю — твой полк вынужден остаться, и это незаслуженно тяжёлая участь для тебя, — сочувственным тоном сказал он. Пока они ехали бок о бок верхом на лошадях, Фивершэм молчал, а затем, когда они приблизились к стоящим под деревьями стульям, сказал:

— Этого следовало ожидать. В тот день, когда ты ужинал у меня, я подал документы.

— В тот вечер? — спросил Дарренс, поворачиваясь в седле, — то есть после того, как мы ушли?

— Да, — сказал Фивершэм, принимая поправку и думая, нарочно ли это он. Но Дарренс дальше ехал молча, и опять Гарри принял молчание друга за упрёк, и опять ошибся, потому что Дарренс неожиданно заговорил, искренне и сквозь смех:

— Я помню, ты нам в тот вечер всё объяснил. Право же, хоть убей, я не могу не жалеть о том, что мы едем не вместе. Когда ты уезжаешь в Ирландию?

— Сегодня вечером.

— Так скоро?

Они повернули коней и опять поскакали на запад по засаженной деревьями аллее. Утро по-прежнему освежало. Рано позеленевшие липы и каштаны нисколько не утратили своей молодости. Май в том году запоздал, и ветки всё ещё белым снегом покрывал нежный цвет, выделяясь на фоне тёмно-красных рододендронов. Парк сверкал в переливах солнечного света, а шум улиц вдалеке казался журчанием речной воды.

— Как давно мы не купались в Сэндфордской запруде, — сказал Дарренс.

— И не мёрзли в пасхальные каникулы в снегу большого оврага на Грейт Энд, — добавил, отвечая, Фивершэм. У обоих было чувство, что этим утром закончится целый том в их книге жизни, а поскольку читать этот том было удовольствием, и они не знали, будут ли написаны последующие, то решили ещё раз пролистать страницы, прежде чем отложить его в сторону.

— Ты должен остаться с нами, Джек, когда вернёшься, — сказал Фивершэм.

Дарренс давно приучил себя не вздрагивать, чего и не сделал, даже услышав это предвосхищающее “с нами”, а лишь натянул левой рукой поводья, и его друг ничего не заметил.

— Если я вернусь, — отвечал Дарренс, — то ты мои убеждения знаешь. Я никогда не стал бы жалеть того, кто погиб на действительной службе, и сам очень хотел бы подойти к такому концу.

Такое — весьма простое — кредо вполне согласовывалось с простотой представившего его человека, и означало оно не более чем следующее: достойный уход равноценен долгим годам жизни. Он произнёс эти слова без грусти или признака дурного предчувствия, однако всё же опасался, как бы его товарищ не растолковал их по-иному, и мельком взглянул тому в лицо, но заметил лишь всё ту же непонятную зависть в глазах Фивершэма.

— Ты ведь понимаешь, что может случиться и кое-что похуже, — продолжал он, — можно, к примеру, вернуться калекой. Умные люди, возможно, ухитряются мириться и с этим, но что бы я, чёрт меня возьми, делал, если бы оказался вынужден сидеть в кресле до конца своих дней? Меня от мысли об этом в дрожь бросает, — он повёл широкими плечами, как бы сбрасывая страх, — так что это наша последняя прогулка. Давай перейдём на галоп, — и отпустил коня.

Фивершэм последовал его примеру, и они, поравнявшись, пустились вскачь по песку. На краю Роу они остановились, пожали руки и, обменявшись наикратчайшими из кивков, расстались. Фивершем покинул парк, а Дарренс, повернув назад, пошёл шагом и направил коня под деревья, к местам для сидения.

Ещё мальчиком у себя дома в Саутпуле, в Девоншире, на берегу поросшего лесом ручья в устье Салкомбы он осознавал в себе некую неугомонность, желание уплыть по этому ручью и, поднявшись выше уровня морского, добраться до диковинных стран своей мечты, что раскинулись за знакомыми ему дремучими лесами, и повидать чудной тамошний народ. Неугомонность эта в нём росла, и “Гессенс”, даже после того, как он унаследовал его со всеми фермами и землями, осталось навсегда в его понятии как место, куда он приезжал к себе домой, а не как имение, которым владел. Он вспомнил сейчас об этой неугомонности и применил к ней слова Фивершэма, которые — он знал — были правдой. Этни Юстас вряд ли станет счастливой вне своего графства Донегал. Так что, даже если всё вышло бы иначе, конфликт вполне мог бы произойти; может быть, Гарри Фивершэм и должен жениться на Этни — никто иной, кроме Фивершэма.

Так он ехал и обсуждал сам с собой все события, пока не исчезли из виду наездники и дамы в цветастых платьях, прохлаждавшиеся под деревьями. Уменьшились и сами деревья, теперь ставшие растрёпанными и шероховатыми, как мимозы. Коричневый песок под копытами его коня расходился широкими кругами, приобретая яркий медовый оттенок, а чёрные камни, беспорядочно нагромождённые, точно куски угля в песчаной пустыне, зеркалами отблёскивали на солнце. Он был глубоко погружён в раздумья об африканской области Судан, когда услышал своё имя, произнесённое мягким женским голосом, и, подняв голову, обнаружил, что находится у самой ограды.

— Здравствуйте, миссис Адэр, — произнёс он, останавливая коня, и миссис Адэр через перила подала ему руку. Соседка Дарренса из Саутпула, она была на год-два старше его — высокая женщина, примечательная многими оттенками густых каштановых волос и необычайной бледностью в лице. Однако в данный момент лицо посветлело, и на щеках появилось что-то вроде румянца.

— У меня есть для Вас новости, — сказал Дарренс, — две, и притом особенные. Первая — Гарри Фивершэм женится.

— На ком? — нетерпеливо выпалила леди.

— Вы её знаете. Гарри познакомился с ней в Вашем доме на Хилл Стрит, а представил его я. Своё знакомство он укрепил в Дублине.

Миссис Адэр уже поняла, и было ясно, что это приятная новость для неё.

— Этни Юстас! — воскликнула она, — так они скоро поженятся?

— Нет ничего такого, что воспрепятствует этому.

— Я рада, — вздохнула леди будто бы с облегчением. — А вторая?

— Не менее хорошая, чем первая. Я еду служить под начало генерала Грэхэма.

Миссис Адэр молчала. В глазах её появилась тревога, а краска исчезла с лица.

— Ты, я полагаю, весьма этим доволен, — медленно проговорила она.

Голос Дарренса рассеял все её сомнения:

— Мне надо бы думать, что да. Кроме того, я уезжаю скоро, и чем скорее, тем лучше. Но перед отъездом нельзя ли мне придти и отужинать вместе с Вами?

— Мой муж обрадуется, увидев Вас, — довольно холодно сказала миссис Адэр. Но Дарренс холодности в её тоне не заметил. Он думал лишь о том, как наилучшим образом использовать представившуюся ему возможность; он подстрекал свою восторженность и выражал её в словах скорее для собственной выгоды, нежели для соответствия мыслям миссис Адэр. Эта леди, надо сказать, всегда оказывала на него довольно туманное впечатление. Она отличалась чуждыми здешним местам статью и красотой — качества эти, впрочем, отнюдь не редко заметны теперь вдоль побережий Девона и Корнуолла, — носила модную причёску и всегда изысканно одевалась. Более того, она была дружелюбна. На этом познания Дарренса о ней кончались. Возможно, её главным достоинством в его глазах было то, что она подружилась с Этни Юстас. Ему следовало ближе познакомиться с миссис Адэр. Он поскакал прочь из парка, сожалея о том, что судьбы его и друга стали этим утром окончательно разъединены. В действительности же тем утром он связал их новой нитью, которая впоследствии опять свела их вместе, скрепила странными, ужасными взаимоотношениями. Миссис Адэр выехала вслед за ним из парка и, глубоко задумавшись, направилась домой.

У Дарренса оставалась всего одна неделя, чтобы собрать снаряжение и уладить дела с девонширским поместьем. Подготовка велась спешно и непрерывно, так прошла вся неделя, и в его квартире газеты за каждый день оставались неразвёрнутыми. Генералу предстояло пройти по суше до Бриндиси, и вот одним дождливым и ветреным вечером, ближе к концу июля, Дарренс с Дуврского пирса поднялся на борт почтового парохода, идущего в Кале. Небольшая компания, несмотря на унылую погоду, всё же собралась, чтобы проводить генерала. Отдали швартовы, раздались негромкие возгласы и, прежде чем они стихли, Дарренс осознал, что оказался окружён неким странным обманом чувств. Он облокотился о фальшборт, лениво гадая, последний ли раз видит Англию, жалея о том, что никто из друзей не пришёл проводить его, как вдруг ему показалось, что его желание исполнено, потому что он перехватил взгляд человека, стоящего под газовым фонарём, и этот человек имел фигуру Гарри Фивершэма и вообще был похож на него. Дарренс протёр глаза и посмотрел опять, только ветер заставил язычок пламени под стеклом неуверенно затрепетать, а дождь своей пеленой затуманил причал. Он смог лишь удостовериться в том, что человек там стоял, и смутно различить его бледное от света фонаря лицо. Мираж — сказал он себе. Гарри Фивершэм, скорее всего, в данный момент слушает, как Этни Юстас играет на скрипке под ясным небом, в роскоши донегальского сада. Он стал отворачиваться от фальшборта, и тут ветер стих, огни на пирсе загорелись ярко и прямо, и то лицо — его черты и выражение — отчётливо вырисовалось из теней. Дарренс перегнулся через борт судна.

— Гарри! — предельно громко, с изумлением в голосе прокричал он.

Но фигура под фонарём не шелохнулась. Ветер снова заколебал туда-сюда огоньки, лопасти вспенили воду, и вскоре почтовый пароход миновал мол. Это обман чувств, повторил он, совпадение. Лицо незнакомца, очень похожего на Гарри. Оно не могло быть — Фивершэма, потому что лицо, которое в какой-то миг столь отчётливо рассмотрел Дарренс, было осунувшееся и тоскующее, имело печать необыкновенных страданий и принадлежало человеку, отвергнутому друзьями.

Дарренс всю ту неделю был очень занят и начисто забыл и о той телеграмме, и о тревожном ожидании, что вызвало её долгое чтение, а газеты в его квартире так и пролежали неразвёрнутыми. Но его друг Гарри Фивершэм всё-таки пришёл на проводы.

После конной прогулки с Дарренсом в Роу Фивершэм всё же уехал в Дублин с ночным почтовым, и в первой половине следующего дня пересёк Лоу Свилли на грузовом пароходике, который раз в неделю курсировал по реке Леннон до Рамильтона. На пристани в своём высоком двухколёсном экипаже его ждала Этни; она подала ему руку и одарила товарищеской улыбкой.

— Ты удивлён тем, что увидел меня? — спросила она, имея в виду выражение его лица.

— Как и всегда, — ответил он, — потому что ты — всегда больше, чем мои мысли о тебе.

И её улыбка изменилась, стала чем-то более значительным, чем улыбка друга.

— Поедем медленно; я буду править, — сказала она, как только его вещи уложили в экипаж, — я нарочно не взяла конюха. Завтра приезжают гости, и у нас есть только один день — сегодняшний.

Они поехали вдоль реки по широкой мостовой, а затем свернули в крутую, узкую улочку. Фивершэм молча сидел рядом. Он впервые приехал в Рамильтон и замечал сейчас всё, что видел и слышал по сторонам — неопределённого, тёмного цвета рощу высоких деревьев, возвышающуюся на том берегу реки, старый серый мост, а выше его — шум воды, журчащей на отмелях, и навевающее дремоту спокойствие города. Он воспринимал окружающее с превеликим любопытством и почти с гордостью, будто имел право собственности, потому что здесь жила Этни, и все эти предметы и явления были неотъемлемой частью её жизни.

Это была в то время девушка двадцати одного года, высокая, крепко сложенная и одновременно гибкая, с соразмерной росту шириной плеч, в которых совсем не было преувеличенной покатости, столь почитаемой нашими бабушками, и от этого она нисколько не потеряла женской привлекательности, а в походке была легка, как лань. Волосы её были тёмно-коричневого цвета, и она укладывала их витками на затылке; щёки её пылали ярким румянцем, а ясно-серые глаза смотрели в лицо собеседника с наиобаятельнейшей открытостью. И характер её совпадал с внешностью. Она была честна; в ней ощущалась некая прямота, этакая простота силы, несущая в себе много нежности, а жестокость исключающая вовсе. Об её храбрости до сих пор рассказывают в Рамильтоне, и Фивершэм всегда вспоминает эту историю с глубоким волнением. Она замешкалась у дверцы на том спуске с крутого холма, что ведёт к реке, когда лошадь, которой она правила, испугалась обычного звяканья ведра и понесла. Вожжи в тот момент свободно лежали и упали на землю прежде, чем Этни смогла схватить их; так она оказалась беспомощно сидящей в экипаже, а лошадь мчалась туда, где дорога резко сворачивает на мост. То, что она совершила, она совершила весьма хладнокровно. Выбравшись через передок повозки, которую раскачивало и бешено несло вниз с холма, схватившись за оглобли и удерживая равновесие, она дотянулась до конской шеи, поймала поводья и остановила животное в десяти ярдах от изгиба дороги. Но и её качества скрывали в себе недостатки, о которых Фивершэм пока ничего не знал.

Первые полпути Этни в основном молчала, так же, как и её спутник, потом заговорила, но как-то рассеянно, будто в её мыслях было что-то более важное. Проговорила она это, резко повернувшись к Фивершэму, только когда они выехали за город и оказались на прямой, волнообразной дороге в Леттеркенни:

— Я прочла сегодня утром, что ваш полк направлен из Индии в Египет. Ты мог бы поехать с ними, не встань я на твоём пути. У тебя была бы возможность отличиться. Я помешала тебе, и очень об этом сожалею. Ты, конечно же, не мог предполагать, что новое назначение твоего полка состоится когда-нибудь вообще, и мне понятно, как тяжело тебе оставаться. Я виню себя.

Фивершэм некоторое время сидел, неотрывно глядя вдаль, затем сказал голосом, вдруг охрипшим:

— Тебе не следует делать этого.

— И как мне справиться с этим? Я виню себя всё более, — продолжала она, — ведь я вижу события не совсем так, как другие женщины. Если предположить, к примеру, что ты уехал в Египет и случилось самое худшее, то я, конечно же, чувствовала бы себя очень одинокой до конца своих дней, но я бы абсолютно точно знала, что по истечении этих дней ты и я ещё многое друг в друге познали бы.

Она говорила не впечатляющим интонацией голосом, а тем ровным, устойчивым тоном, каким рассказывают о самом обычном воображаемом явлении. Фивершэм задержал дыхание, словно ему стало больно. Но девушка не сводила глаз с его лица, и он сидел не шевелясь, уставившись вперёд, и только на лбу появились складки. Он, казалось, не решился ответить и не разомкнул губ, а Этни продолжала:

— Видишь ли, я умею переживать отсутствие людей, о которых забочусь, может быть, несколько легче, чем большинство людей. У меня нет чувства, что я потеряла их насовсем. — Она помолчала некоторое время, подыскивая слова для трудновыражаемой мысли. — Ты ведь знаешь, как это случается, — возобновила она, — представь себе — ты идёшь-идёшь, тебе нудно и скучно, и вдруг выхватываешь лицо из толпы едва тебе знакомых, и сразу осознаёшь, что это — лицо друга; или же узнаёшь его, хотя раньше никогда не видел. Это почти та же радость, будто ты внезапно нашёл того, кого долго искал. Таких друзей — их, в самом деле, мало, но в конечном итоге именно они оказываются настоящими, — таких друзей ты уже не потеряешь, пусть они и отсутствуют, или даже — умерли.

— Если только, — медленно произнёс Фивершэм, — не ошибёшься. А что, если лицо в толпе — всего лишь маска? Можно ведь обмануться.

Этни решительно помотала головой:

— Таким образом — нельзя. Человеку может казаться, что он совершает ошибки, долго совершает, но в какой-то момент он получает доказательство того, что никаких ошибок не совершал вовсе.

Слепая вера девушки передалась ему и стала мучить, так что он не мог больше молчать.

— Этни! — воскликнул он, — ты не знаешь…

Но в этот момент Этни засмеялась, придержала лошадь и указала кнутом.

Они добрались до вершины холма, что в двух милях от Рамильтона. Дорога пролегала между каменными стенами: та, что слева, огораживала общинные земли, правая — рощу дубов и буков. В левую стену был встроен почтовый ящик ярко-красного цвета; на него-то и указывал хлыст Этни.

— Я хотела показать тебе это, — оборвала его она. — Вот сюда я обычно опускала письма к тебе в те беспокойные времена.

Фивершэм не воспользовался возможностью договорить.

— Дом находится за деревьями, направо, — продолжала она.

— Очень удобный почтовый ящик, — отметил Фивершэм.

— Да, — сказала Этни. Они поехали дальше и остановились снова в том месте, где обвалилась стена парка. — Здесь я обычно перелезала, чтобы опустить письма. По ту сторону стены есть дерево, такое же удобное, как почтовый ящик. Мне приходилось ночью полмили бежать по улице.

— А если бы наткнулась на воров?! — воскликнул Фивершэм.

— Натыкалась только на колючки, — сказала Этни и, сворачивая при въезде в ворота, подъехала к крыльцу длинного, неправильной формы серого дома. — Ну вот, у нас есть ещё целый день перед балом.

— Вся округа, надо полагать, соберётся? — предположил Фивершэм.

— Сельчане ни о чём другом и думать не смеют, — рассмеялась Этни, — отец пошлёт полицейских, чтобы те привели их, если вздумают не явиться, так же, как он привёл сюда твоего друга, мистера Дарренса. Кстати, мистер Дарренс прислал мне подарок — скрипку Гварнери.

Дверь отворилась, и к ступенькам шагнул худой, долговязый старик с осунувшимся, но свирепым, как у хищной птицы, лицом. Оно, однако, смягчилось дружелюбием, когда он увидел Фивершэма, а на губах его заиграла улыбка. Чужак мог бы подумать, что он подмигивает, но это его левое веко постоянно свисало над глазом.

— Ну, здравствуй, — сказал он, — рад тебя видеть. Ты должен чувствовать себя здесь, как дома. Если хочешь виски, шаркни пару раз ногой по полу. Слуги поймут. — После этого он развернулся и зашёл обратно в дом.

Биографу Дэрмода Юстаса нужно было бы подойти к своей работе с осторожностью, ибо, поскольку старый хозяин дома “Леннон Хаус” уже двадцать лет как не лежал в могиле, то к настоящему времени обрёл образ легендарного героя. Небылицы с его участием постепенно слагались в были, и любому ловкачу в тех краях достаточно было проявить находчивость и задвинуть историю о Дэрмоде, чтобы обеспечить полное доверие к себе. Существуют, однако определённые факты. Он применял практику древнего, тиранического гостеприимства, держал дом у дороги в Леттеркенни открытым для всех и даже чужакам навязывал ночлег и стол, что однажды испытал на себе Дарренс. Это был человек из прошлого века, который сердито взирал на перевёрнутый вверх дном мир и ни за что не хотел с ним поладить, разве что после изрядно принятого спиртного. Он — как римский патриций Кориолан, только пьяный — верил, что народ можно гонять, как стадо, с помощью палки, и тем не менее всегда помнил об умении держать себя в обществе даже наискромнейших из женщин. Горожане Рамильтона всегда с гордостью говаривали, что он, сухопарый, седовласый старик с болезненным лицом и осоловелыми глазами, качающийся от выпитого, но чудом удерживающийся в седле, даже будучи в наихудшем состоянии, когда скакал галопом сверху вниз по крутым, вымощенным булыжником улицам, верхом на крупной белой кобыле, доставшейся ему из семнадцатых рук, со своим неразлучным другом — шотландской овчаркой, — никогда никого не сшиб с ног, за исключением одного человека. Здесь следует сделать пару примечаний. Он побаивался своей дочери, которая благоразумно держала его в неопределённости — то ли она довольна им, то ли нет; и возымел высокую степень расположения к Гарри Фивершэму.

Однако в тот день Гарри его почти не видел. Дэрмод уединился в комнате, которую он с удовольствием называл кабинетом, пока Фивершэм и Этни после обеда ловили лососей в Ленноне. День стоял тихий, как шабаш, и даже птицы замерли. От дома раскинулись под крутым уклоном луга, оттенённые деревьями и покрытые пятнами солнечного света, переходящие в долину, за которой река, кажущаяся под нависающими сводами ветвей чёрной, несла свои быстрые воды. В одном месте вода падала — соскальзывала со скал так гладко, что казалась неразрывной, даже твёрдой, кроме одного участка. Там река разбивалась об острый утёс и отбрасывалась назад янтарной волной, просвечиваемой солнцем. Они долго сидели напротив этого утёса, временами болтая, но большей частью слушая шум воды и созерцая её непреходящий поток, пока не приблизилось время заката и тени не стали длинными; тогда они встали, посмотрели друг на друга с улыбкой и так медленно пошли к дому. Это был день, который Фивершэм запомнил надолго, потому что предстоящая ночь была ночь бала. Когда оркестр заиграл начальные такты четвёртого вальса, Этни сошла со своего места у двери в гостиную, подхватила Фивершэма под руку, и они вышли в вестибюль.

Там было пусто, а центральная дверь открыта навстречу прохладе летней ночи. Из танцевального зала волнами доносились ритмы весёлой музыки и шарканье ног танцующих. Этни облегчённо вздохнула, отдыхая от своих обязанностей, после чего, выпустив руку партнёра, подошла к стоящему сбоку столу.

— Почту принесли, — сказала она, — письма: одно, второе, третье — тебе, и коробочка.

Пока говорила, она протянула ему её, белую картонную коробочку для ювелирных изделий, и очень удивилась отсутствию в ней веса.

— Она, должно быть, пуста, — сказала она.

Но упаковка была, тем не менее, тщательно запечатана и перевязана, и Фивершэм, сломав печати и развязав бечеву, взглянул на адрес. Посылка была отправлена из его квартиры, а почерк был ему незнаком.

— Это какая-то ошибка, — сказал он, открывая крышку, и — оторопел. Из коробки выпорхнули три белых пера, какой-то миг покачались, трепеща, в воздухе и, одно за другим, мягко опустились на пол. На тёмных полированных досках они лежали, как снежинки. Но были они не белее щёк Гарри Фивершэма. Он так и стоял, уставившись на пёрышки, пока локтем не ощутил лёгкое прикосновение, перевёл взгляд и увидел на своём рукаве одетую в перчатку руку Этни.

— Что это значит? — спросила она. В её голосе слышалось недоумение, но не более того. Улыбка на лице и преданное доверие в глазах говорили о том, что она ничуть не сомневалась, что первое же слово Гарри рассеет его. — Что это значит?

— Что существуют вещи, которые невозможно скрыть, надо думать так, — сказал Фивершэм.

Некоторое время Этни не говорила ничего. В вестибюль проникала томная музыка, а из сада, через открытую дверь, доносился шелест деревьев. Затем она, потеребив его за руку и издав бездыханный смешок, попросила его, как просят ребёнка:

— Ты, похоже, не понимаешь, Гарри. Здесь три белых пера. Тебе их прислали в шутку? Ну да, конечно же, в шутку. Однако жестокие же шуточки…

— Их прислали чрезвычайно серьёзно, — это заговорил он, глядя ей прямо в глаза. Рука Этни оторвалась от его рукава и опустилась.

— А кто их прислал? — спросила она.

Фивершэм же думал в ином ключе. Главное — содержимое, а не люди, отправившие коробку. Этни, протянув руку, взяла у него её. На дне лежали три визитные карточки, она вынула их и прочла вслух:

— Капитан Тренч, мистер Каслтон, мистер Виллоуби. Ты знаешь этих людей?

— Все трое — офицеры моего бывшего полка.

Девушка, ошеломлённая, встала на колени прямо на пол и собрала в руку пёрышки, в глубине души надеясь, что само прикосновение к ним поможет ей что-то понять. Они лежали на ладони её руки в белой перчатке; она слегка дунула на них, они взмыли вверх и, трепыхаясь и паря, повисли в воздухе. Пока они оседали, она поймала их снова, и раздумья постепенно привели её к следующему вопросу.

— Их прислали справедливо? — спросила она.

— Да, — ответил Гарри Фивершэм.

Он не собирался отрицать или уворачиваться. Он осознал то, что ужасная вещь, так много лет предвидимая, в конце концов постигла его. Он прослыл трусом. Это слово давно, точно выписанное огненными буквами, пылало в его мозгу, и вот теперь оказалось крупно начертано в общественном месте. Он стоял так, как стоял когда-то перед портретами пращуров — безмолвно воспринимая осуждение. А вот девушка, по-прежнему не вставшая с колен, отказывалась мириться со случившимся.

— Я не верю, что это правда, — сказала она, — ты не смог бы столь прямо смотреть мне в лицо, если бы это было правдой. Твои глаза, вместо того, чтобы встретиться с моими, уткнулись бы в пол.

— Тем не менее это — правда.

— Три белых пёрышка, — медленно сказала она и затем, всхлипнув, продолжила: — надо же — ещё сегодня сидели мы, только ты и я, на берегу Леннона, под вязами, — ты не забыл, Гарри? — и вот появляются три белых пёрышка, и кажется, что конец света близок.

— О нет! — воскликнул Гарри; голос его надломился на полуслове. До сих пор он говорил с твёрдостью, соответствующей твёрдости взгляда, и эти её последние слова, напомнившие недавно пережитое, и трогательная простота её высказываний взяли его за душу. Но Этни, казалось, не вняла его мольбе. Она прислушалась, повернувшись лицом к танцзалу: щебечущие голоса и смех, доносившиеся оттуда, стали громче и ближе, и до неё дошло, что музыка прекратилась. Она быстро поднялась на ноги, сжав перья в руке, и открыла одну из дверей. Это была дверь в её гостиную.

— Пойдём, — сказала она.

Гарри последовал за ней, и она закрыла дверь за собой, оставляя шум с той стороны.

— А теперь, — попросила она, — расскажи-ка мне, пожалуйста, зачем были посланы эти перья.

Она спокойно стояла перед ним, бледная в лице, и в его выражении Фивершэм не смог разглядеть какого-либо другого чувства, кроме решительного желания добраться до истины; и столь же спокойно произнесла это. Он ответил, как отвечал до этого, прямо и по существу, без всякой попытки смягчить ситуацию:

— Пришла телеграмма, её послал Каслтон. Её принесли, когда Тренч и Виллоуби ужинали у меня. В ней говорилось, что мой полк будет переведён на действительную службу в Египет. Каслтон в тот день обедал с человеком, познакомиться с которым было нужно, и я не усомнился в точности его донесения. Он просил меня сообщить Тренчу. Я этого не сделал, а сидел с телеграммой перед собой, обдумывая её содержание. Каслтон в ту ночь уезжал в Шотландию, с тем чтобы из Шотландии вернуться прямо в полк. Он, следовательно, увидел бы Тренча самое раннее через несколько недель, и к тому времени о телеграмме, скорее всего, позабыли бы, или перепутали бы дату. Я не сказал Тренчу и бросил телеграмму в огонь, и в тот же вечер подал документы. Но Тренч каким-то образом выведал. Дарренс тоже присутствовал — боже мой, Дарренс! — спохватился он вдруг, — значит, и он знает, как и все!

Его вдруг поразила мысль о том, что друг Дарренс, который, как ему было хорошо известно, имел обыкновение относиться к нему с почтением, по всей вероятности, посчитает его объектом презрения. Тут заговорила Этни. В конце концов, какое теперь имеет значение, знает ли Дарренс, если уж сама Этни знает. Пусть хоть весь белый свет узнает, от Южного полюса до Северного.

— И это всё? — спросила она.

— Этого достаточно.

— Думаю, нет, — продолжала она, чуть понизив голос, — мы ведь договорились, не так ли, что между нами никогда не будет никаких дурацких недомолвок. Каждый из нас должен сам быть откровенным и взамен получать откровенность — без всяких обид. Так откройся же мне, прошу тебя! — умоляла она, — я, думаю, вправе требовать от тебя этого. Во всяком случае, я прошу сейчас так, как никогда ни о чём в своей жизни не просила.

Гарри вспомнил о причине, которой смог бы объяснить свой поступок, столь мелкой по сравнению со столь глубокими последствиями. Этни разжала пальцы, и три пёрышка легли перед ней на стол. Оправдать их было невозможно; клеймо труса висело на нём биркой слепца; кроме того, заставить её понять он никогда не смог бы. Однако она ждала объяснений, и имела на это право. Она была великодушна в своей просьбе, а такое благородство не так часто встречается среди женщин. Поэтому Фивершэм, собравшись с мыслями, начал:

— Всю жизнь я боялся, что однажды струшу, и с самого начала знал, что предопределён судьбой для армейской службы. Свой страх я держал в себе. Не существовало никого, кому я мог бы рассказать о нём. Мама умерла, а отец… — он на мгновение остановился, чтобы сделать глубокий вдох. Он увидел отца, этого железного нелюдима, сидящего в этот самый момент на мамином любимом стуле, на террасе, устремившего взгляд, поверх освещённых луной полей, в сторону Сассексской меловой гряды, и представил себе, как тот мечтает о достойных рода Фивершэмов почестях и наградах, которые в самом начале египетского похода заслужит его сын. И, конечно же, суровое сердце старика разорвалось бы от этого удара. Гарри стал отчётливо осознавать масштабы своего низкого поступка и все те невзгоды, что за ним непеременно последуют. Уронив голову на руки, он громко застонал.

— Отец, — возобновил он свой рассказ, — никогда не понял бы, не смог бы понять. Я его знаю. Когда на пути его поджидала опасность, он с готовностью встречал её, но — не предвидел заранее. А для меня беда всегда была в том, что я предчувствовал любую опасность, всякий риск, поджидающий впереди. И кроме того, я предвидел ещё кое-что. Отец в часы ожидания, перед началом сражения, после построения войск разговаривал обычным тоном, а для меня само предчувствие неизвестности, напряжение тех часов были пыткой. Я предвидел возможность трусости. Однажды вечером, когда отец собрал у себя старых друзей — он называл эти застолья “крымскими ночами” — были рассказаны две ужасные истории об уклонистах, одна об офицере, другая о хирурге, и я был в тот момент поставлен перед лицом трусости. С обеими историями я засыпал ночью; они никогда не выходили из моей памяти, они стали частью меня. Я видел себя то на месте одного, то на месте другого, представлял, как я поступил бы на их месте, как из-за меня наступает перелом в сражении, разоряющий мою страну, как я при этом позорю отца и тех ушедших в мир иной, чьи портреты были по ранжиру развешаны в зале. Я пытался одержать верх над страхом. Во время охоты у меня в голове всегда была карта местности. Я предвидел обманчивость всякой изгороди, любой ямы, каждой насыпи.

— Но на коне ты сидел прямо, — перебила Этни, — мистер Дарренс так сказал мне.

— Неужели? — рассеянно произнёс Фивершэм, — возможно, это и так, когда гончие были впереди. Знал бы Дарренс, что означало для меня ожидание, перед тем, как снималась маскировка. Поэтому, когда пришла телеграмма, я воспользовался случаем и подал в отставку.

Он закончил свою исповедь. Говорил он осторожно, кое-что скрывая от неё. Как бы ревностно она ни требовала откровенности, он должен был любой ценой, и ради неё же, кое-что скрыть. Но она сразу же это заподозрила.

— Ты боялся опозорить и меня тоже? Была ли и я в какой-то мере причиной твоей отставки?

Фивершэм посмотрел ей в глаза и солгал:

— Нет.

— Если бы ты не был помолвлен со мной, то всё равно подал бы документы?

— Да.

Этни медленно стянула с руки перчатку. Фивершэм отвернулся.

— Думаю, что я, скорее всего, похожа на твоего отца, — сказала она. — Я тоже не понимаю.

В тишине, последовавшей за её словами, Фивершэм услышал, как что-то зазвенело и покатилось по столу. Подняв глаза, он увидел, что она сняла с пальца знак помолвки — кольцо с камнем, и оно лежало теперь на столе, а грани, переливаясь, мерцали, словно подмигивали ему.

— И всё это — всё, что ты мне рассказал, — воскликнула она с весьма строгим выражением лица, — ты скрыл бы от меня? Ты женился бы на мне и скрыл это, не появись здесь эти три пера?

Эти слова с самого начала были готовы сорваться с её губ, но она не произносила их, чтобы у него оставалась хоть какая-то, пусть и невообразимая, возможность объясниться и тем самым вновь утвердиться в её глазах. Она предоставляла ему любую возможность, но сейчас задела и оголила наихудшую сторону его предательства. Фивершэм уклонился, не ответил и тем позволил себе молча согласиться. Этни, однако, была беспристрастна, и отчасти любопытна, она пыталась постичь всю глубину случившегося, прежде чем столкнуть его в подсознание.

— Но ты собирался вчера что-то сказать, я ещё перебила, показывая на почтовый ящик, — о чём — о перьях? — рассмеялась она.

— Да, — устало ответил Фивершэм. Какое значение могли теперь иметь эти настойчивые вопросы, раз перья присланы, а кольцо, поблёскивая, лежало на столе? — Наверное, то, что ты говорила, слишком отвлекло меня.

— Я помню, — сказала Этни, спешно обрывая его, — я говорила о том, что значит часто видеться друг с другом. Мы больше не будем обсуждать эти вещи. (Тут Фивершэм покачнулся на ногах, будто падал.) Я помню также, как ты сказал, что кто-то может и ошибиться. Ты был прав, я — нет. Этот кто-то может не только нагородить ошибок, а сделать ещё кое-что. Возьми, пожалуйста, своё кольцо обратно.

Фивершэм, взяв кольцо и держа его на ладони, стоял очень тихо. Он никогда прежде так сильно не любил её, никогда столь основательно не дорожил ей, как в этот миг, когда потерял её. Здесь, в тишине комнаты, она просто светилась, вся такая очаровательная, вся, от ярких цветов в волосах до белых туфелек. Ему стало казаться невероятным, что он когда-то завоевал её. Такое всё же произошло, а вот теперь — потерял. В его раздумья опять ворвался её голос.

— Это тоже твои. Забери их, пожалуйста.

Своим опахалом она указала на перья, лежавшие на столе. Фивершэм послушно протянул руку, а затем удивлённо отдёрнул её.

— Их четыре, — сказал он.

Этни не ответила, и, глядя на веер, Фивершэм всё понял: он был сделан из слоновой кости и белых перьев. Она, вырвав одно, от себя добавила его к тем трём.

То, что она совершила, было, без сомнения, жестоко. Но она хотела положить конец — совершенный, безвозвратный конец; хотя голос её был ровным, а лицо, несмотря на бледность, оставалось спокойным, её мучили унижение и боль. Ухаживания Гарри во всех подробностях, обмены взглядами, письма, написанные и полученные, произнесённые слова — всё при воспоминаниях вызывало жгучую, невыносимую боль. И прикосновения губ она вспомнила с ужасом. После этой ночи она не хотела видеть Гарри Фивершэма больше никогда. Поэтому и добавила четвёртое перо к тем трём.

Гарри, когда она повелела ему, взял перья без возражений и даже с неким достоинством, которое даже в тот момент удивило её, и всё это время смотрел ей прямо в глаза, отвечал на её вопросы просто, и вовсе не казался жалким и несчастным, и Этни уже начала сожалеть о своём последнем поступке. Но он, тем не менее, был совершён, и Фивершэм взял четыре пера.

Он держал их между пальцами, будто собираясь разорвать, но всё же контролировал свои действия. По-прежнему не сводя глаз с её лица, он бережно положил перья в нагрудный карман. Этни даже не подумала, зачем. По её мнению, наступил конец, и возврата к прошлому нет.

— Нам, я думаю, нужно возвращаться, — сказала она, — мы уже довольно долго отсутствуем. Позволь мне взять тебя под руку.

В зале она посмотрела на часы:

— Ещё только одиннадцать, — утомлённо произнесла она, — если уж мы танцуем, то обычно до утра. Придётся нам до рассвета выглядеть бодрыми.

Она взяла его под руку, и они пошли в танцевальный зал.

Обстановка помогла им; невнятный гам танцевального зала сразу же передался и их губам; выражение удовольствия не сходило с их лиц, и никто в “Леннон Хаус” в ту ночь не заподозрил, что между ними произошёл разрыв. Гарри Фивершэм наблюдал за тем, как Этни смеётся и болтает так, будто у неё нет других забот, и беспрестанно удивлялся, не думая о том, что сам носит такую же маску весёлости. Лёгкий стук её каблучков, когда она, ритмично покачиваясь, танцевала рядом, убедил его, что сердце её в тот момент полностью подчинилось музыке. Она, казалось, смогла бы управлять и цветом собственных щёк. Таким образом, как она и попросила, они оба выглядели весьма бодро. Даже танцевали вместе. Но Этни всё время чувствовала на себе тот тяжкий груз боли и унижения, который вот-вот раздавит её, а Фивершэму четыре пера прожигали грудь. Его поразило то, что никто из гостей не обращал на них внимания. Всякий раз, приближаясь к партнёрше, он вполне ожидал, что с её языка вот-вот сорвётся презренное имя — его имя, но не боялся этого. Ему нет дела, случится ли это, произнесётся ли. Он потерял Этни. Он наблюдал за ней, а на других гостей смотрел, но не видел их, хотя знал наверняка, что будет подыскивать достойную себя и сравнивать её с Этни. Здесь были женщины хорошенькие, изящные, даже красивые, но Этни выделялась среди них совершенно особенным типом красоты. Широкий лоб, правильный изгиб бровей, большие, ясные, смотрящие прямо, серые глаза, полные, яркие губы, способные смягчиться нежностью и поджаться твёрдостью решения, а также королевская грация её осанки — все эти признаки выделяли её для Фивершэма, и так же воздействовали бы на любое общество. Он наблюдал за ней, отчаянно изумляясь, что ему вообще предоставилась возможность владеть ей.

Лишь однажды выдержка подвела её, и то лишь на секунду. Танцуя с Гарри, она взглянула на окно и увидела, что по ту сторону штор забрезжил рассвет, ещё очень бледный и холодный.

— Смотри! — сказала она, и Фивершэм вдруг почувствовал весь её вес на своих руках. Её лицо потеряло цвет, стало усталым и мрачным; глаза накрепко закрылись, затем открылись снова. Он даже испугался, как бы она не упала в обморок. — Наконец-то утро! — воскликнула она и продолжила измождённым голосом, таким же, как лицо: — Интересно, справедливо ли то, что кто-то должен так долго страдать от боли?

— Тс! — прошептал Фивершэм, — наберись храбрости, ещё несколько минут, совсем немного!

Он остановился и стоял перед ней до тех пор, пока к ней не вернулись силы.

— Спасибо, — сказала она с благодарностью, и развесёлый вихрь танца вновь захватил их.

Это было странно — то, что он призывал её набраться храбрости, а она благодарила его за помощь, но ирония этой неожиданной и кратковременной смены позиций ни до кого из них не дошла. Этни была слишком измучена напряжением последних часов, и после того, как она единственный раз не выдержала, по её искажённому нестерпимой болью лицу и глазам Фивершэм узнал, как глубоко он её ранил. Он больше не повторял: “Я потерял её”, и вообще больше не думал о потере. Ему слышались её слова: “Интересно, справедливо ли то, что кто-то должен так долго страдать от боли?”, и чувствовал, что они будут сопровождать его по белу свету, настойчивым звоном отдаваясь в ушах, произнесённые именно её голосом. Он был уверен, что и при смерти услышит эти слова, звучащие, как приговор, несправедливый приговор, и они заглушат голоса тех, кому случится стоять рядом.

Бал кончился некоторое время спустя. Отбыл последний экипаж. Некоторые из тех, кто оставался в доме, искали курительную, остальные расходились, согласно полу, по спальням наверху. Однако Фивершэм задержался в вестибюле с Этни. Она поняла, почему.

— Не нужно, — сказала она, стоя спиной к нему и зажигая свечу, — я рассказала отцу. Я рассказала ему всё.

Фивершэм наклонил голову, словно уступая:

— Я всё равно должен подождать и увидеться с ним, — сказал он.

Этни не возразила, но, повернувшись, мельком взглянула на него, в недоумении сдвинув брови. При таких обстоятельствах дожидаться её отца означало иметь определённое мужество. В самом деле, она сама почувствовала некоторое опасение, услыхав, как открылась дверь кабинета и раздались звуки шагающего по полу человека. Дэрмод подошёл вплотную к Гарри, на сей раз он выглядел тем, кем был — очень старым человеком, и остановил пристальный, недоумённый взгляд осоловелых глаз на лице Фивершэма. Он дважды открывал рот, чтобы заговорить, но не мог подобрать слов. В конце концов он отвернулся к столу и зажёг свечи — свою и Гарри Фивершэма, затем опять повернулся к Гарри, и довольно резко, так, что Этни шагнула вперёд, будто собиралась встать между ними. Но он не сделал ничего больше, а лишь опять, и надолго, уставился на Фивершэма, а затем поднял свою свечу.

“Гм,” — произнёс он и остановился. Сняв щипцами нагар, он начал было снова, но произнёс лишь: “Гм”, и снова остановился. Видимо, свеча не помогла ему подобрать подходящие выражения. Он уставился теперь на огонёк, а не на лицо Фивершэма, и неотрывно смотрел в течение равного промежутка времени. Он не мог придумать, что сказать, и всё-таки осознавал, что что-то должно быть сказано. Наконец он нетвёрдо выговорил:

— Если хочешь виски — шаркни пару раз ногой по полу. Слуги поймут.

И вслед за этим тяжёлой поступью направился вверх по лестнице. Такая снисходительность старика оказалась, может быть, не самой малой долей наказания для Гарри Фивершэма.

Уже совсем рассвело, когда Этни наконец оказалась одна в своей комнате. Она подняла шторы и настежь открыла окна. Свежий воздух холодного утра был для неё словно глоток родниковой воды. Она выглянула — мир вокруг не был выкрашен цветами, и такими же, подумала она, будут её грядущие дни. Тёмные, высокие деревья выглядели чёрными; извилистые дорожки — необычайно, безжизненно белыми; даже лужайки казались понурыми и серыми, хотя на них и легла морозной паутиной роса. Этот мир, однако, был полон шума, несмотря на внешне спокойный вид, потому что из ветвей, из травы доносилось пение дроздов, и в своих берегах, укрытый нависшими над ним ветвями, звенел музыкой потоков Леннон. Этни отступила от окна. Ей предстояло ещё много чего переделать в то утро, прежде чем лечь спать. Она, с её природной основательностью, наметила разом покончить со всем, что связывало её с Гарри Фивершэмом. Начиная с того момента, когда проснётся, она не хотела больше видеть ни единого предмета, способного напомнить ей о нём, и, настойчиво и упрямо, приступила к работе.

Однако вскоре передумала. Собрав в кучу подарки, которые он когда-то преподнёс ей, она передумала. Потому что каждый сувенир, на какой бы она ни посмотрела, имел свою историю, и события дней, происшедших до того, как эта проклятая ночь омрачила её счастье, медленно, одно за другим, возвращались к ней по мере того, как она рассматривала подарки. Она решила сохранить что-нибудь, что когда-то принадлежало Гарри Фивершэму, какую-нибудь мелкую безделушку. Сначала она выбрала перочинный нож, который он когда-то одолжил ей, а она забыла отдать, но в следующее же мгновение, словно опомнившись, бросила его. Она ведь была, в конце концов, ирландская девушка, и когда дело касалось предрассудков, она, хотя в них и не верила, предпочитала на всякий случай с ними не связываться. В конце концов, отыскав его фотографию, она положила её в выдвижной ящик и закрыла его на замок.

Остальное подаренное им она аккуратно сложила в коробку, перевязала её, подписала и отнесла вниз, в вестибюль, чтобы слуги утром отправили. Затем, вернувшись в свою комнату, она взяла его письма, сложила их стопкой в камине и подожгла. Прошло некоторое время, прежде чем они разгорелись, а она ждала, сидя в кресле и выпрямившись, пока пламя переползало с одного листка на другой, обесцвечивая бумагу, зачерняя буквы, словно проливая на них чернила, и оставляя лишь пепельные хлопья, похожие на перья; белые хлопья — как белые перья. Едва погасли последние искорки, как она услыхала, как кто-то, осторожно ступая, заскрипел гравием под её окном.

Уже совсем рассвело, но её свеча по-прежнему горела на столе сбоку, и она быстрым, бессознательным движением, дотянувшись, погасила её, а затем прислушалась, сидя очень тихо и неподвижно. Некоторое время было слышно лишь пение дроздов, раздававшееся из-под крон деревьев в саду, и непреходящий шум взволнованной реки. Затем она опять услыхала шаги, крадущиеся прочь; и против её воли, несмотря на формальное избавление от писем и подарков, ей неожиданно овладело непреодолимое чувство не боли или унижения, а — одиночества. Она показалась себе восседающей над развалинами опустошённого мира. Этни поспешно встала из кресла. Взгляд её упал на футляр для скрипки, и она открыла его со вздохом облегчения. Некоторое время спустя до кое-кого из гостей, оставшихся отдыхать в доме и случайно проснувшихся, донеслись негромкие, плывущие по коридорам звуки скрипки, на которой играли с особой нежностью. Этни не осознавала, что держала в руках ту самую скрипку Гварнери, что прислал ей Дарренс. Она поняла лишь, что обрела спутницу, готовую разделить с ней одиночество.

Была ночь тридцатого августа. Прошёл месяц после бала в “Леннон Хаус”, но вся небогатая событиями донегальская округа всё ещё обсуждала животрепещущую тему — исчезновение Гарри Фивершэма. Простые горожане на крутых горках улиц, мелкие дворяне за обеденным столом сплетничали, умиротворяя собственные души. Утверждалось, что Гарри Фивершэма видели в то самое утро после бала, без пяти минут шесть, — хотя, согласно миссис Брайен О'Брайен, было десять минут седьмого, — по-прежнему в парадной одежде, с белым, самоубийственным лицом, спешащего по мощёной дорожке, что ведёт к мосту через Леннон. Предполагалось также, что единственным ключом к разгадке тайны стал бы невод. А мистер Деннис Рафферти, тот, что живёт у дороги в Ратмаллен, зашёл так далеко, что отказался от лосося, заявив, что он не людоед, и выражение сие сразу стало расхожим. Что касается догадок о причине исчезновения, то они были не ближе к истине. Ибо лишь двое знали обо всём наверняка, и эти двое как ни в чём не бывало продолжали вести привычный образ жизни, будто и не произошло с ними никакого несчастья. Разве что, пожалуй, свои гордые головы они стали держать несколько выше. Этни стала более кроткой, Дэрмод — более вспыльчивым, вот и всё. А пересуды в округе продолжались.

Но Гарри Фивершэм был в Лондоне, о чём узнал лейтенант Сатч в ночь на тридцатое. В тот день город был взбудоражен известиями о великой битве при Кассассине, что на пустынном востоке Исмаилии. По улицам беспрестанно сновали вестовые, выкрикивая новости о победе и новости о беде. Под покровом ночи конница генерала Друри-Лоуи атаковала арабов на левом фланге и захватила орудия. Ходили слухи, что английский генерал погиб, а Йоркско-Ланкастерский полк разбит. В Лондоне было неспокойно; в одиннадцать часов вечера огромная толпа встревоженных людей собралась под газовыми фонарями Пэлл Мэлла. Искажённые, бледные лица были обращены на шторы окон Военного Министерства, за которыми горел свет. Народ стоял спокойно и молча, но когда за шторой мельком показывалась чья-то тень, трепет надежды охватывал одного за другим, и по толпе от края до края словно прокатывалась волна. Лейтенант Сатч, оберегая покалеченную ногу, стоял с краю, у Джуниор Карлтон Клаб, спиной к парапету, когда почувствовал, что кто-то тронул его за руку, и увидел рядом с собой Гарри Фивершэма. Тот был взволнован и необычайно бел в лице, а глаза ярко блестели, как у охваченного лихорадкой, и Сатч сначала даже и не понял толком, знаком ли ему этот человек.

— А ведь я мог бы быть там, в Египте, этой ночью, — беспокойным голосом, быстро заговорил Гарри, — подумать только! Я мог бы быть там, сидеть у костра в пустыне, обсуждать бой с Джеком Дарренсом, а может, и погибнуть. Что случилось бы со мной, будь я в Египте этой ночью?

Неожиданное появление Фивершэма, не менее чем его бессвязная речь, рассказали Сатчу о том, что судьба молодого человека увела его в неверном направлении, и это вызвало у него опасения. В его голове роилось множество вопросов, но ни одного из них он не задал, а взял Фивершэма под руку и вывел из толчеи.

— Я увидел Вас в толпе, — продолжал Фивершэм, — и подумал, что мне следует поговорить с Вами, потому что — помните, Вы когда-то давно дали мне свою карточку? Я сохранил её, так как всегда боялся, что у меня появится причина воспользоваться ей. Ведь Вы сказали — мол, если попаду в беду, чтоб обратился к Вам, Вы, возможно, поможете.

Сатч остановил своего собеседника:

— Давай зайдём сюда, может, найдём укромный уголок в курительной наверху.

Гарри посмотрел вверх и увидел, что стоит у входа в клуб Армии и Флота.

— О, Боже мой, только не здесь! — негромко воскликнул он и быстро пошёл к дороге, туда, где свет не падал прямо на его лицо. Сатч, хромая, последовал за ним. — И не сегодня. Сегодня уже поздно. Завтра, если хотите, где-нибудь в тихом местечке, и под покровом ночи. При дневном свете я не выхожу.

И опять лейтенант Сатч ни о чём не спросил.

— Я знаю один тихий ресторанчик, — сказал он, — если будем ужинать там часов в девять, то не встретим там никого знакомого. Завтра вечером, около девяти, я буду ждать тебя на углу Суоллоу Стрит.

Следующим вечером в условленное время они ужинали в тихом уголке ресторанчика Крайтирион. Фивершэм, входя в этот зал, внимательно осмотрел его.

— Я частенько здесь обедаю, когда бываю в городе, — сказал Сатч. — Слушай!

Они отчётливо услышали тарахтенье моторов, вырабатывающих электрический свет, и почувствовали их вибрацию.

— Напоминает корабль, — с улыбкой сказал Сатч, — я сразу снова воображаю себя в кают-компании. Ну что ж, давай поужинаем, а потом расскажешь мне свою историю.

— Вы разве ничего не слышали о ней? — недоверчиво спросил Фивершэм.

— Ни полслова.

Фивершэм облегчённо втянул воздух. Ему прежде казалось, что об этом знает, должно быть, всякий. Он представил себе презрение на лицах прохожих, идущих мимо него по улице.

Лейтенант Сатч был в этот вечер ещё более озабочен, чем предыдущей ночью. Теперь, при полном свете, он хорошо видел Гарри, его худое, измождённое недосыпанием лицо и синяки под ввалившимися глазами. То, как он вбирал в себя воздух и делал судорожные, резкие движения, говорило о том, что нервы его напряжены до предела. За едой он пару раз попытался начать рассказывать, но Сатч не слушал до тех пор, пока не убрали со стола.

— Вот теперь, Гарри, — сказал он, вынимая портсигар, — приступай, и не спеши.

И Фивершэм поведал ему всю правду, не приукрасив и не утаив ничего, стараясь рассказывать медленно, подробно, обстоятельно, и в конце концов Сатч чуть было не впал в заблуждение, что это вообще чужая история, которую Фивершэм пересказывает, чтобы просто занять время. Он начал с Крымской ночи в Брод Плэйс и закончил балом в “Леннон Хаус”.

— Возвращаясь в то утро, я рано перебрался через Лоу Свилли, — сказал он в заключение, — и сразу же отправился в Лондон. С тех пор я днями сижу в квартире и слушаю, как под моими окнами, в казарменном дворе, сигналят трубы, а по ночам брожу по улицам или лежу в кровати, дожидаясь Вестминстерских часов, отбивающих каждую четверть. Когда ночью случается туман, то слышу с реки вой сирен. Хотите узнать, во сколько в парке Святого Джеймса начинают крякать утки? — спросил он сквозь смех, — в два часа, минута в минуту.

Сатч слушал, не перебивая, однако где-то в середине повествования он принял, и довольно резко, другую позу. До того момента, как Гарри рассказал о сокрытии телеграммы, Сатч сидел, положив руки на стол перед собой и глядя на собеседника, а после поднял руку ко лбу и, таким образом прикрыв лицо, оставался так до конца. В причине этого Фивершэм не сомневался — лейтенант хотел скрыть то презрение, которое почувствовал, и не полагался на одни лишь лицевые мышцы. Гарри, тем не менее, ничего в своём честном рассказе не смягчил, а твёрдо довёл его до завершения. Но и после этого Сатч не убрал руку и некоторое время ничего не говорил. Когда же он заговорил, то его слова, дошедшие до ушей Фивершэма, потрясли его тем, что в них не было пренебрежения, и хотя голос дрожал, он в значительной степени дрожал от раскаяния.

— Это я виноват, — произнёс он, — мне надо было заговорить в ту ночь, в Брод Плэйс, но я сдерживал язык. Вряд ли я прощу себе это.

Осознание того, что сын Мюриэл Грэхэм таким образом навлёк на себя крах и позор, стало преобладающим в его мозгу. Он чувствовал, что не смог исполнить обязательство, хотя и навязанное самому себе, но, тем не менее, совершенно искреннее.

— Я, видишь ли, понимал, — продолжал он, мучимый угрызениями совести, — а вот, твой отец, думаю, вряд ли.

— Он никогда не поймёт, — перебил Гарри.

— Не поймёт, — согласился Сатч, — твоя мать, конечно же, если бы была жива, то чётко увидела бы это. Такое дано не каждой. Как свято чтут женщины бессмысленную храбрость! Взять, к примеру, эту девушку…

И опять Фивершэм перебил:

— Не нужно её винить. Это я обманом привлёк её к женитьбе.

Сатч убрал руку ото лба:

— А если бы ты вообще не был с ней знаком, то всё равно подал бы в отставку?

— Думаю, нет, — медленно выговорил Гарри, — хочу быть честным. Думаю, рискнул бы опозорить себя и умерших предков со стен зала, но опозорить её рискнуть не смог бы.

Тут лейтенант Сатч в отчаянии стукнул своим тяжёлым кулаком по столу:

— Если бы я заговорил тогда, в Брод Плэйс! И почему ты, Гарри, не дал мне тогда сказать? Я мог бы оградить тебя от излишних страданий в течение многих лет. Боже мой! Страшно себе представить, какое ты провёл детство, оставаясь наедине с этим страхом! При одной мысли об этом меня бросает в дрожь. Я даже вполне мог бы спасти тебя и от этого — недавнего — несчастья. Потому что я понимал. Я — понимал.

Лейтенант Сатч, заглядывая в тёмные уголки сознания Гарри Фивершэма, видел происходящее в них яснее, чем сам Гарри Фивершэм; и именно потому, что он ясно это видел, он не мог испытывать презрение. Общество непонимающего отца и ушедших в мир иной предков, неумолимо взирающих со стен, оказали своё пагубное влияние за долгие годы детства, отрочества и юности, прожитые уединённо в Брод Плэйс. Не было никого, кому мальчишка мог бы довериться, и страх трусости не переставал иссушать его душу. Он повсюду ходил со страхом и ложился с ним спать. Страх преследовал его во сне. Страх со своей вечной угрозой везде сопровождал его. Страх мешал ему откровенничать с друзьями, потому что неосторожно оброненное слово могло выдать его. И лейтенант Сатч не удивился, что всё это и привело к непоправимой ошибке. Потому что лейтенант Сатч понимал.

— Ты читал “Гамлета”? — спросил он.

— Конечно, — ответил Гарри.

— А размышлял над ним? Ведь в этом персонаже ясно виден тот же недуг. Ту же трусость он предвидел, думал над ней, представлял себе её действие и её последствия, уклонялся от неё и укорял себя за это, совсем как ты. И тем не менее, когда настал, резко и внезапно, момент действовать, потерпел ли он неудачу? Нет, он наоборот преуспел, и всё по причине этого самого предвидения. В Крыму я встречал людей, которых мучило воображение перед боем, но в бою они походили на фанатиков Востока. Как это там — “Кто трус — я?” Помнишь строчки:

Вот и всё, в двух словах. Ах, если бы я это высказал в ту ночь!

Мимо их стола, по пути к выходу, прошёл один человек, потом другой. Сатч, замолчав, оглядел зал. Он был почти пуст. Лейтенант посмотрел на часы — стрелки миновали одиннадцать. В эту ночь обязательно нужно составить какой-то план действий. Услышать рассказ Гарри Фивершэма — это ещё не всё. Что ему, опозоренному и уничижённому, теперь делать, вот вопрос. Как заново начать жить? Как наилучшим образом скрыть свой позор?

— Тебе нельзя оставаться в Лондоне, прятаться днём, а выходить украдкой лишь ночью, — дрожащим голосом сказал он, — это слишком похоже на…

Тут он спохватился, но Фивершэм закончил за него:

— Это слишком похоже на Вильмингтона, — спокойно сказал он, имея в виду историю, рассказанную отцом так много лет назад и с тех пор ни на день не забытую им. — Но я закончу не так, как Вильмингтон, в этом я Вас уверяю. Я не останусь в Лондоне.

Он произнёс это с духом решительности. Он и в самом деле уже составил план действий — то, о чём так беспокоился лейтенант Сатч. Тот, однако, был занят собственными мыслями.

— Кто знает о перьях? Сколько человек? — спросил он, — назови их фамилии.

— Тренч, Каслтон, Виллоуби, — начал Фивершэм.

— Все трое сейчас в Египте. Кроме того, по возвращении они, вероятно, будут держать языки за зубами, ради чести своего полка. Ещё кто?

— Дэрмод Юстас и… и… Этни.

— Они болтать не будут.

— Вы, возможно Дарренс, и отец.

Сатч, откинувшись на спинку стула, уставился на него:

— Твой отец?! Ты написал ему?

— Нет, я сам поехал в Саррей и рассказал.

Снова лейтенант Сатч почувствовал угрызения совести.

— Ну почему я не заговорил тогда, в ту ночь? — сказал он в бессилии. — Ну какой же ты трус, если преспокойно отправляешься в Саррей, чтобы предстать перед отцом и рассказать свою историю! Подумать только — не написать в письме, а явиться лично и, глядя в глаза, рассказать! Гарри, я могу поручиться за себя, как за многих других, когда требуется проявить храбрость, но клянусь — так поступить я не смог бы.

— Нельзя сказать, что это было приятно, — сказал Фивершэм просто; этим — единственным — описанием беседы отца с сыном он и удостоил своего старшего товарища. Но Сатч знал отца и знал сына, и вполне мог догадаться, что заключала в себе эта фраза. А Гарри заговорил о результате своей поездки в Саррей.

— Отец продолжает слать мне карманные деньги. Мне они нужны, каждый пенс нужен; иначе вообще бы не взял. Но сам я домой больше не поеду. По крайней мере, я этого не планировал уже давно.

Он достал из кармана записную книжку, вынул из неё четыре белых пера и разложил на столе.

— Ты сохранил их? — воскликнул Сатч удивлённо.

— Я действительно храню их как сокровище, — спокойно сказал Гарри, — Вам это покажется странным, ведь для Вас они символизируют мой позор. Но для меня они — нечто большее. Они — моя возможность загладить вину.

Он оглядел зал, затем отделил из всех перьев три, продвинул их по скатерти вперёд и, наклонившись поближе к Сатчу, сказал:

— Что, если я смогу заставить Тренча, Каслтона и Виллоуби, каждого по очереди, взять своё перо обратно? Не могу сказать, насколько это вероятно, да и вообще — возможно ли, но шанс, что такая возможность выпадет, есть, и я должен дождаться его. Они, каждый из троих, поскольку ведут активный образ жизни, рано или поздно предстанут перед опасностью и нуждой, и мало кто на их месте смог бы этого избежать. Быть готовым к такому моменту — вот отныне моя карьера. Все трое сейчас в Египте. Я уезжаю в Египет завтра.

Лицо лейтенанта Сатча неожиданно озарилось счастьем. Вот он — исход, о котором он и не думал, единственный к тому же, он понял наверняка после того, как услышал эти слова. А он-то, знаток человеческих натур, столь опрометчиво не придал значения предусмотрительности и расчёту, присущим изучаемому им характеру! Препятствия на пути Гарри Фивершэма, вероятность нехватки духа в последний момент, невыпадение ни одного из трёх шансов вообще — эти обстоятельства он не учёл. Глаза его засияли гордостью, будто три пёрышка были уже взяты обратно. Благоразумие оказалось на стороне Гарри Фивершэма.

— Трудностям не будет конца, — продолжал Гарри, — вот только одна из них. Я гражданский, а они — все трое — военные, и в кругу военных; всё это уменьшает мои шансы.

— Однако для того, чтобы ты убедил их в исправлении своей ошибки, эти трое не обязательно должны будут попасть в такое же опасное положение, что и ты, — возразил Сатч.

— Нет, конечно. Существуют другие способы, — согласился Фивершэм. — План возник в моей голове в тот самый момент, когда Этни заставила меня взять перья и добавила к ним четвёртое. Я уже был готов разорвать их, когда в моём мозгу отчётливо вырисовался этот выход из положения. В течение последних нескольких недель я домысливал его, пока сидел и слушал сигнальные трубы из казарменного двора. И я уверен — другого выхода нет. Но попытаться очень даже стоит. Видите ли, если они втроём заберут свои перья назад, — он сделал глубокий вдох и очень тихим голосом, потупив глаза в стол, так что выражение его лица оказалось скрыто от Сатча, добавил, — тогда, не ровен час, может, и она своё возьмёт обратно.

— Думаешь, она будет ждать? — спросил Сатч, и Гарри быстро поднял голову.

— О нет, — воскликнул он, — у меня об этом и мысли не было. Она даже не подозревает о том, что я намереваюсь предпринять, и я не хочу, чтобы у неё такое подозрение появилось до того, как намерение будет выполнено. Я подразумевал другое, — он заговорил неуверенно, впервые за весь вечер, — мне трудно говорить это Вам… Этни кое-что сообщила мне за день до того, как пришли перья, кое-что сокровенное. Думаю, что Вам можно рассказать. То, что она мне сообщила — это именно то, что заставляет меня поехать и исполнить свой долг. Если бы не её слова, я, скорее всего, никогда об этом и не подумал бы. В них я нахожу мотив и тешу надежду. Они, возможно, показались бы Вам странными, мистер Сатч, но прошу Вас, поверьте — для меня они совершенно истинны. Она тогда уже знала, что мой полк назначен в Египет, но не более. Ей не нужно было корить себя за то, что я подал в отставку. Вот её слова: если я погибну, то она, хоть и будет чувствовать себя одинокой всю жизнь, тем не менее, будет знать наверняка, что она и я ещё многое познаем друг в друге — потом.

Фивершэм выговорил эти слова с трудом, не глядя на собеседника, и так же, отвернувшись, продолжал:

— Вы понимаете? У меня есть надежда, что если мне удастся искупить вину, — при этом он указал на перья, — кто знает, может быть, мы всё-таки хоть кое-что познаем друг в друге — потом.

Такое заявление, вынесенное для обсуждения за испачканной ресторанной скатертью, могло, несомненно, кому-то показаться странным, однако каждый из двоих не ощутил его ни чудным, ни даже сколько-нибудь необыкновенным. Они, рассматривая простые и серьёзные вопросы, уже достигли той точки, когда на них не могла повлиять никакая окружающая неуместность. После того, как Гарри закончил, лейтенант Сатч ничего не сказал. Спустя некоторое время Фивершэм, готовый уже произнести какую-нибудь шутку, наконец посмотрел на него и увидел, что Сатч протянул к нему правую руку.

— Только когда вернусь, — сказал Фивершэм, поднялся со стула и, собрав перья вместе, вложил их в записную книжку.

— Я рассказал Вам всё, — сказал он, — а теперь буду дожидаться трёх подходящих случаев; они могут и не представиться в Египте. А могут и не представиться совсем, и тогда я вообще не вернусь. Или же представятся под самый конец жизни, долгие годы спустя. Вот почему я решил, что пусть хотя бы один человек будет знать всю правду, на тот случай, если я не возвращусь. Если Вы услышите определённо, что я никогда больше не смогу вернуться, то, прошу Вас, расскажите отцу.

— Я понял, — ответил Сатч.

— Только не рассказывайте ему всё, я имею в виду последнюю часть, то, что касается Этни и моего главного мотива. Потому что я не думаю, что он поймёт. А в другом случае — храните молчание. Обещайте!

Лейтенант Сатч пообещал, но с отсутствующим выражением лица, поэтому Фивершэм потребовал настойчиво.

— Вы не пророните ни слова из рассказанного, ни мужчине, ни женщине, какому бы давлению ни подверглись, и откроетесь только моему отцу при обстоятельствах, разъяснённых мной, — произнёс Гарри.

Лейтенант Сатч, ни секунды не колеблясь, пообещал во второй раз. То, что Гарри придал обещанию особое значение, было вполне естественно, поскольку любое раскрытие его цели вполне могло выглядеть лишь глупым хвастовством, да и сам Сатч не видел причины отказываться; он дал зарок и тем связал себя по рукам и ногам. Его мысли были теперь заняты тем, что можно будет говорить генералу Фивершэму, а что — нет. Даже если Гарри погибнет, так и не выполнив свою миссию, Сатч будет обязан, по его просьбе, скрыть от отца то лучшее, что было в сыне. И самое печальное было, по разумению Сатча, то, что сын поступил правильно, попросив его об этом; ибо то, что он сказал, было правдой: отец не смог бы понять. Лейтенант Сатч опять мысленно вознёсся к причинам всей несчастной истории: к безвременной смерти матери, которая смогла бы понять; к недостатку понимания в отце, ныне живущем в одиночестве; и к собственному молчанию в ту Крымскую ночь в Брод Плэйс.

— Если бы только я заговорил тогда, — печально сказал он и, бросая сигарный окурок в чашку из-под кофе, встал и дотянулся до шляпы.

— Случаются события, которые исправить нельзя, Гарри, — сказал он, — однако никогда не известно, исправимы они или нет, до тех пор, пока не постараешься исправить. А стараться имеет смысл всегда.

Следующим вечером Фивершэм отправился через пролив в Кале. Вечер выдался таким же непогожим, как тот, в который Дарренс покидал Англию; и Фивершэма так же, как и Дарренса, пришёл проводить друг, ибо последнее, что выхватил его взгляд, пока почтово-пассажирский кораблик разворачивался, отчаливая от пирса, было лицо лейтенанта Сатча, стоящего под газовым фонарём. Лейтенант не изменил своего положения до тех пор, пока пакетбот не скрылся из глаз в темноте, а биение лопастей стало неслышимо, после чего, прихрамывая под дождём, направился в свою гостиницу. Он осознавал, с горечью осознавал, что стареет, и, поскольку уже давно не чувствовал сожаления по этому поводу, ощущение это показалось ему очень странным. Ещё со времён Крыма он был самим мирозданием переведён на половинный оклад, как он выразился однажды при генерале Фивершэме, и вследствие этого, а также из-за воспоминаний об одном волшебном времени года, проведённом до крымских событий, он взирал на предстоящий пожилой возраст, как на идущего навстречу друга. Однако в ту ночь он молил Бога о том, чтобы дожить до дня, когда сможет поприветствовать сына Мюриэл Грэхэм, возвратившегося, искупив свою тяжкую вину, вновь с добрым и честным именем.

— Никого, — сказал Дарренс, засовывая полевой бинокль в пристёгнутый к ремню кожаный чехол.

— Никого, сэр, — согласился капитан Мэзер.

— Будем двигаться вперёд.

Разведчики пошли во главе, войска возобновили порядок. Сзади, замыкающими, перевозились две семифунтовые горные пушки. Подразделение Верблюжьего корпуса, в котором служил Дарренс, также двинулось вниз, с мрачного хребта Хор Гвоб, что в тридцати пяти милях к юго-западу от Суакина, на плоскогорье Синкат. Это была последняя рекогносцировка в полном составе перед эвакуацией из Восточного Судана.

На протяжении всего утра верблюды, медленно покачиваясь, поднимались вверх, преодолевая глубокую, сланцево-глиняную лощину, пролегшую меж отвесных, красноватых скал. Потом скалы остались позади, и начались горные отвалы красноватого же оттенка, которые далее дробились, превращаясь в каменную пустыню. Лишь изредка пучки травы да изорванные ветром ростки мимозы нарушали мёртвое однообразие. Сменяя засушливую местность, открылся вид на зелёный кустарник Синката, росший внизу, в долине; приятный вид заповедного парка радовал глаз, но кавалеристы, оставаясь в сёдлах, ещё более насторожились.

Растянувшись по диагонали, пересекая немую долину, рота молча шла к горам Эрковита. Было одиннадцать часов. Солнце поднялось и остановилось в середине бесцветного, безоблачного неба, тени верблюдов на песке укоротились, а сам песок заискрился белизной, подобно пляжу Сцильских островов. В то утро в густой листве не шелестело ни ветерка, и тени ветвей лежали на земле так отчётливо и недвижимо, что сами казались ветвями, когда-то очень давно разбросанными здесь бурей. Изредка слышалось лишь, как резко лязгало оружие, как мягко и размеренно стучали по песку подушечки верблюжьих стоп, да временами вспархивала голубиная стая, встревоженная приближающейся кавалькадой. И всё же на плоскогорьи существовала не сопровождаемая шумом жизнь. Передние всадники, ехавшие по гладким, аккуратным песчаным наносам, извивающимся меж кустов, напоминающим дорогу для экипажей, время от времени видели мечущиеся далеко впереди бело-бурые пятна — это стада газелей вскакивали с земли и бесшумно бежали прочь, к окружающим холмам. Казалось, что там не больше часа назад возникла деревня.

— Всё-таки по этому пути шли караваны на юг, в Эрковит и Хор Бараку. Вон шалаши, которые построили здесь суаки для отдыха, — сказал Дарренс, отвечая собственным мыслям.

— А вон там сражался Тевфик, и погиб с четырьмя сотнями своих воинов, — указывая вперёд, сказал Мэзер.

В течение трёх часов войска походным порядком пересекали плоскогорье. Был месяц май, и солнце распекало людей невыносимой жарой. Они уже давно утратили бдительность и ехали, сонно покачиваясь в сёдлах и молясь о приходе вечера, посеребрённого сиянием звёзд. Три часа верблюды шли, чудаковато потряхивая ухмыляющимися мордами, когда внезапно, в сотне ярдов от себя, Дарренс увидел разбитую стену с провалами окон, сквозь которые просвечивало небо.

— Тот самый форт, — сказал он.

Три года минуло с тех пор, как Осман Дигна захватил и разрушил его, но за это время не имеющие крыши развалины выдержали ещё одну осаду, не менее упорную. Быстрорастущие деревья туго опоясали стены форта и вторглись внутрь, и он стал из-за них не виден ни сзади, ни справа, ни слева, и путешественник мог наткнуться на него разве что совершенно случайно, как Чайлд Роланд на Тёмную башню. И только спереди, на некотором расстоянии друг от друга, возвышались, точно часовые, три огромных дерева гемейза[3], раскинувшие пышную, тенистую листву, и песчаные насыпи под ними свидетельствовали о вырытых колодцах.

В правой части форта, в тени кустов, росших ровными рядами и окаймлявших песок, словно речные берега, солдаты рассёдлывали верблюдов и готовили пищу. Дарренс и капитан Мэзер обходили форт кругом, когда Дарренс, дойдя до южного угла, остановился.

— Смотри, — произнёс он.

— Кто-то из арабов был здесь, — предположил Мэзер, в свою очередь останавливаясь и глядя на серую кучку древесной золы на почерневшем камне.

— И притом недавно, — добавил Дарренс.

