Южный Город встретил меня полями лаванды у аэропорта. Фиолетовые ряды уходили к горизонту, прямо к яркому южному солнцу. Тонкий запах пьянил и кружил голову. Я немного опешил, подтянул чемодан и сел на лавку. Достал сигарету и размял ее. Курить при таком лавандовом запахе не хотелось. Я смотрел на лаванду и не мог понять, как это вообще возможно.

— Молодой человек, купите лаванду.

Я сначала не понял, кто это говорит, но потом оглянулся и заметил сгорбленную старуху с палкой. В ее руках были сухие пучки лаванды. Один она протягивала мне.

— Всего сто рублей, — сказала старуха.

Я осмотрел поля лаванды, почесал затылок и, немного подумав, ответил:

— Зачем мне покупать лаванду, если я могу нагнуться и нарвать ее совершенно бесплатно.

— Ты что, думаешь, самый умный, так все говорят, — ответила старуха, ни мало ни смутившись, — это равнинная лаванда, а у меня горная.

— И в чем отличие?

— Горная лаванда дарит радость и смех, помогает в печали и горести, радует душу, веселит и вдохновляет, мужчинам укрепляет силу, а женщин влечет к любви.

— Зато равнинная отгоняет моль, — ответил я.

— Ну и что, — задумчиво произнесла старуха, потом вздохнула и прошептала: — Купите лаванду?

— Куплю.

В Южном Городе тяжело снять квартиру, к тому же я хотел дом или полдома. Сидя в Москве, я подолгу рассматривал фотографии домов, но либо они были на горе, либо уходили в считанные часы. К тому же, мой друг Платон, коренной житель Южного Города, писал мне в ватсапе, что Южный Город — это рассадник мошенников. Не успеешь поднять глаза, как тебя разуют, разденут и пустят по миру. Поэтому, когда прекрасный вариант в центре Южного Города вдруг всплыл на «Авито», я тут же по прилету позвонил.

Трубку долго не поднимали, потом вдруг заиграл «Владимирский централ» и какой-то хриплый голос с характерным акцентом, даже не дослушав, что я хочу спросить, произнес: «Слушай, приезжай, сам все увидишь». Я не хотел ехать, голос с акцентом меня пугал, но по фотографиям двухуровневый дом был так хорош и респектабелен, что я сдался и поехал.

Ровно в 17:00 (время встречи) я был на месте. Никого не было. Я выждал десять минут и позвонил, трубку не брали, рядом со мной проехала «шестерка» с группой кавказцев и две ментовские машины. Одна из ментовских машин остановилась около меня и простояла пятнадцать минут. Стало смеркаться. Я решил пойти домой, но только я отошел на пятьдесят метров от места встречи, как мне позвонили, будто все это время зорко следили за мной.

В этот раз ангельским голоском говорила женщина-агент, и я не мог ей отказать. Я дождался агента и пошел смотреть жилье, хотя уже стемнело.

Да, это было шикарное жилье. Два этажа, камин, автономное отопление, дубовая лестница, бильярд, сауна, бассейн! Разве я мог отказаться от подписания договора?

Женщина привела меня в офис. Странное пугающее здание на отшибе южного города. В офисе сидели юристы, похожие на уголовников. Дом они сдавали по доверенности, доверенность была на аддис-абебском языке, паспорт владельца на хинди, свидетельство о владении португальское.

Но сауна! Но камин! Но бассейн. Я подписал, а чего не подписать, если кинут, то на месяц, а тут сауна, бассейн, камин!

Потом мы шли с агентом по Южному Городу, она была рада и взволнована, читала мне стихи аддис-абебского поэта, а я был мил и нежен с ней.

В Южном Городе есть свой Арбат. В любом Южном Городе есть свой Арбат. Он пешеходный. 18:30. Все кафе, рестораны и таверны забиты чиновниками, студентами, отдыхающими и праздными бездельниками. Они пьют красное десертное вино, едят жареную ставриду, алуштинский инжир и ялтинские персики. Кое-кто рассматривает картины художников, кое-кто сидит на скамейках и курит. Звонят колокола ближайшего храма. И вдруг по пешеходному Арбату на приличной скорости несется грузовая «газель». За рулем кавказец, в кузове рабочие в оранжевых спецовках. Из динамиков, заглушая звон колоколов, несется: «Девочка моя, как я тебя люблю. Девочка моя, вернись ко мне».

Я сижу и пью кофе с молоком на улице Горького или Гоголя (я еще плохо разбираюсь в улицах Южного Города) возле музыкальной школы и слушаю, как ребенок играет Шопена. В темноте (точнее, под светом фонарей) Шопен звучит слишком бравурно для ночного города, но мальчик (надеюсь, что это мальчик, даже не знаю почему) очень старается. Напротив, через дорогу, драматический театр в виде корабля. Наверное, в таком театре на сцене бушует море и плывет корабль с алыми парусами. Специальные установки нагнетают воздух, паруса раздуваются, корабль на невидимых колесах скользит по сцене. На корме стоит Ди Каприо, заламывает руки и кричит: «Где же моя Ассоль?». Хотя странно представить Ди Каприо на сцене городка. Хотя почему бы и нет. С Ди Каприо благодаря столичным зажиточным спонсорам подписан внушительный контракт, и вот он уже в роли Грея заламывает руки на корме бутафорского корабля и требует немедленной встречи с Ассоль, но Ассоли почему-то нет. Ее ворчливая мать-старуха с утра сходила на центральный рынок и купила десять килограммов синеньких, и теперь Ассоль в огромных медных тазах весь день варит овощное рагу и закатывает на зиму в пол-литровые банки. Какой тут Ди Каприо.

Перед зданием администрации города подростки играют в волейбол. Никто их не трогает, никто не гоняет. Подростки со всей дури лупят по мячу, и кожаное чудовище взлетает выше второго этажа. Я представил, что на Красной площади в Москве собрались хипстеры. Вместо поглощения кофе глубокой прожарки с обезжиренным соевым молоком они, подогнув узкие брюки, гоняют футбольный мяч. Тут же едут наряды милиции, суровый ОМОН, стуча дубинками о пластиковые щиты, все плотнее сжимает кольцо вокруг хипстеров. Хипстеры волнуются, но пинают мяч. ОМОН сжимает кольцо, вдруг мяч полетит в Спасскую башню, где сидит Верховный главнокомандующий, склонившись над картой мира. Если мяч попадет в Верховного главнокомандующего, в стране начнется голод и мор.

В Южном Городе никто не боится волейбольного мяча, подростки просто играют, а ленивые охранники не обращают на них никакого внимания.

Я не очень правильный человек. В Южном Городе я первым делом иду на рынок. Я люблю фиолетовый зернистый инжир, медовые податливые персики, продолговатый бордовый кизил, морщинистые грецкие орехи, мягкий говор беззубых торговок, шоканье и тюканье. Сегодня я встал в семь утра и думал по холодку сходить на рынок. Я шел по пешеходным улочками, потом пересек проспект и оказался на широкой площади около огромных зеленых закрытых ворот. Сквозь решетку были видны пустые прилавки, тишина и забвение, независимые ленивые кошки и лохматые собаки. «Ну вот, — подумал я, — они закрыли рынок». Кто они, я не знал. Они представлялись мне властными, могущественными и всесильными, как греческие олимпийские боги. Пошел тогда в табачный ларек рядом с рынком (сигареты все равно надо где-то купить). Покупаю в ларьке сигареты. Прошу армянина:

— «Донской табак», пожалуйста. (Стоит 90 рублей.)

— Слушай, сам возьми, — и тыкает в самый нижний ряд.

Сажусь на корточки. На корточках мне тяжело, я толстый, обрюзгший, старый. «Донского табака» не нахожу. Говорю:

— Хорошо, тогда «Галуас».

Стоят 162 рубля. Армянин добреет. Сам подходит к полке и находит «Галуас». Дает их мне почти любовно.

Платон небольшого роста, с красной обветренный кожей, бреется он нечасто, вид имеет говорливый, когда произносит слова, то весь дергается, активно жестикулируя руками.

— Я, — говорит Платон, — самое позднее купался 28 февраля.

— Выпишми небось, — мне интересно, я немного наклоняюсь в его сторону.

— Нет, абсолютно трезвые. Пошли в феврале на городской пляж, а там вход четыре гривны.

— Зимой?

Я не верю, кто же купается зимой, но Платон так весело все это рассказывает, что я невольно начинаю ему верить.

— Да, зимой, представляешь, зимой вход четыре гривны. И вот не знаю, что на нас нашло. Наскребли, говорим — нате жрите, и пошли на городской пляж. Сели на камни, сидим, сидим на солнышке, и вот друган говорит: «А чего мы просто так сидим раз уж пришли», — разделся и нырнул.

— Сколько там было? — мне смешно.

— Да хер его знает, четырнадцать.

— Ого!

Меня аж передернуло. Я сам вырос на холодном Тихом океане и не понаслышке знаю, что такое температура воды четырнадцать градусов. На Камчатке в такую воду не лезут.

— Ну вот, друган разделся, и я за ним. А там от холода скрючило, и мы только помахали руками и назад, даже не плавали.

— Ха-ха.

— Ха-ха. Хорошо, что солнце было, на камнях согрелись и в пивную. Ерша жахнули и будто так и надо.

Платон раньше ходил в моря. Так и говорит: «Я раньше ходил в моря».

— В морях хорошо, — говорит, — Таиланд, Сингапур, мулатки, макаки, рыба фугу.

Я осматриваю тщедушного Платона с ног до головы и спрашиваю:

— Почему ходить-то перестал?

— Вот, — отвечает, — в шторм попал, девятибалльный.

— И что, испугался? — перебиваю.

— Нет, не испугался, на рифы бросило и распороло метра два, а я как раз механик и мне латать, бороться за устойчивость.

— Так залатал и все.

— Ага, я пока латал, похудел с девяносто до шестидесяти двух. Семь часов латал и похудел. Домой приплыли, жена смотрит на меня и ревет. Проснется среди ночи, гладит по вискам седым своими тонкими женскими пальчиками и ревет. Я спрашиваю: «Чего ревешь», а она: «Дай, Платоша, честное слово, что больше не пойдешь, я не хочу одна сына воспитывать».

— Дал?

— Ну дал, конечно, хотя жалею, хорошо зарабатывал. Хотя потом еще раз сходил, но больше не ходил.

— А ты, Платоша, как матросом-то стал?

— Да у нас все студенты матросы. Я после второго курса ушел. У нас если ушел на полгода, то не отчисляют, а продляют. А тут как раз майдан, и нам капитан сказал, что возвращаться некуда, и мы плавали еще полгода. Так меня и отчислили. Вот я и возил цемент девять лет, пока в шторм не попал

Как ты там, мой далекий подмосковный конаковский друг? Спокоен ли ты, весел ли ты? Все так же на твоей даче вся земля усыпана яблоками, все так же ты гонишь из них самогон и пишешь грустные стихи, топишь печку, спишь с котом в обнимку и ждешь первого снега?

Там у тебя рядом широкая русская река Волга, когда она замерзает зимой, ты можешь взять санки или лыжи, или коньки, надеть лыжный шерстяной костюм и вместе с доброй старой собакой выйти на тонкий лед в хрустящий январский морозец.

Я так и вижу, как ты идешь, высокий, стройный, румяный, как на тебя оглядываются девушки, как они любят тебя на теплой русской печке, бережно обняв тебя и перебирая кудри на твоей голове. Как ты говоришь на ушко простые любовные русские слова, и от этого мне делается так хорошо за тебя и весело, будто это я сам вышел на мороз, взял в ладонь охапку холодного ледяного снега и растер им лицо.

А у нас в провинции у моря снега не бывает. Я сижу на скамейке в парке, вся земля усыпана каштанами, я курю «Галуас» и читаю газету «Знамя южного города». Мне грустно без тебя, но это светлая грусть, светлая и грустная.

Завтра вместо снега будет дождь. Он будет идти еще два месяца. Это такой обычный южный снег. Я возьму зонт, пойду на работу, буду сидеть у компьютера и постоянно думать о тебе.

Да что же это такое! Прикормил серого южного кота Басю. Свой остался в Москве, вот и прикормил. Утром сосиска во дворе и вечером сосиска во дворе. Теперь сижу у компьютера в закрытом на замок доме и все кажется, что кто-то заходит в комнату, как серое привидение. Вот краем глаза ловлю, что кто-то заходит и все. Так обычно делает мой рыжий московский кот Феник. Незаметно проникает в комнату и трется о ноги.

Еду на троллейбусе в пригород (говорят, там зимой много голодных котов). После перевала начинается лес, который уходит в горы. Спрашиваю соседа:

— Грибы-то тут есть?

Мужик смотрит на меня удивленно и говорит:

— Вы москвич? Типично московский вопрос.

Доехал на троллейбусе почти до набережной. Надо только немного спуститься. Иду вдоль ларьков и ресторанов, гляжу — сидит мой рыжий кот Феник.

— Ты здесь откуда? — спрашиваю, — я же тебя пока в Москве оставил, у тебя прививок нет.

— Мяу, — отвечает мой рыжий кот.

— Я же обещал за тобой вернуться в ноябре и привезти.

— Мяу, — отвечает мой рыжий кот.

— Ты что, сам добрался, пешком?

— Мяу, — отвечает мой рыжий кот.

— Тебя хоть тут кормят? Хочешь полчебурека?

Рыжий кот ничего не ответил и гордо ушел.

— Доброе утро, — говорю я кофейщику.

Юный кофейщик с бритыми висками и модным хвостиком на макушке о чем-то говорит с пожилой женщиной-уборщицей.

— В каждое время года должна быть своя погода, — говорит она и со всего размаха бьет веником по розовой плитке, с тоской оглядывая пирамидальные тополя, кипарисы и дубы, зеленые еще 21 октября.

Юный кофейщик Южного Города непонимающе кивает.

— Вот я, Адам (уборщица делает ударение на первый слог, получается польское Адам), и в Сибири была, и в Иркутске была, морозы пережила в сорок градусов, а ты, Адам, снег-то видел?

Адам кивает, типа, видел, видел.

— Ничего ты, Адам, не видел, — подытоживает уборщица.

— Доброе утро, — повторяю я.

Мне кажется, что, увлекшись разговором о снеге, южные жители южного города просто забыли обо мне. Адам вздрагивает, заметив меня.

— Добрый вечер, ой, добрый день, ой, доброе утро, — вспыхивает Адам.

Потом поднимает голову и осматривает меня. Почему-то все с первого взгляда видят, что я приезжий.

— Мне американо с холодным молоком, — улыбаюсь.

Адам начинает колдовать около кофемашины.

Отсюда, из далекого Южного Города, все происходящее в столицах видится суетным, ненужным, странным, но милым. Вчера вечером наблюдал татарского музыканта, играющего на домбре (или что-то в этом роде). У него не хватало пальцев на руке. Вокруг, нежась в осеннем тепле вечернего Южного Города, стояли последние туристы и местные жители. Музыкант играл что-то фольклорное, и от этого мне казалось, что он играл здесь всегда. И десять лет назад, и сто лет назад, и даже при греках. Сидел в центре агоры, пиликал, приплясывал, а голые греки в белых накидках слезливо вздыхали и спрашивали, почему он не посылает свои стихи в столицу Эсхилу. Музыкант прекращал играть, закуривал (наверняка в древности тоже что-нибудь курили, нельзя писать музыку и стихи и не курить), обводил древних греков печальным взглядом и отвечал, что этому графоману Эсхилу он не отправит даже туалетную бумагу. Древние греки понимающе кивали седыми головами, бросали древнегреческие монеты с изображением Одиссея и Гефеста и медленно шли к своим женам, которые уже приготовили им черноморскую ставриду и барабульку.

Я вспомнил столицу и понял, что по приезде в Южный Город что-то неуловимо изменилось во мне. Мне почему-то стало мучительно жаль всех москвичей, мне стало казаться, что в Москву попадают случайно, возможно, даже насильно, что большинство попавших с удовольствием уедут к морю или в деревни, или в Сибирь, но просто не имеют для этого возможности или сил, или смелости.

Я вдруг представил, что каждое утро мэр Москвы усталый и измученный приходит в свой кабинет и не может понять, что он здесь делает. Мэра уже с утра раздражают москвичи, раздражает погода, ему не хочется руководить, его тянет на дачу в осенний подмосковный лес, на теплую печку, к коту, расстегаям и парному молоку. «Бедный, бедный, мэр», — думал я и никак не мог понять, что же изменилось у меня в душе.

Рассвет в южном городе прекрасен и скоротечен. Я вышел на крыльцо, покурил, покормил кота Басю, который стремительно метнулся к моим ногам, стоило открыть входную дверь. Надо ему купить кошачьего корма, а то он за неделю съел весь запас моих сосисок.

Оделся, пошел по улице Пушкина в кафе купить круассан и выпить кофе. В 07:20 она обычно пустынна, но тут я услышал, что кто-то меня зовет. Дорогу перегородил огромный бритый мужичара.

— А ну иди сюда, — грозно сказал он.

Я оглядел себя с головы до ног. Нащупал в кармане тысячу рублей. К мужичаре идти не хотелось. Как даст по голове кулаком величиной с арбуз, и моя работа будет заказывать мне венок. Но я подошел. Мужичара засопел и вынул из-за пазухи котенка:

— Котенка хочешь?

Я осмотрел улицу Пушкина, по которой в разные стороны шныряли десятки, если не сотни, кошек и котов. Взглянул на мужичару и покачал головой.

— Не хочешь? Жаль.

Мужичара задумался и произнес:

— Тогда давай сигарету.

Дал ему сигарету. Он расплылся.

— Жаль, — говорит, — хороший котенок, смелый, у нас еще пять штук. Бери.

— Нет, — отвечаю, — спасибо, мне на работу.

— Меня Вадик зовут, я тут живу, если котята нужны, заходи.

Попрощался с Вадиком и пошел на работу.

В подвале, куда я захожу после работы выпить стаканчик, стены расписаны греческими мозаиками. Греки собирают виноград, греки поют песни, танцуют. Говорят, раньше были и фривольные эротические работы, но власти предержащие после ряда эксцессов их убрали. Я в вине не разбираюсь, поэтому полностью доверяю барменам. Подошел к барной стойке и говорю:

— Мне вина хорошего, полусладкого.

— Полусладкое хорошим не бывает, — уже удивительно, задумался.

— Тогда коньяка.

— Неправильный ответ, — бармен как-то весело подпрыгивает.

— Не понял, — ну я честно не понял, с какой стати я должен угадывать, что мне пить.

— Если вы хотели полусладкого, то вам нужен портвейн. Сегодня привезли хороший портвейн.

Бармен подмигивает.

— Хорошо, сто пятьдесят грамм.

— Не сто пятьдесят, а двести.

— У меня нет денег на двести.

— Я налью в долг.

Бармен открывает амбарную книгу и записывает на меня долг.

— Закусывать будете?

— Шоколадку.

— Опять неправильный ответ, — мне опять плохо. Чем ему не угодила шоколадка?

— Сыр? Дорблю? — гадаю как могу.

— Нет, оливки и только с косточкой, только с косточкой.

В Южном Городе я нашел книжный магазин моего детства. Не эти помпезные торговые сети Москвы и Питера, с эстрадой, кофейнями и вечерними выступлениями, а просто книжный. Я вошел в просторное светлое помещение и уловил запах книг. Так пахли страницы Майн Рида, Жюля Верна и Луи Буссенара. Теперешние книги так не пахнут. Они все какие-то белые, штампованные, в целлофане и 18+.

В книжном было пустынно. За столом в центре полок с книгами, стоящими до потолка, сидел седоватый старичок, который представился Игнатием. Под его столом сидели полосатый серый кот с зеленым ошейником и белая грязная собачонка без ошейника. Игнатий расположился у плазменного телевизора и переключал каналы.

Я осмотрел полки и охнул.

— Можно потрогать?

— Трогайте, трогайте.

Игнатий радостно вскочил и подбежал ко мне.

— Что читаете?

— Да все понемногу, поэзия, философия, история, проза.

— О-о-о, — протянул Игнатий.

— Чего, о-о-о?

— Читатель, как же вас мало осталось!

— С чего бы?

— Да сейчас все планшеты и планшеты, игрушки, а у нас книги-с.

Игнатий достал с полки «Переулок…» Пятигорского и протянул мне.

— Понимаете? — улыбнувшись спросил он.

— Да редкая книга.

— А то!

— С зарплаты, с зарплаты, — мне было неудобно, но честно, зарплата только завтра.

Я вышел из книжного. Игнатий разочарованно смотрел мне вослед.

— Слушай, Адам, тебе что, пятнадцать лет!

Молодая красивая девушка в белом полупрозрачном плаще за что-то выговаривала Адаму. Она красива той странной южной красотой, когда девушке идут самые неожиданные для северных городов наряды: кожаные штаны в обтяжку, огромные накладные ресницы и неимоверные розовые ногти. Все эти аксессуары так контрастируют с ее бледной кожей.

Мне очень интересно, что такое совершил Адам, что может сделать только пятнадцатилетний.

Я сижу в кафе Адама и подслушиваю их разговор. Я даже оторвался от Льва Шестова «Достоевский и Ницше», хотя с усилием делаю вид, что мне их разговор неинтересен.

Когда мне было пятнадцать лет, я на все знал ответ, ни в чем не сомневался и понимал, что такое хорошо и что такое плохо. Я мог часами раздавать оплеухи литературным классикам и удивлялся их бездарности. Я мог подтянуться двадцать один раз и выбегал сотку из двенадцати секунд.

Прислушался. Оказывается, Адам снял с моста свадебный замок и зачем-то подарил его Лиде (вот этой самой девушке). Девушка возмущается и не может понять, зачем он это сделал. Ведь он разбил чью-то семью. Адам горестно сопит. Потом берет ладошку Лиды и аккуратно ее целует. Лида на мгновение замирает и добреет. Адам обещает вернуть замок на место.

— Грязно тут у вас и мелко и жарко, — сказала мне женщина в солнцезащитных очках и присела на лавочку.

Вид у нее был московский. Московский вид легко отличить. Человек легко одет и у него нет рюкзака, куда можно положить одежду, если вдруг неожиданно потеплеет или похолодает.

— Нет, нет, — ответил я, защищая Южный Город, — у нас чисто и, в отличие от Москвы, люди убирают сами.

— Что, ни одного таджика?

Я люблю таджиков, но дворниками они в Южном Городе не работают.

— Ни одного, — ответил я.

— Дикари, — ответила женщина. — А театры у вас есть?

Я вспомнил наш драматический театр, похожий на корабль, с памятной доской какому-то режиссеру, и обиделся.

— И театры есть, и кинотеатры, и ботанический сад, и цирк!

— Ага, в цирке небось одни макаки!

«Сама ты макака», — подумал я и вежливо ответил:

— Недавно к нам завезли индийских слонов, нильских крокодилов, дрессированных утконосов и австралийских кенгуру!

— И море у вас далеко, вы неправильный Южный Город!

— Да близко море, мы правильный Южный Город!

— И метро у вас нет, и МЦК! — женщина победоносно удалилась.

Я тяжело вздохнул. Метро и МЦК у нас действительно не было. В Москве каждое утро меня сорок пять минут мяли в метро, здесь я хожу до работы десять минут. Мне захотелось догнать женщину-москвичку и объяснить, что она не права. Даже дернулся, но остановился. Я в южном городе после Москвы всего месяц. Может, чего-то еще не понимаю.

В Южном Городе познакомился с соседкой Надеждой. Мы говорили о погоде и кормили котов. Надежда сказала, что погода у них в Южном Городе обманчива и нельзя доверять теплу, также как и южным женщинам, и загадочно посмотрела на меня.

Потом мы с соседкой стали кормить котов. Зовут котов Бася и Помпей. Нрав их открытый и радостный. Бася и Помпей любят бродить по двору от двери к двери и попрошайничать. Я думал-то, что Бася и Помпей приходят только ко мне, но на самом деле день их расписан по минутам. Котам надо обойти с десяток квартир и домохозяйств, чтобы не пропустить ничего интересного.

Потом Надежда взглянула в темнеющее небо, перевела на меня взгляд и спросила:

— А вы не хотите снять и мою квартиру?

Я задумался. С одной стороны, у меня уже есть арендованная квартира, но соседство с Басей и Помпеем было заманчиво.

— Знаете, — ответил я, — у меня уже есть арендованная квартира.

Надежда притихла. Потом снова внимательно посмотрела на меня и произнесла:

— А может, вы расхочете, у меня прекрасная квартира, виноград растет, и кабачки, и евроремонт.

— Нет, все-таки переезд — тягостное дело.

Надежда вздохнула.

— А может, у вас есть жилец?

«Жилец — какое славное слово, — подумал я, — ведь все мы жильцы или нежильцы кто его знает, все в этом мире загадочно и скоротечно, сегодня жилец, завтра нежилец».

Я улыбнулся и грустно покачал головой.

— Хорошо, все равно заходите, — прошептала Надежда и пошла в свой двор. За ней потрусили коты Помпей и Бася.

Сегодня впервые в Южном Городе мне удалось на центральном рынке показать свою необычайную осведомленность. Мне надоела хамса (такое возможно) и я решил купить питерской вяленой корюшки. Когда я сказал: «Мне пять корюшек», — то очередь насторожилась. Стало заметно, что мой поступок вызвал неподдельный интерес у жителей Южного Города. Одна женщина, уже в годах, с той увядающей красотой, сохраняющей определенную прелесть, убрав прядь со своего лица и взглянув мне в глаза, спросила:

— Ой, а что это за рыба?

Я оглядел ряды хамсы, тюльки, ставриды, пеленгаса, кефали и барабульки и почувствовал себя Миклухо-Маклаем. Я осмотрел женщину и произнес:

— Корюшка бывает дальневосточная и питерская.

Свои слова я сопровождал движением руки, то, тыкая в толстую дальневосточную корюшку, то, указывая в мелкую питерскую. Женщина насторожилась. Я продолжил:

— Толстая дальневосточная корюшка идет косяками в Охотском море у побережья Камчатки, ее ловят сейнерами рыбаки и везут в Авачинскую бухту Петропавловска-Камчатского или в бухту Золотого рога Владивостока, где ее сушат или коптят, а потом отправляют в Центральную Россию и Крым.

Очередь замерла. Я парил, как на сцене, я сверкал.

— А жарить ее можно? — перебила меня женщина.

— Жарят обычно питерскую корюшку, — продолжил я, — питерская корюшка меньше, но зато пахнет огурцами.

— Когда выловят, — осторожно вставила продавщица, понюхав свою корюшку.

— Да, когда выловят, — подтвердил я, — когда идет питерская корюшка, то все жители культурной столицы России выходят к Неве выстраиваются от Адмиралтейства до Университета и сачками ловят корюшку. Их не гоняют ни полиция, ни ОМОН, ни губернатор, не Матвиенко.

— Да, — вздохнула женщина и вся очередь.

Продавщица смотрела на меня влюбленно. Похоже, никто эту дорогую корюшку в южном городе не покупал, а тут такая лекция. Когда продавщица мне набирала корюшку, то ласково коснулась моей ладони своими рыбными пальцами. Типа, приходи еще и рассказывай про скумбрию, форель и палтус.

Никак не могу привыкнуть к отношению жителей Южного Города к расстояниям.

— Извините, — спрашиваю я, — где магазин «Братец Братец»?

В магазине «Братец Братец» мне очень нужны южные кроссовки, знаете, на такой толстой подошве, чтобы можно было носить и зимой, и летом. Если подошва тонкая, то летом жарко, а зимой холодно.

Женщина останавливается, раздумывает, потом машет неопределенно рукой и говорит:

— Видите вон ту красную палатку, чуть влево за ней и во дворы.

Я всматриваюсь вдаль. Слово «видите», по московским меркам, говорит, что красная палатка где-то очень далеко, где-то за линией горизонта, надо поднять глаза к небу, потом чуть опустить к земле и на линии горизонта искать красную палатку. Ищу, всматриваюсь, найти не могу. Спрашиваю другого человека. Другой человек спешит. Он быстро бежит по тротуару, ему некогда мне отвечать, он молча берет меня за руку и ведет по Южному Городу. Оказывается, красная палатка в десяти шагах.

Или, например, вам нужен парк героев. Героев очень много, парков героев тоже много, но вам нужен именно этот парк героев. Вы спрашиваете:

— Где парк героев?

— Каких героев? — отвечающий опешил, он явно не ожидал, что в стране еще остались герои.

Я отвечаю:

— Этих героев.

— А-а-а, этих героев, — тянет прохожий.

После долгих раздумий (слышится присвистывание) вам советуют ехать на троллейбусе, очень далеко, два квартала. Страдаю, на всякий случай ищу на карте. Оказывается, парк героев в пятнадцати минутах ходьбы.

Сижу на работе, смотрю в окно. Южная женщина говорит по мобильному телефону. Через час опять смотрю в окно. Та же южная женщина говорит по телефону. Через час смотрю. Говорит. Кто она? С кем говорит? Муж? Любовник? Сын? Какой тариф мобильной связи? Надо придумать новую службу «Позвони нам».

— Алло, — говорит звонящий.

— Алло, — отвечает телефонист (в эпоху искусственного интеллекта это, наверное, робот).

— Вчера в наш универмаг завезли фейхоа, а денег нет, и сыро вокруг стало, ноябрь, а сыро, а должен быть мороз, и сын пишет, что у них там холодно и совсем нет рыжиков, забыл вкус рыжиков, знаете, какие у нас замечательные рыжики, и утки уже собираются в стаи, скоро им лететь на юг, и обещают первый снег, вы любите первый снег?

— Да, да, — медленно и вдумчиво отвечает робот, он важен, у него приятный мурлычущий баритон, если бы робот был оперным певцом, то имел бы несомненный успех у женщин.

— А потом они принесли два отреза отличного крепдешина, и мне стало так легко на сердце, что захотелось петь, и я запела «на дальней станции сойду», а он так посмотрел, что мороз по коже и крылья выросли, и я чувствую, как что-то теплеет у меня чуть ниже пояса, и такой жар по всей коже, словно мне шестнадцать лет.

— О да, о да, — медленно отвечает робот.

— А в небе розовый рассвет, а он пишет, лучше взять «лендкрузер», а я отвечаю, что в море есть медузы и огоньки, и светится все, а он говорит, что на даче лучше вырыть колодец, потому что скважина — дело ненадежное, а мне снятся две белочки, и утром сын принес торт.

— О да, о да, о да, — медленно и эротично отвечает робот.

Через час посмотрел в окно на женщину. Разговаривает по телефону.

В Южном Городе течет река Салгир. Я иду по ее мраморной набережной и цитирую стихи поэта Генриха Сапгира:

Салгир-Сапгир рекой можно назвать с большой натяжкой. Ручеек. Говорят, по весне, когда тает горный снег, ручеек Салгир-Сапгир вздувается, выходит из берегов, и поддавшись буйному стихийному нраву, крушит все, что попадается ему под руку: дома, строения, машины и зеленые насаждения. Обыватели в страхе разбегаются и ждут, когда буйная река Салгир-Сапгир опять превратится в ручеек. Река Салгир Южного Города олицетворяет собой сложный нрав русского человека, существа в общем тихого, но способного на гневный и кровожадный поступок.

Соседка Надежда, осмотрев виноград, свисающий с пластиковых веревок над моим крыльцом, произнесла:

— Надо срезать, когда листья облетят.

— А что, листья облетят? — спросил я.

— Облетят, куда денутся, думаете, здесь не бывает зимы?

— А зачем срезать, больше листьев, больше тени, — я взглянул на почти сухие стебли и свисающие с них гроздья мелкого почти засохшего дикого винограда.

— Так попрет.

— Кто попрет?

— Виноград.

— Так это хорошо.

— Что хорошо? Веревки оборвет.

«Что же здесь творится весной, — подумал я, — все лезет и стремится к солнцу, бушует и прогрессирует».

Я вспомнил папин подмосковный виноград. Чахлый и замученный. Никто его не обрезал, а даже наоборот: закутывал во все теплое. Папа очень гордился своими двумя тонкими подмосковными кустиками.

— А как его обрезать? — спросил я соседку Надежду.

— Я покажу, — ответила Надежда и внимательно посмотрела мне в глаза. — Позовите как-нибудь в выходные, и мы будем вместе обрезать виноград.

Я представил, как соседка берет остро отточенный нож, забирается на стремянку, потом долго выбирает стебель винограда, который надо обрезать, потом делает одно резкое движение, и стебель падает на землю, а я стою рядом с ней, собираю с земли обрезанные стебли винограда, передо мной мелькают ее белые еще крепкие и стройные ноги.

Надежда тяжело вздохнула и ушла в свою квартиру. Я закурил. Сорвал виноградину, обтер и засунул в рот. Сладко, сладко.

Коты Помпей и Бася не пришли на завтрак. Если честно, до этого я считал, что это я им делаю одолжение, что кормлю их утром и вечером, но коты Помпей и Бася показали, что одолжение делают они, съедая мои сосиски. Спросил соседку Надежду, почему не пришли Помпей и Бася.

— Ну вы же их вчера вместе кормили.

— Ну и что?

— Их надо кормить по отдельности, чтобы они не ревновали друг к другу.

О блин, эти южные попрошайки еще и с характером. Я должен быть тонким психологом, чтобы кормить этих попрошаек Басю и Помпея.

Сегодня в Южном Городе утром шел дождь. «Вот, — подумал я, — и в Южном Городе бывает дождь», — и улыбнулся. Если честно, я только сегодня понял радость таксиста, который в июне вез меня в санаторий. Я жаждал жары, огненных лучей, теплого моря, а он с каким-то восторгом и трепетом рассказывал мне о том, что май был дождливым, и июнь, по всем прогнозам, обещает быть дождливым, и значит, будут персики, инжир и айва.

Я здесь уже почти месяц, и это первый дождь. Ну как дождь. Морось. Я даже зонта не взял, надел кепку. Пока дошел до работы, даже не промок.

Веду войну с чем-то неведомым. Коты почему-то любят, когда сухой корм лежит в тарелочке. Я сначала положил корм в фарфоровое блюдечко. Блюдечко на следующий день исчезло. Тогда я вырезал котам миску из пластиковой бутылки. На следующий день миска из пластиковой бутылки исчезла, но вернулось блюдечко. От греха подальше я вернул блюдечко хозяина квартиры в шкаф. Вырезал новое пластиковое блюдечко для котов. Продержалось двое суток. Я даже обрадовался. Но сегодня и оно исчезло. Шаманизм. Здесь живут духи южного города, они не любят пластиковые миски, но возвращают фарфоровые блюдечки. Может, поднести духам Южного Города подношение. Пиво, раки, копченая красная кета, черная икра и собольи шубы. Мне сказали, что, возможно, коты не доедают «Фрискас», и кто-то носит его остатки своим кошкам, забывая вернуть миску.

Завтра ночью обещают мороз. –2°! Надо проверить, каково это — мороз в Южном Городе. При минус двух встанет транспорт, детей не пустят в школы, интеллигенция Южного Города получит цингу и обморожения!

Ничего не могу поделать с собой. В Южном Городе я просыпаюсь за час до будильника. И здесь, и в Москве будильник стоит у меня на семь часов утра. В Москве я всегда с ужасом ждал дребезжащего мучительного сигнала будильника, чтобы резким движением его отключить. Потом еще полчаса лежал в постели до того предельного времени, когда не встать уже нельзя, иначе опоздаешь на работу.

Здесь же неведомая сила подкидывает меня в шесть часов, я открываю глаза еще в темноте, иду чистить зубы, разминаю тело, а потом выхожу на крыльцо покормить кота.

Не знаю, что с котом делать. Кот Бася, по-моему, решил, что теперь я его хозяин. По крайней мере, если раньше он просто ел и уходил по своим делам, то теперь спит возле двери. Может, взять его в дом? Все как в той смешной картинке про кота: «Хочешь стать моим хозяином?».

Если в конце прошлой недели ходил на работу по мощеным пешеходным улицам и находил в этом свою прелесть, то в субботу свернул на проспект, наполненный гудящим транспортом, что напомнило мне Москву. Обнаружил под боком у себя недорогое кафе, которое работает с семи утра. Очень удобно, если встаешь как идиот в шесть. Сегодня уже в семь был в этом кафе. Заказал американо и пирожок с капустой.

В Южном Городе наступила осень. Местные жители, закутанные в теплые одежды, еще две недели назад говорили мне, чтобы я не ходил в майке, хоть на улице было и плюс двадцать два, но я их не слушал. Оказывается, они знают что-то очень важное о своем городе, потому что сегодня я получил насморк и болит горло. О боги! Насморк в Южном Городе. Во всем этом есть какая-то насмешка для северного человека, который снимает с себя одежду при первых лучах теплого солнца. Но в конце октября нельзя верить солнцу, особенно на юге.

— Хорошо бы сейчас шашлыки сделать, — сказал я Платону и оглядел двор пятиэтажек и уходящий в даль проспект.

Двухэтажный дом Платона с соткой земли стоял в центре этого двора южного города, и в Москве я бы жарить шашлыки не решился. Платон улыбнулся:

— Пойдем.

Он завел меня в квартиру, открыл какую-то узенькую незаметную дверь в подвал, и мы стали спускаться по винтовой лестнице. Спускались мы долго, а когда добрались до дна, то мне открылась просторная каменная комната, вырубленная в скальной породе.

Я присвистнул:

— Ничего себе.

— Только никому не говори.

— Ты что, к ядерной войне готовился?

— Ну а что, работа у меня теперь не морская, сидячая, с платами и схемами, придешь вечером, возьмешь лом и долбишь, думал погреб сделать, а потом майдан начался, за детей страшно, ну я пять лет и долбил.

Я осмотрел тусклую комнату. Под потолком зияло еле заметное оконце, похожее на бойницу, в углу стояли баклажки с пресной водой, громоздился ряд консервов, на стене висел автомат Калашникова, вверх уходила вентиляционная труба, в центре стояли диван и мангал.

Платон показал рукой на мангал и произнес:

— Бери-ка.

Мы взяли мангал и вынесли во двор.

— Баранину лучше брать у татар. Ты знаешь, где сидят татары?

— Знаю, — сказал я, взял деньги и пошел на центральный рынок…

Любимая, я помню, мы летели на Родос, и ты вместо завтрака в самолете купила лотерейный билет за два евро. Красивый статный грек-стюарт так близко наклонился к твоему лицу, показывая лотерейные билеты, что я заревновал.

— Зачем тебе лотерейка, — сказал я, — давай я лучше куплю тебе гамбургер за десять евро.

Но ты отказалась. Ты предпочла мифический дом на берегу Эгейского моря за два евро вполне конкретному гамбургеру за десять евро. А потом, уже в России, я все хотел спросить тебя, как поживает лотерейка, может, ты что-то выиграла, например, дом на берегу Эгейского моря, но все забывал. Может, у тебя теперь есть и дом, и гамбургер, но ты просто скрываешь это от меня.

Эх, дом на берегу Эгейского моря. Зачем тебе он, если теперь мы можем жить в Южном Городе и каждые выходные бродить по берегу Черного моря. Разве тебе не нравится Черное море? Разве море имеет национальность и территориальные границы? Море было всегда, еще до людей. Еще до войны. Мы умрем, а оно будет шипеть и трепыхаться. Ах да, я забыл, санкции, санкции.

Сижу около ломбарда «Капитал» с барельефом Карла Маркса, пью кофе у Адама и жую шоколадный круассан. На крыльце ломбарда появляется двухметровый здоровенный бритый Вадик с щенком под мышкой. Он резко открывает скрипучую дверь, входит в ломбард и ставит щенка на стойку перед оценщиком. Так как дверь остается открытой, то мне хорошо слышен разговор двухметрового Вадика и оценщика.

— Это что? — брезгливо спрашивает оценщик и пытается согнать блохастого щенка со стойки.

— Это Багратион, — радостно сообщает Вадик.

— Вижу, что не Кутузов.

Оценщик сгоняет щенка со стойки, но щенок не уходит.

— Всего тысяча рублей.

— За что?

— За Багратиона.

— Мы принимаем только золото.

В помещении жарко, оценщик достает платок и вытирает пот со лба.

— Это не щенок, а золото, — начинает Вадик расхваливать щенка, — он не гадит, спит на подстилке, ест все, даже арбузные корки и мармелад, спит с детьми и охраняет все подряд, настоящая порода!

— Да, знатный охранник, — оценщик скептически осматривает тощего щенка.

Щенок начинает лизать ему руку. Оценщик в страхе одергивает ладонь:

— Но мы принимаем только золото!

— Хорошо, семьсот рублей.

— Только золото!

— Пятьсот.

— Я сейчас вызову Росгвардию!

— О! Он может пригодиться Росгвардии! Триста рублей!

Щенок встает в позу, подразумевающую отправление малой нужды на стойке оценщика.

— Пошел вон! То ворованного осла приведут из зоопарка, то черепаху из ботанического сада, то щенка.

Оценщик свирепеет и жмет тревожную кнопку. Вадик забирает Багратиона и выходит из ломбарда. Зевает, осматривает улицу Карла Маркса, видит меня и кричит:

— Привет, Славик!

— Привет, — говорю.

— Багратиона хочешь, всего сто рублей?

— Вадик, мне не нужен ни Багратион, ни Наполеон, ни император Александр, а сто рублей я тебе так дам.

— Я что попрошайка, у меня ИП!

В Южном Городе у всех ИП. Дома оформлены на ИП, квартиры оформлены на ИП, бабуля, продающая семечки на набережной реки Сапгир, гордо сжимает табличку «ИП Трафельдюк И. А.».

— Ну как хочешь.

— Ладно, давай, завтра верну.

Достаю сто рублей и даю Вадику. Вадик отпускает Наполеона на землю, дает ему ногой легкий поджопник и бредет во дворы.

В книжном магазине Южного Города я купил Льва Шестова всего за двести рублей. Купил, сел на лавочке прямо на местном Арбате, пью пиво и читаю «Достоевского и Ницше». Молодежь не обращает внимания и проходит мимо. Женщины постарше заинтересованно смотрят, но тоже проходят мимо.

Ближе к обеду, когда я подкрепился порцией говяжье-свиных пельменей в столовой «Советская», увешанной плакатами из коммунистического детства («Алкоголь — зло», «Табак — яд») и снова занял лавочку, из палеонтологического музея, расположенного на противоположной стороне улицы, вышла миловидная женщина неопределенного возраста в розовом полупрозрачном платье и решительно направилась ко мне. За женщиной семенил кот с зеленым ошейником.

Жарило солнце. Был день милиции, 10 ноября, температура воздуха в Южном Городе доходила до двадцати двух градусов тепла. Женщина подошла ко мне, взяла у меня из рук Шестова, поднесла название книги к подслеповатым глазам, прочла название, вернула мне книгу и произнесла (кот женщины стал тереться о мои ноги):

— Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, — и ладошку мою берет, и в глаза заглядывает (кот продолжает тереться о мои ноги).

— Женщина, — говорю, — мы, вообще-то, с вами на брудершафт не пили, что вы мне тыкаете?

А она дальше:

— Пьеро, вы изящный. Пьеро, вы прелестный, — и руку мою прижимает к своей груди.

— Женщина, — говорю, — вам плохо, может, скорую вызвать?

— Нет, — отвечает женщина в розовом платье, — мне хорошо, очень хорошо.

И продолжает (а кот все так и трется о мои ноги):

— Слава тебе, безысходная боль! Умер вчера сероглазый король!

— У вас что, кто-то умер, соболезную, — говорю. — Хотите, я вам мороженое куплю?

— Вот же ж бестолочь, — шепчет женщина: — Я — маленькая поэтесса с огромным бантом!

Тут меня и опрокинуло. С детства стихов боюсь. Убрал я руку с ее груди, забрал Шестова, отодвинул кота и побрел домой.

Опять пошел в подвал. Ну тянет меня туда, люблю посидеть в тишине. Меня уже узнают:

— Портвейн? — спрашивает бармен Игорь.

— Нет, сегодня сухого красного.

— Какого?

— Самого лучшего.

— А вы потянете?

— Сколько?

— Четыреста рублей двести грамм.

— Наливайте. А что за вино?

— Не скажу.

— Почему?

— Потом скажу, когда выпьете.

Сижу, потягиваю неизвестное вино, читаю Розанова, подходит бармен Игорь.

— Ну как вам?

— Ну я еще не допил, читаю, видите.

— То есть вы с глотка не можете сказать, как вам вино?

— Не могу. А как называется?

— Не скажу, раз вы не можете с глотка сказать, как вам вино, то, значит, вам все равно, что пить.

Уходит обиженный. Профессиональная гордость.

Так как я городской житель, привыкший к благам цивилизации, а снимаю почти частный дом на земле, то у меня с хозяином происходят странные диалоги.

«Пропала горячая вода», — в ужасе пишу я в ватсап в десять вечера.

«Проверь тягу», — меланхолично отвечает хозяин.

«Что такое тяга?» — спрашиваю я.

«Сунь в дымоход горящую газетку», — меланхолично отвечает хозяин.

«Что такое дымоход?» — в ужасе пишу я.

«Труба», — спокойно отвечает хозяин.

«Где она?» — спрашиваю я.

«На крыше», — через десять минут пишет хозяин.

«Я упаду с крыши».

«Там есть вытяжка, сунь в нее».

«Приезжайте, я умру без горячей воды».

«Я за городом, могу только завтра вечером».

«Я умру».

«Сунь горящую газету в дымоход, конденсат прогорит, и появится тяга».

«Я умру».

«Я могу завтра».

Хозяин исчезает. Я полчаса ищу заслонку, полчаса открываю ее без пассатижей, палю газету. Тяга появляется, горячая вода течет.

«Я починил», — радостно в двенадцать ночи пишу хозяину.

«Ты молодец», — в два ночи приходит ответ.

Наверное, хозяин пошел ночью что-нибудь пожевать к холодильнику.

У центрального рынка поет певец, у него на руках нет пальцев. Он поет без микрофона, а музыка играет из колонок. Наверное, ему кто-то каждое утро приносит колонки. У него три репертуара и три группы слушателей.

Для одних он поет срывающимся голосом южные песни типа «Едем, едем в соседнее село на дискотеку», «Черные глаза» или что-то совсем мне неизвестное. Иногда он поет, кажется, на татарском, но я в языках не силен, может, это не татарский. Вторую группу составляют украинские песни или просто русские народные песни: «Хасбулат удалой», «Ихали козаки с ярмарки до Дону», «Несе Галю воду». Собираются свои поклонники, кидают монетки, сторублевки. Третья группа — это мои песни.

Когда человек запел «Человек и кошка плачут у окошка», я тоже всплакнул и дал ему пятьдесят рублей. Потом он еще пел «А снег идет, а снег идет» (на улице было плюс двенадцать) и еще «Я свободен, словно птица в вышине». Вот это вот «Я свободен» меня и подкосило. Шел в ателье подшивать джинсы, а сел на лавочку и стал слушать певца. Певец без пальцев, низенький и курчавый, был свободен, он разводил в разные стороны руки и обнимал все пространство, он, мне кажется, летел и был свободен.

Я курил на лавочке и слушал его, потом певец устал петь, сел рядом со мной, обхватил двумя ладонями бутылку воды и стал жадно пить. Я хотел сначала спросить, как он потерял пальцы, потом сказать, что у него талант, но в итоге просто промолчал. Мне, кажется, певец был очень рад, что я ему ничего не сказал, потому что, наверное, уже устал всем рассказывать, как он потерял пальцы. Здесь же есть горы, есть снег, там морозы. Может, мороз, не хочется думать о лихих девяностых.

Я долго искал здесь столовую. Сначала мне показали культовый ресторан с бизнес-ланчем за двести пятьдесят шесть рублей и североамериканским джазом. Мне все понравилось: полутемные портьеры, мягкие диваны, татуированные официанты, полумрак, интим, сцена, обслуживание, но что-то жгло меня. Какое-то все чужое, не мое. Потом я нашел белорусское кафе. Спокойно, тихо, сытно. Драники, уха из карасей, жареные кабачки, почки, печень, молодой картофель с укропом, тертая морковь, но все равно не то. Слишком правильно, слишком услужливо.

Потом я сменил две пиццерии, сушишницу и три офисных столовых, пока, проходя по незаметной улочке городка, не приметил невзрачную пельменную. Она так и называлась «Советская». Чистое стеклянное помещение, белая плитка, стоячие столы, солонки, горчица, перец, плакаты из моего детства чуть ли не про XXVII съезд КПСС, небольшая очередь, стол для грязной посуды, чуть-чуть грубости. Из современного — жидкокристаллический экран, на котором идет «Кавказская пленница». Я стоял в центре, озирался на работяг, милиционеров, мелких служащих и вдруг понял, что я дома. Просто вот такой у меня дом.

Вчера пришел сюда и на обед попросил вареники с капустой. Поел. Приятные. Но один вареник оказался с другой начинкой (смесь картошки и жареного лука) и был намного вкуснее вареников с капустой. Сегодня решил взять именно эти, вкусные. В меню было всего два вида вареников: с картошкой и с капустой. Подумал, что вкусные — это с картошкой. Взял — не те. И даже более того, в них я тоже обнаружил один вареник другого вкуса: смесь риса и яйца.

И тут я вспомнил детство. Мама всегда делала во всей партии вареников один счастливый. Ну как счастливый. В него вставляли стручок обжигающего красного перца. Все об этом знали, и когда за большим столом с гостями ели вареники, то внимательно наблюдали друг за другом. Если кто-то начинал корчиться от ужаса, значит, ему привалило «счастье». Такие игры продолжались долго, пока счастливый вареник с красным обжигающим перцем не достался мне. Я был мал. Все ругались. Особенно бабушка и дедушка. После этого в счастливый вареник стали добавлять вишневое варенье без косточек. Но сами понимаете, эффект не тот. Перчик пропал.

Нынешняя моя жизнь в Южном Городе особенна тем, что я стал много читать, и привлекают меня не большие и толстые романы, а рассказы или стихи. Я всегда думал, что преимущество Москвы в том, что по пути домой в метро ты можешь погрузиться в чтение, но почему-то в столице это не уходило дальше «Фейсбука». Все остальное, что попадало мне в руки, обычно складировалось в виде книжных башен, откуда я иногда нехотя доставал ту или иную подаренную мне пыльную книгу. Здесь же, когда свободные вечера удлинились в три раза, а телевизионных каналов ввиду особенности моего проживания почти нет, я обложил себя бумажными книгами, купленными по дешевке в ближайших магазинах (меня уже узнают продавцы).

Книги валяются у меня возле компьютера, на холодильнике, на лестнице, ведущей на второй этаж, я читаю их во время еды, как в детстве, и даже заглядываю в них, когда принимаю ванну. Я выучил два стиха двух современных поэтов и запомнил абзац из одного рассказа молодого неизвестного автора. Видя мое странное для этих мест увлечение (до меня у него жили строители), хозяин добреет взглядом, несмотря на встречающуюся пустую тару из-под южного пива и ошметки вяленых бычков и копченой черноморской ставриды.

Читаю одновременно несколько книг. Вот сейчас это Хармс, Ходасевич и Одоевцева. Получается какая-то ерунда. На берегах Невы, ногу на ногу заложив, Велимир сидит, а вокруг как будто музыка.

Сегодня у меня очень тяжелый день. Мне все время стыдно и страшно. Я ушел на работу и не покормил кота Басю. Я вышел, как обычно, в семь утра на крыльцо покурить, но его не было на месте. Обычно Бася всегда приходит в семь, и я ему сыплю «Фрискас» и меняю воду. Сегодня его не было.

Я оглядел двор. Выкурил сигарету, затушил бычок и бросил его в пепельницу. Еще раз оглядел двор. Баси нигде не было. Я мог бы просто насыпать корм в пустую миску, но почему-то сказал: «Черт с тобой», — и пошел в дом (важно! когда человек сыпет корм в миску, кот должен тереться о ноги). Оделся, закрыл дверь, закрыл калитку, и тут Бася откуда-то вынырнул. Я долго смотрел на кота. С одной стороны, я понимал, что покормить его надо, а с другой стороны, открывать калитку, дом и расшнуровывать ботинки мне не хотелось. В конце концов плюнул на все и пошел на работу. Типа, надо проучить кота, пусть, мол, приходит в семь, а не в семь двадцать. В итоге проучил себя. Весь день стыдно и тяжело на сердце.

Пришел вечером, покормил. За это утром кот Бася, мелкий, жалкий и плюгавенький, пока я курил, притащил мне серого мертвого голубя.

Сижу, смотрю на Басю и мертвого голубя и спрашиваю:

— Ты зачем мне мертвого голубя притащил?

Молчит.

— Мне что теперь с ним делать? — спрашиваю.

Молчит.

— Вон, — говорю, — все крыльцо забрызгал.

Молчит, под ногами крутится.

— Ты что, теперь «Фрискас» не будешь?

Бася удивился и сказал:

— Мяу.

Вот и понимай его.

У меня сосед, автослесарь, Теодор Рузвельтович, огромный двухметровый мужик.

И вот сижу я вчера на крыльце, курю «Галуас», читаю Лосева «От Гомера до Прокла», погода в южном городе плюс пятнадцать градусов, кот Бася лежит за калиткой, никого не трогает, лижет себе хвост, кот Помпей сидит на подоконнике и жмурится на солнце.

И вот, значит, сижу я, курю, читаю, и тут выходит на крыльцо Теодор Рузвельтович и спокойным таким тихим голосом, поглядывая на Басю и Помпея, говорит:

— Вы, Вячеслав Анатольевич, хоть и хороший человек, но ваши коты справляют малую и большую нужду на моем огороде.

Я окинул взором пустой огород Теодора Рузвельтовича. Это было просто полотно вспаханной земли. Нет, летом там растут помидоры, дыни, виноград, кабачки, но в декабре кошки никак не могли помешать Теодору Рузвельтовичу, тем более, я всегда считал, что естественные удобрения очень полезны растениям.

— Уважаемый Теодор Рузвельтович, — ответил я, — во-первых, это коты не мои, а общие, а во-вторых, при чем здесь я?

