Он сказал: «Ты бы поосторожнее… там», и я глянул на него с таким удивлением, с каким, быть может, смотрели на Христа, совершающего чудеса, древние иудеи. Но мой двоюродный брат не был спасителем человеческих душ, не был кудесником. Впрочем, я никогда не знал, чем именно он занимается. Кроме одного: он работал там же, где и его отец, мой дядя. А в той организации ангелы сроду не водились.

Наши родители не поддерживали отношений. Хотя я знал, что у меня есть дядя, есть двоюродный брат, который немного старше меня, эта тема была запретной в нашем доме. Я с давних пор понимал, что ее не стоит затрагивать. Дядя и его семья существовали рядом в каком-то параллельном измерении. Ходили по тем же московским улицам, спускались на тех же эскалаторах в метро, смотрели те же фильмы в тех же кинотеатрах, дышали тем же воздухом. Но пути наши упрямо не пересекались. До определенной поры.

Однажды, когда я учился в девятом классе, меня познакомили с Эдуардом на вечеринке. Я смотрел на него с любопытством – плечистый, сильный, с мужественным, слегка насмешливым лицом. Похоже, и ему была небезынтересна моя особа. Но недоверие, вложенное родителями в наше сознание, сыграло свою роль: мы не пытались сблизиться ни в тот раз, ни позже. Правда, сведения как-то находили нас – меня, родителей. «Эдуард поступил на юридический», – сказала как бы между прочим мать. Это было давно. Мы ужинали в кухне, тесной, мрачноватой кухне родительского дома. «И этот туда же», – мстительно проговорил отец. «А может, он судьей хочет стать. Или прокурором», – возразила мать. «Чепуха. Тут всё ясно».

После окончания университета Эдуард исчез года на два: где он, что он, никто не мог сказать. Потом опять появился, и говорили, будто он – следователь в прокуратуре. Но отец был уверен – работает там, где и Васька, дядя Вася, Василий Иванович. Его родной брат, с которым он не желал иметь ничего общего. Через года три подтвердилось, что Эдуард на самом деле работает там. Отец злорадствовал: «Я же говорил». Словно его правота что-то меняла.

Когда я увидел Эдуарда в тесном зале больничного морга, я не удивился. Не потому, что был измотан похоронными приготовлениями, не потому, что мысли мои были в той, далекой от сиюминутного бытия плоскости, которой благополучно избегает устроенное, плавно текущее существование. Я чувствовал, что он должен появиться в моей жизни. Могло ли быть иначе? Как две частицы, брошенные в круговорот времени, неумолимо влекомые друг к другу, мы обречены были столкнуться.

Сменяли один другого пустые дни, сплющенные, как жестянка из-под пива, по которой прошелся не один человек. Началось все со звонка на мою работу, в издательство. Прозвучали слова из трубки, и вмиг сорвался привычный, отлаженный ход жизни.

Вы замечали, что жизнь в каждый момент имеет свой темп, ритм, свою тональность, свой мелодический рисунок? Даже наш крутой, ополоумевший век не может удержать свой бешеный темп. Он сбивается, частит, а то вдруг замирает или тащится, как вконец усталый пешеход. Когда вам хочется плакать, темп неспешный, хотя события могут нестись вскачь. Радость убыстряет его, даже если не происходит ничего такого, что было бы замечено кем-то еще. Жизнь можно воспринимать, как музыку, пытаясь уловить мелодию, отпуская при этом свои чувства, придерживая рассудочность. Адажио – медленный темп. Свободное, вольное течение, так сказано в учебниках. Течение музыки. Событий. Жизни. С адажио начинается Реквием Моцарта. Помните эти горькие, величественные звуки? Не оставляющие надежды и дающие ее. Музыка для души? Или душа для музыки?

Звонили из больницы. Сообщили, что отцу стало плохо в булочной и его забрала скорая. Но теперь, сказали мне, состояние удовлетворительное. Отец был немолод, слаб здоровьем. Какое оно могло быть у человека, отдавшего столько лет лагерям. Скорая приезжала у нему не в первый раз. А все-таки тревога засела в глубине моего сознания. Что-то тревожило меня. Я поехал в больницу.

Врач упорно избегал смотреть мне в глаза. Но когда глянул в конце разговора, я подумал, что ему смертельно надоело жить и он делает это лишь по привычке. Из его слов выходило, что отец был в неплохом состоянии, а тут привезли женщину, попавшую в аварию, и реаниматоры бросились ее спасать. Лишь некоторое время спустя они увидели, что отец упал с каталки и лежит на полу. Видимо, хотел подняться. Падая, рассек кожу на голове, потерял много крови. Сейчас он плох, но для серьезных опасений нет причины.

Я не узнал его тогда. Вошел в палату – какой-то древний старик лежит у двери и мерно хрипит. У окна стояло еще три кровати, но лица там были незнакомые, молодые. «Палату перепутал?» – подумал я и вдруг понял: тот, жалкий, хрипящий – отец. «Папа, – проговорил я. – Веки дрогнули. – Папа, я здесь». Опять чуткое дрожание. Он слышал. Он не мог открыть глаза. «Ничего, всё обойдется, – говорил я, мягко, отчетливо произнося слова. – Пройдет. Мне врач сказал. Потерпи». Его лицо совсем похудело. Следы крови на лбу, на щеке. Слабое полудвижение, даже вздрагивание руки, но я понял, почувствовал, что он хочет повыше натянуть одеяло. И помог. Он затих. Я осторожно поднялся, вышел в коридор. Пожилая нянечка сидела на видавшем виды топчане, вытянув усталые ноги. «Больных много», – равнодушно проговорила она в ответ на мои сердитые слова и принялась перечислять, что надо принести. Я сунул ей пятерку, чтобы она привела отца в порядок, сунул, прекрасно сознавая, что он не одобрил бы такое, и поехал домой. Часа через полтора, когда все необходимое было собрано, опять позвонили из больницы. Отец умер.

«Ты бы поосторожнее… там», – сказал он, и это прозвучавшее после секундной паузы «там» восхитило меня. «А что, есть основания опасаться?» – поинтересовался я. Он не ответил.

Нет, я не удивился, увидев его. Не до удивлений мне было. Слишком я измотался за предыдущие три дня. Слишком набегался по учреждениям, по конторам. Мне хотелось, чтобы отца похоронили на Востряковском – неужели этого не заслужил человек, отдавший лагерям четырнадцать лет, хлебнувший вдоволь горя?

У чиновника было какое-то специфическое лицо – аккуратнейшее, строго дозированное. Лицо не человека, но человекоподобного механизма, прекрасно отлаженного, не знающего сбоев. Он был заученно приветлив, безупречен в манерах. Но казалось, что все его предназначение в том и состоит, чтобы, ласково заслушав посетителя, справившись о деталях, отказать. Глухо и безнадежно. Разговаривая с ним, я до судороги ясно понимал всю бесполезность моих намерений. Ну отсидел ни за что ни про что аж четырнадцать лет. Разве он один? Разве это что-то меняет? Я поднялся. А он принялся извиняться, что не может помочь. Лицо оставалось дежурно-вежливым. Я вышел в коридор с высоким потолком. Солидное здание, из тех, которые всегда ассоциировались у меня с мертвой хваткой власти. Ритм жизни, созвучный холодной бесполезной музыке. Я медленно дошел до лестницы, спустился на этаж. И тут возникло, высветилось странное желание – заглянуть в кабинет под тем, в котором я только что побывал. Постучав, толкнул дверь. И не удивился. За столом сидел он, тот самый, с ровной прической и аккуратными ушами. «У вас еще какой-то вопрос?» – дружелюбно осведомился он. «Нет, – сказал я. – Только тот, по которому я заходил». – «Я ничем. Поверьте». Опять лестница. Этаж долой. Такая же дверь. И опять он: «Так у вас еще вопрос?» – «Нет», – сказал я, смутившись. И притворил дверь. Немного постояв, отворил соседнюю. И вновь услышал безупречно вежливый голос: «Все-таки у вас еще вопрос?» – «Да, – сказал я. – Мой отец…» – «Но я и вправду ничем… – перебил он меня. – Поверьте». Его сострадание уже казалось мне искренним.

Задержавшаяся зима была на излете. Апрель отсчитывал последнюю декаду. Снег уже исчезал с московских улиц. Но было холодно, промозгло. Я думал о том, кого из моих знакомых депутатов попросить помочь. Их было немало, но не к каждому обратишься с подобной просьбой. Я долго размышлял, но так и не решил, кого из них потревожить.

А на следующий день мне позвонили, сказали: все в порядке, можете хоронить на Востряковском. Я сразу понял – Эдуард.

Мне было двенадцать, когда я спросил отца, за что он так не любит своего брата. «За подлость», – жестко сказал отец, но объяснять ничего не стал. Я уже знал тогда, что отец сидел в лагере. Знал, что поступили с ним несправедливо. А более – ничего. Он не рассказывал об этом. Но я чувствовал, как тяжело дался ему тот период жизни. Я вообще с особой остротой воспринимал то время, которое завершилось со смертью Сталина. Быть может, ощущение мрачного, катастрофического передалось мне в пятьдесят девятом, когда отец брал меня, только появившегося на свет, на руки, и я неведомым образом ощущал весь тот ужас, который пришлось пережить ему.

Никогда раньше не связывалось у меня то, что отец сидел, с его братом, живущим в одном с нами городе, совсем незнакомым мне человеком. Я только чувствовал, что некая тайна соединяет отца с ним. Или нет, наоборот – разъединяет их.

Правду рассказала мне мать. И то не сразу. Мне исполнилось тогда шестнадцать. В сущности, ничего оригинального я не услышал. Сколько раз такое случалось – брат предал брата. Но в этой истории один из них был мой отец. Тот, кого предали. Почему? Наверно, потому, что выпало на его долю такое время, когда предают. Потому, что он не мог быть тем, кто предал. Это была его судьба.

На шахту он попал не сразу. Шесть лет работал на лесоповале. Валил лес наравне с другими политическими. Умел ладить с настоящими ворами, и те защищали его от грабителей. Потом понял, что доходит. Так бы и остался в тайге, подобно сотням тысяч других, если бы не услышал, что срочно ищут горных инженеров. Сам он был недоучившимся журналистом, но смог убедить начальника лагеря, будто горное дело знает в совершенстве. Так он оказался в Хальмер-Ю, на шахте. Поначалу страшно боялся, что обман откроется и тогда сошлют его в гиблое место, где сгорают за несколько месяцев. Обошлось. Месяца три некому было раскрыть его обман, а потом он мало-помалу освоил новое дело. Помог другой заключенный, настоящий горный инженер.

Летом пятьдесят третьего отца перевели на поселение. Вскоре он женился на матери, с которой был знаком, – она работала врачом в лагерной поликлинике. Через год появилась на свет моя сестра Ольга. Она много болела и не дожила до двух лет. А в пятьдесят девятом, уже в Москве, родился я.

Он сказал: «Ты бы поосторожнее… там», и я потом подумал, что, в сущности, должен быть ему признателен. Он сказал слишком много. Слишком много для тех, кто работает в той организации.

Речь шла о моих занятиях политикой. Когда в начале восемьдесят девятого вдруг приоткрылась долгие годы крепко-накрепко запертая дверь и стало возможно то, что казалось немыслимым раньше, я окунулся в эти события. Сначала была азартная предвыборная гонка с шумными митингами, войной листовок, потасовками и горячими дискуссиями на станциях метро. Тысячи людей помогали нам, позабыв про страх: клеили всюду листовки – на домах, на столбах, на кафеле подземных переходов, стояли в пикетах, объясняя, убеждая, ведя словесные перепалки. Они приходили сами. Каким-то образом выискивали нас – меня, моих сотоварищей, помогавших тогда опальному Ельцину, академику Сахарову и другим, с кем связывали надежды на лучшее будущее.

Итогом стало первое поражение коммунистов – на выборах народных депутатов они получили нешуточный удар. Чуть позже возникла Межрегиональная депутатская группа, был создан Народный фронт, появилось Московское объединение избирателей. Все более уходил страх. Многочисленные совещания, собрания, митинги, шествия отнимали у нас уйму времени, давая взамен ощущение причастности к чему-то крайне важному. Нам верилось – мы вершим историю. Еще немного усилий, и наши чаяния оправдаются. Сытая, устроенная жизнь растечется по огромной стране.

Я почти не появлялся в издательстве. Урывками правил чужие рукописи, общался по телефону с начальницей отдела Инной Моисеевной, очень милой и очень интеллигентной женщиной, которая благоволила ко мне. «Олег, ради бога, не рискуйте, – с великой тревогой говорила она. – Вы испортите себе жизнь. Будьте благоразумнее. – И еще повторяла: – Вы должны закончить книгу. Вы не имеете права бросить то, что сделано». А мне было скучно возвращаться к тому, что тянуло в прошлое, было пропитано им. Жизнь оказалась куда интереснее. События захватили меня. Единственное, что я писал, – статьи в те новые газеты, которые выглядели неказисто, но бойко раскупались у станций метро и на митингах. Я гневно обличал действия властей, от союзных до районных, нахваливал демократов, рассказывал о том, какая светлая жизнь начнется после ухода коммунистов от управления государством.

Через год, в мае, когда власти устроили блокаду Литвы, я за деньги фонда, поддерживавшего Ельцина, организовал поездку более чем сотни представителей разных демократических организаций в эту прибалтийскую республику, испытывавшую серьезные проблемы с лекарствами и детским питанием. КГБ пытался нам помешать. Вдруг позвонил большой железнодорожный начальник и сообщил, что не может предоставить нам два уже оплаченных вагона. Когда я спросил почему, явно смутился, пробормотал что-то невразумительное про то, что по ошибке продали все места в этих вагонах, просил забрать деньги. Я кинулся к авиаторам, не тем, которые летают по расписанию, а тем, кто совершает чартерные рейсы. Но и там начались проблемы: зафрахтованный мною самолет ни с того ни с сего потребовал срочного ремонта. Вылет надолго откладывался. В конце концов пришлось купить в обычной кассе отдельные билеты на поезд. Толстенную пачку. Места были раскиданы по всем вагонам. Лишь на вокзале в Вильнюсе мы собрались воедино и увидели, как нас много. Литовцы встречали нашу веселую, шумную компанию на ура. Благодарили за детское питание и лекарства, которые мы привезли с собой. Были митинги, встречи. Добрые, горячие слова. Незнакомые люди останавливали нас на улицах, жали нам руки. Запах свободы пьянил. Казалось, еще немного, и рухнет то мрачное сооружение, в котором мы жили долгие годы, та тюрьма, которая гноила многие народы. Еще немного, и начнется спокойная, хорошая жизнь. Отлаженная и вполне достойная. Жаль, что отец не смог поехать со мной. Здоровье не позволило.

Я был страшно доволен в те дни. Меня переполняла торжественная, красивая музыка. «Времена года» Вивальди. Боккерини или Пёрселл. Музыка сама находит меня. Она возникает из ничего. Из быстролетного ощущения, из шороха листьев или ритма шагов. Порой радостная, летящая, порой грустная, порой трагическая. Знакомая и незнакомая. Реквием Моцарта, адажио из «Спартака» Хачатуряна, что-нибудь из Pink Floyd или вообще родившееся в неизвестном уголке моего сознания, незнакомое, возникшее, чтобы прозвучать только для меня и исчезнуть.

В октябре мы создали массовое движение «Демократическая Россия». Мы собирали на митинги сотни тысяч людей. Мы ощущали себя силой, способной сокрушить могущество тирании. Сокрушить без крови, без выстрелов. Доказать свое превосходство. Мы были против той власти – это нас объединяло. Мы были против того государства. Все, что шло ему во вред, воспринималось нами как благо. Мы не верили, что можем ошибаться. Такова логика всех, кто ополчился на существующий строй.

В Прощеное воскресенье, полный тревожных ожиданий день на исходе марта, я был среди тех, кто вел колонну демократов. Есть в этом что-то завораживающее, когда огромная масса людей, объединенных одной целью, одним стремлением, движется следом за тобой. Я испытывал это всякий раз, когда мы проводили шествия. Не наслаждение властью. Скорее, ощущение, что ты на острие, ты – воплощение той силы, которую составляют люди, идущие следом. Этому действу под стать разве что симфонии Бетховена, мощные, мужественные. В тот день мы ожидали всякого исхода. Были готовы к любому повороту. У «Праги» мы уперлись в стену из солдат со щитами, за которыми высились грузовые машины. Чинно расхаживало милицейское начальство, суетились люди в штатском. В глубине тоже стояли группы в милицейской форме. Настороженные лица смотрели на нас: что учудят «эти»? Но у нас не было намерения идти напролом. Наоборот, мы хотели подчеркнуть, что мы вовсе не экстремисты, что не приемлем насилия. И вскоре наша колонна пошла к Маяковке – по Калининскому[3], потом по Садовому кольцу. А часа два спустя уже на Тверской у Пушкинской площади я и несколько депутатов из наших защищали от пьяных цепочку милиционеров, все еще перегораживавших дорогу к Кремлю и охранявших неведомо что. Мы боялись провокаций – пусть уж лучше те, кому по глупости или по приказу надо почесать кулаки, подерутся с нами, чем со стражами порядка.

Отец переживал за меня. У него тоже были опасения, что шествие обернется погромом, арестами. Дозвонившись вечером, стал подробно расспрашивать, как все проходило, как вела себя милиция. Ругал Горбачева и Лукьянова: «Они хотели столкновения. Поверь, им нужен повод, чтобы закрутить гайки». Это было меньше месяца назад. А мне казалось – прошло полгода, может быть, два года. Хотя какая разница? И что такое, в сущности, время, если иной год в жизни человека или многих людей стоит десяти?

Он сказал: «Ты бы поосторожнее… там». Мы шли к выходу из кладбища. Размышляя о своем, я смотрел на могилы по бокам дорожки. Они еще были укрыты снегом, тем несвежим, усталым, вконец слежавшимся снегом, который только и бывает в апреле. Памятники выглядели сиротливо. Я держал за руку Кирилла, шестилетнего сына. Мне хотелось, чтобы он простился с дедом. Марина, моя бывшая жена, не поехала на кладбище. Она готовила поминки.

Мы с ней разошлись два года назад. Но остались приятелями. С самого начала наши с Мариной отношения были в стиле cool jazz[4], что-нибудь из Джона Колтрейна. Нечто приятное, спокойное, не очень обязательное. Так, время от времени. «Позвонишь?» – «Да, как-нибудь на неделе». Она была историком, писала умные статьи в научные журналы. Когда я узнал, что она забеременела и хочет родить ребенка, я предложил ей выйти за меня замуж. Она не стала отказываться, хотя сказала: «Я не удивлюсь, если у нас ничего не получится». – «Почему?» – ошарашенно спросил я. «Не уверена, что готова стать частью целого, называемого семьей… Быть все время вместе, по-моему, непросто». Признаться, я не воспринял ее слова всерьез. И зря. Мы на самом деле не стали семьей. Марина продолжала жить в своем собственном, замкнутом мире, не слишком-то допуская туда меня. Она была погружена в свои мысли. Наши миры лишь изредка соприкасались. Как и прежде, до свадьбы.

Когда мы решили развестись, я спросил ее, зачем она завела ребенка? «Ты жалеешь?» – спросила она. «Нет, – ответил я. – Ты знаешь, как я люблю Кирюшу. Но ты оказалась права – у нас ничего не получилось. И если ты предполагала, что так и будет…» – «Мне хотелось ребенка, – проговорила она. – И еще мне хотелось, чтобы ты был его отцом». Я ничего не понял. Женщины есть женщины.

Когда мы вышли за ворота кладбища, я сказал Эдуарду: «Приезжай на поминки». И тотчас подумал, правильно ли поступил? Как бы отнесся к этому отец? Рассердился бы? Племянник, сын брата, которого он не желал признавать… Но разве теперь это существенно? Разве смерть не примиряет?

Я не думал в ту ночь, будет она помниться потом или нет? Не прикидывал, станет ли она переломной в нашей истории. Я жил в ней. Чутко воспринимал каждое ее событие. Прислушивался к ее ходу. Ждал. Как и другие. Те, кто собрался у Белого дома. Ждал событий. Развязки. Утра.

Освещение было потушено. Силуэты сидевших и стоявших вокруг меня людей едва угадывались в темноте. Это были не просто пришедшие на подмогу. Это были уже отряды. Организованная сила. Защитники. Безоружные, но полные решимости оставаться здесь. До победы. Или до смерти.

Я трогал противогаз, болтавшийся в брезентовой сумке на боку. Мне выдали его вечером. На случай газовой атаки. Большинству не досталось такого богатства. Я мог получить автомат. Для этого надо было уйти внутрь Белого дома. Я не захотел. Решил остаться с теми, кто окружал большое, красивое здание, облицованное белым мрамором.

Я размышлял о том, что без оружия лучше. Если начнется штурм, если они пойдут, как понять в темноте, где враг, а где свой? Как смог бы я стрелять в той суматохе, которая возникнет? В которой и днем-то невозможно будет разобрать, где кто? Я думал и о тех, кто стал нам врагами. Неужели, если я точно буду знать, где они, я смогу нажать спусковой крючок? Прервать чью-то жизнь? Или ранить? Я чувствовал – не смогу. Нет. Это лучше, что без оружия.

Добро и зло. Где грань между ними? Как узнать ее? Убить врага – благо? А если это соплеменник? Сосед? Брат? А что благо? Смириться с тем, что преподносит судьба? Покорно ждать, подчиняясь обстоятельствам?..

Попросили отойти подальше от стен. Чтобы свои не подстрелили. И чтобы осколками больших стекол не убило. Когда начнется. Когда эти стекла рухнут смертельным водопадом от пуль и ракет атакующих. Темные силуэты задвигались, пошел шумок. Люди напряглись – уже? Они идут? Началось?

Как собравшиеся здесь люди представляли себе свои действия? Будут стоять на пути атакующих? И гибнуть? Будут драться? Чем? Кулаками? Против автоматов? В полной темноте? Глупо. Но никто об этом не думал. Все ждали штурма в полной готовности встретить смерть. Погибнуть, но не отступить. Сохранить свое достоинство.

Аллегро мольто – очень быстрый темп. Это когда события развиваются с невероятной скоростью. Когда нет времени перевести дух, осмыслить происходящее. Бурный ход событий трудно воспринимать как музыку. Он или страшит, или захватывает сам по себе: что дальше? дальше? дальше? Трудно стоять в стороне и поверять гармонией то, что, быть может, определяет на долгие годы твою жизнь. И жизнь миллионов других людей. Но быстрая музыка подобна бурному ходу событий.

Это были странные дни. Стремительные и бесконечные. Вместившие в себя так много. И так мало. Все началось с сообщения по радио. Я услышал его в поезде. До Москвы оставалось два часа. А сколько часов до ареста? Я смотрел на Кирилла. Он безмятежно спал. Да он бы и не понял, что произошло, если бы успел проснуться. Засуетились соседи по купе, запричитала немолодая, сухонькая женщина: «Что же будет?» – «Ничего хорошего», – сказал я. За окном набирал силу неяркий день. И уже казалось, что поезд еле тащится. Что там, в Москве? Повсюду войска, танки, патрули?

На столичных улицах ничего не изменилось. Как всегда, мчались по тротуарам ушедшие в себя горожане, теснились на проезжей части машины. Будто и не прозвучали роковые слова. Будто ровным счетом ничего не произошло.

Я отвез сына к Марине. Вид у нее был растерянный. «Как думаешь, чем это все кончится?» – «Не волнуйся, – твердо выговорил я. – Ничего у них не получится». Мне хотелось ее успокоить. На самом деле я не был столь оптимистичен. Потом я заскочил домой – оставить вещи и переодеться. Несколько звонков. На месте никого из наших не оказалось. Ждать было невмоготу. Я поехал к Белому дому.

Их было еще немного в тот момент, тех, кто, повинуясь какому-то внутреннему порыву, без всяких просьб и призывов собрался у покрытого белокаменной облицовкой, уходящего вширь и вверх большого, солидного здания неподалеку от Москва-реки. Но подходили новые и новые. Здание превратилось в символ, который требовалось защищать. На подступах начали сооружать баррикады. Тащили все, что попадалось. Тащили, входя в азарт. Пьянея от того, что не было страшно. Что могут делать такое. И пусть кто-нибудь попробует запретить. Пусть попробует помешать.

События все убыстряли свой бег. В сумбуре происходящего была четкая логика. «В Москву вводят войска», – разошлось по городу. Об этом говорили в метро, в Моссовете, когда я примчался туда. Телефон в нашей комнате, где верховодил Михаил Шнейдеров, звонил беспрерывно. Подле него сидели несколько женщин из нашего актива. «Где? Танки или бронетранспортеры? Сколько? Хорошо, я записала. …Большая колонна? Сколько машин? И во всех солдаты? Спасибо…»

К Белому дому я возвращался пешком. Хотелось увидеть всё своими глазами. На Герцена стояло несколько танков. Покуривали солдаты, сидевшие на башне. Рядом стайка мальчишек. Горожане, удивленно взирающие на редкую для городских улиц технику. Они были нестрашные, эти танки. Но это с выключенными моторами, окруженные беспечными людьми. А если взревут стальные махины, двинутся по приказу на толпу? Если прицел найдет цель, а палец нажмет на гашетку? Об этом не хотелось думать. Но я понимал, сколь это реально. И музыка, звучавшая во мне, была тревожной. Не дающей расслабиться.

Музыке не нужны посредники. Она обращается к душе. Она сама язык души. Если она грустит, и вам грустно. Если радуется, вам радостно. Значит, душа для музыки? Но музыку можно подбирать к своему состоянию. Искать резонанс. Когда подобно колыбели подхватит она ваше настроение, поддержит, усилит. У каждого состояния своя ритмика, свой темп, мелодика. Своя музыка.

Народу у Белого дома прибавилось. И суеты прибавилось. Люди не знали, что делать. Им хотелось действия. Какого-то развития, изменения ситуации. Пусть подойдут войска. Пусть откроют стрельбу. И тогда появится определенность. Будет ясно, что делать дальше. Но ничего не происходило. Ничего не менялось. Это угнетало.

Вдруг меж стоявших разошлось: танки! И сразу оживление: где? сколько? куда направляются? И суровость в глазах: вот оно. Скоро. Сейчас. Началось.

Их было пять. Небольшая колонна. Медленно приблизились. Наполнили грохотом окрестности. Что последует? Будут стрелять? Но люки открыты. Колонна останавливается. Танкисты выглядывают из стального нутра. Что они будут делать? Что им приказано? С кем они? Люди заволновались. И вдруг слова, разлетающиеся среди стоящих: «Они за нас! За нас!» И ликование вокруг. А чуть позже: «Снарядов нет». Хотя вставшие на подступах к раскинувшемуся на большой территории зданию, смотрящие орудиями туда, откуда могли наступать, железные громадины успокаивали. Само их присутствие казалось символическим.

Время двигалось скачками. То останавливалось, то неслось. Необычность происходящего дурманила головы. Я смотрел на лица. Они не были теми обыденными, которые постоянно видишь на улицах, в магазинах, в каких-то учреждениях. Не было на них утомительных повседневных забот. Каждый чувствовал, сколь необычен этот день. Не в истории – кто о ней думает, пока она вершится. В его собственной жизни.

Я обошел немалое здание, – минут двадцать потребовала неспешная прогулка. Везде кучковались группки оживленных людей. Те, что поодаль, расположились подле баррикад. Описав круг, я встал около парапета, облокотился на гладкую каменную поверхность. Стоял и смотрел на реку. Неторопливо, как бы ленясь, плыл сухогруз. Грязный, пузатый. Внизу, на траве, пестрая компания кипятила на костре чай. Они расположились, словно на пикнике. Дымок спокойно поднимался вверх. И лишь баррикады неподалеку, перегородившие все подходы, нарушали идиллию.

