Лену с раннего детства тянуло на кладбище. Именно здесь она ощущала что-то такое, от чего ей хотелось дальше жить. При этом в обычной жизни она была весела, жизнерадостна, общительна, и никто не подозревал, что она имеет тягу к такому унылому и мрачному месту.

В тот день, придя из школы, она пообедала, стянула с себя джинсы и толстовку, влезла в спортивный костюм и вытащила с балкона свой старенький велосипед. На руках она снесла его со второго этажа вниз и под взгляды сидящих во дворе пенсионеров взгромоздилась на него и поехала.

— Ба-атюшки! — нараспев сказала одна из бабушек. — Что-то Тамарина Ленка так попра-авилась! Вы только посмотрите на нее!

— И не говори! — подхватила вторая бабуля. — Попа-то на сиденье практически не умещается! Разлапилась со всех сторон и потрясывается на каждой кочке!

— О-о-о! Завели шарманку! — проворчал, сидящий возле них, дедок. — Девка стала просто кровь с молоком! Упругая, здоровьем так и пышет! Да будь я помоложе…

Лена тем временем уже выехала на широкую грунтовую дорогу, уходящую далеко в степь, и понеслась вперед, радуясь свободе и движению. После полдня, проведенных в школе, ей, как всегда, хотелось физических нагрузок. Она не догадывалась, что только что стала объектом для дискуссий среди престарелых граждан двора. Ее всегда все любили. И дома любили, и в школе, и во дворе, а потому она относилась к людям с большим доверием. Все почему-то тянулись к ней, всем она нравилась. Саму себя она воспринимала с долей иронии, но вполне была довольна собой. Даже тот факт, что ее сильное тело немного раздалось в последнее время, нисколько не смущал ее. Она как будто не замечала, что в свои семнадцать лет имеет телосложение вполне созревшей женщины. Широкоплечей, широкобедрой, пышногрудой женщины. В классе девчонки влюблялись, встречались, а на нее парни совсем не обращали внимание. Вернее обращали, но только как на замечательного, очень веселого, шутливого человека, отличающегося на физкультуре своими неординарными достижениями. И ей этого было вполне достаточно. Она с детства гордилась своей мощью. В год она ворочала диваны и кресла, поднимала одной рукой табуретку. Мама и папа почему-то очень радовались, что она у них такая сильная, и Лена невольно сама акцентировала внимание на собственной крепости. Позднее выяснилось, что она бегает быстрее всех в классе, прыгает дальше всех, подтягивается наравне с мальчишками, а ядро метает так далеко, что оно улетает аж за пределы стадиона. Физкультурник с первого класса обратил внимание на ее физические данные, а с третьего взял ее к себе в кружок легкой атлетики.

— Лена, ты прирожденная спортсменка! — не раз говорил он ей. — Тебе обязательно нужно идти после школы на физкультурный факультет.

— Не, я буду в строительный поступать! — к великому разочарованию учителя каждый раз отвечала она. — Я хочу быть маляром-штукатуром. Мне очень нравится красить, клеить обои, заниматься отделкой квартир…

Она знала о чем говорила. Дома вместе с папой она постоянно выполняла мужскую работу. Даже плитку в ванной и туалете сама выкладывала. Отец без ее помощи уже вообще не мог обойтись. Лена чувствовала себя порою вторым мужчиной в доме, несмотря на свои, с некоторых пор, далеко не мужские формы. Может быть, девчонки в классе к ней тянулись из-за того, что она была как бы не совсем девушка, а наполовину парень. У нее даже голос был довольно низкий — этакий женский бас. Крепкая, басовитая, очень простодушная — она притягивала к себе наивных одноклассниц, и именно ей они доверяли все свои девчачьи секреты. Она мирила поссорившихся девушек с их парнями, утешала плачущих и при этом сама всегда была жизнерадостной, наполненной оптимизмом. Несмотря на тишину в собственной личной жизни, она была уверена, что любовь и счастье у нее еще впереди.

За поворотом показались кресты и памятники кладбища, и Лена прибавила скорость. Она чувствовала, как мышцы ног приятно напрягаются. Ветер обдувал ее розовое гладкое красивое личико. Ее фигура взрослой женщины никак не сочеталась с этим миловидным, почти детским лицом. Если не видеть ее тела, а смотреть только на личико, то она казалась совсем юной светленькой девочкой с голубыми глазами и маленьким аккуратным ротиком. Особенно она была похожа на девочку, когда заплетала свои светлые волосы в косу. Ее аккуратная головка и нежно-розовый цвет щечек вызывали к ней трогательные чувства. Особенно у учителей.

Въехав на территорию кладбища, она слезла с велосипеда и повезла его к новым могилам. По пути она читала знакомые надписи на памятниках, вглядывалась в лица на фотографиях. Все ей здесь были уже знакомы, и девушке казалось, что она идет среди очень близких, с большим теплом относящихся к ней людей. В этой части кладбища посаженные маленькие деревца еще не разрослись, и потому эта территория проглядывалась со всех сторон, в отличие от старой, утопающей в зеленом массиве, части.

Лена подошла к белой мраморной скульптуре мужчины в строгом костюме. Мужчина выглядел, как живой. Он стоял, чуть расставив ноги, руки его были опущены, взгляд устремлен вперед. Он не улыбался, не позировал. Он просто стоял, и на его мужественном, чуть приподнятом лице читались воля и решимость. Лена долго смотрела в его худощавое лицо с зачесанными вверх волосами над широким лбом. Интересно, отчего он умер? То и дело она поглядывала на плиту в его ногах, где были написаны даты его рождения и смерти, и при виде этих дат, сердце ее, как и раньше, мучительно екало. Он родился и умер в один и тот же день, а именно 25 сентября. Родился 25 сентября, прожил 40 лет и умер тоже 25 сентября, в день своего рождения. Лена тоже родилась 25 сентября, и именно поэтому ее так влекло к этой могиле. Год назад она приехала сюда вот так же на велике, как сейчас, и увидела на краю кладбища свежую могилу. Как всегда интересующаяся новыми захоронениями, Лена подошла к свежему холму, чтобы узнать, кого тут похоронили и, прочитав надпись на временной табличке, замерла на месте. Нет, имя и фамилия усопшего ей не были знакомы. Это был какой-то Федор Иванович Семенов. Лену заворожили даты рождения и смерти этого человека. Мужчина родился и умер 25 сентября, в день ее рождения, прожив на свете ровно 40 лет. Именно из-за этой даты ее постоянно влекло к этой могиле, и, как только она бывала на кладбище, а она здесь часто бывала, обязательно наведывалась сюда. Ей казалось, что у нее с этим мужчиной существует какая-то связь на энергетическом уровне.

Примерно через месяц после похорон над могилой Федора Ивановича была водружена прекрасная, беломраморная скульптура в полный рост. Федор Иванович оказался красивым мужчиной с мужественными чертами лица. Каждый раз при виде нее Лена думала о том, что родственники умершего очень любили его. Им, наверное, хотелось вернуть его, хотелось, чтоб он был рядом. Они заказали эту копию его живого, чтобы таким образом сохранить его образ, сделать его максимально материальным…

После посещения заветной скульптуры, Лена прошлась немного посреди оград, постояла у могил своих бабушек и дедушек. Кладбище простиралось далеко во все стороны, и Лена то и дело окидывала взором его скорбное пространство. Она не чувствовала никакой печали и тяжести на душе. Наоборот, именно здесь, среди крестов и памятников, она больше всего отдыхала душой. Ей очень нравилось бродить меж оград, читать надписи, рассматривать фотографии умерших. Усопшие как будто влекли ее в какой-то свой неведомый, таинственный мир. Они уже перешли заветную черту и знают истину, а живые пока что находятся в неведении. Лена испытывала уважение, преклонение перед теми, кто умер. Она завидовала им, потому что они были уже ТАМ, в настоящем мире, а она и все живущие пока еще оставались здесь, во временном, иллюзорном мире. Почти каждый день после школы она отправлялась сюда, будто увлекаемая какой-то силой. Она полюбила кладбище еще с детсадовского возраста, когда вместе с родителями ходила сюда на могилки умерших родственников. От их поселка кладбище располагалось примерно в трех километрах. Шли они к нему по степи, и отец часто нес Лену на руках, потому что ее маленькие ноги уставали много ходить. В небе над ними заливались жаворонки, по огромному небу плыли облака, а в траве звенели кузнечики. Иногда они даже видели зайцев, а бывало, что и лисицу встретят. Лене нравилось все это раздолье, нравилось подставлять лицо ветру и солнцу, но больше всего ей нравилось смотреть вперед, на приближающиеся кресты, ограды и памятники кладбища. Ее сердце почему-то радостно ныло, и казалось, что они идут не к мрачному месту смерти, а к месту надежды, к месту какой-то невероятной встречи, идут к черте, за которой безмолвная, глубокая тишина.

На кладбище меж могил всегда была очень высокая трава. Маленькая Лена утопала в ней с головой, и пока родители прибирали могилки, она бродила, раздвигая заросли бурьяна возле соседних оград, разглядывала яркие искусственные цветы на венках, с любопытством смотрела на фотографии. Никогда ей не было тут страшно. Она еще в детстве уловила здешний непередаваемый покой и упивалась этим тихим, светлым умиротворением. Безответность людей, лежащих под землей, утешала ее.

Когда она стала подростком, то обнаружила, что и для ее друзей и подруг кладбище также является самым интересным местом в округе. То пешком, а то на велосипедах они отправлялись сюда, чтобы потом бродить здесь меж оград и смотреть на фотографии тех, кого уже нет на земле. Это место на самом верху огромного холма влекло их своей таинственностью. Отсюда был прекрасный вид на сельскохозяйственные поля, пруды, соседние села и леса. Лена обожала это место и радовалась, что и друзей, так же, как и ее тянет сюда. Она чувствовала тут что-то святое и мрачное одновременно. Ее душу охватывала светлая тоска из-за неотвратимости смерти, но тихий покой этого места умиротворял.

Это было большое кладбище. Здесь хоронили людей не только с окрестных сел, но и из города. Железные и деревянные кресты соседствовали с огромными мраморными памятниками, на которых были выгравированы большие портреты. Особо богатые родственники заказывали для своих умерших целые скульптуры. Это были настоящие произведения искусства. Одному артисту театра, умершему в 42 года, родственники и поклонники воздвигли скульптуру в виде сидящего задумчиво человека за столом. Человек подпирал щеку и вдохновенно смотрел вдаль, как будто обдумывая что-то великое. Все это было сделано из черного мрамора и располагалось на целой площадке из мраморных черных плит. Еще один примечательный памятник был воздвигнут погибшему в горячей точке офицеру. Памятник этот был в виде черной мраморной плиты, на которой в полный рост был изображен красивый мужчина в военной парадной форме. Была еще здесь скульптура шестнадцатилетнему мальчику, тоже сделанная в полный рост. Мальчик этот умер от ножевого ранения. Его пырнули хулиганы. Просто так пырнули, ни за что. Он шел с друзьями, и вдруг ему в спину воткнули нож. Родители несчастного первое время часто приезжали к нему на могилу, но потом стали показываться здесь реже, а через несколько лет совсем перестали ходить сюда, и могила вместе со скульптурой поросла травой.

Пройдясь по кладбищу, Лена села на велосипед и поехала обратно. Как всегда, на обратном пути она любовалась видом своего родного поселка издали. Он лежал в низине, окруженной сельхоз полями, и выглядел очень красиво. Среди двухэтажных домов и частных домиков выделялось большое здание школы, был виден стадион, детский садик. Чуть поодаль от поселка располагался элеватор, тянулись большие гаражи для сельскохозяйственных машин.

Подъехав к своему дому, она снова увидела во дворе пенсионеров. Старики и старушки сидели на двух параллельных лавочках под раскидистым тополем.

— Здрасте! — бодро поздоровалась с ними Лена. Кажется, она с ними уже третий раз здоровается сегодня… Ну ничего! Она улыбнулась на их неприветливые кивки и, взяв велосипед под мышку, вошла вглубь подъезда.

Вечером, когда она сидела за уроками и ела при этом пирог с мясной начинкой, вернулись с работы ее родители.

— Опять ест! — воскликнула мама, когда Лена жуя, вместе с куском пирога в руке, выглянула из комнаты. — Сколько можно жрать?! Все ест и ест, и ест и ест!

— Молодая, вот и ест! — заступился за дочку папа. — В ее возрасте все становятся прожорливыми.

— Куда ей прожорливой-то становиться? Ей семнадцать, а весит как сорокалетняя!

— Хорошо, что не как шестидесятилетняя, — пошутил папа, окинув взглядом полную фигуру своей уже пожилой жены. — А то бы я вас путал!

— Мне кажется, что она меня уже скоро обгонит! А ну-ка, прекрати постоянно жевать! — увидев, что дочь продолжает как ни в чем не бывало есть пирог, воскликнула мама.

— Но во мне же не так уж и много веса! — не желая расставаться с пирогом, воскликнула Лена. — Всего шестьдесят пять килограммов! И что я сделаю, если мне постоянно хочется жрать!

— Ну так салатики жри! Супчики, кашку! Чего ты вечно на пироги и сладости налегаешь?

— А зачем тогда ты постоянно печешь эти пироги и конфетки всякие покупаешь?

— Но и супы я тоже варю! Только ты их не ешь. Смотри! Такую, как ты замуж-то никто не возьмет! Всем нужны худенькие и стройненькие девушки! Я, например, в твоем возрасте была очень худенькой. Вот папа может подтвердить!

— Послушай, а что это ты ни с того ни с сего накинулась на нее? — удивленно воскликнул папа. При одном взгляде на его плечистую фигуру и голубоглазое круглое лицо, сразу было видно, что Лена внешне похожа именно на него.

— Я давно уже смотрю на нее, и мне не нравится, что она у нас какая-то здоровенная стала!

— Разве я здоровенная? — обиженно вскинула брови Лена. — Я на физре стою в середине шеренги…

— Я имею ввиду в ширину! — нетерпеливо сказала мама. — А сегодня я в обед домой приходила за паспортом, а соседи во дворе мне и говорят: «А твоя Лена только что на велосипеде поехала куда-то! Что-то она поправилась у тебя! Попа на сиденье разлапилась и аж свешивается по бокам и трясется на каждой кочке!»

Лена от таких слов матери поперхнулась и начала отчаянно кашлять. Лицо ее побагровело, а родители перепугались, что она у них на глазах задохнется. Отец начал больно стучать ей по спине, но девушке показалось, что этим он делает только хуже и отошла от него.

— Вот, что значит жрать! — заявила мама, как только Лена продышалась. — На вот попей водички!

Лена отпила воды из стакана, и положила недоеденный кусок пирога на тарелку.

— Итак, решено! — она поочередно посмотрела на своих уже далеко немолодых родителей. — С этого дня я сажусь на диету!

Мама с папой переглянулись.

— Ты просто вечером после шести ничего не ешь, — посоветовала мама. — А то вечно перед сном как нажрешься…

— И конфетки одну за другой не лопай! — вставил свое слово папа.

— Оооой… — Лена тяжко вздохнула и ретировалась в свою комнату.

С того дня она стала ограничивать себя в еде. Перестала завтракать и ужинать, а в обед ела только суп, да и тот без хлеба. Ее розовое личико побледнело, осунулось, а вот килограммы уходили очень медленно.

— Везет вам девчонки! — сказала она через несколько дней воздержания подругам, уплетающим на большой перемене пирожки и булочки. — Едите все подряд и не толстеете, а я чуть-чуть поем и сразу жирная становлюсь.

— Да ты ж наша хорошая! — девчонки тут же окружили ее, сидящую за партой. — Зачем тебе быть худой? Ты и так нормальная! Такая вся, уютная, теплая, как печка! И ты не выглядишь толстой. Правда! Ты просто сильная. Сейчас ты похудела и сразу стала какой-то бледной, усталой… Может, будешь пирожок? А? Съешь! — они совали ей пирожки и булочки, но Лена стойко отказывалась от них.

— Толстую меня никто не полюбит! На вас на всех парни заглядываются, многие из вас уже встречаться начали, а на меня никто не смотрит! Кому нужна девушка с комплекцией взрослой тетки? А я, может, тоже любви хочу!

— На меня тоже парни не смотрят, хоть я и худая! — воскликнула рябая от веснушек Вика Перова.

— И на меня тоже!

— И на меня! — раздались жалобные восклицания со всех сторон.

Лена только головой крутила, глядя то на одну девчонку, то на другую. На всех переменах она постоянно была в окружении подруг. Причем не только скромниц, но и уверенных в себе красавиц, у которых с парнями не было никаких проблем — все тянулись к добродушной и открытой Лене.

— На дискотеку в клуб ходите почаще, и будут вам парни! — звучным голосом сказала Катюха, известная тусовщица. — Откуда у вас возьмутся женихи, если вы все по домам сидите?!

— А я боюсь туда ходить! — сморщила веснушчатый носик Вика. — Парни там пьяные — хорошие туда не ходят!

Девчонки одобрительно загалдели:

— Из девчонок там одни малолетки! Мы с вами, девочки, уже старые туда ходить!

— Точно! Туда моя младшая сестра бегает, а ей всего четырнадцать!

— Какие малолетки?! Вы чего?! — Катюха возмущенно оглядела всех. — Да туда девахи уже за двадцать ходят, а парням некоторым уже под тридцатник!

В класс со звонком вошел учитель, и все тут же отхлынули от Лены и расселись по своим местам. За парту рядом с Леной тут же уселся Мишка Попов — глуповатый, тощий парень, списывающий у нее все подряд.

— Мишка, глянь на меня! — торкнула она его в костлявый бок.

Парень повернул к ней треугольное лицо, с торчащими на голове русыми вихрами.

— Как ты думаешь, я сильно толстая?

Мишка хлопнул прямыми ресницами и сделал удивленные глаза.

— Ты бы смог в меня влюбиться? — Лена серьезно смотрела на него.

Парень замычал и немного отстранился от нее.

— Да успокойся! Я не собираюсь домогаться тебя, — она отвернулась от него, но Мишка продолжал смотреть на нее.

— Смотри на учителя! — сквозь зубы бросила она ему, и тот наконец-то отвернулся.

Учитель тем временем начал рассказывать новую тему по истории. У Лены с историей всегда были проблемы. Она старалась вслушиваться в слова учителя, но ничего не понимала из того, что он говорил. Больно уж заумно, по написанному он излагал факты. Лена смотрела на преподавателя, а в голове ее звучали слова, сказанные ей недавно матерью: «Такую, как ты замуж-то никто не возьмет! Всем нужны худенькие и стройненькие девушки!»

«А вдруг я, правда, замуж никогда не выйду и буду, как наша тетя Лолита?» — подумала она. Ее тетке на тот момент было уже шестьдесят семь лет, и все эти годы она прожила без мужа. Жила долго с мамой, бабушкой Лены, но бабушка три года назад умерла, и с тех пор тетя Лолита осталась совсем одна. Вообще, Лена гордилась своей теткой. В свои неполные семьдесят она выглядела на пятьдесят. Подвижная, с легкой походкой женщина (ее никто даже не думал называть бабушкой), она интересовалась в жизни многими вещами. Глаза ее горели, а желание жить и получать при этом удовольствие до сих пор были ей присущи. Лена со слов бабушки знала, что тетя Лолита в молодости очень комплексовала по поводу своего одиночества. Люди хоть и не со зла, но постоянно как будто специально обращали внимание на ее незамужнее состояние. То спрашивали ее, не вышла ли она замуж, то нечаянно упомянув какую-нибудь старую деву, с опаской смотрели на нее, чувствуя смущение от того, что она ведь тоже старая дева. Но на самом деле тетя Лолита не была старой девой. Среди родственников ходили слухи, что лет в тридцать у нее был любовник. Он был женат, и потому долго их отношения не продлились. Из случайных разговоров матери с еще живой бабушкой, Лена поняла, что тете Лолите трудно было одной. Тетка хотела иметь мужа и семью, так как была обычной женщиной, но ничего у нее не получилось. Желание любви было, а мужчины не было. Она долго надеялась на какую-то чудесную встречу, но такая встреча так и не состоялась. Это было для нее большим разочарованием. Все женщины хотят любви и ласки, хотят рядом иметь понимающего, поддерживающего во всем мужчину-друга. И тетя Лолита, так же как и все, мечтала обо всем этом.

Как-то Лена рассказала тетке, что обожает ходить на кладбище, и тетя Лолита удивилась этому. Она начала вспоминать, как в детстве мама часто брала их с сестрой на кладбище, где был похоронен их братишка, умерший в возрасте года и восьми месяцев еще до рождения Лолиты. Мама плакала на его могиле, а Лолита в это время подходила к соседней оградке, где был похоронен незнакомый мужчина, и читала надпись на памятнике: «Покойся с миром, любимый муж». Ее младшая сестра Тома в это время тихо сидела на скамеечке у могилки брата, а Лолита стояла у этой ограды и многократно перечитывала завораживающую ее надпись: «Покойся с миром, любимый муж». Ее живое воображение подростка рисовало ей несчастную женщину, похоронившую дорогого ей человека. Эта женщина, наверное, была очень счастлива со своим мужчиной, но пришла смерть и забрала его у нее… Сердце Лолиты сжималось в тоске. Она тут же представляла свою собственную жизнь. Вот она вырастает и встречает парня, с которым сначала дружит, потом между ними появляется любовь. Они женятся, живут счастливо лет двадцать, а потом он умирает. И все. Ни друга тебе, ни мужа, ни счастья, ни любви — одно одинокое одиночество до конца жизни… Она оглядывала огромное кладбище и удивлялась, сколько людей уже похоронено здесь. Огромное количество людей. Но так не должно быть! Ее юная душа всеми силами была против смерти. Она чувствовала, что смерти вообще не должно быть, что смерть — это что-то противоестественное. Несмотря на ранимость и впечатлительность, она все же имела в себе стержень и относилась к самой себе, как к человеку, имеющему полное право жить. У нее всегда была эта уверенность внутри, что она должна жить. Иногда по молодости она спрашивала себя: ради кого и чего она живет? У нее ведь не было ни мужа, ни детей. Но этот вопрос звучал в ней слабо, потому что она всегда ощущала в себе право на жизнь, несмотря на свое одинокое существование.

«Да, я тоже всегда чувствовала в себе право на жизнь, чувствовала, что должна жить, но быть всю жизнь одинокой, как тетя Лолита я не хочу!» — размышляла Лена, глядя на учителя. Она прекрасно помнила, как еще совсем недавно, может быть года два назад, ее позиция на этот счет была совсем иной. Девушка была уверена, что будет жить всю жизнь так, как прожила ее незамужняя тетка — без мужа, и будет жить только для себя. И позиция мамы по этому поводу очень способствовала такому решению. Мама всегда завидовала своей сестре.

— Как тебе хорошо! — не раз говорила она тете Лолите. — Ты живешь для себя, ездишь в экскурсионные поездки, три раза в неделю занимаешься гимнастикой — это же все очень интересно! А у меня одни заботы.

Тетя Лолита на ее слова ничего не отвечала, и Лена думала, что тетка вполне согласна с ее матерью, и даже не догадывалась, что та была совсем другого мнения по этому поводу. Да, Лолита жила для себя, но если бы у нее был выбор, то она все же выбрала бы семейную жизнь. Однако она не пыталась это донести ни до Тамары, ни до других людей. Все, имеющие семью, никогда не поймут, что чувствует одинокий человек. И вообще, ей не хотелось никому говорить о своем одиночестве. Немногословная, она по жизни больше была наблюдателем, чем участником. Да, она ездила в экскурсионные поездки, да, занималась аэробикой, ходила в бассейн, на работе была на хорошем счету, но все же при этом была как будто бы в стороне от жизни. В поездках по разным городам она узнавала много нового, но ее собственная жизнь всегда была замершей. Если бы только ее сестра Тамара знала, как ей бывает тоскливо от того, что рядом нет близкого человека! Лолита постоянно чувствовала себя так, как будто она ищет этого человека, ждет его. Когда у нее на работе появлялся новый мужчина, она украдкой сразу оценивала его — подходит он ей или нет, женат он или свободен. Если мужчина подходил ей по всем статьям, она очень разочаровывалась, когда тот игнорировал ее. Еще совсем молоденькой она очень жалела, что их старший брат умер в младенческом возрасте. Если бы он выжил, то вырос бы, и у него были бы друзья, и тогда, возможно, в нее влюбился бы какой-нибудь его друг. Однако Лолита, несмотря на вечное ожидание любви, не выглядела унылой и ждущей. Говорят, женщины без секса становятся раздражительными, стервозными, рано стареют, но Лолита на собственном примере доказала обратное. Она всегда была уравновешенной, а лицо ее практически не имело морщин — его портили только похожие на оспины шрамы, оставшиеся после юношеских прыщей.

— Лолиточка выглядит моложе меня! — не раз говорила Тамара.

— Да брось ты! — отмахивалась Лолита, но глаза ее при этом сияли.

Лена не знала о том, что чувствует ее тетя, о чем думает. Ей казалось всегда, что тетка вполне довольна своей жизнью, и только лет с пятнадцати, а может быть даже чуть раньше стала замечать, что тетя Лолита какая-то не такая… Странная? Нет, она не была странной, но она была другой…

«Одинокая! — нашла для нее определение Лена, встретившись с серьезным взглядом учителя. — Тетя Лолита — одинокая женщина!»

Лена сразу же поняла почему, несмотря на видимое довольство тети, всегда чувствовала какую-то исходящую от нее неловкость. Какая-то вся она не такая была… Вот ее мама такая, а с тетей Лолитой как будто все было не так.

«Не, я так не хочу! — думала Лена, очень внимательно глядя при этом на учителя, который то и дело встречаясь с ее сосредоточенным взглядом, думал, что она слушает его. — У меня будет муж, дети, и я буду очень счастлива. И я все сделаю, чтоб похудеть! Да, да! Я все сделаю для этого!»

— Девочки, все! Я решила! — заявила она на перемене, обступившим ее в коридоре одноклассницам. — У меня будет муж, и у нас с ним родятся дети! Надо только похудеть, конечно… Но я похудею!

Девчонки на минуту умолкли, а потом загалдели, стали смеяться, теребить ее.

— Ты такая смешная!

— А почему ты об этом заговорила?

— У тебя уже есть кто-то на примете?

— Пока нет! — Лена обвела взглядом подруг. — Но будет!

В середине октября резко похолодало, и Лена порадовалась этому. Ей пришлось ходить в куртке, под которой не видно было ее пышной попы. Особенно это радовало девушку при езде на велосипеде. Похудеть у Лены никак не получалось. Она постоянно срывалась, ела по ночам, потом снова морила себя голодом и опять срывалась… Это ее очень удручало.

— Ты и так красивая! — уверяли ее подруги, но Лена им не верила.

— А знаешь, — как-то сказала ей тихая Ирина, — с твоим характером тебе не надо стремиться быть худой. Такие как ты одни никогда не остаются. Ты общительная, не боишься открываться людям — ты очень притягательный человек. К тебе все тянутся — и девчонки и парни.

— Парни ко мне по-дружески тянутся, — возразила Лена.

— Это тебе так только кажется. Просто в твоем окружении пока не было подходящего парня, которому бы ты понравилась.

— Да? Спасибо тебе, Ира. Умеешь обнадежить. Я тебе за это желаю большой-пребольшой любви!

— Я тебе тоже!

А в конце октября к ним в класс пришел новенький. Был урок геометрии, все глядели на доску и вникали в объяснения учителя. Дверь вдруг открылась, и в класс вошел пожилой и сухощавый директор, следом за которым шел парень в строгом сером костюме. Ученики начали дружно подниматься, но директор рукой остановил их.

— Вот, познакомьтесь! Это ваш новый товарищ! Зовут его Вадик Синицын.

Все с любопытством глядели на высокого стройного парня, с зачесанными вверх светлыми волосами над широким лбом, а Лена как только взглянула на него, так ее сразу словно жаром обдало. Новенький был очень похож на скульптуру Федора Ивановича с кладбища! Одно и тоже телосложение, лицо, тот же волевой взгляд, зачесанные вверх волосы… Только новенький был гораздо моложе мужчины, запечатленного в скульптуре. Может быть, Вадик и умерший Федор Иванович родственники? Но у них разные фамилии… Нет, наверное, ей просто кажется, что они похожи. Это просто воображение…

Вадик оказался очень умным парнем. Он хорошо учился, а главное, что вообще сразило Лену — на физкультуре ему не было равных. Общительный, веселый парень быстро влился в их класс, но предпочитал больше общаться с парнями, хотя и девушек не избегал. Лена не могла ничего с собой поделать и по своей душевной простоте постоянно пялилась на него. Другие девчонки и вида не показывали, что этот парень им нравится, Лена же была вся как на ладони. Вадик быстро понял, что эта веселая пышнотелая девица влюбилась в него, но никак не реагировал на это. Для Лены же начались месяцы страданий. Она очень мучилась. Страдала не на шутку. Из общительной и веселой девушки она превратилась в молчаливую, задумчивую особу. Ее одноклассницы догадывались, что с ней происходит, хотя она им ничего не рассказывала. Красноречивые взгляды Лены на Вадика говорили сами за себя.

Чтобы обрести хоть какое-то душевное равновесие, она стала ездить на кладбище каждый день. Ненадолго задерживалась у оград своих бабушек и дедушек и отправлялась дальше, к заветной скульптуре неизвестного ей Федора Ивановича. Ее влекли сюда уже не только даты рождения и смерти покойного, а сам мужчина. Федор Иванович и Вадик, действительно, были похожи, и возле скульптуры умершего Лене казалось, что она находится рядом с Вадиком.

Однажды, уже зимой, она приехала сюда на лыжах и еще издали увидела, что у полюбившейся ей скульптуры стоят какие-то люди. Это была пожилая пара. Лена, остановившись поодаль, осторожно наблюдала за ними. Ей было неприятно, что они пришли сюда. Скульптура Федора Ивановича уже стала как будто ее достоянием, ее собственностью, в которой она видела не только умершего, но и Вадика.

Женщина и мужчина возложили живые цветы на могилу и, еще немного постояв, понуро пошли прочь. Когда они скрылись за поворотом, Лена тут же подошла к «своей» скульптуре и посмотрела на нее свежим взглядом. Ей показалось, что лицо мужчины улыбается ей, и она успокоилась. Однако сегодня он не напоминал ей Вадика. Это был не Вадик, это был совершенно посторонний человек, о жизни которого она не имела никакого понятия. Знала только, что он, как и она родился 25 сентября, прожил 40 лет, и умер тоже 25 сентября.

— Если мне суждено прожить так же мало, как вам, то мне нужно спешить! — впервые обратилась она к скульптуре. — Мне нужно скорее, что-то делать, любить, творить, а я ничего не делаю! Вдруг я не успею? Хотя у меня в запасе еще двадцать три года. Это больше, чем я прожила. Это много. Зря я паникую… Да… И это вы прожили всего сорок лет, а я, возможно, проживу гораздо больше. Моя мама родила меня в сорок три года. Она была старше вас. Папе в это время было сорок пять. Сейчас они уже пожилые. Я тоже буду жить долго, и я все успею…

Волевое лицо скульптуры смотрело прямо перед собой. Интересно, а сам Федор Иванович успел сделать что-то в жизни за свои сорок лет? Был ли он счастлив со своей женой? Имел ли детей? Может быть, он был каким-нибудь деятелем или ученым? Вон у него какое волевое лицо… Для самой Лены счастье в последнее время виделось лишь в любви. Не в личных достижениях, ни в профессии, а только в любви. Из-за такого настроя она часто думала о тете Лолите, прожившей всю жизнь без мужа, а значит и без любви и счастья. И сейчас Лене пришло на ум, что тетка за свои шестьдесят семь лет вообще ничего не успела. Просто прожила годы, истратила их на что-то второстепенное, но главного так и не достигла. Всегда была чем-то увлечена, всегда находила что-то интересное для себя, жила с горящими глазами, ходила на танцы, пела в хоре, путешествовала по городам…

«Нет, это не жизнь… — думала сейчас Лена о тете. — Танцы, походы, путешествия, хор — это все отвлекающие маневры, чтобы не страдать от одиночества. Жизнь, это когда ты любишь и живешь ради кого-то, когда ты смотришь в глаза любимому и находишь в них целый мир, когда держишь на руках собственное дитя и радуешься на него… Жить надо ради чего-то или кого-то, а не просто так, ради собственного существования. И даже если ты ничего не добился, но у тебя есть любимый человек — ты живешь не зря».

— Знаете, Федор Иванович, — сказала она, заглядывая скульптуре в глаза. — Сколько бы я не прожила, я хочу, чтоб мое время жизни все было отдано любви и счастью, и как только счастье иссякнет, я хочу умереть. Мне не хочется жить отвлекающими маневрами долгие-долгие годы. Я согласна прожить всего сорок лет, но только пусть эти годы будут наполнены счастьем, любовью и чем-то высоким, как полет птицы…

С кладбища она возвращалась с успокоенной душой. Ей казалось, что сегодня она подписала контракт на очень счастливую, пусть и короткую жизнь.

Как только Вадик получил диплом, родители подарили ему обещанную квартиру.

— Ну так что? Пойдем в ЗАГС? — стал он теребить Лену.

— Вадик, у меня с папой такое творится… Какой ЗАГС? Давай немного подождем…

— Опять ждать! Ну давай хотя бы просто вместе жить. Просто переезжай ко мне и все.

— А папа? Как я буду маме помогать ухаживать за ним, если перееду к тебе?

— Ну, будешь по вечерам к ним приходить. Придешь, поможешь и уйдешь.

Лена подумала, что так, действительно, можно сделать.

— Хорошо, я перееду к тебе, — согласилась она. — Но нам с тобой сначала надо найти работу.

— Конечно. Мне кажется, с этим проблем никаких не будет.

Однако ей не суждено было искать работу. В тот же день, вернувшись домой, она застала маму скрюченной пополам в кресле возле папы. Бедной женщине вступило в спину.

— Мама! Что случилось?!

— Леночка, Солнышко, теперь тебе придется ухаживать за папой… А мне давай вызывай скорую… Скрутило меня, как видишь… Давно уже спина меня беспокоила, а сегодня совсем вступило. Ни согнуться, ни разогнуться не могу.

Маму увезли в больницу, и Лена осталась один на один с папой. Он лежал и спокойно смотрел на нее. Лена помнила последний наказ матери поменять под ним пеленку. Но как это сделать, чтобы не увидеть ничего лишнего?

— Сейчас, папа, я руки помою, переоденусь и все-все сделаю! — пообещала она не сводящему с нее глаз папе и выскочила из комнаты. Она вымыла руки, потом сняла с себя открытое летнее платье (после выпускного она стала постоянно носить платья, в которых выглядела очень привлекательно), надела домашний халатик и, выдохнув напоследок, отправилась к больному.

— Я сделаю для тебя все-все! — снова пообещала она отцу. — И с мамой все будет в порядке. Ты не волнуйся… Не бойся… — больше утешая себя, а не его, добавила она и приподняв одеяло, не глядя, потрогала под ним рукой. Да, папа, действительно, был мокрый.