— Ну это вы же их подкармливаете.

Теодор Рузвельтович насупился и с высоты двухметрового роста недобро посмотрел на меня.

— А как прикажете им жить, — воскликнул я, — они хотят есть!

Коты Помпей и Бася подняли головы и кивнули мне.

— Не могли бы вы кормить их возле помойки, а не у крыльца, их выделения дурно влияют на мое обширное семейство, — и ушел в дом, громыхнув входной дверью.

Я захлопнул Лосева, посмотрел на котов Помпея и Басю и загрустил. Кормить у помойки мне их не хотелось, но ссора с двухметровым автослесарем Теодором Рузвельтовичем не входила в мои планы.

Пошел спать. Буду думать. Может, в дом их взять.

Соседка Надежда постоянно метет двор. Я часто вижу, как она машет метлой, собирает опавшие листья, курит на лавочке. Зачем-то стал жаловаться ей на газовый котел, что барахлит, то есть тепло, то нет, и вода горячая пропадает.

— Вот, — говорю, — мороз ударит, и я замерзну и умру.

— Какой мороз? — спросила Надежда.

— Сильный, — говорю, — зима скоро.

— Это и есть зима, — печально ответила соседка Надежда.

Я осмотрел двор. Половина деревьев стояла зеленая, часть без листьев, часть желтая. Термометр утром показывал +7°, а днем +18°.

— Это и есть зима? — переспросил я.

— Да, в Южном Городе — это зима.

Надежда потеплее запахнула пуховик, дул несильный, но прохладный ветерок, Надежда зябла.

— А снег? — спросил я.

— Что такое снег? — удивилась Надежда.

— Белый, холодный, как пиво.

— Снега нет, я слышала, что он бывает, но его нет.

— А Дед Мороз, Снегурка, елки, шарики?

— К чему вам шарики?

— Ну надо, должно.

— В Южном Городе никто никому не должен, — улыбнулась Надежда. — А котел вам починят, да и не нужен он, так, баловство.

— А горячая вода?

— Починят.

Надежда грустно пошла к своей квартире, а я смотрел ей вослед. Фигурка у нее была худенькая и печальная.

В Южном Городе наступила зима. Ну как зима, календарная, но мне все равно грустно и одиноко.

Пишу ей в Москву:

«Прилетай».

«Не могу», — отвечает она.

«Мне грустно», — пишу.

«Еду в Питер, — отвечает она, — мороз, снег, сосули, поребрики».

Я представил Питер. Весь набор штампов: Эрмитаж, Петергоф, Павловский дворец, Невский, Литейный, здание биржи, львов, Гатчину, Адмиралтейство. На большее моей фантазии не хватило. Стало еще грустнее.

«Мне стало еще грустнее», — пишу.

«Грусть — лирическое чувство, полезное для человека, — отвечает она. — Купи ставриды и тараньки».

«Зачем мне ставрида и таранька без пива?»

«Пиво вредно», — пишет она.

«Согласен», — отвечаю и иду за пивом и таранькой.

Почти первое декабря. +12°. Дождь.

С утра был туман. Белое марево обволакивало дома и людей, здания и церкви стояли в молоке, лучи солнца тонули в ледяной хмари. Сначала я подумал, что это смог, такой обычный для Москвы, откуда я приехал. Но потом пригляделся, принюхался и понял, что это не смог. Я вытянул руку, растопырил пальцы, и мне вдруг стало казаться, что я не вижу свои пальцы, хотя хорошо их видел.

Мне вдруг представилось, что в море в этой простыне болтаются шаланды полные бычков, хамсы и барабульки. Они ждут, когда туман развеется и можно будет войти в бухту с уловом, минуя коварные рифы. Но тут слово «рифы» вывело меня из мечтательного состояния. Рифов здесь нет. Рифы в Юго-Восточной Азии. Там же находятся тигровые креветки и кровожадные пираты. А тут таранька и хамса. Но мне все равно не хотелось избавляться от этого слова. Прилипло ко мне слово «рифы».

Не знаю, есть ли здесь рыбаки. Наверняка есть. Ведь кто-то все это ловит. Рыбы все меньше, рыбаков все меньше. Скоро рыбу будут клонировать и малосольную клонированную рыбу подавать на стол. Никто не отличит. Так провозгласим тост, и вслед за рюмкой водки в рот летит клонированная хамса. Да туман, туман. Совсем странные мысли.

Сегодня приходил в гости Платон. Мы часто встречались здесь, но в гостях он был впервые. Осмотрев сотку земли за изгородью, кота Басю, дикий виноград и крыльцо, выложенное плиткой, к которому ведут круговые ступени, он сказал, что мне надо ставить театральную постановку. Крыльцо — это сцена, на сотке земли надо расположить скамейки и устроить театральное действо.

Потом мы попили чай с зефиром, и Платон ушел, а я весь вечер вместо просмотра футбольной Лиги чемпионов думаю, какие пьесы надо поставить. Безусловно, они должны быть древнегреческими. Смешно на берегу Черного моря ставить Марка Захарова или Шекспира, когда есть Эсхил, Софокл и Еврипид. Стал изучать древнегреческий репертуар. Везде какой-то трэш. То царь отцеубийца и кровосмеситель, то войну остановят с помощью женской сексуальной забастовки, то мама замочит мужа и своих детей, да еще Зевс норовит выскочить и устроить всем головомойку. В общем, сплошное «я пил вино из черепа отца».

После ознакомления меня посетила грусть, а театра хотелось. Я вышел на крыльцо-сцену, вынес пластиковый стул и сел курить, но тут полил крупный теплый дождь. Соседка Надежда сказала, что теперь он будет идти всю зиму, то есть два месяца. Я сидел под дождем, курил и думал, что за такую дождливую зиму можно как раз написать трагедию с элементами фарса и поставить ее на театральных подмостках Южного Города.

Никогда не любил джаз, точнее, я просто равнодушен к музыке. В Москве Г. В. почти всегда мне ставил джаз, но я скорее терпел, чем слушал. Джаз — это письмо без сюжета. Писал, писал, выдумал главного героя и антагониста, слепил конфликт, придумал два сюжетных поворота, десяток завязок и одну устрашающую развязку, но вдруг захотел написать о чем-то совсем другом. Плюнул на главного героя, убил на первой странице антагониста, сделал семь завязок и все бросил, стал вдруг писать о голубях.

Голуби в Южном Городе большие и толстые. Наверное, Южный Город дает им возможность питаться всякой ерундой и не испытывать чувство голода и потребности в человеке. Вчера сел на лавочку около кафе «Советское» и ко мне прилетела стая голубей, но потом, убедившись, что я им ничего не дам, голуби неожиданно всей стаей вспорхнули и, как бомбардировщики, полетели над моей головой, а один голубь задел меня крылом, и я вдруг понял, что у меня здесь уже какие-то совсем региональные чувства. Москва видится сосредоточием. Сосредоточие чего?

Сегодня пришел с работы и поставил в «Ютубе» джаз, как это любит Г. В., и слушал почти три часа. Южный город дает возможность делать и совершать то, что я бы никогда не сделал в Москве. Решил написать письмо Лене. Писал, писал и написал.

Сижу в кафе Южного Города и ем жареную барабульку. Тепло, тихо, улица Пушкина, вечер, дети играют в волейбол, звучит легкая музыка. Подходит двухметровый Вадим и, уставившись на мой субботний ужин, говорит:

— Барабульку ешь?

— Да, — говорю, — вкусная у вас здесь барабулька.

— Небось сетями выловлена, — отвечает Вадим.

Я тыкаю вилкой в ближайшую барабульку:

— А какая разница?

— Чтобы поймать настоящую барабульку, нужен не сейнер, — Вадим берет одну мою барабульку за хвост и отправляет себе в рот.

Удивляюсь:

— А кто?

— Надо спуститься с аквалангом на дно Черного моря, — продолжает Вадим.

— И что?

— Там, на дне, целые поля зарывшейся в песок спящей барабульки, когда увидишь барабульку, главное не спугнуть косяк, иначе он взметнется на поверхность и умчится.

— И что же надо делать?

— Надо незаметно приблизиться к краю косяка, достать желтый сачок под цвет песка и аккуратно, не будя косяка, по одной доставать из песка спящую барабульку и складывать в карман.

— А когда карман наполнится?

Вадим берет у меня из тарелки вторую барабульку:

— А когда карман наполнится, можно стрелять из подводного ружья. Тогда косяк проснется и умчится вглубь Черного моря.

— Красота, — говорю задумчиво. — Пиво хочешь?

Вадим гордо мотает головой и удаляется по улице Пушкина в сторону улицы Карла Маркса. Я дожевываю оставшуюся барабульку, отправляя головы под стол кошкам. Тихо, весело и тепло.

По улице Горького бежит подросток, бежит быстро. Уже стемнело, но свет фонарей тусклый, поэтому подросток запросто может споткнуться и упасть.

Подросток кричит:

— Он не горит, Лида, он не горит!

Девочка Лида, которая наверняка живет на улице «Южной» Южного Города, быстро уходит от подростка. Вдруг она останавливается, оборачивается и с какой-то внутренней мольбой шепчет:

— Не подходи, Адам, не подходи.

Я присмотрелся и узнал в подростке кофейщика Адама, у которого я каждое утро покупаю американо. Если до этого момента я думал, что Адам дал Лиде фонарик, чтобы она могла спокойно дойти до своего дома по не освещаемым дворам, то теперь я в недоумении. Может, Лида уходит к другому подростку. Влюбленный Адам бежит за Лидой и кричит, что у его соперника холодная и пустая душа, она не горит, не греет и не принесет счастья южной теплолюбивой девочке Лиде. Я прихлебываю кофе с молоком и курю «Галуас». Мне интересно, чем все закончится.

Адам, увидев реакцию Лиды, остановился в метре от нее. Адам хипстер, у него огромная черная борода, хвостик и роскошные усы. Наверняка он сердцеед. По нему сохнут все девочки Южного Города. Адам что-то держит в руке.

Теперь я уже думаю, что Лида, чтобы избавиться от назойливого поклонника Адама, что-то подарила ему и это что-то не горит. «Какая-нибудь безделушка, — думаю, — сердце на светодиоде или медвежонок».

Рядом огоньками цветет цирк. Возле него ходят зазывалы, сообщая что сегодня последнее представление в сезоне заезжей труппы. В Южном Городе нет своей труппы.

Из подвального кабачка выходят вечерние посетители, едва стоя на ногах после выпитого на розлив портвейна, который здесь не хуже португальского. Пока я их разглядывал, Адам встал перед Лидой на одно колено и дает то, что не горит. Лида разворачивается и молча уходит. Я так и не узнал, что у них не горело. Мне хочется подойти к Адаму и спросить, что у них там не горело, но мне лень, потому что тепло и хорошо.

Сегодня чудовищный день. Я обидел буфетчицу Нину из кафе «Советское». Я там всегда обедаю в двенадцать часов дня, но сегодня сумел вырваться только к 16:00.

Я, как обычно, вошел в зал, снял кепку, повесил на вешалку пальто, взял поднос и подошел к раздаче. Нина, пышная, сдобная, мягкая, стояла напротив меня в белоснежных халате и колпаке, источая аромат духов «Ландыш серебристый», и вертела в красных ладонях блестящий половник, посверкивая золотым зубом, в ожидании, когда я, как обычно, закажу оливье с сырокопченой ветчиной, уху из норвежской форели по-царски с лимоном и оливками, кисель ягодный и свино-говяжьи пельмени с жареным луком и сметаной.

Я уже хотел все это заказать и даже взял оливье из холодильника, наклонившись, как попрошайка, но тут я увидел на стене плакат, на котором было написано, что после 16 часов можно заказать комплекс из салата, супа и пельменей всего за 166 рублей.

Сумма в 166 рублей манила. Обычно я плачу 350. Я постоял, подумал, почесал затылок. Мое отражение в зеркальной витрине выражало смесь сомнения, жадности и восторга. Я подумал, кашлянул и произнес:

— Ниночка, мне, пожалуй, комплекс.

Нина вздрогнула пышной массой. На ее лице промелькнуло легкое презрение, потом презрение переросло в разочарование. Холод опустился на ее чело. Веки отяжелели. Еле сдерживаясь (надо полагать, она сама варила уху по-царски, стругала оливье и лепила пельмени) Нина произнесла:

— Что ж, Вячеслав Анатольевич, вот вам квашеная капуста, суп из чечевицы и тефтели с гречкой.

Нина смотрела на меня как на сумасшедшего. Комплекс собирала нехотя, придурковато посмеиваясь. В ее глазах я пал ниже плинтуса. Я был смущен, я быстро расплатился и ушел в самый дальний угол кафе «Советское».

Капуста была хорошая, чечевица свежая, гречка отменная, но, когда я все проглотил, надел пальто и кепку, вышел на улицу и закурил, я испытывал чувство стыда перед доброй и трудолюбивой Ниной.

Если пройти вглубь от кинотеатра «Украина» до гранитной набережной реки Салгир южного города, то на мосту вы встретите старушку, торгующую семечками в полиэтиленовых пакетах. Даже если вы не купите у нее жареных семечек, то она все равно пожелает вам хорошего дня. Я в ответ всегда желаю ей хорошей торговли. Видимо, семечки на набережной реки Салгир имеют такую же ценность, как попкорн в московских кинотеатрах. Сидишь на деревянных скамеечках, глядишь на уток, плавающих в мутных водах реки Салгир, и философски отправляешь кожуру от жареных семечек под ноги вселенной. Вселенная тяжело вздыхает, но для нее любое философское проявление в человеке намного ценнее чистоты. Тем более, надо полагать, что если не осмысливать философски вселенную, то дворникам южного города будет нечем заниматься и их уволит администрация ввиду отсутствия объекта работы.

Из не происходящего надо всегда найти происходящее. Например, вы идете на работу. Ваш маршрут обычен. Вы выходите из дома в 7:30, заходите в кафе «Советское», покупаете круассан с шоколадом и американо, поглощаете все это ровно десять минут. Потом идете по проспекту Кирова ровно до кинотеатра «Украина», там ныряете в переход и оказываетесь на улице Петропавловской, проходя мимо парочки соборов, чтобы ровно в 8:00 очутиться на рабочем месте. Если бы вы были в Москве, а не в Южном Городе, то прибавили троллейбус до метро пятнадцать минут, сорок минут в метро и маршрутка от Марьино до офиса десять минут.

Такая обыденность дает вам право считать, что взмах ресницы встреченной вами девушки — это событие. Но в принципе событием может послужить просто дурное расположение духа (то есть причина внутренняя, не имеющая внешней ценности), о чем, безусловно, стоит написать.

Встретил Вадика на улице Самодиша. Он шел с центрального рынка и нес в пакете полтора литра парного молока, банку сметаны и домашний творог. Встали, поздоровались.

— Привет, — говорю, — Вадик.

— Здорово, Славик, — отвечает.

На улице ветер, холодно, зима.

— Зима наступила, — говорю и смотрю на Вадика грустно.

— Зимы не будет, — Вадик улыбается.

— Почему? — мне уже интересно.

— Потому что в 2014 году ось Земли сместилась на четырнадцать градусов и в южном городе стали субтропики. Был континентальный климат, а стал субтропический.

Я всегда верю Вадику и сейчас верю.

— Вот раньше мы зимой мерзли, — продолжает Вадик, — а сейчас нет. Раньше летом было тридцать, а сейчас и до шестидесяти доходит.

— До шестидесяти? — переспрашиваю я.

— До шестидесяти, — кивает Вадик.

Мне страшно:

— И что делать?

— Ну что, прошлое лето, когда было шестьдесят, я покупал три бутылки пива из морозильника в ларьке, садился в трусах на скамейку и одно пиво пил, а две бутылки лил себе на голову.

— Помогало?

— Помогало, — Вадик для подтверждения кивает.

— А я не пью, Вадик, — мне зачем-то захотелось соврать.

— Ладно, — Вадик треплет меня по плечу, — пойду я.

Из его пакета торчит молоко, сметана и творог.

Вечер, курю на крыльце, когда я курю, то включаю свет над крыльцом и нахожусь, как на подиуме, меня хорошо видно из любой точки двора.

Скрипит соседская дверь, потом хлопает, слышен сдавленный кашель курильщика. Это вышел автослесарь Теодор Рузвельтович. Вот показалась и его массивная фигура. Тень легла на все пространство.

— Добрый вечер, — киваю Теодору Рузвельтовичу.

— Здравствуйте, Вячеслав Анатольевич, — отвечает мне Теодор Рузвельтович. — Все приблудных кошек кормите.

— Да, — отвечаю, — кормить приблудных кошек — это гуманно.

Мы немного помолчали. Потом слышно кряхтение Теодора Рузвельтовича и его грудной голос:

— Вы никогда не думали, Вячеслав Анатольевич, что гуманность — это продукт ваших установок, но надо понимать, что любая философская система противоречива, потому что вы принимаете на веру установки, на базе которых строите философскую систему.

Я молчу, мне интересно, куда клонит Теодор Рузвельтович.

— Вот вы говорите «гуманно», но выключаете на ночь галогенную лампочку над вашим крыльцом, и от этого весь двор вас проклинает. Вы экономите жалкие копейки, а мы ходим во тьме. Разве это гуманно?

— Ой, — подпрыгиваю, — я не знал, Теодор Рузвельтович, извините.

— Или вот взять ваших кошек. Вы так верите в гуманность, что не можете понять, что это просто принятая вами установка. Поверьте, если кошек не кормить, то найдется кто-нибудь другой, такой же безголовый, как вы, кто будет кормить кошек.

— Почему вы не можете, Теодор Рузвельтович, оставить мне это свойство — быть безголовым?

— Потому что, Вячеслав Анатольевич, я вас люблю. По-своему, но люблю. Мне нравится, когда вы по вечерам сидите на крыльце и курите «Галуас», мне даже ваша гуманность нравится.

— Я польщен.

— Не кривляйтесь, но просто я хочу предостеречь вас от этой крайней формы идеализма, которая вам свойственна.

Я расстроен. Я никогда не был идеалистом.

— В чем же мой идеализм?

— В том, что вы вмешиваетесь в естественный ход событий. Поймите крокодил — зеленый, волк — с зубами, кошки не должны гадить на мой огород.

Теодор Рузвельтович бросил окурок в мою сторону. Искры полетели огоньками во тьму. Скрипнула дверь. Я еще посидел. Немного поразмышлял над услышанным и тоже пошел в дом. Долго думал, выключать ли галогенную лампочку над крыльцом. Посчитал, сколько она жрет. Решил оставить.

Захожу в подвал и прошу портвейн «Ливадия».

— Вам не следует так увлекаться портвейном, — говорит бармен Игорь.

Я смотрю на него удивленно:

— Почему? Это же самый прекрасный напиток, ароматный, нежный, терпкий.

— Потому что он быстрее всего всасывается в кровь.

— Разве это плохо?

— Ну нехорошо, да.

— По-моему, то, что быстро всасывается, быстро и выходит.

— Ну только не портвейн «Ливадия».

— Хорошо, налейте мне хереса.

— И херес быстро всасывается.

— Что же вы мне посоветуете?

— Вина, сухие красные вина.

— Может, виски?

— Нет, вина, вина.

— В горах выпал снег, — сказала соседка Надежда и внимательно посмотрела на меня.

— Снег — это хорошо, снег — это холод, холод замораживает и сохраняет подобие жизни.

У Надежды тонкие изящные пальцы. Она медленно перебирала ими полосу волос, спускающуюся из-за плеча.

— Я пойду в горы, на лыжах, — произнесла Надежда, тонкая венка билась у нее на виске.

— Вы? — мне почему-то стало немного не по себе.

— Я.

— Никогда бы не подумал, — я достал из кармана сигарету и закурил, — меня с собой возьмете?

Надежда загадочно улыбнулась:

— Конечно, нет.

— Почему?

— Потому что некоторых людей не стоит брать в горы.

— И этот человек я?

— Ваш мир — четыре стены и иллюзии. Зачем вам горы, если вам проще их выдумать?

— Ну я все-таки родился на Камчатке, а там не только горы, но и вулканы.

— Возможно, именно это и сделало вас таким.

— Каким?

— Вы ходите, где все. Но это не страшно. Вы любите шоссе, а я тропы.

У Надежды очень красивые зеленые глаза. Она поправила челку и поглядела в глубину двора.

— Но, может, я исправлюсь?

— Зачем вам исправляться? Вы даже листья, опавшие от винограда, не можете убрать. Посмотрите, все уже убрали листья. Вчера подходила дворничиха и спрашивала, почему вы не убираете листья.

— Мне нравятся листья.

— Ага, и стены, и шоссе.

— Так вы возьмете меня в горы?

— Нет, нет, и листья уберите.

Надежда развернулась и пошла к своей калитке, непотухшая сигарета обожгла мне палец, я чертыхнулся и пошел в дом.

Понял для себя идеальное ухаживание за девушкой. Я шел к этому пониманию долгие годы, в юности я был иным, в первом браке тоже, но сейчас, когда мне сорок восемь лет, я точно сформулировал процесс ухаживания за незнакомой девушкой. Ты сидишь в питейном подвале, пьешь терпкий сладкий портвейн «Южный берег», на блюдечке у тебя четыре оливки, наколотые деревянными шпажками, ты читаешь Розанова, играет легкий джаз, какой-нибудь Thelonious Monk. Музыка разливается по всему пространству и проникает в каждую точку уютного темного помещения.

Напротив тебя сидит обаятельная прекрасная черноволосая незнакомка. Ты не ведешь с ней никаких разговоров о погоде, ценах на центральном рынке, сослуживцах, моде, театральных постановка, книгах, телевизионных передачах и рок-идолах.

Иногда, отхлебнув портвейна и перевернув страницу книги, поднимаешь глаза и смотришь на красивую девушку. Вы молчите. Так проходит час, два, ты отхлебываешь портвейн, читаешь книгу и смотришь на девушку. Потом вы молча встаете и идете гулять по ночному Южному Городу.

Зашел в книжный Игнатия и наблюдаю веселую картину.

— Здравствуйте, — обращается к Игнатию стареющий мужчина сильно за пятьдесят.

— Здравствуйте, — отвечает Игнатий и отрывается от Пелевина, от «Желтой стрелы».

— Я вчера у вас книгу покупал, — посетитель тыкает в Игнатия книгой.

— Какую книгу? — Игнатий немного отшатывается.

— Вот эту, — посетитель еще раз тыкает в Игнатия книгой.

— Понравилось? — Игнатий сам сомневается в своем вопросе.

— Ну как. Я в общем поэтому и пришел. Вы знаете, ваша книга, как это, с выражениями, — посетитель морщится.

— Не понял, — Игнатий делает вид, что не понял.

— Ну с матюгами она. Я жене дал, она аж завизжала.

— Ну так там же написано 18+ и целлофан, — у Игнатия ничего не понимающий вид.

— Где написано? — посетитель начинает раздражаться.

— Вот здесь, — Игнатий показывает на обложку.

— Точно. Не заметил. А вы можете мне за эту книгу деньги вернуть, а книгу забрать, а то жена на меня кричит, — посетитель начинает извиняться.

— Не могу, — Игнатий суровеет.

— Почему?

— По закону книги вернуть нельзя.

— А обменять?

— И обменять нельзя.

— И что же мне делать?

— А знаете, напишите претензию. А то этот автор уже всех достал в нашем книжном магазине. Напишите, хотите я вам помогу? Напишем и пошлем! Куда надо пошлем! Везде пошлем! Напишем и пошлем.

Игнатий обнимает посетителя, они берут листок бумаги, ручку и вместе пишут претензию в издательство «Эмо».

Устал от подвала, от барменов его. Их на самом деле три, но я всех зову Игорь.

Первый Игорь самый доброжелательный, самый отзывчивый, он всегда подскажет, молча нальет, посоветует вино, зная, что я в нем не разбираюсь, но вот вся его эта учтивость, вся эта его смиренность и покорность как бы постоянно показывает, что он имеет дело с больным, обреченным и бестолковым щенком, то есть мной.

Второй бармен Игорь тоже спокоен и выдержан, ласков и приветлив, всегда готов помочь и объяснить, но он делает это как уставший замученный профессор математики, имеющий дело с негодным материалом егэшником из средней школы. Вся его выдержка моментом пропадает, когда ты начинаешь заказывать закуску. Не дай бог тебе попросить шоколадку к вину (вино пьют без закуски), а не к коньяку, или портвейн попытаться заесть сыром, а не оливкой, как он перестает тебя замечать, превратившись в камень.

Ну и самый страшный Игорь — Игорь третий. Когда я вижу, что разливает он, то просто ухожу (поэтому я вино тут пью не каждый день). Похоже, Игорь-3 здесь уже очень давно и на самом деле очень хорошо знает свою работу, но то презрение, с которым он объясняет это приезжим, а приезжих тут каждый второй, может вызвать только чувство глубокого сострадания к приезжим.

Вот сегодня разливал Игорь-3. Я просто ушел, нервная система дороже.

Напротив музыкальной школы сидят девушки и слушают Шопена, доносящего из окон школы. Девушки возвышенные, у одной бледная кожа, у второй пушистые ресницы. Одна девушка сжимает скрипку, вторая держит стакан кофе и айфон.

Девушка со скрипкой патетически, воздев руки к небу, потрясая ими, произносит:

— Так нельзя жить! Так нельзя жить!

По улице идет работяга. Обеденный перерыв. Работяга оглядывается по сторонам. Никого кроме девушек рядом нет. Работяга в промасленной одежде и засаленных брюках подходит к ним и вежливо спрашивает:

— А не подскажете, где купить водки?

Девушка, потрясавшая руками, замолкает. Вторая девушка перестает пить кофе. Скрипка лежит рядом. Из окон музыкальной школы играет Шопен. Все молчат. Я спасаю работягу и девушек. Подхожу и объясняю работяге, как дойти до универмага «Яблоко».

Старый город начинается возле моей работы. Каждый раз, когда я выхожу курить, я с тоской смотрю на Старый город и думаю, что мне уже давно пора его посетить. Почему за четыре месяца пребывания в Южном Городе я там не был, не знаю. Может, потому что я много слышал о Старом городе.

Лучшие режиссеры страны и мира приезжают в Южный Город, чтобы снять Старый город. Это последние декорации чего-то там. Какой-то тайны. Поэтому мне кажется, что посещать Старый город надо в солнечную погоду. А сейчас зима, идет дождь. Уже несколько недель. Пасмурно. Я опять смотрю на группу в «Фейсбуке», где всемирно известный гид южного города собирает желающих послушать истории о Старом городе. Я почему-то всегда не успеваю, хочу пойти, но не успеваю. Группы наполняются и уходят в Старый город.

— Вадим, мне грустно.

Вадим сидел у меня за столиком в кафе, жевал розан с творогом, макая его в вишневое варенье и запивая кофе с горячим молоком.

— Отчего же? Здесь, в Южном Городе, тепло, много свободного времени, фрукты, море, барабулька, красивые женщины, коты, отчего же вам грустно?

— Не знаю, грустно и все.

— А вы что, думаете, что грусть имеет северную природу? Тоска — это обычное русское свойство.

Вадим посмотрел на кота, тершегося о его ногу. Кот был с ошейником, из магазина «Любимая книга», где я купил Шестова, Пятигорского и Сопровского. Вадим щелкнул кота по уху, кот недовольно фыркнул и отбежал на изрядное расстояние. Вадим продолжил:

— Скоро, скоро вы поссоритесь со всеми соседями и сослуживцами, перечитаете все книги, которые можно купить в Южном Городе, будете смотреть по телевизору Первый канал или весь день сидеть в социальных сетях.

— Что я там не видел.

— Там вы обретете свой «броневик». Будете с трибуны вещать прописные истины, ругать власть и Москву, от тоски хвалить Южный Город, в душе проклиная его, и требовать почтительного к себе отношения, как к мессии, который удалился в горную келью от мирской суеты.

— Зачем мне все это?

— Не знаю, так делают все приезжие.

— Разве я приезжий?

— А кто вы?

— Приезжий. А Надежда?

— Ну Надежда здесь выросла. Вам нравится Надежда?

Я вспомнил стройную зеленоглазую русую соседку, как она подрезает виноград и убирает двор от осенней опавшей листвы. Вспомнил ее тонкие нежные руки, и мне стало не по себе.

— Не знаю.

Я тоже отпил кофе и посмотрел на Вадима. Вадим криво усмехнулся:

— Вот видите, вы сами не знаете, чего хотите. Скоро пройдет ваше вдохновение, чувства притупятся, новые впечатления улягутся, и вы получите ту же саму северную тоску, от которой бежали в Южный Город, только теперь она будет южной.

— Разве может быть южная тоска?

— Может. У северных народов ад — это холод, а у южных — это жара.

— Что же мне делать?

Я тяжело вздохнул. Кофе остыл и был противным и горьким на вкус, я забыл его подсластить. Шоколадный круассан не радовал.

— Попробуйте попутешествовать или играйте в шахматы с пенсионерами, попивая пиво, или найдите себе хобби. У вас есть хобби?

— Нет.

— Ну тогда слетайте в Москву.

— Зачем?

— Чтобы время от времени избавляться от «броневичков».

— Игнатий, откуда у вас все эти богатства? — задал я вопрос владельцу небольшого книжного магазинчика, расположенного в подвале особнячка XIX века Южного Города.

Я прохаживался возле пыльных полок с номерами журналов «Нового мира» за 1986 год, «Огонька» за 1991-й и его поэтической серии, стопок журналов «Октябрь» и «Наш современник», со страниц которых на меня смотрели Домбровский, Орлов, Левитанский, Межиров, Липкин, Бергольц, Тряпкин и Сопровский с Ерофеевым. Здесь же связанные веревочками лежали дореволюционный Шульгин, революционные Лев Шестов и Розанов, буйные Зинаида Гиппиус с Мережковским. Иногда я спотыкался о Керуака, Миллера и Горация, восторженно чертыхаясь в темноте.

— А-а-а-а, сдают, — протянул Игнатий и лениво зевнул, щелкая пультом от телевизора, на котором шла пресс-конференция президента.

— Кто сдает?

— Ну интеллигенция сдает.

Я представил старенького сгорбленного профессора университета, несущего в букинистический Игнатия философа Бердяева или поэтов Блока с Цветаевой, и мне это показалось невиданным делом.

— Не может быть, — охнул я.

Игнатий еще раз зевнул:

— Ну не они сами, внуки их сдают или мы из домов вывозим. Мрут-с.

Я представил, как Игнатий на своем «форде» объезжает старенькие пятиэтажные дома южного города и собирает бумажные книги.

— И что, они никому не нужны?

— Никому, кроме вас.

Игнатий потянулся за чаем, он уже давно дымился на его столе. Я явно мешал ему выпить стаканчик и закусить мягким эклером. Я посмотрел в телевизор. Там серьезные журналисты пытали уставшего президента. Президент нехотя и грустно отвечал на их вопросы.

— И цены у вас божеские.

Игнатий еще раз зевнул, потянулся за стаканом и обжегся, разозлившись, он произнес:

— Брать будете? А то цены подниму.

— Кто же их тогда у вас купит, я один их у вас покупаю.

— Купят, купят, вы вот Пятигорского искали, а его взяли, — Игнатий весело и ехидно посмотрел на меня.

— Пятигорского? «Переулок…»? Я так хотел. И кто?

— Девушка молодая. Лида

— В пальто белом и шапке с бубенчиком?

— Да, да, — Игнатий засмеялся.

Я ничего не сказал Игнатию и вышел на улицу Пушкина. Мне было печально и одновременно радостно, что вот в этом Южном Городе есть юная девушка Лида, купившая Пятигорского, которого так хотел купить я. Мне почему-то казалось, что она одинока и что ее надо обязательно найти.

Как я счастлив, что живу на юге. Наконец-то я могу не скрывать свои эмоции. Прожив тридцать лет в северной Москве, я был вынужден ежесекундно скрывать свой взрывной невыдержанный южный темперамент под маской скучающего безразличия. Я мысленно убивал толкающихся пассажиров метро, душил неторопливых продавщиц, проклинал громко орущих детей и кидал камни в огромных клыкастых псов. На юге я могу это делать абсолютно легально.

Я могу ругаться на рынке с молочницами за каждую копейку, я могу спорить о политике Верховного главнокомандующего и посылать его в жопу, я могу скандалить, требовать и ужасаться. И заметьте, никто, никто не подумает, что я сумасшедший. Я могу сегодня поссориться, а завтра помириться, я могу ехать в электричке и на протяжении всего пути доказывать дряхлому старику, что его инжир дрянь, а он сначала схватит меня за грудки, а потом нальет шестидесятиградусной чачи, и мы будем рыдать и смеяться, как безумные.

Я могу здесь три часа просто говорить, и меня будут слушать, а не мрачно кивать и поддакивать, как на севере. Я могу не хвалить Мандельштама и Олешу и не ругать Верочку Полозкову, я могу не читать газет и журналов и вместо канала «Культура» смотреть «Ютуб».

А самое главное, я люблю южных женщин. Черноволосых, с крутыми бедрами и стройными ногами, с кричащей красной помадой, с розовыми ногтями в пять сантиметров, торчащей шелковой комбинацией из-под кожаной юбки, в пышных синтетических шубах, как у барашков. О, эти шумные, язвительные и пылкие южные женщины, так жаждущие не айфонов, а любви!

Любимая пишет, что мне надо на ком-нибудь жениться.

«Я на тебе женат», — удивленно написал я, отложив Зинаиду Гиппиус.

«Ну смотри, вот, например, Пелагея».

«Кто такая Пелагея?»

«Певица знаменитая».

Чат пылал.

«И что Пелагея?»

«Разводится с Иваном Телегиным».

«Кто такой Иван Телегин?»

«Хоккеист знаменитый».

«Да ладно, я всех хоккеистов знаю. Третьяк, Фетисов, Мальцев, Харламов, Боби Ор».

«Он в ЦСКА играет».

«Хорошо, но какое это отношение имеет к нам, зачем разводиться?»

«Чтобы потом пожениться», — на меня смотрели, как на сумасшедшего.

«На ком?»

«Не знаю. Но зато об этом напишут газеты».

«Ага-ага, газеты напишут только в том случае, если я зарублю поэта, например, Г. В.»

Я представил, как я еду к Г. В. на Конаковскую дачу и вместо обещанной ему книги Сопровского из серии журнала «Огонек» везу за пазухой топор. Я выхожу на дальней глухой станции, потом долго иду по заснеженной степи к даче Г. В. Г.В. сидит за столом, пьет чай с баранками и пишет стихи. Я смотрю на него сквозь окно. Мне жаль Г. В., но тяга к известности толкает меня на чудовищный поступок. Я открываю дверь дачи, достаю топор… На этом мое воображение дало сбой.

Я подумал и написал Лене: «Мне кажется, жизнь — это не догонялки».

Я еще какое-то время представлял заголовки газет. Мне почему-то было стыдно перед Г. В.

— Мне кажется, Слава, в вашем повествовании не хватает эпического начала, — сказала мне соседка Надежда и вернула зажигалку.

Вообще-то Надежда не курит, но иногда, чтобы поддержать разговор, она просит у меня сигарету, и для этого я ношу в кармане тонкий ментоловый «Вог», хотя сам курю «Галуас».

— Эпос, эпос, что это такое?

Я повернулся к соседке и заметил на ее лице полуулыбку. Эта странная полуулыбка так часто появлялась на ее лице, невозможно понять ее причину.

— В вашем повествовании слишком много человека.

Я смотрел в темноте на Надежду. Она глядела в сторону плато, там на плато всегда ходит ветер, и от этого чувствуешь радость жизни.

— То есть вам, Надежда, не хватает птичек? — мне стало смешно и весело.

— Ну да. Обожествление природы — это и есть юг. Горы, море, Неаполь скифский, Старый город, коты.

— Ну котов у меня хватает.

— Ваши коты не имеют родины, вы же человек без корней.

После этих слов Надежды мне стало немного обидно. У меня есть корни, но я никогда не придавал им значения.

— Мне обидно, — сказал я и загрустил.

— Настоящий Южный Город не различает мифологию и жизнь, — продолжила Надежда, — хотя вам этого не понять.

— Отчего же?

— Ваши герои, как герои Мураками, вместо саке пьют кока-колу, вместо суши едят гамбургеры и вместо того, чтобы заниматься любовью, говорят о любви.

— Зато я их люблю.

— Зачем любить то, что не существует?

Надежда подняла с земли монетку (кто-то потерял монетку) и пошла к себе во двор.

Покупаю молоко на центральном рынке Южного Города. Взял пластиковую бутылку и пячусь назад, чувствую, толкнул кого-то, слышу:

— Не толкайтесь.

Оборачиваюсь. Стоит немолодая, но прелестная и веселая женщина. Меня опять толкают, и я наступаю ей на ногу. Женщина ойкает:

— Что же это такое?!

Немного думает и произносит:

— А хотите, я вам погадаю?

Мне интересно.

— С чего бы это? — отвечаю.

— Ну судя по всему, что вы за десять секунд толкнули меня и наступили мне на ногу, у вас слоновья болезнь.

— Нет, — говорю, — у меня слоновьей болезни, просто толкаются все.

Но ладонь даю. Женщина поправляет прическу, отводит в сторону прядь со лба, берет мою ладонь и долго рассматривает.

— Вы родились на юге, но выросли в снегах. У вас, — говорит, — было счастливое детство, в кругу вашей семьи было принято дарить подарки и любить друг друга, вы часто гуляли на берегу моря и дышали свежим воздухом.

— Продолжайте, — киваю ей.

Я и вправду родился на Кубани, а вырос на Камчатке у Тихого океана.

— Вы много и хорошо учились и уехали в большой город.

Киваю, я и вправду в шестнадцать лет уехал учиться в Москву.

— Но там счастья не обрели, у вас второй брак и нет детей.

Озадачиваюсь.

— Вы способны достичь необъяснимых высот, но на вас поставили сглаз.

— Ага, — отвечаю, — и теперь у меня слоновья болезнь.

— Вы зря смеетесь, — улыбается, — если вы сейчас пойдете ко мне, то мы легко снимем сглаз.

Я осмотрел свои пакеты, в которых лежали молоко, сметана, домашний сыр, укроп, кинза, редиска, помидоры, сырокопченая колбаса и малосольная хамса. Я представил, как иду в дом этой прекрасной рыжей женщины. Она заводит меня в темную комнату, надевает халат с блестками и синий высокий колпак с маской, гасит свет, зажигает свечи, шепчет заклинание и изгоняет демона слоновьей болезни, обрызгивая меня водой. От неожиданности я вскакиваю, бьюсь головой о висящую над дубовым столом зеленую лампу. Мне больно, я хватаюсь за голову. На этом месте воображение сыграло со мной злую шутку, и я воскликнул:

— Ой, больно!

Женщина осмотрела меня и произнесла:

— Не бойтесь, больно не будет, будет хорошо.

Но я почему-то не пошел за женщиной, а побрел домой, еще раз наступив ей на ногу под воздействием слоновьей болезни.

Сидели с Платоном в кафе, и вот он рассказывает:

— Я со своей женой очень странно познакомился. Ходил в столовую «Советскую», ну брал тем оливье, пельмени, борщ в обед, котлетки, но вдруг стал замечать, что Нина, кассирша, мне то селедку под шубой забудет пробить, то компот, то грибочки. Я вроде молча все это сносил, а потом застыдился. Нина как-то вечером выходила после смены, а у меня как раз премия квартальная была, я подошел, взял ее под локоть:

— Может, в ресторан сходим, Нинок?

Ну Нина отказывалась, но я все-таки повел ее в самый лучший ресторан нашего городка, французский, с Эйфелевой башней в центре, больше даже из чувства вины, чем из любви. А в ресторане выпили, и вот тяну я ее с собой к себе в общагу, а Нина говорит:

— Ты же из-за оливье меня к себе тянешь.

А я раздухарился уже, ну выпил же:

— Нет, нет! — кричу, — как увидел тебя, сразу полюбил!

— Ага, ага, селедку ты под шубой полюбил, — смеется, но поехала, да.

Ну а я утром проснулся, а у меня же в общаге грязища, а она уже вымыла все, прибралась, стоит блестит, улыбается. Я огляделся. Даже плинтус отмыла, даже стекла. Когда успела? Стоит и молчит, как в поликлинике. Ну я, конечно, к ней переехал, да и забеременела она прямо в ту ночь.

Сижу в кофейне у Адама. Заходит Вадик. Вадик рассматривает меню, написанное на доске. Рассматривает долго, потом говорит Адаму:

— А вот какой кофе пили в Древней Руси?

Мы с Адамом в недоумении смотрим друг на друга, потом медленно переводим взгляд на Вадика. Вадик, понимая, что сказал что-то не то, уточняет:

— Ну при Петре I?

Мы с Адамом облегченно вздыхаем. Адам снимает кепку кофейщика и произносит:

— Руссияно.

Вадик подсаживается ко мне. Я смотрю на него и говорю:

— Мне кажется, вы, Вадик, не любите русский народ.

Я посмотрел на Вадима. Вечернее солнце как раз заходило за горизонт, и алая полоса заката цеплялась за крыши домов. Вадим оторвался от кофе, откинулся на стуле и взял в руки зубочистку, которой стал ковыряться в зубах.

— С чего вы взяли, Вячеслав Анатольевич? — Вадик вынул зубочистку изо рта.

— Ну вот вы мне говорили о северной тоске, южной тоске, о русской тоске, о будущем.

Мне не то чтобы хотелось задеть Вадика, но просто было какое-то абсолютно безнадежное настроение, то ли от жаркой погоды, то ли от выпитой накануне бутылки «Каберне-Совиньон».

— Вячеслав Анатольевич, вы, как всегда, занимаетесь ерундой, — прервал меня Вадик. — Хотите, я вам сначала покажу, что я люблю русский народ, а потом, как я не люблю русский народ.

— То есть соберете весь набор штампов.

Мне представилось, что Вадик стоит на трибуне и машет кепкой. Под ним волнуется море голов. В левую сторону он собирает толпы любящих русский народ отдыхающих и отправляет их в санатории. В правую сторону он собирает толпы не любящих русский народ отдыхающих и отправляет их в здравницы, причем и тем и тем абсолютно все равно, куда ехать, в санатории или здравницы. Я улыбнулся:

— Где есть набор штампов, там все бессмысленно.

Вадику понравилось моя идея.

— Видите, Вячеслав Анатольевич, вы сами понимаете, что разговор о любви бессмыслен.

— Бессмыслен к чему?

— Ко всему. Любите хамсу, птичек любите, в общем, любите все, что подвернется под руку.

В брошенный город караимов меня Надежда заманила обманом. Ну то есть, если бы я знал, как долго и мучительно до него добираться, то из-за своего стадвадцатикилограммового веса ни за что бы не согласился.

Мы ехали с ней сначала в рейсовом автобусе, а потом вышли в каком-то странном городке, тянувшемся нитью между двух горных хребтов. Было пустынно и жарко. Обветшалые обшарпанные домишки перемежались салунами, отелями и забегаловками. Все это наводило на мысль, что я оказался где-то в Неваде. Вот сейчас главный герой крутого американского боевика, какой-нибудь красавчик Брэд Питт, бежавший сюда от копов с мешком украденных из нью-йоркского банка денег, проснется в зачуханном номере с крупными черными тараканами, медленно примет душ с ржавой водой, выйдет на узкую пыльную улочку, чтобы стоять посреди площади, не понимая, в какую дыру он попал. Вот к нему подбегает оборванец и за доллар просит купить поддельную безделушку, доставшуюся его бабушке от кровожадных ацтеков.

Надежда шла споро и радостно, находя для своего фотоаппарата какую-то фактуру, я же тащился сзади, морщась от накатывающего на меня раздражения. Дорога тянулась в гору, и, видя мое раздражение, Надежда говорила, что осталось пройти всего сто метров, а там начнется ровное плато и можно будет передохнуть.

Мы уже прошли рестораны с восточной кухней, миновали православный монастырь, вырубленный в скале, прошли источник сладкой и целебной воды, тисовую рощу, но дорога все равно продолжала круто уходить в горы. Мне стало казаться, что Надежда просто разыгрывает меня или хочет совершить надо мной какое-нибудь злодеяние, хотя никогда ни в чем таком замечена не была, даже наоборот, всегда была готова прийти мне на помощь по первому зову.

А потом закончился асфальт и началась тропа, вымощенная неровными и отполированными временем булыжниками, по которым приходилось прыгать антилопой, мой дух упал окончательно, и я даже почувствовал в душе ростки ненависти ко всему окружающему. Иногда мы делали остановки и жадно пили из пластиковой бутылки безвкусную нагревшуюся воду.

Наконец где-то вдалеке, высоко показались крепостные стены. Над желтым рядом торчали хозяйственные постройки. Подъем окончательно принял вертикальное положение, и я, взмолившись за сто метров до входа в крепость, повалился на желтую пожухлую южную траву.

— А знаешь, — сказала Надежда, — у них там не было воды.

— Не понял?

— Осликами возили.

Я представил бедного маленького ослика. Как он, полный веры в долгую и счастливую жизнь каждое утро, понукаемый караимом-торговцем, спускается в долину к источнику, набирает в меха воды, а потом, выпучив глаза и высунув язык, тащит эту нужную воду в горную крепость. Мне стало жаль ослика.

— Мне жаль осликов, — сказал я.

Надежда засмеялась, спортивно подняла рюкзак с водой, весело и бодро полезла ко входу в крепость-музей.

— Ты лучше себя пожалей, — крикнула она мне через плечо.

Я смотрел Надежде в спину и думал: «Вот пройду я эти сто пятьдесят метров с уклоном в семьдесят градусов, вот дойду до лестницы, вот суну голову в окошечко кассы, а мне оттуда миловидная шокающая девочка — вход пять тысяч рублей. Ого, подумаю я. Пять тысяч рублей. Да у меня нет таких денег, это невозможно, я лез полдня на гору, а тут вход пять тысяч рублей, это невозможно, это ужас, это смерть и полная потеря естества».

Пока я так размышлял, я добрался до входа в Чуфут-Кале. К счастью, вход был почти бесплатен. Если честно, то Чуфут-Кале напомнил мне израильскую крепость Моссаду, такую же гордую, высокую и трагическую. Ее защитники зарезали себя, не желая попасть в плен к римлянам. Жители Чуфут-Кале просто покинули крепость в XIX веке.

Там были мавзолей, молельный дом, пещеры. Караимы выдолбили глубокие пещеры, Надежда сказала, что в принципе, долбить известняк несложно. Достаточно добиться резкого перепада температуры — развести костер и залить водой.

Но самое главное не в этом. Самое главное — вид вокруг. Ты стоишь на краю обрыва, а перед тобой бесконечная зеленая долина, уходящая вдаль и сливающаяся с голубым сияющим небом. Над долиной нависают горы, странные и непонятные для северного московского человека, но обычные и нормальные для человека южного. «Место силы, — подумал я, — место силы», — хотя никогда в эту ерунду не верил.

Потом мы спускались. Хотели успеть до темноты. Зашли на караимское кладбище. Надгробия и надписи на диалекте иврита. Восемьсот лет истории покинутого города.

Моя странная особенность состоит в том, что я не люблю собак. Возможно, это связано с тем, что в детстве меня покусал дедовский кобель Мухтар. Хотя я сам виноват. Мы приезжали к деду каждые два года, и в тот год Мухтар был трехмесячным щенком.

Я шестилетний гонял его зачем-то ивовой хворостиной по всему двору. Он бедный не знал, куда от меня спрятаться. Дед и бабка были в заботах, все-таки двадцать соток огорода и сад, и машина, и мотоцикл, а мне казалось, что боль не имеет никакого значения. Дети вообще не понимают боли. Но Мухтар оказался с хорошей памятью. Когда через два года я к нему приехал снова, и мы остались один на один (родители сидели в доме, а дед и бабка копались на огороде), он меня цапнул от всей души. Его, конечно, потом выставили из дома, отправили, кажется, в милицейскую часть, но факт остается фактом.

Сегодня я заметил, как мой сосед, автослесарь Теодор Рузвельтович, что-то вынес во двор и положил почти к моему крыльцу. Я наклонился, это были куриные объедки.

— Теодор Рузвельтович, — спросил я, — что это такое?

Он немного опешил, побледнел, потом как-то смутился и произнес:

— Щенку это, Багратиону.

— Какому Багратиону?

— Ну Вадикову.

— О Теодор Рузвельтович! — воскликнул я, — похоже, вы считаете, что щенок Багратион не будет гадить на ваш огород?

— Мир дуален, — ответил автослесарь, — если я не люблю кошек и считаю, что они гадят, это еще не значит, что я не люблю собак и не отношусь спокойно к тому, что они гадят на мой огород.

Я закурил, задумался. Пошел спать.

По субботам я хожу в книжный магазин Игнатия и копаюсь во вновь поступивших книгах. Иногда мне кажется, что, беря с полки очередной том, я чувствую тепло людей, которые до этого владели этими книгами. Они ушли, эти люди, их нет, ушла их культура, их убеждения, их тела распались на мелкие атомы, их души, возможно, живы, а может, и нет, а судьба привела их к какому-нибудь тупику, потому что если не нужны их книги, их кумиры, их поэты, их философы, их знания, их опыт, то значит, и их жизнь прошла зря.

Сегодня среди полок я вижу Лиду. Она сжимает в руках томик Цветаевой. Глупая, глупая Лида! Зачем ей Адам? Но Адам стоит рядом, он любит Лиду. И Адаму двадцать лет, и Лиде двадцать лет, они поженятся, у них будут дети, внуки, и правнуки. И Лида не понимает, что если я уеду в Москву, то никто в Южном Городе не поговорит с ней о Пятигорском, Бердяеве и Розанове. Я смотрю на Лиду, и, мне кажется, что если бы я имел силы, или мужество, или просто любовь к Лиде, то подошел бы к Лиде, обнял ее и увез куда-нибудь, но я лечу в Москву.

Я стою в очереди на посадку в самолет. Зачем я встал в очередь на посадку в 14:40, хотя на посадочном талоне стоит время посадки 15:15, я не знаю. Все встали, и я встал. Сейчас мне хочется сесть, но жалко. Вдруг уйдет очередь, пока я буду сидеть. Но я все-таки сел. К черту очередь. За мной села и рыжая девушка. Говорит, если бы я не сел, то она бы продолжала стоять. У нее желтые глаза, кудряшки и красные загорелые руки. Мы вместе летим в Москву. Девушка держит в руках журнал «Колыбель автотранспорта». Представил ее за рулем «майбаха».

Получилось красиво. Черный «майбах» и рыжая девушка с кудряшками. Но мы летим в синем самолете, а не едем в черном «майбахе».

«Волков Алексей, Волков Алексей, вылетающий в Петропавловск-Камчатский, куда вы пропали, мы ждем вас, мы ищем вас», — шепчет радио в аэропорте. Я вырос на Камчатке. Я сижу и думаю: «Может, это я Волков Алексей, и мне вместо Москвы надо лететь в детство в Петропавловск-Камчатский». К вулканам, к гейзерам, к красной икре, к сивучам и камчатскому крабу. Но я не Волков Алексей. Мне сорок восемь лет, и я лечу в Москву к жене, которая никак не хочет переезжать из Москвы в Южный Город, потому что боится за свою работу. Санкции, проклятые санкции. Проклятый Южный Город.

Так как зрение мое неважнецкое, то аэробус, в котором я лечу, напоминает мне театр теней. В полете выключили свет, и только где-то вдалеке (а аэробус односалонный и очень длинный) шевелятся какие-то странные еле заметные фигуры стюардесс и стюардов, будто это рыбы в огромном аквариуме. Впервые лечу в самолете, где не дали ужин. Оказывается, еда подается только в том случае, если ты заказал ее при покупке билета. Никто, конечно, не заказал, но вся проблема в том, что человек пять заказали и бизнес-классу положено. И вот над всем голодным салоном витает запах еды, вызывающий обильное слюноотделение. Некоторые пассажиры спрашивают стюардесс:

— Посмотрите, может, нам положено?

Стюардессы долго роются в каких-то бумагах и спокойно, не моргнув даже, отвечают:

— Нет, не положено.

Я сижу в хвосте. Слышу разговор стюардов.

— Нам нужен мессия, — говорит стюард хихикающей стюардессе.

Услышав такое в полете на высоте десять тысяч метров, я мучаюсь. Стюардесса хихикает.

— Нет, честно, нам нужен мессия.

Мне становится страшно, мне хочется, чтобы в полете стюарды разносили ужин, а не обсуждали мессию. К счастью, объявляют посадку и разговор прекращается сам собой.

Здравствуй, мой далекий конаковский друг Г. В. Как ты там в суровой северной стороне? Я слышал, подступает жестокая московская зима, ты уже запасся березовыми дровами, прочистил дымоход, проверил свой теплый овчинный тулуп и зашил старенькие валенки. Я знаю, что зима будет долгой, я знаю, что тебе будет трудно, но эта темень, которая наступит, но эти крещенские морозы и ледяные сосули принесут тебе радость, потому что долгими вечерами ты будешь сидеть около огарка восковой свечи и писать великолепные стихи, а то (кто его знает) замахнешься и на настоящий русский роман со слезами, кровью, любовью и горестной бесконечной русской тоской.

Андрюша (Андрей Цветков) самый красивый брокер, которого я встречал. Восточной наружности, с баками, волосатой грудью и волосатыми руками, похожий на молодого Джигарханяна, хотя национальность имел русскую и закончил питерский универ. Андрей был такой высокий, что когда спускался по лестнице, а находилась наша фирма на третьем этаже, то немного пригибался, чтобы не задеть макушкой верхний пролет.

Он уже к двадцати двум годам сменил трех жен и сейчас находился в состоянии влюбленности, хотя, по-моему, он всегда находился в состоянии влюбленности, даже когда у него были жены, а сейчас, когда жен не было, он тем более кого-то любил, это точно. По крайней мере, на его пейджер, единственный в нашей инвестиционной компании (не считая директорского мобильного), постоянно сыпались сообщения, и я уверен, что в них не только передавались курсы доллара и стоимость ценных бумаг, но и информация от его прелестниц. Часто я замечал, пейджер запикает, и звонит Андрей по телефону, стоящему на нашем общем столе, и долго, уверенно и мужественно говорит: «Да, да, да, да» или «Нет, нет, нет, нет».