Потом что-то произошло там, ближе к реке, на проезжей части. Какое-то оживление в одном месте. Люди сгрудились, обступили кого-то. Чуть позже тесная группка переместилась к танку. Я видел, как несколько человек взобрались на дремлющее чудище. Один из них, высокий, седой, начал говорить – рука его решительно двигалась в такт словам, которые не долетали до меня. Это был тот, кого желали слушать и слышать. Кто олицетворял собой мечты, надежды собравшихся здесь. Тот, кому я помогал избраться депутатом немногим более двух лет назад. Это был президент России Ельцин.

Я успел еще раз смотаться в Моссовет, разузнать ситуацию. Бронетранспортеры на Манежной, в Театральном проезде. Пугали комендантским часом. Мои товарищи ожидали арестов. Договорились, где встретимся, если будет совсем туго, если вконец закрутят гайки.

Шальное веселье не покидало меня. «Ты что улыбаешься?» – Михаил поглаживал свою реденькую бородку. «Так, – загадочно проговорил я. – Мне пора. Возвращаюсь».

Он завидовал мне. Я шел туда, где было горячее, а он не мог покинуть свой пост. Мы с ним познакомились в январе восемьдесят девятого. Все еще только начиналось. Еще только-только пахнуло тем воздухом свободы, который чуть позже заполнил страну.

Люди между Белым домом и раскрытой книжкой здания Совета экономической взаимопомощи стояли теперь так тесно, что приходилось продираться меж ними. Чего ждали они? Подхода войск? Столкновения? Или того, что военная сила отступит перед столь многими, пусть и безоружными?

Темнело. Моросил меленький скучный дождь. Его не замечали.

Потом прошел слух о десантном полке – целая колонна боевых машин на подходе. Скоро будут здесь. И совершенно точно – «на нашей стороне». А чуть позже возбужденно передавали друг другу, что полк «не наш». Прибыл, чтобы разогнать нас. В боевых машинах – снаряды. И что тогда против них пять безоружных танков? Потом все совсем перепуталось: спорили, наши подходят или не наши, станут стрелять или нет, пока не раздался нарастающий гул с набережной, со стороны Киевского моста. В упавшей темноте истаявшего пасмурного дня видна была длинная вереница ярко горящих фар. И стихли разговоры. Взгляды устремились в одном направлении. Я не смог стоять на месте, пошел навстречу колонне.

Тут я увидел Эдуарда. В простенькой, неброской одежде. Он стоял совсем рядом. Неприметный такой. Я скользнул взглядом по лицу и только мгновеньем позже понял: он! Что-то во мне дернулось, я готов был остановиться и тотчас раздумал: разве не ясно, зачем он здесь? Пусть. У нас разные дороги. Отворачиваясь, я видел краем глаза – он смотрит на меня.

На Калининском проспекте невозможно было продраться сквозь тесно стоящих людей. Боевые машины выезжали снизу. Какие-то бесшабашные ребята лезли прямо под гусеницы. Надрывно кричал в мегафон какой-то мужчина: «Отойдите! Дайте дорогу. Отойдите, …вашу мать!» Небольшие, но мощные стальные машины двигались рывками. «Вы с нами? – спрашивали у торчавших из люков солдат стоявшие рядом. – Вы на подмогу или нет?» Солдаты ничего не отвечали. Сами не знали толком, куда они и зачем. Приказано двигаться, и все тут. Колонна подошла к каменному Горбатому мосту, сохраненному в память давних боев пролетариата непонятно за что, и остановилась. И сразу стало видно, как устали десантники. Как измотал их далекий переход. А им уже протягивали сигареты, еду, питье.

«Гаврила просит тебя организовать защиту Моссовета, – сообщил мне Миша, когда я в назначенное время разыскал телефон и позвонил в штаб. – Срочно вези сюда людей от Белого дома». Гавриил Харитонович Попов был мэром Москвы, избрания которого мы добились совсем недавно, так что его просьбу я воспринял всерьез.

В этот день многое давалось легко. Через час я пригнал несколько седельных грузовиков к Белому дому – лишь такие удалось спешно найти. Когда я начал звать желающих помочь защите Моссовета, многие кинулись к грузовикам. Но тут раздались крики: «Это провокатор! Он хочет увезти людей отсюда». Машины вмиг опустели. Я опять кричал, что надо защитить и демократическую власть Москвы, что это просьба демократических лидеров. Машины вновь наполнились. Мы поехали по московским улицам, совсем обычным, если не считать стоявшие кое-где танки, бронетранспортеры. Все происходящее показалось вдруг сном, странным и бесполезным. Открытый кузов грузовика, я стою впереди, опершись руками о кабину, прохладный воздух забирается за ворот легкой куртки и рубашки, холодит спину. Рядом и сзади меня люди, которые откликнулись на просьбу. Не мою, но мной оглашенную. Которые посчитали своим долгом помочь. Даже не зная, чем это для них обернется. Я косился на лица. Они были разные: серьезные, любопытные, глупые. Но их объединяло ощущение важности происходящего. «Нужно ли все это?» – мелькнуло у меня. И тут же позабылось. На том отрезке времени действовать было важнее, чем размышлять.

У Моссовета – ни единой души, когда мы подъехали. Вмиг тротуар заполнился людьми. Готовыми, как им казалось, ко всему. Хотя к чему они были готовы? Что в них начнут стрелять? Что применят силу? Что арестуют? Единственное, что они могли, – показать свою поддержку тем, кто находился внутри.

Они быстро устроились, понатащили откуда-то из дворов досок, железяк. Перегородили подходы. Устроились сами, создав некое подобие уюта. И затихла суета.

Вечер выдался прохладный. Дождь то начинал накрапывать, то опять забывал сеять свою мелкую пелену. Вскоре прямо на асфальте мои ребята развели костер, многие расположились вокруг него и грелись, оживленно разговаривая, разливая в несколько стаканов водку и передавая их по кругу. Все это походило на бивуак туристов, если бы не главная улица столицы, если бы не здание Моссовета рядом.

Мне тоже налили, хотя я стоял в стороне. «Командир, выпей с нами». Не люблю водку, но отказываться не стал. В тот вечер нельзя было отказываться.

Улица Горького совсем опустела. Не было даже одиноких машин. Ничто не тревожило тишину, сковавшую город. Комендантский час? Но я не видел патрулей. Страх? Навряд ли. Скорее, желание проявить осторожность, не лезть на рожон, пока не станет ясно, чем все кончится.

Я отправился вниз по улице Горького, туда, где на Манежной виднелась в свете желтоватых уличных ламп угрюмо замершая цепочка бронетранспортеров. Они казались спящими чудищами, неповоротливыми и некрасивыми, таящими опасность.

Кое-где темнели фигурки солдат, наверно часовых. Я подошел к двум из них, тем, что были поближе. Разговаривать со мной они не хотели, но я все-таки выяснил, что полк из-под Москвы – из поселка Мосрентген, что притулился с внешней стороны МКАД где-то на юго-западе. По некоторым данным, там располагалась дивизия КГБ. На меня ребята смотрели с подозрением – будто я некий злоумышленник, опасный человек. Из этих, демократов. Офицеры хорошо поработали.

Я шел назад по большой московской улице, которую прежде, в царские времена и в первые два десятилетия советской власти называли Тверской и которая столько перевидела на своем веку. Улица выжидала – чем все кончится на этот раз? Притихла, насторожилась вся Москва. Над городом повис какой-то едва слышный печальный звук. Может быть, тревоги. Печали. Обреченности. Словно кто-то медленно водил смычком по струне виолончели, извлекая теплый, сочный и очень заунывный звук. Это было мое настроение. Не слишком бодрое.

Звук может заставить плакать от нежности, может дать надежду, может подчеркнуть трагичность происходящего, отразить бурность событий, заставить испытать тревогу. Но никогда – ненависть, зависть, гнев. Музыка добра по самой своей сути. А любят ее и хорошие люди, и подлецы. Увы, но последних она не делает лучше.

Когда я вернулся к Моссовету, костер едва горел. Часть моих ополченцев спала, устроившись где попало, часть бодрствовала, ведя неспешные разговоры.

«Ну что там, командир?» – на меня смотрели с любопытством. Присев рядом, я поведал о своем общении с солдатами, о моей догадке, что на Манежной и в округе стоят войска КГБ. «Если что, эти не пожалеют», – подытожил я.

Помолчали. Потом пошел разговор о любви, о том, стоит ли разводиться, если есть дети, а любишь другого человека. Без особой горячности высказывались противоположные суждения. Спорили как бы понарошку. Словно хотели отвлечься от иных, неприятных мыслей. Или заглушить тревогу. А может, просто от усталости.

Утро пришло незаметно. Неяркий свет заполнил улицы, площадь перед Моссоветом. И окружающие дома, и Юрий Долгорукий на коне вдруг обрели тяжесть, стали привычными, дневными.

На улицы пришла положенная утренняя суета. Разве что машин было меньше, чем обычно. И все-таки что-то носилось в воздухе – сомнение или тревога? Ожидание томилось в лицах. Что будет? Что ждет нашу большую и бестолковую страну?

Ближе к полдню меня вызвал к себе Гавриил Попов. Сообщил, что Моссовет решено более не защищать. Попросил поблагодарить всех, кто откликнулся на его просьбу. Что я и сделал. После чего вся собранная мною команда отправилась назад, к Белому дому. Теперь уже на метро.

Нас встретила хорошо отлаженная оборона – пикеты, заслоны, охраняемые проходы между баррикадами. Всё по четким законам военного времени. Не было – оружия. Люди, добровольно подчиняющиеся приказам, готовые противостоять грозному противнику, не имели даже холодного оружия. Внутри весьма объемного здания все было по-другому. Там получить автомат ни для кого не представляло труда. Там буквально у каждого был калашников за плечом или в руках. Там оружие как бы прирастало к человеку, наполняя его страшным ощущением возможности убийства. Его легкости. И те, кого не отвлекали спешные дела, пребывали в каком-то оцепенении. Словно хотели спрятаться от мыслей о неприятном, страшном, о том, что неразрывно было связано с оружием. Но снаружи находились лишь невооруженные люди. И мне почему-то хотелось быть с ними. Я не стал задерживаться внутри Белого дома – вновь вышел на улицу под серый, катящийся к вечеру денек, под усталый, равнодушный дождик.

События раскручивались все быстрее, наслаиваясь одно на другое. Хотя, по сути дела, ничего не происходило. Вернее, то, что все определяло, решалось не на глазах многих и многих, но собравшиеся у Белого дома люди, сами того не сознавая, участвовали в происходящем.

В темноте упавшей на город ночи люди ждали развязки. Кто – терпеливо, будто смирившись с судьбой, кто – не находя себе места, непрестанно всматриваясь в темноту, нервно похаживая взад-вперед. Каждый ожидал нападения, представляя, как оно начнется – с обстрела орудиями или со штурма какими-то лихими спецподразделениями, которые вдруг возникнут непонятно откуда, сметая все на своем пути, или еще как-то. Ясно было только, что прольется кровь. Много крови. И когда пронеслось от человека к человеку, разлетелось мгновенно вокруг Белого дома, что было первое столкновение, тут, неподалеку, на Садовом, и есть жертвы, в настрое находившихся здесь произошла перемена. Это ощутили все. Появилась решимость стоять до конца, до смерти, стоять, несмотря ни на что. Словно мощные звуки Бетховенской «Героической» симфонии наполнили всю округу. Я видел эту решимость в лицах, едва различаемых в темноте. Я чувствовал это в себе. Мы были готовы. Мы ничего не боялись. Мы ждали. Это был наш звездный час. Это была наша ночь.

Дождь то развешивал свою влажную пелену, то вновь останавливался, будто ему надоедало столь скучное дело. Неслись минуты. Тяжелые, словно куски свинца. Мы ждали. Но штурм все не начинался. И когда тихо и робко протиснулось утро, мы поняли – они испугались. И это была уже победа. Но никто не обольщался. Могло еще произойти все что угодно.

Это походило на всеобщее помешательство. С механическими остервенелыми лицами люди, вооружившись чем попало, крушили металл и камень. Железный Дзержинский мрачно взирал на то, как разбивали мраморные фигурные блоки, доставшиеся ему в наследство от старого дореволюционного фонтана, чье место посреди просторной площади он занял, как выгибали и корежили, пытаясь отодрать, громадный меч с гордого постамента. Будто именно этот меч карал невинных сразу после Октябрьского переворота тысяча девятьсот семнадцатого и позже, в двадцатых, тридцатых, сороковых годах.

Я был одним из немногих, кто пытался остановить безумие. Бесполезно. Люди накатились тесной клокочущей толпой, обступили памятник и принялись крушить. Жажда разрушения, немедленной мести владела ими, объединяла, делала похожими, одинаковыми и молодых, и людей средних лет, и пожилых. «Триумф победителей? – зло думал я. – Так он вершится? Мерзость. Стоило ли ради этого добиваться победы?» Обрушившаяся на них свобода оказалась непосильным бременем. Ловушкой.

Вскоре откуда-то притащили крепкую длинную веревку. Несколько ловких ребят взобрались славному чекисту на плечи, накинули веревку на шею. Свержение идола ждали как высшей радости, как благодати.

– Что вы делаете?! – истошно кричал я. – Если он упадет, отскочить не успеете. Смотрите, сколько народу. Десятки погибнут. Вы что, не понимаете?

Не понимали. Жажда свержения ненавистного символа была сильнее чувства самосохранения.

К счастью, силенок не хватило. Слишком тяжел оказался Железный Феликс. Не поддался и меч, надежно, будто в ожидании подобного натиска, прикрепленный к постаменту. Вскоре ниспровергатели оставили свое намерение, толпа рассосалась. Часть ее потянулась к Старой площади, где уже окружили здание ЦК КПСС, – разнесся слух, что сановные коммунисты хотят вывезти какие-то важные документы. Посрамленный Дзержинский с веревкой на шее по-прежнему нависал над площадью. И надпись, выведенная белой краской нетерпеливой, ликующей рукой будто светилась на черной поверхности постамента: «Мы победили!» Эта надпись, погнутый меч да разбитый гранит старого фонтана – все, чего достигла выплеснувшаяся ненависть.

Только тут я понял, что у этого действа не было музыки. Оно могло идти лишь под барабанный бой, под грохот литавр. Голая ритмика, жесткая, примитивная, давящая сознание. И ничего более. Ни-че-го.

На Старой площади события развивались куда спокойнее. Хмурая толпа сгрудилась около главных подъездов, но обошлось разбитыми вывесками с надписью «Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза». Той самой партии, которая считала себя умом, честью и совестью эпохи. Потом наружу потянулись невзрачные мужчины и женщины; ясное дело, не коммунистические начальники, а низовые исполнители. Осадившие подъезд расступились, образовав коридор, и провожали плевками тех, кто понуро покидал недавнее вместилище «совести и чести», долгие годы руководившей страной. То, что происходило, было мерзко, но я понимал – жаждущих быстрого мщения не остановить.

Я отправился в Моссовет. Поезд метро вез людей с будничными лицами, которые так сходны со скучной музыкой. Будто и не произошло в минувшие три дня чего-то безмерно важного, связанного буквально с каждым, обещающего перемены всей стране. Будто и не пришло время надежды. На улице Горького тоже текла обычная жизнь. Будничные лица заполняли ее. Я не удивлялся этому, но мне было немного обидно. Съежившийся, грустный звук тянулся во мне.

Моссовет являл собой разительный контраст с тем, что творилось за его стенами: вне его стен всюду сновали деловитые мужчины и женщины, оживленно беседовали курильщики. Происходящее могла передать бойкая, ритмичная мелодия.

Миновав приемную, я прошел в кабинет Музыкантского. Александр Ильич был занят: перед ним сидели какие-то люди, сам он говорил по телефону. Впрочем, увидев меня, Александр накрыл ладонью трубку и с ходу выпалил:

– Надо съездить в Союз писателей России. Там что-то случилось. Скандал. Ребята поехали здание опечатывать, а там съезд какой-то. Смотайся, разберись. Машину я тебе дам.

Наши ребята с трехцветными повязками встретили меня у входа в старинный особняк на Комсомольском проспекте. Холл оказался полон людей, знакомых мне и незнакомых. Писательская братия и вправду собралась на съезд. Это были наши оппоненты, большей частью деревенщики.

Внезапно ко мне кинулся немолодой, подвыпивший мужичок, бородатый, напоминающий киношного купца.

– Я не покину здание. Стреляйте. Убейте меня, изверги. Убейте. Не покину. Я хочу умереть за Россию!

Ему грезились лавры героя-мученика. «Ты недостоин умереть за Россию», – молча заключил я. Не проявляя никакой реакции, поднялся на второй этаж, миновал открытые двери зала, наполненного писателями и ненавистью, одолел еще один лестничный марш, прошел в начальственный кабинет.

За большим столом сидели хмурые люди. Во главе – очень известный писатель из тех, кого советская власть давно возвела в чин литературного генерала. Рядом с ним – мой давний знакомый Коля Ерошенко. Несколько десятков пар настороженных, недоброжелательных глаз смотрели на меня.

– И ты с ними! – зло выпалил Коля.

– Мне поручено во всем разобраться, – я старался говорить ровным, спокойным голосом.

Он пропустил мои слова мимо шей.

– Посмотрите, – фальшиво, взывающе пропел он, – бывший писатель пришел закрывать русскую литературу. Новый Железняк! – И, глядя на меня с показным осуждением, добавил: – До чего ты дошел. Продаешь американцам Россию.

– Не беспокойся, – мой взгляд стал жестким. – Я не жадный. С тобой поделюсь.

Когда-то давно, в те времена, которые принято считать застойными, я занимался в литературной студии, лучшей в Москве, при Союзе писателей СССР. Мы собирались в благословенном месте, Центральном доме литераторов, и после бурных, с руганью до посинения, споров до хрипоты о рассказах, повестях, романах перебирались в Пестрый зал – в кафе, где частенько сиживали маститые писатели, поэты. Мы веселились от души, пьянея скорее от ощущения грядущих успехов, будущего признания, чем от соседства знаменитостей. Мы верили в свой жребий. В настоящее искусство. Наша жизнь шла как бы в двух плоскостях: истинной, связанной с литературой, с нашим творчеством, и ложной, порожденной скучной реальностью, в которой все было тронуто тленом. Порой казалось, что эти плоскости вовсе не пересекаются.

Я дружил с Мишей Манцевым, большим любителем выпить и автором неплохих романов, которые в силу несоответствия советской идеологии не имели никаких шансов на публикацию. Семью он содержал работой в фотоателье. Он был сыном писателя Ореста Манцева, удостоенного в начале пятидесятых Сталинской премии за роман о трагедии югославского народа и его «палаче» Иосифе Броз Тито, с которым поссорился другой Иосиф, Сталин, и которого требовалось заклеймить. Но вскоре после этого Сталин сыграл с Мишиным отцом скверную шутку – взял и умер. Отношения между СССР и Югославией начали налаживаться, книгу Ореста Манцева срочно изъяли из магазинов и библиотек. Рассказывали, что когда Тито вновь приехал в Советский Союз, он просил, и весьма настоятельно, о встрече с автором скандального романа. Увы, того не оказалось в Москве, поскольку наши власти срочно услали писателя в творческую командировку на Камчатку. Всего этого Мишин отец не перенес, затосковал, начал беспробудно пить и, не дождавшись толком, чем кончится приход к власти Брежнева, покинул этот мир.

Как многие пропойцы, Миша был добрым человеком. Никому не желал зла. Когда ругал чужие творения, это было не обидно – чувствовалось, что он судит с таких высоких позиций, что соответствовать им мог лишь гений. Он и себя не щадил. Потому, наверно, и пил, что понимал – то, что он пишет, слабо, подвластно времени. Потом от него ушла жена, уставшая от пьянства, от неустроенности, от безденежья. Миша тяжело переживал ее уход. И пил еще сильнее.

Как-то мы с ним запили на пару. Он – по своей причине, а я – от хандры. Стояло дождливое лето, и на улицу вовсе не хотелось. Мы славно кутили. Разговаривали о литературе, о политике. Миша ругал Горбачева. А вместе с ним Брежнева, Хрущева, Сталина. Потом он убежал в магазин, а я остался ждать. Тут в комнату вошла его мать, худая женщина с безмерно усталым лицом. Она посмотрела на меня пристальными недоверчивыми глазами и спросила:

– Давно вы знакомы с Михаилом?

– Давно.

– Два или три часа?

– Два года. Мы с ним в литературной студии учимся.

Сухо, прощающе кивнув, она ушла в свою комнату, и позже я видел ее лишь мельком.

Потом мы опять пили. Миша опять ругал Горбачева, Сталина. И социализм в придачу.

Колю Ерошенко Михаил не жаловал. По поводу ладных деревенских рассказов Николая говорил безапелляционно: «Скучно. И вранья много». – «Не будем спешить, – мягко возражал я. – Самое начало». – «Тут все ясно», – решительно ставил точку Михаил.

Вскоре Николай удачно женился на дочери большого начальника и пошел на службу, выбрав путь литературного чиновника. С тех пор я с ним не встречался. Пылились на прилавках его книги, которые мало кто покупал, доходили сведения об успешном восхождении по служебной лестнице. Я мало этим интересовался. Заурядная мелодия, которая не может привлечь, и потому бесполезна. Устроившись на работу в издательство, я жил своей жизнью и вовсе не собирался завидовать чужим успехам. Тем более добытым подобным путем.

Все это было теперь таким далеким, оторванным от нынешней реальности. Будто придуманным в собственной повести, в которую и сам я давно уже не заглядывал и которую почти позабыл.

Очень известный писатель по-прежнему смотрел на меня настороженными глазками. Он, литературный генерал, давно привыкший к власти, к послушанию тех, которые ниже, готов был вмешаться, когда понадобится, осадить ретивого подчиненного. Но пока он выжидал, чем кончится наша с Колей пикировка.

Глупо было трогать этот растревоженный улей, давать им возможность ощутить себя гонимыми. Они съехались со всей страны, чтобы поддержать переворот, и на тебе – такой облом. Потому и кипят у них страсти. Пусть сначала разъедутся, а потом можно и закрыть здание. Вместе с организацией. Ничего более не сказав, я повернулся и вышел из кабинета. Ожидавшим меня ребятам сказал, что наши действия здесь откладываются на день или два. Уезжаем.

Все, что происходило позже, продолжало напоминать мне какую-то фантасмагорию. Нечто спорадически-феерическое, призванное удивлять вне всякой меры – прыткая вертлявая музыка, порой отдающая какофонией.

Уже через час после возвращения от славных советских писателей я ехал в Институт общественных наук с полномочиями коменданта. И это здание надо было опечатать. Со мной в автобусе находилось с десяток человек – недавних защитников Белого дома.

Вскоре мы оказались перед старомодным зданием с мощными колоннами, в которых проглядывало гнилое величие сталинской эпохи. Открыв большие двери, я вторгся в просторный холл. И тотчас из-за стойки вышел служитель закона.

– Слушаю вас.

Он был щуплый, совсем не представительный на вид. Я показал предписание. Он внимательно изучил бумагу, проверил мои документы.

– Идемте к начальству.

Потом бумагу смотрел капитан, крепенький мужичок. Закончилось все безнадежной миной на лице и фразой:

– Действуйте.

Институт оказался громадным – сосредоточие зданий, старых и новых, высоких и не очень, соединенных многими переходами. Я обошел свои владения в сопровождении нескольких ребят и милиционера, взявшегося показать то, что теперь надлежало охранять нам. Пустынные гулкие коридоры и холлы принимали меня и моих спутников настороженно.

Расставив ребят в нескольких местах, я направился назад. Милиционер вновь показывал мне путь – с первого раза невозможно было запомнить, где и куда поворачивать, на какой этаж подниматься или опускаться.

– Как вы думаете, – спросил вдруг милиционер, – теперь будет лучше? Ну после того, как вы победили.

– Кто – мы? – с некоторой иронией поинтересовался я.

– Демократы, – почему-то смущаясь, пояснил он.

– Надеюсь, что будет лучше. Хотелось бы…

Не стал ему пояснять, что мы только желаем чего-то, а получится или нет, остается лишь гадать. И надеяться. Делая при этом все, что можно сделать.

Вечером я отлучился на экстренное заседание писательского клуба «Апрель». И увидел Булата Окуджаву, Фазиля Искандера, Беллу Ахмадулину, Андрея Вознесенского и других писателей, поэтов, критиков. А среди них – пожилого, худощавого человека высокого роста, известного детского поэта и гимнописца, который стоял в одиночестве – никто к нему не подходил и он не пытался ни с кем общаться. Он явно был посторонним среди радостно улыбающихся людей, поздравляющих друг друга с победой. Валентин Дмитриевич Оскоцкий, литературный критик и публицист, один из руководителей «Апреля», указав на него глазами, негромко проговорил:

– Надо же. Каким-то образом вот узнал про наше заседание и приперся. Прежде он никогда не поддерживал нас. Более того, позавчера, вот, сей господин выступал на съезде наших оппонентов.

Стало ясно, почему я утром не увидел его там, в кабинете Бондарева.

– Тогда была еще другая власть, – язвительно заметил я. – Может, попросить его уйти?

– Ну что ты. – Валентин Дмитриевич махнул рукой. – Мы вот демократы. У нас двери для всех открыты. Разумеется, кроме нацистов.

Когда все расселись, известный детский поэт вновь оказался в одиночестве – никто не пожелал занять место по соседству. Начались выступления. Выждав некоторое время, прилежно выслушав пять ораторов, пытавшихся оценить происшедшее, увидеть перспективы, неожиданный гость попросил слово и принялся ругать ГКЧП за устроенный девятнадцатого августа путч. «Это была попытка вернуть страну в прошлое, – решительно говорил он. – К счастью, она не удалась. И в этом есть своя высшая справедливость».

Валентин Дмитриевич, севший рядом, наклонился ко мне:

– Просто поразительно. Девятнадцатого числа сей господин публично заявил о поддержке ГКЧП, вот, а сейчас он выступает с осуждением ГКЧП. Ну совсем никакого стыда у человека. Любой власти готов демонстрировать лояльность, вот. Знаток высшей справедливости.

Моя кривая усмешка была ему ответом. Тут прозвучало из уст поэта Владимира Савельева предложение размежеваться с ретроградами, поддержавшими ГКЧП, – создать демократическую организацию. Союз писателей Москвы.

– Путч разделил нас, – пояснил он, – и нет смысла нам дальше сосуществовать в рамках одного союза.

– Ну, раздел произошел еще на восьмом съезде писателей СССР в восемьдесят шестом году, вот, – горячо возразил Оскоцкий. – Он вылился несколькими месяцами спустя в форменный скандал уже на республиканском съезде. А путч, вот, поставил окончательную точку в разрыве.

– Валентин прав, – деловито подтвердил Искандер.

– Да я согласен. – Савельев махнул рукой. – Так оно и было. Я по поводу создания Союза писателей Москвы как демократической альтернативы писательским организациям, запятнавшим себя поддержкой путчистов. Кто-нибудь против?

Все были за, включая известного детского поэта, по случаю написавшего еще и гимн СССР в двух вариантах. Валентин Дмитриевич опять возбужденно прошептал мне:

– Сейчас он размежевался с теми, вот, кого поддержал несколько дней назад. Совсем нет совести.

Я посмотрел на Беллу – она, как обычно, была погружена в свои мысли и реагировала на происходящее как-то механически. И, как всегда, рядом с ней находился улыбчивый Боря – Борис Мессерер.

В покинутый институт я вернулся через несколько часов. Ночь, покрывшая большой усталый город, заглядывала в окна. Ее томное прикосновение вызывало философский настрой. Надо же, сколько всего случилось за последние дни. Чем обернутся колоссальные перемены, которые преподнесла нам судьба? Неужели Россия станет нормальной страной, в которой можно будет жить по-человечески? А что нам помешает? В самом деле – что? «Ничего», – ответил я самому себе.

Было уже за полночь. Следовало найти место для отдыха.