— Сейчас я тебе все поменяю, и ты будешь лежать чистый, сухой… — девушке удалось вытащить из-под папы мокрую пеленку, бросить ее на пол и при этом не увидеть ничего лишнего. Теперь больного нужно было протереть влажными салфетками… Снова она полезла к отцу под одеяло, ужасаясь, когда ее пальцы касались голой плоти несчастного. Так, половина дела сделана. Теперь нужно только подложить под него сухую пеленку. И вот тут Лене не удалось все это проделать под одеялом. Немного помучившись, несколько раз приподняв папу под одеялом, она поняла, что у нее ничего не получается. Отвернувшись в сторону, она отбросила одеяло к стене, и без него легко и быстро просунула под папу сухую пеленку. Папа наконец-то лежал на сухом. Однако Лена, как ни сопротивлялась, все же увидела то, чего она так боялась. Она даже запах уловила. Запах мочи, к которому примешивался уже знакомый ей запах мужчины.

«Он пахнет, как Вадик!» — удивленно подумала она. Папа для нее всегда был лишь папой, никогда в жизни она не думала о нем, как о мужчине. Лена почувствовала замешательство и потянулась к стене за одеялом, чтобы поскорее укрыть папу, но вдруг заметила, как член отца немного приподнялся. Она тут же посмотрела больному в лицо и увидела, что глаза отца глядят ей в вырез халата, откуда вываливалась ее упругая грудь. Быстро накинув одеяло на больного, она подняла с пола брошенную мокрую пеленку и поскорее выскочила из комнаты.

Ей казалось, что только что она подверглась немыслимому унижению, моральному насилию. Ей было плохо, как никогда. Ну почему мама заболела? Лена зашла в ванную и разрыдалась. Как она теперь после всего этого будет подходить к папе? Как она вообще посмотрит ему в глаза? Если бы Вадик сейчас заболел, то она спокойно бы мыла его и меняла ему пеленки — это было бы нормально и естественно для нее, но папа… Видеть его в таком виде, заметить, как он смотрит на ее грудь… Этого просто не должно было случиться! Часа два она не решалась подойти к отцу. Крутилась на кухне, прибиралась, оттягивая время, но ведь папу нужно было кормить… Прежде чем зайти к больному, она застегнула молнию халата до самой шеи, чтобы больше ничего у нее не было видно, а когда зашла к папе, то увидела, что он мирно спит. Просто спит и все, и ничего страшного в нем не было. С тарелкой в руках она опустилась на стоящий в изголовье кровати скрипучий стул. Папа тут же проснулся. Слабый, больной, обездвиженный человек — он смотрел на нее в ожидании, и во взгляде его не было ничего угрожающего.

Лена пересела к нему на край кровати и стала кормить его с ложечки. Язык отца, его губы не слушались. Он с трудом глотал и требовалось терпение, чтобы подождать, пока он проглотит пюреобразную жижу, которой она его кормила. Сердце девушки наполнилось жалостью. Снова она видела в папе лишь несчастного человека, не способного обслужить себя. Однако, когда больному снова пришлось менять пеленку, она опять проделала это с колоссальным внутреннем сопротивлением, чувствуя внутри себя сильнейший протест. Ей потом много раз приходилось менять пеленки, но она до конца так и не привыкла к этому, не смирилась.

Лена очень ждала возвращения мамы из больницы. Уход за парализованным отцом давался ей очень тяжело. Ее спасали только ежедневные приходы Вадика по вечерам. Она рассказывала ему о всех своих переживаний и он поддерживал ее. Даже о том, как она меняла отцу пеленки поведала ему.

— Дааа… — удрученно покачал он головой после ее рассказа. — Скорей бы твоя мама вернулась…

— Не представляешь, как я этого жду!

Но вернувшаяся мама сразу поставила Лену перед фактом: из-за больной спины она не сможет ухаживать за папой.

— Доченька, детка, ну что ж тут поделаешь? Я сама хотела бы ухаживать за ним, но видишь, как получилось… Ты молодая, сильная. Ты и наклониться можешь, и перевернуть папу, и приподнять, а я не могу так… Есть риск, что я снова сорву себе спину.

Лена была в отчаянии. Перед мамой она, конечно, вида не показывала, крепилась, но в душе ощущала себя так, как будто ей на плечи положили неподъемную, пригибающую ее к земле ношу. Вадик впал в уныние.

— А может вам сиделку нанять? — с надеждой предложил он. — Это стало бы спасением для нас. Мы с тобой могли бы пожениться, и папа твой был бы под присмотром.

Лену его слова воодушевили, но мама быстро охладила ее.

— Ну как же мы папу доверим чужому человеку? Да и дорого это… Мы не потянем сиделку. И разве тебе так уж тяжело ухаживать за ним?

Девушка не нашлась, что ответить. Ей вдруг вспомнилось, как о ней, еще маленькой, мама и папа часто говорили, что она в старости будет их дохаживать:

— Наташа у нас уже взрослая, у нее своя жизнь, а Леночка будет нам в старости утешением и, когда мы совсем одряхлеем, станет нас дохаживать.

Кажется, этот момент для нее настал. Лена чувствовала, как вся ее душа сопротивляется этому. Ей было очень жаль папу, но ее каждый раз охватывало отчаяние, когда она подходила к нему. С завистью она смотрела на маму, уходящую по утрам на работу и оставляющую ее один на один с лежащим отцом. Ее очень удручало, что положение больного вообще никак не меняется ни в лучшую, ни в худшую сторону. Он просто лежал, ел, оправлял свои физиологические потребности и смотрел на ухаживающую за ним Лену серьезными, понимающими глазами. Девушку очень смущал этот вполне осмысленный взгляд. Отец все понимал. Он лежал немощный, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, не мог сказать ни слова и лишь только его глаза говорили, что он в полном сознании.

Прошел месяц, потом второй, третий, минул год. Папа все так же лежал, а Лена продолжала за ним ухаживать. Вадик сначала заходил к ней почти каждый день, потом визиты его стали реже, и вот уже несколько недель, как она не видела его. В последний раз он пришел к ней, как всегда после работы, за час до возвращения мамы. Лена в это время кормила папу. За этот год она полностью прониклась положением отца, слилась с ним в одно существо. Она жила его чувствами, его немощью, его постепенным угасанием и была с ним как будто в одной связке.

Услышав звонок в дверь, она посмотрела в глаза отца. Тот неуклюже ворочал напряженным, непослушным языком, пытаясь продвинуть пищу к глотке и, как всегда, смотрел на нее умным взором.

— Кто-то пришел, — спокойно сказала она. — Ты полежи пока, а я пойду посмотрю, кто это там.

Она отложила тарелочку на стол и пошла открывать дверь. За порогом стоял Вадик.

— Ленка! — красивый, здоровый и радостный он вошел в квартиру и сразу же обнял ее. — Я так соскучился!

Лена на мгновение замерла в его руках, но внутри себя она не чувствовал никакой отдачи. Вадик казался ей далеким от того мира, в котором она пребывала. Он совершенно не знает, что с ней тут происходит.

— Я там папу кормлю, — отпрянула она от него, пытаясь улыбнуться. — Подождешь в моей комнате?

— Подожду…

Лена заметила, как его радость несколько померкла. Она вернулась к папе и снова приступила к кормлению. Папа ел, а она думала о Вадике. И вот последняя ложка съедена, можно идти. Но папа вдруг издал характерный звук, и комната наполнилась вонью.

— Ну что такое? — Лена нетерпеливо посмотрела на него, но почувствовав отвратительный запах, все поняла. — Папа!

Она отбросила в сторону одеяло, торопясь, приподняла таз отца быстро вытянула из-под него грязную пеленку тут же обтерла его салфетками и положила под него сухую пеленку. Но только она собралась выйти из комнаты, как папа вдруг недовольно замычал.

— Я сейчас вернусь! — сказала она, однако напоследок пощупала под ним и возмущенно глянула на него. — Ты мокрый!

Обычно к таким папиным сюрпризам она относилась спокойно, но сейчас ее ждал Вадик…

— Полежи так, хорошо? Я быстро! — она выскочила из комнаты и понеслась в ванную, чтобы вымыть руки.

Вадик сидел на диване, уткнувшись в экран телефона.

— Как ты долго! — он поднялся ей навстречу, притянул к себе и приник губами к ее губам. — Я так больше не могу! Не могу без тебя! — едва отрываясь от нее, проговорил он. — Когда все это закончится? Через год, два?

У Лены от отчаяния навернулись слезы на глаза.

— Ну ладно… Не надо… — заметив ее расстройство, он прижал ее голову к своей груди.

— Скоро мама придет, — напомнила ему Лена.

— Ты думаешь мы не успеем?

— Не знаю…

Вадик торопливо стал стаскивать с себя одежду, Лена тоже. Они кинулись друг к другу в объятия… Но Лена не могла отдаться страсти полностью, как раньше. Все мысли ее были об отце. Лежит он там сейчас на мокрой пеленке и ему противно… Вадик быстро достиг пика, и Лена с облегчением освободилась от него и принялась одеваться.

— А ты чего лежишь? Мама сейчас придет! — воскликнула она, заметив его разочарованный взгляд. — Не хватало, чтоб она тебя голым застала!

Вадик нехотя стал одеваться. Лена прекрасно видела, что парень недоволен тем, как у них теперь все проходит, и ей было нестерпимо больно от этого. Ее снова охватило отчаяние, показалось, что папино лежание будет бесконечным.

Уходя, Вадик столкнулся в дверях с пришедшей с работы матерью. Женщина недовольно окинула его взглядом, а Лене показалось, что мать догадывается, чем они тут занимаются в ее отсутствие…

С того времени парень больше не приходил к ней. Лена прекрасно понимала его, но ее чувства по отношению к нему притупились. У нее вообще притупились все чувства и ощущения. Единственное, что для нее было важным — это больной папа. Она кормила его по часам, проветривала ему комнату, переворачивала его на бок, чтоб у него не было пролежней, меняла под ним пеленки. Она научилась определять по издаваемому им мычанию, что он хочет, что его беспокоит. На свою внешность она мало обращала внимания, а чтобы не тратить времени на свою косу, она остригла волосы и ходила теперь с короткой стрижкой.

Прошел еще один год, потом еще два. В общей сложности отец лежал чуть больше четырех лет и в последнее время был совсем слаб. Его тело напоминало мощи. Он почти все время спал, и потихонечку таял. Лена понимала, что он умирает и умирала вместе с ним. Мама тоже сильно сдала за последнее время. Она хоть и ходила на работу, отвлекалась там, но все ее мысли были связаны с умирающим мужем.

Вадик же года через два после того, как Лена стала ухаживать за отцом, женился на какой-то городской девушке. Лене эта новость принесла мучительную боль. Она любила Вадика, но понимала его. Разве он должен был отказываться от жизни ради нее? Нет, такого она никому бы не пожелала. Девушка чувствовала себя невольной жертвой. Отец годами умирал у нее на руках, лишая жизни и ее саму.

Умер он утром после завтрака. Лена покормила его, отметив, что он стал есть совсем мало. Он проглотил последнюю порцию пищи, устало закрыл глаза, вздохнул, и все было кончено. Девушка даже сначала не поняла, что произошло. Папа часто во сне напоминал покойника, но на этот раз он действительно умер. Когда она поняла, что случилось, то заплакала, но это были слезы не горя, а свободы. Смерть наконец-то освободила папу от тела, в котором он так долго мучился, а ее освободила от ухода за этим телом.

Во время похорон на кладбище многие папины сотрудники или просто знакомые плакали. Наташа, старшая сестра Лены, и ее взрослая (всего на два года младше Лены) дочь Аня, тоже стояли в слезах. Сама Лена и ее мама не плакали. За прошедшие четыре года они уже отплакали свое и сейчас чувствовали только тихую грусть и облегчение.

Среди присутствующих была и тетя Лолита. Она с большим сочувствием смотрела на покойника в гробу. Глянув на нее, Лена тут же вспомнила бабушкины поминки. Тетя на них была буквально раздавлена горем. Она говорила, что могла бы ухаживать за своей старенькой мамой вечно и очень сокрушалась, что мама умерла ночью, в полном одиночестве, в то время, когда Лолита спала в своей комнате.

— Я так жалею, что меня не было в тот момент рядом с ней, — сокрушалась тетка впоследствии. — Мамочка ушла совсем одна, без поддержки… А я как раз так хорошо уснула в ту ночь, так выспалась хорошо… Вышла из комнаты, а мамочка уже не дышит…

Тогда Лена слушала ее слова с пониманием, но сейчас она не понимала родственницу. Неужели тетя Лолита не почувствовала облегчение, неужели не увидела того покоя и умиротворения, какой возник на лице усопшей?

— Одно меня утешает, — говорила тетка. — Мамочка накануне смерти причастилась. Она как будто дожидалась этого, чтобы спокойно умереть.

Тетя Лолита много раз с удивлением рассказывала, как ее старенькая, парализованная мама, не владеющая своим телом, еле-еле глотающая пищу, при приходе священника со Святыми Дарами оживилась, в глазах ее появился блеск, а когда батюшка, прочитав над ней молитву протянул к ней лжицу со святым причастием, она потянулась к ней губами, вытянула шею, и ее голова даже оторвалась от подушки. После ухода священника причастница тихо лежала, и лицо ее, в обрамлении белых седых волос как будто святилось от умиротворения. Лолита в тот день ходила мимо мамы на цыпочках, не включала ни радио, ни телевизор, боясь вспугнуть ту благодать, что витала вокруг больной, а ночью мамы не стало…

Лена подумала, что ее папа был неверующим и умер без всякого причастия. Им с мамой и в голову не пришло пригласить для него священника. И все же и его смерть была какой-то освобождающей, светлой…

Могильщики быстро закапывали гроб, кучка скорбных родственников и знакомых уныло наблюдала за их действиями, а Лена то и дело оглядывала кладбище, размышляя о том, что та беззаботная жизнь, когда она ездила сюда на велике была, как будто в другом измерении.

«Федор, Иванович, — мысленно обратилась она к виднеющейся за оградами и памятниками белой скульптуре. — Мне до вашего возраста осталось всего четырнадцать лет. Что можно успеть за четырнадцать лет? Даже ребенка не успеешь вырастить. Но сначала еще надо мужа найти, а где его искать?»

Скульптура безмолвно стояла, возвышаясь над другими могилами, и Лена, как и прежде, поражалась ее сходством с Вадиком. Она все еще любила своего бывшего жениха, помнила о нем, вздыхала по нему. Интересно, как он сейчас? Что у него происходит? Наверное, он уже детьми обзавелся…

Лена чувствовала себя так, как будто бы она вернулась в мир после долгой спячки. Но она же не спала! Несмотря на то, что она умирала вместе с папой и жила его ощущениями, она все же жила. Жила его умиранием… При этой мысли вся душа Лены сжалась, на глаза навернулись слезы.

«Со мной такого больше не должно повторится! Никогда! Ни за что! — в отчаянии думала она. — Никогда я больше не буду привязана ни к одному умирающему, не буду умирать вместе с ним! Никогда! Ни за что!»

Она бросила взгляд на тетю Лолиту. Как же та могла два года быть возле умирающей и после еще жалеть, что та умерла? Неужели она не радовалась освобождению своей матери от уз парализованного тела, и сама не испытывала облегчение от того, что больше не должна умирать вместе с ней? Может, тут дело в возрасте? Тете Лолите все-таки было уже за шестьдесят, когда у бабушки случился инсульт, а не двадцать два, как ей самой. Лена тяжело вздохнула, жалея себя, осознавая, что ей, наполненной жизнью и надеждой, пришлось от всего отказаться и в расцвете сил ухаживать за умирающим.

После похорон все сели в автобус и отправились в кафе на поминки. Лена сидела во главе длинного стола и видела всех присутствующих. Все ели, пили, вспоминали умершего, его жизнерадостность и веселость. А потом как-то незаметно все переключились на Лену и стали нахваливать ее, какая она хорошая дочь, как хорошо она ухаживала за умирающим отцом.

— Такая молоденькая, а как легко справлялась с этим!

— Это же сколько терпения надо!

— Потому и справлялась, что молодая, да сильная! Попробуйте поворочать взрослого мужчину! А Лена могла это делать.

Особенно восторгались ее родственницы. Сестра Наташа, ее дочь Аня и, конечно, тетя Лолита буквально засыпали ее похвалами. Мужья Наташи и Ани смотрели на Лену по-доброму, но молчали. А мама так вообще заявила во всеуслышание, что теперь не боится дряхлой старости, потому что у нее такая дочь.

— Леночка поздно у нас родилась, и я сразу знала, что она будет нам с Мишей опорой в старости, что будет дохаживать нас. Если бы не она, то я и не знаю, как бы я справилась с Мишей. У меня ведь спина больная, а Леночка сильная очень. Она и приподнять могла своего папу и перевернуть…

Эта похвала пронзила Ленину душу острой болью. Да разве мама не понимает, что ее дочь хочет просто жить, а не дохаживать умирающих? Лена серьезно посмотрела в глаза матери. А ведь, правда, мама ничего не понимает… Лена тяжело вздохнула. Неужели ее снова ждет весь этот кошмар, когда она будет привязана годами к теряющему силы, несчастному существу, которого жалко, но которое отнимает годы ее молодости, жизни, счастья?

«Деньги! Мне обязательно надо копить деньги на сиделку! — в отчаянии думала она, глядя на умиленную маму. — Со мной такого больше не повторится! Я лучше буду голодать и ходить в одном и том же, но я накоплю денег и, если мама сляжет, то я не буду умирать вместе с ней!»

Последующие три года Лена жила в сплошном накопительстве. Устроившись на работу по специальности, она откладывала большую часть зарплаты. Однако ей то и дело приходилось брать средства из своего НЗ, так как у нее постоянно случались какие-то непредвиденные расходы. Лена злилась, подсчитывала деньги и каждый раз расстраивалась, что их все еще мало. И это несмотря на то, что она кроме основной работы в своей организации по выходным подрабатывала у частников.

С ней вместе в одной бригаде работали еще две девушки, Любаша и Ксюша. Молодые, веселые — они обе были замужем и имели каждая по ребенку. Лена же в свои годы все еще была не замужем, хотя очень к этому стремилась. Однако ей все чаще казалось, что поезд ее ушел и она теперь навсегда останется одинокой и будет жить так же, как тетя Лолита. Хотя нет… Тетя Лолита жила в свое удовольствие, а она только и делает, что копит деньги на сиделку для матери и расстраивается, что у нее не получается откладывать больше.

— Тебе надо заняться трансерфингом, — еще в самом начале устройства ее на эту работу, посоветовала ей Ксюша, узнав, что Лена мечтает о муже и детях.

— Что это еще такое? — равнодушно поинтересовалась Лена, добавляя колер в краску с ведром.

— Это такое эзотерическое учение, — Ксюша перестала возить валиком по стене и посмотрела на Лену. — Такая техника концентрации энергии мыслей для осуществления своего желания. В свое время я, благодаря этой технике, встретила своего мужа. Очень помогает! Просто чудеса какие-то! С помощью мысли можно управлять миром!

— Ой, Ксюх, чему ты ее учишь? — встряла Любаша, праздно стоящая в своем рабочем комбинезоне у окна. — Пусть идет лучше в храм, ставит свечку перед иконой Матронушки Московской и просит о муже у нее.

— Еще лучше! — возмутилась Лена, собираясь включить дрель-миксер, чтобы перемешать краску. — Я не верю во все это!

Она нажала на кнопку и всем пришлось умолкнуть, пережидая сильное жужжание.

«Трансерфинг, свечки перед иконами… — раздраженно думала она, перемешивая краску. — Они даже не понимают, что есть на свете вещи, когда никто и ничто не может помочь. Старость, одряхление, болезни, парализованное умирающее тело… На что надеяться, когда человек умирает от старости? Только разве что на смерть больного, а это получается, что ты желаешь несчастному смерти. Но как не желать, когда так хочется жить, любить, но ты придавлен немощью и муками умирающего, и его безнадежное положение лишает тебя собственной жизни?»

Она чувствовала, что очень сильно изменилась, ухаживая за папой. И внутренне изменилась и внешне. Ей теперь было знакомо понятие полной безысходности, когда ничего невозможно изменить и только остается притупить свои чувства, отключить в себе жизнь и словно зомби выполнять требуемые действия. Она на собственной шкуре испытала, что значит быть привязанной к умирающему и умирать вместе с ним. В ней больше не было юношеской наивности и веселости. Волосы свои она так и продолжала коротко стричь, ходила постоянно в широких штанах, косметикой не пользовалась, так как ей жаль было денег на тушь и помаду, и чувствовала себя так, как будто живет в суровые годы войны, когда нужно экономить каждую копейку. Напарницы подшучивали над ней, говорили, что она должна хоть как-то следить за собой, одеваться понарядней, подкрашиваться. Лена была согласна с ними, но страх снова быть прикованной к старому дряхлому человеку, наблюдая его ежедневное угасание, был сильнее страха остаться одной, и потому она не осмеливалась тратить хоть одну лишнюю копеечку на себя.

Напарницы продолжали донимать ее непрошенными советами, а она, не желая внимать им старалась отвлечь их посторонними разговорами.

— Любаш, у тебя такая замечательная кожа на лице! — обратилась она как-то к приставшей к ней с очередным советом подруге. — Как тебе это удается? Ты старше меня на год, а выглядишь гораздо моложе. Повезло тебе.

— Ты думаешь, что я сама по себе такая? — Любаша, услышав комплимент, тут же переключилась на себя. — Думаешь, что у меня от природы такая кожа? Нет! Просто я пользуюсь одним очень замечательным косметическим средством!

— Она улиток себе на лицо сажает и те ползают по ней и слизью своей омолаживают ее кожу, — вмешалась Ксюша.

Лена подумала, что она шутит.

— Тебе, Ксюх, лишь бы пошутить…

— Не, правда, — сказала Любаша. — Я пользуюсь улитками. У них в слизи находится коллаген, делающий нашу кожу более упругой и эластичной. Если хочешь, я могу тебе принести таких улиток. У меня как раз вылупились недавно маленькие.

— Что правда? Ну не знаю… Ну принеси… — согласилась Лена. Ей стало любопытно, что это за улитки такие.

И Любаша на следующий день принесла ей маленьких, размером с ноготь мизинца четырех улиток.

— Вот тут распечатка, как за ними ухаживать, — протянула она Лене сложенный лист бумаги.

— Спасибо! Ой какие хорошенькие! Ну все! Теперь я тоже буду омолаживаться!

Дома Лена показала улиток маме, рассказала ей о том, как они разглаживают кожу.

— Это же то, что нужно! — мама очень переживала, что во время болезни мужа она сильно постарела, что ее лицо покрылось морщинками. Она заказывала себе какие-то импортные кремы, мазалась ими, и кожа на лице заметно улучшалась, но маме хотелось достичь еще большего эффекта. Улиткам она очень обрадовалась, прочла о них все в интернете и, действительно, нашла там много информации о том, как они результативно омолаживают кожу. В тот же вечер она позвонила Лолите и рассказала ей о чудо-улитках.

— Ну надо же! — удивилась старая женщина. — Я бы тоже попробовала улучшить состояние своей кожи на лице.

— Так возьми у нас парочку! — тут же предложила ей Тамара. — У нас их четыре штуки!

— Ну давай… Если Леночка сможет, то пусть завезет их мне с утра, когда поедет на работу.

На следующий день Лена перед работой сделала крюк и доставила улиток тетке. С того дня обе бабушки и Лена начали пускать моллюсков ползать по своему лицу. Эффект они заметили после первой же процедуры.

— Лицо такое гладкое от них! — делились они друг с другом. — И морщины разглаживаются! Просто чудо какое-то!

Ленина мама в то время ушла окончательно на пенсию и вплотную занялась своим здоровьем. По утрам ходила вокруг поселка, доходила до оврага, выполняла там спортивные упражнения, а когда лежала днем перед телевизором, то смазывала лицо молоком и пускала улиток ползать по нему.

Лена замечала положительные перемены во внешности матери, делала ей комплименты, но все же со страхом осознавала, что мама все равно не сможет полностью омолодиться. Ей за семьдесят и в любой момент она может слечь с инсультом или еще какой-нибудь хворью, и тогда за ней придется ухаживать, и, может быть, это растянется на неопределенно долгое время…

С того момента, как они обзавелись улитками, прошло три года. Из четырех улиток выжила только улитка Лолиты, и ту она отдала Лене с Тамарой, так как она ей надоела. Но ни Лена, ни Тамара больше не стремились посадить подросшую до огромных размеров тварь себе на лицо. Это было уже и противно, и опасно. Громадная улитка так и норовила заползти на глаз и больно-пребольно цапнуть за нежную кожу века. Лена сразу заметила, что тетина улитка не такая, какими были ее две улитки. Те были более темные, мясистые, толстые, и рожки их ворочались во все стороны, исследуя все вокруг. Лолитина же улитка была робкой, тонкой, полупрозрачной, с изящными пугливыми рожками, параллельно направленными вверх. Передвигалась она легко и быстро, словно балерина, и чуть что пугливо и резко прятала свои тонкие рожки. Лене казалось, что робкая улитка Лолиты очень похожа на саму тетку. Та тоже всегда была какая-то чувствительная, робкая, но в то же время живучая. Ей уже восемьдесят, но она до сих пор бодра и полна энергии. И это несмотря на ее одинокую жизнь, несмотря на то, что она хоть и находила для себя увлечения и занятия, но всегда была какой-то зажатой и робкой, прямо, как ее улитка…

Лолите Филипповне никак не верилось, что ей исполнилось уже восемьдесят. Во взгляде ее до сих пор был блеск. Она занималась фитнесом, ходила на танцы, плавала в бассейне, год назад она окончила бесплатные курсы английского языка для пенсионеров. А еще несколькими годами ранее она посещала компьютерные курсы и научилась владеть персональным компьютером. У нее был смартфон, ноутбук. Иногда она общалась в соцсетях, но это ей не очень нравилось. А вот ходить по огромным супермаркетам она обожала. У нее была хорошая пенсия, плюс она работала вахтером на проходной и потому в деньгах не нуждалась, даже не знала, куда их девать. Излишки средств она клала на счет в банк, и накопила себе и на похороны, и на черный день. А последний год она стала скидывать деньги на карточку своей единственной оставшейся в живых сестре Тамаре, которая уже не работала.

Сразу после дня рождения Лолиты Филипповны, как раз после ее восьмидесятилетия, средства массовой информации забили тревогу по поводу нового вируса, обнаруженного в Китае. Пожилая женщина встретила эту информацию спокойно. Китай далеко. Но когда в апреле был объявлен карантин, и ее фитнес клуб закрыли, она удивилась. Улицы города опустели, детские площадки тоже. В парках и скверах запрещено было гулять, и полиция разгоняла непослушных любителей зеленых зон. Лолита Филипповна стала сидеть постоянно дома. Она смотрела телевизор, ела и чувствовала, что физические силы начинают покидать ее. Заставить себя заниматься гимнастикой дома она никогда не могла, и теперь тоже каждый раз откладывала выполнение упражнений на следующий день, потом еще на следующий, и еще на следующий… Если бы не поездки на работу она бы совсем одряхлела, но ей приходилось раз в четыре дня идти на остановку, ехать в транспорте, потом целый день сидеть на проходной, периодически выходя на улицу, чтобы поднять шлагбаум и пропустить на территорию подъехавшую машину.

Летом, когда карантин ослабили, она снова стала ходить на фитнес и почувствовала, что сила мышц и подвижность суставов возвращаются к ней. А по утрам, пока не было жары, она пристрастилась гулять до стадиона, где ходила кругами, а потом выполняла упражнения.

Многие говорили о второй волне коронавируса, и она с опаской думала об этом. Она боялась, что с приходом осени снова объявят жесткий карантин, и ей опять придется сидеть дома. Но к середине сентября был введен всего лишь масочный режим. Лолита была довольна и наслаждалась жизнью.

Однажды, придя на работу, она застала свою сменщицу совсем больной — женщина кашляла, чихала и выглядела очень плохо. Несчастная была в медицинской маске, и потому Лолита не очень боялась, что та заразит ее. Однако к следующей своей смене она почувствовала недомогание. Градусник показал нормальную температуру, и Лолита Филипповна решила идти на работу. Но на дежурстве ей стало совсем нехорошо. Она чувствовал озноб, ее трясло и, еле-еле доработав до конца смены, она поехала домой совсем разбитая.

— У вас типичное ОРЗ, — сказала ей вызванная из поликлиники врач и выписала ей рецепт.

Лолита Филипповна, превозмогая болезненность, с высокой температурой сходила в аптеку, купила себе лекарства и начала лечиться. На третий день температура вдруг резко упала и стала нормальной.

— Мне лучше! — сообщила она по телефону Тамаре. — Температура нормальная, я чувствую себя хорошо!

Тамара успокоилась, рассказала обо всем Лене, и обе они дня два не звонили Лолите. Они не знали, что уже на следующий день их родственнице стало гораздо хуже. Снова поднялась температура, снова ее трясло, антибиотики совсем не помогали.

Когда Тамара позвонила ей и узнала, что она окончательно разболелась, то испугалась.

— А не коронавирус ли у тебя?

— Врач сказала, что у меня нет никаких признаков коронавируса, что это самое настоящее ОРЗ. Она дала мне направление на рентген, и я завтра поеду делать его.

— У тебя же температура 39, 2! Как ты поедешь?

— Утром у меня температура обычно не превышает 38…

— Нет-нет, я приеду к тебе и повезу тебя на такси делать рентген!

— Не надо… Вдруг у меня все же коронавирус… Я могу заразить тебя…

Но с Тамарой спорить было бесполезно, и на следующий день она, как и обещала, приехала на такси за Лолитой.

В поликлинике все были в масках. Люди подозрительно посматривали друг на друга, опасаясь подцепить здесь ковид. Двум сестрам пришлось занять очередь и ждать. Ждали они, стоя, так как все стулья вдоль стен были заняты. Лолита иногда покашливала и выглядела так, как будто вот-вот умрет. Маска на лице мешала ей дышать. С трудом она дождалась своей очереди.

— Ничего страшного с вашими легкими нет… — посмотрев на результаты рентгена, сказала врач Лолите. — Но вот тут внизу, что-то назревает.

Однако, никто не сказал двум сестрам, что делать с тем, что у больной в легких что-то назревает, и что вообще это значит. Отвезя Лолиту домой, Тамара уехала к себе. Но старшей сестре становилось все хуже. Температура держалась высокая, есть совсем не хотелось, мучила сильнейшая слабость…

— Теть Лолит! Вызывай скорую! — потребовала по телефону Лена. Она постоянно рвалась приехать к старой тетушке, но опасаясь, что у той все же коронавирус останавливала себя.

— Да, я, наверное, вызову себе скорую… Сейчас вызову… — Лолита Филипповна, действительно, вызвала скорую. Ей обещали приехать, сказали «ждите!» Она стала ждать. Тамара и Лена тоже ждали. Часа через четыре ей позвонила Тамара, и разочаровано вздохнула, узнав, что скорая все еще не приехала. Прошло еще несколько часов. Лена с надеждой набрала номер тетки, но скорая к больной все еще не приехала.

— Я слышала, что сейчас из-за перегрузок скорая может ехать все шестнадцать часов! — постаралась она успокоить тетю Лолиту и себя заодно. Но скорая не приехала и через шестнадцать часов. Она вообще не приехала.

— Вызывай врача из поликлиники! — стали теребить Лолиту Филипповну родственницы.

Несчастная старая и больная женщина вызвала врача. Та пришла, категорично отмела все подозрения на ковид:

— У вас ОРЗ! Запомните! — она выписала Лолите к уже назначенным лекарствам еще один антибиотик в уколах и ушла.

Лолита, едва переставляя ноги, дошла до аптеки, купила все необходимое для уколов, но, когда вернулась домой, сил сделать себе укол у нее не осталось. Она легла со стоном на софу и забылась тяжелым, болезненным сном…

— Ты почему лежишь и не лечишься? — строго отчитала ее Тамара по телефону, узнав, что сестра не делает себе уколов, не пьет таблетки, а просто лежит и спит. — Соберись! Возьми шприц, набери лекарство и сделай то, что нужно!

— Никак не соберусь… — устало ответила Лолита. — Все эти лекарства… Я в них запуталась… Одни до еды, другие после… А для укола надо смешивать две ампулы… Но я сейчас разберусь и все сделаю.

— Давай! Делай! — беспокоилась сестра.

Но Лолита так ослабла, что у нее уже не было сил заниматься ампулами, уколами и таблетками. Она знала, что ей нужно много пить, но не пила, так как не хотела…

— Надо вызвать скорую через МЧС! — посоветовала ей Тамара. — У них все разговоры записываются, и потому скорая обязательно приедет!

Лолита, едва ворочая языком, вызвала себе скорую через МЧС. Скорая приехала через пятнадцать часов. Врач послушал ее легкие и объявил, что у нее просто обычная вирусная инфекция, сообщил о ней в поликлинику по месту жительства и уехал.

Тамара и Лена были разочарованы.

— Но почему они не забрали тебя? — сетовала Тамара.

— Ну и врачи у нас! — поражалась Лена.

А после обеда к Лолите пришла врач из поликлиники.

— Ну что ж поделаешь? Такая сильная у вас простуда. Лечитесь, пейте больше жидкостей. Возле кровати поставьте стакан и каждые десять-пятнадцать минут делайте по глотку.

Врач ушла, Лолита легла и забылась полубредовым сном. Про питье воды она забыла, про таблетки и уколы тоже… Она чувствовала, что ее просто оставили умирать. Никого больше вызывать она не будет… Никому она не нужна…

— Я к тебе сейчас приеду! — запаниковала Тамара, услышав в телефоне ее умирающий голос.

Лолита ничего не ответила и отключила телефон.

— Лена, я еду к тете Лолите! — сообщила она дочке на работу.

— А ты не боишься тоже заразиться? Смотри, а то будешь потом валяться и помирать, как она.

— А что делать-то?

— Не знаю. Я тоже постоянно рвусь к ней, но заражаться самой, а потом заражать тебя не хочу.

— Не надо тебе ехать. У тебя работа, и ты не была еще с ней в контакте, а я уже была и возможно уже заразилась.

— А я была в контакте с тобой и могла заразиться от тебя.

— Нет, а что делать? Оставлять ее что ли? Я так не могу.

«Ну езжай, езжай…» — отключив телефон, подумала Лена и ощутила в душе надежду. Она предположила, что если у тети Лолиты ковид, то ее мать тоже заразиться сейчас от нее, и тогда они обе слягут, и возможно умрут. И тогда не надо будет больше жить в постоянном страхе, что ей придется дохаживать престарелых женщин, не нужно будет копить деньги на сиделок…

Лолита была совсем в плохом состоянии. Она просто лежала и стонала. Приехавшая к ней Тамара вызвала ей снова скорую. Третью по счету. Эта скорая тоже ехала много часов, а именно семнадцать. Замученная Тома, весь день крутящаяся вокруг сестры, под утро забылась сном и не услышала звонка в дверь. Но его услышала больная Лолита. Она встала и, покачиваясь, пошла открывать врачам. Это происходило в четыре утра, в квартире было темно. Лолита включила в тесной прихожей свет, открыла дверь, впустила врачей и рухнула на пол.

Тамара в это время проснулась и в смятении выскочила в коридор. Перед ее испуганными глазами была такая картина: Лолита во весь рост валялась на животе на полу, а врачи никак не могли обойти ее.