Я всегда завидовал Цветкову, потому что он занимался престижной и уважаемой работой. Ежедневно ездил на биржу, где поднимал или опускал большой палец в зависимости от операции покупки или продажи ценных бумаг. На нем держалось все, именно Андрюша приносил самую большую прибыль в компании и вольготно жил на комиссионные, а я просто занимался бумажками. Подготавливал сводки, таблицы, диаграммы и прочую лабудень, ненужную никому, но на которую любил пристально сквозь табачный дым смотреть директор перед принятием важного решения на собрании кураторов (солидных, но нервных мужичков и одной деловой тетечки).

Владимир Иванович (директор) долго глядел на мои материалы, а потом басил в интерком: «Тамара Ипатьевна, позовите мне Цветкова». Андрюша через пару минут радостно вбегал к нему в кабинет, и все мои бумаженции летели к чертям, потому что он вещал совсем другое и обещал убытки, где я предсказывал прибыль, и утверждал пятидесятипроцентные доходы, где я предугадывал убытки. Я не скажу, что не любил Андрюшу, но всегда мечтал оказаться на его месте. Надеть серый шерстяной двубортный костюм в полоску, набить дипломат акциями ОЛБИ, АВВА, «Гермес-союз», МММ и помчаться с водителем на Центральную российскую универсальную биржу.

Я часто просил Цветкова взять меня с собой, ну чтобы хотя бы посмотреть или окунуться в атмосферу. Мне представлялся холеный пузатый маклер, громовым голосом оглашающий сделку и бьющий молотком по гонгу, чтобы зафиксировать факт покупки или продажи. Мне виделись элегантные брокеры, сквозь зубы выговаривающие «месье», «пардон», «оревуар», мне представлялось электронное табло, сверкающее миллионом лампочек, по которому строкой бегут ряды непонятных, но таких притягательных цифр.

Андрей ездил на биржу с Леной — первой красавицей нашей конторы. Ноги ее были столь длинны, что переходили не в талию, а сразу в обширный бюст. Вы спросите, что хорошего, если нету туловища? Но просто выставочная красота не притягательна, а настоящая красота кроется в неожиданных неправильностях, например, когда нет туловища. Когда Лена надевала короткую юбку, никто не мог в окружении одного километра спокойно работать. Мужчины от восхищения, а женщины от страданий. Лена вела расчеты по сделкам, которые совершал Андрюша: считала деньги или акции, прятала деньги в сумочку, висящую на поясе, а акции упаковывала в черный ребристый дипломат. Мне кажется, Андрюша находился в состоянии влюбленности к Лене.

Однажды Андрей Цветков сам подошел ко мне и предложил заместить Лену.

— Что случилось с Леной? — спросил я и даже как-то привстал от неожиданности.

— Понимаешь, старик, с женщинами такое бывает, раз в месяц. У нее даже кровь носом идет, все лицо покраснело, и я устал уже за анальгином бегать.

— Да, дела. Ну я тогда за костюмом схожу.

— Зачем тебе костюм. Так вот в джинсах и поедешь.

— Дай хоть галстук надену.

— Ну ты даешь, старик.

Мы с Андрюшей вышли из здания конторы и побрели по жаре к остановке. Я, обливаясь потом, тащил дипломат с акциями, а Цветков сумочку с деньгами пристегнул к поясу. Сегодня, как говорил Андрюша, нам предстояло продать две тысячи акций ОЛБИ. Эту кучу я и тарабанил на себе, но все равно я был счастлив, потому что это была жизнь, настоящая рискованная жизнь, как у Драйзера, как у Достоевского, радостная жизнь, а не эта бетонная калька, не этот злосчастный компьютер, не эти бумаги. Мои восторженные фантазии прервал Цветков:

— А у нас на бирже вчера двух брокеров ограбили.

Но я ничего не слышал, что говорил Андрюша, поглощенный своими мыслями о прекрасном будущем.

— А позавчера трех.

Вот оно, вот оно счастье уже близко, я поймал не просто синицу, а толстого и жирного журавля, с которым смогу навсегда покинуть эту ужасную землю и устремиться в небеса.

— Прямо сидели у входа в «шестерке» «Жигулей», и когда Семен Витальевич проходил с дипломатом, затащили в салон и увезли куда-то. Он потом вернулся, но денег нет, а в милицию не пошел. Как там объяснишь, откуда у тебя двести тысяч долларов в чемодане, да менты и сами бы их забрали. Каждый день кого-то тягают, хоть охрану нанимай. Семен Витальевич же позвонил кому надо, а те уже их ищут. Говорят найдут, себе возьмут тридцать процентов, а остальное вернут.

Но тут подошел синий троллейбус, мы залезли в него и прямо покатили до Плехановского народно-хозяйственного института, возле которого находилась биржа.

Москва летом — это унылое зрелище. Парит черный асфальт, испускают выхлопы автомобили, и эти едкие газы проникают в легкие, и каждый вдох приносит мучения и без того измученному жарой организму. Если поднять голову вверх, то над домами увидишь жестокое марево, жаркий спрессованный воздух парит над крышами, и только мощный июньский ливень может раскроить эту сеть, но ливня все нет и нет, уже две недели нет дождей.

Биржа — это какой-то бывший зал или какое-то ДК, сначала поднимаешься по лестнице, а потом идешь налево, и обширное помещение открывается взору, при входе стоят охранники, но какие-то не напряженные, словно им все безразлично. Вот если они Семена Витальевича не спасли (а он, наверное, кричал), да и других тоже, то, наверное, охранникам все давно безразлично. Или им очень мало платят. Будешь тут головой рисковать за каких-то богатеньких, когда тебя платят копейки совсем.

Я ожидал увидеть маклера и табло, но ни того ни другого не было. До торгов еще было полчаса, и вся жизнь происходила около столиков, расставленных вдоль стен, на которых, как на рынке в Лужниках, лежал товар: различные акции. Цена на ОЛБИ колебалась в районе ста тысяч за акцию. Все было уныло и пустынно, но ближе к торгам народ стал прибывать, людей набилось столько, что мы стояли плечом к плечу и не могли пошевелиться. Все это были помятые личности в кожаных куртках различных фасонов и черных или голубых джинсах, как правило, плохо выбритые, с сумками через плечо. Попадались брокеры и просто с мешками, наверное, приехавшие на поездах из провинции, чтобы осуществить массовые покупки для продажи акций где-нибудь в Перми или Альметьевке. Все они вначале занимались ваучерами. Скупали их за банку тушенки или бутылку водки, а когда пошли акции, стали продавать акции.

И вот вышел маклер, я увидел его, такого как представлял — толстого, важного, гордого гусака, с высоко задранным подбородком, с выпученными глазами. Он ударил в гонг, и торги начались. Маклер выкрикивал цену, а мужички замельтешили, закачались, подняли вверх руки, стали выпячивать свои большие пальцы вверх-вниз. Вот у кого-то сошлось, и пошли они в сторонку к стеночке, чтобы тут же произвести полный расчет. Вот у кого не хватает денег, и маклер, надувшись и покраснев, выгоняет незадачливого фондовика на улицу в сопровождении охраны. Вход закрыт ему надолго. Еще не один месяц охрана будет выкидывать его с порога наружу.

Я все ждал, когда Андрюша начнет действовать, но Цветков стоял на месте и не шевелился, хотя цена уже упала ниже девяносто пяти. Он вглядывался в лица этих суровых мужиков, наблюдал, как капельки пота выпадают на их лбах и висках, как они корчатся в этом котле и то и дело дергаются всеми членами, но Андрюша просто стоял и чего-то ждал, не предпринимая никаких действий, хотя цена на ОЛБИ уже опустилась ниже девяносто трех. Потом он подозвал меня и шепнул на ухо:

— Когда я прокручу верхнюю пуговицу своего пиджака, ты должен будешь поднять палец правой руки вверх, ну будто покупаешь.

И мы стали играть в эту игру. Андрюша крутил, а я поднимал палец. Сначала я думал, что нас всего двое, но потом обратил внимание, что в этой авантюре участвует еще три человека, каких-то, наверное, Цветковских знакомых. Один с лицом рыбы, второй напряженный вояка, а третьего я в толпе не рассмотрел. Он был в шерстяном свитере и больше походил на журналиста, а не на брокера.

Через двадцать минут мы догнали стоимость бумаг до ста двадцати тысяч, Андрюша и его друзья стали их сбрасывать мешочникам, которые так распереживались, что цена ушла резко вверх на двадцать пять процентов, что стали, не раздумывая, покупать ОЛБИ. Скидывал не только Игорь, но и военный, и рыба, и журналист.

Где-то на сделке десятой Андрюша (до этого он рассчитывался сам) неожиданно дернул меня и послал выдать акции мешочнику в угол, а я даже не помнил, сколько мы продали. Я просто достал пачку и дал контрагенту в надежде, что он сам отсчитает, но мешочник взял все и быстро исчез из зала, Андрюша же мне подводил следующего клиента.

— У меня нету больше бумаг, — крикнул я Цветкову.

— Как же, должны были остаться? — удивился он.

— Я все отдал предыдущему покупателю.

— О как, — сказал Андрюша и, отпустив мешочника, резким движением кулака сверху вниз с высоты своих ста девяноста сантиметров нанес мне по макушке резкий удар, от которого я осел к стене.

В этот момент я понял, что никогда, слышите, никогда, никакого брокера из меня не получится, и бухгалтера тоже не получится, не говоря уже о трейдере.

Андрюша поднял меня за воротник и немного потряс, а потом мы пошли в кафе пить пиво, где и подсчитали убыток. Убыток был небольшим и хватало на покрытие денег, которые я держал в фонде сотрудников. Фондом тоже руководил Андрюша. Я поспросил ничего не говорить нашим на фирме, и Цветков свое слово сдержал. Никто так никогда и не узнал об этом происшествии.

В 1995 году заболел наш постоянный брокер по Оленегорску Леха. Слег с температурой, скрипел и сипел в трубку, мрачно шутил, бодрился, но все равно решили его заменить. Все были заняты в других регионах страны на скупке акций у населения, поэтому пришлось собирать чемодан мне — генеральному директору инвестиционной компании «Центрфонд» и везти деньги в Оленегорск.

Я, конечно, вздохнул, немного помялся и пободался, но наш президент Владимир Иванович взял меня за лацкан клетчатого пиджака, отвел в угол небольшого, но отдельного кабинета и сказал на ухо: «Надо».

Я до этого деньги в одиночестве не возил, да и вообще занимался канцелярской работой, а тут пришлось везти сто тысяч долларов без охраны, потому что Владимир Иванович считал, что охрана привлекает только лишнее внимание, а от пистолета не спасет.

Рассовав десять пачек по карманам пиджака, я залез в самолет и спал до самого Мурманска. Там сел в рейсовый автобус и снова проспал уже до Оленегорска.

В городе не было гостиницы, и поэтому мы снимали квартиру. Дом, нужный мне в Оленегорске, стоял на улице Ленина, квартира двенадцать, ключ передал Леша. Старое желтое здание, построенное пленными немцами, обшарпанное и приземистое, с покатой крышей, лишенное завитушек и украшений. На первом этаже скромный кабачок, хотя, по меркам провинции, он назывался рестораном.

Я приехал рано утром, засветло, когда еще не открылся реестр акционеров, куда я должен был отдать деньги за акции.

Я посидел немного в ресторане, заказал горшочек с мясом и пятьдесят граммов водки, поел, выпил и решил до реестра пройтись пешком один квартал.

В реестре я отдал лысому человеку в очках деньги и получил выписку и договоры. До утра мне делать было нечего, и я пошел обратно в квартиру, захватив в продуктовом пельмени и пиво.

Лежал на диване, смотрел телевизор, жевал пельмени, а когда стемнело, зажег свет. И вот когда я включил люстру и уже почти лег снова на диван, то буквально через пятнадцать минут мне позвонили в дверь, а о нашей квартире в городе никто не знал.

Я аккуратно подошел к двери, приподнял заслонку на дверном глазке и посмотрел на площадку. В центре лестничной клетки стояла девушка, высокая и стройная. Ее можно было бы назвать красивой, если бы ее не портила одежда: коричневая кожаная куртка, черные кожаные штаны, заправленные в сапоги-ботфорты, доходящие до колен.

Я немного подумал, закрыл и открыл глазок, еще раз осмотрел девушку, а потом зачем-то открыл дверь. Денег-то у меня все равно не было.

Представилась она Пашей, спросила про Алексея, но было видно, что ей не впервой было попадать в ситуацию, когда вместо Лехи кто-то другой. Мы допили пиво, спустились в ресторан, послушали «Ласковый май» и «Комбинацию», я даже танцевал с ней медленные танцы, и все официанты, и все посетители принимали нас так радушно, словно мы каждый вечер заходили в этот кабак, ели мясо в горшочке и пили водку.

Утром она ушла до моего отъезда, просто захлопнула дверь, от нее ничего не осталось. Я мог бы придумать запах духов, но на самом деле ничего не осталось, даже запаха духов.

В Москве я забегался. Общался с банками, открывали кредитную линию, но как-то раз Алексей зашел ко мне в кабинет за подписью. Положил договор на стол, а сам подошел к окну. Скрестил руки на груди и смотрел на «Проспект мира».

— Ну что, Паша-то приходила? — спросил вдруг он и обернулся.

— А кто она? — я поднял голову от бумаг и посмотрел в серые глаза Лехи.

— Муза. Она ко всем приходит.

В английском кашемировом пальто, то и дело вынимая сигарету «Мальборо» изо рта, я шел вдоль длинного глухого бетонного забора в два часа ночи в легком опьянении в съемную квартиру по адресу Проспект 40-лет Октября, дом 14. Пальто на мне было от тестя, жена ушла, а вот оно мягкое и невесомое, осталось. «Мальборо» я купил на последние деньги.

Буквально два часа назад в конторе мой шеф Владимир Иванович, наливая коньяк «Метакса», скорчил такую физиономию, что мы с Андрюшей все поняли.

— Мы вложили все до копейки, — ахнул ВИ и закинул в себя пятьдесят граммов.

Потом немного покачнулся, скорчился, провел правой рукой по усам и добавил:

— Акции обязательно вырастут, к концу года, а сейчас у нас нет оборотных средств. Даже за аренду платить нечем.

Мы скупали у рабочих коллективов по всем закоулкам страны то, что им досталось по плану приватизации. Где за глоток водки, где за банку тушенки, где за деньги. Мы только с наркотиками не связывались. Не любил Владимир Иванович уголовщины.

Я прислонился к забору и с треском стал справлять малую нужду, бордовый шарфик болтался в такт порывам октябрьского ветра. За забором было тихо, в дневное время там шумели дети, мамы с колясками разгуливали туда-сюда и радостно пускали в воздух гелиевые шарики.

Подошли два солдата. Мелкие, плюгавенькие, замызганные, небольшие сморщенные глазенки шныряли по сторонам. На всем проспекте никого не было, ночь выдалась ясная и глубокая, звезды смешили дальним светом, и казалось, что нет никого кроме звезд и солдат.

Один из них вынул непонятный предмет из кармана, потом дернул правой рукой. Рука отлетела в сторону, как пружина. Левой он ткнул предмет мне в нос. Я поскреб руками по забору. Глаза ело и щипало, крупины слез с пятирублевую монету посыпались на нос и щеки. Я закричал и побежал в щель между забором и домом. Ближайший подъезд был мой. Сзади подкованными кирзовыми сапогами гремели замухрышки. Если бы они знали, что несмотря на кашемировое пальто и бордовый шарфик (он, кстати, остался у забора), денег у меня не было.

Я влетел в подъезд первым и зазвонил в дверь. Квартиру я снимал вместе с программистом Витей Брюлловым. Наверное, поняв, что в квартире кто-то есть, солдаты от двери подъезда развернулись и внутрь не полезли.

Дальше Витя долго промывал мне глаза. Когда я смог их раскрыть, то увидел, что кулаки мои сжаты до белизны. В правом торчал клочок бумаги. Я развернул его и прочитал (наверное, я сорвал его с забора): «ОПМ-банк. Клиентское обслуживание. Кредиты под залог». По краям листка на надрезах болтался номер телефона.

Съемная квартира была странная. Крашеные деревянные полы дисгармонировали с подвесным потолком, из окна на кухне, из щели в раме поддувало, а от газовой колонки в ванной стояла такая сухость, что не нужен был жаркий июль.

— Вот, — сказал я утром Вите, шумно выгребая из сковородки остатки яичницы с помидорами, — нашел себе зарплату на следующий месяц.

Витя ничего не сказал, кисло улыбнувшись. Он поставил чугунную сковородку в раковину с трещиной и поспешил на работу программировать автоматизированную банковскую систему для Внешторгбанка.

Телефон еще не отключили, и я положил на колени дисковый аппарат и стал крутить его колесо. На третий гудок трубка ангельски зажурчала. Это было милое беззаботное, восхитительное пение, и когда голосок вопросительно замолчал, я даже перепугался и долго приходил в себя, но все же собрался с мыслями и стал рассказывать, какие мы крутые.

Инвестиционная компания «ЦентрФонд», собственные средства миллион долларов США, филиалы в Мончегорске, Новгороде, Кондопоге, Лангепасе, Ноябрьске, лучшие специалисты фондового рынка Москвы и Российской Федерации. Все это, конечно, было слегка преувеличено: филиал — это стул для скупки, собственные средства закончились, лицензии нет, но вот специалисты, правда, лучшие.

Поехал я в банк наземным транспортом до станции Алексеевской, потому что бесплатно. Немного боялся контролеров, но на второй пересадке привык и даже стал нагло насвистывать «Этот день победы». Выйдя у метро, я на последние сто рублей снял самое шикарное, самое выдающееся такси — черную «Волгу», чтобы на ней с шиком доехать сто метров до ОПМ-банка.

Банк находился на первом этаже хрущевской пятиэтажки, но внутри производил пристойное впечатление: мягкий, глубокий, обволакивающий ковролин, мраморные плиты или пластиковые панели под мрамор, желтые, как бы золотые люстры со свисающими сосульками стекла, напоминающие хрусталь.

Пока я стоял на ресепшен в ожидании очереди из-за обитой черной кожей двери доносилось: «Бла-бла-бла. Калашников. Бла-бла-бла. Муха».

Милая тургеневская девушка в облегающей юбочке с разрезом до пояса принесла мне растворимый кофе, предварительно залив в кружку воду из алюминиевого чайника, который закипал долго и протяжно. Когда она передала мне кружку, я попытался прижать своей ладонью ее пальчики, но она скромно выдернула их и даже не повела глазами. Я еще раз попытался прижать ее ладонь, но, вновь получив твердый отпор, прекратил это занятие, потеряв к секретарше интерес.

Дверь в конце концов открылась, и меня пригласили в кабинет. За длинным черным столом сидел в просторном кожаном кресле горец: чеченец, дагестанец, а может быть, осетин. Несмотря на тучную фигуру, он ловко выскочил из-за стола и крепко и больно обнял меня и стал хлопать ладонями по спине. Меня всегда удивлял этот обычай горских народов. Много позже мне объяснили, что Магомед Каперович искал у меня оружие. Оружия у меня не было. В нашей конторе только крышующий майор милиции Николай Петрович имел табельный Макаров. Когда он со своим батальоном не ходил в Чечню, то охранял им наши денежные ходки по городам России.

За что полюбил меня Магомед Каперович, было неясно. Иногда, когда я вспоминаю его взлохмаченную бороду, смоляные курчавые волосы и привычку сидеть в помещении в каракулевой папахе, то думаю за красоту. Послушал меня по телефону, посмотрел черную визитку с золотым тиснением и полюбил, как младшего сына. Ведь я готов ему принести при ставке рефинансирования в двести процентов годовых тристапроцентную прибыль.

— Слюшай, Славик, — говорил он, — если ты возмэш крэдит в триста лимонов, скока будэт в залог акцый? Чэмодан?

И я в сотый раз объяснял ему, что акции электронные, я на время кредита оформлю передаточное распоряжение и подпишу фиктивные договора купли-продажи, залог реестры акционеров снимают только по суду.

Но Магомед удивлялся:

— Как электронные? Вах-вах. А у Драйзэра бумажные.

Через час с коньяком «Метакса» пришел его сын Дамир, и Магомед успокоился. Еще через два часа я подписал бумаги, проставил фиолетовую печать, которую всегда ношу в кармане, и с черным пакетом, полным денег, поехал на том же черном такси в контору к Владимиру Ивановичу.

Владимир Иванович мерил ногами нашу шестнадцатиметровую комнатку на заводе «Азот», Андрюша расположился на подоконнике и пел под гитару «Рок-н-ролл мертв», а Тамара Ипатьевна сводила баланс.

Я гордо и широко раскрыл дверь, во всеобщем молчании прошел на середину комнаты и высыпал содержимое пакета на единственный стол. Все завороженно смотрели. Андрей бросил бренчать и взял одну пачку в правую руку, Тамара Ипатьевна поправила очки и поглубже закуталась в красную шаль домашней вязки, а Владимир Иванович хищно задвигал пальцами и усами, словно готовился к решительной разборке. Наконец усы перестали шевелиться и шеф выдавил:

— Ты их все-таки продал, я же говорил, терпи, они вырастут.

— Нет, нет, нет, — воскликнул я, — я их заложил.

Все стали расспрашивать меня, что я совершил. Я описал подробно все детали сделки и налил себе чай.

Рост акций начался через месяц. Сразу к первой уплате процентов. Это позволило нам к концу года погасить кредит, закупить в регионах еще акций и снова их заложить в ОПМ-банке. Этой нехитрой схемой мы пользовались три года. Наш капитал возрос до двадцати миллионов долларов, правда, весь он выражался в акциях, которые на девяносто процентов были заложены у Магомеда.

Мы купили себе квартиры, дачи, машины и по ночам рассекали на «мерседесах» по московским проспектам. Я высовывался из окна и кричал в темноту: «Э-ге-гей!». Андрюша засовывал меня обратно, а гаишники отдавали нам честь на перекрестках и лишь слегка журили за непотребное поведение за рулем. Иногда мы их благодарили в разумных пределах, и в основном они нам радовались.

Это было самое восхитительное время в моей жизни. Казалось, что так будет продолжаться вечно, казалось, что самое лучшее впереди. Там в звездном небе блещет яркая Полярная звезда, обещая нам, молодым, увлекательную жизнь, легких денег и прекрасных, доступных и порочных женщин.

Женщины сами находили нас: в ресторанах, на конференциях по инвестициям, на пикниках с зарубежными партнерами, легко прыгали к нам в постель и проводили в них от нескольких часов до двух-трех месяцев. Они уходили веселые и довольные, унося с собой, то шубу, то автомобиль, то дорогое украшение. «Adieu», — говорили они напоследок и нисколько не сердились, что наши романы были такие скоротечные и ни к чему не обязывающие, как июньский тополиный пух. Зажги спичку, и он за секунду сгорит, не оставив и дымка.

Однажды Магомед Каперович позвонил на мобильный. У нас у всех были первые увесистые, жирнющие «Моторолы» с гибкими антенками-усами. Магомед произнес: «Слюшай, Славик, приезжай ко мнэ, я тэбэ, что скажу».

В банке было безлюдно. Оказалось, что горец отпустил всех, даже тургеневскую секретаршу с разрезом, и теперь расположился в своем черном гигантском кресле, вытянув в проход ноги и предлагая мне виски «Блэк Лэйбл», правда, без льда. На блюдечке красовался тонко нарезанный лимон с сахаром. Рядом лежала фотография тоненькой восточной девушки в горском национальном костюме с какими-то монетами на лбу.

Магомед пыхнул сигаретой и придвинул ко мне фотографию:

— На посмотры, это моя дочь Эльза.

Не особо разглядывая, я выпалил:

— Красавица.

— Цвэточэк нэпорочный. Бэри в жены. Можно бэз калыма, — сказал Магомед, немного сомневаясь.

— Но как же адаты. Я же православный, — но разговор был окончен.

Спускался я к своему авто грустно и тягуче, как будто мне в позвоночник вбили кол. Отказываться было нельзя. Не так много банков (их просто не было), где дают под залог всякой чухни живые деньги.

Когда я сел за руль, завел мотор, то кто-то приставил к моему затылку пистолет и приказал:

— Едь тихонько по кругу.

В зеркале заднего вида я разглядел девушку в европейской одежде, похожую на Эльзу. В одной руке она сжимала пистолет неизвестной модели. Узи что ли. А второй пила из алюминиевой банки водку с лимоном. Вот когда я пожалел, что никогда не брал с собой в банк Петра Николаевича с Макаровым.

Дальше в течение двух часов я ездил кругами по дворам, а пьяная Эльза, посасывающая алкоголь и сплевывающая за окно окурки с помадой, рассказывала мне, что у нее есть в горном ауле жених Алан, который спустится с гор и отрежет мне яйца, вынет кишки и намотает их на Останкинскую телебашню. Было очень весело. Вскоре Эльза заснула на заднем сиденье, а я вышел из машины и поймал такси.

Утром следующего дня, 17 августа 1998 года, грянул дефолт. Акции упали в ноль. Так как все они были заложены в ОПМ-банке, то ему и отошли. Но это Магомеду не помогло. Реальных денег у банка не было, и он разорился вместе с нами.

Магомед Капирович, говорят, после этого уехал от кредиторов на кавказскую войну. Возможно, там пригодились его сомнительные финансовые таланты в деле обеспечения военным снаряжением ваххабитских мятежников.

Эльзу отправили в аул к Алану. Она там пасет баранов и поет мусульманские песенки.

Витя Брюллов написал программу для Внешторгбанка и пишет для Центрального банка.

Я женился или развелся, хрен его разберет.

Мы сидели с Владимиром Ивановичем на подоконнике подъезда какого-то сталинского дома в центре Москвы и курили, сплевывая на бетонные плиты.

Последнее время нас просто задолбали кредиторы. Приходили с утра до вечера в офис и требовали деньги, которые мы вложили в государственные облигации, но по ним наступил дефолт, вот и растворилось все.

Больше всего доставалось Владимиру Ивановичу, президенту. Менты, у которых мы тоже брали деньги, сажали в КПЗ, а бандиты (мы их общак пускали в оборот) били бейсбольными битами по пальцам, отчего руки пухли и краснели, так что невозможно было сжимать ладонь и нести дипломат.

Меня, хоть я генеральный директор, никто не трогал. Мне было двадцать три года, и никто не верил, что в таком возрасте можно что-то своровать самостоятельно.

— Самое главное, — вдруг сказал ВИ, потирая красные руки, — сжечь все бумаги: договоры, сделки, контракты.

Повернулся в мою сторону и добавил:

— Выйдем, ты налево, а я направо. Пойдут за мной, а ты в офис.

Не знаю, пошел ли кто за нами, но я спокойно направился в офис: поднялся на третий этаж, открыл железную дверь тяжелым овальным ключом и приблизился к несгораемому шкафу с папками. Казалось, что в офисе никого не было, но, когда я стал складывать договоры в прихваченный в подсобке мешок, кто-то положил мне руку на плечо. Это оказалась бухгалтерша Тамара Ипатьевна в своей бордовой вязаной шали. Последний раз мы виделись перед дефолтом в тире, где главная бухгалтерша из мелкашки выбила больше всех. Теперь она стояла и смотрела на меня, потому что не хотела, чтобы я сжег бумаги. За утерю бухгалтерии уголовную ответственность несла она, а я не нес и ВИ не нес. Когда я набил полный мешок, она загородила проход, и я попросил:

— Не загораживайте, пожалуйста, проход, Тамара Ипатьевна.

Но она схватила мешок и стала вырывать его у меня, а я сопротивлялся. Если бы пришел Владимир Иванович и брокер Андрюха, мы бы втроем сумели забрать у нее бумаги, а так мы сопели и пихались в проходе. Несмотря на свой шестидесятилетний возраст, Тамара Ипатьевна оказалась очень хваткая, и мне, молодому, только после четырех пинков удалось опрокинуть бухгалтершу на пол, к тому же Тамара Ипатьевна потеряла очки и близоруко шарила по полу, когда я победно вылетел к лифту.

Внизу оказался Андрюха на «шестерке». Он помог мне загрузить мешок с бумагами в багажник, и мы поехали на Люберецкую свалку. Там мы все подожгли и философски наблюдали за огнем, курили «Мальборо». Огонь весело скакал по бумагам и показывал нам свое «ку». Договоры, сделки, контракты мигом пожирались им, нам всерьез казалось, что жизнь подошла к концу, мир подошел к концу, что завтра наступит Апокалипсис. Прискачет всадник на красном коне, затрубит в древний рог, и всех брокеров, трэйдеров, генеральных директоров, президентов, фронт-офис, бэк-офис, ментов, бандитов и вкладчиков призовут на Страшный суд. Только Тамару Ипатьевну не призовут.

Она подошла к концу, попросила сигаретку, хотя сама не курила, села рядом с нами и стала наманикюренными пальчиками ковыряться в золе.

Степь завораживала Яковлева. Он любил ее и зимой, и летом, тем более — весной, когда сквозь коричневый прошлогодний ковыль пробиваются желтые и красные тюльпаны, махровая фиолетовая сон-трава и радужные дикие ирисы. Яковлев выходил из дома и брел по степи к линии горизонта, думая, что идет бесцельно.

Яковлев хотел стать историком или археологом, он даже пытался поступить в университет, но, не добрав двух баллов, попал в армию. После службы он сразу женился на девушке, с которой переписывался два года. Он любил Веру и дочерей, но иногда, когда он шел по степи, его преследовали мысли, что жизнь могла сложиться иначе.

Яковлев обо что-то споткнулся и чуть не упал. Когда он рассмотрел предмет, то увидел старый заношенный рюкзак. Яковлев сначала хотел посмотреть, что находится в рюкзаке, но, услышав далекие голоса, взвалил рюкзак на плечо и быстро двинулся в сторону поселка. Всю дорогу Яковлев думал, зачем он взял рюкзак, но все равно нес его домой, не испытывая сожаления.

Веры дома не было, она еще не пришла с работы, девочки не вернулись из школы, и Яковлев, положив рюкзак на обеденный кухонный стол, раскрыл его. Сверху лежало тряпье (Яковлев достал его не без брезгливости), под которым он увидел каменную голову с круглыми выпученными глазами, треугольным носом, строчкой рта и расходящейся бородой. Здесь же он обнаружил засаленную книгу Раевского, загнутую на странице 56. Он раскрыл книгу и прочел абзац: «Изваяния изображали Таргитая-Геракла, выступающего в скифской мифологии в качестве прародителя скифов и первого их царя. Возводились они по случаю смерти царя, являвшегося земным воплощением Таргитая, и были призваны устранить причиненное ею нарушение космической и социальной стабильности». «Вот такой Таргитай, — подумал Яковлев, — или Геракл».

Таргитай смотрел на Яковлева недобро и укоризненно. Яковлев почувствовал волну тошноты, подступившую к горлу, но в это время возвратилась Вера и привела детей. Яковлев закрыл рюкзак и положил его в шкаф.

Потом они ели, Вера говорила, что в музыкальной школе ей, как преподавателю, дадут еще полставки, девочки пересмеивались, а потом пошли во двор и стали играть в резинку под цветущей айвой. Все это время Яковлев ощущал, что в доме присутствует еще что-то.

Когда Вера устроилась в гостиной у телевизора, он заглянул в шкаф. Идол лежал на том же месте. Яковлев не хотел до него дотрагиваться, но потом, натянув хозяйственные перчатки, отнес Таргитая в столярную мастерскую, где вынул из рюкзака и поставил на верстак.

Яковлев стоял некоторое время в нерешительности и не мог понять, что ему делать с идолом. По уму, его надо вернуть археологам (почему-то Яковлев был уверен, что он украл рюкзак у археологов). Яковлев представил, как идет по цветущей степи, ищет археологов, потом объясняет им, как идол попал к нему, отдает идола (а отдавать не хотелось, он даже не знал, почему), смотрит археологам в глаза и возвращается, уничтоженный, домой. Яковлеву стало нехорошо, но и находиться с Таргитаем в одном доме он не хотел.

— Кто это?

Яковлев обернулся и увидел на пороге жену. Вера стояла в проеме двери и с интересом рассматривала идола. Она подошла к Таргитаю и провела ладонью по его шершавой голове.

— Кто это? — повторила Вера.

По тому, как говорила Вера, было понятно, что она волнуется. Это было странное волнение, словно человек столкнулся с неведомым и не знает, что теперь делать.

— Не знаю, в степи нашел, — Яковлев врал.

Врал Яковлев всегда непринужденно. Эта привычка была присуща ему с детства, ее скорее следовало отнести к фантазиям, но где грань между миром выдуманным и намеренным искажением действительности?

— Он, наверное, ценный? — Вера еще раз провела ладонью по идолу.

Ее ладонь задержалась на выпуклых глазах, потом неспешно опустилась до бороды, потом тонюсенькие музыкальные пальчики Веры провели по горбинке каменного носа.

— Не знаю, древний точно, солдат!

С чего он взял, что перед ним солдат, Яковлев не знал и сам, но ему казалось, что если это голова древнего скифского бога, то он должен был быть завоевателем, нести боль, нести разрушение или спасать свои пастбища от набегов соседей.

— Ты хотел бы быть древним воином? — вдруг спросила Вера.

Главное в вопросе Веры было слово «древний». Ей всегда казалось, что в древности все было лучше. Она любила старые потертые вещи. У них на чердаке лежала радиола шестидесятых годов и первые грампластинки: «Битлз», «Верасы», ВИА «Синяя птица».

— Я уже отслужил два года, — Яковлев нехотя улыбнулся, — пойдем спать.

Яковлев взял в руку ладонь жены, и они вместе вышли во двор. Пахло весной, цвели деревья. Когда цветет айва, персик, миндаль, главное, чтобы не было заморозков. Нет ничего ужаснее, чем апрельские заморозки, могущие побить цвет. В прошлом году они остались без персиков, а в позапрошлом без сливы.

Ночью им обоим не спалось. Яковлев все-таки забылся, но, когда в три часа ночи открыл глаза, Веры рядом не обнаружил. Он заглянул в комнату детей, осмотрел кухню, но и на кухне жены не оказалось. Тогда он вышел во двор, закурил и заметил, что дверь в столярную мастерскую открыта. Через светящееся окно было видно, как жена сидит на стуле напротив идола и пристально смотрит на него. Яковлев почувствовал укол ревности. Он тихонько проник в мастерскую, подошел к Вере и положил ладонь ей на плечо. Жена вздрогнула, но не обернулась и ничего не сказала. Яковлев ощутил жар, он встал между Таргитаем и Верой.

— Надо его продать, — сказал он.

Эта мысль пришла ему в голову неожиданно, хотя Яковлев и не знал, как, а главное, за сколько можно продать такой древний артефакт. Ему виделось, что именно продажа, как акт принципиально унизительный, может примирить Яковлева с идолом и уничтожить страх, подспудно вошедший в его душу с появлением в доме Таргитая.

— Не продавай его, — глаза Веры странно блестели, а на губах появилась бисеринка пота.

Яковлев глядел на жену и не мог понять, что, собственно, та нашла в этом идоле, не может же это быть просто тяга к непонятному и неизведанному.

— Надо его продать, он нас съест! — при этих словах Яковлев наклонился к Вере и поцеловал ее в губы.

Губы Веры были влажные и терпкие. Такой вкус имеет ранняя невызревшая вишня.

— Кто съест? — было видно, что Вера абсолютно не понимает мужа.

Вера часто ловила себя на том, что очень многое в поведении мужа для нее было загадочным. Вот и сейчас это слово «съест», словно вынутое из чужого словаря, ее удивило.

— Идол. Кстати, ты же хотела туфли.

Туфли были последним шансом Яковлева. Им с Верой и девочками постоянно не хватало денег. Денег вообще всегда не хватает. Иногда Яковлеву казалось, что для денег допустимого предела не существует.

— Ладно, я пойду спать, девочкам рано в школу.

Яковлев удовлетворенно вздохнул. Демарш жены он воспринял, как согласие. Вера встала со стула и вышла из столярной мастерской. Яковлев хотел двинуться за Верой, но еще час курил под айвой на лавочке. Спать ему не хотелось, а когда расцвело, и домочадцы еще нежились в кроватях, он запихнул Таргитая в рюкзак и поехал на станцию на первую электричку до Симферополя.

Яковлев любил электрички, любил тягучее блестящее полотно, стук колес, мелькание степного крымского пейзажа, побеленные перекошенные хаты, крытые непонятно чем, желтые строения станций, всю эту однообразную тоску, проплывающую за окном.

Билет Яковлев не взял, все-таки он работал железнодорожником, у него были льготы, и он сел в почти пустой унылый гулкий вагон. Из-за войны электрички Джанкой — Симферополь ходили почти без пассажиров, но их зачем-то гоняли: в человеке всегда живет чувство необходимости, как вера в то, что все когда-нибудь закончится.

На полпути в вагон зашла контролерша Лидусик в форменной одежде и фуражке. Он знал ее. Все железнодорожники друг друга знали, и ему, как обходчику, смешно не знать Лидусика. Она издалека увидела Яковлева и, быстро проверив билеты у пары пассажиров, присела к нему на пустую лавку.

— Привет, Яковлев.

Лидусик всегда выглядела замечательно. Вот и сейчас из-под головного убора на ее плечи спускался рыжий хвост вьющихся волос. Яковлеву казалось, что Лидусик специально так близко подсела к нему, чтобы он явственно ощущал теплый и едкий запах ее южных духов.

— Здравствуй, Лидусик, как смена?

Яковлев говорил скорее формально, он прекрасно знал, какова может быть смена в утренней электричке на забытом направлении, но и молчать он не мог.

— Да нет никого, видишь, все пусто.

Лидусик обвела взглядом вагон, и Яковлев тоже за ней обвел взглядом вагон. На первой лавке ехал тщедушный старик с саженцем персика, а через два пролета сидела женщина с ребенком, которого, похоже, везли в больницу в Симферополь.

— Куда едешь? — спросила Яковлева Лидусик и посмотрела в окно.

Отражение раскрывало рот, как в немом кино, и было уже два или три Лидусика.

— На рынок.

Яковлев сам не знал, зачем сказал это Лидусику. Он не знал, куда едет. Он просто хотел избавиться от Таргитая и вот вспомнил про блошиный рынок.

— Ты шпалы стал продавать? — Лидусик хитро улыбнулась.

Наверное, она представила, как Яковлев ворует шпалы из депо и продает их приезжим фермерам для подсобного хозяйства. Яковлев открыл рюкзак. На Лидусика уставился каменный истукан. Яковлев хотел рассмешить Лидусика, но ее лицо неожиданно потемнело.

— Странный ты, Алеша, — Лидусик уставилась на Таргитая, — в выходной везешь камень на рынок.

— Он живой, Лидусик! — воскликнул Яковлев.

То, что Таргитай живой, Яковлев понял еще ночью, когда жена как завороженная смотрела на идола. Вот и на Лидусика идол подействовал магнетически. Лидусик сначала рассматривала голову, а потом перевела взгляд на Яковлева, у Лидусика были серые-серые глаза. Потом она встала и озадаченно прошла в другой вагон.

В Симферополе Яковлев на вокзале взял чебурек с кофе и, немного покурив, двинулся на блошиный рынок. Яковлев не любил Симферополь. Ему всегда казалось, что в этом городе живут неправильно и что половину города надо отправить в степь, половину в Москву или в Киев, причем от этого ничего не изменится. Город как стоял, так и будет стоять, а то, что не меняется от смены содержания, не имеет смысла.

Он сел в троллейбус и доехал до центрального рынка, там осмотрелся и двинулся в горку, в сторону заброшенного футбольного стадиона посреди продавцов щенков и котят, столовой рухляди, ношеной китайской одежды, самодельных ножей, турецких турок и краденых мобильных телефонов.

Он сел на ступеньке, расстелил газету «Крымские вести» и достал Таргитая-Геракла — непонятного скифского воина или бога, которого он одновременно боялся и любил. Так любят друга-соперника, с которым прошел огонь и воду, но всегда скорее состязался, меряясь силой, знанием, опытом, женами и детьми. Чем Яковлев хотел меряться с идолом? Может, он думал, что идола украл неслучайно, это был фатум, это должно было произойти.

Яковлев сидел час или два или даже больше, и к нему, конечно, подходили. Но в основном это были дети или школьники, и никто не спрашивал цену, видимо, когда все плохо, то скифский солдат второго тысячелетия до нашей эры никому не нужен.

Яковлев мрачно курил, и вдруг, когда он отвлекся, его окликнули:

— Почем? — перед ним стоял помятый, седоватый, немодно одетый старик интеллигентного вида. Так одевались в восьмидесятые: художественный беретик, легкий бежевый плащик, шелковый шарфик, запах тройного одеколона.

Яковлев оглядел старика и неожиданно произнес:

— Он не продается.

Да, именно сейчас Яковлев понял, что не может расстаться с Таргитаем. Точнее, может, но не так. Таргитая можно разбить, уничтожить, выкинуть, но никак не продать. Старик сначала удивился, но потом справился с этим чувством и хорошо поставленным голосом лектора по культуре древнего мира охнул:

— Точно, ему место в Таврическом музее.

Яковлеву стало хорошо и правильно. Он вспомнил обокраденных археологов, жену Веру и девочек, Лидусика и тоже понял, что место скифского идола в Таврическом музее. Яковлев заулыбался, бросил окурок на землю, затушил его, засунул идола в рюкзак, бросил газету в урну и стал спускаться по лестнице.

— Спросите Илью Степановича, — сказал ему в спину старик.

«Какой странный и добрый старик, старик-вестник», — думал Яковлев. Он где-то читал, что когда в этом мире становится совсем плохо и сгущается полная непроницаемая мгла, то в него спускаются вестники — незаметные грустные ангелы. Они могут быть любым существом: мужчиной, женщиной, стариком, дитем или даже животным.

Музей находился в центре Симферополя, Яковлев прекрасно знал его расположение и быстро добрался до музея. Но у толстых основательных музейных дверей остановился и задумался. Ему стало казаться, что он все делает неверно. Идол стал для него родным и важным, просто так отдать он его не мог, и Яковлев, наверное, развернулся бы и ушел, но на крыльце появился невысокий человечек и почти командным голосом произнес:

— Музей закрыт, — человечек смотрел на Яковлева обыденно.

Так властители жизни смотрят на смертных людишек, в принципе, давая им какие-то права, но в душе считая, что это ни к чему и излишне. Яковлев испугался человечка и в то же время обрадовался тому, что музей закрыт. Но зачем-то сказал:

— Мне к Илье Степановичу.

Человечек удивился. Это было такое повсеместное удивление, когда и лицо человека, и его руки и ноги удивляются, словно они живут отдельно от человека.

— Это я. Что вы хотели? — человечек не то, чтобы проявил заинтересованность, но его глаза потеплели.

Яковлев раскрыл рюкзак, обнажив голову Таргитая-Геракла. Идол, похоже, смирился, что участь его предрешена. Глаза идола ничего не выражали, а борода как будто растрепалась. Какое-то время Яковлев и Илья Степанович одновременно смотрели на дно рюкзака:

— Из степи? — спросил, оторвав взгляд, Илья Степанович. — Как трассу Таврида стали копать — все тащат и тащат.

Яковлев захотел закрыть рюкзак, но этого не сделал, видимо, втайне желая избавиться от идола. И поэтому в надежде выдавил:

— Так мне его домой нести?

— Куда вы, возьмем, конечно.

Илья Степанович был хорошим музейным работником и, несмотря на избыток предложения, просто не мог упустить исторический артефакт. Яковлев хотел передать рюкзак Илье Степановичу и торопливо достал из кармана сто рублей. Яковлеву показалось, что он пристраивает домашнее животное (кота или щенка), а такой акт должен сопровождаться передачей денег. Но Илья Степанович, заметив сторублевку, отшатнулся и произнес:

— Что я — Харон, что ли? Пойдемте поставим во двор, а утром я, как завхоз, опишу.

Яковлев облегченно вздохнул. Эта запутанная и глупая история наконец-то подходила к концу. Он последовал в музейный двор за завхозом, но Илья Степанович нырнул в темноту и на какое-то время оставил Яковлева одного. Яковлев огляделся и ужаснулся. Его, как солдаты, окружали скифские идолы. Высокие, низкие, толстые, со сложенными на груди руками, с раскосыми и круглыми глазами, величественные и плюгавые, с топориками и без оных. Это был лес Таргитаев-Гераклов. Они просто стояли и смотрели. Их было много. Им не хватало яковлевых-исследователей, а не яковлевых — подносчиков идолов. Это была тюрьма музейного двора, и Яковлеву стало жаль идола, потому что его идол — это скифский солдат, и он не должен умирать в тюрьме, пусть даже Таврического музея.

Неожиданно похолодало. Подул пронизывающий ветер. Крым — это степь, а степь открыта ветрам. Вот и сейчас подул холодный северный ветер. Яковлев запахнул куртку, закинул рюкзак с идолом на плечи, вышел с музейного двора и отправился к троллейбусной остановке. Он сел и стал ждать троллейбус на железнодорожный вокзал. Яковлев сидел и думал, что теперь он точно не знает, что делать с идолом. Вернуть археологам он его не может и не хочет, продать Таргитая — дело невозможное, а музей показался Яковлеву гиблым местом.

От вечернего холода Яковлеву стало плохо. Он раскрыл рюкзак, вынул идола и положил его рядом с собой на скамью. Идол — скифский человек второго тысячелетия до нашей эры — смотрел на Яковлева вызывающе, и Яковлев опять почувствовал приступ тошноты.

Когда подъехал троллейбус, Яковлев нырнул в его теплое нутро, то ли забыв идола на лавке, то ли специально оставив. Троллейбус какое-то время стоял на остановке и ждал пассажиров. Яковлев смотрел на идола через стекло, как в зоопарке. Идол-зверь ему нравился больше, но, когда троллейбус почти тронулся, и двери стали закрываться, Яковлев выскочил наружу. Сделал он это так резко и неожиданно, что водитель высунулся из окна и прокричал ему: «Дебил!»

Яковлев ничего не ответил, он засунул Таргитая в рюкзак и дождался следующего троллейбуса. Дома он заперся в столярной мастерской, но через три дня притащил в степь голову идола, несколько мешков цемента и сделал бетонный столб, на который водрузил голову Таргитая. На столбе Яковлев вырезал топорики, карту мира и степных кобылиц.

Теперь жители хутора «Бескрайний» могут часто видеть Яковлева за поселком. Он стоит у своего скифского идола, потому что солдат должен умереть в степи.

Первым эту заразу принес прадед Сарвин Петр Петрович, но никто не знает, откуда она взялась. Даже невозможно сказать, был ли прадед первым или кто-то до него в роду изначально болел. Просто прадеда мы еще помнили. Он мрачно сидел в кресле под ветвистой вишней, а тех, кто жил до него, не помним.

Прадед всегда смотрел в одну точку и ни с кем не разговаривал. Никто не слышал, чтобы прадед сказал хотя бы слово, и даже более того, никто не видел, чтобы он пошевелился. Кормила его и убирала за ним жена, а после ее смерти, прадеда отдали в дом престарелых в Орехово-Зуеве, где за ним ухаживала молодая добродушная сиделка в белом нарядном чепце.

Но когда-то Петр Петрович ходил. Даже более того, после гражданской войны вернулся в Пичковую Дачу и раскулачил кулаков, создал колхоз и стал его председателем.

Утром он объезжал на кобыле владения: поля ржи, свиноферму, коровник, пруд с золотыми пятьсотграммовыми карасями; заливной луг у реки Нерская. Вступал в разговоры с колхозниками. Если заставал на рабочем месте свекольную, прозрачную с зеленью самогонку, то выливал ее прямо на землю и уже за это его считали сумасшедшим.

Именно в это время, до своей болезни, он с женой успел завести четверых детей.

Вообще странностей в нем, кроме борьбы с зеленым змием, не замечали, но когда началась война, то сын Петра Петровича, Яков, в первый же день сгорел в танке КВ в бронетанковом сражении под Гродно. Немцы тогда наглядно доказали превосходство своих механизированных корпусов, имевших еще и артиллерию. В наши же бригады входили только стальные машины.

Когда похоронка о смерти Якова дошла до Подмосковной Пичковой Дачи, то жена Петра Петровича стойко перенесла беду, а вот сам Петр Петрович, как сидел в кресле, так и остался в нем навсегда, вплоть до 1980 года — года московской Олимпиады.

Другой же сын Петра Петровича, Дмитрий, прошел войну до самого конца и был снайпером. На его счету двести сорок семь зарубок на прикладе оптической винтовки. Кроме борьбы с немецким высшим командным составом его вызывали на дуэли со снайперами противника. Он лично уничтожил пятнадцать лучших немецких асов и получил за это орден Боевого Красного Знамени. Когда Митя Сарвин (его все в армии звали Митя) ходил по победному, кричащему, вопящему и пьяному Берлину, то очень радовался жизни, потому что она должна была быть самой прекрасной и самой замечательной.

Но на гражданке Митя ничем не отличился и жил жизнью самой обыкновенной: шоферил до пятидесяти лет в колхозе, основанном его отцом. Хотя и тоже женился, и тоже завел четверых детей. Один из них, Григорий, мой папа.

У Дмитрия Петровича все началось обыденно. Он ехал на ЗИЛе вдоль реки Нерской, когда, то ли что-то увидел или что-то до мурашек почувствовал (что было на самом деле, никто не знает, это нам уже психиатр говорил) и впал в кому прямо за рулем. Машина по насыпи съехала в реку, но увязла в песке, кабину водой не затопило. Хватились только вечером, когда закрывали наряды. Пошли по трассе, а автомобиль колесами в воде, а рядом лежит неподвижно Митя, прямо затылком на небольшом камешке. Все решили, что заснул, вывалился и ударился о камень, но я-то знаю, что Дмитрий Петрович видел что-то важное перед тридцатилетним периодом молчания и неподвижности.

Когда я смотрю на Митю, лежащего в кресле, как его кормят, как за ним убирают пропахшее мочой и нечистотами белье, я думаю: «Только не это, только не это, только не так. Все что угодно, только не так. Пусть быстро, но в своем разуме».

Еще у папы был брат Валера. Валеру я очень уважал, потому что этот больной умер в молодости и никому не принес мучений и страданий. Вообще-то мне всегда говорили, что Валера был летчиком и не вернулся с ответственного задания. И только когда уже я вырос и сам почувствовал на себе приступы болезни, папа раскрыл эту давнюю семейную тайну. Оказывается, Валерий учился в Орехово-Зуевском политехе, приехал на каникулы в Пичковую Дачу и влюбился в красавицу украинку. Ее родители шабашили в Пичковой Даче на строительстве коровника. И вот вечером в клубе были танцы, там должна была танцевать его девушка, а Валера имел всего одни брюки, в которых и учился в политехе, и танцевал, и копался в огороде (стеснялся, как все городские, ковыряться в семейных трусах). Там-то в огороде брюки по шву и разошлись, Валера ничего не сказал, а просто пошел в сарай и повесился. Быстрая и безболезненная смерть. Никого не напряг. Только мой папа стал какой-то дерганный. Ничего не любит про Валеру рассказывать.

Хотя я особенно сейчас, в период расцвета болезни, Валеру очень уважаю. Когда на Троицу прихожу на кладбище (он похоронен на Пичковой Даче, у Новоегорьевской церкви, за оградой), наливаю дядьке Валерке стакан свекольной самогонки и выливаю горячительную жидкость на теплую, рыхлую землю, из которой растут пышные белые игольчатые хризантемы.

Да. Чуть не забыл. Еще был один утопленник. Дальний родственник, мальчик Антоша. Не очень красивый, не очень умный, но вполне подходящий хлопец. Даже после армии работал счетоводом в колхозе. Имел грамоты передовика социалистического труда и один раз получил путевку на поездку в санаторий в Гаграх.

В это время колхозники через реку Нерскую строили мост. Вообще-то Нерская речушка маленькая. Летом и осенью легко можно перейти вброд в любом месте. Ну не в любом, а возле Пичковой Дачи точно в болотниках перебрести можно. А вот весной, в половодье, превращается она в чистый ад, даже на «Урале» не перескочишь, поэтому решили строить деревянный мост. Вбили сваи и положили поперечные доски. Оставалось только возвести перила, когда пришел Антоша и сказал, что видел самого Иисуса Христа. Сидел на летней кухне и жевал с чаем блины, когда сначала услышал голоса, а потом ему в золотых одеждах и парчовом халате явился сам Господь Бог, Иисус, и потребовал отчета за его недолгую двадцатипятилетнюю молодую жизнь. Мол, что ты, Антоша, сделал хорошего и почему сидишь и жуешь блины с медом без всякого покаяния.

Строители аж рты разинули, а парторг, руководившей возведением моста, пригрозил распесочить Антошу на комсомольском собрании и даже выгнать из комсомола, отчего Антон развернулся и прыгнул в Нерскую. Раздался громкий хлопок, и его голова, к ужасу окружающих, со всего маху ударилась о сваю, вся вода окрасилась в розовый цвет. Но недолго парторг и строители наблюдали за происходящим, потому что быстрое течение подхватило бездыханное тело и понесло его прямо по направлению на юг, потому что река Нерская и текла всегда на юг, даже в период бурного половодья. Тело Антоши искал весь колхоз, но ничего не нашли. Поэтому я надеюсь, что жив Антоша, жив. Ходит со своими голосами и с Иисусом Христом по земле или обрел покой в каком-нибудь монастыре на Соловках, где в узкой и холодной келье занимается сочинительством.

Однако его могила все-таки есть на Пичковском кладбище и находится тоже за оградой, рядом с могилой дяди Валеры.