Спать устроился в кабинете директора на уютном кожаном диване. Я смотрел в незнакомый потолок и думал: «Надо же, куда занесла меня судьба. Еще недавно меня бы не пустили за порог, а теперь я здесь хозяин. Смешно». Мое самолюбие вовсе не тешилось этим фактом, но приятная, тихая музыка наполняла меня и, как мне казалось, чужой кабинет.

Поутру перед большими дверьми на входе собрались многочисленные сотрудники института. Их было несколько сотен. Мне пришлось выйти к ним и объяснить, что институт закрыт, что им необходимо разойтись, а их судьба решится позже. Им не под силу было понять сказанное мной. Множество глаз смотрело на меня с удивлением и страхом. Какие-то юркие ребята требовали пропустить их, объясняя, что работают не в институте, а в фирмах, расположенных на его территории, что бизнес не должен останавливаться. Это было что-то новенькое. Я обещал разобраться.

Очень быстро выяснилось, что фирм в помещениях института – за два десятка. Основной из них была некая «Любава». Она сдавала помещения всем остальным коммерсантам и значилась советско-американо-бразильской. На второй день дотошного изучения мною вороха бумаг неожиданно принесли новенькие документы. «Любава» превратилась в российско-финскую. Похоже, я наступил кому-то на мозоль.

Среди прочих фирм меня заинтересовала единственная иностранная «LTD Trading», зарегистрированная на Кипре. Почему-то она платила мизерную арендную плату. Я решил выяснить, что это за фирма. Появившись у Музыкантского, я рассказал ему про свои исследования, про «Любаву» и закончил этим самым «ЭлТэДэ».

– Любопытно, – задумчиво проговорил Александр. – Ты правильно сделал, что начал выяснять. Собери побольше фактов. А насчет иностранцев, сходи к человеку, который теперь занимается у нас безопасностью. Он в соседнем здании. Кстати, твой однофамилец.

Я не придал значения последним словам. Но, войдя в нужную комнату, обомлел – за столом сидел… Эдуард. Со спокойным лицом, чистенький, ухоженный. Ни дать ни взять – благообразный чиновник. Он поднял на меня глаза. Представляю, какой у меня был вид.

– Привет. Ты ко мне? – спросил он с какой-то мягкой, прощающей улыбкой. И указал на стул. – Садись.

Я присел на краешек.

– Не знал, что ты здесь… – Как растерянно прозвучали мои слова. Мне это не понравилось. – Я по делу. Меня к тебе направил Александр Ильич.

– Давай рассказывай.

Без особого энтузиазма я принялся объяснять, что к чему. Эдуард делал пометки. Обещал справиться у ребят из экономического управления. Просил приехать послезавтра.

Сомнение продолжало держать меня, и он это почувствовал.

– Можешь быть спокоен. – Благожелательная усмешка тронула его лицо. – Мы с тобой одно дело делаем. Так что давай без всяких задних мыслей. И еще. Если что надо, обращайся без колебаний. Я тебе не чужой человек.

Что я ощущал, покидая Эдуарда? Было приятно, что мой двоюродный брат помогает мне. Но я все еще не мог поверить, что мы делаем одно дело. Недоверие жило во мне, подобно тревожному звуку напоминая о себе каждое мгновение.

Я вернулся в занятый нами институт. Мы уже знали, что он представлял собой до недавних пор. Это была кузница весьма сомнительных кадров: террористы, нелегалы, партизаны – вот кто вырастал в его стенах. Выходцы из бедных стран Южной Америки, Африки, Ближнего и Дальнего Востока, приезжая на учебу, получали кличку. Их учили стрелять, взрывать, прятаться от людей и среди людей, организовывать подполье, пропагандировать марксизм и ленинизм. Сеять вражду и ненависть. Я уже с меньшей иронией воспринимал происходящее.

Через день я приехал в соседнее с Моссоветом здание. Эдуард радостно улыбнулся, увидев меня, и мне показалось, что это была искренняя улыбка. Но все же некий ледок во мне оставался.

Он подождал, пока я займу место, потом заговорил:

– Ребята проверили. Такой фирмы на Кипре нет.

– Как это понимать? Фальшивая структура?

Эдуард кивнул с тонкой, язвительной улыбкой.

– Тогда это – детище Международного отдела ЦК КПСС. Как и «Любава».

Еще один осторожный кивок.

– Деньги шли в карман конкретных людей?

И опять он кивнул.

– Кто они?

Эдуард развел руками.

– Как узнать? – настаивал я.

– Узнать, в принципе, несложно. Только необходимо постановление прокуратуры.

«Прокуратуры? – усомнился я. – Той, прежней?..» Но вслух ничего не сказал.

От Эдуарда я прямиком отправился к Александру. Тот выслушал меня, задумался на пару секунд, проговорил:

– Он прав. Самодеятельность не пройдет. Надо, чтобы прокуратура этим занялась… Подготовь записку про то, что тебе удалось выяснить, приложи все документы и отдай мне. И еще: пора тебя забрать из этого института. Справятся без тебя. А тебе надо найти достойное место.

Я был не против. Но меня волновало в тот момент совсем другое. Можно ли доверять Эдуарду? Спросить или нет? Я не выдержал:

– Саша, тот человек, который отвечает за безопасность, не однофамилец, а мой двоюродный брат. Он – кадровый сотрудник КГБ. У меня с ним сложные отношения. Ты уверен в его надежности? В том, что он работает не против нас?

– Его пригласил Гаврила. Сказал, что он демократических убеждений. Я с ним почти не знаком. – Александр смотрел на меня прищуренными глазами. – Думаешь, ему не стоит верить?

– Не знаю…

Глядя чуть позже в окно автомобиля на степенные здания, обступившие улицу Горького, я слышал некую неуютную, дисгармоничную музыку. Ощущение неловкости донимало меня. Имел ли я право делиться сомнениями? «А почему – нет?» – сказал я себе. И не почувствовал уверенности в собственной правоте.

– Ты где работаешь? – Александр смотрел на меня воспаленными глазами, лицо было серым, скучным, как безнадежно пасмурный день.

– В издательстве. Редактором.

Какое-то время он словно размышлял, хорошо это или плохо?

– К президенту работать пойдешь?

Прозвучавшие слова походили на странный аккорд, заставляющий встрепенуться. Вот зачем вызвал меня Музыкантский! Предложение было заманчивое, но я не хотел спешить с ответом.

– Надо подумать.

– Думай, – позволил он. – До завтра.

Я вторгся в пространство коридора, просторного, с высоким потолком и богатой лепниной. Красота, доставшаяся в наследство от московского генерал-губернатора. Странное ощущение обволакивало меня: гонка закончилась. Не надо было никуда спешить. Я мог поразмышлять. После стольких дней, перегруженных событиями, я был предоставлен самому себе.

Адажио – неторопливый темп, более медленный, чем анданте. Нечто расслабляющее. Таков закон жизни: бурный период сменяется плавным, спокойным, будто нарочно придуманным для того, чтобы мы перевели дух, осмыслили ситуацию. Хотя порой так непросто разобраться в том, что произошло, оценить событие, которое, быть может, определит многое в будущем.

Я думал о предложении. Соглашаться или нет? Все имеет свои плюсы и минусы. Чего здесь больше? Я не хотел напрягаться с решением. Времени оставалось уйма. Аж до завтрашнего дня. Успеется.

Надо было проведать Кирилла. Мы с ним бог знает сколько не виделись. Я приехал к Марине. Как привычно звучала трель звонка, легкая, мажорная. Щелкнул на высокой ноте замок, и в приоткрывшийся проем я увидел знакомое тонкое лицо.

– Привет, – Марина распахнула дверь. – Заходи.

В квартире было тихо. Будто в пустом концертном зале.

– Где Кирилл?

– С мамой на даче.

– Жаль. Давно его не видел… Как он?

– Нормально. Есть хочешь?

– Хочу.

Марина пошла в кухню. Я двинулся следом.

– Куда ты пропал? – поинтересовалась Марина, открывая дверцу холодильника.

– В Москве многое происходило. Путч и прочее.

– Небось, торчал у Белого дома. – Ее улыбка была насмешливой, но без тени ехидства.

– Торчал. Думаешь, зря?

– Не знаю. По-моему, надеяться на тех, кто называет себя демократами, так же глупо, как и на коммунистов.

У меня не было никакого желания переубеждать ее. Пусть. В конце концов, если демократы умеют лишь кричать «Долой!» и скидывать с постаментов памятники, гривенник им цена. И мне – за компанию.

– Может, нам в этом году отдать Кирилла в школу? – задумчиво проговорил я.

– По-моему, этого не стоит делать, – с легкостью выдохнула она.

– Почему?

– Ему без малого полгода до семи. Куда спешить. Он еще не готов к школе.

– Талантливые дети идут в школу с шести.

Марина посмотрела на меня снисходительно.

– Талантливыми детьми надо заниматься. Регулярно и много.

Я предпочел промолчать – камешек упал и в мой огород.

Овощной суп был хорош. Домашние котлеты с жареной картошкой – тоже. Давно не ел по-человечески. Все на ходу, всухомятку. Марина сидела напротив и спокойно смотрела на меня. Так смотрят на мужчину, которого, несмотря ни на что, терпят.

Она была красивая – бывшая моя жена. И выглядела хорошо: цветущая, загорелая. Но какая-то не слишком веселая.

– У тебя кто-нибудь есть?

– Есть, – выдохнула она.

– Что-то серьезное?

– Нет.

Мне стало обидно за нее.

– Почему ты не выйдешь замуж?

– Не получается. – Ее улыбка отдавала осенней печалью. – Как и у тебя.

– Я никого не искал. Мужчине проще одному.

Ее усмешка получилась чересчур грустной.

– Чай будешь?

– Да.

Попивая чай, думал о предложении. Не хотел я быть чиновником, торчать с утра до вечера в скучном кабинете. И отказаться не мог. Любопытство донимало меня: что получится? Влекла возможность оказаться во власти, испытать то, что прежде не испытывал.

«Надо соглашаться, – решил я. – Надоест – уйду. Что за проблема?»

Утром я вошел в кабинет Александра в каком-то бесшабашном состоянии.

– Согласен.

Он посмотрел на меня зачумленным взглядом. Не понял, о чем речь.

– По поводу работы у президента.

– А-а… Ну и правильно. Езжай в Белый дом. – Александр что-то написал на бумажке. – Найди этого человека. – Записка перекочевала ко мне в руки. – Я ему позвоню.

Победные марши отнюдь не звучали во мне, когда я входил в здание, которое недавно защищал. Я ждал, что получится из моей затеи.

Через несколько часов я получил кабинет на одиннадцатом этаже с прекрасным видом на реку. Стол с несколькими телефонами, шкаф для документов. Обычная обстановка. Вот уж не думал, что стану чиновником. Мне всегда виделось в этом нечто серое, подобное заунывной мелодии. И нате вам – свершилось. Я примерялся к чистенькой комнате, к ее вытянутому пространству, к мыслям, которые должен был иметь здесь. И сомневался в том, что поступил правильно.

Раздался звонок, мягкий, мелодичный, вежливый. Кто мог звонить мне? Ошиблись? Я поднял трубку.

– Здравствуй, – раздался бодрый голос Эдуарда. – Поздравляю с назначеньицем.

– Откуда ты узнал? – опешил я.

– Мы всё знаем. Работа такая, – он хохотнул.

– Спасибо, – ответил я на низкой ноте.

– Вот что. Мы с Настей приглашаем тебя в гости. Приезжай к нам в субботу. Хорошо?

В самом деле, почему бы не познакомиться с его семейством? Родственники мы или нет?

– Приеду, – твердо сказал я.

Новая работа походила на езду по глубокой колее. День был заполнен уймой дел, важных и не очень, они цеплялись одно за другое, заставляли напрягаться, искать решения, звонить, писать, добывать информацию. И так получалось, что вечер наскакивал с невероятной быстротой, а дел не убавлялось, и жизнь казалась бесконечным движением по кругу, некой каруселью, вращение которой сопровождается бойкой, вконец надоевшей музыкой.

Суббота накрыла Москву, притащив с собой дождь. Мелкий, седой, он словно хотел напомнить об осени, которая вступила в свои права. Тихая, печальная музыка заполняла пространство, соединяя небо с землей. Я наслаждался бездельем – эта суббота оказалась нерабочей. Смаковал минуты, свободные от всяких забот.

Включив музыкальный центр, я слушал удивительные звуки адажио из «Спартака» Хачатуряна. Гениальная музыка. Что-то вздымалось во мне. Эта музыка будоражила, гармония звуков касалась души, вызывая непередаваемое ощущение. И вдруг я подумал, что эта гармония есть проявление более высокой, глобальной гармонии, недоступной человеку, но существующей в другой реальности, наполняющей Вселенную. И если это правда, тогда понятно, отчего музыка напрямую говорит с душой.

В полдень я отправился к Эдуарду. По пути купил бутылку шампанского, цветы. Не скажу, что мною двигало большое желание познакомиться с его семейством, вовсе нет. Но я не мог не выполнить обещания. Дом на тихой улочке в центре Москвы был добротным, дореволюционной постройки. Я поднялся на четвертый этаж. Звонок исполнил трель на высокой ноте.

Дверь открыла красивая женщина – мягкий овал лица, благородного, с тонкими чертами, длинные черные волосы, падающие на плечи, умные, выразительные глаза. Она была похожа на знатную даму с русского портрета полуторавековой давности.

Позади нее стоял источающий улыбку Эдуард.

– Ну вот, наконец! После стольких лет. Настя, это Олег, мой брат. Двоюродный. Это Настя. Моя жена. А это Василий. Сын.

Худенький мальчик смотрел на меня пристальными темными глазами.

У Эдуарда была трехкомнатная квартира, большая, ухоженная, мебель не новая, но весьма качественная, дорогая и явно иностранная. Брат показал мне все закоулки, провел в гостиную, где нас ждал накрытый стол.

Мы произносили веселые тосты, пили водку, закусывали. Настя отпивала по глоточку, чтобы поддержать компанию. Она все больше нравилась мне. Жена моего брата. Особенно – глаза. Умные. Чуткие.

Настя работала юристом в научно-производственном объединении. Они с Эдуардом оканчивали один факультет, но она училась на два курса ниже. Брат углядел ее, когда она только появилась в университете. Проявил настырность, познакомился, предложил новичку помощь опытного человека. И не был отвергнут. Через два года они поженились.

– А что, у меня был выбор? – Настин голос звенел задором. – Ты никого не подпускал ко мне.

– Я был неправ?

– Мне в этом надо еще разобраться.

– После стольких лет?! – шутливо удивился он.

– Да.

Когда я уходил, Эдуард вышел проводить меня до лифта.

– Рад, что мы с тобой… наладили отношения. – Лицо у него было довольное. Словно он решил тяжелейшую задачу. – Родственники должны быть вместе.

Я кивнул, испытывая вздыбившееся смущение. Мне вспомнились мои сомнения и то, что высказал их Александру. Нехорошо получилось. Ой, как нехорошо.

Суета не отпускала меня. Скучная, пыльная, превращающая дни в совершенно похожие друг на друга. Никаких волнений, никаких катастроф. Только вереница проблем и короткий ночной перерыв, мешающий решать их безостановочно – вникать в смысл всевозможных обращений, писем, записок, проверять факты, выискивать информацию в архивах, обращаться в разные организации, готовить проекты ответов, решений, поручений. Монотонное существование, созвучное механической музыке, одинаковой в любой момент, невыразительной, продолжающейся, пока действует завод пружины. Насколько долгий он у меня, я не знал.

В следующую субботу пришлось работать, к Марине я поехал воскресным утром. Соскучился по Кириллу. Осень прочно застряла на московских улицах. Я уже забыл, как выглядят дома в дневном свете, пусть и блеклом, худосочном. С любопытством глазел по сторонам. Окружающий мир все еще казался прекрасным.

Кирилл встретил меня спокойно. Успел отвыкнуть.

– Что ты мне принес? – Вот и все, что я услышал.

С тихой улыбкой я протянул ему дорогую игрушку – машину с пультом управления. По сути это была плата за мое невнимание к сыну, за мою вечную занятость. Попытка откупиться. Чуть позже мы отправились в зоопарк. Дежурный поход в дежурное место. Мне казалось, что Кирилл согласился поехать со мной только ради того, чтобы я мог отметиться. Он смотрел на обитателей клеток, вольеров спокойным, рассудительным взглядом, словно и не было здесь для него каких-то тайн.

И вдруг будто звучный аккорд – я увидел Настю. Она стояла перед изгородью, за которой в вытянутом водоеме плескались тюлени. Василий был подле нее.

Подойти? Почему бы нет? В конце концов, мы – родственники. Хотя нечто большее, чем вежливость, двигало мной. Мне была симпатична эта женщина. Хотелось видеть ее лицо, слышать голос.

Настя глянула на меня с милым удивлением.

– Видите, где мы встретились. – Она посмотрела на сына. – Василий, поздоровайся.

– Здравствуйте, – растерянно выдавил Василий.

– На самом деле, ничего удивительного, если здесь встречаются те, у кого маленькие дети. – Я указал на сына: – Это – Кирилл.

Мой сын повел себя весьма сдержанно. Василий был выше ростом, хотя и на год моложе.

Мы с Настей пошли рядом, дети потянулись за нами.

– Как вам работается у президента? – спросила Настя.

– Пока что я доволен. Хотя приходится нелегко. Занимаемся самыми разными делами. Вкалываем с раннего утра до позднего вечера. – Мне было приятно ее внимание. – А как у вас на работе? Что-нибудь изменилось после августа?

– Изменилось. Руководство изо всех сил демонстрирует преданность новой власти. Жена директора, которая по-прежнему возглавляет лабораторию, регулярно присутствует на рабочем месте. В последний раз такое бывало только в те времена, когда Андропов принялся наводить порядок.

Я слушал ее с добродушной усмешкой. Наша действительность могла только умилять – злиться было бесполезно.

С полчаса мы вместе гуляли по зоопарку. Наши дети попривыкли друг к другу и даже о чем-то говорили. У выхода мы попрощались. Я повез Кирилла домой. По пути я думал о Насте. Умная женщина. Красивая. И красота у нее тонкая, интеллигентная. Счастлива ли она с Эдуардом? Наверно, счастлива. А впрочем, кто знает.

– Пообедаешь с нами? – спросила Марина, когда мы с Кириллом вернулись.

Я не стал отказываться. Иллюзия налаженной семейной жизни продолжилась.

Вечером я встретился наконец с друзьями по писательскому цеху – это случилось в Нижнем буфете ЦДЛ. Леня Ваксберг и Дима Ушаков, перебивая друг друга, с азартом рассказывали мне про недавние события в литературном мире. Сразу после объявления чрезвычайного положения почвенники собрались на совещание и после недолгих обсуждений от лица Союза писателей СССР поддержали ГКЧП. А западники, как только путч потерпел фиаско, заявили, что не хотят быть вместе с ретроградами в одном творческом союзе и создали свою организацию: Союз писателей Москвы. А ретрограды от расстройства, что путч провалился, приняли в свои ряды скопом всех кандидатов на вступление и даже тех, кто вообще не помышлял вступать в их союз, – решили численность увеличить, явно за счет качества. Но у них проблема с руководителем – нет яркой личности.

Я добродушно молчал, делал вид, что совсем не в курсе, позволяя им получать удовольствие от своего бурного рассказа.

– Спросили у Григория Яковлевича Бакланова: «Может, ты должность первого займешь?» – на худощавом лице Лени сохранялось прежнее воодушевление. – Но Бакланов отказался: «У меня журнал». Обратились к Ананьеву, и у него журнал. И у Андрея Дементьева. Журнала не было у Евгения Александровича Евтушенко, и он согласился.

Леню тут же перебил Дима:

– А ты знаешь, что Федора Бурлацкого отстранили от руководства газетой? – Он смотрел на меня восторженными глазами. Его округлое, пышущее здоровьем лицо прямо-таки светилось от странного удовольствия. – Решением собрания коллектива «Литературки». Причина, как было сказано в постановлении, в необъяснимом отсутствии в редакции в дни путча, когда по существу оккупированная газета осталась без главного редактора. Знаешь, кто там теперь главным? Аркадий Петрович Удальцов. Знаком с ним?

– Немного, – сказал я. – По-моему, хороший дядька, хотя не такой известный, как Бурлацкий.

Я отдыхал, добродушно выслушивая их рассказы о событиях, которые уже не казались самыми важными. Теперь мне приходилось думать о проблемах, касающихся всей страны.

Зачем он возник в моей жизни, этот человек? Похоже, так было задумано свыше. Он позвонил, попросил о встрече. Я согласился. Фамилия у него была звучная – Номеров. Он оказался высокого роста, седой, с пышной шапкой зачесанных назад волос, похожий на маститого актера старой школы, которых теперь можно увидеть лишь в допотопных фильмах довоенной и послевоенной поры. Его движения были размашисты. Он казался милым, заведомо порядочным человеком.

– Вы должны помочь, – страстно убеждал он меня. – Только на вас надежда. Мы представляем интересы тех, кто пострадал в советское время, кто подвергся репрессиям. Вы должны понять.

– Понимаю. Мой отец был политзаключенным.

– Вот видите! – вскинулся Номеров. – Где он сидел?

– В Хальмер-Ю.

Он был страшно доволен.

– Ну! Видите? А я – под Магаданом. Столько пришлось пережить. Столько страданий… Вы просто обязаны мне помочь. Нам.

Он принялся излагать свою просьбу. Обычная история – его общественная организация нуждалась в помещениях. Честно говоря, мне захотелось ему помочь.

Высшим силам было угодно, чтобы уже на следующий день я встретил в Моссовете, куда приехал по делам, знакомого правозащитника из «Мемориала». Едва поздоровался с ним, вспомнил про Номерова. Спросил. Реакция Александра была весьма неожиданной:

– Редкостная сволочь, – брезгливое выражение скривило худое лицо.

Тут же мне была рассказана история этого человека. Он попал в плен в первые месяцы войны, стал сотрудничать с немцами, был полицаем, участвовал в карательных операциях. Потом не успел уйти вместе с отступавшими нацистами, был осужден на пятнадцать лет, оказался в лагере. А вышел через три года. Это была плата за преданных им людей. Он стучал на политических заключенных, не смирившихся даже там, за многими рядами колючей проволоки. По его доносам тех, кто получил срок и уже находился в застенке, приговаривали к расстрелу. Александр не сомневался, что свою общественную организацию он создал на излете восьмидесятых по приказу КГБ, чтобы расколоть настоящих правозащитников.

Я верил и не верил. Этот симпатичный старик – такая сволочь? Кто бы мог подумать. Ошибка? Поклеп? Может, Александр не прав?

Я знал, кто разрешит мои сомнения. Позвонив на следующий день Эдуарду, сказал, что нуждаюсь в его помощи, договорился о встрече.

Его новый кабинет радовал солидностью, той, прежней солидностью, которая ассоциировалась с государственной важностью, тайной. Высокие потолки, лепнина, старая добротная мебель. Эдуард стремительно вышел из-за стола, пожал мне руку, усадил в удобное кожаное кресло.

Пересказав то, что мне удалось выяснить, я спросил:

– Это правда?

– Может быть. Необходимо выяснить.

Прошло несколько дней, привычно загроможденных делами. Я забыл о человеке, похожем на маститого артиста. И тут позвонил Эдуард.

– Готов ответить на твой вопрос. Приезжай.

Я тотчас отправился к зданию Моссовета.

– То, что удалось тебе узнать про Номерова, сущая правда, – равнодушно произнес Эдуард, откинувшись в своем кресле. – Но подтвердить данную информацию официально я не имею права. И на Лубянке никто ее не подтвердит. Номеров – по-прежнему наш агент. А мы обязались их не подставлять.

– Эта мразь – агент?

– Да, – с кислой улыбкой изрек он.

– И свою организацию он создал по указке КГБ?

Брат неопределенно пожал плечами, но я не сомневался – по указке. Трагичные звуки поднимались во мне. Бетховеновский «Эгмонт».

«А его отец, мой дядя, вербовал подобных типов?» – подумал я, но не стал задавать этот вопрос. И так все ясно.

Недели через три судьба занесла меня в Институт государства и права – необходимо было получить консультацию по Татарстану, жаждущему независимости. Директор, академик Борис Николаевич Топорнин принял меня радушно. Большой, грузный, важный, он воплощал абсолютную вежливость и предупредительность. Хотя я прекрасно понимал – все это адресовалось не мне, а моему положению. Академик проявлял осторожное подобострастие, воспитанное долгой жизнью при советской власти. Но специалистом он был отменным: я получил от него четкие ответы на все вопросы, которые задал. И я не сомневался – наши контакты продолжатся.

В конце года случилось несколько значительных событий. Беловежское соглашение положило конец Союзу Советских Социалистических Республик. Тогда этому многие радовались. А еще состоялся большой переезд. Наша команда обосновалась в Кремле. Президент – на третьем этаже здания Сената, которое двести лет назад построил архитектор Матвей Казаков. Остальные разбрелись по второму и первому этажам. Кабинет, доставшийся мне, располагался на втором.

Со странным чувством ходил я по длинным коридорам, разумно увенчанным круглыми сводами. Здесь хранилось иное время, застрявшее в старых стенах. Я ощущал его как данность. Оно влекло меня, волновало. В те редкие минуты, когда была возможность передохнуть от звонков, деловых разговоров, изучения бумаг, написания документов, я удалялся в глухие места, наслаждаясь хрустальной тишиной, вслушиваясь в замершее прошлое. Я видел, как по этим коридорам, прочно ступая искусно сработанными сапогами, ходил Сталин, как скользил мрачной тенью вдоль стен Берия; как тяжело переставляли ноги люди, измученные ожиданием ареста; как страх все более пропитывал старые стены. Я чувствовал, как рождалась музыка Шостаковича и Прокофьева, удивительным образом вобравшая в себя то время, словно губка, набрякшая влагой.

Опять возник Номеров. Его невероятная энергия восхищала. Он вынудил меня встретиться с ним, высказывал удивление тем, что я до сих пор не решил его проблему.

– Как же так? Вы, сын бывшего политзаключенного, не хотите помочь нам, – пытался он усовестить меня. – Так нельзя.

– Пытаюсь, но не получается, – скучной мелодией звучал мой голос. – Много подводных камней.

– Вы уж постарайтесь. Затем вы здесь и находитесь.

Наглец он был отменный. Только я не собирался ему помогать. Где сядет, там и слезет. Жаль, что я не мог ему это сказать открыто. Негласные положения защищали эту сволочь.

Новый год накатил неожиданно, будто резкий аккорд прозвучал в тишине, – за делами как-то незаметно иссякли последние деньки декабря, и оказалось, что послезавтра уже наступает январь. Вечером по этому поводу состоялась пирушка. Веселились от души. И те, кто из прежних, оставшихся работать на новую власть, и те, кто пришел вместе с ней.

После пятой рюмки сидевшего рядом Владимира Николаевича потянуло на серьезный разговор.

– Ты пойми, – уверял меня виртуоз протокола, – мы делали свое дело. И теперь делаем. Оно требует умения. Но прежде всего – ответственности. А у ваших как раз ответственности не хватает.

– Откуда такой вывод?

– Очевидный факт.

– Это и меня касается?

– Ну… может, тебя лично и не касается. Твоих демократов – да.

– А Новый год?

– Что – Новый год?!

Мне удалось удивить его, сбить с прежней мысли.

– Наступит?

– Наступит. – Ни тени сомнения не выскользнуло на крепенькое лицо Владимира Николаевича. – Наступит… Давай за него выпьем. Наливай.

Весьма довольные собой, мы опрокинули по стопке водки, закусили. Потом были танцы. По комнате разбрасывал мелодичные звуки магнитофон. Я подхватил Елену Ивановну, чопорную, худущую, с длинными ногами. Я кружил ее в бешеном ритме, и ей это нравилось. Потом она потащила меня в свою комнату, где принялась целовать взасос, а после потянула меня вниз, на пол.