Мэзер ещё прошёл вперёд, преодолел несколько неотёсанных ступеней и, миновав осыпающуюся входную арку, пошёл по неимевшим крыши коридорам и комнатам. Дарренс ботинком поворошил пепел. Обуглившаяся и местами побелевшая хворостина затлела красным. Он придавил её ногой, и в воздухе, едва показавшись, растворилась струйка дыма.

“Совсем недавно”, — добавил он самому себе и последовал за Мэзером внутрь форта. Там изо всех углов грязных стен, из трещин и пола торчали молодые побеги деревьев. Сзади укрепление усиливали крутой вал и глубокий ров. Дарренс уселся на парапет, возвышающийся над валом. Над головой его кружили голуби. Он принялся размышлять о долгих месяцах, в течение которых Тевфик, должно быть, ежедневно напрягал зрение, наблюдая с этого самого места за горным перевалом, открывающим путь из Суакина; как он, подобно ещё одному генералу на далёком юге, всё высматривал, как ружья спешащих к нему войск вот-вот засверкают на солнце. Но помощь так и не пришла. Мэзер же, сидя рядом с ним, думал совершенно о другом.

— Гвардия уже мчится на всех парах к Суэцу, пробираясь сквозь коралловые рифы. Ещё неделя, и придёт наша очередь, — сказал он. — Что за страна, сам Бог забыл о ней!

— А я ещё вернусь сюда, — сказал Дарренс.

— Зачем?

— Мне нравится здесь. Люблю этот народ.

Мэзер счёл такой вкус необъяснимо странным, однако, каким бы необъяснимым сам по себе он ни был, он объяснял тем не менее быстрое повышение и успех его товарища. Сострадание оказалось Дарренсу на пользу. Именно сострадание придало ему способностей и сил для терпения и понимания, так что в течение трёх месяцев похода он оставил позади себя людей гораздо более проворных и сведущих, со своим познанием доведённых до крайности племён Восточного Судана. Он любил их; он мог разделить их ненависть к давно укоренившемуся господству турков, мог понять и оправдать их фанатизм, вынужденный проявиться из-за набегов Османа Дигны со своими полчищами.

— Да, я вернусь, — повторил он, — уже через три месяца. Нам известно одно — и каждый англичанин в Египте тоже знает об этом — не может быть, чтобы это был конец. И я желаю быть здесь, когда работа вновь будет взята в руки. Терпеть не могу незаконченные дела.

Солнце над плоскогорьем безжалостно пекло. Люди, растянувшись в тени, спали. День был таким же тихим, как и утро. Дарренс и Мэзер некоторое время сидели молча, будто окружающая тишина принуждала их к этому. Потом Дарренс отвёл взгляд от горного кольца, амфитеатром окружавшего их; он не был более отвлечённым, а стал пристальным, остановившись на обсаженной кустарником аллее по ту сторону рва. Он перестал рисовать в своём воображении героическую оборону Тевфик-бея или раздумывать о предстоящей в будущем работе. Не поворачивая головы, он заметил, что Мэзер сосредоточенно смотрел в том же направлении, и внезапно спросил его:

— О чём ты сейчас думаешь?

Тот засмеялся и ответил задумчиво:

— Представляю, что закажу себе на обед сразу, как приеду в Лондон. Я буду есть один, скорей всего, совсем один, и обязательно в “Эпито”. Начну с арбуза. А ты?

— А я вот размышляю — почему голуби всё кружат и кружат над одним и тем же деревом? Ведь к нам они уже привыкли. Только не показывай на него. Вон то дерево, сразу за рвом, справа от растущих рядом двух кустиков.

Голуби, в листве похожие на лиловые плоды, спокойно расселись вокруг них на ветвях, и только над одним деревом они то и дело взмывали вверх, тревожно воркуя.

— Давай посмотрим, что там, — сказал Дарренс, — зови человек десять, пусть окружают, только тихо!

Сам он, оставаясь на том же месте, наблюдал за деревом и густым подростом вокруг него. Шестеро солдат подкрались к аллее слева, ещё шестеро — справа. Но прежде чем они, идя навстречу друг другу, сомкнулись кольцом вокруг дерева, он увидел, что сучья сильно затряслись, и араб, с обмотанным вокруг пояса желтоватым свитком даммаровой смолы, вооружённый тупым копьём и маскировочным щитом, спрыгнул и, бросившись между людьми и прорвав окружение, бегом устремился прочь из своего убежища, на равнину. Но он успел пробежать лишь несколько ярдов. Мэзер выкрикнул для солдат короткий приказ, и араб, будто тоже понявший его, вдруг остановился — ещё до того, как винтовки были подняты наизготовку, и медленно пошёл назад, к Мэзеру. Его привели наверх, к парапету, где он, без дерзости, но и без раболепия, предстал перед Дарренсом.

Он объяснил по-арабски, что он из племени Кабабиш[4], что его зовут Абу Фатма и что он англичанам друг. Направлялся он в Суакин.

— А почему ты прятался? — спросил Дарренс.

— На всякий случай. Я узнал в вас своих друзей. А ты, о благородный, узнал во мне своего?

Тут Дарренс спросил — по-английски спросил:

— Ты говоришь по-английски?

Последовал незамедлительный ответ:

— Знаю несколько слов.

— Где ты узнал их?

— В Хартуме.

На этом их с Дарренсом оставили наедине у парапета, где они и проговорили едва ли не добрый час. По истечении этого времени все увидели, как араб спустился с вала, пересёк ров и направился к горам, а Дарренс отдал приказ к возобновлению похода.

Бурдюки налили водой, люди пополнили свои замшиехи[5], помня о том, что из всех жажд на свете самая нестерпимая бывает под вечер, нагрузили вьюками, а затем и сами оседлали верблюдов, привычными окриками погоняя их. Отряд двинулся на северо-запад от Синката, под острым углом к тому направлению, в котором шёл утром, огибая холмы, высившиеся против перевала, с которого утром спустился. Кусты поредели, сменяясь чернокаменной местностью со скупыми вкраплениями жёлтых мимозных кистей.

Дарренс окликнул Мэзера, и они поехали рядом.

— Тот араб рассказал мне странную историю. В Хартуме он был слугой Гордона. В начале 1884-го, то есть полтора года назад, Гордон дал ему письмо, которое он должен был доставить в Бербер, откуда содержание требовалось телеграфировать в Каир. Но Бербер только что пал, когда посыльный туда прибыл. День спустя его схватили и бросили в темницу. Но за тот день, что побыл на свободе, он запрятал письмо в стене дома, и до сих пор, насколько он знает, его не нашли.

— Иначе его бы допросили, — вставил Мэзер.

— То-то и оно, что не допрашивали. И однажды ночью, три недели назад, он сбежал из Бербера. Любопытно, не правда ли?

— А письмо до сих пор в стене? Очень интересно. А может, он соврал?

— У него следы от цепи на лодыжках, — сказал Дарренс.

Кавалькада повернула налево, к невысоким горам в северной части плоскогорья, и опять стала взбираться по глинистой почве.

— Письмо от Гордона, — задумчиво сказал Дарренс, — он, наверное, писал его в спешке, небрежно, прямо на крыше своего дворца, примостившись рядом с огромным телескопом. Нацарапает каракулями предложение — и к объективу, смотрит, не показался ли поверх пальм пароходный дым. Затем оно перемещается вниз по Нилу — лишь для того, чтобы оказаться похороненным в какой-то грязной берберской стене! Да, это весьма любопытно.

Он обратил лицо на запад, к заходящему за горы быстро, прямо на его глазах, солнцу. Небо над его головой скоро стало тёмно-лиловым, а на западе воспылало красочным сиянием. Цвета там, теряя фиолетовый тон и нежно сочетаясь друг с другом, постепенно приобретали один розовый оттенок, который, украсив часть небосвода, затем сам обесцвечивался, окрашивая небеса в чистейшую изумрудную зелень, подсвеченную проникающими из-за края земли лучами.

— Если бы нам только дали возможность в прошлом году пойти на запад, в сторону Нила, — произнёс он с некоторым волнением. — До того, как пал Хартум, до того, как Бербер сдался. Не дали.

О волшебстве заката Дарренс не думал вовсе. История с письмом затронула в нём струну почтительности. Мысли его занимала деятельность этого честного и несговорчивого военачальника, великого патриота, человека, мало с кем связанного и по сути одинокого, который, несмотря на тайные происки презирающих его чиновников, неослабевающе и упрямо продолжал делать свою работу, зная, что стоит ему повернуться спиной, как она тут же пойдёт насмарку.

Войсковую часть накрывала темнота. Верблюды ускорили поступь, а из копнами растущей травы пронзительно застрекотали цикады. Отряд стал спускаться к источнику Дисибил.

В ту ночь Дарренс долго не мог уснуть, лёжа под звёздами на походной кровати. О письме в стене он забыл. На небе, в южной части, косо висел Южный Крест, а над ним мерцала ломаная Большой Медведицы. Через неделю он отплывает в Англию. Не смыкая глаз, он принялся припоминать происшедшее за те годы, что минули с тех пор, как пакетбот отчалил от Дуврского пирса. Ему было чем гордиться: Кассассин, Тел-эль-Кебир, марш-бросок на Красное море, Токар, Тамай, Таманиеб — все подробности тех событий живо привиделись ему вновь. Он даже сейчас с содроганием вспомнил, как воины Хадендоа, размахивая кинжалами и нанося ими страшные удары, запрыгивали через пролом в зарибе[6] форта Макнил, что в шести милях от Суакина; вспомнил, как ожесточённо оборонялся Беркширский полк, как твёрдо стояли морские пехотинцы и как разбитые войска сплотились впоследствии. Это были лучшие годы, годы изобилия, годы, произведшие его в чин подполковника.

— Неделя ещё, всего неделя, — сонно пробормотал Мэзер.

— А я ещё вернусь, — сказал Дарренс, посмеиваясь.

— У тебя что, друзей нет?

Последовала пауза.

— У меня есть друзья. И у меня будет три месяца, чтобы их повидать.

За эти годы Дарренс не написал Гарри Фивершэму ни слова. Не писать письма было для него типично: ему было трудно вести переписку. Он сейчас представлял себе, как удивит своих друзей, приехав в Донегал, а возможно, встретит кого-то и в Лондоне. Как снова покатается верхом в Роу. Но в конце концов вернётся. Потому что его друг женат, и женат на Этни Юстас, и вся его, Дарренса, жизнь и работа предстоит теперь здесь, в Судане. Он обязательно вернётся. И с этим, повернувшись на бок, он уснул, не видя снов и звёздных светил, падающих с небес над его головой.

А в это самое время Абу Фатма из племени Кабабиш спал под одним из валунов Хор Гвоба. Проснувшись спозаранку, он продолжил свой путь, шагая по широким равнинам к белому городу Суакину. Там он повторил ту же историю, что до этого поведал Дарренсу, капитану по фамилии Виллоуби, который исполнял тогда обязанности вице-губернатора. Выйдя из Дворца, он ещё раз рассказал её, на сей раз на местном базаре. Он говорил по-арабски, и случилось так, что один грек, сидящий у кафе неподалёку, подслушал кое-что из сказанного. Этот грек отвёл Абу Фатму в сторону, и, пообещав вдоволь мериссы, чтобы с её помощью допьяна напиться и самому, заставил его рассказывать в четвёртый раз, и очень медленно.

— Тот дом найти сможешь? — спросил грек.

У Абу Фатмы на этот счёт не было сомнений, и он принялся рисовать на земле план. Он не знал о том, что, пока сидел в заточении, город Бербер постоянно разрушался махдистами[7]; возводилась только его северная часть.

— Мудрее всего было бы после меня никому больше об этом не болтать, — сказал грек, многозначительно звякнув монетами, и они вдвоём ещё долго тихо разговаривали между собой. Греком был Гарри Фивершэм, которого Дарренс предполагал навестить в Донегале. В Суакине заместителем губернатора был капитан Виллоуби, и по прошествии трёх лет ожидания Гарри Фивершэму представилась одна из его возможностей.

Дарренс добрался до Лондона в одно прекрасное июньское утро, и после полудня в первый раз пошёл прогуляться в Гайд Парк. Там он, загорелый и одинокий, уселся под деревьями, восхищаясь изяществом соотечественниц и изысканностью их одеяний. Глаза и лицо его уже носили ту неподдающуюся объяснению печать, которая метит людей, оказавшихся надолго заброшенными в далёкие уголки планеты. Среди прогуливающихся одна из женщин улыбнулась ему и, прежде чем он успел подняться со стула, подошла. Это была миссис Адэр. Она оглядела его с головы до ног быстрым взглядом, почти украдкой, и это сообщило Дарренсу о том, что он занимал некоторую часть её мыслей. Она сравнивала его с тем портретом, что был в её воображении уже три года, выискивала те отметинки изменений, которые эти три года могли на нём оставить. Дарренс же обратил внимание на то, что она была одета в чёрное. Она, сразу поняв возникший в его разуме вопрос, ответила на него:

— Мой муж погиб полтора года назад, — объяснила она спокойным голосом, — конь на скачках сбросил его. Он умер тотчас же.

— Я не знал, — испытывая неловкость, сказал Дарренс. — Мне очень жаль.

Миссис Адэр, не ответив, присела на стул рядом. Эта женщина была способна молчанием поставить в тупик любого; правильные черты её холодного, бледного, безмятежного лица не содержали ключа к разгадке занимавших её дум. Она сидела, не шевелясь. Дарренс был смущён. Он запомнил мистера Адэра как человека добродушного и жизнерадостного, чьей главной характерной чертой была очевидная любовь к своей жене, но до сих пор Дарренс никогда не размышлял над тем, какими глазами жена смотрела на своего мужа. Мистер Адэр и в самом деле был в лучшем случае тёмной фигурой в этой маленькой семье, и Дарренсу было трудно, даже постаравшись, припомнить нечто такое, что помогло бы ему выразить полное сожаление. Он перестал пытаться и спросил:

— А Гарри Фивершэм и его жена в городе?

Миссис Адэр помедлила, прежде чем ответить.

— Они — ещё нет, — произнесла она после паузы, но тут же поправилась и добавила поспешно, — я имею в виду, никакой свадьбы ещё не было вовсе.

Дарренс был не тот человек, который легко поддаётся изумлению, и даже когда это с ним происходило, то удивление не выражалось в восклицаниях.

— Мне кажется, что я не понял. Почему её не было вовсе? — спросил он.

Миссис Адэр пронзила его недоумённым взглядом, будто с его помощью хотела выведать причину столь нарочито притворного вопроса.

— Не знаю, почему, — сказала она, — у Этни могут быть свои секреты, если она того желает. — Дарренс кивнул в знак согласия. — Брачные планы были нарушены в ночь бала в “Леннон Хаус”.

Дарренс резко повернулся к ней:

— Это как раз накануне моего отъезда из Англии три года назад?

— Да. Выходит, ты знал об этом?

— Нет. Вы одна разъяснили мне, что произошло в ту самую ночь, когда я отплывал из Дувра. А что стало с Гарри?

Миссис Адэр пожала плечами:

— Не знаю, и не встречала никого, кто бы знал, или хотя бы видел его с той поры. Он, должно быть, уехал из Англии.

Дарренс принялся размышлять над этим таинственным исчезновением. Значит, тот человек с растревоженным безысходностью лицом, стоящий на причале, когда пароход отправлялся через Канал[8], был его друг Гарри Фивершэм.

— А мисс Юстас? — немного помолчав, несколько робко спросил он, — она вышла замуж после этого?

И опять миссис Адэр не поспешила ответить.

— Нет, — произнесла она.

— Выходит, она по-прежнему в Рамильтоне?

Миссис Адэр помотала головой:

— В “Леннон Хаус” год назад случился пожар. Ты слышал что-нибудь о констебле по имени Бэстабл?

— Да. Это он в некотором роде познакомил меня с мисс Юстас и её отцом. Я ехал из Лондондерри в Леттеркенни, и получил письмо от мистера Юстаса, с которым не был знаком, но который узнал от моих друзей в Леттеркенни, что я буду проезжать мимо его дома. Он предложил остановиться у него на ночь. Я, естественно, отказался, и в результате Бэстабл арестовал меня, предъявив ордер мирового судьи, сразу же, как только я сошёл с парома на берег.

— Да, это он и есть, — сказала миссис Адэр и поведала Дарренсу историю пожара. Дело в том, что притязание Бэстабла на дружбу с Дэрмодом зиждилось на его особом умении приготовлять пунш: когда варево томится в кастрюле, в него нужно добавить одну-единственную устрицу; именно она придаёт напитку совершенство букета. Около двух часов июньской ночи спиртовка, на которой варилась кастрюля, была опрокинута, а поскольку оба участника пьянки к тому моменту уже решительно ничего не соображали, то полдома оказалось сожжено, а остальная его часть испорчена водой, прежде чем пожар удалось потушить.

— Последствия оказались ещё более бедственными, чем разрушение дома, — продолжала она, — пожар послужил для кредиторов Дэрмода маяком, просигналившим об очевидных вещах, и Дэрмод, и без того задавленный долгами, пал в одночасье в полное разорение. Кроме прочего, промочившись насквозь водой из шлангов, он схватил простуду, чуть не убившую его — от осложнений он до сих пор не оправился. Увидишь сам — тебе предстанет настоящая развалина. Поместья брошены, и Этни с ним живут теперь в горной деревушке, в Донегале.

Миссис Адэр, пока говорила, ни разу не посмотрела на Дарренса — взгляд был чётко сосредоточен впереди неё, и говорила она, не переживая за кого-либо, а будто принуждая себя к речи, так как речь была необходима. И когда закончила, не повернулась, чтобы взглянуть на него.

— Значит, она потеряла всё, — сказал Дарренс.

— У неё по-прежнему есть дом в Донегале, — ответила миссис Адэр.

— И это много значит для неё? — медленно вымолвил Дарренс. — Да, я думаю, Вы правы.

— Это значит, — сказала миссис Адэр, — что у Этни, со всеми её неудачами, есть основание быть объектом зависти многих женщин.

Дарренс не ответил на этот намёк прямо. Он наблюдал за проезжающими мимо экипажами, прислушивался к весёлой болтовне окружающих, оживлялся при виде женщин, одетых в лёгкие платья нежных цветов; и всё это время его неторопливый ум уводил его всё дальше в неверном направлении собственной философии. Наконец миссис Адэр, с едва заметным нетерпением, повернулась к нему.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О том, что женщины страдают гораздо больше мужчин, когда им что-то не удаётся в этом мире, — ответил он, и ответ был скорее туманным вопросом, нежели ясным утверждением. — Я знаю, конечно, очень мало, могу только предполагать, но по-моему, женщины накапливают в себе гораздо больше того, через что они прошли, чем это делаем мы. Для них прошедшее является такой же реальной их частью, как, скажем, рука или нога; для нас это всегда что-то внешнее, в лучшем случае — ступенька лестницы, в худшем — ярмо на шее. А Вы разве так не считаете? Я плохо излагаю мысль, но попробую выразиться так: женщины оглядываются назад, мы смотрим вперёд; может, поэтому несчастья бьют их больнее, а?

Миссис Адэр ответила по-своему. Она не согласилась открыто, но в её голосе послышалось некоторое смирение.

— Деревня в горах, где живёт Этни, — тихо произнесла она, — называется Гленалла. От большой дороги к ней ответвляется просёлочная, на полпути между Ратмалленом и Рамильтоном, — пока заканчивала высказывание, она поднялась и протянула руку, — мы увидимся?

— Вы всё там же, на Хилл Стрит? — уточнил Дарренс, — я некоторое время побуду в Лондоне.

Миссис Адэр подняла брови. Она, по природе своей, всегда и во всём выискивала какой-то замысловатый, скрытый мотив; если же образ действий, берущий начало от мотива, оказывался очевидным и простым, то это сбивало её с толку. И сейчас решение Дарренса остаться в городе поставило её в тупик. А почему он сразу не поехал в Донегал, спросила она себя, ведь его мысли, несомненно, вели его туда. Она слышала об его частом присутствии в Сервис Клаб, и не могла понять. Она и не подозревала об его мотиве, когда он сам сообщил ей, что уже съездил в Саррей и провёл день с генералом Фивершэмом.

Тот день был бесплодным для Дарренса. Генерал интересовался только историей похода, из которого он недавно вернулся, и удерживал его строго в этих рамках. Лишь один раз у него появилась возможность приблизиться к теме исчезновения Гарри Фивершэма, но при одном лишь упоминании имени своего сына лицо старого генерала застыло гипсовой маской — стало лишено выразительности и внимания. “Давай поговорим о чём-нибудь другом, если ты не против”, — сказал он. И Дарренс вернулся в Лондон, не оказавшись ни на дюйм ближе к Донегалу.

После этого он, сидя под большим деревом во внутреннем дворе своего клуба, разговаривал со многими, но результаты по-прежнему не удовлетворяли его. Все те июньские дни, после полудня и до ночи, не сходил он со своего поста. Ни один из друзей Фивершэма не прошёл мимо дерева, с кем бы Дарренс не замолвил о нём словечко, и словечко всегда приводило к вопросу, но за вопросом не следовало ответа, кроме пожимания плечами или фразы “Чтоб мне лопнуть, если я знаю!”

Гарри Фивершэма более не знали в его любимом заведении, даже в мыслях друзей ему не нашлось места.

И вот однажды, ближе к концу июня, во внутренний двор, прихрамывая, зашёл старый моряк, отставной офицер, и, увидев Дарренса, остановился в нерешительности, а затем с невероятной живостью заторопился прочь.

Дарренс, подскочив со своего места, воскликнул:

— Мистер Сатч! Вы разве забыли меня?

— Ну разумеется, полковник Дарренс, — сказал лейтенант смущённо, — ведь прошло некоторое время с тех пор, как мы встречались, но теперь я вижу, что очень хорошо Вас помню. Я думаю, мы встречались — одну минуту, где же это было? Память старика, полковник Дарренс, она что корабль, давший течь — когда заходит в гавань, то груз воспоминаний оказывается подтопленным.

От внимания Дарренса не ускользнули ни смущение лейтенанта, ни его предшествующая нерешительность.

— Мы встречались в Брод Плэйс, — сказал он. — Мне бы хотелось, чтобы Вы сообщили мне новости о моём друге Фивершэме. Почему была разорвана его помолвка с мисс Юстас? И где он сейчас?

В глазах лейтенанта мелькнуло удовлетворение. До этого он не был уверен, знал ли Дарренс о том, что Гарри навлёк на себя позор. Теперь стало очевидно — Дарренс не знал.

— Я думаю, есть только один человек на всём белом свете, — сказал Сатч, — который смог бы ответить на оба Ваших вопроса.

Дарренса это ни в коей мере не смутило.

— Да, я целый месяц прождал Вас здесь, — ответил он.

Лейтенант Сатч, запустив пальцы в бороду, уставился сверху вниз на своего собеседника.

— Ну что ж, это правда, — признался он, — я могу ответить на Ваши вопросы, но не стану.

— Гарри Фивершэм — мой друг.

— Генерал Фивершэм его отец, а знает лишь полправды. Мисс Юстас была с ним помолвлена, и тоже знает не больше. Я дал Гарри клятву, что буду хранить молчание.

— Не любопытство заставляет меня задавать вопросы.

— Это дружба, я уверен, — искренне сказал лейтенант.

— Не только это. Есть и другая сторона медали. Я не буду просить Вас ответить на мои вопросы, а задам третий. Его мне задать труднее, чем Вам ответить на него. Предал бы эту дружбу друг Гарри Фивершэма, если бы… — Дарренс покраснел под солнечным загаром, — если бы попытал счастья с мисс Юстас?

Вопрос поверг лейтенанта Сатча в изумление.

— Вы? — воскликнул он и замер, размышляя над тем, способен ли Дарренс увлечься женщиной. Он помнил о том, что Дарренс очень быстро продвинулся по службе, однако об этой стороне дела у него раньше и мысли не было, и он был не менее обеспокоен, сколько и поражён. Он приревновал Гарри Фивершэма так же рьяно, как мать ревнует второго сына-любимчика. С приятным ожиданием он лелеял надежду, что в конце концов Гарри вернётся ко всему тому, чем когда-то владел, словно вновь взошедший на трон король. Он пристально посмотрел на Дарренса, и надежда его растаяла. Дарренс выглядел человеком храбрым, и это доказывал его послужной список, а у лейтенанта Сатча имелась своя теория о женщинах: “Бессмысленную храбрость женщины свято чтут.”

— Ну? — произнёс Дарренс.

Лейтенант Сатч осознавал, что должен ответить, и испытывал сильный соблазн солгать, ибо знал достаточно о человеке, который расспрашивал его, чтобы быть уверенным, что ложь окажет своё воздействие. Дарренс уедет обратно в Судан, так и не добившись благосклонности.

— Ну?

Сатч посмотрел вверх, на небо, потом вниз, на брусчатку. Гарри предвидел, что сложность такого рода вполне может возникнуть — он не возлагал надежд, что Этни станет ждать. Сатч представил себе, как Гарри бродит сейчас где-то там, под палящим солнцем, и сравнил его с тем, кто был перед ним — с достигшим успеха офицером, наслаждавшимся досугом в своём клубе. Его тянуло нарушить обещание, раскрыть всю правду и ответить Дарренсу на два его первых вопроса. И вновь безжалостное односложие потребовало ответа:

— Ну?

— Нет, — с сожалением сказал Сатч, — это не было бы предательством.

В тот же вечер Дарренс сел в поезд до Холихеда.

Усадьба отстояла от деревни на милю и находилась выше её, посреди дикой, поросшей вереском местности. Вереск вторгся и в сад, и верховая тропа заканчивалась у самых ворот. Словно корабль в гавани, дом был с трёх сторон окружён полукольцом гор, столь часто, вне зависимости от времени года, менявших цвет, что каждый день можно было замечать новый оттенок. Деревья на этих холмах не росли, и кое-где посреди мха и вереска обнажался гранит. Но в целом они создавали впечатление дружелюбного пристанища, и Дарренс даже подумал, что горы нарочно рядились в свои разноцветные — изумрудно-зелёные, пурпурные и красновато-коричневые — одежды, чтобы вызвать восхищение у девушки, нашедшей здесь приют. Дом выходил фасадом на деревню, долго тянущуюся под уклон до узкого залива Лоу. Из окон можно было увидеть разбросанные чащи, возделанные поля и побеленные одноэтажные домики, а также высокий лес на берегу, а если присмотреться, то заметить коричневую воду и парящих над ней чаек. Дарренс, во второй половине дня ехавший по просёлочной дороге в гору, едва приблизившись, сразу узнал этот дом по плавно льющейся ему навстречу, радушно приветствующей музыке скрипки. Он сдержал поводья, и его фантазии, перехватив дыхание, заиграли с особенно сильной надеждой.

Он привязал коня и вошёл в ворота. Бесформенный барак снаружи, дом был весьма уютен изнутри. Комната, в которую его проводили, широкая, с мебелью из дуба и сверкающими латунными набалдашниками, была светла как день. Дарренс тут же представил её в зимнюю ночь, с зашторенными окнами, с ярко-красным пламенем в камине, когда ветер пронзительной волынкой завывает в горах и стучит в оконное стекло.

Этни приветила его без малейшего признака удивления.

— Я так и думала, что ты приедешь, — произнесла она, и на лице её засияла улыбка.

Пока они пожимали друг другу руки, Дарренс рассмеялся чему-то, и Этни удивилась. Взгляд её, последовавший за его взглядом, упал на скрипку, лежавшую возле неё на столе. На ней, потускневшей, была видна отметина, рядом с кобылкой[9], где кусочек источенного червями дерева был заменён.

— Это твоя, — сказала она, — ты был в Египте, и я никак не могла отослать её тебе туда.

— Я надеялся и знал, что ты всё равно примешь её, — ответил Дарренс.

— Как видишь, это случилось, — сказала Этни и, глядя прямо ему в глаза, добавила, — я смогла оценить её лишь некоторое время назад. Было время, когда мне необходимо было удостовериться в том, что у меня есть настоящие друзья, и скрипка мне ощутимо помогла. Я очень рада тому, что она у меня есть.

Дарренс взял инструмент со стола, обращаясь с ним очень осторожно, как со священным сосудом.

— Ты играла на ней что-нибудь? Мусолинскую увертюру, например? — спросил он.

— Ты это помнишь? — засмеялась она в ответ. — Да, играла, но только недавно, потому что на долгое время вообще откладывала скрипку. Она слишком сокровенно говорила мне о тех вещах, которые я хотела забыть, — эти слова, как и остальные, она произнесла без колебаний и не опуская глаз.

На следующий день Дарренс съездил в Ратмаллен за багажом и пробыл на ферме неделю. До последнего часа его визита ни Этни, ни Дарренс ни намёком не обмолвились о Гарри Фивершэме, хотя и проводили много времени вместе. Дэрмод оказался развалиной ещё худшей, чем Дарренс ожидал, согласно описанию миссис Адэр. Вся речь его сократилась до односложных слов; остов усох, одежда мешком висела на конечностях; он и ростом, казалось, стал меньше, и даже гнев улетучился из его глаз. Он превратился в домоседа и большую часть дня дремал у камина даже в эту, июльскую, погоду. Ходил он самое дальнее до серой церквушки, открыто стоявшей на холме примерно в четверти мили — её было видно из окна, и даже такая прогулка отнимала у него много сил. Это был старик, впавший в дряхлость, изменившийся почти до неузнаваемости; его заторможенные телодвижения и сиплый голос делали его похожим на ожившего мертвеца, и Дарренсу это зрелище причиняло мучительную боль. Его собака колли, казалось, постарела с ним за компанию, так что, увидев их вместе, можно было посочувствовать обоим.

Дарренс и Этни были, таким образом, на долгое время сведены вместе. Днём они — в сырую ли погоду, в ясную ли — бродили по горам, и она, раскрасневшись, с сияющим лицом и горящими от восхищения глазами, показывала ему округу и настоятельно требовала, чтобы он восторгался тоже. По вечерам она брала скрипку и, сидя, как когда-то давно, с обращённым не к нему лицом, она снова и снова заставляла струны возвышенно говорить о глубоких чувствах, а Дарренс, наблюдая за взмахами её руки, подсчитывал шансы. Он не привёз в Гленаллу предвидение лейтенанта Сатча — что он добьётся здесь успеха. Между ним и Этни вполне может встать тень Гарри Фивершэма. Кроме того, он очень хорошо знал, что она перенесла бы удар свалившейся на неё бедности гораздо легче, чем другие женщины, и тому были доказательства. Несмотря на то, что “Леннон Хаус” оказался полностью разрушен и Этни лишилась земельных угодий, она по-прежнему жила в окружении собственного народа. Люди всегда радовались её приходу, и в деревне и окрестностях она слыла принцессой. Его общество тоже было ей искренне приятно, и она завела разговор об его трёхлетней службе на Востоке. Она расспрашивала его о том о сём, но подробности не имели для неё значения; пока он говорил, её глаза очень чутко следили за ним, а с губ не сходила добрая улыбка. Дарренс не понимал, к чему она клонила. И, вероятно, никто бы не понял, пока не узнал бы, что произошло между Гарри Фивершэмом и Этни. Сейчас Дарренс был в его обличьи, и ей очень хотелось убедиться, что и внутренне он на него похож. Он был для неё словно тёмный фонарь — то ли внутри горело пламя, то ли было пусто и темно, и она пыталась заглянуть и узнать наверняка.

Она таким же образом подвела его к разговору об Египте в последний день его визита. Они сидели на склоне холма, на берегу ручья, в котором чистая, казавшаяся чёрной вода, отскакивая от края к краю, устремлялась вниз по узкой, миниатюрной теснине между скал и с огромной скоростью вливалась в глубокие омуты среди каменных глыб.

— Однажды я четыре дня ехал среди миражей, — рассказывал он, — мне мерещились морские заливы, тихие, отблескивающие зеркалом, а вокруг них — деревья, словно окутанные туманом. Твой верблюд мог зайти в море почти по колени, и лишь тогда оно исчезало и появлялся ослепительно сверкающий песок. Ты не можешь себе представить, насколько ослепительно. Каждая песчинка, каждый камушек танцуют и дрожат, как солнечные зайчики, и ты можешь видеть — да-да, именно видеть! — потоки жары, поднимающиеся до уровня груди и стремительно текущие по пустыне, как вон тот ручей, только прозрачные. И это у тебя перед глазами до тех пор, пока впереди не сядет солнце! Представь себе наступающие затем бесконечно тихие ночи, когда дует от горизонта до горизонта друг-ветер, свежий и прохладный, и постель твоя расстелена прямо под огромным куполом звёздного неба. О-о, — глубоко вздыхая, воскликнул он, — и та страна нравится тебе всё больше! Это как Южный крест — всего лишь четыре перевёрнутые звезды, когда ты впервые их видишь, но через неделю начинаешь искать их, скучаешь по ним, когда уезжаешь опять на север. — Он, вдруг приподнявшись и оперевшись на локте, повернулся к ней, — ты знаешь — правда, я только за себя могу сказать, — я никогда не ощущаю себя одиноким в пустотах того пространства. Напротив, я всегда чувствую, что нахожусь совсем рядом с теми событиями, к которым питаю интерес, а также с теми немногими людьми, о которых забочусь.

Её глаза, смотрящие на него, ярко блеснули, а губы разомкнулись в улыбке. Он, сидя на траве, подвинулся к ней поближе и, вполоборота к ней, подобрав ноги под себя, оперся на руку.

— Там я часто представлял себе тебя, — сказал он, — ты полюбила бы всё — от предрассветного подъёма до ночного костра. Ты чувствовала бы себя как дома. Я часто перед сном лежал и думал об этом и о том, как поживают там мои друзья.

— И ты снова поедешь туда? — спросила она.

Дарренс ответил не сразу. В наступившей тишине стал отчётливо слышен шум пульсирующего рядом стремительного потока. Наконец он заговорил — без всякой восторженности в голосе, глядя пристально в воды ручья:

— Поеду, в Вади Халфу. На два года. Я предполагаю так.

Этни опустилась на колени около него:

— Я буду скучать по тебе, — сказала она.

Он сидел на траве, а она по-прежнему стояла на коленях сзади, и опять молчание разделило их.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О том, что тебе не нужно скучать по мне, — сказал он и почувствовал, как она отпрянула назад и присела на пятки. — Моё назначение в Халфу… Словом, я мог бы укоротить срок, а то и вовсе избежать его. У меня есть ещё пол-отпуска.

Она не ответила и не изменила позы, а осталась спокойной и неподвижной, и Дарренс встревожился, и все его надежды рухнули. Потому что он знал, что её неподвижность была настолько же определённо выражением страданий, насколько в другой женщине она была бы криком боли. Он вполоборота повернулся к ней. Голова её была опущена, но она сразу подняла её. Губы её улыбались, но глаза были полны тревоги. Дарренс похож на своего друга. Первое, о чём он подумал — а не мешает ли ей что-то выразить согласие, даже если она хочет его выразить?

— Есть ещё твой отец, — сказал он.

— Да, — ответила она, — и отец тоже. Я не могла его бросить.

— Тебе и не нужно, — быстро сказал он, — эту трудность можно преодолеть. По правде сказать, я и не думал сейчас о твоём отце.

— И я не думала, — сказала она.

Дарренс отвернулся и некоторое время сидел, не отводя глаз от притаившейся среди скал, прямо под ними, заводи, по которой рябью расходились волнистые складки. Вот она, тень Фивершэма, вытянувшаяся между ним и ей.

— Я знаю, конечно, — сказал он, — что ты, в отличие от многих, никогда не ощущаешь беду лишь вполсердца, и не сумела бы ни беспечно полюбить, ни легко забыть.

— Я помню достаточно, — тихо ответила она, — и твои слова причиняют мне некоторую боль. Когда-нибудь, возможно, я смогу заставить себя рассказать обо всём, что случилось на том балу три года назад, и тогда ты сможешь лучше понять, почему я несколько подавлена. Всё, что я могу сейчас сказать тебе — я очень боюсь, что в некоторой степени стала причиной гибели другого человека. Я не имею в виду, что виновата в этом. Но, если бы он меня не знал, то его карьера, возможно, никогда не оборвалась бы столь внезапно. Я не уверена, но — боюсь. Я спрашивала, так ли это, и получила отрицательный ответ, но мне представляется весьма вероятным, что тот ответ был продиктован благородством. А страх остался, и очень угнетает меня. Ночью я не могу уснуть из-за него. И вот появляешься ты — тот, кем я очень дорожу, и преспокойно говоришь: “Ну пожалуйста, разрушь и мою карьеру тоже.” — Тут, звонко хлопнув в ладоши, она воскликнула: — Только я этого не сделаю!

И вновь он ответил:

— Тебе не нужно этого делать. Вади Халфа не единственное место, где военный сможет занять руки работой.

В голосе его прибавилось оптимизма, потому что он, внимательно улавливая каждое из проговариваемых ею слов, тут же вставлял его в словарь собственных желаний и в нём истолковывал его. Она не сказала, что все её мысли о нём были ограничены дружбой. Поэтому и не нужно в это верить. Женщины в своих речах сдержанны и ограничиваются намёками, во всяком случае лучшие из них. Мужчина, споря с ними, может распознать в их тонах несколько усиленную выразительность и выделить отдельные слова, но их полного значения всё равно не поймёт. Искусная учтивость украшает женское естество. Настроение у Дарренса было почти как у Бенедикта[10]. “Тот, кем я дорожу”, “Я буду скучать по тебе” — в этих высказываниях могла содержаться двусмысленность. Когда она сказала, что ей необходимо быть уверенной, что у неё есть настоящие друзья — разве она не имела в виду, что ей нужно общение с ними? Однако этот спор показывал — и разве он не был достаточно проницателен, чтобы это заметить? — насколько глубоко он увяз в заблуждении. Ибо то, что эта девушка говорила, она обычно и подразумевала, и обычно ничего больше не имела в виду. Больше того, в данном случае она особенно тщательно взвешивала свои слова.

— Бесспорно, — сказала она, — какой-то военный сможет. Но сможет ли этот военный найти занятие, столь подходящее ему? Пожалуйста, дослушай меня до конца. Я была очень и очень рада услышать всё, что ты рассказал мне о своей службе, о походах. И обрадовалась ещё больше, видя то удовлетворение, с которым ты об этом рассказывал. Мне показалось, пока я слушала и наблюдала, что ты нашёл одно-единственное, но настоящее и прямое русло, по которому быстрой, гладкой и ровной рекой потечёт твоя жизнь. А ведь это удаётся немногим — совсем немногим! — И она, заломив себе руки, вскричала: — А теперь ты всё это испортишь!

Дарренс резко повернулся к ней лицом и, не став опровергать её, воскликнул страстным голосом:

— Я принадлежу тебе, Этни! Это и есть настоящее и прямое русло, и я, честное слово, верю, что ты станешь моей. Я, признаюсь, в какое-то время думал, что проведу всю свою жизнь там, на Востоке, и был этой мыслью доволен. Но я приучил себя к такому довольствованию, потому что полагал, что ты вышла замуж.

Этни едва заметно вздрогнула, и он осознал, что сказал это слишком громким голосом, так что в нём содержалось что-то, близкое к грубости.

— Я причинил тебе боль? — продолжал он, — прошу прощения. Однако позволь мне высказать всю правду. Я не могу позволить себе умолчать о чём-нибудь, и хочу, чтобы ты знала всё от начала и до конца. А теперь я говорю — я люблю тебя. Да. Но я мог бы сказать об этом пять лет назад, и это было бы такой же правдой. Пять лет минуло с тех пор, как твой отец арестовал меня на пароме, там, на Лоу Свилли, потому что я изволил поспешить в Леттеркенни, а не задерживаться у незнакомца. Пять лет с тех пор, как я впервые увидел тебя, впервые услышал язык твоей скрипки. Я вспоминаю, как ты сидела спиной ко мне, и свет сиял в твоих волосах, и я мог лишь видеть твои ресницы и румянец щёк. Помню взмах твоей руки… Милая моя, ты создана для меня! Ты моя, а я твой!

Она высвободилась, однако, из его расставленных рук.

— Нет, — произнесла она очень тихо, но с той решительностью, в которой ошибиться он не мог. Она читала его мысли яснее, чем это делал он сам. Неугомонность прирождённого путешественника, стремление жить на огромных, пустынных пространствах в глухих краях планеты, неисцелимая, временами обостряющаяся страсть к переездам, к вечному передвижению среди чужих народов и под неродным небом — таковыми глубоко укоренившимися качествами обладал этот человек. Страстное увлечение могло на некоторое время затмить их, однако в конце концов они проявлялись, это проявление сопровождалось муками, и родной дом становился для него тюрьмой. Его желания настолько противоречили друг другу, что счастья и быть не могло. Таким был этот человек.

Она смотрела вниз, где за склоном холма простирались бурые земли. Справа покачивал кронами лес, что возле Рамильтона; у её ног проблескивала полоска Лоу. Это была её страна, а сама Этни была — её дитя и сестра её народа.

— Нет, — повторила она, поднимаясь на ноги.

Дарренс встал вместе с ней. Он не столько пришёл в уныние, сколько осознал, что совершил грубую ошибку. Он неудачно изложил то, о чём хотел сказать, ему вообще не следовало давать ей повод думать, что женитьба разрушит его карьеру.

— Давай попрощаемся здесь, — сказала она, — на открытом воздухе. И останемся хорошими друзьями, несмотря на то, что три тысячи миль будут мешать нам пожимать друг другу руки, — они как раз делали это, пока она говорила.

— Через год я опять буду в Англии, — сказал Дарренс, — можно мне придти вновь?

Глаза Этни, её улыбка выразили согласие.

— Мне следовало бы пожалеть о том, что я могу потерять тебя навсегда, — сказала она, — но даже если я не увижу тебя больше, то буду хотя бы знать, что не растеряла дружбу с тобой. — И добавила: — И ещё: буду рада слышать новости о тебе, о том, чем занимаешься, бывает ли свободное время.

— Так я могу писать? — с готовностью воскликнул он.

— Да, — отвечая, протянула она; эта его готовность заставила её несколько сомнительно отнестись к своему утверждению, — в том случае, если ты считаешь, что это по-честному. Я имею в виду, что для тебя, может быть, было бы лучше полностью избавить свои мысли от меня, — и Дарренс рассмеялся, ничуть не горько при том, так что ещё через мгновение Этни обнаружила, что сама смеётся, хотя над чем — вряд ли смогла бы объяснить.

— Ну что ж, тогда пиши мне, — и добавила сухо: — только о других вещах.

И опять Дарренс прочёл в её словах то толкование, которое хотел прочесть; и опять она подразумевала только то, что произнесла, и ни слова больше.

Она продолжала стоять на том месте, где он расстался с ней — высокая, крепко сложенная, но женственная фигура — до тех пор, пока он не скрылся из виду. Затем, спустившись к дому и войдя в свою комнату, она вынула из одного из футляров скрипку. Но это была скрипка, которую передал ей Дарренс, и ещё до того, как смычок коснулся струн, она узнала её и сразу положила обратно в футляр, который захлопнула. Некоторое время посидев на стуле без движений, она затем решительно подошла к комоду, взяла ключи и открыла ящик. Там, на дне, лежала спрятанная фотография, на которой она остановила долгий, задумчивый взгляд.

Тем временем Дарренс, всё ближе подходя к двуколке, ожидавшей его у ворот дома, увидел, что Дэрмод Юстас стоит на дороге, а на голову его надета шляпа.

— Я пройду с Вами несколько ярдов, полковник Дарренс, — сказал Дэрмод, — надо шепнуть Вам пару слов.

Дарренс приноровил походку под спотыкающуюся поступь старика, и они молча зашагали за полукаретой. Его угнетало не только разочарование в личном; мысли Этни он не смог прочесть, и по мере того, как его взгляд охватывал этот тихий уголок графства Донегал, сам он наполнялся великой печалью, думая о том, что вот так и вся её жизнь пройдёт в этом уединении, после чего останется лишь её могила под стеной церквушки, а память о ней пребудет лишь в редких белых домиках, разбросанных тут и там по поросшей вереском земле, да и то совсем недолго. Дарренса привела в чувство рука Дэрмода, сдавившая его локоть. Потускневшие глаза старика пытливо блестели, хотя говорил он, было похоже, с большим трудом.

— У Вас есть новости для меня? — спросил он, немного поколебавшись, — новости о Гарри Фивершэме? Я подумал, что спрошу Вас перед тем, как Вы уедете.

— Никаких, — сказал Дарренс.

— Прошу прощения, — с тоской ответил Дэрмод, — хотя нет повода извиняться. Он нанёс нам жестокий удар, полковник Дарренс, и мне следовало бы совершить не что иное, как проклясть его и изгнать из сердца вон. Жалкий и ничтожный трус — так называет его мой рассудок, но я всё же буду очень рад услышать о том, где он и что с ним. Вы ведь были ему другом — и Вы не знаете?

Вот так высказался Дэрмод Юстас о Гарри Фивершэме, и Дарренс, отметив тоску во взгляде и голосе старика, остро почувствовал угрызение совести, потому что позволил Этни заставить себя совсем забыть о своём друге. Вечерами, сидя на возвышавшейся над Нилом веранде в Вади Халфе, он размышлял над тайной исчезновения Гарри Фивершэма, складывая воедино ранее собранные по крупицам сведения о нём. “Жалким и ничтожным трусом” назвал Гарри Фивершэма Дэрмод, и Этни высказала достаточно, чтобы убедить его, что не банальная ссора, а нечто более тяжкое подорвало её доверие к этому человеку и положило конец их помолвке. Однако он не смог составить предположение об истинной причине, и единственным следствием его запутанных представлений стал рост самого настоящего гнева по отношению к этому человеку, бывшему когда-то его другом. Так прошла зима, в Судане наступил месяц май, а с ним и лето.

В том самом месяце мае Дарренс стал всё чаще отрывать взгляд от Вади Халфы и нетерпеливо смотреть в сторону родных краёв, не ведая, однако, о том, что в противоположном направлении, в пятистах милях к югу от его приграничного города, по ту сторону огромной Нубийской пустыни и Каменного Брюха разворачивались по-настоящему важные для него события. Между Бербером и Суакином, на безлюдной тропе, среди зыбучих барханов прячутся Колодцы Обак. На востоке пояс деревьев отделяет эти дюны от гранитного плоскогорья, а в сторону запада пустыня тянется на пятьдесят восемь безводных миль до Махоби и Бербера на Ниле, пустыня такая ровная, что пучок травы по колено ростом покажется на расстоянии мили деревом, сулящим прохладу и полуденный отдых, а груда камней, не выше той, что обычно подвозится для ремонта дорог, — холмом значительной высоты. Именно в мае не бывает вокруг более безлюдного места, чем Колодцы Обак. С шести утра здесь невыносимым пеклом жжёт солнце, а по ночам пронизывающим холодом дуют ветры, произвольно играя с песком, выстраивая пирамиды высотой с дом и вновь разравнивая их, завывая при этом, словно в трубе, нанося покатые склоны и постоянно меняя облик местности. Одни лишь стервятники да песчаные куропатки безраздельно властвуют здесь. Словно ещё более опустошающие это место, белеющие тут и там верблюжьи останки свидетельствуют, что мимо Колодцев когда-то шли караваны и останавливались у них; а остатки дома, построенного из согнутых в обручи веток, говорят о том, что арабы, пасшие коз, однажды построили здесь своё обиталище.

И вот солнце поднялось и встало, и горячее небо придавило пустынную, окрашенную в медовый цвет часть земли; тишина нависла над ней, словно ночь над водой, и полный покой сделал её таинственной и непознанной.

Именно в этом месяце мае у Колодцев на некоторое время всё-таки остановился человек, и остановился скрытно. Каждое утро на рассвете он выгонял из полосы деревьев двух верблюдиц, быстрых верховых самок чистой Бишаринской породы, поил их водой, усаживался и сидел у колодца в течение трёх часов; затем загонял животных обратно в тень деревьев и заботливо кормил дуррой[11], разложенной на тканном полотне; после этого весь оставшийся день он не появлялся вообще. Пять дней подряд по утрам он выходил таким образом из своего укрытия и усаживался, обратив взор на песчаные дюны, в сторону Бербера, но оттуда никто не приближался к нему. Однако на шестой день, уже собравшись возвращаться в своё жилище, он рассмотрел силуэты, человеческий и ослиный, неожиданно вырисовавшиеся на фоне неба, поверх песчаного хребта. Восседавший у колодца араб взглянул сперва на осла и, заметив его серую окраску, привстал; затем посмотрел на человека, погонявшего его. У того на лицо был надвинут джеллаб[12], защищавший от солнца, а голые ноги казались на фоне песка чёрными, как смоль — погонщик осла был негром. Араб уселся снова и, не удостоив незнакомца вниманием, повернувшись спиной, с видом совершеннейшего безразличия стал ждать. Он не шевельнулся и тогда, когда услышал, как сзади него, совсем близко, протопали по песку стопы незнакомца.

— Салам алейкум, — произнёс негр, останавливаясь. В руках у него были длинное и короткое копья и маскировочный щит, он положил их на землю и уселся рядом с арабом. Тот, качнув головой, ответил на приветствие:

— Алейкум эс салам, — и опять замолчал в ожидании.

— Ты Абу Фатма? — спросил негр.

Араб согласительно кивнул.

— Два дня назад, — заговорил незнакомец, — человек из Бишарина, Мусса Федил, остановил меня на рынке в Бербере и, видя, что я голоден, накормил. Когда я поел, он поручил мне пригнать этого осла к Колодцам Обак, к Абу Фатме.

Абу Фатма посмотрел на осла безразлично, будто только что впервые увидел его.

— Уважаемый, — не менее беспечно сказал он, — этот осёл мой, — и продолжал сидеть без движения, не уделяя более негру внимания — мол, ты своё дело сделал, теперь ступай прочь.

Негр, однако, проявил твёрдость:

— Я должен снова встретиться с Муссой Федилом на третье утро после сегодняшнего, на рынке Бербера. Дай мне какой-нибудь предмет, который я возьму с собой, тогда он узнает, что я выполнил поручение, и наградит меня.

Абу Фатма вынул из-за поясницы нож, поднял с земли палку, вырезал на ней по три желобка с каждого конца и протянул погонщику:

— Это будет знак Муссе Федилу.

Негр надёжно прикрепил её под полой своего одеяния, отвязал кожаный бурдюк от спины животного и, наполнив его водой из колодца, закинул на плечи. Затем, подняв копья и щит, он с трудом поднялся по осыпающемуся песчаному склону и скрылся за его верхней кромкой. Абу Фатма всё это время наблюдал за ним, после чего поспешно поднялся на ноги. Шесть дней назад из Обака к реке Нил, за пятьдесят восемь миль бесплодной пустыни отправился Гарри Фивершэм, и этот серый осёл вёз для него еду и бурдюки с водой.

Абу Фатма загнал осла в чащу деревьев и, привязав его к одному из стволов, принялся ощупывать его спину. Под левой лопаткой был едва заметный разрез, зашитый тонкой нитью. Разрезав стежки и надавив на оба края так, чтобы рана открылась, он извлёк пакетик величиной чуть больше почтовой марки. Это был, собственно, козлиный пузырь, в который была вложена записка, написанная по-арабски и сложенная до мельчайших размеров. Абу Фатма недаром был раньше личным слугой Гордона — за время службы он научился читать. Он развернул записку, в которой было написано следующее:

“Те дома, что раньше назывались Бербером, разрушены, теперь строится новый город, с широкими улицами. Не осталось больше ни одного признака, по которым я смог бы отличить развалины дома Юсуфа от сотни других развалин, и Юсуф не торгует больше каменной солью на базаре. Но всё равно жди меня ещё неделю.”

Араб из Бишарина, написавший письмо, был Гарри Фивершэм. На нём поверх подкрашенной кожи был надет залатанный дервишский джиббех[13]. Волосы на макушке его головы завились и, опав спутанными пучками на затылок, склеились в подобие морских водорослей. В поисках Юсуфа он ходил по широким улицам Нового Бербера, меж зияющих ям. Примерно милей южнее, отделённый пустыней, находился старый город, представлявший собой лабиринт полуразрушенных домишек, с петляющими ходами и узкими улочками; там однажды ночевал Абу Фатма и припрятал письма. Наружные стены, а также крыши были снесены, остались лишь одиноко торчащие внутренние перекрытия. Фивершэм долго и тщетно бродил по вечерам среди них и однажды набрёл на длинные ходы, соединяющие вместе пять дворов, рассыпанных в крошку. Каждый из дворов отличался от соседнего лишь по степени раскрошения. Под руинами лисы уже прорыли свои норы.

Он заранее рассчитал, что проведёт в Бербере только одну ночь. В сумерках вечера ему нужно прокрасться через ворота, а ещё до того, как серый рассвет погасит звёзды, он направится в сторону Обака. А пока он должен беспрестанно сновать в людской толпе, словно занятый сиюминутным делом обыватель, опасаться разговоров, чтобы язык его не предал, и прислушиваться, не раздастся ли где-нибудь звоном в ушах имя Юсуфа. Временами отчаяние сопровождало его, и всегда — страх. Но болезненные приступы этих чувств породили в нём некое безумие, бешенство упрямства, веру, такую же фанатичную, как тёмная религия тех, среди которых он пребывал, в то, что он не потерпит неудачу и что так устроен мир, и что не может быть несправедливости во всём вселенском замысле, взвалившем тяжеленную ношу на плечи одного человека, наименее подходящего для того, чтобы нести её, а затем сухо и бессердечно уничтожившем его, потому что он дерзнул.

Страх заключил его в свои щупальца в то утро, тремя днями после того, как он покинул Абу Фатму у Колодцев, когда, перейдя через холм, впервые увидел гладь песка, морским заливом простирающуюся до самых, тёмно-коричневого цвета, городских стен, за которыми росли по берегу Нила огромные финиковые пальмы с тенистыми кронами, а окружено этими стенами было многолюдное Братство дервишей[14]. Конечно, только сумасшедший мог посчитать, что сможет хотя бы час избегать там разоблачения. “А может, не стоит и пытаться?” — стал он спрашивать себя. И чем дольше стоял, тем настойчивее вставал этот вопрос. Низкие, грязные стены приобрели какой-то зловещий вид; гостеприимная зелень колышущихся пальм, сменившая многие дни, проведённые без воды, под солнцем, среди песка и камней, показалась ироничным приглашением к смерти. Разве не достаточно для спасения чести того уже, что он отважился подойти так близко?

Солнце палило над его головой; силы покинули его, будто вены были вскрыты. Если его поймают, подумал он, то наверняка изувечат — о, ещё как наверняка! Ему представились рассвирепевшие лица окружившей его толпы фанатиков. Он огляделся. Безграничная пустота здешних мест вселилась в него, у него затряслись колени, и сам он, несмотря на жару, задрожал. Он повернулся и в панике побежал, делая большие прыжки, и никто не преследовал его в этой голой пустыне, под жгучим солнцем, и из глотки его вырывались слабые, невнятные крики.

Однако, пробежав лишь несколько ярдов, он с тем же неистовым порывом остановился. Выходит, эти четыре года ожидания пошли насмарку? Он поднаторел в языке, пожил по базарам — напрасно? По-прежнему он — трус, подавший в отставку, а та безмятежная уверенность, с которой он раскрывал свой план лейтенанту Сатчу за столиком ресторана “Крайтирион”, была не более чем тщеславием человека, постоянно обманывающего самого себя. А Этни?

Он упал навзничь, натянул на голову рубаху и лежал так, казавшийся посреди песка камнем, неровностью на огромной и пустынной поверхности земли. Закрыв глаза и с ними — видимый вокруг мир, он из-за тысяч морских и сухопутных миль призвал к себе Этни и вообразил её лицо. Некоторое время спустя он снова очутился в Донегале. Летняя ночь шептала через открытую из вестибюля дверь, и в соседнем зале танцевали под музыку гости. Он увидел, как три пёрышка, трепеща, опускаются на пол, и прочёл на лице Этни растущее беспокойство. Если ему удастся это, а после этого — нечто ещё более трудное, поджидающее — он уверен — впереди, то он, возможно, ещё увидит это лицо, но без всяких признаков беспокойства. А ещё в ушах его раздались очень значимые слова: “У меня нет сомнения, что ты и я ещё многое друг в друге познаем — потом.” Перед закатом он поднялся с земли и, направившись в город Бербер, миновал ворота.

Месяцем позже Дарренс приехал в Лондон и, придя в клуб, обнаружил, что там ждало его письмо от Этни. В нём говорилось, что она остановилась у миссис Адэр, и была бы рада, если бы он нашёл время заглянуть. На конверте и письме была чёрная кайма. Дарренс зашёл на Хилл Стрит на следующий день и застал Этни одну.

— Я не писала в Вади Халфу, — сразу начала объяснять она, — потому что подумала, что пока моё письмо дойдёт, ты уже будешь на пути к дому. Отец умер в конце мая.

— Я боялся, получив письмо, что именно это ты и сообщишь мне, — ответил он. — Я весьма сожалею. Тебе будет не хватать его.

— Так, что не передать словами, — сказала она спокойно, но с глубоким чувством. — Он умер рано утром. Я, пожалуй, расскажу, если ты не против выслушать.

И она поведала ему о характере смерти Дэрмода. Он скончался от простуды скорее случайно, нежели закономерно, и причиной послужило постепенное разложение, а не определённая болезнь.

Эту трогательную историю Этни должна была рассказать. Незадолго до смерти Дэрмод, казалось, вновь обрёл некоторую долю своего прежнего властного духа.

— Мы понимали, что он умирает, — сказала Этни, — и он это тоже понимал, и в семь часов вечера, после, — поколебавшись секунду, она продолжила, — после того, как совсем недолго поговорил со мной, он кликнул свою собаку. Та тотчас запрыгнула к нему на кровать, хотя его голос не поднялся выше шёпота, и подобравшись совсем близко и скуля, уткнулась мордой в его руку. Затем он попросил меня оставить его наедине с собакой и закрыть за собой дверь, а собака бы дала мне знать, когда открыть её снова. Я, повиновавшись, прождала за дверью до часу, пока внезапно не разнёсся по дому громкий вой.

Она замолчала на минуту. Эта пауза была единственным признаком её страданий, и когда она продолжила, то говорила совершенно просто, не притворяясь, что горюет:

— Собака по ту сторону двери устала ждать, а тем временем свет померк и наступила долгая ночь. Однако до конца было ещё далеко. Он и раньше не держал в своей комнате лампы. Кто-то представил бы себе его, лежащего по ту сторону этой тонкой двери очень тихо и безмолвно, на большой кровати с пологом, с обращённым в сторону гор лицом, освещённым светом луны. Кто-то представил бы себе комнату, погружённую в темноту, одни лишь очертания окон величественно вырисовываются, и собака лежит подле него, и никого другого вплоть до самой кончины. Кто-то представил бы себе так, но мне это сделать было довольно трудно.

Дарренс ничего в ответ не сказал — больше всего ей сейчас требовалось сочувствие, сопровождаемое полной тишиной. Он вообразил себе те шесть часов, проведённые в сумерках и тьме коридора, её, стоящую вплотную к двери и внимательно слушающую, и рукой ощущающую сильное биение сердца. Что-то довольно жестокое было в решении Дэрмода умереть в одиночестве. Наконец Этни нарушила молчание.

— Как я уже сказала, отец говорил со мной перед тем, как приказал оставить его. Как ты думаешь, о ком он говорил?

Задавая вопрос, она смотрела прямо на Дарренса. Ни по её глазам, ни по ровному тону голоса он не прочёл ответа, однако дыхание его перехватила трепетная надежда.

— О ком? — воскликнул он и, с нетерпением ожидая ответа, сидя на стуле, подался вперёд.

— О мистере Фивершэме, — ответила она, и он совершенно внезапно отпрянул назад. Было очевидно, что не это имя он ожидал услышать. Перестав смотреть ей в глаза, он уставился вниз, на ковёр, так чтобы она не могла видеть его лицо.

— Мой отец всегда очень любил его, — мягко продолжала она, — и я хотела бы знать, имеешь ли ты какое-либо представление о том, где он сейчас и чем занимается.

Дарренс не ответил и не поднял головы. Он размышлял над тем, какое сильное влияние оказал Гарри Фивершэм на тех людей, которые когда-то хорошо знали его и привязались к нему. Человек, которому он причинил обиду, чьей дочери принёс столько страданий, помянул его добром на своём смертном одре! Дарренс думал об этом не без горечи, и боялся, что эту горечь выдадут как его лицо, так и голос. Но он был вынужден заговорить — на этом настаивала Этни.

— Ты не встречал его, нет? — спросила она.

Дарренс, прежде чем ответить, поднялся со своего места и подошёл к окну. Он заговорил, глядя на улицу, но, хотя и хотел таким образом скрыть выражение лица, приступ глубокого гнева всё же прозвучал в его словах, несмотря на усилия смягчить интонацию:

— Нет, — сказал он, — не встречал. — Он всё же обуздал раздражение и тщательно подбирал слова. — И не хочу этого! — выкрикнул он. — Он был мне другом, я знаю, но не могу припомнить теперь эту дружбу. Могу лишь думать, что если бы он был настоящим мужчиной, каковым мы считали его, то тебе не пришлось бы в ожидании, одной провести шесть часов в тёмном коридоре.

Повернувшись к середине комнаты, он оборвал вопросом:

— Ты вернёшься в Гленаллу?

— Да.

— Будешь жить там одна?

— Да.

На некоторое время воцарилось молчание. Затем Дарренс, обойдя вокруг, подошёл к спинке её стула:

— Ты говорила, что однажды расскажешь мне, почему была разорвана ваша помолвка.

— Но ты и сам знаешь, — ответила она, — то, что ты сказал у окна, говорит о том, что ты знаешь.

— Нет, не знаю. Твой отец проронил пару слов, когда я в последний раз разговаривал с ним. Он спросил, что нового слышно о Фивершэме. Но я ничего определённого не знаю и хотел бы, чтобы ты мне кое о чём рассказала.

Этни помотала головой и наклонилась вперёд, опершись локтями о колени.

— Не сейчас, — произнесла она, и за её словами вновь последовало молчание. Нарушил его Дарренс.

— Мне осталось провести в Халфе всего один год. После этого, я думаю, было бы мудро уехать из Египта. Я не жду, что в Судане в ближайшее время многое будет сделано. И вряд ли останусь там — в любом случае. Я имею в виду, даже если ты решишь жить одна в Гленалле.

Этни не сделала и попытки притвориться и не заметить намёка в его словах.

— Мы уже не дети, — сказала она, — у тебя вся жизнь впереди, и об этом стоит подумать. Нам следует быть благоразумными.

— Да, — с чувством произнёс Дарренс, — только благоразумие должно быть правильное. Благоразумие, ради которого часто стоит рисковать.

Этни не шевелилась. Подавшись вперёд, она сидела спиной к нему, так что он не мог видеть её лица, и ещё долго оставалась в такой позе, совершенно молча и недвижимо. Наконец очень тихим и нежным голосом она спросила:

— Ты так сильно во мне нуждаешься? — и до того, как он смог ответить, она рывком повернулась к нему. — Постарайся не делать этого, — воскликнула она настоятельно, — весь этот год постарайся. Ты многим можешь занять свои мысли. Попробуй вообще забыть меня.

В её тоне было достаточно сожаления, смягчающего всю колкость её слов; сожаления о том, что она скоро лишится дорогого друга; сожаления, укрепляющего Дарренса в его ложном чувстве, что, если бы не её страх испортить его карьеру, то она ответила бы ему совершенно другими словами. До того, как он успел что-нибудь сказать, в комнату вошла миссис Адэр, и он отвлёкся.

В тот вечер, поужинав в клубе, он сидел и курил сигару под тем же большим деревом, под которым сидел год назад, упрямо и тщетно выспрашивая новости о Фивершэме. Вечер был почти такой же ясный, как и тот, в который он увидел Сатча — как лейтенант, прихрамывая, зашёл во двор и застыл при виде его. Полоска неба над головой была безоблачна и звёздна, воздух насыщен приятной томностью, как это бывает летом, в июньскую ночь; и огни из окон придавали листве весенний вид свежей зелени. За забором по проезжей части прокатывались экипажи с громоподобным гулом, похожим на шум моря. И в эту ночь тоже во двор вошёл человек, знавший Дарренса, только он не замялся в нерешительности. Он подошёл вплотную к Дарренсу и уселся на сиденье рядом. Дарренс, просматривавший газету, уронил её и протянул руку, здороваясь. Другом был капитан Мэзер.

— Я всё гадал, встречу ли тебя, когда читал вечернюю газету. Я ведь знаю, что в это время тебя можно найти в Лондоне. Ты уже видел?

— Что? — спросил Дарренс.

— Значит, не видел, — ответил Мэзер. Подняв уроненную Дарренсом газету, он стал перелистывать страницы, пока не нашёл нужную заметку.

— Помнишь ту последнюю рекогносцировку, когда мы шли из Суакина?

— Очень хорошо помню.

— Мы останавливались в полдень у Синкатского форта, и среди деревьев, за бруствером[15], прятался араб.

— Помню.

— Не забыл ту байку, которую он тебе рассказал?

— О письмах Гордона и о стене дома в Бербере — нет, не забыл.

— Тогда вот здесь то, что тебя заинтересует, — и капитан Мэзер, с удовлетворением сложив газету, вручил её Дарренсу и указал на один из абзацев. Он был короткий, без подробностей — обычная краткая сводка, и Дарренс, выпустив несколько клубов сигарного дыма, быстро прочёл его.

— Этот парень, должно быть, в конце концов вернулся в Бербер, — сказал он. — Рискованное занятие. Абу Фатма — так звали его.

В сводке об Абу Фатме не упоминалось, и вообще ни о ком, кроме капитана Виллоуби, вице-губернатора Суакина. В ней говорилось о неких письмах с предъявлением ультиматума о сдаче Хартума, которые махдисты посылали Гордону, и в них же предлагали ему обратиться в их религию, а также о приложенных к ним кратких ответах Гордона. Все эти письма были извлечены из берберской стены и преспокойно доставлены в Суакин, капитану Виллоуби.

— Едва ли стоило из-за них рисковать жизнью, — сказал Мэзер.

— Возможно, не стоило, — ответил Дарренс с долей сомнения, — но ведь кое-кто доволен тем, что они обнаружены. Возможно, послания уже в руках самого Гордона. Они в любом случае представляют исторический интерес.

— В некотором роде — да, несомненно, — сказал Мэзер, — но даже если это и так, то их обнаружение всё равно не проливает свет на историю осады, и не может иметь никакого значения для любого, включая историка.

— Действительно, — согласился Дарренс. Но на самом деле всё было как раз наоборот. Так долго искомая им новость о Фивершэме открылась ему сейчас, в этом самом месте, только он этого не понял. Находясь в потёмках, он не мог себе представить, что эта новость, сколько бы мало ни значила для историка, непосредственно касалась его самого. Он выбросил газетный абзац из головы и принялся, не падая духом, обдумывать разговор, состоявшийся в тот день между ним и Этни. Этни действительно упомянула о Гарри Фивершэме — спросила, не слышал ли он, Дарренс, новостей о нём. Однако она могла быть — да что там, скорее всего, была — побуждена к вопросу о нём, потому что последние слова её отца относились к нему. Дарренс помнил, что она произнесла его имя абсолютно ровным голосом, и уже сам факт, что она вообще произнесла его, можно было рассматривать как признак того, что оно больше никак не действовало на неё. По мнению Дарренса, что-то обнадёживающее было в самой её просьбе о том, что ему следовало в течение предстоящего года постараться освободить разум от мыслей о ней, ибо это по сути означало, что если он этого сделать не смог бы, то она, возможно, в конце концов дала бы ему тот ответ, которого он так страстно желал. Подождав, пока пройдут несколько дней, он вновь наведался в дом миссис Адэр, но нашёл там только миссис Адэр. Этни покинула Лондон и вернулась в Донегал. Она уехала как-то вдруг, сообщила ему миссис Адэр, и она, миссис Адэр, не знала точно ничего о причине её отъезда.

У Дарренса же как раз насчёт причины сомнений не было. Этни стала проводить ту линию поведения, которую несколько дней назад рекомендовала его мыслям. Ему следовало попытаться забыть её, а она, насколько могла, помогала ему преуспеть в этом, скрывшись из поля его зрения. И, приписав ей этот повод, Дарренс оказался прав. Но об одном Этни позабыла — попросить, чтобы он перестал писать ей, и, соответственно, осенью того года из Судана вновь стали приходить письма. Она была искренне рада получать их, и одновременно обеспокоена, потому что в них, несмотря на отточенную сдержанность, нет-нет да и проскакивала фраза — обычное повторение какого-нибудь банального предложения, которое она сама когда-то произнесла и давно забыла, — по которой она не могла не заметить, что, вопреки своим молитвам, постоянно жила в его мыслях. В письмах присутствовал и дух оптимизма, будто писавший переселился в новый мир музыки и красок. Этни, так и не освободившись от преследующего её страха, что из-за неё испорчена вся жизнь одного мужчины, ни на шаг не отступила от твёрдого решения, что подобное не должно случиться со вторым. Когда письма Дарренса лежали перед ней, она не могла уклониться от нового, ставящего в тупик вопроса: как избежать роковой возможности? Есть два способа. Какой из них выбрать, чтобы исполнить своё решение? Она уже не была настолько уверена, как год назад, что его карьера для него — всё. Вопрос снова и снова приходил ей на ум, и с этим вопросом и с письмами она выходила на склон холма и, ломая голову, размышляла над ними, но так и не оказалась ни на дюйм ближе к ответу. И даже скрипка не помогла ей в этом смысле.

Майской ночью в Вади Халфе, рядом со столовой, на травянистом бугорке, возвышающемся над Нилом, курили трое офицеров. Ясный свет полной луны лишил даже больших звёзд их глянца, а маленькие и вовсе не были видны, и размытое тёмной краской небо изогнуло над их головами свой светящийся жемчугом свод. Трое офицеров, сидя в раскладных креслах, молча курили, а откуда-то с середины реки, с острова, доносилось протяжное кваканье лягушек[16]. Бугор, на котором они сидели, круто обрывался, и Нил, сияющий зеркальной гладью, своим неторопливым течением омывал его внизу, а на том берегу простиралась до бесконечной дали пустыня, широкая и ровная, лишь местами пересечённая пригорками; и на этом белом, похожем на ледяное, поле сверкали, словно алмазы, камни. За офицерами находилась столовая-веранда, и крыша её отбрасывала на землю тень, казавшуюся каким-то чёрным и твёрдым куском.

Один из троих офицеров гарнизона зажёг спичку и поднёс к своей сигаре, и пламя осветило его взволнованное, озабоченное лицо.

— Надеюсь, что с ним ничего плохого не случилось, — выбрасывая спичку, сказал он, — хотелось бы в это верить.

Произнёсшим это был человек средних лет, полковник Суданского батальона. Ему ответил тот, чьи волосы поседели по-настоящему. Только седые волосы в Судане — не редкость, а его непокрытое морщинами лицо говорило о том, что он молод. Это был Калдер, лейтенант инженерных войск. Его молодости в данном случае не достало оптимизма, чтобы оспорить полковника Доусона.

— Он ведь уже восемь недель как уехал из Халфы, ага? — мрачно сказал он.

— Сегодня восемь недель, — уточнил полковник.

И лишь третий — высокий, худощавый, длинношеий майор Тылового корпуса — осмелился на ободряющее пророчество:

— Рано ещё заключать, что на Дарренса напали, застав врасплох, — сказал он, — вы ведь знаете Дарренса. Дай ему костёр посреди пустыни, да пару шейхов усади рядом, и он будет заливать им о чём-нибудь, так что они месяц не соскучатся. И это — пока здесь его ждут письма, контора, стол в конторе и всё прочее отвратительное и невыносимое. Вот увидите — Дарренс наверняка внезапно появится, хотя торопиться не будет.