Если у всех моих родственников в один день случался коллапс, и они либо кончали жизнь самоубийством, либо впадали в кому, то я приближение ступора почувствовал заранее. Стало казаться, что за мной следят. Я вставал и выходил утром на работу и встречал одних и тех же людей. Если находишься в здравом уме, то ничего страшного, но если твои родственники психи и самоубийцы, то можешь уверовать, что за тобой орудует охранка. Но так как я знал, что род мой отмеченный, то где-то под коркой понимал, что это ненормально, и стал искать, как мне остаться в своем уме и не впасть в кому.

Первым делом я позвонил старому другу Вовику — историку из МГУ. Он приехал ко мне на съемную квартиру, и мы хорошо посидели. Володя сказал, что мой род проклят, а проклинали всегда до седьмого колена, и надо искать первого родственника, которого охватила кома.

Прадед, дед, отец, я — четыре поколения. Где еще три поколения? Получается начало девятнадцатого века. Фамилия у меня обычная — Сарвин, и ничего о ней я не знаю, кроме того, что в роду одни казаки. Сначала донские, а потом кубанские. Выходит, мой предок в начале девятнадцатого века был на Дону, и там с ним что-то ужасное произошло. Такое ужасное, что весь род был проклят на семь колен.

Самое скверное в этой истории то, что в это время никакой смуты не было. Ну, война двенадцатого года. Может, он Наполеону водку подавал, но французский император до Дона не дошел, а скромно умер на острове святой Елены.

Поиски усложнялись тем, что фамилии на Дону казакам давали только при Сталине в тридцатые годы, а так были одни клички — Чепрак, Чумак, Косой, — то есть искать надо не по моей фамилии, а по какой-то кличке, которую я даже не знаю. И совсем непонятно, что делать, если найдешь предка. Что может измениться от того, что ты узнаешь: именно этот разбойник или этот злодей и является моим предком? Что нужно сделать, чтобы проклятие исчезло? Так думал я, ворочаясь на кровати в Люблино и остро оттачивая трофейный немецкий нож, доставшийся мне от сумасшедшего деда Дмитрия Петровича. С ножом я теперь всегда ходил на работу, потому что за мной следили.

Я спокойно ходил на работу месяц, а потом позвонил Володя и сказал, что в архиве в газетах начала девятнадцатого века нашел описание преступления, которое совершил Донской казак Сарви-голова в городе Новочеркасске Ростовской губернии летом 1823 года. Сарви-голова сколотил шайку в сорок разбойников и стал грабить окрестные деревни и села, но когда ворвался в станицу Знаменскую, то все жители спрятались в церкви. Атаман ничего не испугался и проник в храм, но навстречу ему вышел священник, высоко подняв икону Пресвятой Богородицы. Сарви-голова запрокинул шашку и нанес удар священнику. В момент удара шашка переломилась, разбойник впал в кому, а подельники в страхе разбежались по лесам.

Когда приехали следователи, то говорили: хитро устроился Николашка, сейчас бы уже болтался на виселице или на каторге звенел кандалами, а будет лежать на кроватке, и станут выгребать из-под него сестры дерьмо. Николашку церковь прокляла, потому что была икона чудотворная. Она от удара шашки не пострадала.

Я задумался, что теперь делать. Даже если и найден проклятый предок, то как с ним наладить связь? Володя только разводил руками.

Ночью мне снился сон, что я проник в ад и встречаюсь с Сарви-головой. Стоял он прикованный цепями к стене, а по его почерневшей коже ползли насекомые. Я спросил, что делать, но предок ничего не ответил, потому что закончился сон. Я проснулся дрожащим и почему-то вспомнил, что у Будды мать была блудница, за что ее покарали боги. Но Будда спустился в ад и сумел спасти свою маму и вывести к свету.

Эти воспоминания ничего бы не значили, если бы вторым лицом в Новосибирском дацане не был мой одноклассник Дзаген. Так я очутился в самолете и полетел в Новосибирск. Когда летел, очень жалел: нож пришлось оставить дома, с ним в салон не пускали.

В Новосибирске было минус тридцать семь, а к трапу автобус не подали. Мы шли до здания аэропорта двести метров под пронизывающим ветром. Надеты на мне было осеннее кашемировое пальто и шапочка. Когда я вошел в зал, первым делом побежал в туалет. Открыл чемодан и стал напяливать на себя все вещи. Так сильно замерз. Что бы было со мной дальше, не знаю, но ко мне подошли два сибирских человека с сорок шестым размером ноги.

— Вы Николай? — спросил правый.

Их можно было отличать только по правости-левости, так как цвет лица, глаз, дубленок и шапок был одинаковый, степной и желтоватый.

— Здравствуйте, а вы от Дзагена, — выпалил я и отдал им сумку.

Мы ехали по тундре в джипе Land Rover. Мощная машина несла прямо по целине в дацан, а я горланил песни про бродяг и каторжников. Послушники Федор и Реваз улыбались. Им было радостно, что старинный друг их учителя так воспринял сибирскую обстановку. Это должно было понравиться Дзагену.

Дзаген встретил меня радушно и провел на медитацию. Два часа мы сидели на циновках и очищали свои мозги. Вместе с нами находились и послушники количеством в тридцать пять человек. Потом меня накормили, но мяса и алкоголя не было. Даже при встрече старого друга, которого Дзаген не видел десять лет, он не мог себе позволить бутылочку пива.

Потом мы пошли в парк. Шел мягкий, завораживающий снег, под ногами раздавался скрип снежинок. Под этот скрип рушились все мои мечты, потому что Дзаген утверждал:

— Такой человек как Будда рождается один раз в великий эон, один раз в миллиарды лет. Только Будда может спуститься в ад. Сейчас просто нет на Земле такого человека.

— А как же Дашо Итигелов, великий лама Сибири и Дальнего Востока?

— Он умер, хотя тело его и не истлело. Сначала надо вывести ламу из нирваны, а это практически невозможно. Ни я, ни основатель дацана тебе, Коля, здесь не помогут. Извини.

— Неужели все так плохо?

— По одному апокрифу, и Бог Иисус спускался в ад. Может, тебе обратиться к Иисусу?

«Как же мне обратиться к Иисусу?» — подумал я.

Дзаген обнял меня и потерся щекой о щеку. Потом развернулся и пошел не спеша к дацану развалистой походкой, в черном балахоне, и было от этого грустно и горестно. Обратно в город меня отвезли на том же джипе Федор и Реваз.

В Новосибирске пришло известие о смерти Дмитрия Петровича. Сначала позвонила моя мама, а потом я в Интернете получил ее подробное письмо. Перед смертью кома оставила Дмитрия Петровича. Он сел на кровать и осмотрел внимательно окружающих. Дмитрий Петрович пытался всем что-то сказать, но у него ничего не получалось. Только трепетали верхняя и нижняя губа, и выходил звук, похожий на ямщицкое «тпру-у-у». Потом он вздохнул и умер. Глаза его просветлели и приобрели бирюзовый оттенок, хотя всегда были синими. Я очень огорчился, что не был в этот момент со своими родственниками. Я бы спросил деда, что он почувствовал в машине при приближении комы. Дед бы точно заговорил.

Поезд Новосибирск — Москва находится в пути два дня, два часа и сорок девять минут. На своем следовании он проходит Барабинск, Омск, Тюмень, Екатеринбург, Пермь, Киров, Нижний Новгород и Владимир. Зачем я взял на него билеты — не знаю. Наверное, мне хотелось поразмыслить о Дмитрии Петровиче или обдумать, что делать.

В моем купе было одно свободное место, а на двух оставшихся ехали биоинформатики. Сначала я не знал, что они биоинформатики, но в дороге за преферансом мы разговорились. Невысокий сухопарый Евгений Борисович имел такую могучую разлапистую бороду, что она наполовину закрывала его туловище. Его спутник аспирант Сергей мял в руках учебник «Анализ генов и белков».

В преферанс Сергей играл неважно. Нам с Евгением Борисовичем скоро наскучило выигрывать, и мы переключились на разговоры.

— Мы стоим на пороге нового мира, — кричал Евгений Борисович, сметая бородой со стола крошки хлеба и яичную скорлупу.

— Когда мы расшифруем геном, научимся рождать новые формы жизни, — мило улыбался из-за учебника Сергей.

— Зачем? — спрашивал я.

— Если мы поймем геном, мы сможем подчинить человека. Уже сейчас я могу удалить любой вредный ген. Только укажите какой, — вращал глазами Евгений Борисович.

— Ешьте, ешьте, Николай, — тыкал в меня вареной сосиской на вилке Сергей.

— А если вам дать геномы родственников, то вы можете определить злокачественный ген?

— С вероятностью в девяносто девять процентов, — улыбался Евгений Борисович.

В поезде мне стало хуже. Я залез под одеяло и трясся всю дорогу, хотя мои попутчики были милые и прекрасные люди. Я все рассказал им о болезни, лежал и думал: «Мамочка, как мне плохо». Всю дорогу я жалел, что нож остался под диваном в Москве. С ним меня бы оставили страхи, я бы успокоился и без происшествий доехал до Ярославского вокзала.

Мой папа был в отличие от всех старших предков нормален. Конечно, ему пока еще нет пятидесяти, поэтому что-то утверждать доподлинно нельзя, но, в конце концов, он не стал самоубийцей в молодости и избежал психушки в зрелом возрасте. В свободное от работы время он делает гравюры. Я радуюсь, что он есть у меня. Такой восхитительный и здоровый.

По приезде в Москву биоинформатики дали мне телефон генной лаборатории, и уже через две недели я и мой отец пошли к ученым. Нам сделали анализ, а еще через два месяца позвонил Евгений Борисович и пригласил на операцию.

Операционная — обычная, серебристая комната с окном во всю стену. В центре стояло глубокое проваливающееся кресло, в которое меня и усадили, надев задымленные очки. Напротив кресла висело на стене два жидкокристаллических монитора. Ко мне присоединили электроды: два на кисти и два на голени.

— Сейчас мы зададим поиск твоего зловредного гена, Коля, — сказал Евгений Борисович.

Аспирант Сергей что-то ввел с клавиатуры, и на экране отобразилась шкала поиска. Мигающий шарик бежал по спирали ДНК, смешно подпрыгивая и кувыркаясь, иногда он замирал, как бы принюхиваясь, но потом продолжал свой веселый поиск. После пятого или шестого замирания компьютер пискнул, и я ощутил легкие покалывания в районе электродов.

— Все, — воскликнул Евгений Борисович, — мы удалили его. Небольшой разряд тока и никакой механики. Ты здоров Коля, карма очищена, твои потомки никогда не узнают, что такое кома.

На следующий день я загремел в психушку. В метро из портфеля выпал трофейный нож Дмитрия Петровича. Разверещались бабки, а прибежавшая милиция на мои неадекватные оры и крики вызвала психиатричку, предварительно изъяв у меня холодное оружие. Где ты, мой защитник, мой драгоценный друг, мой дедовский подарок.

В больнице я спал, уткнувшись носом в стену. Три раза в день я ел, два раза мне делали уколы, а все остальное время я храпел. Я относил сонное состояние на действие уколов, но медсестра Лиза сказала, что у меня депрессия.

Лиза — тоненькая и трепетная, куталась в клетчатый шарф, который повязала по-арабски поверх белого медицинского халата. Вместе с ее черными волосами и коричневыми глазами она напоминала террористку. Я даже думал, что Лиза лезгинка или дагестанка, но потом решил: просто южная кровь, какая-нибудь кубанская, где земля жирная и вязкая, как автомобильная смазка, а воздух терпок и певуч, как сладкое тягучее десертное вино.

Я не помню, когда начал называть ее Лизонька. Наверное, когда она передавала мне за обедом компот, и наши пальцы соприкоснулись. Возникло ощущение женского тепла, энергетика необычная. Я даже стал пытаться подниматься с кровати. Выйду в коридор, стою, жду, когда пройдет Лизонька. Но долго я вертикально находиться не мог, шел в постель и спал круглые сутки.

Врач сказал мне самые обычные вещи. Болезнь передается из поколения в поколение, злосчастный ген. Когда я рассказал про биоэнергетиков и процедил, что меня вылечили, Иван Лаврентьевич увеличил дозу галоперидола. Ставила мне уколы Лизонька. Так продолжалось четыре месяца, но однажды Лиза принесла мне бумаги и карандаши.

— Иван Лаврентьевич передает. Вам с такой болезнью полезно рисовать, или писать, или вытачивать что-нибудь.

Рисовать я не умел, но с жаром взялся за дело. Мне так надоело спать, что часто по ночам я стоял у окна и разглядывал звездное небо. Первые мои картины были: «Ночной фонарь возле корпуса «А», «Сияющие звезды» и «Падающие метеориты».

Однажды я понял, почему я здесь нахожусь. В обед я украл с кухни столовый нож, наточил его о кожаный ремень и спрятал под подушку. Через месяц меня выписали. Я вернулся в свою квартиру в Люблино и забросил работу в офисе. Рисую картинки для пары издательств. Оказывается, во мне тлел талант. Может, не такой огромный и планетарный, но вполне позволяющий прокормить себя.

Два раза в неделю ко мне приезжает после смены Лизонька. Больница-то совсем рядом. Она разглядывает картинки и даже иногда хвалит. Вместе с Лизой мы поправляем одеяло на постели у папы, за которым надо тщательно ухаживать. Ведь он неподвижно лежит и совсем не двигается.

В тот вечер мы долго бродили с моим другом Андреем по гранитным мускулистым набережным Москвы-реки и наблюдали, как протяжные плоскодонные баржи тянут свою незамысловатую поклажу по мутной коричневой воде. Я смотрел на Андрея и думал, что он хорошо устроился, преподает в коммерческом вузе, ведет семейный образ жизни, жена красавица, дети, а я просто убиваю время и никак не могу никого не то чтобы полюбить, а просто заметить. Чтобы остановился взгляд, чтобы что-то полыхнуло или задело. Первый мой брак был неудачный.

Нет, я по-своему любил Свету, мы вместе учились в университете, вместе сдавали экзамены и зачеты, но через три года совместной жизни я вдруг понял, что Света — мужчина. Жесткий, властный, гордый и непримиримый мужчина. Невозможно было представить, чтобы что-либо в доме делалось не так, как ей нравится, чтобы мы поехали отдыхать в Таиланд, а не провели сплав на байдарках по Карелии.

Иногда я просыпался среди ночи и внимательно вглядывался в ее овальное мягкое лицо и думал, как внешность может быть обманчива, как в этом небольшом и хрупком тельце скрывается столько воли и мужества. Я бережно и осторожно перебирал ее темные каштановые волосы, горько проводил ладонью по нежной коже и думал, что, наверное, я просто ущербен, что мне нужна какая-то другая женщина, добрая и покладистая, которая будет смотреть мне в рот и выполнять мои маленькие мужские прихоти. Чтобы я входил в дом, медленно снимал ботинки, аккуратно мыл руки в ванной, торжественно садился за стол, а она бы в фартуке, улыбаясь и звеня, говорила мне: «Антон, ужин готов».

Но Света всегда была где-то там, далеко. Она вела в университете семинары, в отличие от меня защитила кандидатскую диссертацию, в нашей квартире постоянно толкались ее ученики, пили чай и вино, до ненависти пели под гитару Высоцкого и Окуджаву, обсуждали научные проблемы, ругали власть, и мне стало казаться, что я живу не со Светой, а с каким-то необъяснимо огромным количеством незнакомых и неизвестных мне людей, которые мне не просто непонятны, но и неприятны.

А Света, Света этого поначалу не замечала, но, когда что-то стало во мне трещать и ломаться, все это перенеслось в личную жизнь. Бывало, лежим в постели, Света склонится надо мной и спросит:

— Что с тобой, Антон? — а я молчу или отвернусь к стене.

— Все хорошо, Светик, все хорошо.

Но когда все зашло далеко, когда мы не были близки почти полтора года, Света собрала вещи и ушла. В никуда, ничего не сказав, не оставив никакой записки, даже не поговорив со мной по телефону. Когда я пытался ей писать, Света не отвечала, когда звонил — нажимала отбой.

— Что-то ты закис, старик, — Андрей положил мне руку на плечо.

Белая нудная чайка пролетела над головой. Ее едкий и противный крик гулко разносился над водой.

«Странно, — думал я, — в Москве нет моря, а чайки есть. Что им здесь надо? Пусть летят в Крым или на Тихий океан. Чайкам здесь не место».

— А поехали к девкам, — сказал Андрей и голоснул такси.

Мне, честно говоря, было все равно. Веселый курчавый азиат циркачом вертел в руках баранку и с характерным акцентом рассказывал о своих московских приключениях, а я откинулся на заднем сиденье и ни о чем не думал.

В однокомнатной квартире, в которую меня привел Андрей, было весело и накурено. По стеночкам и уголочкам жались мальчики и девочки, на кухне велись интеллектуальные разговоры о Сартре и Делезе, в ванной кто-то заперся и стонал, в туалете тоже горел свет. Из колонок в центре гостиной доносился джаз, но никто не танцевал, кроме одной блондинки, причем танцевала она в полном одиночестве. Я присел в кресло и стал за ней наблюдать.

Она смотрела на меня, она извивалась, она хотела мне понравиться. Я давно не видел женщин, которые хотели мне понравиться. В последнее время мне даже не приходило в голову, что я могу кому-то нравиться, поэтому блондинка Рая (это мне Андрей сказал) стала мне интересна именно тем, что я был интересен ей.

Одета Рая была со вкусом, но вызывающе. Короткая узкая юбка, серебристая сверкающая блузка, натянутая на одно плечо, прическа с бритыми висками и торчащим на бок коком, яркие розовые сандалеты на ногах, разноцветный маникюр — красный вперемешку с синим.

Я встал из кресла, подошел вплотную к Рае и закружился с ней в танце. Я давно не танцевал, и поэтому со стороны танец выглядел комично, все-таки Рая была красива и нежна, а я тяжел, косолап и старомоден.

— Вы читали Мураками? — спросил я.

— Что?

Услышав ответ, я обрадовался, взял Раю за руку, и мы пошли на улицу в наше светлое завтра, в наше прекрасное будущее, в наш совместный и чудесный сон. Меня посетило такое счастье, что всю дорогу в метро я молчал и только крепко сжимал тонюсенькую Раину ладошку теплую и влажную. «Как же долго я искал тебя», — думал я.

На улице ликовал май. Утки на Люблинском пруду еще жили стаей и не разбились по парам. Мы купили два батона белого хлеба и стали их кормить. Зеленые голодные селезни, расталкивая бедных серо-коричневых самочек, бились у наших ног. «Ах, гормоны, гормоны», — думал я.

В ту ночь у нас ничего не было. Рая зачем-то вымыла всю посуду, подмела пол, перевесила занавески, постирала белье, приготовила борщ, и когда я наконец-то оттащил ее от плиты, то сил у нас ни на что не осталось. Мы просто сидели счастливые и смотрели друг другу в глаза. Когда я утром собрался на работу, то меня ждал крепкий кофе и нарезанные бутерброды с бужениной.

Что за удовольствие новая жизнь! Буквально через две недели после переезда Рая устроила мне ремонт. В первую очередь были выброшены старые еле живые книжные шкафы. На их место встал моднейший зеркальный шкаф-купе, и, хотя после этого я не знал, куда мне поставить половину книг, я все равно обрадовался, потому что в моей мучительной и размеренной жизни возникла живая струя, что не могло меня не удивлять.

Потом Рая пригласила юрких таджиков, которые создали в спальне чудо — подвесной потолок столь милый и воздушный, что из комнаты не хотелось выходить. Мы могли часами лежать в кровати, уставившись вверх, просто из любви к искусству, так нам нравилось. Можно было даже не смотреть глубокомысленный артхаус, а просто наблюдать, как отечные шаловливые мухи бродят по голубой глянцевой поверхности из стороны в сторону, словно черно-белые буренки на альпийском пастбище.

Затем Рая содрала обои и наклеила новые. Это были шикарные виниловые вздутые полосатые обои, от которых вся моя двухкомнатная квартира превратилась в музей, не хватало только мебели времен Людовика XIV, но ее стремительно сменил итальянский новодел. Потом мы поехали в Турцию, где «все включено».

В завершение всего в доме появился кот: рыжий полосатый коротконогий заморыш, найденный на Люблинской помойке по случаю спасения всего живого. Он важно расхаживал по кухне и требовал еды громким пронзительным голосом, как муэдзин. Время от времени он занимал нашу двуспальную широкую кровать и не хотел оттуда уходить даже под страхом обязательного возмездия. Кот Масик отличался тем, что мог иногда сходить мимо лотка, но это не останавливало нашей к нему любви.

А самое главное — мне все нравилось. Нравились даже не перемены, а то, как они делались. Я в любой момент мог ударить кулаком по столу и сказать, что это и это мне не по душе, и Рая со мной полностью соглашалась и делала так, чтобы мне понравилось, хотя, если честно сказать, я ни разу так и не ударил по столу кулаком. Только один раз возмутился, что исчезли альбомы голландской живописи, но они быстро нашлись, Рая их случайно вынесла в коридор.

Как-то раз мы сидели с Андреем в кафе «Ласточка» и пили разливное жигулевское пиво, заедая его твердокаменной тресковой соломкой, сколь соленой столь же и зубодробительной. Где-то в небе парил ястреб, сонный, но опасный, воробьи листиками шевелились в кустах и отчаянно чирикали, словно у них проходили думские прения. Из жидкокристаллического телевизионного дисплея устало и вечно вещал президент, и казалось, что жизнь удалась, но чувство необъяснимой досады не покидало меня.

— Как дела, старик? — спросил Андрей.

— Мне чего-то не хватает, — прошептал я.

— Как Рая?

— Желает получить высшее.

— Могу взять к себе. У нас недорого, а тройки натянем.

Я внимательно посмотрел в добродушное и открытое лицо Андрея. Я никогда не понимал, когда он шутит, а когда говорит серьезно. Вот и сейчас на его лице я ничего не прочитал и углубился в меню, хотя какое может быть меню в забегаловке возле метро: шашлык-машлык, пельмени и гамбургеры.

За три года совместного жития с Раей мне казалось, я изучил ее вдоль и поперек, мне все нравилось, я был доволен, как ведется домашнее хозяйство, как Рая готовит, как присматривает за детьми, но я не мог уразуметь, зачем ей высшее образование. Даже более того, я понимал, что боюсь, если Рая образование получит, то от меня упорхнет ненадежное летучее эфемерное счастье, которого я добивался всю свою жизнь, которого мне так не хватало со Светой, без которого я просто не выживу в этом пропащем мире.

За окном пошел дождь. Тяжелые размеренные капли затукали по лобовому стеклу моей «шкоды», припаркованной возле кафе. Тупые слезинки скатывались как по маслу и утыкались в горизонтальные дворники, и мне вдруг захотелось все бросить и уехать к чертовой матери куда-нибудь, но я почему-то грустно посмотрел на Андрея и спросил, куда и когда Рая может принести документы. Мой ответ Андрею понравился, он почему-то виновато улыбнулся и заказал еще по кружке пива.

Дождь закончился. Откуда-то появились голуби. Они ходили важные и горделивые вокруг фонтана, а я сидел и думал, что проще быть голубем, чем человеком. Пришла лопоухая уличная собака и уставилась на нас. Мы купили ей беляш, а потом прогулялись с Андреем по бульвару. Все скамейки были заняты, почему-то хотелось плакать, но это ведь смешно плакать, если ты мужчина.

Я стал ревниво следить за Раиными успехами в институте. Было непостижимо, как одновременно обремененная хозяйственными заботами и детьми, она успевает учиться. Честно говоря, я пару раз пытался ей помочь и даже написал три контрольные работы, но Рая скорее возмутилась, чем обрадовалась.

— Антон, я сама, — говорила Рая и надувала прелестные пухлые очаровательные губки.

Вначале по ночам я залазил в ее домашнее задание и перепроверял его, но потом понадеялся на Андрея, он ведь был ее научным руководителем.

Андрей ничего мне не говорил о Раиной учебе. Я несколько раз пытался спросить у него, но он только снисходительно улыбался и хлопал меня по плечу:

— Старик, будет диплом, будет.

Я часто ловил себя на том, что чаще думаю не о детях Олежеке и Леночке, а о Раиной учебе. Я понимал, что дети — это скорее всего мои сторонники и помощники, они всегда, если захотят, могут оттащить Раю от ненужной и бесполезной науки и заставить заниматься мной. Даже более того, я стал специально как можно меньше интересоваться детьми, разве только ходил с Олежеком на футбол, а в довершение всего купил по Егорьевскому направлению дачу в надежде, что работа на земле отвлечет Раю от учебы, но этого не произошло.

Рая приехала на участок, осмотрела каменный недостроенный домик, неровный запущенный участок, завалившийся заборчик, яблоню, древнюю и разлапистую, с янтарными пахучими плодами и заявила, что садоводство — это, конечно, хорошо, но наука, наука — это ее страсть.

«Господи, Господи, — думал я, — помоги мне. Дай мне силы, дай мне хитрости, дай мне изворотливости!»

В результате на даче поселилась теща Мария Ивановна. Каждое первое мая я привозил ее на машине на дачу вместе с котом Масиком, и она жила вплоть до октябрьских холодов. У меня же появились новые обязанности. В выходные я ездил косить траву, копать грядки. Привозил еду и забирал постельное белье. Это были приятные и мучительные обязанности, потому что несмотря на то, что я купался в холодных ключевых озерах, ловил рыбу и собирал хрупкие сыроежки и оранжевые подосиновики, я понимал, что мой план провалился.

Незаметно пролетело четыре года, чем ближе был диплом, тем больше Рая расцветала. У нее появился необычайный одухотворенный радостный блеск в глазах, она часто рассказывала мне о своих успехах и как-то раз с гордостью показала свой диплом.

Диплом был как диплом, нормальный диплом, если бы я что-то помнил из курса литературы девятнадцатого века, то мог бы его оценить, а так я только бережно и растроганно обнял Раю и поцеловал.

Я отвез детей к теще на дачу и пошел с Раей на защиту, но в аудиторию меня не пустили даже несмотря на то, что Андрей был председателем дипломной комиссии. Взволнованный я вышел в институтский парк и присел на старенькой замусоленной лавочке и стал ждать. Ждать пришлось почти четыре часа, и дальнейшие события стали причиной всех моих теперешних злоключений.

Ровно в 16:00 из института выбежала растрепанная и зареванная Рая, и я еле ее догнал. Я дернул ее за руку, Рая обернулась, но мне показалось, что она меня не узнает. От слез на ее лице потекла тушь, щеки горели красным румянцем, руки дрожали.

— Они даже не стали меня слушать.

— Кто?

— Комиссия. Андрей сказал: этим пятерки, а этой тройку и вышел, а комиссия даже не обсуждала.

— Почему?

— Спешил куда-то. Ты ведь с ним поговоришь?

— Да, да, конечно, это бред какой-то.

Но с Андреем я не поговорил, хотя сказал Рае, что беседа была. Впрочем, зачем мне было встречаться с Андреем, если сбылись все тайные мои желания, ведь Рая устроила чудовищный необыкновенный шум среди наших общих знакомых и во всех социальных сетях.

Долго бурлил Интернет, появились какие-то общества защиты Раи от произвола профессорского разгула, к нам приходили домой сопливые обшарпанные студенты и вели душеспасительные беседы, какой-то безголовый комитет провел встречу с министром образования, у Раи появились защитники и поклонники, а сама Рая, находясь в состоянии какого-то дикого эгоцентричного аффекта несмотря на сданные государственные экзамены, отказалась от диплома.

Считал ли я, что предал Раю? Нет, нисколько. Я просто боролся за наше семейное счастье, я просто хотел самое обыкновенное тихое семейное счастье, я не хотел новой Светы в своей постели, но, мне кажется, что именно это и послужило точкой отсчета нашей дальнейшей размолвки.

Нет Рая не бросила варить борщи, ее отношение к детям не поменялось, она так же готовила мне по утрам кофе и резала бутерброды, но я вдруг заметил, как что-то важное и эфемерное исчезло из наших отношений. Будто из узбекского плова вынули зиру. Единственно, чему я радовался, что одной с детьми ей не выжить, Рае все равно придется меня терпеть, хотя жить в таком состоянии мне становилось все тяжелее и тяжелее.

Однажды я пошел вечером выносить мусор и потерял обручальное кольцо. Вернулся, искал в темноте, но ничего не нашел. Это было простое самое дешевое золотое колечко, я пришел домой, сел у телевизора, включил футбол. Дети спали, Рая сидела на кухне. За окном ухал салют. Был день милиции, и я вдруг понял, что жизнь моя никчемна.

И, конечно, Рая ушла от меня вместе с Олежеком и Леночкой, а в довершение всего занялась продажей какой-то ерунды и ей даже теперь не нужны мои алименты.

Завхоз совсем заворовалась. Стали исчезать детские полотенца, махровые с солнышками, миниатюрные тарелки и кружки, столы и стульчики и даже белые эмалированные горшки с отпечатком коричневой медвежьей лапы.

Директриса провела материальную сверку и по ее результатам вызвала бабу Лену на ковер в свой игрушечный малюсенький директорский кабинетик и долго тыкала узловатым от частого писания пальцем в фиолетовые строчки сводного отчета. Баба Лена в своей верблюжьей шали (она всегда ходила укутанная в рыжую, ворсистую верблюжью шаль) только разводила во все стороны руками и не могла объяснить, куда пропала фарфоровая ваза стоимостью двести двадцать рублей, и почему дети ходят в прошлогодних штопаных пижамах, когда по всем цифрам выходило, что пижаму закупали и в этом году.

В конце концов директрисе надоело смотреть в честные голубые глаза бабы Лены и она вызвала Тамару Ипатьевну из первой ясельной, поправила прядь, выпавшую на правый поседевший висок, и произнесла: «Тамара, теперь завхозом будешь. А ты, баба Лена, пиши заявление подобру-поздорову, иначе откроем уголовное дело».

Баба Лена сначала опешила и даже немного присела, но это было незаметно из-за широкой крестьянской юбки, поэтому и директрисе, и Тамаре Ипатьевне показалось, что завхозиха (бывшая завхозиха) на тридцать сантиметров вросла в землю. От такой необыкновенной яви они опешили, но потом пригляделись и все поняли, да и завхозиха встала обратно в полный рост и, что-то прошипев нечленораздельное, выплыла в коридор.

Утром следующего дня Тамара Ипатьевна вошла в кабинет завхоза и в центре, на сосновом полированном столе увидела огромную цыганскую иглу, воткнутую в лист оргалита, покрывающего стол. Она долго думала, стоит ли трогать иголку, потому что что-то смутное подкатило к ее сердцу, и иголка показалась объектом опасным, даже пугающим, но вскоре она справилась с этим чувством и крепко схватила иглу за конец, потянув резко на себя. Но игла никак не поддавалась. Тогда вновь назначенный завхоз потянула изо всех сил, упершись левой рукой в стол и наконец игла вылетела и поранила большой палец, а сама Тамара Ипатьевна отлетела к стене, стряхнув побелку на свое бордовое платье в желтый цветочек.

Из большого пальца левой руки, из синего точечного прокола сочилась кумачовая кровь. Тамара Ипатьевна прихватила ранку губами, но кровь не унималась и все равно просачивалась, и одна капелька упала на оргалит. Тогда Тамара Ипатьевна из переднего кармашка достала клетчатый носовой платок и крепко-накрепко затянула им большой палец. Так и пошла домой и даже забыла о пальце, но, когда накрывала на стол макароны по-флотски мужу Степану Петровичу и младшему сыну Андрею, почувствовала себя нехорошо, присела на табурет на кухне, хотя всегда носилась по кухне из угла в угол, как электровеник.

Она присела на табуретку и первым делом подумала на прокол, развернула платок, но палец смотрелся молодцом, дырочку даже нельзя было сразу обнаружить. Она уже слегка затянулась, но Тамара Ипатьевна все равно чувствовала недомогание: у нее поднялась температура, и все члены, руки, ноги, пальцы, лицо стали опухать. Наливались, что ли, водой, и тело стало податливым, словно резиновая игрушка. При нажатии кожа проваливалась, только свиста не возникало, а так — резиновая игрушка.

Степан Петрович ничего не заметил, наблюдая за перипетиями футбольного мачта, но Андрей, проходя по кухне, задел руку матери и поразился ее мягкости, тогда он вызвал скорую помощь, и белая машина с мигалкой доставила Тамару Ипатьевну в областную клиническую больницу. Там же ей сделали анализ крови. Было очень странно, что вот еще вчера кровь выходила из нее, из прокола по своей воли, а тут целые жгуты и шприцы, чтобы эту же самую кровь добыть. Когда полный шприц зардел кровью Тамары Ипатьевны, то медсестра аккуратно заклеила вену лейкопластырем, поднесла шприц к свету, к открытому октябрьскому окну, и что-то высматривала в содержимом, словно хотела тут же, немного не сомневаясь, провести анализ.

Потом она обернулась к Тамаре Ипатьевне и что-то сказала (Тамара Ипатьевна не разобрала, что сказала медсестра), перелила кровь в пробирку и положила ее в поддон, где стояло еще несколько таких же пробирок.

Вскоре Тамару Ипатьевну положили спать, и она сразу уснула, потому что очень устала и думала: это просто странное недоразумение, ошибка природы, случайное обстоятельство.

Но лежать пришлось долго и даже больше, потому что здоровье ее никак не улучшалось. Синие, черные, резиновые отеки покрыли ее тело, и на пятые сутки борьбы с ее здоровьем Степану Петровичу позвонили из больницы. Он долго не хотел трогать трубку, все прислушивался, а когда все-таки взял, то надолго замер. Когда же разговор прекратился, он обернулся к сыну Андрею и сказал: «Мама умирает, надо ехать в больницу».

В больницу их пустили не сразу, хотели выдать белые халаты, но это только в кино в больницах выдают белые халаты, а их просто продержали в приемной час, а потом спустилась медсестра и повела их на третий этаж молча и зловеще, не отвечая на их вопросы, словно медсестра и не должна отвечать на вопросы, а предназначена для бездумного эскорта по коридорам больницы.

На третьем этаже они остановились у двери с надписью «Палата № 4», а потом медсестра открыла дверь и проводила гостей внутрь. Кроме Тамары Ипатьевны в палате было еще три человека: старый усталый замученный армянин с газетой «Коломенская правда», женщина средних лет тонкая и прозрачная, постоянно копошащая в тумбочке, и полковник запаса Иванов, стоящий у окна.

Тамара Ипатьевна лежала осторожно, словно попала она сюда нечаянно. Она странно посмотрела на мужа и стала просить тонким голоском, чтобы он забрал ее из больницы: «Степа, — говорила она, — забери меня из больницы, чтобы я померла дома». Степан Петрович не знал, что делать, потому что все в его жизни решала жена. И вот теперь она смотрела на него выпуклыми глазами, но тут Андрей сказал: «Мы тебя увезем».

Ее не отпускали, но когда положение Тамары Ипатьевны стало безнадежное, врачи выпустили завхозиху под подписку.

Дома Тамаре Ипатьевне приснились березовые листья, охапки, кучи березовых листьев. Они лежали ковром под ногами, паутинками ниспадали с берез и кучно и угрожающе шуршали. Запомнив этот сон, она попросила у Андрея березовые листья, но за окном был октябрь, и листьев свежих уже не было. Андрей долго мучился, что делать и догадался привезти березовые веники, но что с ними делать Тамара Ипатьевна не знала. Они стали заваривать веники и прикладывать листья к коже. Они прикладывали листья десять дней, и постепенно отеки стали сходить, оставалась только чернота, но с ней можно было мириться.

Так постепенно Тамара Ипатьевна вылечилась, а к католическому Рождеству вышла на работу к своим сводным отчетам и материальным ордерам. Однажды она стояла в курилке (странно, что в садике была курилка), но не курила. Если раньше она любила иногда в компании выкурить сигарету, то теперь после больницы табак ее раздражал, вызывал кашель и сердцебиения. Она просто иногда стояла в курилке, чтобы подумать, но тут подошел сторож Иван Петрович в овчинном тулупе, заячьей шапке и с широкой лопатой для чистки снега, завалившего детскую площадку. Сторож выкурил «Приму» и рассказал историю, как в его глубоком детстве цыгане сглазили лошадь.

Тамара Ипатьевна внимательно выслушала Ивана Петровича и поняла, что ее сглазили. Точно сглазили, и эта иголка на столе, и этот прокол пальца, все сходилось. Наутро она пошла в Елоховскую церковь причаститься и исповедаться. Она сказала отцу Алексею, что ее сглазили, но тот лишь попросил ее больше не грешить.

После дождя на столике, стоящем во дворе, на пластмассовом полотне остались крупные капли-разводы. Я взял табуретку, поставил пепельницу на стол и закурил сигарету. Провел пальцем, соединяя капли. Ручеек потек к краю и закапал на землю прямо мне на вьетнамские тапочки. Носки промокли. Я как настоящий русский мужчина ношу вьетнамские тапочки на черные хлопковые носки.

— Если ты будешь так много курить, то мы так долго вместе не проживем, — прокричала мне в окно жена.

Я затянулся, вынул сигарету изо рта и посмотрел на синеватый дымок. Стряхнул пепел и произнес:

— Сейчас все всё запретили, как будто цель жизни в том, чтобы бегать, прыгать, есть овсянку и постить фотографии в инстаграм.

— Цель жизни в том, чтобы жить.

— Боже, как обычно, как нормально! — я обхватил голову и посмотрел в даль.

Там, где-то в глубине двора уже расцвела акация, которую пилили-пилили автолюбители, но так и не спилили. Каждый год она давала из пня новый побег. Вечная борьба живого с безжизненным.

— Сходи в магазин, — кричит мне в окно жена.

— Не могу.

— Почему?

— Я оставил хозяйственную сумку в гараже.

— Ну так сходи в гараж и возьми.

Надо забрать сумку. Я встал из-за столика, вошел в дом, сменил носки, но, почувствовав себя нехорошо, лег на кровать. Какое-то время мне казалось, что я плыву по реке в лодке, как герой фильма «Мертвец» Джармуша. На мне тяжелый черный камзол, широкополая шляпа, в руке пять рублей. Я закрыл глаза.

Очнулся я от того, что жена склонилась надо мой.

— У меня жар, — сказал я Лене.

— Дай я потрогаю твой лоб.

Она чуть коснулась губами моего лба. Так к нему в детстве прикасалась мама. Я сразу вспомнил осенние дождливые вечера. Я лежу закутанный в пуховое одеяло, выпив чай с малиной и съев ложку протертого с медом лука. У меня ангина. Я грущу, страдаю, хныкаю и читаю Робинзона Крузо. Вот сейчас изгнанник нашел проросший колосок пшеницы, а это значит, что через восемь лет Робинзон испечет хлеб.

— По-моему, у тебя ничего нет.

Лена оторвала губы от моего лба и внимательно посмотрела на меня. У Лены серые глаза. Когда она глядит на меня, я забываю мир. Наверное, когда она прикоснулась к моему лбу жар прошел.

— Нет, у меня жар, — я взял руку Лены, сжал ладошку и потянул на себя. Мне смешно. Лена тоже смеется.

Раз у меня жар, то жена приносит мне книгу, я листаю «Достоевский и Ницше», мне нравится Шестов, но, когда у меня жар я не могу читать.

— Надо быть, как птицы, — говорю я Лене.

— Ага, а есть чего будем? — Лена поправляет мне подушку, — тебе хоть больничный оплатят?

— Оплатят, куда денутся.

— Знаю я их, оплатят.

Жена подходит к окну и смотрит, как огромная свинцовая туча наползает на небо. Сейчас снова пойдет дождь. Неожиданно Лена оторвалась от окна:

— Ты хоть понимаешь, что всему привычному конец?

— Чему?

— Майским прогулкам, посиделкам у берега моря, горному воздуху, лыжным трассам, пчелки будут жужжать совсем по-другому, акация будет цвести не так, ты даже на хоккей не сходишь.

— Где ты все это берешь?

— Надо просто думать.

— Ага, к тебе во сне спустился богоподобный ангел в белом балахоне до земли и, сладкозвучно шевеля устами, пропел о конце мира. Или ты прочла книгу, какой-нибудь «Литрес» прислал письмо: «Если вы не прочтете книгу «Будущее и сверхбудущее» Джеймса Хабубудея-младшего о смысле бытия, то ваши дни сочтены!»

Мне стало лучше. Я встал с кровати и перебрался в кресло. Мы сидим у окна. За окном идет дождь. Капли медленно сползают по скользкой поверхности и собираются ручейками у рамы.

Мне казалось, что я все это уже пережил. И этот новый мир, который нас ожидает, ничем не отличается от старого мира, в котором я жил две тысячи лет назад в провинции у моря в каком-нибудь Херсонесе Таврическом. Мы выращивали виноград, давили оливки, у меня было поле пшеницы, иногда утром я уходил на лодке в море и возвращался только к обеду, просоленный, обветренный, красный, но счастливый. Вечерами ты возилась с детьми и пела грустные греческие песни, а я сидел и пытался выучить Гомера «Илиаду» наизусть, но, доходя до списка кораблей, спотыкался.

— Ничего не изменится, — я поднял глаза на Лену и улыбнулся, — все будет как встарь, как две тысячи лет назад, и, мне кажется, это к лучшему.

— Ага, тогда боги жили среди людей, каждый день беседовали с нами и гладили по головкам, — Лена оторвалась от ридера и приласкала кота, сидевшего у нее на коленях.

— Понимаешь, на нас просто обратили внимание. Ну-ка, Ивановы, не прячьтесь, вы тут за спинами прятались две тысячи лет, ну-ка выходите на свет, покажитесь-ка нам, чем вы тут дышали две тысячи лет, давайте-ка разберемся, давайте-ка оценим, что вы тут наваяли, к чему вы тут приплыли, пока мы пили чай на веранде.

— Посмотрели, разобрались, вздохнули и наслали порчи и болезни.

— Так это хорошо, значит, где-то там, высоко-высоко, о нас еще помнят, мы еще спасаемы, нас можно изменить, а не отмахнуться, как от назойливого комарика, пищащего тарабарскую трель в ухо.

— Вот и вспомнили.

Лена встала, подошла к компьютеру и включила музыку с клипами.

Вот поет женщина на старой записи 60-х годов. Я вижу ее одухотворенное лицо, мимику, руки летают, а самое главное, я слышу голос. Ласковый, грудной. По-моему, это главное, что дала цивилизация. Ни сотовая связь, ни полеты в космос, ни телевизор и атомная энергия, а голос. Еще двести лет назад люди забывали голос ушедшего. Мы — звуковые поколения. Мы слышим ушедших, мы их видим, память получила вещественное воплощение. Я вспомнил, что не снес в гараж пластинки, кассеты и компакт-диски, потому что все можно найти на «Ютубе».

Встаю с кресла и начинаю разбирать гору хлама, чтобы по пути за сумкой отнести его в гараж.

— Твой гараж безразмерен? — спрашивает меня Лена.

— Я не могу это выкинуть, хоть там и мало места.

Я беру каждый компакт-диск, долго верчу в руках: Лафорет, Анна Герман, Има Сумак, Монсерат, Пугачева.

— Понимаешь, мне вдруг кажется, что в один момент все исчезнет, навсегда, и вдруг кто-то мудрый и всевластный раскопает все это, — сказал я.

— Ага, твой гараж, — перебила меня Лена.

— Раскопает все это, — продолжил я, — и раз он всевластный и мудрый, всесильный, вседержащий, то найдет способ оживить эти голоса.

— Они будут слушать другое.

— Но я-то слушал это.

— Опять твое я.

— Это не мое я, это я, — я собрал диски и понес их в гараж.

Мне было хорошо идти в тишине утра. Ветер, налетевший из степи, нес с акации белый цвет, и мне казалось, что это не просто лепестки цветов, а белая непроницаемая мгла, накрывающая наш Южный Город-Иершулаим.

— Алло, Иннокентий Петрович?

— Да, Ирочка.

— К вам посетитель.

— Какой?

— Странный.

— Что хочет?

— Гимн написать.

— Гимн чего?

— Города.

— У нашего города нет гимна?

— Нет.

— А зачем он?

— Не знаю.

— Тогда гони его.

— Он говорит, что в Плесецке у Волобуева гимн есть.

Иннокентий Петрович не любит Волобуева. Они учились в одном классе и вот теперь стали оба мэрами. Волобуев в детстве поколачивал Иннокентия Петровича и женился на его любимой девушке, за что Иннокентий Петрович увел у Волобуева секретаршу Ирочку. Иннокентий Петрович некоторое время думает, слышно пыхтение.

— Ладно, впусти.

В овальный бордовый кабинет в сопровождении сексапильной Ирочки к Иннокентию Петровичу, активно размахивая руками, вбегает человечек с длинными засаленными волосами, в клетчатой рубашке и джинсовых шортах. Он тут же кидается к мэру города и пытается его обнять, но Иннокентий Петрович выскакивает из-за стола и пятится назад. Посетитель напирает, пока не загоняет мэра в угол, хватает за руку и начинает ее трясти:

— Я поэт Григорий Перуянц, слышали о таком?

Иннокентий Петрович делает вид, что слышал.

— Я написал гимны для городов Первомойск, Ислябли, Верхние Чегры, Адмиралтейск, поселков Нижнее Дышло, Перкуровка, станица Алапайская и прочие и прочие. Я награжден орденами и медалями, перечислять которые не имеет смысла, моя страница в «Википедии» занимает пятьдесят страниц.

Иннокентий Петрович, выбираясь из-под поэта, шепчет:

— Чего изволите?

Поэт сияет:

— Написать гимн города.

— Зачем?

— У всех городов есть гимны, даже у ваших районных центров, я им давно уже все написал, а у вашего города нет гимна.

— Зачем он нужен?

— Ну как, приезжаете вы на электричке из Москвы…

— У нас нет вокзала.

— Хорошо, на автобусе приезжаете.

— К нам не ездят автобусы.

— А что к вам ездит?

— Маршрутка утром, вечером и в обед.

— Вот, выходите вы из маршрутки, а тут — па-бам: «Славим, славим городок,/Мэр прекрасный человек!»

— Не в рифму.

— Как вас зовут?

— Иннокентий Петрович Савостин.

— Наш мэр Иннокентий Петрович Савостин —/Великий умелец-стратег.

— Не в рифму.

— Поднимайте флаги-стяги,/Продавцы и работяги!

— И сколько это стоит?

— Немного. Сто тысяч рублей!

— Ирочка! — кричит мэр по громкой связи, — убери его, у нас дороги ремонтировать нечем!

— Постойте, пятьдесят тысяч.

— Ирочка!

— Хорошо я напишу вам бесплатно, ради будущей славы.

— Я даже бесплатно не могу его принять. У нас бюджет, понимаете, бюджет. Мы гимн можем написать только по конкурсу. Должно быть десять независимых поэтов, из гимнов которых мы выберем один. Закон слышали о госзакупках?

— Я организую вам конкурс!

Мэр думает. Грызет ручку:

— Хорошо, только бесплатный конкурс.

Через три месяца в Доме культуры городка заседает высокая комиссия: мэр, пять замов, судья района, прокурор района, директор Дома культуры, директор музыкальной школы, судебные приставы. Зал пустой, в нем сидит только поэт Григорий Перуянц.

На сцену выходит Ирочка:

— Приглашается бла-бла-бла с песней: «Славься, славься, городок».

Выходит Григорий Перуянц:

— Поэт бла-бла-бла не смог приехать на наш конкурс. Но я прочту и пропою написанный им гимн.

Поет: «Славься, славься, городок,/Детвора и села!» Комиссия молчит. Зал тоже молчит, он же пуст. Поэт Григорий Перуянц заканчивает петь. На сцену снова выходит Ирочка:

— Приглашается поэт бла-бла-бла с гимном «Лучший город на земле/Я познала в январе».

На сцену опять выходит поэт Григорий Перуянц:

— Поэтесса бла-бла-бла не смогла приехать на наш конкурс. Но я прочту и пропою написанный ею гимн.

Поет. Комиссия и зал молчат, ведь зал пуст. Так продолжается десять раз. В конце концов, комиссия удаляется на совещание. В зале остаются поэт Григорий Перуянц и Ирочка. Поэт плотоядно смотрит на сексапильную Ирочку. Через час комиссия возвращается. Ирочка выходит на сцену с толстой красной папкой:

— Комиссия бла-бла-бла города признала лучшим гимном гимн, написанный Иннокентием Петровичем Савостиным, но так как он не участвовал в конкурсе, то конкурс признан недействительным и состоится заново в следующем году.

— Мошенники! — кричит поэт Григорий Перуянц, которого под руки уводит охрана.

У меня разболелся зуб. Реагирует на холодное и горячее — явно пульпит. Промучился ночь. Под утро даже челюсть закрыть не могу. Болит и болит, то есть только рвать нерв.

А нервы у меня глубокие, не как у нормального человека. Лучшие стоматологи Белокаменной и культурной столицы обломали на моих нервах зубы, а тут пошел по ДМС. Чего бы не сходить по ДМС, если есть бесплатный ДМС.

Сначала я звонил в страховую компанию, и они уточняли, могу ли я рвать нерв по ДМС. Могу. Потом мы искали стоматологическую поликлинику, по которой по ДМС я могу вырвать нерв. Нашли.

Позвонил:

— А-а-а-а-а! — ору, — у меня болит зуб.

— Приходите, приходите, — щебечут на том конце.

— Только мне по ДМС.

Затихли.

— А вы в страховую звонили?

— Звонил, — говорю.

— И что они сказали?

— Что можно у вас по ДМС.

— Странно, — проворчали на той стороне, — надо выяснить.

— Блин! — ору, — да я готов и так заплатить, примите.

Оживились:

— Приходите, приходите, конечно.

Пришел. Мрамор зеленый, лепнина зеленая, бахилы салатовые, под цвет мрамора.

— Мне, — говорю, — зуб по ДМС.

— А, это вы.

Начинают звонить в страховую, типа, Вячеслав Анатольевич пришел по ДМС, а есть ли у него ДМС, а есть ли у нас с вами договор о ДМС, что же вы не сказали, что есть ДМС. Достали кипу бумаг (болел ли я ковидом, персональные данные, адреса, патологии, болячки) — подписываю, а зуб болит.

Подписал, повели в кресло. Милая девочка лет четырнадцати долго смотрела мне в рот.

— Ой, — говорит, — а у вас полчелюсти нету.

— Конечно, — отвечаю, — мне пятьдесят лет.

— А-а-а, — протянула, — болит? — и ткнула в больной зуб молоточком.

Я аж подпрыгнул в кресле.

— Болит! — кричу.

— Может, рентген сделаем?

— Да уж сделайте.

Повели на рентген. Сняли, опять усадили. Слышу, как за стенкой идет консилиум: удалять, рвать нерв, пульпит, десна вспухла. Заходят трое, долго втроем смотрят в рот. Самая старшая (лет восемнадцати) говорит:

— Надо нерв рвать.

— Да-да, — киваю.

Ну консилиум ушел, оставили четырнадцатилетнюю. Вколола заморозку, жужжит бормашиной. Жужжит, жужжит, жужжит. Полчаса жужжит. Бросила все, убежала.

Опять слышу за стенкой:

— У него нет нерва.

— Как нет?

— Должен быть. Посмотри.

Входит опять консилиум. Долго смотрят в рот.

— У вас нерв-то есть? — спрашивают.

Мычу, рот-то занят. Принесли микроскоп. Ищут втроем нерв. Принесли длинные иглы, тыкают в рот. Нерва нет.

— Зови Якова Самуиловича.

Через полчаса приходит шаркающей походкой полуслепой дряхлый Яков Самуилович. Вчетвером смотрят в рот. Яков Самуилович опять долго смотрит на снимок.

— Ого, — говорит.

— Чего? — мычу.

— Нервы на три раза ниже стандарта.

— Да, да! — кричу, — у меня нервы глубокие.

— Ну-ка, — Яков Самуилович с силой тыкает мне иголкой в рот.

От боли я подпрыгиваю из кресла до потолка.

— О, сука! — кричит Яков Самуилович, — есть, нащупал!

— А-а-а-а-а-а! — ору я.

Яков Самуилович дряхлой рукой делает одно легкое движение, и мой нерв трепещется в его руке.

— Фу-у-у-у-у, — консилиум вздыхает, все расходятся.

Четырнадцатилетняя врачиха говорит:

— Ну до завтра.

— Чего до завтра? цементируйте, — еле языком ворочаю в слезах, а она аппаратом каким-то у меня во рту пикает.

— Завтра зацементируем, больно глубоко, лекарство поставим, и завтра приходите, а то всю клинику всполошили, лучшие умы задействованы.

— Извините, — плачу, — извините.

— Ничего, ничего, завтра мы вас еще, как гуся, нашпигуем, — и улыбается.

Сегодня утром я шел на работу и нашел двести рублей. Они лежали зеленой бумажкой, сложенные пополам, у входа в ночной клуб. Я поднял их, осмотрелся, но никого рядом не было. Я вздохнул и решил положить их в карман. В принципе, я должен был совершить добрый поступок и оставить их на месте, но решил, что вдруг их найдет злой человек и пустит на злое дело, а я человек добрый.

После такого радостного события я продолжил свой путь и, не доходя до офиса, решил выпить в автомате кофе, но мне не хватало пяти рублей одной монетой. Я долго рылся в портфеле, но ничего не обнаружил и уже хотел уйти, но заметил закатившийся под автомат пятак. Я его выковырял, бросил в щель и получил стаканчик кофе. Эти вторые деньги меня, конечно, насторожили. Все-таки сначала двести рублей, потом пять. Это была хорошая завязка рассказа, героем которого являюсь я сам. Весь рабочий день я чего-то ждал. Я все думал, что автор этого рассказа, героем которого я являюсь, должен придумать что-то еще, какую-нибудь кульминацию, и представляете, что я почувствовал, когда в 16:00 с пением южного муэдзина мне на карту капнуло 3500 рублей. Сначала я испугался, потом удивился и хотел узнать, откуда эти деньги, но пришедшая сумма так хорошо вписывалась в этот самый рассказ, что я воспринял 3500 рублей как должное.