— Бабушка! А ну, вставайте! — строго сказал мужчина-врач, и в ночной тишине его голос прозвучал очень громко. — Вы чего тут разлеглись?! Нечего валяться! Вставайте!

Второй врач или медбрат (было не понятно кто из них, кто), спокойно смотрел на растянувшуюся на полу старую женщину. Лолита послушно, даже немного виновато, словно напакостивший ребенок, стала подниматься. Тамара кинулась ей на помощь, подняла ее, отвела в зал на софу.

Лолиту послушали, измерили наполняемость легких кислородом и тут же надели ей на лицо кислородную маску.

— Так лучше? — спросил ее врач.

— Да… — благодарно и немного величаво, словно медлительная улитка, кивнула Лолита.

— Ну и куда ее вести? Все кругом забито… — врачи в недоумении посмотрели друг на друга, и один из них стал куда-то звонить, выяснять, куда ему везти помирающую бабушку. Наконец, ему сообщили, что в одной из больниц города еще есть места.

Тома стала искать сумку, собранную Лолитой для больницы, но нигде ее не находила.

— Лолиточка, я что-то твою сумку для больницы не найду. Ты же говорила, что у тебя все собрано.

— Я все обратно разобрала, — словно зомби, отрываясь от кислородной маски, ответила Лолита.

— Как разобрала?! Зачем?!

— Предыдущая скорая меня не увезла, и я все разобрала…

— Какая ты… — рассердилась Тамара и принялась под нетерпеливыми взглядами медперсонала собирать сестре сумку. Она понятия не имела, где у Лолиты что лежит и потому открывала все шкафы подряд, пытаясь отыскать нужные вещи. С грехом пополам она собрала несчастной сумку. А с Лолиты в это время сняли кислородную маску, чтобы она смогла одеться. Старая женщина поднялась с софы и начала убирать свою постель. Ей непременно хотелось оставить после себя порядок.

— Бабушка! Прекратите! — одернул ее врач. — Одевайтесь и на выход! Одевайтесь!

Лолита послушно оставила неприбранную постель и стала одеваться. Она была заторможена и все ее действия напоминали осторожные движения улитки.

Наконец, сумка была собрана, сама она была одета, и ее под руки повели со второго этажа вниз, к машине скорой помощи.

Тамара с облегчением вздохнула, когда сестру наконец-то увезли. Ну все, теперь Лолита под присмотром, но что будет с ней самой? Не заразилась ли она?

— Мама, ты в таком возрасте ухаживала за больной ковидом, — сетовала Лена, чувствуя и беспокойство за мать и одновременно надежду, что та заразилась и теперь заболеет и умрет. — Не надо было тебе к ней ездить! Можно было вызвать скорую и из своего дома. Она ведь без твоей помощи смогла впустить врачей в квартиру! Зачем ты была там?

— Ну как же? Нет, я не могла оставить ее. И врачи со скорой сказали, что никакого коронавируса у нее нет.

Однако у Лолиты оказался именно коронавирус. В больнице это подтвердили тесты. Тамара почувствовала страх. Но что она должна была делать? Как иначе в такой ситуации она могла поступить? Ей пришлось пожертвовать собой.

Физическое состояние Лолиты Филипповны было плохим. Она лежала в больничной палате, дышала кислородом через трубочки и от слабости не могла даже руку поднять, но при этом ее душу мучило то, что молодой врач со скорой помощи несколько раз назвал ее бабушкой. Она с неприязнью вспоминала, как он вошел к ней в квартиру и, увидев, что она от слабости растянулась на полу, громко приказал ей подняться: «Бабушка! Почему вы разлеглись?! А ну быстро поднимайтесь!» Бабушка! Он назвал ее бабушкой! Лолиту до сих пор все еще называли женщиной. Только иногда, кто-то из молодежи мог назвать ее бабулей, и она очень тяжело воспринимала это. Но, если подумать, разве она не бабушка? Ей восемьдесят! Целых восемьдесят лет! Это так много! Но она не чувствовала своего возраста. Ее внешность как будто замариновалась в районе шестидесяти лет, и она с тех пор совсем не менялась. Но сейчас она была больна и выглядела плохо, а врач, назвавший ее бабушкой, был совсем молодой. Мальчишка… Конечно, для него она бабушка. Лолита дышала кислородом и смотрела в белый больничный потолок. Неужели это все? Неужели она умрет в этих стенах? Она не хотела умирать и вдыхала кислород, будто вливая в себя жизнь. С самого рождения она чувствовала в себе неутомимую тягу к жизни. Что бы с ней ни происходило, она всегда хотела жить. Даже когда умерла мама, и ей было очень тяжело, она все равно стремилась к жизни.

Странно… Ей уже восемьдесят… Какая огромная цифра! Но ее возраст никогда ее не устраивал. В тридцать ей казалось, что все, ее поезд ушел, и надеяться уже не на что. Сорокалетний возраст тоже ее пугал, и только примерно после сорока пяти она перестала обращать внимания на свои годы и стала просто жить. Хотя нет, и тогда ей казалось, что ей много лет, но это перестало ее мучить. А сейчас сорокапятилетние женщины кажутся ей девчонками. Это же еще молодость, расцвет, самый хороший возраст! Да и пятьдесят лет тоже замечательно, и шестьдесят… Она вспомнила, как лет двадцать назад смотрела очередной бразильский сериал, где очень красивая пятидесятилетняя героиня сказала о себе, что она еще молода, ведь ей же не семьдесят. Лолите Филипповне очень понравились ее слова. С того дня она стала сравнивать себя не с молодыми, а с более старшими людьми. Ей тогда было шестьдесят, и она думала, что это не так уж много, ведь ей же не восемьдесят! А сейчас, когда ей действительно исполнилось восемьдесят, она думала, что это тоже не так уж много, ей же не девяносто и не сто! Слова доктора, назвавшего ее бабушкой, очень задели ее. Она ведь хорошо выглядит — бодрая, подтянутая, никаких проблем со здоровьем. А ее бабушкой назвали! Нет, никогда она не привыкнет, наверное, что она бабушка… Никогда. Ее младшую сестру Тамару бабушкой стали называть раньше нее, но Тамара воспринимала это спокойно. Конечно, ведь у нее была внучка, а сейчас еще и правнук есть. Ей легче было привыкнуть к такому положению вещей. У Лолиты Филипповны внуков не было, а внучатая племянница Аня называла ее не бабушкой, а тетей Лолитой, так же, как и Наташа, ее мать. Вспомнив о племянницах, она подумала, что дети всегда принимали ее за свою и относились к ней, как к затейнице, вокруг которой витает атмосфера загадочности. Она всегда придумывала что-то интересное и необычное для детей. Она дарила им такие подарки, что все просто ахали. А когда родственники собирались по праздникам, то лучше нее никто не мог занять детей. Словно волшебница она придумывала какие-то загадочные игры, в виде сюрпризов преподносила девочкам маленькие сувенирчики. Дети с горящими глазами смотрели на нее, ожидая от своей тети еще и еще чего-то чудесного. Лолита помнила, что и своей младшей сестре Тамаре она в детстве тоже устраивала что-то подобное. Тамара до сих пор вспоминала, как Лолита вместо плаща, накидывала на плечи занавеску, на голову надевала сделанный своими руками колпак со звездами и таинственным голосом говорила, что она пришла из сказки.

— Я уверена была, что передо мной настоящая волшебница! — рассказывала она.

Лолита свое раннее детство помнила, как бесконечный праздник. Ей было хорошо и беззаботно. Как старшая, она получала от родителей больше внимания, в отличие от сестры. Родилась она в 1940 году, перед самой войной. Их город бомбили немцы, но она была слишком мала и не помнила ничего. Мама потом рассказывала, как они прятались от бомбежки в землянке.

— Сидим с тобой, я тебя на руках держу, прижимаю к себе и слышу, летит со свистом бомба. Звук приближается и, кажется, что она летит прямо на нас. Я тебя плотнее к себе прижимаю и думаю, что все — сейчас нас с тобой разорвет. И вот оглушительный грохот, земля сотрясается, но мы живы! Живы! Выйду с тобой на руках после бомбежки, а кругом воронки, руины…

Лолита помнила себя хорошо уже после войны. Помнила, как она бегала к пленным немцам, работающим на стройке за колючей проволокой.

Еще она помнила, что у нее были коньки, лыжи, санки — все это потом доставалось Тамаре в уже изрядно потрепанном виде — санки облезлые, лыжи поцарапанные, а на коньках младшей сестренке так и не пришлось покататься, так как до нее дошел только один конек. Маленькая Тамара пыталась на нем одном кататься. Наденет на ногу, а другой ногой просто отталкивается — не каталась, а мучилась.

Когда Лолита училась в пятом классе, у них при школе был организован балетный кружок. Девочка с удовольствием стала посещать его. Мама сшила ей коротенькую юбочку, купила белую майку, на ноги белые носочки. Лолита была чудо, как хороша во всем этом. У нее были правильные аристократические черты лица и прекрасные балетные данные. Преподавательница хореографии, бывшая балерина, очень ценила Лолиту и выделяла ее из других девочек. Лолита верила, что станет настоящей балериной. Ее сестра завидовала ее белой юбочке, и маме пришлось и ей сшить такую же. Тамара была счастлива. Она бегала по большому дому, кружилась, изображая из себя балерину, и напевала веселые песенки. Лолита, забыв о том, что она уже большая, тоже вырядилась в юбочку и танцевала вместе с сестренкой. Папа достал фотоаппарат и стал фотографировать своих фей. В фотоальбоме Лолиты Филипповны сохранились эти самые фотографии. И она и Тамара выглядят на них настоящими куколками. Обе такие хорошенькие! И косы у обеих длинные, толстые, а сами они улыбаются очаровательными улыбками. Эти фотографии, будь они цветными, можно было бы принять за открытки.

Лолита помнила, что и она, и Тамара всегда выделялись на улице среди других девочек. Мама одевала их в платьица, которые шила им сама. Эти платьица были коротенькими и с рюшами. На ноги она им надевала босоножки, а не какие-нибудь тапочки, а густые волосы обеим заплетала в толстенные косы, в концы которых вплетала разноцветные ленточки. Соседи и прохожие останавливали взгляд на таких необычных девочках. Другие девчата гонялись по улицам встрепанные, в длинных платьях, и ни у кого не было таких роскошных толстенных кос с ленточками.

— Кулютурные! — отзывалась о них деревенская соседка.

Лолитины воспоминания были прерваны медсестрой, пришедшей забрать у нее капельницу. Наконец-то! Лолита Филипповна уже давно хотела в туалет. Как только медсестра освободила ее от системы, она вынула из носа трубки с кислородом и с трудом села, спустив ноги на пол. Голова кружилась, а в теле была невероятная слабость. Она знала, что в туалет придется идти в самый конец коридора и это ее пугало. Без кислородной поддержки она чувствовала удушье. Воздуха не хватало. Она с трудом встала на ноги и пошла медленно к двери, проходя мимо кроватей других больных. Три женщины, уже выздоравливающие, разговаривали между собой, а две другие лежали с трубками в носу и просто молча наблюдали за остальными.

Лолита вышла в коридор и медленно пошла в самый конец к туалету. Она старалась дышать, но воздух как будто не входил в легкие. Это было ужасное ощущение. Держась за стену, она шла, то и дело останавливаясь, чтобы передохнуть, но возле самого туалета силы покинули ее. Она упала и при этом обмочилась. Словно сквозь пелену, она видела, как к ней подбежали санитарки, как они помогли ей лечь на каталку, как повезли ее обратно. В палате с нее сняли халат. Кто-то замыл его и повесил на батарею сушиться. Саму Лолиту поскорее уложили на кровать и сунули в нос трубки с кислородом. Ей стало лучше, сознание прояснилось. И тут же она осознала, что произошло. Она обмочилась! Такое с нею было впервые. Стыд перед другими и жалость к самой себе сжали ей сердце. Под одеялом, она потихонечку сняла мокрые трусы и сунула их в пакет, чтобы потом простирнуть, затем обтерлась влажными салфетками. Ну вот, теперь она чистенькая. Однако произошедшее стало для нее настоящим стрессом. Привыкшая все делать сама, ни от кого никогда не зависящая, она чувствовала себя беспомощной и жалкой.

Принесли обед, но Лолита Филипповна почти ничего не ела — аппетита не было совсем. Она лежала на кровати, не обращая внимания на громкий разговор женщин в палате, и со страхом ждала того момента, когда ей снова приспичит в туалет.

Вечером, когда одна из санитарок вошла к ним в палату, Лолита робко попросила дать ей судно.

— А, конечно, сейчас, — тут же откликнулась женщина, и старушка чуть не расплакалась из-за признательности к ней. Однако, когда судно было под нее подложено, она не смогла в него сходить. Мочевой пузырь, казалось, сейчас лопнет, но писать не получалось. Тогда санитарка, жалея пожилую женщину, принесла откуда-то памперс и, вытащив из-под Лолиты судно, облачила ее в подгузник. И вот в него Лолита Филипповна смогла облегчиться.

Вечером она рассказала позвонившей ей Лене о своем злосчастном приключении, и та пообещала принести ей на следующий день большую упаковку подгузников. Душа Лолиты Филипповны немного успокоилась. Проблема с туалетом была частично решена. Она лежала, глядя в окно на качающиеся за окном желтые тополя и, не замечая постоянного говора лечащихся здесь женщин, снова предалась воспоминаниям.

Ей вспомнилось на этот раз, как они с Тамарой летом по ночам спали не дома в кроватях, а в саду или на крыше их собственного дома. Мама делала им настоящие лежанки и мазала их чем-то от комаров. Они долго перед сном смотрели в небо на звезды и луну и болтали. Часто она, как старшая и умная, рассказывала сестренке диковинные сказки, которые недавно прочла, и Тамара слушала ее, пока ее не смаривал сон. Сама же она долго лежала без сна, прислушиваясь к сверчанию сверчков, к далекому стуку поездов, к тихому шелесту деревьев. Комары противно пищали где-то поблизости, но на них не садились. В то время многие, живущие в своих домах, в духоту ночевали на улице и не боялись ни насильников, ни маньяков — о них даже не думали, не знали, что такие люди вообще существуют. Лолита помнила, что все дети безбоязненно ходили в лес, и взрослые их охотно отпускали туда. Единственное перед кем все трепетали, так это перед городской шпаной. В то время малолетние пацаны имели большую силу. Многие из них приезжали из деревень и жили в общежитиях при училищах. Без надзора взрослых, предоставленные сами себе, они быстро приобщались к выпивке и курению и ходили по городу развязной походкой, засунув руки в карманы широких штанов. Почти у всех у них были цигарки во рту, на головах модные чубы или большие кепки.

— Девочки, как увидите шпану, так сразу же бегите домой! — наставляла их мама. — Среди них одни воры и хулиганы!

У Лолиты в классе было несколько мальчишек очень похожих своим поведением и видом на шпану. Плохие мальчишки, говорили о них все. К средним классам эти ребята совсем обнаглели и стали задирать девочек. Лолите тоже доставалось. Хулиганы могли что-то отобрать, ударить, больно дернуть за косы. Впервые от них она услышала матерную брань, а один из этих шалопаев вдруг стал постоянно при встрече толкать ее. При этом он презрительно сплевывал на пол, как будто она была ему крайне неприятна. Лолита боялась его и в тайне проливала слезы, не зная, что ей делать в такой ситуации. Она вообще не понимала, что происходит. В школе их учили, что они живут в самой лучшей стране мира, что впереди их всех ждет светлое будущее, но в то же время реальность была не совсем лучезарной, так как в их стране существовали противные хулиганы, на которых не было никакой управы. Позднее, став взрослой, она с удивлением узнала от мамы, что до революции люди жили гораздо лучше, чем в советское время. Мамин отец, как и ее муж был часовщиком. А ее мама, бабушка Лолиты, не работала. В семье было шесть детей и все были одеты, обуты, посещали гимназию. Они жили в достатке. А потом произошла революция. Маме в то время было всего девять лет, и она помнила, как сразу стало тяжело жить. Она вспоминала, что до переворота у них всегда было много еды. Все они посещали храм, соблюдали посты.

— Перед постом мама с папой ездили на базар, закупали овощи, крупы, вяленную рыбу в больших количествах, муку мешками брали. Мама постоянно пироги пекла. Всего было вдоволь.

А еще мама рассказывала, что до революции она пела в церковном хоре, а после революции стала пионеркой. Причем и в церковном хоре ей нравилось петь и быть пионеркой тоже нравилось. Она все принимала с детской наивностью и восторгом. Однако веру в Бога она пронесла через всю жизнь, и своих девочек, пока те были совсем маленькими, учила молиться.

— Мама, никакого Бога нет! — заявила как-то Лолита, придя домой из школы.

Мама улыбнулась и ничего ей не сказала. Она никогда не спорила с дочками по поводу религии, зная, что те вырастут и сами разберутся во всем. Так потом и вышло. Лолита с Тамарой выросли и обе стали верующими. В храм они редко ходили, но в существование Бога верили крепко.

Лолита с детских лет жила как будто в выдуманном мире. Она не старалась углубиться в реальность и смотрела на мир, как на внешнюю картинку, восхищаясь им, не желая видеть в нем ни обыденности, ни рутины. Занимаясь балетом, она чувствовала себя сказочным эльфом, в ее голове постоянно были какие-то возвышенные мечты о том, как она вырастет и добьется чего-то великого и прекрасного. О себе самой она думала, как о неординарной, особенной, исключительной девочке. Такие мысли о себе в ней поддерживала учительница по хореографии, постоянно выделявшая ее из всех. Лолите, действительно, все балетные экзерциции давались легче, чем другим девочкам. Два года она отзанималась балетом, а потом хореограф по каким-то причинам уехала из города, и занятия балетом прекратились. Долго Лолита горевала, что балетная сказка для нее закончилась. Она никак не могла поверить, что никакой воздушной балерины из нее никогда не получится. Успокоилась она только тогда, когда увлеклась игрой на фортепиано. Записалась сама в музыкальную школу, стала ходить туда музицировать, но из-за того, что дома у нее инструмента не было, она не могла выполнять домашние задания. Сначала она бегала домой к своей подружке Наташке и отрабатывала гаммы у нее, но иногда у Наташки после дежурства спал отец, и тогда музицировать не удавалось. Лолита склеила несколько развернутых тетрадных листов, и у нее получилась широкая лента, на которой она нарисовала клавиатуру и пыталась играть на ней. Мама прекрасно видела, что ее старшая девочка тянется к искусству, но ничего поделать не могла. В их городе тогда еще не было хореографического училища, а денег на фортепиано негде было достать. А Лолита иногда думала о том, что если бы она была у папы с мамой одна, то тогда бы они точно купили ей инструмент, и она бы как Наташка смогла бы учиться музыке. Девочка завидовала подруге, что у той нет ни братьев, ни сестер, но зато есть фортепиано.

А к тринадцати годам с ее телом начали происходить неожиданные метаморфозы. Лолита не была к ним готова — изменения в теле пугали ее. Во-первых, она вдруг сильно вытянулась и стала длинной и еще более худой. Ноги и руки стали нескладными, и Лолита сделалась какой-то неловкой. Ей стало некуда девать свои длинные конечности. Во-вторых, у нее выросла большая грудь — шарообразная пышная грудь.

— Скоро, скоро мы купим Лолиточке чулочки, накупим ей лифчиков и выдадим ее замуж, — постоянно подшучивал над ней папа. Он не мог оставаться равнодушным при виде расцветающей красоты старшей дочки. Лолиту папины шуточки оскорбляли. Вернее, она не понимала, что ее это оскорбляет и только чувствовала что-то противное в душе и начинала плакать. Но почему-то папу ее слезы не останавливали, и он снова и снова донимал дочку неприятными для нее шуточками.

Сейчас, с высоты своего возраста, она понимала, что родители тогда были еще молоды, и дети для них были словно игрушки. Мама их наряжала как куколок, папа без конца подшучивал над ними и помирал со смеху, когда из-за его шуток они плакали. Однажды, например, он дал младшей Томе большой газетный сверток.

— Томочка, вот тебе подарок. Это только тебе! Никому его не показывай! Никому! Лолита будет просить тебя показать ей, что это такое, но ты ни за что ей не показывай! Поняла? Это только тебе!

Томе тогда было всего лет пять. Она подозрительно посмотрела на Лолиту и забилась за диван, где стала разворачивать газетные листы. Но Лолите было интересно, что же это у нее там такое. Она пыталась заглянуть к ней из-за плеча, но Тамара прятала от нее свой сверток, а потом вскочила и побежала в другую комнату. Папа забавлялся над дочками. Лолита помнила, как она гонялась по комнатам за маленькой Томой, желая узнать, что же это у нее там за подарок такой, но малышка увертывалась от нее, бегая по всему дому. В конце концов Тамарочка нырнула под кровать и быстро начала срывать со своего подарка многочисленные листы газет. Их было много, но она упорно срывала их, срывала, и вот он, подарок! Вот он долгожданный сюрприз! Но что это? Она громко заорала, вылезая из-под кровати. Слезы градом текли из ее глаз, а в ее дрожащей руке была обыкновенная, большая луковица! Лолита и папа хохотали над ней до слез. Вот такие шутки были у их папы. Причем, он уже в то время был болен туберкулезом. Он заболел примерно в то время, как родилась Тома. Ему нельзя было курить, но он курил. Мама очень боялась, что он может заразить дочек и потому, как только он уходил на работу в часовую мастерскую, она тут же протирала с хлоркой все дверные ручки, за которые он хватался. У него была отдельная посуда, отдельное полотенце, отдельные носовые платки. Он болел туберкулезом больше двадцати лет, постепенно лишаясь сил. Умер он в больнице в шестьдесят три года. Лолите в то время было уже тридцать два. Благодаря маминым стараниям никто из них так и не заразился от отца.

Лолита не раз вспоминала, как папа говорил маме, что очень любит, когда они все собираются за столом.

— Надя, как у нас хорошо всегда за трапезой! Все рассказывают, у кого что интересного произошло, все смеются, все довольные. А у меня в детстве все молча сидели за столом, и слышен был только стук ложек о тарелки. Не дай Бог рот раскрыть — мать или отец сразу по лбу ложкой ка-а-ак треснут! Все угрюмые сидели, пряча друг от друга глаза, и жевали.

Мама улыбалась на его слова. В ее детстве все было совсем по-другому, а именно так, как сейчас у нее самой в семье. Все собирались за столом не только чтобы поесть, но, и чтобы поделиться новостями. Дети рассказывали о событиях в школе, папа о работе. Все друг друга слушали с интересом, смеялись или сочувствовали. Все очень любили собираться за столом.

А еще Лолита помнила, как к ним приезжала мамина мама — их бабушка. Девочки ее очень любили. Бабуля одевалась в длинные старинные платья и выглядела настоящей аристократкой. Своего дедушку девочки никогда не видели. Мама рассказывала, что ее отец оставил семью и ушел к молодой женщине. Но бабушка смогла пережить его предательство и через какое-то время вышла замуж за другого человека. Это был добрый мужчина, и дети помнили о нем только хорошее. А Лолита, уже будучи взрослой удивлялась способности многих женщин несколько раз за свою жизнь выходить замуж. Как это им удавалось? Видимо, им на роду написано было быть замужними, а вот ей не повезло — судьба ей уготовила одиночество. У кого-то несколько мужей в жизни, а у кого-то, как у нее, ни одного…

Она помнила, как мама сильно нервничала, когда к ним приезжали папины родственники. Это были закрытые, немногословные люди. Папина мама, вторая бабушка девочек, была суровой, с внучками в беседы не вступала, и вообще не знала ни характера каждой из них, ни чем они увлекаются. Лолита запомнила ту неловкость, какую она испытывала, когда приезжала эта вторая бабушка и ее молчаливый дедушка. Ей казалось, что эта бабушка ненастоящая или даже неродная, в отличие от маминой мамы…

Лолита Филипповна почувствовала, что снова хочет в туалет и помочилась в тот же самый памперс. Интересно, сколько раз можно в него писать? И как быть, если ей приспичит в туалет по-большому? Вот ведь беда какая… Пока в силах, то о туалете и не думаешь, а как разляжешься, так сразу оказывается, что ты существо, постоянно вырабатывающее нечистоты. Она прекрасно помнила, как сама ухаживала за парализованной мамой и постоянно меняла ей мокрые пеленки. Мама молча, с благодарностью смотрела на нее, и Лолита тогда впервые в жизни почувствовала материнские чувства. Целых два года она была матерью собственной маме. Меняла ей пеленки, кормила с ложечки и при этом не испытывала никакой брезгливости. Наоборот, она была переполнена нежностью и любовью. Ее жизнь обрела драгоценный смысл. Она проводила возле обездвиженной мамы дни и ночи напролет и чувствовала непередаваемое наполнение. Отдавать себя, заботиться, ухаживать, видеть благодарность в глазах опекаемого человека — все это она испытала впервые. Ранее ей ни за кем не приходилось ухаживать и только после шестидесяти лет из-за болезни матери она познала, что такое счастье материнства. Ухаживать за кем-то — это все равно, что держать в своих руках чужую жизнь и при этом чувствовать, как твоя жизнь обретает глубокий смысл. Когда мама умерла, Лолита сразу утратила свой обретенный смысл существования. Два года она меняла пеленки, кормила и переодевала зависящего от нее человека, но когда этого человека не стало, то ей самой как будто незачем стало жить. После смерти мамы она постоянно вспоминала ее умный взгляд на себе. Мама не говорила, но все понимала и смотрела на нее так, будто в ее старшей дочери заключена вся ее надежда. Тамара иногда приезжала к ним, помогала ухаживать за мамой, но мама смотрела на нее сдержанно, как на чужую. Лолита же стала для мамы человеком, провожающим ее в последний путь. Мама умерла ночью во сне. Это произошло тихо и незаметно. Лолита Филипповна утром подошла к ее кровати и сразу поняла, что мама не спит, а умерла. Смерть невозможно спутать со сном. В то утро она это прекрасно поняла. Умерший человек полностью расслабляется и на лице его отпечатывается окончательный, вечный покой.

Ночью Лолита Филипповна пописала в памперс третий раз и почувствовала, что он протек. Старушка даже не догадалась сначала, что произошло, и только поводив рукой вокруг себя, все поняла. В темноте, без посторонней помощи она сумела снять с себя памперс, а потом с трудом завернула сухие концы простыни, чтобы прикрыть мокрое место и лежать на сухом. Далее она протерлась влажными салфетками и послала Лене смс, чтобы та принесла ей не только памперсы, но и одноразовые пеленки. От всех этих действий она неимоверно устала и чувствовала себя заложницей собственного тела. Может быть, зря ее спасали? Она ведь практически ничего не соображала уже, когда лежала дома… Ей трудно было дышать, но она не чувствовала этого. Все ее чувства были притуплены. Здесь же, в больнице, ей помогли, она дышит через трубочки кислородом, и ее сознание прояснилось. Но зачем оно прояснилось? Для того, чтобы понимать, что она ходит под себя и зависит от нянечки, которая должна менять ей памперсы? Лолите казалось, что все это происходит не с ней. Она не воспринимала себя ТАКОЙ! Это кто-то другой может обмочиться, может быть слабой и дряхлой, но не она! Всю свою жизнь она прекрасно владела своим телом, и оно служило ей все эти годы верой и правдой. Она научилась понимать его, любить, чувствовала его малейшие желания. А теперь это тело подводило ее. Хотя и прежде был в ее жизни период, когда она гнушалась собой, не принимала себя. Это происходило в подростковом возрасте. На ее теле стали расти волосы, а сама она быстро преображалась из ребенка в женщину. Большая грудь, волосы в подмышках и на лобке казались ей неприличными. Она была возвышенной, интеллигентной девочкой, мечтательной, романтичной, скромной, с чистыми мыслями и мечтами, и потому появившиеся половые признаки повергали ее в шок. Она не знала, что ей с этим делать. Собственная женственность была ей ненавистна. А когда у нее появилась первая менструация, она вообще так испугалась, что рыдала навзрыд.

— Мама! Мама! У меня там кровь! — вся в слезах прибежала она к матери. — От чего это? Я больна? Я умру?

— Не умрешь, — спокойно сказала ей мама и дала большую тряпочку, чтобы она положила ее себе в трусы.

Спокойствие матери сразу же утешило Лолиту. Однако мама даже не объяснила, отчего это с ней, сколько будет длиться, и через какое время повторится. Лолита ходила с тряпочкой несколько дней, не стирая ее и не зная, что будет дальше. Мама думала, что ее большая девочка сама догадается сменить испачканную кровью тряпочку, но Лолита не догадалась. Слишком уж шокирована она была. А мама как будто и забыла о ней, о том, что с ней случилось. Занималась обычными своими делами, считая Лолиту уже большой и самостоятельной. Но старшей дочке и в голову не приходило сменить или постирать выданную ей тряпочку. Мама молчала, и девчонка проходила так несколько дней, до тех пор, пока тряпка вся не пропиталась кровью и не начала источать неприятный запах. Когда на ткани не осталось живого места, Лолита просто выкинула ее и стащила у мамы чистую тряпку. С новой тряпочкой она ходила еще дня два, пока кровь не перестала течь. Лолита подумала, что ее болезнь прошла окончательно и очень радовалась. Но когда через месяц кровь снова потекла, она очень удивилась. Почему? Почему это случилось опять? Что такое с ней происходит? Случайно она узнала от подруги Наташки, что у той кровь регулярно течет каждый месяц уже в течение года. Наташка была плотная, большая, и грудь у нее выросла примерно на год раньше, чем у Лолиты, и потому она была более опытной в этом деле.

— Это называется «месячные», потому что они приходят каждый месяц, — объяснила она Лолите. — Такое происходит со всеми женщинами.

— Со всеми женщинами?! — удивилась Лолита. — Ничего себе!

— Да, такое происходит у всех женщин. Каждый месяц.

— А я первый раз очень испугалась. Я подумала, что у меня началась страшная болезнь, и я умираю.

— Ага, я тоже в первый раз не поняла, что со мной и перепугалась, но мне мама все объяснила.

— А что она тебе объяснила?

— Ну что это происходит со всеми взрослыми женщинами, что это организм так готовится к замужеству и рождению детей.

— А-а…

Лолита после ее объяснений еще болезненней стала реагировать на отцовские шутки по поводу того, что скоро ее пора будет отдавать замуж. Она была еще совсем девочкой и ни о каком замужестве не помышляла. Отец, как мужчина оскорблял в ней ее еще не развитую, не распустившуюся женскую суть. Лолита не понимала этого, но интуитивно чувствовала, что слова отца на самом деле не смешны, а обидны. Она завидовала младшей сестренке, что у нее с телом все в порядке, что она может спокойно заниматься своими делами, не думая о лифчиках, чулочках и замужестве. Легче ей становилось только тогда, когда она была чем-то увлечена. А увлекалась она очень многим. То игрушки мягкие шила, то вышивала крестиком, то делала красивые поделки, то пыталась музицировать на нарисованном фортепиано. А еще Лолита старалась учиться на одни пятерки. От природы она была умна и имела прилежание. Учителя ее хвалили, мама гордилась ею, вот только о том, что она очень страдает из-за хулиганов, никто из взрослых не знал. А девочка даже в школу не хотела ходить, так как боялась нехороших мальчишек. Уже взрослой она догадалась, что те обзывали ее и толкали потому, что она им, возможно, нравилась. Она ведь была такая хорошенькая! По крайней мере, до четырнадцати лет, пока еще не была прыщавой. Подростковый возраст дался ей вообще очень тяжело. Из скромной, но приветливой и красивой девочки она постепенно превращалась в прыщавую, чрезмерно стеснительную, высокую девицу с большим бюстом, не знающую, куда деть руки. На физкультуре ее грудь прыгала в такт бегу и мальчишки отпускали в ее сторону шуточки. Она часто плакала в уединении и никак не могла преодолеть подавленность. Но она надеялась, что это время пройдет, и все будет хорошо. Как и маленькая, она верила в какое-то волшебство и ждала чуда. Верила, что когда вырастет, то станет путешественницей и побывает во всех странах мира, верила, что когда-нибудь поплавает в море и полазает по скалам. Читая книги зарубежных авторов, она словно в реальности видела себя в той стране, о которой читала. А лет в четырнадцать, она, подражая героям повести А. Гайдара «Тимур и его команда», организовала среди дворовой ребятни отряд, помогающий стареньким бабушкам. Под ее руководством дети, действительно, сделали много доброго бабушкам и дедушкам. Да… Вот такая она была… Живая, чувствительная, возвышенная, интересующаяся, склонная к сказочным фантазиям… Лолита с любовью вспоминала саму себя в детстве. Какая она была хорошая! И все с ней было нормально. Жаль, что тогда она этого не знала.

Под утро Лолита Филипповна сильно захотела в туалет. И по-маленькому, и по-большому сразу.

— У меня к вам просьба! — обратилась она к вошедшей с градусниками и таблетками медсестре. — Не могли бы вы меня на каталке отвезти до туалета? Мне очень надо.

— Да, сейчас, подождите, — не очень доброжелательно отозвалась та и стала раздавать всем градусники. Лолита Филипповна, словно в юности почувствовала себя скверной и нечистой. Все люди, как люди, а у нее проблемы… Но она быстро справилась с этими чувствам. Как будто никто кроме нее не ходит в туалет!

Лена стояла у больницы в очереди перед окном передач. В руках ее были большие упаковки памперсов и одноразовых пеленок. Очередь была огромная, так как передачи принимали только в течение двух часов утром и двух часов вечером. Девушка сосредоточенно смотрела перед собой. В широких штанах, в коротенькой курточке, подпоясанной поясом, с короткой стрижкой на голове она выглядела статной и сильной. В ней чувствовались мужская надежность и женская душевность. При виде нее так и хотелось уменьшиться, стать слабее и глупее, чем ты есть на самом деле, хотелось почувствовать снисходительное покровительство. При чем, такие ощущения в ее присутствии испытывали и мужчины, и женщины, и дети. Тамара и Лолита тоже возле нее как будто становились слабее, хрупче и беспомощней. Правда, тетя Лолита, привыкшая к самостоятельной жизни, выглядела еще более-менее уверено, а вот мама рядом с дочкой каждый раз превращалась в какую-то несчастную женщину, нуждающуюся в покровительстве сильной дочери. Лена с детства наравне с отцом была для матери надеждой и опорой. Она была ей не столько дочерью, сколько сыном. Сильным, рассудительным сыном, наравне с отцом решающим многие бытовые проблемы. Еще зеленой девчонкой она вместе с папой делала дома ремонты. Клала плитку, клеила обои, штукатурила, шпатлевала, грунтовала стены, сантехнику меняла, на протекающие трубы хомуты ставила. Настоящей женщиной она почувствовала себя только тогда, когда портниха тетя Тая сшила ей то самое платье для выпускного, благодаря которому у них с Вадиком завязался роман. Она и сейчас помнила, как ей нравилось быть женщиной, нравилось чувствовать себя желанной. Но как же давно это было! Как будто в другой жизни. Столько всего уже произошло с того времени… Папина болезнь, его смерть… А сейчас вот тетя Лолита слегла… Лена устало вздохнула, чувствуя, что очень вымоталась за последние дни из-за болезни тети. Она сделала еще шаг вперед и оглянулась назад — за ней уже выстроился немалый хвост из людей с передачами. Девушка поежилась, вспомнив вчерашний разговор с тетей Лолитой. У тетки был очень слабый голос. Неужели она умрет? Лена чувствовала себя измученной из-за всех переживаний. Она не хотела, чтобы тетя страдала, но в то же время боялась, что та выживет и будет нуждаться в уходе, а Лена, как известно, всеми силами души не желала больше ухаживать за кем-то. Конечно, кроме нее были еще и другие родственники, например, ее старшая сестра Наташа и ее дочь Аня. Но те были обе замужем, у Ани маленький сын, а Лена незамужняя, свободная и потому, скорее всего, дохаживать всех бабушек придется именно ей.