– Трахни меня. Прямо здесь, – лез в ухо ее жаркий шепот. – Трахни. Я хочу. Слышишь?

Она схватила меня за причинное место. Пришлось отвести ее руку. Я не прочь был выполнить ее просьбу. Только не в Кремле. Я не считал возможным заниматься любовью на работе.

– Поехали ко мне.

Она глянула на меня шальными глазами.

– Нет, ко мне.

Мы вызвали разгонную машину, и вскоре она повезла нас к Елене Ивановне. Мы с ней сидели на заднем сиденье. Она лезла целоваться, пыталась забраться мне в брюки, а потом успокоилась, заснула. Признаться, я решил ехать домой. Но она, проснувшись, вспомнила о нашем намерении, вцепилась в меня. Пришлось отпустить машину.

Елена Ивановна оказалась весьма горячей особой. По-моему, ее крики, причитания потревожили половину дома. Она добилась того, что я не спал до четырех утра. Едва она проснулась, ей захотелось еще. Я чувствовал себя неважно: болела голова, не унималась жажда. Проволынить не удалось – моя коллега умела добиваться своего. В очередной раз утомившись, она заснула. А я начал собираться. Следовало заскочить домой, привести себя в порядок.

Морозный воздух был так живителен. Удручающе хлопнула дверца машины. Мир за окном начал бесполезно перемещаться. Зачем-то вспомнился вчерашний разговор с Владимиром Николаевичем. «Как все перепуталось, – вяло текла моя мысль. – Демократы и бывшие сановные коммунисты в компании с бывшими кагэбэшниками сообща строят новую Россию. Что получится?» Этого я не знал.

Едва я вошел в кабинет, позвонил Эдуард. Озадачил меня вопросом:

– Где Новый год встречаешь?

– Еще не думал… Столько дел. Господи, уже Новый год… Поеду к кому-нибудь из друзей. Надо только разобраться к кому. Несколько человек приглашали.

– А как насчет того, чтобы с нами встретить?

Предложение показалось мне крайне заманчивым.

– Не помешаю?

– Что ты несешь?

«А почему бы нет? – подумал я, и тотчас: – Увижу ее…»

– Согласен.

Вечером я прямо с работы отправился к Эдуарду. Шампанское и большую коробку шоколадных конфет приобрел в кремлевском буфете.

Встретили меня радушно. Эдуард ласково улыбался, Настя была приветлива и предупредительна. Чуть позже приехали друзья Эдуарда, супружеская пара – Анатолий и Лена. Я сразу понял, что он – коллега Эдуарда. Внимательные глаза просветили меня спецрентгеном.

– Это Олег, мой брат. – Эдуард блестел довольной улыбкой. – Двоюродный. Работает в Кремле большим начальником.

– Не преувеличивай…

Пожатие Анатолия было мощным. Словно тиски охватили мои пальцы. В рукопашном бою с ним лучше было не встречаться.

Настя постаралась на славу. Такого живописного и богатого стола я давно не видел. Предвкушение гастрономических удовольствий будоражило меня.

Веселье удалось. Красивое семейное празднество. Мы пили за старый и за новый год, за удачу и счастливое будущее, за то, чтобы напасти миновали нашу многострадальную страну.

Я посматривал на Настю. Она была хороша – немного раскрасневшаяся от шампанского, лучившаяся весельем. Я ловил себя на том, что эта женщина магически притягивает мой взор – хотелось вновь и вновь видеть ее лицо. Но я сдерживал себя. Не мог допустить, чтобы она или Эдуард заметили что-то.

Я покинул их в начале третьего – сослался на усталость. Мне и вправду хотелось завалиться спать, что вскоре удалось осуществить – бомбилы исправно работали даже в новогоднюю ночь.

Едва проснувшись и глянув на часы, я ужаснулся – утро давно прошло. «Проспал! – пронзило меня. – Господи, скоро три! Как же это получилось? Настолько проспать!..» – Тут я вспомнил про Новый год, про то, как совсем недавно проводил время в компании Эдуарда, Насти, их друзей, и вмиг расслабился.

Я думал о Насте. Эта женщина влекла меня. Я чувствовал в ней близкую душу. Мне хотелось эту женщину. Но она была женой моего брата.

Ближе к вечеру я отправился к друзьям из писательской братии. Мое появление вызвало бурю эмоций. «Кремлевский начальник! – летели голоса. – Не забыл! Не погнушался… Слушай, ты настоящий? Ты еще не превратился от сидения там в призрак прошлого?» – «Ну вас к черту! – проворчал я, устраиваясь за столом. – Дайте выпить». Мне тотчас протянули стопку водки. «Чтобы мы были, – провозгласил я, – чтобы и в новом году успешно занимались своим делом, несмотря ни на что». Порция живительной жидкости втекла в мое горло.

Два моих закадычных друга Леонид Ваксберг и Дмитрий Ушаков сидели напротив. Нас связывали давние отношения. Леонид – худой, высокий, нервный, а Дмитрий – среднего роста, широколицый, полный, обстоятельный.

Леонид обожал Булгакова, досконально знал его творчество, биографию, имел свой взгляд на главный роман писателя «Мастер и Маргарита». Он доказывал, что главный герой вовсе не Иешуа, и не Воланд, и даже не мастер. Главный герой, ради которого написан роман, – Понтий Пилат. Булгаков, прекрасно зная, что творится в стране, думал о прокурорах и судьях, которые приговаривали тысячи людей к смерти, вовсе не желая того, просто в силу сложившихся обстоятельств. Он вовсе не оправдывал этих людей, он пытался понять, что чувствует тот, кто знает об отсутствии вины у подсудимых, но должен требовать и выносить смертный приговор. Отстаивая свою правоту, Леонид ссылался на чьи-то воспоминания, на письма и отдельные места в книге. Мне его доводы казались серьезными, но я не мог поверить, что Иешуа, Воланд были не слишком важны для Булгакова. Не мог, и всё тут. Сам я считал главными героями именно их. Причем Воланд отнюдь не антипод Иешуа. У него особая миссия. Помните: «Я – то зло, которое делает добро». Впрочем, и Мастер – далеко не последний персонаж романа, слишком сложного, чтобы сводить все к одному главному герою.

Дмитрия волновал вопрос авторства романа «Тихий Дон». Ушаков принадлежал к той части читательской аудитории, которая сомневались в писательских способностях Шолохова, он любил рассказывать о фактах, подтверждающих его правоту. Каким огнем зажигались при этом его глаза:

– Понимаешь, роман демонстрирует превосходное знание истории Первой мировой войны и явное знакомство с реалиями описываемого периода. Но Шолохов во время той войны был ребенком. Он не мог знать в столь ярких деталях того, о чем написал. Он должен был увидеть это собственными глазами. Кроме того, из текста видно, – все более распаляясь, продолжал Дмитрий, – что у автора крайне высокий уровень эрудиции, чего не могло быть у Шолохова. В университетах он не учился, а, по имеющимся сведениям, всего лишь три класса начальной школы окончил. И вот что еще любопытно: в тексте частенько встречаются грубейшие противоречия и ошибки, которые автор с таким уровнем знаний просто не мог допустить. К примеру, главные герои одновременно воюют в Германии и Австро-Венгрии, при этом могут находиться еще и в тыловом госпитале. Или вот: герой вступает в бой в ночь на шестнадцатое августа, а ранение в том же бою получает, как ни странно, шестнадцатого сентября. Таких несуразиц в тексте много. О чем это говорит? – В эти мгновения упитанное лицо Дмитрия озарялось вдохновением. – Это говорит о том, что Шолохов работал с чужой рукописью, при этом незавершенной. И какие-то варианты, которые у настоящего автора должны были уйти в ходе завершения работы доработки, Шолохов оставил в окончательном тексте. Он даже не понял, что там несоответствие. Автор романа – Федор Дмитриевич Крюков. Какие могут быть сомнения?

Признаюсь, я не понимал той горячности, которая переполняла Дмитрия. Для меня вопрос об авторстве «Тихого Дона» не был существенным. Как и в случае Шекспира. Для меня главным было то творчество, которое стояло за именем. Любопытно, конечно, узнать, кто скрывался за псевдонимом «Шекспир», один человек или несколько? По какой причине он или они использовали фамилию актера? Но пьесы Шекспира и его лирика, по-моему, намного важнее, чем все остальное. Так и с «Тихим Доном». Мощный роман. Глубокий. На мой взгляд, он, прежде всего, о том, до какого скотства доходит человек на войне, что на той, которая между государствами, что на гражданской. На гражданской – даже больше. Я уж не говорю про яркие, прекрасно вылепленные характеры, про запоминающиеся описания природы. И для меня все это важнее, чем то, кто именно написал эту книгу: Шолохов, Крюков или кто-то еще.

С тихой ласковостью глядя на ребят, я проговорил весьма довольным голосом:

– Надеюсь, вас радует, что Россия возвращается на свой исторический путь, с которого ее сбили большевики?

– И что вы нам собираетесь возвращать? – ехидно поинтересовался Леонид.

– Частную собственность. Полный простор для инициативы. И еще прошлое, которое старались перечеркнуть, замолчать. В придачу ко всему этому, мы будем строить правовое государство.

– Вы будете строить? – уточнил Леня.

– Мы все будем строить.

– Но я ничего не хочу строить. Я хочу жить как человек.

– Строить не хочешь, а жить хочешь. Подай тебе на блюдечке. Из-за таких, как ты, мы и загубим Россию, – с деланым осуждением произнес я и тут же, сменив тон, предложил: – Давайте выпьем. Со свиданьицем.

Рюмки взлетели и сошлись, издав глуховатый звук, а потом в очередной раз опустели.

– Что пишешь? – проявил любопытство Леонид.

– Последние полтора года ничего, кроме политических статей, – чистосердечно поведал я. – И никаких мыслей насчет литературы.

– У меня тоже, – вяло признался Леонид. – Тут такие события. А ничего путного не пишется. Полный ступор.

– А у меня все нормально, – ровным голосом сообщил Дмитрий. – Пишу новую вещь.

– Про современность? – встрепенулся Леонид.

– Ну… не совсем. Про советские времена. Но уже про время перестройки.

Леонид безнадежно махнул рукой:

– И у тебя не про современность. И что это?

Дмитрий выразительно пожал плечами, а потом предложил:

– Давайте выпьем за то, чтобы писалось. А про что – какая разница? Главное, чтобы литература была, а не писанина.

Мы выпили. Потом еще. И еще. Я всерьез набрался. Хотелось забыть про все, и это получилось.

Праздники отлетели, будто сухие листья с капота набирающей скорость машины. Три дня, выделенные для отдыха. В один миг суетливые будни вытеснили приятные воспоминания. Работа в Кремле порабощала, не оставляя времени для чего-то иного. Стоило занять место за столом в просторном кабинете, и я попадал в колею: решенный вопрос тут же сменялся новым, требующим немедленной реакции, при этом требовалось постоянно участвовать в каких-то совещаниях, встречаться с какими-то людьми.

Елена Ивановна делала вид, что между нами ничего не произошло. Меня это устраивало. Я не хотел заводить любовные связи на работе. Такое всегда становится известным.

По стране бойко звучало новое слово – «либерализация». Взметнулись цены, пугая население перспективой нищеты, голода. Одновременно появились на прилавках товары, продукты, удивляя невиданным ранее изобилием, недоступным большей части жителей огромной страны. Все казалось непривычным, зыбким, таящим угрозу.

Мне было некогда ходить по магазинам. Я старался получать информацию от знакомых, приятелей, смотрел выпуски новостей, читал газеты, письма, приходящие на имя президента. Я хотел знать, что происходит в стране, которая выбрала свою судьбу не без не без моих усилий.

Во вторник состоялось большое совещание с участием президента. Я следил за Борисом Николаевичем с любопытством. Как он реагирует на разные выступления? Какие слова говорит? Я все больше убеждался в том, что президент не имеет стратегической программы. Он действовал интуитивно, полагаясь на опыт. Но и опыта явно не хватало – слишком необычными были проблемы, вставшие перед ним. Что хотел президент? Чтобы работала экономика, царил порядок, население благоденствовало. Как достичь цели, он, похоже, не знал. Он возлагал определенные надежды на правительство, хотя сам был настороже.

Госсекретарь задержал меня у выхода из зала.

– Как, по-твоему, развивается ситуация? – озабоченно спросил он глуховатым голосом.

– Нас ожидают проблемы. Люди хотят некой справедливости. А что это такое? Уравниловка? Ожидание того, что все удовольствия подадут на подносе? Люди в большинстве уверены, что новая жизнь должна быть подобна новому пиджаку: надел – и всё прекрасно: в одном кармане пачка денег, в другом – ключи от просторной квартиры и дорогой машины. Пока что они ждут. Но пройдет год или полтора, и они спросят: где сытая, счастливая жизнь? где возможность получать хорошую зарплату просто потому, что мы должны ее получать? И что тогда? Надо им объяснить, что они заблуждаются. Что задача власти – создать условия, а зарабатывать должен каждый своим трудом. Как объяснить? Об этом необходимо думать. Но это надо делать. Иначе следует ожидать всеобщего разочарования и недовольства.

Несколько секунд он раздумывал над моими словами, его взгляд затуманился.

– Ты утрируешь, – неодобрительно проговорил он. Ему не хотелось мне верить. И продолжать разговор не было времени. Сделав шаг, он вдруг замер, повернулся: – Впрочем, есть о чем поразмышлять в связи с тем, что ты сказал. – Лицо у него стало хмурым, насупленным. Проницательно глянул на меня. – Напиши записку. Чтоб не забылось.

– Хорошо, – беззаботно выдохнул я.

Чтоб не забылось. Уж он-то ничего не забывал. Просто хотел увидеть мои доводы. Записка – не разговор на ходу. Она требует основательности.

Я подготовил эту записку следующим утром. Отставил все текущие дела, несмотря на их срочность, и написал. Напрягся. Мне хотелось, чтобы мои предложения были учтены. Ничего особенного я не предлагал: говорить с людьми, объяснять им, что делает власть и с какой целью. Я пытался доказать настоятельную необходимость этого «в связи с полной неготовностью населения к жизни в новых условиях». Эту неготовность я видел всякий раз, когда приходилось общаться с моими многочисленными знакомыми, особенно теми, которые защищали Белый дом, – практически все они ждали новой жизни как награды или подарка. Мало кто понимал, что мы всего лишь получили новые возможности, которые надо было реализовать собственными усилиями.

«В связи с полной неготовностью населения к жизни в новых условиях…» Это был какой-то ужас: едва я садился писать записку или справку для руководства, скучный канцелярский стиль целиком, по самую макушку, заполнял мою голову. Интересные сравнения, метафоры, гиперболы, эпитеты напрочь исчезали. Конечно, записки – не литературные произведения, но меня тянуло писать их более ярким, сочным языком. Однако всякий раз неведомый «цензор» мешал сделать это, включая блеклую, лишенную ярких моментов музыку.

Больше месяца я не видел Настю. А мне хотелось увидеть ее. Такое желание тлело во мне, напоминало о себе. Я не нашел ничего лучшего, как позвонить Эдуарду на работу, спросил: как дела, как Василий. Я напрашивался на приглашение. И получил его.

В субботу из Кремля я поехал к ним. В очередной раз меня радушно встретили. Это был изящный вечер. Расположились в гостиной, хотя нас было только трое – так захотела Настя. Василий не мешал нам, играл в своей комнате.

Настя была в красивом черном платье. Я старался не смотреть на нее. Мне казалось, что это выдаст мой особый интерес.

– Как в Кремле? – поинтересовался Эдуард.

– Работаем, – уклончиво ответил я.

– Работают все, даже те, кто делает вид, что работает. – Лукавое выражение проявилось на его лице.

– Может, и мы делаем вид. Только ведь сразу не разберешься.

– Поживем – увидим. Как говорится: «По делам их судите их». – Тут он посерьезнел. – Как думаешь, удастся выправить положение?

– Шанс имеется. Вполне реальный. Ничто не мешает воплотить его в жизнь.

– Ты веришь Гайдару? – осторожно поинтересовался он.

– Да, – без колебаний ответил я.

Эдуард состроил что-то неопределенное на лице.

– Ну если это говоришь ты… надежда есть. – Веселая усмешка вновь гуляла в его прищуренных глазах.

– Ты настолько доверяешь моему мнению? – Я изобразил удивление.

– Ты теперь большой человек. Владеешь информацией.

Я усмехнулся – мне хотелось ответить ему достойным образом, особенно в присутствии Насти.

– В любой стране спецслужбы имеют то преимущество по отношению ко всем остальным людям, что располагают информацией, недоступной большинству граждан. А имея информацию… – Я сделал учтивый жест рукой. – Надеюсь, ты понимаешь.

Он охотно кивнул в знак согласия, подхватил:

– Информация стоит дорого. Но еще надо уметь, обладая ею, делать правильные выводы.

– Ну, вы там большие специалисты по части выводов.

– А все для вас. Для Кремля.

– Допустим, вы не только для Кремля работаете, – с деланой вкрадчивостью заметил я. – Для самих себя – тоже.

– А как иначе? – в тон мне отвечал Эдуард. – Об интересах фирмы нельзя забывать.

– Разумеется. Но они не должны превалировать. – Мой указательный палец назидательно поднялся. – Вы не частная лавочка.

– А у вас там в Кремле есть приборчик, который меряет соотношение?

Настя не без удивления следила за нашей вежливой пикировкой. Потом не выдержала:

– Ребята, я тут не лишняя? Сцепились, как два петуха. Какой-то междусобойчик устроили. Давайте выпьем за то, чтобы у нас в России все наладилось.

Фужеры были пустые. Я первым схватил бутылку французского вина, стоявшую посреди стола – мне хотелось поухаживать за Настей. Налил ей и нам с Эдуардом. Поднял фужер.

– Поддерживаю. Пусть все наладится. И побыстрее. – Я чокнулся с ней, с Эдуардом, выпил вино.

Потом мы говорили о поэзии. Настя проявляла к ней интерес. Я принялся рассказывать про Леонида Губанова, прекрасного и почти неизвестного поэта. Читал его стихи:

увлеченно декламировал я, видя ее неподдельное внимание.

С каким воодушевлением произносил я последние строки:

Я сделал небольшую паузу, а потом продолжил с прежней горячностью:

– Какие стихи! А ведь это написано в советское время. Ясное дело, Губанов тогда не мог иметь признание. Его не печатали. – Тут я осознал, что долгое время смотрю только на нее, обращаюсь только к ней. И тут же повернул голову к Эдуарду. Слава Богу, мне было, что ему сказать. – Между прочим, его мать занимала какую-то большую должность в КГБ. А сын такие стихи писал.

Эдуард ничего не сказал в ответ, он лишь загадочно улыбался.

Я уезжал от них с неприятным ощущением – мне казалось, что я слишком явно проявил свое неравнодушное отношение к Насте. Это было недопустимо. Все-таки Эдуард – мой брат, пусть двоюродный. Неуютное, зудящее ощущение оставалось и на следующий день, а потом забылось: слишком много дел падало на меня с постоянной регулярностью.

Аллегретто – умеренно быстрый темп. Он привычен жителям крупных городов. Хотя порой им приходится ввергаться в бешеную гонку, аллегретто – темп обычной жизни. Зато в небольших городках ее темп – анданте или адажио.

Работа находила меня, порой весьма необычная: госсекретарь поручил мне создать и возглавить секретную группу. В Татарстане ожидался референдум по независимости республики, группа должна была наладить производство и доставку агитационных материалов «против», поскольку в самой республике националисты не позволяли печатать такую продукцию.

Вскоре не менее полусотни человек, знакомых мне по демократическому движению, развернули активную деятельность. Двенадцать из них работали вместе со мной в Москве, остальные – в Казани и других крупных городах республики. Я и московская часть группы обосновались на Старой площади. Мы печатали газеты, листовки и плакаты, агитирующие против независимости, заполняли ими грузовые машины, которые везли их в Татарстан, а там наши сотоварищи распространяли всё по городам и поселкам. Через неделю кордоны татарских националистов стали останавливать грузовики с московскими номерами на границе республики, обыскивать их, отбирать агитационный груз. Мы перешли на легковые машины – их тоже начали задерживать. Тогда мы стали нанимать машины в Татарстане. Они приезжали в Москву, грузились и отправлялись назад. Но дошлые националисты быстро перестроились, начали проверять все машины. Мы опять теряли крупные партии газет, листовок. Пришлось в корне менять тактику. Теперь поезда везли курьеров с тяжелыми сумками, набитыми печатной продукцией. Разумеется, курьер вез намного меньше, чем машина, зато все, что он привозил, шло в дело.

Я работал без выходных с утра до позднего вечера. Мое желание видеть Настю не угасло, но чрезмерная занятость оправдывала уклонение не только от визитов к брату, но и от телефонных звонков. Правда, один раз я встретился с Эдуардом. Я приехал к нему на работу. Рассказал о деятельности моей группы, о тех препятствиях, которые чинят нам в Татарстане, объяснил, что официально мне помочь не могут, поскольку Кремль делает вид, что не имеет никакого отношения к моей группе, попросил брата хоть как-то посодействовать тем, кто защищает интересы России.

– Помогу, – уверенно проговорил он. – Можешь не сомневаться, сделаю все, что в моих силах.

Через два дня выяснилось, что начальство запретило ему вмешиваться в то, что творилось в Татарстане. Эдуард сообщил мне об этом по телефону.

– Прости, я не смогу выполнить обещание. – Я чувствовал досаду в голосе брата. – Понимаешь… таково распоряжение. Сверху. Но… я прошу тебя не говорить об этом. Ты понял?

– Да, – хмуро выдохнул я.

Первая мысль, которая упала на меня: «Всё отменили? Я делаю что-то недопустимое в настоящий момент?» Не зная ответа, я тотчас направился в Кремль к госсекретарю. В просторной приемной находилась уйма народу – штатские, военные, мужчины, женщины. Я узнал некоторых министров. Шансов попасть практически не было, но я подошел к секретарю, немолодой интеллигентной женщине, сказал, что мне надо передать срочную информацию.

– Не знаю, как у вас получится? – Она выразительно пожала плечами, обвела недоуменным взглядом подведомственное ей пространство. – Видите, что здесь творится.

В этот момент раскрылась дверь, выпуская трех неизвестных мне мужчин весьма солидного вида, а следом в проеме появился хозяин кабинета, пожелавший осмотреть ожидавший приема люд. Воспользовавшись тем, что я находился ближе всех к двери, я подскочил к нему, выпалил:

– Очень важная информация. Отниму не более пары минут.

Несколько секунд раздумий, и он тихо проговорил:

– Не больше двух минут. – И уже для всех. – Простите за задержку. Через три минуты начнем совещание.

Как только он, пропустив меня внутрь, закрыл дверь, я прямо там, у входа в просторный кабинет, в бешеном темпе рассказал ему о запрете Эдуарду помогать мне. Его вовсе не удивила эта информация.

– Все правильно. Государственные структуры не должны вмешиваться. Во избежание обвинений, что центр навязал свою волю.

– А я с моими ребятами?

– А ты с твоими ребятами не имеешь никакого отношения к государственным структурам. Ты, будем считать, в отпуске за свой счет. А они вообще сами по себе. Всё, иди. Видел, сколько людей меня ждет?

Выпорхнув из кабинета, я быстро пересек приемную, оказался в длинном коридоре. Я размышлял над тем, что услышал от госсекретаря. Ситуация складывалась любопытная: официальные структуры не считали возможным вмешиваться, а я олицетворял те непонятные силы, которые осуществляли стороннее вмешательство, хоть как-то восстанавливающее справедливость.

Через две недели мне позвонил Эдуард. Туда, где работала моя группа. Раздобыл секретный телефон. Впрочем, стоило ли удивляться?

– Куда же ты пропал? – мягкая укоризна наполняла голос брата.

Пришлось объяснять ему, что я работаю без выходных. В условиях, когда нет поддержки сверху, слишком много проблем, которые приходится решать. Выслушав меня со всем терпением, он проговорил:

– Все равно мог бы найти время и заглянуть. Мы соскучились. Я и Настя.

– Как только освобожусь, первым делом к вам, – пообещал я.

– Верю на слово…

Признаться, мне было очень приятно, что он упомянул Настю. Мое намерение держаться подальше от нее, похоже, было невыполнимо.

Три месяца напряженных усилий не дали результата. Референдум мы продули. Не удалось обыграть хитрого лиса, возглавлявшего республику еще с советских времен. Лис играл в опасные игры, выпустив националистического беса наружу. Все это навевало хреновое настроение. Лезли всякие нехорошие мысли относительно дальнейшего развития событий.

– Старый лис переиграл нас, – признался я госсекретарю. – Точнее, пересилил. Его возможности намного превосходили наши.

– Лучше надо было работать, умнее, – назидательно проговорил госсекретарь.

Я предпочел не оправдываться, сказал о том, что беспокоило меня:

– Он дал поднять голову национализму. Вот что плохо. Теперь этого дракона не загонишь назад.

– Лис, как ты его назвал, уверен, что сможет контролировать националистов. – Госсекретарь смотрел на меня крайне задумчивым взглядом, обещавшим неожиданности. – Он не из тех, кто делает неосмотрительные шаги. Он все тщательно взвесил. Следует признать, что он нашел действенный способ давления на федеральную власть… Вот что, группа у тебя есть. Работать она умеет. Берись-ка за подготовку собрания граждан России. Надо мощное мероприятие устроить. Собрать значимых людей со всей России. Где? Как? Решай сам. О содержательной части собрания вместе подумаем. Где-нибудь через недельку. В общем, они нам националистов, а мы им ответим единением граждан России.

Так я получил новое особое задание. Впрочем, я не роптал. Мне нравилось решать нестандартные задачи.

В первую неделю была возможность позволить себе и членам группы щадящий режим работы. Субботу я целиком посвятил Кириллу. И Насте с Василием. Это случилось так: я позвонил начальнику Военно-воздушной инженерной академии в Монино, попросил устроить экскурсию в их уникальный музей для меня и моего сына. Он пообещал помочь. А чуть позже, когда я раздумывал над тем, когда поехать к Эдуарду и Насте, меня вдруг осенило: «Надо взять в Монино ее и Василия. Для Эдуарда места в машине уже не останется. Ну и хорошо, не будет мешать нам…» Вечером я позвонил ей. Она охотно приняла предложение. На следующий день пришлось еще раз тревожить генерала, спрашивать разрешения приехать не вдвоем, а вчетвером. Генерал был не против.

Субботним утром приехала закрепленная за мной «Волга». Я привычно занял место рядом с водителем – в отличие от большинства кремлевских обитателей, я не любил заднее сиденье. Сначала мы забрали Кирилла, потом – Настю с Василием. После этого машина взяла курс на Горьковское шоссе.

Мне на переднем сиденье постоянно приходилось оборачиваться, чтобы говорить с мальчиками и Настей. Я рассказывал про историю, которая приключилась в Красноярском крае, когда я был там в командировке от Центрального комитета комсомола – готовился писать очерк. Там в небольшом городке Шарыпово авиатехник, долгие годы обслуживавший кукурузники – бипланы Ан-2, но никогда не летавший сам, выпил лишнего и решил полететь к теще, где пребывала на тот момент поссорившаяся с ним жена. Село находилось где-то в двухстах километрах от Шарыпова. Он завел самолет – это он умел делать. Взлетел вроде бы нормально и прямиком погнал в направлении тещиного села. А там какие-то части секретные располагались. Смотрят, вроде наш самолет, но летит над запретной зоной. Сбивать? Решили у начальства спросить. Сообщили в Москву, оттуда приказ: сбить! А он уже пролетел. Повезло ему. Если бы его сбили, погиб бы. В общем, умудрился он долететь в нужное место. Что тоже удивительно. Там тайга на многие километры, никаких ориентиров. Заблудился бы, пришлось бы садиться на лес, но это верная гибель. А он долетел! Еще раз колоссально повезло. Раз долетел, надо садиться. А посадка – самая серьезная часть полета. Посадить самолет гораздо труднее, чем поднять его. Слава богу, он к этому времени протрезвел. Нашел большую поляну неподалеку, несколько раз прицелился, потом совсем снизился и сел. Впервые в жизни. Ему в третий раз повезло. Три удивительных везения.