Я стал ждать, что со мной случится дальше. В хорошем мистическом рассказе должна была наступить жуткая развязка: герой попадает под лошадь, героя съедает зомби-жена, герой получает повестку из военкомата. Я купил бутылку пива, сел на открытой веранде южного города и стал ждать, что со мной случится. Что придумает автор? Я ждал час, два, три, но к десяти вечера ничего не произошло. Когда стемнело, я допил пиво, ругнулся и пошел домой, решив, что автор этого рассказа лох и недоучка, никогда не посещавший креативных литературных курсов.

В летний сезон в Крыму сложно снять дачу, тем более у моря. Я нашел на «Авито» по меркам рынка за сущие копейки и ехал, ожидая худшее. Домик оказался неказист (из одной комнаты и кухни), но в нем были вайфай, спутниковый телевизор, душ с горячей водой и даже газовый котел с батареями по всему дому. В довершение всего мне предлагался участок в шесть соток, огороженный двухметровым забором, что выглядело шикарно, хотя расстояние до моря и составляло километр.

Оглядел все это добро и никак не мог понять, где тут подвох. Я искал черную плесень — не нашел, я думал, буйные соседи — так их даже и не видно, я полагал, что до моря не добраться, но нет, хотя и длинная, но ровная дорога по степи. Правда, банкомат и аптека в тридцати минутах ходьбы, но мне, московскому жителю, это было не страшно, я привык ходить. Когда я расплачивался (решил заплатить за месяц вперед), то как-то на радостях пропустил, что в обязанность мне вменили полив садовых деревьев, просто прослушал, поэтому для меня был неожидан звонок хозяйки вечером следующего дня:

— Слава, вы инжир полили?

Я как раз лежал в гамаке под инжиром, читал Чехова, пил мартини с грейпфрутовым соком и наслаждался вечерним бризом с моря.

— Какой инжир? — удивленно спросил я.

— Под которым вы лежите.

Я стал искать камеры, но их вроде не было. Тарелка спутниковая была, а камер слежения не было. «И фундук», — добавил глухой голос хозяйки дачи. И тут я стал что-то припоминать, что-то отдаленно припоминать. «Ах, да, — воскликнул я, — Настасья Петровна, конечно, полил». — «Вы врете, я счетчик воды вижу». — «Хорошо, — говорю, — сейчас полью». Встал, нашел шланг и стал поливать инжир, алычу, вишню. Поначалу даже понравилось, но потратил я два часа. Только полил, сел под инжир, взял Чехова — опять звонок: «Слава, вы льете много воды». — «Откуда вы знаете?» — «Я счетчик вижу». — «А сколько надо?» (Я лил — не жалел.) «Три минуты под каждое дерево, не более».

Я вздохнул и положил трубку. Сижу и думаю, как она может знать расход воды. Счетчик, блин, видит. Так я поливал два дня подряд, но на третий устал. Оказывается, ежедневный полив — это хлопотное и тяжелое дело. Ты пришел с моря, открыл вино «Черный доктор» — и вдруг вместо гамака тебе надо возиться со шлангами. Тут я и понял, почему арендная плата такая низкая. Никто, наверное, у Настасьи Петровны не выдерживал, сбегали на фиг, но я-то деньги отдал за месяц вперед. Стал думать, как мне спастись, никакой бриз не нужен, но тут на четвертый день мне в ворота участка постучали.

— Кто там? — спрашиваю.

— Откройте, администрация.

Ну открыл. Входит здоровенный двухметровый мужик с кулаками с дыню и начинает ими вращать возле моего носа:

— Почему вы не платите за воду? Весь СНТ платит, а вы не платите! Вы не оборзели там в своих Евпаториях (а хозяйка из Евпатории), быстро платите за воду!

Тут я и сообразил, что у хозяйки долг за воду. Говорю:

— А вы ее отключить можете?

— Ах вы так! Да, мы отключим, завтра отключим, отключим на фиг!

И отключил мне завтра воду (все равно я питьевую покупал, а мылся в море).

На следующий день сижу под инжиром, читаю Чехова, пью зеленый чай и хорошо так, тепло на душе, что поливать не надо, и вдруг мне на голову хозяйский инжир падает. Поднял его с земли, вытер, жую, смотрю на дерево, а оно пожелтело. И стало мне так стыдно-стыдно. Пошел, мужика этого нашел, из своего кармана долг заплатил (567 рублей) и полил весь участок. А Настасья Петровна вечером звонит и говорит: «Что-то вы, Слава, много воды расходуете, она же по счетчику».

Выставил на продажу дачу. Сфотографировал, отретушировал. Первый этаж — кирпич, второй этаж — дерево, комнаты (отремонтированные!), участок, плодовые деревья, туалет на улице замазал, написал, типа, готовится септик, душ на улице замазал, написал, типа, готовится новый душ в помещении. Колодец два раза сфоткал, даже воду из него выпил, хотя до этого за семь лет не решался, ничего, хорошая вода, питьевая. Показал, как я еду на маршрутке, сфоткал больницу, рынки, магазины, пруды, написал 67 км до Москвы, написал, если захотеть, будет и вода в доме, и стиральная машинка. Показал, как я жую спелое красное яблоко и плююсь орехом-лещиной, забор, типа, новый, и вообще бла-бла-бла. За месяц никто не позвонил. Скинул цену. Молчание.

Вчера среди ночи звонок: «Алло». — «Алло», — говорю спросонья. «Вы дачу продаете?» — «Продаю», — от радости аж подскочил из кровати. «А корова туда влезет?» Задумался. «Куда?» — спрашиваю. — «В дом». Я представил, как корову загоняют на второй этаж по крутой лестнице. «Нууу, — говорю, — если постараться, то влезет». — «А поросята?» Представил поросят, живущих под двуспальной кроватью и смотрящих телевизор «Рубин» и слушающих проигрыватель «Вега» с пластинками «Верасы»: «Ну-у-у, и поросята влезут». — «А куры?» — «И куры, — задумался и добавил: — Но в принципе это дача для человека, а не скотный двор».

На той стороне притихли: «Для человека… — молчание, — а что такое человек, если нет коровы и кур». — «Мелочь, — поддакиваю, — а не человек, человечишка». — «Представляете, встаете вы в пять утра, а тут петух орет, корова мычит, поросята хрюкают, кот Васька сметану лижет, пес Бобик на соседей рычит, лепота!» — «Вы вообще кто?» — спрашиваю. «Я профессор философии института управления Андрей Петрович Сидоров, на Выхино живу». — «Что, — спрашиваю, — к корням потянуло?» — «Потянуло». Долгое молчание. «Брать-то будете?» — «Корову куплю и позвоню».

Вот теперь жду, пока Андрей Петрович Сидоров купит корову.

Позвонил знакомый рыбак из Феодосии и сказал:

— Славик, хочешь скорпенки?

Я где-то две недели назад в разговоре с ним заикнулся о свежей рыбе, и вот он предлагает мне какую-то скорпенку.

— Что за скорпенка? — спросил я.

— За уши не оттащишь, деликатес, — шутливый тон рыбка несколько пугал. — Да, нежнейшие сливки, а не рыба, — продолжил рыбак.

— Ну, не знаю, — сомневался я.

— Ну, так берешь?

Я почесал ухо и произнес:

— Беру.

Я представлял эту неведомую черноморскую рыбу, скорпенку, и ждал ее то ли с радостью, то ли с недоверием. Через два часа рыбак приехал и всучил мне пакет. Оттуда на меня смотрел пучеглазый и большеголовый ротан. Два килограмма ротанов. Я с некоторым недоверием взял пакет, расплатился и пошел на кухню, но рыбак, когда уже выходил на улицу, вдруг произнес в дверях:

— Только осторожнее, она ядовитая.

Я вздрогнул:

— В каком смысле ядовитая?

— Ну плавники у нее ядовитые, не наколись, — сказал рыбак и закрыл дверь снаружи.

Я тут же в страхе полез в интернет и прочитал, что скорпена-ерш — это крымский аналог рыбы-фугу. Если у нее не обрубить плавники, то возможен смертельный исход вплоть до отека легких. Некоторое время я и пучеглазая скорпенка смотрели друг на друга. В глазах скорпенки притаилась злорадная печаль, а в моих глазах, наверное, был ужас.

Я немного подумал, надел брезентовые рукавицы хозяина квартиры, принес пассатижи и стал медленно и осторожно отламывать скорпенке плавники. Когда все отломал, то вздохнул и спокойно почистил, но, когда уже обваливал рыбу в муке, все-таки на что-то накололся. Палец мгновенно вспух. Я залил палец перекисью, сел у окна и стал ждать смерти. Я вспомнил маму, братьев, племянников, вспомнил любимую жену и как поступил в университет. Прошло десять минут, но я не умер. Тогда я пожарил скорпенку, розовые аппетитные куски выложил на блюдо и украсил зеленью, но есть все же не решался.

Тут с моря вернулась жена.

— О! — закричала она, — рыбка! — схватила горячий кусок и тут же проглотила его.

— О, какая вкусная! — опять закричала жена, схватила второй кусок морского ротана и съела его.

— О, чистые сливки! — кричала жена и ела кусок за куском.

В конце концов мне стало стыдно. Я решил, что если случится страшное, то это должно произойти с нами обоими, и съел скорпенку. Съел еще один кусок и уселся у окна, наблюдая за радостно щебечущей женой. Лена была прекрасна и ничего не подозревала. Мне было немного неуютно, я думал о бренности бытия и читал Эдгара По. Прошло два часа. Мы остались живы. Скорпенка — очень вкусная рыба.

Засовывал ногу в шорты и порвал их. Стою, страдаю. Это легендарные шорты. Они были сделаны из брезентовой синей ткани, имели восемь карманов и семь застежек и огромный толстый черный ремень. Я их купил в 2003 году, когда ездил на свой первый Волошинский фестиваль. Они помнили ушедших Новикова и Шевчука. В этих шортах мне в 2007 году сам Андрей Коровин вручал диплом о первом месте в прозе Волошинского фестиваля. В этих шортах я заходил в редакции «Нового мира», «Октября» и «Знамени». В этих шортах вышла моя первая книга. В этих шортах я расстался с первой женой и влюбился во вторую. Эти шорты были мне вечной силой и опорой, как русский язык. Они вылиняли, я их штопал пять раз, но порвать вот так, не по шву, мне их удалось впервые. Я их порвал так, что шорты отказались чинить в ателье. Сказали: «Восстановлению не подлежат».

Пошел на центральный рынок южного города. Оказывается, найти мой размер (шестьдеся второй — я тут раздобрел на южных харчах) очень сложно. Ходил и туда, и сюда, все говорят: «Нет».

Одна торговка куда-то побежала, приносит почти такие:

— Нате.

Прикладываю к талии, явно не лезу.

— Не лезу, — говорю.

— Вы померьте.

— Чего мерить?

— Померьте.

Я всегда слаб к женщинам. Когда они просят, я не могу отказать. Ну, померил. На ляжках трещат, застегнуть не могу.

— Не застегиваются, — говорю.

— Ужмите живот.

— Все равно не застегиваются.

— Сейчас так модно!

— Что модно?

— Не застегивать на верхнюю пуговицу.

— Вы ошалели?

Обиделась. Пришлось купить у другой, как лоху, на резиночке. Теперь я брит, толст и в шортах на резиночке.

Зашел в южном городе в грузинскую хинкальную. Картины Пиросмани, грузинская музыка, меню на русском, английском и грузинском. Долго выбирал, что бы взять. Лобио? Долму? Но раз уж пришел в хинкальную, то решил купить хинкали, и именно из баранины. Хинкали с индейкой показались мне моветоном.

— Мне пятнадцать хинкали, — говорю.

Официант оживился:

— Вы кого-то ждете?

— Нет, — отвечаю, — я сам покушаю.

— С собой возьмете?

Начинаю раздражаться:

— Да нет, все сам съем.

— Вы хинкали-то хоть раз видели?

Задумался. Признаваться, что не видел, не хочется.

— А чего? — спрашиваю.

— Они размером с кулак.

— Ладно, десять.

— Давайте шесть — и больше не надо.

Через пятнадцать минут ожидания принесли хинкали. Они вправду были огромные. Дымящиеся кульки с твердыми хвостиками.

— Вы их есть умеете?

— Разберусь.

Официант хмыкнул и ушел. Ищу нож и вилку. Нет ножа и вилки. Вспомнил, что у меня есть знакомая девушка-грузинка красивая — Нино. Пишу Нино: «Нино, привет, как есть хинкали?» — «Да, Слава, год не писал, а тут сразу хинкали». — «Извини, Нино, — пишу, — потом поговорим, у меня хинкали стынут». — «Возьми за хвостик, высоси сок и откуси целиком. Только хвостик не ешь». — «Спасибо», — пишу.

Смотрю на хинкали. Что, их руками брать за хвостик? Взял салфетку. Салфетка прилипла к хвостику. Отодрал, но салфетка осталась на хвостике. Взял руками. Прокусил и попытался высосать. Сок брызнул на футболку.

— Официант, — кричу, — нож и вилку!

Принесли, но покосились. Четыре хинкалины разрезал и съел. Вся тарелка в соку. Последнюю решил за хвостик. Оказывается, если хинкалина подостыла, то можно и сок выпить, и откусить. Вкусно. Подумал и хвостики доел.

Подходит официант, смотрит:

— Вы что — и хвостики съели?

— Ага, — говорю.

— И как?

— Нормально.

— С вас 360 рублей.

Расплатился, вышел, Нино написал: «Как там Тифлис?» — «Приезжай».

Скромная девочка лет четырнадцати привела меня в съемную квартиру в Евпатории.

— Ну вот, — сказала она.

Я осмотрел обстановку. Диван из ИКЕИ, стиралка, кондей, микроволновка, холодильник, шкаф, в углу за фанерной перегородкой душик и унитазик. Пятнадцать метров за две тысячи рублей. Во всю стену висел жидкокристаллический телевизор. Девочка подергала створками шкафа, выдала белье и полотенце и напоследок с гордостью сказала:

— Телевидение у нас цифровое, двести каналов. Вы умете включать цифровое телевидение?

Я с тоской посмотрел на девочку. Она была такая милая и маленькая, что я не мог признаться ей, что никогда не пользовался цифровым телевидением, поэтому расплылся в улыбке и ответил:

— Конечно.

Потом мы распрощались, Катя ушла (так звали девочку), а я побрел на пляж. Я валялся в песке, плавал в Черном море, наблюдал за чайками и яхтами, поужинал в прибрежной забегаловке шашлыком, а полдевятого вспомнил, что сегодня играет «Спартак», и прихватив с собой пива, спешно двинулся в свою конуру.

Я вбежал к началу, включил телевизор, но ничего не произошло — по телевизору шла белая муть. Я пощелкал каналами. Не помогло. Стал изучать окружающий мир и заметил около телевизора черную коробочку, у нее был свой пульт, тоже включил. Не помогло. Шла пятнадцатая минута матча, «Спартак» уже проигрывал. Какое-то время я судорожно жал на разные кнопки на пульте телевизора и приставки, но ничего не менялось. Шла 30-я минута матча.

Надо было звонить Кате. Но что я скажу этой четырнадцатилетней девочке? Что мне уже пятьдесят, нет половины зубов, я закончил два института и университет и не могу включить футбол. Все мое белое цисгендерное сексисткое естество бунтовало. Я сел на пол около белого экрана. Глотнул пива, всхлипнул. Решил забить вопрос в Гугл: «Я дебил, не могу включить телевизор с приставкой, когда показывают «Спартак». Вбивал я долго, руки дрожали, шла 65-я минута матча.

Гугл дал миллион ссылок, оказывается, нас дебилов много. Открыв одну из них, я нажал нужную кнопку на пульте телевизора и — о, счастье! — увидел, как тренер «Спартака» Доменик Тедеску делает замены. Еще десять минут я наблюдал, как замены тренера не сработали. «Спартак» опять проиграл. Я выключил телевизор, но почему-то испытывал не горечь поражения, а настоящую мужскую гордость, что сумел разобраться в сложной технике почти без посторонней помощи.

Понадобилось мне получить важную справку, и я побрел в администрацию нашей деревни. Из-за коронавируса все было закрыто. Я с ужасом подергал дверь, и когда уже собирался уходить, дверь неожиданно открылась, и наружу вышла милая женщина. Я так опешил, что не знал, что ей сказать, но она сама спросила меня о моих потребностях.

— Мне нужна важная справка, — скорбно попросил я.

Женщина вздохнула и произнесла:

— К сожалению, все важные справки дает только центр в городе, надо ехать в город.

— А здесь никак нельзя?

— Никак, — ответила милая женщина.

— Понимаете, — продолжил я, — мне нужна очень важная справка и причем через три дня.

— Очень важные справки делаются через портал в интернете и только запись на прием занимает две недели. Ничем не могу вам помочь, — произнесла милая девушка и стала закрывать дверь на замок.

Я не знал, что мне делать, но тут вспомнил, что в моем рюкзаке лежит книга известного московского поэта, я достал ее, протянул девушке и произнес:

— Вы знаете известного московского поэта?

— Ой, да — это мой любимый поэт! — воскликнула любознательная милая девушка — любительница поэзии.

— Я дарю вам его книжку, тут и его дарственная надпись есть.

Девушка взяла книжку стихов, рассмотрела надпись и воскликнула:

— Так вы его знаете, вы его видели!

— Да, конечно, я не раз был на его подмосковной даче и пил с ним шампанское!

Девушка недоверчиво посмотрела на меня, засунула книжку в дамскую сумочку и учащенно прошептала:

— Хорошо, я вам помогу.

Она вынула мобильный телефон и куда-то позвонила. До меня доносились лишь обрывки разговора «нет, нет на портале его нет, нет, нет, кода у него нет, да, да, самая важная справка, ну очень надо, очень, три дня». Потом девушка положила трубку и произнесла:

— Вас будут ждать завтра в центре в городе в 9:30, возьмите маску и перчатки, если спросят про код, скажите «по списку», вы записаны на имя Иванова Ивана Ивановича.

— Спасибо, спасибо, спасибо, милая девушка любительница поэзии! — закричал я и расцеловал милую девушку любительницу поэзии.

Утром следующего дня я был у центра в городе. Путь мой был обыден и не заслуживает описания. Возле дверей я встретил разношерстную толпу. Все они были в масках и перчатках, как и я. Через определенное время дверь центра открывалась и из нее выходила офис-менеджер и называла код. Владелец кода проходил внутрь, его температуру предварительно измеряли термометром.

Когда офис-менеджер вышла в очередной раз я незаметно подошел к ней и хотел войти в здание, но она преградила мне путь и спросила:

— Ваш код?

— Я по списку, — сказал я шепотом, как меня учили.

— На кого ваш список? — спросила девушка.

— На Иванова Ивана Ивановича.

Девушка выпучила глаза и пропустила меня. За мной же увязался какой-то странный южный человек с золотыми зубами с двумя тонкими женщинами в золотых украшениях. Он отодвинул меня плечом и ворвался в зал, побежав к ближайшему окошку, размазав меня по стене. За ним устремились женщины с золотыми украшениями. Мужчина подбежал к окошку и стал кричать операционисту:

— Меня уже выгоняют в шестой раз, меня уже выгоняют в шестой раз, как вы смеете!

— У вас есть код? — спокойно спросила операционистка.

— Я цыганский барон у меня табор в тысячу человек и пять табунов лошадей, а вы меня в шестой раз!

— Вы зарегистрированы на портале? — спокойно спросила операционистка.

— Что за портал?! — кричал цыганский барон.

— Вам СМС с кодом приходило? — спокойно спросила операционистка и нажала тревожную кнопку.

— Я буду Путину жаловаться! — кричал цыганский барон.

Но вдруг из ниоткуда вышла охрана в шлемах и с пистолетами и больно вывела наружу цыганского барона и его двух женщин с золотыми украшениями, бросив их в асфальтовую пыль.

Я посмотрел на висящий на стене портрет Верховного главнокомандующего, мне стало страшно. Некоторое время я в нерешительности стоял в центре зала, но потом все-таки подошел к окошку.

— Ваш код? — спросила меня операционистка.

— Я по списку, мне нужна важная справка, — жалобно сказал я.

— Важная справка делается десять дней.

— Ну мне надо сейчас, — заныл я.

Операционистка внимательно и бережно посмотрела на меня и стала куда-то звонить. До меня доносились лишь обрывки разговора: «Да-да, по списку, да-да, самая важная справка, сейчас, да-да». Потом она положила трубку и взяла мой паспорт.

Некоторое время я глядел в ее нежное милое лицо с голубыми глазами. Пока я сидел и ждал, я заметил, как в соседнем кабинете чуть-чуть поднялись жалюзи. Кто-то издали разглядывал меня. Чувствовал я себя неуютно, у меня чесался нос и дрожали руки.

В конце концов операционистка протянула мне листок и попросила расписаться. Я поставил закорючку, схватил самую важную справку и стремглав выбежал на улицу. Я стоял под ветвистым тополем и курил одну сигарету за одной. Потом меня отпустило. Я вздохнул и подумал: «Вот она сила русской поэзии!»

Во дворе цветет жасмин. Вся плитка усеяна белыми лепестками. Сижу и смотрю на лепестки. Во двор выходит сосед и решает их подмести. «Шырх-шырх», — шуршрит метла.

— Не надо, — говорю соседу.

Сосед неожиданно останавливается и удивленно смотрит на меня:

— Если их не подмести, то в дождь они забьют ливневку, — отвечает сосед.

Грущу, отвечаю:

— Представь, что это лепестки роз и по ним в Иерусалим въезжает Христос.

Сосед внимательно смотрит на меня, снимает бейсболку, вытирает пот со лба. Подходит ко мне, закуривает.

— Слава, ты не заболел, тебе нехорошо? — спрашивает.

— Нет мне хорошо, — отвечаю, — очень хорошо.

— А в семье все хорошо, все здоровы?

— Все здоровы, — говорю.

— Может, за пивом сходить?

— У меня вино есть, «Фанагория».

Некоторое время сосед о чем-то думает.

— Ладно, — говорит, — завтра подмету, Христос твой пройдет и подмету.

Уходит.

Я стоял под козырьком рабочего здания и смотрел на тропический ливень южного города. Потоки воды катились по проезжей части, заливая машины до дверей. Ливневка не справлялась, и вода уже начала проникать в переход, откуда, как тараканы, хлынули люди, прятавшиеся там от дождя, но улица встречала их армагеддоном, а зонты не спасали. Некоторые смельчаки сняли обувь, закатали брюки, приподняли юбки и шли прямо по этому потоку, благо день был теплый, тридцатиградусный.

Мне казалось, что я одинок и брошен в своей тростниковой хижине на берегу Индийского океана где-нибудь в Юго-Восточной Азии. Вот сейчас сорвет крышу, мою рыбачью шхуну унесет в открытое море, и я останусь без крова и средств к существованию. Но в то же время мне казалось, что так и должно быть. Чтобы правильно жить, тебя и должно унести в открытое море, потому что только там можно понять, зачем все это и к чему.

— Сигаретки нет?

Я очнулся. Рядом стояла девушка.

— Чего? — спросил я.

— Я говорю, сигаретки нет? — переспросила она.

Я полез мокрыми руками в карман и нащупал пачку сигарет. Пока доставал сигарету, она расплылась от воды, достал вторую, она тоже размякла.

— Да, — сказала девушка, но сигарету взяла, прикурив ее от моей зажигалки.

Какое-то время мы стояли плечом к плечу и смотрели на воду. Потом девушка бросила недокуренную сигарету в поток и шагнула в ливень, мгновенно промокнув. Я поежился и пошел за ней. Я шел за девушкой, но не чувствовал сырости, похоже, что-то грело меня, какая-то магия и радость.

— Уважаемая служба поддержки корпорации «Поиск партнера с помощью искусственного интеллекта». Здравствуйте!

— Здравствуйте, Фридрих Игнатович.

— Я выражаю свои претензии по качеству вашей работы!

— Этого не может быть, вероятность коитуса согласно нашим роботическим рекомендациям составляет 95 %. Вы получили от нас претендентку?

— Получил!

— Она была с тремя высшими, космонавтом-врачом, любила хамелеонов, не писала стихи, пила только красное сухое вино, разбирались в формальдегидах и любила активный отдых на лошадях.

— Да, точно.

— Это полностью совпало с вашими предпочтениями?

— Полностью. 97,5 %.

— Вы полностью придерживались наших инструкций свободного коитуса?

— Да, я доверил полностью начальную переписку вашей роботизированной системе.

— Что значит начальную? Мы же писали полностью доверить переписку системе.

— Ну мне хотелось тоже поучаствовать.

— Ну как, поучаствовали?

— Ну чуть-чуть, запятые расставил, я же филолог.

— И какой результат?

— Она замолчала на время.

— Дурень вы, а не филолог, система специально не ставит запятые в зависимости от роботических предпочтений претендентки. Ну а дальше что?

— Ну через десять минут переписки я позвал ее на свидание.

— Она согласилась?

— Согласилась.

— Мы же писали в инструкции, что свидание надо назначать на пятнадцатой минуте переписки.

— Ну я не выдержал.

— Да, дурень вы, Фридрих Игнатович. И что потом?

— Оделся красиво, умылся, подушился, цветы купил.

— Вы хоть инструкцию проверили, что ей надо было купить и как одеться?

— Краем глаза.

— Мдя…

— И, небось, сами с ней разговаривали на свидании?

— Да, сам.

— А в инструкции что было написано?

— Молчать и доверить разговор искусственному интеллекту.

— Что вы теперь хотите от корпорации?

— Объяснений.

— Фридрих Игнатович! Вы нарушили семь параграфов инструкции, вашу претензию мы не примем.

— Ну хоть объясните, почему она на пятой минуте разговора со мной заверещала, выплеснула на меня вино и ударила букетом цветов по голове вместо свободного коитуса?

— Корпорация «Поиск партнера с помощью искусственного интеллекта» на глупые вопросы не отвечает. Вы что думаете — это она с вами разговаривала, это программа вместо нее разговаривала, а тут вы со своими репликами, вот ERROR и выскочил. Я бы тоже вино вам в морду плеснул. До свидания.

— Что же мне теперь делать?

— Даже не знаю, вы попали в черный список за попытку заменить искусственный интеллект. Мы вас отлучаем от коитуса на три года.

— Боже! Три года! Как мне жить!

— А вы головой думайте в следующий раз, а то, ишь, взяли моду, запятые ставить, сами комплименты говорить. До свидания.

— Стойте, стойте!

Решил во Франции купить фуагры. Никогда не ел. Подошел в гостинице к ресепшионисту Франсуа и спрашиваю:

— Скажи мне, мой дорогой друг Франсуа, где мне купить настоящей, хорошей, недорогой фуагры? Я ее с детства не ел.

Франсуа аж расцвел.

— О-ля-ля, — говорит, — мой дедушка Пьер с пеленок кормил меня настоящей фуагрой. Он тонко-тонко мазал ее на белый багет, потом слега приподнимал бутерброд, нюхал фуагру, смеялся и отправлял мне прямо в рот. Я жевал, жевал, радовался, тонкий вкус фуагры оседал на мой язык, на мое небо. Мой дедушка правильно выращивал гусей, они у него не двигались, и поэтому печень получалась нежнейшей, как зефир. О, этот зефир печени дедушкиных гусей!

— А что, фуагру из печени гусей делают?

— Из печени гусей, — кивнул Франсуа.

— Ну и где ее можно купить?

— Настоящая, лучшая во Франции фуагра продается у моего брата Бастиана в Лионе в лавке «Дэприньяк», дом 3 по улице Ришелье.

— Далековато.

— Это стоит того.

— Хорошо.

— Только не перепутай. Лион, улица Ришелье, дом три, скажи от Франсуа.

Я вздохнул, но утром следующего дня сел в электричку до Лиона и поехал на улицу Ришелье, дом 3.

Вышел на вокзале, бродил, бродил. Какие-то дебри, но нашел. Захожу — лавчонка небольшая, но огоньки, свечечки, все красивенько, гирлянды, очаг, почтенная французская публика стоит в очереди, говорят по-французски, на меня смотрят непонимающе.

Я чувствую себя неудобно, попытался с ними по-английски — они ни в какую. Тогда говорю:

— Парле лю франсе от Франсуа ту Париж.

Бастиан, услышав родную речь и имя брата, аж просиял, посетители разошлись и подпустили меня к прилавку. Бастиан стал меня про брата расспрашивать, я киваю, ничего не понимаю.

— Мне, — говорю, — фуагры килограмм.

Бастиан:

— О-ля-ля, фуагра.

Берет нож и пытается отрезать тонюсенький кусочек толщиной в папиросную бумагу.

— Ты что делаешь, больше надо.

Бастиан смотрит удивленно и двигает нож. Толщина фуагры становится в полпальца. Двигает, а рука у него дрожит, и вся очередь замолчала, на меня глядит.

— Врешь, — кричу и показываю тридцать сантиметров.

Бастиан пот вытер и отрезал от бруска фуагры тридцать сантиметров! И засиял, и очередь охнула, захлопала в ладоши и стала петь «Марсельезу», и отдал я почти 160 евро (настоящая фуагра по цене дороже черной икры), а Бастиан мне вместе с фуагрой еще в подарок дал корейку свиную и долго объяснял, как корейку готовить в фольге.

Вернулся я в Париж к вечеру, достал фуагру, намазал на багет, попробовал. Ну что, она жирнее сала нашего, много не съешь. Ел ее день, ел два, давился, просыпался в фуагре, засыпал с фуагрой, жевал неделю. Раздавать стал арабам и туркам, Франсуа угостил. Так и не доел, сгнила у меня фуагра в холодильнике. Продукт-то скоропортящийся.

Пришло письмо от юного человека, и юный человек трогательно и кричаще вопрошал, получил ли я письмо. Я обычно отвечаю коротко — да или нет, или ничего не отвечаю, а тут задело это письмо.

«Получил, — пишу, — получил, огромное спасибо. Вы знаете, — пишу, — каким прекрасным бывает море, когда смотришь в даль, туда где синяя полоса воды сливается с голубой пластиной неба, когда волны неспешно и грустно накатывают на отполированную гальку, когда чайки летают и «курлы-курлы», когда что-то трепещет в груди, и ты берешь томик Борхеса или Маркеса и садишься на прибрежный камень и листаешь страницы, а ветер мешает тебе, будто говоря — брось, брось, смотри, мы лучше Борхеса и лучше Ивлина Во. И вот ты сидишь на камне, и солнце в глаза, и жмуришься, и вспоминаешь, что виноград не подвязал, что сосед говорил, что виноград превратится в дебри и оборвет веревки и смотришь на море и думаешь — ничего не происходит, почему ничего не происходит, а потом думаешь: а разве должно что-нибудь происходить? И грустно, и весело, и смешно, и троллейбус Симферополь — Алушта скрипит на Перевале, и хочется легкой и простой жизни, а получается вечный карантин и Борхес, и Джойс».

А юный человек в ответ: «Так Вы будет меня печатать или нет?»

Стоял на табуретке и подвязывал виноград. Табуретка зашаталась, и я упал на плитку (у меня двор заложен плиткой). Пока падал вспомнил свое футбольное детство. У нас не было зеленых полей, и мы играли либо на гравии, либо на асфальте. Главное на нем было при падении — умение группироваться, иначе коленки и руки обдерешь. Например, я в четырнадцать лет, когда меня били по ногам, мог перекувыркнуться через голову, встать заново на ноги и продолжить бег с мячом. И все это на асфальте.

И вот сейчас в сорок девять лет я летел с табуретки, и мое толстое прокуренное тело вспоминало, как надо группироваться на асфальте. Тело вспомнило, но не все. Я всего лишь потянул руку, на которую упал. Какое-то время я неподвижно лежал, а упавшие с носа очки радостно прыгали по плитке, и я с ужасом смотрел: разобьются или нет. Не разбились. Пока я, кряхтя, вставал, с балкона ко мне в страхе бежала жена. Она подбежала ко мне, ощупала мои конечности, померила температуру, прикоснувшись ко лбу, и сказала, что я великий спортсмен, потому что только великие спортсмены умеют правильно группироваться при падении. Я зарделся от гордости. Пока она говорила эту патетическую речь, мне на голову упала обломившаяся веточка винограда, которую я подвязывал. И это расстроило меня больше всего.

— Ты сильней меня, — сказал я коту, — я стар, я слаб, я измучен табаком и алкоголем, а ты быстр, ловок и умен.

Утром я, как всегда, в шесть утра вышел на крыльцо, сел за столик. Я пил кофе, кот сидел возле моих ног и смотрел на мир. Он уже девять месяцев в южном городе сидит у моих ног и смотрит на мир. Там за забором ходят кошки и голуби, цветет акация, вьется виноград, поют птицы, шуршит метлой дворник, соседка поливает цветник. Мы просто сидим и смотрим.

И вдруг сегодня кот неожиданно легко и непринужденно перепрыгнул через забор и просто пошел. Он шел вдаль двора, грациозно и не спеша, а я открыл рот и наблюдал за ним, пока выпавшая изо рта сигарета не прожгла мне брюки. Я закричал, скинул сигарету, побежал в дом за ключами от калитки и бросился догонять кота, хотя он никуда не спешил. Он неторопливо уходил вдаль. Видимо, кота все достало.

Я догнал кота, подхватил под передние лапы и запер в доме. Нефиг. Он кастрированный, болезненный, нечего ему бродить по двору. Запер кота и не выпускал на улицу весь день. Кот просился, возмущался, но я решил его наказать. Я сильный, я твердый, я человек, я умнее и мужественнее кота.

Когда солнце уже заходился за горизонт, я вдруг услышал, как кто-то стучит мне в окно. Стучали настойчиво и требовательно. Идти не хотелось, но я вышел и увидел, как мой болезненный, запертый в доме кот за забором с успехом отбивается от двух огромных и бродячих кобелей.

Отогнал псов, забрал кота, дал ему пендель.

Как вылез? Как очутился за забором? Зачем? Почему? Природа.

Вот сижу и говорю себе, что кот сильнее и настойчивее меня.

Когда умирала бабушка, то говорила:

— Этот графин по репарации привез твой дедушка из Германии.

Дедушку я никогда не видел, он погиб где-то в Манчжурии в 1947 году. Его, если честно, никто не помнил, но портрет дедушки в военной форме всегда висел над моей детской кроваткой. После смерти бабушки графин достался мне, я даже его особо не осматривал, просто поставил в сервант на самое видное место.

Когда ко мне приходили друзья или сослуживцы, играли в шахматы, в крокодила, жарили на заднем дворе шашлыки, пили сладкое абхазское вино, я, не вытаскивая графина из серванта, показывал на него рукой и говорил:

— Этот графин вывез мой дедушка из Германии.

— Да, — говорили гости, — какой у тебя боевой дедушка.

— Он воевал на финской войне, снимал блокаду Ленинграда, я нашел его наградные документы на сайте «Подвиг народа».

— Ух ты!

— Он дошел до Кенигсберга.

— Калининград русский город, — утверждали друзья.

— Ну, тогда был немецким, — отвечал я и еще раз показывал на графин.

Гости зачарованно смотрели на графин, выпивая красное вино и закусывая его санкционным сыром, который возила моя жена из заграничных командировок.

Недавно мы были с женой на блошином рынке на Удельной в Питере (моя жена из Питера). Мы ходили среди рядов старого советского хрусталя и лианозовского фарфора, рассматривали не ходившие деревянные часы из 70-х, трогали почерневшие ножи, ложки и вилки, вывезенные предприимчивыми торговцами из панельных пятиэтажек, рассматривали грампластинки и видеокассеты, листали никому не нужные журналы и бумажные книги.

Когда уже собрались уходить (мы купили двух ангелочков), то я обратил внимание на графин, стоявший у торговца на газете, расстеленной прямо на мартовском снегу. Графин был мне до боли знаком. Я подошел к торговцу, попросил посмотреть графин, и когда взял его в руки, то понял, что это трофейный дедушкин графин, чего быть не могло. Мне всегда казалось, что дедушкин репарационный графин уникален. Я внимательно рассмотрел графин торговца. Снизу на донышке стоял ГОСТ и виднелась печать завода. 1976 год. Я вздохнул. Обознался. Но когда приехал в Москву, то достал дедушкин графин из серванта и осмотрел дно. Там тоже стоял 1976 год и печать того же самого завода.

Репарационный немецкий дедушкин графин оказался обычной советской штамповкой. Что мне хотела сказать бабушка? Зачем она выдала обычный советский графин за немецкий? Я налил в графин томатный сок. Сок алел на солнце и победно переливался красным военным цветом. Я налил себе стакан сока, подсолил и выпил залпом. Сок как сок.

Мы сидели спокойно с Евгением Никитиным в шахматном клубе и играли в шахматы. Я проиграл ему три раза подряд, но на четвертой в клуб вошла толпа китайцев и стала за нами наблюдать. То ли я подсобрался, то ли Женя от активного иностранного внимания опешил, но я у Жени выиграл, а бывает это по большим праздникам. И тут китайцы, кланяясь и что-то бормоча на ломанном английском, подвели ко мне кого-то из своих.

Я спрашиваю Женю (он хорошо знает английский):

— Чего они, Жень, хотят?

— Да вот выбрали самого сильного своего международного гроссмейстера, рейтинг 2500, и просят с ним сыграть!

— Они что, с дуба рухнули, у меня второй разряд, может, ты сыграешь?

— Нет, они так впечатлены твоей последней партией, что просят тебя.

«Ладно, — думаю, — хрен с вами».

— Только, чур, я белыми, — говорю, а сам думаю: «Пойду с какой-нибудь ерунды типа h3, они же все дебюты знают».

Ну и пошел с h3. Китайцы аж все задумались, тишина висит страшная, гроссмейстер потом покрылся и стал какие-то свои комбинации проводить, но я в дебюте пешку взял, в миттельшпиле коня у него хапанул и сижу полностью довольный. Партия вошла в эндшпиль, и понимаю я, что хваленого китайского гроссмейстера разбил в пух и прах, но только не заметил, как ладью зевнул.

Вот что бы сделал настоящий русский человек, Женя, например? Он бы сказал: «Слава, ты зевнул ладью, переходи, мне такие нечестные выигрыши не нужны». А китаец молча взял и не поперхнулся. Международный гроссмейстер с рейтингом 2500 выиграл из-за моего зевка.

Сижу красный, злой, вот ведь морда китайская, еще, тварь, руку жмет и говорит: «Как вы хорошо играли».

В общем, сыграл я с ними партий десять. Каждый раз мне давали соперника все слабее и слабее, и у каждого я поначалу выигрывал, но в конце зевал — то ладью, то коня, то слона. А под конец меня вообще какой-то замухрышка обыграл. Я ему ферзя зевнул, пока мат в три хода ставил.

Ехали мы с Женей в метро, как оплеванные. Его тоже китайцы унизили. Тоже он им комбинации всякие делал, а эти твари все наши зевки ловили. Машины, а не люди, без души человеки.

Скорбно глядя на деяния современных эффективных менеджеров, я с некоторой тоской вспоминаю свою ушедшую бабушку. У нее в подчинении было четыре ребенка, шесть внуков и внучек, зятья и невестки, четыре поросенка, куры, утки, две собаки, три кошки, корова, огород в двадцать соток, горкомовский уазик, дедовский «Запорожец», мотоцикл «Урал» и, собственно, дед.

Уже в 1974 году она знала, что такое тайм-менеджмент. Все работы у нее были расписаны по дням и часам, неукоснительно соблюдались и выполнялись точно в срок. Моя бабушка первая на территории СССР ввела KPI, распределив обязанности между подчиненными тщательно и логично, выставляя им за работу оценки по пятибалльной шкале. Бабушка применяла принцип разумной ротации кадров. Я не убирал постоянно одну и ту же комнату, а менялся со своими братьями и сестрами. Грядки и кусты тоже не закреплялись за мной навечно.

Моя бабушка первая в СССР ввела такое понятие, как кадровый резерв. Входил в него мой дед, как водитель экстра-класса, он всегда был на диване в резерве и в любой момент мог подменить любого из нас в любом деле. Моя бабушка первая в стране стала заботиться о российском производителе, так как и свиньи, и корова, и утки, и куры были у нее российского производства. Моя бабушка была патриотом, так как ее недвижимость находилось в России, а не в Лондоне.

Честно, я даже не знаю, каким бы эффективным менеджером могла бы стать в наше время моя бабушка, но, к сожалению, обстоятельства непреодолимой силы оставили ее в рамках небольшого частного землевладения и не продвинули в ряды государственной власти.

В молодости я писал стихи. Лет в восемнадцать, в университете. Я мог в любой момент поймать сокурсника за рукав и начать проникновенно что-нибудь читать. Это была адская смесь Губермана и Асадова. Сокурсники обычно быстро и молча ретировались, ничего не сказав. В университете на Воробьевых горах была поэтическая студия (не «Луч»), вел ее Анатолий Полетаев. В студии по кругу читали стихи, уровень их был различен, скорее низок. Однажды я принес Анатолию Ивановичу свои распечатанные на машинке вирши и попросил оценить. Он воспринял их доброжелательно и попросил выступить в студии. Был назначен день и время. Я согласился и забыл об этом. И все было бы хорошо, если бы за неделю до выступления ко мне в комнату в общаге не вошел мой старый и добрый приятель Валера. Он (ценитель Иванова и Бродского) весьма скептически относился к моим опусам. Валера странно произнес:

— Ты видел?

— Что? — переспросил я.

— Ну там, на входе афиша твоего выступления.

— Нет, — удивленно сказал я и привстал с кровати.

— Ну, иди и посмотри.

Я спустился из общаги, дошел до входа в ДК МГУ и на доске объявлений увидел огромный ватманский лист, на котором было написано метровыми красными буквами:

НЕИЗВЕСТНЫЕ ПОЭТЫ ХХ ВЕКА. НОВЫЕ ГЕНИИ. ВЯЧЕСЛАВ ХАРЧЕНКО. СТИХОТВОРЕНИЯ И ПОЭМЫ.

15 октября. Малый зал. Начало в 18:00.

Я от перепуга чуть не умер. Я целую неделю ходил как пришибленный. Меня кидало от состояния мошенника с Малой Арнаутской до футуристского самолюбования. Выступление я помню плохо. Пришло человек пятьдесят. В основном члены студии и мои сокурсники. Мне даже хлопали, но сейчас из тех пятидесяти стихов остался лишь один.

Элитные кошачьи психологи ответят тебе на любые вопросы: чем кормить кота, чем поить кота, как приучить кота к туалету и как наказать кота.

Я уже представил ситуацию.

Мой кот перевернул кактус, а делает он это регулярно. Вместо того, чтобы дать коту пендалей и спокойно собрать с паласа землю и все, что осталось от кактусов, я звоню по фейсбуку кошачьему психологу.

— Доктор, мой кот перевернул кактус!

— Девиантное поведение вида кошачьих требует правильной акцентировки общественного доминирования в прайде, который является вашей биологической монадой.

Психологиня серьезна, у нее очки и белый немного распахнутый халатик. Видны прелести и шнурочек от очков.

— То есть ему надо дать люлей!

— Абьюзивное поведение альфа-самца в обстановке агрессивной среды может привести к неконтролируемой защитной реакции вашего питомца.

Психологиня смотрит на меня, как на придурка. Я начинаю немного дергаться, на виске бьется синяя венка.

— То есть он в отместку нагадит в тапки?

— Если абстрагироваться от концепта объективной реальности, то субъективное поведение вашего бета-самца может привести к межличностным конфликтам, в которые могут быть втянуты посторонние индивиды.

— То есть он и жене может в тапки нагадить?!

— Проблема объективизации не так важна в этом случае, но возможны многовариантные события, которые приведут к разрыву псевдоличностых связей.

Я начинаю заводиться. Рядом сидит кот и, открыв рот, с ужасом смотрит на психологиню. Он никогда не гадил мне в тапки. Мне кажется, он уже давно согласен на пендель, потому что его пугает происходящее.

— И что же мне делать?

— Будьте объективны и позитивны. С вас сто евро.

Перевожу сто евро. Глажу кота. Иду собирать кактус.

Как-то странно я в нее влюбился. Мы сидели на даче у сокурсника, и Алина медленно и осторожно разливала чай. Жаркая струйка искрилась на солнце, мелкие брызги разлетались во все стороны. Я поднял чашку и сквозь парок посмотрел на Алину. У Алины над головой висел нимб. Висел и переливался, и я сказал:

— Я люблю тебя, Алина!

Алина перевела на меня спокойные синие глаза и ничего не ответила.

Я поднялся на второй этаж дачи, ходил из угла в угол и повторял:

— Я люблю тебя, Алина!

Шаткая дача покачивалась в такт моим шагам, и в конце концов сокурсник поднялся на второй этаж и сказал:

— Ты мне развалишь дачу.

А потом мы тряслись с Алиной в электричке, и я рассказывал ей о Камчатке, откуда приехал, показывал в лицах сокурсников, мы смеялись и ели мороженое, купленное у торговцев. В тот день я к себе в общагу не поехал, а оказался у Алины, мы смотрели видеомагнитофон, кормили голубей и до утра любили друг друга.

Утром мы пошли на учебу, но и вечером после учебы я приехал к Алине, а через неделю она сказала, чтобы я перевез к ней свои вещи. Она жила в съемной квартире, которую оплачивали родители.

Мы много гуляли, катались на лодках, иногда сидели в кафе, тогда еще были такие советские кулинарии, пили молочный коктейль и ели творожные кольца. Но иногда Алина грустнела, и я не знал, что мне делать. Я бережно брал ее ладонь и спрашивал:

— Что случилось?

— Мне скучно, — шептала Алина.

— Что тебе скучно? — переспрашивал я.

— Мне скучно и все, — отвечала Алина.

И я старался развлечь ее как мог, водил в кино и театры, читал стихи, пересказывал книги и устраивал пантомиму. Алина на какое-то время веселела, на ее щеке появлялся румянец, так любимый мною, она хорошела и сияла. Из-за этой особенности я должен был по первому зову прыгать и скакать вокруг Алины, но скажу честно, мне это нравилось, потому что если мне удавалось вывести Алину из состояния скуки, то как же восторженно она на меня смотрела.

Но однажды мне стало страшно — вдруг Алина не рассмеется или не выйдет из состояния скуки. Я даже помню этот миг. Я шел по Ломоносовскому проспекту в сторону университета, резко остановился и задумался. Так резко, что кто-то, идущий сзади, толкнул меня в спину.

В общем, что-то произошло во мне. Именно в тот вечер я не смог развеселить Алину, и она как-то отдалилась от меня. Мы еще пожили полгода вместе, а потом — привет, общага!

Вчера позвонил по мессенджеру прозаик из северного города. Он выгуливал мопса в освещенной фонарями темноте. У мопса было красивое имя английского политического деятеля. Прозаик показывал мне архитектурные сооружения, холодные воды Финского залива и яркую полоску Ленинграда на той стороне залива. Прозаику было хорошо, он немного расслабился горячительным, был добр, весел, снес фейсбук (поэтому я сейчас сюда и пишу безнаказанно) и просто выглядел молодцом, хотя его борода покрылись инеем, а руки, сжимающие мобильный телефон, покраснели от пронизывающего северного ветра и морской соленой пыли. Я смотрел на него из южного города и поеживался. Мне думалось, что зря я жаловался на погоду, вон где люди живут, прекрасно себя чувствуют и жуют балтийскую кильку вместо хамсы и ядреный чеснок вместо сладкого крымского лука. Я смотрел на прозаика и мне хотелось сала, купленного на центральном рынке южного города, но все сало я давно съел. Под конец мы расцеловались через экран, попрощались, отключили мессенджеры, и я представил, как суровый бородатый русский прозаик далекого северного города идет к жене и детям, садится за дубовый стол в холодном кабинете, отапливаемом дровами, и пишет настоящий русский роман толщиной в тысячу страниц.

В южном городе на каждом шагу кафе и кофейни, но в отличие от Москвы и Питера они совсем небольшие: два, три столика. Очень часто они совмещены с пекарнями. В отличие от Москвы (возможно, сказывается северный климат) в южном городе продают не сосиски в тесте и кулебяки с рыбой, а шоколадные круассаны и эклеры, нарезанные торты «Наполеон», «Прага», «Медовик», бисквиты, корзинки, сдобные булочки, слойки с абрикосом, малиной и вишней, пахлаву, пастилу и еще что-то, чему я не знаю даже названия. Огромные витрины со сладостями занимают половину кафе. Если вы захотите найти привычную вам сосиску в тесте или курник, то вам придется изрядно постараться, потому что этому недостойному для южного человека продукту отведена самая дальняя, единственная и незаметная витрина.

Все южные жители легко ориентируются в сладостях. Более того, они могут вступать в спор с продавцами, обсуждая все вкусовые ощущения. От тонкого налета корицы до слабого привкуса мяты, присутствующего в булочке. Споры могут продолжаться долго, и пока вы не кашлянете у спорщиков за спиной, о вас могут просто забыть. И да. Кофе, только кофе. Чай вам может дорого обойтись в плане душевного принятия вас в стенах южного города. И да. Только здесь я увидел, как в заштатной пекарне продавец-пекарь просит вас усесться за столик, а потом на огромном блестящем подносе, куда мог бы поместиться поросенок в яблоках, под звуки южных песен выносит вам малюсенькую чашечку эспрессо и огромный шоколадный круассан.

Встретил здесь Педро. Педро кубинец. Когда-то в девяностые он учился в Москве на холодильщика и так и остался в столице, а вместо работы скромным инженером создал фирму купи-продай, которая возила всякую чушь из Турции и продавала на рынке в Лужниках. Я с ним познакомился случайно, через своего дядю, и он некоторое время бывал у меня в московской квартире в Люблино. Это продолжалось буквально два года. А потом я помню прощальный разговор с ним. Мы сидели на кухне, пили чай (это был 2001 год), и Педро, тяжело вздохнув и закатив коричневые глаза, произнес:

— Устал.

Я удивился. Обычно Педро был весел и жизнерадостен, а тут устал.

— Что случилось, от чего устал? — я даже подумал, что кубинец заболел.

— От всего устал. От снега устал, от мороза устал, от дубленок устал, от шапок меховых устал, задолбался, — Педро говорил с характерным латиноамериканским акцентом. — Хочу в тепло, хочу к морю, — продолжил Педро.

Я стал его понимать.

— И что думаешь?

— В Крым поеду.

— На Украину? И что будешь делать?

— Да все тоже самое, белибердой буду заниматься.

И вот значит через двадцать лет я встретил Педро в южном городе. Годы не изменили его. Да, жизнерадостный Педро и не мог измениться. Буйная латиноамериканская кровь не могла позволить стать ему суровым меланхоличным русским мужиком. Мы сразу узнали друг друга. Обнялись. Пошли в кабак. Взяли вина, и вот где-то после второго стакана Педро заявил:

— Устал.

Я удивился:

— От чего устал?

— От всего устал, от зимы без снега устал, от дождей устал, от курток, от шапок вязаных, хочу на Кубу.

— Ты ж там не был тридцать лет.

— Не был, Слава, не был, но вот хочу. Хочу шорты, майки, мулаток, хочу марлина, а не пеленгаса, хочу теплое Карибское море, а не холодное Черное, хочу Кастро, а не Путина.

— Понимаю, Педро, понимаю.

Потом мы посидели, повспоминали девяностые и разошлись. Педро шел играющей походкой по проспекту Кирова и от него веяло какой-то вечной кубинской беспечностью и веселой грустью.

Чтобы понять южный город, надо освоить культуру сидения и разговаривания. Мне, измученному постоянной московской нехваткой времени, это не дано (возможно, я просто плохо к этому стремлюсь). Я вбегаю в кафе. Уже потому, как я вхожу и хлопаю дверью, посетители кафе и кофейщик смотрят на меня удивленно. Я подбегаю к кассе. Это неправильно. К кофейщику надо подходить медленно и неторопливо. Внимательно оглядеть витрину со сладостями, потом завести неторопливый разговор о погоде и ценах — это правильно.

Итак, я бегу к кофейщику и на ходу кричу: «Мне пирожное "картошку" и чай». Это вторая ошибка. Правильно говорить: «Мне кофе с молоком и шоколадный эклер». Кофейщик чуть-чуть морщится, посетители недоумевают. Кофейщик медленно наливает чай, медленно достает «картошку». Я хватаю их на лету, расплачиваюсь, и не доходя до столика, съедаю. Посетители в ужасе, хотя надо признать, что в их часовых разговорах появилась хоть какое-то развлечение. К ним заходил дикарь. На обратном пути я опять забегаю в кафе и делаю все тоже самое. За это время в кафе ничего не изменилось. Сидят те же самые посетители и радушно беседуют, стоит тот же самый кофейщик и слегка морщится на мой чай.

— Семен Маркович, а почему у вас конфеты в морозильнике хранятся?

Семен Маркович попросил достать из холодильника колбасу, купленную на центральном рынке южного города, но я перепутал дверцы и открыл морозильную камеру. Вся она была забита коробками шоколадных конфет.

— Так несут, — Семен Маркович оторвался от накрываемого стола и посмотрел на меня.

— Кто несет?

— Пациенты несут, я же невролог.

Я оглядел ряды коробок. Здесь были и самые раскрученные телевизионные марки, и обычная «Аленка», и итальянские конфеты, и французские, и украинские, и российские. Казалось, что хозяин дома — сладкоежка, готовящийся к революционным событиям.

— На вот еще, взгляни.

Семен Маркович подвел меня к серванту и со скрипом сдвинул дверцу бара. Моему взору представилась коллекция коньяков и вин разных марок и достоинств, да еще таких, которые не всегда встретишь в обычном магазине.

— Ни фига себе, — я присвистнул и наклонился, разглядывая этикетки.

— Самое смешное, что я почти не пью, так, если гости придут, достану что-нибудь или под шашлык.

— Ничего себе шашлычок-с.

— Вообще странный народ. Я им рецепт выписываю и говорю: алкоголь нельзя, курить нельзя, сладкое ограничить, соленое не есть, а они мне коньяк и конфеты, и попробуй не возьми, обижаются. Хочешь, бери что-нибудь.