«Может быть, не надо было мне копить деньги на сиделок, а надо было смыться отсюда? — угрюмо думала она, медленно продвигаясь в очереди. — Уехала бы, сняла бы где-нибудь квартиру, работала бы… Может быть, встретила бы какого-нибудь мужчину по сердцу… Я ведь не живу, не радуюсь жизни, а только коплю постоянно деньги в страхе, что мать, а теперь еще и тетка будут нуждаться в уходе…»

В душе своей она не чувствовала никакой жалости к бабушкам — после ухода за умирающим папой в ее душе был только страх, что такое с ней еще раз повториться. Вот только совесть не позволила бы ей бросить кого-то на произвол судьбы. Разве так можно? Разве можно оставлять старушек одних? И разве они достойны такого отношения к себе?

До болезни тетки Лена очень мало общалась с ней, редко видела ее. Но когда они созванивались и разговаривали, девушка после этого всегда ощущала подъем в душе. Тетя Лолита постоянно была чем-то увлечена, всегда у нее было что-то новое. Три года назад она бальными танцами увлекалась, потом на современные танцы перекинулась, плюс она посещала фитнес клуб. В ее возрасте бабушки становятся дряхлыми и больными, а тетя Лолита вообще ничем не болела. Лена с гордостью рассказывала всем знакомым о своей продвинутой тетке.

В кармане куртки зазвонил телефон. Это была тетя Лолита.

— Теть Лолит! Как ты? Тебе лучше? — низким громким голосом спросила она, и многие из очереди оглянулись на нее.

— Здравствуй, Лен, — тихо ответила тетка. — Меня сейчас в туалет на каталке возили… Я по-большому захотела… Меня отвезли к туалету… Я встала, потихонечку дошла… Дышать без аппарата ИВЛ не могу — задыхаюсь… Унитаз грязный, а мне сесть надо…

Лена слышала, как тетя дышит с трудом, делает паузы в монологе, чтобы передохнуть.

— Я оторвала туалетную бумагу от рулона, обложила ею края унитаза и села… На унитаз села… Я покакала, встала, все убрала, вытерлась…

Очередь еще продвинулась, и Лена сделала несколько шагов вперед. Удивительно, как люди теряют всякий стыд, как только попадают в больницу! Многие начинают рассказывать в подробностях обо всех своих физиологических оправлениях. Женщины, недавно родившие ребенка, подробно рассказывают, как они рожали, люди, перенесшие операцию, свободно говорят о катетере, который им вставляли в мочевой канал. И даже интеллигентная, вызывающая к себе уважение тетя Лолита сейчас говорит о том, как она ходила в туалет… Куда стыд девается? Людям, живущим нормальной жизнью слышать это странно…

— А ночью у меня памперс протек… Я его сняла, положила у кровати… Простынь загнула сухим концом под себя… чтоб мне на сухом лежать… Ты мне принеси одноразовые пеленки, хорошо? Я попрошу подкладывать их под себя на тот случай, если памперс протечет…

— Я тебе уже все купила! И памперсы, и пеленки, — очередь снова подвинулась, и Лена сделала еще несколько маленьких шагов вперед. — Я уже у больницы, стою в очереди у окна передач.

— А, хорошо… Ну ладно, Лен… Я устала… — тетя отключила телефон.

Выживет ли она? Или умрет? Как же это все мучительно…

Отдав передачу, Лена поехала домой. Войдя к себе, она, не раздеваясь, прошлась по комнатам и остановилась возле комода, на котором стоял террариум с большой Лолитиной улиткой… Моллюск, свернув свое мясистое тело, мирно спал на мокром субстрате. Вот кому хорошо! Поела, поползала, поспала, рожками покрутила… И никаких переживаний, никакого страха, никаких страданий из-за своего жалкого, совершенно никчемного существования…

На пятый день пребывания Лолиты Филипповны в больнице у Тамары поднялась высокая температура.

— Неужели ты заразилась от меня? — испугалась Лолита, когда Тамара сообщила ей об этом по телефону. — Я очень надеялась, что этого не произойдет…

— Теперь уж, что будет, то будет… — ответила женщина, чувствуя в душе тревогу. Она не собиралась болеть, не собиралась лежать, пить таблетки и чахнуть.

Лена начала тревожиться. И надеяться… Тревожилась она потому, что ей все-таки жалко было двух бабушек, а надеялась она на то, что обе старушки помрут и освободят ее от ухода за ними. Каждый день утром и вечером она звонила Лолите Филипповне в больницу, а маме по нескольку раз в день названивала с работы. Обе бабушки чахли. Одна в больнице, другая дома. Тетя Лолита превратилась из живой и подвижной женщины в лежачую колоду, а мама в несчастное болезное создание.

К Тамаре пришла врач из поликлиники, выписала ей лекарства, и больная сама, не дожидаясь прихода Лены с работы, сходила в аптеку и купила себе все необходимое.

— Мам, зачем ты ходишь с температурой? — возмутилась по телефону Лена. Лучше вызывай скорую! Ты контактная — тебя должны забрать сразу в больницу!

Тамара послушалась и вызвала скорую. Она объяснила диспетчеру, что была в контакте с больной коронавирусом, и скорая приехала к ней быстро. Однако в больницу Тамару не забрали.

— Мне сказали, что если я хочу, то могу поехать с ними, но так как у меня еще ничего страшного нет, то лучше пока побыть дома и отказаться от госпитализации, — объяснила она, вернувшейся с работы Лене.

— О, нет! Зачем ты отказалась?! — возмутилась Лена, надеявшаяся пристроить мать в больницу, где ее будут лечить. — Вдруг потом не получится уехать? Тетю Лолиту увезли только на третьей скорой!

— Но про нее не знали, что у нее ковид, а я контактная! Ко мне быстро приедут!

Еще несколько дней прошло в неопределенности. Лолита Филипповна продолжала лежать в больнице, а мать лежала дома. Лена вызвала матери еще одну скорую, и та приехала уже не так быстро, как первая, но в больницу ее снова не забрали.

— Легкие у вас хорошо дышат, — уверяли врачи, — а потому госпитализация бессмысленна.

— Белены они там все что ль объелись? — сетовала Лена, рассказывая обо всем своим напарницам на работе. — Не везут в больницу и все! У несчастной температура под тридцать девять, а они приедут, послушают и уезжают. Все точно так же, как с тетей Лолитой! Все повторяется.

Лена удивлялась самой себе. Она действительно чувствовала беспокойство за мать, очень переживала за нее, не находила себе места, но одновременно с этим испытывала недоумение, зачем вообще этой старой и больной женщине жить. Ей уже за семьдесят, и помирать в таком возрасте вполне нормально.

А Лолита Филипповна в больнице лежала на кислородной поддержке и мочилась в памперсы. Говорить по телефону ей было все так же трудно — она задыхалась. Но Лена не так сильно беспокоилась о ней, как о матери. Тетя Лолита лежала под присмотром врачей и получала помощь, а вот ее мать все еще оставалась дома беспомощная и больная.

Две старые женщины перестали звонить другу. Тамаре не хотелось говорить с сестрой, так как у нее не было на это сил, но и Лолита тоже была слаба. Старшая сестра понимала, что Тамара спасла ее ценой собственного здоровья, но не чувствовала никакой вины перед ней. Она ведь не нарочно заразила Тому. Ее младшая сестра теперь сама служит источником заразы для Лены, но ведь это же не намерено. Люди заражаются и невольно заражают потом других.

Лолита Филипповна почувствовала, что у нее стал появляться аппетит. Она уже ждала завтрака, обеда и ужина. Ей хотелось есть, силы прибавлялись, и настроение ее день ото дня улучшалось. Она верила, что постепенно все у нее восстановится. По поводу памперсов она больше не переживала, полностью освоившись со своим положением. За окном продолжали облетать тополя, а она лежала с трубками в носу и словно кадр за кадром вспоминала свою молодость.

Это было после третьего курса. Она, молоденькая, худенькая девушка, отправилась летом вместе с другими студентами в туристический лагерь. Жили они в палатках, еду варили себе в котелках… Где-то у нее до сих пор лежит в кладовке и походный котелок с крышкой, и тренога для него… Весело было! Весь день они в лесу проводили, вечером разводили огромный костер и пели песни под гитару. Ей так понравилось в этом лагере что, когда ее смена закончилась, она осталась в нем на второй срок. Наслаждалась природой, пела песни у костра, тайно влюблялась… Она совсем забыла о матери, ждущей ее дома. Та ничего не знала, что ее дочь всего лишь осталась на еще одну смену и очень переживала. Несчастная женщина беспокоилась, ждала, не знала, что думать, куда бежать, кого просить о помощи. Лолита помнила, как после двух смен, проведенных в лагере, она возвращалась домой через лес. Шла совсем одна. Это было раннее утро, плечи ее оттягивал брезентовый рюкзак, а в руках ее был букетик полевых цветов. Она шла несколько километром и наслаждалась собственным одиночеством посреди леса. Кругом было так живописно, будто на картинах знаменитых художников. Но когда она пришла домой и увидела маму, сердце ее упало. Мама была зла. Только сейчас Лолита поняла, что натворила и очень испугалась. Мама долго, буквально несколько дней пилила ее за опрометчивый поступок. Мама вообще всегда ругалась долго и основательно. Даже не ругалась, а именно пилила. Как начнет припоминать все промахи и ошибки, как начнет сравнивать со всеми подряд, и все это с разных позиций и разными словами, но все об одном и том же и без конца и краю… Еще папа любил подключаться и тогда они вдвоем на все лады припоминали, сравнивали, иронизировали… Папа противно подшучивал, мама сердито ворчала — они оба как будто подзуживали друг друга, и экзекуция пилением и ворчанием могла длиться бесконечно. Лолита и Тома с раннего возраста боялись подпасть под немилость родителей и испытать на себе долгое и нудное пиление. Маленькой Томе меньше доставалось в этом плане, а вот старшая Лолита постоянно подвергалась словесным длительным экзекуциям. Но Лолита не обижалась на родителей. Она всегда знала, что сама виновата, так как была слишком ленива и нерасторопна. Ну а в случае с лагерем она вообще глупо поступила, оставшись там без предупреждения. Младшая Тома никогда бы так не сделала. Сестренка, вообще всегда и во всем была сообразительней, шустрей нее и практичней. Лолите же, чтобы что-то сделать, нужно было долго раскачиваться, и чем дольше она тянула, тем меньше ей хотелось приступать к самому делу. Когда же она что-то делала, то выполняла все очень тщательно и дотошно, и на любое дело у нее всегда уходило очень много времени. Именно то, что она очень долго раскачивается возмущало маму. Даже уже взрослой она никогда не могла просто взять и сделать какое-то дело. Ей нужно было сначала раскачаться, изучить все нюансы, прочесть интересующую информацию, все рассчитать, продумать… Она одна была такая в своей семье. Все остальные не раскачивались и не собирали информацию, а сразу делали. Правда, потом выяснялось, что Лолита, оказывается, хоть и медленно, хоть и нерасторопно, но сделала все гораздо лучше других. У нее и еда всегда получалась вкуснее и изысканней, и шила она аккуратней, и вязала так, словно связанные ею вещи были куплены в магазине. С парнями она тоже была медлительна и нерасторопна. Долго раскачивалась, соображая, нравится ей тот или иной парень или нет, медлила с ответом, если к ней проявляли интерес… По ее виду невозможно было понять, что она думает или чувствует, что она хочет или не хочет, но это потому, что она и сама не знала сразу ответа. Ей обязательно нужна была пауза, чтобы все осознать и обдумать. Парни принимали ее медлительность и вдумчивость за холодность, она казалась им закрытой, неловкой, непонятной. Тамара в отличие от нее быстро распознавала свои чувства, а Лолита всегда была будто заторможена. Тома, не смотря на свою ранимость и стеснительность в кругу знакомых была все же разговорчивой и слыла хохотушкой. Лолита тоже могла посмеяться, но разговорчивой и открытой не была даже с близкими ей людьми. Она вся была какая-то, как говорила ее мама: «ни туда ни сюда». Ее внешность была приятной, несмотря на прыщи, но она вела себя как нескладеха. Она как будто постоянно была зажата, и даже реально сжимала плечи и втягивала голову, и со временем стала сутулой. Тома в отличие от нее всю жизнь проходила с прямой спиной.

Лолита Филипповна вспоминала свою молодость, как время постоянного ожидания любви, время своих комплексов и предвзятого отношения со стороны окружающих. В обществе принято всем женщинам иметь мужа и детей, а она не имела и потому выглядела в глазах окружающих, как белая ворона. Ей было двадцать семь, когда Тамара вышла замуж за своего Мишу. Все говорили, что это плохая примета, если младшая сестра выходит раньше старшей — старшая в таком случае вообще никогда замуж не выйдет. Лолита знала об этой примете, но считала ее суеверием, однако замуж она так и не вышла.

У Тамары с Мишей был счастливый брак. Можно сказать, семья младшей сестренки стала образцом для подражания. Два года после свадьбы молодожены жили в одной комнате с Лолитой за фанерной перегородкой. Лолита помнила, как она зажимала уши, когда влюбленная парочка предавалась своим супружеским утехам. Она не желала слышать ничего подобного. Чужие звуки любви наполняли ее саму невыносимыми страстными желаниями, удовлетворить которые она не имела возможности. Ее в такие мгновения охватывало чувство невыносимого отчаяния. Два человека за перегородкой сливались в одно целое, отдавались страсти, жили полной жизнью, а она лежала одна одинешенька в нескольких метрах от них, лишенная любви, ласки и счастья… Это все равно что быть голодным и постоянно смотреть на тех, кто сытно наедается у тебя на глазах. Семейная жизнь сестры подчеркивала ее собственное одиночество.

Лолите было около тридцати лет, когда их большой дом вместе с другими частными подобными домами на их улице наметили под снос. Ей с родителями пришлось переехать в выданную им государством малогабаритную хрущевку, а Томе с мужем дали комнату в коммуналке.

Лолита помнила, как папа в городской квартире сразу же затосковал. В своем доме он выходил каждый вечер на крыльцо и смотрел на звезды, дышал воздухом, а в городской квартире выйти было некуда, разве только на балкон, но после просторного сада маленький балкончик казался ему мелкой жердочкой. Он сник, настроение его было подавленным, а к зиме он стал задыхаться. Его положили в больницу, где ему пришлось делать прокол в легких, чтобы откачать жидкость. Он очень мучился и домой больше не вернулся — умер в больнице.

С той поры Лолита и ее мать стали жить вдвоем. Мама сидела дома на пенсии, а Лолита работала. В то время она как раз только что устроилась оператором ЭВМ при недалеко расположенном от их нового дома заводе, и была вполне довольна своей должностью. Многие годы потом в ее жизни ничего не менялось. Она ходила на работу, занималась три раза в неделю аэробикой, каждый отпуск проводила в санаториях и домах отдыха. Ей было немного за тридцать, когда привычный ход жизни неожиданно нарушился — она влюбилась в своего начальника. Ему было около сорока, и он был красив и умен. Лолита помнила, что она влюбилась в него с первого взгляда. Он был чем-то похож на Владимира Высоцкого. Такой же невысокий, спортивный и очень брутальный. Его харизма заставляла всех девушек и женщин пожирать его глазами. И многие, очень многие из них жалели, что этот неподражаемый мужчина женат. Лолита тоже жалела. Однако это не мешало терять ей голову каждый раз, когда она разговаривала с ним по работе. Ей хотелось угодить ему во всем, и потому она так старательно выполняла все свои дела, что делала даже то, что от нее совсем не требовалось. Алексей Иванович, так звали этого начальника, был ею вполне доволен и неизменно хвалил ее. Лолита его похвалу слушала, как песню и еще больше старалась. А начальник, поняв, что она безотказна, стал вызывать ее на работу по субботам. Сам же он все выходные проводил дома.

— Эээ, простофиля! — недовольно ворчала на нее мама. — Тебе на шею сели, а ты не можешь отказать! Зачем ты соглашаешься выходить сверхурочно? Тебя используют, а ты молчишь!

Лолита ничего не отвечала. Она никогда не спорила и не ругалась с мамой, считая, что не вправе отстаивать свои права перед ней. Но работать сверхурочно ей было тяжело. Она стала уставать, начала ошибаться. Раз ошиблась, второй, а на третий раз начальник, обожаемый ею Алексей Иванович, просто взял и наорал на нее. При всех. Это случилось в один из рабочих дней перед обедом. Все уже с нетерпением смотрели на часы, желая отложить на целый час свои дела и пойти в местную столовую перекусить. Лолита тоже ждала обеда. Вместо столовой она ходила обедать домой — ее очень хорошо кормила мама. Ей нравились такие обеденные прогулки. Пройдется до дома, быстро поест и тут же обратно. Для нее это было хорошей разрядкой.

Большие ЭВМ мерно шумели, и, чтобы что-то сказать, нужно было напрягать голосовые связки. Лолите все это огромное оборудование вычислительных машин в просторном помещении казалось фантастическим, и она не переставала преклоняться перед теми, кто придумал эти умные машины. Она снова посмотрела на часы — до обеда оставалось всего пятнадцать минут. Сотрудники вокруг тоже порядком устали и ждали перерыва. Вдруг все оторвали головы от вычислительной техники и посмотрели в сторону лестницы, откуда донесся раздраженный крик начальника. Алексей Иванович иногда устраивал кому-нибудь разнос, и его многие боялись. Лолите всегда неприятно было слышать, когда он кого-то ругал, но на этот раз начальник направился прямиком к ней. Она подняла голову, ожидая чего угодно, но только не того, что ее будут сейчас ругать. Однако именно это и произошло. Алексей Иванович был зол и очень громко, перекрикивая мерный шум машин, начал предъявлять ей претензии и указывать на ошибки. Лолиту это так поразило, что она приподнялась со стула и испуганно уставилась в глаза орущему начальнику. Все вокруг повскакали со своих мест и смотрели в их сторону. Лолите казалось, что ее, скромную и тихую мышку, только что вытащил из уютной норки злобный хищник и теперь прилюдно намерен разорвать. Она хотела произнести что-то в свое оправдание, но ей даже некуда было вставить слово. Гневное, красное лицо Алексея Ивановича так испугало ее, что она открывала и закрывала рот, словно выброшенная на берег рыба. Она вдруг реально почувствовала, что не может дышать, что она задыхается, и испуганно хваталась за грудь. А Алексей Иванович продолжал орать, не замечая, что его подчиненная наклоняется вперед, как будто ей плохо. Лолите показалось, что он хочет уничтожить ее, что он полон ненависти к ней и, когда он резко развернулся и пошел от нее прочь, она продолжала задыхаться и сгибаться под тяжестью только что обрушенного на нее гнева.

Девушки и женщины, поняв, что с ней что-то не так, кинулись к ней, усадили на стул, кто-то даже вызвал врача из медпункта. Ей пытались дать попить водички, но она не смогла сделать ни одного глотка, так как зубы ее стучали, руки тряслись, а рот судорожно ловил воздух. Пришедшая врач никак не могла понять, что с ней происходит. Все вокруг галдели, пытаясь объяснить ситуацию.

— Так! Тихо! — крикнула врач. — Вот вы! Говорите! — указала она на одну из женщин, и та рассказала, что Лолиту поругал начальник, и она вдруг стала задыхаться.

Во время ее рассказа Лолита почувствовал, что ее потихонечку начинает отпускать, она снова могла нормально дышать.

— Нервы! Это всего лишь нервы! — сообразила врач и дала несчастной успокоительную таблетку, посоветовав больше никогда ничего не принимать так близко к сердцу.

Наконец, все было улажено, и все разошлись на обед. Лолита посмотрела на часы и поняла, что домой сегодня сходить уже не успеет и отправилась вместе со всеми в столовую. Она заняла свободный столик, разложила на нем, принесенную на подносе еду, села, но тут вдруг к ней подошел Алексей Иванович со своим подносом и, не спрашивая, начал раскладывать свои тарелки за занятым ею столиком. Это было так неожиданно, что Лолита тут же схватилась за грудь и открыла рот, чтобы вдохнуть порцию воздуха.

— Ну все, все! Успокойся! — мягко сказал Алексей Иванович, и Лолита с удивлением увидела, что у него виноватое лицо. — Прости, что наорал на тебя. Просто и так меня дергают со всех сторон, так еще из-за твоей ошибки… — он осекся, увидев, что Лолита опять испугано посмотрела на него. — Ну ладно, ладно… Я не буду ругаться. Если б я знал, что ты такая… нежная, то я бы не стал срываться на тебя. Ты ответственная, старательная, но ты такая угодливая, что даже противно… Нельзя, чтоб на тебе ездили. У человека должно быть достоинство.

Разложив тарелки, он сел напротив нее. Лолита смотрела на него и чувствовала, что от того, что он извинился, что он сел рядом с ней, ее сердце наполняется счастьем. Хрупким, граничащим с болью счастьем. Она смущенно отвела от него взгляд и принялась за обед. Что он сказал? Что она такая угодливая, что даже противно… Неужели она такая? И про достоинство он упомянул… Но у нее есть чувство достоинства! Просто он не знает, что она угождает ему, потому что любит его!

— Ну скажи что-нибудь… Что ж ты молчишь? — не выдержал Алексей Иванович, когда их тарелки наполовину опустели.

Лолита к этому моменту немного успокоилась, а может быть, на нее подействовала данная врачом успокоительная таблетка.

— А что вы хотите услышать? Что я на вас не держу зла? Ну так я и не держу. Но если такое еще повторится — я уволюсь… Мне бы этого не хотелось, но я не смогу работать постоянно в страхе… А я думаю, что теперь постоянно буду бояться приступа вашего гнева…

— Приступа гнева? — усмехнулся он. — Нееет… Это не гнев, а просто вспыльчивость. Я очень вспыльчив, но отходчив. Знаете, другие начальники могут долго кого-то распекать, но я не такой — я хоть и ругаюсь, но быстро отхожу…

— Но разве это нельзя как-то сдерживать, контролировать? Вы же разрушаете… Мне показалось, что вы меня разрушаете…

— Ну прости! Я не думал, что так сильно испугаю тебя. Мне сказали, что врача тебе вызывали… Откуда мне было знать, что ты такая… нежная… Ну так ты меня простила?

— Да, да, конечно, я вас простила, — она глянула в его темные глаза, и почувствовала, что совсем пропала.

А Алексей Иванович вдруг ощутил интерес к этой осторожной скромной девушке. Неожиданно он заметил, что ей идет ее свободная шелковая блузка с поясом, подчеркивающая ее высокую грудь, и что расклешенные коричневые брюки красиво сидят на ее узких стройных бедрах…

— Послушай, а давай сегодня сходим в кино после работы! А? Я подожду тебя в машине на стоянке.

Лолита удивилась его предложению, но тут же ее захлестнула такая радость, что она без свойственных ей всегдашних раздумий тут же согласилась.

— Да, это было бы хорошо! — ответила она, едва сдерживая ликование и совсем забыв о том, что он женат, и что о них двоих могут пойти сплетни. — Мне только нужно будет заскочить домой на минутку, чтобы маму предупредить.

— Хорошо, — кивнул Алексей Иванович.

Какой фильм они смотрели в тот вечер Лолита не помнила, но вот то, как они целовались в последнем ряду в темноте, врезалось в ее память надолго. Она тогда впервые целовалась с мужчиной. Мокрые губы Алексея жадно искали ее рот, и она пыталась ему отвечать, но кроме отвращения ничего не чувствовала. Она никак не могла понять, как другие люди находят в этом слюнявом сосании какое-то удовольствие. А Алексей, совсем сходя с ума от страсти, начал гладить ее большую грудь, но и это тоже не понравилось Лолите. Ей хотелось сбросить его настойчивую руку с себя, но она терпела, не желая его обидеть.

После киносеанса он отвез ее домой, и перед тем, как она вышла из его машины, он снова полез к ней целоваться, даже не представляя, что своими поцелуями очень сильно разочаровывает ее. Лолита просто молча терпела его жадный мокрый рот, ничего не чувствуя при этом кроме отвращения. Однако она еще не до конца понимала, что она разочарована, так как была буквально оглушена всем происходящим, и ей нужно было остаться одной, чтобы привести свои чувства и мысли в порядок.

«Мне просто непривычно все это, — думала она в ту ночь, лежа без сна в своей кровати. — У меня ведь никогда не было мужчины…»

Но она чувствовала, что что-то тут не так. Ее сестра находила в телесном контакте с мужем какое-то удовольствие. Тамара сама ласкалась к своему Мише и выглядела вполне довольной после поцелуев с ним, а она, Лолита, так и хотела оттолкнуть Алексея… Может быть, она какая-то не такая? Но Лолита, несмотря на сомнения, все же склонялась к тому, что с ней все в порядке. Алексей Иванович просто слишком торопится. И еще, она чувствовала его чисто плотское отношение к себе. Ему плевать на ее личность. Он просто хотел сорвать ее, как цветок, понюхать и выбросить…

Однако, когда она на следующий день увидела его на работе, ее сердце екнуло, а ноги подкосились. При воспоминании о его мокрых поцелуях она пришла в трепет, а когда он подошел к ней и позвал вечером в ресторан, совсем растаяла.

Так начался ее недолгий роман с начальником. Он длился всего около двух месяцев. Они ходили в рестораны и в кино, просто гуляли, а когда его жена и сын уехали к родственникам, он стал приглашать ее к себе домой. Именно тогда Лолита и лишилась своей девственности. Она сознательно шла на это, зная, что Алексей никогда не женится на ней. Она чувствовала себя вором, обворовывающим другую женщину, но не могла остановиться. Алексей привлекал и отталкивал ее одновременно. Ему от нее нужен был лишь секс, и она это прекрасно понимала. Пренебрежение ею, как личностью, сильно обижало ее. Она осознавала, что между ними нет никакой любви. Это была обычная интрижка. Лолита ни на что не надеялась, она просто утоляла свое любопытство, и когда она его утолила, то полностью разочаровалась в Алексее и вообще во всей супружеской жизни. Секс, о котором она мечтала, показался ей примитивным, не приносящим никаких незабываемых и потрясающих ощущений. Потный, пыхтящий на ней мужчина, тайком изменяющий своей жене, вызывал презрение. Она не проявляла открыто свою брезгливость, но Алексея сильно отталкивала ее безэмоциональность, и он скоро сам охладел к ней.

Этот кратковременный роман оставил в ее душе горечь, тошноту и стыд. Она долго приходила в себя, стеная в душе от того, что не сподобилась в жизни настоящей любви, но все же она еще продолжала надеяться на что-то. Ей было около сорока, когда вышли фильмы «Служебный роман», «Москва слезам не верит». Эти фильмы будоражили ее воображение, и она ожидала, что и в ее обыденную жизнь ворвется нечаянная любовь, и будет счастье. Но в отличие от фильмов, в реальной жизни ничего не происходило. Ни-че-го. Она работала, в обеденный перерыв ходила домой, где ее ждала старенькая мама с обедом, три раза в неделю занималась в спорткомплексе, а в отпуск обязательно ездила куда-нибудь отдохнуть. Она побывала во многих домах отдыха, в санаториях, съездила на Украину, в Латвию, Абхазию… Везде она активно участвовала в самодеятельности — пела, танцевала, ходила по вечерам на танцы. Мужчины проявляли к ней интерес, и она тоже вроде увлекалась, но сама же и тормозила и себя и партнера, ведь просто взять и завязать отношения она не могла. Ей казалось, что это слишком примитивно. Нужно сначала все обдумать, взвесить, понять, что происходит. Она никого не отталкивала, но ни с кем и не сближалась. Ни туда ни сюда. Ни да ни нет. То, что многие женщины кидаются в романы с головой, казалось ей примитивным и слишком легкомысленным. Она прекрасно запомнила, как сама кинулась в роман с Алексеем Ивановичем и как потом разочаровалась. Тот случай еще больше убедил ее в том, что никогда нельзя терять голову.

Лолита не осознавала, насколько она своеобразна в выражении симпатии к мужчинам. Если ей кто-то нравился из них, она начинала смотреть на него и улыбаться во весь рот. Это она так восхищалась. Мужчина, вдохновленный ее улыбками, начинал к ней подкатывать, но она тут же как будто переставала проявлять себя и становилась «ни туда ни сюда». Ее многообещающие понимающие взгляды и улыбки вдруг исчезали, и на их месте появлялась холодная стена равнодушия и отчуждения, о которую многие стукались. Никто не догадывался, что на самом деле под кажущимся равнодушием и отчуждением скрывалась просто растерянность. Лолита почему-то всегда терялась, если к ней кто-то проявлял интерес, и попросту закрывалась. Но так было не только с мужчинами. Многие женщины, проявившие к ней хоть какую-то симпатию, тут же натыкались на неизвестно откуда взявшуюся стену отчуждения. И даже ее родственники часто чувствовали, что, несмотря на кажущуюся мягкость, доброту и покладистость, в Лолите есть некая стена, за пределы которой она никого не пускает. Например, Лена прекрасно помнила, как тетя Лолита придумывала в детстве игры для нее и Ани, как она шила и вязала им игрушки, но если девочки и их мамы начинали восхищаться ее изобретательностью и умелостью, то она сразу же переставала улыбаться и делалась какой-то закрытой. Ей как будто было неприятно внимание к себе. А еще, несмотря на теткину доброту и понимание, Лена всегда знала, что тетя Лолита на самом деле никого не понимает по-настоящему. В присутствии тетки она, еще ребенком, всегда чувствовала себя не реальной девочкой, такой, какая она есть, а каким-то образом, который у тети сложился в голове относительно нее. Этот образ был гораздо ярче ее реальной и потому нравился ей больше. Она старалась соответствовать этому образу и из-за этого в присутствии тетки корчила из себя неизвестно кого, и при этом сама же и уставала от своего кривляния. То же самое происходило и с другими детьми — все они в присутствии тети Лолиты становились не похожими на себя, выпендривались, кто во что горазд и потом очень усталые возвращались к своим родителям.

Мужчины в присутствии Лолиты тоже чувствовали себя не теми, кто они есть, а теми, кем она их видила. Эта женщина сама жила в каком-то оторванном от реальности мире и всех, кто приближался к ней, невольно утягивала в этот мир, заставляя людей отказываться от себя и вести себя каким-то несвойственным им образом. Конечно, это происходило не со всеми, а только с теми, кто подпадал под ее тихую, но подавляющую энергетику. Легче всего выпадали из реальности в ее присутствии дети и симпатизирующие ей мужчины, и им это нравилось, но в то же время сильно утомляло. Остальным же людям, лишенным розовых очков, Лолита казалась странной, медлительной, неловкой. Ее уважали за интеллигентность и ум, но в глубине души чувствовали к ней жалость, граничащую с презрением.

Подрастающие племянницы постепенно освобождались от волшебного влияния на них тети Лолиты, и чем старше они становились, тем больше понимали, что тетя какая-то не такая, что она странная. Незамужняя — это воспринималось ими и многими другими, как клеймо. Лолита сама постоянно чувствовала себя заклейменной, не такой, как все. Одинокая, странная, вроде бы понимающая других, но в то же время никого не подпускающая к себе близко… Если бы она сама комфортно чувствовала себя в своем одиноком положении, то это передавалось бы на невидимом уровне и другим, и люди воспринимали бы ее незамужнее состояние вполне нормально. Но она так и источала из себя неловкость, странность, неудовлетворенность… Только после сорока пяти лет, она стала постепенно освобождаться от тяготеющих над собой комплексов и навязанного ей обществом мнения об обязательном замужестве.

Лена была уверена, что маму сегодня не выпишут. Это был всего лишь восьмой день пребывания ее в больнице. С ковидом так быстро никого не выписывают. Однако в обед мама позвонила и попросила:

— Лена, подойди, пожалуйста, к больнице.

— Что? Когда?

— Сейчас подойди к больнице!

— Сейчас? — Лена недоуменно посмотрела на клеящих обои напарниц. — А тебя выписали что ли? Или ты сбегаешь?

— Приди к больнице! Я уже сумки собрала и сейчас спускаюсь.

— Ооооой! — испугалась Лена. — Мне же еще доехать надо!

— Ничего, я подожду.

Лена поскорее сбросила с себя рабочий комбинезон, влезла в свои широкие штаны, надела куртку и понеслась что есть духу вниз по лестнице. Она бежала и представляла, как ее полубольная мать, едва оклемавшаяся после двустороннего воспаления легких, стоит сейчас на улице с сумками и ждет ее… А вдруг она замерзнет? Бабье лето закончилось, резко похолодало, а она одета не очень тепло… Уже на остановке ее телефон вдруг зазвонил. Это был номер матери, но вместо маминого голоса в трубке раздался совсем незнакомый женский голос.

— Здравствуйте, вы дочь Тамары Филипповны?

— Да, это я!

— Мы не выписываем вашу маму! Она все перепутала. Приезжать к больнице не надо!

— Да?! Ну хорошо! Спасибо вам! Она же только-только начала нормально говорить, а до этого еле-еле языком ворочала. Пусть еще полежит.

— Объясните ей, что пока мы не получим два отрицательных теста, мы не выпишем ее. Скажите ей, что если бы она сбежала сейчас от нас, то нам пришлось бы вызывать полицию, чтобы ее задержать! Мы не имеем право выпускать за пределы больницы носителей коронавирусной инфекции.

— Да, да! Я все поняла!

На обратном пути Лена позвонила матери и долго ей объясняла, почему ей нельзя сейчас уехать домой.

— Тебе один тест сегодня взяли, завтра еще один должны взять, и если и второй будет отрицательный, то тебя выпишут.

— Да надоели они мне со своими тестами! Сколько можно? Я больше не могу здесь лежать! У меня все кости болят! У меня все болит!

— Послушай, но сегодня восьмой день твоего лечения в больнице, а на десятый тебя должны уже выписать! Это уже послезавтра! Осталось-то всего ничего!

— Я поняла, поняла. Но они меня тут замучили переселять из палаты в палату. Сегодня опять хотели переселить, но я сказала, что никуда больше не пойду! Сказала, что если я им тут не к месту, то пусть выписывают меня! Мне не нужна их больница! Я и так уже хорошо себя чувствую! Пусть тут лежат те, кому плохо, кому кислородная поддержка нужна! А я вполне хорошо дышу, и я самостоятельная!

— Послезавтра тебя выпишут! Послезавтра!

Вечером того же дня в палате Тамары снова стали теребить людей с переселением. Всех начали переселять зачем-то в другую палату. Всех, кроме Тамары.

— А ее почему не переселяют? — возмущались несчастные женщины. — Мы должны оставлять аппараты ИВЛ и идти, задыхаясь по коридору, а ей ИВЛ не нужен, но ее почему-то не трогают!

Врачи в ответ молчали, и женщины волками смотрели на отвоевавшую себе покой Тамару.