— Он уже просрочил три недели, — возразил полковник, — а ведь он до известной степени дисциплинирован. У меня есть опасения.

Майор Волтерс вытянул руку, указывая на белую пустошь за рекой:

— Если бы он пошёл туда, на запад, я мог бы согласиться, — сказал он, — но Дарренс направился на восток, по гористой местности, к Беренису и Красному морю. Те кланы, к которым он пошёл с визитом, вели себя спокойно и в худшие времена, когда Осман Дигна осаждал Суакин.

Но полковника не утешила уверенность Волтерса, и он, потянув себя за усы, повторил:

— Он должен был вернуться ещё три недели назад.

Лейтенант Калдер, выбив пепел из своей трубки, наполнил её снова. Подавшись вперёд в своём кресле, он заговорил медленно, утрамбовывая табак большим пальцем:

— Я вот что думаю. Вполне возможно, что Дарренса заманили в ловушку. Я не уверен, и никогда не упоминал о том, что знаю, потому что до недавнего времени не подозревал, что это может иметь какое-либо отношение к его задержке. Но теперь я начинаю задаваться вопросом. Помните ту ночь, накануне его ухода?

— Да, — сказал Доусон и придвинул своё кресло поближе.

Калдер единственный в Вади Халфе мог бы заявить, что имел с Дарренсом что-то вроде близких отношений. Несмотря на различия в званиях, эти двое мужчин не имели большой разницы в возрасте, и с самого начала, когда Калдер, только-только прибывший из Англии неопытный новичок, с великим рвением стремился овладеть и сноровкой, и выучкой, Дарренс со свойственной ему сдержанностью прилагал все усилия для того, чтобы показать вновь прибывшему своё дружеское расположение. Поэтому Калдер, вполне вероятно, кое-что знал.

— Я тоже помню ту ночь, — сказал Волтерс, — Дарренс, пообедав в столовой, ушёл рано, чтобы подготовиться к походу.

— У него уже всё было готово, — сказал Калдер. — Он ушёл рано, как Вы сказали, однако пошёл не к себе в квартиру, а — вдоль речного берега, к Тевфикиеху.

Вади Халфа — это военная застава, а Тевфикиех — пограничный городок севернее её; их разделяет берег реки длиной в милю. Немногие из греков держат там склады и магазины, и на улицах, среди местных табачных лавок и харчевен, попадаются изредка кафе с некрасивыми и грязными фасадами; шумный городишко, где негры из страны Динка[17], давясь в толчее, пихают локтями феллахов[18] из Дельты[19], а воздух пронизан множеством наречий; городок сотен людей, в котором уху европейца не достало бы одного чёткого признака толпы — стука каблуков. Люди там ходят по песку и в основном босиком. В редкие моменты вдруг стихает гул голосов и прекращаются пронзительные окрики, и тогда силуэты, мужские и женские, кажутся привидениями, перелетающими с места на место легко и бесшумно. И даже ночью, когда на улицах больше всего народу и гам стоит громче обычного, кажется, что над шумом нависает — её почти слышно — глубокая и гнетущая тишина, тишина восточной пустыни.

— Дарренс отправился в Тевфикиех в десять часов вечера, — сказал Калдер, — я приходил в его расположение[20] в одиннадцать. Он не вернулся. Он собирался идти в восточную сторону в четыре утра, а у меня было к нему одно дельце, и я хотел поговорить с ним до его ухода, поэтому я подождал, пока он вернётся. Спустя примерно четверть часа он пришёл и, увидев меня, сразу сказал, чтобы я поторапливался, потому что к нему должны придти. Он говорил быстро, был неспокоен и, казалось, чем-то возбуждён. Он едва ли слушал то, что я имел сказать, и отвечал невпопад. Было совершенно очевидно, что он был тронут, глубоко тронут каким-то необыкновенным чувством, о природе которого я не смог догадаться. В какой-то миг мне показалось, что он определённо разгневан, но затем вдруг разрядился смехом, будто, вопреки самому себе, стал чему-то рад. Тем не менее он выпроводил меня, и я, пока выходил, услышал, как он приказал слуге отправляться спать, так как он хоть и ожидал посетителя, но собирался впустить этого посетителя сам.

— Вот как! — воскликнул Доусон, — и кто же был тот посетитель?

— Не знаю, — ответил Калдер, — одно я знаю точно: когда слуга Дарренса пошёл в четыре утра напоминать ему о поездке, то обнаружил, что Дарренс по-прежнему сидел на веранде, а не в своей квартире, будто всё ещё ждал гостя. Тот так и не пришёл.

— И Дарренс не оставил никакого сообщения?

— Нет. Я сам проснулся до того, как он ушёл. По-моему, он, озадаченный и обеспокоенный, собирался всё-таки рассказать мне о том, что случилось. Я до сих пор думаю, что у него в голове это было, но решиться он не смог. Потому что даже после того, как он сел в седло и его верблюд поднялся с земли, он обернулся и посмотрел на меня, но подумал, что не стоит говорить — или стоит промолчать, не знаю. Так или иначе, он не заговорил, а, ударив верблюда палкой в бок, прошествовал мимо почты и выехал в пустыню, и голова его была опущена на грудь. Мне кажется, он угодил в капкан. Кто мог быть тот посетитель, с которым он встречался на улице Тевфикиеха, и который должен был вот так тайно прибыть в Вади Халфу? Что за дело у него было к Дарренсу? Очевидно одно — дело важное и опасное. И он не явился, чтобы его выполнить. Было ли всё это приманкой, к разгадке которой у нас нет ключа? Я, как и полковник Доусон, выражаю опасения.

После того, как он закончил, наступила тишина, которую первым нарушил майор Волтерс. Он не спорил, а просто ещё раз продемонстрировал неизменную бодрость духа.

— Не думаю, что на Дарренса напали, — сказал он, вставая с шезлонга.

— Я знаю, что делать, — сказал полковник, — я вышлю утром мощную поисковую бригаду.

На следующее утро, пока они завтракали на веранде, он сразу принялся перечислять вооружение для отряда, который намеревался отправить на поиски. Майор Волтерс, похоже, несмотря на свои обнадёживающие пророчества, тоже размышлял над рассказом Калдера, потому что он, наклонившись к Калдеру через стол, спросил:

— А не интересовался ли ты у Дарренса, с кем он разговаривал в ту ночь в Тевфикиехе?

— Интересовался, и это-то меня и озадачивает, — ответил Калдер. Он сидел спиной к Нилу и лицом — к стеклянным дверям столовой; Волтерс находился прямо напротив него. — Я не обнаружил признаков того, что он разговаривал с более чем одним человеком, и в то же время один человек, по всей вероятности, не мог быть тем посетителем, которого он ждал. Дарренс остановился перед кафе, в котором музыканты, каким-то образом забредшие в Тевфикиех, играли и пели, зарабатывая себе на ужин и ночлег. Один из них, грек, как мне было сказано, вышел на улицу и пошёл по кругу со шляпой. Дарренс бросил в шляпу соверен, тот повернулся поблагодарить его, и они недолго поговорили между собой, — дойдя до этого места, он поднял голову и, явно узнав кого-то, изменился в лице. Он положил руки на край стола, подался вперёд, а ноги отодвинул под стулом назад, будто приготовился пружиной подпрыгнуть вверх, но не подпрыгнул, а лицо из осенённого превратилось в смущённое. Он обвёл стол взглядом: полковник Доусон наливал себе какао, а майор Волтерс смотрел в свою тарелку. Здесь присутствовали также и другие офицеры гарнизона, но ни один из них не заметил ни его движений, ни внезапной перемены в лице. Калдер, откинувшись на спинку стула и уставившись через плечо майора вперёд, продолжил свой рассказ:

— Но я никогда не слышал, что Дарренс разговаривал с кем-то ещё. Все думают — кроме одного, который думает не так, — что он просто пошёл прогуляться до этой деревни и обратно, до Вади Халфы.

— Нам от этого не намного легче, — сказал майор.

— Это всё, что Вам известно? — спросил полковник.

— Нет, не всё, — медленно сказал Калдер. — Мне известно, например, что человек, о котором идёт речь, смотрит мне сейчас прямо в лицо.

Все сидящие за столом разом повернулись к столовой.

— Дарренс! — воскликнул полковник, вскакивая.

— Когда ты вернулся? — спросил майор.

Дарренс, в одежде, до сих пор покрытой дорожной пылью, с лицом, загорелым до цвета красного кирпича, стоял на пороге и самозабвенно вслушивался в голоса офицеров-сослуживцев. Может быть, кто-то и заметил, что Калдер не встал со стула и никак не поприветствовал своего друга, а продолжал сидеть и смотреть на него, оставаясь вопрошающим и ошеломлённым; но как только Дарренс спустился на три ступеньки к веранде, лицо Калдера тотчас приобрело беспокойное, понимающее выражение.

— Мы ждали тебя три недели назад, — сказал Доусон, выдвигая стул из-за стола там, где было пустое место.

— Задержки нельзя было избежать, — ответил Дарренс, усаживаясь на стул и подвигая его ближе.

— А как мой рассказ — объясняет это? — спросил Калдер.

— Нисколько. В тот вечер я ждал грека-музыканта, — со смехом объяснил он, — мне стало любопытно узнать, что за удар несчастной судьбы сподвиг его играть на кифаре[21] в тевфикиехском кафе, зарабатывая себе на ночлег? Вот и всё, — и, уже тише, добавил, — вот и всё.

— Давай-ка не забывай о завтраке, — сказал Доусон, вставая, — ты что будешь?

Калдер едва заметно подался вперёд, остановив свой безмятежный взгляд на Дарренсе. Дарренс, обведя глазами стол, кликнул официанта:

— Мусса, принеси мне что-нибудь холодное, — сказал он, и официант опять скрылся в столовой. Калдер с лёгкой улыбкой кивнул головой, будто понял, что это препятствие оказалось довольно ловко преодолено.

— Есть чай, какао, кофе, — предложил он, — давай, Дарренс, угощайся.

— Благодарю, — ответил Дарренс, — я вижу. Но, думается мне, попрошу-ка я Муссу принести мне бренди с содовой. — И опять Калдер кивнул головой.

Дарренс, управляясь с завтраком и запивая бренди с содовой, рассказывал о подробностях своего похода. Он проехал дальше на восток, чем намеревался, пока не нашёл мирно живущих в своих горах арабов Абабдех, которые не были склонны проявлять преданность Египту и не платили Мохаммеду Ахмеду никакой дани. Погода стояла хорошая, горных козлов и антилоп бегало предостаточно, и в целом Дарренс имел повод быть довольным поездкой. Но Калдер, который сидел, не сводя с него глаз, не верил ни единому его слову. Офицеры разошлись по местам службы; Калдер же оставался сзади, ожидая, пока Дарренс соизволит закончить. Однако тот, похоже, и не собирался заканчивать. Он ковырял свой завтрак, пока не расправился с ним, затем отодвинул тарелки и сидел, продолжая болтать. Его расспросам о том, что происходило в Вади Халфе за последние восемь недель, не было конца, как не было и предела восторгу по поводу похода, из которого он только что возвратился. Наконец он с необыкновенной внезапностью остановился и с подозрением обратился к своему товарищу:

— Что-то тебе легко живётся этим утром.

— А мне не нужно нагонять восьминедельное отставание по письмам, как Вам, полковник, — смеясь, ответил Калдер и увидел, что лицо Дарренса омрачилось, а лоб наморщился.

— И правда, — сказал он, помолчав, — о письмах я забыл. — Он встал из-за стола, поднялся по ступенькам и зашёл в столовую.

Калдер, тотчас вскочив, проследил за движениями Дарренса. Тот подошёл к гвоздю, вбитому в стену рядом со стеклянными дверями на уровне головы, снял с гвоздя ключ от своего кабинета, пересёк зал и вышел через дальнюю дверь. Он оставил ту дверь открытой, и Калдер мог видеть, как он прошёл по дорожке между кустами, миновал садик перед столовой, отодвинул засов на воротах и через песчаный пустырь направился к своей конторе. Как только он исчез, Калдер сел снова и, поставив локти на стол, оперся подбородком на руки. Он был обеспокоен. Он был Дарренсу другом; он единственный в Вади Халфе пользовался доверием Дарренса и знал, что в конторе его дожидались кое-какие письма, написанные женским почерком. Он был глубоко встревожен. Дарренс постарел за эти восемь недель. Вокруг рта образовались глубокие морщины, бывшие едва наметившимися чёрточками тогда, когда он отправлялся из Халфы; и волосы его обесцветила не только пыль пустыни. И весёлость его была притворной. Усевшись за стол, он напустил на себя вид человека, пребывающего в хорошем расположении духа. Калдер раскурил трубку и ещё долго сидел за пустым столом.

Затем, захватив свой тропический шлем, он направился через песчаный участок к конторе Дарренса. Он поднял засов бесшумно; бесшумно же открыл дверь и заглянул внутрь. Дарренс сидел за рабочим столом, склонив голову и обхватив её руками, а подле него лежали нераскрытые письма. Калдер, шагнув в кабинет, с шумом захлопнул за собой дверь. Дарренс, встрепенувшись, тотчас же повернулся к нему лицом.

— Ну? — произнёс он.

— У меня документ, полковник, требующий Вашей подписи, — сказал Калдер. — Это разрешение на перестройку казарм С. Помните?

— Очень хорошо. Оставьте, я просмотрю и верну его Вам, подписанный, к обеду. Дайте-ка сюда!

И он протянул Калдеру руку. Калдер вынул изо рта трубку и, стоя на виду у Дарренса, нарочито медленно вложил её в его ладонь. Тот не отдёргивал руку до тех пор, пока горячая чашка[22] не обожгла её. Трубка, упав на пол, разбилась, и оба какое-то время ничего не говорили. Затем Калдер, обняв Дарренса за плечи, мягким, несколько женским голосом спросил:

— Как это случилось?

Дарренс закрыл лицо руками. Огромное самообладание, проявляемое им до сих пор, он был не в силах более поддерживать. Он не ответил и вообще не издал ни звука, а сидел и дрожал весь, с головы до пят.

— Как это случилось? — повторил Калдер, теперь шёпотом.

Дарренс ответил вопросом на вопрос:

— Как ты узнал?

— Ты стоял в дверях столовой, пытаясь различить голоса говорящих — чьи они и откуда. Когда я поднял голову и посмотрел на тебя, наши взгляды пересеклись, но в твоих глазах не было узнавания. Тогда я начал подозревать. Когда ты сошёл по ступенькам на веранду, я стал почти уверен. А когда ты, ничего не став есть, протянул через плечо руку, так чтобы Мусса благополучно поставил бренди с содовой тебе в ладонь, я узнал наверняка.

— Глупо было пытаться это скрывать, — сказал Дарренс. — Конечно, я всё это время понимал, что больше нескольких часов не смогу. Но даже эти несколько часов казались своего рода выигрышем.

— Так как же это случилось?

— Сильный ветер, — начал объяснять Дарренс, — сдул с меня шлем. Было восемь часов утра. Я не собирался в тот день сниматься со стоянки и стоял возле палатки в одной рубашке, так что и кителя с поднятым воротником, чтобы защитить затылок, на мне не было. Я был порядочный дурак, что побежал за шлемом. Ты, должно быть, сто раз такое видел: всякий раз, когда я наклонялся, чтобы поднять его, он отскакивал, а всякий раз, когда бежал за ним — останавливался и ждал, пока я его поймаю. К тому моменту, как я осознал, что делал, я уже пробежал четверть мили. Мне потом сказали, что я лежал плашмя, а в руке был зажат шлем. Как давно это случилось, я точно не знаю, потому что был болен некоторое время, и впоследствии было трудно сосчитать, равно как и невозможно отличить день от ночи.

Одним словом, Дарренс ослеп. Вот что он рассказал дальше. Он заставил сопровождающих отнести его обратно в Бербер и, испытывая естественное желание как можно дольше скрывать свой недуг, велел им молчать. Калдер, едва дослушав историю до конца, вскочил на ноги:

— Здесь есть врач, он умён и знает очень много, хоть и сириец. Я тайно приведу его сюда, и мы послушаем, что он скажет. Твоя слепота, возможно, лишь временна.

Сирийский доктор, однако, поджав губы и покачав головой, посоветовал немедленно отправляться в Каир, так как больного следовало показать специалисту. Он не решился высказать своё мнение, хотя, разумеется, надежда на излечение есть всегда.

— Травмы головы были когда-нибудь? — спросил он. — С коня никогда не падали? Ранения были?

— Нет, — сказал Дарренс.

Сириец был убеждён, что случай тяжёлый, и не скрывал этого. После того, как он удалился, оба некоторое время молчали. У Калдера было чувство, что любая попытка утешения была бы бесполезной сама по себе; больше того, она могла бы выдать его собственные опасения, что повреждение непоправимо, и только усугубить переживания товарища. Он повернулся к лежащим стопкой письмам и просмотрел их.

— Здесь есть два письма, Дарренс, — мягко сказал он, — и о чём в них говорится, ты, возможно, хотел бы услышать. Подписаны они женской рукой, на конвертах — ирландский штемпель. Мне вскрыть их?

— Нет! — вскричал Дарренс, встрепенувшись и хватая Калдера за руку, — ни в коем случае!

Калдер, однако, письма не положил. Ему, по некоторым личным причинам, не терпелось узнать об Этни Юстас больше, чем позволяла наружная сторона её писем. Те немногие упоминания Дарренса о ней в редкие моменты несвойственной ему доверительности лишь освежили в памяти Калдера её имя и уверили, что его друг был бы очень рад изменить ситуацию, если бы только мог. Он посмотрел на Дарренса. Этому человеку были настолько прочно привиты сила и энергия, что сам солнечный загар казался скорее его неотъемлемой чертой, нежели качеством, волей случая приобретённым в краю, где он теперь жил; этот человек приехал в дикие, неустроенные места земного шара с радостью счастливца, вступающего в права наследства; ему эти необитаемые пространства стали домом родным, пусть и не было здесь огороженных полей, наезженных дорог и тёплых очагов. И Калдер осознал, какая страшная беда постигла его товарища. Вот почему он с таким нетерпением стремился побольше узнать о девушке, славшей Дарренсу письма из Донегала, и по этим письмам, словно по зеркалу с её отражением, составить некоторое суждение о её характере. Ведь если она его бросит, что ещё останется у его, Калдера, друга?

— Я всё-таки думаю, что ты хотел бы услышать их содержание, — настаивал он, — ты ведь отсутствовал целых восемь недель.

Внезапно его оборвал хохот.

— Знаешь, о чём я подумал в тот момент, когда останавливал тебя? — спросил Дарренс. — О том, что и сам прочёл бы письма после того, как ты уйдёшь. Требуется время, чтобы привыкнуть к собственной слепоте, после того, как твои глаза прослужили тебе верой и правдой всю жизнь. — Его голос теперь почти не дрожал. — Ты должен помочь мне ответить на них, Калдер. Прочти их, прошу тебя, прочти.

Калдер, разорвав конверты, прочёл все письма и остался удовлетворён. В них самыми простыми словами описывались обычные дела и события, происходящие в её горной деревушке графства Донегал, однако сквозь обыденность повествования проблёскивала всё же девичья натура. Она явно любила родную округу и всех её обитателей, и была способна увидеть во всём происходящем как смешное, так и печальное. Кроме прочего, в них выражались и тёплые, дружеские чувства по отношению к Дарренсу, и не столько в предложениях, сколько в самом духе писем. Было очевидно, что она очень живо интересовалась всем тем, чем он занимался, что она в некотором роде взирала на его карьеру как на нечто, частью чего обладала сама, пусть даже это была лишь дружеская доля. И когда Калдер закончил, он опять взглянул на Дарренса, и теперь на его лице отобразилось облегчение. И Дарренс, казалось, успокоился.

— В конце концов, мне есть за что быть благодарным, — воскликнул он. — Подумать только! А что, если бы я был помолвлен с ней? Она никогда не позволила бы мне разорвать помолвку, даже после того, как я ослеп. Какое избавление!

— Избавление? — в ответ воскликнул Калдер.

— Ты не понимаешь. А я знал человека, который ослеп, хорошего парня к тому же; я знал его до того — обрати внимание — до того! Но год спустя! Ты не смог бы узнать его. Он превратился в такое придирчивое, самовлюблённое и себялюбящее существо, какое только можно себе представить. Для меня это не удивительно, я едва ли вижу, как он смог бы этого избежать, и не виню его. Но жене-то легче от такой жизни не стало бы! Достаточно того уже, что беспомощный муж не в состоянии перейти дорогу, не вцепившись за твой локоть. А если он, впридачу ко всему, ещё и эгоистичное животное, сыплющее вопросами, завидующее её способности идти куда хочется, любопытствующее о каждом, с кем она разговаривает, — тогда что? Бог мой, как я рад тому, что эта девушка меня отвергла! Я очень ей за это благодарен!

— Она тебя отвергла? — спросил Калдер, и в его лице и голосе не осталось больше спокойствия.

— Дважды, — сказал Дарренс, — какое избавление! Видишь ли, Калдер, я стану большей обузой, чем тот человек, о котором я тебе рассказал. Я лишён умственных способностей. Я не могу сидеть на стуле и развлекаться мышлением, не имея для этого хоть сколько-нибудь интеллекта. Я всегда жил вдали от дома, испытывая трудности и лишения, и это единственный образ жизни, который мне подходит. Говорю тебе, Калдер — пройдёт год, и ты уже не будешь особо сильно желать моего общества, — и он вновь разразился тем же хохотом.

— Ну, хватит об этом, — сказал Калдер, — давай я прочитаю тебе остальные письма.

Он читал их, не обращая, однако, особого внимания на содержание. Разум его был занят теми двумя письмами от Этни Юстас; он размышлял, не скрывалось ли между строк более глубокое чувство, чем дружба. Ведь девушки очень часто отказывают мужчинам по причине самых разных своих капризов и причуд, не имеющих совершенно никакого смысла, а впоследствии переживают и жалеют об этом, и очень часто хотят вернуть этих мужчин обратно.

— Я должен ответить на письма из Ирландии, — сказал Дарренс, когда Калдер закончил, — остальные подождут.

Калдер, придерживая лист бумаги на столе, подсказывал Дарренсу, пока тот прыгающими буквами писал в блокноте, то и дело выходя на промокашку; он сообщал Этни о том, что солнечный удар лишил его зрения. Калдер, взяв это письмо, отправился с ним в госпиталь и спросил там сирийского доктора. Тот скоро появился, и они вдвоём вышли в тень деревьев, росших перед зданием.

— Скажите мне правду, — попросил Калдер.

Доктор прищурил глаза за очками.

— Я думаю, у него поражён зрительный нерв, — ответил он.

— Выходит, нет никакой надежды?

— Если мой диагноз верный — нет.

Калдер, не переставая, вертел в руках письмо, будто не мог решить, что же с ним делать.

— А солнечный удар может поразить зрительный нерв? — наконец спросил он.

— Обычный солнечный удар? Нет, — ответил врач, — но он вполне может быть следствием, а причину следует искать глубже.

Калдер резко остановился, в глазах его застыл ужас:

— Вы имеете в виду — в мозгах?

— Да.

Они прошли ещё несколько шагов. В голове Калдера был ещё один вопрос, только для того, чтобы его произнести, ему потребовалось преодолеть некоторые затруднения, а когда он всё же выговорил, то замер в тревожном ожидании.

— Значит, беда ещё не вся. Дальше будет — либо смерть, либо… — он не смог заставить себя закончить высказывание. Однако доктор успокоил его:

— Нет, этого не последует.

Калдер пошёл в столовую, где заказал себе бренди с содовой. Он был встревожен и озабочен бедой Дарренса больше, чем если бы такой удар обрушился на него самого. Положив письмо, содержащее сообщение об отречении, на стол, он размышлял над ним и с трудом сдерживался, чтобы не разорвать его пополам. Он всё же понимал, что оно должно быть отправлено, что вред, который оно нанесёт, будет лишь временным, но, тем не менее, едва ли смог бы себя заставить опустить его в почтовый ящик. С каждой минутой он осознавал всё яснее, что означала для Дарренса слепота. Для него, человека невыдающихся умственных способностей, в чём он сам первый признался, вечного наследника чужих краёв — насколько большее значение это имело для него, чем для обычных людей! Калдер задал себе вопрос — поймёт ли это так же ясно та девушка? В то утро на веранде в Вади Халфе было очень тихо. Солнце сверкало, отражаясь от пустыни и реки; листва кустов замерла в полном безветрии. Калдер отхлёбывал бренди с содовой, и мало-помалу этот вопрос переместился в его уме на первый план. Поймёт ли женщина, которая там, в Ирландии? Он поднялся со стула, так как услышал в столовой голос полковника Доусона, и, взяв письмо, направился к почте. Таким образом, письмо Дарренса было отправлено. Оно, должно быть, где-то в Средиземноморье пересеклось с письмом Этни, которое Дарренс получил в Каире полмесяца спустя. Калдер, получивший отпуск, чтобы из Вади Халфы поехать туда вместе с другом, зачитал его ему. Этни писала, что в течение последних месяцев много думала над тем, что он говорил, когда был в Гленалле и в Лондоне. Кроме того, она прочла его письма и поняла, что в его мыслях о ней не произошло никаких изменений, и не произойдёт в дальнейшем. Таким образом, она вернулась к своему старому доводу, что она, дескать, женитьбой причинит ему лишь вред, но выйдет за него замуж по его возвращении в Англию.

— Что за горькая доля, — сказал Дарренс, когда Калдер закончил читать письмо, — то, чего я всегда хотел, появилось тогда, когда воспользоваться им я уже не могу.

— Думаю, тебе будет очень трудно отказаться этим воспользоваться, — сказал Калдер. — Я не знаю мисс Юстас, но осмелюсь предположить, судя по её письмам, которые я тебе прочитал. Не думаю, что эта женщина однажды скажет “да”, а потом, из-за того, что для тебя настали скверные времена, скажет “нет”, или же позволит тебе сказать ей “нет”. Моя точка зрения такова — раз она любит тебя, а ты её, то ты чуть ли не оскорбляешь её тем, что считаешь, будто она может не выйти за тебя и при этом остаться счастливой.

Дарренс стал размышлять над этой стороной вопроса. Калдер, вполне возможно, прав. Но выйти замуж за слепого! Может быть, такое и бывает, при условии, если обе стороны влюблены друг в друга, и письмо от Этни доказывало — а разве нет? — что с обеих сторон любовь была. Кроме того, некоторые мелкие выгоды, вероятно, сделали бы её жертвоприношение менее тягостным. Она по-прежнему могла жить в своей стране и ходить по собственному дому, потому что “Леннон Хаус” можно было отстроить заново, а долги за поместья оплатить.

— Кроме того, — сказал Калдер, — всегда остаётся возможность излечения.

— Нет такой возможности, — сказал Дарренс с решимостью, заставившей его товарища вздрогнуть, — и ты это знаешь так же, как и я. — И добавил со смехом: — И не нужно так виновато вздрагивать. Я ни слова не подслушал из твоих разговоров обо мне.

— Тогда что же, чёрт возьми, заставляет тебя думать, что у тебя нет шансов?

— Голоса тех докторов, которыми они обнадёживали меня. Словесно — именно словесно — они советовали посетить специалистов в Европе и не отчаиваться, но голоса выдавали в их словах ложь. Это нельзя увидеть, но услышать можно всегда.

Калдер задумчиво посмотрел на своего друга. Это был не единственный случай за последнее время, когда Дарренс удивлял друзей необычайной проницательностью. Калдер неловко взглянул на письмо, которое всё ещё держал в руке.

— Когда было написано это письмо? — вдруг спросил Дарренс и сразу, следом за этим вопросом, задал другой: — А почему ты подпрыгнул?

Калдер, рассмеявшись, поспешил объясниться:

— Ну, я как раз смотрел на письмо в тот момент, когда ты спросил и вопросом словно в точку попал, так что мне и с трудом поверилось, что ты не видишь того, что я делаю. Оно было написано пятнадцатого мая.

— Значит, именно в тот день, когда я слепым вернулся в Вади Халфу, — сказал Дарренс.

Калдер сидел на своём стуле, не шевелясь. Он с тревогой уставился на товарища, и по его застывшей позе могло показаться, что он боялся чего-то.

— Какое странное совпадение, — сказал Дарренс сквозь беззаботный смех, и Калдер интуитивно почувствовал, что Дарренс весьма напряжённо прислушивается к его движениям — не расслабит ли он позы, не вздохнёт ли с облегчением. Калдер, однако, не пошевелился и не перевёл дыхание.

Этни стояла у окна гостиной в доме на Хилл Стрит. За чайным столиком сидела миссис Адэр. Обе женщины, вслушиваясь, ожидали, когда раздастся на улице и проникнет в комнату некоторый особенный звук. Окно оставалось открыто, для того чтобы они смогли услышать ещё скорее. Было полшестого пополудни. Вновь наступил июнь, и Лондон, город веселья и удовольствий, засверкал светом солнца и зеленью деревьев. Окна в домах напротив пестрели цветами, а внизу, по улице, в сторону Парка легко катили экипажи. Вдруг до них донеслись звонкие, высокие тона колокольчиков, становясь всё громче. Миссис Адэр живо подняла голову.

— Это извозчик, — сказала она.

— Да, — Этни наклонилась вперёд и выглянула: — Только он здесь не остановился.

Звон, удаляясь, скоро затих совсем.

Миссис Адэр посмотрела на часы.

— Полковник Дарренс опаздывает, — сказала она и повернулась к Этни, с любопытством глядя на неё. Ей показалось, что в произнесённом Этни “да” было гораздо больше встревоженности, чем рвения. Она склонилась у окна в позе тревожного предчувствия, и миссис Адэр предположила, хотя не была в этом абсолютно уверена, что распознала облегчение на её лице, когда экипаж проехал, не остановившись, мимо дома.

— А почему ты не поехала на вокзал и не встретила полковника Дарренса там? — медленно задала она вопрос.

Ответ последовал довольно быстро.

— Он мог бы подумать, что я пришла потому, что считаю его каким-то беспомощным, а я не хочу, чтобы он так думал. С ним его слуга, — Этни опять выглянула из окна и дважды сделала движения, будто порывалась сказать что-то, и оба раза отказалась в пользу молчания. Наконец она всё-таки решилась.

— Помните телеграмму, которую я Вам показывала?

— От лейтенанта Калдера, в которой говорилось, что полковник Дарренс ослеп?

— Да. Обещайте мне никогда не упоминать о ней. Я не хочу, чтобы он узнал, что я вообще получала её.

Миссис Адэр озадачилась и испытала неловкость от того, что озадачилась. Телеграмма-то ей была показана, но не было сказано, что Этни сразу по её получении написала Дарренсу о том, что торжественным обещанием связывает себя с ним. Этни, когда показывала телеграмму, просто сказала: “Я с ним помолвлена.” Миссис Адэр сразу поверила, что помолвка эта состоялась давно, и ей ещё тогда было позволено продолжать в это верить.

— Так Вы обещаете? — настаивала Этни.

— Конечно, дорогая, если ты этого желаешь, — ответила миссис Адэр, нелюбезно пожимая плечами. — У тебя, видимо, есть причина. Не понимаю, почему ты столь настоятельно требуешь от меня этого обещания.

— Не должны сразу две жизни быть испорчены из-за меня.

Для подозрений миссис Адэр, что Этни что-то предчувствовала, ожидая слепца, с которым была обручена, была некоторая почва. Она и вправду побаивалась. Ведь прошло только двенадцать месяцев с тех пор, как в этой самой комнате, таким же солнечным днём она просила Дарренса постараться забыть её, и каждое письмо, которое она потом получила, говорило о том, что он, стараясь или не стараясь, не забыл. Даже та последняя записка, полученная три недели тому назад из Вади Халфы, написанная детскими каракулями, с большими, выведенными нетвёрдой рукой, беспорядочно разбросанными по листу бумаги словами, в которых буквы то и дело налезали одна на другую, где он сообщал о своей беде и отказывался от ухаживаний — даже она доказывала, и притом с большей уверенностью, чем все предыдущие, наполненные оптимизмом, письма, — что он не забыл. И, пока ожидала у окна, она очень ясно поняла, что сама должна забыть, как бы это ни было трудно. А если это невозможно, то ей всегда нужно быть очень внимательной, чтобы не проронить случаем ни слова и не выдать того, что она не забыла.

— Нет, — сказала она, — не будут две жизни испорчены из-за меня, — и повернулась к миссис Адэр.

— А ты вполне уверена, Этни, — сказала миссис Адэр, — что эти две жизни не будут ещё более наверняка испорчены вот таким твоим путём — путём женитьбы? Не думаешь ли ты, что ты вдруг начнёшь, вопреки своей воле, чувствовать, что полковник Дарренс мешает тебе, чем-то обременяет тебя? И разве не возможно то, что и он тоже вдруг это почувствует? Желала бы я знать, ох, желала бы!

— Нет, — произнесла Этни решительно, — я этого не почувствую, и он не должен.

Две жизни, согласно миссис Адэр, принадлежали не Дарренсу и Гарри Фивершэму, а Дарренсу и Этни. В этом она ошибалась; но Этни на этот счёт и не спорила, она была даже рада тому, что её подруга заблуждалась, и дала ей возможность продолжать думать в неверном направлении.

Этни, возобновив наблюдение из окна, гадала о будущем. Никогда не потеряет она бдительности, никто не застигнет её врасплох. Задача, несомненно, трудная, и не удивительно, что в те минуты ожидания её страх перед возможной неудачей усилился. Однако ради конечной цели пытаться стоило вполне, и она сосредоточилась на этом. Дарренс потерял всё, что делало его жизнь стоящей того, чтобы жить, в тот момент, когда ослеп, — всё кроме одного. “Что бы я делал, если бы стал калекой? — сказал он Гарри Фивершэму тем утром, когда они в последний раз катались вместе верхом в Роу. — Умный человек, возможно, с этим смирился бы. Но что бы я делал, если бы вынужден был просидеть в кресле до скончания дней?” Этни этих слов не слышала, но и без них достаточно хорошо понимала этого человека. Будучи от рождения наследником чужих краёв, он это своё наследство потерял. Те явления и события, восхищавшие его — долгие путешествия, незнакомые лица чужих стран, костры, словно искорки красного света в чёрной и пустой тиши, сон под усеянным яркими звёздами небом, холодный ветер ночной пустыни, труд во благо правительства — всё это он потерял. И только она осталась у него, одна-единственная, и она это отлично знала, и останется до тех пор, пока он верит, что он ей нужен. Она настолько увлеклась своими мыслями, что не заметила, как экипаж, которого она ждала, подкатил к крыльцу и остановился, и внимание её вновь обратилось к происходящему на улице лишь тогда, когда слуга Дарренса зазвонил в колокольчик.

— Он приехал! — встрепенувшись, произнесла она.

Дарренс и в самом деле был не особенно проницательным. Он никогда не был пытлив. Друзей он воспринимал такими, какими находил их, не рассматривая ни под каким микроскопом. И в любое другое время было бы легко усыпить в нём подозрения, подумала Этни, начни он вдруг таковые проявлять. А теперь это сделать легче, чем когда-либо. Нет никаких поводов для опасений. Так она убеждала себя, но, несмотря на собственные доводы, она скорее собралась с духом, чем бросилась приветствовать своего обручённого.

Когда Дарренс вошёл, миссис Адэр выскользнула из комнаты, чтобы оставить Этни с ним наедине. Она ещё некоторое время оставалась неподвижной, не меняя положения, приготовившись испытать потрясение при виде произошедших в нём перемен. Однако она была удивлена — именно те перемены, которых она ожидала, были заметны разве что по их отсутствию. Лицо его, бесспорно, было измождено, волосы поседели, но в нём не было и следа от беспомощности или неуверенности, а именно этого, ради него же самого, она больше всего боялась. Он прошёл по комнате так, будто его глаза видели; его память, казалось, точно подсказывала ему, где стоял каждый предмет мебели. Всё, что он сделал, это пару раз вытянул руку, чтобы не наткнуться на воображаемый стул.

Этни, отступив в сторону, отвернулась к окну. Она растерялась и продолжала молчать, не зная, какими словами приветствовать его, а он улыбнулся и подошёл прямо к ней.

— Этни, — произнёс он.

— Выходит, это неправда! — воскликнула она, — ты выздоровел!

Уверенность его движений вынудили её произнести эти слова.

— Это абсолютная правда, и я не выздоровел, — ответил он, — но ты шевельнулась у окна, и так я узнал, что ты там.

— Но как ты догадался? Ведь я не шумела.

— Окно же открыто. Шум с улицы вдруг стал громче, и я понял, что кто-то, стоящий у окна, отодвинулся в сторону. Я предположил, что это — ты.

Их слова, возможно, были не те, которые чаще всего используются при приветствии помолвленной парой в момент первой, после долгой разлуки, встречи, но они служили препятствием смущению. Этни уклонилась от всякого формального выражения сожаления, понимая, что в нём нет необходимости, да и Дарренс не имел желания это слышать. Во многих отношениях они понимали друг друга достаточно хорошо, чтобы воспринять только то, что сказано. После нескольких фраз они обменялись рукопожатием, и Этни перешла в середину комнаты.

— Я угощу тебя чаем, — сказала она, — а потом поговорим.

— Да, мы ведь должны побеседовать, не так ли? — ответил Дарренс серьёзно, однако вскоре, сняв с себя маску серьёзности, он подробно и смешно рассказал о своём пути домой, нашёл даже повод посмеяться над собственной беспомощностью в первые дни после того, как ослеп, и все мрачные предчувствия Этни уже сошли было на нет — в самом деле, почти совсем исчезли из её мыслей, когда что-то в его осанке вдруг вернуло их.

— Я написал тебе из Вади Халфы, — сказал он, — только не знаю, смогла ли ты прочесть то письмо.

— Очень даже хорошо смогла, — сказала Этни.

— У меня есть друг, который держал для меня листок и подсказывал, на нём я пишу или на промокашке от блокнота, — смеясь, продолжал он, — это Калдер, из сапёров; хотя ты его не знаешь.

Сорвавшаяся с языка фамилия проскочила как бы вскользь, но потрясла Этни тем, что он уже расставил для неё капкан. Странное спокойствие его лица говорило о том, что он с предельной напряжённостью вслушивался, не вздрогнет ли она, не издаст ли какое-нибудь краткое восклицание, которое выдаст её, если она что-то знает о Калдере из сапёров. Неужели он подозревает, спрашивала она себя, неужели знает о телеграмме? Думает ли, что её письмо было послано из жалости? Она посмотрела в лицо Дарренсу, но на нём не было ничего, кроме настороженности. Раньше, год назад, она по его глазам совершенно точно узнала бы, как бы крепко он ни стискивал зубы, удерживая за ними язык.

— Я смогла прочесть письмо без затруднений, — тихо сказала она, — его ты так или иначе написал бы. Но я ещё до того написала тебе и, конечно же, твои плохие новости в сущности ничего не меняют. Из изложенного мной я не беру назад ни единого слова.

Дарренс сидел, обхватив руками колени и чуть подавшись вперёд, а Этни опять пребывала в растерянности. Она не могла ни по его манере, ни по лицу сказать, принял ли он её ответ или же хочет о чём-то спросить; и вновь она поняла, что год назад, когда он обладал зрением, у неё не было бы сомнений.

— Да, уж я тебя знаю. Ты ничего не взяла бы назад, — наконец сказал он, — но вот моя точка зрения.

Этни с опаской взглянула на него.

— Какая же? — произнесла она, стараясь говорить с безразличием в голосе, — поделись-ка со мной.

И Дарренс, согласившись, начал подготовленную речь человека, обдумавшего тему, заучившего предмет наизусть и, кроме того, расставившего слова в том порядке, в котором они прозвучали бы наиболее ясно:

— Я знаю, что означает слепота для любого — всё возрастающую влюблённость в самого себя, если только человек не следит за собой постоянно. А будет ли человек постоянно находиться настороже? Вот что означает слепота для всех людей, — повторил он многозначительно, — но для меня, лишённого любого занятия, она, должно быть, означает нечто большее. Будь я писателем, я по-прежнему мог бы диктовать, бизнесменом — мог бы управлять делами. Но я военный, и не очень-то умный военный. Ревность, постоянное и назойливое любопытство (такой любопытной Варвары, как твой слепец, и не найдёшь нигде), вечное недовольство всем и требование ухаживания за собой — вот чем я особенно опасен.

Тут Этни нежно рассмеялась, опровергая его аргумент.

— Возможно, конечно, что я и не проявлю этих вредных качеств, — допустил он, — но их следует иметь в виду. А я их предвижу, и не бессмысленно говорю с тобой. Каждую ночь я размышлял и ломал голову над всем вопросом, с тех пор как получил твоё письмо, гадая, как мне следовало поступить. Известно ли тебе, как радостно, с какой благодарностью я ответил бы тебе: “Да, свадьбе быть!”, если бы осмелился. Если б только осмелился! Но по-моему — а ты как считаешь? — большая беда только проясняет мозги. В Каире я часто не спал и думал, и все неважные пустячные размышления постепенно, одно за другим, ушли. но несколько простых и прямых истин выделилось довольно ярко, и я почувствовал, что должен уцепиться за них, собрав все свои силы, потому что ничего другого не остаётся.

— Да, это я понимаю, — произнесла в ответ Этни тихим голосом. Она и сама подверглась точно такому же испытанию. И всё это вполне могла говорить она сама, а не Дарренс. Она посмотрела на него, и впервые начала понимать, что, в конце концов, у неё с ним могло бы быть много общего. И она в очередной раз, ещё более решительно и твёрдо, повторила самой себе: “Не должны две жизни быть испорчены из-за меня.”

— Продолжай, — попросила она.

— Вот одна из тех самых простых и прямых истин. Брак между мужчиной-инвалидом, таким как я, чья жизнь кончена, и женщиной, такой как ты, деятельной и молодой, чья жизнь в расцвете, будет совершенно неуместен, если только оба не привнесут в него нечто гораздо большее, чем дружба. Он совершенно неуместен, если предполагает жертву с твоей стороны.

— Он не предполагает никакой жертвы, — твёрдо сказала она.

Дарренс кивнул. Было очевидно, что он остался доволен ответом, и Этни почувствовала, что он прислушивается больше к интонации, а не к словам; весь его сосредоточенный вид говорил ей об этом. Она принялась размышлять, легко ли в конечном счёте окажется усыпить его подозрения теперь, когда он ослеп, и поняла, что именно по этой причине сделать это будет, наоборот, ещё труднее.

— Тогда привнесёшь ли ты нечто большее, чем дружба? — неожиданно спросил он, — ты будешь честной, я знаю. Скажи!

Этни не знала, как поступить. Она понимала, что должна ответить сразу, недвусмысленно и — честно притом.

— Нет ничего, — начала она так же твёрдо, как и прежде, — ничего на свете, чего я так горячо желала бы, как того, чтобы ты и я поженились.

Это было искреннее желание, высказанное честно. Она ничего не знала о том разговоре, что произошёл между Гарри Фивершэмом и лейтенантом Сатчем в малом зале ресторана “Крайтирион”, не ведала о планах Гарри, не слышала о письмах Гордона, извлечённых из стены разрушенного дома в городе Дервишей на берегу Нила. Гарри Фивершэм, насколько она сама это подразумевала, ушёл из её жизни раз и навсегда. Поэтому её желание было честным. Но ответ на вопрос Дарренса получился неточным, и она надеялась, что он и в этот раз прислушался к интонации, а не к словам. Он, однако, казался удовлетворённым.

— Спасибо, Этни, — сказал он, взяв её за руку и пожимая её. Его лицо улыбалось ей. Он не задавал других вопросов. Все его подозрения, подумала она, несомненно, усыплены, и он вполне доволен. И на этом в комнату благоразумно вошла миссис Адэр.

Она тактично поприветствовала Дарренса таким образом, чтобы он не испытал страданий от неполноценности, говоря непринуждённо, будто виделась с ним всего неделю тому назад.

— Этни, наверное, уже рассказала тебе о нашем плане, — сказала она, принимая чашку чая из руки своей подруги.

— Нет ещё, — ответила Этни.

— О каком плане? — спросил Дарренс.

— Мы уже всё решили, — сказала миссис Адэр, — ты тоже захочешь съездить домой в “Гессенс”, в Девоншир. Я твоя соседка — нас разделяют одно-два поля, не больше. Так что Этни поживёт у меня в течение того времени, пока вы не поженитесь.

— Это очень мило с Вашей стороны, миссис Адэр, — воскликнул Дарренс, — потому что, конечно же, такое время будет.

— Совсем короткое, я не сомневаюсь, — сказала миссис Адэр.

— Ну что ж, тогда так. Если для меня существует шанс вылечить зрение, то мне было бы лучше схватить его, и время в таких случаях означает многое.

— Выходит, шанс есть? — воскликнула Этни.

— Я собираюсь сходить завтра к здешнему врачу, — ответил Дарренс, — и в Виесбадене, конечно же, есть окулист. Но, может быть, и не придётся ехать так далеко. Я надеюсь, что смогу пожить в “Гессенс”, а при необходимости съездить в Лондон. Большое Вам спасибо, миссис Адэр. План хорош. — И добавил размеренно: — С моей точки зрения, лучшего и быть не может.

Этни наблюдала за тем, как Дарренс со своим слугой отъезжают в его старую квартиру на Сент Джеймс Стрит, и после того, как они исчезли из виду, осталась стоять у окна, такая же неподвижная и задумчивая, какой была перед его приездом. Экипажи на улице теперь возвращались назад из Парка, и, кроме всего, произошла ещё одна перемена. Опасения Этни приобрели более определённую форму.

Она полагала, что усыпила подозрения Дарренса, во всяком случае, в тот день. Она не слышала, о чём он разговаривал с Калдером в Каире, и не знала о том, что он считал, что никакое средство не сможет восстановить его зрение. Она не имела ни малейшего понятия о том, что возможность излечения могла быть простым предлогом. Ей, тем не менее, было не по себе. Дарренс стал более сообразительным, и обострились не только его чувства — этого, в общем, следовало ожидать — но несчастье и раздумья обострили также его ум. Ум стал более проницательным. Она чувствовала, что вступает с ним в умственный поединок, и боялась оказаться побеждённой. “Две жизни не будут испорчены из-за меня,” — повторяла она себе, только теперь это стало скорее молитвой, нежели намерением. Потому что одно она узнала абсолютно точно: Дарренс видел гораздо более ясно теперь, когда стал слепым.

В течение месяцев июля и августа опасения Этни росли, и в один прекрасный день, так или иначе, они нашли выражение в её устах.

— Я боюсь, — сказала она однажды утром, стоя у открытого, освещённого солнцем окна в доме миссис Адэр, что возвышается над устьем Салкомбы. В комнате позади неё тихо улыбнулась миссис Адэр.

— Чего? Что вчера что-нибудь случилось с полковником Дарренсом в Лондоне?

— Нет, — медленно ответила Этни, — не этого. Потому что он в эту минуту идёт по лужайке к нам.

И опять миссис Адэр улыбнулась, но не подняла головы, а продолжала читать, так что это, вполне возможно, какое-то понравившееся место в книге так позабавило её.

— Я так и подумала, — сказала она, но таким тихим голосом, что слова едва достигли ушей Этни. Они не проникли в её разум, потому что она, глядя на лужайку поверх вымощенной камнем террасы и широкого пролёта лестницы с мелкими ступеньками, резким тоном спросила:

— Как Вы думаете, у него есть хоть какая-нибудь надежда, что он вновь обретёт зрение?

Этот вопрос не приходил ранее в голову миссис Адэр, и сейчас, размышляя над ним, она не придала ему большого значения.

— А стал бы он так часто ездить в город к окулисту, если бы не имел надежды? — спросила она в ответ. — Конечно же, он надеется.

— Я боюсь, — повторила Этни, рывком разворачиваясь к подруге, — разве Вы не заметили, как быстро он учится понимать? Как быстро растолковывает твоё молчание, делает вывод из того, что ты не говоришь, но делаешь, заканчивает предложения за тебя, принимает твои движения за разъяснение твоих слов? Разве Вы не заметили этого, Лора? Мне иногда кажется, что самые потаённые уголки моего сознания открыты для него, и он читает мои мысли, словно ребёнок азбуку.

— Да, — сказала миссис Адэр, — ты не в выгодном положении. Выражение лица больше не прикрывает твои мысли.

— И его глаза более не говорят мне о чём бы то ни было, — добавила Этни.

Оба высказывания содержали правду. Раньше, когда Дарренс видел перед собой румяное лицо Этни, её серые глаза, преданные и искренние, ему с трудом удавалось согласовывать друг с другом её движения, слова и промежутки слов; теперь же у него получалось их обособлять и сравнивать. С другой стороны, тогда как раньше её никогда не беспокоили сомнения по поводу того, что он подразумевал, желал или намеревался, то теперь она часто пребывала в неведении. Одним словом, слепота Дарренса произвела воздействие, прямо противоположное тому, которого можно было ожидать. Она поменяла их позиции местами.

Миссис Адэр, однако, более интересовал внезапный порыв доверительности, столь необычный для Этни. В этом, размышляла она, нет сомнения. Девушка, всегда примечательная внешним спокойствием и откровенностью высказываний, могла превратиться в изворотливое, взбалмошное создание.

— Выходит, есть что-то, что должно быть скрыто от него? — тихо спросила она.

— Да.

— Что-то достаточно важное?

— Кое-что такое, что я должна скрыть любой ценой, — воскликнула Этни, неуверенная в том, успел ли уже об этом узнать Дарренс или нет. Она переступила через порог окна[23] и вышла на террасу. Перед ней простиралась лужайка, а за дальним краем изгороди раскинулись, будто сталкиваясь игриво зелёными волнами, два поля, а за этими полями, среди деревьев она рассмотрела дымок, поднимающийся из трубы дома полковника Дарренса. Она некоторое время простояла на террасе в нерешительности. Слева лужайка тянулась под уклон до высоких, росших в ряд вдоль реки буков и дубов. В одном месте, где деревья были вырублены, образовалась широкая брешь, сквозь которую Этни были видны речка, и солнечные блики на воде, и лесистый склон на другом берегу, а немного дальше — парусный кораблик в устье, медленно разворачивающийся против лёгкого ветерка. Этни осмотрелась вокруг, собрав все свои силы и даже сочинив речь, которую приготовилась высказать человеку, уверенным шагом пересекающего лужайку по направлению к ней. И если с её стороны могла быть замечена нерешительность, то со стороны слепца таковой не было вообще. Казалось, что глаза Дарренса видели тропинку, которую топтали его стопы. Размахивая палкой, он стегал ей по былинкам травы; так обычно носит трость тот, кто берёт её с собой скорее по привычке, чем из надобности. Этни, спустившись по ступенькам, пошла ему навстречу — медленно, будто свидание было для неё затруднительно.

Однако была ещё и другая, которая только и ждала возможности принять в этой встрече пылкое участие. Как только Этни стала спускаться по ступенькам, миссис Адэр вскочила, уронив книгу, которую притворялась, что читала, и подбежала к окну. Спрятавшись за плотной тканью шторы и выглядывая из-за неё, она наблюдала. На её губах по-прежнему была улыбка, но внутри полыхал неистовый огонь; он придал блеск глазам и опустил на лицо поволоку голодной страсти.

“Что-то, что она должна скрыть любой ценой,” — сказала она себе, и произнесла она это ликующим голосом. В её тоне было также и презрение, презрение к Этни Юстас, к такой же открытой, как воздушное пространство, женщине, которая уклонялась от брака со слепым, боясь тем ограничить свою свободу. Вот эту самую уклончивость Этни и вынуждена скрывать — миссис Адэр в этом не сомневалась. “Что до меня, то я рада,” — сказала она, и она действительно дико радовалась тому, что слепота сделала Дарренса инвалидом. Ибо, если ей когда-нибудь представится её случай, а ей теперь казалось всё более и более вероятным, что представится, то выйдет, что это слепота приберегла его для неё, и ни один мужчина так не достаётся женщине. Она так ревностно будет смотреть на него и ловить каждое его слово, что эта его зависимость от неё будет верхом блаженства. Она, наблюдая за тем, как Этни и Дарренс встретились на лужайке, у нижних ступенек опускающейся с террасы лестницы, увидела, как они развернулись и по траве, бок о бок, направились к речке. Она заметила, что Этни, казалось, умоляла о чём-то. Ах, как ей хотелось сейчас подслушать, о чём!

И Этни действительно умоляла.

— Ты был вчера у окулиста? — спросила она сразу, как только они встретились. — Ну, и что же он сказал?

Дарренс пожал плечами.

— Что нужно ждать. Одно лишь время покажет, возможно излечение или нет, — ответил он, а Этни, чуть подавшись к нему, внимательно всмотрелась в его лицо, будто не верила, что он говорит правду.

— Но должны ли мы — ты и я — ждать? — спросила она.

— Конечно, — ответил он, — так со всех сторон было бы мудрее. — И сразу после этого он внезапно задал ей вопрос, и она не смогла понять, куда он клонит:

— Этот план, представляется мне, тебе предложила миссис Адэр — чтобы я приехал домой в “Гессенс”, и ты осталась бы с ней здесь, среди полей?

Этни была озадачена этим вопросом, но ответила на него прямо и честно:

— Я пережила большое горе, когда услышала о твоём несчастье. Я была настолько подавлена, что вначале не могла придумать, что делать. Потом поехала в Лондон и рассказала Лоре, поскольку она моя подруга, и таков был её план. Конечно же, я всем сердцем его приветствовала.

В её голосе прозвенела умоляющая нотка. Она просила Дарренса подтвердить её слова, и он это понял и повернулся с улыбкой к ней.

— Я это очень хорошо знаю, Этни, — мягко сказал он.

Этни облегчённо вздохнула, и беспокойство сошло на некоторое время с её лица.

— Это очень мило со стороны миссис Адэр, — снова заговорил он, — но тебе довольно трудно, ты ведь хотела бы вернуться в родную страну. Я очень хорошо помню фразу, которую Гарри Фивершэм… — он произнёс имя совершенно беззаботно, но после этого на какой-то миг замолчал. Ничто в его лице не выдало того, что пауза была преднамеренная, но Этни всё равно заподозрила. Он прислушивался, думала она, не выдаст ли её какое-нибудь неловкое движение, вызванное страданием. Но она не пошевелилась.

— …фразу, которую Гарри Фивершэм высказал однажды, — продолжал он, — давно, как раз перед тем, как я уезжал из Лондона в Египет. Он, говоря о тебе, выразился так: “Она принадлежит своей стране и, более того, своему графству. Я не думаю, что она сможет обрести счастье где бы то ни было, если это место — за пределами Донегала.” И, припоминая это, я окажусь порядочным эгоистом, если стану удерживать тебя здесь, ведь для тебя эта цена слишком высока.

— Я думала не об этом, — воскликнула Этни, — когда спросила, зачем нам ждать. Это меня сделает ещё большей эгоисткой. Я просто хотела узнать, почему ты предпочитаешь ждать, и почему настаиваешь на этом. Потому что, хотя я надеюсь и молюсь, вкладывая всю свою душу, что ты вновь обретёшь зрение, сам факт излечения, конечно же, не будет иметь никакого значения.

Она говорила медленно, и голос её опять зазвенел мольбой. На этот раз Дарренс не подтвердил её слова, и она повторила их с пущей выразительностью:

— Он не будет иметь никакого значения!

Дарренс вздрогнул, подобно рассеянному, вернувшемуся в действительность.

— Прошу прощения, Этни, — сказал он, — я думал в тот момент о Гарри Фивершэме. Я хочу, чтобы ты рассказала мне кое о чём. Ты говорила давно, ещё в Гленалле, что однажды, возможно, заставишь себя рассказать мне об этом, и вот сейчас я хотел бы узнать. Видишь ли, Гарри Фивершэм был мне другом. Я хочу, чтобы ты рассказала мне о том, что случилось той ночью в “Леннон Хаус”, что разрушило вашу помолвку, а его обратило в изгнанника.

Этни помолчала некоторое время, а затем тихо сказала:

— Я не стану этого делать. С этим покончено раз и навсегда, и я не хочу, чтобы ты впредь обращался ко мне с подобной просьбой.

Но Дарренс и не требовал ответа ни в малейшей степени.

— Ладно, — бодро сказал он, — не буду допытываться. Тебе, наверное, больно отвечать, и я не хочу причинить тебе боль.

— Я не поэтому не желаю ничего говорить, — разъяснила Этни убедительно. Она, выдержав паузу, подобрала слова. — Это не из-за того, что я боюсь боли. Но то, что произошло, произошло так давно… Для меня мистер Фивершэм — человек, которого я хорошо знала и который теперь мёртв.

Они неторопливым шагом направлялись к широкой просеке в ряду деревьев, росших вдоль берега реки, и Этни, пока говорила, оторвала взгляд от земли и увидела, что тот кораблик, который разворачивался — она его заметила, ещё когда стояла в раздумьи на террасе — теперь стоял, воткнувшись носовой частью в отмель. Парус был спущен, а шесток мачты торчал над травянистым берегом садового участка. Рядом стоял человек и рассеянно вглядывался в сторону дома так, будто не знал точно, где находится.

— Вон, у ручья, высадился незнакомец, — сказала она. — Заблудился, похоже. Пойду, покажу ему верное направление.

И она, пока говорила, устремилась вперёд бегом, используя появление чужака как повод расслабиться, хоть и продлится это облегчение не дольше минуты. Она вообразила, что такую разрядку, должно быть, испытывает свидетель в суде, когда судья встаёт и уходит на получасовой обед. Близкая беседа с Дарренсом надолго оставила её с чувством, что она, дав показания, только что отошла от свидетельской тумбы, где подверглась перекрёстному допросу, такому ловкому, что не смогла совершенно чётко воспринять его уклон, хотя с самого начала о нём догадывалась.

Незнакомец тоже сделал ей навстречу несколько шагов. Это был мужчина среднего телосложения, с коротким, вздёрнутым носом, пустыми карими глазами на выкате и усами, придающими ему некоторую свирепость. Он поднял с головы шляпу и обнажил округлый лоб, начавший лысеть.

— Я приплыл из Кингсбриджа, — сказал он, — но никогда раньше не бывал в этом краю планеты. Вы не подскажете, вот этот дом — называется “Пул”?

— Да, и Вы найдёте там миссис Адэр, если подниметесь по ступенькам на террасу, — сказала Этни.

— Я прибыл повидать мисс Юстас.

Этни удивлённо повернулась к нему:

— Я мисс Юстас.

Незнакомец молча рассмотрел её:

— Так я и думал.

Он, прежде чем начать говорить снова, закрутил сначала один ус, потом другой:

— Оказалось несколько хлопотно найти Вас, мисс Юстас. Я проехал такой долгий путь в Гленаллу, и зря! Это довольно тяжело для человека, чей отпуск короток!

— Мне очень жаль, — сказала Этни с улыбкой, — но почему Вы попали в такую беду?

Незнакомец опять подкрутил ус, и опять задержал на ней свой безучастный взгляд, прежде чем заговорил:

— Вы теперь уже, несомненно, забыли моё имя.

— Не думаю, что я когда-либо слышала его, — ответила она.

— О да, слышали, поверьте! Вы слышали его пять лет тому назад. Меня зовут капитан Виллоуби.

Этни отпрянула назад; её румянец сошёл, и щёки побледнели; губы стали прямыми и твёрдыми, а в глазах появилась необыкновенная суровость. В наступившей тишине она сердито смотрела на него.

Но капитан Виллоуби ничуть не смутился. Он не торопился говорить, а когда начал, то — с видом человека, скорее прощающего нарушение правил поведения, чем приносящего свои извинения:

— Я отлично понимаю, что Вы не рады мне, мисс Юстас, но никто из нас не мог предвидеть, что Вы будете присутствовать, когда три белых пера попадут в руки Фивершэма.

Этни отмела оправдание в сторону.

— Откуда Вы знаете, что я присутствовала? — спросила она.

— Фивершэм сказал.

— Вы видели его? — громким криком сорвалось с её губ, словно трепещущее сердце обрело голос. Возглас этот поразил саму Этни настолько же, насколько удивил и капитана Виллоуби. Она приучила себя не думать о Гарри Фивершэме, вычеркнуть его из объектов своих привязанностей, но такое восклицание говорило о том, насколько неполно ей это удалось. Ещё несколько минут назад она говорила о нём как о человеке, представлявшемся ей покойным, и сама верила, что это так.

— Так Вы действительно видели его? — повторила она изумлённо, пристально, с завистью глядя на своего бесстрастного собеседника. — Вы разговаривали с ним? А он с Вами? И когда?

— Год назад, в Суакине. А зачем ещё следовало бы мне оказаться здесь?

Вопрос потряс Этни. Она не догадывалась о правильном ответе; она и в самом деле не владела собой в достаточной степени, чтобы поразмышлять о каком-либо ответе, и даже боялась его, какой бы он ни был.

— Да, — спросила она наконец, медленно и неохотно, — так зачем Вы здесь?

Виллоуби, сняв с груди футляр для писем, медленно открыл его, а затем из одного из кармашков вытряхнул на ладонь своей руки засаленное белое пёрышко, которое протянул Этни:

— Я явился, чтобы передать Вам это.

Этни не взяла его. Более того, она определённо не желала его брать.

— Но зачем? — нетвёрдо спросила она.

— Три белых пера, три отдельных обвинения в трусости были посланы Фивершэму тремя разными людьми. Это — одно из тех самых перьев, что были отправлены из его квартиры в Рамильтон пять лет назад, а я — один из троих, кто их посылал. Я прибыл сообщить Вам, что отзываю своё обвинение и беру своё перо обратно.

— И Вы привезли его мне?

— Он попросил меня об этом.

Этни взяла в свою ладонь перо, такое лёгкое и хрупкое и в то же время столь важное и значимое, и деревья в саду вдруг закружились вихрем вокруг неё. Она осознавала, что капитан Виллоуби что-то говорит, но его голос стал необычайно далёким и слабым, что в общем, досаждало ей, так как она очень хотела услышать всё, что он собирался ей сказать. Ей стало очень холодно, несмотря на солнечный августовский день. Но присутствие капитана Виллоуби, одного из тех троих мужчин, которых она никогда не простит, помогло ей взять себя в руки. Она ни за что не выставит напоказ свою слабость перед любым из участников презренной троицы. Сделав усилие, она пришла в себя в тот момент, когда чуть было не упала в обморок.

— Пойдёмте, — молвила она, — я выслушаю Вашу историю. Ваши новости прямо-таки потрясли меня. Я и сейчас не совсем понимаю.

И она повела его подальше от того открытого пространства, где они стояли, к поросшему травой участку, возвышавшемуся над речкой. С трёх сторон он был огорожен частоколом забора, на заднем плане возвышались вязы и тополя, спереди плескалась, отблёскивая рябью, вода, а за рекой, на другом берегу, тоже росли деревья, и над их верхушками виднелись раскинувшиеся по склонам луга. Брешь в заборе служила входом в этот укромный уголок, а посередине на траве стояла садовая скамейка.

— Ну вот, — сказала Этни, жестом приглашая капитана Виллоуби присесть рядом с ней, — Вы, пожалуй, всё продумайте, и ничего не забывайте. Даже его слова, если их вспомните! Я отблагодарю Вас за его слова.

Белое перо она сжимала в руке. Гарри Фивершэм некоторым образом восстановил свою честь, а она была к нему некоторым образом несправедлива; и вот теперь она узнает, каким. Она не суетилась, и вовсе не чувствовала угрызений совести от того, что была несправедлива. Совесть, несомненно, ещё заговорит — впоследствии, а в данный момент одно лишь признание своей давней несправедливости уже было великим счастьем для того, чтобы смягчиться и отступить. Она, разжав руку, взглянула на перо, и, пока смотрела, все её мысли заполнились воспоминаниями, упрямо подавляемыми в ней так долго, раскаяниями, до сих пор замятыми, которые, как она думала, совсем исчезли из её жизни, и страстными желаниями, уже было обратившимися неизбывной тоской. Её окружали луга Девоншира, воздух, пропитанный солью моря, но сама она вновь перенеслась на пять лет назад, в Дублин, в разгар той весны, что случилась до того, как в Рамильтон прислали перья.

И вот Виллоуби начал свой рассказ, и почти тотчас же исчезли все воспоминания о том времени года.

Этни находилась в самом что ни на есть английском из графств — в графстве Плимута и Дартмута, Бриксхэма и Старта, где красные утёсы береговой черты без умолку твердят о давно минувших веках, так что всякий, заходя в порт, не может не вообразить хоть на минуту, как барки и пинасы[24], дождавшись прилива, отваживались уходить отсюда в открытое Испанское море на долгие поиски приключений. По всему устью и вверх по реке раздавался чеканный лязг — то корабельщики звенели молотками, и по обоим берегам земля была сильна памятью о британских моряках. Но Этни размышляла не над этим. Деревенский пейзаж туманом расплывался перед её глазами, а вместо него проблёскивала временами та чужая и огромная восточная страна, о которой так часто рассказывал ей Дарренс. Деревьями в её видениях оказывались лишь чахлые мимозы посреди пустыни, морем — обширные пространства жёлтого песка, а утёсами — остроконечные пирамиды чёрных скал, круто вырастающих из земли вверх. Доля иронии её положения была в том, что она смогла гораздо более полно ощутить тяжесть испытаний, которым подвергся один её возлюбленный, через доверительность другого.

— Не буду Вас перебивать, — сказала Этни, когда Виллоуби уселся рядом, но едва он успел произнести несколько фраз, как она нарушила своё обещание.

— Я — заместитель губернатора Суакина, — начал он, — мой шеф был в мае в отпуске. Вам в достаточной степени повезло, мисс Юстас, в том, что Вы не знаете, что такое Суакин, особенно в мае. В этом городе не сможет жить ни одна белая женщина. Только ему свойственна та невыносимая жара, от которой плавится всё вокруг. Тяжёлый от морской воды воздух угнетает так, что и ночью не можешь уснуть. Однажды вечером, что-то около десяти часов, пока я сидел на веранде на первом этаже дворца, смотрел в сторону порта и опреснителей и раздумывал, стоило ли вообще идти ложиться спать, мой слуга доложил, что меня — именно меня — хочет видеть один человек, отказавшийся назвать своё имя. Этим человеком оказался Фивершэм. Ночь была тёмная, только лампа горела на веранде, так что я и не узнал его, пока он не подошёл близко.

Тут Этни перебила его:

— Как он выглядел?

Виллоуби наморщил лоб и выпучил глаза.

— Я и в самом деле не знаю, — сказал он неуверенно, — так же, пожалуй, как и другие мужчины, прожившие год-два в Судане, слегка переутомлённые службой и всё такое.

— Впрочем, это неважно, — сказала Этни со вздохом разочарования. Пять лет она не слышала ни слова о Гарри Фивершэме и явно жаждала новостей о нём, поговорок, присущих ему, телодвижений, узнаваемых в нём. Она по-женски беспокоилась об его телесном здоровье, желала знать, изменился ли он лицом и статью, и если да, то как и в какой мере. Но, едва взглянув на тупую, отсутствующую физиономию капитана Виллоуби, она поняла, что должна будет обойтись без этих частностей, сколько бы ни расспрашивала о них.

— Прошу прощения, — сказала она, — пожалуйста, продолжайте.

— Я спросил, что ему нужно, — снова заговорил Виллоуби, — и почему он не записался на приём.

— В таком случае ты не захотел бы видеть меня, — ответил он и вынул из кармана пачку писем. А письма эти, мисс Юстас, были написаны давным-давно генералом Гордоном в Хартуме. Вниз по Нилу послали гонца с ними, и так они попали в Бербер. Но как раз в тот день, когда они достигли Бербера, город был сдан махдистам. Абу Фатма, вестовой, нёсший их, спрятал их в стене дома одного араба по имени Юсуф, который торговал на рынке каменной солью. Абу затем был брошен в тюрьму по подозрению, откуда сбежал в Суакин, а письма пролежали в той стене до тех пор, пока Фивершэм не достал их. Я, просмотрев их, увидел, что они уже не имели никакой важности, и спросил Фивершэма напрямик — почему, дескать, продолжить действительную службу в своём полку у тебя не хватило смелости, а их ты, рискуя головой, отправился добывать?

Стоя на веранде перед гладью воды в бассейне, Фивершэм спокойно и без преувеличения рассказал свою историю. Он поведал о том, как столкнулся с Абу Фатмой в Суакине, как замыслил вернуть утраченные письма, как они вдвоём доехали до Обака, а поскольку Абу Фатма дальше ехать не осмелился, то он один, сев верхом на своего серого осла, отправился в Бербер. Он не скрыл даже того приступа паники, охватившего дрожью все его члены, когда он впервые увидел низкие бурые стены города и башнями возвышавшиеся сзади, вдоль берега Нила, финиковые пальмы, и заставившего его бегом броситься в пустоту пустыни, под палящие лучи солнца, как бесхарактерное, порождённое страхом существо. Однако одну вещь он опустил. Он ничего не сказал о тех часах, которые провёл, растянувшись на горячем песке с задранной на голову рубахой, когда через страны и моря призвал к себе женское лицо, и только усилие воли помогло ему выдержать её полный печали взгляд.

— Он вошёл в Бербер на закате солнца, — сказал капитан Виллоуби, и это всё, что он имел сказать. Но для Этни Юстас этого было достаточно. Она глубоко, с облегчением вздохнула, черты её лица смягчились, в серых глазах появился свет, а на губах улыбка.

— Он вошёл в Бербер, — тихо повторила она.

— И обнаружил, что старый город разрушен по приказу Эмира, и что стал строиться новый за пределами его южных границ, — стал продолжать Виллоуби. — Все вехи, по которым Фивершэм собирался опознавать дом, где были спрятаны письма, были уничтожены — крыши сорваны, дома снесены, фасады растащены. Узкие ходы, соединяющие пять дворов, теперь усыпанных грудами хлама — именно так Фивершэм описал то место — тут и там пересекались друг с другом. Сквозь проломы проглядывали звёзды. Тут и там возвышалось что-то похожее на полуразрушенные башни, оставшиеся от домов богачей. И не было никакой надежды найти на этих пустырях, среди каменной крошки, хоть какой-то признак, способный сообщить о том, где стояла мазанка Юсуфа, торговавшего некогда на рынке каменной солью, и лисы уже прорыли там свои норы.

С лица Этни сошла улыбка, но, взглянув опять на белое перо, лежащее на её ладони, она рассмеялась с великим удовольствием. Оно, пожелтевшее от пыли пустыни, служило доказательством, что в этой истории нет ни единого лживого слова.

— Продолжайте, — сказала она.

Виллоуби рассказал о том, как к Абу Фатме, к Колодцам Обак были посланы негр и осёл.