— Да как-то неудобно.

— Неудобно штаны через голову надевать. Куда мне все это? На свадьбу? Так дочери давно замужем.

Семен Маркович отобрал мне две бутылки коньяка (попроще) и три бутылки вина (попроще).

Стал выбирать грязелечебный санаторий. Ну что, старый я, что поделаешь. В прошлом году съездил в обычный, нормальный, в чем-то отличный, в чем-то советский санаторий «ГЛАВКОМСАН» с четырехразовым столовским питанием, дискотеками с «Ласковым маем» и бабушками-сиделками. В принципе остался доволен, я человек простой, не привередливый.

Когда уже выезжал, какой-то охранник подмигнул мне и на ушко прошептал, что буквально в километре от «ГЛАВКОМСАНА» находится шикарный санаторий «ПАТРОПОЛЬ», построенный иностранцами, с космическим сервисом, ресторанной едой, молодыми медсестрами в пеньюарах, голливудским кино, индивидуальным обслуживанием за почти те же деньги. Я не придал этому значения, но вот сейчас вспомнил и решил все разузнать.

Зашел на сайт «ПАТРОПОЛЯ», вбил период проживания, количество человек, нажал кнопку «РАСЧЕТ», но сайт вместо стоимости путевки зачем-то потребовал у меня телефон. Задумался, но вбил, мало ли. Сайт проглотил телефон, но вместо цены выдал сообщение, что мне сейчас перезвонит старший (вот же ж, блин, старший!) менеджер Георг (Георг!). Буквально через десять секунд на мой мобильный телефон позвонили. Звонок был по межгороду и трубку поднимать не хотелось, но я зачем-то взял. Зазвучала милая, успокаивающая и так сильно раздражающая мелодия. Играла минут десять. Потом на том конце кто-то хрюкнул и оперный баритон произнес:

— Здравствуйте, с вами беседует старший менеджер санатория «ПАТРОПОЛЬ» Георг. Наш санаторий «ПАТРОПОЛЬ» — самый прекрасный санаторий престиж-класса на берегу самого целебного грязевого бизнес-озера, расположенного в древнейшей тисовой роще, сохранившейся со времен Боспорского царства, и позволяет бесконечно дышать целебным воздухом…

— Извините, — перебил я, — сколько стоит моя путевка?

— …и измазываться удивительными грязями, по содержанию не уступающим грязям знаменитого Мертвого моря, находящегося в колыбели монотеистических религий государстве Израиль. Если вы…

— Простите, — я стал раздражаться, — все-таки сколько все это стоит?

— … рано утром выйдете на берег нашего озера, то заметите, как закатное солнце облизывает вершины Чебаркульского хребта, и этот вид предоставляется посетителям нашего санатория совершенно бесплатно.

— Блин, — сказал я, — сколько все это стоит?

— Массажные ванны, индивидуальные врачи, неврологи, проктологи, пульмонологи, хирурги, офтальмологи, физиотерапевты, некрОлоги, медсестры в пеньюарах, еда из Парижа…

— Твою ж мать! — воскликнул я и повесил трубку.

Но буквально через секунду мне перезвонили.

— Вы меня не дослушали, — произнес все тот же Георг, — артисты из кордебалета, лучшие сиделки мира и всего за 200 000 рублей!

Я вздохнул и снова повесил трубку. По крайней мере, мне назвали цену. Это было в шесть раз дороже «ГЛАВКОМСАНА». Но мне опять позвонили. Поднимал я трубку в ярости.

— Какого черта! — заорал я, — вы мне звоните!

— У нас есть программа скидок, — это был опять Георг, — для вас действует февральская скидка, и с ней путевка обойдется в 180 000 рублей.

— Идите к черту!

— 150 000!

— К черту!!! — завопил я и швырнул трубку за диван.

На этот раз мне долго не звонили, но через полчаса звонок раздался снова.

— 130 000, — прочавкал Георг.

Я вздохнул и молча положил трубку.

Георг звонил еще пять раз. Последний звонок — в час ночи. Было видно, что он уже устал, он еле говорил, но держался:

— Престиж, — шептал Георг, — бизнес-класс, — мычал Георг, — всего 90 000 рублей.

Я заплакал и внес его телефонный номер в черный список.

Мы ехали на машине из южного города в Бахчисарай, и слева от трассы открылись сады. Небольшие деревья высотой с человека зимой торчали, как палки, и я, грустно вздохнув, произнес:

— Когда же они зацветут?

Егор отвлекся от дороги, перевел взгляд на деревья, точнее деревца, и ответил:

— Персики — март, апрель. Сюда все фотографы Крыма сбегутся, бывает и издалека приезжают, чтобы пофотографировать.

— Самолетом, что ли?

— И самолетом тоже. Но на самом деле это сливы.

— В каком смысле сливы?

— Если посадить персик из косточки, то он не примется. Садят сливу, а потом прививают ветку персика. И миндаль так растет, и айва.

— Так что у вас на самом деле растет?

— Слива, абрикоса, черешня, а персик прививают. Тут почва — глина, щебень, персик на ней не растет, а слива растет. Персик в Ялте растет, в Алуште, на южном берегу, а тут прививают.

— То есть у вас мутанты какие-то кругом.

— Сам ты мутант, — Егор улыбнулся и уставился на дорогу.

— А разве миндаль — это не косточка абрикоса?

— Сам ты косточка абрикоса. Это отдельное дерево, кожуру счищают и едят. Только садовые сорта, а дикий горький.

— И чего горький? Есть нельзя?

— Да ничего. Есть можно, пронесет немного и ешь.

— То есть если персик мутант, то на нем сразу растут и сливы, и персики?

— Ну если не ухаживать, забросить сад, не обрезать ветки, то может из корня пойти слива, да.

— А зачем забрасывать сад? К тому же так тяжело привитый?

— Вот и я говорю, зачем.

Егор странно посмотрел на меня. Мне кажется, мои вопросы казались ему дикими. Я на время примолк и решил больше не мучить его.

Жители южного города очень эмоциональны, нам северянам этого не понять. Я не раз наблюдал в кафе сцены, когда недовольные выпечкой посетители, размахивая и активно жестикулируя руками, чуть ли не в лицо бросали неудачную выпечку обратно продавцам. Ну, может, не бросали, но высказывали все свое недовольство — это точно. Вот, например, если бы мне северному человеку что-нибудь не понравилось, я бы молча ушел, но больше бы в это заведение никогда не заходил. Жители же южного города, отчаянно поругавшись, могут опять прийти в это же заведение и как ни в чем не бывало снова купить эту же выпечку в надежде, что сегодня она удалась.

Еще я никак не могу привыкнуть к тактильности. Вы можете медленно двигаться по дорожке и вдруг ощутить, как кто-то сзади вас настойчиво отодвигает рукой, вместо того чтобы попросить уступить дорогу словами. И да, скорости, скорости. Вопреки расхожему мнению, что самые стремительные люди в России — это москвичи, жители южного города ходят куда быстрее меня, да и соображают, и считают, если честно, тоже.

— Корней Иванович Чуковский, автор бессмертной Цикатухи, родился в 1802 году, — племяшка готовила доклад в школе и вслух разучивала его.

— Мухи-цокотухи и не в 1802, а в 1882 году, — поправляю я племяшку.

— Нет, в 1802!

— В 1882!

— Ты врешь!

— Я не вру, я старше, я университет закончил!

— Ты ничего не заканчивал!

— У меня диплом есть.

— Неси диплом.

— Лень искать.

— Значит, врешь.

Лезу в комод, долго ищу диплом, приношу. Племяшка внимательно рассматривает диплом.

— Ну и что! Все равно в 1802 году!

— Я еще и аспирантуру закончил.

— Врешь!

— Тебе справку принести?

— Неси!

Лезу в комод, долго ищу справку об окончании аспирантуры, приношу. Племяшка долго рассматривает справку. Сопит.

— Корней Иванович Чуковский — участник войны, — продолжает племяшка.

— Он не был на фронте, книжки военные писал, а на фронте не был, может, только военным корреспондентом.

— Откуда ты знаешь?

— Я офицер запаса. У меня военный билет есть. Принести?

— Нет, не надо, — племяшка надулась. — Корней Иванович Чуковский родился в 1882 году, он написал Цикатуху, но на войне не был, хотя был военным корреспондентом.

В молодости я играл на бирже. Я, конечно, проигрался в пух и прах в дефолт 1998 года, но квартира у меня осталась. На бирже я для себя понял лишь одно — финансовым миром правит хрень, а значит, и всем миром правит хрень. Никакие экономические модели, никакие волны Кондратьева, никакое кейнсианство или нэтпрезентвелью, а самая обыкновенная хрень. Какой-нибудь жучок-паучок пожиратель канадской пшеницы, какой-нибудь выхлоп газа глобального потепления вместе с Греттой Тунберг или чихнувший от коронавируса китайский чмошник-бомж. И вот серьезные люди во фраках и смокингах с айфонами последней модели, выплевывая кубинские сигары, бегут к биржевым терминалам, чтобы слить дурацкие акции дебильных компаний для перехода в кэш или золотишко. Все биржи мира лихорадит, стандартэндпур трещит, Нью-Йорк, Гонконг и Лондон в панике, фьючерсы на нефть пробили десятигодовой минимум, тысяча брокеров застрелились, пять тысяч брокеров выбросились из окна. Ай-яй-яй! Ай-яй-яй! Но пройдет месяц, два, год, жучка-паучка (был ли он) изведут, про Гретту забудут, на глобальное потепление наплюют, китайскому бомжу размозжат череп или сдадут в карантин, тысячи брокеров восстанут из могил, как в Судный день, и вновь кинутся к биржевым терминалам, чтобы делать деньги из пустоты.

Если бы власть имущие были мудры и решительны, они бы перенесли столицу во Владивосток. Представляете, выходишь на балкон, а у Спасской башни вместо Красной площади плещется теплое море. Верховный главнокомандующий, скинув легким движением руки шелковый японский халат в огнедышащих драконах, обнажив рельефный спортивный торс, прыгает в Японское море. Плывет от волнореза вдаль сквозь паутину морских ежей, трепангов, гребешков и мидий. Ласковые и отзывчивые дельфины поддерживают его и провожают приветственным свистом во время купания. На берегу в эвкалиптовой роще, увитой сладким виноградом и дикой алой кукурузой, стоят уссурийские тигры и машут махровыми лапами в знак одобрения. По выходным вся придворная челядь на авиакомпании «Ганьджоуские авиалинии» летает в Японию, Китай и Американские Соединенные Штаты. Там их ждет новый цветущий мир, а не закатившаяся по Шпенглеру Западная Европа. Модные бутики, роботизированные заводы, лобстеры, кальмары, рыба-фугу и рыба-меч, мудрейшие гейши, а не банальные европейские женщины с низкой социальной ответственностью. Настоящий современный российский государь должен, как Петр Первый, прорубить окно не в Европу, а во Владивосток, выстроив там новую столицу. Я бы тоже туда переехал, хотя страдал бы и рыдал в тоске по подмосковной даче, но понимал бы всю нужность азиатского пути развития для великой страны.

Я не могу понять, сколько брать сухого корма коту. Как ни купишь, все равно в пятницу утром корм заканчивается и кот остается без ужина и ночного перекуса. Я режу сосиски, подкладываю фермерский сыр, иногда кладу натуральную сметану. Кот ничего этого не ест. Он ходит вокруг сосисок, нюхает их, трогает лапой, потом поднимает на меня голову и долго смотрит мне в глаза. Сегодня был именно такой день. Я мрачно стоял у пустой миски кота. Кот молчал, и я молчал. Было десять часов вечера, все кроме пивного ларька было закрыто.

Я почему-то решил, что в пивном ларьке может быть кошачий корм, оделся и ушел в ночь. Меня очень уважает буфетчица ночного ларька. Я единственный, кто покупает самое дорогое немецкое пиво, хотя по вкусу оно не отличается ни от жигулевского, ни от чешского, ни от иорданского.

— Вам, как всегда, немецкого? — спросила меня буфетчица и стрельнула глазками.

— Нет, мне кошачий корм.

Мой ответ был идиотским, но это была правда, мне нужен был кошачий корм. Буфетчица видала многое, но впервые услышала, чтобы пиво закусывали кошачьим кормом.

— Вячеслав Анатольевич, у нас нет кошачьего корма, — сказала буфетчица и еще раз стрельнула глазками.

— Ну он мне нужен, — взмолился я.

— Может, сухарики или воблу, у меня свежая астраханская вобла.

На дворе стоял март. Свежей астраханская вобла никак быть не могла.

— Кошачий корм, — прохрипел я.

— Хорошо, вот вам полтора немецкого и свинячьи ушки.

Буфетчица налила пиво и положила упаковку свинячьих ушек. Видя мое странное состояние, она добавила:

— Можете в долг.

«Пиво в долг, — подумал я, — какое падение».

Дома я наполнил себе стакан пивом и открыл свинячьи ушки. Пока пил, кот залез на стол и съел упаковку свинячьих ушей. «Бедный, бедный», — подумал я, глотая пиво.

На первом курсе Московского университета с нами шестнадцатилетними учился Виталик. Ему было тридцать пять лет на момент поступления. Это был предельный советский возраст, после которого на мехмат уже не брали. Виталик казался нам таким старым, что мы называли его Виталий Петрович.

Виталий Петрович смешно рассказывал о своем жизненном пути, приведшем его в тридцать пять лет на первый курс университета. Его восьмилетка находилась в горном алтайском пастушьем селе, но Виталик так хорошо учился, что директор школы сказал ему: «Не зарывай талант, вон в пятнадцати километрах есть ПТУ, выучись на радиомастера». Виталик любил учиться, ему казалось, что весь мир и есть это ПТУ, и поэтому пошел в ПТУ. ПТУ он закончил с отличием, и директор ПТУ сказал ему, что грех зарывать такой талант и нужно идти в радиотехнический техникум, который находился в пятидесяти километрах. Виталик обрадовался и пошел в техникум. После техникума, который он закончил с отличием, его забрали в армию во флот, где он три года вел радиоразведку, давил помехи и получил почетную грамоту из рук командующего Тихоокеанским флотом контр-адмирала Иванова. Когда контр-адмирал подавал Виталию Петровичу руку, то сказал, что грех зарывать такой талант и надо как минимум закончить радиотехнический институт. Так Виталик оказался в институте. Там он научился паять платы и даже что-то рассчитал, на что ректор ему выдал премию, но произнес, что Виталию Петровичу не хватает фундаментальных знаний. Так Виталик оказался в Барнаульском университете. В университете же на четвертом курсе Виталика впервые в жизни настиг экзистенциальный кризис. На лекциях по математическому анализу он вдруг понял, что хочет изучать не радиодело, а высшую математику. Виталию Петровичу было уже тридцать три года. Он узнал, какой вуз самый крутой по математике (это было впервые в жизни, когда он узнал сам, а не кто-то ему сказал) и, подготовившись за два года на рабфаке, в тридцать пять лет поступил на первый курс механико-математического факультета МГУ, где ему в тот же день в курилке рассказали про аспирантуру, кандидатскую диссертацию и степень доктора наук.

После окончания мехмата мы все разбрелись по ООО, биржам и банкам, а Виталий Петрович в сорок лет пошел работать младшим научным сотрудником в математический институт имени Стеклова.

Я очень плохой бизнесмен. Ну как плохой, никудышный. Мне всех жаль. Первый мой бизнес случился в 1991 году. Ну как мой. Друг попросил продать французские косметические карандаши, которые изготовлялись в Грузинской ССР в городе Рустави. Я стоял на московском рынке «Лужники» и кричал: «Ваши глазки — наши карандашики, подходи, подходи не скупись» с явными аллюзиями на «Операцию «Ы» Гайдая. Только в этом фильме в СССР был подробно описан спекулятивный процесс продажи подпольного товара.

Так как я мало понимал в дебете и кредите, то почти сразу ко мне стали подходить какие-то странные личности. Сначала обратилась помятая старуха и жалостливо рассказала о своей мечте увидеть Эйфелеву башню и Монмартр. Я зачем-то бесплатно отдал ей два карандаша — черный (самый ходовой) и фиолетовый. Потом пришла очень, очень, очень красивая девушка и стала говорить о том, что ее не любит (физически) муж, и я подарил ей три карандаша: белый, красный и синий, под цвета такого модного тогда российского флага. Потом пришел милиционер и молчал. Я, недолго думая, отдал ему четыре карандаша, и милиционер ушел.

Вечером мой компаньон подсчитал выручку. Оказалось, что я принес одни убытки, но он меня простил, и я еще продавал французские карандаши в течение месяца. Но это меня не спасло. Органы правопорядка заметили, что я не плачу за вход на рынок, изъяли товар, чуть не набили морду и навсегда прекратили наш скромный косметический бизнес.

Привезли новую стиральную машину.

— Только не вздумай сам подключать, — сказала Лена.

— Почему? — мне было горько и обидно.

— Потому что все, что ты делаешь руками, вызывает сомнения.

Мне стало еще обиднее. Я как раз закончил удаленную работу, сходил с маской в магазин, выпил две банки пива «Жатецкий Гусь», и у меня было энергичное настроение. Мне хотелось подвигов и свершений.

— Это просто, — сказал я, подошел к старой стиральной машине и выдернул шланг забора воды.

Из шланга тут же в стену арендованной квартиры стала бить струя холодной воды. Лена запричитала. «Ого», — подумал я и стал искать кран, чтобы перекрыть воду. Струя холодной воды била в стену арендованной квартиры. Лужа разрасталась. Потоки воды стали проникать в гостиную. Кран нашелся, но оказался без вентиля. Закрыть его можно было только пассатижами, которые я оставил в Москве и не привез в южный город.

— Мы умрем, — сказала Лена и залезла с ногами на диван, потому что вода уже подползала к дивану.

Некоторое время я размышлял, а потом решил прикрутить вырванный шланг обратно в старую стиральную машину. Оказывается, когда бьет струя воды, то прикрутить его на место сложно. Жена сидела на диване, кот выл, а я прикручивал шланг на место. Когда я прикрутил шланг, то сел и закурил прямо в комнате. Лена собрала воду, вызвала сантехника, потом подошла ко мне, погладила по голове и произнесла:

— Только ничего сам не делай руками.

Сижу курю на крыльце в белой шапочке с помпоном. Зачесалась голова, я рукой с сигаретой ткнул в голову, то есть в белую шапочку с помпоном. Образовалось желтое пятно (пригорела белая шапочка с помпоном) и серое пятно от пепла. Я снял шапочку и долго горевал. Я тер пятно, но оно только разрасталось. С горя я бросил сигарету и пошел в дом. Лег на диван, лежал в тоске и вдруг понял — меня может спасти только жена. Пошел к Лене со страдальческим лицом.

— Что случилось? — спросила Лена.

— Моя шапочка с помпоном, она сгорела! — ответил я.

— Покажь, — Лена оторвалась от английского сериала и взяла шапочку с помпоном.

Она долго рассматривала ее, а потом пошла к стиральной машине (да, мне привезли новую стиральную машину, и я ее подключил). Лена долго колдовала с программами стиральной машины. Я боюсь программ стиральной машины, их много, они пугают. Мне как мужчине нужна одна большая толстая красная кнопка «Пуск», а на новой стиральной машине было много кнопок. Наконец Лена выбрала программу, нажала кнопку, и стиральная машина, заурчав, как мой кот Изя, стала стирать шапочку с помпоном.

Я ходил два часа вокруг стиральной машины и страдал. Даже не пил пиво. Наконец, когда стиральная машина прозвенела об окончании стирки, я, отталкивая жену, побежал к стиральной машине и открыл дверцу (дверцу я открывать умею). Шапочка с помпоном была чистая и белая, осталось лишь одно незаметное горелое пятнышко.

Я надел шапочку с помпоном и пошел курить на улицу. Благодать!

Кот Феник потерялся. У меня была запарка, и я его забыл на улице. Он выходит со мной курить, и когда я иду обратно, то забегает в дом. А тут мечусь, звоню, стучу по клавишам, и вдруг соседка кричит:

— Это не ваш кот потерялся, по улице носится?

У меня даже мысли такой не было. Мой домашний котик всегда спит в кресле. Крикнул ей сквозь дверь, разговаривая по телефону:

— Не мой.

— А то похож, такой же рыжий.

— Что мало рыжих котов?

— Ну у нас нет, — говорит соседка и уходит.

А потом запарка прошла, вышел я на улицу, смотрю Феник за забором шастает.

«Блин, — думаю, — похоже, это мой кот-то потерялся». Подхожу ближе и приговариваю:

— Фенек, Фенек, Фенечка, — ну мой же, и проплешина на шее, и буква W на носу, а он хоть бы хны, обиделся, наверное.

Открыл калитку, позвал, нехотя пошел. Жена говорит:

— Как так вышло?

— Не знаю, — отвечаю, — запарка.

— Ты чуть не лишил нас чуда.

— Неправда.

— Ты чуть не убил любовь!

— Неправда.

— Ты чуть не потерял лучшее! — говорит жена.

— Ну хватит, — отвечаю, — запарка же.

А Феник теперь зато не задирает дворовых котов: Басю, Смайлика, Мистера Зло. Похоже, вломили они ему по самое не балуй, пока он был дворовым.

Новую стиральную машину привезли в первый день карантина, и честно, если бы этого не случилось, я бы не знал, что делать. Две недели ждал ее поставку, и когда президент объявил великий армагеддон, стал рвать на себе волосы, но машинку все-таки привезли. Предыдущая машинка сгорела — пошел дым. Я еле успел выключить ее из розетки, чтобы не полыхнуло. Поэтому представляете мои чувства, когда от новой работающей стиральной машинки я почувствовал запах жженой пластмассы. При температуре воды в сорок градусов он был еле ощутим, а при девяноста — от него было некуда деться.

— Ну вот, — сказала мне жена, ничуть ни удивившись.

Я посмотрел на чудо итальянской промышленности и произнес:

— Это потому, что я родился 18 июля.

— И какая связь? — жена опять сказала, ничуть не удивившись.

— Была страшная жара, мама мучилась, теперь я притягиваю огонь.

— Огонь-то тут при чем?

— Мой дом горел с первой женой, горел с тобой, и вот теперь у меня горят все стиральные машинки.

Жена стала звонить к поставщику. Там долго не брали трубку, но потом заявили, что после десятой стирки запах исчезнет. Меня удивило, почему после десятой, а не после девятой или одиннадцатой, но я стал терпеливо ждать и считать стирки.

Первая стирка была в субботу. Во вторник стирали два раза, а сегодня в четверг как раз была десятая. Я вместо удаленной работы сидел около стиральной машинки, смотрел, как в барабане вертится белье и нюхал воздух.

— Понюхай, — сказал я жене.

— Чего? — спросила она.

— Воздух.

— Зачем?

— Запах исчез, пластмасса не горит.

— Не горит.

Машинка пропищала об окончании стирки, жена открыла дверцу и стала развешивать белье. Я вышел покурить на крыльцо. Вся моя теория жары летела к чертовой матери, но над двором висела огромная яркая луна, и мне от этого было тепло и хорошо.

В 1986 году мой друг Андрей вернулся из Москвы (а жили мы в небольшом городке на Дальнем Востоке) и сказал мне, что привез хрустящий картофель, и позвал его отведать. Тогда еще не было слова «чипсы». Я не знал, что это такое, но переспрашивать не стал. Мне казалось, что картофель, который я неустанно выращивал на родительской даче, не может быть чем-то особенным. Я его ел и жареным, и пареным, и вареным, и никакого восторга не испытывал. Я засомневался, но в назначенный час пришел к Андрею домой.

Оказывается, было приглашено еще пять человек. Две девочки из моего класса и два мальчика из нашего двора. Нас провели на кухню. Над столом висел зеленый абажур, царил полумрак. На столе в гордом одиночестве лежал желто-коричневый пакетик из какого неизвестного мне материала с надписью «Московский картофель», а рядом стояла стеклянная тристаграммовая бутылка воды под странным названием «Фанта». До этого я пил «Дюшес» и «Буратино», «Колокольчик» считался верхом гастрономического изыска. Какое-то время мы молча смотрели на пакетик. Мы не знали, что с ним делать. Потом Андрей (все-таки его дедушка был профессор и преподавал в МАИ) бережно взял коричнево-желтый пакетик с надпись «Московский картофель» и аккуратно разрезал его ножницами. Мы с почтением наблюдали. Из пакетика шел странный аромат. Андрей достал одну прозрачную дольку картофеля (чипсину) и протянул мне. Я сначала не знал, что с ней делать, но потом положил в рот.

— Ты под язык положи, рассасывай, — сказал Андрей.

Я засунул чипсину под язык и стал рассасывать. Это был ни на что не похожий вкус. За мной последовали и другие мальчики и девочки. Все оглашенно сосали чипсы.

— Ну как? — спросил Андрей.

— Ого, — ответили мы, причавкивая.

Каждому досталось по три чипсины. Потом мы открыли «Фанту». Я никогда до этого не пил «Фанту».

— Голливуд, Штаты, — зачем-то произнес Андрей и дал каждому глотнуть капельку «Фанты». Она была сладкая-сладкая, оранжевая и с пузырьками.

— Да, — сладострастно заохали мы.

Я даже не помню было ли это вкусно, но потом я всю жизнь сравнивал любые чипсы с тем первым «Московским картофелем». Он довольно долгое время был очень приличной маркой, но потом его переплюнул Lays, хотя и его сейчас есть невозможно. Раскатанный на машинках крахмал, а не жаренные в масле ломтики.

В комсомол меня принимали 22 апреля, в день рождения Ленина. Это было очень почетно. Я легко прошел совет пионерской дружины, и вот теперь нашу группу отличников везли в райком комсомола, где должны были одобрить на каком-то заседании. Я понимаю, что тогда эти заседания имели какое-то особое название, но если честно, то я забыл, как они назывались. Всю дорогу я вспоминал апрельские тезисы Ильича, какие-то политинформации и еще что-то. Я волновался. В автобусе, да и в райкоме я крутил кончик пионерского галстука и докрутился до того, что оторвал его. Хотел спрятать галстук под синий школьный пиджак, но оторванный кончик, как назло, торчал так неудобно, что спрятать его не было никакой возможности. На вопросы приемной комиссии я отвечал бойко: «Как реорганизовать Рабкрин», «Три принципа социалистического реализма», «Кодекс строителя коммунизма», «Пять шагов вперед четыре назад».

Все шло благополучно, но вдруг с дальнего конца стола раздался скрипучий старческий голос. Что делал старик с палочкой в руках в райкоме комсомола неизвестно. Но он встал, в орденах и медалях, и спросил громко и отчетливо, почему у меня порван пионерский галстук — высшая ценность для пионера нашего государства. Сначала я опешил. У меня выступил пот. Меня трясло, но потом что-то во мне щелкнуло, и я полетел.

Я рассказывал, как вчера пришел из школы, помогал маме готовить ужин, как потом выносил ведро, как убирался в доме, как много и усиленно занимался уроками, а мой маленький братишка выполз из детской кроватки, прополз в мою комнату и сжевал мне галстук, как я подбежал и страдал, как пытался спасти галстук, гладил его утюгом, но его было не спасти, а магазины были уже закрыты. После долгой тирады я замолк. В моих глазах стояли слезы. Это был первый случай в моей жизни проявления актерского «пургианского» таланта. Пораженный старик молчал. Все пораженно молчали. Потом встал секретарь райкома и сказал, что я принят в комсомол.

Купил в интернет-магазине продукты, правда, вечером, в 22:30, лег спать, но мне позвонили через десять минут.

— Привет, — сказал мне ласковый грудной женский голос.

Спросонья мне тяжело быть добрым, но я вытянул из себя доброжелательное:

— Привет.

— Интернет-магазин «Еда на колесах» беспокоит, вы спите?

— Сплю, — отвечаю.

— Ну спите, — и положили трубку.

Утром мне позвонили в 6:30.

— Интернет-магазин «Еда на колесах» беспокоит вас, вы спите? — снова спросил меня эротический грудной голос.

— Из-за вас уже не сплю, — раздраженно сказал я.

— Ну спите, — положили трубку.

Перезвонили через полчаса:

— Интернет-магазин «Еда на колесах», мы по поводу вашего заказа.

— Вы, может, уже скажете, что хотите? — спросил я раздраженно.

— Сегодня хорошее теплое утро, — ответили мне.

— Да, неплохое, но сами понимаете, самоизоляция.

— Да, понимаю. Сейчас бы на море, шашлыки, то-се, у меня дача в Ялте, — женщина печально вздохнула.

— Вы мне курицу-гриль-то везти собираетесь?

Женщина бросила трубку. Перезвонила в девять.

— Горошка нет вашей марки.

— Замените.

Бросила трубку. Перезвонила еще через полчаса.

— Сока нет вашей марки.

— Замените!!! — ору.

Бросила трубку. Перезвонила через полчаса.

— Еще нет шпината и брокколи.

— А курица-гриль?

— Надо ждать три часа.

— Вы что, ее ловите, ощипываете и потом лишь жарите?

— Марик еще не пришел, только он умеет жарить курицу на огне. Будете ждать?

— Буду.

Позвонила в одиннадцать.

— Курицу поймали и ощипали. Жарить?

— Жарьте.

Бросила трубку.

Я вышел на крыльцо красный и злой, закурил, на улице шло первое мая. Все соседи на своих участках жарили шашлык и пили молодое пьянющее красное вино, звучала бравурная музыка. Я дрожащими руками выкурил три сигареты, с меня тек пот. Позвонила женщина с эротическим голосом:

— Марик сжарил курицу. Выезжать?

На часах было 14:00.

— Ну что с вами делать, выезжайте.

— Мы едем. С праздником! На море сейчас хорошо, барашки, чайки, прелесть.

И положила трубку.

Люблю давать советы. Вот приходит ко мне сантехник установить стиральную машинку, и я говорю: вентиль надо крутить, не забудьте снять буксировочные болты, шланг надо пережать скотчем. Сантехник грустно смотрит на меня. Он стар, мудр, молчалив и поэтому ничего мне не говорит.

Или вот парикмахерская. Я могу прекрасно объяснить, как меня стричь: «Машинку здесь повыше, — говорю я парикмахеру-бакинцу. — Надо плавно вести виски, — не угоманиваюсь я, — затылок-то получше выбрейте, — продолжаю я». Бакинец спокоен, хоть он и южанин, но под конец я замечаю, что у него немного подрагивают пальцы.

Или вот жена Лена варит борщ. «А ты фасоль положила? — спрашиваю я у жены. — А перец болгарский бросила? А лаврушку надо в конце добавлять. А моя первая жена разжаривала свеклу со сливочным маслом».

На этих словах жена берет в руки нож, отрывается от плиты и медленно идет ко мне. С ножа капает красная свекольная кровь, на виске жены бьется синяя венка. Я бросаю пиво, футбол и бегу в рабочий кабинет, крича по пути:

— Мне надо срочно поработать, я не дописал последнюю главу романа «Смерть в мерзлоте».

— Будем надеяться, что это не последняя твоя глава, — шепчет мне в спину жена.

Я болею болячкой. Болячка не страшная, но хроническая. Вылечить ее очень сложно. С ней можно жить, если перестать ее сильно лечить и просто свыкнуться, что она есть и не бояться, что о ней скажут другие люди. Как всякий больной болячкой, я вхожу в фб-группу больных болячкой. В этой группе больные болячкой рассказывают, как они разными способами не вылечили болячку.

Иногда в группу заходит новичок. Он только что обнаружил болячку. Перед ним разверзлись девять кругов ада. Он орет: «КАК ВЫЛЕЧИТЬ БОЛЯЧКУ??!!!»

Простые смерды говорят ему: «Никак».

Новичок не верит и считает простых смердов смердами. Он продолжает орать: «КАК ВЫЛЕЧИТЬ БОЛЯЧКУ?!!!»

Ему отвечают: «Никак».

Он орет. Тогда все замолкают и на арену выходят прохиндеи:

«Позагорайте в Залупинске!»

«Принимайте ледяные ванны в Тынде!»

«Колите гормоны за 100500 рублей!»

«Диета и физкультура!»

«Обливайтесь мочой!»

«Купите мазь Горячая кисточка и мажьте афедрон!»

Ободренный новичок уходит. Через месяц возвращается и орет: «НЕ ПОМОГЛО!!!»

Простые смерды шепчут: «Она не лечится». Новичок все равно орет. Опять выходят прохиндеи:

«Сходите к Залману Заде».

«Езжайте к Вастерману Иосифовичу!»

«Америка, Германия, Израиль».

«Иван Заопенков!»

Ободренный новичок уходит к Ивану Заопенкову. Иван Заопенков берет с него 100500 рублёв. Через месяц новичок возвращается и сообщает: «Не помогло!»

«Йога, суры, старцы, веды», — шепчут ему прохиндеи.

«Идите в жопу, — кричат ему простые смерды.

Новичок уходит, чтобы через месяц, прочистив всю свою карму, присоединиться к простым смердам и тихо шептать в общем хоре: «Смирись и будь счастлив!»

«Утка 250 рублей килограмм, цыпленок бройлер 150 рублей, молоко 50 рублей, еще есть сыр 250, творог, масло, доставка, козочки, кролики подрастают».

«Странная СМС», — думаю.

«Вы кто?» — спрашиваю.

«Кирпич-ракушечник, бетон 1000 машинами, прут железный арматурный, швеллер, песок, щебенка самосвалами, отсыпка дорог, ройка колодцев».

«Вы там нормальные вообще?»

«Еще есть джинсы синие и черные, пиджаки, костюмы, носки, трусы, постельное белье, рюкзаки швейцарские».

«Да ладно, швейцарские, Китай небось».

«Китай не возим».

«А пиво есть?»

«И пиво есть. Чешское, немецкое, бельгийское, Жигулевское, Симферопольского завода, Бодайбо».

«А Бодайбо почем?»

«171 рубль банка».

«Что-то дорого».

«Так попробуй привези из Бодайбо».

«У меня в Бодайбо девушка была. Таня».

«Знал я одну Таню из Бодайбо, она золотым зубом консервы открывала».

«А что вы делали в Бодайбо?»

«Служил».

«А я геодезическую съемку производил. Идешь, идешь, тундра, тундра. Мне вчера эта Таня из Бодайбо снилась, но лица не разглядел, со спины снилась».

«У меня еще в принципе фотоаппараты есть и мобильные телефоны. Хотите «Нокиа» финской сборки?».

«И вот иду за этой Таней по тундре, и мох под ногами, как ковер, и Таня эта с косой».

«Есть статуэтка смерти работы Эрнста Неизвестного».

«Где теперь эта Таня, если мне 54, то и ей 49».

«Бабушка, наверное».

«Сам ты бабушка».

«Самогон гонит».

«Сам ты самогон, и пиво у тебя поганое».

«Утка, курица, индейка, баранина 450 рублей килограмм, жостовские подносы, гжель, оренбургский пуховый платок».

В татарской столовой «Агидель», куда я неожиданно забрел, я взял шурпу, печеный баклажан, лепешку и подошел к стеклянной колбе, в которой плескался лимонад. Крупные куски настоящего апельсина манили и звали. Я нажал на кран вниз. Струйка медленно потекла в стакан. Раздатчица лениво смотрела на струйку, кассирша зевала. Стакан медленно наполнялся. Когда лимонад почти достиг верха, я повернул кран вверх, но струйка не прекратилась. Я ойкнул. Никто не обратил на меня внимания. Стакан продолжал наполняться. Я опустил кран вниз, лимонад тек. Я громко хмыкнул. Раздатчица зевала, кассирша спала. Я опять повернул кран вверх, но струйка не прекратилась. Стакан был «с горкой», еще мгновение — и вся толща лимонада устремится на стол. Я закричал:

— А-а-а-а-а!

Кассирша оторвалась от мобильного телефона. Раздатчица зевнула и сказала:

— Поверни.

Лимонад хлынул на стол. Я повернул вправо — льется. Потом влево — лимонад перестал течь. Раздатчица взяла тряпку и стала лениво вытирать за мной лимонад. Она делала это так долго и так тщательно, что я почувствовал себя ничтожеством. Мелким, жалким человечишком.

Кассирша же, как назло, пробивала чек тоже медленно. Когда она пробила чек, то произнесла:

— Влево.

— А почему он еще поворачивается вверх, вниз и вправо?

— Какой сегодня странный день, — неожиданно произнесла кассирша, рассматривая мой чек.

— Почему? — спросил я.

— Это уже третий чек, где в номере сумма первых двух цифр и двух последних совпадают, — произнесла кассирша.

— Эмине, дай посмотреть, — попросила раздатчица.

Эмине дала чек раздатчице.

— Точно, совпадают, — сказала раздатчица.

— Почему кран поворачивается вниз-вверх-вправо? — еще раз спросил я.

Раздатчица оторвалась от моего чека и произнесла:

— Махмут сломал.

— Какой Махмут?

— Сын Эмине.

— Зачем?

— Мы не знаем, — хором сказали раздатчица и кассирша. — Вы есть-то будете, а то шурпа остынет?

Я посмотрел на огромный кусок баранины в шурпе, взял ложку и вилку и понес поднос к столу.

Лампочка над моей дверью в комнату ночью реагирует на движение. Поселяла меня хозяйка Оля днем в будний день. Она провела меня на второй этаж по отдельной боковой лестнице. Похоже, в это время все остальные обитатели огромного двора отсутствовали: кто-то был в школе, кто-то в садике, кто-то на роботе. Хозяйка мне дала ключ от отдельного входа, успокоила лающих собак, познакомила с котом, попугаями и золотыми карпами и назвала код от ворот.

Я вернулся с моря в темноте, тихо и незаметно поднялся на второй этаж. Принял душ, включил компьютер, двор жил своей жизнью. Стучали чайные ложки, витал манящий запах плова, чирикали попугаи, молчали карпы, мяукал кот. Перед сном я решил выйти на лестничную площадку, и вот эта лампочка, реагирующая на движение, вдруг загорелась. Неожиданно двор затих и замер. Исчезли все звуки.

— Коля, — раздался чей-то голос, — там кто-то есть.

— С чего ты взяла? — поинтересовался другой голос, видимо, Коли.

— Лампочка горит, — ответил первый голос шепотом.

— Может, Полкан забрался? — спросил Коля.

— Полкан здесь.

— Может, тогда Мурзик?

— Мурзик здесь.

— А Алешка?

— Алешка спит.

— Хорошо, я проверю, дай-ка мне монтировку.

— Откуда я знаю, где твоя монтировка.

— В предбаннике.

Я представил, как неведомый Коля с монтировкой осторожно поднимается ко мне по лестнице, потом ногой выбивает дверь и с криками «твою мать!» врывается в мою комнату. Глаза его горят, в уголках губ слюна, в руках монтировка. В этот миг я закричал:

— Не надо монтировку!

Двор опять затих.

— Вы кто? — спросили голоса.

— Меня Оля поселила.

— Когда?

— Днем.

— А вы деньги заплатили? — спросили голоса хором.

— Да, — ответил я, — на карту перевел Оле.

Голоса опять затихли, а потом хором воскликнули:

— Ах Оля! А мы думаем, что она спит, небось пива напилась.

После этого во дворе началось активное движение. Захлопали двери, залаяли собаки, замяукал кот, загалдели попугаи и замолчали золотые карпы.

Проснулся в шесть утра от холода, надел легкий свитер и вышел покурить. От моря шел запах водорослей. Потеплее оделся и двинулся на набережную. Шесть утра — самое странное время. Одновременно можно встретить не дошедших до номеров подвыпивших отдыхающих и любителей утренних пробежек. Ради этих двух категорий работают ночные магазинчики. Первым они, несмотря на все законы, продают пиво, а вторым — кофе. Продавщица долго не могла понять, к какой категории принадлежу я. С одной стороны, я не был помят и измучен жаждой, а с другой стороны, я вешу сто двадцать килограммов и на спортсмена не тяну. Все-таки выдала кофе.

Пляжи в шесть утра пустынны. Солнце всходило медленно и угрожающе. Купаться из-за холода не хотелось, но, когда первые лучи осветили набережную, стало жарко, я снял теплую одежду и полез в воду. Выходя из воды, понял, что не взял полотенце. Я сложил вещи в рюкзак и остался в плавках, чтобы быстрее обсохнуть под ветром бриза. Постепенно набережная наполнялась отдыхающими. Я шел вдоль берега почти голый, заходил на какой-нибудь санаторский пляж, окунался и шел дальше. Прошел километров пять. В конце концов я еще о-го-го. Полез по лестнице на гору. Когда забрался на смотровую площадку, все болело, спина ныла, отдышаться не мог, но вот я развернулся — и передо мной открылась бескрайняя синь, уходящая в небо, по которой скользили яхты и катера.

Первые купальщики лезли в море, сновали маленькие автомобили, кофейщики открывали кофейни, торговки поднимали жалюзи торговых павильонов. Мне показалось, что вот сейчас что-то должно произойти. Я сел на лавку, затянулся сигаретой, закашлялся, выкинул сигарету, растянулся на лавке и незаметно уснул.

— Посмотри, стиралка опять мигает, — говорит жена.

— Иногда я думаю, что наш мир — это один большой квазар, он меняет свою светимость в зависимости от непонятно чего. Вот сидишь думаешь, и неожиданно душа начинает светиться, а потом раз и все в пятки, и не хочется жить или жить не так, как хочется.

— Понятно, ты есть-то будешь? — продолжает жена.

— Но где же этот дух, если не хочется есть. Я сегодня встал утром и увидел, как синица клюет виноград, а потом прошла старуха и попыталась через забор сорвать кисть винограда. Я тогда подошел и нарвал ей, а он еще зеленый, и я говорю: «Он еще кислый». А она: «Да у меня все равно диабет, мне нельзя сладкий».

— Хорошо если не хочешь гречку, то пожарь шашлык, — продолжает жена.

— Понимаешь, я не люблю тучи, я люблю жару. Это странное ожидание дождя, когда ты ходишь как пришибленный, словно давление какое-то, словно нет сил быть самим собой, словно что-то уходит от тебя, как жизнь, и вдруг что-то наступает, и сердце болит, и хочется нового и хорошего.

— Да, понятно, а вина молодого хочешь?

— Хочу.

В 1989 году мой друг принес в общагу пластинку. У друга был проигрыватель. Он заговорщицки подмигнул мне и сказал: «Сейчас ты услышишь самого Гарика», — а потом вынул виниловый диск из бумажного конверта, аккуратно положил на плоскость проигрывателя и поставил иглу. Проигрыватель немного пошипел, а потом возник надрывный голос, который кричал о маленькой бэби, его девочке. Мы сидели и слушали. У друга было вдохновенное лицо. Когда пластинка смолкла, друг сиял. Он спросил меня:

— Ну как?

Я пожал плечами и спросил:

— А на той стороне что?

— Да ерунда какая-то.

— А можно я послушаю?

— Да слушай.

Друг поставил пластинку и вышел из комнаты. Пластинка опять какое-то время шипела, а потом проникновенным голосом кто-то запел: «Прощай молодость…прощальное танго…я играю только за деньги». Мне было семнадцать лет. Я никак не мог вдохновиться песней об ушедшей молодости, мне нужны были, как всем, перемены, но почему-то я прослушал сторону «В» семь раз подряд. На стороне «В» ничего не было написано, только «Дуэт «Прощай, молодость». Когда друг вернулся, я попросил его продать мне эту пластинку, но он ответил, что Гарик Сукачев не продается.

Потом я один раз был на Горбушке на рок-солянке. Выступал все тот же Гарик, который мне был не интересен, но зато на разогреве я увидел «Прощай, молодость» вживую. Юные интеллигентные мальчики, как они попали в рок непонятно.

Сегодня с утра шел дождь, созревший виноград оказался кислым, мне не писалось, хотя работы было много. Я долго рылся «Вконтакте» в поисках музыки, ничего не нашел и просто ткнул наугад, и вдруг из колонок тонкий проникновенный голос запел: «Прощай, молодость».

Я сидел в полумгле и писал рецензию, жена лежала на тахте и читала книгу о влиянии патогенных грибов на смысловые галлюцинации, когда с балкона раздался визг, топот и звуки боя. Потом кто-то пробежал по мне, потом кто-то пробежал по жене, потом этот кто-то сиганул в открытое окно. За этим кем-то гнался наш рыжий кот, распушив хвост. Коту запрещено прыгать в окно и гулять без спроса на улице, поэтому он затормозил на подоконнике, куда сиганул кто-то. Кот немного подумал, но потом решительно ринулся в темноту. Похоже, он догнал кого-то. И больно вломил ему.

Какое-то время мы с женой оба молчали.

— Что это было? — спросил я.

— Похоже, в дом залез чужой кот.

— Он большой? — спросил я.

— Небольшой, — ответила жена.

— Насколько небольшой? — спросил я.

— С ладонь, — ответила жена.

— То есть наш семилетний кот решил вломить котенку.

Жена ничего не сказала и продолжила изучать патогенные грибы. Потом оторвалась от книги и сказала:

— Надо найти нашего кота.

— Зачем искать кота, который гоняет котят?

— Он все-таки наш.

— А котенка тебе не жалко?

Я представил бедного серого котенка, как его наказывает наш семилетний кот. Мне стало жаль котенка, но в принципе мне было жаль и нашего домашнего кота, который мог потеряться на улице.

Я встал, надел дождевик (на улице шел дождь), вышел на крыльцо, закурил сигарету, зажег на мобильнике фонарик и уже хотел нырнуть в темноту, когда увидел у своих ног на крыльце нашего рыжего кота и серого котенка. Пришлось пустить в дом кота и накормить котенка.

В 1995 году меня взяли на работу аналитиком фондового рынка в инвестиционную компанию. Компания скупала у нищенствующих работников разорившихся советских гигантов акции, которые им достались на ваучеры во время приватизации. Акции потом уходили за рубеж западным фондам. Зачем им был нужен аналитик непонятно. Наверное, владелец понимал, что когда-нибудь халява закончится и придется играть на бирже ценных бумаг, а для этого нужны мозги.

Хотя я закончил математический факультет МГУ, никто не учил меня анализировать рынок ценных бумаг. Я раздобыл пару книг на английском языке, взломал программу «Математическая статистика» и принялся за дело. Я помню свой первый статистический анализ. Я загнал котировки голубых фишек (акций самых важных компаний) в компьютер, нажал кнопку ОК, и компьютер, зависнув на пять минут, выдал мне график роста на ближайший месяц. Я присвистнул и понес этот график к директору. Директор почесал репу, недоверчиво посмотрел на мой график, хотел послать куда подальше, но, вспомнив, что я закончил университет, выделил мне немного денег, которые я сразу же вложил в голубые фишки.

В ближайший месяц я принес девяносто процентов прибыли компании, сидя в кресле в Москве, когда обычные сотрудники ездили по всей стране и трясли дедушек и бабушек. Авторитет мой вырос. Мне выделили туеву кучу денег. Почти семьдесят пять процентов всех ресурсов. Компьютер показывал рост. Проблема (о которой я в силу возраста не знал) была в том, что российскому фондовому рынку было без года неделя, он все время рос, что и понятно. Загружая в компьютер данные только растущего рынка, я получал на выходе будущий растущий рынок. Я хорошо помню 17 августа 1998 года — день суверенного дефолта России. Я стоял около биржевых терминалов и завороженно смотрел на котировки акций и облигаций. Это были нули. Одни сплошные нули. Рядом со мной лежал график, который показывал неуклонный рост на ближайшие десять лет.

Кто-то подошел ко мне сзади и тихо встал рядом. Я обернулся. Это был директор. Какое-то время мы оба зачарованно смотрели на котировки. Мы оба понимали, что это последний день нашей работы в компании.

Когда мы оба после расчета вышли с трудовыми книжками из бухгалтерии на улицу, директор попросил меня закурить и спросил:

— Куда ты теперь?

Я пожал плечами. В принципе пока я сидел у компа, я еще и писал статьи о фондовом рынке в финансовые издания. Это были копейки, но на хлеб и молоко хватало.

— А вы? — спросил я.

— К маме поеду, в Тамбов, — ответил директор и пошел в сторону метро.

Врос ноготь на большом пальце ноги, раздуло так, что еле хожу. Звоню хирургу:

— Приезжайте, — говорит, — отрубим на хер, — и смеется.

— Зачем, — спрашиваю, — рубить?

— Ну ноготь вырвем, чик и все, — и продолжает смеяться.

Представил палец без ногтя, брызги крови, куски мяса, вспотел. Стал рыться по форумам. Нашел элитный центр подологии и дерматологии. Приехал — лежачее кресло, грамоты на стенах, запах лаванды, все в белом. Уложили, достали ножнички и пилочки, стали ковыряться в моем вросшем ногте.

— Что там случилось? — спрашиваю, мне же не видно.

— Да ничё, — отвечает миловидная медичка-подолог из-под маски, — похоже, кто-то на вас сглаз поставил.

Я чуть не выпрыгнул из кресла, хотел убежать:

— Может, — говорю, — там просто загноилось, может, спирт нужен, чтобы промыть, проткнуть там чего-нибудь?

— Гной — это ерунда, — отвечает. — Чего протыкать? Когда у меня была гангрена, я ее пережала у живота, и она прошла.

— Может, у вас йод есть? — спрашиваю с надеждой.

— Йод — отжившее вещество, землицей присыпем и океюшки.

Лежу в кресле, дрожу, от страха у меня еще девять ногтей вросло. А подолог продолжает:

— Мы сейчас вам золотую скобу под ноготь загоним, всего десять тысяч рублей, и все будет хорошо.

И вправду достала золотую скобу сантиметров на пять и стала ее под мой вросший ноготь колотить. Я ору. Смеется:

— Терпите.

Полтора часа она мне золотую скобу под ноготь вгоняла. В общем, еле вырвался. Дома купил йода, спирта, стрептоцида. Не помогает. Звоню хирургу на следующий день:

— Приезжайте, — отвечает, — отрубим ваш палец и вашу золотую скобу на хер.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— У меня перестала греть газовая колонка.

— Это хорошо, точнее плохо.

— Вы же сервис, вы можете ее починить?

— Вам не можем.

— Почему?

— У вас долг перед нами — 150 рублей.

— Откуда?

— 8 января 2007 года мы выезжали к вам по гарантии, и вы не оплатили 150 рублей.

— Я хорошо помню этот день. Стоял легкий мороз, хрустел голубой снег, ели так призывно качались во дворе, солнце ослепительное светило, а ваш выезд не помню.

— Мы выехали к вам по гарантии, сделали работы, а вы не оплатили.

— Так если по гарантии, почему я должен был вам платить.

— Так у вас ничего и не сломалось.

— Так вот! Почему я должен был платить, если ничего не сломалось?

— Так мы вам ручку повернули.

— Какую ручку?

— На колонке.

— И что?

— Так это услуга «Объяснение инструкции по эксплуатации колонки клиенту», она денег стоит, а вы не заплатили.

— И правильно сделал, хотя я этого не помню.

— Ну поэтому мы сейчас и не поедем.

— А вы ничего не путаете?

— А что путать. У нас в базе данных записано: «Харченко Слава, урод, Москва, Люблино, телефон 8-495-***-**-**. Долг 150 рублей. Повернули ручку, а он, сука, не заплатил».

— Так и записано?

— Так и записано?

— Вот прям так?

— Вот прям так.

— То есть вы ждали тринадцать лет, чтобы напомнить мне о долге в 150 рублей, и теперь из-за 150 рублей не поедете?

— Не поедем.

— Сами вы уроды.

— Мы честные, порядочные люди, а вы вор.

— Хорошо я найду другой сервис.

— По вашим колонкам мы единственные.

— Я лучше останусь без горячей воды, чем верну вам 150 рублей.

— Ну и оставайтесь.

— Ну и останусь.

Я положил трубку.

— Ну что, горячая вода будет? — спросила меня жена.

Я обнял жену, поцеловал ее в висок и произнес:

— Я починю сам, я же мужчина, есть же ютуб и гугл!

— Как же я люблю тебя, — прошептала мне жена.

Кота мы мыли лишь один раз. В год. Мы чуть не погибли, а кот еле выжил от стресса, но сегодня кота нужно было засунуть под душ, потому что он привез с дачи блох. Я купил специальный шампунь, настроил теплую воду и принес ничего не подозревающего кота.

Жена скептически осмотрела меня и сказала:

— Ты что так и будешь его мыть?

Я взглянул на свои майку-алкоголичку и шорты.

— А чего? — спросил я.

— Брезентовые рукавицы есть?

— Нет.

— А ватник со шлемом?

— Нет.

— Надень тогда толстую зимнюю куртку.

— Зачем?

— Чтобы не прокусил.

Я спустился на первый этаж и надел теплую зимнюю куртку. Подумал немного и надел теплую зимнюю шапочку и очки для горных лыж. Жена замотала себе руки скотчем и натянула резиновые перчатки. Ничего не подозревающий кот сидел рядом и смотрел на нас, как на идиотов.

— Закрой дверь в ванну, — сказала жена.

— Зачем? — прошептал я.

— Чтобы не убежал.

Я для надежности закрыл дверь на защелку, взял кота и поставил его в ванну. Кот меня любит, он стоял и ничего не подозревал. По его рыжей шерсти скакали веселые блохи. Жена включила воду и направила душ на кота. Я зажмурил глаза от ужаса, жена вжалась в кафель.

Кот завыл, завыл, как зимняя вьюга, но, видимо, теплая вода и противоблошиный шампунь подействовали так хорошо, что коту сразу полегчало. Он стоял мокрый, но не вырывался и не выпускал когти. Он просто истошно и страдальчески выл. Так воют люди, когда не знают, что делать, а жить надо.

В общем вымыли мы кота аж два раза, а он просто выл. В зимней куртке я пропотел, как в бане, пот катился по лицу, у жены на руках от жары вздулся скотч. Напоследок кот, конечно, укусил меня, но как-то дружески, не до крови. Так прихватил и все.

Вот она сила кошачьего разума.

— Здравствуйте, Тимофей Петрович.