— Не надо на меня так смотреть! — не выдержала та. — Это не я вас переселяю, а врачи! Я такая же пешка здесь, как и вы! Просто я сумела настоять на своем. Люди всегда относятся к нам так, как поставишь себя с ними!

В итоге, всех женщин куда-то увели, и осталась только одна Тома, но скоро к ней подселили других женщин. Эти все тоже не могли обходиться без ИВЛ, точно также ходили все под себя и по всем ночам звали санитарок. Логики менять одних задыхающихся женщин на других Тамара не видела. Но что ей до других? Главное, она сумела отстоять свое право остаться на своем месте. Она гордилась собой, что она такая. Однако скоро ее гордость сменилась уже знакомой ей тягучей тоской… С тех пор как Миша слег, она постоянно испытывала это серое чувство. Хорошо, что у нее есть Леночка. Хорошо, что она на старости лет осталась не одна, как Лолита, а живет с дочкой — милой, молодой и энергичной дочкой…

Лолита Филипповна чувствовала себя уже хорошо, но без кислородной поддержки пока не могла.

— Лена, привези мне, пожалуйста, зимние сапоги, — попросила Лолита Филипповна племянницу. — А то я приехала сюда в легких кроссовках, а на улице за это время похолодало. Вдруг меня надумают выписать, а я без сапог…

В воскресный день Лена отправилась в квартиру тети за ее сапогами. Она быстро отыскала сапоги, прошлась по комнатам — у тети кругом были чистота и порядок. Она заглянула в холодильник, понюхала какую-то баночку.

«Странно, почему-то я не чувствую никаких запахов! — удивленно подумала она. — Вероятно, я перенесла ковид в легкой форме».

Ей пришло вдруг в голову, что она не прочь сильно разболеться. Болезнь освободила бы ее от ответственности перед бабушками.

На обратном пути мучающая ее тошнота достигла предела. Она вышла из маршрутки на одну остановку раньше, и не успела отойти в сторону, как ее вырвало. Тошнота сразу отступила, стало гораздо легче. Она отправилась в магазин, купила тете фруктов, а потом отнесла эти фрукты и зимние сапоги в больницу. Она как будто со стороны наблюдала за собой. Делает все правильно, заботится обо всех, жалеет, тащит все на себе, а в душе усталость и желание смерти либо себе, либо бабушкам…

Дома Лена заглянула к маме в комнату.

— О, Леночка пришла! — обрадовалась мама. — А я вот лежу… Такая слабость у меня… Даже не думала, что буду так уставать.

— Ты ела что-нибудь?

— О да! У меня, наконец-то появился хороший аппетит. Я натушила капусты с курочкой. Хочешь?

— Попозже… — при упоминании о еде Лену снова затошнило. Она ушла в свою комнату, свалилась на диван и притихла. Кажется, у нее самое настоящее эмоциональное выгорание… По ее щекам потекли слезы. Ни мать, ни тетка не знают, сколько слез она пролила за свою жизнь. Они думают, что она молодая сильная и все может. Ей вспомнился сегодняшний ночной сон. Снилось ей, что она моет голую тетю Лолиту в ванной. Тетушка во сне постоянно предупреждала ее, чтобы она не сковырнула у нее на спине какую-то там родинку. Лена присмотрелась к спине тетки и увидела большую, коричневую родинку под лопаткой. Родинка эта была так мерзка, что Лена проснулась от отвращения. В глазах ее еще долго стояла эта коричневая родинка на теле старой женщины.

Телефон зазвонил, выводя ее из мрачной задумчивости. Лена поморщилась, увидев, что звонит тетя Лолита.

— О выписке мне пока никто не говорит, — сказала тетя, тяжело дыша в телефон. — Я не могу пока без кислородной поддержки, и врач сказал, что у меня в легких хрипы. Но я потихонечку хожу! Меня перевели в другую палату и туалет теперь рядом. Я сама могу ходить в туалет — это для меня большое облегчение. Но вот только у меня ноги что-то отекать стали. Я врачу сказала об этом, и мне стали давать диуретики… Вот так пока…

Лена слышала прерывистое дыхание тети, и чувствовала смятение.

— А я сама что-то приболела, — пожаловалась она. — Обоняния нет, и я сильно кашляю, а еще меня постоянно тошнит и сильная слабость…

— Главное совсем не свалиться. Пусть лучше вот так, чем начать задыхаться…

— Да… — на самом деле физически Лена не так страдала, как душевно. Она тут же подумала, что, как всегда, не может прямо сказать, что она очень устала постоянно переживать, тревожиться и хочет взять тайм-аут, чтобы немного прийти в себя.

— Сегодня ровно месяц, как я лежу в этой больнице, — сказала тетя Лолита.

— Долго…

— Долго. Врачи заставляют нас лежать на животе, чтобы легкие у нас лучше работали.

Лена тут же представила, как ее старая тетя лежит на животе, повернув лицо в сторону, а из носа ее торчат трубки …

На следующий день утром мама вышла на кухню с несчастным лицом.

— Я так мучаюсь! — слезливым голосом воскликнула она. — Мне вступило в ногу, и я еле хожу!

Лена только простонала в ответ. Она в это время завтракала, и аппетит ее тут же пропал. Измученное лицо матери, собственные недомогания привели ее к мысли, что им всем может помочь только смерть.

— Я упражнения делала, но боль не проходит. Позвонила врачу своему, а она говорит, что примет меня только в декабре. А до декабря, что мне делать?

— Выпей обезболивающее.

— Да?!! — возмутилась мама. — И что мне это даст? На какое-то время боль пройдет, а потом опять все заболит! И вредные они все эти таблетки.

— А возможно, что выпьешь, и больше не заболит. Еще корсет надо надеть.

— А про корсет я забыла! Надо точно надеть! И что же это я забыла?

— Надень, надень, и обезболивающее выпей, но только после еды.

— Я как раз только что поела!

— Тогда иди и пей, не тяни время. И корсет сразу надень.

Не доев, Лена выскочила из-за стола и поскорее стала одеваться, чтобы уйти на работу. По дороге ее снова тошнило, а когда они с напарницами уже приступили к работе, ей позвонила мама. Увидев, кто ей звонит, Лена застонала. Доброты — вот чего от нее ждет мама. Доброты и понимания. Вот в чем корень проблемы.

— Ага, сейчас ты у меня все это получишь! — Лена подумала, что эту злую фразу она произнесла про себя, но на самом деле, это было сказано вслух, причем, сказано одновременно с включением телефона.

— Леночка? — в голосе матери было недоумение.

Неужели она услышала злобные слова?

— Да мамочка? — тут же сменила тон Лена.

— Ты мне так помогла! Я выпила обезболивающее, надела корсет, и мне стало намного лучше. Прошло всего двадцать минут, а мне уже нормально. Тебе надо было идти на врача. Ты меня вылечила! Не знаю, правда, надолго ли поможет мне лекарство… И еще, я никак не могу понять, как это я совсем забыла о корсете?! Прошлой зимой у меня ведь было уже такое с ногой, и я спаслась тогда только одним корсетом. Если бы не ты, то я бы сейчас так и мучилась. Ты действительно меня спасла. А я так переживала, что не смогу до магазина дойти, но теперь я дойду! Ну вот всегда ты меня выручишь! Всегда!

Лена молча слушала материнский монолог и морщилась. Ей не терпелось закончить разговор, но мать говорила и говорила.

— Когда меня выписали из больницы, то во мне было всего 44 килограмма, а сейчас во мне уже 47!

Лена хотела уже издать одобрительный возглас, чтобы показать, что она рада за мать, но промолчала.

— Ну ладно, дочка, я тебе, наверное, мешаю — ты на же на работе, — не получая отдачи в разговоре, прекратила свой монолог мать.

— Да, мамочка, пока… выздоравливай поскорей… — ласковым голосом произнесла Лена.

Тамара отключила телефон. Она сидела в зале на диване, не глядя на экран работающего телевизора. Нога, слава Богу, перестала ее беспокоить. Леночка просто умничка, что посоветовала ей выпить лекарство и надеть корсет.

«Мишенька, дорогой, какую мы с тобой дочку вырастили хорошую! Наташенька давно живет отдельно, у нее своя семья, а Леночка со мной… — мысленно обратилась она к умершему мужу. — Но лучше бы ты был жив, лучше бы ты был со мной…»

Несмотря на наличие отзывчивой дочери, Тамара чувствовала себя очень одиноко, на душе ее постоянно была тоска. А ведь примерно так она себя ощущала до встречи с Мишей. Задолго до встречи с ним. С раннего возраста ей казалось, что она лишняя у мамы, как будто на нее у мамы нет уже сил. Мама была вся в заботах. Она топила печь, ухаживала за больным отцом — на ней был весь дом, сад, огород, а ведь она была уже немолода. Тома родилась у нее в сорок лет, и ее рождения никто не хотел и не ждал. Конечно, родители ее любили, но они были уже усталые от жизни люди. Папа вскоре после ее рождения заболел туберкулезом, у мамы постоянно были какие-то недомогания. Особенно Тамара запомнила, что у мамы часто болела голова. Мама в такие дни казалась особенно старой и некрасивой. Она продолжала делать дела, и Тома, жалея ее, во всем стремилась ей помочь, но вид мамы отталкивал ее. Девочке не нравилось, что ее мама не молодая и красивая женщина, а уже пожилая. Ей хотелось иметь веселую, модную, молодую маму, чтоб она ходила в красивых платьях, чтоб в ушах у нее были сережки, чтоб губы были ярко накрашены… Но лет с девяти, она уже мало думала о том, какая у нее мама. Весь ее интерес сосредоточился на дворовых играх, а потом и на учебе в школе. Игры и учеба поглощали ее полностью. Летом она безвылазно проводила дни на улице, и до сих пор помнила, как возвращаясь домой вечерами, она от усталости уже не шла, а ползла по ступенькам в дом, и мама с папой над ней смеялись. Они вообще всегда потешались над ней. Она была младшей, имела курносый нос. Дома ее так и звали — Курноска. Шустренькая, смешная, курносая девчонка…

Вечером, когда Лена вернулась с работы, они вдвоем сели ужинать. Тамара то и дело недовольно поглядывала на бледную, неразговорчивую Лену. Она пыталась рассказать ей о своей ноге, о том, что слабость постепенно отступает, но видя, что дочь только вежливо кивает ей, снова и снова чувствовала свое одиночество. Миша… Как жаль, что ты так рано ушел…

После ужина Лена ушла к себе в комнату и закрылась там. А Тамара, немного посмотрев телевизор, отправилась стелить себе постель. Корсет хорошо поддерживал ее спину, избавляя ее от боли. Корсет… Уже, когда она сняла его и легла под одеяло, ей в голову пришла мысль, что все физические болезни — это отражение душевных недугов. Ей, например, всегда в жизни нужно было ощущать поддержку близкого человека. То есть ей постоянно нужен был так называемый эмоциональный корсет, моральная поддержка. Так было всегда. Она с раннего возраста нуждалась в этой поддержке, но не получала ее. Ее добрая, заботливая мама была очень часто недоступна. Тамаре, несмотря на ее благополучное детство, часто приходилось быть наедине со своими страхами и печалями. Когда ей было лет восемь, она играла на улице с ребятней в прятки и, прячась за кустами, попятилась и вдруг наступила на что-то мягкое. Это мягкое пискнуло и затихло. Тома посмотрела себе под ноги, и в груди ее все похолодело от ужаса. Как оказалось, она наступила пяткой на выпавшего из гнезда едва оперившегося воробушка. Конечно, птенчик умер. Три дня у маленькой Томы было подавленное настроение. Три дня она уединялась по углам и горько рыдала. Никто не знал о ее душевных терзаниях, потому что у нее не было сил рассказать кому-то об этом ужасе. Постепенно она, конечно, успокоилась, но память ее надолго сохранила этот тяжелый эпизод. Единственным человеком, которому она рассказала впоследствии об этом был ее Миша. Из всех людей, встреченных ею на этой земле, именно Миша стал тем человеком, который во всем понимал ее и мог утешить. Единодушное, любящее, сострадательное, во всем оказывающее поддержку существо — вот кем всегда был для нее муж.

Сон не шел, и Тамара вспомнила, как ей в детстве после долгих уговоров разрешили завести собачку. И вот у нее появился черненький беспородный щенок по кличке Шарик. Тома везде водила его с собой за веревочку и чувствовала счастье. Щенок был очень привязан к ней, и девочка чувствовала, что именно она хозяйка этого песика, что именно ей он принадлежит. Доверчивость маленького существа умиляла ее. Она гонялась с Шариком по улицам и была переполнена любовью и благодарностью песику за то, что он тоже любит ее. Всего неделю эта собачка радовала ее своим присутствием, а потом потерялась. Тома, рыдая, бегала по улицам и громко звала:

— Шарик! Шарик! — но Шарика нигде не было. Ей тогда было лет двенадцать, но она до сих пор помнила то горе, какое она испытывала от потери верного друга. Об этом она тоже впоследствии рассказала Мише. Чувствительность и понимание мужа были для нее настоящим спасением в этом мире. После разговоров с ним она всегда чувствовала какой-то свет в душе, успокоение. Ей очень нравилось, что ее муж такой понимающий, но когда он задерживался где-то с друзьями, когда на работе она видела его общающегося с другими людьми, когда замечала, как он нравится всем, как люди тянутся к нему, то впадала в состояние фрустрации и как будто терялась. Ей тогда казалось, что муж принадлежит уже не ей, а всем этим посторонним людям, что она не нужна ему… Все эти ощущения были знакомы ей с детства. Мама никогда не прислушивалась к ней, не интересовалась ее жизнью. Тома росла сама по себе. Все семейные веселые разговоры за столом не затрагивали внутренней жизни каждого. Все смеялись, шутили, но у каждого были свои тайные мысли и чувства. А еще почему-то считалось нормальным, что папа подшучивает над дочками, подсмеивается над ними. Он доводил их с Лолитой до слез своими шуточками, и мама позволяла это… Но вообще жизнь их семьи была мирной, спокойной, упорядоченной, все подчинялись заведенному укладу.

Тамара подумала, что, наверное, слишком предвзято относится к своему детству, к родителям. Ведь, в сущности, все было хорошо. Она беззаботно гуляла целыми днями на улице, ходила с друзьями и подружками в лес, зимой каталась на санках и лыжах с горки… Тома тут же вспомнила, что санки у нее были погнутые, лыжи старые и облезлые, так как достались ей в наследство от Лолиты. Старшей сестре вообще больше везло, чем ей. И в институте Лолита училась очно, в походы ходила, а ей, Тамаре, мама сразу после получения аттестата сказала:

— Томочка, поступай на заочное отделение и иди работать. Мы с папой тебя не потянем.

Тамаре было обидно это слышать, хотя она все прекрасно понимала и была согласна с мамой. Но она завидовала Лолите, у которой была студенческая жизнь.

Еще одну обиду, которую Тамара приняла, как отвержение себя матерью, она получила после своего замужества, когда мама отделила ей часть посуды, освободила для нее полку в столе и сказала, что раз она замужем, то должна сама готовить для своей семьи. Тома помнила, как с нее слетело все высокомерие, какое она испытывала после того, как расписалась с Мишей. Она была очень горда тем, что является замужней женщиной, и сидела за праздничным столом, накрытым ради ее замужества мамой, очень прямо и гордо. Но мама быстро ее спустила с небес на землю. Тамара помнила, что замужество для нее вообще стало откровением. Например, она не очень хорошо понимала, что делают в первую брачную ночь молодожены, не знала, что ее ждут теперь постоянные заботы. Она немного нервничала из-а своего нового статуса, но спокойный и довольный вид новоиспеченного мужа за свадебным столом немного успокаивал ее, и она смотрела на него внимательным и возвышенным взглядом, как будто он был ей теперь не просто мужем, а каким-то вершителем чего-то великого в ее жизни. О том, что ее ждет ночью в постели, она не имела никакого понятия. Воспитание детей в то время было таким, что совершенно не затрагивало отношений полов. Дети росли, не имея понятия о сексе, к половым органам относились, как к чему-то нечистому. В общем, у Тамары в первую брачную ночь был шок. Такого кощунства над собой она даже не могла себе представить. Ей казалось, что любовь между мужчиной и женщиной это что-то возвышенно-духовное, которое наполняет тебя теплом и возносит на небеса, но это… Это иначе как срам не назовешь… Однако любовь и нежность Миши помогли ей справиться с шоком, и скоро она уже сама тянулась к нему, желая с ним плотского слияния.

Как только болезнь оставила Тамару, так Лена перестала волноваться за нее, перестала звонить ей с работы, спрашивать о здоровье. Тамаре это пришлось не по душе. На нее с новой силой навалилась тоска по Мише. Но иногда она чувствовала злость на него из-за того, что он сначала заболел, а потом умер, оставив ее одну. Ну почему он так сделал? Зачем покинул ее? Как ей теперь без него? Он знал ее душу, как никто другой! Он был посвящен во все ее тайны, во все ее страдания, во всю ее жизнь. Тома доверяла ему, как никому другому. Рассказывала ему о своем детстве, о своих неприятностях на работе, о своих болячках и страхах. Она день за днем делилась с ним всем-всем, что у нее на сердце, а он взял и оставил ее… Не по своей воли, но оставил. Тамара почти постоянно думала о муже, никак не могла смириться с его потерей. У них был очень крепкий союз, хотя они являлись полной противоположностью друг друга. Он был общительный балагур, шутник, вокруг которого вечно были люди, а она наоборот больше была склонна к уединению. Миша обожал всех вокруг, и его все обожали. Он был любимцем любого коллектива. Тамара тоже любила людей и могла прекрасно общаться, но все же общество других ее быстро утомляло. Одной или вдвоем с Мишей ей было гораздо комфортней. По молодости она часто ревновала Мишу к его многочисленным друзьям, желая, чтоб он принадлежал только ей. Наташа, их старшая дочь, характером пошла вся в нее — для дружбы ей хватало одной или двух подруг, а вот Лена уродилась в Мишу, и вокруг нее всегда было много разных подружек и дружков, среди которых она была центром. Тамара первое время после смерти Миши, искала в своей младшей дочке его самого, но, увы, Лена не могла заменить ей мужа. Девушка как будто тяготилась обществом матери, не горела желанием выслушивать ее слезливые жалобы на свое одиночество. Придя с работы, она закрывалась в своей комнате, и Тамаре приходилось довольствоваться обществом телевизора. Старая женщина часто вспоминала, как Лолита после смерти мамы долго сокрушалась, что в свое время мало уделяла мамочке внимания, что, приходя с работы, закрывалась в своей комнате, не желая общаться с ней. «Вот и Леночка будет так же сокрушаться, что не общалась со мной, когда я умру…» — думала Тамара и, представляя терзаемую совестью дочь, чувствовала некоторое удовлетворение.

Лолита противно сморщилась, доедая гречку с паровой котлеткой.

— Гречка недоваренная, котлета пересоленая… — она полулежала на высокой подушке и неприязненно смотрела на стоящую перед ней Тамару. — Ты бы мне фруктов купила…

— У тебя понос! — устало воскликнула Тамара. — Какие фрукты? Разве ты забыла, как мы тебя еле отмыли, когда ты испачкала памперс?

Лолита отвернула свое худое, неприятное лицо в сторону, а Тамара смотрела на нее и чувствовала вместо жалости отвращение.

— Леночка, я принесла ей на обед супчик, а она говорит, что уже вчера ела такой и ей нужно теперь щи… — пожаловалась вечером за ужином Тамара. — Мне пришлось варить ей щи… Еще она рыбку хочет и фрукты все время выпрашивает. Рыбку я ей купила, приготовила… Господи, весь день у плиты стою, готовлю, мою, тушу, а ей все не так… У меня спина болит… А она еще и поносит все время. Ее мыть надо, и я делаю это, но я для нее все равно плохая, потому что никак не могу угодить ей в еде…

Лена сидела за кухонным столом, ела и с сочувствием слушала мать. Вот уже три недели тетка была у них дома, и мама совсем измучилась с ней.

— Да-а-а… — Лена понимающе покачала головой. — Я очень удивляюсь, что такая тихая, такая «ни туда ни сюда» тетка, которая никогда не выходила замуж, всегда была одна, страдала всю жизнь от комплексов и вообще вся была какая-то не такая смогла поработить тебя, подчинить себе. Да и меня тоже. Мне пришлось вместо ванны душевую кабину устанавливать… Мы с тобой как будто в рабстве у нее. И как это так получается?

— Она просто больная… Даже в туалет не может дойти. У нее в комнате судно на табуретке возле кровати, и она в него ходит… Там в комнате такая вонь стоит…

Лена с сочувствием смотрела на маму. Тамара всегда была большим эстетом. Благодаря ей в их квартире всегда было очень красиво и уютно. Кругом царил идеальный порядок, на стенах висели картины с прекрасными пейзажами, на полу стояли вазоны с изысканными цветами. И та комната, где сейчас лежала Лолита, была очень уютно обставлена, над диваном висела картина с деревенским пейзажем. Поселившаяся там Лолита сразу же создала вокруг себя бардак. Ее сумки и вещи лежали повсюду, нарушая гармонию. На столике у диванчика были целые груды лекарств, в комнате стояла непередаваемая вонь, которую невозможно было истребить никаким проветриванием, а сама Лолита своим острым с оспинами лицом напоминала вечно недовольную, голодную, хищную куницу, постоянно хотящую есть.

— Я прочитала, что пожилые люди после ковида могут до конца так и не восстановиться… — продолжала сетовать Тамара. — Видимо, мне так и придется ухаживать за ней. А у меня спина стала болеть, потому что мне приходится постоянно стоять у плиты… Я готовлю для Лолиты диетическую еду, чтобы у нее кишечник восстановился, даю ей пробиотики, а сама забыла к врачу сходить. Ей сказала об этом, а она смотрит на меня, глазами хлопает и молчит недовольно… У меня давление вчера высокое поднялось.

— Ты молодец, что при всех таких нагрузках, не бросила ходить по утрам до оврага, что делаешь зарядку, — желая подбодрить мать, сказала Лена. Ей было очень жаль Тамару, но в то же время она испытывала что-то вроде злорадства. Она смотрела на мать, слушала как та жалуется и думала: «А как я за папой ухаживала? Ты на работу ходила, а я с ним проводила весь день! У меня был жених, любовь, но я вынуждена была отказаться от всего и умирать вместе с умирающим! Я четыре года умирала вместе с ним! Замуж не вышла, детей не родила! А теперь ты тут всего три недельки поплясала перед несчастной и уже вся изнылась! А ведь ты сама стара — у тебя никто не крадет молодость! Никакого жениха ты не теряешь! Тебе вообще нечего терять, но ты ноешь, потому что просто хочется тебе, как прежде сидеть целыми днями перед телевизором!»

— Конечно, я не бросила зарядку! — оживилась Тамара. — Если я не буду ходить и делать упражнения, то у меня будет все болеть. Я и Лолите постоянно напоминаю, что она должна двигаться, делать какие-то упражнения, но она только лежит. Надо ей врача вызвать. После больницы уже три недели прошло, а никаких улучшений. Меня терзают подозрения, что она вот так валяться будет еще долго. И год, и два, и десять… Сердце-то у нее здоровое. Я быстрей нее помру, чем с ней что-то случится…Лена подумала, что если мама умрет при уходе за тетей Лолитой, то одной старушкой, которую надо дохаживать станет меньше.

«Мне бы только денег подкопить на сиделку! — напряженно размышляла она. — У меня совсем нет ресурса самой ухаживать за старухами…»

После разговора с матерью Лена заглянула к тетке в комнату. Никакой вони она не почувствовала, потому как обоняние к ней еще не вернулось.

— Леночка! — оживилась, лежащая на диване тетка.

— Ну как ты, теть Лолит? — девушка зашла в комнату, подошла к диванчику.

— Хорошо! Вот только вкус у меня стал какой-то не такой. Постоянно мне хочется что-то такого… Маму твою прошу приготовить мне чего-нибудь, но она делает все не то… Я представляю один вкус, а когда начинаю есть, то все противное какое-то…

— Да, мама замучилась готовить тебе.

— У нее как-то все не так получается… Я вот тут в интернете… — Лолита чуть приподняла в руке свой смартфон, — столько всяких блюд нахожу! Вот у меня тут блокнот — я в него выписываю то, что мне нравится. Потом домой приеду и сделаю себе что-то вкусное.

Лена сверху вниз смотрела на тетку, слушала ее и не понимала, откуда взялась в тете Лолите эта неуемная тяга сожрать что-то вкусное. Рецепты еще выписывает, мать загоняла…

— …она меня ругает, мама твоя, что я рецепты нахожу, — продолжала повествовать Лолита, — говорит, что я себе аппетит распаляю, что в уме представляю всякие изыски, которые мне пока нельзя, и потому разочаровываюсь, когда ем обычную еду. Я ее прошу покупать мне всякие вкусности, деньги ей на это даю, а она не берет. «Вот, — говорит, — вернешься домой и будешь там себе сама готовить, а у меня тут все по-простому». А мне хочется селедки, но она говорит, что у меня ноги отекают, и мне нельзя соленое. Мне хочется фрукты, а она не дает мне из-за поноса.

Лена смотрела на острое, какое-то куничье лицо тетки, на ее говорящий рот, на то, как она сглатывает жадно слюну, представляя то или иное блюдо и была полностью согласна с матерью, называвшей лицо Лолиты «противной мордой». Девушка не помнила, чтоб до болезни тетка была ей так противна. Она смотрела на ее худые, костлявые пальцы, на маленькие мутные глазки, на ее тонкие губы и чувствовала отвращение. Жалости не было. Видимо мама тоже не испытывает жалости к сестре. Пока та была в больнице, а потом у себя дома ее было жалко, но сейчас, когда она была рядом с ними, вся жалость улетучилась. Это жадное до еды капризное существо, из-за которого нужно постоянно стоять на кухне вызывало неприятные чувства. Только долг перед ней заставлял Тамару нянчится с сестрой. Долг и больше ничего.

Лена не ухаживала за теткой, но видя, как мучается возле нее мама, чувствовала постоянную тяжесть на душе. Девушка просыпалась посреди ночи и, глядя в потолок, думала о том, что она упустила всю свою жизнь, что для нее не осталось никакой надежды.

Как-то пролежав без сна до утра, она встала, оделась, взяла фонарик и отправилась на кладбище. Это было уже в начале декабря. Кругом лежал снежок. Лена шла через степь по расчищенной трактором дороге и даже не использовала взятый фонарик, потому что и так все было видно. Облака на небе отражали белизну снега и создавали ощущение белой ночи. Тишина, безлюдье… На часах было всего пять утра. Девушка шла к кладбищу, как к месту спасения, как будто там ее поджидало какое-то откровение, выход на свободу. Высокие сухие стебли трав с двух сторон от дороги были покрыты инеем. Лене казалось, что она идет в каком-то фантастическом застывшем мире, где все имеет светлый призрачный оттенок. Кладбище встретило ее благоговейной тишиной. Ограды, памятники, кресты — все было покрыто белым инеем. Лена свернула с центральной дороги и пошла посреди заснеженного сухостоя, с сожалением стрясая с него снег. Она дошла до папиной могилы, посмотрела на его выгравированное улыбающееся лицо на мраморном памятнике. Где теперь папа? И существует ли он вообще? А если и существует, то в каком состоянии, и есть ли ему дело до нее? Она пошла дальше, к могилам бабушек и дедушек, постояла и возле них, а потом отправилась к могиле Федора Ивановича. Подойдя к ней совсем близко, Лена включила фонарик. Скульптура мужчины была все такой же, однако Лене на этот раз показалось, что Федор Иванович выглядит гораздо моложе, чем раньше. Или это просто она сама повзрослела? Для Федора Ивановича время уже давно остановилось — он не может измениться, а вот она меняется. Ей уже тридцать. Еще десять лет, и она достигнет его возраста.

«Когда мне будет сорок лет, моей маме будет восемьдесят три, — размышляла Лена. — Она, возможно, будет еще жива, и я буду дохаживать ее. Тетя Лолита тоже, возможно, будет еще жить… Нашей бабушке было почти девяносто четыре, когда она умерла. Я буду еще связана ими по рукам и ногам, а это значит, что у меня так и не будет ни мужа, ни детей, но зато я буду окружена уродливыми сморщенными старухами, которые будут капризничать по любому поводу и помыкать мною. Не лучше ли мне просто умереть?»

Лена отчаянно посмотрела на белые холмы могил повсюду, страстно желая быть там, под снегом и землей, где спокойно и тихо, где нет тревожного настоящего и погруженного в мрачную старость будущего. Всхлипнув, она резко мотнула головой, словно сбрасывая с себя мрачное отчаяние.

Все вокруг было покрыто инеем и казалось призрачным. Лена посветила фонариком вокруг, любуясь на искорки снега. Рядом, в низине, куда сносили кладбищенский мусор, она увидела старый полусгнивший крест, брошенный прямо на молоденькое деревце. Несчастное живое растение под тяжестью мертвого креста согнулось до земли. Кто ж так сделал? Лена пошла по припорошенной земле к деревцу, спустилась в низину и сбросила с тонкого ствола трухлявый старый крест. Деревце немного приподнялось, но все же оставалось согнутым.

«Вот так же и я себя чувствую после смерти папы… — думала она, пытаясь выпрямить искривленный молодой ствол. — Папа больше не висит на мне, но я сама все никак не могу выпрямиться, хотя немного и приподнялась от земли…»

Пока она держала ствол, он был прямым, но как только она убирала руку, деревце снова сгибалось. Возможно, оно теперь так и останется кривым…

«Вот и я останусь кривой навсегда… — с горечью думала Лена.

Девушка поискала кругом глазами и вытащила из-под снега поблекший большой венок с оголившемся проволочным каркасом. Этим венком она попыталась подпереть деревце, чтобы оно стояло ровно. Ей это удалось, и она немного повеселела. Как будто она самой себе помогла сейчас выпрямиться, как будто для себя нашла какую-то подпорку. Интересно, а что бы ей самой стало опорой в этой жизни? Может быть, любовь? Может быть, ее спасло бы присутствие любимого человека, который бы не оставил ее, как Вадик, а остался бы с ней до конца? Нет… Таких людей не бывает… Когда приходит горе, ты остаешься с ним один на один. Тебя сгибают, как это деревце, старые и больные родственники, и ты живешь согбенный и кривой, а те молодые, кто с тобой был рядом, продолжают расти вверх и не видят тебя там, внизу, согнутого и угнетенного, и ты для них перестаешь существовать.

Однако ей нужно было возвращаться обратно, чтобы успеть собраться на работу. Уже подходя к дому, она встретилась с собственной мамой, только что вышедшей на утреннюю ходьбу и зарядку.

— Лена? — мама была очень удивлена. — Ты откуда? Я думала, что ты еще спишь!

— Я? — Лене не хотелось говорить, что она была на кладбище. — Я бегом занималась… Вокруг поселка бегала…

— А-а… Ну молодец. Но во сколько же ты ушла? Я что-то не слышала, как ты уходила, хотя не сплю с половины шестого.

— Я в пять утра вышла.

— Что-то совсем рано. Что это ты решила по ночам бегать? Еще на маньяка напорешься.

— Да ладно… — Лена махнула рукой. — Кому я нужна? Ладно, я пошла на работу собираться…

После того утра Лена стала часто, почти каждый день ходить на кладбище. Это стало для нее, как и много лет назад, утешительным ритуалом, в котором она черпала силы на жизнь. Тишина и безмолвие кладбища, холмы могил, где лежали бесстрастные останки людей очень успокаивали ее. Однако скоро она стала завидовать мертвым, завидовать их покою. Все чаще она смотрела на могильные холмы с желанием тоже лежать в земле и ничего не чувствовать. Могилы как будто утягивали ее в свою глубину, а скульптура Федора Ивановича будто говорила ей, что в смерти нет ничего страшного, что в ней только тишина и блаженный покой. И Лене хотелось поскорее стать причастной к этому покою, к безмятежному, ничем не омраченному бесстрастию.

На девятый этаж Лена не стала подниматься на лифте — слишком она была взволнована, чтобы спокойно ехать в кабинке. Через две ступеньки она зашагала наверх. Сердце ее стучало, дыхание сбивалось, но это было не из-за нагрузки, а из-за волнения и страха. Она не видела Вадика целую вечность. Как он воспримет ее приход? Вдруг и смотреть не захочет на нее? Вдруг она сама разочаруется в нем? Вика сказала, что он очень сильно изменился…

Поднявшись на последний этаж, она в нерешительности замерла у нужной двери. Это была обычная, ничем не примечательная железная дверь. Как страшно! Страшно звонить. Зачем она пришла? Он уж и не помнит ее, наверное… Однако она не любила долго тянуть и потому, немного придя в себя, подняла руку и нажала на кнопку. Звонок издал мелодичный звук, но ответа на него не последовало. За дверью было тихо, и Лена хотела еще раз позвонить, но не успела она поднести палец к звонку, как дверь вдруг распахнулась и на нее с радостью и надеждой уставился какой-то небритый худой мужчина в темной футболке и домашнем отвисшем трико. Он, видимо, ожидал увидеть кого-то другого, потому что при виде Лены, его физиономия тут же недовольно сморщилась, выражая сильнейшее разочарование.

— Вы еще кто? — брюзгливо спросил он, и Лена сразу узнала по голосу своего бывшего возлюбленного.

— Вадик?! — она во все глаза смотрела на него, удивляясь произошедшим в нем переменам. Светлые волосы длинными спутанными патлами свисали ему на глаза, на ввалившихся щеках была трехдневная щетина, сам худой, глаза красные…

Мужчина очень недружелюбно уставился на нее, но тут же в его воспаленных глазах возникла радость узнавания.

— Ленка?! Неужели это ты? Какими судьбами?

— Я Вику встретила вчера, и она мне рассказала о тебе.

— Вику? А-а, Рябуху… Ну да… — на его лицо набежала тень. — Представляю, что она рассказала…

— Я решила тебя проведать… — Лена замялась, чувствуя неловкость. Вадик, действительно, сильно изменился. Патлы отрастил, не бреется, и вообще вид у него какой-то болезненный…

— Проведать? — мужчина отошел в сторону, пропуская ее в квартиру. — Как будто я больной…

Лена вошла к нему и замерла у порога, пораженная увиденным. Его квартира была пустой.

— Проходи, что стоишь? — позвал ее Вадик, направляясь на кухню. — Можешь не разуваться.

Сам он был в тапках, и Лена все же сняла свои ботинки и пошла за ним. Проходя мимо пустой комнаты, она заглянула в нее и покачала головой — кроме матраса в углу и сушилки, с развешанной на ней на плечиках одеждой, здесь больше не было ничего.

Они вошли в кухню. Тут тоже царило запустение. Холодильника не было, а все немногочисленные продукты лежали на подоконнике. Ни шкафчиков, ни полочек не было. Хорошо, что хоть в углу стоял стол, но табуретка возле него была всего одна. В раковине кисла немытая посуда. Лена подозревала, что в квартире Вадика воняет и куревом и еще чем-то, но так как обоняние у нее отсутствовало, она ничего не чувствовала.

— Садись, — указал ей Вадик на единственную табуретку.

Лена села и тут же отодвинулась от заляпанного липкого стола.

— Что? Не нравится, как я живу? — Вадик оперся о стену и сложил руки на груди калачиком. Губы его улыбались, но глаза выдавали смертельную усталость.