— Фивершэм пробыл в Бербере две недели, — продолжал Виллоуби. — В течение недели он приходил каждое утро к колодцу и ждал возвращения негра из Обака, и ещё неделю, пока негр искал Юсуфа, торговавшего некогда каменной солью на базаре. Я сомневаюсь, мисс Юстас, что Вы сможете понять, как бы ни старались, что, должно быть, означали те полмесяца для Фивершэма — тревоги и опасности, и постоянное ожидание того, что вот-вот его окликнет чей-то голос и потребует остановиться, и сожмёт плечо чья-то тяжёлая рука; и назойливые мысли о том, что если его схватят, то самым мягким наказанием для него будет смерть. Я представляю себе тот город — город на песке, с низкими домами, широкими улицами и выкопанными тут и там ямами, из которых берётся грязь для строительства домов, город под раскалённым солнцем, обжигающим до волдырей, и небом, не дающим тени. И ни одного тёмного уголка, где бы спрятаться. Весь день по этим улицам снуют туда-сюда, толкаясь и крича, толпы народа, потому что у махдистов политика такая — переполнить города людьми, чтобы за всеми присматривать, и чтобы каждый второй доносил на соседа. Фивершэм не смел искать ночлега под крышей, ибо не доверял собственному языку. Покупая каждый день в лавках еду, он опасался вступать в любые разговоры. Ночевал он где-то на опустевших просторах старого города, в разрушенном пятидворьи. По этой же причине ему нельзя было днём красться переулками, иначе всякий спросил бы его, что он там делает; нельзя было прислушиваться к чужой речи в людных местах в надежде случайно услышать имя Юсуф, иначе другие бездельники начали бы над ним подтрунивать и тем самым вовлекли бы в свой разговор. И не осмеливался он в дневное время бродить по тем раскрошенным развалинам. С восхода до заката он должен был быстрым шагом ходить по городу, как человек, поглощённый срочным, не позволяющим отлагательства делом. И это продолжалось полмесяца, мисс Юстас! Как утомительно, как тяжело так жить! А Вы как считаете? Жаль, что я не умею рассказывать так же живо, как он рассказывал мне той ночью на балконе Суакинского дворца.

Этни тоже всей душой сожалела об этом. В ту ночь Гарри Фивершэм поведал капитану Виллоуби свою историю настолько правдиво, что даже по прошествии пятнадцати месяцев это лишённое воображения существо почувствовало контраст и недосказанность в собственной манере повествования.

— Перед нами была тихая гавань Красного моря, а сверху светили африканские звёзды. Фивершэм говорил насколько возможно тихо, с особой тщательностью подбирая слова и глядя мне прямо в лицо, будто заставлял понять и посочувствовать. Даже когда раскуривал сигару, он не отвёл глаз (к тому моменту я уже предложил — да-да, уверяю Вас, мисс Юстас! — уже предложил ему сигару и стул). Он впервые за четыре года сидел рядом с одним из равных себе, и вообще с кем бы то ни было из соотечественников, на равных основаниях. Так он мне сказал. Жаль, что я не могу вспомнить всего, что он мне сказал.

Виллоуби, остановившись в беспомощности, долго раскидывал мозгами и бросил в конце концов эту затею.

— Ну и вот, — снова заговорил он, — после того, как Фивершэм проторчал две недели в Бербере, негр разузнал, что Юсуф соль больше не продаёт, а возделывает дурру на небольшом поле у реки. От Юсуфа Фивершэм добился подробностей, достаточных для того, чтобы привести его к тому дому, внутри стены которого были спрятаны письма. Но Юсуфу более нельзя было доверять. Возможно, акцент выдал Фивершэма. Наиболее вероятным предположением является такое — Юсуф принял Фивершэма за шпиона и решил, что будет мудро опередить его и признаться эмиру Мохаммеду-эль-Хаиру в том, что он якобы и сам имел отношение к спрятанным письмам. Это, однако, всего лишь догадка. Важно другое. В ту же ночь Фивершэм один отправился в старый Бербер.

— Один?! — воскликнула Этни. — И что потом?

— Он отыскал дом — шестой в ряду, обращённый фасадом на узкую улочку. Передняя стена была разрушена, но две боковые и задняя ещё стояли, и в задней изнутри лежали письма, три фута от пола и два — от угла по правую руку. Фивершэм, расковыряв ножом грязевые[25] кирпичи, сделал дыру, в которую смог просунуть руку. Стена оказалась толстой, и он ковырял всё глубже, то и дело пытаясь нащупать свёрток, и вот наконец его пальцы сжали его и вытащили наружу; и только он сунул его под полу своего джиббеха, как сзади на него упал свет фонаря.

Этни вздрогнула, как будто сама попала в ловушку. Она представила себе то широкое пятидворье со снесёнными крышами, лишь башни торчат тут и там, выделяясь на фоне неба, улицы пусты, и мёртвая тишина царит под звёздами, только из нового города доносятся крики и барабанный бой, да яркие огни ослепительно сверкают оттуда; и вот Гарри Фивершэм там один, и письма у него в руках, и, к слову сказать, часть вины его уже искуплена, и тут свет фонаря падает на него в том укромном уголке! В тот миг Этни весьма отчётливо увидела и место действия, и последовательность происходящего, и, даже держа на ладони перо, еле-еле смогла заставить себя поверить, что Гарри Фивершэм сбежал.

— Ну-ну, продолжайте же! — попросила она.

— Он стоял лицом к стене, а свет шёл с улицы позади него. Он не повернулся, но краем глаза смог заметить складки белого халата. Он незаметно, наощупь, проверил, надёжно ли спрятан свёрток, и сделал это с таким хладнокровием и тщательностью, что сам этому очень удивился в тот момент. Такое потрясение не только напрягло его нервы, но и заставило сосредоточиться, вызвало просветление ума, до тех пор незнакомое ему. Пальцы дрожали, он это заметил, когда завязывал узелки, но это было от перевозбуждения, а не от вызванной суетой спешки. Его разум работал быстро, но совершенно холодно и целенаправленно. Он абсолютно чётко заключил, что должен был предпринять. Каждая из его способностей сейчас необыкновенно прояснилась, но осталась в то же время необыкновенно спокойной. Зажав в руке нож, он глянул по сторонам и бросился на тех двоих, что поджидали его. Фивершэм подбежал к человеку, который держал фонарь, и, не забывая об острие копья и наклонив голову, поднырнул под него и отбил левой рукой, затем в прыжке нанёс удар правой. Араб упал, а его фонарь погас.

Фивершэм перепрыгнул через завёрнутое в белый халат тело и побежал на восток, в сторону открытой пустыни, но без паники — таким собранным он ещё никогда не был. Его преследовал второй солдат, но Гарри предвидел то, что его будут преследовать, и в этом даже была необходимость, раз ему требовалось убежать. Обогнув угол, он затаился за стеной и, как только бегущий за ним араб показался, подпрыгнул и повис у него на плечах. И опять в прыжке нанёс удар.

В этом месте своего рассказа капитан Виллоуби остановился и повернулся к Этни. Он хотел сказать что-то такое, что сбило его с толку и в то же время поразило, и он заговорил с желанием услышать объяснение.

— Самым странным в тех коротких минутах ярости было то, — сказал он, — что Фивершэм не чувствовал никакого страха. Я этого не понимаю. А Вы? Начиная с того момента, как фонарь осветил его сзади, и до конца, когда он, обратив свои стопы на восток, побежал по ходам, заваленным обломками стен, в пустыню, к Колодцам Обак, он не чувствовал страха.

Для капитана Виллоуби эта часть истории Гарри Фивершэма оказалась наиболее таинственной. Человек так убоялся попасть на поле брани, что предпочёл подать в отставку, дабы не предстать перед такой возможностью; но тем не менее, в минуту нависшей над ним крайней опасности страха он не ощущал. Вот почему капитан Виллоуби обратился за объяснением к Этни.

Для Фивершэма же никакой тайны не существовало вовсе, он ощущал лишь глубокую душевную горечь. Там, в Суакине, он сидел на веранде, подтачивая край стола тем самым ножом, которым тогда, в Бербере, добывал письма; этот нож очень пригодился ему, ведь благодаря этому оружию и погас за его спиной фонарь — единственный предмет, тускло светящий посреди обширного пространства городских руин. Гарри намеренно не очищал его от крови и берёг, как драгоценность, в течение всего полного тревог и опасностей пути в Суакин, через пустыню, длиной в двести сорок миль; из всех его личных вещей он дорожил ножом, наряду с белыми пёрышками, больше всего на свете, и не только потому, что он послужил бы подтверждением его рассказа для капитана Виллоуби, но прежде всего потому, что данный предмет оружия позволял ему самому верить и осознавать происшедшее. Бурая, спёкшаяся ржа расползлась по всему лезвию, и в первые двое суток своего пути, когда он был один, передвигался перебежками и то и дело прятался, когда ужас погони настигал его по пятам, он часто вынимал нож из нагрудного кармана, подолгу, с недоверием, глядел на него и плотно прижимал к себе, словно этот предмет мог успокоить его. Вечером второго дня он заблудился в дюнах Обака и бродил понапрасну до тех пор, пока его небольшой запас фиников и воды не иссяк, а сам он, споткнувшись, не упал ниц, томимый жаждой и голодом и ослабевший; так он лежал, с горечью осознавая, что Абу Фатма и Колодцы находились где-то совсем рядом, в пределах мили от него. Но даже в те минуты изнеможения нож оставался для него талисманом и помощником. Зажав рукоятку из грубого дерева, слишком маленькую для руки чужеземца с Запада, он провёл пальцами по шершавой, похожей на ржавчину крови на клинке, и оружие заговорило с ним, и приказало ему мужаться, ибо он уже однажды подвергся испытанию и не ударил в грязь лицом. Однако задолго до того, как он увидел белые дома Суакина, это приподнятое, радостное чувство исчезло, а нож стал символом тех напрасных мук, что он испытывал в отрочестве, и того жалкого безрассудства, которое возобладало в нём, когда он подавал документы на отставку с военной службы. Он понял теперь смысл слов, высказанных ему лейтенантом Сатчем в зале гриль-ресторанчика “Крайтирион”, когда тот процитировал Гамлета в качестве примера: “От той, которую предвидел, о которой думал, которую представлял в действии и в следствии — от неё он уклонялся. И тем не менее, когда настал, резко и внезапно, момент действовать, потерпел ли он неудачу?” И вот в одну из майских ночей четыре года спустя Гарри Фивершэм сидел на веранде капитана Виллоуби и, подтачивая стол своим ножом и вспоминая те слова, повторял снова и снова с горькой беспощадностью в голосе: “То был обман чувств, причинивший великие страдания женщине, которую я защищал бы от страданий. Но я поплатился за всё сполна, поскольку и моя жизнь оказалась разбитой.”

Капитан Виллоуби не смог понять, так же, как не смогли ни генерал Фивершэм, ни Этни. Однако Виллоуби смог во всяком случае запомнить и пересказать, да и Этни образумили пять несчастных лет, прошедших с той ночи, когда Гарри Фивершэм, в комнатушке, примыкающей к залу в “Леннон Хаус”, поведал ей о своём воспитании, об утрате матери, о непреодолимой бездне, пролегшей между ним и отцом, и о страхе позора, который уродовал окружающий его мир и не давал покоя ни днём, ни ночью.

— Да, то был обман чувств, — воскликнула она, — я понимаю. Я могла бы понять это уже давно, да не смогла. В тот момент, когда появились эти перья, он, глядя мне прямо в глаза, очень простыми словами рассказал, почему их прислали. Затем о них узнал мой отец, и он, оставаясь совершенно спокойным, дождался, чтобы посмотреть старику в лицо.

Этни не знала ещё об одном похожем случае. Гарри Фивершэм съездил в Брод Плэйс, что в графстве Саррей, где не менее непоколебимо признался во всём старому генералу. Хотя Этни знала достаточно много.

— Он избегал вероятности струсить, а не вероятности испытать боль, — воскликнула она, — ах, был бы он чуточку постарше, да чуточку менее уверен в понятиях, да чуточку менее ограничен умом! Тогда я послушала бы его, тогда бы поняла! И во всяком случае, наверное, не была бы такой жестокой.

Не в первый уже раз её обуяли угрызения совести за то, четвёртое, перо, что она добавила к трём другим. Она сидела молча, придавленная ими. Однако капитан Виллоуби был человек упрямый, и ни при каких обстоятельствах не желал признавать ошибку. Он увидел, что совесть Этни, пусть косвенно, уличала и его, а терпеть это он не был готов.

— Да. Однако эти тонкие различия с практической точки зрения и вовсе неуловимы, — сказал он. — Не тонкие различия правят миром, и я не могу заставить себя подумать, что мы, трое мужчин, вообще были в чём-то виноваты, а раз не были, то и у Вас нет никаких причин для самобичевания.

Этни не успела задуматься над тем, что он конкретно имел в виду, упомянув в конце своего высказывания о ней, поскольку, когда он самодовольно откинулся на спинку скамьи, внутри неё внезапно вспыхнула злоба на него. Во время рассказа она, поглощённая его речью, перестала приглядываться к нему. Теперь же, когда он закончил, она оглядела его с головы до ног. Глупость и упрямство на лице этого человека стали ей заметны. “Как он смеет решать за них, за своих самых подлых на свете друзей, не говоря уже о Гарри Фивершэме?” — задала она вопрос самой себе и в тот же миг вспомнила, что сама поддержала тот приговор. По всему телу, покалывая вены, растёкся стыд. Она сидела, поджав губы и продолжая боковым зрением следить за Виллоуби, словно ждала, когда он вновь откроет рот, чтобы сразу же наброситься на него и растерзать беспощадно. Во время повествования была заметна его некоторая снисходительность по отношению к Фивершэму. “Пускай же он воспользуется ей снова,” — решила Этни. Однако капитан Виллоуби не произнёс больше ничего, и Этни сама нарушила молчание.

— Кто из вас троих первым решил послать перья? — вызывающе спросила она. — Не Вы?

— Нет. Я думаю, это был Тренч, — ответил он.

— Ах, Тренч! — воскликнула Этни и злобно ударила рукой, сжимавшей перо, о ладонь другой руки. — Я запомню эту фамилию!

— Но я тоже причастен, — уверял её Виллоуби, — и вовсе не уклоняюсь от ответственности. Я весьма сожалею, что мы причинили Вам боль и вызвали раздражение, но я не нахожу какой-либо ошибки в том, что произошло. Я беру своё перо обратно и снимаю обвинение. Но всё это сделали Вы.

— Сделала я? — спросила Этни. — Что Вы имеете в виду?

Капитан Виллоуби резким движением повернулся к собеседнице:

— Бывает, что мужчина, живущий в Судане, всё-таки не превращается в невежду, не замечающего женщин и одной их прекрасной черты — всепрощения. Вы отдали перья Фивершэму, чтобы он мог искупить вину и спасти свою честь. Это очевидно.

Этни вскочила на ноги ещё до того, как капитан Виллоуби закончил своё высказывание, и в совершенно неподвижной позе встала перед ним, отвернув лицо. Виллоуби, сам того не ведая, как это случается с глупыми людьми, на сей раз поразил её проницательностью, добиться которой своим умом он никогда бы не смог. Он неожиданно указал Этни путь, который она могла бы избрать, но не сделала этого, и угрызения совести совершенно ясно дали понять, что ей следовало пойти именно тем путём. Но она умела показать, на что способна. Она не искала способ оправдать себя в собственных глазах, но и не собиралась позволять Виллоуби развивать далее его неправильное представление. Она признала, что ей тогда не достало милосердия и справедливости, и радовалась этому, поскольку её просчёт означал для Гарри Фивершэма возможность возвыситься.

— А не могли бы Вы повторить то, что сейчас сказали? — попросила она тихим голосом, — только, прошу Вас, как можно медленнее.

— Вы отдали перья, вложив их в руку Фивершэма…

— Он сам Вам об этом сказал?

— Да, — сказал Виллоуби и продолжил, — чтобы он смог, проявив впоследствии храбрость, заставить людей, их пославших, забрать их обратно, и тем самым восстановить свою честь.

— Но не он же Вам об этом сказал?

— Нет, это я предполагаю так. Видите ли, позор Фивершэма был, на первый взгляд, несмываем. Случай мог никогда не представиться — вероятность была слишком мала. Судя по тому, как всё происходило, Фивершэм мог провести в ожидании на Суакинском базаре ещё три года, прежде чем ему выпал бы шанс. Нет, мисс Юстас, для зарождения подобного плана мужчине требовалась женская верность и ободрение, только тогда он смог бы осуществить его.

Этни, рассмеявшись, опять повернулась к нему. Её нежное лицо сияло гордостью, более того — гордость, казалось, неким невообразимым способом освящала её, придавала глазам милосердие, улыбке на губах — доброту, а щекам — яркий, неземной румянец. И Виллоуби, глядя на неё, превзошёл самого себя.

— Да! — вскричал он, — Вы были той женщиной, которая замыслила это искупление.

Этни, счастливая, рассмеялась опять.

— А о четвёртом белом пере он Вам рассказал? — спросила она.

— Нет.

— Я открою Вам правду, — сказала она, снова садясь на своё место. — Этот план, от начала до конца, был рассчитан на его изобретательность, и я не поощряла его к исполнению задуманного. Вплоть до сегодняшнего дня я не слышала о нём ни слова. После того ночного бала в Донегале я не получала известий от мистера Фивершэма и не слышала никаких новостей о нём. Я попросила его тогда поднять эти три пёрышка, потому что они предназначались для него; я хотела показать ему, что согласна с обвинениями, символами которых они были. Это кажется жестоким, но я сделала больше. Я вырвала из своего веера четвёртое белое перо и протянула ему, чтобы он и его взял с собой. Справедливости ради Вы должны об этом знать. Я хотела положить конец, раз и навсегда и вовеки веков, не только своему знакомству с ним, но и любому доброму воспоминанию, которое он может сохранить, любой доброй мысли о нём, которая может остаться во мне. Я хотела удостовериться сама, и хотела также, чтобы он был в этом уверен, что мы будем друг для друга чужими с тех пор и… и потом тоже, — последние слова она произнесла шёпотом. Капитан Виллоуби не понял, что она подразумевала под ними. Возможно, это поняли бы лишь лейтенант Сатч и сам Гарри Фивершэм.

— Я немало печалилась и сожалела о том, что совершила, — продолжала она, — да, да! Я, наверное, с тех самых пор жалею об этом, и ни на минуту за все эти пять лет не забыла о четвёртом белом пёрышке и о том, с каким спокойствием, с каким чувством достоинства он взял его. Но сегодня я довольна. — Голос её, хоть и тихий, прозвенел обилием высоких нот, подчёркивая, какой гордостью она была исполнена, — О да, я очень рада! Потому что то, что он совершил — его замысел, его поступок, и то и другое — его, а именно этого я и хотела. Я не принимала никакого участия в содеянном им, и очень этим горжусь. Ему не потребовались ни женская верность, ни ободрение.

— Но он всё же прислал это Вам, — сказал Виллоуби, с некоторым замешательством указывая на перо, которое держала Этни.

— Да, — ответила она, — да! Он понимал, что я буду рада. — С этими словами она прижала перо к груди и так, с сияющими глазами, просидела некоторое время, до тех пор, пока Виллоуби, вскочив на ноги, не показал жестом на дыру в заборе, сквозь которую они проникли на этот ограждённый участок.

— Бог мой! Джек Дарренс! — воскликнул он.

В проёме дыры, служившей единственным входом и выходом отсюда, стоял Дарренс.

Этни совершенно позабыла о самом существовании полковника Дарренса. С того момента, когда капитан Виллоуби вложил слегка засаленное перо, бывшее когда-то белым, а теперь жёлтое, ей в руку, в её голове не было мыслей ни о ком другом, кроме Гарри Фивершэма. Она привела Виллоуби в этот окружённый изгородью укромный уголок, а его рассказ поглотил её и причинил страдания её памяти, когда её переполняли те или иные подробности, связанные с Гарри, его жесты, голос, взгляд — всё то, чего не хватало в рассказе её собеседника. Она, увлечённая, вознеслась к небесам из августовского сада, с его солнечным светом и красками цветов, и те пять скучнейших, наводящих тоску лет, в течение которых она высоко держала голову и приветствовала окружающий мир храброй улыбкой, разом стёрлись из её жизни. Насколько изнурительными были те годы, она, может быть, и не поняла вовсе. И вот она, подняв голову, увидела возле изгороди Дарренса.

— Тише! — попросила она Виллоуби; её лицо побледнело, и на мгновение глаза плотно закрылись от приступа боли. Однако времени, чтобы тратить его на потворствование собственным чувствам, не было. Беседа с капитаном Виллоуби протяжённостью в несколько минут оказалась праздником, но этот праздник кончился. Она вновь — и срочно — должна принять на себя обязательства, которыми те пять лет обременили её. Раз уж она не смогла выполнить такое трудное задание, как забвение — а теперь она отлично понимала, что никогда его не выполнит, — то ей следует очень хорошо постараться и не подать виду, что она не забыла. Дарренс должен продолжать думать, что для неё замужество есть нечто большее, чем дружба.

Он стоял у самого входа на их участок, он уже вошёл в него. Он ведь догадывается так быстро, и не было бы разумно давать ему возможность встретиться с капитаном Виллоуби, или даже узнать о его приезде. Этни огляделась в надежде убежать, хотя прекрасно знала, что это напрасно. Спереди текла река, а сзади и по бокам их окружал высокий и плотный забор. Вход сюда был только один, и Дарренс сейчас перегородил собой ведущую к нему тропинку.

— Сидите тихо, — шёпотом сказала она, — Вы его знаете?

— Конечно. Мы три года были вместе в Суакине. Я слыхал о том, что он ослеп. И рад узнать, что это неправда. — Он это сказал, обратив внимание на свободную осанку Дарренса.

— Говорите тише, — ответила Этни, — это правда. Он и есть слепой.

— Вот никогда бы не подумал! Утешать вроде бесполезно… Что мне ему сказать?

— Ничего не говорите!

Дарренс по-прежнему стоял у входа и, казалось, смотрел прямо на их скамейку.

— Этни, — он скорее произнёс имя, а не воскликнул, и этот спокойный, невопрошающий голос создал иллюзию того, что он яснее ясного видел всё вокруг.

— Не может быть, что он слепой, — сказал Виллоуби, — он видит нас.

— Он ничего не видит.

Дарренс вновь позвал: “Этни”, теперь погромче, и в голосе послышалось сомнение.

— Слышите? Он не уверен, — прошептала Этни. — Продолжайте сидеть смирно!

— Но почему?

— Он не должен знать о том, что Вы здесь, — она, крепко схватившись, удержала его за руку, чтобы он не стал вставать. Виллоуби не ответил на оклики — жест Этни вынудил его молчать. Она сама, как-то странно съёжившись, сидела очень тихо, и того же требовала от него; даже дыхание она сдерживала; она неотрывно смотрела на Дарренса, в глазах её отразился страх, а лицо застыло в напряжении, и Виллоуби, глядя на неё, разволновался, и его волнение становилось всё сильнее из-за её явного предчувствия чего-то. Он сам невольно начал бояться, как бы его и её не обнаружили.

— Он идёт прямо к нам, — прошептал он.

— Молчите и замрите!

— Этни! — снова крикнул Дарренс. Он уже прошёл по участку некоторое расстояние по направлению к скамейке. Этни и капитан Виллоуби сидели неподвижно и наблюдали за ним. Он подошёл к скамье спереди и встал лицом к ним. Он точно видит, подумал Виллоуби. Его глаза были направлены на них, а сам он стоял непринуждённо; казалось, он вот-вот заговорит. Даже Этни, отлично знавшая, что он не зряч, засомневалась в своей уверенности.

— Этни! — сказал он снова спокойным, как и в первый раз, голосом, но поскольку ответа опять не последовало, он пожал плечами и повернулся к реке. Теперь он был обращён к ним спиной, но опыт уже научил Этни понимать его поведение по почти неразличимым признакам, потому что лицо его теперь так мало рассказывало ей. Что-то в его осанке, в посадке головы, в той беспечности, с которой он размахивал тростью, говорило ей о том, что он слушал, точнее — вслушивался изо всех сил. Она ещё крепче сжала плечо Виллоуби. Они оставались в таком положении примерно минуту, после чего Дарренс, резко развернувшись, быстрым шагом направился к скамейке. Этни, однако, к тому времени уже знала об изобретательности этого человека, и была готова к подобному неожиданному движению. Она не шевелилась, и не было слышно ни малейшего шелеста её юбки, а рука по-прежнему прочно удерживала Виллоуби.

— Интересно, где же она может быть? — вслух сказал Дарренс сам себе, направился назад и покинул участок. Этни не отпускала руку капитана Виллоуби до тех пор, пока Дарренс не скрылся из виду.

— Надо же! Ещё бы чуть-чуть… — сказал Виллоуби, когда наконец-то ему было дозволено говорить, — представляете, если бы Дарренс уселся прямо на нас?

— Зачем представлять, если этого не случилось? — Этни была спокойна. — Вы мне обо всём рассказали?

— Насколько я помню.

— И всё то, о чём Вы мне рассказали, случилось весной?

— Весной прошлого года, — сказал Виллоуби.

— Вот как! Хочу задать Вам один вопрос. А почему Вы прошлым летом не принесли мне это перо?

— В прошлом году мой отпуск был коротким, и я провёл его в горах к северу от Суакина, охотясь на каменных козлов[26].

— Понятно, — всё так же спокойно сказала Этни, — надеюсь, Вы позабавились на славу.

— Да, неплохо.

Прошлым летом Этни была свободна. Если бы Виллоуби приехал тогда домой с хорошими новостями, а не стрелял бы каменных козлов в горах Джебел Арафт, то её жизнь полностью изменилась бы. В душе её зародился громкий крик: “Ну почему Вы тогда не приехали?” Однако внешне она не подавала никаких признаков того, что Виллоуби своим промедлением причинил ей непоправимый ущерб. У неё было самообладание женщины, когда-то уже подвергшейся жестоким испытаниям, и она заговорила столь беззаботно, что Виллоуби поверил, будто её вопросы вызваны всего лишь любопытством.

— Но Вы ведь могли написать, — предположила она.

— Фивершэм не говорил о какой-то спешке. К тому же, объяснять в письме было бы долгим и трудным делом. Он попросил меня поехать к Вам, как только представится возможность, а такой возможности до этого у меня не было. Честно говоря, я считал вполне вероятным, что по прибытии узнаю о том, что Фивершэм вернулся раньше меня.

— О нет, — ответила Этни, — этого и быть не могло. По-прежнему остаются ещё два пера, которые ему следует искупить, до того как он попросит меня взять назад моё.

Виллоуби помотал головой:

— Фивершэм никогда не сможет убедить Каслтона и Тренча, чтобы они сняли свои обвинения, как он убедил меня.

— Почему нет?

— Майор Каслтон погиб при Тамае, когда их каре было разбито.

— Погиб? — воскликнула Этни и рассмеялась коротко, будто удовлетворённая чем-то. Виллоуби повернулся и уставился на неё, не доверяя тому, что услышал. Однако её лицо совершенно чётко говорило ему, что она вполне довольна. Этни была кельткой, и по-кельтски считала, что смерть не имеет большого значения. Она также умела ненавидеть, и была тверда, как сталь, по отношению к людям, которых ненавидела. А этих троих мужчин она ненавидела чрезвычайно. Она действительно однажды согласилась с ними и вручила Гарри Фивершэму четвёртое по счёту перо, лишь ради того, чтобы выразить своё согласие, но сейчас не тревожила этим свою голову. Она была очень рада услышать, что майор Каслтон покинул мир живых, и с ним покончено.

— А полковник Тренч — тоже? — спросила она.

— Нет, — отвечал Виллоуби. — Вы разочарованы? Но с ним дела обстоят ещё хуже. Он был в разведке, столкнулся с противником и был захвачен в плен. Сейчас он в тюрьме, в Омдурмане.

— Вот как! — произнесла Этни.

— Не думаю, что у Вас есть хоть малейшее представление о том, — сурово сказал Виллоуби, — что означает омдурманский плен. Если бы было, то, какую бы неприязнь Вы ни испытывали к несчастному, Вам стало бы его хоть немного жаль.

— Не стало бы, — упрямо сказала Этни.

— Я расскажу Вам кое-что из того, что представляет собой та тюрьма.

— Не надо. Я не желаю слышать о полковнике Тренче. К тому же, Вам нужно уходить. Но сначала скажите мне вот что, — сказала она, вставая со своего места, — что стало с мистером Фивершэмом после того, как он отдал Вам перо?

— Я сказал ему, что он, дескать, сделал всё, чего от него следовало ожидать, а он принял мой ответ, потому что поднялся на борт первого же парохода, заходившего в Суакин по пути в Суэц, и таким образом покинул Судан.

— Я должна выяснить, где он теперь. Он должен вернуться. А деньги — были ли они нужны ему?

— Нет. Он продолжал тянуть деньги из отцовского кошелька, и говорил мне, что у него их более чем достаточно.

— Я рада этому, — сказала Этни и, велев Виллоуби ждать её возвращения, пошла сама посмотреть и убедиться, что на их пути никого нет. Сад был совершенно пуст. Дарренса в нём не было, а огромная, выполненная в камне терраса перед домом, и сам дом, с его полосатыми маркизами[27], выглядели сонным царством. Время близилось к часу, и даже птички затаились в ветвях деревьев, и это странное спокойствие сада отразилось на чувствах Этни. Над клумбами сонно жужжали пчёлы, да с дальнего берега реки, откуда-то с луговых склонов, доносился зовущий кого-то мальчишечий голос. Она вернулась к капитану Виллоуби.

— Теперь Вы можете идти, — сказала она, — я не смогу сделать вид, что стану дружить с Вами, капитан Виллоуби, но с Вашей стороны было очень мило разыскать меня и рассказать свою историю. Вы ведь сейчас же отправитесь обратно в Кингсбридж? Я так на это надеюсь, ведь я совсем не хочу, чтобы полковник Дарренс узнал о Вашем визите или о чём-нибудь из того, что Вы мне рассказали.

— Но Дарренс был другом Фивершэма, близким другом, — возразил Виллоуби.

— Он совершенно ничего не знает о том, что какие-то там перья были посланы мистеру Фивершэму, поэтому и нет необходимости сообщать ему, что одно из них было взято обратно, — ответила Этни. — Он не знает, из-за чего была разорвана моя помолвка с мистером Фивершэмом, и я не хочу, чтобы он узнал. Ваш рассказ осведомит его, а он не должен быть осведомлённым.

— Но почему? — спросил Виллоуби. Он был упрям от природы, и прежде чем дать обещание молчать, хотел узнать причину. И Этни сразу же разъяснила её ему очень простыми словами.

— Я помолвлена с полковником Дарренсом, — сказала она. Она боялась, что Дарренс уже заподозрил, что никакое более сильное, чем дружба, чувство не связывало её с ним. Если бы он услышал, что вина, разбившая её помолвку с Гарри Фивершэмом, оказалась самым отважным образом искуплена, то, несомненно, избрал бы новый путь. Единственное, что ему бы оставалось — это лишить себя её. Нет, упрямо убеждала она себя, этого он бы делать не стал. Она была искренне привязана к нему, и было бы неприлично обнаруживать свою радость по поводу того, что если она пожертвует своей честью, то честь Гарри Фивершэма будет спасена.

Капитан Виллоуби, поджав губы, присвистнул.

— Помолвлены с Джеком Дарренсом! — воскликнул он, — выходит, я попусту потратил время, доставив Вам это перо, — при этом он указал на него. Она, держа пёрышко на открытой ладони, резко отдёрнула руку, будто на мгновение испугалась, что он отнимет его у неё.

— Я весьма благодарна Вам за это, — произнесла она в ответ.

— В этом есть какая-то неразбериха, не так ли? — заметил Виллоуби. — Мне кажется, что Фивершэма постигла незаслуженно тяжёлая участь. Но не менее тяжёлая участь постигла и Джека Дарренса, если задуматься. — После этого он посмотрел на Этни. Он обратил внимание, как оберегала она своё пёрышко, припомнил сияние в её глазах, с которым она слушала его рассказ, те нотки нетерпения в голосе, которым она задавала вопросы, и добавил:

— Я не удивлюсь, если окажется, что та же участь постигла и Вас, мисс Юстас.

Этни не ответила ему, и они вместе, покинув участок, направились к тому месту, где Виллоуби причалил свою лодку. Она второпях подталкивала его с берега вниз, к кромке воды, чтобы он поскорее уплыл прочь, оставшись неопознанным.

Однако Этни не учла того, что миссис Адэр, всё утро наблюдавшая за ней, заметила много интересного в её поведении. Из окна гостиной она следила за тем, как Этни и Дарренс встретились у ступенек террасы, а затем пошли по направлению к устью, заметила в широком пространстве между деревьями кораблик, севший на мель, видела, что на берег высадился какой-то человек, а Этни, отделившись, устремилась вперёд, чтобы подойти к нему. Она не была бы миссис Адэр, если бы в такую минуту покинула пост наблюдения, и из-за укрытия штор продолжала слежку с тем любопытством, с которым деревенские женщины занавешивают окна, чтобы, оставшись незамеченными, получше разглядывать шагающего по улице приезжего. Этни и человек из лодки отвернулись от неё и вскоре исчезли среди деревьев, забыв о Дарренсе и оставив его одного. Миссис Адэр сразу же вспомнила о скрытом участке на берегу, у самой воды. Прошло некоторое время, но парочка не появилась — значит, беседуют. “А вдруг этот незнакомец — Гарри Фивершэм?” — мелькнуло в её голове. У Этни нет друзей в этом уголке земного шара. Возникший вопрос стал тяготить миссис Адэр. Она очень хотела получить ответ на него, конечно же, именно тот ответ, который уличил бы Этни Юстас в двойственности. Интерес перерос в возбуждение, когда она увидела, что Дарренс, утомлённый ожиданием, пошёл по следам Этни. Но то, что случилось после, заинтересовало её ещё больше.

Вновь появился Дарренс — один, к её удивлению; он направился прямо к дому, поднялся на террасу и вошёл в гостиную.

— Вы не видели Этни? — спросил он.

— А разве она не в садике у реки? — спросила миссис Адэр.

— Нет. Я сходил туда и позвал её. Там было пусто.

— Вот как, — сказала миссис Адэр, — тогда я не знаю, где она. Вы уходите?

— Да, домой.

Миссис Адэр не приложила усилий, чтобы задержать его в тот момент.

— Если хотите, приходите сегодня ужинать. В восемь часов.

— Большое спасибо. С удовольствием, — сказал Дарренс. Однако он не ушёл сразу, а встал у окна, праздно раскачивая взад-вперёд кисточки на шторе.

— Я до сегодняшнего дня не знал, что это был Ваш план — чтобы я приехал домой, а Этни пожила у Вас до тех пор, пока я не узнаю, возможно ли излечение, есть ли хоть малейшая вероятность. Это очень любезно с Вашей стороны, миссис Адэр, я благодарен Вам.

— Для меня было естественно предложить такой план сразу же, как только я услышала о Вашем несчастье.

— Когда же это было? — беззаботно спросил он. — Наверное, на следующий день после того, как телеграмма Калдера из Вади Халфы дошла до неё.

Миссис Адэр не оказалась обманутой его беспечностью, но поняла, что он нарочно выразил свою признательность, чтобы подвести тему к этому вопросу.

— Так, значит, Вы знали о той телеграмме? — сказала она, — а я считала, что нет.

Это Этни попросила её не упоминать о телеграмме ещё в тот день, когда Дарренс вернулся в Англию.

— Конечно, знал, — сказал он и, не ожидая более ответа, вышел на террасу.

Миссис Адэр на некоторое время выбросила из головы телеграмму и её тайну. Она была занята раздумьями о том, почему в маленьком садике у кромки воды стоял Дарренс и громко звал Этни, в то время как в двенадцати ярдах от него, так что он, может быть, и дотянуться смог бы, она и некто сидели, не шелохнувшись, без ответа. Её догадка нашла подтверждение. Она видела, как Этни и её собеседник снова вышли на открытую лужайку. Кто это — Фивершэм? Она должна получить ответ на этот вопрос. Увидев, что они спускаются с берега к лодке, она отступила от окна и бросилась бегом.

Виллоуби, отвязав носовой фалинь[28] и разогнув спину, встретился глазами с пристальным и разочарованным взглядом миссис Адэр, идущей по берегу реки им навстречу. Но она обратилась к Этни, стоявшей рядом с ним.

— Я заметила из окна гостиной, как вы пересекали лужайку, — сказала она.

— Да? — только и вымолвила в ответ Этни. Но миссис Адэр не собиралась проходить мимо. Последовала неловкая заминка, после чего Этни была вынуждена сдаться.

— Я беседовала с капитаном Виллоуби, — она повернулась к нему, — Вы, я полагаю, незнакомы с миссис Адэр?

— Нет, — ответил он и поднял шляпу, — но я очень хорошо знаю миссис Адэр по имени. Я знаю Ваших друзей, миссис Адэр — Дарренса, например; и, конечно же, знал…

Тут он, перехватив взгляд Этни, оборвал свою речь и принялся энергично сталкивать с песка нос своего судёнышка.

— Конечно же что? — с улыбкой спросила миссис Адэр.

— И, конечно же, знал Вас, миссис Адэр.

Для миссис Адэр было совершенно ясно, что у Виллоуби не это чуть было не сорвалось с языка — он собирался произнести другое имя. “Капитан Виллоуби,” — повторила она про себя, а вслух сказала:

— Вы, вероятно, с полковником Дарренсом из одного полка?

— Нет, я из Северного Саррейского, — ответил он.

— О-о! Это же бывший полк мистера Фивершэма, — любезно сказала она. Капитан Виллоуби угодил в её капканчик с тем простодушием, которое возбудило в ней жгучее желание познакомиться поближе. Из этого Виллоуби будет легко выудить всё, что он знает. У Этни, однако, было обыкновение расстраивать планы, что временами оставляло миссис Адэр в недоумении. Вот и сейчас она, глядя миссис Адэр прямо в глаза, спокойно произнесла:

— Капитан Виллоуби и я уже побеседовали о мистере Фивершэме. — Одновременно она протянула руку капитану и сказала: — До свидания!

Миссис Адэр поспешила перебить её:

— Полковник Дарренс ушёл домой, но он будет у нас сегодня вечером к ужину. Я вышла, чтобы сказать тебе об этом, и я так рада, что пришла сюда, потому что у меня теперь есть возможность попросить твоего друга пообедать вместе с нами, если он желает.

Капитан Виллоуби, уже занёсший одну ногу на нос своего кораблика, живо переставил её назад:

— Как это мило с Вашей стороны, миссис Адэр! — начал он.

— Это и в самом деле весьма любезно, — продолжила Этни, — но капитан Виллоуби напомнил мне о том, что его отпуск очень короток, и мы не имеем права задерживать его. До свидания.

Капитан Виллоуби уставился на мисс Юстас с тщетной мольбой. Он всю ночь добирался из Лондона, а в Кингсбридже приготовил себе наискуднейший завтрак, и идея об обеде именно в тот момент ему очень понравилась. Но её спокойный взгляд застыл в его очах непреклонным приказом. Он откланялся, уныло влез в лодку и оттолкнулся от берега.

— Моя участь, пожалуй, тоже довольно тяжкая, мисс Юстас, — сказал он.

Этни рассмеялась и вернулась на террасу вместе с миссис Адэр. Пару раз она разжимала ладонь, открывая взору собеседницы белое пёрышко, над которым опять смеялась звонким, негромким смехом. Но она не дала никаких объяснений по поводу цели приезда капитана Виллоуби. Будь она на месте миссис Адэр, она не стала бы таковых ожидать. Ведь это — её, Этни, дело. Только её.

Миссис Адэр, со своей стороны, и не просила никаких объяснений. За этим бледным и безмятежным выражением лица скрывалось естество женщины изворотливого и хитрого ума. Она предпочитала подсматривать в замочную скважину даже тогда, когда имела возможность открыть дверь и войти, и новости, которых можно было добиться с помощью маленькой уловки, всегда были в её понимании более желанны и ценны, чем любые сведения, выявленные простым вопросом. Она не спрашивала прямо из некоего извращённого принципа, и считала, что день не зря прожит, если к его концу она смогла хитростью заставить собеседника добровольно выложить ей какую-нибудь пустячную, неважную подробность, о которой она, задав обычный вопрос за завтраком следующего дня, тотчас и без труда узнала бы.

Поэтому, хотя она и была озадачена белым пером, которому Этни, казалось, придавала такое большое значение, хотя и интересовалась хорошими новостями о Гарри Фивершэме, принесёнными капитаном Виллоуби, хотя и обременяла тщетно свой разум догадками о том, что же такого могло произойти в ту ночь в Рамильтоне много лет назад, — она в течение всего обеда не выдала ничего, что касалось её озабоченности, а, напротив, без устали занимала гостью всякой маловажной болтовнёй. Миссис Адэр, когда хотела, умела быть хорошей собеседницей, а сейчас она — хотела. Однако всё было напрасно.

— Ты меня, наверное, сейчас совсем не слушаешь! — воскликнула она.

Этни, рассмеявшись, признала себя виновной. Она поспешила удалиться в свою комнату, как только обед закончился, и тем самым позволила себе провести предвечернее время в одиночестве. Сидя у окна, она вновь и вновь повторяла про себя историю, которую тем утром поведал ей Виллоуби, и сердце её трепетало, словно от божественных звуков музыки. Сожаление о том, что он не приехал и не рассказал ей об этом год назад, когда она была свободной, оказалось мелочью по сравнению с содержанием услышанного. Досада не смогла перевесить великую радость, да и вовсе исчезла из её мыслей. Её уязвлённая гордость, так и не оправившаяся после обиды, причинённой тогда, в зале “Леннон Хаус”, Гарри Фивершэмом, оказалась сейчас полностью восстановленной — всё тем же человеком! Она была очень благодарна Гарри Фивершэму за то, что он, в столь значительной степени подвергая опасности себя, вернул ей это чувство, которым она сейчас сияла. Солнце веселее, по-новому засветило для неё, и пульс стал биться чаще. Сама юность вновь была подарена ей в тот августовский день.

Разомкнув замок выдвижного ящика комода, Этни вынула оттуда портрет — единственную вещь из всех, подаренных Гарри Фивершэмом, которую она сохранила, и порадовалась тому, что сделала это. Это был портрет некоего человека, умершего для неё — она это очень хорошо знала, потому что в сердце её не было и мысли о неверности по отношению к Дарренсу, — но этот некто был другом. Она смотрела на него с великим счастьем и удовольствием, потому что Гарри Фивершэму, для собственного воодушевления, не потребовалось никакого проявления верности с её стороны, никакого её ободрения, чтобы сквозь годы парить в вышине вдохновений. Убирая фотографию обратно в ящик, она положила вместе с ней белое перо и закрыла оба этих предмета ключом.

Она вернулась к окну. Там, на лужайке, танцевали тени высоких деревьев, раскачиваемых лёгким ветерком, а разомлевший солнечный свет стал красным. В тот момент Этни ощутила в сердце тоску по родным краям, ведь она была — дитя своего графства, о чём много лет назад узнал Гарри Фивершэм. Был месяц август, когда с гор Донегала начинает сходить вереск. Как жаль, что эта добрая весть не привезена ей туда! Этот пустяк немного омрачил её радость. Эта земля чужая для неё, а там она разделила бы своё счастье с природой — с бурыми горами, тут и там обнажающими гранит, со звонкими, быстрыми ручьями. Глубокая скорбь и великая радость обладали для Этни Юстас одним общим качеством — и та и другая тянула её домой, там ей легче переживалось и ярче радовалось.

Но одно живое напоминание о Донегале всё же было рядом с ней — старая колли Дэрмода стала её неразлучным другом. Ей она доверяла свои признания, и пусть голос иногда осекался из-за слёз — собаке ведь всё равно. Она поняла многое из того, о чём Виллоуби умолчал и о чём Фивершэм ему вообще не рассказал. Например, о тех трёх годах скрывания в переполненном городке Суакине, откуда, выступая маршем, уходили сражаться войска, а потом возвращались — запылённые, истекающие кровью, но увенчанные лаврами победы. Гарри Фивершэм был вынужден уходить, крадучись, прочь при их приближении, чтобы кто-нибудь из его старых друзей — Дарренс, а может быть, Виллоуби или Тренч — не заметил его и не узнал под обманчивой внешностью. Паника, охватившая его, когда он впервые увидел мрачные, бурые стены Бербера, ночь, проведённая на пустыре среди развалин, безуспешный поиск колодца среди движущихся дюн Обака — всё это, происходившее с ним, Этни живо представляла и, размышляя над каждым случаем в отдельности, спрашивала себя: “А где я была в это время, и что делала?”

Она сидела в золотистой дымке до тех пор, пока блики солнца на речной глади не начали тускнеть; с шумом закружились над вершинами деревьев грачи, рассаживаясь на ночь по ветвям и напоминая Этни — вечер наступил.

Она пришла на ужин, пребывая в бодром и жизнерадостном настроении, чем удивила своих друзей. Миссис Адэр была вынуждена признать, что такое бывало редко, чтобы её глаза излучали звёздное сияние, а щёки украшал свежий румянец. Она была больше, чем когда-либо, уверена, что капитан Виллоуби принёс волнующие новости, и больше, чем когда-либо, мучилась тщетными усилиями разгадать их природу. Однако миссис Адэр, несмотря на озадачивавшие её вопросы, всё же принимала участие в разговоре, и ужин прошёл в обстановке, не приводящей в замешательство, что было неведомо Дарренсу с тех пор, как он приехал домой в “Гессенс”. Он тоже сбросил с себя обузу замкнутости, его настроение поднялось, чтобы соответствовать духу Этни; он отвечал смехом на смех, а выражение неловкости, привычное на его лице, и вид человека, слушающего так, будто уши могли услышать то, чего не видели глаза, исчезли.

— Ты сегодня сыграешь на своей скрипке, я надеюсь, — сказал он с улыбкой, когда они поднялись из-за стола.

— Да, — ответила она, — сыграю. От всего сердца.

Дарренс, рассмеявшись, открыл дверь. Скрипка оставалась взаперти в своём футляре в течение последних двух месяцев. Для Дарренса она служила мерилом: когда душа Этни была в спокойствии, футляр был открыт, и инструменту дозволялось разговаривать; когда душа её была больна, инструмент хранился в молчании, чтобы не сказал слишком много, не разбередил старые раны и не представил их взору посторонних. Этни и сама знала, что её скрипка — подруга несдержанная. Но сегодня вечером её необходимо вынуть.

Миссис Адэр подождала, пока Этни не окажется вне пределов слышимости.

— Ты в этот вечер заметил, что в ней произошла перемена? — спросила она.

— Конечно, неужели нет? — отвечал Дарренс. — Я ждал этой перемены, надеялся на неё и отчаивался из-за неё.

— Ты так рад этой перемене?

Дарренс откинул голову назад: — А Вы удивляетесь, что я рад? Она всегда была доброй, дружелюбной и бескорыстной, и остаётся такой. Но сегодня ясно — впервые ясно — что её наполняет нечто большее, чем дружелюбие.

На лице миссис Адэр появилось выражение сожаления, и она вышла из комнаты без дальнейших слов, так что Дарренс оставил при себе всё, что касалось той значительной перемены в Этни. Миссис Адэр подняла шторы в гостиной и открыла окно, впуская лунный свет внутрь; затем, увидев, что Этни открывает футляр своей скрипки, вышла на террасу, почувствовав, что не сможет усидеть и вытерпеть её общество. Таким образом, когда Дарренс вошёл в гостиную, то нашёл там Этни одну. Она сидела в проёме окна и уже сжимала струны своей скрипки. Дарренс уселся на стул позади неё, в полумраке.

— Что тебе сыграть? — спросила она.

— Мусолинскую увертюру, — ответил он. — Ты играла её в самый первый вечер, когда я приехал в Рамильтон. Я так хорошо помню, как ты тогда её играла. И сегодня сыграй её вновь, я хочу сравнить.

— Я уже играла её с тех пор.

— Мне — нет.

Они были одни в комнате; окна были открыты, стояла лунная ночь. Этни вдруг подошла к лампе и погасила её, затем вновь заняла своё место, а Дарренс, оставаясь в тени, подался вперёд, уперев руки в колени и вслушиваясь — в тот вечер, до сих пор, он не подавал признаков особой внимательности. Это будет, подумал он, заключительное испытание, после которого решатся их судьбы. Скрипка Этни уверенно скажет ему, прав он или нет. Языком дружбы заговорит она, или чего-то большего, чем дружба?

Этни исполняла увертюру и, пока играла, забыла, что Дарренс — здесь, позади неё. В благоухающем саду было тихо и по-летнему тепло. Вода в устье реки, серебристая от лунного света, казалась, как лёд, твёрдой; дремлющие деревья мечтательно вытянулись к звёздам; над лужайкой раздались звуки музыки, казавшиеся громкими в этой тишине, и Этни представила себе, как через устье Салкомбы, через моря и океаны докатываются эти музыкальные волны, вместе с прохладным ветерком ночной пустыни, до спящего под яркими южными звёздами человека, и своей волшебной трелью ласкают ему слух.

“Если бы только он мог слышать!” — подумала она, — “если бы только он мог проснуться и узнать, что то, что он услышал, было посланием дружбы!”

И, представляя себе знакомый образ, она играла искусно, как никогда, превращая звук скрипки в голос сострадания. Образ становился тем отчётливей, чем дольше она играла. Музыка стала мостом, наведённым высоко в небе через весь мир, на котором вот в эти несколько минут она и Гарри Фивершэм могли встретиться и пожать друг другу руки. Они, конечно, тотчас же разлучились бы и пошли каждый своим, предназначенным ему путём, но эти несколько минут помогли бы обоим. Струны пели, разгоняя тишину, и Этни показалось, что они страстно озвучивали чувство гордости, вернувшееся к ней в тот день. Её фантазия переросла в убеждение. Вместо “Ах, если бы он слышал!” теперь было “Он слышит, это точно!” И в ней, настолько увлечённой свободой мыслей, вдруг родилась захватывающая дух надежда.

“Если бы он смог ответить!”

Она продлила последние такты, ожидая ответа, а когда музыка стихла и наступила тишина, она продолжала сидеть, положив скрипку на колени и устремив мечтательный взгляд вдаль, поверх освещённого луной сада.

И ответ поступил-таки, но не оттуда, из-за реки и лужайки, а из полумрака комнаты позади неё, и был он озвучен голосом Дарренса.

— Этни, как ты думаешь, где я в последний раз слышал эту увертюру?

Этни, вздрогнув, вернулась к осознанию того, что Дарренс здесь, в комнате, и ответила так, словно встрепенулась ото сна:

— Ну, ты же мне говорил. В Рамильтоне, когда ты впервые приехал в “Леннон Хаус”.

— Я слышал её после того, хотя её играла не ты. Её вообще никто не играл. Но мелодию, и не её даже, а мотивы мелодии я слышал в Вади Халфе, в маленькой и пустой, побеленной известью кофейне, освещённой единственной, слепящей глаза лампой; её играл, запинаясь и фальшивя, на кифаре один грек.

— Эту увертюру? — спросила она. — Как странно!

— В конечном счёте не так уж странно. Ибо греком был Гарри Фивершэм.

Вот так и пришёл ответ, а у Этни не было сомнений, что это — ответ. Она сидела в лунном свете совершенно неподвижно; только если бы кто-нибудь сейчас склонился над ней, то увидел бы, что её веки закрыты. Последовала долгая тишина. Ей не приходило в голову, зачем Дарренсу, так долго хранившему эту тайну, говорить о ней сейчас. Она не спросила, чем занимался Гарри Фивершэм, если вынужден был играть на кифаре в какой-то жалкой кофейне в Вади Халфе. Однако ей казалось, что он поговорил с ней так же, как и она с ним. Музыка всё-таки стала мостом. И не было странным даже то, что он воспользовался голосом Дарренса, чтобы поговорить с ней.

— Когда это было? — наконец спросила она.

— В феврале этого года. Я расскажу тебе об этом.

— Да, расскажи, пожалуйста.

И Дарренс заговорил из полумрака комнаты.

Этни не повернулась к Дарренсу, и вообще не изменила позы. Она сидела со скрипкой на коленях, глядя поверх залитого лунным светом сада на серебряную полоску в пространстве между деревьями, и умышленно не меняла своего положения. Это помогало ей верить, что с ней разговаривает сам Гарри Фивершэм, и забыть о том, что он говорит голосом Дарренса. Она, забыв даже о том, что Дарренс — здесь, в комнате, вслушивалась с тем же, присущим Дарренсу, вниманием, страстно желая, чтобы голос звучал очень медленно, тем самым надолго растягивая долгожданное известие, — ведь тогда она сможет целиком вобрать его в своё сердце.

— Это было в ночь перед тем, как я отправился в восточную сторону пустыни — в последний раз, — сказал Дарренс, но глубокая тоска и сожаление, с которой он выделил “последний раз”, совсем не тронули Этни.

— Да, — сказала она, — это было в феврале. Кажется, в середине месяца, не так ли? Ты не помнишь, какой был день? Я хотела бы точно знать день, если можешь, скажи.

— Пятнадцатое, — сказал Дарренс, и Этни задумчиво повторила.

— Весь февраль я была в Гленалле, — сказала она. — Что же я делала пятнадцатого? Хотя это неважно.

Всё утро, пока Виллоуби рассказывал ей свою историю, она чувствовала странное удивление — а почему интуиция не подсказывала ей обо всех случаях в те моменты, когда они происходили? Это удивление возникло в ней и сейчас. Разве ей следовало ждать этой августовской ночи, с её летним садом при луне и спящими цветами, чтобы узнать о встрече Фивершэма и Дарренса пятнадцатого февраля и услышать этот рассказ?

“Я сама виновата,” — раскаивалась она, — “если бы я сохраняла верность ему, то узнала бы сразу. Я наказана по заслугам.” Ей совсем не пришло в голову, что рассказ мог содержать и не лучшие вести. Он принесёт те хорошие новости, которые она уже слышала, но обогатит их новыми подробностями, и день, таким образом, завершится отлично. В этом она была абсолютно уверена.

— Ну-ну, продолжайте же! — попросила она.

— Весь тот день я работал у себя в кабинете, завершая дела, и в десять часов повернул ключ в двери, испытывая облегчение от того, что в течение шести недель не буду открывать её, а затем направился к северу от Вади Халфы, вдоль берега Нила, в городок под названием Тевфикиех. Выйдя на главную улицу, я сразу увидел около кафе скопище людей — то были арабы, негры, один или два грека и несколько египетских солдат; все они были освещены ярким светом изнутри. Подходя ближе, я услышал, как скрипка и кифара вызвякивали что-то похожее на вальс — на той и на другой играли из рук вон плохо. Я остановился позади толпы и из-за спин стоящих впереди меня стал заглядывать в помещение. Оно представляло собой четыре голые, выбеленные известью стены, стойку бара в одном из углов, пару деревянных скамей вдоль стен и единственную керосиновую лампу без абажура, которая качалась и светила с потолка. Труппа странствующих музыкантов играла для этой арабо-египетско-негритянской толпы за плату, которой хватило бы на ночлег и ужин. Их было четверо, и, насколько я мог видеть, все четверо были греки. Двое были, очевидно, муж и жена — оба пожилые, оба неряхи и одеты чуть ли не в лохмотья; он — худой мужчина с болезненным лицом, седовласый и черноусый; она — полная, неуклюжая женщина с крупными чертами лица. Что до остальных двоих, то одна, должно быть, была их дочь — девушка лет семнадцати, не то чтобы очень привлекательная, но одетая и принаряженная с особенной щепетильностью, что в том грязном и убогом окружении делало её красавицей. Та забота, с которой она была одета, придала мне уверенности, что она была их дочь, и, по правде говоря, я был даже несколько тронут мыслью, что отец и мать просто вынуждены ходить в лохмотьях, лишь бы она, любой ценой, могла быть нарядной. Чистая ленточка, подбиравшая волосы сзади, платье из какого-то белого материала, нигде не порванное, даже башмачки — всё придавало ей очень опрятный вид. Четвёртым был молодой человек, сидевший у окна спиной ко мне и склонившийся над своей кифарой. Однако я смог увидеть, что он был с бородой. Когда я подошёл, старик играл на скрипке, хотя играл — это не то слово. Тот шум, который он издавал, больше напоминал скрежетание карандаша по грифельной доске; он резал слух, и казалось, что это сама скрипка визжит от боли. И вот, пока он пиликал, а молодой человек колотил по кифаре, пожилая с девушкой медленно кружились в вальсе. Может быть, звучит потешно, когда слушаешь, но если бы ты могла видеть!.. Это действительно брало за душу. Не думаю, что я за свою жизнь видел что-то более печальное. Находящееся снаружи сборище — напомню тебе, то были негры, хохочущие над музыкантами и по очереди отпускающие в их адрес разного рода мерзкие шуточки, и четверо белых людей внутри — пожилая женщина, неуклюжая, в тяжёлой обуви, лоснящаяся от пота, неумело танцующая и задыхающаяся от изнеможения; девушка, юная и гибкая; двое мужчин и их вымученная музыка невпопад и не в лад; а над тобой — усыпанное звёздами африканское небо; а вокруг тебя — бескрайняя, безмолвная, величественная пустыня под луной. Ты только представь себе! Сама неуместность зрелища уже причиняла боль.

Он на минуту прервался, пока Этни рисовала в своём воображении картину, которую он только что описал. Представив себе склонившегося над кифарой Гарри Фивершэма, она первым делом спросила себя: “Как он попал в эту труппу?” Было по крайней мере понятно, что он и не собирался возвращаться в Англию, и он определённо не придёт к ней, пока она не пошлёт за ним. И она выяснила из того, что рассказал ей капитан Виллоуби, что он не ждал от неё письма — он не передал с Виллоуби никакого названия места, где оно дошло бы до него. Но что же он всё-таки делал в Вади Халфе, бродя переодетым вместе с этой труппой? У него были деньги, так сказал ему Виллоуби.

— Ты разговаривал с ним? — вдруг спросила она.

— С кем? Ах, с Гарри? — ответил Дарренс, — да, потом, когда узнал, что тот, игравший на кифаре, был он.

— И как же ты об этом узнал? — задала Этни следующий вопрос.

— Когда вальс закончился, пожилая женщина опустилась в изнеможении на скамью возле белой стены, молодой человек поднял голову от своей кифары, старик выскоблил из скрипки новый аккорд, а девушка вышла вперёд и запела. В её голосе были молодость и свежесть, но не другие свойства музыки, и пение оказалось таким же, как и всё остальное представление, неумелым. Старик, тем не менее, улыбался, а мать тяжёлым башмаком отбивала такт, с гордостью кивая мужу — смотри, дескать, на что способна наша дочь. А в толпе арабов и негров вновь раздались непонятные насмешки на их языке, и кругом разошёлся злой ропот. Ужасно, не правда ли?

— Правда, — медленно, отсутствующим голосом ответила Этни. Как ей был безразличен Дарренс, когда начал говорить, так же не питала она никакого сочувствия к троим изгнанникам фортуны. Её полностью поглотила тайна пребывания Гарри Фивершэма в Вади Халфе. Она была совсем рядом и слушала послание, которое он передавал ей. Через открытое окно луна вбросила на пол, к её ногам, широкую полосу серебряного света, и она, пока слушала, неотрывно смотрела на этот отблеск, словно он сам был окном, через которое, если очень хорошо постараться, можно было увидеть то кафе, маленькое и далёкое, сияющее посреди улицы городка под названием Тевфикиех, что на суданской границе.

— А потом? — спросила она, — песня закончилась, а потом?

— Молодой человек, по-прежнему сидевший ко мне спиной, — возобновил свой рассказ Дарренс, — начал вытренькивать на кифаре соло. Он брал столько неверных нот, что и мелодию-то сначала оказалось трудно схватить. Смех и шум в толпе усилился, и я, раздосадовавшись, стал было уже отворачиваться, как вдруг несколько нот, точнее — ряд случайно сыгранных правильно нот остановил меня. Я опять прислушался и стал узнавать некую навязчивую мелодию — совсем слабую, бездушную, призрачную, и всё же знакомую. Так я стоял на песчаной улице, в окружении лачуг, спрятанных за растущими в ряд чахлыми деревьями, и перенёсся с Востока в Рамильтон, под растаявшее небо Донегала, в тот летний вечер, когда ты сидела у открытого окна, так же, как сидишь сейчас, и играла Мусолинскую увертюру, ту самую, что вновь исполнила сегодня.

— То была мелодия увертюры? — воскликнула она.

— Да, и исполнял её Гарри Фивершэм. Я не сразу распознал её, ведь тогда ещё не особенно быстро соображал.

— Как сейчас, например, — сказала Этни.

— Сейчас, во всяком случае, быстрее, и сейчас-то точно узнал бы. А тогда всего лишь проявил любопытство — как так случилось, что какой-то бродяга-грек смог вспомнить мотив? И я решил наградить его за усердие, подумав, что тебе бы это понравилось.

— Да, — прошептала Этни.

— Итак, когда он вышел из кофейни и со шляпой в руке приблизился к глумящейся над ним толпе, я бросил ему соверен. Он, вздрогнув от удивления, повернулся ко мне, и, несмотря на бороду, я узнал его. И он, прежде чем успел с собой совладать, выкрикнул: “Джек!”

— А ты и не мог ошибиться, — задумчиво сказала Этни. — Нет, тот человек, бренчавший на кифаре, был… — с её губ чуть было не сорвалось имя, но она успела опомниться и не произнести его, — был мистер Фивершэм. Но в музыке он не смыслил ничего, я это очень хорошо помню. — Она рассмеялась, вспомнив о полной неспособности Фивершэма ценить всякую музыку, кроме той, что она сама исполняла на своей скрипке. — У него не было слуха. Если даже умудриться и сыграть что-то фальшивое и режущее, то и тогда это не привлекло бы его внимания. Он не мог вспомнить ни одного мотива из Мусолинской увертюры.

— И всё же то был Гарри Фивершэм, — ответил он. — Он каким-то образом вспомнил, и я могу это понять. Ведь у него было так мало из того, о чём он имел желание помнить, и он, изо всех сил стремясь сохранить в памяти это малое, путём долгих упражнений всё же ухитрился извлечь из своей кифары некое подобие того, о чём помнил. Разве ты не можешь себе представить, как он мысленно склеивает воедино обрывки музыки, помногу раз напевает, насвистывает мотив, всё время путаясь и ошибаясь, пока в один прекрасный день он не запомнится ему твёрдо? И разве ты не можешь себе представить, как он потом старательно подбирает этот мотив, пощипывая струны? А я — могу.

Так Этни получила ответ, истолкованный для неё Дарренсом. Она молча сидела, глубоко тронутая его рассказом. Просто замечательно, что увертюра, её любимое музыкальное произведение, содержала весть о том, что он не забыл о ней, что, несмотря на четвёртое перо, относился к ней дружелюбно. Гарри особенно и не потрудился, чтобы выучить мелодию — это было бы напрасно. Но Этни была взволнована, так как до этого полагала, что ничто уже не возымеет такой силы, чтобы взволновать её. Она гадала, мечтал ли Гарри так же, как она этим вечером, пока сидел в той маленькой, убогой, побеленной известью кофейне и извлекал из инструмента похожие на музыку звуки для негров, греков и арабов, сгрудившихся у окна, о том, чтобы отзвук той мелодии, пусть совсем слабый, донёсся до неё через весь мир. Она совершенно точно знала теперь, что как бы ни притворялась впоследствии, что забыла Гарри Фивершэма, — это будет притворство, и не более того. Видение освещённого кафе в пустынном городе никогда надолго не покинет её воображение, однако она вовсе не собиралась из-за него уступать своей решимости притворяться, что она забыла. Одно лишь осознание того, что она однажды повела себя несправедливо и грубо по отношению к Гарри, придало ей ещё большую уверенность, что Дарренс не должен пострадать из-за её ошибок.

— Я сказал тебе в прошлом году, Этни, там, на Хилл Стрит, — продолжал Дарренс, — что нигде и никогда не желал бы вновь встретиться с Фивершэмом. Я был не прав. Оказывается, это он упорно не хотел встретить меня, а отнюдь не я. В тот момент, когда понял, что выкрикнул моё имя, он попятился и, забормотав по-гречески, попытался скрыться от меня в толпе, но я, поймав его за руку, не отпускал. Он чем-то очень сильно обидел тебя, я знаю это и знал тогда, но вспомнил не об этом, а о том, что на протяжении многих лет Гарри Фивершэм был мне другом, единственным, лучшим другом; о том, как мы гребли в одной лодке в Оксфордском университете — он загребным, я седьмым; о том, как в течение трёх “Восьмёрок”[29] подряд на последних сотнях ярдов мы вырывались вперёд, обгоняя соперников, и полоски на его тельняшке прыгали в глазах от головокружения. Как летом вместе купались в Сэндфордской запруде. Как ужинали на Кеннингтон Айленд. Как прогуливали лекции и плавали на пароходе вверх по Черу до Айслипа. И вот он очутился в Вади Халфе в образе опустившегося на дно изгоя, примкнувшего к труппе музыкантов; злая судьбина довела его до того, что он был вынужден забрести в тот грязный городишко и отвратительно плохо играть там на кифаре перед толпой местных дикарей, среди которых, впрочем, было несколько образованных греков, чтобы получить ночлег и заработать на ужин.

— Нет, вдруг оборвала его Этни, — он не по этой причине шёл в Вади Халфу.

— А по какой же? — спросил Дарренс.

— Мне не приходит в голову. Но в деньгах он вообще не нуждался. Отец продолжал слать ему жалованье, а он принимал его.

— Ты уверена?

— Вполне. Я только сегодня об этом услышала.

Это была ошибка; Этни впервые за сегодняшний вечер оказалась недостаточно бдительной, и даже не заметила, что совершила промах. Она была слишком поглощена рассказом Дарренса. Однако Дарренс и сам был не менее занят, так что сие утверждение прошло в данную минуту незамеченным обоими.

— Значит, ты не узнал о том, что привело мистера Фивершэма в Халфу? — спросила она. — Разве ты не расспрашивал его? Почему ты не спросил? Почему?

Она была разочарована, и горечь разочарования придала страсти её восклицанию. Вот она, последняя новость о Гарри Фивершэме, но — неполная, как полписьма. И может так случиться, что эта оплошность никогда не будет исправлена.

— Я поступил глупо, — сказал Дарренс. Теперь в его, как и в её, голосе было почти столько же сожаления; и из-за этого самого сожаления он не отметил ту страсть, с которой говорила она. — Легко я этого себе не прощу. Он был мне другом, ты знаешь. Я держал его за руку — и отпустил. Какой я был дурак! — Он постучал себя кулаком по лбу.

— Он попытался объяснить по-арабски, — продолжал Дарренс, — что, мол, он и его друзья всего лишь бедные, мирные люди, и что если я дал ему слишком много денег, то мне следует забрать их, и всё время хотел вырваться, но я крепко держал его. “Меня не проведёшь, Гарри Фивершэм!” — сказал я, и только после этого он сдался и сказал по-английски, шёпотом: “Пусти меня, Джек, дай мне уйти.” Вокруг нас собралась толпа. Очевидно, у Гарри была причина скрываться; возможно, из-за позора, что он так низко пал. Я сказал: “Как только освободишься, приходи в Халфу, ко мне домой,” — и отпустил его. Я прождал его на веранде всю ночь, но он не пришёл. Утром мне нужно было уходить в пустыню. Я почти всё рассказал о нём своему другу, пришедшему проводить меня, Калдеру, — да ты же его знаешь! Это тот, кто прислал тебе телеграмму, — сказал Дарренс и засмеялся.

— Да-да, помню, — ответила Этни.

Это была вторая оплошность, совершённая ей в ту ночь. Получение телеграммы от Калдера было ещё одним пунктом в перечне того, о чём Дарренс не должен был знать, но она в очередной раз не заметила, что совершила ошибку, и даже не подумала о том, откуда Дарренсу вообще стало известно о телеграмме.

— В самый последний момент, — продолжал Дарренс, — когда мой верблюд поднялся с земли, я наклонился, чтобы сказать ему, мол, позаботься о Фивершэме, но не сделал этого. Видишь ли, я ничего не знал об его жалованьи, а просто подумал, что он опустился довольно низко, и ему не хотелось, чтобы ещё кто-то об этом узнал. Так что я отправился в свой поход, сохранив молчание.

Этни кивнула. Ей это не могло не понравиться, как бы горько ни сожалела она об утраченных известиях.

— А после этого ты не видел мистера Фивершэма?

— Я отсутствовал девять недель. А вернулся слепым, — ответил он просто, и сама простота его слов дошла до сердца Этни. Он словно просил прощения за свою слепоту, за то, что она помешала ему навести справки. Она начала осознавать, что тем, кто с ней сейчас разговаривал, был действительно Дарренс, но он стал продолжать, и то, что он сказал, заставило её совершенно забыть обо всех предосторожностях.

— Я сразу отправился в Каир, и Калдер поехал со мной. Там я рассказал ему о Гарри Фивершэме и о том, как я встретил его в Тевфикиехе. Я попросил Калдера по приезде назад в Халфу навести справки, найти и помочь Гарри, если он сможет, и ещё попросил дать мне знать о результате. Неделю назад я получил письмо от Калдера, и я им очень и очень обеспокоен.

— О чём же он написал? — спросила Этни с тревожным предчувствием, поворачиваясь на стуле от лунного света к тени комнаты и к Дарренсу. Она подалась вперёд, приглядываясь к его лицу, но темнота скрывала его. Внезапный страх пронизал её насквозь и остудил кровь, но из тьмы заговорил Дарренс:

— О том, что обе женщины и старый грек отправились назад, на север, сев на пароход, отходивший в Асуан.

— Выходит, мистер Фивершэм остался в Вади Халфе? Значит, так? Так, да? — оживившись, сказала она.

— Нет, — ответил Дарренс, — Гарри Фивершэм не остался. На следующий день после того, как я отправился на восток, утром, он, обойдя Халфу стороной, пошёл на юг.

— В пустыню?

— Да, но в ту пустыню, что на юге, во вражеской стране. Он выглядел таким же, каким я его встретил, и нёс свою кифару. Его видели. В этом не может быть сомнения.

Этни, посидев некоторое время в полной тишине, спросила:

— То письмо у тебя с собой?

— Да.

— Мне бы хотелось его прочитать.

Она встала со стула и подошла к Дарренсу. Он вынул из кармана письмо и дал ей, а она, взяв его, вернулась. Стоя у окна в ярком свете луны и положив руку на сердце, Этни вновь и вновь перечитывала его. Письмо было подробным. Владелец кафе, в котором выступала труппа, грек по национальности, признал, что Джозеппи (под таким именем он знал Фивершэма) побрёл на юг, взяв с собой бурдюк с водой и запас фиников, хотя зачем — он или не знал, или не пожелал говорить. Этни хотела задать вопрос, однако понадобилось время, прежде чем она смогла доверить своим устам отчётливо и без запинки произнести его.

— Что же случится с ним?

— В лучшем случае — плен, в худшем — смерть. Смерть от голода, жажды или рук дервишей. Однако остаётся всё же надежда, что его схватили и заточили в тюрьму. Он ведь белый. Если его поймали, то, возможно, приняли за шпиона; кроме того, те, пленившие его, будут уверены, что он осведомлён о наших планах и численности. Я полагаю, что его, скорее всего, перешлют в Омдурман. Я написал Калдеру. Из Вади Халфы то и дело выходят тайные агенты, и мы часто слышим о том, что творится в Омдурмане. Если Фивершэма увели туда, то я рано или поздно узнаю. Однако он, должно быть, сошёл с ума. Это единственное объяснение.

У Этни же было другое мнение, и она знала, что именно её — правильное. Она, потеряв бдительность, вслух высказала его Дарренсу.

— Полковник Тренч, — сказала она, — сидит в Омдурманской тюрьме.

— О да, — отвечал Дарренс, — Фивершэм не будет там совсем один. Какая-никакая, а всё-таки поддержка, и возможно, что-то и удастся предпринять. Когда от Калдера придут новости, я сообщу тебе. Возможно, что-нибудь придумаем.

Дарренс, очевидно, неверно истолковал её замечание. Во всяком случае, он по-прежнему смутно представлял себе мотив, увлёкший Фивершэма на юг, куда не добирались египетские дозорные. И он должен оставаться в потёмках. Ведь решимость Этни и впредь притворяться, что она забыла, даже сейчас не ослабла. Она стояла у окна с зажатым в руке письмом. Ей ни в коем случае нельзя кричать и падать в обморок, она должна вести себя тихо и оставаться совершенно спокойной. Она должна говорить только при необходимости и ровным голосом, даже теперь, когда узнала, что Гарри Фивершэм ушёл на юг и угодил, как и полковник Тренч, в Омдурманскую тюрьму. Но всё это оказалось выше её сил, потому что, когда полковник Дарренс заговорил снова, она испытала нестерпимое желание убежать и остаться наедине со страшной новостью. Тишина и прохлада, тёмные тени деревьев в саду звали её к себе.