— Здравствуйте. Вы кто?

— Это неважно.

— Как вы обо мне узнали?

— От Пипина.

— А, Пипин. Что вы хотите?

— У нас для вас есть дело.

— Какое? Я уже давно отошел от дел.

— Это очень важное дело, и мы хорошо заплатим.

— У меня нет недостатка в деньгах.

— Мы отправим учиться ваших детей в Лондон.

— Они и так учатся в Лондоне.

— Мы присвоим вам степень доктора философии, каких захотите наук.

— Хм. Энтомологии можете?

— Можем.

— И нумизматики?

— Можем.

— А книгу стихов издать можете?

— Можем.

— Хорошо, что за дело?

— Нам надо продать перуанскую картошку в Белоруссию.

— Там есть своя картошка.

— Мы знаем, поэтому мы и обращаемся к вам.

— Это будет стоить дорого.

— Хорошо.

— Очень дорого.

— 100500 рублёв, детей в Лондон, степень доктора энтомологии и книга стихов.

— Хорошо.

— Когда?

— Завтра.

— Хорошо, звоните завтра после 22:00.

— Спасибо, Тимофей Петрович.

— Не за что, я еще ничего не сделал.

— Сделаете, мы в вас верим.

— Спасибо.

Сегодня из Москвы пришел «Город Эн» Добычина. В пункте выдачи стояла очередь, миловидная девушка, спросив мою фамилию, искала долго, пока ей не помогла напарница — женщина лет шестидесяти. Мой мозг сразу отметил, что если бы у них посылки отсортировали по номерам, то такого бардака не было.

Вышел на улицу и пошел в сушишницу. Пока ждал заказ, читал короткие рассказы Добычина. «Филадельфию» стали делать совсем нагло. Раньше лососем оборачивали весь рол, потом только видимые стенки, а теперь кладут небольшой кусочек сверху. Над мои столиком висел призыв убирать за собой, но я решил, что убирать не стану. Когда вышел долго курил на улице и вдруг вспомнил, что забыл на столике Добычина, которого читал, пока ел суши. Побежал обратно, от страха, что книга потерялась, вспотел. Вбежал — вижу: двадцатилетняя кассирша сидит и читает ее.

— Что? Понравилось?

— Ну так, — отвечает кассирша и нехотя отдает мне книгу, — странный писатель.

— Чего странного? — спрашиваю.

— У меня так младший брат пишет: «купи мне конфеты, в школе занятия, я забыл».

— Кино, — говорю, — короткометражки.

— Я сериалы люблю, вот хороший сериал наши выпустили — «Чики».

Я взял Добычина из рук кассирши и пошел на улицу. На улице все серое, накрапывал дождь. Мне почему-то стало казаться, что я в Городе Эн и что даже более того — кругом один сплошной Город Эн.

«Здравствуйте», — звякнул ватсап в ночи с неизвестного номера. Так как я работаю почти в круглосуточном режиме, то сообщения ночью случаются, но, чтобы в четыре утра, с незнакомого номера… Может, кто новенький?

«Послушайте», — опять звякнул ватсап.

Я взял телефон с прикроватной тумбочки и сонно набил: «Что случилось?»

«Мне приснился сон, что я оказалась в пустыне, иду уже который час, у меня закончилась вода, и вдруг я вдалеке вижу зеленый оазис».

Я стал судорожно думать, как эта информация может относиться к моей работе техническим писателем, к тому же ночью.

«Я вхожу в оазис и вижу мощеные улочки древнего города, заброшенный храм с фигурками обезьян и леопардов, потом мне навстречу в пурпурной тунике выходит красивый юноша».

«Заказчики совсем охренели», — подумал я, а сам набил: «Давайте поговорим о вашей работе позже, хотя бы в семь утра». Я лег в час ночи, делая халтуру.

«Я думаю, это не связано с моей работой, я обычная маникюрщица, а тут такой сон».

Мой мозг начал взрываться. Зачем маникюрщице техническая документация? Инструкции по стрижке клиентов, чтобы не отрезать ухо, как Ван Гог.

«Ничего не понимаю, вам по ГОСТу или у вас свои стандарты?»

«Да, это был божественный юноша, прям древнегреческие стандарты красоты, я подошла к нему, и он меня взял на руки и понес в храм».

«Зачем в храм, — мне стало уже интересно, — он что, на улице это не мог сделать?»

«Не знаю, он меня зачем-то в храм понес, вы не знаете, Лидия Григорьевна, что это могло значить?»

«Какая Лидия Григорьевна?»

«Вы разве не сомнолог?»

«Нет, я Слава, технический писатель, а вы что, всегда своему сомнологу среди ночи пишете?»

«Да, Лидия Григорьевна сказала, что можно писать в любое время».

Я вздохнул:

«Хорошо, я сейчас объясню ваш сон. Вы разведены, у вас ребенок семи лет от неудачного брака, кот Феликс, старенькая мама, и вы ищете любовь, и скоро к вам придет большое светлое чувство».

«Ой, — написали мне, — как здорово».

«А то».

«А можно я, Слава, всегда буду теперь Вам писать?»

«Можно, — пишу, — только не в 4 часа ночи».

«Хорошо-хорошо, всего Вам замечательного».

«И вам не болеть».

Лег обратно, полежал. Не спится. Встал, вышел во двор, покурил. Дождался рассвета. Красиво, очень красиво, будто кто-то кисточкой помазал, и вот теперь акварель.

На юге за год я научился нести всякую хрень. Вот, например, пришел бы я в магазин в Москве, взял бы молча молока, творога, сметаны, пробил бы молча на кассе и ушел бы молча домой. Я так и на рынке полгода назад поступал в южном городе. Смотрели на меня дико и странно. А сейчас подхожу к молочнице и давай нести чушь.

— Здравствуйте, дорогая молочница, — говорю я и хитро улыбаюсь.

— Здравствуйте, Вячеслав Анатольевич, — отвечает мне молочница и хитро улыбается.

— Как ваша коровка? — говорю, — что кушала сегодня ваша коровка?

Молочница смеется:

— Травку, — говорит кушала, — самую лучшую, предгорий Чуфут-Кале.

— А, может, она полынь кушала? — спрашиваю молочницу.

— Нет, Вячеслав Анатольевич, — отвечает молочница, — не растет у нас полынь.

— А что у вас растет? — продолжаю я.

— Вкусная травка растет, нежная травка растет, — смеется молочница. — Хотите молочка попробовать?

И она наливает мне на палец сладкого холодного молочка, и я пью его, причмокиваю и веселюсь, и белые капельки оседают на моем подбородке.

— Дай-ка мне, Дашуля, — говорю, — три литра твоего вкуснейшего молока.

И Дашуля дает мне три литра вкуснейшего молока.

— А творог, — спрашиваю я, — какой сегодня творог?

— Зефир, а не творог, — отвечает Дашуля.

— А не прокис?

— А не прокис!

— А свежайший?

— А свежайший. Попробуйте Вячеслав Анатольевич.

И я пробую мягкий нежный творог, рассыпчатый и ноздреватый.

— Дай-ка мне, Дашуля, килограмм твоего свежайшего зефирного творога.

И дает Дашуля килограмм своего свежайшего зефирного творога. А уж брынзу я не пробую, не пробую брынзу, беру так, обнимаю и целую Дашулю, иду домой, и пью дома свежайшее молоко, и вкушаю рассыпчатый жирный творог, и пробую брынзу. А брынза, оказывается, не то, не то брынза, кислит. «Эх, Дашуля, — думаю я, — эх, Дашуля».

Сегодня приехал Костя, и мой кот не отходил от него. Не знаю, с чем это связано. Раньше, когда приезжал Костя, кот прятался в самой дальней комнате. Может, это связано с тем, что мы пробовали молодое вино. Мы достали пустую банку и слили в нее пол-литра из десятилитровой бутыли.

— Мед, — сказал москвич я.

— Уксус, — сказал крымчанин Костя, — надо спасать вино.

— А как? — спросил я.

— Надо привезти шланг, опустить почти до дна и слить.

— А потом?

— А потом процедить и залить пол-литра сахарного раствора.

Я еще раз попробовал вино. Мне оно казалось медом. Костя еще раз попробовал вино и сказал:

— Уксус.

Кот терся о Костю. Вся олимпийка Кости была засыпана шерстью кота. Костя расстроился.

— Не волнуйся, — произнес я, — он тебя любит.

— Он всех так любит, — сказал Костя и отхлебнул моего уксуса.

— Нет, только тех, кого любит.

— А Сашу (Костя приехал с Сашей)?

— Сашу тоже любит, — сказал я (Саша тоже был в шерсти кота, Саша смотрел футбол и больше всех расстроился, что наши проиграли туркам).

Потом мы обсудили Карабахскую войну, потом выпили пол-литра моего уксуса, потом искали кота, но он ушел в спальню, потом пошли за сигаретами, потом вызвали такси.

Костя сказал, что привезет шланг, чтобы цедить уксус, Саша сказал, что я ничего не понимаю в Карабахской войне. Когда пришло такси, мы расцеловались.

Всегда хотел стать панком. Вот не так налысо, как я сейчас бреюсь, а по-настоящему, с гребнем сантиметров пятнадцать и выбритыми висками, и затылком.

Первого панка я увидел в Таллине в 1986 году. Наш комсомольский класс, победивший в областном Камчатском смотре военной песни, послали на каникулы в Эстонию. Мы были одеты в рубашки-хаки, зеленые галстучки на резиночке, синие однотонные костюмы, с комсомольскими значками с профилем Ленина. Нас водил суровый дедушка-гид по столице Эстонии и показывал красоты Средневековья: замки, ратуши, костелы. Мы смотрели на все это с расширенными глазами. Там, откуда мы приехали, были только вулканы и тундра. И вот в новогоднюю ночь, тайно выпив на всех (двадцать пять человек) бутылку шампанского, мы решились убежать самостоятельно в Старый город, пока спал дедушка-гид.

Мы пришли на площадь Старого города и стали под часами. Все было в огоньках. В России тогда еще огоньков не было. Взрывались хлопушки, горели бенгальские огни, гуляли степенные эстонцы, которые оказались на Новый год совсем не степенными. Мы стояли и смотрели на все это. И вдруг из какого-то туннеля вышли панки в кожаных куртках, кожаных штанах, с железными цепями и огромными полуметровыми хаерами на лысых башках. Точнее, тогда мы еще не знали, что это панки. В руках у них был магнитофон и оттуда орал Сид Вишес (точнее, я тогда не знал, что это «Секс Пистолс»). Смутное волнение произошло в нашей комсомольской группе, только что выигравшей смотр военной песни. Одни смотрели на панков как на врагов, другие с отвращением, а я смотрел с восторгом. Я вдруг отчетливо понял, что я хочу, как они, вот да, как они, но что-то меня держало, всю жизнь потом держало. То ли костюмы-тройки, то ли рабочий дресс-код.

К чему я это. Сегодня проходил мимо машинки для стрижки волос, которая у меня есть, и понял — я же на удаленке, никто вот сейчас не запретит мне выбрить виски и затылок. Моя рука задрожала, я взял машинку, включил ее и уже поднес к виску, но тут вспомнил, что сегодня вечером у меня совещание в «Зуме». Я с горя плюнул и решил, что осуществлю свою мечту на пенсии.

Так как я винодел начинающий, то вино мне надо крепить спиртом. В домашних условиях сухое вино без спирта могут сделать только профессионалы. Пошел в аптеку и купил спирт. Открыл понюхал, что-то мне запах не понравился. Решил позвонить Косте, он винодел профессиональный.

— Ты что, идиот? — сказал мне Костя.

— А чё?

— Из аптеки нельзя, нужен виноградный или медицинский.

— А где его купить?

— Нигде, — присвистнул Костя, потом заговорщицки перешел на шепот: — Но я тебе привезу.

На следующий день Костя заскочил ко мне на машине и дал пол-литра спирта. Я аккуратно взял баночку, принес домой, открыл и понюхал. Пах он также как аптечный, но я верил Косте, он профессионал.

Какое-то время я боролся с нахлынувшими чувствами. У меня был трудный день и мне хотелось выпить этот спирт, не добавляя в вино, но я сильный и философски крепкий человек. Я справился с соблазнами, открыл десятилитровую бутыль и с горечью вылил туда спирт. Ничего не произошло, вино даже не сказало «буль-буль». Какое-то время я сидел около бутыли и ждал, что произойдет. Но ничего не происходило. Тогда я позвонил Косте.

— Вылил? — спросил он.

— Вылил, — ответил я.

— Ну и молодец, — сказал Костя.

— И что теперь?

— Ждать, — ответил Костя, — бактерии погибнут, осядут, вино перестанет бродить, можно станет его пить.

— То есть мы их убили?

— Кого?

— Бактерии.

— Ну, в принципе да, — протянул Костя.

— Мне жаль, — сказал я, — они были хорошие.

— Это жизнь, старик, — сказал Костя и повесил трубку.

Я подошел к десятилитровой бутыли и посмотрел на бордовое вино. За стеклом была смерть. Там гибли бактерии.

Когда я был молод, ну лет в двадцать пять, у меня часто случались закавыки именно в мелочах. Однажды я не мог понять, как правильно, нумеровать документ. Сам проект я писал два дня, а присваивал номер месяц. Это была середина двухтысячных, все специалисты по ГОСТам давно разбежались или вышли на пенсию, узнать ответ на свой вопрос было просто невозможно, но почему-то казалось, что где-то есть какое-то тайное знание в тайном институте у последнего тайного сотрудника-старожила. Самое смешное, что я нашел этот тайный институт, сохранившийся еще со времен СССР, нашел тайного сотрудника Исаакия Петровича. Он давно был на пенсии, но мне дали его домашний телефон. Трубку долго не поднимали, потом взяли, и кто-то протяжно вздохнул. Я смутился, но продолжил:

— Исаакий Петрович?

Трубка вздохнула:

— Да, я Исаакий Петрович.

— Мне сказали, что только вы знаете, как нумеровать документ ДЫХПЫХЧИХ.

— Да, я знаю, как нумеровать документ ДЫХПЫХЧИХ.

— И как? — спросил я.

После этого Исаакий Петрович выдал мне информацию, которую я знал и сам. На какое-то время я задумался, а потом выпалил:

— А первые четыре литеры?

— А первые четыре литеры присваивает институт НИИПРОМСНАБМАШ.

— Так он же давно развалился.

— Как развалился? — удивился Исаакий Петрович.

— Уже лет десять как, — говорю.

— Не может быть, и как вы теперь присваиваете номера?

— Ну я и звоню вам узнать, как мне теперь присвоить номер.

Исаакий Петрович задумался. Вздохнул:

— А напишите от балды, что-нибудь уникальное, но от балды.

Я положил трубку. Подумал. Открыл документ и ввел от балды первые четыре литеры: АБВГ.

Сейчас мне пятьдесят. Иногда ко мне звонят молодые люди, как к истине в последней инстанции и я вспоминаю Исаакия Петровича.

В моем маленьком городке опера вызывала шок. Когда ее показывали по советскому телевизору, папа мрачно говорил: «Переключи этот ор». И я переключал на «Семнадцать мгновений весны». Все успокаивались. Актер Тихонов спасал Родину, младенцев и пастора Шлага.

В Москве, учась в университете, я попал в общество молодых хорошо образованных людей. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Я любил математику, научную фантастику и футбольный клуб «Спартак», но разговоры о Мандельштаме, Петрове-Водкине и Пуччини преследовали меня. Мои общажные друзья, сидя за чаркой вина, обсуждали тонкости мировой культуры. Я не то что бы все это сам просмотрел, но из разговоров понахватался всякой ерунды, что позволило мне еще долгое время очаровывать девушек. Я смотрел им в глаза и говорил: «О, Маковский! "Опять двойка"! Знаю, знаю!»; «"Я на правую руку надела перчатку с левой руки…" О, Цветаева!»; «О, "Паяцы"! Как хороша там ария Тоски! А лошадки как выходят!»

И самое смешное — девушки мне верили, да, верили, считая меня непревзойденным интеллектуалом, пока я не встретил Таню.

Когда я сказал Тане, что люблю «Времена года», Таня задумалась и произнесла:

— Чьи именно?

Теперь задумался я и ничего не ответил. Потом я сказал, что Бунин в «Окаянных днях» пророчит социализм. Таня задумалась и сказала:

— На какой странице?

В ответ я решил больше не испытывать судьбу и стал обходить Таню за километр, благо доступных девушек и так хватало.

О чем я это.

Слушал недавно «Паяцы». Там Канио зарезал Коломбину Неду и ее любовника Савио, а потом слушал Пуччини. Там Тоска зарезала сыщика Скарпиа и прыгнула с крыши тюрьмы. Никаких лошадок.

С собой в самолет я взял бутылку «Черного доктора» и литр домашнего вина. Мое домашнее вино мне казалось лучше фирменного «Черного доктора». Не сильно, но лучше. Когда меня просвечивали в аэропорте, то таможенник спросил:

— Что это?

— «Черный доктор», в подарок на Новый год, — ответил я.

— Я вижу, что «Черный доктор», а рядом? — таможенник ткнул куда-то в экран.

— Мое замечательное домашнее вино в подарок на Новый год, — я расплылся в улыбке.

— Откуда я знаю, что это вино, а не гексоген? — разумно спросил таможенник.

Я открыл чемодан, достал бутылку домашнего вина, открыл его и протянул таможеннику:

— Попробуйте.

Таможенник поднес бутылку к носу, понюхал, улыбнулся, у него в руках из воздуха возник пластиковый стаканчик, в который он влил дюжую порцию моего вина, отхлебнул.

— Мед, — засиял таможенник и тоже улыбнулся. — Где виноград собирал?

— Частично свой «Лидия», часть купил «Молдовы» и неизвестный из-под Бахчисарая.

— В Бахчисарае хороший виноград, — таможенник еще налил себе в пластиковый стаканчик вина.

Очередь на за нами спокойно наблюдала за таможенником. Им тоже нравилось мое вино. Таможенник еще раз отпил, облизнулся и произнес:

— Вкусно, но все равно нельзя.

— Так два же литра можно, — вздрогнул я.

— Это заводского, — таможенник опять потянулся за моей бутылкой.

Я забрал у него бутылку.

— Ну я в целлофан запакую.

— Нельзя, — сурово повторил таможенник.

Я положил бутылку обратно в багаж и вышел из аэропорта. Меня душила обида и грусть. Я огляделся. Светило яркое крымское солнце. 31 декабря, а +15. Дамаск.

— Ты еще не ушел?

Я обернулся. Передо мной стоял водитель такси, который вез меня в аэропорт.

— Вина будешь? — спросил я.

— Вкусное? — спросил он.

— Домашнее.

— Я за рулем.

— Да всю бутылку забирай, не пускают.

Водитель охнул и забрал себе мою бутылку домашнего вина, потом обернулся и произнес:

— Ну ты звони, если что скидку дам.

Я работаю 31 декабря, поэтому билет в Москву мог купить только на вечер. Прилетаю я за час до Нового года. Шаг влево, шаг вправо — и праздник я проведу в такси. Сегодня авиакомпания прислала электронное письмо, что изменила время рейса. Меня сразу обуяли плохие предчувствия. Я вспотел, руки мои задрожали. Я уже видел пилотов-Дедов Морозов и стюардесс-Снегурочек, мы все летим над просторами нашей необъятной Родины и горько и обрыдло напиваемся, так как речь Верховного главнокомандующего слушаем не в кругу семьи у телевизора, а на высоте десять тысяч метров.

Я медленно открыл письмо и внимательно пересмотрел новые билеты. Они сдвинули время вылета на пятнадцать минут. То есть теперь я должен доехать до дома за сорок пять минут.

Похоже, мне сможет помочь только лихой таксист-таджик из фильма «Такси». Он наденет вместо маски шлем, вылезут дополнительные моторы и крылья, и мы полетим над ночной Москвой, стараясь успеть до боя курантов. Я подумал о плохом: «Сколько теперь он с меня возьмет?» А еще я обещал, что буду племянникам Дедом Морозом, а теперь племянники могут остаться без Деда Мороза. «Где же Дедушка Мороз?» — спросят племянники моего брата. «Он едет, — скажет им разволновавшийся брат, — у него далекий путь из Великого Устюга, его олешки немного устали, но он уже на подходе, вот сейчас он войдет в наш уютный дом, и вы будете читать ему стишки». Брат смотрит на часы. Я сижу в такси и тоже смотрю на часы. Таксист-таджик тоже смотрит на часы сквозь свой авиационный шлем.

На этом мое воображение прохудилось. Я закрыл билет и выругался. Мне стало легче.

Зуб разболелся, а полис на работе оставил (уже полгода на удаленке). Поспрашивал знакомых, мол, срочно, дали телефон. Говорят, прекрасная женщина, а я, честно говоря, не в упрек феминизму, не доверяю красивым врачам. Мне же не в Турцию ехать, а кисту удалить под мостом. Но делать нечего, ноет и ноет. Звоню. Гудки, гудки, и вдруг такой воркующий голос, нежный ручеек журчащий, приходите, мол, через полчаса. А мне что делать, голос, да, подозрительно журчащий, но пошел, пошел.

Встречает меня богиня, вот если Венере Милосской руки нарастить, то впрямь будет Венера Милосская, и журчит так, и движения такие — ах-ах-ах, и запах такой южный, знаете, нежный, как кожура персика, бархатный.

Сел я в кресло, а она в маске (коронавирус все-таки), и так из-под маски шевелит губками, и я вижу эти бугорки на маске, вижу, как грудь ее вздымается, как что-то шевелится во мне глубинное, мужское, и вижу шевелятся, шевелятся губки ее из-под маски, и вдруг ее ручки ангельские тормошить меня начинают, а я ничего не чувствую. Потом только очнулся, а она, оказывается:

— Вы чего молчите?

— А, — говорю.

— Вы чего молчите?

— А, — говорю.

— Вам заморозку какую?

Я думаю, какая заморозка перед таким ликом светлобогим, какая заморозка, отказываюсь, мол. А она: ну нет, ну нет, я так не буду вам делать, это невозможно, и тормошит меня своими айвовыми ручками по плечу, а во мне все колыхается, и она так губками шевелит сквозь маску.

Ну что, блин, ушел я, не стал рвать. Пойду во вторник по полису. Надо же с этим вожделением мне семейному человеку как-то бороться, как-то что-то делать.

Устал, что у меня из джезвы постоянно убегает кофе. С. Б. говорил, что самая лучшая кофеварка гейзерная. Пошел в ближайший магазин. На витрине стояли три кофеварки: маленькая, средняя и большая. Маленькая к тому же была самая дешевая — всего 250 рублей. Ее и купил. Пришел домой, раскрутил, развинтил, а как варить в ней кофе, не понял. Сначала хотел звонить С. Б., но потом посмотрел ролики в «Ютубе». В общем: воду заливаем вниз, ставим на огонь, сыпем на фильтр кофе, через пару минут в верхний резервуар льется ароматный, черный, пахучий кофе.

Проблема с маленькой кофеваркой оказалась лишь одна — она маленькая. Выдает такую микроскопическую дозу, что мне, привыкшему пить кофе литрами, только язык смочить.

Вернулся в магазин. Купил среднюю кофеварку. Эта уже выдавала стакан. Неплохо, но что мы будем пить, если ко мне приедет С. Б.?

Пошел в магазин, купил самую большую гейзерную кофеварку. Продавщица посмотрела на меня странно. На кассе спросила:

— Вы их, что, продаете?

— Это вы их продаете, — говорю, — а я их покупаю.

— Зачем тогда вам три кофеварки?

— Те оказались маленькие, — отвечаю, — может, заберете их обратно?

— Нет, нет, — занекала продавщица, — может, вы их испортили.

— Сами вы их испортили, — говорю, и, схватив большую гейзерную кофеварку, вышел из магазина.

Дома засыпал в нее кофе, налил воды, поставил на газ, а кофе не идет по трубочке. Кофеварка пыхтит, шипит, а кофе не идет по трубочке. «Вот, — думаю, — сволочи, подсунули рухлядь». Снял с огня, все промыл почистил, поставил заново. Вроде заработала.

Налил себе кофе, вышел на крыльцо, курю, пью кофе. Весь южный город заметен чистым светящимся снегом, он искрится на солнце и бликует лучиками. Коты бродят, собаки. Сижу на стульчике и думаю, что мне делать с двумя лишними гейзерными кофеварками.

В детстве в Петропавловске-Камчатском в семье мы пили чай, а кофе редко. Семья у меня простая, и кофе называли в среднем роде: мое кофе, вкусное кофе, отличное кофе. Я избавился от этой привычки только при переезде в Москву (лет тридцать пять назад), не сразу, но избавился, кофе стал у меня мужского рода: черный кофе.

Недавно, буквально неделю назад, я варил кофе, и тут мне позвонили, заговорившись, я не заметил, как кофе убежал. Услышав звуки убегающего кофе, я закричал в трубку:

— А-а-а-а-а! кофе убежало!

Потом прибежал к плите, снял кофе, вытер плиту. На кухню вошла жена. Она натянуто молчала. После долгой паузы я спросил:

— Что случилось?

Жена сурово молчала.

— Я не хотел, так получилось, — говорю, — я не хотел оставить тебя без утреннего кофе.

— Это неважно, — ответила мрачно жена.

— А что важно? — спросил я.

— Как ты сказал?

— Кофе убежал.

— Нет! — воскликнула жена, — ты закричал «кофе убежало».

— Ну бывает.

— Я не для того выходила замуж, чтобы слышать, как кофе убежало.

— Извини.

— Я вообще не предполагала, что у тебя кофе может так странно убежать.

— Извини.

— Это какие-то бесцельно потраченные годы.

Пришлось утешать жену за бесцельно потраченные годы и заново варить черный кофе.

Я «жрец». Я люблю поесть ночью. Вчера, когда я спускался в ночи на первый этаж к холодильнику, то бросил взгляд на котел. Я всегда на всякий случай бросаю взгляд на котел, потому что он у меня барахлит. И вот я спускался, бросил взгляд на котел и вдруг понял, что он не греет, а на жидкокристаллическом дисплее высветилась ошибка. В принципе все ошибки я знаю и за полтора года научился устранять их самостоятельно, поэтому не испугался. Но когда я подошел поближе, то увидел, что ошибка незнакомая — Е98. Я перезагрузил котел — не помогло, я выключил котел из сети — не помогло. Залез в интернет и нашел эту ошибку. Оказывается, у меня сгорела плата. Меня прошиб пот. Я спешно написал всем мастерам котлов южного города.

За окном была глубокая ночь, было минус пять. Все ремонтники котлов южного города спали, до открытия магазинов для покупки обогревателя было еще семь часов. Я и кот замерзали. Говорят, что когда человек замерзает (не знаю, как коты), то ему начинаются сниться приятные сны. Мне вдруг привиделись жаркая баня, летняя духота, стрекот цикад, ласковое Черное море, белые кораблики и горячие батареи. Я очнулся и, еще не отойдя от видений, потянулся к батареям, думая, что они горячие, но меня обжег холод.

Видимо, это было мое последнее разумное действие перед смертью, потому что я вдруг вспомнил, что в соседней комнате у меня есть кондиционер, а он может работать и на обогрев. Я перенес себя, кота и оделяла в соседнюю комнату и включил кондиционер на hot. Видения спасли меня и кота.

«Дзинк», — звякнуло письмо. Старый редактор открыл новый рассказ Иванова. Старый редактор знал Иванова двадцать три года. Именно столько существовал журнал. Первые рассказы Иванова он отправлял в корзину после прочтения первого предложения. Со временем он стал отправлять в корзину рассказы Иванова после прочтения абзаца. Но Иванов рос, с годами он стал писать лучше, но с годами менялся и вкус старого редактора, поэтому он все равно отправлял рассказы Иванова в корзину.

Другой бы старый редактор давно поставил фильтр на письма Иванова, но старый редактор был ответственным человеком, он открывал все письма Иванова и всегда прочитывал хотя бы абзац.

Когда старый редактор отправлял письма в корзину, то обычно ничего не сообщал Иванову, если честно, старый редактор никому ничего не сообщал. Изредка, когда его назойливо доставали, он вежливо писал: «Ваша рукопись не подошла, не отчаивайтесь, ждем новых», и обычно писатели ему больше не отправляли писем, но Иванов воспринимал его слова буквально. Если честно, старый редактор не понимал, почему Иванов уже двадцать три года шлет рассказы именно ему. Иногда он думал, что Иванов просто не знает другие журналы, и старый редактор даже хотел написать Иванову об этом, но передумал.

Вот и сейчас он открыл рассказ Иванова и медленно прочитал первое предложение. Первое предложение понравилось старому редактору. Тогда он прочитал первый абзац. Первый абзац ему тоже понравился. Старый редактор прочитал страницу и не удалил письмо Иванова. Потом прочитал три страницы, потом пять и не удалил, в конце концов он прочитал рассказ до конца.

Некоторое время старый редактор сидел в замешательстве. В принципе, хотя он и дочитал рассказ до конца, его все равно надо было удалять. Это не был Чехов или Набоков, или Аверченко, или Тэффи, но его удивило то, что он впервые за двадцать три года сумел до конца прочесть рассказ Иванова.

Старый редактор сглотнул, потер виски, встал из-за компьютера и пошел на кухню. Он налил себе воды и встал возле окна. За окном дети играли в футбол на спортивной площадке. Белая собака бегала за мячом и заливисто лаяла. Со стороны гор наползала сиреневая туча. Старый редактор допил воду. Вернулся к компьютеру и еще более внимательно перечитал рассказ Иванова. Ему снова удалось дочитать рассказ Иванова до конца.

Он закрыл файл и лег спать. Ему снился Иванов — такой же старый, измученный и брошенный, одинокий, как и он сам, Иванов сидел на краю озера и удил рыбу. Иванов чему-то улыбался, и старому редактору от этого стало хорошо, хорошо прямо во сне.

Старый редактор открыл глаза, в темноте подошел к компьютеру, еще раз прочитал рассказ Иванова, тяжело вздохнул и удалил рассказ Иванова.

— Что ты пьешь, — сказал Саша, заглянув в мой кухонный шкаф.

Я пил кофе и поэтому ответил ему:

— Кофе.

— Разве это кофе, — громогласно заявил Саша, тряся пачкой моего кофе, — разве кофе может называться «Давидофф», разве что-нибудь хорошее может называться «Давидофф».

Я смутился (я не большой знаток кофе), но ответил:

— Ну сигареты у них хорошие.

— И сигареты у них дрянь.

— Что ж ты мне предлагаешь пить?

В принципе, я недавно в южном городе, до этого в Москве я пил чай, но тут чай пить нельзя, потому что сразу поймут, что я приезжий.

— Настоящий кофе — итальянский, настоящий кофе LavAzza, настоящий кофе — туринский.

Глаза Саши блестели, он размахивал руками, как дирижер.

— И где же мне купить «Лавасу»? — недоверчиво спросил я.

— В Старом городе есть небольшой магазинчик, около телестудии, только там продают настоящий LavAzza.

Я не любил Старый город южного города. Несмотря на свою древность и таинственность мне он казался запущенным, как любые исторические руины, но на следующий день я потащился в Старый город. Я долго бродил среди его развалин, но в конце концов нашел нужную кофейную лавку.

Из полумрака на меня смотрели блестящие упаковки со всех уголков мира. Как турецкий, бразильский, занзибарский, итальянский и перуанский кофе попал в южный город в период международных санкций было непонятно. Я внимательно оглядел полки, но в темноте ничего не рассмотрел. Отчаявшись что-либо разглядеть, я спросил у продавца:

— Простите, любезнейший, у вас есть «Лаваса»?

Продавец вздрогнул, гримаса боли пробежала по его лицу:

— Чего? — переспросил он.

— Я говорю, у вас «Лаваса» есть?

Гримаса боли снова проскользнула по лицу продавца:

— Вы имели в виду LavAzza? — произнес он с итальянским акцентом.

— Да, да «Лавасу», — закивал я.

Продавец что-то хмыкнул себе под нос, ушел в подсобку, и принес четыре банки разных цветов. Я долго выбирал нужную банку. Мне понравилась синяя. Продавец удивился, еще раз презрительно осмотрел меня, взял деньги и запаковал банку кофе в пакет. Домой я шел окрыленный успехом, наконец-то я буду пить в южном городе настоящий южный кофе и стану настоящим южным человеком.

Следующий день я копался над книгой о своем коте Фенике. Текст мне не нравился, мне все не удавалось найти что-то главное и значимое в характере своего кота Феника. Я вспомнил про кофе «Лавасу», засыпал его в гейзерную кофеварку и дождался, пока напиток приготовится.

Я налил себе чашечку, понюхал (запах был ошеломляющий), хлебнул глоток, потом второй. Я почувствовал необычайный прилив энергии, мне захотелось писать и писать книгу о своем коте. Я сел за компьютер и буквально за час накатал сто страниц. «Ошеломляющий напиток, ошеломляющий», — думал я, перечитывая получившийся текст.

На следующий день пришел Саша. Он заглянул в мой кухонный шкаф, изучил содержимое и спросил:

— Ты LavAzza купил?

— Купил, — засиял я и принес ему банку.

Мне хотелось порадовать Сашу, я был горд и весел. Вдруг лицо Саши окаменело, он взял банку в руки, осмотрел ее и прошептал:

— Decaffeinato!

— Чего? — переспросил я.

— Я говорю Decaffeinato.

— И что?

— Он без кофеина.

— Не может быть, — произнес я, — я не пил ничего более божественного и энергетического, чем этот кофе.

Но Саша только сидел на табуретке и повторял:

— Decaffeinato! Decaffeinato! Decaffeinato!

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Это отдел кадров кожно-венерологического диспансера?

— Да, а что вы хотели?

— Хотела на работу к вам устроиться.

— А что, у вас есть медицинское образование?

— Нет.

— Может, вы закончили медицинское училище?

— Нет.

— Ну тогда мы не можем вас взять на работу, до свидания.

— Постойте, — говорит посетитель.

Достает из сумки шесть розовато-голубых книг и кладет на стол директору отдела кадров.

— Что это? — спрашивает директор.

— Это книги.

— Зачем они мне?

— Я их написала.

— Ничего не понимаю, а мы тут при чем?

— Они все про любовь.

Директор долго рассматривает книги. Потом открывает одну из них на первом попавшемся месте. Читает вслух:

— «Он достал свой нефритовый стержень и с болью вонзил его в ее чресла».

Чешет нос:

— Да, занятно, но я все равно не понимаю, при чем здесь КВД?

— Ну вы же за любовь.

— Мы скорее против любви, лечим, так сказать, последствия.

— Ну можно же их предупреждать.

Директор непонимающе смотрит на автора. Автор, чувствуя, что ничего не удалось, собирает со стола книги и понуро выходит. Вдруг уже в дверях слышит:

— Постойте.

Директор куда-то звонит. Долго не берут трубку, наконец раздается: «Алло».

— Слушай, Марь Иванна, а мы еще наш боевой листок выпускаем, — спрашивает директор.

В трубку что-то отвечают.

— У меня кое-кто есть для тебя.

В университете я переписывался с Юрой. Он учился в Питере, а я в Москве. Я сочинял скучные письма о погоде, а каждое творение Юры фонтанировало креативом. То цитаты из классиков, то нарисованные картинки. Однажды он вложил в конверт дождик из разрезанных рублей (надеюсь, это была бутафория). Получив его, я долго думал, чем же мне ответить, ибо, как говорил выше, мои творения особой выдумкой не отличались. Я долго страдал и мучился, пока это не заметил мой грузинский друг Папуна Нижарадзе. Поняв суть проблемы, будучи потомственным князем и человеком с достатком, он произнес:

— Э-э-э! вышли ему рубль.

Я опешил, идти на почту мне не хотелось. К тому же я не обладал лишними средствами и сам едва-едва сводил концы с концами.

— Как, — спрашиваю, — это сделать?

— Э-э-э-э-э, — добавил Папуна, — просто вложи в конверт.

Я задумался. Конечно, рубль вкладывать в конверт было опасно, да и жаль мне было рубля (это два моих советских обеда), но в конце концов я взял желтый рубль с профилем Ленина, аккуратно его разгладил, вложил в конверт и опустил в почтовый ящик около нашего студенческого общежития. Вы, конечно, понимаете, что следующий месяц я провел в томительном ожидании ответа Юрика, и он наконец-то пришел.

В этот раз Юра не блистал красноречием, но зато в конверте лежали три зеленых рубля. Я долго думал, что же мне делать, и опять обратился к Папуне. В этот раз Папуна предложил выслать пять рублей. Пять рублей была для меня просто гигантская сумма. На нее, покупая картошку и кабачки, можно было ужинать месяц. Я опять страдал и мучился. Увидев это, грузинский князь Папуна Нижарадзе сказал:

— Э-э-э-э-э, на тэбэ пять рублей, шли Юрику, — и дал мне пять рублей.

Я сначала поотнекивался, но потом все-таки взял пять рублей Папуны и засунул их в конверт, опустил конверт в почтовый ящик и стал ждать ответ Юрика.

Ответ пришел через четырнадцать дней. В это раз Юра был ярок и красноречив, он цитировал Лорку, Джонатана Свифта и «Финансиста» Драйзера. В конце цитаты Драйзера он сделал приписку, что послал мне десять рублей. Но в конверте десяти советских рублей не было. Я внимательно изучил конверт, полизал и понюхал его, еще раз перечитал письмо, но десяти рублей, присланных Юриком, не нашел. Я сходил на переговорный пункт и позвонил Юрику, но он уверял меня, что вложил в конверт десять советских рублей. Я собрался уже идти на почту и ругаться, что мое письмо вскрыли, но тут меня остановил в дверях Папуна Нижарадзе:

— Э-э-э-э, Славик, не надо в нашей духовной стране ходить на почту, — потом подумал и добавил: — Вот тебе десять рублей.

И достал из кармана космическую для меня купюру в десять розовых рублей с Лениным. Деньги я, конечно, от Папуны не взял, но и на почту не пошел, да и вообще, зная веселый нрав Юрика, я скорее склонен считать, что он меня разыграл и ничего в конверт не положил.

Сижу на лавочке южного города, курю, у меня обеденный перерыв. Вдруг подбегает взъерошенный человек в кожанке и с рюкзаком и начинает быстро-быстро говорить. Я ничего не понимаю. Прошу говорить медленнее. Когда человек начинает говорить медленнее, улавливаю иностранный акцент.

— Как мне добраться до Ялтинской трассы?

Долго объясняю, как доехать до Куйбышевского рынка, свернуть направо и ловить 51-й троллейбус или междугородние автобусы и маршрутки. Иностранец неожиданно перебивает:

— А в Евпаторию?

Подробно рассказываю, как добраться до железнодорожного вокзала и сесть на нужный маршрут.

— А в Феодосию?

Начинаю рассказывать про Феодосию. Иностранец перебивает меня и спрашивает, как доехать до Севастополя. Удивляюсь еще больше, но опять же спокойно объясняю, как добраться до Севастополя. В конце добавляю:

— А вам вообще куда?

Видно, что этот вопрос привел иностранца в замешательство (похоже, это итальянец уж больно быстро говорит). Иностранец какое-то время раздумывает, а потом спрашивает:

— А пиво где можно купить?

Показываю ближайший супермаркет. Похоже, пиво насущнее Ялты, Евпатории, Севастополя, а также Алушты, Гурзуфа, Партенита и Керчи.

Я ни разу не собрал кубик Рубика. Я даже читал журнал «Наука и жизнь», где пытался понять, как собрать кубик Рубика, но это мне не помогло. В детстве меня это печалило мало, но когда я поступил в университет на математический факультет, у меня сложился комплекс, потому что вокруг меня все легко собирали кубик Рубика и запоминали число пи до двадцатого знака (наверное, я в душе гуманитарий, и такие сложные вещи мне постичь не дано). Однажды лучший собиратель кубика Рубика Валерик посмеялся надо мной и сказал, что я не соберу кубик никогда.

— Соберу, — ответил я упрямо и испугался.

— Ага, ага, — улыбнулся Валерик.

— Соберу, — еще раз упрямо ответил я.

— Даже за сутки не соберешь, — Валерик кинул в меня кубик Рубика и ушел играть в футбол.

Какое-то время я сидел потрясенный. Потом пытался крутить и вертеть кубик, потом страдал, потом рыдал, потом впал в отчаяние. В юности у меня была гордыня, я страдал от гордыни, но не мог от нее отказаться. Я еще пострадал час, а потом взял и переклеил цветные квадраты кубика Рубика, собрав его таким образом.

Вечером Валерик зашел в мою комнату. Я сказал ему:

— Я собрал кубик Рубика.

Валерик не поверил, он долго рассматривал собранный мной кубик, удивленно подносил его к глазам. В конце концов он уважительно пожал мне руку и даже позвал меня поиграть с ним в шахматы.

Говорят, после меня этот кубик Рубика так никто собрать больше и не смог, что неудивительно, он же был переклеенный.

Когда отец узнал, что после окончания университета в 90-е я стал играть на бирже, то очень расстроился. Он сказал мне, что всегда мечтал, чтобы я стал ученым. Я никогда не задумывался о том, кем я хочу стать. Я просто поступал в лучший университет, потому что мне сказали, что он лучший, потом я поступил в аспирантуру, потому что мне сказали, что надо поступать в аспирантуру. Потом всем сказали, что надо заниматься бизнесом. Под бизнесом предполагалось все: от обмена валюты у метро до торговли сникерсами и косметикой на рынке в Лужниках. Когда мой научный руководитель узнал про брокерскую контору, то сказал что-то веселое про контору, но я тогда не понял его юмора.

Умение думать не как надо, а как хочется пришло ко мне слишком поздно, когда оказалось, что я умею только писать, да и сейчас я в этом сомневаюсь. С отцом меня примирила только первая книжка. После ее выхода он, выпив горячительное (а выпивал он регулярно), вышел на улицу своего поселка и всем рассказывал, что его сын писатель (сказать же о себе, что ты писатель, это все равно, что сказать о себе — я хороший человек). Так со мой стал здороваться весь поселок, что меня пугало, потому что в эпоху интернета они вдруг узнали обо мне такие факты, которые я и сам не знал.

Когда папу неожиданно настигла болезнь, то я не верил в самое мрачное, но оно произошло причем как-то быстро и гнетуще. Этого периода я почти не помню (наверное, память специально вымарывает худшее). Помню только, когда он уже почти не мог говорить и двигаться, я сидел у его постели и папа вдруг глазами показал, что ему неудобно. Сначала я двигал ему подушки, потом пытался перестелить белье, потом пытался накормить. Когда стал кормить, то осознал, что проблема во рту. Мне показалось, что у него там косточка или остаток пищи или болит зуб. В принципе я был близок к истине, но промучился еще час, пока не понял, что ему под губу попал волосок. Когда я вынул волосок, то радостно вздохнул и уехал в Москву, но буквально через три часа мне позвонил брат и сообщил, что все произошло. Я понимаю, что это должно было произойти и никакой связи нет, но мне до сих пор кажется, если бы я не нашел тот волосок или искал его дольше, или не понял, что это волосок, то папа бы жил дальше.

В советском детстве я жил на Камчатке, а поэтому красную браконьерскую икру я ел ложкой, а в окрошку вместо докторской колбасы моя мама клала мясо камчатского краба. Он свободно продавался в магазинах «Океан» в виде двухметровых клешней по семь рублей килограмм, что при северных надбавках и средней зарплате в триста рублей в месяц было доступно. Клешни надо было правильно разрезать ножницами (по обратной стороне, где нет пупырышек) и достать красно-белое мясо. В шестнадцать лет я приехал учиться в Москву, краба здесь не было, да и, честно, конец восьмидесятых был голодным, как и девяностые, но где-то после реформ Гайдара в магазинах все появилось, хотя и по бешеным ценам.

И вот в году 1998-м я зашел в магазин и увидел в продаже крабовое мясо. Оно было по виду точно такое же, как и в моем камчатском детстве, красно-белое, рассыпчатое, правда, не в клешнях, и когда я его покупал для своей первой любви, то был уверен, что покупаю именно краба. Жили мы тогда на ее съемной квартире, и вот я пришел с работы и прямо с порога заявил, что купил редкого дефицитного краба по бешеной цене. Алена обрадовалась, поцеловала меня, долго не понимала, как его есть, я объяснил. Мы зажгли свечи открыли «Арбатское» вино, включили Джо Дассена, Алена жевала краба с чуть прикрытыми глазами и сладострастно охала. Тот вечер я запомнил надолго, это был вечер пламенной любви. Единственно, когда я жевал краба, то мне его вкус показался странным. Утром я внимательно изучил упаковку с помощью английского словаря. Оказалось, эта продукция японского рыбпрома была аналогом краба и была сделана из минтаевой муки. Я ничего не сказал Алене, быстро выкинул упаковку, а Алена надолго запомнила тот вечер и еще не раз вплоть до нашего расставания вспоминала его.

В Москве кот ходил в итальянский наполнитель. Ему его присылали из Италии. Потом Россия ввела санкции, и я думал, что все пропало, но итальянцы построили завод в России, и итальянский наполнитель стали возить коту из Сызрани.

В южном городе итальянско-сызранский наполнитель не купить. Когда у меня оставалось полпакета итальянско-сызранского, я попробовал местный, но кот в него не пошел. Он залез под ванну, обнюхал там все и удивленно сказал:

— Мяу.

Я посмотрел на кота, пожалел ванну и с ужасом высыпал в лоток остатки итальянского наполнителя. Кот вылез из-под ванны и пошел в лоток. Я загрустил. Грустил долго, пока не рассказал о беде соседу.

— Не боись, — сказал сосед и дал мне какой-то телефонный номер.

— Что это? — спросил я.

— Они могут все.

Вечером я позвонил по телефону.

— Алло, — сказал я.

— Слушаем, — ответили мне.

— Вы можете привезти итальянский наполнитель?

— Мы все можем, — ответили мне, — санкционные сыры, ковидные перелеты в Израиль, пистолеты «Беретта».

— Мне нужен итальянский наполнитель.

— Ок, — произнесли на той стороне и положили трубку.

Я еще какое-то время испуганно слушал телефон, потом положил его, походил по комнате и обо всем забыл, но через две недели мне доставили аутентичный итальянско-сызранский наполнитель. 40 кг. На два года. Вот так. Переплата всего двести процентов.

Кто-то будил меня во сне. Толкал в плечо. Я вздрогнул, открыл глаза и уставился в лицо склонившейся надо мной жены.

— Ты чего? — с трудом соображая спросил я.

— Ничего, — ответила жена.

— А чего тогда, — раздражаясь сказал я.

— Ты знаешь, что во сне разговариваешь?

Я сглотнул. Мне стало страшно. Мало ли что я сказал во сне. Например, мог назвать женское имя. Любой мужчина пятидесяти лет может во сне назвать женское имя. Даже не потому, что изменяет жене, а просто в этом возрасте заново обращаешь внимание на девушек (скорее платонически), немного позабыв о жене.

— И что я сказал? — осторожно спросил я.

— Ты сказал Ци-ци-цинциннат.

— Что за цинциннат? — удивился я.

— «Приглашение на казнь», — произнесла жена.

Набокова я читал в юности. Мне скорее нравился «Дар», немного я помнил «Машеньку» и «Другие берега», «Лолиту» не любил, «Приглашение на казнь» помнил смутно, только имя главного героя.

— Может, это римский консул — образец добродетели, — я покосился на жену.

— Ты никак не образец добродетели, — протянула жена, — ты любишь поесть, выпить, покурить и не служил в армии.

— Да, тогда скорее всего Набоков, — сказал я.

Мне полегчало. По крайней мере, это было не женское имя.

— И что теперь будем делать? — спросил я.

— Что тебе снилось?

Жена покосилась на том «Сновидения» Фрейда, стоящий на полке.

— Я не помню, — сказал я.

Жена взяла с полки «Приглашение на казнь» и углубилась в чтение. Я пытался заново уснуть, но у меня ничего не получалось.

— Послушай, — вдруг сказала жена: — «Они говорили на вы, но с каким грузом нежности проплывало это вы на горизонте их едва уловимой беседы».

— Может, все-таки римский патриций? — сказал я.

Жена захлопнула Набокова и поставила на полку. Я уснул. Мне снился сон. Что-то зыбкое и можжевеловое, как приглашение на казнь.

Мне в южный город везли «Новотерскую». Если кто не знает, то в южном городе не продается «Новотерская» минеральная вода. Когда меня спросили, что мне привезти из покинутой мной Москвы, то я попросил две полуторалитровых бутылки «Новотерской». Гости ехали на машине, ехали полтора дня с одной ночевкой. Все это время я не работал и не писал, а только отмечал на карте маршрут движения их автомобиля. Я даже не ложился спать, хотя знал, что они приедут в четыре утра, то есть часов шесть на поспать у меня было.

И вот в четыре ночи мне позвонили (я все-таки уснул и гостей не дождался). Я открыл глаза, включил свет, медленно спустился на первый этаж. Открыл дверь. Лил холодный мартовский крымский дождь. Сквозь тусклый свет электрического уличного фонаря мои гости заносили в дом свои пожитки: две огромные сумки-баулы, надувной матрас, палатка (зачем им палатка, у меня две огромных кровати для гостей), еще один баул, обогреватель (да, затарились). Я стоял на крыльце и ждал «Новотерскую» воду, но они не внесли ее.

Я ничего не сказал, закрыл за гостями дверь и повел их на кухню кормить. Мы разогрели рагу, разлили домашнее вино, и, когда я уже поднимал тост за приезд, Саша неожиданно хлопнул себя по лбу и, что-то бессвязно бормоча под нос, выбежал на улицу. Мы все замерли. Через пять минут Саша, также чертыхаясь, вернулся. В руках он волочил две огромных упаковки «Новотерской» воды, двенадцать полуторалитровых бутылок, явно из московского «Ашана».

Мое лицо озарилось светом. Саша открыл одну бутылку воды, налил, дал мне кружку и сказал:

— Пей.

Я сделал глубокий глоток.

— Что скажешь? — сказал Саша.

— Забытый вкус, — ответил я и сделал еще один глоток.

— Представляешь, в Ховрино метро построили, — сказал Саша.

— Что такое Ховрино? — спросил я.

За два года без Москвы я помнил только о «Новотерской».

— Ты все забыл, — сказал Саша.

— Не все, — произнес я и сделал еще один глоток «Новотерской».

Погода стоит отличная, так что можно пить кофе в парке. Ко мне на лавочку подсела девочка лет двенадцати с мороженым. Рядом много свободных лавок, зачем села ко мне, непонятно. Посидели, помолчали. Подошли голуби, и я стал их кормить семечками.

— Они больше булки любят, — сказала девочка.

Я посмотрел на голубей. Голуби Москвы, откуда я приехал в южный город, любили все. Они ели даже чипсы и гамбургеры, запивая колой. Оглядел окрестности, в принципе, булки продавались рядом в булочной, но мне было лень идти ради голубей в булочную.

— Может, семечки тоже едят, — сказал я.

— Плохо едят, — ответила девочка.

Голуби активно клевали семечки. Девочка подумали и произнесла:

— Мы их вчера рисовали в классе.

— Так ты художник, — улыбнулся я.

Девочка продолжала лизать мороженое.

— «Не спи, не спи, художник», — процитировал я.

Девочка поперхнулась мороженым:

— А мама говорит, надо спать.

Я задумался. Теперь мне предстояло объяснить маленькой девочке, почему художник не должен спать.

— Ну это фигурально, — говорю.

Девочка совсем перестала лизать мороженое. Видимо, я переборщил со словом «фигурально».

— Я говорю — это понарошку.

Похоже, нынешнее поколение и слово «понарошку» не знало.

— Да, дядя, — девочка, доела мороженое, выкинула палочку в мусорку и пошла в глубь парка, — не зря мне мама говорила не разговаривать с взрослыми.

Я плохой сценарист. Я несколько раз брался за сценарии и у меня ничего не получилось. Я могу написать первый вариант, а править под указку режиссера не могу. То ли гордыня, то ли профнепригодность. Первый свой сценарий я написал в семнадцать лет в далеком 1989 году. Сейчас бы это назвали синопсисом, хотя я честно пытался разбить его на сцены и прописать диалоги.

Это была веселая история о любви в совхозе. Молодой студент приезжает на сбор яблок и влюбляется в пышную совхозницу, на которую положил глаз старый сорокапятилетний (sic!) председатель совхоза. Старик-председатель похищает совхозницу, но молодой студент с друзьями-геофизиками спасает ее от нравственного падения. В конце сценария студент и совхозница стоят на перроне вокзала города Воронежа, обнимаются, студент заходит в вагон, вагон медленно трогается, студент машет ей рукой, а совхозница рыдает. Предполагался открытый финал, чтобы дать возможность председателю еще раз похитить молодую совхозницу, но я подумал и дописал концовку, в которой студент-геофизик вернулся и женился на совхознице, и у них родилась девочка. Почему девочка, а не мальчик, непонятно.

Когда я написал сценарий, я стал думать, что с ним делать. Интернета тогда не было, конкурсов тоже, журналов я не знал. Мой грузинский друг, князь Папуна Нижарадзе, посоветовал отнести сценарий какому-нибудь режиссеру. Я знал только Гайдая и Бондарчука. Для режиссера «Войны и мира» мой сценарий явно не подходил, поэтому я решил передать его Гайдаю. Мне почему-то казалось, что Гайдай работает на «Мосфильме». «Мосфильм» был недалеко от нашего общежития в Москве, всего пяток остановок. Я заплатил машинистке (минус четыре обеда), которая набила сценарий на машинке, и поехал на «Мосфильм». «Мосфильм» был огромен. Я долго бродил вдоль кирпичного забора и не мог найти входа, а когда нашел, то меня встретил вахтер. Я хотел пройти, но вахтер спросил:

— Ты к кому?

Я замешкался, подумал и произнес:

— К Гайдаю.

— Его здесь нет, он здесь не работает, — грозно произнес вахтер.

— И что же мне делать? — чуть не плача сказал я.