— Ну… Каждый живет, как хочет и может… — она почувствовала, что вот-вот заплачет. Жалость, сильнейшая жалость к этому некогда сильному красивому, а теперь худому и усталому человеку охватила ее с такой силой, что она готова была умереть за него. Такое с ней было впервые. Ради папы она жертвовала, так как ей некуда было деваться. От матери и тетки ей тоже некуда было деться, и приходилось опекать их. А вот ради Вадика она добровольно хотела отдать свою жизнь, все свое здоровье, силы…

Лена опустила голову, чтобы скрыть слезы, и сделала вид, что рассматривает пальцы на руках.

— Ну да. Зато я свободен. Ни перед кем не отчитываюсь… Никому ничего не должен.

Он пошарил глазами по полу вдоль стены, где у него стояла целая батарея бутылок, нагнулся, взял одну в руки, посмотрел сквозь стекло на свет, вздохнул и поставил бутылку обратно.

Лена наблюдала за ним с содроганием. В кого он превратился? Как такое вообще могло случиться? Он был таким парнем! А сейчас?

— Ты работаешь? — тихо спросила она.

— Нет, — покачал он головой. — Не могу я долго работать…

— Почему?

Он посмотрел на нее своими серыми, спокойными, усталыми глазами и пожал плечами.

— Не знаю… Я начинаю работать и все хорошо, а потом вдруг встаю утром и не могу заставить себя подняться. Могу целый день проспать. Мне от этого плохо, и тогда я напиваюсь, и мне становится лучше, но потом наступает похмелье, и я снова мучаюсь…

— Но почему? — с отчаянием в голосе спросила Лена. — У тебя же все было хорошо. Ты же такой парень был!

— Был, да сплыл…Сейчас у меня сил ни на что нет. Я понимаю, что я должен работать, но… — он устало развел руки в стороны.

— Это с тобой случилось из-за того, что от тебя ушла жена с ребенком?

— Ритка? Не знаю… Я при ней начал пить и прогуливать работу.

— Но почему? Чего тебе не хватало?

— Всего хватало.

— Ну а что тогда? Отчего ты такой стал?

Вадик просто молча пожал своими костлявыми плечами…

— Не знаю… Я работал… После работы иногда мы с ребятами выпивали. Наверное, с этого все началось.

— А зачем ты пил? Ты же знал, что дома у тебя жена, ребенок… Они ждали тебя, а ты…

— Ждали? Да, они ждали… А я вот так.

Лена с бескрайней жалостью и мукой смотрела на него. Бедный, бедный Вадик… Ей немедленно хотелось помочь ему, приласкать, обнять, отогреть. Он казался ей таким несчастным, таким измученным.

— Если б мы с тобой поженились тогда, может, всего этого не произошло бы, — он по стене сполз на пол, наткнулся спиной на бутылки, рукой со звоном сдвинул их в сторону. — Твой отец слишком долго болел, а я не дождался тебя, и вся жизнь пошла наперекосяк. Но я тогда так не думал. Я считал, что если с тобой не получается, то я другую найду. И я стал по клубам ходить, мне понравилось… Девчонки висли на мне… Это был угар какой-то… Но потом я встретил Ритку — она показалась мне похожей на тебя. И я как-то завис на ней одной. Даже предложение ей сделал. Она согласилась. Мы поженились, начали жить, родился сын… А потом я понял, что не люблю Ритку, видеть ее не могу и не хочу. Сына люблю, это да, а вот ее нет. Она ушла, всю мебель с собой прихватила, с сыном видеться не дает. Не вижу его уже год. Ритка решила, что такой отец, как я, плохо влияет на ребенка. Она права… Я чувствую, что опускаюсь. Хочу измениться, но не могу. А три года назад я познакомился с девушкой. Я полюбил ее, и она полюбила меня. Все было хорошо. Я работал, перестал употреблять. Но однажды утром я проснулся и понял, что не хочу идти на работу. Я проспал весь день до вечера, но на душе было как-то мерзко. Чтобы успокоиться выпил рюмку коньяку, потом еще. Лиля видела, что мне плохо и пыталась меня поддерживать, пыталась вдохновить, но я, словно безвольное бревно падал все глубже. Она не выдержала и ушла. Полгода мы были в разлуке, я очень мучился, но изменить свою жизнь не мог. Потом она вернулась, мы два месяца прожили с ней, и она опять ушла. На этот раз, думаю, окончательно. И эти два месяца… Все было уже не так. Мне кажется, что она больше меня не любит. Это тяжело принять… Она хотела, чтоб я изменился, стал другим, чтоб работал. И я сам этого хочу, но не могу никак ничего в себе изменить. Я очень хочу, но меня как будто придавливает что-то…

Лена слушала его с влажными глазами. Острое чувство сострадания к некогда веселому и здоровому, а теперь несчастному и безвольному парню терзало ее душу. Она помнила его совсем другим. Но как же такое с ним могло случиться? Отчего это с ним? В чем причина такой перемены? Он был так предан ей, и никакой тяги к алкоголю у него не было. Учился с большим интересом, потом работать пошел, а как он умел любить! Он был так нежен с ней и предупредителен…

— …когда ты стала ухаживать за отцом и перестала со мной встречаться, я очень мучился. Я видел, что ты меня любишь, но в то же время ты меня оставляла. Ты стала недосягаемой. Ты вся была в мире своего умирающего отца, и мне казалось, что когда я приближаюсь к тебе, то я становлюсь причастным к миру смерти. Это было тяжело. Мне не хотелось думать о смерти — смерть всегда для меня была ужасом из ужасов. И я стал отдаляться от тебя. Ты от меня отдалялась, а я от тебя. Мне казалось, что я живу полной жизнью, что у меня все хорошо, а потом стала накатывать смертельная тоска. Я перестал видеть смысл во всем, и смерть хоть и страшила меня по-прежнему, но теперь я видел в ней освобождение. Может быть, я повторяю судьбу моего дяди, брата моей матери… Да… Просто чем старше становлюсь, тем больше начинаю думать о нем… Он так же, как и я в определенный момент стал медленно деградировать. Перестал работать, начал выпивать… Это все началось, когда он потерял свою жену — она погибла в аварии. Он пытался с другими женщинами быть, влюблялся, начинал жить, а потом все рушилось. Или он бросал, или от него уходили, а незадолго до смерти он перестал пить, с женщинами не встречался. Он все на кладбище ходил на могилу своей жены… Говорил, что быть мертвым гораздо лучше, чем живым… Наверное, у него с головой что-то стало. А потом он взял и удавился на трубе отопления у себя в квартире… Мне лет шестнадцать было тогда. Но я как-то не очень переживал. Вернее, вообще не переживал. Я ведь не знал его, никогда не видел вживую — только на фотографиях. Знал о нем лишь из рассказов матери. Мы тогда жили в другом городе…

Худое лицо Вадика, нижняя полная губа, немного широковатый нос — все это нравилось Лене. Она слушала, с любовью вглядываясь в черты его лица, и ее сердце заливала бесконечная жалость. Вот ему она бы отдала всю свою жизнь без сожаления, и если бы он умирал, то умерла бы с ним с радостью. Она всегда любила его… Лену нисколько не смущало, что Вадик за эти годы перелюбил множество женщин, что у него была жена, ребенок, что по последней девушке он все еще тоскует.

— Но если ты не работаешь, то на что живешь? За квартиру надо платить, и алименты…

— Я ничего не плачу.

— А как же?

— Никак. Ритка на алименты не подавала — она знала, что это бесполезно. У нее там новый муж… А за квартиру просто долг копится.

— Как страшно…

— А что в этом страшного? Просто долг и все.

— Но долг же отдавать надо! — страстно воскликнула она, а Вадик нахмурился. — Если долг за квартиру очень большой, то и выселить могут.

— Да… — Вадик больше не произнес ни слова, но как-то весь сжался и как будто закрылся.

Лена почти физически ощутила разом возникшее напряжение между собой и им. Казалось, она давит на него, а он сопротивляется ее давлению. Но откуда в нем такая безответственность? Он ведь не был таким! Или она чего-то не знает?

— Я сейчас… — Вадик вышел из кухни, а Лена поднялась с табуретки и подошла к окну. Внизу была прекрасная панорама города, но девушка не смотрела на нее, так как все ее внимание привлекла лежащая на подоконнике, среди засохших кусков хлеба, заляпанных бокалов и кастрюлек фотография полуобнаженной красотки. Чистое лицо без косметики, смущенная улыбка, острые плечики… Лену бросило в жар. Это и есть его Лиля? Словно в трансе она взяла фотографию в руки и со жгучей ревностью уставилась на красивое чистое личико, на карие глаза, смущенную улыбку… Сколько этой девочке? На вид лет двадцать… Собственная внешность показалась Лене слишком грубой и примитивной по сравнению с утонченной красотой этой девицы. «И ведь она любила Вадика, — чувствуя себя уничтоженной изысканностью незнакомки, думала Лена. — Она жила в его бомжатнике, терпела все неудобства… Без холодильника, без микроволновки, без шкафов. И все же она ушла от него… Не выдержала. Он не работает, пьет…»

Лена не услышала, как на кухню вернулся Вадик. Он подошел к ней и, увидев в ее руках фотографию, улыбнулся.

— Это моя Лиля… — он бережно взял фото, и в глазах его появилась такая нежность, что у Лены подкосились ноги. Это был тот самый его взгляд, которым он когда-то смотрел на нее. Отчаяние подкатило к горлу, заполонило все ее существо. Она чувствовала сильнейшую любовь к этому несчастному опустившемуся человеку, и ей было больно, что он с такой нежностью смотрит на фото другой девушки.

Но нежность в глазах Вадика быстро сменилась обреченностью и горем. Лена тут же уловила эту перемену в его взгляде и едва сдержалась, чтобы не заплакать.

— Ладно… Пошла я… — выдавила она из себя. — Мне пора.

— Подожди, — попросил ее Вадик, и она с надеждой оглянулась. — Я с тобой выйду. В кафе зайду, поем…

— Ладно.

Они вместе вышли на улицу, вместе пошли по направлению к кафе.

— Я хочу, чтоб она вернулась, но она не вернется, — по пути говорил Вадик. — Она хочет, чтоб я сделал ремонт, чтоб я изменился.

— А ты? Не делаешь ремонт?

— Не могу себя заставить. Никак не могу измениться. Очень хочу, но не могу. Хочется изменений, но страх какой-то возникает… Когда Лиля была со мной, я критиковал ее, мало уделял ей внимания, мне казалось, что она давит на меня. Мне нужна свобода. Она ушла, и я свободен, но я тоскую по ней и хочу, чтоб она вернулась. Лежу целыми днями, сплю, и не могу подняться. Иногда мне кажется, что во мне какая-то потустороння сущность, какое-то мерзкое подселение. У меня нет сил бороться с этой сущностью — она поработила меня. Может быть это проклятие такое? Я много раз хотел измениться, но у меня ничего не получается.

— А что ты хочешь изменить в себе?

— Я хочу нормально жить, чтоб деньги были, чтоб можно было на море съездить, чтоб мне интересно было на работе, чтоб на меня можно было положиться, чтоб я был ответственным, чтоб перестал пить, чтоб я успокоился по поводу Лили. Она не вернется… Она разлюбила меня, и мне надо дальше жить, а я никак не успокоюсь.

Его слова словно отпечатывались на сердце у Лены. «Чтоб нормально жить, чтоб деньги были, чтоб на меня можно было положиться…»

Не желая расставаться с Вадиком, Лена вошла в кафе вместе с ним.

— Я тоже еще с утра ничего не ела… — сказала она, и Вадик вяло кивнул. Он вообще весь был какой-то квелый, заторможенный, измученный. Они взяли по булочке с чаем и сели за свободный столик у окна. Лена смотрела, как Вадик устало жует свою булку, как он с трудом глотает, как будто ему тяжело делать даже это, и жалость к нему с каждой минутой охватывала ее все больше.

— Хорошо, что ты меня проведала, — сказал он, когда они вышли на улицу. — Мне стало немного лучше.

Но Лену его слова нисколько не порадовали. Вадик был все так же вял, на нее смотрел равнодушно, как на одну из многих посторонних женщин. Они распрощались возле остановки, и Лена с тоской проводила его взглядом. Он удалялся в своем черном пуховике и, дойдя до алкомаркета, вошел в него. Лена содрогнулась. Сейчас он купит бутылку и снова будет пить. Что он там говорил про подселение? Нет у него ничего. Он просто стал алкоголиком. Воля его разрушена, и именно поэтому он не может измениться. Именно из-за этого ему так плохо.

Маршрутка все никак не подходила, и Лена скоро увидела, как Вадик выходит с бутылкой водки в руке. Что же он делает… Как же так? Девушка чувствовала, что сама вдруг как будто потеряла силы и стала вялой и усталой. Вадик удалялся все дальше, и вот он уже скрылся за углом, а она, не замечая, что пропускает свою маршрутку, все смотрела и смотрела ему вслед.

В свой поселок она вернулась только к обеду, но домой не пошла, а отправилась на кладбище. Шла по расчищенной от снега дороге и плакала. Жизнь Вадика, его моральное и физическое падение потрясли ее до глубины души. Такой молодой, такой красивый, но уже конченый.

«Если бы я была его женой, то я бы не оставила его никогда. Я бы боролась за него!» — глотая слезы, думала она, не замечая заснеженных красот вокруг. Длинные, покрытые инеем стебли трав искрились на солнышке, голубое небо было пронизано золотыми лучами, морозный воздух чуть пощипывал щеки, но Лена ничего этого не видела, поглощенная мыслями о Вадике. Она шла и плакала о потерянной душе бывшего возлюбленного, плакала об их общем утраченном счастье.

Минуя могилу отца, она сразу же стала пробираться по сугробам к скульптуре Федора Ивановича. Этот умерший человек как будто стал ее личным святым, ее утешителем и тайным собеседником. Еще издали увидев его мраморную скульптуру, она почувствовала какое-то облегчение.

— Федор Иванович! — зарыдала она, подойдя к памятнику совсем близко. — Что же это творится? Как так получилось? Что вообще с нами происходит? Моя жизнь погублена, его тоже. Мы еще молоды, но наш свет погас. Вадик вообще на дне живет. В квартире ничего нет — бомжатник какой-то! Он гибнет! Погибает он, а выхода нет! Что делать? Что надо делать? Боюсь, что он совсем дойдет до ручки!

С неба светило солнце, ограды и памятники посреди заснеженных трав искрились от инея. Скульптура Федора Ивановича тоже искрилась. Это был чудесный зимний, солнечный день, но Лена не замечала его красоты. Почти час она стояла так, стеная и жалуясь, и в конце концов пришла к выводу, что она ничего не может поделать, ничем не может помочь Вадику. Ей просто нужно уйти в сторону. И вообще, он одержим другой женщиной… он… А! Что тут говорить? Лена махнула рукой и, утирая слезы, пошла прочь. Когда она приблизилась к поселку, солнце уже стало садиться. Возле дома она увидела взволнованную, мечущуюся по двору маму.

— Лена! — кинулась к ней Тамара. — Тетя Лолита пропала!

— Ну вот еще… — Лена поморщилась. Ей совершенно не хотелось заниматься сейчас престарелой теткой. Все у этой тети Лолиты не так, как надо! Ни туда ни сюда! Теперь она еще и пропала! Девушка сердито подумала, что ее молодые годы уходят не на жизнь и процветание, а тратятся на угасающих стариков…

— Она два часа уже как ушла прогуляться, но ее до сих пор нет. Ну, где она? Я уж и к магазинчику сбегала, и вокруг дома оббежала — нет ее! И что теперь делать? Куда обращаться?

Лена устало стала озираться по сторонам. По трассе, еле-еле передвигая ноги, шла изможденная усталая фигура в длинном зимнем пальто, очень похожая на тетю Лолиту.

— А это не она? — тоже заметила фигуру Тамара. — Она! Она и есть! Узнаю ее меховой берет и пальто! Еле-еле бредет… Пошли скорей!

Они вдвоем поспешили на встречу изнемогающей от усталости Лолите.

— Лолиточка! Где ты была? Я тебя искала! — Тамара, подскочив к сестре, поскорее взяла ее под руку. Лена подхватила несчастную с другой стороны.

— Я… ходила… в дальний магазин… за тонким лавашем… — едва дыша, выговорила она. Лицо ее было сероватого оттенка, а Тамара, заметив в ее руке пакет с продуктами, выхватила его.

— Давай сюда, я донесу. Из-за какой-то еды… — Тамара приподняла белый полупрозрачный пакет повыше и разглядела в нем тонкий лаваш, баночку рыбных консервов и пакетик крабовых палочек. — Додумалась! Тебя два часа не было! Я не знала куда бежать, где тебя искать, к кому обращаться!

— В ближнем магазинчике не было… я в дальний пошла… Не знала, что он так далеко…

— Вот ведь ты какая! Неужели тебе так приспичило поесть этого лаваша?

Лолита ничего не отвечала и только шла, поддерживаемая под руки своими родственницами и тяжело дышала.

А Лена с удивлением замечала за собой, что не чувствует к прежде любимой тете ни жалости, ни сочувствия. Даже вины не чувствует за то, что забыла купить ей тонкий лаваш. Вся эта канитель вокруг старушки тяготила ее смертельно. Если бы тетка сейчас померла, то вся эта тяжесть сразу бы рассосалась, наступило бы облегчение…

«Откуда во мне столько черствости? — ощущая себя безжалостным монстром думала девушка. — Вообще не хочется возиться с этими старухами. И такое ощущение в душе, будто меня придавили, будто на мне неподъемный груз висит. Что же это такое? Они нуждаются в помощи, нуждаются в сочувствии, а во мне лишь раздражение и сожаление, что они все живут и живут, и живут и живут… Но как я могу так думать? Я не могу так думать! Но как же мне тяжело с ними! Как хочется жить совсем другой жизнью! Ну почему я в свое время не вышла замуж за Вадика?»

Но вспомнив о бывшем женихе она тут же вся сжалась внутренне от невыносимого чувства. Ей захотелось выть в голос. Бедный, бедный парень! Лена почувствовала, что готова сделать что угодно, лишь бы спасти его. Но что сделать? Да хоть жизнь отдать! Все равно ее жизнь проходит впустую возле теряющих силы старушек. И почему-то этих старушек не жалко, и им совсем не хочется отдавать ни свои силы, ни свою жизнь.

Лена чувствовала себя мученицей, собственная жизнь казалась ей бессмысленной. На работе она совсем перестала шутить и угрюмо работала, не разговаривая со своими напарницами. Но удручала ее теперь не столько собственная жизнь, сколько жизнь Вадика. Парень не выходил у нее из головы. Ну как же с ним могло такое случиться? И что ж он так страдает из-за своей Лили? Как ему помочь? Неужели он не может справиться со своей алкогольной зависимостью? Неужели не видит, что сам собственными руками разрушил свое счастье? Но что же делать? Как ему помочь?

Шел день за днем, а Лена все никак не могла успокоиться. Она проштудировала множество статей об алкоголизме и поняла, что сам человек в очень редких случаях может справиться с этой напастью. Нужен грамотный психиатр-нарколог, психотерапевт. Нужна помощь близких. А какая ему помощь, если он оставлен всеми на произвол судьбы, если никто не занимается им?

Лена никак не могла успокоиться и порою прятала от своих напарниц слезы, но однажды не смогла утаиться, и вся зареванная столкнулась в дверях лицом к лицу с Любашей.

— Что с тобой?! — испугалась девушка. — Ты плачешь?

Лена положила коробку с рулонами в угол, хлюпнула носом… Участие в глазах подруги окончательно размягчило ее, и она вдруг разрыдалась.

Ксюха, возившая по стене валиком, испуганно посмотрела в их сторону.

— А че такое? А? А че? — она бросила валик в ведро и подошла к ним.

Лена рыдала навзрыд. Девушки в растерянности обнимали ее, засыпали вопросами, но она ничего не говорила. Только спустя какое-то время она смогла рассказать им обо всем. О своей конченной жизни, о том, что ей невмоготу со своими престарелыми родственницами, что она не в силах больше жить в постоянной тревоге, ожидая их одряхления. И о Вадике она тоже рассказала. Причем, когда ее рассказ дошел до него, она снова принялась рыдать, и подругам едва удалось ее успокоить.

— Слушай, а почему только ты одна должна заниматься всем этим? Почему сестра и племянница остались в стороне? — возмутилась Ксюха. — Мне кажется теперь они должны взять на себя заботу о старушках. Они устроили свою жизнь, а ты нет. Теперь ты должна устраиваться как-то, а они пусть занимаются бабушками.

— Да, Лен, — подтвердила Любаша. — Тебе надо заняться собственной жизнью, иначе ты сломаешься, будешь ненавидеть их… Ты хотела уехать, купить квартиру, так вперед! Представь, что ты умерла. Ты ведь и правда можешь умереть. И ты и умрешь, если все останется по-прежнему…

— Я на себя руки наложу, — жалобно произнесла Лена.

— А ведь и наложишь! Действительно, наложишь! — с жаром воскликнула Ксюха. — Лично я бы на твоем месте уже давно бы умом тронулась.

— Я тоже так не смогла бы, — подтвердила Любаша.

Лене от их слов так жалко себя стало, что она опять зарыдала. Девушки с сочувствием смотрели на нее и без конца гладили ее по спине и плечам.

— А Вадик? Что с ним будет? — всхлипывала Лена. — Мне так хочется ему помочь! Просто душа рвется, как хочется помочь ему! Но что я могу? Я бессильна…

— А ты молись за него, — посоветовала Любаша. — Ты бессильна, а Бог всесилен.

— Я не умею… — всхлипнула Лена.

— Молиться — это просить. Просить же ты умеешь. Вот и проси у Бога помощи.

— Я не верю в Бога.

— Все равно молись. У нас есть знакомая, которая своего сына вымолила. Он был запойным пьяницей, а теперь нормальный мужчина.

— Че, правда?

— Да! Она каждый день читала акафист перед иконой Божьей Матери «Неупиваемая Чаша», плюс акафист святой Матроне Московской, плюс псалтирь читала, евангелие еще… На коленях молилась, со слезами и стенаниями. От всей души молилась и вымолила сына. Вот и ты так сделай. Попробуй и сама убедишься.

Лена с надеждой подняла на Любашу красное и мокрое лицо с заплаканными глазами.

— А может, правда, это поможет?

— А то! Глядишь и верить начнешь. Матронушка всех к вере приводит.

Лена устало пожала плечами. Ее религиозность заключалась в посещении кладбища, где она чувствовала покой смерти, а вера в какого-то бородатого Бога на небесах не вызывала у нее никакого отклика в душе.

В тот же день вечером она не выдержала и отправилась снова к Вадику. Шла и боялась, что придет и увидит там его Лилю. Вдруг она вернулась к нему? Но Ленины опасения оказались напрасными. Вадик был один. Он открыл дверь вялый, помятый, но трезвый. Глаза его были красными, влажными, как будто он только что плакал, губы скорбно сжаты… Лена снова испытала сильный приступ острой жалости, снова ей захотелось отдать ему всю свою жизнь, всю душу…

— Ты? — губы его жалобно, словно он вот-вот заплачет дрогнули, но он спокойно, без всяких эмоций отошел в сторону. — Заходи.

Лена шагнула в неприбранную, пустую, прокуренную квартиру.

— Я не могу справиться с болью… — он сел на пол, на застеленную несвежим бельем постель, и Лена опустилась возле него. — Мне так больно, что я не знаю, куда мне деваться…

— Вадик… Бедный… Как бы мне хотелось тебе помочь! Я так люблю тебя, что сил никаких нет!

Парень на мгновение улыбнулся.

— Спасибо тебе за твою любовь…

— Люблю! Люблю! Люблю тебя! — ободренная его улыбкой со страстью воскликнула Лена. — Так сильно люблю, что готова отдать жизнь за тебя, душу готова отдать!

— Спасибо тебе, — Вади с признательностью и теплотой посмотрел на нее, но через мгновение по лицу его прошла судорога, глаза наполнились слезами. — А я люблю Лилю! Я сижу тут, рыдаю, как ребенок, и не могу справиться с болью! Я так люблю мою Лилю! Она мне так нужна! Но она не вернется… Не хочет…

Лена замерла на месте пригвожденная его признанием в любви к другой женщине. Ее существо словно током пронзило, душу охватила такая невыносимая боль, что она не могла ни пошевелиться, ни вдохнуть, ни выдохнуть. А Вадик заливался возле нее слезами, и они оба сидели друг возле друга сломленные и несчастные…

Лена со слезами на глазах вдруг начала рассказывать ему о своей жизни, об умирающем отце, о постоянном чувстве гнетущего долга перед старой матерью, а теперь еще и теткой. Она поведала о том, что хочет тайно сбежать от бабушек и жить где-нибудь далеко-далеко отсюда. Вадик, утирая глаза, слушал ее. Да, он страдал, но ее рассказ трогал его душу, и она это видела, чувствовала. Он всегда умел выслушать.

— Если хочешь, ты можешь переехать ко мне, — предложил он ей.

Лена тут же почувствовала радость. Переехать к нему! К Вадику! Да об этом можно только мечтать!

— Мне надо как-то самой… — вяло возразила она, желая, чтоб он отверг ее возражения.

— Я тебя погостить зову. Погостишь, посмотришь, сможешь ли ты без своих бабушек. Может быть, ты заскучаешь… Надо попробовать пожить без них…

Лена тут же испытала разочарование. Погостить… Ну конечно, он же ее не любит. Он любит свою Лилю.

— Переезжай, погости… Ты мне дорога. Очень.

Лена опять воспряла духом и посмотрела на него с отчаянной надеждой, но он тут же спустил ее с небес на землю:

— Вот только как женщине я тебе дать ничего не могу. Я это тебе честно говорю…

И снова ее душу пронзила боль. Она молча поднялась и пошла к порогу.

— Ты подумай над моими словами, — поднялся Вадик вслед за ней. — Ну и вообще приходи, навещай меня, если хочешь.

Они вместе вышли в коридор и остановились у входной двери.

— Нет, пожалуй, мне лучше не приходить… — она чувствовала себя смертельно усталой и понимала, что еще одного соприкосновения с ним не выдержит. — Мне больно. Я устала. Да и зачем я тебе?

— Просто. Я хочу тебе помочь пожить без твоих бабушек.

— Спасибо. Я в свою очередь тоже очень сильно хочу помочь тебе в твоей проблеме. Очень хочу помочь, — на ее глаза снова навернулись слезы. — Даже если ты меня больше никогда не полюбишь, даже если ты будешь любить свою Лилю — все равно хочу помочь.

— Спасибо тебе… — дрогнувшим голосом произнес он и глянул на нее с отчаянием и болью…

Лена вышла от него в таком смятении, что ей казалось, что внутри нее все горит, что земля под ногами качается, что весь мир вокруг стоит равнодушной стеной, и нет никакого спасения от этой ужасающей душевной боли. Она шла на остановку, придавленная и Вадикиными и собственными страданиями, и не замечала, что вокруг в витринах магазинов и окнах домов весело мигают новогодние гирлянды, что во дворах стоят наряженные елки. Через несколько дней должен был наступить Новый год, и весь мир с великой надеждой ждал его, потому что с его приходом должен был закончиться ужасный 2020 год, принесший миру ковид 19.

Уже возле остановки Лена услышала звон колоколов, льющийся из-за домов. Тут же она вспомнила слова Любаши о том, что Бог всесилен, что только Он может помочь в безвыходной ситуации. Ноги тут же понесли ее на колокольный звон и, пройдя полквартала, она вышла к огромной территории большого, очень величественного храма. Она зашла под его высокие своды и на мгновение замерла от охватившего его трепета. В полумраке горели свечи, со стен и икон на нее смотрели лики святых. Запах ладана вселял надежду. Однако храм уже закрывался. Церковнослужители и прихожане разошлись, а уборщица ходила от подсвечника к подсвечнику и тушила горящие лампады и свечи.

Благообразная женщина укрывала большой тканью прилавок со свечками и книгами.

— А вы уже все? Закрываетесь? — разочарованно спросила ее Лена.

— Да. А что вы хотели? — женщина подняла на нее усталое лицо.

— Мне нужен акафист Богородице к иконе… иконе… в общем от пьянства…

Женщина молча нагнулась под прилавок, порылась там и выудила тонкую небольшую книжицу.

— Спасибо! — Лена взяла книжечку и попросила дать ей еще акафист Матроне и псалтирь.

Домой она вернулась поздно, мама уже начала волноваться за нее.

— Я уже звонить тебе хотела! — с упреком сказала Тамара, когда Лена вошла в квартиру. Лолита вслед за сестрой выглянула из зала — она теперь постоянно по вечерам сидела перед телевизором и смотрела Тамарины сериалы.

— На работе задержалась… — соврала Лена. — Объект надо было сдать.

Едва перекусив и по-быстрому приняв душ, она уединилась в своей комнате, чтобы придаться молитвам. Ею вдруг овладела полная уверенность, что она сможет достучаться в молитвах до Бога и вымолить своего любимого. Слова акафиста к иконе Божьей Матери «Неупиваемая Чаша» умиротворяли душу, вселяли надежду. В порыве она опустилась на колени и с мучительным чувством отчаяния продолжила свое моление. Чтение этого акафиста длилось целый час. Лена устала, но так как душа ее продолжала гореть в невыразимом стремлении помочь Вадику, она взялась читать акафист еще и Матроне Московской. На этот акафист у нее тоже ушел час. Она чувствовала, что ей стало намного легче, но все равно огонь изнутри словно пожирал ее, и потому она стала читать еще и псалтирь…

Дня через два после исповеди Лена отправилась к Вадику, но его, видимо, не было дома. Она долго стояла под его дверью, трезвоня в звонок, но все было напрасно.

«Лиля! Наверное, он со своей Лилей! Наверное, у него все хорошо!»

Вздохнув, Лена стала спускаться по лестнице вниз и увидела поднимающегося навстречу Вадика. Он шел по ступенькам с опущенной головой и, когда поравнялся с ней, поднял на нее лицо. В глазах его была такая бездонная тоска, как будто он не взрослый мужчина, а оставленный в детском доме ребенок, лишенный материнского тепла.

У Лены все похолодело внутри, и она поняла, что у нее больше нет сил. Она так молилась! Так молилась!

— Привет, — тихо поприветствовал ее парень и, пройдя мимо нее, стал подниматься по лестнице дальше.

— Вадик… — окликнула его в спину Лена. — Что с тобой? Ты мне ничего не скажешь?

— Я не знаю, что говорить… — не оборачиваясь ответил он, и в его пакете звякнули бутылки. Да что же это?!!

Лена стояла и смотрела, как он с совершенно убитым видом поднимается на свой этаж, и ей хотелось бежать за ним следом, хотелось обнять его, утешить, но она знала, что все это ему не поможет. Все это он воспримет, как обузу, как приставание. Ему нужна его Лиля, а не она. Как же отвратительно быть не героиней, не объектом любви, а какой-то второстепенной дурой со своей тщетной помощью!

— Батюшка! Что происходит?! — кинулась она в храме к первому попавшемуся священнику. — Я молюсь за человека, читаю за него акафисты, псалтирь, а ему все хуже и хуже становится! Почему так?

— Так… А почему вы стали за него молиться? — сильным голосом спросил ее уже не молодой низкорослый и плотный священник.

— Потому что он пьет! У него алкогольная зависимость! Мне сказали, что в таком случае надо молиться Божьей Матери перед Ее иконой «Неупиваемая Чаша», еще Матроне молиться и еще псалтирь читать… Я все это читаю, молюсь, а ему хуже только…

— Так… А кто этот человек вам? Муж? — священник погладил свою черную с проседью благообразную бороду.

— Нет, он не муж.

— Брат?

— Нет, он просто хороший знакомый, бывший одноклассник, он…

— Вы по его просьбе молитесь за него? Он вас просил молиться?

— Нет. Я сама. Мне очень хочется ему помочь!

— То есть вы самовольно взяли на себя подвиг молитвы, как будто вы святая. Вы решили, что сможете вымолить его?

— Не я, а Богородица и Матрона. Я же их прошу помочь.

— А с чего вы взяли, что они будут помогать только потому, что вы решили помочь? Разве Бог злодей? Может быть, Он через скорби ведет человека к себе. Ведет, как надо, но тут влезаете вы и совершаете насилие над душой человека.

— Я? Насилие?

— Конечно. Человек вас не просил ему помогать, но вы все равно помогаете. Насильно. Вы себе-то помогли? У вас самой все в жизни хорошо?

— Не все…

— Ну так собой займитесь. Собой и близкими. За чужих людей опасно молиться. Вы что, в психушку хотите?

— Но почему?

— Вы в прелести. Вы ведете себя словно святая, но у вас нет силы, и вы вредите и себе, и ему. Вы не молитесь на самом деле, а колдуете.

Лене казалось, что у нее отняли всякую надежду на помощь Вадику. Она поняла, что ей просто нужно отступить и не лезть к нему со своей помощью. Просто оставить его в покое и все.

— За себя молитесь, матушка, за себя, — строго глядя на залитое слезами лицо Лены, говорил священник. — Решайте свои проблемы и не насилуйте посторонние души своей помощью. Вы не святая и вымолить никого не сможете, только навредите и себе и тому человеку, за которого решили молиться.

— Вадик! Вадик, дорогой! Ничего не получается! — вся в слезах, Лена влетела в квартиру к ничего не понимающему парню, и, захлебываясь, на одном дыхании выложила все, что сказал ей полчаса назад священник. — Он сказал, что я не молюсь, а колдую! Что я насилую твою душу своей помощью! Что мне собой надо заняться, и не строить из себя святую! Сказал, что я в прелести!

Стоя у порога, небритый и лохматый, в мятой рубашке и отвисших штанах Вадик смотрел на нее воспаленными глазами, и на лице его читалось сострадание.

Они потом долго разговаривали, усевшись на полу на его матрасе, и Лена никак не могла успокоиться из-за того, что невольно навредила ему своими молитвами.

— Мне показалось, что Матронушка слышит меня, что Богородица слышит, — плакала она. — Но получается, что я только вредила тебе! Я совершала насилие над твоей душой… Но я не знала! Я так хотела помочь! Я ждала чуда!

— Лен, не плачь… Не плачь… — гладил ее по голове Вадик. — Правда, займись собой, о себе молись… Ну не плачь, прошу тебя… Ты же хотела, как лучше… Спасибо тебе, что хотела помочь… Но, правда, займись собой…

С того дня Лена оставила свои страстные молитвы. И как только она перестала молиться, так сразу полностью охладела и к Богородице, и к Матроне. Веры в ней, оказывается, не было. Вера ее держалась лишь на надежде, что молитвы помогут Вадику. Неужели она действительно вела себя, как колдунья? И вообще, есть ли Бог? На этот вопрос она не знала ответа. Знала только, что в смерти существует что-то бескрайне прекрасное, безмерно спокойное и неколебимое. Ее снова стало тянуть на кладбище, и она, как только могла, выбиралась туда. К Вадику она больше не ходила — старалась вообще не думать о нем, но, когда все же вспоминала его, душу ее сводила сильнейшая тоска. Священник сказал ей все правильно, но он отнял у нее надежду на помощь человеку, которого она любила. Он отнял у нее цель, хотя и сказал, что она должна заниматься своей жизнью. Она никак не могла переключиться на себя, никак не могла избавиться от тоски по Вадику, не могла избавиться от мучительной любви к нему.