– А что потом было? – деловито поинтересовался Кирилл. – Он побыл там и обратно полетел?

– Нет, не полетел. Его через несколько часов арестовали военные. Прилетели на вертолете. Он преступление совершил: угнал самолет, полетел на нем, не имея пилотского удостоверения. Его за это судили. Но военным важно было только убедиться, что он их секреты не раскрыл, когда находился над запретной зоной. Как только они получили доказательства, что к шпионажу этот случай отношения не имеет, они передали авиатехника милиции. В общем, дали ему три года. Зато он помирился с женой.

История с авиатехником озадачила ребят – я видел это по их лицам. Вслед за тем я рассказал про военного инженера, который хотел стать летчиком, но не прошел в училище по здоровью. И чтобы иметь отношение к авиации, подался в авиационные инженеры. Выучился, стал хорошим специалистом. Но мечта летать не угасла в нем. И это привело к трагедии. Решив, что прекрасное знание техники может заменить ему практические навыки, он сел в самолет, который сам готовил, завел двигатель, нормально взлетел и сделал несколько кругов над аэродромом. Ну и попытался сесть после этого. А самолет был МиГ-21, реактивный, у него большая посадочная скорость. Сажать его очень сложно. Этот старший лейтенант два раза пытался зайти на посадку, у него не получалось – промахивался, не мог поймать начало полосы. На третий раз зашел, но слишком быстро начал снижаться. Самолет практически упал на взлетную полосу и загорелся.

– Он погиб? – тихо спросила Настя.

– Да. Его не успели спасти.

– Зато он полетал, – бойко вставил свое слово Кирилл.

– Ты, друг мой, глупости говоришь. Разве жизнь стоит желания полетать? Признаться, я сказал подобные слова исключительно в воспитательных целях. Я понимал, что иной раз жизни стоит нечто близкое страстному желанию – мечта. А это красивая мечта – совершить полет. Но разве мог я оправдать перед лицом ребенка фактическое самоубийство?

Нам повезло – погода выдалась прекрасная: солнце и небольшой минус. Одно удовольствие! Солдат в проходной сказал, что капитан Захаров ожидает нашего приезда и сейчас придет. Капитан появился весьма скоро, худой, в очках. Он напоминал классического технаря, одетого в офицерскую форму. Неслучайно она сидела на нем довольно мешковато.

– Здравствуйте, – вежливо и весьма сдержанно проговорил он. – Капитан Захаров Петр Валерьевич. Мне приказано сопроводить вас в музей. Идемте.

Миновав проходную и солдата, стоявшего у входа, мы попали на территорию академии. Капитан повел нас к одноэтажному зданию, внутри которого оказалось начало экспозиции – здесь были самолеты, совсем старые, довоенные и военной поры, всевозможные двигатели, стенды с фотографиями. Капитан принялся рассказывать, все более втягиваясь в повествование. Он оживился, стало ясно, что перед нами страстный любитель авиации. Я смотрел на сына и на Василия, которые внимали капитану, на Настю, слушавшую, похоже, из вежливости. Редкая женщина проявляет настоящий интерес к авиации. Мне было приятно, что она рядом, что я могу смотреть на нее, не опасаясь еще кого-то, кто перехватит мой неравнодушный взгляд.

Минут через сорок мы покинули тесно заставленное экспонатами помещение и вскоре подошли к большому заснеженному полю, заставленному самыми разными самолетами, большими, средними и маленькими. Как загорелись глаза у Кирилла и Василия. Капитан повел нас по дорожкам, продолжая свой восхищенный рассказ. Мальчики шли рядом с ним, внимательно слушая каждое слово, а мы с Настей плелись позади как на привязи. Миновав часть самолетов, стоявших на поле, мы заглянули в большой ангар, где прежде всего обращал на себя внимание большой старинный самолет-биплан, выкрашенный желтой краской, со множеством стоек и растяжек на крыльях. Капитан объяснил, что это копия «Ильи Муромца», первого в мире тяжелого самолета, созданного Игорем Сикорским восемьдесят лет назад.

Вскоре мы вернулись на поле, под синее небо, кое-где прикрытое легкими облачками. Справа и слева от нас располагались самолеты, созданные для стремительного полета, надежные, проведшие в воздухе не один год, но теперь замершие здесь навсегда. Среди них были не только военные, но и пассажирские машины. Про один из них – поджарый, винтовой, раскинувший на многие метры скошенные назад крылья, капитан поведал, что авиаконструктор Туполев сделал его из дальнего бомбардировщика, а на том, что стоял перед нами, Хрущев летал на Кубу и в Америку. Когда перед нами оказался юркий, стремительный на вид реактивный истребитель, я небрежно сообщил:

– Вот на таком самолете полетел и разбился тот авиационный инженер.

– А-а, вы про тот случай, – встрепенулся капитан. – Да, на таком МиГе. Под Новосибирском. Полетел… И разбился. Случай известный.

Вскоре капитан извинился: его ждали другие дела. Я поблагодарил его за интересный рассказ, Кирилл и Василий по моей подсказке дружно сказали ему «спасибо». Он смутился:

– Рад, что вам понравилось…

– Скажите, мы можем здесь еще побродить? – осведомился я.

– Да, конечно. Вы здесь по разрешению начальника академии. Только, пожалуйста, в самолеты не забирайтесь. А так… ради бога.

Капитан удалился немного усталым и совсем нестроевым шагом. Проводив его взглядом, я повернулся к Кириллу и Василию.

– Идите, – напутствовал я их, – вам разрешили самим посмотреть самолеты. Смелее.

Мы с Настей наблюдали, как ребята подошли к большому реактивному самолету, стали заглядывать в ниши для шасси.

– Спасибо, что ты устроил нам такую прекрасную экскурсию, – прозвучал рядом приятный, мягкий голос. – Представляю, какие впечатления у Василия. На долгие годы.

– Здесь мальчишкам интересно, – уклончиво проговорил я. – Давно обещал Кириллу эту поездку. А тут подумал: почему бы не взять с собой Василия?

Разве я мог признаться ей, что придумал визит в Монино, чтобы побыть с ней. Ради тех минут, которые наступили именно тогда, в тот момент – мальчики заняты своим делом, и вокруг никого, кроме ее и меня. Меня и ее. Надо было что-то сказать, а я не знал – что?

– Настя, – неожиданно для себя решился я, – у меня на самом деле было столько работы, что я не то что приехать, позвонить не имел времени. Но я… рад этому.

Она повернула голову, глянула на меня с великим удивлением.

– Почему?

– Потому… – Я отвел глаза. – Эдуард мой брат. Нехорошо у брата жену отбивать. Если бы не Эдуард, я бы тебе сказал: будь моей женой. Мне кажется… – тут я нервно усмехнулся, опять глянул на нее: – да я уверен, что тебе было бы лучше со мной. Но он – мой брат.

Она помрачнела.

– Выкинь это из головы. Это блажь, – быстро выговорила она, глядя куда-то вниз, и тотчас пошла к огромному бомбардировщику, подле которого успели оказаться наши дети.

Больше мы с ней не оставались вдвоем. Она не отставала от ребят, а я плелся позади, с демонстративным равнодушием посматривая по сторонам. В ангаре, когда ребята подошли к штурмовику военных лет, я сказал:

– Можете забраться ненадолго. Пока никого нет.

Кирилл смотрел на меня с недоверием?

– Правда можно?

– Правда. Только ничего там не трогайте.

Я подсадил его, потом Василия. Они уместились в одной кабине. Я видел, что Настя не одобрила мои действия, но промолчала. Она поглядывала на входную дверь – не появится ли кто-то? Минут через пять не выдержала:

– Хватит, вылезайте. Нас просили ничего не трогать, а вы в кабину забрались.

Я прекрасно понимал, что ей хотелось бы поругать меня, но после моего признания она старалась не говорить со мной.

Мальчики не спешили выбираться наружу. Мне пришлось поторопить их:

– Вы что, глухие? Всё, вылезайте.

Меня они послушались. Я помог Василию, а потом Кириллу спуститься на бетонный пол.

В Москву мы возвращались под разговор Кирилла и Василия, в который время от времени вступала Настя. Они рассуждали об увиденных самолетах, спорили, какой из них выше и быстрее летает. Кирилл порой обращался ко мне с вопросами, но я говорил, что не знаю. Я и вправду мало в этом разбирался. А вот Настя умудрилась кое-что запомнить из объяснений капитана. Потом ребята стали хвалиться своими игрушками. Я не вмешивался, я смотрел вперед, зато Настя принялась укорять Василия за хвастовство. Когда мы, выйдя из машины подле их дома, прощались, поначалу мне было ужасно неловко смотреть ей в глаза, но в какой-то момент, увидев, что и она смущается, я вдруг обнаглел, перестал отводить взгляд.

– Наше путешествие подошло к концу. – Я перевел взгляд на Василия. – Надеюсь, тебе понравилось?

– Понравилось, – без всяких эмоций отвечал он.

Настя все-таки глянула на меня, пробормотала: «До свидания…» Не добавив ни слова, схватила Василия за руку и ушла.

Я не поехал к ней и Эдуарду в воскресенье – провалялся весь день дома. Ничего не хотелось делать. Настроение было скверное, и музыка, окружавшая меня, не отличалась красотой мелодии или бодрым ритмом. Чтобы отвлечься, я включил проигрыватель, поставил пластинку Баха, Бранденбургский концерт № 2, фа мажор в исполнении Камерного оркестра «Венская академия». Летящие, ликующие звуки трубы в первой, а позже третьей части рождали какое-то особое, щемящее чувство, не желающее поддаваться объяснению. Музыка общалась с моей душой помимо сознания.

С понедельника я влез в новый проект. Я был рад серьезному делу, полностью захватившему меня. Это отвлекало от размышлений на тему: как поступить? Самому заявиться в гости? Или ждать приглашения? Я понимал, что поставил Настю в непростое положение. В конце концов, Эдуард захочет увидеть меня. Как она поведет себя? Скажет, что против моего визита? Навряд ли. Я по-прежнему не знал, правильно ли поступил там, в Монино, поведав ей про мои чувства? Я отставил все эти вопросы на долгий срок, благо, в тот период мне хватало, чем озаботиться. Я делал нужное дело. Нужное не только для нынешней власти, но и для страны – я в этом не сомневался. Осознание подобного успокаивало.

Недели три я не связывался с Эдуардом. Он сам позвонил мне, высказал недовольство тем, что я в очередной раз пропал.

– У меня срочная работа. И очень ответственная, – объяснил я.

– Настолько ответственная, что нельзя навестить брата? – бурно удивился он.

– Настолько срочная.

– А хотя бы позвонить можно было?

– Можно. Виноват. Признаю сей печальный факт. Готов понести наказание. Но потом.

– Что у тебя на этот раз? Секрет?

– Да не секрет. Большое парадное мероприятие. – Пришлось коротко рассказать ему о том, чем я теперь занимался со своей командой. Закончил так: – Всё, Эдик, больше не могу. Пора на совещание. До свидания.

Мне на самом деле надо было нестись в Кремль на совещание, которое проводил госсекретарь.

Большое парадное мероприятие состоялось в намеченный срок. Государственный центральный концертный зал «Россия», расположенный в одноименной гостинице[5], был полон.

Там собрались представители самых разных общественных объединений не только из Москвы, но и со всей страны. Президент выступил перед ними, призвал поддержать власть в ее стремлении к преобразованиям, указал на необходимость сохранения целостности государства. Это во многом были слова из моей записки, которую я передал госсекретарю. Сам он тоже выступал, но он не привык к простому изложению мыслей. Философ не только по образованию, но и по образу жизни, он любил облекать их во множество слов, обожал сложное построение фраз. Речь у госсекретаря была неспешной, с паузами – он как бы размышлял, высказывая свои соображения. Он говорил важные вещи, и поначалу его слушали с интересом, но минут через пять устали. Я видел это по залу, а он – нет. Он продолжал говорить, уже бесполезно. И когда он наконец закончил, многие вздохнули с облегчением. Было еще два десятка выступлений, к счастью, коротких, потом наступило благостное время фуршета. Я выпил впервые за долгое время. И в какой компании – там было много известных людей, с которыми довелось познакомиться в предыдущие два месяца: руководители солидных общественных организаций, весьма уважаемые общественные деятели. Особое удовольствие доставляло мне общение с представителем промышленников Аркадием Ивановичем Вольским, спокойным, умным человеком, многое знающим и весьма ироничным. Добродушно и вместе с тем хитровато улыбаясь, он говорил мне: «Все хорошо. Какой содержательности ты хочешь от подобного мероприятия? Это была демонстрация единства. На мой взгляд, удачная. Так что расслабься. За твое здоровье». Он чокнулся со мной, и мы выпили водки. Выпил я и с Топорниным, похвалил его выступление. Были там и Леонид с Дмитрием – как представители писательского цеха. Разумеется, в список включил их я. Ну так ведь не обманул никого, они и в самом деле занимались литературным трудом.

На следующий день было воскресенье. Я поехал к Эдуарду. И наконец увидел ее. Я чувствовал неловкость и понимал, что Настя испытывает то же. Мы старались не смотреть друг на друга, и я начал волноваться, как бы Эдуард не почувствовал неладное.

Эдуард расспрашивал меня про вчерашнее мероприятие, я несколько рассеянно отвечал ему про то, сколько было участников, про наиболее значимых выступавших, про самые интересные моменты. Тут я вспомнил слова Аркадия Ивановича и воспроизвел их:

– Получилась вполне удачная демонстрация единства руководства страны и активной части общества в стремлении проведения реформ.

– Будет какой-то толк от этой демонстрации? – Брат смотрел на меня с легкой усмешкой.

– Надеюсь, что будет. Телевидение снимало. Все каналы. Репортажи шли с утра до самого вечера.

– Скоро все забудется.

– Конечно, забудется. Чтобы не забылось, власти надо регулярно взаимодействовать с активной частью общества, а не ограничиваться парадными мероприятиями. Но они тоже нужны. Время от времени.

Я все-таки посмотрел на Настю. Ее лицо было прекрасно – тонкие, благородные черты, умные, чуткие глаза. Не хотелось отводить взгляд. Но я отвел. И тотчас услышал ее голос, чересчур оживленный:

– Вы обедать будете? Или разговорами обойдетесь?

– Конечно, будем. – Эдуард глянул на меня с тихой ласковостью. – Поедим. И выпьем. Так?

– Так, – не слишком бодро подтвердил я.

– Тогда я пошла накрывать. – Настя поднялась из-за стола.

– Может, тебе помочь? – спросил я.

– Справится она. – Эдуард положил свою руку на мою. Вид у него был заговорщический. – Справится. А мы давай аперитивчик примем.

Он поднялся, подошел к стенке из темного дерева, открыл бар, достал бутылку бехеровки и две рюмки. Наполнил их, взял одну, дождался, когда я подниму свою.

– За наше здоровье! – провозгласил он и с явным удовольствием выпил содержимое рюмки, смакуя горьковатый вкус настойки.

Я последовал его примеру. Мне нравилась бехеровка. В советские времена ее можно было найти в Москве, и я раза три покупал пол-литровую бутылку. Мы употребили еще по две рюмки, после чего переместились в кухню.

За обедом пили хорошее французское вино. Мне хотелось говорить с Настей, но я не знал о чем. Спросил про сына:

– А где Василий?

– У бабушки, – спокойно ответила она.

Кивнув, сообщил через некоторое время:

– А я Кирилла за последний месяц только один раз видел, и то недолго.

– Что поделать, если много работы.

– Да просто он не умеет правильно организовать работу, – вставил свое слово Эдуард. Невинная улыбка гуляла на его лице.

– Не меряй всех по себе. У Олега совсем другая работа. Это разовые мероприятия, отличающиеся друг от друга. – Кажется, ее неловкость ушла. – И команда у него не то что твои подчиненные.

– Хуже? – Эдуард изобразил удивление.

– Ну… они же не на службе.

Хитринка появилась на лице Эдуарда.

– А что это ты его защищаешь?

Настя ни секунды не колебалась с ответом:

– А что ты на человека нападаешь?

Было приятно, что она вступилась за меня, однако я посчитал необходимым вмешаться.

– У меня прекрасная команда. Люди работают за идею. Но, конечно, каждый раз им приходится влезать в новое дело.

– Работают за идею? – Эдуард в очередной раз демонстрировал удивление. – Ты им не платишь?

– Плачу. Мне на это деньги выделяют.

– Ну вот, за деньги, – шутливо попытался поймать меня он.

– И за деньги можно работать по-разному. Ты это прекрасно знаешь.

– Знаю… – Тут он посерьезнел. – Ты мне лучше вот что скажи. Какую страну вы строите?

– Кто – мы? – Я пристально посмотрел ему в глаза.

– Вы. Президент и его команда. В которую ты входишь.

Ну и вопросец он задал. Тут не отшутишься.

– Страну, где закон будет един для всех, независимо от места жительства, положения, пола, где власть будет зависеть от граждан. Страну с экономикой, опирающейся на инициативу и активность граждан. Нормальную рыночную экономику… – Осторожная усмешка выпорхнула на мое лицо. – Я думал, мы вместе строим.

Он чуть заметно мотнул головой:

– Мы – люди служивые. Что нам власть прикажет, то и делаем.

Он говорил не за себя – за всю организацию. Я знал, что ему ответить.

– Вы должны служить закону, а не власти. – Я постарался придать лицу самое невинное выражение.

Мои слова заставили его задуматься. Он даже посмотрел куда-то вверх, сделал недоуменное лицо.

– Разве такое было когда-нибудь в России?

– Нет. Но так должно быть.

– Ты идеалист, – в голосе брата звучала снисходительность. – Это из области мечтаний.

– Это вполне реально, – тут же возразил я.

Он ничего на это не сказал, но его лицо выражало великое сомнение.

– Мне кажется, что Олег прав, – раздался голос Насти. – Так должно быть. И это реально.

Эдуард выразительно посмотрел на жену, потом на меня.

– Вы что, сговорились?

– Да, – отвечал я с довольным видом.

Настина улыбка была спокойной, лишенной всякого напряжения. Чувство смущения покинуло ее. Мне хотелось продолжить разговор с ней.

– Настя, а что у тебя на работе? Что-нибудь изменилось с прошлого года?

– Нет. Руководство изо всех сил демонстрирует преданность новой власти. Жена директора все еще возглавляет лабораторию, но подчиненные ее опять практически не видят… Честно говоря, мне уже давно скучно там работать.

И тут явилась мне странная идея.

– А ты не хочешь уйти оттуда? Заняться, скажем, наукой.

– Я бы ушла, – задумчиво произнесла она. – Только не знаю куда.

– Институт государства и права устроит?

– Еще бы! Но кто меня туда возьмет?

– Вдруг, возьмут… – Я смотрел на ее лицо с удовольствием. Хотелось сделать что-то полезное для нее. – Я знаком с директором. По моей нынешней работе. Регулярно встречаемся. Поговорю с ним. – Да, я достаточно часто встречался с академиком Топорниным, но прекрасно сознавал, что с моей стороны порядочная наглость просить принять на работу родственницу.

– Спасибо, – скромно выдохнула она.

– Еще рано благодарить. – Я перевел взгляд на Эдуарда. Он взирал на меня с безмятежной улыбкой. Невозможно было понять, нравится ли ему мое предложение или нет.

– Спасибо за желание помочь.

– Пожалуйста.

До моего ухода Эдуард не проронил ни слова по поводу моего предложения Насте. Но мне показалось, что он не имел ничего против перехода жены в науку.

На следующий день я вернулся в мой кремлевский кабинет – штаб на Старой площади перестал действовать. Окунувшись в привычные дела, я не сразу вспомнил про свое обещание Насте. Ближе к вечеру позвонил Борису Николаевичу, директору института. Попросил его найти возможность принять на работу юриста с большим опытом практической деятельности, который хочет заняться наукой. Он сказал, что попробует, но как только узнал, что это женщина, спросил после некоторой паузы:

– Это ваша… знакомая?

Я понял, что он имел в виду.

– Борис Николаевич, это не чья-то любовница. Это человек, который умеет и будет работать.

– Хорошо, – буркнул он. – Пусть приедет ко мне послезавтра. Часам к трем.

Я позвонил Насте вечером, рассказал о разговоре с Топорниным. Она растерялась:

– Не ожидала, что все так быстро произойдет…

– А зачем откладывать? И потом: если есть возможность, надо ее использовать.

После некоторой паузы я услышал:

– Ладно, я отпрошусь. Я встречусь с ним. Олег, большое спасибо.

– Пожалуйста. Ты непременно сообщи мне о результатах разговора.

– Да… сообщу.

Она позвонила мне вечером в среду. Голос у нее был взволнованный.

– Олег, ты… перевернул мою жизнь. Борис Николаевич готов взять меня на работу. Научным сотрудником. Ты представляешь?

– Представляю. И очень рад.

– А я не представляю. У меня такое ощущение, что я что-то путаю. Но Топорнин определенно сказал, чтобы я оформляла перевод. Я уже написала заявление.

– Как отнесся к этой новости Эдуард?

– Эдик скептически оценивает мои способности в науке. Но не возражает против перехода.

– Ну и слава богу. Надеюсь, все будет хорошо.

Собрание граждан России быстро забылось, я опять втянулся в то, что принято называть текучкой, побежали дни, заполненные рутинной работой, – однотонные, незапоминающиеся, словно созданные для того, чтобы красть у нас время. Погода была тоже скучная – облачное небо, частенько начинавшее исходить мелким, равнодушным дождем. Покидая бывшее здание Сената, значившееся уже давно как корпус номер один, я видел Ивановскую площадь, соборы, невесело стоявшие по другую сторону покрытого мокрой брусчаткой пространства. Погода словно проявляла недовольство тем, что я совсем не обращал на нее внимания. Хотя в пору было дуться на нее за то, что начавшееся лето более походило на осень.

Я чувствовал, что музыка все более исчезает из окружающей жизни. А то скучное, невыразительное, хотя и ритмичное, что сменяет ее, недостойно внимания. Жизнь текла в темпе престо – быстро, по-деловому.

Рутинная работа продолжала донимать меня. Бесконечные письма, на которые надо было готовить ответы или резолюции, многочисленные справки по самым разным вопросам, которые приходилось сочинять, как правило, в спешке, а в придачу заседания, совещания, деловые встречи, где следовало присутствовать, а потом писать отчеты и давать предложения, – вот из чего состояла моя жизнь. Субботы неизменно были рабочими, да и в воскресенья порой дела требовали присутствия в Кремле. Так что я не каждые выходные видел Кирилла, а к Эдуарду и Насте съездил только один раз. Мы с Эдуардом опять спорили, брат вновь упрекнул меня в идеализме. Хотелось достойно ответить ему. Вмиг найдя хороший пример, я глянул на него с хитринкой:

– Ты помнишь Великого инквизитора?

– В Испании, что ли?

– В какой Испании? Того, который у Достоевского в романе «Братья Карамазовы». Настоящий изверг. Его действия страшны – сплошные костры. Он самого Христа собрался отправить на костер. Но стал излагать ему свою веру. Между прочим, он сказал Христу, что тот – идеалист, не видящий реальности.

Эдуард оживился:

– На себя намекаешь?

– При чем тут – намекаешь?! У Достоевского так написано. Великий инквизитор был уверен, что только мечом можно излечить мир, погрязший во зле. Да, Христос говорил: «Не мир, но меч принес вам». Но он при этом провозглашал и другое: «Взявший меч, от меча погибнет». Как же одно с другим сочетается? Без проблем. Меч Христос дает лишь для духовной борьбы. Но Великий инквизитор принадлежит к тем, кто этого не понимает. И вот когда он заканчивает излагать Христу свою точку зрения, Христос целует его. Представляешь? Целует. Потому что понимает всю трагедию этого человека. Ведь он искренне верит в то, что помочь может исключительно меч. Но эта вера губительна, эта вера убивает душу.

– Ты это к чему ведешь? – Его взгляд стал колючим.

– К тому, что не надо уповать на силу, – спокойно отвечал я. – Не надо пытаться решить существующие проблемы лишь насилием. Надо уметь находить компромиссы.

Изобразив сомнение на лице, Эдуард бодренько произнес:

– Мы – люди простые. Компромиссам не обучены. Живем по старинке. Наш принцип: сила есть, ума не надо.

Его ерничанье не понравилось мне.

– Ты не прибедняйся. Люди вы не простые. Хотя порой живете по старинке. Но надо приспосабливаться к новым условиям. Страна-то сейчас другая.

Настя молчала, смотрела куда-то мимо. То ли не хотела вмешиваться в наш разговор, то ли думала о своем. Она была какая-то заторможенная, немногословная в этот день. Мне показалось, что наш с Эдуардом разговор неприятен ей. Я не стал продолжать его, обратился к ней:

– Как тебе на новом месте?

– Непросто. Все еще вхожу в курс дела, – озабоченно произнесла сказала она. – Многое успела забыть, а как без этого заниматься наукой? Опять учебники читаю, словно в студенческие времена.

– Ну что ты волнуешься? – Эдуард смотрел на нее с вялым укором. – Вспомнишь. У тебя всегда была хорошая память.

– Волнуюсь, потому что не хочу осрамиться.

– Перестань. Все будет хорошо. – В голосе брата чувствовалось некоторое раздражение.

Я промолчал, а вскоре попрощался и ушел.

Повседневная работа затягивала, словно трясина, вытесняя посторонние мысли и всякие желания. Так что я был рад, когда мой приятель, заместитель министра по делам национальностей Володя Лысенко попросил меня проехать с ним по республикам Северного Кавказа, выяснить на местах, какова там ситуация. Госсекретарь охотно отпустил меня.

С Владимиром я познакомился давно, в восемьдесят девятом. Он был одним из создателей и активных деятелей Демократической платформы в КПСС, которая в конце концов отделилась от «чести и совести эпохи», превратившись Республиканскую партию России. В Демплатформе оказалось немало достойных людей, и мне приятно было поддерживать с ними приятельские отношения, но с Лысенко мы по-настоящему подружились. Наши позиции практически во всем совпадали: как и он, я терпеть не мог экстремизм и большевизм в любых проявлениях. И тоже всегда исходил из того, что для пользы дела по всем вопросам можно достичь договоренностей, а не пытаться из последних сил подавить оппонента. Правда, вступить в Республиканскую партию при ее создании я отказался. С меня было достаточно членства в более широкой «Демократической России».

Наше деловое путешествие по Северному Кавказу началось с Дагестана. Самолет, описав дугу над задумчивой темно-синей гладью Каспия, пересек береговую линию, завис над предместьями Махачкалы и вскоре плавно коснулся колесами шершавой бетонной поверхности взлетной полосы.

У трапа меня и Лысенко встречало местное высокое начальство. После обмена любезностями нас отвезли в дом правительства. Сначала нас принял главный человек в республике – председатель Верховного совета, немолодой, солидный, умудренный опытом человек с хитрыми глазами, который еще в советские времена возглавлял Дагестан. Бесконечно усталым голосом он уверял нас, что имеющиеся проблемы (они, конечно, есть) решаются. Пусть не сразу, но в какой-то разумный срок. Главное – сохранить мир между живущими здесь народами. И это удается сделать.

Должности в руководстве республики распределялись между представителями разных народов. Председатель Верховного совета по национальности был даргинец. А председатель Комитета по делам национальностей Магомедсалих Гусаев, с которым мы встретились позже, – агул, совсем еще молодой человек, с округлым лицом и большими залысинами, с умными, внимательными черными глазами. Улыбка у него была, открытая, располагающая. С невероятным азартом рассказывал он о своей работе, столь непростой в республике, населенной более чем тридцатью народами, каждый из которых обладал своим языком, традициями, особенностями. Приходилось решать острые, затяжные конфликты, порожденные возвращением депортированных Сталиным народов на прежние, уже занятые другими места, проблемами земельных отношений на равнине, связанными с переселением из высокогорных сел. На Кавказе прекрасно помнят, кто какими участками владел сто, двести, триста лет назад. Ко всему этому добавились беды разделенных возникшей с Азербайджаном государственной границей народов – лезгин, аварцев, цахуров. Чувствовалось, что Гусаеву все эти беды небезразличны.