— Ты, наверное, удивляешься, — сказал Дарренс, — зачем я рассказал тебе этой ночью то, о чём до сих пор умалчивал. До этого я не осмеливался, и хочу объяснить, почему.

Этни не заметила в его голосе ликования и не подумала о том, что это могло быть за объяснение. Она в тот момент лишь почувствовала неспособность выслушать. Само звучание голоса стало невыносимым. Она едва ли понимала то, что Дарренс говорил, а лишь осознавала, что звучит голос, и это звучание должно прекратиться. Стоит ей, стоящей возле окна, сделать шаг — и она окажется там, по ту сторону подоконника, на свободе. Дарренс продолжал говорить из темноты, увлечённый собственной речью, однако Этни уже не слышала ни слова. Осторожно подобрав юбки так, чтобы они не зашелестели, она шагнула из окна. Это была третья оплошность, которую она совершила той, полной событий, ночью.

Этни задумала уйти незамеченной, однако на террасе, неподалёку от распахнутого окна гостиной, скрытая тенью дома, сидела миссис Адэр. Она видела, как Этни легко пересекла террасу, сбежала по ступенькам вниз и скрылась в саду, и удивилась такой стремительности. Ей показалось, что Этни, пребывая в отчаянии, бежала от кого-то. Такое происшествие показалось миссис Адэр необычайно странным. Она стала испытывать мучения сразу после того, как Этни погасила лампу, и комната мгновенно превратилась из светлой в тёмную, предполагая уединённость и тайную беседу влюблённых, и от этих мучений никак не могла избавиться. Она сидела и слушала, как музыка, расплываясь по саду, то озаряла счастьем, то пленяла тоской; затем инструмент умолк, а из тёмной комнаты донёсся приглушённый разговор. Игра скрипки и последовавшая за ней негромкая речь задели струны её воображения и раздули жгучее пламя ревности. Затем Этни вдруг обратилась в бегство. Миссис Адэр выбросила из головы возможность ссоры, так как отлично знала, что Этни ссориться не умела.

Однако случилось кое-что ещё более странное. Дарренс продолжал говорить в комнате — там, откуда сбежала Этни. Звучание его голоса донеслось до ушей миссис Адэр, хотя слов она различить не могла, и ей стало ясно, что он думал, будто Этни по-прежнему рядом с ним. Миссис Адэр, поднялась со своего места и потихоньку, на цыпочках приблизилась к открытому окну. Она услышала весёлый смех Дарренса и слова, произносимые им. Сейчас она могла ясно их слышать, хотя тот, кто их произносил, был ей не видим, так как сидел во мраке.

— Я начал понимать, — говорил он, — ещё два месяца назад, в тот первый день на Хилл Стрит, что с твоей стороны была только дружба. Моя слепота помогла мне. Если бы я видел твоё лицо и глаза, то, несомненно, поверил бы в то, во что ты хотела бы, чтобы я поверил. Но такой защиты у тебя больше не было. Я, со своей стороны, стал лучше соображать. Одним словом, я начал видеть. Впервые в жизни я прозрел.

Миссис Адэр стояла, не шелохнувшись. Дарренс же, по-видимому, не ожидал ни ответа, ни признания. Он говорил довольным голосом, как человек, наконец-то разобравшийся в неразберихе трудностей, долгое время ему мешавших. Он подробно, без утайки выговаривал всё, что было на уме, и был совершенно поглощён этим.

— Мне, я думаю, ещё тогда следовало бы решительно разорвать нашу помолвку, но я по-прежнему верил — твёрдо, как никогда, — что с обеих сторон должно быть нечто большее, чем дружба. Однако я стал эгоистом. Я предупреждал тебя, Этни, что эгоизм есть отличительная черта слепого. Я ждал и откладывал срок свадьбы, находил отговорки, хотел заставить тебя поверить, что есть шанс излечения, хотя знал, что такового нет, потому что как мужчина надеялся, что со временем твоя дружба перерастёт в нечто большее. И пока оставалась такая возможность, я… Этни, я не мог позволить тебе уйти. Я прислушивался — не появилась ли новая нежность в твоём голосе, не стал ли по-новому радостным смех, не наполнилась ли от души исполняемая музыка новым глубоким и трепетным чувством, страстно ожидаемым тобой — что ещё можно сказать?! И вот сегодня я сжёг свои корабли. Я признался тебе в том, что знал, что твои мысли обо мне ограничены дружбой. Ещё я признался, что нет надежды на восстановление моего зрения. В эту ночь я даже решился рассказать тебе о том, что так долго держал в секрете — о моей встрече с Гарри Фивершэмом и о беде, приключившейся с ним. Почему? Потому что сегодня я впервые услышал те признаки, которых ждал. Новая нежность, новая гордость в твоём голосе, новый радостный смех — я слышал всё это весь сегодняшний вечер. В твоём поведении не было ни скованности, ни неловкости. И когда ты играла, казалось, что играет кто-то другой, у которого есть только твои знания и навыки, но этот кто-то позволил твоему сердцу звонко говорить сквозь музыку, чего до этой ночи с тобой никогда не случалось. Этни! Этни!

Но Этни в тот момент находилась за изгородью, в том местечке сада, куда она утром приводила капитана Виллоуби. Здесь она была одна, точнее, с шотландской овчаркой Дэрмода, увязавшейся за ней; она нашла, наконец, уединение и тишину, столь необходимые ей сейчас. Ещё бы несколько слов от Дарренса, и её благоразумие оказалось бы сломленным таким напряжением. Стена притворной привязанности, которую в течение последних месяцев она так старательно выстраивала вокруг него, и заглянуть за которую он никогда бы не смог, оказалась бы разбитой и сравненной с землёй. Дарренс всё же выглянул из-за этой стены — он изумлёнными глазами смотрел в тот момент поверх этой стены; однако Этни этого не знала. Луна отблескивала серебром поверх дремлющего устья, высокие деревья мечтательно вытянулись к звёздам; волны прилива ласково плескались о берег; негромко журчала река. Она сидела на скамейке, стараясь вобрать в своё сердце спокойствие летней ночи, перенять у окружающих растений, цветов и деревьев их терпение и необыкновенную стойкость. Однако это у неё так и не получилось, настолько происшествия дня переутомили её. Вчера утром в этом самом саду она услышала хорошие новости от Виллоуби и благодаря им вновь обрела Гарри Фивершэма. Утром обрела, а вечером потеряла, потому что услышала дурные вести, и теперь уже, вероятнее всего, не увидит его до скончания дней. Гарри Фивершэм собрался до крупицы искупить свою вину, и теперь ей хотелось криком выразить протест его упрямому намерению, хотя сама же и толкнула его на этот путь. “Конечно, он мог бы уже остаться довольным”, — думала она, — “ведь он постарался для того, чтобы восстановить свою честь в глазах одного из троих, но сделал достаточно, чтобы восстановить её в глазах всех.”

Однако он ушёл на юг, чтобы присоединиться к полковнику Тренчу в Омдурмане. Этни совсем ничего не знала об этом запущенном, опалённом солнцем городе, об отвратительных обычаях и нравах его обитателей и об ужасах местной тюрьмы. Однако капитан Виллоуби намекнул достаточно для того, чтобы наполнить её воображение страхом. Он собрался было начать рассказывать, что означал омдурманский плен, но она тогда отказалась слушать; и сейчас, вспомнив об этом, заломила себе руки. Его, наверное, жестоко пытают. Может быть, в этот самый час, этой летней ночью… Нет, нельзя давать волю воображению.

Ласковый шелест прибоя на берегу напомнил Этни о другой, хорошо знакомой ей реке, которая вот так же журчала для неё свои песни однажды, пять лет назад, когда она стерегла летнюю ночь до самого рассвета. Никогда прежде не испытывала она такого сильного желания оказаться в родной стране, в окружении знакомых гор и ручейков — никогда, даже вчерашним днём, когда сидела у окна и наблюдала за тем, как устье реки постепенно меняло цвет. Донегал был для неё святыней; когда она жила там, то родное графство, казалось, оберегало её от земных пороков, возвышало над другими людьми, и, поскольку сейчас её сердце зашлось неизбывной тоской по нему, в глубине её души вдруг возникла лютая ненависть к сокрытиям, уловкам и интригам, к которым она прибегала раньше и к которым вынуждена будет прибегнуть вновь. А ещё усталость нашла на неё. Но она не изменила своего решения — две жизни не будут загублены из-за того, что она живёт в этом мире. Завтра она соберётся с силами и начнёт всё заново. Ибо Дарренс вообще не должен знать, что есть кто-то другой, кого она в своих мыслях ставит выше его.

А между тем Дарренс, сидя в полумраке гостиной, подвёл свою исповедь к завершению.

— Таким образом, видишь ли, — сказал он, — я не мог говорить о Гарри Фивершэме до сих пор, потому что боялся, что то, что должен был рассказать, окажется для тебя весьма болезненным. Я боялся того, что ты по-прежнему помнишь о нём, несмотря на прошедшие пять лет. Я понимаю, конечно, что ты была моим другом; но я не был уверен, что ты в душе и для него не более чем друг. И этой ночью я смог без опаски рассказать тебе обо всём.

Теперь, во всяком случае, он ожидал ответа. Миссис Адэр, по-прежнему стоявшая у окна, услышала, как он зашевелился в темноте.

— Этни! — позвал он с некоторым удивлением в голосе и, поскольку ответа опять не последовало, он встал и направился к стулу, на котором недавно сидела Этни. Теперь миссис Адэр разглядела его. Нащупав спинку, он схватился за неё и наклонился, будто полагал, что Этни сидит, подавшись вперёд и облокотившись на колени.

— Этни! — опять произнёс он, и в этом повторном оклике было больше тревоги, нежели удивления. Миссис Адэр показалось, что он боялся найти её тихо плачущей. Он начинал раздумывать — а прав ли он был, когда предположил, что к Этни этой ночью вернулась юность? Может быть, в конце концов, и не упала между ними тень Фивершэма? Он нагнулся вперёд ещё ниже, наощупь шаря рукой, и вдруг громко взвизгнула, словно от боли, скрипичная струна. Этни оставила инструмент на стуле, и он задел его пальцами.

Дарренс выпрямился и встал, не шевелясь и молча, будто ошеломлённый внезапным ударом. Он пару раз провёл рукой по лбу, после чего, не став звать Этни снова, подошёл к открытому окну. Миссис Адэр стояла, не шелохнувшись и затаив дыхание. Сейчас их разделяла только ширина подоконника. В падающем на Дарренса свете луны она увидела, как лицо его постепенно озаряется пониманием того, что рядом кто-то стоит.

— Этни! — в третий раз сказал он, робко протянул руку и коснулся её платья.

— Это не ты?! — вздрогнув, воскликнул он.

— Нет, это не Этни, — спокойно ответила миссис Адэр. Дарренс, на шаг отстранившись от окна, некоторое время помолчал.

— Куда же она ушла? — спросил он наконец.

— В сад. Она перебежала террасу и очень быстро и бесшумно спустилась по ступенькам, мне было видно с того места, где я сидела. Затем я услышала, как ты, оставшись один, продолжаешь говорить.

— А сейчас, когда она в саду, Вы видите её?

— Нет. Она направилась через лужайку вон к тем деревьям, отбрасывающим огромные тени. Сад сейчас освещает только луна.

Дарренс, переступив через подоконник, встал рядом с миссис Адэр. Последняя оплошность, которую совершила Этни, выдала её с головой человеку, обретшему проницательность. Для столь внезапного, необъяснимого и таинственного побега могла быть только одна причина. Он рассказал ей, что Фивершэм ушёл на юг от Вади Халфы в дикую страну, без утайки выдал ей свои опасения по поводу судьбы Фивершэма, считая, что она забыла о нём, и был даже склонен обвинить её в чёрствости за то безразличие, с которым она восприняла эту новость. Бессердечность была напускной, и она убежала, потому что не имела больше сил скрывать лицо за этой маской. Его первые подозрения оказались верными. По-прежнему между ним и Этни стоял Фивершэм, удерживая их на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

— Она бежала так, будто переживала большое горе, и вряд ли понимала, что делала, — продолжала миссис Адэр. — Это твоя речь стала причиной её состояния?

— Да.

— Я так и подумала, услышав то, о чём ты говорил.

Миссис Адэр хотела задеть Дарренса, и, несмотря на его непроницаемое лицо, почувствовала, что преуспела. Пусть хоть так отыграется она за то горькое чувство разочарования, которое испытывала уже несколько недель. Может быть, и для неё что-то будет сказано, может, и у неё попросят прощения за что-нибудь, даже без надежды на оправдание. И её чаша терпения едва не переполнилась в ту ночь. Её спокойное, бледное лицо скрывало вспышки по-южному пылких страстей, что невыносимо терзало её. В исповеди Дарренса после побега Этни из гостиной было что-то несуразное, даже пугающее. Он изливал душу пустому месту, а она стояла снаружи у окна, горя желанием, чтобы он говорил всё это ей, и горько сознавая, что он этого делать никогда не стал бы. Волна унижения захлестнула её. Парадокс оказался для неё мучительным; это было похоже на насмешку жестокого и эгоистичного божества, зло надругавшегося над беззащитными смертными им же во вред. И в самой глубине сознания она терзалась воспоминанием о том, как потухла лампа и раздались приглушённые голоса, говорящие друг с другом в темноте. Поэтому-то она и хотела причинить боль, и была рада тому, что у неё получилось, хотя это и был тот мужчина, которого она домогалась.

— Я не понимаю одного, — сказал Дарренс, — я не понимаю той перемены в Этни, которую мы оба заметили вечером. Я оказался глуп и неправильно истолковал её причину. Но причина должна быть, ведь к ней вернулась способность смеяться, и она опять стала такой, какой была пять лет назад.

— Именно такой, — подхватила миссис Адэр, — именно такой, какой была в Рамильтоне, пока не пропал мистер Фивершэм. Вы так проницательны, полковник Дарренс. Утром Этни узнала хорошие новости о мистере Фивершэме.

Дарренс тотчас повернулся к ней, и миссис Адэр ощутила прилив удовольствия от его резкого телодвижения. Она взволновала его, возбудила в нём проявление некого чувства, а она как раз предпочитала его спокойствию проявление им любого чувства.

— Вы в этом уверены? — спросил он.

— Так же, как в том, что ты сообщил ей недавно что-то плохое, — ответила она.

Но Дарренсу этот ответ не требовался. Этни совершила накануне ещё одну оплошность, и, хотя она осталась тогда незамеченной, сейчас Дарренс о ней вспомнил. Этни заявила, что Фивершэм продолжал тянуть жалованье из отцовского кошелька. “Я только сегодня об этом услышала,” — сказала она.

— Да, Этни узнала сегодня новости о Фивершэме, — медленно выговорил он. — А не совершила ли она ошибку тогда, пять лет назад? Предположим, что Гарри Фивершэм совершил что-то неправильное. Но чего было больше — её непонимания или его неправоты? Может быть, она составила себе неправильное суждение о нём, а сегодня узнала об этом?

— Я расскажу тебе о том немногом, о чём знаю сама. Думаю, будет справедливо, если и ты об этом узнаешь.

— Минуточку, подождите, миссис Адэр! — резким тоном воскликнул Дарренс. Он задавал вопросы скорее себе, нежели собеседнице, и вряд ли хотел, чтобы она на них отвечала. Оставив её, он решительным шагом направился к балюстраде, подошёл и, облокотившись, повернулся лицом к саду.

Он посчитал вероломством позволить миссис Адэр раскрыть то, что Этни, очевидно, намеревалась скрыть. Но он знал, почему Этни хотела это скрыть. Она не желала, чтобы он когда-нибудь догадался, что она сохранила любовь к Гарри Фивершэму. С другой стороны, он не отступил от собственного убеждения. Брак между человеком-инвалидом, таким, как он, и женщиной, энергичной и бодрой, как Этни, не был бы справедливым до тех пор, пока оба не привнесли бы в него нечто большее, чем дружбу. В данном случае неверность казалась самой что ни на есть подлинной верностью. Он обратился к миссис Адэр.

— Расскажите мне о том, что знаете, миссис Адэр. Возможно, что-нибудь удастся сделать для Фивершэма. Из Асуана или Суакина что-то можно будет предпринять. Эта новость — эта хорошая новость — пришла, надо полагать, днём, когда я был дома.

— Нет, утром, и когда ты был здесь. Принёс её капитан Виллоуби, однажды служивший офицером в полку мистера Фивершэма.

— А теперь он — вице-губернатор Суакина, — сказал Дарренс. — Я знаю этого человека. Он и я три года провели в том городе. И он принёс новости о Фивершэме? Вот как?

— Он приплыл сюда из Кингсбриджа. Вы с Этни разгуливали по лужайке, когда он причалил к берегу реки. Этни отделилась от тебя и устремилась вперёд, навстречу ему. Я видела, как они встретились, потому что в это время случайно выглянула из этого самого окна.

— Да-да, я помню — Этни ушла вперёд, к какому-то незнакомцу, которого не знала.

— Они проговорили совсем недолго, после чего Этни, не оглядываясь, решительно повела его вон к тем деревьям. Они вместе скрылись на огороженном участке сада на берегу, — когда она произнесла это, Дарренс вздрогнул, — ну да, а потом ты пошёл за ними, — любопытствующе продолжила миссис Адэр. Она ещё тогда удивилась, как это Дарренс не сумел их там найти.

— Выходит, они всё время были там, — протянул он, — за той изгородью, на скамейке.

Миссис Адэр подождала более определённого разъяснения загадки, но не получила его.

— А дальше? — спросил он.

— Они пробыли там долго. Ты уже ушёл через поле к себе домой, прежде чем они вновь появились на открытом пространстве. Я гуляла по саду, и оказалась — совершенно случайно — у самого берега.

— Стало быть, Вы видели капитана Виллоуби? Вы разговаривали с ним?

— Да. Этни представила его мне, однако решительно не позволила ему остаться, а поторопила его, так что он, запрыгнув в свой кораблик, сразу отчалил назад, в Кингсбридж.

— Тогда откуда же Вы знаете, что капитан Виллоуби принёс хорошие новости о Гарри Фивершэме?

— Этни сказала, что они беседовали о нём, а её поведение и смех явно свидетельствовали о том, что новости были хорошими.

— Понятно, — сказал Дарренс и кивнул головой в знак согласия. Это известия от капитана Виллоуби придали Этни те новые гордость и жизнерадостность, а он-то был уверен, что то была его заслуга. Признаки необходимого чего-то, большего, чем дружба — так он расценил их; и до этих пор был прав. Но не он вдохновил их. Проницательность и интуиция сами же и сбили его с пути. Он молчал несколько минут, а миссис Адэр в лунном свете искала на его лице свидетельство того, что он негодовал по поводу скрытности Этни. Искала, однако, напрасно.

— Это всё? — спросил Дарренс.

— Не совсем. Капитан Виллоуби привёз знак от мистера Фивершэма. Этни, когда шла домой, несла его в руке, и всю дорогу не сводила с него глаз, а губы её не покидала улыбка. Для неё, наверное, нет на свете ничего ценнее.

— Знак? Какой знак?

— Белое пёрышко, — сказала миссис Адэр, — засаленное и всё в крапинках от пыли. Ты можешь разгадать загадку этого пера?

— Пока нет, — ответил Дарренс. Он прошёлся по террасе взад-вперёд, поглощённый мыслями; затем зашёл в дом, взял в вестибюле кепи и вернулся к миссис Адэр.

— С Вашей стороны было очень любезно рассказать мне об этом, — сказал он, — и, прошу Вас, не откажите ещё в одной услуге. Когда я был в гостиной один, а Вы подошли к окну, как много Вы услышали? Какими были первые слова?

Ответ миссис Адэр освободил его от опасений. Этни не услышала вообще ничего из его исповеди.

— Да, — сказал он, — она подошла к окну, чтобы под луной прочесть письмо, и, должно быть, покинула комнату сразу же, как только прочла его. Следовательно, она не слышала о том, что у меня не осталось никакой надежды восстановить зрение, а также о том, что я лишь притворялся, что надеялся, чтобы оттянуть время свадьбы. И я этому рад — очень рад.

Он пожал руку миссис Адэр и пожелал спокойной ночи.

— Видите ли, — добавил он рассеянно, — если я узнаю, что Гарри Фивершэм находится в Омдурмане, то, возможно, что-нибудь придумаю… Может, что-то предпримем из Суакина или Асуана. Куда Этни пошла?

— Вон туда, к воде.

— Собака с ней, я надеюсь?

— Собака увязалась следом, — сказала миссис Адэр.

— Я рад, — сказал Дарренс. Он отлично знал, как может утешить Этни её любимица в этот час печали; а может быть, и сам немного завидовал собаке. Миссис Адэр поразилась, что даже в минуты душевных страданий он мог думать о том, что и такой пустяк может облегчить Этни её горе. Она наблюдала, как он направился наискосок по саду, к проходу в изгороди. Он ровно и уверенно шёл вперёд по дорожке, как нормальный, зрячий человек. Ничто в его походке или поведении не выдавало, что он в ту ночь лишился того единственного, что у него ещё оставалось.

Дарренс, перейдя через поле, возвратился в собственный дом в “Гессенс” и обнаружил, что слуга не спит, дожидаясь его.

— Погаси огни и ступай отдыхать, — сказал Дарренс и через холл направился в свой кабинет. Такое название, впрочем, вряд ли подходило для того помещения, ибо оно всегда было скорее оружейной комнатой, нежели рабочим кабинетом.

Посидев некоторое время на стуле, он затем встал и принялся тихо ходить по тёмной комнате взад-вперёд. Чаши и кубки, завоёванные им в прошлые годы, были беспорядочно нагромождены тут и там, однако он точно знал, где именно стоит каждый из призов, узнавал его по форме и, по очереди осязая их, чувствовал своего рода успокоение. Он касался то одного, то другого, брал их в руки и поглаживал ласково, думая при этом, что вот он теперь слепой, а они — сияют ли так же, как когда-то, содержатся ли в чистоте? Вот этот кубок на тонкой ножке он выиграл в Колчестере, на полковых скачках с препятствиями. Он припомнил тот хмурый день, серые облака на небе и унылый вид вспаханных, расчерченных изгородями полей. А вон тот, выполненный в форме изящной карандашницы оловянный предмет, стоящий на его письменном столе, он приобрёл очень давно, ещё на университетских “Четвёрках”, когда только-только поступил в Оксфорд. Каминную полку украшало серебряное копыто любимого коня. Все эти памятные подарки превращали комнату в музей, и Дарренс, ощупав экспонаты, хранившие летопись добрых старых времён, подошёл, наконец, к ружьям и винтовкам.

Он стал снимать их с полок. Они значили для него больше, чем скрипки для Этни, и могли бы много чего рассказать, но — только ему. Он сидел с “ремингтоном” на коленях и заново переживал один длинный и жаркий день в горах, к западу от Берениса, когда ему удалось подкрасться ко льву, преодолев открытый участок каменистой местности, и перед самым закатом солнца убить его с трёх сотен ярдов. Другая винтовка напомнила ему об его первом каменном козле, подстреленном на хребте Хор Барака, а также об антилопе, выслеженной среди гор к северу от Суакина. Здесь же было и ружьецо “гринер”, которым он пользовался вечерами на зимней охоте, плавая в лодке по этому самому ручью устья Салкомбы. Именно им он впервые подстрелил дикую утку; он поднял его, проведя левой рукой по гладкому подстволью и взявшись за него, и почувствовал, как приклад удобно упирается в ямку плеча, будто срастаясь с ним. Однако оружейный отзвук стал для него слишком громким — так же резко скрипка Этни кричала в те далёкие дни, когда пропал Гарри Фивершэм, а она осталась одна. Он перетрогал затворы и осознал, что прицелиться больше никогда не сможет, и вся ущербность его положения ясно и неопровержимо предстала перед ним.

Он вернул ружья на их места, и его вдруг охватило желание пренебречь слепотой — сделать вид, что она ему не помеха, и при этом так постараться, чтобы она действительно перестала быть таковой. Желание росло и, сотрясая, превратилось в страсть, унося его, окрылённого, прочь из тех стран, где звёзды тусклы и невзрачны, прямо на Восток, чьи запах и шум, купола мечетей, горячее солнце, разномастные толпы улиц и голубая сталь неба над головой воодушевили его настолько, что он, сорвавшись со стула, принялся без устали вышагивать по комнате.

Он мысленно перенёсся в Порт-Саид и двинулся в длинном караване пароходов по судоходному руслу Канала[30]. В ушах раздавалась монотонная песнь арабов, грузящих судно углём, такая громкая, что он смог увидеть, даже в ночное время, как они снуют вверх-вниз по доскам с баржи на корабль — нескончаемая цепь полуголых фигур, красновато-коричневых в тлеющем отблеске топок. Затем Канал кончился, и он всё плыл вперёд, мимо красных мысов Синайского полуострова, навстречу прохладе Суэцкого залива; такими зигзагами он продолжал продвигаться вглубь Красного моря, а тем временем Большая Медведица на небе повернулась к северу, становясь всё дальше и ниже, и висела теперь прямо над поручнями юта, а на юге засиял Южный Крест. Он причаливал в Торе и в Ямбо, видел, как высокие белые дома Едды поднимаются прямо из моря, восхищался потемневшими и поблёкшими от морской воды деревянными створками окон, украшенными резьбой; бродил в сумраке тамошних крытых базаров с радостью скитальца, долгие годы тосковавшего по дому и наконец вернувшегося; и, покинув Едду и протиснувшись между коралловыми рифами, вошёл в закрытую гавань Суакина.

К западу от этого города распростёрлась пустыня, покаравшая и изгнавшая этого человека, но значившая для него так много: это и мерное похлопывание о песок подушечек верблюжьих стоп, и высокие, остроконечные вершины крутых, отвесных скал, словно вдруг вырастающих из абсолютно гладкого океана — к ним ты шествуешь весь день, но не приближаешься ни на йоту; это и недолгий, но великолепный, пылающий яркими красками закат солнца; и шуршание ветерка, и короткие сумерки, когда небо на западе размывается до изумрудной зелени, а на востоке сгущается до лазурной синевы; и возникающий словно ниоткуда и стремительно летящий вниз, к земле, каскад звёзд. Наследнику чужих краёв вновь пригрезились его владения, пока он, томимый пылкой страстью, расхаживал взад-вперёд, позабыв совершенно о своей слепоте, и лишь с возобновившимся порханием и пением дроздов и ласточек в саду он вдруг осознал, что мир за окнами с рассветом побелел.

Домашние звуки пробудили его от мечты. Ему более не предстояли путешествия, и его несчастье стало клеткой, внутри которой он был посажен на цепь. Наощупь пройдя вдоль балюстрады и вверх по лестнице и добравшись до кровати, он уснул, в то время как солнце вставало.

А в Донголе, что к югу от Вади Халфы, там, откуда Нил течёт, круто изогнувшись, солнце уже сияло и жители давно проснулись. Для них этим утром, под несколькими пальмами, растущими перед домом эмира Вад Эль Неджуми, была уготована забава. Белого пленника, захваченного отрядом арабов неделю назад недалеко от Колодцев Эль Аджиа, на большой дороге Арбаин, привели сюда ночью, и сейчас он, находясь во власти эмира, дожидался своей судьбы. Новость облетела город с быстротой молнии, и толпа мужчин, женщин и детей уже стекалась сюда, чтобы с удовольствием поглазеть на редкое зрелище. По одну сторону от ряда пальмовых деревьев до ворот дома эмира распростёрлась открытая площадь, по другую ровный и покатый песчаный склон опускался до реки.

Гарри Фивершэм стоял под деревьями под охраной четверых солдат Ансара. Одежда была сорвана с него, тело покрывали лишь лохмотья порванного джиббеха, а голову защищал от солнца комок сучёной[31] ваты; голые руки и плечи были обожжены и саднили от волдырей. Его лодыжки были скованы кандалами, а запястья связаны верёвкой из пальмового волокна. Вокруг шеи сомкнулось железное ярмо, к которому была прикреплена цепь; эту цепь держал один из солдат. Он стоял и улыбался сгрудившейся вокруг и глумящейся над ним толпе и, казалось, был доволен происходящим, как безумец.

Таков был герой, которого он воплощал. Ему бы только выдержать и сыграть эту роль до конца, только бы обвести вокруг пальца своих захватчиков, чтобы они, сбившись с толку, не поняли, кто он на самом деле — обыкновенный сумасшедший или шпион, направлявшийся к непокорным племенам Кордофана, чтобы пообещать им поддержку оружием. Тогда у него будет шанс, что они побоятся избавляться от него собственноручно и перешлют дальше, в Омдурман. Однако сделать это будет трудно. В доме эмир с советниками обсуждали его дальнейшую судьбу, а на речном берегу, в поле его зрения зловеще возвышалась виселица, чёрная на фоне жёлтого песка. Гарри Фивершэм был весьма доволен цепью на шее и кандалами на ногах, ведь они помогали ему не выдать паники, убеждая в её бесполезности.

Ожидание длилось уже несколько часов; солнце поднималось всё выше, но никто не выходил из ворот. Никогда раньше ему не приходилось испытывать подобных мук. Тогда, в Бербере, на протяжении всей половины месяца его не покидала надежда на благополучный исход. Когда на пустыре среди развалин его осветил сзади фонарь, то необходимо было действовать решительно и мгновенно, времени бояться или размышлять не было совсем. Сейчас времени было много, даже слишком.

Итак, у него есть время, чтобы предугадать и предусмотреть. Он почувствовал, как душа уходит в пятки, совсем как в те далёкие дни, когда он слышал, как гончие псы дрались и скулили в лесной чаще, а он сидел на коне и дрожал. Он украдкой взглянул в сторону виселицы и представил, как стервятники, садясь ему на плечи, бьют крыльями перед глазами. Однако он окреп и возмужал за годы испытаний, и первостепенное значение в его уме занимал не страх телесных страданий, и даже не страх того, что он, смалодушничав, нетвёрдо пойдёт к высокой виселице; гораздо сильнее его пугало другое — если он умрёт здесь, сейчас, в Донголе, то Этни никогда не возьмёт назад то четвёртое перо, и его вожделенной надежде на то самое “потом” никогда не суждено будет сбыться. Как хорошо, что на шее — ярмо, а на ногах — кандалы! Собравшись с мыслями, он стоял один и, не имея рядом никого, с кем разделить невзгоды, продолжал смеяться, шаркать ногами и корчить рожи своим мучителям.

Прямо перед ним пела монотонную песню и плясала, размахивая руками, старуха-ведьма. Жестами она грозила ему отвратительными увечьями, а её слова в просторечьи описывали ужас предсмертных мук, совсем скоро предстоящих ему, и вечных мучений в аду, которым он подвергнется потом. Фивершэм всё понимал и внутренне содрогался, однако внешне повторял её телодвижения, кивал и кривлялся ей, будто она воспевала для него рай. Остальные, наставив на уши пленника горнила войны, дули что есть мочи.

— Ты слышишь, кафр[32]? — кричал мальчишка, восторженно танцуя перед ним, — ты слышишь наши омбейехи? Громче дуди! Дуди громче!

Но пленник лишь показывал связанными руками, как бы он хлопал в ладоши, да выкрикивал, что их музыка очень хороша.

Затем к толпе присоединился рослый воин с длинным и массивным копьём. При его приближении раздался чей-то окрик, и толпа расступилась, освобождая проход. Он остановился перед пленником и, прежде чем уколоть, принялся балансировать копьём и раскачивать его взад-вперёд в согнутой и расслабленной руке; так игрок в крикет подаёт мяч. Фивершэм затравленно осматривался вокруг и, не видя спасения, внезапно выставлял грудь навстречу удару. Однако копьё не доставало его, потому что, как только воин делал выпад плечом, один из четверых стражей резко и сильно дёргал цепь ошейника, пленника отшвыривало назад, и он, придушенный, падал на спину. Трижды — и каждый раз под рёв восхищения — повторилась эта потеха, а затем у входа в дом Неджуми появился солдат.

— Ввести кафра! — вскричал он, и, в то время как из толпы сыпались проклятия и угрозы, пленника протащили волоком под сводом, провели через двор и втолкнули в тёмное помещение.

Некоторое время Фивершэм ничего не видел. Затем его глаза стали привыкать ко мраку, и он различил высокого бородача, восседающего на ангаребе[33], и ещё двоих, примостившихся на корточках, на земляном полу, подле него. Человек на ангаребе был эмир.

— Ты — шпион правительства из Вади Халфы, — сказал он.

— Нет, я — музыкант, — ответил пленник и рассмеялся счастливо, будто удачно сострил. Неджуми подал знак, и пленнику вручили инструмент со множеством порванных струн. Фивершэм уселся на землю, склонился над кифарой и медленно, неумелыми пальцами, тяжело дыша, стал извлекать зыбкую мелодию. То была мелодия, которую Дарренс услышал на улице Тевфикиеха накануне своего последнего похода в пустыню, и которую Этни Юстас играла совсем недавно, прошлой ночью, в тишине гостиной в Саутпуле; единственная мелодия, которую знал Фивершэм. Когда он исполнил её, Неджуми начал снова:

— Ты шпион.

— Я сказал Вам правду, — упрямо твердил Фивершэм, и Неджуми решил действовать по-другому. Он приказал принести пищу, и перед Фивершэмом поставили сырую верблюжью печень, посыпанную солью и красным перцем. Редко бывает, когда человеку так не хочется есть при виде столь непривлекательного блюда, однако Фивершэм пересилил себя, хорошо зная, что неохота будет расценена как страх, а признаки страха могут послужить приговором к смерти. А пока он ел, Неджуми допрашивал его самым что ни на есть вкрадчивым голосом об укреплениях Каира, о численности Асуанского гарнизона, о якобы произошедших распрях между Хедивом[34] и Сирдаром[35].

Однако на каждый вопрос Фивершэм отвечал:

— Как может грек знать об этих вещах?

Неджуми, вставая со своего ложа, резким голосом отдал приказ. Солдаты схватили Фивершэма и выволокли опять на солнечный свет. Они облили водой верёвку, связывавшую его запястья, чтобы пальмовые волокна разбухли и впились в его плоть.

— Говори, кафр. Ты нёс вести о помощи кордофанцам?

Фивершэм, решивший ни за что не отступать от своего тщательно разработанного плана, молчал. Сейчас, когда он не может ясно соображать, любое изменение, предложенное страхом, не улучшит его замысел. На шею ему накинули верёвку и, толкая, подвели к виселице.

— Говори, кафр, — сказал Неджуми, — тогда избежишь смерти.

Фивершэм, улыбаясь и мотая головой из стороны в сторону, не переставал кривляться. Ему и самому было удивительно, что он способен вести себя так, а не пасть на колени, моля о пощаде. Ещё более поразительно для него было то, что он даже не чувствовал искушения унизиться. Рассказывают, что в английских тюрьмах преступники идут на плаху спокойно и с достоинством, потому что им заранее вводят наркотики. Вряд ли это так, потому что сейчас он вёл себя с не меньшим достоинством и без наркотиков. Сердце его колотилось очень часто, но то было от перевозбуждения. Он в тот момент не думал даже об Этни, и тем более не переживал никакого страха по поводу того, что его вожделенная надежда никогда не сбудется. Ему требовалось сыграть роль, и он играл её — только и всего.

Неджуми на мгновение остановил на нём свой злобный взгляд, а затем повернулся к носильщикам, приготовившимся тотчас же унести ангареб с водружённым на него повелителем прочь от Фивершэма, и произнёс:

— Завтра кафр отправится в Омдурман.

Только тогда Фивершэм почувствовал, как мучительно болят его запястья, перевязанные верёвкой из пальмовых волокон.

Миссис Адэр с некоторым беспокойством размышляла над последствиями открытий, сделанных ей Дарренсу. Она не знала точно, каким путём он пойдёт. Возможно, он откровенно расскажет Этни об ошибке, которую совершил. Он может признаться, что обнаружил недействительность её привязанности к себе, но действительность её любви к Фивершэму, и если он совершит это признание, то, как бы тщательно ни старался скрыть её, миссис Адэр, участие в своём обнаружении, у него это вряд ли получится. Она неизбежно столкнётся лицом к лицу с Этни, и сейчас с ужасом представила себе тот миг, когда открытый, безмятежный взгляд подруги встретится с её взглядом, а губы потребуют объяснений. Поэтому для неё сначала послужило облегчением то, что в отношениях Этни и Дарренса не было заметно никаких внешних изменений. Они встречались и разговаривали так, будто тот день, когда Виллоуби ступил на землю сада, и вечер, когда Этни играла на скрипке Мусолинскую увертюру, был вычеркнут из их жизни. Миссис Адэр получила облегчение вначале, однако, когда исчезло чувство личной опасности и она поняла, что её вмешательство оказалось недейственным, она стала приходить в недоумение, а ещё через некоторое время была уже разгневана и разочарована одновременно.

Дарренс действительно быстро принял решение. Этни желала, чтобы он ни о чём не узнал, и при её подавленном состоянии для неё было утешением верить в то, что хоть его — одного из двоих — она сделала счастливым, будучи ему искренним другом. И об этом утешении Дарренс знает. Он не видит причины разрушать его — в настоящее время. Он непременно должен узнать, что разлучило Этни с Фивершэмом — банальное недоразумение или непоправимый разрыв, прежде чем предпримет те шаги, которые замыслил. Кроме того, он должен иметь чёткое представление о судьбе Гарри Фивершэма. Вот почему он сделал вид, что ничего не знает, и отказался даже от своей привычки всё подвергать тщательному исследованию, поскольку в этом не было теперь никакой нужды; он заставил себя проявлять показное довольство, не придавал значения своему недугу и изображал, что находит в обществе Этни нечто большее, чем простое времяпрепровождение.

— Ты знаешь, — сказал он ей, — к слепоте можно привыкнуть и воспринимать её как естественное явление. Но я не привыкаю к тебе, Этни. Каждый раз при встрече с тобой я обнаруживаю то новое и свежее, что восхищает меня. Кроме того, всегда есть возможность излечения.

Он получил свою награду, так как Этни поняла, что он отказался от своих подозрений, и она получила возможность противопоставить его неутомимую бодрость собственному страданию. А её страдание велико. Ибо она вновь обрела не только беззаботность, присущую ей до прибытия в Рамильтон трёх белых перьев, но и некоторую долю огорчения, последовавшего за их прибытием. Разница, конечно, есть. Восстановлена её гордость, и появилась слабая надежда, зарождённая словами Дарренса о том, что Гарри, возможно, удастся спасти. Но она вновь познала бессонницу долгих ночей и тупую боль в разгорячённой голове, пока ждала сереющего утра. Ибо она не может больше сама перед собой делать вид, что взирает на Гарри Фивершэма как на умершего друга. Он жив, и находится в такой беде, что и подумать страшно, и всё же она жаждет знать. И иногда нетерпение оказывалось сильнее воли.

— Из Омдурмана, вероятно, можно сбежать, — сказала она однажды, сковав голос до подчёркнутого безразличия.

— Сбежать? Да, пожалуй, можно, — бодро ответил Дарренс, — конечно, это трудно, и в любом случае потребует времени. К примеру, уже предпринимались попытки вызволить Тренча и других, однако попытки эти пока что не увенчались успехом. Трудность — в связующем звене.

Этни бросила взгляд на Дарренса.

— В связующем звене? — переспросила она, а затем сказала: — Я думаю, что начинаю понимать, — но тут же взяла себя в руки. — Ты имеешь в виду какого-нибудь араба, который может свободно пересекать египетскую границу, приходить в Омдурман и уходить обратно?

— Да. Обычно это какой-нибудь дервиш — коробейник или купец, торгующий среди суданских племён, который проникает в Вади Халфу, или Асуан, или Суакин, и там выполняет свою работу. Риск, конечно, велик, и если становится известно то, чем он занимается, то срок между приговором и казнью в Омдурмане оказывается весьма коротким. Поэтому не приходится удивляться, что в последний момент он, ввиду опасности, отказывается. Очень часто, в половине случаев, он оказывается жуликом. Ты договариваешься с ним в Египте и платишь положенные деньги, а через полгода или год он возвращается один, но с целым перечнем оправданий. Рассказывает, к примеру, что лето — неблагоприятное для побега время. Или — что заключённых стали охранять более строго. Или — что он сам вызвал подозрения. И что ему нужны ещё деньги. Его легенда, вполне возможно, и правда, и ты даёшь ему ещё монет, и он уходит снова, и снова возвращается один.

Этни качнула головой:

— Понятно.

Дарренс невольно разъяснил ей суть того, чего она до сих пор не понимала. Она была совершенно уверена в том, что Гарри Фивершэм имел целью каким-то образом оказать помощь полковнику Тренчу, но каким образом его собственный плен должен был послужить этой цели, она определить не могла. Теперь она поняла: он сам собирался стать посредником, тем самым связующим звеном. Свежие новости укрепили её надежды. Он, вероятно, тщательно разработал свой план и будет рьяно добиваться того, чтобы и второе перо вернулось к ней. И если ему удастся благополучно выручить Тренча из Омдурмана, то сам он не останется позади.

Этни некоторое время молчала, пока они сидели на террасе. В речной воде отражался красным закат.

— Жизнь в Омдурманской тюрьме, надо полагать, нелегка, — сказала она, вновь принуждая себя к безразличию.

— Нелегка?! — воскликнул Дарренс. — Нелегка — не то слово! Это барак, набитый арабами, в нём нет ни света, ни воздуха, и крыша лишь на пару футов выше головы, и ты заперт внутри с захода солнца до утра. Узники, вполне вероятно, вынуждены всю ночь стоять в этом грязном и вонючем сарае — столько их там набито. Представь себе это здесь, в Англии, даже в такой вечер, как сейчас, а потом подумай, что творится августовской ночью в Судане! И мучения особенно усиливаются, если ты о чём-нибудь вспоминаешь — скажем, о таком местечке, как это.

Этни вгляделась вглубь сада, несущего прохладу. В это самое время Гарри Фивершэму, должно быть, каждый вдох даётся тяжело там, в мрачной и зловонной темнице; его бросает в жар, и в горле его пересохло; но видит он перед собой зелёную траву на склонах Рамильтона, и слышит плавную мелодию реки Леннон.

— Попавший туда станет молить о смерти, — медленно произнесла Этни, — если не… — она хотела было добавить: “…если не попал туда нарочно, предварительно решив, что сделать”, но осеклась, а Дарренс подхватил:

— Если не шанс побега, — сказал он. — А такой шанс есть, если только Фивершэм в Омдурмане.

Он побоялся, что позволил себе рассказать слишком много об ужасах Омдурманской тюрьмы, и добавил: — То, что я описал тебе — всего лишь молва, конечно же, которой особо доверять не следует. Мы не знаем достоверно. Может быть, узникам там не так уж плохо, как мы думаем, — сказал он, оставляя эту тему, да и Этни не возвращалась к ней вновь. Она иногда задавалась вопросом, каким образом Дарренс растолковал её внезапное исчезновение из гостиной в ту ночь, когда он поведал ей о своей встрече с Гарри Фивершэмом. Однако сам он никогда не заговаривал об этом, и она сочла благоразумным следовать его примеру. Заметная перемена в его поведении, отсутствие той предусмотрительности, которая так угнетала её, ослабили её опасения. Казалось, он нашёл для себя какое-то совершенно простое и естественное объяснение. А ещё она иногда спрашивала себя, зачем Дарренс рассказал ей о той встрече в Вади Халфе, а также о последующем уходе Фивершэма на юг. Этому, однако, она нашла растолкование — странное, возможно, но достаточно простое для того, чтобы удовлетворить её. Она полагала, что та новость была частью послания, а Дарренс был лишь инструментом. Оно предназначалось для её ушей и только для её понимания, и Дарренс должен был донести это послание до неё силой чьей-то, кто стоит выше его, воли. Настоящую же причину она не выслушала, так как была не в состоянии.

Таким образом, на протяжении всего сентября они продолжали притворяться. Каждое утро, пока Дарренс был в Девоншире, он через поле приходил к Этни в “Пул”, и миссис Адэр, наблюдая, как они разговаривают и смеются без тени смущения или отчуждённости, злилась всё больше и находила всё более трудным соблюдать спокойствие и продолжать притворяться. То был месяц скованности и напряжения для всех троих, и каждый не испытывал ничего, кроме облегчения, когда Дарренс уезжал к окулисту в Лондон. Такие его отъезды происходили всё чаще и становились всё длиннее, и даже Этни воспринимала их с благодарностью, ведь тогда у неё появлялась возможность хоть на короткое время снять маску, почувствовать себя уставшей и побыть в одиночестве, чтобы, набравшись сил, вновь обрести приподнятое настроение и пребывать в нём к приезду Дарренса. Иногда наступали часы, когда её охватывало отчаяние. “Смогу ли я сохранять притворство, когда мы поженимся и всегда будем вместе?” — спрашивала она себя и тут же отбрасывала возникший вопрос, оставляя его без ответа. Она не осмеливалась заглядывать в будущее, чтобы силы уже сейчас не покинули её.

После своего третьего визита Дарренс сказал ей:

— Помнишь, я однажды упомянул известного окулиста в Виесбадене? К нему, кажется, было бы разумно съездить.

— Тебе рекомендована эта поездка?

— Да, и ехать надо одному.

Этни пронзила его острым взглядом:

— Если ты думаешь, что мне в Виесбадене будет скучно, — сказала она, — то зря боишься этого. Я могу пригласить в поездку кого-нибудь из родственников.

— Нет, я поеду самостоятельно, — отвечал Дарренс. — Мне, возможно, потребуется придти в чей-то дом. Лучше всего было бы чувствовать себя в полном покое и некоторое время не иметь рядом вообще никого.

— Ты уверен? — спросила Этни. — Я бы обиделась, если бы узнала, что ты предложил этот план из-за того, что думал, будто я ощущала бы себя более счастливой в Гленалле.

— Нет, причина не в этом, — ответил Дарренс, и ответ его был довольно правдив. Он чувствовал, что им обоим необходима разлука. Он не меньше, чем Этни, страдал от жестокого гнёта бесконечного притворства. И лишь потому, что знал, как много сил она тратила на осуществление своего решения — две жизни не должны быть испорчены из-за неё, — смог он удержаться и не крикнуть, что знал правду.

— Я еду обратно в Лондон на следующей неделе, — добавил он, — и когда вернусь, то смогу наверняка сказать, нужно мне ехать в Виесбаден или нет.

У Дарренса была причина быть довольным, что он рассказал о своём плане до того, как из Вади Халфы пришла телеграмма от Калдера. Этни не смогла увязать его отъезд с получением каких-либо новостей о Фивершэме. Телеграмма пришла однажды днём, и Дарренс вечером принёс её в “Пул” и показал Этни. Она состояла из четырёх слов:

“Фивершэм заключён Омдурманскую тюрьму”.

Дарренс, проявляя чувство такта, зародившееся в нём недавно по причине собственных страданий и привычке размышлять, покинул Этни сразу же после того, как отдал ей телеграмму, и присоединился к миссис Адэр, читавшей книгу в гостиной. Кроме того, он подал её в сложенном виде, чтобы Этни к тому времени, как развернёт её и прочтёт содержание, осталась одна на террасе. Она вспомнила, что Дарренс рассказывал ей об этой тюрьме, и после его слов её воображение стало шире и ярче. Спокойствие сентябрьского вечера опустилось на поля, над речкой и устьем поднялась лёгкая дымка и заволокла берег, а за ним сад и лужайку. Уже заперты на все засовы тюремные двери в той жаркой стране, где сливаются вместе два Нила[36]. “Ему придётся оплатить свою вину втридорога!” — мысленно кричала она, протестуя против такой несоразмерности. — “А вина-то гораздо больше — его отца, и моя тоже, а не его собственная, ибо никто из нас не понимал его”.

Она винила себя за то, что вручила ему то, четвёртое, перо. Облокотившись о каменную балюстраду и закрыв глаза, она спрашивала себя — переживёт ли Гарри ещё одну ночь, и жив ли он вообще, чтобы выжить? Холод камня, который ощущали её руки, стал самым горьким из упрёков.

— Кое-что можно будет предпринять.

Это Дарренс, подходивший к ней от окна гостиной, говорил с ней, предупреждая о своём приближении.

— Он был моим другом и остаётся им, и я не могу бросить его там. Сегодня ночью я напишу Калдеру, и не буду жалеть денег. Он — мой друг, Этни. Вот увидишь — кое-что будет предпринято из Суакина или Асуана.

Он предложил помощь из уважения к собственной дружбе. Этни не должна подумать, что он полагает, будто она проявляет дальнейший интерес к Гарри Фивершэму.

Она внезапно повернулась к нему, едва не оборвав на полуслове:

— А майор Каслтон погиб? — задала она вопрос.

— Каслтон? — переспросил он. — В полку Фивершэма был некий Каслтон. Ты — о нём?

— Да. Он погиб?

— Он был убит при Тамае.

— Ты уверен? Совершенно уверен?

— Он, шедший в составе каре Второй Бригады, находился на краю глубокого оврага, когда воины Османа Дигны, выскакивая, будто из-под земли, вклинились внутрь. Я был в том же каре, и видел, как погиб Каслтон.

— Я рада, — сказала Этни.

Она произнесла это просто и членораздельно. Первое перо привёз назад капитан Виллоуби. Вполне возможно, что полковник Тренч привезёт обратно второе. Гарри Фивершэм уже однажды добился успеха, преодолев неимоверные трудности перед лицом страшной опасности. Сейчас опасность была ещё страшнее, а трудности более сложны, это она понимала ясно, но рассматривала один успех как предзнаменование того, что за ним последует другой. Фивершэм наверняка тщательно разработал свой план, у него есть деньги, которые претворят его в жизнь, а она, ко всему, женщина сильной веры. Но ей стало легче после того, как она узнала, что на отправителя третьего пера можно было уже и не пытаться повлиять. Более того, она его ненавидела, а теперь вот — и делу конец.

Но Дарренс был поражён. Он был человеком военного склада, не настолько редкого, как в том обычно хотят убедить своих читателей творцы военных историй. Его предком был Гектор Трои[37]; он не был ни запальчивым в словах, ни жестоким в поступках. Он был не школьником-переростком со склонностью громко разговаривать, а спокойным человеком, без шума выполняющим свою работу; он мог быть неумолим, если того требовал случай, неотступен и даже суров, но по своей природе был добр и сострадателен. И бесчеловечного высказывания Этни Юстас он не понял.

— Ты испытывала столь сильную неприязнь к майору Каслтону? — воскликнул он.

— Я вообще не знала его.

— И тем не менее рада, что он мёртв?

— Очень рада, — упрямо повторила Этни.

Она совершила ещё одну оплошность, таким образом отозвавшись о майоре Каслтоне, и Дарренс не пропустил её слова незамеченными. Вспоминая, он размышлял над ними в своей оружейной комнате в “Гессенс”. Они кое-что добавляли к толкованию, которое он выстраивал из позора и исчезновения Гарри Фивершэма. Картина, рисуемая его проницательным умом, постепенно становилась отчётливой и ясной. Визит капитана Виллоуби и знак, привезённый им, давали ключ к разгадке. Белое перо могло означать только одно — обвинение в трусости. Дарренс не припоминал, что он когда-либо находил какие-то признаки трусости в Гарри Фивершэме. Обвинение ошеломило его, он никак не мог в него поверить.

Но факт оставался фактом. В ночь бала в “Леннон Хаус” произошло нечто, сделавшее Гарри Фивершэма отверженным. А что, если посылка с белым пером была прислана в “Леннон Хаус” и вскрыта в присутствии Этни? А если перьев там было больше, чем одно? Этни, возвратившись после долгой беседы с Виллоуби, держала то белое пёрышко так, будто на свете не существовало ничего ценнее его.

Ровно столько рассказала ему миссис Адэр.

Из этого следует, что трусость искуплена, или искуплена одной частью — на этот вывод безошибочно указывала вновь вернувшаяся к Этни молодость. Она дорожила пером потому, что оно не было более символом трусости, а символизировало теперь искупленную трусость.

Но Гарри Фивершэм так и не вернулся, он по-прежнему блуждает где-то во вселенских дебрях. Виллоуби, выходит, был не единственным человеком, предъявившим обвинение, были и другие — двое других. Одного из этих двоих Дарренс уже давно опознал, ведь когда он предположил, что Гарри, возможно, перешлют в Омдурман, Этни тотчас воскликнула: “Там, в Омдурмане, полковник Тренч!” Ей не нужно было объяснять, зачем Гарри ушёл из Вади Халфы на юг, в сторону Судана, и почему пропал там. Он ушёл, заранее зная, что будет схвачен и уведён в Омдурман. Более того, Этни хотела что-то сказать о ненадёжности связующего звена, чем опять же помогла Дарренсу в его предположениях. Некое обязательство заставило Фивершэма идти на помощь Тренчу. А если допустить, что Фивершэм разработал собственный план спасения и отважился отправиться в пустыню с тем, чтобы самому стать тем связующим звеном? Тогда из этого следует, что в Рамильтон было послано второе перо, и послал его Тренч.

Той ночью Дарренс смог присоединить майора Каслтона к Тренчу и Виллоуби. Удовлетворение Этни по поводу смерти человека, которого она не знала, могло означать только одно: на Фивершэма было бы возложено такое же обязательство в отношении майора Каслтона, будь он жив. Теперь казалось вполне вероятным, что в “Леннон Хаус” пришло и третье перо, и послал его майор Каслтон.

Дарренс размышлял над решением задачи, которую находил всё более правдоподобной. Был один человек, который мог рассказать ему всю правду, но который уже однажды отказался это сделать и наверняка станет отказываться опять. Однако поддержкой этого человека Дарренс намеревался заручиться, а для этого он должен явиться к нему с рассказом, заученным назубок, и ни о чём не спрашивать.

— Что ж, — произнёс он вслух, — в следующий раз, когда приеду в Лондон, проведаю-ка я лейтенанта Сатча.

Капитан Виллоуби прослыл в своём клубе человеком скучным, этаким заунывным сказителем неостроумных и бессмысленных историй о людях, с которыми никто из его слушателей не был знаком. Удержать его не могло ничто, ибо он не слышал, а только говорил. Он воспринимал самый оскорбительный выпад в свой адрес с безучастным и дружелюбным лицом и, окутанный оболочкой тупых мыслей, продолжал свой пространный монолог. И в курительной, и за вечерним столом он подавлял разговор напрочь — так паровой каток мнёт под собой почву, прокладывая дорогу. Он был совершенно неопровержим. Подробности частной жизни чередовались с избитыми анекдотами, крылатыми выражениями и прописными истинами, и всё это, будь то шутка или афоризм, подавалось с видом человека, удивлённого глубиной собственных рассуждений. Стоило вам замешкаться достаточно долго, как вы теряли силу воли и, пойманные в сети сплошной скуки, сидели, будучи не в состоянии никуда уйти. Ждали достаточно долго, однако, лишь люди, не знавшие его, остальные члены клуба при его появлении сразу вставали и бежали вон.

Вот почему обычно случалось так, что в течение получаса после его прихода в клуб ему одному доставалась большая часть зала — именно тот угол, в котором до самого его появления было наиболее многолюдно; ибо он имел обыкновение выбирать в качестве своей публики самый широкий круг общества. В таком уединении он и сидел однажды днём, в начале октября, когда к нему подошёл официант и вручил карточку.

Капитан Виллоуби взял её, сразу оживившись, поскольку очень хотел побыть в компании, а все его знакомые покинули клуб по каким-то своим, обязательным и неотложным, делам; но, после того, как он прочёл её, его лицо вытянулось.

— Полковник Дарренс? — произнёс он, задумчиво почесав в затылке. Дарренс никогда прежде не наносил ему дружеский визит; зачем же сейчас ему понадобилось выйти за рамки привычного? Похоже, Дарренс что-то пронюхал об его поездке в Кингсбридж.

— Полковник Дарренс знает, что я в клубе? — спросил он.

— Да, сэр, — ответил официант.

— Очень хорошо. Проводите его ко мне.

Дарренс, несомненно, пришёл затем, чтобы задавать вопросы, и ему потребуется дипломатия, чтобы уклоняться от них. У капитана Виллоуби больше не было желания соваться в дела мисс Этни Юстас. А Фивершэм и Дарренс должны сражаться в своей битве без его вмешательства. Он не испытывал недоверия к собственной силе дипломатии, но не горел желанием применять её в данном случае, и посмотрел на Дарренса настороженно, когда тот вошёл в зал. Впрочем, Дарренс, по всей видимости, никаких вопросов не имел. Виллоуби встал со стула и, подойдя к своему гостю, препроводил его в свой опустевший угол.

— Закуривай, — предложил он, но тут же осёкся: — Я прошу прощения.

— О да, я с удовольствием покурю, — отозвался Дарренс, — Это не совсем правда — то, что человек неспособен получить удовольствие от курения табака, если не видит дыма. Если я позволю своей сигаре потухнуть, то сразу об этом узнаю. Но вот увидишь, я не дам ей потухнуть.

Он неспеша раскурил сигару и откинулся на спинку стула.

— Мне повезло, что я нашёл тебя, Виллоуби, — продолжал он, — ведь я приехал в город всего на один день. Я время от времени приезжаю сюда из Девоншира, к окулисту, и мне давно хотелось повидаться с тобой. В прошлый раз, когда я приезжал, Мэзер сказал мне, что тебя, мол, нет в стране, ты в отъезде. Помнишь Мэзера? Он был с нами в Суакине.

— Конечно, я очень хорошо его помню, — охотно ответил Виллоуби, тотчас загоревшись желанием поговорить о Мэзере; он питал надежду, что, беседуя о Мэзере, Дарренс забудет о том другом деле, вызвавшем его озабоченность.

— Нам обоим любопытно, — продолжал Дарренс, — и ты смог бы прояснить суть того, что нам любопытно. Ты когда-нибудь встречал араба по имени Абу Фатма?

— Абу Фатма, — медленно повторил Виллоуби, — он кто — из Хадендоа?

— Нет, из племени Кабабиш.

— Абу Фатма, — ещё раз произнёс Виллоуби так, будто слышал это имя в первый раз, — нет, никогда не встречал, — и сразу замолк. Дарренс подумал, что в этом месте как-то неестественно замолкать, обычно в таких случаях добавляют “А почему ты спрашиваешь?”, или что-то в этом роде. Но капитан промолчал. Он, само собой, заинтересовался, откуда Дарренс проведал об Абу Фатме; сам он слышал это имя один-единственный раз год тому назад, в Суакине, на веранде Дворца. Он сказал правду — он никогда не встречал Абу Фатму, хотя Фивершэм и говорил о нём.

— Это усиливает во мне любопытство, — продолжал Дарренс, — Мэзер и я, когда вместе участвовали в последней рекогносцировке в восемьдесят четвёртом, нашли Абу Фатму в кустах у форта Синкат; он прятался там. Он рассказал нам о письмах Гордона, которые он спрятал в Бербере. Ага! Теперь-то ты вспомнил это имя!

— Нет, я просто достал из кармана трубку, — сказал Виллоуби, — хотя я действительно припоминаю это имя теперь, когда ты сказал о письмах.

— Примерно пятнадцать месяцев тому назад, в Суакине, их принесли тебе. Мэзер показывал мне абзац в “Ивнинг Стэндард”. Вот мне и хотелось бы знать, возвращался ли Абу Фатма в Бербер, чтобы их достать. А раз ты его никогда не встречал — следовательно, то был другой человек.

Капитан Виллоуби пожалел о том, что столь поспешно отрёкся от всякого знакомства с Абу Фатмой из племени Кабабиш.

— Нет, то был не Абу Фатма, — медленно, с некоторой неловкостью сказал он, боясь следующего вопроса. Набивая трубку, он размышлял, каким образом следует на него ответить. Но Дарренс в этот момент вообще не задал никакого вопроса.

— Мне хотелось знать, — медленно продолжал он, — я подумал, что Абу Фатма вряд ли вернулся бы в Бербер. Ведь тот, кто отважился на этот поступок, подвергал опасности свою жизнь, а поскольку Гордон уже был мёртв, то для этого не было очевидной причины.

— Совершенно верно, — сказал Виллоуби с облегчением в голосе. Дарренс, казалось, удовлетворил любопытство, узнав о том, что Абу Фатма не доставал писем. — Совершенно верно. Поскольку Гордон был мёртв, причины не было.

— Очевидной причины — я, кажется, так сказал, — невозмутимо внёс поправку Дарренс. Виллоуби, повернувшись, посмотрел на собеседника подозрительно — уж не знает ли Дарренс об его приезде в Кингсбридж, а тем более о мотиве приезда? Но Дарренс курил сигару, откинувшись на спинку стула и уставившись в потолок. Казалось, что теперь, когда его любопытство удовлетворено, он потерял интерес к истории писем Гордона. Во всяком случае, он больше не задавал вопросов на эту тему и не смущал капитана Виллоуби, да и, в самом деле, никакой нужды в этом не было. Что до способа, с помощью которого Гарри Фивершэм мог вернуть себе доброе имя в глазах Виллоуби и избавиться от обвинения в трусости, то Дарренсу могло придти в голову лишь это изъятие писем из полуразрушенной стены в Бербере. Ведь для обитателей Суакина после той, последней, рекогносцировки уже не существовало никакой личной опасности. Огромные корабли для перевозки войск уходили, лавируя между коралловыми рифами, в сторону Суэца, и ни один крик о помощи не призвал их обратно. Виллоуби в том белом дворце на побережье Красного моря рисковал разве что своим здоровьем. Не могло представиться случая, когда Фивершэм имел бы возможность сказать: “Ты поплатился бы жизнью, если бы не я, кого ты считаешь трусом.” И Дарренс, обдумывая все новости и сплетни, дошедшие до него в Вади Халфе или во время отпусков, пришёл к предположению, что тот беглец из Хартума, поведавший ему свою историю, когда однажды, сонным майским днём они сидели на бруствере среди безмолвных руин форта Синкат, рассказал её снова в Суакине, так, что её услышал Фивершэм. Теперь он был убеждён, что его предположение было правильным. И молчаливость Виллоуби сама по себе уже была достаточным подтверждением. Этни наверняка велела ему придерживать язык. Но полковник Дарренс был готов к такой сдержанности, и рассматривал эту сдержанность в качестве ответа на свою догадку. Кроме того, чуткий слух предупредил его, что Виллоуби при его появлении почувствовал себя неловко, а речь его стала осторожной. Наступали паузы, во время которых — Дарренс был уверен, будто видел это своими глазами — собеседник смотрел на него неотрывно и с подозрением, задаваясь вопросом, насколько много или насколько мало он знает. В его голосе ощущалась подчёркнутая осмотрительность, столь знакомая ушам Дарренса, ибо с такой же ненавистной ему осторожностью имела обыкновение говорить Этни. Кроме того, Дарренс расставил капканы, — примечание типа “… очевидной причины, я, кажется, так сказал” было одним из них — и то лёгкое вздрагивание, то резкий поворот говорили ему о том, что Виллоуби в них угождал.

У него, тем не менее, не было желания, чтобы Виллоуби написал Этни и предупредил её, что Дарренс, дескать, наводил справки. Такая возможность была, он это осознавал и настроился уберечься от неё.

— Хочу рассказать тебе, почему я захотел встретиться с тобой, — сказал он. — Из-за Гарри Фивершэма.

Тут капитан Виллоуби, уже поздравивший было себя с благополучным выходом из неловкого положения, прямо-таки подпрыгнул на стуле. Но замечать волнение собеседника было не в духе Дарренса, и он поспешил продолжить:

— С Фивершэмом что-то случилось более пяти лет тому назад. Он то ли что-то совершил, то ли чего-то недоделал — так или иначе, это содержится в тайне, — потом пропал, и с тех пор дома о нём ничего не слышали. Ты ведь скоро поедешь обратно в Судан, Виллоуби, да?

— Да, — ответил Виллоуби, — через неделю.

— Так вот — Гарри Фивершэм находится в Судане, — сказал Дарренс, наклоняясь к собеседнику.

— Ты знаешь об этом? — воскликнул Виллоуби.

— Да, потому что я встречал его этой весной в Вади Халфе, — продолжал Дарренс. — Он довольно низко пал. — И он поведал Виллоуби об их встрече в Тевфикиехе, у кофейни. — Странно, не правда ли? Человек, которого ты очень хорошо знал, в одночасье разоряется, исчезает из поля твоего зрения, а потом, как говорится, как в воду канет — вообще пропадает пропадом, словно в подземелье посажен, как бывало встарь во французских замках. Я хочу, чтобы ты разыскал его, Виллоуби, и сделал всё возможное, чтобы помочь ему опять встать на ноги. И дай мне знать, если случайно наткнёшься на него. Гарри Фивершэм был моим другом — одним из немногих настоящих друзей.

— Хорошо, — произнёс Виллоуби бодро, и Дарренс сразу понял по тону его голоса, что подозрение в нём утихло. — Я буду искать Фивершэма. Я помню, что он был тебе закадычным другом.

Он протянул руку за лежащим на столе коробком. Дарренс услышал, как чиркнул фосфор и вспыхнула спичка. Виллоуби раскуривал трубку. То было должным образом выдержанное изделие из корня эрики[38], которому требовалась чистка — трубка хрипела и булькала, когда он, поднеся огонёк к табаку, затягивался через мундштук.

— Точно — закадычным другом, — сказал Дарренс. — Мы с тобой ужинали у него в квартире, той, что возвышается над парком Святого Джеймса, перед самым нашим отъездом из Англии.

После этого малозначительного высказывания трубка Виллоуби внезапно перестала хрипеть. Последовало недолгое молчание, затем Виллоуби громко выругался, а ещё секунду спустя притопнул по ковру. Самая обычная последовательность событий пробудила воображение Дарренса, сразу нарисовавшее в его мозгу картинку: на одном стуле — его, курящего сигару, по левую руку от него — круглый стол и коробку спичек на нём, по другую сторону стола — капитана Виллоуби на другом стуле. И вот капитан Виллоуби, раскуривавший трубку, вдруг замер от оброненной невзначай фразы и остановил свой тупой взгляд на лице слепого человека, подозревая что-то, пока зажжённая спичка, о которой он забыл, не догорела до самых пальцев; тогда он выругался, уронил её и затоптал на полу. Дарренс никогда до этого момента не задумывался о том ужине, а задуматься о нём хорошенько, пожалуй, стоит.

— Присутствовали ты, я и Фивершэм, — продолжал он. — Фивершэм пригласил нас туда, чтобы объявить о своей помолвке с мисс Юстас. Он тогда только что вернулся из Дублина. То был, наверное, последний раз, когда мы его видели. — Он затянулся сигарой и добавил: — Кстати, там присутствовал и третий гость.

— Разве? — спросил Виллоуби. — Это было так давно!

— Да — Тренч.

— Ну да, разумеется, Тренч присутствовал. Боюсь, пройдёт немало времени, прежде чем мы вновь отужинаем за тем же столом с беднягой Тренчем.

Напускная беззаботность голоса была им хорошо сыграна; он наклонился вперёд, чиркнул ещё одной спичкой и зажёг трубку. Пока он это делал, Дарренс положил свою сигару на край стола.

— И мы никогда вновь не поужинаем с Каслтоном, — медленно сказал он.

— Каслтона там не было, — воскликнул Виллоуби, быстротой ответа выдавая факт, что, каким бы давним ни был тот ужин в квартире Фивершэма, он по-прежнему отчётливо всё помнил.

— Не было, но его ждали, — сказал Дарренс.

— Нет, даже не ждали, — поправил его Виллоуби. — Он ужинал где-то в другом месте. Он прислал телеграмму, если ты помнишь.

— Ах, да! Пришла телеграмма! — воскликнул Дарренс.

Тот званый ужин, несомненно, заслуживает обсуждения. Виллоуби, Тренч, Каслтон — эти три человека стали причиной позора и исчезновения Гарри Фивершэма. Дарренс постарался вспомнить все подробности того вечера, но он тогда сам был занят. Он вспомнил, как стоял, прислонившись к окну, распахнутому над парком Святого Джеймса, вспомнил, как раздался сигнал вечерней зари с учебного плаца у Веллингтонских казарм, и как потом пришла телеграмма.

Дарренс мысленно воссоздал другую картину: Гарри Фивершэм за столом читает и перечитывает телеграмму, Тренч и Виллоуби сидят молча и, возможно, выжидательно, и сам он стоит, не обращая ни на что внимания, устремив взгляд из ярко освещённой комнаты вниз, в манящий спокойствием и прохладой парк.

— Каслтон ужинал в ту ночь с большим человеком из Военного министерства, — сказал Дарренс, и лёгкий шорох рядом сообщил ему, что там, где он искал, было горячо. Он ещё немного посидел, болтая о будущем Судана, а затем встал со стула.

— Что ж, я могу положиться на тебя, Виллоуби, в том, что ты поможешь Фивершэму, если когда-нибудь разыщешь его. Денег занимай у меня.

— Постараюсь сделать всё возможное, — сказал Виллоуби. — Ты уходишь? А ведь я бы сегодня выиграл, если бы заключил с тобой пари.

— Каким образом?

— Ты сказал, что не дашь сигаре потухнуть, а эта уже холодна, как камень.

— Я совсем забыл о ней, потому что думал о Фивершэме. До свидания.

Взяв извозчика, он отъехал от дверей клуба. Виллоуби был рад, что с их встречей покончено, однако едва ли удовлетворился собственным проявлением дипломатии. Было бы, в конце концов, странно, подумал он, если бы он не смог обвести бедолагу Дарренса вокруг пальца. Вернувшись в курительную, он освежился виски с содовой.

Дарренс, тем не менее, не был обманут. В этот день он получил ответ на последний озадачивавший его вопрос. Теперь он вспомнил, что за тем ужином не было произнесено ничего, что помогло бы установить отправителя телеграммы. Фивершэм прочёл её без слов, и так же без слов скомкал и швырнул в камин. И вот сегодня Виллоуби сказал, что она пришла от Каслтона, и что Каслтон ужинал с высокопоставленным чиновником из Военного министерства. Подробности проявления трусости, повлекшего за собой посылку трёх белых перьев в Рамильтон, стало легко распознать. Едва ли не на следующий день Фивершэм сказал Дарренсу в Роу, что он подал заявление об отставке, и Дарренс знал, что он не подал его до того, как пришла телеграмма. В ней могла содержаться только одна новость — что полк Фивершэма был назначен на действительную службу. Чем больше Дарренс размышлял, тем большую чувствовал уверенность в том, что в конце концов добрался до истины. Не могло быть ничего более естественного, чем то, что Каслтон по телеграфу доверил своим друзьям хорошие новости. Теперь Дарренс знал всю историю целиком, или, по крайней мере, всю последовательность фактов. Ибо вопрос, почему Фивершэма охватила паника, зачем ему было трусить в тот момент, когда он только что обручился с Этни Юстас, в то время, когда каждое мужское качество, которым он обладал, должно было проявиться в нём наиболее сильно и правдиво, остался — и останется навсегда — необъяснимым для Дарренса. Однако он отмахнулся от него, как и от тех соображений, которые давно научился считать мелкими и неважными. Перед ним чётко и ясно возникла простая, но по-настоящему важная истина: за то единственное проявление малодушия Гарри Фивершэм решил искупить вину в полной и даже превышенной мере, чем и был занят сейчас.

“Я сильно удивлю старика Сатча,” — подумал он, усмехнувшись. В тот же вечер, сев на ночной почтовый, направлявшийся в Девоншир, он добрался до дома ещё до полудня.