— Матронушка… — стонала душа ее при взгляде на икону святой. — Как же так…

Лене казалось, что святая улыбается ей, уверяя всем своим видом, что ее молитва услышана, что Бог поможет и ей и Вадику. И девушка в глубине души продолжала надеяться на чудо.

Ей снились страстные сны, где Вадик любил ее, ласкал, и она просыпалась словно в горячке. Казалось, что из-за своего одиночества она становится все больше похожей на тетю Лолиту. Та постоянно из-за отсутствия половой жизни была зациклена на сексе. Наташа до сих пор со смущением вспоминала о том, как тетя дарила ей книги с эротическим содержанием. А на праздники скромная и интеллигентная тетка могла преподнести в подарок племянницам сексуальное белье. Даже подросшей Лене, когда та встречалась с Вадиком, тетя Лолита на восьмое марта дарила сексуальные колготки. Лена даже не знала, что такие колготки вообще существуют. Она в то время во всю спала с Вадиком, и не имела никаких сексуальных комплексов, но подарок тетки ее смутил. Смутил не потому, что она стеснялась, а потому, что получила такой подарок от вполне уважаемой тети. Это были обычные колготки, но с ажурной дырой в области промежности. Лена тогда сразу вспомнила все разговоры родственников о том, что тетя Лолита всегда была зациклена на вещах, имеющих отношение к сексу. Она часто дарила родственницам гели для интимной гигиены. Лена еще девочкой помнила, как мама неловко умолкала, когда, рассматривая подарки тети Лолиты, натыкалась на такой гель. А Наташа, старшая сестра Лены, вспоминая свою юность, со смущением рассказывала о том, что у тети Лолиты в комнате лежала в столе книга по гинекологии, где были фотографии женских вульв разных строений, пораженных венерическими болезнями. Книга была старая, с пожелтевшими страницами, фотографии женских половых органов были черно-белыми. Наташа лет в четырнадцать наткнулась на эту книгу, полистала ее и, почувствовав омерзение, закрыла и убрала обратно. У нее осталось впечатление от этой книги, как о книге о женских болезнях, о некрасивых, противных, больных половых органах. Современные журналы и газеты того времени пестрели голыми красотками, и на их фоне черно-белые фото на желтых листах в тетиной книге казались древними, отсталыми и даже заразными. Однако тетя Лолита была другого мнения о своей книге и считала, что молоденькая племянница тайком разглядывает ее. А когда Наташа уже была замужем и ее дочке Ане было лет десять, тетка вдруг на одном из праздников, когда собрались все родственники, вдруг вспомнила о своей книге по гинекологии и сказала Наташе:

— Ты, наверное, украдкой лазила ко мне в стол, смотрела эту книжку, а? Я помню, что ты кругом, во все ящички вечно залезала… Представляю, как тебе было интересно посмотреть такую книжечку…

Лена, ей в то время было лет двенадцать, услышав этот разговор сразу поняла, о чем речь, потому что и она тоже видела эту старую, пожелтевшую от времени толстую книгу. Они вместе с Аней как раз недавно нашли ее у тетки в столе, но просмотрев несколько листов, с отвращением закрыли ее.

— Фу! Тут одни больные письки! — скорчив рожицу заявила Аня, и Лена поддакнула ей.

Вот и Наташа очень была удивлена вопросом тети:

— Интересно? Да там же ничего нет. Одни болезни…

Тетя Лолита, в глазах которой на мгновение загорелись искорки, сразу как-то потускнела.

— Да? А я думала, что ты втихаря лазаешь, смотришь…

Лена с Аней, сидящие со всеми за столом, переглянулись удивленно. Было бы на что смотреть! В своем малолетнем возрасте они были уже прекрасно осведомлены в половом вопросе и видели столько уже всего в книгах и журналах, что тете и не снилось.

«Да, а теперь я, несмотря на все свои знания и сексуальные желания, живу без мужика и все больше становлюсь похожей на тетю, — размышляла Лена, лежа в своей одинокой постели. — Неужели у меня, как и у тетки, никогда не будет семьи, и я буду такой же странной, как и она? Хотя почему буду? Я уже такая. Странная, «ни туда ни сюда», а на уме один секс».

В ожидании дня посещения психолога Лена представляла, как она придет к нему, как будет рассказывать о себе, как он будет слушать ее. Мысленно она составляла рассказ и с отчаянием осознавала, что слова ее не могут передать то дно, в которое она угодила. Она снова и снова вспоминала свою жизнь, умирающего долго-предолго папу, многолетние ожидания старческих немощей матери, свою утраченную любовь, несчастливую жизнь. Снова и снова она погружалась в свое тяжелое прошлое, переживала страшные моменты, теряла Вадика, умирала вместе с отцом, желала матери и тете Лолите смерти… В воображении она рассказывала психологу все, что ее мучает и терзает, и слезы набегали ей на глаза. Ей казалось, что время тянется слишком долго. Она очень ждала своего первого посещения, и была уверена, что как только она войдет в кабинет психотерапевта, так ей сразу же станет легче. И вот этот день настал. После работы она поехала в центр города, но, встретившись с психологом, поняла, что ничего не может сказать. Боль поднялась со дна души до самого горла, перехватила дыхание. Она смотрела на уже пожилого седовласого человека и молчала. Он же не торопился расспрашивать ее и начал говорить о себе, о своих увлечениях и хобби. Лена даже через какое-то время забеспокоилась. Почему психолог не выясняет причину ее прихода сюда? И вообще, будет ли он заниматься ею, или так и будет рассказывать о себе?

— Так, ну ладно, — Андрей Викторович (так звали психолога) наконец-то прервал свой монолог. — Расскажите о своей проблеме. Что вы хотите решить? Зачем вы пришли сюда?

Лена открыла рот, чтобы пространно объяснить, донести свою боль до этого человека, но, почувствовав, что снова близка к рыданию, всего лишь в двух словах объяснила свою проблему.

— Я четыре года ухаживала за умирающим отцом и теперь живу в страхе, что это со мной снова повторится, что мне снова придется ухаживать и умирать вместе с больным человеком… У меня старая мама и еще тетка… Я не вышла замуж, у меня нет детей. Живу только ожиданием того, что мне придется дохаживать маму или тетку. Я так больше не могу… — произнося все это, Лена нервно теребила ремешок кожаной сумки.

— Если невозможно изменить обстоятельства, нужно изменить отношение к ним, — сказал Андрей Викторович. — Я вам помогу воспринимать все, что с вами происходит в положительном ключе.

— Разве это возможно? Мне кажется, что мне просто нужно сбежать ото всех. Я даже иногда обдумываю план побега. Хочу скрыться куда-то, чтоб мои родственники не знали, где я.

— Не надо никуда бежать. Все будет хорошо. Все у вас в жизни наладится.

— Не знаю… Если я должна дохаживать бабушек, на что мне надеется? Остается только жить и ждать дохаживания. Это висит постоянно над моей душой и отравляет всю мою жизнь.

— Ничего, ничего. Все у вас будет хорошо. Все разрешится.

Лена с надеждой посмотрела ему в глаза. А что, если и правда этот человек каким-то образом сможет ей помочь? Она думала, что психолог и дальше будет беседовать о ее проблемах, но он снова стал говорить о себе. Лена вежливо кивала, слушая о том, как Андрей Викторович занимается на тренажерах, как он стреляет в тире. Потом он рассказал о своем дедушке, потом об отце…

«Зря я сюда приперлась, — наконец решила она. — Он вообще мной не занимается. Он только о себе любимом рассказывает».

Лена пыталась то и дело прервать монолог Андрея Викторовича, но ее собственные слова так и напоминали ей сплошной стон, бесконечное стенание и нытье. Она умолкала и снова слушала повествование психолога.

— У меня много друзей и знакомых, — вещал Андрей Викторович. — Это очень хорошо. Когда общаешься с друзьями, когда делишься с ними своими проблемами, когда они делятся с тобой проблемами, то это очень поддерживает в жизни. Ну, вы, наверное, это сами знаете.

— Ну… Да… — Лена поймала пристальный взгляд психолога, но тут же отвела глаза. — Но вообще-то у меня как бы и нет сейчас друзей. Вернее есть, на работе, но они больше приятельницы, чем подруги. Совсем откровенно я не могу с ними разговаривать. У меня всегда так как-то было. Возле меня с детства было много людей, но близкого общения как-то ни с кем не получалось. Меня все любили, я всех любила, была очень общительна, но чтоб совсем уж душу открывать — нет, такого не было. Был у меня правда очень близкий человек. Мой бывший жених. С ним я откровенничала. Но когда папа заболел, то я не могла с ним часто видеться, и он женился на другой. Сейчас я с ним общаюсь, но у него такие проблемы… Он проходит психотерапию, пьет таблетки.

— Не надо вам общаться с проблемными людьми. Они вас заразят своим негативом. Общайтесь с успешными, с теми, кто чего-то достиг, кто положительно мыслит. От неудачников держитесь подальше, лучше тянитесь к сильным людям, у которых нет таких проблем, как у вас.

«Где же мне взять успешных людей? — подумала Лена. — Любаша с Ксюшей не подойдут? У них вроде все нормально, и они всегда готовы выслушать, поддержать. Но на фига мне опять бабы? Мне бы мужчину…»

— Ну хорошо, — прервал ее мысли Андрей Викторович. — А сейчас я проведу с вами релаксацию. Закройте, пожалуйста, глаза…

— Вам нужно общаться со многими людьми, — снова советовал ей психолог. — Разные люди — разный опыт общения. Не останавливайтесь на ком-то одном, не влюбляйтесь сразу…

— Как будто можно приказать себе не влюбляться… Оно само влюбляется…

Как Лена и ожидала, психолог начал рассказывать ей снова, как в него самого влюбляются клиентки, как пишут ему потом длинные смс, как дружат с ним. Она верила ему, верила, что кто-то в него влюбляется, но сама не испытывала к этому человеку ничего. Его присутствие никак не напрягало ее, не волновало. Ей было комфортно и спокойно на его сеансах как раз потому, что как мужчина он ее совсем не волновал.

Роман с Русланом продлился чуть больше двух месяцев. За это время она всего пять раз виделась с ним. Мужчина был постоянно занят. Лена жила все это время ожиданием. Она ждала его звонков, ждала его приглашений к себе. Руслан кроме музыки подрабатывал извозом, а по ночам он часто тусил с друзьями. Много пил, много курил, много общался и мало ел, и спал. Он будто прожигал свою жизнь. Ему было слегка за сорок, за плечами было несколько браков, от последней жены росла малолетняя дочь, которую он обожал, но редко видел. Лене порою казалось, что он летит со своей музыкой под откос, что его жизнь того и гляди оборвется. Как мужчина он был слаб. Его мучил простатит, половое бессилие. Но и это не останавливало Лену. Она готова была превратить свою жизнь в служение ему. Готова была жить без секса, лишь бы только быть ему нужной. Однако к концу второго месяца их редких встреч, она начала осознавать, что никаких отношений между ними нет. Есть только ее страсть, ее влюбленность, на которой все и держится. Она первая пишет ему, первая звонит, она несется к нему больному, она пытается откормить его вкусностями… А он? Он ничего не делает. Просто принимает ее страсть, а в ответ ничего не дает. Лена очень страдала из-за всего этого. Похудела, осунулась.

«Гнилые какие-то отношения у нас с ним, — все чаще думала она, измученная ожиданием его звонков. — Все только на мне держится. Но если я отойду в сторону, то все прекратится. Он не напишет мне, не позвонит, и все закончится. Ничего не будет».

Однако порвать с ним окончательно и бесповоротно она никак не решалась. Ждала неделями его звонков и сообщений, сама писала ему. Он то отвечал, то нет. Но как же она радовалась, когда он вдруг звонил и звал ее к себе! Как на крыльях она неслась к нему и отдавалась ему с такой самоотдачей, что сама пугалась, и при этом чувствовала себя очень унизительно, потому что прекрасно видела, что Руслан использует ее. Он только спал с ней, а после брал свою флейту и уходил в мир музыки, совершенно забывая о присутствующей до смерти влюбленной в него женщине.

Лена рядом с ним ощущала себя дешевкой, ничего не значащей мелочовкой. Она каждый раз шла к нему с надеждой на то, что Руслан вдруг оценит ее, разглядит, начнет интересоваться ею, но он только пользовал ее и отпускал.

Наступил май. Все кругом цвело, благоухало, а Руслан заболел. Сильно простудился. Лена сама без приглашения стала ездить к нему. Покупала на свои деньги лекарства, привозила ему что-нибудь вкусненькое. Руслан был ей благодарен. Он лежал один беспомощный и больной и принимал ее уход, как манну небесную. Ел ее стряпню, принимал купленные ею лекарства и быстро шел на поправку. Из-за простуды у него обострился простатит и совсем пропала потенция. Как мужчина он сделался полным нулем, но Лена закрывала на это глаза, лишь бы только быть с ним. Она прочла все, что могла о простатите, накупила трав в аптеке и стала поить ими Руслана.

Мама, тетка отошли на второй план, стали для нее тенями. Она приходила домой только спать, тете Лолите почти совсем перестала звонить. Ее жизнь превратилась в служение. Она упивалась этим служением, находила в нем сладость смысла жизни. Худое лицо Руслана с черными кругами под синими глазами, его худое сутулое бледное тело, его игра на флейте вызывали в Лене чувства благоговения. Она не могла насмотреться на этого человека. Для нее было настоящим наслаждением ухаживать за ним, кормить его и поить. Ей казалось, что она могла бы посвятить этому всю свою жизнь, несмотря на то что Руслан, в сущности, совсем не интересовался ею, не любил ее. Он просто научился немного ценить ее заботу, и не мог не признать, что она очень душевный, чуткий человек.

— Скоро я перееду из этой коммуналки в частный дом. Мне друг сдает его за копейки на длительный срок. Хочу тебя пригласить туда жить, — в очередной раз наевшись Лениных котлет изрек Руслан. — Хочу видеть тебя там хозяйкой. Ты согласна?

Лена не верила своим ушам. Он хочет, чтоб она была с ним! Он заберет ее к себе! Заберет от матери, спасет от одиночества и мрака!

— Конечно я согласна! — выпалила она тут же.

— Ты удивительная женщина, — похвалил он ее, от чего она совсем растаяла. — Обо мне еще никто так не заботился, никто так не ухаживал за мной. Ты мне нужна, как воздух.

Лена была на седьмом небе от счастья. Единственное, что ее смущало, так это то, что ей сказать маме. Как она объяснит свой уход?

— Ты взрослый человек, — не понимал ее терзаний Руслан. — Ты имеешь право жить своей жизнью. Твоя мать прожила свою жизнь, как хотела, ты тоже имеешь на это право.

Лена была согласна с его доводами, однако понимала, что все не так просто. Далеко все не просто… Мать стара. Разве можно ее в таком возрасте оставлять одну?

— Будешь навещать ее. Тебе до нее можно будет добраться всего-то за час-полтора на общественном транспорте, — отмахивался от ее недоумений Руслан.

Но Лена никак не могла успокоиться, никак не могла решиться сообщить маме о том, что она переезжает жить к мужчине. Время отъезда приближалось, а она все молчала. В пятницу Руслан сообщил, что завтра он подъедет с утра за ней на машине и заберет ее с вещами. Лена не спала всю ночь. Она решила, что уедет от матери молчком, ничего не говоря ей, а потом поговорит с ней по телефону. Однако такой вариант ей не нравился. Вечером накануне отъезда она несколько раз порывалась рассказать матери про свой уход, но что-то останавливало ее. Утром в субботу она сидела в своей комнате с собранными в две дорожные сумки вещами и ждала Руслана. Сердце ее стучало. Он опаздывал на пятнадцать минут, на двадцать, на час… Она звонила ему — он не отвечал. Через два часа ожиданий она поняла, что он не приедет. С ним что-то случилось. Наверняка с ним что-то произошло, иначе он сообщил бы, что не приедет. Она снова и снова набирала номер его телефона, но он не отвечал. Лена не знала, что делать. Словно зомби она выполняла мамины поручения сходить в магазин, убраться, помочь почистить картошку. Она смотрела на маму почти с ненавистью. Мама, мама, мама, опять эта мама… Рядом не любимый мужчина, а вот эта несчастная старуха, ждущая от дочери ухода, претендующая на ее понимание. Лена с обидой думала о том, что сама мать никогда не понимала ее. Только о себе любимой всегда думала. Как будто дочери не хочется замуж, как будто у нее нет в жизни никаких интересов, кроме как крутиться возле старой мамаши. А ведь спасение было так близко! Руслан хотел забрать ее к себе! Он хотел жить с ней! Какое счастье было бы, если б она была рядом с ним! Она бы заботилась о нем, она бы любила его, она бы лечила его. У него такой измученный, изможденный вид! Он нуждается в заботе и уходе. Лена с тоской и беспокойством вспоминала высокую, сутулую фигуру Руслана, его красивое с аристократическими чертами лицо, синие глаза, орлиный нос… Музыкант… Такого, как он, ей больше не встретить. Правда, сам он относился к ней с пренебрежением. Да, так и было… Он не ценил ее. И в свой новый дом он брал ее только в качестве удобной прислуги, готовой бесплатно обслуживать его… Но пусть так… Пусть. Только бы быть рядом с ним!

На следующий день, в воскресенье вечером она, наконец, дозвонилась ему.

— Все сорвалось, — сообщил Руслан. — У моего друга, того самого, что хотел сдать мне дом, появились проблемы. Он никуда не едет и дом не сдает. Так что я остаюсь в коммуналке.

— Но почему ты не сообщил об этом мне?! — Лена была просто поражена. — Я ждала тебя вчера, с ума сходила. Почему ты не сообщил, что все сорвалось?

— А я разве тебе не звонил? — удивился тот. — Не помню… Мне пришлось обзванивать всех друзей, чтоб они не приходили ко мне в субботу вечером.

— А зачем им приходить? — не поняла Лена.

— На новоселье. Я всех их пригласил на новоселье. Представляешь, сколько мне пришлось сделать звонков, чтобы всех их предупредить, что все отменяется…

Лена испытала такое разочарование, что не могла больше разговаривать с ним и отключила телефон. Он всем позвонил кроме нее! Друзьям своим звонил, а о ней забыл! А все потому, что она для него на самом последнем месте. Нет даже не на последнем, а вообще ни на каком…

Девушка решила больше не писать ему и не звонить. Она даже удалила номер его телефона. Прошел месяц, второй. Руслан тоже ей не звонил. Он изредка появлялся в соцсетях, общался с друзьями, но с Леной не переписывался. Он просто исчез из ее жизни. Лена этот разрыв перенесла очень тяжело. Руслан очень нравился ей, она по уши была в него влюблена, и потому забыть его было очень трудно. А еще ей было очень тяжело расставаться с мыслью о свободе от мамы и тети. Она была так к близка к освобождению от них! Но снова она с ними… Ей казалось, что она в плену у старых женщин, что она погрязла в их старости, в их немощах, что она обречена на уход за ними, и никогда никакой любви в ее жизни больше не случится.

«Нет, я что-нибудь придумаю! — глядя бессонными ночами в темноту, думала она. — Я не останусь тут! Я сбегу отсюда! Уеду далеко-далеко!»

Мысль об отъезде не давала ей покоя. Она стала каждый день просматривать объявления о продаже квартир. Ей хотелось жить где-то в глубинке, в обустроенной квартире с красивым видом из окна. Выросшая в небольшом поселке, она искала подобный поселок. Единственное, что ей хотелось изменить, так это этаж. Ей не нравилось жить на низком втором этаже. Хотелось жить повыше, этаже на пятом, чтоб выйти на балкон или лоджию и любоваться на простирающиеся внизу красивые пейзажи.

— Не надо вам никуда уезжать, — протестовал психолог. — Будут в вашей жизни еще мужчины. Вы только окружайте себя разными людьми. Вы из тех людей, к кому все тянутся. Используйте это, общайтесь, не закрывайтесь в себе.

— Я общаюсь вроде… На работе с сотрудницами… С мамой…

— Этого мало. У вас есть какое-нибудь хобби? Запишитесь на какие-нибудь курсы. Актерское мастерство не хотите попробовать? Попробуйте. Актерство помогает решить многие психологические проблемы.

— Я не знаю… Мне кажется, это все отвлекающие маневры от настоящей жизни… Актерское мастерство, общение… Я хочу просто уехать и жить своей жизнью. Больше мне ничего не надо…

— Куда бы вы не уехали, от себя-то вы не убежите.

— А я не от себя. Я от бабушек бегу. Я не хочу посвящать остаток своей жизни на их угасание…

— Вам просто нужно изменить к этому отношение. Нужно по-другому к этому относиться.

— Я не знаю…

Лена, действительно, намерена была купить квартиру в глубинке и оставить старушек, но слова психолога остановили ее. По его совету она записалась на курсы актерского мастерства при небольшом частном театре и три раза в неделю стала посещать их.

«Привет. Как ты?» — однажды перед сном увидела она пришедшую смс от Вадика. На душе ее мгновенно потеплело, в сердце возникла радость. Вадик. Он не забыл ее, интересуется ею…

«Привет, — ответила она ему. — Я недавно начала ходить на курсы актерского мастерства. У меня хорошо получается лицедействовать, но все же хочется жить по-настоящему, а не играть на сцене… А у тебя, как дела?»

«Я продолжаю ходить к своему психологу. По Лиле скучаю, но уже не проваливаюсь. Могу жить, дышать… Пытаюсь работать, учиться. Ты пишешь, что хочешь жить по-настоящему. А что для тебя — жить по-настоящему? Это как?»

«У меня нет никакой личной жизни. Недавно встречалась с мужчиной. Думала, что у нас что-то получится… Он мне очень нравился. Но, увы — ничего не получилось. Я очень переживала. Страдала. И я стала понимать, почему ты так изводился из-за своей Лили. Когда охватывает страсть, то ты подчиняешься ей целиком и полностью. Теряешь волю, не можешь контролировать себя».

«Ты с ним спала?»

Лена на мгновение застыла. Почему он спрашивает об этом? Какое ему дело?

«Да, — немного помедлив, ответила она. — У нас с ним было все».

Вадик на это ничего не ответил. Он еще какое— то время был в сети, а потом вышел из нее. Лене стало неловко. И обидно. За себя обидно. Она вспомнила, как несколько месяцев назад со всей горячностью признавалась Вадику в любви, как готова была отдать ему всю свою жизнь. Но и Руслану она готова была отдать жизнь. Ее как будто несет какая-то сила, как будто она не владеет собой и не по своей воле влюбляется в мужчин, теряя себя, растворяясь в них. То в одном растворялась, то в другом… Но как же так? Где она сама? Способна ли она существовать сама по себе? Конечно способна! Просто она не хочет жить одна. Жить всю жизнь без мужа, как тетя Лолита она не хочет! Но получается, что ей приходится так жить. Хочет она или нет, она уже живет жизнью своей одинокой тетки. Живет не по-настоящему, а отвлекающими маневрами. Актерское мастерство ей по душе, у нее прекрасно получается входить в разные роли, ей это интересно, но разве это жизнь? Актерство — это не жизнь. Настоящей-то жизни нет! Игра на сцене — это только игра.

Лена продолжала каждый день просматривать сайты, где продавались недорогие квартиры в глубинке, мечтая вырваться, убежать в свою настоящую жизнь. У нее было мало денег и потому она искала жилье подешевле, сетуя, что впустую потратила много денег на психолога, шмотки и на актерские курсы.

«Не нужно было мне терять время на психолога, не нужно было тратить на него деньги, — размышляла она, с досадой осознавая, что психолог совсем никак не помог ей. — И на курсы эти бесполезные не надо было ходить. И шубу эту еще купила… Лучше б я сразу уехала куда-нибудь и просто зажила своей жизнью, не ожидая полного одряхления своих старух…»

Однако Лена не могла не признать, что актерское мастерство очень увлекает ее. Она с удовольствием импровизировала, участвовала в этюдах. Ее саму удивляло, как быстро она проникается предложенной ей ролью, как входит в эту роль. У нее менялся голос, осанка, ощущения. Актерство давало ей свободу выражать свои чувства, эмоции, открыто и смело участвовать в конфликтах на сцене. В обычной жизни она ненавидела конфликты, уходила от них, боялась их. На сцене же конфликты совсем не пугали ее. Она могла орать, отстаивая свое мнение, ругаться с кем-то, вступать в словесные перепалки. Вся актерская игра базировалась на возникновении конфликта, какой-то проблемы, из которой нужно было выйти, освободиться от нее, найти решение. Лена постоянно сравнивала свою жизнь с актерской игрой, и получалось, что решением ее жизненного конфликта, ее проблемы является уход от бабушек и свободная жизнь без них.

Однажды на актерском мастерстве им предложили разбиться на пары. Один из пары должен был закрыть глаза и оставаться так в течение сорока пяти минут. Ему нужно было отдаться своим ощущениям: смеяться, плакать, ходить, сидеть, обниматься с теми, кто на него наткнулся, но глаза при этом не открывать. Второй человек из пары должен был наблюдать за первым, следить, чтобы тот не поранился, не упал, не наткнулся на что-то.

Лена сначала была наблюдающей. Она наблюдала за своей подругой Олей. Да, у нее здесь появились подруги. Со многими она гуляла после занятий по городу, разговаривала, смеялась, однако ее такое общение не очень удовлетворяло. Это все было не то… Подруги не могли заменить ей любимого мужчину, и она снова и снова приходила к выводу, что и подруги, и актерское мастерство — это всего лишь отвлекающие маневры при несчастливой жизни. Что толку в общении, если в нем нет самого главного — счастья любви? Вот если б она имела любимого мужа, деток, то и общение с другими людьми было бы полнее и ярче, а так — это всего лишь замещение главного второстепенным…

Оля оказалась спокойной подопечной. Она тихо сидела в первом ряду зрительного зала с закрытыми глазами и на лице ее было блаженное выражение. У Лены, сидящей возле нее, была возможность наблюдать за другими людьми. Все вели себя странно. Один парень прицепился к креслу на сцене, как будто изучая его, пытаясь понять, как оно устроено. Многодетная мамаша остановилась посреди сцены и стала раскачиваться из стороны в сторону и подвывать. Молоденькая Анечка забилась в уголок и сидела там несчастная, другая девушка периодически начинала плакать. Сопровождающие смотрели на своих подопечных с иронией, а Лена чувствовала замешательство и страх. Как она сама поведет себя, когда настанет ее черед закрыть глаза на целых сорок пять минут? В ее душе скопилось столько боли, злости, страха и бессилия, что страшно представить, что будет, если все это полезет наружу.

Ее опасения оправдались лишь частично. Когда она оказалась с закрытыми глазами, ее захлестнула волна горькой горечи. Слезы потекли из ее глаз. Оля, сопровождающая ее, тут же сунула ей в руку салфетку, чтобы она утерла глаза. Всхлипывая и натыкаясь на ступеньки, Лена полезла на самый последний ряд зрительного зала, чтобы укрыться там ото всех. Она лезла с закрытыми глазами, роняя слезы, испытывая стыд от того, что не может сдерживаться и плачет. Нащупав сиденье на самом верху, она села на него, упала руками и лбом на спинку впереди стоящего кресла и застыла в таком положении до самого конца сеанса. Нескончаемая боль терзала ее, люди вокруг мучили своим присутствием. Ей хотелось раствориться, исчезнуть, не существовать, не быть. Но она была. Она существовала. Постепенно к ней пришло осознание, что другие люди так же, как и она существуют, живут не по своей воле, а потому что просто родились. И ей вдруг захотелось к этим другим, и она, не открывая глаз, полезла вниз, на сцену, к людям. Там она наткнулась на кого-то, обнялась, но этого было мало, ей нужны были еще люди, их объятия, присутствие, но руководитель захлопал в ладоши и объявил, что сеанс окончен. Лена открыла глаза, увидела вокруг себя приветливые улыбающиеся лица. Сама она, измученная, зареванная, чувствовала разочарование, что не успела побыть среди людей, не успела всех обнять… Она прятала свое красное лицо, опускала глаза…

После занятия она пошла с другими женщинами гулять по городу. Они болтали, ели мороженное и делились своими проблемами. Лене было приятно их общество, но это все было не то. Она продолжала жить отвлекающими маневрами, пропуская мимо настоящую жизнь.

Периодически с их актерской группой занималась психолог. Многие, не понимая зачем это нужно, пропускали такие занятия. Лена сначала тоже решила пропустить приход психолога. После сорокапятиминутного сеанса молчания, в течение которого она безудержно ревела, ей было страшно испытывать на себе еще какие-то новшества. Однако любопытство взяло верх, и она все-таки пришла вместе с другими членами группы к психологу. Всем им раздали карточки с картинками. Лене досталась карточка со связанной девушкой, стоящей у пропасти. Психолог, приятная, худенькая женщина сорока лет очень внимательно и серьезно смотрела каждому из них в глаза. Возникало ощущение, что она читает в душах.

Лена со страхом, с дрожью смотрела на свою карточку. Казалось, что связанная на ней по рукам и ногам девушка это она сама. Психолог начала разбираться, что чувствует каждый из них, глядя на свою карточку. Она дотошно выясняла причины страхов или радости, находила выход, объясняла, направляла. Лена мысленно представляла, что скажет она, когда до нее дойдет очередь, и с ужасом понимала, что может не выдержать и разрыдаться. Люди вокруг раскрывались, говоря о своих чувствах, а она молча ждала своей очереди, понимая, что сказать ничего не сможет. Когда же очередь до нее дошла, она, едва сдерживая слезы, отказалась говорить. Психолог тут же успокоила ее, сказав, что у нее есть на это право. Лене показалось, что ей стало легче, однако во время перерыва она поняла, что больше не в силах тут оставаться и попросту сбежала. Она шла по улице и слезы лились из ее глаз. Ей казалось, что вся она — это сплошная рана, сплошная боль, бесконечное страдание и умирание, глухое, беспросветное одиночество. Люди с удивлением смотрели на нее, а она чувствовала, что обречена на смерть, на депрессию, на мрак.

Дома она поскорее заперлась в своей комнате, а когда мама позвала ее ужинать, она сказала, что поела в городе и теперь ложиться спать.

— А душ принять? — возмущенно спросила мама через закрытую дверь. — Ты разве не будешь мыться?

Лена ничего не ответила ей. Какая разница грязная она или чистая, если на душе так тяжко, что не хочется жить…

Тамара, немного постояв перед закрытой дверью дочкиной комнаты, вздохнула и отправилась в зал к телевизору. Что-то Леночка совсем перестала общаться с нею. То на работе пропадает, то в комнате у себя сидит…

«Да-а… Никому я не нужна… — с обидой думала Тамара, сидя перед очередным сериалом. — Умру, так Леночка и плакать не станет. И Наташа с Анечкой тоже… Мы все так разобщены… У каждого своя жизнь, свои дела…»

Недели через две на актерское мастерство снова пришла психолог. Лена на этот раз чувствовала себя немного увереннее. Это был один из периодов затишья, когда ей более-менее было сносно. Она уже начала понимать, что приступы отчаяния в ее душе периодически сменяются временами относительного покоя. Сейчас как раз и был период покоя. Психолог сразу же заметила ее, спросила о самочувствии.

— Сегодня мне легче, — с улыбкой ответила Лена. — Я готова заниматься с вами.

Темой занятия на этот раз были личные границы. Психолог достала веревочку и стала поочередно вызывать людей к себе. Каждый выходящий сооружал вокруг себя круг из веревочки, а психолог потом приближалась к этому кругу. Кто-то не мог, когда к нему подходят слишком близко, кто-то желал, чтобы психолог приблизилась вплотную к нему, обняла и никуда не уходила.

Когда Лена соорудила вокруг себя круг из веревочки, и психолог стала к ней приближаться, она почувствовала панику.

— Нет! Не подходите! Подальше встаньте! Еще дальше! Еще!

— А если я выйду из помещения, вам станет легче? — спросила психолог, отошедшая от Лены в другой угол комнаты.

— Нет… Мне вообще тошно тут… Я стою в этом круге, как в тюрьме.

— А вы попробуйте сзади разъединить концы веревочки, чтобы у вас был как бы выход.

Лена разъединила концы и на душе ее стало легче.

— Да, действительно, так лучше. Сразу дышать легче, сразу свобода чувствуется. Я понимаю, что могу уйти.

— Вы хотите уйти? А куда вы пойдете? Где бы вам было комфортно в этом помещении?

— У выхода. У выхода чувствуется свобода. Я могу выйти на открытое пространство.

— Скажите, а вообще где-то есть такое место, где бы вам было хорошо? Где бы вы чувствовали себя комфортно и свободно?

— Н-у… Нет. Такого места нет… Но я часто представляю себя стоящей на балконе или лоджии на высоком этаже, откуда открывается красивый вид на природу. Там дышится легко и свободно, там хорошо, все мои родственники далеко-далеко, и они не знают, где я. Вот там мне комфортно…

— Почаще представляйте это место в воображении. Представляйте, что вы там, окунайтесь в чувства, которые у вас при этом возникают, а еще лучше найдите это самое место в реальности.

Окрыленность — вот что ощущала Лена, уходя на этот раз от психолога. Она была потрясена тем, что готова выскочить из собственных границ, что готова бежать куда-то, что ей очень нужно то самое личное место, где она бы жила без бабушек, где бы текла только ее собственная, ничем и никем не обремененная жизнь.

Вечером она снова стала просматривать объявления о продаже квартир. Она то и дело останавливалась на квартирах в приглянувшемся ей поселке на берегу Волги. Там пятиэтажные и трехэтажные дома стояли вдоль реки. Вид из окон был потрясающий. Но, к сожалению, квартиры там продавались не в тех домах, откуда была видна Волга. Лена рассматривала этот поселок на фотографиях. Там был величественный огромный белый храм при женском монастыре, а сам поселок больше напоминал деревню. Он состоял в основном из деревянных и кирпичных домишек, некоторые дома были заброшены. Это было самое настоящее захолустье посреди холмов на берегу величавой Волги. Но Лену тянуло в это захолустье. Перед ее глазами постоянно стояла картинка, как она живет там вдвоем с мужчиной, как они счастливы вдвоем. Если бы только там продавались квартиры с видом на Волгу! Однако таких квартир все не было и не было.

— Напиши записку Матронушке на сайте. Попроси ее помочь тебе, — посоветовала ей Любаша, когда она пожаловалась на работе, что ничего у нее не получается с квартирой.

— Все это ерунда, — отмахнулась Лена. Однако записку написала, и через три дня обнаружила, что кто-то продает квартиру в том самом доме, напротив Волги, как она и хотела, да еще и на пятом этаже. Она созвонилась с хозяйкой квартиры, и через два дня уже ехала смотреть жилье.

— Мам, я буду ночевать сегодня у подруги в городе, — предупредила она, ничего не подозревающую мать.

Сердце ее ныло из-за чувства вины, из-за страха перед неизбежным будущем, так стремительно надвигающимся на нее.

Она приехала с баулами, мешками и улиткой в контейнере. Стояла невыносимая жара, улитка перенесла дорогу плохо. Лена была взбудоражена. Грузчики таскали ее мешки на пятый этаж, принесли и улитку. Моллюск валялся на субстрате в неестественной позе.