Покинув здание правительства, мы с Володей отправились на пляж купаться. Магомедсалих отвез нас туда на своей машине. Погода была прекрасная – томное солнце словно нехотя струило свои лучи, заливая все вокруг бесшабашным веселым светом. Небо казалось изрядно выцветшим, как вконец застиранная тряпка. Море лениво накатывало на песчаный берег небольшие волны.

Наш новый знакомый не собирался купаться. Сняв пиджак и ослабив галстук, он расположился на скамейке. С крайне задумчивым видом он наблюдал за нами, но я чувствовал, что мыслями он далеко. Вода оказалась идеальной – не холодная и не чересчур теплая, которая совсем не освежает. Я наслаждался купанием. Шальное ощущение свободы охватило меня. Не хотелось выходить на берег. Так бы и плавал до позднего вечера. Увы, Магомедсалих и Владимир ждали меня. Предстояла встреча с руководителями национальных общин. Пришлось выбираться на берег.

Вскоре машина вернулась на улицы Махачкалы. Через пятнадцать минут мы оказались в достаточно большом помещении с цепочкой столов посередине, с обеих сторон которых уже сидели немолодые люди, человек двадцать, некоторые из них были в папахах. Гусаев по очереди представил всех. Не спеша, с достоинством, они говорили о том, что волновало их. Гусаев уже рассказал нам о здешних проблемах, теперь от собравшихся мы услышали то же самое.

Вечером в загородной резиденции председателя Верховного совета состоялся дружеский ужин в нашу честь. Был сам председатель, другие руководители республики. Хорошее вино, вкусная еда – шашлык из баранины, из осетрины, люля-кебаб, фаршированные баклажаны, на больших блюдах обилие разных трав всевозможных оттенков (я знал только одну, кинзу), свежие овощи. Наряду с французским выставили и местный коньяк. Я рискнул попробовать его. И не пожалел. Это был достойный напиток с тонким вкусом и устойчивым послевкусием. Пили за процветание Дагестана и России, за согласие между народами республики, за дружбу русского народа и народов Дагестана, поочередно за здоровье присутствующих. Тостов было много. В конце концов я перебрал и смутно помню завершение долгого ужина.

Ночевали мы с Володей там же, в загородной резиденции. Рано утром, опохмелившись, а вслед за тем позавтракав, заняли места в «Волге» из местного правительственного гаража и отправились во Владикавказ. Мы не стали заезжать в Чечню – это было рискованно. Там бандиты грабили машины и поезда, похищали людей. Мы поехали севернее, на Моздок. Пространство справа и слева от дороги казалось выцветшим, хотя было заполнено кустарником и деревьями. Время от времени машина пролетала сквозь небольшие населенные пункты – села и станицы, выглядевшие сонными, неухоженными. Через несколько часов «Волга» пронеслась через довольно крупный город Хасавюрт – дома в нем большей частью в два этажа, – и вдруг высокий, массивный храм из темно-красного кирпича с оловянными куполами, увенчанными крестами. Мгновение – и храм остался позади. И опять дома, двух– и одноэтажные, все в бежевых тонах. Мне слышалась бодрая, стремительная мелодия из «Гаянэ» Хачатуряна – «Танец с саблями».

Мы с Володей не обсуждали увиденное и услышанное в Махачкале. Разумеется, порядки там были не те, к каким мы привыкли в Москве, – куда более архаичные, далекие от демократии, которую мы, как нам казалось, налаживали в столице и в России в целом. Мы не хотели, чтобы водитель, аварец, пересказывал потом наши оценки на свой лад. Поэтому молча слушали его комментарии о тех населенных пунктах, которые проезжали, да хвалили открывающиеся пейзажи.

Еще через пару часов мы доехали до перекрестка, на котором следовало решить, направляешься ты на восток или на запад? Нам нужно было на запад. Туда и повернули. Теперь пространство справа было заполнено пожухлой травой, а слева проплывали мимо нас рощицы. Там тянулся вдоль дороги Терек.

Когда мы остановились пообедать на уютной полянке на берегу Терека, в багажнике обнаружились большие припасы еды, выданные нам в дорогу. Спиртное тоже имелось. Так что маленькое пиршество на природе удалось в полной мере. И еще осталось на два таких обеда.

Мы расположились на большой брезентовой подстилке. Попивая сухое красное вино и закусывая холодным люля-кебабом, я смотрел на реку, быструю, неспокойную, будто играющую мускулами. Вода была мутной. И холодной – обнаружил я, вымыв в ней руки.

Володя ел с задумчивым видом – он был погружен в свои мысли. В водителе чувствовалась скованность. Мы с трудом уговорили его пообедать с нами – похоже, он не привык садиться за один стол с теми, кого возил.

Спокойное журчание реки лишь подчеркивало тишину, заполняющую все вокруг. Изредка ее тревожил шум проезжавших мимо машин. Мне чудились восхитительные звуки второй части третьей оркестровой сюиты Баха, той самой, которая называется «Air».

Во Владикавказ мы приехали вечером. Встречал нас президент Северной Осетии. Был устроен торжественный ужин, очередной в нашем путешествии. Присутствовали члены местного правительства. Пили за процветание Северной Осетии и России, за дружбу русского и осетинского народов, поочередно за здоровье присутствующих. Тостов хватало. Но мне удалось не перебрать на этот раз.

Утром мы опять встретились с президентом, теперь в его кабинете. Тонко улыбаясь, он рассказывал про успехи и свершения, про мир и согласие, которые царят в республике; попутно упомянул о больших проблемах у осетин, живущих теперь за границей, в Южной Осетии, намекнул на то, что неплохо бы присоединить эту территорию к России. Но разве возможен мирный вариант осуществления этого?

После обеда, когда мы с Владимиром знакомились с городом, нас остановила группа немолодых людей с бородами и в папахах. Это были представители ингушского населения, недавно вернувшегося в Пригородный район после долгой ссылки. Они каким-то образом узнали про наш приезд и желали поговорить. Напрасно сопровождавший нас помощник президента пытался отогнать их, они не уходили. Да и мы хотели выслушать их. Устроились в ближайшем кафе. Мы не позволили ингушам заплатить за кофе, который заказали. Приготовились слушать, несмотря на злобные взгляды помощника.

Они требовали возвращения своих домов, покинутых во время депортации в тысяча девятьсот сорок четвертом году. Но там давно жили другие люди. Осетины. Эта проблема не имела быстрого и простого решения. А главное – здешняя власть, судя по всему, не искала его, игнорируя закон о реабилитации репрессированных народов. Ситуация грозила обернуться кровопролитием.

– Здесь может полыхнуть, – негромко сказал я Владимиру, едва мы остались одни.

– Может, – мрачно согласился он. – Крови прольется немало.

Ясное дело, осетинскому президенту доложили о нашем разговоре с ингушами, и ему это не понравилось. Он не явился на ужин, сославшись на плохое самочувствие, а утром, прощаясь с нами, был весьма сдержан.

– Звонили из Кремля, – равнодушно сообщил он. – Просят вас заехать в Ставропольский край. Там в одном селе волнения. Жители хотят выселить армян. Вас просят вмешаться. Наш водитель довезет вас. Ему даны указания. Счастливого пути.

Его рукопожатие было вялым, дежурным.

И вновь потянулись живописные пейзажи, похожие на те, что мы видели позавчера, подъезжая к Владикавказу, – громоздящиеся друг на друга горы, которые чем выше были, тем голубее, а самые высокие, самые дальние украшали белесые снежные шапки. Картина притягивала к себе взор призрачной красотой. Слышалось нечто спокойное, задумчивое – соната номер четырнадцать Бетховена, именуемая «Лунной».

В нужное нам село мы приехали после обеда. Тотчас к машине подошла группа мужчин, мрачных, озлобленных, с решительными лицами. Заговорили наперебой:

– Мы требуем, чтобы они убирались отсюда! Иначе мы не отвечаем за их жизнь. Они должны уехать немедленно! Нам такие соседи не нужны! Если вы не организуете их переселение, может случиться всякое.

Владимир поднял руки, пытаясь их остановить.

– Подождите, давайте хотя бы сядем где-то. А то так, на улице, на ходу, несолидно. Вопрос чересчур серьезный, требует обстоятельного обсуждения.

Окружавшим нас людям не слишком хотелось откладывать оглашение своих требований, но после некоторого колебания они уступили. Вместе мы прошли по грязной улице с остатками асфальта до скучного, двухэтажного здания администрации – там имелось помещение с большим столом. За ним и разместились.

Бурный разговор возобновился. Нам объясняли, что это не первый случай, когда армяне избивают местных, что они постоянно пристают к местным девушкам, что совместное проживание с армянами более невозможно, что люди этой национальности способны только на гадости, что у них лишь недоброе на уме. Приходилось выискивать контрдоводы: а разве среди русских не встречаются плохие люди? А всегда ли армяне только гадости творили? А во время Великой Отечественной разве многие из них не воевали геройски? А в советское время разве не проявили себя? А Микоян – авиаконструктор? А другой Микоян, Анастас, – государственный деятель? А Баграмян – выдающийся военачальник? А Амбарцумян – академик, известный ученый астроном? А Фрунзик Мкртчян – всенародно любимый артист? А Джигарханян, наконец? А то, что христианами армяне стали раньше русских? Под напором таких вопросов страсти поутихли. Нам позволили переговорить с представителями другой стороны.

Мы встретились с ними в кафе, которое содержала армянская семья. Здесь успели навести порядок, устраняя следы погрома, но стекла в трех больших окна были разбиты. С десяток человек сидели за сдвинутыми столами, в основном немолодые мужчины. Их лица были сумрачны, темные глаза смотрели на нас вопрошающе, с недоверием и тревогой.

– Они избили нашего парня за то, что он ухаживал за русской девушкой, – начал рассказывать один из них, похоже, самый старый. – Сильно избили. А его товарищи отомстили. Понимаете, может, они поступили неправильно. Молодые люди. Горячие. Отомстили.

И тут же зазвучали другие голоса, перебивающие друг друга, спешившие объяснить, как все было на самом деле:

– Да, побили их. Но в ответ. Понимаете, в ответ. А они погром устроили, кафе разнесли, голову одному парню разбили. Теперь требуют нас выселить. А куда мы поедем? Мы бежали из Азербайджана, где нас убивали. Да, там нас убивали – женщин, детей. Мы туда не можем вернуться. Куда нам ехать, скажите?

Потом мы опять встречались с местными, после чего – вновь с армянами. В математике это называется итерацией – повторением какого-либо действия с целью последовательного приближения к искомому решению. Наступил момент, когда нам удалось посадить за один стол представителей обеих сторон.

Хмурые, потупленные взоры, недовольные лица. Никто не собирался начинать разговор. Владимир проявил инициативу.

– Мы с Олегом Евгеньевичем самым внимательным образом выслушали обе стороны и можем совершенно определенно сказать: нет никаких препятствий для того, чтобы представители армянского народа жили здесь. Вам только надо снять все вопросы друг к другу. – Он указал рукой на одну сторону, потом на другую. – Вы должны договориться, как жить дальше. – Глухая тишина была ответом на его слова. И он добавил негромким, но твердым голосом: – Мы не покинем эту комнату, пока вы не договоритесь.

Медленно, словно старый ржавый маховик, начал раскручиваться разговор. Все обвинения, все доводы за и против уже были оглашены. И потому звучали такие речи: «Ну мы не против, чтобы они жили здесь. Но они должны с уважением относиться к тем, кто здесь живет давно. К нашим порядкам». – «Мы относимся с уважением. Мы стараемся соблюдать местные традиции. Правда, молодежь иногда ведет себя неправильно. Шалит. Но и ваши ребята тоже иногда шалят». – «Молодежь надо держать под контролем. А то они многое натворить могут…» – «Да. Молодые люди, кровь кипит. А ума еще нет. Без присмотра старших никак нельзя…»

Конфликт иссяк. Мы с Володей дождались, когда обе группы вернутся к ожидавшим их людям. Примут ли они итог переговоров? Не возобновится ли противостояние? Обошлось. Страсти улеглись. Отказавшись от радушного приглашения хозяев кафе пообедать – не могли мы в той ситуации принимать угощение от одной из сторон, – мы перекусили тем, что нам дали в дорогу, и отправились в Кабардино-Балкарию.

В Нальчике нас ждали, хотя мы приехали поздно. Там все повторилось. Пили за процветание Кабардино-Балкарии и России, за согласие между народами республики, за дружбу русского народа и народов Кабардино-Балкарии, поочередно за здоровье присутствующих. Тостов было много. Я опять перебрал, так что завершение помпезного ужина прошло как-то мимо меня.

Утро было тяжелым – много воды пришлось выпить, чтобы почувствовать себя лучше. Володя наблюдал за мной с легкой улыбкой, он вчера умудрился не перейти плохо уловимую грань, за которой утром следует заслуженное наказание в виде трудноустранимой жажды и резкой головной боли.

В десять состоялась первая встреча в правительстве. А потом еще была череда встреч. Нам и здесь пытались представить благостную картину. Но мы знали, что в этой республике тоже тлели свои проблемы – балкарцы, один из репрессированных народов, считали себя обойденными кабардинцами. Экономика была развалена, как и везде на Северном Кавказе, и потому безработица зашкаливала. Население в массе своей было бедным, а всевозможные начальники – безмерно алчными. Мы смогли пообщаться с руководителями общественных организаций, – об этих встречах Володя позаботился еще в Москве, – и получили нужную информацию. Разумеется, мы не говорили обо всем этом на прощальном банкете, устроенном в нашу честь. Но молчать о таких вещах в отчете о поездке не собирались.

Рано утром, покидая Нальчик, я с вниманием смотрел по сторонам, пытаясь увидеть какие-нибудь достопримечательности, – вчера мы не успели толком познакомиться с городом. Когда я еще попаду сюда? Потом я вспомнил про Настю. И уже скользил равнодушным взглядом по зданиям, проплывающим справа и слева от машины, по большей части заурядным. Я думал о ней. Мне хотелось видеть ее, говорить с ней. Хотелось, чтобы эта женщина была со мной.

Неожиданно открылся вид на горы – этакие громадные сахарные головы, лежащие одна на другой. Эта величавая красота притягивала к себе взор. К ней удачно подходили мощные, ликующие звуки бравурного гимна Евросоюза – главной темы «Оды к радости», четвертой части девятой симфонии Бетховена.

Мы держали путь в Черкесск, столицу Карачаево-Черкесской республики. Там были те же проблемы: свой репрессированный народ карачаевцы, свои вороватые чиновники и свое бедное население. Реальные факты, отражающие ситуацию, – вот что требовалось нам.

Глядя на красивые холмистые пейзажи предгорья, залитые веселым, бездумным солнцем, я опять думал о Насте: что она делает сейчас? вспоминает ли меня? Мне хотелось, чтобы вспоминала. Очень хотелось.

Слева неожиданно повисла в гордом одиночестве округлая вершина, укрытая снегом. Через несколько мгновений я догадался – Эльбрус! Он виделся одногорбым с того места, где мы ехали, и совсем близким: пройди минут двадцать – и ты окажешься около вершины, там, где ослепительно сияет первозданной белизной снег. Но я знал: добираться туда многие часы.

– Олег, – Владимир смотрел на меня с легкой усмешкой, – ты не устал от поездок?

– Нет, – спокойно отвечал я.

– В Москву не тянет?

Я задумался на мгновение.

– Нет… Хотя можно съездить на денек.

– Тебе проще. У меня дома большое семейство. Сегодня утром звонил – соскучились, просят поскорее приехать.

В Москве его ждали жена и двое сыновей. А меня – только Кирилл. Потому хватило бы дня: повидаться с сыном и… навестить Настю.

В Черкесске все повторилось: похожие виды из окна машины, похожие встречи, похожие разговоры. Высокопоставленные чиновники пытались создать благостное впечатление, а те немногие руководители общественных организаций, с которыми все-таки удалось пообщаться, это впечатление разрушали. Мы с Володей склонны были верить последним. В отличие от доблестных чекистов, всячески приукрашивавших ситуацию в своих отчетах, отсылаемых в Москву, мы собирались написать о произволе здешних чиновников, о серьезном межнациональном напряжении, о том, что творят местные бандиты сообща с милицией.

Потом был Майкоп, столица Адыгеи. С городом нас знакомил председатель правительства, официально третий человек в республике – хитрый мужичок, сделавший себе карьеру еще в советские времена. Он уверял, что у них нет никаких межнациональных трений, всюду мир и согласие. Но я-то знал, что это не так.

– Разве заметная часть адыгейцев, как и черкесов, и карачаевцев, не мечтает о Великой Черкессии, занимающей территорию от Каспийского до Черного моря? – вкрадчиво прозвучал мой вопрос.

– Есть такие, – осторожно согласился он. – Так и среди русских есть националисты, мечтающие о восстановлении империи. Мы стараемся противостоять тем, кто проповедует националистические идеи. Их влияние незначительно.

– Тем не менее в вашем законодательном органе таких немало.

– Вы преувеличиваете.

Что я мог ему сказать? Что у меня есть точные данные? На самом деле я опирался на информацию, которой полностью доверял, но которая носила неофициальный характер. Оставалось промолчать. Владимир тоже не сказал ни слова.

Вечером у нас была встреча с Ниной Ковалевой, республиканским депутатом, давним демократическим активистом. Это ее обстоятельные записки, которые она передавала нам каждый раз, когда появлялась в Москве, помогали нам разбираться в истинной ситуации в Адыгее.

Худощавая женщина лет сорока с каштановыми волосами, уложенными в простенькую прическу, одетая старомодно в белую блузку и темную юбку, сидела напротив меня, сбоку от Володи.

– Думаешь, следят? – спросил Володя.

– Уверена, – с безмятежной улыбкой отвечала она.

Я окинул взглядом кафе: еще семь человек находилось в зале – четверо мужчин и три женщины. Две пары, остальные сидели порознь. Если Нина права, то кто из них? Тот мужик неприметного вида справа от нас? Или эта парочка слева, появившаяся после нашего прихода?

– Надо было встретиться в другом месте, – недовольно проговорил я.

– Зачем? – искренне удивилась она. – Пусть видят, с кем я встречаюсь. Так больше гарантий, что побоятся что-нибудь сделать со мной. А то ведь у нас тут не церемонятся: неизвестная машина собьет или какие-то хулиганы зарежут.

Она принялась рассказывать нам с Володей о том, что произошло в Адыгее и соседних республиках после нашей зимней встречи в Москве: что и где учудили местные власти, правоохранители, что втихую сотворили республиканские. Это была важная для нас информация.

Позднее состоялся банкет, устроенный в нашу честь руководством Адыгеи. Президент и прочие начальники вели себя со сдержанной учтивостью, хотя мы прекрасно понимали, что им успели доложить о нашей недавней встрече. Нам говорили вежливые слова фразы, и мы отвечали тем же. Нам постоянно наполняли рюмки под благожелательные тосты, но в этот раз я постарался не перейти ту грань, за которой непременно возникают утренние проблемы. Когда прощались, президент, пристально взглянув в глаза Владимиру, а потом мне, произнес:

– В этом мире все очень непросто. Вот почему очень важно правильно отделять главное от второстепенного. Главное останется, а второстепенное отойдет.

Я не стал дерзить ему ехидным замечанием, что главное каждый понимает по-своему. Я промолчал. А Владимир после некоторой паузы многозначительно произнес:

– Постараемся.

На следующее утро мы отправились в конечный пункт нашего путешествия – Лазаревское на берегу Черного моря. Там у нас была запланирована встреча с представителями шапсугов. Белая «Волга» из гаража правительства Адыгеи резво катила по шоссе, бегущему через холмистую местность в различных оттенках зеленого цвета. Погода продолжала радовать.

– Ну что, последний пункт, и домой? – мечтательно произнес Володя.

Взгляд его был устремлен куда-то в сторону. Я понял, что он совсем уже соскучился по семье, готов мчаться домой прямо сейчас. Усмехнувшись, заметил:

– Я бы еще в Черном море искупался, прежде чем в Москву лететь.

– Ну… это от нас не уйдет. – Он посмотрел на меня и радостно улыбнулся.

Вскоре мы пролетели неприметный Апшеронск, а потом Хадыженск. Я уже не слишком внимательно смотрел по сторонам. Мои мысли витали где-то далеко от тех мест, где мы ехали. Я представил, что перво-наперво сделаю по возвращении в Москву: наверно, отыщу Кирилла и куда-нибудь с ним поеду или завалюсь спать на целый день, а может, плюну на условности и заявлюсь к Насте в институт, но подумал и об отчете, который надо написать по итогам поездки, и о том, что дома никаких продуктов и надо сразу идти в магазин.

Когда справа открылся вдруг широченный вид на море, я долго не мог оторвать от него взор. То ли наши глаза неизменно жаждут простора, то ли морская гладь обладает непонятной привлекательной силой. Есть что-то философское в морских пейзажах, успокаивающее, умиротворяющее, убеждающее, что наши невзгоды не вечны. Не по той ли причине, что когда-то, давным-давно, земная жизнь зародилась именно в океане?

В Лазаревское мы приехали к обеду. Нас ждали. В душной комнате здания поселкового совета собралось двенадцать человек. Они представляли интересы более двух с половиной тысяч шапсугов – здешних коренных жителей. Это были решительно настроенные люди, большей частью мужчины, женщин среди них оказалось только три. Они требовали создать в Лазаревском национально-автономный округ, причем с территорией, охватывающей не только побережье, но и часть горной местности, северная граница которой странным образом соприкасалась с территорией Адыгеи. И в перспективе должна была, в случае объединения, дать Адыгее выход к морю. Мы с Володей уже слышали про эту идею от Нины, которая утверждала, что шапсугов – адыгский субэтнос – подбивало на подобную инициативу руководство Адыгеи. Мы пообещали сообщить президенту о пожелании шапсугов, а они всё повторяли и повторяли в разных вариантах свои доводы: желание говорить на родном языке, восстанавливать свои культурные традиции, отмечать свои праздники. Нам оставалось лишь кивать с понимающим видом в ответ на эти вполне законные требования.

Распрощавшись с делегацией шапсугского населения, мы тотчас отправились на берег. Даже обедать не стали. Купаться! Прежде всего – купаться!

Мы выбежали на берег в том месте, где чуть правее река с трудным названием Псезуапсе впадала в Черное море. А слева у самого берега стоял ровнехонько, увязнув в песке, большой пассажирский теплоход. Как он тут оказался, я не мог даже предположить, разве что его забросило штормом. Прямо посередке между речкой и теплоходом мы ринулись от берега, стараясь попасть туда, где поглубже. Какое это было наслаждение – плавать в ласковой прозрачной воде, нырять, кувыркаться, ощущая себя абсолютно беззаботным человеком.

Мы торчали в воде, наверно, около часа, не в силах насытиться удовольствием. Это напоминало мне детство, когда я, купаясь в реке или море, находился в воде до тех пор, пока меня не начинало трясти от холода в погожий летний день.

Обсохнув и немного понежившись на солнышке, мы пообедали в первом попавшемся кафе, после чего отправились в Сочи. Рассчитывали поселиться в гостинице и пойти гулять по городу, в котором прежде ни я, ни Володя не бывали. Утром нам предстоял перелет в Москву.

В гостинице нас ждали. И не только дежурный администратор. Едва мы начали оформляться, к нам подошли трое мужчин, одетых в темные костюмы, явные уроженцы Кавказа.

– Вы из Москвы? Вы – те двое, что приехали проверять? – взволнованно спросил один из них, шедший впереди, старший по возрасту.

– Да, – озадаченно произнес Володя.

– Нам надо поговорить.

– Ну… пожалуйста. Только сначала дайте нам оформиться.

– Конечно, – мужчина смешно махнул рукой. – Вы простите. Простите… Мы подождем. Мы вас давно ждем. Со вчерашнего дня.

Последние слова удивили. Кто они? Зачем столь долго ждут нас в этом холле? Я размышлял об этом, заполняя анкету. И ничего толкового не придумал. Ясно было только одно: эти люди не собираются причинить нам зло. Они хотят помощи от нас.

Получив ключи, мы с Володей сказали ожидавшим нас людям, что отнесем вещи и спустимся.

– Как думаешь, кто они? – озадаченно спросил меня Володя, едва мы оказались в лифте.

– Представления не имею. Но у них какие-то проблемы. И они явно, хотят поведать нам о них. Что будем делать?

– А какие варианты? Придется выслушать.

Мы забросили вещи в номера и спустились в холл.

Они оказались абхазцами, эти трое мужчин, распираемых желанием рассказать про ситуацию в республике, граничащей с Россией. Там назревала война.

– Мы хотим одного: чтобы грузины ушли. Это не их земля. Пока Сталин не включил Абхазию в состав Грузии, все было нормально. А после, как включил, началось заселение грузинами. И такие пошли порядки, что на каждом месте начальник только грузин. На нашей земле. Наш народ недоволен засильем грузин. Они должны уйти.

– Куда? – осторожно поинтересовался Володя.

– К себе в Грузию. Пусть там живут. Они хотят независимости, а мы хотим быть с Россией. На своей земле, но с Россией. Мы готовы приехать в Москву с делегацией самых уважаемых у нас людей.

– Но сейчас Абхазия – часть Грузии, – напомнил Володя.

Они прямо задохнулись от нахлынувших чувств:

– Это неправильно. Это Сталин сделал. Мы не грузины, – наперебой стали доказывать они. – Мы должны жить отдельно от грузин. В составе России. Это желание всех абхазцев. Понимаете, вам надо сказать Ельцину, что Абхазия – часть России. Что мы не хотим быть в Грузии. Мы всех грузин выкинем и выйдем из Грузии.

– Но… грузины давно живут в Абхазии, – осторожно напомнил Лысенко. – Два поколения успели вырасти. Третье подрастает.

– У них есть своя земля. Пусть возвращаются туда. Если бы не Сталин, их у нас не было. Это все из-за Сталина.

Продолжать разговор не имело никакого смысла. Потому я примирительно произнес:

– Мы всё поняли. И доложим об этом президенту. Но только вы учтите, что международные отношения – вещь непростая. Там нельзя поступать так, как при решении житейских разногласий, там есть определенные правила. И просто забрать территорию у одного государства и включить в другое нельзя. Тут надо искать решение в соответствии с международными нормами.

Они послушно кивали в знак согласия, но едва я закончил, старший из них возбужденно проговорил:

– Это не территория другого государства, это наша территория, а мы хотим быть с Россией.

– Мы поняли. Мы это поняли… Постараемся что-нибудь сделать. Как только вернемся в Москву, сразу предпримем все возможные шаги.

– Спасибо. Важно, чтобы делегация наших уважаемых людей встретилась с Ельциным. Очень важно.

– Разумеется. Мы понимаем. Координаты записали. Как только потребуется, свяжемся с вами.

Они пригласили нас в ресторан, но мы вежливо отказались, сославшись на дела, которые надо завершить до завтрашнего отлета. Оставшись вдвоем, мы с Володей отправились бродить по городу. Не спеша прогулялись по улицам, вышли к морю. Есть своя прелесть в южных городах: особая архитектура, особая атмосфера, особый воздух, напоенный волнующими запахами южных растений и близкого моря. Я вдруг ощутил себя отпускником. На один вечер.

– Заканчивается наше с тобой грандиозное путешествие, – задумчиво проговорил Владимир, глядя на море, темное, серьезное под вечерним небом. – От Каспийского до Черного.

– Все когда-нибудь заканчивается, – философски заметил я.