— А зачем он тебе нужен? — спросил вахтер.

— У меня сценарий для него.

— А-а-а-а-а, — протянул вахтер.

Некоторое время я стоял и думал, а потом произнес:

— Может, вы возьмете сценарий.

— Зачем он мне? — вахтер пил чай и грыз сушку.

— Гайдаю передать или Бондарчуку.

— Да, Бондарчук бывает, — куда-то в сторону сказал вахтер, — ладно давай.

Я достал листочки сценария и передал вахтеру.

— Только не потеряйте.

— Нет конечно, — вахтер взял листочки и хотел сначала на них поставит кружку с чаем, но не стал этого делать.

Я вышел с проходной, постоял, обернулся, покурил и пошел в общагу. В общаге встретил Папуну.

— Ну что, передал? — спросил он.

— Передал, — ответил я.

— Прямо Гайдаю? — уточнил он.

— Прямо Гайдаю, — соврал я.

— Жди, — посоветовал Папуна.

Вечером я лежал в комнате в темноте, отвернувшись к стене и горько беззвучно рыдал. Мои соседи по комнате тихо спали. Мне вдруг показалось, насколько бездарен мой сценарий и глуп поступок. Я встал среди ночи, подошел к окну и посмотрел на фонарь. Фонарь светил весело и непринужденно. Я постоял, сглотнул и неожиданно почувствовал благодарность к вахтеру, который не пустил меня на «Мосфильм».

В году эдак 2014-м или 2015-м моя восьмидесятилетняя тетя, двадцать лет прожившая за границей, решила посетить родину. Она намеревалась неделю побыть у нас в Москве, а потом поехать к подруге в Питер, который она по старинке называла Ленинградом. Она попросила меня купить железнодорожный билет в Санкт-Петербург. Тетя была со странностями. Она требовала самый дешевый билет, несмотря на наши с женой уверения, что лучше ехать на «Сапсане» четыре часа, чем двенадцать часов на обычном поезде. Мы уговаривали, уговаривали, но тетя не сдавалась. По идее я мог обмануть старушку и купить ей хороший билет, но ввиду патологической честности залез на сайт РЖД и взял ей самый дешевый билет.

Тетя прилетела из-за границы, потусовалась неделю у нас в Москве, но в день отъезда в Питер меня отправили в командировку, и до вокзала тетю провожала жена. Жена бедная еле тащила чемодан и следила за старушкой, потому что ходила тетя медленно.

Далее я передаю уже рассказ жены, потому что когда они приехали на Ленинградский вокзал и подошли к табло отправления, то нужного поезда не нашли. Жена взяла билет и еще раз его рассмотрела. Дата и месяц совпадали, а на табло поезда не было. Тетя и жена пошли в справку. Седая ресепшионистка долго рассматривала билет и вдруг радостно произнесла:

— Так Курский.

— Что Курский? — переспросила жена.

— У вас поезд с Курского.

— Как поезд в Ленинград может идти с Курского вокзала? — хором спросили жена и тетя.

— Бывает и с Рижского, — невозмутимо ответила ресепшионистка.

А потом был цирк. До отправления оставалось двадцать минут. Такси с Ленинградского на Курский по московским пробкам не успеет. Пошли брать билет на другие поезда — мест нет. Жена в панике. Тетя в шоке. Тетю ждет подруга в Питере, такая же старушка. В итоге восьмидесятилетняя тетя поехала на автобусе, а я выслушал по телефону о себе странные вещи, но зато узнал, что до Питера из Москвы можно доехать не только с Ленинградского вокзала, но и с Курского, и Рижского.

Однажды я чуть не женился. Я был молод и влюбчив и долго встречался с одной девушкой. Водил в театры, в кино, на ВДНХ. Мы даже съездили в Крым, в Коктебель. Там все и произошло. После этого в Москве она повела меня к своим родителям. Сталинская высотка, Котельническая набережная. Папа — то ли генерал, то ли полковник, мама — оперная певица. Мы чопорно сидели на кухне с трехметровыми потолками, пили чай из блюдец ломоносовского фарфора и ели земляничное варенье.

— Где вы учитесь? — спросила меня ее мама.

— В МГУ, — ответил я, — на мехмате.

— Хорошо, хорошо, — хором ответили полковник-генерал и оперная певица.

— А что думаете делать после окончания? — спросила оперная певица.

— Поступать в аспирантуру.

— Хорошо, хорошо, — хором ответили родители девушки, — а потом?

— Потом защитить кандидатскую и строить ракеты.

— Молодец, — полковник-генерал хлопнул меня по плечу.

Оперная певица тоже кивнула. Девушка все это время молчала. Мы тоже помолчали. А потом ее папа спросил:

— Ну и когда у нас свадьба?

Я посмотрел на отрывной календарь и произнес:

— Да хоть завтра.

Девушка засияла.

— Нет, — воскликнула оперная певица, — завтра нельзя, ретроградный Меркурий.

Папа полковник крякнул.

— Ну тогда в мае, — смутившись сказал я

— И в мае нельзя, — взвизгнула мама, — тоже ретроградный Меркурий, только июль можно.

Я приуныл.

— Точно в июле? — переспросил я, два месяца мне казались вечностью.

— В июле, — твердо кивнул полковник-генерал.

Мы с девушкой вздохнули, допили чай и я пошел в общагу. Шел мрачный и подавленный.

Но свадьба так и не состоялась. До июля я поругался с девушкой и влюбился в другую девушку. Ведь я был влюбчив.

— Иннокентий Петрович, — прогудел интерком на столе мэра города Сердцепольска.

— Да, Ирочка.

В этот момент Иннокентий Петрович представил свою сексапильную секретаршу. Ирочка была росту 190 сантиметров, блондиниста, а по формам напоминала Мэрилин Монро. Иннокентий Петрович нашел ее в ресторане «Светоч», где он справлял свое пятидесятилетие.

— К вам экологи, — сказала Ирочка.

— Зачем?

— Говорят, спасать дуб.

— Какой дуб?

— Пушкина.

— Какого Пушкина?

— Поэта.

Иннокентий Петрович вспомнил школьную программу. «У Лукоморья дуб зеленый», — крутилось у него в голове. Потом еще подумал немного и вспомнил дуб, который мешал стоянке возле мэрии и который он велел срубить.

— Позовите Нину Семеновна.

Нина Семеновна была директором библиотеки городка и по совместительству министром культуры. Через какое-то время в его кабинет вошли Ирочка, Нина Семеновна и какой-то взъерошенный человечек с кожаным портфелем и плакатом «Не дадим срубить дуб Пушкина».

Нина Семеновна и Ирочка встали за спиной мэра, а человечек с плакатом, захлебываясь, запричитал:

— Это дуб Пушкина, это дуб Пушкина.

Иннокентий Петрович посмотрел на Нину Семенову:

— Что, Пушкин был в нашем городе?

Нина Семеновна задумалась:

— Одну ночь в 1833 году.

— Как он за одну ночь мог посадить дуб?

— Он ночью просыпался, — воскликнул эколог.

Мэр и Ирочка посмотрели на Нину Семеновну:

— Ну этого нет в источниках.

— Ну мог же, — сказал эколог.

Нина Семеновна помолчала, а потом произнесла:

— Ну мог, конечно.

— Зачем молодому человеку, поэту, ночью сажать дуб, когда у нас столько девушек хороших?

— Потому что он ночью писал сказку.

— Какую сказку? — все спросили хором.

— Про Лукоморье и кота.

Мэр опять вспомнил школьный стих.

— А кот ему зачем? — спросила Ирочка.

— Да, зачем ему кот? — посуровел мэр.

— Кота не было, — сказала Нина Семеновна.

— Но дуб-то был.

— Дуб мог быть, — произнесла Нина Семеновна.

— Сволочь, — сказал мэр.

— Поэт! — воскликнул эколог.

Мэр задумался. Он не любил экологов и в принципе всегда на них плевал, но Пушкин был величина. За дуб Пушкина можно было лишиться кресла. Уж больно срачливы эти экологи.

— Хорошо, — сказал Иннокентий Петрович, — оставим дуб, обнесем оградой, повесим табличку, будем деньги брать. Уберем со стоянки шелупонь, а мне места хватит. И кота на дуб посадите с цепью.

— Экология вас не забудет, — заверещал эколог и выскочил из кабинета.

Чуть позже эколог сидел на набережной реки Сыть у бюста Александра Сергеевича Пушкина, пил кока-колу и думал: «Какой великий поэт, один стих, а уже триста седьмой дуб спасаем».

Это была очень красивая молодая женщина. В бордовой шляпке с вуалью, фиолетовом плащике и перчатках в сеточку. Чулки у нее тоже были в сеточку. Она была не то чтобы красива, но прекрасна.

— У вас есть закурить? — спросила она.

— Есть, — ответил я и дал ей сигарету.

— О, «Парламент», — произнесла женщина, жадно прикурив и жадно затянувшись.

Мы какое-то время помолчали.

— А вы не хотите купить мне мороженое? — спросила женщина.

Я подумал и купил ей мороженое. Мы сели на открытой веранде и стали есть мороженое. Напротив стояла стена красного кирпича пятиэтажного дома с пожарной лестницей, увитой плющом. Женщина лизала мороженое.

— А вы любите ходить по крышам? — неожиданно спросила женщина и посмотрела на лестницу.

Я тоже посмотрел на лестницу. Если честно, я даже в молодости не ходил по крышам.

— Я так люблю ходить по крышам, — продолжила женщина, — особенно петь.

Я с опаской покосился на женщину. У меня уже была когда-то девушка. Она начинала петь в девять утра, а заканчивала в одиннадцать вечера, то есть пела все разрешенное время. После нее я очень не люблю Вертинского.

— Петь это хорошо, — ответил я.

— А еще я люблю путешествовать, — сказала женщина, — особенно я соскучилась по Барселоне.

— Вы были в Барселоне? — спросил я.

— Еще нет, — ответила женщина.

Мой мозг уже давно подсказывал мне — беги, но я произнес:

— Да, хорошо бы поехать в Барселону.

— Можно еще на Бали, — добавила женщина.

Я жевал рожок мороженого, женщина уже доела рожок мороженого.

— Мне часто снятся цветные сны, — вдруг произнесла она, — вы не знаете, к чему они?

— Скоро все расцветет, — ответил я.

— Видимо, я очень горячая, — сказала женщина, — раз мне снятся цветные сны.

«Беги», — шептал мне мой пятидесятилетний мозг.

— Знаете что, — сказала женщина, — вот вам мой телефон, — звоните.

Я поперхнулся мороженым, но телефон записал. Женщина встала из-за стола, поправила юбку, промокнула алые крашеные губы салфеткой и пошла в сторону набережной реки Салгир.

Ко мне в южный город приехала тетя по делам. В будни она сделала дела и решила в субботу прогуляться по южному городу. Мне с ней идти не хотелось. Во-первых, было жарко, а в южном городе я перестал любить жару. Во-вторых, я не очень люблю ходить пешком. Я полежал, подумал и решил: тетя на пенсии, старенькая, долго она не выходит, я быстренько проведу ее по Арбату, она устанет, и я пойду дальше лежать на диване и смотреть хоккей.

Мы вышли на крыльцо. Тетя была настроена решительно: на ней были горные кроссовки, кепка с козырьком, спортивные брюки и заплечный рюкзачок. Оглядев свои шлепки, драные шорты, жеваную майку, я хмыкнул:

— Ну что, идем.

— Идем! — воскликнула тетя и радостно засеменила.

Арбат мы прошли минут за пятнадцать. Я специально шел быстро, чтобы старенькая тетя запыхалась, но она не запыхалась, а в конце Арбата южного города сказала:

— Куда дальше?

Я загрустил и стал думать, куда можно загнать ее дальше. Вспомнил длинную гранитную набережную реки Салгир. Если тетю провести по набережной, то она явно быстро устанет, и я пойду смотреть хоккей.

Мы спустились на набережную и пошли в сторону Гагаринского парка, а когда дошли до него, я с надеждой спросил у тети:

— Тетушка, ты не устала?

— Нет, — сказала тетя и резво нырнула в Гагаринский парк.

Я поплелся за тетей. Там она два часа кормила лебедей, черепашек и каталась на водном велосипеде. Когда тетя вылезла из велосипеда, я раздраженно спросил:

— Не устала?

— Нет, — радостно сказала тетя, — мы прошли всего десять тысяч шагов.

Меня уже шатало, я присел на лавку и прошептал:

— Может, домой, у меня там вино домашнее есть от Кости.

Но тетя замотала головой и воскликнула:

— Я слышала, сейчас в Ботаническом саду цветут ирисы!

Мне стало плохо, но мы пошли в Ботанический сад. Всю дорогу, пока тетя рассматривала ирисы, пионы и первые розы, я понимал, что последние силы оставляют меня, а старенькая тетя, казалось, эти силы только приобретает. Когда мы вышли из Ботанического сада, я с надеждой спросил:

— Домой?

— Нет, — сказала тетя, — всего пятнадцать тысяч шагов, а я слышала здесь есть Неаполь Скифский.

Рыдая, я повел тетю в Неаполь Скифский. Там старенькая тетя лазила по скалам и саркофагам, а я лежал в тени под единственным кустом. Когда тетя вылезла из последнего саркофага, я с ужасом спросил (я давно стер ноги, у меня болели все мышцы и мне хотелось пить):

— Домой?

Тетя подумала и произнесла:

— Я слышала, у вас есть Верхнее Плато, откуда открывается прелестный вид на Четырдаг.

— А-а-а-а-а-а!!! — заорал я.

И старенькая тетя, взгрустнувши, вызвала мне такси и отвезла домой, а сама отправилась на Верхнее Плато, повторяя:

— Всего двадцать тысяч шагов!

Если честно, уже с утра мэр города Сердцепольска Иннокентий Петрович Севрюков был не в духе. К нему пришло странное распоряжение из Москвы, в котором он ничего не понял. Он сначала перечитал его три раза, потом выпил кофе, потом походил по кабинету, потом выпил коньяка, но ничего из обычных средств не помогло. Он никак не мог понять, что от него хотят в Москве.

— Ирочка, зайдите ко мне, — пробасил мэр в интерком.

Буквально через минуту в бордовый овальный кабинет вбежала сексапильная блондинка Ирочка ростом 190 см с пятым размером груди.

— Да, Иннокентий Петрович, вызывали.

— Вызывал, на-ка прочти.

Ирочка углубилась в бумагу, которые дал мэр, прочла ее и спросила:

— И?

— Ты что-нибудь понимаешь?

— Понимаю.

— Что такое социальная сеть?

— Ну приложение такое в телефоне.

— А что такое аккаунт?

— Это ваша страничка.

— А что такое страничка?

Ирочка задумалась, поправила челку и произнесла:

— Ну досье на вас с фотографиями.

— Зачем им мое досье с фотографиями?

— Не знаю, спросите в Москве.

— Совсем сдурели.

Ирочка задумчиво молчала.

— А это сложно сделать? ты можешь?

— Да, несложно, смогу. А вам какую социальную сеть?

— Их что много?

— Ну да: «Инстаграм», «Фейсбук», «Твиттер», «Вконтакте».

— А у Волобуева какая?

Волобуев был мэром соседнего города Плесецка. Иннокентий Петрович не любил Волобуева. В Плесецке был театр, а в Сердцепольске только библиотека.

— ВКонтакте.

— Ну сделай мне, как у Волобуева.

Через месяц Иннокентий Петрович сидел в своем кабинете и курил. Он любил курить в кабинете, но тут ему позвонили:

— Алло, — сказал Севрюков.

— Москва на проводе, — гаркнули в ухо.

Севрюков напрягся. Ему никогда не звонили из Москвы.

— Ну что, страничку сделал? — спросил голос.

Иннокентий Петрович не понял, о чем речь, но, как всегда, бодро ответил:

— Сделал.

— А почему друзей так мало? — гаркнул голос и бросил трубку.

Иннокентий Петрович задрожал. У него и правда с детства было мало друзей. Если честно, его никто не любил. Даже жена, даже дети, только мама его любила, но она давно умерла. Какое-то время Севрюков дрожал, но потом справился с волнением, понял, о чем был разговор и вызвал Ирочку.

— Ирюсь, — сказал Севрюков, — а ты страничку в социальной сети сделала?

— Сделала, — гордо сказала Ирочка и достала айфон.

— Вот ваша собака, вот ваши дети, вот вы бассейн открываете.

— Ты, Ирка, не юли, говори всю правду.

Ирочка поежилась:

— Все-то вы знаете.

— Что я знаю?

— Друзей у вас нет.

Севрюков опять вспотел и задрожал:

— А что делать?

— Ну учителей можно, врачей, библиотекарей.

— А-а-а-а, — заулыбался Севрюков, — готовь приказ.

— А лучше напишите, что если они не подпишутся, то вы им ЖКХ поднимите.

— Кому им?

— Ну сердцепольчанам.

— Точно, точно, Ирка, не зря я тебя из стриптиз-бара «Огонек» вытащил.

Еще через неделю на страницу мэра города Сердцепольска было любо-дорого смотреть. сто пятьдесят тысяч друзей, триста тысяч подписчиков. Миллион лайков под собаками, кошками и попугаями. А ещё через неделю на страничку Иннокентия Петровича Севрюкова подписался сам Верховный главнокомандующий.

— С тобой нельзя говорить на серьезные темы.

Иванов оторвался от дороги и посмотрел на Петрова. Петров давно уже за Ивановым замечал странные вещи. Иногда ему казалось, что Иванов намного старше и мудрее Петрова, но они были одного возраста, и Петров терялся, что же ответить Иванову. Вот и сейчас он, как ни старался, все не мог подобрать правильных слов и только и выдавил из себя:

— Почему?

— Потому что ты серьезные вещи воспринимаешь серьезно, — сказал Иванов и опять уставился на дорогу.

В принципе это было правильно — глядеть на дорогу. Как-то раз они ехали ночью в Николаевку (зачем они ехали, Петров уже не помнил, это была ночь, видимо, купаться в море), и Иванов отвлекся от дороги, когда они спорили о чем-то важном или, может быть, наоборот (они часто спорили просто так), не имеющем значения, и машину вынесло на встречку, они чуть не въехали в груженую фуру. Тогда Иванов сумел вырулить, а потом они стояли на обочине и молча и потерянно курили минут двадцать.

— А как я их должен воспринимать? — удивился Петров и развернулся всем телом от окна и уставился на Иванова.

— Несерьезно, — сказал Иванов.

Они ехали уже час на «ситроене» вдоль виноградных полей. Иногда Иванов останавливал машину и выходил наружу. Он брал в руки виноградные кисти и внимательно рассматривал их. Потом говорил: «Не тот», — и они с Петровым обратно садились в машину и продолжали движение.

Петров давно хотел сделать свое домашнее вино. Утром он собрал «Лидию», висящую над крыльцом, докупил шесть килограммов «Молдовы», но потом позвонил Иванов и сказал, что он знает поле заброшенного никому ненужного винограда, и, хотя Петров не верил, что в Крыму в сентябре может быть заброшенный никому не нужный виноград, но он почему-то сел в «ситроен» Иванова и они поехали в сторону Бахчисарая.

Иванов опять отвлекся от дороги и посмотрел на Петрова.

Петров притих. Эта бескрайняя крымская степь, сливающая в своей жирной зелени с далекой синей проступью неба, казалась Петрову чем-то более важным, чем этот непонятный и, как ему все более казалось, ненужный разговор. Еще вчера Петров не понимал, как можно просто взять и куда-то поехать по первому звонку, а сейчас он ехал с Ивановым, даже не зная куда, хотя ему завтра с утра нужно было на работу.

В конце концов они свернули на проселочную дорогу и поехали между рядами виноградных квадратов. Петров жил в Крыму уже второй год и в принципе знал — чем меньше виноград, тем он лучше для вина. И вот сейчас они ехали и искали именно мелкий черный виноград, не более ногтя мизинца и, когда Иванов его заметил, то остановил машину и вышел наружу, открыл багажник и достал остро оточенный нож и огромный холщовый мешок из-под картошки.

— Пойдем, — сказал Иванов и двинулся к виноградному ряду, присел у ближайшего куста и стал резать кисти и складывать обрезанные грозди в мешок.

— Ты уверен, что это ничей виноград? — спросил Петров.

— Восприятие жизни — это не череда правильных ответов, — сказал Иванов, продолжая срезать виноград.

Петров помялся у межи, но все-таки приблизился к Иванову. В отличие от Петрова на Иванове были спортивные кроссовки, солдатские штаны и рубашка с длинным рукавом. Так как Петров не понимал, куда он едет, то надел сланцы, и теперь куски твердой южной земли забивались ему в обувь, и Петрову было неудобно не только собирать ничейный виноград, но даже стоять. Он отошел к машине, вытряхнул комья земли и опять подошел к Иванову.

Виноград брызгал на солнце алым красным соком, и Петрову казалось, что он это уже где-то видел или что это уже с ним происходило когда-то, хотя он в детстве собирал только картошку, а не виноград. Квадратные грубые пальцы Иванова быстро обрабатывали куст за кустом. Петрову было неудобно тащить за Ивановым мешок, но он вдруг представил, как раньше до него в прошлых жизнях собирали виноград, и Петрову стало легко. Ему почему-то казалось, что в прошлых жизнях он жил у моря, имел поле пшеницы, давил вино и собирал оливки. По вечерам он изучал труды Гесиода, а его жена ткала ткань и качала люльку с младенцем. Иногда она отрывалась от младенца и тихо и тепло смотрела на него, и от этого взгляда тогдашнему Петрову, какому-нибудь Петрополусу, было легко и весело, нежность и сила проникали в его твердое мужское сердце.

— А виноград собирать — это серьезное дело?

— Гляди, — ответил Иванов и взглянул на пыльное облачко, которое возникло где-то на линии горизонта.

Облачко приближалось к ним, а когда поравнялось, то они увидели старый ржавый советский «Жигуль», из которого на них укоризненно смотрел прожженный солнцем человек. На какое-то время «шестерка» затормозила, потом человек охнул и поехал куда-то к видневшимся вдали беленым постройкам.

— Пойдем, — сказал Иванов и, подхватив у Петрова мешок, двинулся к машине.

Петрову было интересно, что сейчас происходит, но он почувствовал: что-то пошло не так, тем более что Иванов все делал споро и быстро, словно его несерьезное дело стало вдруг серьезным. Они бросили мешок винограда в багажник, потом завели мотор и двинулись к шоссе, но Иванов, подстегиваемый беспокойством, поехал не по обычному пути, а свернул в еле заметное ответвление, словно чего-то боялся, тем более что от беленых хат выдвинулись уже три пылевых облачка и стали продвигаться в сторону «ситроена».

— Понимаешь, — сказал Иванов, — любое событие должно восприниматься отстраненно.

— Почему?

Петров с опаской поглядывал на приближающиеся пылевые облачка, тем более что «ситроен» Иванова уперся в огромную грязевую лужу, которую было никак не объехать.

— Потому что справиться с событием можно, только осознав его отстраненную несерьезную неизбежность.

Слово «неизбежность» не очень понравилось Петрову. Иванов затормозил у лужи. Вышел из машины и постоял какое-то время, как будто изучал поле предстоящей битвы, потом сказал вслух: «Ха», — сел за руль и, от души выжав газ, въехал в лужу. «Ситроен» повело вправо, потом влево, сзади уже слышались какие-то крики, но, отстраненно проревев, машина выбралась из грязной жижи и буквально через пару поворотов выскочила на асфальт, а крики остались где-то возле лужи, словно те три пылевых облачка превратились в живую плоть, которая так и не смогла преодолеть препятствие.

— Будущее так скорбно, что смешно воспринимать его всерьез, — Иванов опять отвлекся от руля и посмотрел на Петрова. — Мы живем в эпоху всеобщей всехорошести творца. Толстой не въезжает на тройке в церковь. Кьеркегор не преследуется всей Данией. Все что нам остается — это только несерьезность.

Петров заметил, что у него из кармана торчит кисть ничейного винограда. Он достал виноградину, отполировал ее до блеска и отправил в рот, слово собирался давить вино уже сейчас, не дожидаясь приезда домой, словно ему хотелось в процесс виноделия внести хоть каплю серьезности.

Эта серьезность казалось Петрову не просто важной, но и нужной, отличительной чертой жизни. Ему вообще в последнее время стало казаться, что мир все более желает сделать его краткий миг пребывания каким-то неважным и ненужным, сведя все к неосознанному удовольствию, и вот сейчас, крутя в руках кисть ничейного винограда, он вдруг понял, что так жить не может и не хочет и весь этот разговор о несерьезности стал ему докучать.

Впереди по ходу движения стоял пост ДПС. Из будки вышел гаишник и поднял жезл. Какое-то время Иванов раздумывал, надо ли ему останавливаться, но потом он посмотрел на Петрова и понял, что если сейчас не остановить машину, то Петров испугается, и поэтому Иванов затормозил. Гаишник подошел медленно. Было жарко несмотря на сентябрь. Солнце щедро давило на фуражку гаишника, и Петрову было понятно, что рано или поздно все это должно было произойти, но он не знал, что же должно произойти.

Иванов вышел наружу и по просьбе гаишника открыл багажник. Какое-то время они вдвоем смотрели в дно багажника, а потом гаишник присвистнул и что-то сказал Иванову, тогда Иванов отошел от гаишника и наклонился к форточке Петрова:

— У тебя пятьсот рублей есть? — спросил Иванов у Петрова.

Петров нехотя полез во внутренний карман и достал последнюю пятисотрублевку, больше у него ничего не было. Иванов выхватил купюру из рук Петрова, и они пошли с гаишником куда-то вглубь ДПС. Потом пошло время и за его течением ничего не изменилось. У Петрова были свои отношения со временем. Если бы время было его другом, он бы все успевал, но и недругом Петрова время не было, потому что Петров никуда не спешил. Ему все чаще с возрастом казалось, что он чье-то продолжение и возник неслучайно, но тут пришел Иванов и сел за руль.

— Даже случайность несерьезна, — продолжил Иванов и завел мотор.

Теперь они ехали молча. Вино лучше всего бродит молча. Тишина — это обыденный спутник вина, и ничто не может изменить в человеке восприятие мира, если он, как Иванов, родился на юге и свое бытование видит в спокойствии и несерьезности.

— Быть, быть, главное быть, — вдруг воскликнул Петров и подпрыгнул на сиденье.

Иванов заулыбался и включил авторадио. «Бу-тададада, ра-тададада, ти-тададада, но-тададада», — пело радио, и Петрову стало хорошо от того, что этот странный вечер подходил к концу, что завтра на работу и, что солнце алыми лучами облизывает горизонт, к которому уходило шоссе, и по которому стремил их белый «ситроен».

Когда я решил привиться, то все сообщали от страшного до очень страшного, и только жена сказала, что название вакцины «Спутник» совпадает с названием повести, которую я написал в 2013 году, поэтому все будет хорошо.

Я немного подумал и пошел в передвижной медпункт. У входа в автобус стояла толпа стариков и старух, которые обсуждали, чем им прививаться «Эпиваком» или «Спутником». «Эпивака» было мало, поэтому все бывшие советские люди стояли за ним в очередь, а на «Спутник» никого не было. Так как я не люблю толпу, то решил привиться «Спутником». Я заполнил листы, указав все свои хронические болячки и контакты за месяц до этого, положив возле себя свой новенький мобильный телефон, который раскалился от советов друзей. Рядом сидящий работяга спросил меня:

— А паспорт нужен?

— Еще и СНИЛС, — ответил я.

— Тут для паспорта графы нет, — удивился работяга.

Я ничего не ответил и вошел в передвижной медпункт.

— Температура есть? — спросили меня.

— Нет, — ответил я.

— А лекарства пьете?

— Пью, — честно ответил я.

— Это хорошо, — произнесла медсестра и проводила меня за шторку.

Там я снял рубашку и поставил плечо.

— Пшик, — сказала медсестра и воткнула в плечо шприц.

Я ничего не почувствовал и стал одеваться.

— Три дня не мыться и не пить алкоголь, 14-го повторно.

— Совсем не мыться? — спросил я, на улице было тридцать пять градусов жары.

— Совсем.

Я вышел на улицу, сел на лавку и закурил. Я долго прислушивался к организму, ожидая предательское действие вакцины, но ничего не происходило. Когда я докурил сигарету, из автобуса вышел работяга, так же, как и я, держа ватку у плеча. Во второй руке он сжимал мой мобильный телефон.

— Твой? — спросил работяга.

— Мой, — ответил я.

— На столе забыл.

— Спасибо.

— Надо обмыть.

— Что? — спросил я.

— Телефон, — и посмотрел на найденный телефон.

— Так три дня нельзя.

— Нехорошо, — обиделся работяга.

— Ладно, — сказал я и пошел в ближайший гастроном за коньяком, где купил бутылку и отдал работяге.

Он улыбнулся и спросил:

— Когда повторная?

— 14-го, — ответил я.

— Приду, — улыбнулся работяга и пошел по улице Карла Маркса по направлению к памятнику освободителям.

Мой телефон разрывался от вопросов друзей, они все хотели знать, жив ли я, и только жена ничего не писала.

— Алло, здравствуйте, вы папа Петеньки?

— Добрый день, да, я.

— Ваш Петенька не сделал домашнее задание.

— Какое?

— Послушать «Карнавал животных» Сен-Санса и нарисовать понравившееся ему животное.

— Кого-кого?

— Сен-Санса.

— А кто это?

— Композитор. Классический.

— Вообще-то Петеньке четыре года. Вы уверены, что ему нужен Сен-Санс?

— Вы хотите из нашего элитного садика попасть в нашу элитную гимназию?

Замешательство. Грустный вздох:

— Хотим.

— Ну вот.

— Что ну вот?

— Надо послушать и нарисовать.

Долгий вздох.

— И когда?

— Вчера.

— Понятно.

Пошел в детскую к сыну. Петя смотрит «Машу и медведя». Забрал планшет, сын плачет. Долго искал этого самого Сен-Санса. Поставил. Играет, играет. Слон, лебедь, петухи и куры, кукушка, как их отличить. Музыка одинаковая.

Уснул. Просыпаюсь. Петя смотрит «Машу и медведя». Сенс-Санс закончился. Час спал. Говорю Пете:

— Ну что, послушал?

— Посмотри, какая Маша веселая.

Маша и правда веселая, но рисовать надо, в элитную школу хочется.

— Что, — спрашиваю, — рисовать будем, слона, лебедь, кукушку?

— Кукушку, — говорит Петя.

— Может, слона? — хрен знает, как эта кукушка выглядит.

— Кукушку!

Полезли в «Ютуб» смотреть кукушку. Какое-то сморщенное существо.

— Может, — говорю, — медведя нарисуем?

— Нет, кукушку.

Взял детскую свистульку, обвел карандашом.

— Кукушка? — спрашиваю.

Петя молчит, взял мелок и покрасил красным. Оба вздохнули.

Утром звонок:

— Алло, вы папа Петеньки?

— Я, — отвечаю.

— Петя у вас хороший, но…

— Что но?

— Нарисовал петуха, а подписано кукушка.

— А разве у Сен-Санса нет петуха?

— Есть, есть, — вздыхает, — но все-таки.

Теперь молчу я. Потом говорю:

— Мы вот тут с вами зверей рисуем, а слух-то у Петеньки есть?

— Слух есть, но вот кукушка у вас, как петух.

Положил трубку. Пошел в детскую. Петя смотрит «Машу и медведя».

— Алло, — сказали мне в трубку, — вы Вячеслав Анатольевич?

Вообще-то я сидел на совещании в «Зуме», и говорить в телефон мне не полагалось, но что-то меня остановило, я не бросил трубку.

— Да, это я, — ответил я.

— Как ваш кот? — строго спросили меня.

Я испугался: вчера кот приболел, он извергал пищу в течение двух дней.

— А кто это? — испуганно спросил я.

— Ветеринар кота, — еще раз строго сказали мне.

Я вспомнил вчерашнего ветеринара, к которому я привез больного кота. Точнее, ветеринаршу. На вид ей было лет девятнадцать, роста сантиметров сто пятьдесят, суровая, как комиссарши гражданской войны. Ей не хватало только кожанки и нагана. Из-за жары на ней был полупрозрачный халатик. Сначала я сомневался в ее способностях, но потом она в одиночку сумела взять кровь у моего кота. В Москве его держали шесть санитаров.

— Вы его кормили? — еще более строго спросила меня ветеринарша.

— Кормил, — испуганно ответил я.

— Малой дозой?

— Малой, — кивнул я.

— Он блевал?

На совещании говорили о корпоративной этике.

— Не блевал, — шепотом сказал я.

— Точно не блевал? — еще более строго спросила ветеринарша.

— Не блевал, — еще более шепотом сказал я.

На совещании говорили о корпоративной культуре.

— А таблетку вы ему дали?

— Какую таблетку?

— От глистов! — громко воскликнула суровая ветеринарша.

С экрана «Зума» на меня стали нехорошо посматривать. Мне показалось, что все слышат мой разговор.

— Дал, — прошептал я.

В трубку помолчали.

— А он писал?

— Что-что?

— Ну в туалет ходил?

— Ходил.

— По большому или по малому?

— И так и так.

«Зум» затих.

— Надо бы сделать ЖКТ, проверить желудок!

То есть кота надо будет везти на такси второй раз.

— Может, все обойдется, — испуганно сказал я.

— Точно не блевал?

— Нет.

— Ладно, — сурово произнесла ветеринарша, — завтра еще позвоню, если будет блевать сделаем ЖКТ.

Завтра у меня совещание у высшего руководства. Я заерзал.

— Может, я сам позвоню?

В трубку опять помолчали.

— Хорошо, если не позвоните до 16:00, то я сама позвоню.

Ветеринарша положила трубку. Я вздохнул и взглянул на экран «Зума». Мне показалось, что все всё про меня и кота теперь знают, но не говорят. «Хорошие люди, — подумал я, — и ветеринарша хорошая, как ее звали Света, Оля?»

— Молодой человек, купите цветы, — голос тихий и ласковый.

В подземном переходе выключили свет. Обычно в нем стоят цветочницы. Остановился, размышляю. Ничего не видно.

— Как я куплю у вас цветы, если ничего не видно?

— А вы пощупайте.

Чувствую, как мне в руку что-то всовывают, что-то ощупываю, шип впивается в палец.

— Ай, — кричу я, — шип!

— Конечно, шип, это же роза.

Из пальца начинает сочиться кровь, прикусываю палец.

— У меня кровь идет.

— А возьмите платок.

Чувствую, как мне дают в руку платок. Беру осторожно, может, там еще один шип. Перевязываю палец.

— Мой первый муж всегда любил меня в темноте, — продолжает голос. — Сапоги снимет, поест борща, выключит свет, а я ему: «Неужели я так некрасива, что ты всегда свет выключаешь». Он молчит и пыхтит на мне, я вот сейчас даже его лица не помню, смазано все, пыхтит и пыхтит.

— А второй? — спрашиваю я.

— А второго не было.

— Почему тогда вы первого мужа называет первым?

— Хотите лилию.

Ощупываю палец под платком, кровь вроде перестал течь.

— Лилии у вас тоже с шипами?

— Лилии самые лучшие, у них запах, как у младенца.

Включают свет. Стоит женщина лет шестидесяти. Отдаю ей платок. Платок испачкан.

— Вот, платок испачкали.

— Так шип, — говорю.

— Да, шип.

В гостинице, в которой я живу на побережье, есть шахматы. Они большие, по полметра, уличные. Так как шахматы в тени, то я люблю возле них курить на лавочке. Сижу курю. Подходит мальчик лет десяти в очках. Покрутился, повертелся и говорит:

— Дядя, а давайте в шахматы играть.

Посмотрел на него. В принципе, я играю неплохо, Лера Манович, конечно, лучше, она кандидат в мастера, но и я умею. Я Геллера, тренера Карпова в детстве обыгрывал. Ну я не об этом. Мальчик поныл, поныл, пришлось взрослому дяде (мне) взяться за игру. Думаю, быстро ему наваляю и пойду за пивом.

Мальчик пошел d2–d4. Я задумался. Мы в детстве с дедушкой ходили e2–e4. Ну ладно, тоже пошел. Мальчик мне пешку пожертвовал (гамбит называется). Тут я стал что-то подозревать, глядя на этого мальчика. А он мне еще и коня пожертвовал. И фигуры такие тяжелые, полуметровые, я их сам еле таскаю, а этот шибздик хоть бы хны. Ну еще поиграли, чувствую мальчик меня сейчас под орех разделает.

— Ладно, — говорю мальчику, — тут меня жена зовет, мне надо за картошкой сходить (какая на хрен картошка в Коктебеле).

А он так нагло:

— Ну, значит, вы проиграли.

— Нет, — отвечаю, — мне за картошкой.

А сам вижу мне мат хода за четыре.

— Ну, значит, вы проиграли, — повторяет наглый очкастый мальчик.

— Нет-нет, картошка у меня.

И тут откуда-то сбоку:

— Иосиф, Иосиф!

Ну мальчик и убежал, и я быстренько потрусил от греха подальше.

В понедельник я почувствовал себя нехорошо и тут же убежал с работы домой, чтобы никого не заразить. Все-таки свирепствует ковид, хотя я и сделал прививку. Дома я выпил бутылку водки с перцем и лег спать, но через два часа ковид не прошел (я почему-то был уверен, что у меня ковид). Тогда я измерил температуру: 38,5. «Ого», — сказал я и выпил еще полбутылки водки с перцем, парацетомол и аспирин. Утром я опять измерил температуру. 38. Я написал жене:

«У меня температура».

«Ты же сделал прививку».

«Говорят, и после прививки бывает».

«Бывает, но слабый».

«Ты помнишь, что надо сделать?» — спросил я жену.

«Чего, чего?» — ответила жена.

«У меня еще три неизданных романа, я положил их в облако. Логин Slava, пароль Slava, их надо издать».

«Издам», — спокойно ответила жена.

«Только роман «Парабелум» не отредактирован».

«Отредактирую».

«Вклады помнишь в каких банках?»

«Помню».

«Еще на даче под дубом зарыта коробка с монетами инвестиционными».

«Может, ты тест сделаешь?» — разумно спросила жена.

«Еще, — сказал я жене, — у меня есть девочка двадцати лет в Анапе».

«Я всегда подозревала», — спокойно ответила жена.

«И участок в горах в Крыму».

«Неплохо».

«Кота отдай маме».

«Не отдам».

«И надо бы успеть на тебя переписать московскую квартиру».

«Что ковид животворящий делает», — ответила жена.

Потом я всхлипнул, а жена вызвала на дом медсестру, которая ткнула мне палкой в нос и залезла в горло.

Два дня я страдал, хотя температура нормализировалась, но само ожидание результата анализа — вещь чудовищная. Я ежесекундно смотрел в почтовый ящик. В конце концов я выпил три бутылки пива «Белая скала» и позвонил в клинику.

— Отрицательный, — сказали мне.

Вот сижу и думаю, что, видимо, много я наговорил лишнего.

В молодости я писал стихи, и все мои сокурсники математического факультета этого очень боялись, потому что я любил их читать. Зная это, они заблаговременно меня на застольях предупреждали, чтобы я не читал стихи.

Однажды был день рождения моего друга — грузина Папуны Нижарадзе. Нежарадзе — это древний княжеский род. Папуна очень любил рассказывать о деяниях своих предков, что на фоне советской власти выглядело вызывающе.

Ну так вот был его день рождения, в нашу комнату в общаге набилось человек двадцать, пили мы тогда немного, еды было мало, но веселились от души. Песни под гитару, Папуна пел а капелла, танцевали с девчонками, и тут вдруг кто-то начал читать Есенина «Хулигана», а когда закончил, то Папуна загадочно посмотрел на меня и произнес:

— А вот Славик у нас тоже поэт.

Я зарделся, мои друзья заелозили, кто-то закашлял, но Нежарадзе под воздействием выпитого вдруг добродушно произнес:

— Может, прочтешь чего?

— Нет, нет, — заявил я.

Друзья облегченно вздохнули. Но Папуна был настойчив и снова сказал:

— Ну прочти.

Я встал, поправил рубашку и галстук (на мне был галстук), полез в шкаф и достал толстую тетрадь своих стихов. Все замерли, было слышно, как в тишине о стекло бьется жирный мух. Я открыл тетрадку, откашлялся, полистал и начал:

Ну и так далее. Когда я закончил, все молчали. Тишину прервал Папуна:

— Да, хорошо.

Это хорошо всем понравилось, все стали опять наливать в стаканы, девчонки пытались снова включить музыку, но я, видимо, под воздействием выпитого расхрабрился и произнес:

— Постойте, вот у меня еще.

И, не дав никому опомниться, нараспев затараторил:

Читал я длинно. Кто-то вышел, потом еще кто-то. Я заканчивал один стих и начинал следующий. Комната пустела, и только Папуна Нижарадзе благостно сидел за столом и кивал. Его кивки я принимал за одобрение и продолжал читать, как бы поздравляя именинника. В конце концов остались только я и Папуна — мой сосед по комнате. И вот, когда читал:

Папуна захрапел. Я замер. Оказывается, Папуна спал, а кивал во сне. Я еще немного почитал спящему Папуне, а потом аккуратно положил Папуну на кровать, спрятал тетрадь со стихами в шкаф и стал прибираться в комнате после гостей.

Утром Папуна сказал мне, что у меня очень хорошие стихи, и мне нельзя зарывать свой талант в землю.

Покупаю трусы на рынке. Покупать трусы мне всегда стыдно. Я покупаю всегда у одной и той же торговки одну и ту же марку, белорусские, семейные. Начинал с пятьдесят четвертого. Потом пятьдесят шестой. Потом пятьдесят восьмой. Сегодня пришел и осмотрел себя, вздохнул:

— Мне, наверное, шестидесятый.

Шестидесятый — это такой водораздел, за ними бездна, жуть и ад. Шестидесятый всегда дается с большим трудом.

— Нет, вам все-таки шестьдесят второй, — произнесла торговка, оглядев меня.

Я вздрогнул. Но рядом проходящая женщина неопределенного возраста вдруг остановилась и сказала:

— Нет, ему шестьдесят четвертый.

Я мямлил, что шестидесятый, торговка и незнакомая женщина спорили, шестьдесят второй или шестьдесят четвертый. Собралась толпа. На юге толпа собирается быстро. Никто не понимал, о чем речь, но спор был жарким — шестидесятый, шестьдесят второй или шестьдесят четвертый. Чтобы не возникло драки, я купил две пары шестидесятого, две пары шестьдесят второго и две пары шестьдесят четвертого.

Дома долго стыдился мерить. Итог: шестьдесят второй — нормально, шестьдесят четвертый — прекрасно, шестидесятый завтра поменяю на шестьдесят четвертый.

Красный телефон на столе мэра города Сердцепольска Иннокентия Петровича Севрюкова настойчиво зазвонил. Иннокентий Петрович напрягся. Красный телефон звонил очень редко — это была правительственная линия из Москвы. Иннокентий Петрович вспотел, сглотнул и осторожно поднял трубку.

— Привет, Кеша, — гавкнула трубка. — Что же у тебя в городе никаких перформансов нет?

— Чего? — переспросил мэр.

— Вот у Волобуева в Плесецке есть, он недавно сделал миниатюрную алмазную ракету, покрестил ее и запустил в небо под грохот петард и бенгальских огней.

Иннокентий Петрович не любил мэра соседнего городка Волобуева, поэтому еще больше напрягся, но трубку положили. Иннокентий Петрович задумался, но потом преодолел себя и гаркнул в интерком секретарше Ирочке:

— Ирюсь, зайди ко мне.

Сексапильная стодевяностосантиметровая Ирочка вбежала в кабинет мэра уже через минуту.

— Иннокентий Петрович, вызывали?

Было видно, что Ирочка красила ресницы, потому что одна была длинная вытянутая, а вторая маленькая не вытянутая, в одной руке она сжимала кисточку с тушью.

— Вот ты скажи, Ирка, — произнес мэр, — почему у нас в городе нет перформансов?

— Так перформансистов нет, — бойко ответила Ирочка.

— А кто это?

— Ну вот, например, один перформансист себе мошонку к Красной площади прибил, а второй ухо отрезал.

— Что прибил?

— Мошонку.

Иннокентий Петрович вспотел.

— А есть какие-нибудь простые свои перформансисты, вот у нас художник есть, он же не каляку-маляку рисует, а на портрете меня изобразил, или вот у нас поэт есть, он же не оргии описывает, а написал поэму про наш свекольный завод и про директора Яковлева, моего свояка.

Ирочка задумалась.

— Может, Нина Семеновна будет у нас перформансистом?

Нина Семеновна была директором городской библиотеки и по совместительству министром культуры Сердцепольска.

— И что она сделает? — спросил мэр.

— Ну пусть она обнаженная пройдет по центральной площади.

Иннокентий Петрович представил обнаженную шестидесятипятилетнюю Нину Семеновну.

— Нет, пусть она в костюме пройдет.

— И плакат несет с картинами, — добавила Ирочка.

— Плакат — это хорошо. На плакате надо написать: «Одобряем политику Иннокентия Петровича Севрюкова», — мэр хрюкнул.

— И еще пусть солдаты за ней идут с бенгальскими огнями в противогазах.

— А противогазы зачем? — спросил мэр.

— Так перформанс.

— А-а-а-а, хорошо в противогазах.

— И пусть у них буду воздушные шарики.

— Зачем шарики? Пусть летит наш спасательный вертолет МЧС.

Теперь задумалась Ирочка. Ей казалось, что вертолет — это перебор, но глаза Иннокентия Петровича яростно блестели.

— Пусть художник нарисует плакат, а поэт напишет на нем спич, — добавил мэр и еще больше воодушевился.

Через неделю городская газета «Сердце Сердцепольска» вышла с репортажем на главной полосе: «12 сентября на главной площади «Советская» нашего города прошел правительственный перформанс в присутствии высокопоставленных лиц: мэра города Иннокентия Петровича Севрюкова, администрации и депутатов городской думы, общественных деятелей и жителей нашего города. Министр культуры Нина Семеновна Гныщ поздравила жителей города с очередным плановым перформансом и пожелала счастья, многих лет и свершения трудовой вахты. По окончании перформанса прошел военный парад в присутствии вертолетов МЧС и выступление деятелей культуры: художников, музыкантов и поэтов».

В молодости я писал стихи. Впрочем, я уже говорил об этом. Я честно носил свои стихи в «Новый мир», «Знамя», «Дружбу народов» и «Октябрь», но их нигде не брали. Тогда мне посоветовали отнести свои стихи в журнал N. Я как раз написал новую поэму «Тьма» и считал ее прорывом в области написания стихов. Мне, конечно, хотелось ее отнести в «Новый мир», и я долго сомневался, но все-таки решил попробовать журнал N. Журнал N. все хвалили. Во-первых, там главный редактор лично принимал поэтов, во-вторых, он их не гнал из кабинета, а любил посидеть с ними, попить чай и даже выпить коньяка. Выпить чай с главным редактором поэтического журнала — это было неплохо, и я пошел в журнал N.

Это было морозное утро, я шел по набережной Москвы-реки, долго искал стильный особняк, а когда вошел, то там оказалось именно так, как рассказывали. За огромным дубовым столом сидел редактор в оранжевой бабочке, вокруг его стола столпились молодые поэты, они пили чай и обсуждали поэзию. Какое-то время я стоял у порога и мялся, но меня заметили:

— Вы к кому? — спросил меня главный редактор.

Я не знал, как зовут главного редактора, и поэтому мрачно, застенчиво и тихо произнес:

— У меня стихи.

Все замерли. Ложки перестали звенеть в стаканах с чаем.

Главный редактор немного подумал и произнес:

— Ну-с давайте-с.

Я достал рукопись (а тогда бумажные рукописи носили в редакции, а не отправляли по электронной почте) и положил ее на стол перед главным редактором. Все замерли. Редактор углубился в чтение (да прямо при мне!) и вдруг громко крякнул:

— Ого!

Я взбодрился. На звук его «ого!» сбежались остальные поэты, которые в это время пили чай вокруг главного редактора, они тоже склонились над рукописью. Рукопись пошла по рукам.

Я уже ощущал, что меня безусловно напечатают.

— Ну и кто это первый сделал? — вдруг спросил редактор.

Все стали оглядываться. Кто-то неуверенно сказал:

— Нарбут?

— Нет, Нельдихин, — сказал кто-то другой.

Редактор хмуро мотнул головой. Я уже понимал, что меня напечатают.

— Так кто? — еще раз строго сказал редактор, тыкая в мою рукопись

Посыпались еще фамилии. Редактор все это время мотал головой. Разыгрался нехилый спор, все спорили и махали руками. Я кхыкнул и спросил:

— Так вы меня печатаете?

— Нет конечно, — ответил главный редактор.

Я был в недоумении, в недоумении и ушел. Позже знакомые мне все объяснили.

Я в своей рукописи стихи расположил не по левому краю, а по центру, использовав возможности «Ворда». И вот, оказывается, главные редактор и присутствующие там поэты просто вспоминали, кто из поэтов Серебряного века впервые расположил стихи по центру.

Снился сон. Будто я сижу на побережье Черного моря, и ко мне с небес в огне спускается ангел и говорит:

— Слава, я выполню одно любое твое желание, вот чего ты хочешь?

Я подумал и говорю:

— Хочу жить на берегу Черного моря, писать белиберду, печать это в женских журналах с аудиторией от сорока пяти до шестидесяти, и чтобы мне за это платили, как в банке.

— Ты точно этого хочешь? — переспросил ангел.

— Точно, — ответил я.

— А как же кот, а как же жена?

— А чего кот и жена?

— Их нет в твоем желании.

Теперь уже задумался я. Жену и кота мне было жаль, все-таки я живу с ними уже одиннадцать лет, жена мне варит борщ, а кот лижет по утрам лоб, когда просит «Шебу».

— Хорошо, — говорю ангелу, — хочу писать белиберду, чтобы жена ее редактировала, а кот лизал мне лоб просто так, а не за «Шебу».

Теперь уже задумался ангел:

— Но это уже три желания: для тебя, для кота и для жены.

Я опять задумался.

И тут где-то вдалеке, подсознательно, во сне возникла странная песня. Мне стало казаться что сон превращается в реальность. Ангел, похоже, тоже слышал эту песню, он отвлекся от меня, огонь вокруг него из красного превратился в голубой, потом сменились краски, вместо розового небо стало зеленым, и мне вдруг стало понятным, что это сон. И я проснулся с чувством странной горечи.

Купили мы дачу у Истры, и тут Боря звонит, продавец, говорит:

— Мама хочет приехать, проститься.

Ну я что, мама и мама. Я ждал их полдня, а потом на «хендае» они прибыли: Боря лет сорока и Таисия Григорьевна, его мама.

И вот вошла она в дачу и бродит, как Раневская: шкафчик, мой шкафчик, ковер, мой ковер. Взяла медведя плюшевого и говорит:

— Этого медведя мы Бореньке подарили в пять лет. Это нэцке мой муж привез из Китая в 1990 году. Этот плед самый теплый, он ноги мне согревал.

И вот хожу я за ней по даче, еле придерживаю, а потом и говорю:

— Таисия Григорьевна, водки будете?

Боря головой мотает.

— Буду, буду! — кричит Таисия Григорьевна, а сама от книг не отходит.

А там и Фицджеральд, и Хемингуэй, и Борхес, и Вальтер Скотт, и Дюма, и Буссенар.

После второй мы до сада добрались.

— Вы, Вячеслав, — кричит Таисия Григорьевна, — должны беречь этот дуб! Вы Вячеслав, — кричит Таисия Григорьевна, — должны взрастить эту жимолость.

А Боря прям краснеет, прям краснеет, и я все подливаю и подливаю, но водка, видимо, лишь пробуждает в ней тонкие чувства. Так мы бутылку водки и выпили (мою). Под конец Таисия Григорьевна и говорит:

— Боря, сколько ты взял с этого прощелыги за дачу?

Боря красный:

— Два миллиона, — мямлит.

— И зачем?! — кричит Таисия Григорьевна.

— Ипотека, мама, ипотека, внуки! — орет Боря.

— В жопу ипотеку, тут нэцке твоего отца, — а сама спрашивает: — А еще водка есть?

Тут Боря ее сгреб и увез в Братеево с Истры, где ипотека, внуки и московская жуть. А я стою и не знаю, что и думать. Видятся мне красные семьи, въехавшие в барские квартиры в двадцатых, и рыдаю, и скорблю.

Как пишет настоящий русский писатель. В пять утра кукарекает петух. Настоящий русский писатель тяжело встает, обливается на морозе ведром холодной воды, подравнивает окладистую бороду топором, чистит зубы веником, идет на кухню, стучит кулаком по столу и зычно кричит:

— Жена, неси полбы!

Прибегает жена в трех юбках, кацавейке и платке, принося чан полбы. Настоящий русский писатель ест ее деревянной ложкой, запивая стаканом холодной водки с черным хлебом и салом. Вытерев ладонью рот, настоящий русский писатель идет в кабинет и начинает писать толстый русский роман про любовь и страдания русского народа. Пока он пишет, с его лба течет пот. Ему тяжело писать и, честно говоря, не хочется ему хочется мулаток и моря, но он настоящий русский писатель. Он страдает и пишет не менее тридцати страниц в день, запивая текст водкой и салом. То и дело выбегает жена и мешает ему писать текст.

— Соседская коза залезла в огород!

Настоящий русский писатель ловит соседскую козу, делает из нее котлеты и снова пишет.

— Горит крыша! — снова вбегает жена.

Настоящий русский писатель сам без пожарных тушит крышу и снова пишет роман.

Вбегают дети:

— Папа, мы описались.

Детей вместе с трусами вместо стиральной машины моют в Игарке.

К концу дня, уже в полумраке, под свечами, настоящий русский перечитывает написанный текст, рвет волосы, рвет текст, выпивает водки, съедает полбы и идет спать.

И вот сейчас на берегу Черного моря, под лучиками нежного южного солнца, пожевывая инжир и персики, я понимаю, что никогда, никогда не напишу настоящий русский роман.