В гостиной дома с названием “Пул” Дарренс попрощался с Этни. Он нарочно устроил так, чтобы прощание было недолгим. У ступенек “Гессенс” уже стояла коляска, на крыше которой был размещён перетянутый ремнями багаж, а у двери ожидал слуга.

Этни вышла вместе с ним на террасу, где на верхней ступеньке лестничного пролёта стояла миссис Адэр. Дарренс протянул ей руку, но она повернулась к Этни и сказала:

— Я хочу поговорить с полковником Дарренсом перед тем, как он уедет.

— Хорошо, — сказала Этни, — тогда мы здесь и простимся, — и добавила, обращаясь к Дарренсу: — Напиши мне из Виесбадена, поскорее, прошу тебя!

— Напишу сразу, как только приеду, — ответил Дарренс и стал спускаться по ступенькам вместе с миссис Адэр, оставив Этни одну на террасе. Последняя сцена притворства была сыграна, месяцы неловкого напряжения подошли к концу, и оба были благодарны за своё освобождение. Дарренс, шедший по лужайке рядом с миссис Адэр, даже живостью походки показывал, что доволен. Она, однако, отставала, и когда заговорила, голос её был подавлен.

— Значит, ты уезжаешь, — сказала она. — Через два дня ты будешь в Виесбадене, а Этни — в Гленалле, и все мы окажемся разбросаны, а здесь будет так одиноко!

Она добилась своего — во всяком случае, она разлучила на некоторое время Этни и Дарренса; ей не придётся больше мучиться, видя их и слыша их голоса; и всё же её вмешательство принесло ей мало удовлетворения.

— Дом будет казаться совсем пустым после того, как вы разъедетесь, — сказала она и повернула в сад, увлекая Дарренса за собой.

— Но мы ведь ещё вернёмся, можно в этом не сомневаться, — утешительным тоном сказал Дарренс.

Миссис Адэр окинула взглядом сад. Цветы увяли, солнце скрылось, в небе над головой вытянулись облака, зелёная трава под ногами пожухла, речная вода в просвете между деревьями казалась серой, а лужайка вокруг была усыпана сорванными ветром с ветвей листьями — красными, жёлтыми и коричневыми.

— Как долго ты пробудешь в Виесбадене? — спросила она.

— Трудно сказать. Столько, сколько мне будет рекомендовано, — ответил он.

— Это мне не говорит вообще ни о чём. Имеется в виду, надо полагать, то, что мне не нужно ни о чём рассказывать, да?

Дарренс не ответил, и его молчание возмутило её. Она совсем ничего не знала об его планах и не ведала о том, собирался ли он разорвать свою помолвку с Этни или настоять на её продолжении, и любопытство разбирало её. Может случиться так, что пройдёт очень долгое время, прежде чем она увидит его снова, и тогда всё это долгое время она будет мучиться сомнениями.

— Ты мне не веришь? — спросила она вызывающе, с оттенком раздражения в голосе.

Дарренс ответил ей довольно спокойно:

— А разве у меня нет причин не доверять Вам? Зачем Вы рассказали мне о приезде капитана Виллоуби? Зачем Вы вмешались?

— Я подумала, что ты должен знать.

— Но Этни желала хранить тайну. Я доволен тем, что узнал, весьма доволен. Но Вы сами рассказали мне, а ведь Вы подруга Этни.

— Твоя тоже, я надеюсь, — ответила миссис Адэр и воскликнула затем: — Как же я могла продолжать хранить молчание? Разве ты не понимаешь?

— Нет.

Дарренс смог бы понять, но он никогда не думал много о миссис Адэр, и она знала об этом. Это осознание терзало её, и его обычное “нет” причинило ей невыносимую боль.

— Я высказалась грубо, да? — спросила она. — Что ж, я высказала тебе правду насколько могла грубо. И разве это не помогает тебе понять?

И опять Дарренс ответил “нет”, и это односложие довело её до белого каления; она напрочь лишилась всякой предусмотрительности и неожиданно для самой себя заговорила бессвязно о тех вещах, о которых думала ранее. Начав, она уже не могла остановиться. Взглянув на себя со стороны, она увидела бы, что её речь — безумие, но, тем не менее, продолжала:

— Я нарочно высказала тебе жестокую правду. Я была настолько уязвлена, потому что ты упорно не видел то, что было так очевидно, а достаточно было только захотеть увидеть. Я хотела причинить тебе боль. Я, наверное, плохая, очень плохая женщина. В той комнате были ты и она, вы разговаривали вместе в темноте; а я была одна на террасе. То же самое было и сегодня — ты с Этни в комнате, а я одна на террасе. И мне интересно, всегда ли будет так? Но ты не скажешь… ты не скажешь. — В жесте отчаяния она хлопнула рука об руку, но у Дарренса не было слов для неё. Он молча шёл по садовой дорожке к арочному проходу, и немного ускорил шаг, так что миссис Адэр была вынуждена идти быстро, чтобы поспевать за ним. Ускоренный шаг был в некотором роде ответом, но миссис Адэр, охваченную безрассудством, это не сдерживало.

— Я вряд ли воспротивилась бы так, — продолжала она, — если бы Этни действительно любила тебя. Но её любовь никогда не была чем-то большим, чем любовь друга, просто друга. А чего стоит дружба? — спросила она презрительно.

— Кое-чего стоит, это точно, — сказал Дарренс.

— Дружба не мешает Этни избегать её друга! — воскликнула миссис Адэр, — а она избегает тебя. И хочешь знать, почему? Потому что ты слепой. Она боится. В то время как я — скажу тебе правду — я рада. Когда из Вади Халфы впервые пришли новости о том, что ты ослеп, я обрадовалась, когда увидела тебя на Хилл Стрит — я тоже обрадовалась, и с тех самых пор я радуюсь — очень радуюсь. Потому что увидела, что она стала избегать тебя. С самого начала она стала избегать тебя, думая о том, как это усложнит и свяжет её жизнь. — Презрение в голосе миссис Адэр усилилось, хотя сам голос стих до шёпота. — А я не боюсь, — сказала она, и страстно, вновь и вновь, повторила эти слова: — А я — не боюсь! А я — не боюсь!

Дарренсу показалось, что никогда, во всей его прежней жизни не случалось ничего более ужасного и непредвиденного, чем подобная вспышка женщины, бывшей Этни подругой.

— Этни написала тебе в Вади Халфу из жалости, — продолжала она, — вот и всё. Она написала из жалости, а написав, испугалась того, что сделала; а испугавшись, не набралась храбрости сообщить тебе о том, что она боялась. Ты не стал бы винить её, если бы она откровенно призналась, и остался бы её другом. Но она не отважилась.

Дарренс знал, что существовало другое объяснение для нерешительности и робости, проявляемых Этни. Больше того, он знал, что истинно как раз то, другое, объяснение. Но завтра его самого уже не будет в устье Салкомбы, а Этни будет на пути к Ирландскому Каналу и Донегалу, так что не стоило тратить время, оспаривая клевету миссис Адэр. К тому же он уже подходил к арке, отделявшей сад “Пула” от полей. Выйдя за неё, он освободится от миссис Адэр. И он удовольствовался тем, что тихо сказал:

— Вы несправедливы к Этни.

И при этом простом изречении безумие покинуло миссис Адэр. Она поняла, что всё, о чём она говорила, оказалось напрасно, что она бесполезно хвасталась собственной храбростью и тщетно клеветала на Этни. Своими словами, правдивыми или нет, она не смогла ничего добиться. Дарренс был всё время в комнате с Этни и вообще не выходил к миссис Адэр на террасу. Осознав своё принижение, она ударилась в извинения:

— Я, наверное, плохая женщина. Но, в конце концов, я прожила не самую счастливую жизнь, и может быть, и мне есть что сказать…

Это прозвучало жалко и неубедительно даже для её ушей. В это время они подошли к арке, и Дарренс повернулся к ней. Она увидела, что его лицо утратило некоторую долю суровости. Сейчас он спокойно стоял, приготовившись выслушать то, что она пожелает ещё сказать. Он припомнил, как в те давние времена, когда он был способен видеть, она всегда связывалась в его представлении с достоинством осанки и сдержанностью речи. Ему казалось невероятным, что сейчас с ним разговаривала та же женщина. Контраст был настолько сильным, что заставил его поверить, что ей, должно быть, действительно было что сказать.

— Ну, ну, говорите же, — мягко сказал он.

— Я вышла замуж почти сразу после школы, будучи наипростейшей из девушек. Я сама ничего не знала и вышла замуж за человека, о котором ничего не знала. Всё устроила моя мать, которая, несомненно, считала свои действия самыми лучшими и единственно правильными, ведь она запасла для меня в некотором роде положение в обществе, обеспечила удобства и оградила от риска остаться бедной. Я воспринимала всё, что она говорила мне, безрассудно и невежественно. Я и в самом деле едва ли могла отказаться, потому что мать была женщиной властной, и я была приучена к послушанию. Я поступила так, как она мне велела, и покорно вышла замуж за человека, которого выбрала она. Этот случай, несомненно, достаточно общий, однако от того, что он часто встречается, не становится легче его терпеть.

— Но, миссис Адэр! — воскликнул Дарренс. — Я, в конце концов, знал его. Он был, конечно же, старше Вас, но он был добрым. К тому же, я думаю, он любил Вас.

— Да, он был — сама доброта, любил меня и заботился обо мне. И то, и другое — правда. Понимание того, что он действительно любил меня, было одним из связующих звеньев, если ты понимаешь. Вначале я, пожалуй, была довольна. У меня был один дом в городе, другой — здесь. Но это было скучно! — она развела руками, — о-о, как это было скучно! Тебе известны закоулочки фабричного города, на которых домишки стоят рядами, бок о бок, и ни один не выделяется ничем на фоне общего уродства и убожества, окна, двери и пороги — всё одно и то же? Представь себе: над головой дым столбом, и каждая травинка, каждый зелёный листочек, даже те растения, что на подоконниках, почернели от грязи и копоти. На такой улице любой помешанный на религии мошенник, который пообещает хоть немного украсить серую жизнь обывателей, сможет найти столько приверженцев, сколько захочет. Так вот, в те минуты, когда я размышляю над своей жизнью, мне всегда приходит на ум одна из таких улочек. Есть женщины — и таких, без сомнения, очень много — для которых управления большим домом, сезона[39] в Лондоне и привычного круга общения вполне достаточно. Я же, к несчастью, к таким не принадлежу. Скука! Ты со своей сотней тысяч дел и представить себе не можешь, как угнетающе скучна была моя жизнь. И это ещё не всё! — Она запнулась, но останавливаться на полпути не умела, а забрать сказанное назад уже не могла — было слишком поздно, поэтому продолжила до конца:

— Я вышла замуж, как я уже сказала, ничего не зная о важных вещах. Я думала сначала, что моя жизнь есть удел, обычный для всех женщин. Но скоро начала сомневаться в этом. Я узнала, что из существования может быть извлечено и нечто большее, чем скука, по крайней мере, что для других существовало нечто большее — не для меня. Я не могла этого не узнать. На конной прогулке я проезжала мимо мужчины и женщины, катающихся вместе, и видела лицо женщины в этот момент; или встречала женщину одну и разговаривала с ней некоторое время, и по счастливому взгляду и голосу узнавала с абсолютной уверенностью, что у неё этого нечто большего очень много. Только меня моя мать лишила возможности иметь очень много нечто большего.

Вся суровость сошла теперь с лица Дарренса, а миссис Адэр говорила с этакой возвышенной простотой. От неистовства, которое она использовала до этого, не осталось и следа. Она не взывала к жалости и даже не оправдывалась, а тихо и спокойно рассказывала свою историю.

— Затем появился ты, — продолжала она, — я встречала тебя снова и снова. Ты уезжал на службу и возвращался; и тогда я узнала не только то, что бывает очень много нечто большего, а — что такое очень много нечто большего. Однако я была по-прежнему его лишена. Тем не менее, несмотря на это, я почувствовала себя счастливее, потому что решила, что должна довольствоваться тем, что имею тебя в качестве друга, слежу за твоими успехами и горжусь тобой. Но тут, понимаешь ли, появляется Этни, и ты поворачиваешься к ней! Сразу же — да-да, сразу же! Ну хоть немного бы ты помедлил и не так быстро повернулся бы к ней! И через очень короткое время я испытала сожаление и грусть по поводу того, что ты вообще был в моей жизни.

— Я ничего не знал об этом, — сказал Дарренс, — и даже не подозревал. Простите.

— Я позаботилась о том, чтобы ты не заподозрил, — сказала миссис Адэр, — но старалась удержать тебя, всем своим умом старалась. Ни одна сваха в мире не трудилась так настойчиво, чтобы свести двоих людей вместе, как это сделала я в отношении Этни и мистера Фивершэма, и мне это удалось.

Это утверждение потрясло Дарренса. Прислонившись к арке спиной, он чуть не рассмеялся. Так вот откуда брала своё начало вся эта печальная история! Вот из каких мелких ручейков разлилась река! Банальная мысль, но поразительная применительно к себе. С ним, с Дарренсом, такое бывало. Он припомнил себя в те дни, когда шёл своим путём, не присматриваясь к людям, с которыми общался, не подозревая о том, что они в тот момент влияли на всю его жизнь до скончания дней. Позор и разрушение Фивершэма, несчастливые годы для Этни, утомительное притворство в течение последних месяцев — всё брало начало годы тому назад, когда миссис Адэр, чтобы сохранить Дарренса для себя, толкнула Фивершэма и Этни в общество друг друга.

— Мне это удалось, — продолжала миссис Адэр. — И о том, что мне это удалось, когда-то сообщил мне ты — однажды утром, в Роу. Как я была рада! Ты этого не заметил, я уверена. А в следующее мгновение ты лишил меня всей радости, сообщив, что уезжаешь в Судан. Три года тебя не было, и эти годы не были счастливыми для меня. Ты вернулся. Мой муж погиб, но Этни была свободна. Этни отказала тебе, но ты ослеп, и она пожалела тебя. Видишь, какие превратности судьбы выпали на мою долю? А эти месяцы здесь стали наихудшими.

— Мне очень жаль, — сказал Дарренс. Миссис Адэр была совершенно права, подумал он. Ей действительно было что сказать. Судьба довольно жестоко обошлась с ней. Он был способен понять, что она выстрадала, потому что сам страдал весьма похожим образом. Ему было вполне понятно, почему в ту ночь на террасе она выдала тайну Этни, и он не мог не смягчиться по отношению к ней.

— Мне очень жаль, миссис Адэр, — повторил он, запинаясь. Он не смог подобрать нужных слов, чтобы сказать что-то ещё, и протянул ей руку.

— До свидания, — сказала она, и Дарренс, поднявшись по ступенькам, миновал арку и пошёл через поля к своему дому.

Миссис Адэр ещё долго стояла у той арки после того, как он ушёл. Всё, что могла, она высказала, задев при этом за живое не кого иного, как саму себя и человека, которого любила.

Она это отчётливо осознала. Кроме того, заглянув чуть-чуть вперёд, она поняла, что если Дарренс в конце концов не заставит Этни сдержать обещание, не женится на ней и не уедет с ней в её страну, то тогда он вернётся в “Гессенс”. Это размышление ещё более ясно указало миссис Адэр на безрассудство её крика души. Если бы только она смогла промолчать, то имела бы самого настоящего, постоянного друга в качестве соседа, и это было бы что-то. Это было бы — много чего. Но, поскольку она выговорилась, они никогда теперь не смогут встречаться без смущения, и, какое бы радушие ни старались изобразить, в их умах навсегда останется воспоминание о том, что она высказала, а он выслушал в день своего отъезда в Виесбаден.

Грубая и чёрствая страна, населённая бессердечным народом — так думал Калдер, путешествуя вниз по Нилу из Вади Халфы в Асуан во время своего трёхмесячного отпуска. Он облокотился о перила верхней палубы парохода и смотрел вниз, на баржу, пришвартованную сбоку борт о борт. На нижней палубе баржи в окружении туземных пассажиров стоял ангареб, на котором вытянулась без движений человеческая фигура, закутанная в чёрное покрывало. Ангареб и груз на нём были занесены на борт тем ранним утром в Короско двумя арабами, которые сейчас сидели, смеясь и болтая, на корме баржи. Смирно вытянувшийся на своём ложе — мужчина или женщина — был, возможно, мёртв, настолько мало внимания ему уделяли. Калдер поднял глаза и взглянул вправо-влево, поверх ослепительно сверкающих песков, на голые, безжизненные скалы, облечённые в строгую форму пирамид. Узкие полоски чахлой зелени у самых кромок обоих берегов были единственным ответом Судана на старания весны, лета и благодатного дождя. Какая грубая страна, и какие чёрствые люди в ней живут!

Калдер опять взглянул вниз, на ангареб, стоявший на палубе баржи, и на тело, лежавшее на нём. Мужчина это или женщина — он не мог различить. Чёрное покрывало плотно облегало лицо, вычерчивая нос, глазницы и рот, не открывая, однако, ни усов над губами, ни бороды на подбородке, если они были.

Косые лучи солнца подбирались к ангаребу всё ближе и ближе. Туземцы, сидевшие рядом, перебрались в тень верхней палубы, но ангареб не передвинул никто, и двое смеющихся на корме и думать забыли о своей ноше. Калдер наблюдал, как ярко-жёлтая полоса ползла по лежащей плашмя чёрной фигуре, от ступней и выше, и достигла, наконец, лица, нещадно опаляя его. Но живое существо под покрывалом ни разу не шевельнулось, ткань над губами не трепетала, ноги оставались прямыми, а руки — вытянутыми по швам.

Калдер крикнул тем двоим, сидящим на корме:

— Отнесите ангареб в тень, да поживее!

Арабы, нехотя вставая, повиновались.

— Это мужчина или женщина? — спросил Калдер.

— Мужчина. Мы везём его в Асуан, в больницу, но не думаем, что он будет жить. Он упал с пальмы три недели назад.

— Вы не даёте ему ни есть, ни пить.

— Он слишком болен.

Обычная история с логическим завершением: они верили, что жизнь и смерть предписаны свыше, и либо продолжится первая, либо настигнет вторая, в зависимости от формы предначертания. Этот человек, так тихо лежащий под чёрной накидкой, сначала, вероятно, не получил ничего более серьёзного, чем кровоподтёк, который помогли бы излечить в течение недели несколько простых лекарств. Но его оставили лежать, точно так, как он лежал сейчас на ангаребе, во власти солнца и мух, немытый, некормленный и не утоливший жажду. Синяк превратился в язву, язва вызвала омертвение, и когда лечить всеми средствами было уже слишком поздно, Египетский Мудир Короско, узнавший о несчастном случае, отправил больного пароходом в Асуан. Однако, как ни знакомы были ему подобные истории, Калдер никак не мог прогнать от себя мысли об увиденном. Неподвижность больного, лежащего на суданской кровати, в некотором роде пленила его, и когда ближе к закату солнца поднялся сильный ветер, дувший против течения, он почувствовал настоящее утешение, осознав, что несчастному от этого хоть немного станет легче. И когда за вечерним столом сосед заговорил с ним с немецким акцентом, он вдруг спросил его с некоторым порывом:

— Вы часом не доктор?

— Не доктор, — ответил немец, — но студент, изучаю медицину в Бонне. Я прибыл из Каира посмотреть на Второй Порог, но мне не разрешили проехать дальше Вади Халфы.

Калдер сейчас же перебил его:

— Тогда я посягну на Ваш отпуск и настоятельно попрошу Вашей профессиональной помощи.

— Для Вас? С удовольствием, хотя я никогда бы не подумал, что Вы больны, — сказал студент, добродушно улыбаясь за очками.

— Не для меня. Тот, которому я прошу помочь — араб.

— Человек на кровати?

— Да, будьте любезны, прошу Вас. Хочу Вас предупредить — он ушибся три недели тому назад, а я знаю этих людей. Никто и не притрагивался к нему после того, как он ударился. Вид будет не очень красивый — здешние места не особенно благоприятствуют неухоженным ранам.

Немецкий студент пожал плечами:

— Любой опыт хорош, — сказал он, после чего они вдвоём встали из-за стола и отправились на верхнюю палубу. За время ужина ветер посвежел и, дуя против течения, поднял волны, так что пароход и баржу качало, а воду захлёстывало через борт.

— Он был вон там, внизу, — сказал студент, облокотившись о поручни и внимательно оглядывая нижнюю палубу баржи, протянувшейся вдоль борта. Была ночь — тёмная ночь. Единственная лампа, свисавшая из центра верхней палубы над нижней, раскачиваясь и мерцая, разбрасывала по небольшому кругу тусклый свет и колышущиеся тени. Вне круга всё было — чёрная тьма, разве что на носу вода, разбиваясь о борт, проблескивала белой пеленой брызг. Казалось, что это снежную пыль гонит ветер, и слышалось, будто по палубе кто-то бьёт хлыстом.

— Его унесли, — сказал немец, — его, несомненно, унесли. На носу никого нет.

Калдер, наклонив голову, уставился в темноту и некоторое время молчал.

— Я думаю, ангареб там, — произнёс он наконец, — думаю, там.

И он, сопровождаемый немцем, поспешил вниз по лестнице на нижнюю палубу парохода, где подошёл к борту. Теперь он смог убедиться — ангареб стоял, омываемый водой, на том самом месте, куда его перенесли утром по его, Калдера, распоряжению, и тело на нём, укрытое чёрным покрывалом, лежало, как обычно, без движения, не выражая ни чувств, ни жизни вообще, несмотря на то, что лицо беспрестанно обдавало холодными брызгами.

— Я полагал, что так и будет, — сказал Калдер. Он взял фонарь, и они со студентом-немцем перелезли через фальшборт и ступили на баржу. Здесь он подозвал к себе тех арабов.

— Унесите ангареб из носовой части, — приказал он; когда они повиновались, он продолжил: — Теперь снимите эту накидку. Я хочу, чтобы мой друг доктор осмотрел рану.

Двое мужчин замерли в нерешительности, затем один нахально возразил:

— Доктора в Асуане, там, куда мы его везём.

Калдер, подняв фонарь, сам стянул покрывало с раненого.

— Вот, будьте любезны, — обратился он к своему товарищу. Пока студент осматривал раненное бедро, Калдер держал фонарь над его головой. Как он и предсказывал, дело было неприятное — рана кишела личинками, и студент был рад вновь накрыть её.

— Я ничего не могу сделать, — сказал он. — Может быть, в больнице, когда его обмоют и перевяжут… Во всяком случае, ему станет легче. Но что дальше? Я не знаю. А здесь я не могу даже начать что-либо делать. Эти двое понимают по-английски?

— Нет, — ответил Калдер.

— Тогда я вот что Вам скажу. Он не ушибся и не падал ни с какой пальмы. Это ложь. Рана нанесена или остриём копья, или клинком дротика или подобного оружия.

— Вы уверены?

— Да.

Калдер внезапно наклонился над арабом на ангаребе. Тот хоть и не шевелился, но был в сознании. Посмотрев на него подольше, Калдер увидел, что он водил глазами вслед за произносимой речью.

— Ты знаешь английский язык? — спросил Калдер.

Араб не смог ответить губами, но лицо его озарилось понимающим взглядом.

— Откуда ты родом? — спросил Калдер.

Губы раздвинулись было, однако не издали даже шёпота. Глазами он всё же говорил, но говорил тщетно, ибо наибольшее, о чём глаза могли сообщить — это о нестерпимом желании ответить. Калдер припал на колено рядом с головой больного и, держа фонарь поближе, принялся отчётливо произносить названия городов.

— Из Донголы?

Глаза араба не сверкнули в ответ на это название.

— Из Метемнеха? Из Бербера? Из Омдурмана? Да?!

На это слово араб ответил — он закрыл веки, и Калдер продолжил с пущим рвением:

— Ты был ранен там? Нет. Тогда где? В Бербере? Да. Ты был в тюрьме в Омдурмане и сбежал? Нет. Но тебя всё же ранили!

Калдер опять припал на колено и задумался, и раздумья некоторым образом взволновали его. Он наклонился к уху араба и заговорил в более тихом ключе:

— Ты помогал кому-то бежать? Да. Кому? Эль каймакаму[40] Тренчу? Нет. — Он упомянул фамилии других белых пленников Омдурмана, и на каждую глаза араба отвечали “нет”. — Тогда это был эффенди[41] Фивершэм? — сказал он, и глаза выразили ясное, будто произнесённое губами, согласие.

Однако то оказались все сведения, которые Калдер смог добыть.

— Я тоже обещал помочь эффенди Фивершэму, — сказал он, но напрасно. Араб не мог говорить, не смог даже вымолвить своего имени, а его спутники тоже ничего не сказали. Те двое, если что-то и знали или о чём-то догадывались, попросту не хотели вмешиваться и твёрдо придерживались истории, освобождавшей их от ответственности: мол, их сородичи в Короско, услыхав, что они едут в Асуан, попросили их позаботиться о раненом, которого они не знали сами; ну, они и согласились. Калдеру так и не удалось добиться от них ничего более определённого, чем эта легенда, с каким бы пристрастием он их ни допрашивал. У него под рукой оказались сведения, которые он очень хотел получить, новости о Гарри Фивершэме, о которых спрашивал Дарренс в каждом письме, однако они были спрятаны от него под замком. Калдер стоял подле ангареба с беспомощным больным на нём и думал — ведь он прямо-таки рвётся о чём-то рассказать, но крайняя слабость, в которой он пребывает, словно держит его язык за зубами. Всё, что Калдер мог сделать — это проследить за тем, чтобы его благополучно поместили в Асуанскую больницу. “Он поправится?” — спросил Калдер, и врачи сомнительно покачали головами. Надежда, весьма слабая, пожалуй, оставалась, однако даже в лучшем случае выздоровление было бы долгим.

Калдер продолжил путешествие в Каир, а затем в Европу. Возможность помочь Гарри Фивершэму ускользнула, ибо араб, не сумевший даже вымолвить своего имени, был Абу Фатма из племени Кабабиш, а то, что он, раненный и беспомощный, оказался на пароходе, идущем по Нилу от Короско до Асуана, означало, что тщательно разработанный план Гарри Фивершэма по спасению полковника Тренча провалился.

В то время, когда Калдер, разочарованный неудачной попыткой добиться новостей о Фивершэме от владевшего ими человека, вошёл в вагон поезда в Асуане, лейтенант Сатч правил вожжами по белому Гемпширскому большаку, пересекающему поросшие вереском и дроком[42] общинные земли. Он также был встревожен насчёт Гарри Фивершэма. Как это часто бывает с людьми, долго живущими в одиночестве, лейтенант Сатч заимел привычку высказывать мысли вслух; и так, медленно и неохотно двигаясь вперёд, он не единожды сказал сам себе:

— А я ведь предвидел, что случится беда, я с самого начала это предвидел.

Горный кряж, вдоль которого он ехал, внезапно оборвавшись, сменился ложбиной, и Сатч увидел, что дорога перед ним круто спускается, минуя участки растущих частоколом сосен, к железнодорожному полустанку. Вид рельсов, ярко сверкающих на солнце, и телеграфных столбов, ровным рядом уносившихся вдаль и там сливавшихся в один, усилил беспокойство Сатча. Он придержал свою низкорослую лошадку и сидел, уставившись на красную черепицу крыши вокзала.

— Я обещал Гарри ничего не говорить, — сказал он и, извлекая из этих слов временное успокоение, повторил: — Я тогда, в ресторане “Крайтирион”, честно пообещал.

Издалека отчётливо и пронзительно донёсся свист паровоза, разом стряхнувший с лейтенанта Сатча мрачные раздумья. Он смотрел, как паровозный дым приближающегося поезда белой лентой вытягивается вдали.

— Какая ещё нелёгкая несёт его сюда? — задумчиво спросил он себя и добавил с натужной отвагой: — Впрочем, увиливать бесполезно.

Стегнув пони хлыстом, он быстро поехал под гору и достиг станции в тот момент, когда поезд остановился у платформы. Из него вышло всего двое пассажиров. То были Дарренс и его слуга; они сразу направились к дороге. Лейтенант Сатч окликнул Дарренса, и тот подошёл к его двуколке.

— Выходит, Вы получили мою телеграмму вовремя! — сказал Дарренс.

— Она, к счастью, застала меня дома.

— Я прибыл с чемоданом; не будете ли Вы против, если я навяжусь к Вам на ночлег?

— Да ради Бога, — сказал Сатч, однако тон его голоса опровергал сердечность слов, и для слуха Дарренса это было совершенно ясно. Тем не менее, Дарренс был готов к неохотному гостеприимству, и нарочно послал телеграмму в последний момент. Дай он обратный адрес — мог бы, вполне вероятно, получить отказ на свой визит. Это его подозрение было довольно точным. Телеграмма действительно известила лишь о приезде Дарренса, ничего не сообщив о цели визита. Но самого факта её отправки было достаточно, чтобы предупредить Сатча, что случилось что-то серьёзное, что-то плохое в отношениях Этни Юстас и Дарренса. Дарренс, несомненно, прибыл для того, чтобы возобновить распросы о Гарри Фивершэме, те распросы, на которые Сатч не должен отвечать ни в коем случае, а должен уклоняться от них в течение всего сегодняшнего дня, вечера и ночи. Однако, увидев, как Дарренс нащупывает вокруг себя с поднятой на подножку двуколки ногой, он убедился, что его гость не зряч. Дотянувшись и схватив Дарренса за руку, он помог ему взобраться. В конце концов, обвести слепого вокруг пальца будет нетрудно, подумал он. Такая же мысль когда-то возникала у Этни, и она почувствовала тогда почти такое же облегчение, как Сатч сейчас. Лейтенант и в самом деле так успокоился, что нашёл даже возможность проявить жалость.

— Я весьма сожалел, Дарренс, услышав о Вашем несчастье, — сказал он, трогая с места в гору. — Я и сам знаю, что это такое — вдруг оказаться в стороне от дел в тот самый момент, когда дорога сама так и стелется перед тобой, так что тебе и прокладывать-то её не надо — только иди; хотя ранение ноги — ничто по сравнению со слепотой. Я не стану говорить о возмещении ущерба, о терпении — всё это болтовня тех, кто жил в удобствах и не страдал. Мы знаем, что для человека молодого, энергичного, преуспевающего в карьере, где активность необходима, не бывает никакого возмещения ущерба, если карьера внезапно обрывается не по его вине.

— Не по его вине, — повторил Дарренс. — Я согласен с Вами. Только тот, чья карьера обрывается по его собственной вине, получает возмещение.

Сатч бросил на собеседника проникновенный взгляд. Дарренс, глубоко задумавшись, говорил медленно. Интересно, кого он имеет сейчас в виду, уж не Гарри Фивершэма ли, подумал Сатч. Значит, он узнал достаточно для того, чтобы быть способным так говорить о нём. Или же его слова оказались столь поразительно уместны совершенно случайно?

— Какого рода возмещение? — спросил Сатч подозрительно.

— Например — и главным образом — возможность познать самого себя. Он внезапно останавливается, карьера его рушится, он, возможно, терпит позор. — При последнем слове Сатч едва заметно вздрогнул. — Да-да, может быть, терпит позор, — повторил Дарренс. — И удар, нанесённый позором, есть в конечном итоге его шанс. Разве Вы этого не видите? Возможность познать наконец самого себя. До момента, когда он подвергся позору, вся его жизнь была притворством и обманом. Мужчиной, которым он себя считал, он никогда не был, и вот в конце концов он узнаёт об этом, а узнав, получает возможность исправиться и загладить свой позор. Вот для такого человека существует возмещение ущерба. И мы с Вами знаем суть дела.

Сатч более не сомневался в том, что Дарренс намеренно ссылался на Гарри Фивершэма. У него были кое-какие сведения, однако каким образом он их добыл, Сатч не мог догадаться. К тому же те сведения были, по разумению Сатча, не совсем точными, и из-за неточности к Гарри Фивершэму проявлялась некоторая несправедливость. И главным образом вследствие этого Сатч не притворился непонявшим намёка Дарренса. Минувшие годы не ослабили его доброго отношения к Гарри, он проявлял к нему в некотором роде материнскую любовь и не смог бы смириться с тем, что к его памяти проявили неуважение.

— То, что мы с Вами знаем, не совсем суть дела, — возразил он, — Вы ведь говорите о Гарри Фивершэме…

— …который посчитал себя трусом, но таковым не являлся. Он совершил ошибку, оборвавшую его карьеру, сам выявил её и занялся делом, чтобы загладить свой позор. Вот в этом суть дела.

— Я понимаю, — согласился Сатч. — Но существует другое мнение, неправильное, насколько я знаю, и я в какой-то момент подумал, что это Ваша точка зрения — что Гарри воображал себя храбрецом, а потом вдруг перестал, обнаружив, что он трус. Но как Вы узнали? Ведь никто не знал всей правды, кроме меня.

— Я помолвлен с мисс Юстас, — сказал Дарренс.

— Она не знала обо всём. Она знала о позоре, но не знала о решимости загладить его.

— Теперь она знает, — сказал Дарренс, а затем резко добавил: — А Вы довольны этим — весьма довольны.

Сатч не отдавал себе отчёт, что всяким движением и возгласом выдавал своё удовольствие. И его лицо, несомненно, достаточно ясно об этом говорило, но Дарренс не мог видеть его лица. Лейтенант Сатч был озадачен, но отрицать вменённый ему упрёк не стал.

— И правда, — сказал он уверенно, — я очень рад, что она знает. И отлично понимаю, что, с Вашей точки зрения, было бы лучше, если бы она не знала. Но я не могу ничего исправить, и я очень рад.

Дарренс рассмеялся — совсем не зло: — Вы мне нравитесь больше всего за то, что рады, — сказал он.

— Но откуда же узнала мисс Юстас? — спросил Сатч. — Кто ей рассказал? Я не рассказывал, а кого-то ещё, кто мог бы это сделать, нет.

— Ошибаетесь. Есть капитан Виллоуби. Он приезжал в Девоншир полтора месяца назад и привёз с собой белое перо, которое отдал мисс Юстас в качестве доказательства, что снимает с Гарри Фивершэма своё обвинение в трусости.

Сатч, остановив лошадь на середине дороги, уже не трудился скрывать радость, вызванную хорошей новостью, да и вообще забыл о присутствии Дарренса рядом с ним. Он сидел молча и совершенно спокойно и сиял таким счастьем, какого не ведал ещё в своей жизни. В сердце старика, которому далеко за шестьдесят и который достиг того возраста, когда кровь течёт медленно, радость утратила былой жар и удовольствия представляются в чёрно-белых, умеренных тонах, взыграла сейчас душевная страсть, выпадающая обычно только на долю молодых. Пять лет назад, стоя на Дуврском причале, он наблюдал, как почтовый пароход отплывает в темь и дождь, и молился, чтобы дожить до тех пор, пока не настанет сей великий миг. И вот он дожил, а миг настал. Его благодарное сердце воодушевило его. Ему показалось, что весь мир вдруг озарился ярчайшей вспышкой солнечного света, раскрасился в пёстрые цвета и повеселел. С той самой ночи, когда он стоял у Военного министерства на Пэлл Мэлл, когда Гарри Фивершэм тронул его за руку и выговорился ему в отчаянии, лейтенанта Сатча угнетало чувство вины. Гарри был сыном Мюриэл Грэхэм, и именно по этой причине Сатчу следовало охранять его, в некотором роде заменить ему мать в отрочестве, поскольку та была мертва, и по-отечески позаботиться в юности, поскольку отец не понимал парня. Но он недоглядел, не исполнил священный долг, и вплоть до сегодняшнего дня представлял себе, как глаза Мюриэл Грэхэм с укором смотрят на него из-за небесной черты. Во сне ему слышался её голос, нежно и очень тихо говорящий ему: “Ты же мог оказать помощь, ведь я умерла, ведь я вознесена туда, откуда можно видеть, но нельзя помочь. Ты мог бы это сделать ради меня — ты, чей труд для общества подведён к концу.” И долгий счёт бездеятельных лет предъявлял ему своё обвинение. А сейчас бремя вины свалилось с его плеч, и притом благодаря собственным действиям Гарри Фивершэма. Новость не была в полном смысле слова неожиданной, но та лёгкость духа, которую он теперь ощутил, показывала, как много возлагал он на приход этого момента.

— Я знал! — воскликнул он. — Я знал, что он не потерпит неудачу! Я рад, что Вы сегодня приехали, полковник Дарренс. Видите ли, в том, что Гарри Фивершэм когда-то подвергся обвинению в трусости, есть и доля моей вины. Я мог бы поговорить с ним — была такая возможность в одну из Крымских ночей в Брод Плэйс, и слово могло бы тогда оказаться по-настоящему ценным — но придержал язык. И с тех пор не перестаю винить себя. Я благодарен Вам за новости. А подробности Вы знаете? Капитан Виллоуби был в опасности, и Гарри пришёл к нему на помощь?

— Нет, было не совсем так.

— Рассказывайте, ну, рассказывайте же! — он боялся пропустить хоть слово.

Дарренс поведал ему историю о письмах Гордона и о том, как Фивершэм их раздобыл, но рассказ оказался слишком коротким для лейтенанта Сатча.

— О, как я рад, что Вы приехали! — восторгался он.

— Во всяком случае, Вы теперь понимаете, что я приехал не для того, чтобы повторить вопросы, которые я задавал Вам во дворе нашего клуба, — сказал Дарренс. — Напротив, я способен сам кое о чём сообщить Вам.

Сатч скомандовал пони, и они тронулись с места. Он не сказал ничего такого, что могло бы раскрыть Дарренсу его, Сатча, опасения, что именно возобновление тех вопросов и было целью его визита, и сейчас был немного смущён точностью догадки Дарренса. Но те большие новости, которые он хотел услышать, помешали ему задуматься над тем, что его смутило.

— Итак, мисс Юстас рассказала Вам эту историю и показала перо, — сказал он.

— Нет-нет, не так, — ответил Дарренс. — Она не сказала об этом ни слова и не показывала мне никакого пера, и запретила Виллоуби хоть намёком обмолвиться и отослала его прочь из Девоншира до того, как я узнал, что он приезжал. В этом отношении я Вас разочарую, — поспешно добавил он.

Лейтенант Сатч был поражён. Он действительно был разочарован, он ревновал к Дарренсу и хотел, чтобы Гарри Фивершэм стоял на первом месте в мыслях девушки. Ведь это ради неё Гарри принялся за своё трудное и опасное дело. Сатч хотел, чтобы она помнила о нём так же, как он помнил о ней. Поэтому он был разочарован, что она сразу не пришла к Дарренсу со своей новостью и не разорвала их помолвку. Для Дарренса это было бы, несомненно, тяжело, но — что поделать?

— Тогда как же Вы узнали об этой истории? — спросил Сатч.

— Мне рассказал кое-кто другой. Мне сказали, что приезжал Виллоуби и привёз белое перо, и что Этни взяла его у него. Неважно, кто мне сказал. Это дало мне нить. В Лондоне я устроил ловушку для Виллоуби. Он, не будучи особо умным, старался слушаться Этни и исполнять её приказание молчать, но я ухитрился извлечь нужные мне сведения, а дорисовать картину целиком смог сам. Этни время от времени теряла бдительность. Вы удивлены, что я оказался достаточно умён, чтобы узнать правду с помощью собственных мозгов? — смеясь, спросил Дарренс.

Лейтенант Сатч подпрыгнул на своём сиденьи. Это могло быть, конечно же, простой случайностью, что Дарренс постоянно догадывался обо всём с такой необыкновенной точностью; и всё же заставляло испытать неловкость.

— Но я ведь не сказал ничего, хоть как-то предполагающего, что я удивился, — сказал он раздражительно.

— Совершенно верно, и тем не менее Вы удивлены, — продолжал Дарренс. — Я не обвиняю Вас. Вы не могли знать, что только после того, как ослеп, я стал видеть. Вам привести пример? Я впервые приехал в эти края и сошёл на Вашей станции, но могу Вам сказать, что мы с Вами поднялись в гору, и по обеим сторонам росли сосны, не сплошь, а участками, а сейчас Вы правите по открытой местности, поросшей вереском.

Сатч резко повернулся к Дарренсу.

— Холм — это понятно, что Вы заметили, но сосны?

— Воздух был насыщен запахом деревьев, и я предположил, что то были сосны.

— А открытая местность?

— Здесь ветер дует свободно, кроме того, слышится шуршание чего-то сухого и жёсткого, а я никогда не слышал, чтобы именно такой звук издавало что-то ещё, кроме ветра, дующего сквозь вереск.

Он вернул разговор обратно, к Гарри Фивершэму, его исчезновению и причине исчезновения. Он никак не упомянул, отметил Сатч, о четвёртом пере, которое сама Этни добавила к трём другим. Но историю трёх других, присланных по почте в Рамильтон, он знал досконально.

— Я был знаком с людьми, которые их послали, — заговорил он, — с Тренчем, Каслтоном и Виллоуби. Я каждый день встречал их в Суакине. Обыкновенные офицеры, первый довольно проницательный, второй совершенно заурядный, а третий определённо глупый. Я видел, как они чинно, согласно распорядку, являлись на службу и уходили с неё; и вот что мне теперь кажется странным. Они должны были быть отмечены неким знаком, разделившим их поодиночке, как особых вестников судьбы. Но ничего подобного не было. Это были совершенно обычные, скучные полковые офицеры. А Вам это не кажется странным? Люди, сумевшие перенести невзгоды и страдания, и жизнь в далёком и чужом краю в течение многих лет, не воспротивившись при этом ни единым словом, делали своё дело, и Вы никогда не отличали их от других до тех пор, пока долгое время спустя не вышло на поверхность некоторое последствие того, что они сделали и о чём, весьма вероятно, забыли, и не поразило Вас.

— Да, — сказал Сатч, — мне приходила в голову эта мысль.

Он вновь впал в размышления о том, какая же цель привела Дарренса в Гемпшир, ведь он приехал не затем, чтобы наводить справки; однако Дарренс не осведомил его сразу. Они подъехали к одиноко стоявшему у обочины дому лейтенанта с видом на широкую, безлесную возвышенность. Сатч провёл Дарренса в конюшню и показал своих лошадей, объяснил, что и где находится в саду и какие растут виды цветов. Дарренс по-прежнему ничего не сказал о причине своего визита; он перестал говорить о Гарри Фивершэме и напустил на себя огромный интерес к саду лейтенанта; хотя интерес этот не был целиком притворным. У этих двоих мужчин было кое-что общее, что и отметил Сатч в тот момент, когда они встретились — внезапное прекращение многообещающей карьеры. Один был стар, другой сравнительно молод, и младшему было в высшей степени любопытно узнать, как старшему удалось через скучно, бесполезно тянущиеся годы прожить в одиночестве. Такая же растянутая, одинокая жизнь предстояла Дарренсу, и ему очень хотелось узнать, как облегчить её, чем хоть в малейшей степени увлечься, чтобы наилучшим образом пройти по ней.

— С того места, где Вы живёте, не видно моря, — наконец сказал он, когда они, обойдя сад, вместе остановились у двери.

— Я не смею, — сказал Сатч, и Дарренс кивнул головой с полным сочувствием и пониманием.

— Я понимаю, в Вас живёт слишком сильная любовь к нему, и перед Вашими глазами в любой момент возникало бы во всю величину напоминание о том, что Вы потеряли.

Они вошли в дом. Дарренс по-прежнему ничего не говорил о цели своего визита. Пообедав вместе, они уселись над вином врозь, и опять Дарренс ничего не сказал. Случилось так, что лейтенант Сатч вернулся к теме о Гарри Фивершэме. В течение всего дня мысль о нём крепла в его разуме, а поскольку Дарренс не наводил разговор на эту тему, то он заговорил сам:

— Гарри Фивершэм должен вернуться в Англию. Он сделал достаточно для того, чтобы восстановить свою честь.

Тема о возвращении Гарри Фивершэма могла вызвать у Дарренса некоторую неловкость, и лейтенант Сатч, имея это в виду, выпалил эти фразы неуклюже, но, к его удивлению, Дарренс сразу ответил:

— Я ожидал, что Вы это скажете. Я хотел, чтобы Вы сами поняли, без каких-либо моих намёков, что Гарри должен вернуться. Это была та цель, с которой я приехал.

Лейтенант Сатч испытал великое облегчение. Он подготовился к возражению, в лучшем случае ожидал услышать лишь неохотное согласие, и в порыве этого великого облегчения он заговорил опять:

— Его возвращение не обеспокоит ни Вас, ни Вашу жену, поскольку мисс Юстас забыла о нём.

Дарренс помотал головой:

— Она не забыла о нём.

— Но ведь она хранила молчание даже после того, как Виллоуби привёз перо обратно. Вы ведь так сказали мне об этом сегодня. Она не сказала Вам ни слова и запретила Виллоуби говорить.

— Она очень верная, очень преданная, — ответил Дарренс. — Она связала себя со мной обещанием, и ничто в мире, никакие посулы счастья и никакие мысли о Гарри не заставили бы её нарушить своё обещание. Я знаю её. Но мне известно также, что она связала себя со мной этим обещанием из жалости, потому что я ослеп. Я знаю, что она не забыла о Гарри.

Лейтенант Сатч, откинувшись на спинку стула, улыбнулся. Он был готов рассмеяться. Он не расспрашивал о подробностях и не сомневался в словах Дарренса. Его переполняла гордость за то, что Гарри Фивершэм — несмотря на свой позор и долгое отсутствие, его любимец Гарри Фивершэм — сохранил любовь к себе этой девушки. Она, несомненно, была очень верной и очень преданной. Сатч тотчас же наделил её всеми положительными качествами, которыми только может обладать человек. Чем прекраснее она была, тем более глубокой была его гордость за то, что Гарри Фивершэм не утратил её сердечной привязанности. Лейтенант Сатч прямо-таки упивался этой новостью. Удивляться, в конце концов, не приходится, подумал он, нет ничего удивительного в верности девушки по отношению к любому, кто был знаком с Гарри Фивершэмом, а вот порадоваться стоит. Дарренс, конечно, вынужден будет уйти с пути, но ведь ему вообще не следовало переходить дорогу Гарри Фивершэму. Сатч был жесток той истинной жестокостью, на которую способна одна лишь любовь.

— Вы очень довольны этим, — тихо сказал Дарренс. — Очень довольны, что Этни не забыла о нём. Наверное, это слишком сурово по отношению ко мне, которому не многое остаётся. И это было бы менее сурово, если бы два года назад Вы рассказали мне всю правду, когда я Вас просил об этом в тот летний вечер во дворе клуба.

Лейтенанта Сатча охватили угрызения совести. Та мягкость, с которой говорил Дарренс, та усталость в его голосе заставили его почувствовать, что его великая радость, его гордость была в некотором роде жестока. В конце концов, то, что сказал Дарренс, было правдой. Если бы он в тот вечер в клубе нарушил своё слово и рассказал бы историю Фивершэма, то Дарренс оказался бы от многого избавлен.

— Я не мог! — воскликнул он. — Я обещал Гарри самым торжественным образом, что не буду никому рассказывать до тех пор, пока он сам не вернётся. Я испытывал величайший соблазн рассказать Вам, но дал слово. Даже если бы Гарри не вернулся вообще, если бы я твёрдо узнал о том, что он мёртв, даже тогда я должен был сообщить только его отцу, да и отцу не всё можно было рассказывать.

Он отодвинул стул и подошёл к окну.

— Здесь жарко, — сказал он. — Вы не против? — и, не дожидаясь ответа, расшатал щеколду и поднял раму. Он некоторое время постоял у открытого окна в молчании и нерешительности. Дарренс, очевидно, не знал о четвёртом пере, выдернутом из веера Этни, и не слышал разговора между ним и Фивершэмом в зале ресторанчика “Крайтирион”, и кое-что из сказанного тогда Дарренс справедливости ради мог бы сейчас услышать. Раскаяние и жалость велели Сатчу повторить те слова, но любовь к Гарри Фивершэму предписывала ему сдерживать язык. Он может сослаться на то, что Гарри запретил ему говорить, но такая ссылка стала бы лишь предлогом, и ничем больше. Он отлично понимал, что, будь Гарри здесь, он сам бы повторил их; кроме того, лейтенант Сатч знал, какой вред уже причинило молчание. Справившись в конце концов со своей любовью, он вернулся к столу.

— Есть кое-что, о чём Вам было бы справедливо узнать, — сказал он. — Гарри, уходя за тем, чтобы при удобном случае искупить вину и восстановить честь, не надеялся на то, что мисс Юстас станет ждать его, да и желания такого не имел. Она подогнала его — словно пришпорила, но не знала даже этого. Он не хотел, чтобы она знала. Он ничего не требовал от неё. В его разуме не теплилось даже надежды, что она когда-нибудь станет ему другом — в этой жизни, во всяком случае. Уезжая из Рамильтона, он расставался с ней, как он считал, на всю свою смертную жизнь, и будет справедливо Вам об этом узнать. Мисс Юстас, Вы говорите, не та женщина, чтобы взять назад данное ей слово. Так вот, я повторю сейчас то, что сказал Вам в тот вечер в клубе — для дружбы не будет никакого предательства, если Вы женитесь на мисс Юстас.

Лейтенанту Сатчу было трудно произносить эту речь, и он был рад, когда закончил. Это правильно что слова прозвучали, какой бы ответ он ни получил, и он знал, что если бы не произнёс их, то потом вечно терпел бы муки совести. Тем не менее, он с тревогой ждал ответа.

— С Вашей стороны было очень любезно рассказать мне об этом, — сказал Дарренс, по-дружески широко улыбаясь лейтенанту, — ибо я могу предположить, что стоили Вам эти слова. Но Вы не причинили Гарри Фивершэму никакого вреда тем, что высказали их, потому что, как я уже сказал, Этни не забыла о нём, и у меня есть своя точка зрения. Брак между слепым мужчиной и любой женщиной, не говоря уже об Этни, не может быть справедливым и правильным, если только с обеих сторон не есть нечто большее, чем дружба. Гарри должен возвратиться в Англию. И вернуться к Этни. Вы должны поехать в Египет и сделать всё возможное, чтобы привезти его обратно.

Сатч избавился от тревожного ожидания. Он подчинился своей совести и в то же время не нанёс никакого ущерба Гарри Фивершэму.

— Я отправлюсь завтра, — сказал он. — Гарри всё ещё в Судане?

— Конечно.

— Почему конечно? — переспросил Сатч. — Виллоуби снял обвинение; Каслтон мёртв — он погиб при Тамае; а Тренч — я знаю, потому что следил за движением по службе всех троих — Тренч в плену, в Омдурмане.

— Гарри Фивершэм тоже.

Сатч уставился на гостя. Какое-то мгновение он ничего не понимал, настолько внезапным и резким был удар. Затем, когда в голове его прояснилось, он отказался поверить, но постепенно и это безрассудство приобрело видимые очертания, и он в благоговейном молчании уселся на стул против Дарренса. И молчание это продлилось долго.

— Что же мне делать? — произнёс он наконец.

— Я всё продумал, — сказал Дарренс в ответ. — Вы должны поехать в Суакин. Я передам с Вами письма: одно для Виллоуби, он там заместителем губернатора, другое для одного купца-грека, которого я знаю, у него Вы сможете занять столько денег, сколько потребуется.

— Вы молодец, Дарренс, честное слово! — перебил его Сатч и, забыв, что разговаривает со слепым, подал ему руку через стол. — Я не взял бы ни пенни, если бы обошёлся. Но я человек бедный, и от души благодарю Вас.

— Но выслушайте меня, прошу Вас, — сказал Дарренс. Он не мог видеть поданной руки, но по его голосу чувствовалось, что он вряд ли принял бы её, если бы видел. На волосок от него был счастливый случай, осталось лишь немного подтянуть его к себе. Но он не хотел, чтобы его благодарили за это. — В Суакине Вы должны будете последовать совету греческого купца и устроить освобождение как можно лучше. Дело будет долгим, и Вас множество раз постигнут разочарования, прежде чем Вы преуспеете; но Вы должны будете упорствовать до тех пор.

И они углубились в обсуждение подробностей, касающихся промежутка времени, которое займёт доставка письма из Суакина в Омдурман, неблагонадёжности некоторых арабских шпионов, а также опасностей, которым подвергнется заслуживающий доверия посредник. В доме Сатча отыскали карты, и Дарренс описал те направления, по которым могли бежать пленники. То были великая сорокадневная дорога из Кордофана на западе, прямой путь из Омдурмана в Бербер и из Бербера в Суакин, и переход по пустыне через Каменное Брюхо, мимо Колодцев Мурата в Короско. Стало уже поздно, когда Дарренс рассказал обо всём, что счёл необходимым, а Сатч исчерпал свои вопросы.

— Оставайтесь в Суакине, это будет опорный пункт Ваших действий, — сказал Дарренс, сворачивая карты.

— Хорошо, — ответил Сатч, поднимаясь со стула. — Я отправлюсь сразу же, как только Вы передадите мне письма.

— Они мной уже написаны.

— Тогда я уезжаю завтра. Можете быть уверены, я буду сообщать и Вам, и мисс Юстас о том, как идёт подготовка.

— Ставьте в известность меня, — сказал Дарренс, — но Этни — ни слова об этом. Она ничего не знает о моём плане и не должна ничего знать, покуда не вернётся сам Фивершэм. У неё есть своя точка зрения, так же, как и у меня. Две жизни не должны быть испорчены из-за неё — вот её решение. Она считает, что в какой-то степени сама стала причиной позора Гарри Фивершэма, что если бы не она, то он не подал бы в отставку.

— Хорошо.

— Вы согласны? Во всяком случае, она так думает. Итак, одна жизнь уже испорчена из-за неё. Теперь представьте себе, что я приду к ней и скажу: “Я знаю, что ты притворяешься, из милосердия и доброты, что любишь меня, но в сердце своём ты мне не больше, чем друг,” — тогда я обижу её, жестоко обижу. Потому что всё, что ещё осталось от второй жизни, окажется также испорчено. Но верните Фивершэма, и тогда я смогу сказать — тогда я смогу сказать свободно: “Поскольку ты всего лишь мой друг, то и я предпочёл бы быть тебе другом, и не более того. И таким образом, вообще ничья жизнь не будет испорчена.”

— Я понимаю, — сказал Сатч. — Так и должен говорить мужчина. Итак, до возвращения Фивершэма притворство продолжается: она делает вид, что любит Вас, а Вы — что не знаете, что она думает о Гарри. А пока я уеду на восток, чтобы вернуть его домой, Вы снова поедьте к ней.

— Нет, — сказал Дарренс, — я не могу поехать обратно. Напряжение от поддержания притворства слишком тяжело сказывалось на нас обоих. Я поеду в Виесбаден. Там проживает окулист, который послужит мне оправданием, и я буду ждать там, в Виесбадене, до тех пор, пока Вы не привезёте Гарри домой.

Сатч открыл дверь, и они вдвоём вышли в зал. Слуги уже давно спали. На столе рядом с лампой стояла пара подсвечников. Лейтенант Сатч уже не раз забывал, что его гость слеп; он забыл об этом и сейчас. Он зажёг обе свечи и одну протянул товарищу, и Дарренс по шорохам догадался о том, что делал хозяин дома.

— Мне не нужна свеча, — сказал он с улыбкой. На его лицо упал свет, и Сатч вдруг заметил, каким усталым оно выглядело, и как старило его. От ноздрей к уголкам рта и по щекам протянулись глубокие морщины, а волосы стали седыми, как у старца. В этот вечер Дарренс сам настолько умалил свой недуг, что Сатч был склонен расценивать его лишь как мелочь, незначительную среди множества человеческих несчастий; но сейчас лицо Дарренса указало ему на его ошибку. Бледное, искажённое и осунувшееся, оно выделялось над пламенем свечи, обрамлённое темнотой зала — измученное лицо старика на дюжих плечах мужчины в расцвете его лет.

— Я высказал Вам так мало сострадательного, — произнёс Сатч, — потому что не думал, что Вам это понравится. Но мне действительно жаль — очень, очень жаль.

— Благодарю Вас, — просто ответил Дарренс, немного постояв перед хозяином дома молча. — Когда я был в Судане и путешествовал там по пустыне, то натыкался иногда на верблюжьи скелеты, покоившиеся у тропы. А известен ли Вам путь верблюда? Это некрасивое, неприветливое животное и в свой смертный час идёт и идёт вперёд. Он падает и умирает с ношей на спине, и мне даже в те дни это казалось завидным — что так и следует закончить свой путь. Представляете, как я теперь должен завидовать той их способности? Спокойной ночи.

Нащупав перила, он направился вверх по лестнице в свою комнату.

Лейтенант Сатч, несмотря на то, что поздно лёг спать, ранним утром был уже на ногах. Разбудив всех, кто был в доме, он принялся беспорядочно паковать и переупаковывать вещи и поднял такую суматоху, что всё, что нужно было сделать, заняло вдвое больше обычного времени. В этом доме никогда, за все тридцать лет проживания лейтенанта Сатча, не случалось столько шума и суеты. Слуги никак не могли угодить ему, как бы стремительно ни бегали по коридорам в поисках того или иного забытого предмета из его старого походного снаряжения. Сатч и в самом деле пребывал в этаком мальчишечьем пылу возбуждения, и ничего удивительного в том, пожалуй, не было. Он тридцать лет провёл в бездельи — в общественном списке полуокладников, по его собственному выражению; и вот наконец, по истечении всего этого долгого времени ему каким-то чудом выпало кое-что сделать — кое-что важное, требующее энергии, тактичности и решительности. Одним словом, лейтенанта опять нанимали на службу, и ему никак не терпелось поскорее приступить. Он боялся, как бы за короткий промежуток времени, предшествующий началу, какая-нибудь неожиданная помеха опять не низвела его к ничегонеделанию.

— Я буду готов сегодня ближе к вечеру, — оживлённо говорил он Дарренсу во время завтрака, — и должен успеть на ночной почтовый на Континент[43]. Можем вместе поехать до Лондона, для Вас Лондон всё равно по пути в Виесбаден.

— Нет, — ответил Дарренс. — Мне нужно нанести ещё один визит в Англии. Я о нём не думал до тех пор, пока не улёгся в постель вчера ночью. Это Вы меня надоумили.

— Вот как! — отметил Сатч. — И кого же Вы предполагаете навестить?

— Генерала Фивершэма, — ответил Дарренс.

Положив нож и вилку, Сатч с удивлением посмотрел на собеседника.

— Но зачем, с какой стати Вы хотите его увидеть? — спросил он.

— Хочу рассказать ему, как Гарри уже восстановил свою честь и как всё ещё продолжает искупать вину. Вчера вечером Вы сказали, что связаны обещанием не говорить отцу ничего ни о намерениях сына, ни даже об его успехах до тех пор, пока он сам не вернётся. Но я никаким обещанием не связан, и вообще думаю, что такое обещание действует на генерала угнетающе. Ничто в мире не смогло бы огорчить его сильнее, чем свидетельство того, что его сын оказался трусом. Допустим, Гарри совершил грабёж и убийство — и то старик предпочёл бы, чтобы он сразу оба этих преступления совершил. Я сегодня же поеду в Саррей и расскажу ему, что Гарри никогда не был трусом.

Сатч помотал головой:

— Он не сможет понять. То есть он, конечно же, будет Вам очень благодарен, очень рад, что Гарри смыл свой позор, однако никогда не поймёт, почему он навлёк его на себя. И в конечном итоге будет рад лишь потому, что честь семьи будет восстановлена.

— Я не согласен, — сказал Дарренс. — Я думаю, что старик в известной степени любит своего сына, хотя можно быть уверенным, что никогда этого не признает. Мне в целом нравится генерал Фивершэм.

Лейтенант Сатч весьма редко виделся с генералом Фивершэмом за последние пять лет. Он не мог простить ему долю его ответственности за то, что Гарри едва не погиб. Будь генерал способен на сочувствие, на понимание характера своего сына — белые перья вообще никогда не были бы присланы в Рамильтон. Сатч представил себе, как суровый старик сидит сейчас на своей террасе в Брод Плэйс и совершенно не подозревает о том, что сам повинен во всём; даже напротив, он предпочитает замереть в страдальческой позе из-за того, что его сын навлёк стыд и позор на всех покойных Фивершэмов, чьи портреты висят на высоких стенах во мраке зала. Сатч чувствовал, что никогда не сможет спокойно и терпеливо побеседовать с генералом, и был уверен, что никакие доводы не отвратят этого упрямого человека от его убеждений. И он вовсе не беспокоился размышлениями о том, следовало ли передавать привезённые Дарренсом новости в Брод Плэйс.

— Вы очень заботитесь о других, — сказал он Дарренсу.

— Но это — не к моей чести. Я использую заботу о других из чувства самосохранения, только и всего, — сказал Дарренс. — У слепых есть естественный недостаток, заставляющий их посягать на чужое — это эгоизм. Я знаю о нём и внимательно его остерегаюсь.

Таким образом он, переехав тем же утром по нескольким железнодорожным веткам из Гемпшира в Саррей, прибыл в Брод Плэйс во второй половине знойного дня. В настоящее время генерала Фивершэма отделяло от восьмидесятилетия несколько месяцев, он стал, казалось, ниже ростом и меньше лицом, хотя спина осталась такой же несогбенной, а стан столь же прямым, что и в ту ночь, много лет назад, когда он впервые представил Гарри своим друзьям, сослуживцам по Крыму. Дарренс же выходил с генералом на террасу всего два года назад, и теперь, даже будучи слепым, заметил перемены, произошедшие за этот промежуток времени. Шаги старого Фивершэма потяжелели, а в голос запала нотка ребячества.

— Ты присоединился к ветеранам до своего срока, Дарренс, — сказал он. — Я прочёл об этом в газете, и написал бы, если бы знал, куда писать.

Если даже он и подозревал, зачем приехал Дарренс, то не подал виду. Он позвонил в колокольчик, и в огромный зал, где висели портреты, внесли чай. Он расспросил об офицерах, служивших в Судане, с которыми был знаком, обсудил беззакония Военного министерства и высказал опасения, что страна катится в пропасть.

— Из-за неудач и плохого руководства всё полетит к чёрту, сэр! — раздражённо восклицал он. — Даже ты, Дарренс, ты не тот, что выходил со мной на террасу два года назад.

Генерал и раньше никогда не отличался учтивостью, и его одинокий образ жизни не принёс, конечно же, никаких улучшений. Дарренс мог бы воспротивиться, но воздержался.

— Но я приехал по тому же делу, — сказал он.

Фивершэм выпрямился на своём стуле:

— А я даю тот же ответ. Мне нечего сказать о Гарри Фивершэме. Я не стану обсуждать его.

Он произнёс это своим обычным, холодным и бесчувственным, голосом, будто речь шла о чужом человеке, даже имя выговорил без тени грусти. Дарренс стал спрашивать себя, а не пересохли ли все источники любви в душе генерала Фивершэма.

— Выходит, Вам не доставит удовольствия узнать, где был Гарри Фивершэм, как он жил в течение последних пяти лет?

Наступило затишье — недолгое, но всё же — прежде чем генерал Фивершэм ответил:

— Нисколько, полковник Дарренс.

Ответ был непреклонным, но Дарренс положился на паузу, предшествующую ему:

— А то, каким делом он занят? — продолжил он.

— Мне это не интересно ни в малейшей степени. Я не хочу, чтобы он голодал, и мой поверенный докладывает мне, что он получает жалованье. Я удовлетворён этими уведомлениями, полковник Дарренс.

— Рискну разгневать Вас, генерал, — сказал Дарренс. — Бывают времена, когда благоразумно ослушаться старшего по званию. Такое время наступило. Вы, конечно, можете прогнать меня вон. Потому что иначе я расскажу Вам историю жизни Вашего сына и моего друга с тех пор, как он исчез из Англии.

Генерал Фивершэм рассмеялся.

— Конечно, я могу прогнать тебя вон, — сказал он, а затем добавил строго: — но я предупреждаю, что ты неправильно используешь преимущество своего положения, как мой гость.

— Да, несомненно, — спокойно ответил Дарренс и рассказал свою историю: об извлечении писем Гордона в Бербере, о собственной встрече с Гарри Фивершэмом в Вади Халфе и о заточении Гарри в Омдурмане. Он дошёл до самого последнего дня, ибо закончил известием об отъезде лейтенанта Сатча в Суакин. Генерал Фивершэм выслушал доклад целиком, ни разу не прервав и даже не шелохнувшись на своём стуле. Дарренс не мог определить, в каком настроении он пребывал, однако извлёк некоторую степень ободрения из самого факта, что он слушал, притом ничего не оспаривая.

Какое-то время после того, как Дарренс закончил, генерал сидел молча. Он поднял руку ко лбу и прикрыл глаза, будто человек, который говорил, мог его видеть; да так и остался. И даже когда всё-таки заговорил, то не убрал руку. Гордость запрещала ему показывать портретам на стене, что он способен хотя бы и на такую естественную слабость, как радость по поводу перезавоевания сыном его чести.

— Чего я не могу понять, — медленно выговорил он, — это зачем Гарри вообще подавал в отставку. Я не мог понять этого раньше, и сейчас понимаю ещё меньше, после того как ты поведал мне об его великой храбрости. Это одна из тех странных и необъяснимых вещей, которые случаются, и это всё, что можно сказать. Однако я весьма рад, что ты принудил меня выслушать тебя, Дарренс.

— Я сделал это с определённой целью. Судить, конечно, Вам, но я со своей стороны не понимаю, почему бы Гарри не приехать домой и не заняться вновь всем тем, что он потерял.

— Он не сможет вновь обрести всё, — сказал Фивершэм, — и было бы неправильно, если бы это случилось. Он согрешил, и должен поплатиться. Например, он уже не сможет достичь успеха в своей карьере.

— Не сможет, это правда. Но сможет найти другое дело. Он вовсе не стар, чтобы не суметь ничего найти. И тогда это будет всё, что он потерял.

Генерал Фивершэм задвигался на стуле и убрал руку. Мельком взглянув на Дарренса, он открыл было рот, чтобы задать вопрос, но передумал.

— Что ж, — сказал он отрывисто и безразлично, будто речь шла о чём-то не особенно важном, — если Сатчу удастся устроить для Гарри побег из Омдурмана… то и я не вижу причины… почему бы ему не приехать домой.

Дарренс встал со стула: — Спасибо, генерал. Если прикажете отвезти меня на станцию, то я успею на поезд до города. Он в шесть.

— Нет-нет, оставайся ночевать, непременно! — воскликнул генерал Фивершэм.

— Это невозможно. Завтра рано утром я уезжаю в Виесбаден.

Фивершэм прозвонил в колокольчик и распорядился насчёт кареты.

— Я был бы очень рад, если бы ты остался, — сказал он, поворачиваясь к Дарренсу. — Я нынче редко вижу людей, и, по правде говоря, не испытываю желания видеть их часто. Чем старше возраст, тем сильнее привычка.

— Но с Вами всегда Ваши Крымские ночи, — ободрил его Дарренс.

Фивершэм помотал головой:

— Не было ни одной с тех пор, как Гарри уехал. У меня душа не лежала к ним, — медленно произнёс он. На мгновение маска оказалась снятой, и его суровые черты смягчились. Старик многое выстрадал в течение пяти лет одиночества, хотя до этого самого момента люди, знавшие его, не видели такого выражения его лица и не слышали ничего такого из его уст, что заставило бы их так подумать. Лик его оставался непроницаемым для общества. Он сделал предметом гордости то обстоятельство, что никто не мог, ткнув в него пальцем, сказать: “Вот человек, сражённый наповал”. Но в этом единственном случае и в этих нескольких словах он раскрыл перед Дарренсом глубину своего горя. Дарренс понял, насколько невыносимой была бы болтовня его друзей о прошедшей войне, о давних днях в заснеженных окопах. Сейчас любая быль, воскрешающая в памяти то или иное проявление храбрости, причинила бы такую же острую боль, что и рассказ о трусости. Вся его жизнь, прошедшая в одиночестве в Брод Плэйс, предстала обнажённой в простом высказывании о том, что Крымских ночей больше не было, потому что у него не лежала к ним душа.

Раздалось дребезжание колёс экипажа по гравию.

— До свидания, — сказал Дарренс и протянул руку.

— Кстати, — сказал Фивершэм, — подготовка и осуществление омдурманского побега будет стоить больших денег, а Сатч — человек бедный. Кто же платит?

— Я.

Фивершэм крепко пожал Дарренсу руку и сказал:

— Это моя привилегия, разумеется.

— Безусловно. Я сообщу Вам, во сколько это обойдётся.

— Благодарю.

Генерал проводил гостя до двери. В голове он держал вопрос, который хотел задать, вопрос деликатный, и он неловко остановился на ступеньках крыльца.

— Я вот что слыхал, Дарренс, — произнёс он с беззаботным видом. — Ты ведь помолвлен с мисс Юстас?

— Я ведь сказал, что Гарри вновь обретёт всё, что потерял, кроме карьеры, — ответил Дарренс.

Он уселся в экипаж и уехал на станцию. Работа была выполнена, и ему ничего теперь не оставалось делать, как дожидаться в Виесбадене и молить Бога, чтобы у Сатча всё получилось. Он составил план; согласно этому плану будут действовать те, у кого есть глаза, которыми они способны видеть, чтобы осуществить задуманное.

Генерал Фивершэм стоял на ступеньках и смотрел вслед карете до тех пор, пока она не скрылась среди сосен, после чего медленно прошёл обратно в зал.

— Для него нет причины не возвратиться обратно, — сказал он, а затем поднял голову и взглянул на картины. Покойные Фивершэмы не запятнают свою форму позором. — На всём белом свете нет такой причины, — повторил он. — Боже милостивый, сделай так, чтобы он скоро вернулся!

Полное опасностей бегство из затерянного в песках города дервишей преувеличенно и угрожающе замаячило в его воображении. Он признался себе, что очень устал и состарился. “Боже милосердный, сделай так, чтобы Гарри скоро вернулся!” — эту молитву он повторял многократно в ту ночь, пока сидел, выпрямившись, на скамье, бывшей когда-то излюбленным местом его супруги, и неотрывно смотрел поверх открытой, залитой лунным светом местности на меловые холмы Сассекса.

Это происходило в те дни, когда вокруг Каменного Дома в Омдурмане ещё не была построена высокая грязевая стена. Зловонная тюрьма вместе с прилегающим к ней пространством была тогда окружена лишь колючей зарибой[44]. Она, как символ имперской столицы, грязнее которой мир не знал со времён своего начала, стояла на восточной окраине города. Здесь не было ни зелёной травы, ни тенистого деревца, и в самом укромном уголке не прорастало ни цветочка. А на каменистой, выжженной солнцем бурой равнине был выстроен сам город, состоявший из беспорядочно разбросанных и жавшихся друг к другу лачуг — рассадников вредных насекомых и заразных болезней.

Между тюрьмой и Нилом домов не стояло, и в то время узникам разрешалось, если продолжался световой день, в кандалах проковылять полмили, под уклон, по растрескавшейся земле до берега Нила, чтобы набрать воды для своих нужд и умыться. Для туземца или негра совершить побег тогда было не так уж трудно, потому что вдоль берега становились на якорь арабские дау — небольшие одномачтовые суда, и их было много; весь этот речной транспорт находил там свою гавань, а пойменная береговая полоса служила удобной рыночной площадью. Таким образом, на открытом пространстве между рекой и Каменным Домом целыми днями сновали шумные толпы, и пленники, якшаясь друг с другом, сговаривались о побеге, а то и сразу ныряли в гущу народа и протискивались до ближайшего кузнеца, для которого цена железа была выше взятого на себя риска. И даже по пути к кузнице на их оковы никто в Омдурмане не обращал внимания — их повседневно носили рабы, и во всём этом вытянутом в длину, запущенном городе, где на коричневой земле не росли деревья, едва ли нашлась бы улица, на которой не раздавалось звона от идущего в кандалах.