Он повернул ко мне голову.

– Не жалеешь, что поехал?

– Конечно, нет. Сколько всего мы увидели!.. Хотя настроение от всего, что мы услышали, не слишком веселое.

– Да, – согласился он и вновь обратил свой взгляд к морю.

Первого сентября я, Марина и Елена Иосифовна отвели Кирилла в школу. Мы, взрослые, волновались куда больше, чем он. Кирилл спокойно стоял рядом с мальчиками и девочками, его будущими одноклассниками, задумчиво смотрел по сторонам, не слишком вникая в то, что говорила директор школы, немолодая полная женщина с миловидным лицом и явно крашеными темными волосами. Ее страстная речь была традиционной для данного случая, но Кирилл слышал такое впервые.

– Учительница больно уж молодая. Боюсь, что неопытная, – тихо проворчала бывшая теща, обращаясь к нам с Мариной.

– Зато у нее еще не угас энтузиазм, – возразила Марина.

– Энтузиазм без опыта лишь во вред.

– Мама, ну что ты, честное слово!

– Учительница из первого «А» кажется мне посерьезнее. Может, попросить перевести Кирилла в тот класс?

– Мама, давай сначала посмотрим, как он будет учиться в этом.

Теща недовольно замолчала.

Потом Кирилла и остальных первоклашек повели внутрь школы. У самых дверей он обернулся, глянул на нас немного растерянно. Мы замахали ему руками. Навряд ли он понимал, что в его жизни начинается долгий период, который будет связан со многими радостями и неудачами, который подарит ему настоящих друзей и во многом определит его дальнейшую жизнь.

Встречали Кирилла через два часа после его первого дня учебы только Марина и теща. Я приехал вечером на праздничный ужин. Были сестра Марины с мужем и дочерью, которая пошла в пятый класс. Мы пили чай с большим тортом.

Конечно, я не имел возможности отводить сына в школу. У Марины был свободный график, она обходилась без моей помощи. Забирала Кирилла после уроков теща.

Первые два месяца осени пролетели стремительно. Мелькал день за днем, словно окна проносящегося мимо поезда. Дела теснились, наезжая друг на друга. Время казалось спрессованным до предела. Я с трудом успевал по воскресеньям ненадолго увидеться с Кириллом, расспросить его про школу и всего единожды смог навестить Настю. Разумеется, не одну, с Эдуардом, – приезжал к ним в гости.

В самый последний день октября на Северном Кавказе полыхнуло – начались вооруженные столкновения в Пригородном районе Северной Осетии. Ингуши убивали осетин, а те – ингушей. Оружие в тех краях водилось практически у каждого мужчины. Жертвы с обеих сторон были значительные. Конфликт следовало прекратить немедленно. Госсекретарь понимал это, но его вмешательство не помогало – в Пригородном районе продолжали гибнуть люди. Кто-то был заинтересован в таком развитии событий.

Через короткое время госсекретаря отправили в отставку – Ельцин уступил мощному давлению. Я принадлежал к числу тех немногих, кого данное событие не обрадовало. Конечно, он взял на себя слишком много, приобретя невероятное могущество, и это далеко не всех устраивало – недовольных более чем хватало. Но он умел проникать в существо самых разных проблем, умел воспринимать информацию, умел слышать знающих людей и принимать вполне адекватные решения. Мне было интересно работать с ним.

Столкновения в Пригородном районе продолжались. И что хуже всего – федеральная власть однозначно встала на сторону осетин. Мы с Лысенко пытались объяснить вице-премьеру, отвечавшему за межнациональные отношения, что это недопустимо в стране, где живет столько народов. Он бормотал что-то невнятное, а потом предпринял все, чтобы наша вторая встреча не состоялась. Я злился, но сделать ничего не мог. Записка президенту не помогла. Скорее всего, она не попала к Ельцину. Оставалось ждать, чем все закончится.

Новый год наступил совсем неожиданно – календарь вдруг подошел к концу, и стало ясно, что придется потратить время на приобретение подарков, на встречи с друзьями, близкими. Я выкроил час для того, чтобы поискать что-нибудь подходящее в ГУМе и его окрестностях.

Вечером я заскочил к Марине, поздравил ее, Кирилла, тещу, коротко расспросил сына про школу, потом рванул в Переделкино, где мои друзья-писатели традиционно собрались на даче Миши Манцева. Дачу, довольно большую, получил еще при Сталине Мишин отец вкупе со сталинской премией. Меня встретили шумно: «А, пропащий! Кремлевский затворник! Молодец, приехал! Налейте ему! Налейте!» Мне вручили захватанный стакан, который тут же был наполнен сухим красным вином, и вся большая компания с невероятным воодушевлением опустошила разнокалиберные емкости. Едва я успел закусить, ко мне подошел Миша с рюмкой в одной руке и бутылкой в другой. Наливая мне водку, проговорил: «Давай выпьем! Повод привычный. Еще один год прошел. Пролетел! Ну и хер с ним». Выпили. Потом еще – за то, чтобы следующий год не слишком расстраивал. «Что-то наша жизнь не слишком изменилась, – грустно изрек Миша. – Наверно, Россия – не та страна, где люди могут жить хорошо». – «А если в этом ее предназначение? – вполне серьезно поинтересовался я. – Если жизнь – испытание, то где его проще пройти: в сытой Америке, преуспевающей Европе или в неустроенной России?» Мои слова заставили его задуматься. «Это если испытание… – пробормотал он. – А если не испытание? Этого мы не узнаем. Пока не уйдем. Туда… – Помолчав, глянул на меня спокойными глазами. – Что сейчас пишешь?» Чуть позже я услышал тот же вопрос от Лени Ваксберга и от Димы Ушакова. «Исключительно деловые письма и аналитические записки», – всякий раз бойко отвечал я. А они писали. Кто – роман, кто – повесть, кто – рассказ. Почему-то зависть не брала меня, ни черная, ни белая.

Мы угомонились только к утру, завалившись спать в разных углах дачи. Я проснулся около часа дня, опохмелился в компании Михаила, после чего отправился домой. Не стал вызывать машину, отправился на своих двоих к железнодорожной платформе. На улице было пустынно, тихо, легкий снег не спеша опускался с неба. Природа словно приноравливалась к наступившему году. Благостное чувство охватило меня.

Оказавшись дома, я принял душ, побрился, привел себя в порядок и тотчас отправился за Кириллом, чтобы потом вместе с ним поехать к Эдуарду. У меня были подарки для всех: коньяк для брата, французское вино для Насти, игрушечная машина для Василия – точно такую же я подарил Кириллу.

Нас ждали. Василий, получив подарок, стремительно пробормотал слова благодарности и тотчас потащил Кирилла к себе в комнату. А мы с Эдуардом и Настей направились в гостиную. Там уже был накрыт стол.

Выпили за Новый год, за здоровье присутствующих, за то, чтобы с детьми было все нормально, и еще за многое. Я был голоден и охотно поедал закуску и блюда, приготовленные Настей.

Когда мы уже достаточно выпили и закусили, нас потянуло на разговоры. Я поведал о поездке в Переделкино, а в ответ узнал, что семейство брата встречало Новый год дома в компании коллег Эдуарда. Само собой, вскоре заговорили о государственных делах, о том, что реформы пока что не дали ощутимого результата. Я принялся объяснять, что за такой короткий срок никак не могут быть достигнуты сколь-нибудь заметные успехи. Тут мой брат снисходительно произнес:

– Дело в другом. Демократы не способны к серьезной работе в государственных структурах.

– С чего ты взял?! – Мое удивление было искренним.

– Это видно невооруженным глазом.

– Хорошо, а Лысенко, замминистра по делам национальностей? А Сергей Юшенков, который замминистра печати? Разве это не успешные примеры? А я, в конце концов?

– Вы трое – то самое исключение, которое подтверждает правило. Основная часть демократов умеет только на митинги ходить да речи произносить.

Мне ой как не понравились его слова.

– И что из этого следует? – холодно осведомился я.

– Необходим приход профессионалов. Людей, которые прежде всего умеют работать. Делать дело.

– И где эти люди?

– Например, у нас. – Эдуард пристально смотрел мне в глаза.

– У вас? – Я скептически хмыкнул. – Что умеют ваши сотрудники? Ловить шпионов и следить за диссидентами? Причем большей частью делать именно второе?

– Наши люди умеют исполнять свои служебные обязанности от и до, – назидательно проговорил Эдуард. – Это исполнительные и ответственные люди. Других у нас не держали.

Признаться, я не знал, что тут возразить. Кто бы сомневался, что давние сотрудники КГБ – люди надежные, проверенные, но я не мог испытывать к ним доверие, не хотел представить их на ответственных гражданских должностях. После долгой паузы я уклончиво произнес:

– Не думаю, что это хороший вариант.

– Почему?

– Ну… опыт специфический. Люди привыкли действовать по приказу. А приказ поступает сверху. И кому они будут служить? Начальству? Действующей власти? Или стране?

– Мы привыкли служить стране, – жестко выговорил Эдуард.

Вот уж в чем я сомневался, так в этом. Продолжать разговор было бесполезно – каждый упрямо стоял бы на своем. Я глянул на Настю. Она сидела с хмурым видом, глядя перед собой. Мне стало неловко, что я в Новый год затеял вместе с Эдуардом столь сомнительный разговор.

– Как там наши дети? – с деланым оживлением обратился я к ней. – Что-то подозрительно тихо в соседней комнате.

Настя спокойно глянула на меня:

– Давай посмотрим.

Она поднялась, направилась к двери, а я – следом за ней. Кирилл и Василий играли в железную дорогу: на полу были разложены кольцом рельсы, по которым ходил небольшой паровоз с вагонами, в одном месте стояла станция. У Кирилла такой роскошной игры не имелось. Он настолько увлекся происходящим, что не обратил на меня и Настю никакого внимания.

– Как дела в славном Институте государства и права? – не без шутливой нотки спросил я.

– Нормально, – отвечала она, глядя на сына. – Работаем.

– Ты уже втянулась в научную работу?

– Да. Спасибо.

– Нравится?

Ее лицо приобрело задумчивый вид. Немного подумав, она кивнула:

– Нравится.

– Ну и прекрасно.

Мы вернулись за стол. Дальше разговор не клеился. Но я не спешил покидать семейство брата, понимал, что будет непросто увести Кирилла сейчас. Да и от Насти не хотелось уходить. Мы смотрели по телевизору эстрадный концерт, неспешно пили чай с тортом, добавляя время от времени на пару с Эдуардом по рюмочке доброго французского коньяка. Непривычное для меня времяпрепровождение не казалось мне утомительным. Было уже совсем поздно, когда я привез Кирилла домой. Он заснул в машине. Пришлось нести его на руках.

Вскоре в Администрации президента сменилось начальство – Борис Николаевич назначил руководителем Филонова. Мы были с ним знакомы еще с девяностого года, когда он стал секретарем Верховного совета РСФСР. Я смог попасть к нему на третий день. Он встретил меня посреди большого кабинета. Пожав мне руку, вернулся за внушительный рабочий стол, оставшийся еще со сталинских времен. Я занял место напротив и тотчас начал объяснять недопустимость того, чтобы федеральная власть поддерживала одну из сторон в конфликте между ингушами и осетинами. С мрачным видом выслушав меня, Филонов негромко проговорил:

– Согласен с тобой. Ситуация недопустимая. Надо ее выправлять. И немедленно… – Тут его худощавое лицо резко оживилось. – Слушай, иди ко мне советником. Будешь заниматься решением таких вопросов.

Сергей Александрович был мне симпатичен, и поработать с ним я не считал зазорным, но все-таки не стал с ходу соглашаться:

– Мне надо подумать.

– Думай. Но недолго. Работы слишком много.

Через день я стал советником руководителя Администрации. Первым делом занялся конфликтом в Пригородном районе – полетел туда. Я не встречался ни с ингушами, ни с осетинами, прекрасно понимая, что услышу от них. Я говорил с командирами частей, расположенных там. И очень быстро понял: проблема решается в Москве. Спешно вернувшись, подготовил встречу Филонова с большими военными и милицейскими начальниками. Они получили вразумительное указание сохранять нейтралитет, не вставать на чью-то сторону. Затеплилась надежда на изменение ситуации.

Филонова, как и президента, прежде всего волновало то, что происходило в Верховном совете. Оттуда исходила угроза власти да и миру в стране – призрак гражданской войны вновь витал над Россией.

Белый дом, не тот, который в Вашингтоне, а наш, куда более крупный, расположенный на берегу Москва-реки, превратился в штаб непримиримой оппозиции. Как в августе девяносто первого. Только теперь там располагались наши враги, те, кто горел желанием скинуть Ельцина, лишить его власти.

Я вовсе не боготворил президента, понимая, что он родом из партийной верхушки, управлявшей СССР, что весь его опыт не слишком подходит для строительства демократического государства и рыночной экономики. Но кто имел нужный опыт? Не было таких. Разумеется, Ельцина избрали, потому что так сложились обстоятельства, потому что избирают не тех, кто лучше, а тех, кому судьба дает шанс. Академик Сахаров не мог стать президентом. У него была другая роль – нравственного ориентира. Поэтому я относился к Ельцину как данности. В отличие от многих моих соратников по демократическому движению. Один из них, когда я высказал замечания в адрес президента, прямо-таки взорвался: «Ты кто такой по сравнению с ним?! Какое право ты имеешь критиковать его?!» А я считал, что имею. Хотя и делаю с ним общее дело. Вернее, именно потому, что мы делаем одно дело, столь нужное людям, стране.

У Ельцина были свои сильные стороны. Он умел учиться. Один раз я доказывал ему необходимость контактов с новыми профсоюзами. Борис Николаевич колебался – было ясно, что он не разбирается в этом вопросе, не понимает нужность и важность таких организаций. Я убедил его в этом, но он попросил дать ему подробную справку о профсоюзах накануне встречи. Справку я подготовил и передал президенту. На встрече с лидерами профсоюзов он вел себя так, будто сам долгие годы занимался их проблемами.

Эта встреча была одной из тех, что мне удалось реализовать. Самой многочисленной стала другая, с представителями Общероссийского комитета демократических организаций России, созданного как раз для поддержки Ельцина в его противостоянии с Верховным советом, началом которого стал декабрьский отказ народных депутатов утвердить кандидатуру Гайдара на посту премьер-министра. На ту встречу в Грановитую палату пришли более ста человек, представлявших самые разные общественные организации. Сокращенное название у комитета получилось ОКДОР, и Ельцин, выступая, сказал, что в таком названии слышится что-то дорожное, близкое ему. Просил поддержать его на предстоящем референдуме. А в ответ услышал ту формулу, которая потом заполонила страну: «Да. Да. Нет. Да». Это были правильные, на наш взгляд, ответы на четыре вопроса референдума: «Доверяете ли вы президенту? Одобряете ли социально-экономическую политику? Считаете ли необходимым проведение досрочных выборов президента? А досрочных выборов народных депутатов?» В апреле мы победили – большинство ответило, как надо. Но это не прекратило противостояния. Наоборот, обострило. Мирное будущее оставалось под вопросом.

Я понимал, что необходимо постоянное взаимодействие с общественными организациями. Дабы обеспечить его, еще в прошлом году я придумал Общественную палату из представителей разных объединений, союзов, движений. Лев Сухатов, помощник президента, выслушав меня, в сомнении покачал головой: шеф навряд ли оценит столь непривычную для него идею. В январе я поделился ею с Филоновым. Он обещал подумать. И конечно, забыл в суете дел. Когда я через два месяца напомнил ему, озабоченно проговорил:

– Ты подожди. Не спеши. Не до этого сейчас… – Немного поразмышляв, продолжил: – Давай-ка мы лучше твои предложения приспособим для более актуальных целей. Я сейчас приступаю к подготовке Конституционного совещания. Давай-ка мы твои предложения приспособим для совещания.

Я был не против опробовать идею в такой форме. Немедленно взялся за дело. Как и две мои сотрудницы – Ира и Валя, оставшиеся со мной еще со времен работы на референдуме в Татарстане. Ира в прежние времена трудилась в «почтовом ящике» – предприятии, производившем военное оборудование, в качестве инженера. Дотошная, старающаяся проникнуть во все детали, – более надежного сотрудника я не знал. Очень привлекательная брюнетка средних лет с неудавшейся личной жизнью: она была замужем, но с мужем развелась, а детей не заимела. Для нее не существовало ничего, кроме работы, на которую она приходила рано, а уходила совсем поздно. В отличие от нее толстушка Валя была замужем, частенько опаздывала на работу и старалась побыстрее убежать домой. Она любила получать четкие задания, дабы не мучиться размышлениями, лишний раз не напрягать извилины, хотя все оговоренное исполняла прилежно. Втроем мы принялись подбирать общественные организации, налаживать контакты. Общественная палата должна была включить в себя двести пятьдесят человек, уважаемых, представляющих самые разные сферы общественной деятельности, – творческие союзы, корпоративные, ветеранские, экологические и прочие организации.

За повседневной суетой, съедавшей и время, и силы, я не забывал о Насте. Я понимал, что это нехорошо, но любую возможность побывать в Институте государства и права использовал для того, чтобы повидаться с ней. Пусть для короткого разговора. Один раз мы пошли пообедать в расположенный неподалеку, в начале Старого Арбата, ресторан. Настя была чересчур задумчива, напряжена. Больше молчала, чем говорила, смотрела в сторону. Потом вдруг спросила:

– Тебе не кажется, что мы стоим на пороге гражданской войны?

Признаться, я опешил – вот что тревожит ее. Пробормотал:

– Есть такая опасность.

– И что? Опять жертвы? Опять свои будут убивать своих?

Опасность гражданской войны была реальной. Но я не хотел пугать Настю.

– Думаю… в наших силах избежать такого варианта развития событий… Уверен, до гражданской войны не дойдет.

Она глянула на меня тихими глазами, в которых надежда мешалась с неверием, и промолчала. А я ощутил себя обманщиком.

В другой раз, когда мы стояли у окна в коридоре института, она после долгой паузы вдруг посмотрела на меня с тревогой и спросила, смущаясь:

– Скажи… если только это возможно. Ты веришь в Бога?

Сдержанно улыбнувшись, я принялся излагать свои воззрения:

– Я верю, что есть Творец, создавший этот мир, что он един для всех – православных, католиков, мусульман, иудеев, буддистов. Ну просто не может быть иначе, если он есть… Я уверен, что нет никакого рая и ада, есть мир, в котором живут души, он главный для нас. А сюда мы приходим, чтобы пройти разные испытания. Можно сказать, что этот мир – школа. Мы здесь учимся. – Я смотрел на нее все с той же мягкой улыбкой.

– Чему? – серьезно спросила она.

– Быть людьми. Выстраивать нормальные отношения. Учимся любить. Не в смысле физиологической любви, а той самой – к ближнему, о которой сказано в Библии.

Она долго молчала, глядя в сторону, потом опять посмотрела на меня.

– Знаешь, Эдик стал истово верующим. Столько лет был атеистом, а теперь каждую неделю ходит в церковь. Библию регулярно читает. Я просто не понимаю, как к этому относиться.

– Спокойно, – вырвалось у меня.

– Да я спокойно отношусь. Но как-то странно. Такое ощущение, что я совсем не знаю человека, с которым живу столько лет.

«На то он и чекист», – подумал я, но вслух не сказал.

В конце апреля, когда основательно потеплело, на Васильевском спуске состоялся концерт в поддержку президента. Я решил сходить туда. Едва миновал Спасскую башню, увидел впереди, метрах в двадцати, группу мужчин в строгих костюмах. В центре – двое: один высокого роста, массивный, шагал неспешно, хотя и не совсем уверенно, другой, щупленький, семенил, пошатываясь, рядом. Остальные окружали их на некотором расстоянии. Президент и министр внутренних дел направляли в сторону смонтированной накануне сцены, от которой неслись звуки музыки.

Как только я поравнялся с группой, главный охранник – грузный мужчина в черном костюме, подскочил ко мне с крайне озабоченным лицом:

– Олег, слушай, может, ты его остановишь? Видишь, он выпивши. А там корреспонденты, телевидение.

Я тут же пристроился к президенту.

– Борис Николаевич, там все нормально. Пришло много народу. Вам вовсе ни к чему там появляться.

– Люди собрались, чтобы меня поддержать. Я должен поблагодарить их, – упрямо проговорил он, не сбавляя шага.

Оставалось одно – опередить президента и найти около сцены кого-то, кто сможет уговорить его не выступать. Так я и сделал – добежав легкой трусцой до сцены, прошел туда, где сидели и стояли, ожидая своей очереди, певцы и музыканты. Мой взгляд метался по их лицам – кто? И тут я увидел Валентину Толкунову, известную певицу. Схватив ее за руку, потащил к выходу, приговаривая: «Это очень важно. Очень важно». Потом быстро объяснил ей, в чем дело, закончив просьбой: «Надо остановить его».

Понимающе кивнув, Толкунова тут же встретила президента, заговорила мягким, стелющимся голосом. Он остановился, стал ее слушать. Я замер в некотором отдалении. Вскоре услышал его вопрос: «Валечка, ты считаешь, что мне выступать не нужно?.. Хорошо, не буду». Показав красноречивым жестом, что всё понял, президент бодро повернулся и пошел назад, к Спасской башне. Министр, стоявший с отсутствующим видом рядом, с большим опозданием сообразил, что уже надо возвращаться, с трудом повернулся и поспешил за президентом.

И тут какой-то корреспондент выскочил сбоку, нацелил фотоаппарат и громко им защелкал. Мгновенно к нему подбежал один из охранников, выхватил дорогущую камеру и с размаху грохнул ее о брусчатку. Осколки брызнули во все стороны, а лицо парня отразило глубокое отчаяние.

Проводив президента и его окружение долгим взглядом, я прошел на сцену. Выступал популярный пародист Александр Иванов, худой, высокий. Слушали его внимательно, бурно реагируя на шутки. Я не собирался мешать ему – хотел оценить, много ли народа собралось. Люди стояли на пространстве до Большого Москворецкого моста и на всем Васильевском спуске. «Тысяч десять, не меньше… Если бы он вышел к народу и начал выступать – ничего бы страшного не случилось. Ей-богу. Но лучше было обойтись без этого», – с прощающей улыбкой заключил я.

Вскоре замелькали майские дни. В Москве обосновалась теплая погода. Так тянуло на природу, что я в ближайшее воскресенье, отставив крайне важные дела, забрал Кирилла и отправился в Коломенское. Мы гуляли по высокому берегу Москва-реки, смотрели на местные достопримечательности. Кирилл облазил все старинные пушки, расположенные под открытым небом. А я наслаждался открывающимся за рекой простором. Так прекрасно было ни о чем не думать, просто радоваться хорошему дню, теплу, тому, что не нужно в очередной раз напрягать мозги. И тому, что мой сын рядом. А потом явилась мысль: зря не позвал Настю и Василия. Она была бы сейчас рядом, говорила со мной, слушала меня. Мне хотелось видеть ее лицо, любоваться им. И слышать музыку, поднимающую все внутри. Пожалуй, более всего для этого подходило адажио из «Ромео и Джульетты» Прокофьева… Я не стал звонить ей. Завез Кирилла домой и поехал к себе. Выпив стакан водки, завалился спать. Чтобы утром вновь отправиться в Кремль, место моего нынешнего обитания.

Май стремительно израсходовал весь запас дней. На его исходе Кирилл вполне успешно закончил первый класс. Желая отметить это событие, Марина устроила детский праздник. Было приглашено несколько школьных друзей сына. Я предложил добавить к ним Василия. Все-таки родственник. Марина согласилась, и Настя не отказалась. В ближайшее воскресенье приехала с сыном. И пока дети развлекались в большой комнате, мы, взрослые, вели разговоры в кухне, выпивая и закусывая.

Настя была какой-то заторможенной, задумчивой. В разговоре принимала участие, но весьма сдержанно. Оживилась лишь после того, как Марина и теща стали обсуждать с ней тему школы – Василию в сентябре предстояло идти в первый класс. Тут уж я предпочел не лезть со своими советами.

Кирилл то и дело прибегал за очередной бутылкой пепси-колы, Толя, мой водитель, очень кстати закупил их накануне в большом количестве.

– По-моему, ты к ней неравнодушен, – добродушно проговорила Марина, едва мы проводили Настю и Василия.

– Она – жена моего брата, – сухо напомнил я.

– Я не о том.

– А я о том.

Больше мы к этой теме не возвращались.

В начале июня Конституционное совещание впервые собралось в полном составе. Работы моей группе только прибавилось: надо было готовить протоколы ежедневных заседаний Общественной палаты. Конечно, все делали стенографистки и машинистки, но на мне лежала ответственность за точность приведенных решений и формулировок. Поэтому Ира с Валей прилежно фиксировали все, что происходило на заседаниях, а вечером мы сверяли их записи с расшифровками. И лишь после этого я передавал протоколы в ту группу особо доверенных юристов, которая на исходе дня собиралась под руководством Филонова.

Большинство членов Общественной палаты с невероятным энтузиазмом включились в работу. Крупный бизнесмен, создавший политическую партию, известный композитор, сценарист, руководитель солидного Союза промышленников и предпринимателей, заслуженный кинорежиссер, автор любимых с советских времен кинокартин, член католической молодежной организации, успешный мэр небольшого города и другие члены палаты неустанно предлагали и уточняли формулировки различных глав, стараясь внести в будущую конституцию самое сокровенное, воплощающее чаяния народа, не выговоренные, но четко угадываемые теми, кто собирался в просторном зале бывшего кремлевского театра, давно переоборудованного для проведения многолюдных заседаний. Спорили до одури из-за каждой мелочи, вовсе не считая ее таковой, понимая значение каждой запятой, не то что слова. И это были в массе своей люди, не имеющие юридического образования. Но ситуация заставляла их вести себя так, будто они были знакомы с юриспруденцией.

Владимир Дашкевич, немолодой, статный человек, но при этом весьма энергичный, председатель Союза композиторов, говорил с прямо-таки юношеским воодушевлением:

– Нам повезло. Уникальная ситуация – писать основной закон страны, по которому потом жить будем. Да мы просто обязаны выложиться по полной. Надо еще пройтись по тексту, и не один раз.

Дашкевича я уже знал до этого – он был активным членом демократического движения, участвовал во многих наших мероприятиях, любил готовить документы: резолюции, заявления. Он был известен как автор прекрасной музыки ко многим кинофильмам, но до того, как стать композитором, успел поработать инженером и сохранил четкость мышления технаря.

То, что творилось на заседаниях палаты, захватывало. Была во всем этом какая-то добрая, созидательная энергия. Работа на далекое будущее. Зато вечером, на заседаниях под руководством Филонова, царила иная, дотошно деловая обстановка. Здесь опытные юристы совсем по-иному взвешивали формулировки – более отстраненно, прагматически. Они тоже думали о будущем, но совсем близком, в перспективе на пять, максимум десять лет: как избежать тех проблем, с которыми страна и, прежде всего, власть столкнулись в последние два года. И потому эти знатоки-профессионалы умеривали, окорачивали чересчур свободный полет коллективной мысли.

Первый этап Конституционного совещания завершился через неделю подписанием всеми участниками проекта конституции. Но у меня работы не убавилось. По-прежнему приходилось отвечать на письма на имя президента, сочинять записки, готовить встречи. В какой-то момент я почувствовал: надо оттянуться, на время забыть обо всем.

Марина с Кириллом уехали под Калугу на дачу к ее тетке. Так что в субботу во второй половине дня я со спокойной душой отправился в Переделкино к Мише Манцеву. Разумеется, привез бутылку водки, закуску. Миша был один – его мать и дочь находились в Москве. Нам ничто не помешало выпить. После первого стакана я принялся рассказывать про свое житье-бытье. Через некоторое время он спросил с озадаченным видом:

– Зачем ты тратишь на это время?

– Пытаюсь что-то сделать для того, чтобы мы жили в нормальной стране, – уверенно прозвучал мой ответ.