«Неужели она помрет?» — тревожно рассматривала животное Лена. Ей казалось, что если улитка умрет, то это будет ужасным знаком. Но улитка к ее облегчению выжила.

Когда вещи были внесены, грузчики стали с ней рассчитываться. Они заломили такую цену, что у Лены потемнело в глазах. Их услуги не могли так дорого стоить! Они явно обманывали ее. Она принялась звонить их руководству, но ни до кого не смогла дозвониться.

— У меня нет таких денег! — соврала она, не желая соглашаться на явный грабеж.

— Вы что, издеваетесь что ли? — в глазах грузчиков она прочла угрозу. Что ж ей драться с ними что ли? Она отдала им деньги, и когда они ушли, долго плакала от обиды, бессилия и одиночества.

За окном был прекрасный вид на Волгу, но Лена никак не могла успокоиться. Она впала в состояние шока. Еще утром она была в одном месте, сейчас же она была в другом. Это была ее собственная квартира. Но как так? Лена никак не могла осознать, что она теперь здесь живет. Все ее мысли были все еще там, в родном поселке, где она родилась, выросла, где все ей знакомо. Она разбирала вещи и чувствовала в душе какую-то глухую пустоту. Итак, она переехала. Маме сказать правду сил так и не хватило. Мама думает, что она уехала в санаторий. С улиткой, с кучей вещей…

Ее новая квартира напоминала ей квартиру Вадика. Пусто, матрас на полу… Правда, у Вадика не было в комнате стола, не было шкафа во всю стену. А вот надувной матрас на полу вместо кровати был точно таким же…

Все выходные Лена разбирала вещи, убиралась, отмывала окна. После всех ее усилий квартира приобрела живой, даже уютный вид. Однако девушка никак не могла привыкнуть к мысли о том, что она теперь здесь живет. За окном простирались волжские просторы, а на душе было мрачно, тревожно. Ей срочно нужно было искать работу. Тех денег, что у нее остались после переезда ей надолго не хватит.

В воскресенье уже под вечер она вышла на улицу. У подъезда сидели пенсионерки.

— Здравствуйте, — поздоровалась она с бабушками.

— О, наша новая жиличка! — обрадовались те. — Давайте знакомиться! Как вас зовут?

— Елена, — представилась девушка. Старушки в ответ начали называть свои имена, но Лена, как ни старалась, не могла их запомнить.

— Как вам тут у нас? Откуда вы? Сколько вам лет? — они усадили ее рядом с собой.

— Мне сейчас самое главное работу найти, — поделилась она.

— С работой тут проблемы, — тут же ответили они. — А кем вы собираетесь работать? Что ищете?

— Я моляр-штукатур.

— А! Ну так в школу сходите, в дом престарелых. Сейчас лето, они наверняка ремонт делают. Точно делают! Им летом всегда нужны и маляры, и штукатуры.

Лену их ответ немного обнадежил. Она отправилась прогуляться по сопкам. Влезла на самый верх и остановилась пораженная красотой и одновременно убожеством поселка. Это была самая настоящая деревня. Она тянулась вдоль Волги и своим убитым видом вызывала уныние. Да, здесь был красивый монастырский храм, был здесь шикарный Дом престарелых. Красивое современное здание школы тоже привлекало внимание. Но для Лены все здесь было чужим. Она стояла на вершине сопки и никак не могла понять, где она находится, и что вообще происходит. Где она? Почему она тут? Неужели она тут навсегда? Это глухое умиротворяющее место нравилось ей, но оно было ей чужим. Вечерело, но духота не спадала. Лена, чувствуя себя липкой и противной от пота решила сходить на Волгу и искупаться. Однако искупаться в реке у нее не получилось. Поверхность воды у берега на метра три в ширину была затянута толстым слоем зеленой ряски, от которой исходил тухлый запах, окутывающий всю округу.

«Куда я попала?! — кричала душа девушки. — Я думала, что смогу каждый день летом купаться в Волге, но тут невозможно даже просто к берегу подойти!»

Липкая, потная, изнемогающая от жары она по пути с реки зашла на свой огород. Здесь все нуждалось в поливе, а сорняки нагло заполонили всю территорию. Лена схватила мотыгу и принялась полоть все подряд. Пот тек по лицу и спине, хотелось пить и есть, а она все полола и полола.

«Что я тут делаю? — не понимала она. — Что я делаю в этом чужом месте? Зачем мне этот огород?»

Ее мысли постоянно витали в ее родном поселке, в городе, где она работала, где училась… Тут тоже есть два небольших городка неподалеку, но это маленькие городки, совсем несравнимые с тем громадным городом, возле которого она проживала, и в котором работала.

«Мне бы только найти работу, — думала она. — Только бы пристроиться куда-нибудь… Буду зарабатывать, с людьми общаться… Сразу станет легче…»

Однако на следующий день, в понедельник, когда она отправилась на поиски работы, ей везде было отказано. Да, в школе проходил ремонт, но там было полно своих штукатуров-маляров. Лена обошла весь поселок, но нигде ничего подходящего не нашла. На почте все свободные вакансии были всего лишь на полставки, дворникам платили только 10 тысяч, уборщицам в доме престарелых тоже.

— А яблоки не хотите собирать? — предложили ей, когда она уже совсем отчаялась. — сорок рублей платят за мешок. Можно поработать до октября, а потом, возможно, еще что-то подвернется. Может быть, кто-то ремонт захочет сделать. Вы напишите объявление, что делаете ремонты в квартирах.

Лена немного приободрилась. Она уже хотела согласиться на дворника за 10 тысяч, но услышав про яблоки, решила, что уж лучше яблоки собирать, чем метлой мести. А там, может, кто-нибудь действительно наймет ее делать ремонт.

Во вторник с раннего утра она уже собирала упавшие яблоки в огромном яблоневом саду. Неподалеку от нее работали другие наемные работники. Из-за жаркого лета траву под яблонями не скосили, и всем приходилось буквально выковыривать яблоки из зарослей сухого бурьяна. Но Лену это не пугало. Ей очень понравилось лазить под яблоньками на четвереньках и собирать с земли опавшие яблочки. Она старалась работать быстро, чтобы побольше набрать мешков и больше заработать. Солнце пекло, пахло сухой травой и яблоками. Когда она поднимала лицо, то видела небо над головой, а вдали виднелись покрытые лесом холмы. Эта работа давала ей утешение. Но то и дело в ее голове звучали вопросы: Где я? Что я делаю тут? Как там мама и тетя?

Лена не понимала, каким образом она будет объясняться со старушками, когда выяснится, где она находится. Ледяной страх сковывал ее душу, вина невыносимой тяжестью ложилась на душу. Тяжело, тяжело… Она понимала, что не выдержит ни их упреков, ни их переживаний. Она не сможет выносить их обвинений и заблокирует их обеих, и тогда она будет свободна. Свободна… И одинока. Горькая горечь ложилась на душу. На самом деле она не хотела порывать со своими старушками. Она просто хотела жить. Хотела, чтоб и они жили, и чтоб она жила, и чтоб все было хорошо…

На второй день сбора яблок Лена порвала о высокий бурьян золотую цепочку и потеряла золотой крестик. Эти цепочку и крестик ей лет десять назад подарила на День рождения мама, и Лене показалось, что судьба сейчас срывает с нее все, что осталось от мамы, будто она больше недостойна носить на себе подаренный мамой крестик.

— Мамочка… Как жаль… Мамочка… — Лена попыталась отыскать крестик, но где там!

«Ничего, ничего, — чувствуя, как отчаяние и тоска с новой силой начинают охватывать ее, стала утешать она саму себя. — Это ничего не значит. Я куплю другой крестик. Пойду в монастырский храм и куплю там простой крестик. Это просто все из-за высокого бурьяна… Тут что угодно можно порвать…»

Лена работала с шести утра и до часу дня. За это время она успевала собрать около пятнадцати мешков и получала за эту работу шестьсот рублей.

После второго дня работы у нее начала ныть спина, а после третьего она от боли едва добралась до дома. Ей даже дышать было больно. Всю ночь она не спала — ходила по комнате и молилась в отчаянии Богу, чтоб Он избавил ее от страданий, но Бог не слышал ее. Лена чувствовала себя оставленной, покинутой Всевышним и, тихонечко постанывая, ходила из угла в угол, так как ни лежать, ни сидеть от боли не могла. Утром четвертого дня, прихрамывая и постанывая, она отправилась в монастырский храм, чтобы купить там нательный крестик. Монастырь располагался на другом конце поселка, и она шла до него больше часа.

— Ну вот, хоть кто-то пришел в монастырь, как положено, — обрадовался немолодой охранник, вышедший из своей будки.

— Что? — не поняла Лена.

— Вы пришли в монастырь, как положено: в юбочке, в платке. Это радует. А то ведь люди идут сюда черте в чем! Мужчины в шортах и майках, женщины полуголые…

В это время, словно подтверждая его слова на территорию храма зашли муж с женой. На мужчине шорты до колен и майка, на женщине короткие бриджи и похожий на лифчик топик.

— Подождите, подождите! Здесь монастырь! Подойдите-ка вот сюда! Облачитесь в юбки, прикройте плечи…

— Ну мне-то юбку не надо надевать! — возразил мужчина.

— Надо, — отрезал охранник. — По территории монастыря нельзя разгуливать в шортах.

Лена тем временем зашла в лавку и купила там дешевый крестик на веревочке. Она была измучена болью в спине, устала от долгой дороги, устала от себя, от своего пребывания в незнакомом, чужом месте. Да, здесь было красиво и тихо. Волга виднелась с любого места поселка, живописные сопки радовали глаз, но на душе у нее было неспокойно и тревожно.

— Не знаете, тут не требуется кто-нибудь на работу? — выйдя из лавки спросила она у охранника.

— Это надо у настоятельницы спрашивать. Вы зайдите в храм, подойдите к ней пока служба не началась и спросите у нее.

— А как я ее узнаю? Я же не видела ее никогда.

— Узнаете. Ее ни с кем не спутаешь.

Лена, хромая и морщась от боли, поднялась по ступенькам и вошла под своды белоснежного и величественного храма. Красота! Она сразу же увидела икону Матронушки Московской и вспомнила, как зимой страстно молилась святой о Вадике… А ведь Матронушка услышала ее тогда. Священник запретил ей молиться, назвал колдуньей, но Матронушка, Бог, Богородица услышали ее все равно. И пусть она не ходила в храм все это время, пусть оставила свою веру — Бог все равно был с ней рядом. И сейчас, раздавленная болью, одинокая, беспомощная, безработная, больная она вдруг почувствовала Божье присутствие. Бог был на ее стороне. Он был за нее. Он понимал ее, принимал и нисколько не осуждал. Он хотел ей помочь. Лена отчетливо поняла, что она не предательница по отношению к маме и тете. Она жертва. Жертва, и Бог понимает все ее муки и страдания. Он не хочет ее гибели, Он понимает, что она нуждается в помощи, что Вадик нуждается в помощи, что матери и тете нужна поддержка…

Справа от алтаря сидело несколько монахинь. Одна из них читала псалтирь. В большом кресле, словно на троне восседала величественная монахиня в черном одеянии, в высоком клобуке на голове. Лена сразу угадала в ней настоятельницу. Прихрамывая, она подошла к ней и тихо спросила о работе.

— А кто вы по профессии? — спросила ее матушка.

— Маляр-штукатур…

Матушка пристально, с подозрением посмотрела ей в глаза, будто ища в ней какие-то тайные пороки, затем вынула откуда-то из недр черного одеяния блокнот с ручкой и записала Ленин телефон.

— Я вам позвоню, — коротко сказала она ожидающей ответа Лене, но девушка сразу поняла, что звонить ей не будут. У нее возникло ощущение, что она как нищая просит у богатой хозяйки хлеба насущного, но та ничего ей не дает… Отойдя от матушки, Лена даже немного всплакнула. Но Бог-то за нее! Что эта матушка? Кто она такая? Чем она владеет? Горсткой монашек, наделом земли, храмом и все. За пределами монастыря ее власть заканчивается.

— Знаете, я вам бы не советовал идти сюда работать, — сказал ей охранник, когда она уходила. — Матушка такая строгая! Упаси вас Господь, работать на нее. Замучает придирками. Мне самому тут предлагали помимо охраны работать дворником, но я отказался. Не дай Бог! Матушка в каждую соринку будет тыкать носом.

— А меня и не берут сюда, — ответила Лена, держась за больную поясницу.

— А вы здесь, в Григорьевке, живете?

— Да, живу, — Лена заметила, что охранник с одобрением рассматривает ее фигуру в юбке и блузке. — Но я недавно тут поселилась… Я тут только пятый день. Работу ищу. Яблоки в садах подрядилась собирать, но спину сорвала и теперь вообще не знаю, что делать. Богу помолилась, чтоб Он мне помог…

— Как же вас занесло в такую глухомань? Тут все так дорого, а зарплаты мизерные. Женщины за гроши идут работать, а мужики все на северах зарабатывают. Вы хоть с мужем приехали?

— Я одна… с улиткой…

— С кем?

— Одна я, одна… — махнула рукой Лена.

— Одна… Как же вы так? Зимой за квартиру пять тысяч отдадите, а на что жить?

— Как пять тысяч? Почему так много?

— Отопление, плюс все остальное.

Лена снова почувствовала себя оставленной Богом. Работы нет, спину сорвала, а за квартиру платить надо… Как же она тут будет? Девушка то ли с надеждой, то ли с отчаянием посмотрела на сверкающий золотом куполов и крестов белоснежный храм.

— Мне показалось, что тут мало монахинь, — сказала она. — Сколько их тут?

— Шесть.

— А послушницы? Есть?

— Две послушницы.

— Как мало… Шесть монашек и две послушницы… Очень мало. Такой огромный храм, такая ухоженная территория с розами и прудиком, а людей мало…

— Не хочет никто идти в монастырь. Никто не желает отказываться от мирской жизни. Вы не хотите в монашки?

— Я?! Нет. У меня нет к этому призвания, — Лена подумала, что никогда не стремилась быть монахиней, не желала отказываться от простых радостей жизни, но судьба ее складывалась так, что она вынуждена была отказываться от всего, что дорого ее сердцу…

Обратную дорогу Лена едва осилила, так как каждый шаг болью отдавался в спине. Никогда такого с ней еще не было. Она таскала мешки, она сильная! Никогда никакая спина у нее не болела! Ко всему прочему, вернувшись домой, она обнаружила, что у нее снова начались месячные, хотя предыдущие закончились только неделю назад. Что творится с ее организмом? Она начала паниковать. Денег было в обрез, нужно срочно искать работу, а у нее болит спина, кровища течет…

— Колени у меня болят, — сообщила ей по телефону тетя Лолита. — Сижу дома, в магазин не хожу. Мази не помогают.

— К врачу иди, — посоветовала Лена.

— Ну… может быть… А ты там как в санатории? Нравится?

— Да… Нравится… Только в спину что-то вступило… Еле хожу.

— А я пошла платить за квартиру и так устала! Еле до дома дошла. И колени еще эти… Когда лежу они проходят, а как похожу, так болеть начинают…

Лена почувствовала страх. А что, если тетя совсем не сможет выходить из дому? Что тогда делать? После разговора с ней она немного походила по комнате, приводя мысли в порядок, а потом позвонила матери.

— Доченька, дорогая, как ты там? — мамин голос был приветлив и ласков. Лене неожиданно очень захотелось оказаться рядом с матерью, обнять ее. Это удивило ее. Она же так стремилась сбежать от несчастной, прямо ненавидела ее, а тут вон чего… Среди чужих людей, у которых дети, внуки, родители она чувствовала себя такой одинокой!

После разговора с мамой, она поняла, что не может, не хочет быть одна.

«Господи, пошли мне друга и любимого в одном лице! — взмолилась она. — Не дай мне быть одной! Пошли мне моего человека! Помоги маме и тете! Помоги мне! Где мой любимый? Почему я одна и одна? Я не хочу всю жизнь жить, как тетя Лолита без мужа!»

Почувствовав голод, она испугалась. Работы нет, денег совсем мало, а жрать хочется…

Она зашла на кухню, поела перловой каши, запила это все сладким чаем. Нет, сахар она не покупала. Прежняя хозяйка оставила тут целый кусок желтого слипшегося сахара в мешке, и Лена откалывала кусочки от него и бросала их в горячий кофе или чай.

«Господи, пошли мне любимого друга! — твердила она в отчаянии, снедаемая одиночеством и тоской. — Матронушка, попроси Бога послать мне друга и любимого в одном лице!»

На телефон вдруг пришло сообщение.

«Привет. Как ты?» — писал ей Вадик.

Вадик! Сердце Лены наполнилось теплом и радостью. Он случайно ей написал или это он и есть друг и любимый в одном лице?

«Вадик, милый, мне так плохо! Я купила квартиру, уехала от мамы и тети, но я не могу найти работу, я сорвала спину и еле хожу, у меня открылось кровотечение, денег мало, я все время плачу, я совсем одна. Я не пойму, где я. Здесь все чужое, лица чужие, улицы чужие. Красота вокруг радует, но я не могу понять, что со мной происходит. Я никак не могу осознать, что я здесь…»

«Ты это сделала?! Ну ты даешь! Мне так хочется тебя поддержать! Всегда трудно менять место жительства, трудно привыкать к новому месту. Подожди немного и все наладится. Спина пройдет, работу найдешь».

«Вадик тут так красиво! Я тебе сейчас пришлю фотки с видами из моего окна!»

Лена послал ему несколько фотографий. Вадик был очарован.

«Это Волга?! Так близко?! Как красиво!»

«Да! Я сама не могу налюбоваться! А ночью так красиво, когда теплоходы все огнях проплывают! И баржи! А от луны на Волге лунная дорожка, а если облака набегают, то луна их освещает и создается просто фантастическое зрелище! Я по ночам встаю специально, чтобы полюбоваться. А за домами сопки, там летом земляники полно, а за сопками хвойный лес. Когда я приехала сюда, Волга сильно цвела у берега — купаться было невозможно, но потом поднялся ветер и унес всю ряску».

«Мне даже завидно стало. У тебя там красота».

«Работы нет и не до красоты… Вернее работы полно, но она малооплачиваемая, а я еще, видишь, спину сорвала… Можно было бы в дворники или в уборщицы пойти, но я еле хожу… Какая мне работа? Прям не знаю, что делать…»

«Диклофенак коли. Ты сможешь сделать себе укол? У меня тоже как-то спина болела, и диклофенак мне помог».

Лена послушалась его, сходила в аптеку, купила диклофенак и сделала себе укол. Лекарство ей помогло. Впервые в эту ночь она нормально спала. Утром, открыв глаза, она смотрела в огромное окно, где серебрилась на солнце Волга, и с облегчением думала о том, что теперь-то она найдет себе работу. Любую. Хоть дворником. Тут многие живут на маленькие зарплаты и пенсии и ничего. Нужно просто поменять привычки, приучить себя есть супчики и кашки. Да, точно. Она пойдет работать дворником, а потом, возможно, ей подвернется что-то более подходящее.

Она поднялась с кровати и тут же почувствовала тянущую тупую боль внизу живота, ощутила мокроту между ног. Что еще такое? Она заглянула в трусы и охнула: прокладка была пропитана кровью и протекла, простынь на постели тоже кругом была выпачкана кровью. Кровотечение усилилось. Лена начала паниковать. Надо идти в душ, а потом бежать в аптеку.

— Есть специальные таблетки от кровотечения, но их нет сейчас в наличии, — сообщили ей в аптеке. — Купите траву крапивы или тысячелистника — они тоже хорошо останавливают кровь.

Но Лене показалось, что трава стоит слишком дорого, и она не стала ее покупать. За дачами она видела целые заросли крапивы и прямиком из аптеки отправилась туда.

Кровотечение не унималось. Лена пила отвар крапивы, но это ей не помогало.

«Тебя нельзя колоть диклофенак, — написал ей Вадик. — Это из-за него у тебя усилилось кровотечение».

Без диклофенака спина Лены снова стала болеть, а кровь угрожающие лилась из нее потоками.

«Мне страшно! — в панике писала она Вадику. — Мне кажется, что я погибаю! Спина ужасно болит и отдает в ногу. Я не могу ни сидеть, ни лежать. Я хожу по комнате всю ночь и от усталости готова умереть. А кровища льет и льет…»

«Тебе надо к врачу».

«Тут нет гинекологов. Надо ехать в поликлинику на маршрутке в соседний городок, но мне говорят, что там врачи не очень и лучше ехать в город по ту сторону Волги. Но туда автобус ходит только раз в день утром, а оттуда можно уехать только вечером. Что я там целый день буду делать? На такси у меня денег нет».

«Тебя могут положить в больницу, и обратно ты не поедешь».

«Я не буду ложиться в больницу. У меня улитка. Она сдохнет, если я ее оставлю».

«Плюнь на улитку. Тебе спасаться надо».

«Да что тут говорить? У меня спина так болит, что я никуда не доеду. В автобусах трясет — я там сдохну от боли…»

«Скорую вызови».

«Нет. Меня могут забрать в больницу, а я не могу оставить улитку. И спина болит. Как я поеду в их скорой?»

«Слушай, ты меня бесишь! Ты, наверное, очень многих бесишь! Ты с твоей улиткой просто дура!»

«Вадик, ты сам дурак. Ты живешь, как бомж. Ты страдаешь из-за какой-то девки, а ребенок твой растет без отца, но ты и не вспоминаешь о нем».

«Все так. Но с ребенком мне не дают видеться. И вообще… Я уже не тот. У меня изменения в жизни. Я потихонечку решаю свои проблемы. За квартиру почти весь долг погасил, ремонтом занимаюсь, на компьютерные курсы хожу. Мне кажется, что Бог со мной. Твои горячие молитвы за меня все-таки помогли… У меня силы в душе… Мне хочется тоже помочь тебе, но ты со своей улиткой действительно приводишь меня в бешенство. У тебя то папа был больной, потом ты мучалась страхами по поводу бабушек, теперь у тебя улитка. Когда ты начнешь думать о себе?»

«Я не понимаю! Я не знаю! Ты прав. Да, ты прав. Но улитка беспомощная совсем. Бабушки хоть сами себя обслуживают, а улитка сидит в замкнутом пространстве и зависит полностью от меня».

«Отдай ее детям во дворе».

«Они ее замучают».

«Как же ты меня бесишь! Не могу просто! Я в бешенстве от тебя!»

«Ну и бесись себе!»

Лена сердито отключила телефон, осторожно прилегла на диванчик на левый бок. В этом положении она могла немного лежать. Разговор с Вадиком взбудоражил ее. Бесит она его! А сам-то какой?! Однако скоро она стала копаться в самой себе и пришла к выводу, что с ней что-то не так. Другие как-то живут своей жизнью, а она не может. И ладно еще из-за бабушек переживать, но не иметь возможности лечь в больницу из-за улитки — это уже чересчур! Когда же это закончится? Когда? И как жить по-другому? Еще и разболелась вся… Может быть, это Бог ее наказал за то, что она оставила маму и тетю? Но почему другие живут себе, как хотят, не думая ни о ком, и их никто не наказывает? Почему только на нее сыплются все кары? Так размышляя, она незаметно уснула, и ей приснился кошмар. Ей приснилось, что мама узнала, что она сбежала и приехала сюда, чтобы пристыдить ее, чтобы грозно обличить в черствости, жестокости и эгоизме…

Последующие две недели прошли в постоянной борьбе с болью в спине и в тщетном старании остановить кровотечение. Спина не проходила, кровь не останавливалась. Лена молилась, ходила в храм, жаловалась Вадику. Тот то злился на нее, то поддерживал, то подбрасывал ей на карточку деньги. При всем этом Лена периодически звонила матери и тетке, ничего не знающим о ее положении, разговаривала с ними бодрым голосом, а потом отключала телефон и плакала. Впервые в жизни она так безнадежно увязла в болезнях, безденежье и безработице.

Одна из соседок предложила ей идти на освободившееся место в школьной столовой. Зарплата маленькая, но там кормили бесплатно, да еще и с собой давали остатки еды. Лена решила, что это место подходящее. При мысли о том, что там кормят, ее охватывала радость. Она так устала от каш на воде! Однако она боялась, что из-за спины не сможет выполнять эту работу, да и кровотечение никак не прекращалось. И все же она решила завести медкнижку и пройти медкомиссию. Прививку от ковида ей отказались делать из-за кровотечения. Медкнижка стоила три тысячи, а у нее снова заканчивались деньги. Ездить в поликлинику, чтобы проходить комиссию ей было трудно из-за болей в спине… Это был тупик. Она гибла, истекая кровью, мучаясь от болей в спине и ноге, а рядом никого не было. Вадик в очередной раз разозлившись на нее, перестал писать ей, мама и тетя понятия не имели, что с ней происходит. Лена чувствовала, что слабеет с каждым днем. Ей уже не хотелось ни работы, ничего. Она чувствовала тоску по матери, по родному городу, по поселку, в котором родилась. Если уж и умирать, то там.

Она сходила в ЖЭК, сказала, что уедет. Ей отключили газ, пообещали, что не будут начислять плату за свет и воду. Собрав свои вещи, посадив улитку в контейнер, Лена на последние деньги купила билет на автобус и отбыла обратно. К маме и тетке.

— Запустили вы себя, запустили…

Лена смотрела как пожилая врач перебирает листы с ее анализами.

— Боюсь, что уже поздно, что-то предпринимать… Как же вы так, а? Почему раньше не приходили? — врач подняла голову, посмотрела на нее с укором и сожалением и тяжело вздохнула.

— А что со мной? Что-то страшное? Онкология? Мне мало осталось жить? — Лена была уверена, что с ней творится что-то плохое. Она уже неделю жила с матерью, но, несмотря на профессиональное лечение, продолжала истекать кровью, мучиться от боли в спине и постоянно испытывала дикую слабость.

— Боюсь, что вы и двух месяцев не проживете… — опустив виновато наращенные ресницы, тихо ответила врач.

Но Лену ее ответ не испугал. Наоборот, она почувствовала такое облегчение, такую свободу, что улыбнулась и посмотрела в окно, где сквозь зеленую листву ярко светило солнце. Итак, она все-таки уходит. Уходит в самое лучше место, куда всегда стремилась ее душа. Всю эту неделю по приезде домой она радовалась встрече с матерью. После чужих людей близость родного человека грела ей душу, но эта радость быстро улеглась. Мама то испугано суетилась вокруг нее, сетуя, что она вся исхудала, то бесконечно ворчала, обвиняя ее не пойми в чем, а потом вообще объявила, что нужно сделать ремонт в зале и поменять кухонный гарнитур.

— Зачем? — удивилась Лена. — И в зале, и в кухне у нас и так все хорошо.

— Мне цвет обоев надоел, а в кухню я присмотрела новый гарнитур — красный с золотыми прожилками. Шикарный гарнитур.

И вот теперь, узнав о том, что ей осталось жить совсем немного, Лена в первую очередь подумала о том, что никаких ремонтов в зале она делать не будет, что кухонным гарнитуром заниматься не станет. Она теперь свободна от мамы, от тети, от этой жизни. Она не будет никого дохаживать, не будет жить в ожидании угасания престарелых родственниц, не будет чувствовать себя виноватой перед ними из-за того, что не хочет ухаживать за ними в их дряхлости. Она уходит от них на свободу. Она спасена от них! Если б она знала о своей болезни, то не стала бы покупать квартиру, не спасалась бы бегством…

— … направление в хоспис… — донесся до нее голос врача. — У нас хороший хоспис в городе. Или вы предпочитаете остаться дома с родственниками?

Хоспис! Лена сразу же упала с небес на землю. Перед тем, как умереть ей придется сначала болеть, мучиться от болей, впадать в беспомощность… Кто будет с ней рядом? Мама? О нет!

— Да, мне нужно направление в хоспис, — поспешно сказала она. — Но пока я еще в силах… Мне не обязательно ведь сразу туда ложиться?

— Нет, конечно. Это решать вам. Вот вам направление. Вы сами почувствуете, когда настанет пора.

Лена заметила, что врач постоянно прячет глаза, как будто ей неловко или страшно от того, что она общается с умирающей. Но почему? Разве она сама бессмертна? Разве она не окажется в свое время на кладбище? Смерть — это обязательное событие для каждого человека.

«Привет. Как ты?» — через несколько дней после того, как она узнала о своем диагнозе, написал ей Вадик. Лена долго всматривалась в слова его смс, но ответить ничего не смогла. О своем умирании сообщать не хотелось. Да и обида на Вадика еще не прошла. Она, видите ли, бесит его! Улитка его бесит! Как будто он весь такой положительный, хороший, а она дура… Но потом она немного смягчилась. Вадик так поддерживал ее, когда она была одна… Столько всего утешительного ей говорил, деньги ей посылал. После общения с ним ей было не так тяжело. Да и вообще, подводя итог всей жизни, она поняла, что его одного она только и любила. О Руслане она и думать забыла — нет его в ее душе, а вот Вадик всегда в ее сердце.

«Милый Вадик, ты для моей души теплота и радость, — с влажными глазами написала она ему. — Может я тебя и бесила, но все равно — ты самый близкий человек для меня. Никто никогда меня так не слушал, как ты. Мы с тобой общались на равных. Другие мужчины только о себе говорили, не интересуясь мной… Надеюсь, что у тебя все хорошо. Я молюсь за тебя, мой хороший. Ты меня так поддержал, когда я переселилась в свою квартиру! Если бы не ты, то я бы сошла с ума. Ты был со мной в моем одиночестве и поддерживал меня. Но в данный момент я не хочу ничего о себе писать. Вообще не хочу ничего говорить о себе».

Она увидела, что Вадик тут же прочитал ее сообщение и стала ждать его ответа, но парень ничего не ответил и вышел из сети. Лену это не расстроило. Ее теперь вообще трудно было расстроить. Она знала, что время ее сочтено, и просто жила, наслаждаясь каждым моментом, не обращая внимания на мелочи. Кровотечение скоро перестало мучить ее — таблетки наконец-то дали результат. Боль в спине постепенно утихала. Иногда ей казалось, что ничего не происходит, что ее собственная квартира с шикарным видом на Волгу и ее смертельная болезнь — всего лишь сон. Однако она постоянно чувствовала слабость и сонливость, в верхнем ящике тумбочки лежало направление в хоспис, а в телефоне было множество фотографий с красивыми видами из окна ее собственной квартиры. Лена то и дело вспоминала свою квартирку, тот уют, который создавала там, свои ночные стояния на балконе, когда она любовалась звездами и лунной дорожкой на поверхности реки… А как красива Волга в лучах утренней зари! И какая там тишина! Тихое мерцание звезд, тихое движение сверкающих огнями теплоходов и барж по ночной реке, тихое плескание волн о берег… Лене хотелось вернуться туда, чтобы провести там свои последние дни. Если бы ей не приходилось думать о средствах пропитания, то она обязательно бы туда поехала. Ее тамошняя тоска по матери теперь казалась ей странной. Мама думает лишь о себе, о своем благополучии, о ее судьбе и счастье она никогда не думала. «Меня родили не для моей собственной жизни, а для того, чтоб использовать, — приходили ей в голову мысли. — Маме я нужна, как подпорка в старости, но она глубоко ошибалась всю жизнь, думая, что живого человека можно использовать в своих целях. Этот человек рано или поздно разочарует своим уходом в собственную жизнь или в смерть, либо отгородится, замкнется в себе и будет оправдывать чужие надежды только лишь из чувства долга или мучающей его вины…»

Лене было немного неловко, что она не работает и живет с матерью на ее пенсию. Но ведь это же ненадолго. Скоро, очень скоро ее здесь не будет. Все свои сбережения она вбухала в квартиру, и теперь у нее не было ничего. Из-за слабости она целыми днями спала. Мама была уверена, что ее дочь сидит на больничном, и даже не подозревала, что у той нет больше работы, что она вообще собралась помирать.

«Лен, привет, — после некоторого молчания вдруг написал ей Вадик. — Я вчера встретил Лилю. Она все так же красива, но я вдруг понял, как пусты были наши отношения. Я пылал к ней страстной любовью, а она лишь позволяла себя любить. Она была для меня особенной, единственной… Но вчера при виде нее я не испытал больше того самого ощущения неповторимости. Она одна из многих. Симпатичная девчонка… Когда мне хочется пообщаться я вспоминаю тебя, мысленно говорю с тобой или пишу тебе… О ней в тяжелые моменты не думаю. Я вообще о ней больше не думаю. Кстати, не так уж ты и бесишь меня. Мне просто хотелось, чтоб у тебя все было хорошо, и я злился, что у тебя никак ничего не налаживается».

Лена его сообщение читала со слезами на глазах. Ей хотелось ему написать, что она сама, находясь на исходе своей жизни, поняла, что из всех людей, встреченных ею на жизненном пути, он был ей самым близким другом, что его одного она только и любила… Но ничего она не писала, хотя очень хотела. Она скоро умрет. Вадику ни к чему любовь умирающей женщины. Пусть живет спокойно. Он ходит к психологу, учится, работает… У него в жизни положительные изменения. Зачем ему чужая трагедия? Живет он себе и живет. Может, встретит кого-нибудь еще, полюбит… Но Лена чувствовала, что для нее самой Вадик является ниточкой, привязывающей ее к этой жизни. Кроме него ничто и никто не держал ее здесь. Смерти она не боялась. Ее страшила боль, немощь… Как все будет перед смертью? И надо ли говорить матери о своей болезни? Лена решила, что не надо. Она уйдет в хоспис, а маме скажет, что ее отправляют куда-нибудь по работе…

Лена с Вадиком стояли в обнимку на балконе своей квартиры, любуясь сверху на широкий разлив Волги, берега которой украсились багряными и ярко-желтыми деревьями. Настала пора золотой осени. Стаи голубей свободно пролетали мимо них, а по тихой глади реки медленно передвигалась баржа.

«Ты меня без ножа режешь! Эгоистка! Сначала похорони нас с Лолитой, а потом и живи, как хочешь!» — узнав об отъезде дочери, Тамара была вне себя. Она не хотела расставаться со своим ребенком, но на этот раз она проиграла. Вадик все-таки забрал у нее Леночку.

— Я знаю, вина перед мамой и тетей Лолитой меня никогда не оставит, — призналась Лена, чувствуя тепло тела, прижимающего ее к себе Вадика. — Но цена за их благополучную старость слишком высока… Думаю, если б мама понимала это, давно бы отпустила меня. Мы могли с тобой быть вместе еще тогда, когда папа болел. Ведь была же возможность нанять сиделку, ведь можно же было нам с тобой жить своей жизнью и при этом заботиться о родителях, но мама не хотела, чтоб у меня была своя жизнь. С самого моего рождения она видела во мне только опору в старости, только утешительную опору и все…

— Ничего, Лен, ничего… — Вадик еще крепче прижал ее к себе. — Мы многое перенесли, но мы живы, мы счастливы. И с нами Бог. Он слышит нас, помогает нам. Я это теперь точно знаю…

Глаза Лены увлажнились, она благодарно улыбнулась и положила голову ему плечо.

А в их комнате на тумбочке в большом террариуме ползала здоровенная улитка. Она наелась овсяных хлопьев, отведала свежего яблочка и теперь ползла по стеклянной стенке, крутя во все стороны рожками. Она просто жила.

2021 г