Однако для европейца побег означал совсем другое. Белых пленников было не так много, и за каждым следили. К тому же для их бегства перво-наперво требовались необходимые вещи, как то: смена верблюдов на стоянках в пустыне, большие деньги, долгие приготовления и — самое важное — преданность туземца, готового рискнуть жизнью. Верблюдов можно было обеспечить и расставить, но из этого не следовало, что их погонщики остались бы на стоянках; можно было провести и долгие приготовления, которые в конце концов рассёк бы кнут — тюремщик, заподозривший, что у заключённого есть деньги, отхлестал бы его так, что тот оказался бы на волосок от смерти; да и посвящённый помощник мог отказаться в последний момент. Полковник Тренч начинал терять последнюю надежду. Он знал, что друзья стараются для него, потому что время от времени мальчишка, подносивший в тюрьме еду, велел ему быть готовым. А ещё иногда, когда на параде войск Халифа[45] его, символизирующего судьбу всех турков, торжественно проводили перед строем, какой-то человек, как бы случайно наталкиваясь на его верблюда, шептал что-то обнадёживающее. Однако после этих обнадёживаний никогда ничего не происходило. Каждый день он смотрел, как из-за высоких пальм Хартума, оттуда, где река делает излучину, поднимается на небо солнце и начинает нещадно жечь; так тянулись, один за другим, месяцы.

Однажды вечером, ближе к концу августа, в тот год, когда Дарренс приехал домой из Судана слепым, Тренч сидел в углу ограждённого двора, наблюдая за тем, как солнце падает на равнину в западной стороне, и мучился ожиданием. Ибо как бы ни были невыносимы дневная жара и бремя оков, они всё же не шли ни в какое сравнение с теми ужасами, которые возобновлялись еженощно. Наступали сумерки, и тут же появлялся Идрис-эс-Сайер, здоровенный негр из племени Гаваама, со своими подчинёнными, такими же, как он, тюремными надзирателями.

— Все в Каменный Дом! — кричал он.

Пихая друг друга локтями и давясь, пленники устремлялись в узкий вход в здание тюрьмы, а на спины самых последних непрерывно опускался безжалостный кнут, и после каждого удара раздавались мольбы и проклятия. Внутри уже находилось человек тридцать, одни лежали на мокром и грязном полу, другие сидели, опершись о стены; то были до последней степени ослабевшие и больные. В ту ночь туда были загнаны ещё двести человек и заперты там до утра. Помещение составляло футов тридцать в длину и столько же в ширину, причём четыре квадратных фута занимал крепкий столб, поддерживающий крышу. Окон не было, лишь несколько маленьких отверстий под самой крышей создавали видимость прохождения воздуха; и в эту отвратительную, вонючую хибару набивались, с воплями и дракой, узники. Дверь за ними закрывалась, сумеречный свет сменялся кромешной темнотой, и человек не мог различить даже очертаний голов соседей, сжимавших его со всех сторон, точно клин.

Полковник Тренч дрался, как и остальные. Он старался занять угол возле двери, испытывая в тот момент горячее желание этого добиться; это чувство неистовости было совершенно неведомо ему раньше, когда он был на свободе. Если он окажется в том углу, то хоть как-то защитит себя от ударов, топчущихся ног, соседских кандалов и синяков от них; к тому же здесь будет опора, к которой можно будет прислониться спиной в течение этих десяти бесконечных и удушливых часов.

“Только бы не упасть! Только бы не упасть!”

Всегда, когда их заталкивали сюда на ночь, этот страх сопровождал его, становился навязчивым и едва не сводил с ума. Потому что упавший посреди вопящей, беснующейся толпы уже не поднимался — его затаптывали насмерть. Тренч видел, как таких несчастных вытаскивали из тюрьмы каждое утро, а сам он был человек невысокий; вот почему он бешено сражался за свой угол, как дикий зверь, отпинывал кандалами одних, расшвыривал локтями других; он нырнул под руку высокого здоровяка, затесался между двумя дерущимися, крепко вцепившись в их одежду, пустил в ход ногти и кулаки и даже норовил ударить по головам цепью, свисавшей с железного кольца вокруг его шеи. В конце концов он добрался до угла, обливаясь потом от жары и тяжело дыша; всю предстоящую ночь он проведёт, борясь за это место с теми, кто посягнёт на него.

— Только бы не упасть! — произнёс он, задыхаясь. — О боже, только бы не упасть! — И затем громко прокричал соседу — ибо в таком шуме ничего другого, кроме крика, расслышать было нельзя — “Это ты, Ибрагим?” И такой же крик ответил ему: “Да, эффенди.”

Тренч почувствовал некоторое облегчение. Ибрагим, могучий и высокий араб из Хадендоа, и он подружились благодаря общим потребностям. В Омдурмане тюремного пайка не существовало; каждый заключённый зависел от собственных денег и от милосердия друзей извне. Для Тренча время от времени поступали деньги от друзей, их тайно проносил в тюрьму туземец, пришедший то ли из Асуана, то ли из Суакина; но были и долгие периоды, когда никакой помощи не было, и он жил на то, что подавали ему греки, обратившиеся в махдистскую веру, а то и голодал, насколько мог вытерпеть. Такие же времена случались и у Ибрагима, когда никто из друзей не присылал в тюрьму еду для него. Так каждый из них и выручал другого из нужды. На ночь они вставали у стены бок о бок.

— Да, эффенди, я здесь, — в чёрной тьме нащупав Тренча, он прижал его к стене.

В дальнем углу разыгралась шумная драка, участники её размахивали руками сильнее обычного, а поскольку пленников было набито чересчур много, то с каждым выпадом одного бойца и отступлением другого вся стиснутая толпа качалась в некоем ритме из конца в конец и из стороны в сторону. Так люди, отшатываясь, старались удержаться на ногах, и даже зубы иногда пускали в ход, и время от времени, перекрывая шум тяжёлых вздохов, гул проклятий и лязг цепей, раздавались дикие, нечеловеческие вопли, которые сразу подавлялись — это говорило о том, что несчастный упал под топтавшие его ноги. По тюрьме также швырялись разные предметы, вплоть до нечистот, подобранных с пола, а поскольку никто не знал, откуда и когда их ожидать, то стоявшие то и дело бились друг о друга головами, так как пытались уклониться от удара. И всё это происходило в кромешной тьме.

Тренч простоял в оглушительно звенящей, отвратительно смердящей тюремной черноте два часа; оставалось восемь, прежде чем дверь откроется и он сможет, спотыкаясь, выйти на свежий воздух и уснуть во дворе, огороженном зарибой. Он вставал на цыпочки, чтобы вытянуть голову над стоящими рядом, но даже и так он едва мог дышать, а воздух, которым он дышал, был влажным и кислым. В горле его пересохло, а распухший язык во рту стал волокнистым, как сушёный инжир. Ему показалось, что воображение господа бога не смогло бы создать худшего ада, чем Каменный Дом в Омдурмане в августовскую ночь. Разве что огонь добавить, подумал он, только огня и не хватало.

— Только бы не упасть! — выкрикнул он, и после этих слов был сотворён настоящий ад, так как дверь открылась, и в проёме появился Идрис-эс-Сайер.

— А ну, потеснись! — прокричал он, — А ну, потеснись! — И бросил промеж пленников горящий факел, чтобы отодвинуть их от двери. Зажжённый пучок сухой травы, ярким пламенем засветившись в темноте, упал на тела заключённых. Люди были настолько скучены, что не могли увернуться от факелов, а некоторые не имели даже возможности поднять руки и сбросить их с плеч и голов.

— А ну, потеснись! — кричал Идрис, и его команду усилили кнуты сподручных тюремщиков. Плети огрели тех, кого достали, и возле двери образовалось маленькое пространство. На это место втолкнули человека, и дверь закрылась вновь.

Тренч стоял рядом с дверью, и в тусклом сумеречном свете, просачивавшемся от порога, смог разглядеть прибывшего, а точнее — его худую, закованную в тяжёлое железо и согбенную страданиями фигуру.

— Он упадёт, — сказал Тренч. — Ночью он упадёт. Боже, только бы мне не упасть! — и вдруг толпа навалилась на него, и раздались более громкие и пронзительные, чем прежде, проклятия.

Причиной тому был вновь поступивший пленник. Он припал к двери лицом к доскам, ведь сквозь щели между ними мог проходить настоящий воздух. Но те, кто были сзади, отдёрнули его, лишая преимущества, оттолкнули назад, сдавили со всех сторон и заняли его место. Его, словно клин молотком, загоняли то между одними, то между другими пленниками, пока он, стиснутый, не оказался наконец перед полковником Тренчем.

Обыкновенные, данные человеку природой добрые чувства никак не уживались с ночными кошмарами той тюрьмы. В дневное время, находясь снаружи, пленников часто сплачивали общие страдания, и правоверный нередко помогал неверному. Однако безжалостная и беспрестанная борьба за жизнь в течение долгих часов темноты превратилась в Каменном Доме чуть ли не в священный обычай. Полковник Тренч был подобен другим. Потребность дожить до утра, пусть даже для того, чтобы испить последнюю каплю воды и ещё хоть раз вдохнуть полной грудью чистый и свежий воздух, стала наипервейшей среди мыслей, если не единственной.

— Наза-ад! — заорал он. — Наза-ад, не то убью-у!

И тут Тренч, пока боролся, чтобы выпростать руку и занести её над головой, чтобы получше ударить, услышал, как человек, которого вытолкнули и прижали к нему, лопочет что-то бессвязно, но по-английски.

— Не падай! — крикнул Тренч, хватая пленного соотечественника за руку. — Ибрагим, помоги! Боже, только бы он не упал!

Толпа вновь качнулась, и вновь раздались, закладывая уши и насквозь пронзая мозги, крики и проклятия, а Тренч в тот момент поддерживал товарища и, наклонив голову, ловил родную речь, неслышанную так много месяцев подряд. Язык отечества облагородил его так же, как дружба с женщиной перевоспитывает мужчину.

Он не мог расслышать, что тот говорил, так как вокруг шумели чересчур громко. Но он уловил, если можно так выразиться, тени слов, которые когда-то были ему знакомы — их или ему говорили, или он сам их говорил, но это точно. В Каменном Доме они звучали самым удивительным образом. А ещё в них было волшебство. Перед его глазами возникло спокойное, чёрно-белое видение луговых трав, холодного неба и прозрачной реки. На мгновение он перестал чувствовать сухость в горле, тюремную вонь и гнёт тьмы. Но тот, кого он поддерживал, вдруг обмяк и заскользил вниз, и тогда он снова крикнул Ибрагиму:

— Ему нельзя падать!

Ибрагим помогал изо всех сил. Так они вместе отбивались и боролись до тех пор, пока окружающие не сдались, уступив им с криками:

— Шайтан! Это сумасшедшие!

Освободив место в своём углу, они усадили англичанина на землю и встали перед ним так, чтобы его не затоптали. Время от времени в общем шуме наступало короткое затишье, и тогда Тренч слышал английский лепет, доносившийся с пола позади него.

— Он умрёт ещё до утра! — прокричал он Ибрагиму, — его лихорадит!

— Сядь рядом с ним, — сказал Хадендоа, — а я оттесню их назад.

Тренч нагнулся и сел на корточки в углу, а Ибрагим, расставив ноги и надёжно оперевшись, охранял Тренча и его нового друга.

Наклонив голову, Тренч мог теперь разобрать слова. То были слова, произносимые в бреду человеком, возносившим, казалось, к кому-то свои мольбы. Он рассказывал нечто вроде морской байки:

— Я видел стояночные огни яхт — их отражения то сплющивались, то удлинялись из-за ряби на воде — а ещё там был оркестр, когда мы проходили мимо пирса. Что он играл? Нет, не ту увертюру — и я не думаю, что помню какую-нибудь другую мелодию… — тут помешанный радостно захихикал, — я ведь никогда ровным счётом ничего не смыслил в музыке, не правда ли? Кроме тех случаев, когда играла ты. — И он вновь вернулся к морю: — Справа, когда пароход выходит из бухты, виднелся ряд холмов — такие, поросшие лесом холмы, если ты помнишь — но ты, наверное, забыла. Затем появился Брэй, весь в огнях, словно из сказки, а отражение в воде приблизило его к вершине горы… ты помнишь Брэй, мы там обедали пару раз, только ты и я, ещё до того, как всё было устроено… это казалось странным — выходить под парами из Дублинской бухты, оставляя тебя далеко на севере, в горах… странным, и в некотором роде не совсем справедливым… эти слова ты произнесла, когда за шторами наступило утро — несправедливо то, что кто-то должен так долго страдать от боли… машины, однако, не остановились, а продолжали пульсировать, вращаться и греметь, будто вовсе ничего и не случилось… а кто-то почувствовал себя слегка разозлённым по этому поводу… а сказочная страна уже осталась позади и стала золотым пятнышком… а потом ничего, кроме моря и солёного ветра… и того, что предстояло сделать.

Нёсший этот бред человек вдруг приподнялся на локте, а другой рукой пошарил по груди, будто искал что-то.

— Да, того, что предстояло сделать, — повторил он бормочущим голосом; затем голова его упала на грудь, и он продолжил шёпотом нести неразбериху.

Тренч обвил его своей рукой и приподнял, но не смог сделать ничего больше, ибо сам почти припал к земле потому, что едва терпел зловонную духоту. Спереди, из устрашающей темноты продолжали раздаваться пронзительные голоса и вопли, молящие о пощаде — потасовки в шатающейся толпе не утихали. В одном из углов несколько человек пели в исступлённом неистовстве, в другом — танцевали в кандалах, точнее, пытались танцевать; перед Тренчем Ибрагим отстаивал караул; а рядом с Тренчем, здесь, в Каменном Доме забытого богом города лежал человек, который однажды ночью отплыл из Дублинской бухты, миновал стояночные фонари парусных судов и увидел Брэй, весь в огнях, словно из сказочной страны, уменьшившийся затем до золотого пятнышка. Мысли о море и солёном ветре, об искорках брызг, когда волна разбивается о нос корабля, об освещённой огнями палубе, о звуке рынды[46], оповещающей о времени дня, о холодной и тёмной ночи вокруг так подействовали на Тренча, что он, человек расчётливый и лишённый воображения, готов был разрыдаться от нахлынувшей на него острой тоски. Но незнакомец рядом вновь заговорил:

— Забавно то, что те три лица всегда были одинаковы… человека в палатке с ланцетом в руке, и другого, на постоялом дворе вдали от Пикадилли… и моё. Забавно, и не совсем справедливо. Да-да, я думаю, и это было не совсем справедливо. А ещё они становились огромными в тот момент, когда ты в темноте отходил ко сну — просто огромными, и они подходили к тебе почти вплотную и не уходили прочь… Они пугали тебя… — Тут он вцепился в Тренча мёртвой хваткой, как ребёнок, испуганный до крайности; и Тренч ответил тоном, каким мужчина обычно успокаивает мальчика: “Всё в порядке, старик, всё в порядке.”

Но его товарищ уже избавился от страха. Он вышел из мальчишества и сейчас проигрывал какое-то свидание, которое должно было состояться в будущем.

— Может быть, ты возьмёшь его обратно? — спрашивал он с большой долей нерешительности и застенчивости. — Возьмёшь ведь, правда? Другие уже взяли, все, кроме человека, погибшего при Тамае. И может быть, и ты возьмёшь своё!

Он говорил так, будто ему с трудом верилось, что сама удача обратила к нему своё прекрасное лицо. Затем он заговорил голосом человека, умаляющего собственные злоключения:

— Конечно же, то были не лучшие времена. Но я, в конце концов, лучших времён и не ожидал. На худой конец, я всегда имел то самое “потом”, к которому стремился… а если бы я не сбежал… Я не уверен, что когда всё уравновесится, не выйдет так, что ты пережила по-настоящему худшие времена. Я ведь знаю тебя… это причинило бы тебе боль во всех отношениях, задело бы чувства гордости, любви и прочие, как это было в то утро, когда из-за штор проглянул рассвет, и продолжалось бы очень долго. И ты не смогла бы ничего поделать! И у тебя не было бы того самого “потом”, к которому стремиться… и всё пропало бы для тебя… — после этого он опять бессвязно забормотал.

Наслаждение полковника Тренча звучанием родного языка уступило теперь место великому любопытству к говорившему и к тому, что он говорил. Когда-то давно, стоя напротив стоянки извозчиков на юго-западном углу Сент Джеймс Сквер, Тренч описал себя как человека пытливого и методичного, и это не было неправдой. Его слуху открылась целая история жизни, не самая счастливая притом, и даже, возможно, таившая в глубине некую трагедию. Тренч стал размышлять над значением слова “потом”, мелькавшего среди других слов и пронизывавшего речь, словно тема, присутствующая в музыкальном произведении; и оно, вполне вероятно, являлось темой жизни рассказчика.

Жара душила всё сильней, темнота подавляла ещё больше, но крики стали стихать, они звучали уже не так громко и не столь пронзительно — оцепенение, усталость и изнеможение возымели своё действие. Тренч опять склонил голову над незнакомцем, и ему стало чётче слышно:

— В то утро я видел свет в твоём окне… ты вдруг погасила его… может быть, услышала мою поступь по гравию?.. Я думаю, да, и это причинило тебе боль, конечно же, — и после этого он разразился многозначительными возражениями: — Нет-нет, у меня и мысли не было о том, что ты будешь ждать. И желания не было. О “потом” я думал, и больше ни о чём, клянусь. Сатч был совсем неправ… Конечно, всегда была опасность того, что я сам попаду в беду — погибну, заболею, умру — до того, как попрошу тебя забрать перо обратно, и тогда не останется даже шанса на “потом”. Но то был риск, который я должен был предпринять.

Намёк не был достаточно прямым, чтобы полковник Тренч его понял. Он услышал слово “перо”, но не смог пока увязать его с любым из собственных поступков. Но ему стало ещё более любопытно насчёт этого “потом”, у него появились проблески значения этого слова, и он был поражён, изумившись от мысли о том, как много внешне спокойных, обычных людей ходит по белу свету, в то время как внутри их кроются причудливые фантазии и поэтичные верования, о которых можно лишь догадываться, до тех пор, пока болезнь не лишает их мозг способности управлять собой.

— Нет, одной из причин, почему я в тот вечер ничего не сказал вам о том, что намеревался предпринять, было, я думаю, то, что я не хотел, чтобы вы чего-то ждали, что-то заподозрили… — Затем увещевание прекратилось, и он заговорил заинтересованным тоном: — Знаешь, мне это пришло в голову только тогда, когда я прибыл в Судан — что и Дарренс любил…

Имя прозвучало для Тренча как гром среди ясного неба. Этот человек знает Дарренса?! Он не только не был Тренчу чужим по крови, но и был знаком с Дарренсом, как и сам Тренч. Значит, между ними есть связь, у них есть общий друг. Он знал Дарренса, а возможно, и сражался с ним в одном строю при Токаре, Тамае или Таманиебе — так же, как и Тренч! Таким образом, любопытство Тренча, касающееся истории жизни вновь прибывшего человека, сменилось любопытством, касающимся его личности. Ему захотелось увидеть его, хотя в чёрной тьме смрадного помещения это было невозможно. И тем не менее, он услышал достаточно для того, чтобы удостовериться. И раз незнакомец знает Дарренса, то он, вполне возможно, знает и его, Тренча. Он прислушался: звучание голоса, лепечущего возвышенную бессмыслицу, ничего не значило для него. Он ждал знакомых слов — и дождался их.

— Дарренс стоял у окна, когда я сообщил им о тебе, Этни.

Тренч повторил это имя про себя. Так вот к кому обращался его новоявленный соотечественник, этот друг Дарренса — к женщине по имени Этни; вот с кем, воображая её в своей горячке, он разговаривал! Но Тренч не мог припомнить такого имени, а голос из темноты продолжал:

— Всё то время, пока я размышлял о подаче в отставку после того, как пришла телеграмма, он стоял у окна моей квартиры спиной ко мне, глядя в сторону парка. Я предположил, что он винил меня. Но теперь я думаю — может быть, он начал понимать, что теряет тебя, и решил смириться с этим? Не знаю…

— Он погиб?! — Тренч так громко выпалил восклицание, что Ибрагим обернулся.

— Нет-нет, он живой! Живой…

Это невозможно, убеждал себя Тренч. Он совершенно ясно вспомнил, как Дарренс стоял у окна спиной к сидящим в комнате. Вспомнил, как принесли телеграмму, как её чтение заняло долгое время и распространило на всех, за исключением Дарренса, необъяснимую тревогу ожидания. Ещё он припомнил человека, сообщившего о помолвке и о том, что кто-то подал какие-то документы. Но этот, конечно же, не может быть тем человеком. А как звали женщину? Этни? Женщина из Донегала, да; и этот чудак сказал о том, что отплывал из Дублинской бухты. А ещё упомянул про перо.

— Боже милостивый! — прошептал Тренч, — то имя было Этни? Так, да? Так?

Но он ещё некоторое время не получал никакого ответа, а слышал лишь историю о городе с грязевыми стенами, о солнце, нестерпимо обжигающем бескрайнюю пустыню, и о человеке, весь день пролежавшем там с натянутой на голову льняной рубахой и долго звавшем к себе из-за трёх тысяч миль одно знакомое лицо, пока на закате солнца оно не оказалось рядом; тогда он набрался мужества и прошёл через ворота. А после этого Тренча будто насквозь пронзили три слова.

“Три белых пёрышка” были эти слова. Тренч оперся спиной о стену. Это он придумал тогда то послание.

— Три белых пёрышка, — повторил голос, — надо же — ещё сегодня сидели мы, только ты и я, на берегу Леннона, под вязами, — ты не забыл, Гарри? — и вот появились три белых пёрышка, и кажется, что конец света близок.

У Тренча больше не осталось никаких сомнений. Чудак цитировал чьи-то слова, а слова, несомненно, произнесла та девушка по имени Этни в ночь, когда прибыли эти три пера. “Гарри,” — сказала она, — “ты помнишь, Гарри?” Теперь Тренч стал уверен.

— Фивершэм! — вскричал он, — Фивершэм! — И он принялся трясти чудака, которого держал на своих руках, и снова взывать к нему. “Под вязами у реки Леннон.” Тренчу померещились тенистые кроны деревьев, зелёных с золотистым налётом из-за пробивающихся сквозь листву солнечных лучей, и это видение захватило его, как мираж пустыни, о котором говорил Фивершэм. Фивершэм сидел под вязами у реки Леннон в тот день, когда были присланы эти перья, а сейчас он — в Каменном Доме в Омдурмане. Как так? Тренч задал себе этот вопрос и не смог на него ответить.

— Виллоуби взял своё перо обратно, — на этом Фивершэм осёкся, потом снова забормотал что-то, но бессвязно. Он, кажется, бежал куда-то промеж барханов, которые постоянно перемещались, будто танцевали вокруг него, и он в конце концов перестал понимать, куда бежать дальше. Он был до крайней степени изнурён, и голос его в бреду стал жалобным и слабым. “Абу Фатма!” — выкрикивал он, и это был крик человека, в чьём горле пересохло и ни руки, ни ноги уже не слушались. — “Абу Фатма! Абу Фатма!” Он, спотыкаясь, падал на бегу, поднимался, бежал и опять спотыкался. Глубокий и мягкий песок вокруг нагромождался пирамидами, выстраивался в длинные склоны и хребты и разравнивался с необыкновенной, злобной быстротой. “Абу Фатма!” — ещё раз крикнул Фивершэм, а затем начал спорить с собой слабым, но упрямым голосом: “Я знаю, что колодцы где-то здесь, совсем рядом, в пределах полумили. Я знаю, что они есть… знаю, что есть…”

Тренч не догадался о том, о чём он говорил. Он ничего не знал о похождениях Фивершэма в Бербере. Ему было неведомо, что колодцы — это Колодцы Обак, и что Фивершэм, утомлённый спешкой и отсутствием воды после долгого дневного перехода, заблудился в зыбучих дюнах. Однако теперь он знал, что Виллоуби взял своё перо обратно, а также предположил о мотиве, забросившем Фивершэма в Каменный Дом. Дальше терзаться сомнениями ему не пришлось, поскольку через некоторое время он услышал собственное имя, сорвавшееся с губ Фивершэма.

Полковника Тренча охватили угрызения совести. Это ему пришёл в голову замысел послания перьев — ему одному, и он не мог переложить ответственность за это на Виллоуби или Каслтона. Содеянное целиком принадлежало ему. Он вспомнил, как в то время посчитал это умным и правильным поступком, высокопарным и справедливым отмщением. Возвышенно беспристрастным оно, несомненно, получилось, однако он тогда не подумал о той женщине. Он не представил себе, что она, возможно, будет присутствовать при появлении перьев. Он и в самом деле почти забыл о случившемся и никогда не размышлял о последствиях, которые теперь проявились и ударили по нему самому.

И раскаяние нарастало, потому что до окончания ночи было ещё далеко. На протяжении долгих часов, во тьме поддерживая Фивершэма, он слушал его речь. Теперь Фивершэм скрывался на Суакинском базаре, и происходило это во время осады.

“Во время осады,” — подумал Тренч. — “Значит, пока мы были там, он ходил в базарной толпе вместе с погонщиками верблюдов, учил их язык и искал подходящего случая. И так три года!”

Потом Фивершэм со своей кифарой, в компании каких-то бродячих музыкантов пробрался вверх по Нилу в Вади Халфу, прячась от всех, кто мог вспомнить его, назвать по имени и разоблачить. Тренч услышал рассказ о человеке, который тайком покинул Вади Халфу, перебрался через Нил и побрёл, притворившись сумасшедшим, на юг, без еды и воды, пока однажды его не схватил махдистский караван и не утащил в Донголу как шпиона. А от происходившего в Донголе даже Тренч содрогнулся. Он услышал о кожаных шнурках, которыми были обвязаны запястья пленника, и их обливали водой до тех пор, пока шнурки не распухли и не врезались в плоть; и это была, пожалуй, самая мягкая из жестокостей. А Тренч, пока слушал, ждал утра, задаваясь вопросом, наступит ли оно вообще.

И вот наконец заскрежетали засовы, дверь открылась и внутрь ворвался дневной свет. Встав рядом с Ибрагимом, полковник защищал новоявленного товарища от натиска, пока рвущаяся наружу толпа не схлынула, затем помог ему выбраться во двор, ограждённый зарибой. Измученный, истощённый телом и осунувшийся лицом, на котором ярко горели ввалившиеся глаза, заросший грубой, спутанной бородой, — это был, тем не менее, всё тот же Гарри Фивершэм. Тренч уложил его в углу изгороди — там, где будет тень, а через несколько часов тень понадобится. Затем в общей толпе он доковылял до Нила, набрал воды и принёс её; и, когда лил воду в глотку Фивершэма, тот, кажется, на мгновение узнал его. Но лишь на миг, потому что затем бессвязная сказка о приключениях возобновилась. Так в Каменном Доме встретились эти двое мужчин, пять лет спустя и впервые с тех пор, как Тренч ужинал в гостях у Фивершэма в квартире высокого дома с видом на парк Святого Джеймса.

Три дня Фивершэм бредил, произнося вслух бессвязные мысли и перескакивая с одной на другую, и три дня Тренч носил ему воду из Нила, делил с ним пищу и прислуживал, потакая прихотям; три ночи он и Ибрагим дрались в Каменном Доме, встав перед Фивершэмом и заслонив его собой. Но на четвёртое утро Фивершэм, придя в чувство и открыв глаза, увидел лицо Тренча, склонившегося над ним. Сперва оно показалось ему продолжением горячки, одним из тех лиц, которые в кошмаре тёмных ночей являлись к нему, вырастали огромными и подходили ужасающе близко, как когда-то, когда он, ещё будучи мальчиком, ложился в кровать. Он вытянул ослабевшую руку и оттолкнул его, но, оглядевшись вокруг, увидел, что лежит на бурой, голой, утоптанной земле, в тени, рядом — тюрьма, над головой — синее небо, и такие же, как он, пленники волочат свои цепи или лежат ничком, больные до крайности; и значение окружающего постепенно передалось ему. Он повернулся к Тренчу, схватился за него, будто боялся, что через мгновение уже не дотянется, и улыбнулся.

— Я в Омдурманской тюрьме! — молвил он. — В самом деле в тюрьме! Это же Умм Хагар, Каменный Дом! Это же слишком хорошо, чтобы быть правдой!

Он откинулся назад и прислонился к стене с таким видом, будто испытывал наиполнейшее облегчение. Для Тренча эти слова, тон удовлетворения, которым они были произнесены, прозвучали этаким сардоническим[47] образцом иронии. Человек, кичащийся безразличием к боли или удовольствию, делающий вид, что имеет такой большой опыт, что ни радость, ни горе уже не в силах взволновать его кровь или заставить нахмуриться, и в этом притворстве достигший совершенства — только такой человек, подумал Тренч, мог произнести эти слова голосом Фивершэма. Сам Фивершэм не такой, его горячка это доказала. Значит, удовлетворение подлинное, а слова искренние. Ужас Донголы остался в прошлом, он нашёл Тренча и сам оказался в Омдурмане. В эту тюрьму он очень хотел попасть, и попал. Он мог бы болтаться на виселице за несколько сотен миль вниз по течению Нила, и стервятники садились бы ему на плечи, и та цель, ради которой он жил, так и осталась бы недостигнутой. Однако сейчас он был в Омдурмане, за изгородью Каменного Дома.

— А ведь ты здесь уже давно, — сказал он.

— Три года.

Фивершэм оглядел зарибу.

— Три года вот так, — пробормотал он. — Я боялся, что не найду тебя живого.

Тренч кивнул.

— Самое худшее — это ночи, ночи там, внутри. Если человек хоть неделю таких ночей выдержит, то это можно считать чудом. А я их пережил уже тысячу. — Даже ему собственная выносливость показалась невероятной. — Тысяча ночей в Каменном Доме! — воскликнул он.

— Но в дневное время мы можем ходить до Нила, — сказал Фивершэм и вздрогнул встревоженно, увидев колючки зарибы. — Ровно столько свободы нам точно позволят. Мне так сказали, один араб в Вади Халфе сказал.

— И это правда, — ответил Тренч. — Смотри! — он указал на глиняную чашу с водой рядом с ним. — Сегодня утром я наполнил её в Ниле.

— Я должен идти, — сказал Фивершэм, поднимаясь с земли, — я должен идти сегодня утром.

И, так как он говорил взволнованно и повышенным голосом, Тренч прошептал ему:

— Тише! Заключённых здесь много, и среди них есть доносчики.

Фивершэм опять опустился на землю, почувствовав слабость и, кроме того, повинуясь предостережению Тренча.

— Но они ведь не смогут понять, о чём мы говорим, — возразил он голосом, из которого вдруг исчезло волнение.

— Зато могут видеть, что мы толкуем о чём-то важном. Идрис узнает об этом тотчас же, Халиф — до заката солнца. Кандалы на наших ногах потяжелеют, и появится плеть, если мы даже просто так заговорим друг с другом. Лежи тихо. Ты слаб, да и я измождён. Мы поспим, а попозже, днём, сходим до Нила.

Тренч улёгся рядом с Фивершэмом, а миг спустя уже спал. Черты его лица расслабились, и Фивершэм, присмотревшись, увидел, что отметины последних трёх лет на нём чётко видны. Проснулся он ближе к полудню.

— Тебе еду принесёт кто-нибудь? — спросил он, и Фивершэм ответил:

— Принесёт. Мальчишка должен придти, и заодно сообщить новости.

Они ждали до тех пор, пока не открылись ворота зарибы. Внутрь стали входить друзья и жёны заключённых, и весь ограждённый участок сейчас же превратился в клетку с дикими зверями. Вначале надзиратели забирали свою долю, а до заключённых доходило то, что оставалось. Им выдавали “асиду” — сырые лепёшки из толчёной дурры, главного в городе продукта питания. Пайки были немногим больше достаточных для поддержания жизни, но даже из-за них сильные дрались со слабыми, и четверо вступали в потасовку против троих. Из всех углов выскакивали исхудалые, тонкие, как скелеты, люди, и устремлялись ко входу, хромая и подпрыгивая настолько быстро, насколько позволял им вес цепей. Здесь кто-нибудь, ослабевший от голода, спотыкался и падал ниц и лежал, отчаявшийся и безразличный ко всему, осознавший, что еды для него в этот день уже не будет. Другие хватались за посыльных, принёсших еду, вырывали её из их рук, не замечая кнуты тюремщиков, хлеставшие их по спинам. Участок охраняло тридцать надзирателей, каждый был вооружён плетью из носорожьей шкуры, но то был изо дня в день повторяющийся случай, когда плети ни боялись, ни даже чувствовали. В толпе тех, кто принёс еду, робко прятался мальчишка, пристально оглядывавший зарибу. Прошло, однако, совсем немного времени, и его обнаружили, сбили с ног и вырвали из рук съестное; но мальчишка истошно завопил, и визгами привлёк самого Идриса эс-Сайера, который отогнал троих напавших на него человек.

— К кому ты пришёл? — спросил Идрис, расшвыривая пленников по сторонам.

— К Джозеппи, греку, — ответил мальчик, и Идрис указал в тот угол, где лежал Фивершэм. Мальчик пошёл к нему, вытянув руки, будто объясняя, как это случилось, что он не принёс еды. Подойдя совсем близко и присев на корточки рядом с Фивершэмом, он продолжил объясняться на словах и, пока говорил, отвязал у себя на поясе под джиббехом мешочек из газелевой кожи и сбросил его сбоку от лежащего. В мешочке из газелевой кожи была курица, которой Фивершэм и Тренч позавтракали, пообедали и поужинали. Спустя час им позволили покинуть зарибу и сходить на Нил. Они шли медленно и часто останавливались, и во время одного из привалов Тренч сказал:

— Вот здесь мы можем и поговорить.

Ниже их у кромки воды кто-то из узников разгружал дау, кто-то, зайдя по колено, плескался в мутной воде; всё побережье было заполнено людьми, возбуждённо вопящими без всякого повода. Надзиратели не упускали их из виду, но подслушать не могли.

— Итак, здесь можно поговорить. Зачем ты пришёл?

— Я был схвачен в пустыне, на дороге Арбаин, — медленно выговорил Фивершэм.

— И выдавал себя за чокнутого музыканта с кифарой, шедшего из Вади Халфы, заплутавшего и сбившегося с пути. Знаю. Но ты ведь сам хотел, чтобы тебя пленили. И добрался до Омдурмана, чтобы присоединиться здесь ко мне. Я знаю!

— Но откуда?

— Ты сам мне рассказал. Ты мне многое рассказал в течение последних трёх дней (при этом Фивершэм вдруг встревоженно огляделся), очень многое, — продолжал Тренч. — Ты явился присоединиться ко мне, потому что пять лет назад я прислал тебе белое перо.

— И это всё, что я рассказал тебе? — спросил Фивершэм с волнением.

— Нет, — ответил Тренч и помедлил на этом слове. Он сел и стал смотреть вперёд, в сторону Нила, обхватив голову руками, так чтобы не видеть Фивершэма, лежавшего рядом; и тот не мог видеть его. — Нет, это было не всё. Ты говорил о девушке, о той же самой девушке, о которой говорил очень давно в Лондоне, когда Виллоуби, Дарренс и я ужинали у тебя. Я теперь знаю её — знаю её имя. Она была с тобой, когда появились перья. Этот случай я не предусмотрел. Она вручила тебе четвёртое перо вдобавок к нашим трём. Мне очень жаль. Прости. Это я виноват.

Последовало несколько затянувшееся молчание, затем Фивершэм медленно произнёс:

— Что касается меня, то я не жалею. Я имею в виду, не жалею о том, что она присутствовала, когда появились перья. И в целом, пожалуй, весьма рад. Она дала мне четвёртое перо, это верно, но я рад и этому тоже. Ибо без её присутствия, без того четвёртого пера, выдернутого из её веера, я, может быть, оказался бы сломленным там и тогда. Кто знает? Я сомневаюсь, что смог бы выдержать три долгих года в Суакине. Я часто видел тебя, Дарренса, Виллоуби и многих других, с которыми дружил когда-то, и все вы выполняли ту работу, к которой и я был приучен. Ты и представить себе не можешь, что распорядок службы в полку, к которому ты давно привык и который не раз проклинал всердцах, когда вынужден был подчиняться, может превратиться во что-то весьма желанное. Я так легко мог бы сбежать, так легко мог проникнуть на корабль и уйти обратно в Суэц. Но тот случай, которого я ждал, всё не представлялся — в течение трёх лет.

— Ты видел нас? — сказал Тренч. — И не подавал никаких знаков?

— А как бы вы это восприняли, если бы подавал? (Тренч промолчал.) Нет, я вас видел, но был осторожен и скрывался, чтобы вы не видели меня. И вряд ли я смог бы вынести это без воспоминания о той ночи в Рамильтоне, без осязания четвёртого пера, хранившего то воспоминание в моих мыслях подлинным и свежим. Я никогда не дошёл бы от Обака до Бербера и, конечно же, никогда не оказался бы рядом с тобой в Омдурмане.

Тренч резко повернулся к собеседнику.

— Она осталась бы довольна, услышав эту речь от тебя, — сказал он. — У меня нет сомнений, что она жалеет о четвёртом пере, так же, как я жалею о трёх других.

— У вас — ни у неё, ни у тебя — нет причин о чём-то жалеть. Я не виню вас. — Фивершэм, замолчав, устремил взгляд в сторону реки.

Воздух пронзали крики, побережье пестрило толпой арабов и негров, одетых в длинные халаты голубого, жёлтого и тёмно-коричневого цветов — там кипела работа по разгрузке дау; а по ту сторону реки, за её рукавом, стояли пальмы Хартума, выделяясь на фоне безоблачного неба, и солнце за ними медленно опускалось к западу. Через несколько часов начнутся ужасы Каменного Дома, однако оба думали о вязах у реки Леннон, о вестибюле, дверь которого распахнулась навстречу ночной прохладе, донося сюда негромкие звуки вальса, о девушке и парне, стоящих лицом к лицу, и об упавших на пол между ними трёх белых пёрышках; один из них вспоминал, а другой рисовал себе эту картину, и для обоих сцена была в равной степени живой.

Наконец Фивершэм улыбнулся:

— Возможно, она уже встретилась с Виллоуби; может быть, взяла его перо!

Тренч протянул товарищу руку:

— Я заберу своё сейчас.

Фивершэм помотал головой: — Ещё рано, — и лицо Тренча вдруг просветлело. В течение трёх дней и ночей неустанного бдения в груди его билась надежда, которую он всеми силами старался подавить из-за одного лишь страха, что она окажется ложной; и вот она вырвалась наружу.

— Ещё рано?! Выходит, у тебя есть план нашего побега!

На лицо Фивершэма вернулась тревога.

— Но я ничего не сказал об этом! — взмолился он, — скажи, ведь я, пока бредил здесь, в тюрьме, ничего не говорил об этом, ни словом не обмолвился! Я рассказал тебе о четырёх перьях, об Этни, но о плане побега не сказал ничего! — Пока он произносил эти слова, рука его, схватившая Тренча за плечо, да и сам голос дрожали от смятения.

— Ни полслова, так что я сам сомневался и не смел и думать об этом. — И тогда тревога Фивершэма сошла на нет.

— Видишь ли, если бы я выдал это в Каменном Доме, — сказал он, — то мог выдать это и в Донголе, потому что в Донголе, как и здесь, в Омдурмане, я бредил. Однако, как ты говоришь, этого не произошло — во всяком случае, здесь не произошло. Так что, возможно, этого не случилось и там. А я боялся — о-о, как я боялся! Там, в Донголе, была женщина, которая немного говорила по-английски — совсем мало, но достаточно. В те времена, когда Гордон правил Хартумом, она состояла там в “Каунисе”. Её подсылали допрашивать меня. То было несчастное для меня время — там, в Донголе.

Тренч тихим голосом перебил его:

— Знаю. Ты рассказывал о вещах, повергавших меня в дрожь, — и он, ухватив Фивершэма за руку, задрал свободно болтающийся рукав. Испещрённые шрамами запястья Фивершэма подтвердили легенду.

— Я и там чувствовал помутнение рассудка, — продолжал он, — но твёрдо решил, что не должен проговориться ни намёком о твоём побеге, ну и изо всех сил старался думать о чём-то другом, когда становился вне себя. — Он усмехнулся: — Вот почему ты слышал, как я говорил об Этни, — объяснил он.

Тренч сидел, обхватив колени и глядя прямо перед собой. Он не обратил никакого внимания на последние слова Фивершэма, а думал теперь лишь о том, что его надежды, может быть, сбудутся.

— Значит, это правда, — вопросительным тоном, тихо сказал он, — что когда-нибудь наступит утро, когда нам не нужно будет выволакивать друг друга из Каменного Дома. Когда-нибудь настанет ночь, когда мы будем спать в постелях, в настоящих постелях! Когда-нибудь… — он помолчал с робким видом человека, приготовившегося исповедоваться, — когда-нибудь придёт… нечто большее, — запнувшись, закончил он и встал на ноги. — Мы уже давно сидим здесь. Давай пройдём немного вперёд.

Они ярдов на сто приблизились к реке и снова уселись.

— Ты ведь не просто надеешься. У тебя есть план побега? — нетерпеливо спросил он.

— Больше, чем просто план, — ответил Фивершэм. — Приготовления уже ведутся. В пустыне, в десяти милях к западу от Омдурмана ждут верблюды.

— Уже? — воскликнул Тренч. — Уже?!

— Да, дружище, уже. Рядом с животными припрятаны винтовки и патроны, запасы пищи и воды также держатся наготове. Доберёмся до Метемнеха, там будут ожидать сменные верблюды, затем из Метемнеха до Бербера. Там переправимся через Нил; в пяти милях от Бербера снова будут ждать верблюды. Мы поедем дальше и через Кокребский перевал попадём в Суакин.

— Но когда? — восклицал Тренч, — о-о, ну когда же?!

— Как только я наберусь достаточно сил, чтобы высидеть десять миль на коне и неделю на верблюде, — ответил Фивершэм. — Как скоро это будет? Не знаю, но осталось недолго, Тренч, обещаю тебе, недолго, — добавил он, поднимаясь с земли. — Когда будешь вставать, — продолжал он, — оглянись вокруг. Увидишь человека в платье из голубого льна, он где-то здесь слоняется, между нами и тюрьмой. Когда мы проходили мимо него, он подал мне знак. Я не ответил, но отвечу в тот день, когда будем бежать.

— А он будет ждать?

— Будет, в течение месяца. И мы должны умудриться за этот срок в одну из ночей сбежать из Каменного Дома. Дадим ему знать, когда придти на помощь. Ночью надо подготовить дыру в стене — вынуть те камни, которые шатаются.

Они ещё прошли вперёд и подошли к кромке воды. Здесь, в толпе, они снова заговорили о побеге, но так, будто забавлялись происходящим вокруг.

— Есть способ лучший, чем пролом сквозь стену, — Тренч, пока говорил, смеялся и показывал на одного пленника с тяжеленной ношей на спине, который упал лицом в воду и, скованный кандалами и придавленный грузом, барахтался и пытался подняться, но тщетно. — Есть лучший способ. У тебя есть деньги?

— Ха-ха-ха! — покатывался со смеху Фивершэм, глядя, как тот пленник выкарабкался было наполовину, но потом окунулся снова. — Есть немного, я их спрятал на себе, а то, что не успел, забрал Идрис.

— Отлично! — сказал Тренч. — Не сегодня-завтра к тебе подойдёт Идрис и начнёт говорить о милости Аллаха, который вытащил тебя из твоего грешного мира и привёл в священный город Омдурман. Он будет очень долго рассказывать о великой беде, грозящей твоей душе, и об единственном средстве, отвращающем её, а закончит несколькими многозначительными фразами о своей голодающей семье; и если ты, идя навстречу его бедной родне, упросишь его взять пятнадцать долларов из своей заначки, то может быть, получишь разрешение спать в зарибе, а не в тюрьме. Довольствуйся этим ночь-другую. Затем он снова подойдёт к тебе, и ты опять пособи его голодной семье, а сам на этот раз добивайся позволения и для меня спать под открытым небом. Пошли! Вон Идрис уже загоняет нас домой.

Произошло так, как и предсказал Тренч. В тот день Идрис прочитал Фивершэму необычайно долгое наставление. Фивершэм узнал о том, что Бог теперь любит его, а также о том, как была разбита армия Гик-паши. То совершили святые ангелы; солдаты Махди ни разу не выстрелили, не метнули сами ни единого копья. То ангелы управляли копьями, вылетавшими из их рук, и втыкались в неверных. Фивершэм впервые услышал об одном замечательном духе, его звали Небби Хиддр, он был глаза и уши Халифа и докладывал ему обо всём, что творилось в темнице. Фивершэму было сказано, что если Небби Хиддр донесёт на него, то его стопы заклепают в утяжелённые кандалы, и случится ещё много неприятных вещей. И вот, наконец, началось вступление о голодающих детях, и Фивершэм умолил Идриса принять пятнадцать долларов.

План Тренча удался. В ту ночь Фивершэм уже спал на свежем воздухе, а ещё через пару ночей и Тренч улёгся подле него. На ясном небе над головой ярко сияли звёзды.

— Ещё три дня, — произнёс Фивершэм и услышал, как приятель глубоко вздыхает. Какое-то время они лежали бок о бок молча, дыша прохладой ночи, затем Тренч спросил:

— Ты не спишь?

— Нет.

— Знаешь, — и он, несколько нерешительно начав, затем разоткровенничался о том, о чём сдержался в тот день, когда они сидели на берегу Нила, — у каждого человека, я полагаю, есть слабое и чувствительное место. Вот и у меня оно есть. Я не женат, и имею в виду не того рода чувство. Ты, наверное, будешь смеяться. Не то, чтобы я просто питал отвращение к этому грязному, противному городу, в котором не бывает тени, и к тюрьме с её ужасами; не то, чтобы я просто ненавидел пустоту пустыни, и не то, чтобы мне надоели пальмы Хартума, эти цепи и кнут надзирателей. Это нечто большее. Я хочу умереть дома, и очень часто панически боюсь, что мне предстоит встретить смерть здесь. Хочу умереть дома — не просто в родной стране, а в родной деревне, и быть похороненным под знакомыми деревьями, в том месте, откуда видны знакомые мне церковь и дома, и ручей, где в детстве ловил форель. Ты, конечно же, будешь смеяться.

Но Фивершэм не смеялся. В этих словах ему послышался отзвук чего-то поразительно знакомого, и он понял, чего именно. Их никогда ему не говорили, но могли бы сказать — Этни Юстас могла бы.

— Нет, мне не смешно, — ответил он, — я понимаю.

Он произнёс это с той теплотой в голосе, которая очень удивила Тренча. Так между ними возникла настоящая дружба, и брала она своё начало именно в ту ночь.

То было подходящее для задушевных бесед время, и они, пока были рядом, тихим голосом, по очереди рассказывали о сокровенном. Из Каменного Дома доносились приглушённые крики и вопли, которые давали обоим ощущение, что они ещё хорошо живут. Они были способны дышать и видеть, их не угнетала низкая крыша. Их окружала прохлада ночного воздуха, который под утро станет очень холодным, разбудит их, дрожащих в своих лохмотьях, и заставит съёжиться; но сейчас они, удобно устроившись в своём уголке, лёжа на спине, подложив руки под голову и сцепив их в замок, наблюдали за тем, как под синим куполом неба сгорают огромные звёзды-планеты.

— Будет странно вновь увидеть их тусклыми и маленькими, — сказал Тренч.

— Зато и много хорошего будет, — смеясь, ответил Фивершэм, и они принялись строить планы о том, что будут делать, когда переедут через пустыню, Средиземноморье и Континент Европу и попадут в родные места, в страну тусклых звёздочек. Очарованные, увлечённые картинами, которые с помощью волшебства воображения оказались способны нарисовать в их умах самые простые и заурядные фразы и предложения, они не замечали, как пролетали часы. Они уже не были пленниками варварского города, одиноко лежащего мрачным пятном посреди широких песчаных просторов, а занимались издавна любимыми делами в родных краях. Они стояли у лесополосы с ружьями в руках, и до их ушей доносился резкий крик “Целься!” Тренч вновь услышал только его удочке присущую трещотку, когда наматывал леску на катушку, стоя на берегу своего форельного ручья. Они говорили о лондонских театрах и о последних спектаклях, которые посмотрели там, о книгах, которые в последний раз читали шесть лет назад.

— Смотри, куда Большая Медведица ушла, — вдруг сказал Тренч. — Уже поздно.

Хвост созвездия опустился и увяз за колючим забором тюремного двора, и каждый из друзей повернулся на бок.

— Ещё три дня, — произнёс Тренч.

— Всего три дня, — повторил Фивершэм.

И через минуту оба оказались и не в Англии, и не в Судане, блуждая по странам сладких снов, а звёзды над их головами незаметно домаршировали до утра.

“Ещё три дня” — оба уснули с этими словами на устах. Однако на следующее утро Тренч, проснувшись, пожаловался на озноб; и лихорадка скоро охватила его, так что, прежде чем наступила вторая половина дня, его рассудок помутился, и Фивершэм вынужден был теперь оказывать ему все те услуги, которые Тренч ещё недавно оказывал ему самому. Тысяча ночей в Каменном Доме сделала своё дело. Но те ночи сразили его наповал в тот самый момент, когда двери тюрьмы стали приоткрываться, не из-за случайного стечения обстоятельств. Беспредельная радость, столь внезапно обрушившаяся на него, оказалась выше его истощённых сил. Реальная возможность побега стала завершающим испытанием, которое он не смог выдержать.

— Через несколько дней он поправится, — сказал Фивершэм, — ничего страшного.

— Это Умм Саббах, — отвечал Ибрагим, покачивая головой. Так назывался сыпной тиф. Десятки пленников заражались в тюрьме этой страшной болезнью, валившей с ног и уносившей в небытие на седьмой день.

Фивершэм отказывался верить.

— Ничего страшного, — повторял он вслух с некой страстной настойчивостью, но про себя беспрестанно твердил другое: “Только бы люди с верблюдами дождались!” Каждый день по пути к Нилу он видел Абу Фатму в голубом одеянии на своём посту; каждый день тот подавал условный знак, и каждый день Фивершэм не отвечал ему. Тем временем он с помощью Ибрагима выхаживал Тренча. Мальчишку, ежедневно приносившего в тюрьму еду, посылали купить бобов тамаринда[48], фиников и кореньев, из чего Ибрагим заваривал жаропонижающие снадобья и слабительные лекарства. Вместе они переносили Тренча из тени в тень вслед за солнцем, перемещавшимся над тюремным двором. Дальнейшее содействие оказывалось также голодной семье Идриса, поэтому с Тренча сняли сорокафунтовые цепи, в которые он был закован. Ему давали кабачки, вымоченные в солёной воде, набивали рот маслом, а тело помазывали и туго заворачивали в верблюжьи полотна. Но лихорадка продолжалась, и на седьмой день Ибрагим сказал:

— Это последний. Сегодня ночью он умрёт.

— Нет, — отвечал Фивершэм, — такого не может быть. Он ведь сказал: “В родном округе, и под знакомыми деревьями.” Но не здесь, нет!

И опять он говорил со страстной настойчивостью. Он уже не думал о человеке в голубых одеждах по ту сторону тюремных стен, и не подсчитывал шансы на побег. Его не преследовал больше страх того, что третье перо никогда не будет принесено Этни, что у неё никогда не появится возможности проявить добрую волю и взять обратно четвёртое. И даже великая надежда на “потом” была на время изгнана из мыслей. Он думал только о Тренче и о нескольких невнятных словах, произнесённых им в углу зарибы в первую ночь, когда они лежали бок о бок под открытым небом.

— Нет, — повторил он, — ему нельзя умирать здесь. И в течение всех тех суток он наблюдал, находясь рядом с Тренчем, за долгой и тяжкой битвой между жизнью и смертью. В какой-то миг ему показалось, что три года, проведённые в Каменном Доме, непременно одержат победу, затем — что сильный организм Тренча, его крепкое телосложение возьмут верх над теми тремя годами.

Во всяком случае, в ту ночь так и случилось, и борьба была продолжена. Опасность седьмого дня миновала, и даже Ибрагим стал обретать надежду. На тринадцатый день Тренч спал, ничего не бормоча бессвязно во время сна, и проснулся с ясной головой. Он обнаружил, что лежит один, и так закутан в верблюжьи полотна, что не может пошевелиться; но дневная жара спала, и на песок зарибы легла чёрная тень Каменного Дома. У него не было ни малейшего желания двигаться, и он лежал, лениво размышляя о том, как долго он проболел, а из-за зарибы, со стороны реки, до него доносились окрики надзирателей и вопли узников. Ворота открылись, и пленные гуртом повалили внутрь. Среди них был Фивершэм, который направился прямиком в его, Тренча, угол.

— Слава Богу! — воскликнул он. — Я бы не покинул тебя, но меня принудили. Мы весь день разгружали корабли. — И он, подкошенный усталостью, упал рядом.

— Как долго я пролежал больным? — спросил Тренч.

— Тринадцать дней.

— Пройдёт ещё месяц, прежде чем я смогу ходить. Ты должен идти, Фивершэм. Ты должен бросить меня здесь и идти, покуда сможешь. Когда придёшь в Асуан, то тебе, возможно, удастся что-нибудь сделать для меня. А в настоящий момент я не смог бы передвигаться. Пойдёшь завтра?

— Нет. Я не должен идти без тебя в любом случае, — ответил Фивершэм, — потому что уже… уже слишком поздно.

— Слишком поздно? — повторил Тренч. Он медленно вбирал в себя значение слов, ему совершенно не было охоты волноваться от одного лишь их звучания, а хотелось долго и праздно лежать в прохладе заката. Однако суть сказанного Фивершэмом постепенно внедрилась в его разум.

— Слишком поздно? Выходит, человек в голубом халате ушёл?

— Да. Вчера он разговаривал со мной у реки. Погонщики верблюдов не станут больше ждать. Они боятся разоблачения и хотели бы твёрдо знать, идём мы с ними или нет.

— Тебе надо было уходить с ними, — сказал Тренч. Ему самому в тот момент было наплевать, что предстояло провести в тюрьме всю жизнь, ведь ему пока что позволялось спокойно и долго лежать; поэтому тон его не выражал отчаяния, когда он добавил:

— Итак, один из наших шансов потерян.

— Нет — отложен, — ответил Фивершэм. — Человек, поджидавший у реки в голубом халате, принёс мне бумагу, писчее перо и немного древесной сажи, разведённой с водой. Ему удалось сбросить всё это рядом, пока я лежал на земле. Я спрятал принадлежности под джиббехом, и прошлой ночью — прошлой ночью было лунно — написал греку-купцу, содержащему кофейню в Вади Халфе. Сегодня днём я передал письмо тому человеку, и он ушёл. Он доставит письмо и получит деньги. Через шесть месяцев, самое позднее через год он вернётся в Омдурман.

— Весьма вероятно, — сказал Тренч, — что он попросит ещё об одном письме, чтобы получить побольше денег, и опять скажет, что через полгода или год вернётся в Омдурман. Я знаю этот народ.

— Ты не знаешь Абу Фатму. Он был слугой Гордона до того, как пал Хартум, а после стал моим. Он пришёл со мной в Обак и ждал там, пока я ходил в Бербер. Он рисковал жизнью хотя бы потому, что вообще пришёл в Омдурман. Через шесть месяцев он вернётся, ты можешь быть в этом совершенно уверен.

Тренч не стал дальше спорить, а принялся осматривать огороженный двор, пока его блуждающий взгляд не остановился наконец на куче свежевзрыхлённой земли в одном из углов.

— Что это там копают? — спросил он.

— Колодец, — ответил Фивершэм.

— Колодец? — раздражённо спросил Тренч, — так близко к Нилу? Зачем? С какой целью?

— Не знаю, — сказал Фивершэм. Он и в самом деле не знал, а только подозревал. В глубине души испытывая великий страх, он догадывался о причине, по которой в тюремном дворе выкапывали яму. Однако он не станет рассказывать товарищу о своей догадке до тех пор, пока тот не обретёт достаточно сил, чтобы пережить то разочарование, которое повлечёт за собой вера в неё. Но через несколько дней правильность предположения подтвердилась. Было открыто провозглашено, что вокруг Каменного Дома будет выстроена высокая стена. Слишком много пленников прямо в оковах сбежало с берега Нила, и впредь, с начала года и до конца, их собирались держать внутри, за стеной. Сами заключённые строили её из грязевых кирпичей, высушенных на солнце. Фивершэм также принимал участие в работе, и Тренч, едва обретя способность стоять, был присоединён к нему.

— Вот и наша последняя надежда умерла, — сказал он; Фивершэм не согласился открыто, но его сердце, вопреки ему самому, стало признавать это. Они клали кирпичи один над другим и закрепляли их раствором. Каждый день стена подрастала на фут. Своими собственными руками они запирали себя внутри. Стена встала в двенадцать футов, когда её закончили — двенадцать футов высотой, гладкая и прочная. На её поверхности не было ни единого выступа, о который можно было бы опереться ногой; и нельзя было ночью пробить в ней пролом; об этом в отчаянии размышляли Тренч и Фивершэм, глядя на неё. Пальмы Хартума и те были теперь скрыты от их глаз. Мир ограничился квадратом светло-голубого днём да квадратом тёмно-синего ночью, пусть и украшенным мерцающими точками, словно драгоценными — серебряными и золотыми — камнями. Тренч закрыл лицо руками.

— Не смею смотреть, — произнёс он надломленным голосом, — мы построили собственный гроб, Фивершэм, вот в чём заключается правда. — И тут он рывком распростёр руки к небу и громко вскричал: — Неужели они никогда не доберутся сюда вверх по Нилу, наши канонерские лодки и солдаты? Неужели они там, в Англии, забыли о нас? Боже милосердный! Неужели они забыли о нас?

— Тише! — отвечал Фивершэм. — Мы найдём способ бежать, не бойся. Мы должны подождать шесть месяцев. Ведь мы — каждый из нас — ждали годы; что такое для нас шесть месяцев?

Но сам он, хоть и говорил с отвагой ради своего товарища, всё же пал духом.

Подробности их жизни в течение тех шести месяцев описывать не стоит. В том огороженном заразнике лишь тысячам паразитов было уютно жить. Из внешнего мира не просачивалось никаких новостей, так что они подпитывались лишь собственными мыслями, и какая-нибудь ящерица на стене уже становилась поводом для волнения. Ночью их жалили скорпионы, днём временами секли надсмотрщики. Они жили во власти прихотей Идрис-эс-Сайера и того чудного духа Небби Хиддра, вечно доносившего на них Халифу как раз в тот момент, когда Идрису больше всего нужны были деньги для голодавшей семьи. Халиф подсылал к ним набожных людей, чтобы обратить в единственно правильную веру; и в самом деле, те долгие богословские дебаты взаперти были событиями, которых оба ждали с нетерпением и горячим желанием. То их освобождали от тяжёлых кандалов и позволяли им спать на открытом воздухе, то вдруг без всякой причины лишали этих привилегий, и они опять боролись за собственную жизнь внутри Каменного Дома.

Полгода подошли к концу. Начался седьмой месяц, затем и половина его прошла, но мальчишка, приносивший Фивершэму еду, всё никак не ободрял их сердца словом о том, что Абу Фатма вернулся.

— Он уже никогда не придёт, — в отчаянии сказал Тренч.

— Обязательно придёт, если жив, — сказал Фивершэм. — Только вот — жив ли?

Миновал седьмой месяц, и однажды, в начале восьмого, утром, в тюрьму вошли двое из личной охраны Халифа, о чём-то переговорили с Идрисом, и тот направился к двоим товарищам.

— Поистине Бог милостив к вам, о люди из дурного мира! — сказал он. — Ну и счастливы же вы будете, когда увидите лицо Халифа!

Тренч и Фивершэм поднялись с земли, пребывая в не очень хорошем настроении. “Что ему от нас надо? Что это — конец?” Эти вопросы отчётливо возникли в обоих умах. Последовав за двоими телохранителями, они вышли за двери и по улице направились к дому Халифа.

— Что это означает — смерть? — спросил Фивершэм.

Тренч пожал плечами и рассмеялся угрюмо.

— Вполне вероятно, Небби Хиддр предложил нечто подобное, — сказал он.

Их провели на большую площадь перед мечетью, а оттуда — в дом Халифа; там присутствовал, сидя на пороге, такой же, как они, белый человек. Внутри на ангаребе восседал Халиф. Тот седобородый грек встал возле него, и Халиф возвестил о том, что их обоих нанимают на производство пороха, с помощью которого в скором времени следует сокрушить турецкие полчища.

Фивершэм собрался было отречься от малейших познаний этого ремесла, но, прежде чем успел открыть рот, услышал, как Тренч бегло докладывает по-арабски, что нет ничего, имеющего отношение к пороху, о чём бы он не знал; и после его слов им обоим было сказано, что их переводят на пороховой завод под надзор грека.

Оба пленника будут питать уважение к тому греку до конца своих дней. Нашёлся же на белом свете настоящий самаритянин[49]! Это он из сущей жалости предложил Халифу занять их работой, зная о том, что эти двое всегда держатся вместе в Каменном Доме, и та же жалость подсказала ему, что нужно скрыть нехватку знаний.

— Я ровным счётом ничего не смыслю в приготовлении чёрного пороха, разве что знаю, что при этом используются какие-то кристаллы, — сказал Тренч. — Но мы будем ежедневно уходить из тюрьмы, а это уже кое-что, хотя и будем возвращаться к ночи. Кто знает, когда может появиться возможность бежать?

Пороховой завод находился в северной части города, на берегу Нила, по ту сторону высокой грязевой стены, за рынком рабов. Каждое утро двоих пленников выпускали за ворота тюрьмы, и они с громким топотом шли вдоль речного берега за городской стеной и, минуя кладовые личной охраны Халифа, попадали на пороховой завод. Каждый вечер они той же дорогой возвращались обратно в Каменный Дом. Никакой охраны с ними не посылали, поскольку побег казался невозможным, и во время каждого такого похода они с тревогой и волнением высматривали человека в голубом халате. Так прошли месяцы, наступил май и принёс с собой лето.

— Что-то случилось с Абу Фатмой, — сказал Фивершэм. — Возможно, он был схвачен в Бербере. Так или иначе, ему что-то помешало.

— Он не придёт, — сказал Тренч.

Фивершэм больше не мог притворяться, что надеется, что тот придёт. Он не знал о ранении мечом, полученном Абу Фатмой, когда тот бежал по Берберу, вернувшись туда из Омдурмана. В том городе он был опознан одним из тюремных надзирателей, и легко отделался всего одним проколом в бедро. Он медленно поправлялся от ранения в больнице Асуана на протяжении большей части того года. Но хотя Фивершэм ничего не слышал об Абу Фатме, ближе к концу мая он получил известие, что его побег якобы подготавливают другие люди. Однажды, когда Тренч и он проходили в вечернем сумраке между кладовыми и городской стеной, какой-то человек из полумрака одного из узких проходов, разделявших склады, прошептал им остановиться. Тренч, преклонив колени, присел на землю и стал осматривать ступню — не порезался ли о камень; и пока он наклонялся, мимо них прошёл человек и обронил у их ног полоску бумаги. То был Суакинский купец, имевший палатку на рынке злаков в Омдурмане. Тренч поднял бумагу, спрятал её в руке и захромал дальше, а Фивершэм шёл рядом. Адреса или имени на внешней стороне не было, и как только они оставили дома позади, остались лишь стена справа и Нил слева, Тренч сел опять. У кромки воды было многолюдно, и между ними и толпой то и дело сновали люди. Тренч, поместив ступню на колено, изучал подошву и одновременно разворачивал сжатую в ладони бумажку; затем он прочёл вслух содержание, еле-еле прочёл, так дрожал его голос, а Фивершэм едва смог расслышать, так стучала кровь в его висках:

– “Когда к вам подойдёт человек и подаст коробок спичек, доверьтесь ему. САТЧ.” Кто такой Сатч? — спросил он.

— Мой большой друг, — сказал Фивершэм. — Значит, он в Египте! Там сказано, где?

— Нет. Но раз записку подбросил Мохамед Али, торговец зерном, то мы можем быть уверены, что он в Суакине. Человек с коробком спичек! Подумать только, мы можем встретить его уже сегодня!

Произошло это, однако, месяцем спустя, когда на речном берегу один араб, подтолкнув их сзади, произнёс: “Я человек со спичками. Завтра у этой кладовой в этот же час.” И, проходя вперёд, он уронил на землю коробок цветных спичек. Фивершэм тотчас наклонился.

— Не трогай, — сказал Тренч и, не останавливаясь, вдавил коробок ногой в землю.

— Сатч! — воскликнул Фивершэм. — Так вот кто пришёл к нам на помощь! Откуда же он узнал, что я здесь?

Тренча на ходу прямо-таки трясло от возбуждения. Он ничего не говорил о той великой надежде, которая вновь неожиданно возникла перед ними, потому что не смел; даже попытался убедить самого себя, что вообще никакой записки не было. Он боялся позволить себе долго думать на эту тему. В ту ночь оба спали урывками, и когда просыпались, каждый раз смутно осознавали, что произошло нечто восхитительное и удивительное. Фивершэм лежал на спине и, пристально глядя вверх, на звёзды, воображал, что спал в саду в Брод Плэйс, на Саррейских холмах, и стоит лишь приподнять голову, и он увидит тёмные очертания сосен справа и слева от себя, а если обернётся — то рассмотрит на фоне неба крышу родного дома. Он уснул почти на рассвете, а через час был разбужен сильной встряской. Он увидел склонившегося над собой Тренча, на лице которого застыл испуг.

— Что если сегодня нас запрут в тюрьме? — дрожащим голосом прошептал он, схватившись за Фивершэма, — мне это только что пришло в голову! Только представь себе!

— Зачем им это нужно? — ответил Фивершэм, однако и его охватил этот страх. Так они и сидели, опасаясь, как бы Идрис не получил подобный новый приказ и не принялся его исполнять. Но вот появился Идрис, пересёк двор и отпер двери тюрьмы, даже не взглянув на них. С дракой и воплями, оттаскивая назад, вышвыривая вперёд и сжимая друг друга в дверном проёме, заключённые ринулись на воздух; один выбежал и, с пеной у рта, стал биться головой о стену.

— Он сошёл с ума! — сказал Тренч, пока тюремщики справлялись с ним; а поскольку Тренч в то утро потерял самообладание, то заговорил быстро и непоследовательно:

— Вот чего я боялся, Фивершэм — того, что сойду с ума! С тем, что умрёшь, даже здесь, ещё можно кое-как смириться, без чрезмерного сожаления; но сойти с ума! — Он содрогнулся. — Если человек со спичками предаст нас, то я буду близок к этому, весьма близок, Фивершэм! Сначала он, а на следующий день этот несущий бред и изрыгающий пену идиот — это уж слишком. Боже, как всё это ужасно! — Он уронил голову на руки и не осмеливался поднимать глаза до тех пор, пока к ним не подошёл Идрис и не приказал идти на работу. В тот день они оба не осознавали, что за работу делали на заводе, понимали только, что часы тянулись чрезвычайно медленно; но вечер, наконец, всё же наступил.

— Между кладовыми, — напомнил Тренч. Приблизившись к первому проходу, они нырнули в него и, повернув за угол, увидели человека, приносившего спички.

— Я Абдул Кадер, — сразу начал он, — я пришёл, чтобы помочь вам бежать. Но в настоящее время побег невозможен, — тут Тренч покачнулся, услыхав последнее слово.

— Невозможен? — переспросил Фивершэм.

— Нет. Я привёл в Омдурман трёх верблюдов, из них двое умерли. Эффенди в Суакине дал мне денег, но недостаточно. Мне не удалось организовать смену животных, но если вы дадите мне письмо для эффенди, в котором будет говориться, чтобы он дал мне двести фунтов, то тогда у меня всё будет готово, и я приду опять через три месяца.

Тренч повернулся спиной, так чтобы друг не мог видеть его лица. Всякое воодушевление окончательно покинуло его при этом последнем ударе судьбы, и страшная истина прояснилась для него. Абдул Кадер не собирался рисковать жизнью, а предпочитал быть челноком, снующим взад-вперёд между Омдурманом и Суакином до тех пор, пока Фивершэм изволил бы писать письма, а Сатч — платить деньги. И этот челнок никогда не стал бы впутываться.

— Мне нечем писать, — сказал Фивершэм, и Абдул Кадер вынул принадлежности.

— Поторопись, — сказал он. — Пиши быстро, чтобы нас не обнаружили.

Фивершэм писал, как ему и предложил Абдул, хотя и ему, и Тренчу была очевидна тщетность этой писанины.

— Вот письмо, — сказал он, вручил его Абдулу и, взяв Тренча за руку, без дальнейших слов пошёл прочь.

Выйдя из прохода, они вновь оказались у высокой грязевой стены. Был закат. Слева от них река, мерцая, отражала то и дело менявшиеся цвета: кое-где вода была оливковой, затем отблески становились оранжево-розовыми, переходя в бриллиантовую зелень; над головами мало-помалу появлялись звёзды, а на востоке было уже темно; и сзади, из города дикарей, начинал доноситься однообразный бой барабанов. Оба товарища плелись, повесив носы и уткнув глаза в землю. Они подошли к краю надежды, и вялость и безразличие отчаяния возобладали ими. Фивершэм думал теперь вовсе не о соснах на Саррейских холмах, а у Тренча не осталось страха, что в его голове что-то щёлкнет и он лишится разума. Они шли так медленно, словно их путы стали в десять раз тяжелее, и молча. Они были настолько подавлены, что не заметили, как с ними поравнялся какой-то араб и пошёл рядом. Через несколько мгновений араб проговорил:

— В пустыне, десять миль к западу, верблюды ждут наготове.

Но он произнёс это таким тихим голосом, а те, с кем он разговаривал, были настолько снедаемы несчастьем, что слова остались неуслышанными. Он повторил их, и Фивершэм поднял глаза. Очень медленно их значение проникло в его рассудок, и он очень медленно узнал человека, произнесшего их.

— Абу Фатма?! — сказал он.

— Тише! — отвечал Абу Фатма. — Верблюды готовы.

— Сейчас?

— Сейчас.

Тренч прислонился к стене с закрытыми глазами; у него было лицо больного человека. Казалось, он вот-вот упадёт в обморок, и Фивершэм взял его за руку.

— Это правда? — едва слышно спросил Тренч, и прежде чем Фивершэм смог ответить ему, Абу Фатма продолжил:

— Идите вперёд очень медленно. Прежде чем дойдёте до конца стены, стемнеет. Натяните ваши рубища на головы, а цепи обмотайте этими лохмотьями, чтобы они не звенели. Затем поворачивайтесь и идите назад; дойдёте до кладовых, за ними, поближе к воде, буду я и человек, который снимет с вас цепи. Только держите лица тщательно закрытыми и не останавливайтесь. Он примет вас за рабов.

После этого, пока они стояли вплотную, он, держа руки за спиной, подбросил им немного ветоши, затем развернулся и поспешил назад. Фивершэм и Тренч очень медленно пошли вперёд, в направлении тюрьмы, а ползший по реке сумрак, взобравшись на длинный песчаный склон, окутал и их. Присев, они быстро обмотали и завязали отрепье вокруг цепей. На западе все краски заката уже поблёкли, и над пленниками стала быстро сгущаться темнота. Они развернулись и зашагали назад, вдоль дороги, по которой пришли. Барабанов теперь стало больше, а над стеной поднялось зарево от ярких огней. К тому времени, как они достигли кромки воды напротив кладовых, было уже совсем темно. Там уже ждали Абу Фатма и кузнец, который без единого слова сбил с них кандалы.

— Идёмте, — сказал Абу. — Этой ночью луны не будет. Когда обнаружат, что вы сбежали?

— Кто знает? Может быть, Идрис уже не досчитался нас; а возможно, не хватится до утра. Заключённых ведь много.

Они побежали вверх по песчаному склону, по узким улочкам широко раскинутого города, меж лачуг местных жителей и через кладбище, на дальнем краю которого стоял заброшенный дом; при их приближении в дверном проёме показался человек и исчез внутри.

— Ждите здесь, — сказал Абу Фатма, тоже заходя в дом. Через мгновение оба вышли, каждый вёл по верблюду; затем животных заставили преклонить колени.

— Садитесь, — сказал Абу Фатма. — Обхватите его голову руками и держитесь за неё, пока взбираетесь.

— Я знаю, как это делается, — сказал Тренч.

Фивершэм влез позади него, а двое арабов оседлали второго верблюда.

— Десять миль к западу, — сказал Абу Фатма, ударяя верблюда по бокам.

Зарево огней позади них становилось всё меньше, а бой барабанов всё тише.

С Севера дул холодный, порывистый ветер, и верблюды, освежаемые им, бежали самой быстрой из иноходей, на которую только были способны.

— Скорее, — произнёс Тренч сквозь зубы. — Идрис, наверное, уже хватился нас.

— Даже если так, — ответил Фивершэм, — ему потребуется время, чтобы собрать людей для погони, и они должны будут привести своих верблюдов, а уже темно.

Однако и он сам, хотя и говорил обнадёживающе, то и дело оборачивался к Омдурману, ярко отблескивавшему светом. Барабанного стука уже не было слышно, и это служило в некотором роде утешением. Но они находились в стране тишины, где люди умели, передвигаясь быстро, не создавать никакого шума. Здесь не будет звука от несущихся во весь опор лошадей, который предупредил бы, что их преследуют по пятам. Даже в тот момент было вполне вероятно, что солдаты Ансара уже скакали за ними шагах в тридцати, и Фивершэм, напрягая зрение, вглядываясь назад, в темноту, ждал, что вот-вот промелькнёт белая чалма. Тренч, однако, вообще не поворачивал головы; он ехал, стиснув зубы и глядя вперёд. И всё же его страх был не менее силён, чем страх Фивершэма. Даже, пожалуй, более силён: он не оборачивался на Омдурман потому, что не осмеливался; и хотя взгляд его был сосредоточен прямо перед ним, он воочию видел длинные и узкие городские улицы, оставшиеся позади, светящиеся точки факелов на каждом углу, людей, снующих туда-сюда, из дома в дом, по горячим следам ищущих двоих пленников, сбежавших из Каменного Дома.

Один раз его внимание отвлёк Фивершэм, что-то сказавший ему, и он спросил, не поворачивая головы:

— Что там?

— Я больше не вижу огней Омдурмана.

— Золотое пятнышко, да, очень далеко внизу? — рассеянно ответил Тренч. Фивершэм не попросил объяснить, что означал его намёк, да и сам Тренч не смог бы раскрыть загадку этих слов. Они вдруг пришли ему в голову, показавшись подходящими к данному случаю: та картина была последней, что увидел Фивершэм, когда отправлялся исполнять свой долг, и её же он, должно быть, видит теперь, когда его долг исполнен. Они больше не разговаривали до тех пор, пока из темноты не вырисовались две фигуры, возникшие вдруг у самых верблюжьих ног. Абу Фатма вскрикнул негромко:

— Стоять!

Они остановились и заставили верблюдов встать на колени.

— Новые верблюды здесь? — спросил Абу Фатма. Те двое на несколько минут исчезли, а затем появились с четырьмя верблюдами, а тем временем животных, на которых Тренч и остальные выезжали из Омдурмана, расседлали.

— А эти верблюды хороши? — спросил Фивершэм, помогая прикреплять к ним сёдла.

— Они — породы Анафи, — отвечал Абу Фатма. — Живей! Живей! — Он нетерпеливо взглянул на восток и прислушался.

— А оружие? — спросил Тренч. — У вас есть оружие? Где оно? — И он, нагнувшись, стал искать его на земле.

— Сейчас будет, — сказал Абу Фатма, но Тренч, казалось, едва ли собирался ждать, когда настанет тот момент. Он беспокоился по поводу владения оружием явно больше, чем до этого боялся того, что их догонят.

— А боеприпасы есть? — взбудораженно спрашивал он.

— Есть, есть, — отвечал Абу Фатма, — и боеприпасы, и винтовки, и пистолеты.

И он отвёл его за двадцать ярдов от верблюжьей стоянки к тому месту, где в ногах зашелестела какая-то высокая, растущая в пустыне трава, наклонился и раскопал руками мягкий песок.

— Здесь, — сказал он.

Тренч бросился на землю рядом с ним и принялся загребать обеими руками, издавая при этом ртом какие-то нечеловеческие, хнычущие звуки — так гончие скулят в укрытии. Для Фивершэма были диковаты его поза, в которой он, стоя на коленях, скрёб землю, движения рук, быстрых, как собачьи лапы, а также его жалобный вой. Он на некоторое время превратился в зверя. Но вот пальцы Тренча коснулись затвора и курка винтовки, и он вновь стал человеком. Он спокойно встал, держа ружьё в руках. Из-под земли также извлекли другие и поделили между собой патроны.

— Ну вот, теперь, — сказал Тренч и рассмеялся трепещущим от радости смехом, — теперь я не против. Теперь пусть преследуют нас от самого Омдурмана! Одно я знаю точно — я никогда не вернусь туда, ни за что, даже если они настигнут нас. — Он ласково погладил винтовку, которую держал в руках, и заговорил с ней, словно с живой.

Двое арабов сели верхом на старых верблюдов и медленно отправились назад, в Омдурман, а Абу Фатма и его соплеменник остались с беглецами. Все, оседлав верблюдов, поскакали на северо-восток, а с того момента, когда они в первый раз остановились по команде Абу Фатмы, прошло не более четверти часа.

Всю ночь они то вскачь, то медленным шагом продвигались сквозь заросли альфа-травы[50] и древовидной мимозы, и к восходу солнца вышли на голую равнину, местами пересечённую бугорками.

— Эффенди устали? — спросил Абу Фатма. — Не хотят ли остановиться и поесть? На седле у каждого верблюда есть еда.

— Нет, мы сумеем поесть на ходу.

Их пища состояла из фиников, хлеба и глотка воды из замшиеха, и они ели, сидя на верблюдах. Животные перешли на иноходь и скакали так быстро, как только могли, ведь теперь им не мешала высокая трава пустыни. Вечером, на закате, они остановились и отдохнули в течение часа. Они ехали всю ночь и весь следующий день, напрягая собственные силы, полагаясь на выносливость животных, на которых сидели верхом, взбирались на высокие скалы и плоские горы, пересекали широкие долины и рысью преодолевали песчаные равнины медового цвета. И всё же им казалось, что они ползут медленно, как черепахи. На рассвете возникнет, к примеру, гора на горизонте, и на протяжении всего длинного, как жизнь, дня стоит перед глазами, не становясь ни на фут выше, ни на дюйм ближе. Временами, при виде пахарей, возделывающих сорго[51] на убогих клочках земли, души их уходили в пятки, и им приходилось делать большой крюк в обход; или же зоркий глаз Абу Фатмы замечал вдалеке караван, тогда они укладывали верблюдов и припадали к земле, прячась за камнями и держа в руках заряженные винтовки. В десяти милях от Абу Клеа их ожидала смена верблюдов, на них они отправились дальше, совершая дневной переход на запад от Нила; потом преодолели пустынную местность Абабдех и увидели широкую серую полосу, пересекавшую их тропу.

— Эта дорога тянется от Бербера до Мерови, — сказал Абу Фатма. — Мы перейдём её и пойдём на север, затем повернём на восток, к реке. Пересечём дорогу сегодня ночью, и если Богу будет угодно, завтра вечером переправимся через Нил.

— Если Богу будет угодно, — сказал Тренч. — Если только Ему будет угодно, — и огляделся вокруг со страхом, которого становилось тем больше, чем ближе к безопасности они оказывались. По этой местности часто проходили караваны, и идти днём теперь было нельзя. Они спешились и на весь день залегли, укрывшись за полосой кустарника, росшего на возвышенности, и наблюдали оттуда за дорогой и за тем, как люди, точно муравьи, ползли вдоль неё. Когда стемнело, они спустились к дороге и перешли через неё, а затем всю ночь шли к реке. Путь был тяжёлым, а когда забрезжил рассвет, Абу Фатма приказал всем остановиться. Они очутились на необитаемой, открытой местности, где малейший выступ на фоне окружающей плоскости казался многократно большим. Фивершэм и Тренч пристально вгляделись вправо. Где-то в том направлении, там, куда хватало их глаз, протекал Нил. Однако они не смогли рассмотреть его.

— Вы должны выложить круг из камней, — сказал Абу Фатма, — Залягте внутри и прижмитесь к земле. Я пойду вперёд до реки, чтобы убедиться, что лодка готова и что наши друзья нас ждут. Вернусь после того, как стемнеет.

Быстро насобирав камней, они соорудили стенку высотой в фут, и Фивершэм и Тренч улеглись, окружённые ей, на землю, положив рядом мех с водой и винтовки.

— У вас ещё есть финики, — сказал Абу Фатма.

— Есть.

— Поэтому не шевелитесь и не выходите из укрытия, пока я не вернусь. Я уведу с собой ваших верблюдов, а вечером приду назад с новыми. — И, сопровождаемый арабом-соплеменником, он поехал к реке.

Тренч и Фивершэм, окопавшись в песке, лежали за камнями и в щели наблюдали за горизонтом. Для обоих это был, пожалуй, самый длинный в их жизни день. Они были так близки к спасению, и всё же ещё не спаслись. Тренч считал, что тот день был длиннее ночи, проведённой в Каменном Доме, а для Фивершэма — длиннее каждого из тех дней, когда шесть лет назад он сидел в своей квартире над парком Святого Джеймса, дожидался, пока наступит ночь, и только после этого решался выйти на улицу. Они находились совсем недалеко от Бербера, но и позади их погоня, должно быть, была очень близко. Фивершэм вспоминал сейчас, как у него тогда хватило смелости ходить по Берберу. Вокруг не было тени, которая защищала бы их, и весь день солнце нещадно обжигало их спины, а внутри тесного каменного кольца не было места даже для того, чтобы сменить позу. Они почти не разговаривали. И вот солнце, наконец, стало садиться, и темнота принялась окружать их своим дружелюбием, и, сопровождая её, зашуршал по пустыне холодный ветер.

— Слушай! — сказал Тренч, и оба, навострив уши, услыхали, как совсем рядом, рукой подать, мягко похлопывают верблюжьи стопы, а ещё миг спустя негромкий посвист выманил их из укрытия.

— Мы здесь, — тихо произнёс Фивершэм.

— Слава Богу, — сказал Абу Фатма. — У меня есть для вас две новости, хорошая и плохая. Лодка готова, и наши друзья ждут нас, и на караванном пути в Абу Хамед, что тянется вдоль реки, стоят ваши верблюды. Однако о вашем побеге уже известно, и все дороги и переправы находятся под пристальным наблюдением. До восхода солнца мы должны ступить на восточный берег Нила.

Соблюдая предосторожности, они пересекли реку около часа ночи и, отойдя подальше, утопили лодку в ручье. Верблюды ждали наготове, и на них они отправились вглубь суши, идя теперь медленнее, нежели подобало встревоженным беглецам. Дело в том, что земля была сплошь покрыта валунами, и верблюды редко могли двигаться поступью более быстрой, чем ходьба. Весь следующий день они опять пролежали, спрятавшись за каменным кольцом, отведя животных попастись на возвышенность; зато ночью продвинулись далеко вперёд и через двое суток подошли к Абу Хамеду. Они отдохнули в роще поблизости и снарядили сменных верблюдов. От Абу Хамеда их путь пролегал через великую Нубийскую пустыню.

В наши дни тот, кто путешествует по двумстам сорока милям той безводной равнины с её чёрными, как уголь, камнями и жёлтым песком, может всю дорогу спокойно проспать на полке. Утро, возможно, представит его глазам палатку, гору угля, бак с водой да номер, выведенный краской на белой табличке, а остановка поезда сообщит о том, что он прибыл на станцию. Если он высунет голову из окна, то увидит длинную цепь телеграфных столбов, тянущуюся от кромки неба позади до кромки неба впереди, и ему покажется, что они сливаются в один, так как расстояние между ними становится всё меньше и меньше, чем дальше они от него. Двенадцать часов заключат в себе начало и конец его путешествия, если только не выйдет из строя паровоз и не возникнет преград на рельсах. Но в те дни, когда бежали из Омдурмана Фивершэм и Тренч, движение вперёд было не столь лёгким делом. Они держали путь на восток от ныне существующей железной дороги, переходя меж холмов от колодца к колодцу. На этом отрезке их пути, во вторую ночь Тренч потряс Фивершэма за плечо и разбудил его.

— Смотри, — сказал он ломаным от волнения голосом, указывая на юг, — этой ночью нет Южного Креста. Шесть лет, каждую ночь на протяжении шести лет и вплоть до сегодняшней, я видел Южный Крест. Как часто, лёжа без сна, я смотрел на него и спрашивал себя, настанет ли когда-нибудь ночь, когда я не увижу больше этих четырёх косых звёздочек! И впервые, скажу я тебе, Фивершэм, я осмелился подумать, что наш побег удался.

Оба сидели и рассматривали южное небо, творя в душе молитвы благодарности, потом уснули, но лишь затем, чтобы снова и снова просыпаться от страха, что опять увидят созвездие, ярко сияющее внизу, над самой землёй, и вновь засыпать с уверенностью, что исход их пути через пустыню близок. К концу седьмого дня они подошли к Шоф-эль-Айну, крошечному колодцу, вырытому в бесплодной долине, окружённой невыразительными хребтами; здесь, у источника, они встали лагерем. Теперь они были в стране арабов Амраб, а значит — вне опасности.

— Мы в безопасности! — воскликнул Абу Фатма. — Слава Господу! К северу до Асуана, к западу до Вади Халфы — повсюду спокойно для нас.

Он расстелил на земле холст перед уже преклонившими колени животными и насыпал для них горку дурры. В своей благодарности он зашёл так далеко, что даже погладил одного из верблюдов по шее, на что тот, немедленно повернувшись, сердито огрызнулся.

Тренч протянул руку Фивершэму и просто сказал:

— Спасибо тебе.

— Никаких спасибо, — ответил Фивершэм; руку он не принял. — Я с начала и до конца служил сам себе.

— Ты груб и неподатлив, как верблюд; видать, у него и научился, а? — вскричал Тренч. — Вот верблюд — везёт тебя, куда тебе надо, и будет везти, пока не упадёт замертво, и всё равно негодует и кусается, когда ты проявишь свою признательность к нему. К чёрту, Фивершэм, вот тебе моя рука.

Фивершэм развязал узел на груди под джиббехом и вынул три белых пера: два маленьких, из цапли, и одно большое, страусиное, выломанное из веера.

— Заберёшь своё обратно?

— Да.

— Ты сам знаешь, что с ним делать.

— Знаю, и откладывать не буду.

Остальные перья Фивершэм бережно завернул, убрал под полу изорванного джиббеха и накрепко завязал.

— Вот теперь давай пожмём руки, — сказал он и, когда их руки встретились, добавил: — Завтра утром мы расстанемся.

— Расстанемся, ты и я, после того, как год провели в Омдурмане, а потом не одну неделю бежали вместе? — воскликнул Тренч. — Но почему? Ведь больше нечего делать. Каслтон мёртв. Ты хранишь перо, которое он послал, но он погиб, и с пером ничего не поделаешь. Ты должен возвращаться домой.

— Должен, — ответил Фивершэм, — но — после тебя, и уж точно не с тобой. А ты езжай дальше, в Асуан, Каир. И там и там найдёшь друзей, которые будут рады тебе. Но я с тобой не поеду.

Тренч некоторое время молчал. Он разгадал нежелание Фивершэма, понял, что тому будет легче, если он окажется первым, кто расскажет свою историю Этни Юстас, и не в его, Фивершэма, присутствие.

— Я должен сказать тебе, что никто не знает о том, почему ты подал в отставку, равно как и о перьях, что мы послали. Мы никогда не говорили об этом, условились никогда не говорить, во имя чести полка. Не могу передать словами, как я рад, что мы об этом договорились и что соблюдали это соглашение.

— Может быть, увидишь Дарренса, — сказал Фивершэм, — если увидишь, передай ему весточку от меня. Скажи, что в следующий раз, если он попросит, чтобы я с ним встретился, будь то в Англии или в Вади Халфе, я приму приглашение.

— А ты куда поедешь?

— В Вади Халфу, — ответил Фивершэм, через плечо указывая на запад. — Возьму Абу Фатму с собой и тихо, не спеша поеду к Нилу. А другой араб поведёт тебя в Асуан.

Они спокойно переночевали у колодца и на следующее утро разъехались в разные стороны. Тренч уезжал первым, и как только его верблюд поднялся на ноги, готовый идти, он наклонился к Фивершэму, протянувшему ему уздечку:

— Рамильтон, так, кажется? Чтобы мне не забыть.

— Да, Рамильтон. Через Лоу Свилли до Ратмаллена ходит паром, а оттуда нужно ехать до Рамильтона двенадцать миль. Но ты можешь и не найти её там.

— Если не там, то найду где-нибудь ещё. Не сомневайся, Фивершэм, я найду её.

И Тренч с проводником-арабом тронулись с места. Он неоднократно оборачивался и видел, что Фивершэм по-прежнему стоял у колодца; и неоднократно испытывал сильное побуждение развернуться и поскакать обратно к той одинокой фигуре, но довольствовался тем, что махал ему рукой, и даже этот салют оставался без ответа.

Фивершэм и в самом деле не думал о товарище, вместе с которым бежал из плена, да и не видел его. Для него шесть лет тяжких испытаний этим утром подошли к концу, но он, тем не менее, ощущал скорее некоторую пустоту от потери чего-то, нежели радость. Долг, который он исполнял путём многих проб и ошибок в течение шести лет, укрепил и закалил его, но теперь ему казалось, что больше нечем будет занять свою жизнь. Этни? Но она, несомненно, давно замужем… На него вдруг нашло горькое чувство безысходности из-за той никчемной ошибки, допущенной им шесть лет назад. Он вновь увидел лондонскую квартиру, выходящую окнами на тихие деревца и лужайки парка Святого Джеймса, услышал стук в дверь, взял телеграмму из рук слуги.

Он встрепенулся, вспомнив о том, что работа всё-таки недоделана. Есть ещё его отец, который, вполне возможно, в этот самый момент сидит на террасе в Брод Плэйс, окружённый соснами на Саррейских холмах, и, позавтракав, читает “Таймс”. Он должен посетить отца и должен отвезти то, четвёртое, перо обратно в Рамильтон. Ещё — телеграмма, которую нужно послать лейтенанту Сатчу в Суакин.

Он оседлал верблюда и медленно поехал с Абу Фатмой на запад, к Вади Халфе. Однако в тот день его не покидали ни чувство утраты, ни гнев на самого себя за тот безрассудный поступок, приведший его к собственному падению. И в подрагивающем воздухе пустыни он очень хорошо видел лесистые склоны Рамильтона. Пребывая в величайшем унынии, Гарри Фивершэм в тот день впервые усомнился в собственной вере в то самое “потом”.

Августовским утром того же года Гарри Фивершэм верхом на коне через Леннонский мост въехал в Рамильтон. Неистовое суданское солнце обожгло его лицо и продубило кожу, а годы испытаний оставили рубцы, так что он оставался неузнанным, поднимаясь на холм по узким городским улочкам. На вершине холма он свернул на широкую волнообразную дорогу, ведущую прямиком в Леттеркенни. Он скакал рысью, и его сопровождали духи.

Последние несколько лет постепенно выпадали из его мыслей, по мере того, как он пересекал Египет и проезжал через весь Континент; они словно лишь почудились ему. И не был он занят мечтой о том, что могло бы произойти, если бы не его тяжкая вина. То, что происходило в этом ирландском городке, было итак ясно. Здесь он когда-то стал самым счастливым, здесь же познал наихудшее из несчастий; здесь его присутствие было радостно, и здесь он причинил самую сильную обиду. Один раз он остановился, оказавшись напротив церкви, возвышавшейся над дорогой по правую руку от него, и подумал, живёт ли Этни по-прежнему в Рамильтоне, жив ли старый Дэрмод, и какого рода гостеприимство было бы ему оказано; но, очнувшись миг спустя, осознал, что сидит верхом на своём коне, посреди пустой дороги, в тишине августовского утра. Над головой в бледной голубизне неба пели жаворонки, слева, на лугу, коростель рассылала по округе свой резкий скрежет, а над долиной поднималось звонкое пение петуха. Оглядевшись, он поскакал вперёд, под уклон, за которым начинался крутой подъём. И опять его сопровождали призраки — тени людей, вместе с которыми он когда-то ходил по этой дороге, ездил верхом и смеялся; тени прежних мыслей и воспомненных слов. Проехав мимо густой заросли деревьев и сломанного забора, он приблизился к въезду в ворота без ворот. Оставшись безучастным к этим свидетельствам запустения, он миновал ворота и поехал вдоль заброшенной, поросшей сорной травой аллеи, в конце которой открывалось пространство перед разрушенным домом. Вид покосившихся, непокрытых стен, некогда образовывавших собой комнаты, наконец полностью вывел его из глубокой задумчивости. Спешившись и привязав коня за сук дерева, он забежал внутрь дома и громко позвал. Ему никто не ответил. Он перебегал из одной пустой комнаты в другую, затем спустился в сад, но никто не вышел ему навстречу; оглядев нестриженную траву на лужайке и спутанные растения на клумбах, он понял, что никто и не выйдет. Он вновь оседлал коня и галопом поскакал назад. В Рамильтоне он остановился на постоялом дворе, поручил коня конюху и заказал себе завтрак. У прислуживавшей ему хозяйки он спросил:

— Что ж, выходит, “Леннон Хаус” сгорел? Когда же это случилось?

— Пять лет тому назад, — отвечала владелица гостиницы, — этим летом ровно пять лет.

И она без дальнейших просьб пустилась в пространственное описание того пожарища и его причины, перейдя затем к докладу о разорении семьи Юстас, о хроническом пьянстве Бэстабла и о смерти Дэрмода Юстаса в Гленалле.

— Мы, однако, надеемся, что ещё увидим дом заново отстроенным. Говорят, это может случиться, когда мисс Юстас выйдет замуж, — сказала она голосом, подразумевающим то обстоятельство, что она была полна интереснейших новостей касательно замужества мисс Юстас. Но постоялец не откликнулся на её предложение.

— И где же теперь живёт мисс Юстас?

— В Гленалле, — ответила она. — На половине пути в Ратмаллен от главной дороги влево ответвляется просёлочная, ведущая туда. Гленалла — это горная деревушка, убогая такая, и мисс Юстас там вовсе, вовсе не место! Вы, наверное, хотите встретиться с ней?

— Да, и буду рад, если Вы прикажете подвести к порогу моего коня, — сказал постоялец и встал из-за стола в завершение беседы.

Однако хозяйка была из тех, от кого не так легко отделаться. Остановившись у двери, она заметила:

— Да-а, любопытно! Это очень, очень любопытно, потому что всего две недели назад один джентльмен, такой же загорелый дочерна, как и Вы, останавливался здесь на ночлег с такой же целью. Он спросил, где живёт мисс Юстас, и поехал в Гленаллу. У Вас, наверное, есть к ней дело?

— Да, у меня есть дело к мисс Юстас, — ответил незнакомец. — Не будете ли Вы столь любезны отдать распоряжения насчёт моего коня?

В ожидании коня он пролистал гостиничный журнал и увидел под датой ближе к концу июля знакомое имя — полковник Тренч.

— Вы к ночи вернётесь, сэр? — спросила хозяйка, пока он садился на коня.

— Нет, — ответил он. — Я вряд ли вновь приеду в Рамильтон.

И он поскакал вниз, с холма, и ещё раз в тот день пересёк Леннонский мост. Через четыре мили он добрался до развилки напротив маленького залива Лоу и, свернув на просёлочную дорогу и миновав несколько белых одноэтажных домиков, направил коня в гору, к холмам багрового цвета и ложбине между ними. Было около пяти часов, когда он достиг вытянутой в длину, беспорядочно разбросанной деревни. Она, построенная без всякого плана, казалась очень тихой, будто пустой. Несколько коттеджей сгрудились вместе, дальше открывалась местность, занятая полями, а за ними отдельно стоял дом, окружённый насаждением из лиственниц. За домом также было открытое пространство, позволявшее ему видеть далеко внизу воду Лоу, блистающую на послеполуденном солнце, и белых чаек, парящих и пикирующих над ней. Пройдя мимо этой панорамы, он приблизился к серой церквушке, возвышавшейся на пригорке и открытой всем ветрам. От деревянной калитки к двери часовни вела дорожка, посыпанная мелким ракушечником. В тот момент, когда он поравнялся с калиткой, из-за неё залаяла шотландская овчарка.

Всадник, взглянув на собаку, узнал её по тёмно-серой морде и остановил коня; затем посмотрел на часовню и увидел, что дверь оставлена открытой. Он тотчас спешился, привязал коня к забору и вошёл в церковный двор. Сзади колли ткнулась носом ему под колено, пару раз сомнительно фыркнула, после чего разразилась бурным радушием. Шотландская овчарка обладала лучшей памятью, чем хозяйка гостиницы. Она лаяла, виляла хвостом, ложилась на землю и прыгала на плечи странника, юлой вертелась вокруг, издавала пронзительные визги, выражая неимоверную радость, подбегала ко входу и яростно гавкала туда, затем кидалась обратно и опять запрыгивала на своего друга. Человек хватал животное, опиравшееся передними лапами ему на грудь, гладил его и смеялся. Но внезапно его смех прекратился, а сам он встал как вкопанный, остановив взгляд на входной двери, в проёме которой появилась Этни Юстас. Отстранившись от собаки, он, медленно ступая по дорожке, направился к ней, а она ожидала на пороге, не шевелясь, ничего не говоря и не сводя глаз с него, пока он не подошёл совсем близко; и тогда сказала просто:

— Гарри!

После этого она замолчала; и он не говорил. Призраки и тени давних мыслей, в сопровождении которых он ехал весь тот день, разом улетучились из его рассудка после того, как она так просто произнесла его имя. Шесть лет прошло с тех пор, как однажды, на рассвете июньского утра под ногами скрипнул гравий, когда он подкрался под её окно, и сейчас они смотрели друг на друга, подмечая перемены, привнесённые шестью годами; ибо эти перемены, незамеченные другими, незначительные для тех, кто каждый день жил с ними рядом, очень чётко бросились в глаза им двоим. Фивершэм похудел и осунулся лицом. Тяготы и лишения Каменного Дома сказались в таких признаках, как запавшие глаза и вид человека старше своих лет. Но эти перемены, как заметила Этни, были не единственными; точнее, они были не самыми важными. Она стояла очень тихо и молча, но в душе переживала великую печаль из-за всех бед, доставшихся ему. И ещё она увидела, что он вернулся, не тая зла на неё за то четвёртое перо, что она когда-то выдернула из веера. Но даже в этот момент она осталась ясновидящей и увидела гораздо большее: то, что человек, спокойно стоявший перед ней — уже не тот, которого она в последний раз видела в вестибюле в Рамильтоне. Тогда для его поведения были характерны робость, неуверенность в себе, постоянное ожидание презрения от других, тех, кто отошёл от него. Теперь же он пребывал в холодном самообладании — не высокомерный, но и не застенчивый. Он подверг себя долгому и трудному испытанию, и теперь знал, что не потерпел неудачу. Она поняла всё это, и просветлела в лице, когда сказала:

— Не один лишь вред причинён этими годами. Они потрачены не впустую.

Фивершэм же размышлял о годах её одиночества в этой деревне с названием Гленалла — думал так, как думает мужчина, не подозревающий о том, что она не избрала бы никакое другое место для жительства. Он смотрел ей в лицо и видел на нём отметины прошедших лет, хотя нельзя было сказать, что она стала намного старше. Её большие серые глаза сияли тем же светом, что и раньше; и цвет щёк остался таким же ярким. Но прибавилось характера; она страдала; она отведала плода с древа познаний.

— Прости, — сказал он. — Я причинил тебе много зла шесть лет тому назад. Мне не следовало этого делать.

Она протянула руку к нему:

— Отдай, пожалуйста.

В первое мгновение он не понял.

— Четвёртое перо, — сказала она.

Он вынул из мундира пенал для писем и вытряхнул на ладонь два пера. Большее — страусиное — перо он протянул ей. Но она сказала:

— Оба.

Ему больше незачем было хранить перо Каслтона, и он вручил оба ей, раз уж она попросила, и она сжала их и, улыбаясь, прижала к груди, словно драгоценность.

— Теперь перья у меня, — сказала она.

— Да, все четыре, — ответил Фивершэм. — И что же ты будешь с ними делать?

Улыбка Этни переросла в смех.

— Делать с ними?! — воскликнула она с насмешкой, — да ничего не буду. Приберегу их. Я очень горжусь тем, что они у меня есть и что я буду их хранить.

И она сохранила их, так же, как когда-то сберегла портрет Гарри Фивершэма. Пожалуй, что-то было в утверждении Дарренса о том, что, дескать, женщины в подавляющем большинстве накапливают собственный опыт и им живут, с оглядкой на прошлое; этим они отличаются от мужчин. Во всяком случае, Фивершэм там и тогда бросил бы эти перья оземь, растоптал бы каблуком, вдавил бы в пыль, в мелкий щебень садовой дорожки; они своё дело сделали. Они не могли больше укорять, они не нужны были больше, чтобы ободрять; они вышли из игры. Однако Этни крепко держала их в руке — она не утратила к ним интерес, они не были мертвы для неё.

— Полковник Тренч был здесь полмесяца назад, — сказала она, — и сообщил, что ты везёшь их ко мне.

— Но ведь он не знал о четвёртом пере, — сказал Фивершэм. — Я никогда, никому не рассказывал о том, что оно у меня.

— Ты рассказал о нём полковнику Тренчу в первую ночь, когда попал в Омдурманский Каменный Дом. А он рассказал мне. И я не испытываю больше ненависти к нему, — добавила она, на сей раз без улыбки и довольно серьёзно, так, будто это было важное заявление, требовавшее внимания и одобрения.

— Я рад этому, — сказал Фивершэм. — Он мой большой друг.

Этни помолчала несколько секунд, а затем спросила:

— Интересно, ты забыл о том, как мы ехали из Рамильтона к нашему дому, когда я приезжала за тобой к причалу? Мы были в двуколке одни, и разговаривали…

— …о друзьях, которых знаешь как друзей с момента знакомства с ними, или узнаёшь тех, кого раньше никогда не видел, — перебил её Фивершэм, — конечно, помню.

— И которых уже никогда не потеряешь, даже если они отсутствуют или умерли, — продолжила Этни. — Я сказала, что на таких друзей всегда можно положиться, а ты ответил…

— Я ответил, что можно и ошибиться, — снова вставил, оборвав её, Фивершэм.

— Да, и я не согласилась с этим. Я сказала, что кому-то может показаться, что он сделал ошибку, и он, возможно, так и будет думать долгое время, но в конце концов ему докажут, что он её вовсе не совершал. Я часто размышляла над этими словами, я очень чётко их вспомнила, когда капитан Виллоуби привёз мне первое перо, и почувствовала — весьма остро — угрызение совести. И я очень отчётливо вспомнила их сегодня, хотя среди моих мыслей нет места для раскаяния. Видишь — я была права, и мне следовало твёрдо придерживаться своей веры. Но я этого не сделала, — её голос слегка задрожал, и когда она продолжила, в нём послышались нотки мольбы, — я была молода. Знала очень мало, и даже не знала — насколько мало. Я судила сгоряча и делала опрометчивые выводы. Но сегодня я всё поняла.

Разжав ладонь, она некоторое время пристально смотрела на белые перья, а затем развернулась и зашла в церковь. Фивершэм последовал за ней.

Этни присела на угол скамьи рядом с проходом, а Фивершэм встал рядом. Внутри часовенки царили мир и тишина. Послеполуденное солнце, сияя сквозь верхние окна, окутывало кровлю золотой дымкой, и томные шорохи лета заплывали сюда через открытую дверь.

— Я рада, что ты помнишь нашу поездку и то, о чём мы говорили, — продолжала она, — для меня очень важно, чтобы ты об этом помнил. Потому что, хотя я и получила тебя обратно, но собираюсь вновь отослать тебя прочь от себя. Ты будешь тем из отсутствующих друзей, которых я не потеряю из-за того, что они отсутствуют.

Она говорила медленно, но без запинки, глядя прямо вперёд. Ей было трудно произносить эту речь, но готовые слова сами срывались с языка, ведь она сочиняла и обдумывала их днём и ночью в течение последних двух недель. При первом взгляде на Гарри Фивершэма, возвращённого ей после долгих лет, полных тревог, неизвестностей и страданий, ей показалось, что она никогда не сможет произнести их, как бы ни было необходимо то, чтобы они были произнесены. Но когда они стояли напротив друг друга, она заставляла себя вспоминать об этой необходимости до тех пор, пока не почувствовала, что таковая настала; после этого она зашла в помещение, села и собралась с силами.

Будет легче для них обоих, подумала она, если она ничем не выдаст, чего стоит ей такое скорое разобщение. Он всё равно наверняка узнает, и она хочет, чтобы он узнал; она хочет, чтобы он понял, что ни один миг из его шести лет, имеющий отношение к ней, не был потрачен зря. Но всё это должно быть понято без каких-либо признаков душевного волнения. Вот поэтому-то она и произносила свою речь, сосредоточенно глядя вперёд и говоря ровным голосом:

— Я знаю, что ты весьма решительно воспротивишься этому, так же, впрочем, как и я, но что поделаешь? — возобновила монолог она. — Во всяком случае, ты опять дома, и имеешь право быть дома. Для меня великое утешение знать об этом. Но существуют и другие, гораздо более веские причины, из которых мы оба можем извлечь утешение. Полковник Тренч рассказал мне о твоём плене достаточно для того, чтобы убедить меня, что мы оба смотрим на вещи одинаковыми глазами. Мы оба понимаем, что эта вторая разлука, как бы тяжела ни была, является всё же ничтожной мелочью по сравнению с другой, нашей первой разлукой, произошедшей в старом доме шесть лет назад. После той я чувствовала себя очень одинокой, а после этой не буду. Тогда между нами возник громадный барьер, разделивший нас навеки. Мы не должны были никогда встретиться, ни здесь, ни впоследствии. Я в этом совершенно уверена. Но ты, за последние годы приложив все свои усилия и проявив всё своё мужество, сокрушил этот барьер, и в этом я уверена не меньше. Я абсолютно убеждена в этом, и верю, что ты тоже. Так что, хотя мы и не будем видеть друг друга здесь, пока живём на белом свете, наше “потом” будет обеспечено для нас обоих. И мы сможем ждать. Ты сможешь, ведь ты, собравшись с силами, ждал все эти годы с тех пор, как мы расстались. И я смогу, ибо черпаю силы из твоей победы.

Она кончила говорить, и некоторое время в церквушке царило молчание. Для Фивершэма её слова были снисхождением, словно дождь для пересохшей земли. Он слушал, как она произносила их, и настроение его поднималось, и поднялось настолько, что те шесть лет испытаний, прятания по углам долой с глаз товарищей, терпение одиночества, когда падал духом и болел телом множество раз, потеряли всякое значение. Вот поистине их итог, ведь Этни произнесла сейчас своим нежным голосом именно то, что так часто желал он услышать, лёжа по ночам без сна на Суакинском базаре, или в деревнях по берегу Нила, или посреди бескрайней, непознанной пустыни; он едва осмеливался питать надежду, что она когда-нибудь это скажет. Он стоял в безмолвии подле неё, продолжая слышать её голос, хотя звучание его уже прекратилось. Когда-то давно она с горечью произнесла некоторые слова (он поведал о них Сатчу), так навязчиво терзавшие его, что в моменты угасания он думал, что будет слышать их снова и снова, и так и в могилу сойдёт — с её упрёками, звенящими в ушах. И теперь, вспомнив о том своём пророчестве, понял, что оно было ложным. Словами, которые он будет слышать, окажутся те, которые она проговорила только что.

Предложение Этни о разобщении не застигло его врасплох. Он уже слышал о том, что она помолвлена, и не выступал против её желания; однако понимал, что она имела сказать ему большее. Имела, однако медлила с высказыванием. Это был, возможно, последний раз, когда она видела Гарри Фивершэма, ведь она решительно вознамерилась отослать его прочь. Сразу после того, как он выйдет за дверь церкви и покинет это помещение, проникнутое лучами солнца и шорохами лета, сразу после того, как его тень сойдёт с порога, она никогда уже, до скончания жизни своей, не поговорит с ним и не увидит его. И она оттягивала момент его ухода молчанием и медленной речью. Может оказаться ещё так долго до того скончания. Она считала, что имела право затянуть эту встречу. Она надеялась в глубине души, что он примется рассказывать о своих опасных путешествиях; она, в конце концов, была готова даже обсудить с ним политическую жизнь Судана. Однако он ждал её.

— Я собираюсь выйти замуж, — сказала она наконец, — и немедленно. Я выхожу замуж за твоего друга, полковника Дарренса.

Вряд ли успела наступить пауза, прежде чем Фивершэм ответил:

— Он долгое время любил тебя. Я не знал этого до тех пор, пока не уехал, и, поразмыслив обо всём, счёл это вероятным, а через очень короткое время обрёл уверенность.

— Он слепой.

— Слепой?! — воскликнул Фивершэм. — Он, твой единственный, слепой?!

— Вот именно, — ответила Этни, — он — мой единственный. Его слепота объясняет всё: почему я выхожу за него замуж и почему отсылаю тебя прочь. Уже после того, как он ослеп, я обручилась с ним. Это случилось ещё до того, как капитан Виллоуби явился ко мне с первым пером. Это произошло между теми двумя событиями. Видишь ли, после того, как ты уехал, я часто не спала и очень много думала, и решила, что жизни двоих мужчин не должны быть испорчены из-за меня.

— Моя не была испорчена, — перебил её Фивершэм, — поверь, прошу тебя.

— Частично была, — ответила она, — я очень хорошо об этом знаю. Ты не признаёшь этого ради меня, но — была. И я твёрдо решила, что вторая — не будет. И поэтому, когда полковник Дарренс ослеп — ты ведь знаешь, каким был этот человек раньше, и можешь понять, что слепота означала для него потерю всего, о чём он заботился, к чему питал интерес…

— Кроме тебя.

— Да, — спокойно ответила Этни, — кроме меня. Итак, я обручилась с ним. Зато он стал очень проницательным, ты себе не представляешь, насколько быстро он схватывает! Видит так ясно, словно наяву. Любой намёк тотчас расскажет ему обо всём и нарисует полную и правдивую картину. Но в настоящий момент он ничего не знает о четырёх перьях.

— А ты уверена в этом? — встрепенулся Фивершэм.

— Да. А что? — спросила Этни, поворачиваясь лицом к нему впервые с того момента, как села на скамью.

— Пока я находился в Омдурмане, лейтенант Сатч был в Суакине, и он знал, что я в плену. Он присылал мне передачи и пытался устроить побег для меня.

Этни была поражена.

— О да, — сказала она, — полковнику Дарренсу, конечно же, было известно, что ты в Омдурмане. Он встречал тебя в Вади Халфе, а также слышал о том, что ты ушёл на юг, в пустыню. Он очень беспокоился из-за этого, он попросил друга раздобыть новости о тебе, и этот друг раздобыл новости о том, что ты в Омдурмане. Он сам рассказал мне об этом, и — да, он рассказал мне, что будет пытаться организовать твой побег. Несомненно, это он сделал — с помощью лейтенанта Сатча. Он был в Виесбадене у окулиста, и всего неделю назад вернулся. Иначе он бы уже рассказал мне об этом. Вполне возможно, что это из-за него лейтенант Сатч ездил в Суакин, однако он ничего не знает о четырёх перьях. Он знает лишь о том, что наша помолвка была внезапно разорвана, и полагает, что у меня более нет ни одной мысли о тебе. Но если ты вернёшься, если ты и я увидимся, то он догадается, как бы тихо мы ни встретились, о чём бы, пусть маловажном, ни поговорили. Он настолько быстро соображает, что обязательно догадается. — Выдержав паузу, она добавила шёпотом: — Правильно догадается.

И Фивершэм увидел, как ко лбу её приливает кровь, сгущая цвет щёк. Он не тронулся с места, не наклонился к ней и даже голосом не выдал, что пережить это расставание будет ещё труднее.

— Я понимаю, — сказал он. — Он не должен догадаться.

— Не должен, — согласилась Этни, — я так рада, что ты тоже это понимаешь, Гарри. И это самое простое и единственное, что нам остаётся сделать. Он вообще не должен догадаться, ибо, как ты сказал, у него не осталось ничего, кроме меня.

— Дарренс здесь? — спросил Фивершэм.

— Да, остановился у священника.

— Отлично, — сказал он, — справедливости ради я должен сказать тебе, что у меня и мысли не было, что ты станешь ждать. Я не хотел этого, да и права не имел на такое желание. Когда ты тогда в Рамильтоне, в маленькой комнатке вручила мне четвёртое перо (тогда ещё музыка слабо доносилась из-за двери), я понял, что ты подразумевала. Тогда должен был наступить совершенный, безвозвратный конец. Нам надлежало прекратить быть даже знакомыми. Поэтому я ничего не сказал тебе о том плане, который чётко и определённо возник в моей голове в то самое время, когда ты отдала мне перья. Видишь ли, у меня могло вообще ничего не получиться. Я мог погибнуть, пытаясь преуспеть; а может быть, уклонился бы и от попытки. У меня было бы достаточно времени на разговоры, если бы я вернулся. Вот почему у меня не возникло даже желания, чтобы ты ждала.

— Это то, о чём рассказал мне полковник Тренч.

— Значит, я и ему об этом рассказал.

— В первую ночь в Каменном Доме.

— Так вот, всё это — правда. Самое большее, на что я надеялся (и я действительно надеялся, каждый день, каждый час), было то, что если бы я всё-таки вернулся домой, то ты взяла бы своё перо обратно, и мы смогли бы — не возобновить нашу дружбу здесь, нет, а познать многое друг в друге потом.

— И тогда, — сказала Этни, — тогда разлуки не будет.

Этни сказала это очень просто, даже не вздыхая, но, пока говорила, посмотрела на Гарри и улыбнулась, и эти взгляд и улыбка сообщили ему, чего стоило бы ей их разобщение. И, теперь поняв, что оно подразумевало, он понял — несравненно более полно, чем раньше, когда достигал её и общался с ней в одиночестве — что оно должно было означать шесть лет назад, когда она осталась наедине с ущемлённой гордостью и больной душой.

— Через какие же ты, должно быть, прошла беды! — воскликнул он, а она отвернулась и посмотрела в сторону.

— Не я одна, — сказала она тихо, — я ведь не томилась ночами в Каменном Доме.

— Но то была моя вина. Помнишь, что ты сказала, когда за шторами наступило утро? “Несправедливо то, что кто-то должен так долго страдать от боли.” И это было несправедливо.

— Я давно забыла те слова — ведь столько времени прошло с тех пор, пока полковник Тренч не напомнил мне. Мне не следовало их произносить. Когда я это делала, я не думала, что они окажутся настолько живучими среди твоих мыслей. Я очень жалею о том, что тогда произнесла их.

— Но некоторая справедливость в них была. Я никогда не винил тебя за них, — смеясь, сказал Фивершэм. — Я часто думал, что они будут последними словами, которые я буду слышать и в свой смертный час. Но сегодня ты произнесла другие, чтобы я заменил ими те слова.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Больше сказать было нечего, и Фивершэм удивился, что Этни не встаёт со своего места на скамье. Ему ни разу не пришло в голову завести разговор о своих приключениях. Слишком серьёзным, жизненно важным был текущий момент. Они оказались вместе для того, чтобы решить самый знаменательный в их жизни вопрос, и сейчас, как только решение было принято, он почувствовал, что они вряд ли смогут разговаривать на другие темы. Этни, однако, по-прежнему удерживала его рядом с собой. Она оставалась в покое и безмолвствии, а невозмутимое лицо сохраняло торжественный вид, но, несмотря на это, её сердце желало продолжения. Ну хоть ещё немного, умоляла она про себя. Солнечный свет начал сходить со стен церкви. Она отмерила участок на стене, откуда оно по-прежнему ярко отсвечивало. Когда это пятно остынет и станет опять серым камнем, она отошлёт Гарри Фивершэма прочь.

— Я рада, что ты сбежал из Омдурмана без помощи лейтенанта Сатча и полковника Дарренса. Я очень хотела, чтобы всё было сделано тобой одним, без чьей-либо помощи или вмешательства, — сказала она, и за её словами последовало молчание. Она поглядывала на стену и, каждый раз отмечая, что золотая полоска света становилась уже и уже, понимала, что её минутки истекали.

— Тебя ужасно мучили в Донголе, — сказала она тихим голосом, — мне говорил полковник Тренч.

— Какое теперь это имеет значение, — ответил Фивершэм. — То время кажется мне теперь весьма далёким.

— А было ли у тебя с собой что-нибудь моё?

— Твоё белое перо.

— А что-нибудь ещё? Какая-нибудь безделушка, которую я давным-давно подарила тебе?

— Больше ничего.

— А у меня была твоя фотография, — сказала она, — я сохранила её.

Фивершэм, встрепенувшись, склонился над ней:

— Правда?!

Этни кивнула:

— Да. В ту ночь, поднявшись наверх к себе, я упаковала все твои подарки и отослала их в адрес твоей квартиры.

— Да, я получил их в Лондоне.

— Однако в первую очередь я отложила в сторону твою фотографию, чтобы сохранить её. Я начала сжигать все твои письма после того, как подписала посылку и снесла её вниз, в вестибюль, чтобы её отправили; я только что закончила с ними, когда услыхала твою поступь по гравию тем ранним утром под моими окнами. Но ведь я тогда уже отложила твою фотографию, и она теперь у меня. Я буду хранить её вместе с перьями.

Миг спустя она добавила:

— Мне, однако, жаль, что у тебя всё то время не было ничего из моих вещей.

— Я не имел права ни на что, — сказал Фивершэм.

На участке из серого камня ещё оставалась узенькая полоска золотого цвета.

— А что ты сейчас будешь делать? — спросила она.

— Первым делом съезжу домой и повидаюсь с отцом, а дальнейшее зависит от характера нашей встречи.

— Дай знать полковнику Дарренсу. Я хотела бы услышать о том, что ты это сделал.

— Да, я напишу ему.

Золотая полоска исчезла, и помещение церкви заполнил чистый свет летнего вечера, свет без сияния и цвета.

— Я очень долго не буду видеть тебя, — сказала Этни ломаным от всхлипываний голосом, впервые за сегодняшний вечер, — и не получу вновь письма от тебя!

Она подалась немного вперёд и наклонила голову, потому что в глазах её скопились слёзы, но она смело поднялась со своего места, и они вместе, бок о бок, вышли из церкви. Она прислонилась к нему, и они таким образом шли, соприкасаясь.

Фивершэм отвязал коня и сел в седло. Как только его нога коснулась стремени, Этни поймала собаку и удержала рядом.

— До свидания, — произнесла она. Она теперь даже не пыталась улыбаться и протянула ему руку. Он взял её и, сидя в седле, наклонился поближе к ней. Она не сводила с него глаз, хотя их переполняли слёзы.

— До свидания, — сказал он. Он подержал её руку ещё немного, затем отпустил и поскакал вниз с холма. Покрыв сотню ярдов, он остановился и оглянулся. Этни тоже замерла, и они на некоторое время остались в таком положении — с обращёнными друг к другу на расстоянии лицами. Этни не махала рукой на прощание; она просто стояла и смотрела. Затем, развернувшись, она, одинокая, очень медленно направилась вверх по деревенской улице к своему дому. Фивершэм наблюдал за ней до тех пор, пока она не зашла за ворота, хотя ещё до того, как она достигла их, её силуэт стал неясным и расплывчатым для его глаз. Однако он всё же смог увидеть, что она не оглянулась вновь.

Он тронулся вниз с холма. То плохое, что он сотворил очень давно, не уничтожилось даже шестью годами его труда. Оно будет жить, и его последствиями станет печаль до конца жизни — для другого человека, не только для него. То, что она приняла эту печаль отважно, не жалуясь, то, что она, верная своему нраву, совершила простую и единственную вещь так, как этот нрав повелел ей, не ослабило угрызений совести для Гарри Фивершэма. Напротив, это ещё более ясно преподало ему, что она наименее всего заслуживала быть несчастной. Обида оказалась непоправимой. Другие женщины могли забыть, но не она; ибо Этни была из тех, которые не способны ни беспечно воспринять, ни легко забыть, и если любят, то не умеют лишь вполсердца. Он знал, что она останется одинокой, несмотря на замужество, одинокой до самого конца, и в свой смертный час тоже.

Итак, невероятные слова были произнесены. Этни, вернувшись в усадьбу, зашла в дом и присела в гостиной. Она озябла в тот летний вечер и, разведя огонь в камине, сидела, уставившись на яркие угли и замерев в неподвижной позе, что являлось верным признаком напряжения чувств. Момент, столь страстно ожидаемый, пришёл и — прошёл. Теперь она осталась одна в своей отдалённой деревушке, отрезанной от мира горами, ещё более одинокая, чем была с тех пор, как однажды августовским утром Виллоуби уплыл вниз по устью Салкомбы. После приезда Виллоуби она дённо и нощно предвкушала те полчаса, которые Гарри Фивершэм будет рядом с ней. И вот эти полчаса наступили и истекли; и теперь она поняла, что возлагала на них великую надежду, что жила для них, а теперь весь мир словно опустел. Однако предчувствовать одиночество было частью её натуры. Она знала, что для неё наступит тяжёлое время после того, как она отошлёт Гарри Фивершэма прочь, и что и сердце, и душа её настойчиво потребуют призвать его обратно. И, сидя у камина и дрожа, она заставила себя вспомнить, что всегда это предвидела и всегда заглядывала в будущее. Завтра она опять поймёт, что они не расстались навсегда, завтра начнёт сравнивать сегодняшнее расставание с тем, что произошло в ночь бала в “Леннон Хаус”, и сделает вывод, насколько это мельче, чем то. Она принялась гадать, чем займётся Гарри Фивершэм теперь, после того, как вернулся, и, пока строила для него выдающееся будущее, ощутила, как старая отцовская колли тычет мордой ей в руку, чуя наверняка, что у хозяйки плохое настроение. Этни поднялась со стула и, обхватив руками голову собаки, поцеловала её. Собака очень стара, подумала она; животное скоро умрёт и покинет её, и после того пройдут ещё, может быть, годы и годы, прежде чем она окажется лежащей на кровати и осознающей, что великий момент близок.

Раздался стук в дверь, и слуга сообщил ей, что явился полковник Дарренс.

— Пусть войдёт, — сказала она. Он появился в дверях, и она пошла навстречу ему. Она не увиливала от той роли, которую возложила на себя, и по первому же стуку в дверь вышла из потайной комнаты своих печалей.

Она беседовала со своим гостем так, будто час назад и не произошло ничего необычного, затронула даже тему их брака и поговорила о перестройке “Леннон Хаус”. Это было трудно, но ведь она давно привыкла к трудностям. Разве что Дарренс несколько усугубил сложность положения. Он попросил её, после того, как горничная принесла чай, сыграть для него на скрипке Мусолинскую увертюру.

— Только не этим вечером, — сказала Этни, — сегодня я очень устала.

И Этни едва ли говорила ещё что-нибудь до тех пор, пока не передумала. Она решила, что не должна уклоняться ни от больших, ни от малых дел, а с мелочами, происходящими каждый день, ей следует быть особенно внимательной.

— Пожалуй, я смогу сыграть увертюру, — сказала она с улыбкой и сняла с полки скрипку. Она отыграла увертюру полностью, от начала и до конца. Дарренс всё время стоял у окна спиной к ней, а когда она закончила, подошёл.

— Это, пожалуй, было жестоко с моей стороны, — тихо сказал он, — просить тебя сыграть увертюру сегодня.

— Мне не очень хотелось играть, — ответила она, откладывая скрипку в сторону.

— Я знаю. Но мне очень хотелось кое-что выяснить, а другого способа, как это сделать, я не знал.

Этни с удивлённым лицом повернулась к нему.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она встревоженным голосом.

— Ты почти никогда не теряешь бдительности, только в те редкие моменты, когда играешь. Однажды, давно, когда ты играла эту увертюру, то была недостаточно бдительной, и я подумал, что если смогу упросить тебя сыграть её этим вечером, — увертюру, выбренчанную однажды в замызганной кофейне Вади Халфы, — то опять застану тебя врасплох.

Эти слова поразили Этни, и со щёк её пропал цвет. Она медленно встала со стула и широко раскрытыми глазами уставилась на него. Не может быть, что он знает. Этого не может быть. Он не знает.

Но Дарренс спокойно продолжал:

— Значит, ты взяла обратно своё перо? Четвёртое?

То были невероятные для Этни слова. Дарренс проговорил их с улыбкой на лице, и ей потребовалось долгое время для того, чтобы понять, что он действительно их произнёс. Она была сначала не уверена — то ли это перенапряжённые чувства обманывают её, то ли нет, но он повторил свой вопрос и тем окончательно рассеял все сомнения.

— А кто рассказал тебе о четвёртом пере? — спросила она.

— Тренч, — был его ответ. — Я встретил его в Дувре. Но он рассказал только о четвёртом, о трёх других я знал до этого. И Тренч никогда так не поступил бы, не знай я о тех трёх. И мне не следовало вообще встречать его, когда он сходил на берег с парохода в Дувре; и не следовало спрашивать его: “А где Гарри Фивершэм?”. И знать о трёх перьях было для меня достаточно.

— Но как же ты узнал? — вскрикнула она с отчаянием в голосе, а он подошёл ближе и нежно коснулся её руки.

— Но ведь всё равно знаю, — возразил он. — И уже не имеет значения, как узнал. Это случилось давно, ещё тогда, когда капитан Виллоуби приехал в “Пул” с первым пером. И чтобы сообщить тебе о том, что я знаю, я дожидался возвращения Гарри Фивершэма, и он вернулся — сегодня.

Этни снова села на стул. Она была ошеломлена таким неожиданным саморазоблачением Дарренса. Она столь тщательно оберегала свою тайну, что осознание того, что никакой тайны уже целый год не было, явилось для неё ударом. Однако, даже пребывая в разгаре собственного смятения, она понимала, что должна воспользоваться временем и вновь собрать все свои способности воедино; и, чтобы выиграть время, заговорила о маловажных вещах.

— Выходит, ты был в церкви? Или слышал нас, когда мы стояли на ступеньках? Или встретил… его, когда он уезжал?

— Ни одно из предположений не правильно, — сказал Дарренс с улыбкой. Этни затронула правильную тему, чтобы оттянуть объявление решения, за которым — она хорошо это знала — он пришёл. У Дарренса, как и у других, имелись черты тщеславия, и одна из таких черт стала проявляться с того момента, как он ослеп. Он гордился быстротой восприятия, восторгался тем, что делал открытия, которых никто не ожидал от потерявшего зрение человека, и неожиданно объявлял о них. И дополнительным удовольствием было поведать озадаченным слушателям о тех действиях, с помощью которых он добился своего открытия.

— Ни одна из твоих догадок не правильна, Этни, — сказал он, тем самым попросив её продолжать задавать вопросы.

— Но как же ты всё-таки узнал? — спросила она.

— Тренч сказал мне, что Гарри Фивершэм приедет совсем скоро, со дня на день. Сегодня во второй половине дня я проходил мимо церкви, и на меня залаяла твоя колли; тогда я понял, что ты внутри. Но у ворот была привязана верховая лошадь, значит, с тобой был ещё кто-то, и притом не из деревни. А потом я попросил тебя сыграть, и твоя скрипка сообщила мне, кто был тот, кто приехал на коне.

— Да, — рассеянно сказала Этни. Она едва ли слышала его слова. — Понятно. — И затем решительным голосом, показывая тем самым, что вновь обрела самообладание, она сказала:

— Ты уехал в Виесбаден на год, уехал сразу после посещения капитана Виллоуби. Явилось ли это причиной твоего отъезда?

— Я уехал, потому что ни ты, ни я уже не могли поддерживать игру притворства, в которую играли. Ты притворялась, что и не помышляла о Гарри Фивершэме, что тебя едва ли заботило то, жив он или мёртв. Я притворялся, что не понимал уже тогда, что более всего остального в мире тебя заботил он. И рано или поздно мы потерпели бы крах, каждый по очереди. Но я не смел раскрываться, и ты не смела. Я не мог позволить тебе, сказавшей: “Две жизни не должны быть испорчены из-за меня”, прожить год с мыслью, что две жизни оказались испорчены. Ты, со своей стороны, не осмеливалась позволить мне, сказавшему: “Брак между слепым и женщиной возможен только тогда, когда с обеих сторон существует нечто большее, чем дружба”, узнать, что с одной стороны была только дружба; и мы были так близки к провалу! Вот поэтому я и уехал.

— Ты не раскрылся, — тихо сказала Этни. — Раскрылась только я.

Она самым ожесточённым образом винила себя. Однажды настроившись сотворить то единственное, что стоило сделать, что она обязана была сделать, а именно — уберечь этого человека от известия, которое увенчало бы все его беды, она всё-таки потерпела крах. А он настроился защитить её от осознания, что она потерпела крах, и преуспел в этом. И беспокоило её не какое-то чувство унижения от того, что человек, которого она намеревалась провести, сам провёл её. Она считала, что просто обязана была преуспеть, потому что своей неудачей лишила его последней возможности быть счастливым — вот что терзало её.

— Но в том не было твоей вины, — сказал он. — Пару раз, как я уже сказал, ты теряла бдительность, но не из-за этого раскрылись передо мной убедительные факты. Когда до этого ты играла Мусолинскую увертюру, в ту ночь, когда Виллоуби привёз такую хорошую для тебя новость, я отметил про себя, что ты счастлива и что счастье вдохновляло твою игру. Ты не должна винить себя, наоборот, должна быть довольна, что я узнал.

— Довольна?! — воскликнула она.

— Да, довольна, ради меня, — и пока она изумлённо смотрела на него, он продолжил: — Две жизни не должны быть испорчены из-за тебя. Было бы по-твоему, не узнай я обо всём — не две, а три жизни были бы испорчены из-за тебя, и всё из-за твоей преданности.

— Три?

— Да, три — твоя, Фивершэма и моя. Признаюсь тебе, Этни, то было довольно трудно — всё время притворяться в течение тех нескольких недель, пока мы были в Девоншире. Когда я уезжал к окулисту в Лондон, наступало облегчение, и тебе это давало передышку, когда можно было снять маску и побыть собой. Но и такая жизнь в Девоншире не могла долго продолжаться. А что, если бы мы стали жить под одной крышей, и не было бы поездок к врачу, и мы виделись бы друг с другом каждый день и каждый час? Рано или поздно правда всё равно должна была бы стать передо мной. Может, постепенно, одно подозрение за другим до тех пор, пока не осталось бы никаких сомнений; или в один миг сверкнула бы страшной молнией, но всё равно чётко и ясно предстала бы. И что тогда, Этни? Что тогда? Ты хотела дать что-то взамен, подразумевала возмещение потери того, что я любил — карьеры, армии, особого служебного положения в дальних уголках планеты. Хорошо же возмещение — сидеть перед тобой, зная о том, что ты вышла замуж за калеку из жалости и, поступив так, сама покалечила себя, отказавшись от счастья, которое твоё по праву. В то время как сейчас…

— В то время как — что сейчас? — вторя ему, спросила она.

— Я остаюсь твоим другом, и предпочитаю быть им, а не нелюбимым мужем, — очень тихо сказал он.

Этни не ответила. Решение забрали из её рук.

— Сегодня ты отослала Гарри прочь, — сказал Дарренс, — и попрощалась с ним дважды.

При слове “дважды” Этни подняла голову, но прежде чем успела что-то сказать, Дарренс объяснил:

— Один раз в церкви, другой — играя на скрипке, — он взял инструмент со стула, на который она положила его. — Твоя скрипка оказалась прекрасной подругой — и мне, и всем нам. И ты очень скоро поймёшь это, Этни. Я стоял у окна, пока ты играла на ней. Я никогда в жизни не слышал ничего и вполовину столь же печального, как твоё прощание с Гарри Фивершэмом, но то была грусть благородства. То была настоящая музыка, она не жаловалась. — И он снова положил скрипку на стул.

— Я собираюсь отправить посыльного в Ратмаллен. У Гарри не получится пересечь Лоу Свилли в эту ночь, и завтра посыльный вернёт его сюда.

Для Этни это был день бесконечных душевных волнений и удивительных неожиданностей, и Дарренс, наклонившись поближе к ней, догадался, что она тихо плачет. Однако на этот раз слёзы были ей к лицу. Он взял шляпу и бесшумно подошёл к двери, но в тот момент, когда открывал её, Этни встала.

— Постой, не уходи, — сказала она и прошла от камина к середине комнаты.

— Тот окулист в Виесбадене — он подарил тебе надежду? — спросила она.

— Нет, — помедлив, сказал он. — Надежды нет. Но я не настолько беспомощен, каким когда-то боялся стать. Как-нибудь проживу. Возможно, уже на днях отправлюсь в путешествие, в долгое путешествие на Восток, чтобы пожить там среди чужеземцев.

И, выйдя из дома, направился по своему делу. Он давным-давно усвоил тот урок, что однажды преподала ему скрипка. Она и сегодня разговаривала с ним, и, хотя и другим голосом, сообщила ту же весть — настоящая музыка не умеет жаловаться.

В начале лета следующего года два пожилых человека сидели после завтрака на террасе в Брод Плэйс и читали каждый свою газету. Старший из двоих перевернул страницу.

— Тут написано, что Осман Дигна вернулся в Суакин, — сказал он. — Скорее всего, опять будет какая-нибудь заваруха.

— Вряд ли, — сказал другой, — он много вреда не причинит.

С этими словами он отложил газету. Тихая английская глубинка исчезла из его поля зрения, он видел сейчас только белый город у Красного моря, подрагивающий в раскалённом воздухе, бурые равнины вокруг, поросшие путаницей альфа-травы, да холмы вдалеке, в стороне Хор Гвоба.

— Душный городишко Суакин, а, Сатч? — спросил генерал Фивершэм.

— Ужасно душный. Я слыхал, как один офицер в шесть часов утра явился на построение и получил солнечный удар в висок прямо через форменный шлем. Вот такая в том городе влажность и жара! Но я рад, что был там — очень рад, — сказал он, несколько расчувствовавшись.

— Понятно, — живо откликнулся Фивершэм, — горные козлы, да?

— Нет, — ответил Сатч, — всех каменных козлов на многие мили вокруг давно отстрелял английский гарнизон.

— Нет? Тогда то, что было чем заняться, да?

— Точно, Фивершэм. Было чем заняться.

И оба старика вновь погрузились в свои газеты. Однако скоро лакей принёс каждому по стопке писем. Генерал Фивершэм мельком просмотрел свои конверты и выбрал одно письмо, удовлетворённо хмыкнув при этом, затем достал из футляра очки и водрузил их на нос.

— Из Рамильтона? — спросил Сатч, роняя газету на пол террасы.

— Из Рамильтона, — ответил Фивершэм. — Но сперва закурю-ка я, пожалуй, сигару.

Он положил письмо на садовый столик, стоявший между ним и собеседником, вынул из кармана коробку и, несмотря на нетерпение лейтенанта Сатча, с величайшей неторопливостью принялся откусывать кончик сигары и раскуривать её. Старик стал в этом отношении прямо-таки эпикурейцем[52]. Письмо из Рамильтона было той роскошью, которой следовало наслаждаться с помощью всех сопутствующих комфорту средств. Он устроился на стуле поудобнее, выпрямил ноги, выкурил достаточно большую часть сигары, убедившись, что она хорошо тянется, и только после этого опять взял письмо и раскрыл его.

— От него? — спросил Сатч.

— Нет, от неё.

— Вот как!

Генерал Фивершэм медленно читал письмо, в то время как лейтенант Сатч старался не заглядывать в него через стол. Генерал закончил, затем вернулся на первую страницу и начал снова.

— Что-нибудь новенькое? — небрежно бросил Сатч.

— Они очень довольны домом теперь, когда он отстроен заново.

— А ещё что?

— Ещё Гарри закончил шестую главу своей истории войны.

— Отлично! — воскликнул Сатч. — Она у него хорошо получается. У него есть воображение, он знает суть дела, да и сам присутствовал на месте событий, когда шла война. Кроме того, пожив по базарам, он увидел и её изнанку.

— Пожалуй, да. Однако ни ты, ни я не станем её читать, Сатч, — сказал Фивершэм. — Нет, я не так сказал. Ты, возможно, будешь, ведь ты вполне мог бы мне годков отбавить, а?

Он вернулся к письму, и Сатч опять спросил:

— Что-нибудь ещё?

— Да. Они приедут сюда через полмесяца.

— Отлично, — сказал Сатч. — Тогда я остаюсь.

Прогулявшись по террасе туда-обратно, он увидел, что брови на лице Фивершэма, сидевшего с письмом на коленях, недоумённо сдвинулись.

— Ты знаешь, Сатч, я ведь никогда не понимал, — сказал он. — А ты?

— Я — думаю, да.

Сатч не пытался объяснять, посчитав, что и этого Фивершэм никогда не поймёт — не сможет без серьёзных упрёков в собственный адрес.

— Ты с Дарренсом вообще видишься? — неожиданно спросил генерал.

— Да, с Дарренсом я часто вижусь. Он сейчас за границей.

Фивершэм повернулся к приятелю:

— Он приезжал в Брод Плэйс, когда ты был в Суакине, и поговорил со мной полчаса. Он был Гарри лучшим другом. Так вот, зачем — я тоже так и не понял. А ты?

— А я понял и это.

— Ох! — выдохнул генерал Фивершэм. Он не просил ничего объяснять, но, как всегда, отложил непонятные вопросы в сторону, выкинул их из головы. Однако и другими письмами он не занялся, а сидел, попыхивая сигарой, осматривал объятую летом местность и прислушивался к звукам, поднимающимся издалека, с полей. Сатч успел прочесть всю свою корреспонденцию, прежде чем Фивершэм опять заговорил.

— Я вот что думаю, — сказал он. — А заметил ли ты, какой сегодня день и месяц, а, Сатч?

Сатч мгновенно поднял глаза:

— Да. Через неделю в этот день будет годовщина нашего наступления на Ридан и день рождения Гарри.

— Точно, — ответил Фивершэм. — А почему бы нам не возобновить наши Крымские ночи?

Сатч подскочил на стуле.

— Великолепно! — вскричал он. — А сможем собрать за столом всех, как ты думаешь?

— Сейчас посмотрим, — сказал он и, позвонив в стоявший на столе колокольчик, послал слугу за “Армейским Листком”. На этом двоих ветеранов, склонившихся над “Армейским Листком”, можно оставить.

Однако в этой истории следует произнести заключительное слово ещё об одном персонаже. В ту ночь, когда из Брод Плэйс были разосланы приглашения и уже не светилось в доме ни одно из окон, о поручни парохода, бросившего якорь в Порт-Саиде, облокотился человек; он стоял и слушал песню арабских кули, сновавших с угольными корзинами вверх-вниз, по сходням, с баржи на корабль. По воде до его ушей доносился шум городских улиц. Он вообразил, как с причалов видны отблески топок, светящиеся иллюминаторы и коптящие дымом трубы впереди и сзади, вдоль всей цепочки стоящих на якоре кораблей. Он в сопровождении слуги возвратился на Восток. На следующий день рано утром пароход двинулся вперёд по каналу, и незадолго до заката солнца достиг прохладных вод Суэцкого залива. Кассасин, Тель-эль-Кебир, Тамай, Таманиеб, атака на зарибу Макнил — Дарренс вновь переживал лучшие годы своей деятельности, годы изобилия. В одной стране на западе давно ведётся подготовка; она неуклонно близится к концу, и в один прекрасный день войска сокрушат Империю Дервишей, сотрут её в порошок. На бруствере разрушенного форта Синкат Дарренс поклялся до конца исполнить свой священный долг, но любимая им пустыня беспощадно покарала и отвергла его.

Однако теперь, несмотря ни на что, на юг, в Красное море шло под парами судно, и ночи через три в небе косо повиснет Южный Крест, пусть он и не увидит его.

декабрь 2002 г. — июнь 2003 г.

Нижний Новгород — Балахна.

Высокий военный головной убор.

Глубокий выступ.

Сикомор-гемейза — дерево семейства тутовых.

Кабабиш (арабск.) — козопас.

Мехи для воды.

Зариба (арабск.) — колючий забор.

Махди — ожидаемый мусульманами пророк, долженствующий завершить дело Магомета. В 1881 г. в качестве Махди выступил дервиш Мохаммед-Ахмед из Донголы, собравший много сторонников в верхнем Египте и Судане. В 1884–1885 г.г. завоевал Бербер, Омдурман и Хартум, защищавшийся английским генералом Гордоном.

Ла-Манш.

Подставка под струны.

Бенедикт — персонаж комедии Шекспира; новобрачный, изменивший своему намерению никогда не жениться.

Разновидность проса.

Платок.

Длиннополый халат, род верхнего платья.

Дервиши — общины, ордена, братства мусульман-мистиков, приверженцев суфизма.

Бруствер — вал, стена, насыпь, прикрытие против пушечного и ружейного огня и препятствие штурмующему.

В оригинале: лягушек-быков. Самцы этой разновидности протяжно “мычат”. Лягушки-быки достигают очень больших размеров. Съедобны.

Народность, разговаривает на динка, одном из нилотских языков.

Феллах — земледелец. Феллахи произошли от смешения древних египтян с арабами.

Треугольная площадь, образуемая наносами песка и ила в устье реки Нила.

Здесь: квартира.

Кифара, или цитра — греческий струнный щипковый музыкальный инструмент.

Составная часть курительной трубки.

Так называемые “французские”, двустворчатые окна достигают пола.

Парусные и гребныесуда.

Грязь — род глины.

Разновидность горных козлов.

Холщёвый навес над окнами снаружи, для защиты от солнца.

Трос.

“Восьмёрки” — гребные состязания между оксфордскими и кембриджскими студентами.

Суэцкого канала.

Скрученной в верёвку.

Неверный (араб.)

Суданская кровать; горизонтальная рама с вплетённой и натянутой циновкой вставляется в остов на четырёх ножках.

Хедив — титул египетского правителя.

Сирдар — английский офицер, главнокомандующий египетской армией.

Белый и Голубой.

Вождь Троянского войска, отличался невиданной храбростью.

Род вереска.

Лондонский светский сезон, май-июль.

Титул правителя округа.

Титул принцев и служащих при дворе.

Вечнозелёный кустарник с острыми шипами и жёлтыми цветами, растёт на пустоши.

В Европу.

Изгородью (араб.) Зариба — это и забор, и участок, им огороженный.

Халиф — наместник (арабск.)

Морской колокол.

Сардонический — искажённый, судорожный. Сардоническая улыбка — улыбка мёртвого.

Растение семейства бобовых, дерево до 25 м высотой, плоды применяются в медицине.

Житель Самарии, местности между Иудеей и Галилеей (во времена Иисуса Христа).

Разновидность ковыля, африканское растение семейства злаков.

Хлебный злак.

Человек, живущий единственно для наслаждения.