– А что такое «нормальная страна»?

Я выразительно пожал плечами – как объяснить очевидные вещи? Но я постарался:

– Демократическая, с развитой рыночной экономикой.

– Ты думаешь, это подходит для России?

– А почему нет? Англии подходит, Германии подходит, Франции подходит, а нам – нет?

Он выразительно вздохнул.

– Мы не Англия, и не Германия, и даже не Франция. Мы – Россия.

– И что нам надо?

– Монархию. Не такую, как в Англии или Швеции, а настоящую.

Миша взялся за бутылку, наполнил наши стаканы. Мы чокнулись и выпили, просто так, ни за что. Хотя, быть может, он выпил за будущую монархическую Россию. Захотелось ему возразить:

– В чем разница между настоящей и ненастоящей? По-моему, нет принципиальной разницы. К примеру, я – чиновник, ты – фотограф. Каждый чем-то занят. Есть принципиальная разница?

Он глянул на меня с легкой иронией.

– Я – фотограф. Это творческая работа. Хорошее фото – искусство. Я полезным делом занимаюсь. А ты время зря тратишь.

– Возможно, – легкомысленно выдохнул я. – Будущее покажет.

Конечно, бутылки нам не хватило. Мы сходили еще за одной в ближайший магазинчик. Позже к нам присоединился Лесин – приехал на такси, привез несколько бутылок водки и уйму еды. Большего выпивоху следовало поискать. Мы изрядно набрались в субботу. Утром, едва проснувшись, продолжили.

Саша Лесин был весьма любопытной личностью. Он появился в нашей литературной студии лет десять лет назад, при Андропове. Как только занятие закончилось, пошел выпить с нами в Цветной зал. Бойко рассуждал о поп-музыке – в ней он разбирался превосходно. Потом заплатил за всех, а когда расходились, увязался за мной. Предложил еще выпить. Мы купили бутылку вина, расположились на скамейке Бульварного кольца. И тут он, попивая винцо, принялся ругать КПСС и Ленина. Первой моей мыслью было: «Провокатор?» Я не стал высказывать свое мнение по поводу «чести и совести» страны и ее гениального основателя, а он им и не интересовался. «Не хочет спешить. Пытается втереться в доверие», – таково было мое объяснение. Позже выяснилось – никакой не провокатор. Фарцовщик, живший, и весьма неплохо, продажей винила – иностранных, прежде всего американских и английских пластинок. При этом увлекшийся литературным творчеством – он писал рассказы и небольшие повести. На длинные произведения у него не хватало усидчивости. В конце восьмидесятых, когда это стало возможным, Лесин создал кооператив, превратившись в законного и весьма успешного предпринимателя, по-прежнему тратившего свободное время на выпивку и писанину.

Хорошая пьянка вовсе не сводится лишь к беспрерывному употреблению алкоголя. Прежде всего, это разговоры о самом важном – о литературе и писателях; о стране, ее прошлом, настоящем и будущем; о людях, ее населяющих; о Сталине, Ленине, Троцком, Берии; о смысле жизни. Какие серьезные мысли порой рождались в пьяных спорах…

Я уехал от Александра и Михаила поздним вечером в воскресенье. Надо было прийти в себя – утром следовало появиться на работе. А мои друзья продолжили плодотворное общение. На Александра трудился небольшой коллектив, и он мог оставить его на время без внимания, а Михаил вообще был сам себе хозяин. Они угомонились только во вторник утром, о чем с удовольствием известили меня по телефону. Я посмеялся и забыл об этом, придавленный грузом текущих дел, которые непрестанно сыпались на меня, словно по чьему-то коварному умыслу.

Я все-таки нашел время заехать к Насте в институт. Разговор получился коротким. Выяснилось, что Эдуард с Василием уехали в санаторий на Волге. А она продолжала работать. На вопрос, почему не отправилась с ними, ответила, что не успела завершить проводимое исследование, чем удивила меня. Академический институт – не поточное производство, тут не проблема договориться об отпуске. Я видел, что она не хочет говорить об этом. Предложил ей пообедать вместе. Отказалась. Ей надо было закончить срочную справку для прокуратуры. Покинул институт я весьма озадаченным.

Летнее время тянулось вяло, отпускная пора охватила страну, и даже Верховный совет поумерил свой пыл в обличении президента и правительства. Но мелкие дела по-прежнему съедали большую часть рабочего дня: аналитические записки по всевозможным вопросам, которые регулярно приходилось писать, встречи с представителями общественных объединений, письма от всяческих общественных организаций, адресованные президенту, на которые надо было готовить ответы, запросы в разные инстанции. (Слава богу, письмами от граждан занимались другие.) Недели пролетали стремительно.

Девятнадцатого числа я приехал к Горбатому мосту около Белого дома – там на вторую годовщину августовских событий собрались люди, бросившие тогда вызов прежней власти. Народу пришло много, тысячи две или три. Большое пространство было заполнено стоящими довольно тесно людьми, одетыми по-разному – и бедно, и солидно. Некоторые держали плакаты с номерами отрядов – собирали своих сотоварищей. Здесь попадались на глаза те, кого я знал, но еще больше было незнакомых. С некоторыми я радостно обнимался, другим жал руку, порой весьма сдержанно, если знал, что теперь мы – политические противники. Происходящее напоминало традиционную майскую встречу около Большого театра тех, кто прошел Великую Отечественную, встречу, на которую приходило все меньше и меньше фронтовиков. И я подумал, что настанет время, когда и сюда, к Горбатому мосту, с каждым годом все меньше людей будет приходить в этот день.

– Олег! – раздалось рядом. – Привет!

Это был один из защитников Белого дома, Алексей, фамилии я не помнил. Он работал в каком-то научно-исследовательском институте лаборантом, хотя и разменял четвертый десяток. В старом, заношенном пиджаке он походил на бомжа. Глядя на меня, Алексей широко улыбался, открыв беззубый рот.

– Ты по-прежнему там, в Кремле работаешь?

– Да, – скромно ответил я.

– У меня вот к тебе вопрос. – Его лицо приняло крайне озабоченное выражение. – Слушай, два года прошло, а изменений как-то не видно.

– Изменения есть, – осторожно заметил я. – Мы строим рыночную экономику. С дефицитом продуктов справились.

– Это так. Но главное, знаешь в чем? Главное, чтобы жизнь людей лучше стала. А пока изменений не видно.

Я изобразил сомнение, покачал головой.

– За два года обеспечить всем прекрасную жизнь в стране с разрушенной экономикой невозможно.

– Ну… так, – вынужден был согласиться Алексей. – Но вы не затягивайте. Нужны изменения. Смотри, еще год-другой, и народ будет сильно возмущаться. Нельзя плевать на народ.

– Мы не плюем…

– Пойми, люди хотят увидеть изменения. Почувствовать, что их жизнь меняется.

– Я понимаю…

– Надо что-то делать. Вы не затягивайте. Ты это передай Ельцину, хорошо? Передашь?

– Передам, – заверил я.

Потом подошел неаккуратно одетый худющий парень с грязными волосами, по фамилии Кирюхин, просил помочь ему получить квартиру.

– Ситуация у меня. Бывшая жена умудрилась меня выписать. – От него сильно пахло перегаром. – Сейчас живу у друга. Но вечно так продолжаться не может. Надо свой угол получить. Я помог Ельцину два года назад. Почему бы ему не отблагодарить меня? Пусть даст мне квартиру. Хотя бы однокомнатную. Ты там попроси за меня.

– Он не может дать квартиры всем, кто здесь был два года назад, – предельно спокойно пытался объяснить я. – И потом, мы не ему помогали, мы защищали свою свободу, свой выбор иного пути России.

– Но при этом ему тоже помогли, – настаивал Кирюхин.

– И что?

– Попроси за меня… Всем не надо давать, только мне. В связи с особыми обстоятельствами.

– А там, где ты работаешь, ничего не светит?

– Закрылось наше предприятие. – Он в сердцах махнул рукой. – Закрылось. Я сейчас грузчиком в магазине. А там какое жилье?

Не хотелось ему отказывать. Он бы не понял. Решил бы, что в Кремле не хотят помочь. Поразмышляв, я уверенно произнес:

– Напиши письмо, изложи все обстоятельства. Передашь мне. А я дам ему ход. – На самом деле вариант был один – переслать письмо в мэрию Москвы с просьбой разобраться. И пусть там думают, что с этим Кирюхиным делать.

Я со многими общался в тот вечер. И не единожды слышал: два года прошло, а жизнь осталась прежней. Действительно, многие воспринимали новую жизнь как новый добротный пиджак: надел его, а в карманах тебе и ключи от машины, и от новой квартиры, и много-много денег. Не могли или не хотели понять, что новую жизнь должны строить сами, опираясь на новые возможности. А вот их-то мы и должны были обеспечить. Я – в том числе.

В конце августа позвонил Эдуард. Я был удивлен, услышав знакомый голос:

– Давненько мы с тобой не виделись.

– Давненько, – признал я.

– Ты обедал?

– Нет еще.

– Давай пообедаем вместе. На углу Большого Черкасского и Старопанского переулков есть неплохой ресторан. Подходи туда через полчаса.

Очень не хотелось отрываться от дел, но я чувствовал: надо с ним встретиться. Что-то он хочет мне сообщить. И потому выдавил:

– Приду.

Эдуард был мрачный, озабоченный. Едва мы сделали заказ и официант удалился, я спросил:

– У тебя что-то произошло?

– Нет, ничего… Просто тебя давно не видел. Подумал: а чего бы нам не пообедать вместе.

Я ему не поверил. И не ошибся. Как только нам принесли закуску и водку и мы выпили по рюмке, брат негромко проговорил:

– Не думаю, что эта осень будет спокойной.

– Ты имеешь в виду, что левые на что-то решатся?

– Да. – Он помолчал. – Не ручаюсь, что нынешняя власть выстоит.

Вот как? Я скромно заметил:

– Разве ваша система не должна защищать власть?

Эдуард сдержанно усмехнулся, не спеша налил мне и себе водки.

– Наша система не слишком довольна тем, как с ней обходятся в последние годы. Может дать сбой. – Он поднял свою рюмку, дождался, когда и я сделаю это, чокнулся. – За наше с тобой здоровье.

Выпив, я помолчал некоторое время, обдумывая его слова, глянул на Эдуарда:

– Ты меня предупреждаешь?

– Я всего лишь высказал свои соображения, – аккуратно заметил он.

Вскоре официант принес первое. Мы принялись за еду. Эдуард ел сосредоточенно. Какие-то мысли донимали его. Отставив тарелку, вытер салфеткой губы, задумчиво посмотрел на меня:

– Ты веришь в Бога?

Это было весьма неожиданно. Я не смог сдержать улыбки – опять предстояло непростое объяснение.

– Верю. В Творца.

Несколько секунд у него ушло на обдумывание услышанного.

– В чем отличие?

– Ну, во-первых, в том, что он един для всех живущих на Земле. Христос, Яхве, Будда, Аллах – они учителя. Они помогали разным общностям выжить в этом мире, давали ориентиры. Во-вторых, Ему все равно, верим мы в Него или нет. Он хочет от нас одного – чтобы мы жили без ненависти, без лжи, без зависти. Чтобы нами двигала любовь. А в-третьих, я уверен, что мы не один раз приходим в этот мир. Он создан специально для того, чтобы мы учились. Да, учились быть совершенными. Но основной для нас мир не этот, а другой, не физический. Мир, где живут души.

Он смотрел на меня с тихим удивлением.

– Непохоже на христианство, – прозвучало наконец.

– Я не говорил, что я – христианин. Я лишь ответил на вопрос, верю ли. Верю. В существование Творца.

На этот раз молчание было куда более долгим. Он явно не знал, что сказать. И тогда я решил продолжить:

– Я с давних пор чувствовал, что мы живем на этой планете не один раз. Не знаю, как это объяснить. Чувствовал, и все тут. А потом нашел книгу американского психоаналитика Станислава Грофа про то, как он погружал своих пациентов в глубокий гипноз исключительно с лечебными целями. И расспрашивал их про прежние жизни, пытаясь установить причины заболеваний. И они рассказывали ему про то, кем были и что делали в прежних жизнях. Очень складно рассказывали. А потом его последователь Майкл Ньютон в какой-то момент пошел дальше и начал расспрашивать пациентов, находящихся в глубоком гипнозе, о том, что они делали между жизнями, и те, независимо от возраста, пола, вероисповедания, сообщали нечто, ложащееся в единую картину: как душа возвращается в тот мир, основной для нее, как приходит в себя после земных испытаний, как общается с другими душами, как готовится к новой жизни на Земле, выбирая совместно с наставником не самые комфортные варианты судьбы, дабы получить и пройти испытание. Думаю, что так оно и есть на самом деле.

Посидев некоторое время в раздумье, он медленно покачал головой.

– Православие не допускает никаких других жизней. Кроме одной-единственной.

Тут я не удержался, спросил:

– А ты с каких пор стал верующим?

Он не смог скрыть смущение:

– Да я, собственно говоря… давно сочувствовал верующим. Еще с начала восьмидесятых. А теперь, когда стало возможно… присоединился.

– И в церковь ходишь?

– Хожу. Нечасто… У нас около работы есть церковь.

– Та, которая рядом с «Детским миром»?

– Да.

Я не знал, что тут добавить – не язвить же на столь деликатную тему, – и занялся едой. Когда прощались у входа в ресторан, вспомнил разговор с Настей, спросил:

– Как отдохнули с Василием?

Эдуард оживился.

– Прекрасно. Купались, гуляли, катались на лодке, на катере. Жаль было уезжать. Но – работа.

Возвращаясь в Кремль, я размышлял о его словах про грядущие события. Брат предупреждал меня, что органы Госбезопасности ненадежны и власть снова может перемениться. Меня или президента? Скорее, первое. Вряд ли я мог передать Борису Николаевичу предупреждение, сделанное без какой-либо конкретики. Это несерьезно. Значит, он предупредил меня лично. Еще раз. Как тогда, в девяносто первом. И что я мог сделать после такого предупреждения? Срочно уволиться из Администрации президента? Уехать куда-то? Скрыться? Это было неприемлемо для меня. Но я чувствовал благодарность к Эдуарду – он заботится обо мне.

Я все-таки рассказал Филонову о разговоре с братом. Его не удивило прозвучавшее предупреждение. Невесело вздохнув, он произнес:

– Там тоже хватает наших противников. Может быть, их даже больше, чем тех, кто поддерживает президента. Или хотя бы относится нейтрально.

Через неделю я в очередной раз оказался в Институте государства и права. Разумеется, после разговора с Топорниным не преминул зайти к Насте. На этот раз она была более приветлива. Согласилась пойти со мной выпить кофе. Мы поговорили о детях, о погоде, о том, как быстро летит время – лето уже подошло к концу. Говорили и о тревожной обстановке в стране. Конечно же, Настю пугало возможное развитие событий, грозящее кровавыми столкновениями, гибелью многих людей. Стараясь успокоить ее, я говорил то, во что сам не верил: ситуация полностью под контролем, навряд ли противники президента решатся на вооруженные выступления, разве что на акции протеста.

Когда мы попрощались, я вдруг сообразил, что и Настя, и Эдуард перестали приглашать меня в гости. Я озадачился: что это может значить? «Похоже, их отношения разладились, – сделал вывод. – Вот почему она не поехала с ними на Волгу».

В сентябре события стали заворачиваться в тугой узел. Ненависть рождает чудовищ. Затмевая разум, она превращает людей в тупых животных, жаждущих лишь одного – изничтожить противника. Эта ненависть пропитала обе стороны, в том числе и ту, к которой принадлежал я.

Аллегро анимато – значит быстро, взволнованно. Быстрее, чем аллегро мольто. Напряженнее. Драматичнее. В девяносто первом мы противостояли насквозь прогнившему режиму. А теперь защищали ту власть, которую утвердили вместо прежней. Власть, с которой связывали надежды на лучшее будущее. Вице-президент и председатель Верховного совета возглавляли тех, кто выступал против президента и правительства, кто имел иное видение будущего, не столь резко порывающее с прошлым. Большинство депутатов, обитавших в Белом доме, было вместе с ними. За пределами Белого дома сторонников тоже хватало. Добром это не могло кончиться. Милиции уже приходилось разгонять шумные акции, переходившие в потасовки.

Я знал про готовящийся указ № 1400. И не осуждал президента. Понимал – это вынужденная мера. Противостояние не могло продолжаться бесконечно. В той ситуации не существовало хороших решений. Оставалось искать не самое худшее.

Президент подписал указ 21 сентября, объявив о роспуске Съезда народных депутатов и Верховного совета. В ответ Съезд заявил об отрешении от должности Ельцина. Конституционный суд поддержал Съезд. Вице-президент Руцкой начал действовать как глава государства – издавать указы, распоряжения. Ельцин уступать не желал. Он не снял с себя полномочия президента. Государственные учреждения замерли в растерянности – кого слушать? чьи распоряжения выполнять? Двоевластие грозило развалом страны.

В Кремле царили тревога и уныние. Многие сотрудники из прежних срочно заболели, взяли больничный. Остальные пребывали в тихом оцепенении. Было с чего. Никто не знал, чем закончится до предела обострившееся противостояние.

Наши противники множили вооруженные группы. «Союз офицеров», не скрываясь, раздавал оружие своим членам – отставным военным, настроенным прокоммунистически. Армия пребывала в разброде и шатаниях. Единственной надежной силой оставался Кремлевский полк. Слишком мало в масштабах страны. Будущее не сулило радостных дней.

Президент находился в Завидово. Его отсутствие в Кремле было плохим знаком. Ельцин понимал это. И решил исправить положение. Опасаясь нападения, он не поехал, а прилетел в Кремль. Два вертолета опустились на Ивановскую площадь. Ельцин вышел довольно бодрый и уверенным шагом направился к зданию бывшего Сената, в котором прежде располагалось руководство СССР, а теперь – он и ключевые сотрудники Администрации, помогающие ему. Я был среди встречающих. Видел: изо всех окон первого корпуса, как теперь называлось построенное великим Казаковым здание, и соседнего, четырнадцатого корпуса на президента смотрели сотни встревоженных, вопрошающих глаз. На ходу президент что-то энергично обсуждал с теми, кто был рядом. Казалось, его ничто не тревожит. Но я понимал, как тяжело у него на душе.

Он не стал уединяться в своем кабинете, прошел по всему зданию, навестил многие отделы – заходил, пожимал руку, говорил, что все будет нормально. Пытался всем поднять дух. И похоже, самому себе тоже. Он не просчитался – его появление в Кремле изменило настроение людей: президент на рабочем месте, не сбежал, не дрогнул. Значит, не так уж все плохо и есть шанс, что ситуация выправится.

Филонов продолжал прилежно участвовать в переговорах с противоположной стороной под эгидой патриарха Алексия Второго. Президент считал это слюнтяйством, но Сергей Александрович доказывал: надо делать все возможное для предотвращения кровопролития. Увы, его усилия не дали результата. Наши противники пустили в ход вооруженные группы. Третьего октября по призыву Руцкого и под руководством генерала Макашова они захватили здание мэрии, расположенное около Белого дома, после чего направились штурмовать телецентр в Останкино. Спешили сообщить стране и миру о своей победе.

Ближайшая ночь и сменившее ее утро могли изменить судьбу России. Министр внутренних дел и министр обороны спрятались, Москва выглядела пустынной – ни милиции, ни войск. Я убедился в этом, объехав на машине центр. Министерство безопасности, наследник КГБ, тоже никак не проявляло себя. Впору было вспомнить предостережение Эдуарда. Исчезло куда-то обычное многолюдье на улицах. Лишь несколько тысяч сторонников Ельцина собрались на Красной площади у Спасской башни и около Моссовета. Хотели продемонстрировать – у нынешней власти тоже есть поддержка. На пространстве от Спасской башни до Лобного места люди стояли в полной темноте, потому что для безопасности в Кремле и его округе выключили все освещение. Они оставались там до полудня, когда стало ясно, что угроза миновала.

Я все это время находился в Кремле. Как и президент. И руководство Администрации. Паники я не видел, хотя настроение у соратников президента было паршивое – хуже некуда.

Мы ждали штурма. Ждали, прекрасно понимая, чем он закончится для нас в случае успеха наших противников. Но оружие в руки никто из сотрудников Филонова брать не собирался. Я вспоминал августовскую ночь два с лишним года назад, когда мне довелось побывать в сходной ситуации. Тогда рядом со мной находились десятки тысяч единомышленников. Тогда нас объединяла решимость умереть, но не отступить. А теперь я не ощущал ни у себя, ни у моих коллег желания погибнуть за правое дело. Но и сбежать никто не порывался. Мы просто находились «при исполнении».

Я все время ощущал навязчивую, тревожащую мелодию из первой части седьмой симфонии Шостаковича, «Ленинградской», до мажор. Безобидная поначалу тема, развиваясь на фоне сухого, настырного стука малого барабана, постепенно рождает ощущение близящейся беды…

Казалось, падение нынешней власти предрешено и ничего уже не изменить. Но этого не произошло. Главную роль сыграла случайность. Так всегда бывает в ситуациях, определяющих будущее. Анатолий Волков, полковник, помощник генерала Волкогонова, советника президента по вопросам обороны, истомившись, не выдержав ощущения беспомощности, сел в машину и помчался в Таманскую дивизию, в которой служил долгие годы. Он привел-таки в Москву пятерку танков. Остановившись на мосту через Москва-реку, они обстреляли Белый дом. Не снарядами, болванками. Это подтверждали кадры прямой трансляции, которую вел американский телеканал CNN и которую мы как завороженные смотрели: когда снаряд попадал в стену, вздымалось белое облако, но после того, как оно рассеивалось, становилось видно – дыра в стене отсутствует. Потому что белое облако было не взрывом, а пылью от разрушенной мраморной облицовки. Психологическое воздействие стало главным. Нескольких выстрелов болванками оказалось достаточно, чтобы переломить ситуацию.

Защитники Белого дома в отместку подожгли двенадцатый этаж. Вовсе не случайно – там располагался архив. Сотни тысяч документов. Сильное пламя вырывалось изо всей цепочки окон, и вскоре копоть покрыла чистенький белый мрамор на расположенных выше этажах. Здание стало символом случившегося несчастья – маленькой гражданской войны.

Потом я вместе с другими сотрудниками Администрации смотрел всё по тому же телеканалу CNN, и не один раз, как из Белого дома исходит под охраной солдат и милиции унылая, скорбная вереница давно небритых и не мывшихся мужчин. Будто и не было женщин в числе находившихся там. Среди них я увидел немало моих знакомых, с которыми мы защищали это здание немногим более двух лет назад. Жизнь успела развести нас. Я жадно вглядывался в их лица, озлобленные, изможденные, безмерно усталые. Лица поверженного врага. Меня подобное зрелище вовсе не радовало. Не тот повод, чтобы весело праздновать победу. Президент и мы, его сторонники, взяли верх. Но я уже знал, что есть немало погибших, застреленных в окрестностях Белого дома. И еще я понимал: не было единственно правой стороны в нашем жестоком споре. Следовало по-иному разрешить конфликт, через достижение компромиссов. Увы, ни мы, ни наши оппоненты этого не умели. Для всех нас правилом были давние слова Максима Горького: «Если противник сопротивляется, его уничтожают». И противником считался тот, у кого иное мнение, иные взгляды.

Эти мысли я не высказывал вслух. Понимал – мои коллеги не поймут меня. Когда многие из них поехали поглазеть на обезображенный пожаром Белый дом, я уклонился от столь сомнительного развлечения. Вместо этого я отправился к Марине. Мне хотелось видеть ее и сына.

Моя бывшая жена очень удивилась, обнаружив меня на пороге.

– Ты?! В рабочий день?

– Да. Я, в рабочий день. Разве ты не знаешь, какие события случились у нас в России?

– Слышала, – ее улыбка источала иронию.

– Я все эти дни безвылазно торчал в Кремле. Имею право теперь немного отдохнуть?

– Имеешь, – все с той же иронией отвечала она. – Слава богу, все кончилось.

– Ты про неудавшийся переворот?

– Да.

Я тяжко вздохнул. Захотелось хотя бы ей объяснить мое отношение к происшедшему.

– Понимаешь, то, как это получилось… не оставляет ощущения… победы… Не оставляет.

– Это Ельцин так думает?

– Это я так думаю.

– Перестань. Если бы они дорвались до власти, ничего хорошего не было бы.

Ее слова не успокоили меня.

– Всё так. Но погибли люди. Несколько десятков человек. И потом, обстрел Белого дома, хоть и вынужденный… это расстрел парламента. Как ни крути.

– Это был именно обстрел, – уверенно подвела она итог. – Оставь свои интеллигентские рефлексии. Вопрос стоял так: либо вы, либо они. Вы взяли верх, и теперь надо дело делать. Налаживать экономику. Идем, я тебя покормлю.

Потом я сидел за столом, с добродушной задумчивостью смотрел на Кирилла, на Марину. «Если бы все повернулось по-другому, – неспешно текла моя мысль, – я никогда уже не увидел бы их. Любопытная штука – судьба. Никогда не знаешь, что тебя ждет. Наверно, это неплохо… Если бы мы всё знали наперед, скучно было бы жить…»

На следующий день я рассчитывал заскочить к Насте в институт, проведать ее. Но утром на совещании у Филонова мне вдруг явилась идея срочно провести второй этап Конституционного совещания. Она была безоговорочно поддержана. И мне следовало немедленно начать подготовительную работу, чем я тотчас занялся вместе со своими сотрудниками и приданным мне орготделом. Сработало старое правило: инициатива наказуема.

Признаться, я удивился, увидев через два дня Эдуарда на пороге моего кабинета. Указал ему на стул по другую сторону стола, отметив, какая у него аккуратная, вкрадчивая походка.

– Опять не звонишь, – снисходительно констатировал он, усевшись.

– Мы тут стоим на ушах. Созываем второй этап Конституционного совещания. А до этого сам знаешь, что было.

– Поздравляю, что все закончилось хорошо.

Я поднял на него глаза. Лицо у него было ехидное.

– Для кого хорошо закончилось? – жестко спросил я.

Тут он малость оторопел.

– Как для кого? Для президента и его сторонников.

– А для страны?

– Ну, знаешь… Такие разговоры в Кремле…

– Здесь о стране думать не должны? – наседал я.

– Должны… – он как-то неловко усмехнулся. – Теоретически.

Тут я задал ему вопрос, который беспокоил меня последние дни.

– Эдик, ты не в курсе, кем были убиты люди около Белого дома?

Он выразительно пожал плечами.

– Я откуда знаю?

– Оттуда. Ты в такой организации работаешь. Там всё должны знать.

– Ну… Может, кто-то из наших знает. По долгу службы.

Сделав некоторую паузу, я четко проговорил:

– Думаю, это сделал кто-то из ваших. Для того, чтобы дискредитировать президента.

Он состроил удивленное лицо. Потом оно стало крайне задумчивым.

– Если это сделали наши, то не по распоряжению нынешнего начальства, – наконец произнес он. – Кто-то из прежних мог организовать.

– Большинство нынешних – прежние, – живо заметил я.

Тут Эдуард взял на моем столе чистый лист бумаги, карандаш, начал писать, потом показал мне. «Здесь все кабинеты прослушиваются». Подождав, когда я прочту, он положил бумагу на стол, написал еще фразу, вновь продемонстрировал мне: «На вооруженное выступление Руцкого спровоцировал…» Далее следовала фамилия главного охранника. Убедившись, что я прочитал, Эдуард сложил бумагу, спрятал в карман.

– Зачем он это сделал? – удивился я.

Посмотрев куда-то наверх, брат выпалил скороговоркой:

– Чтобы конфликт быстрее разрешился.

Понимая, что я и так узнал от него немало и навряд ли он поведает мне что-то еще, я решил проявить вежливость:

– Как семья? Как Василий?

– Нормально, – сухо ответил он.

Едва он ушел, я подумал: «Ну вот, он опять не пригласил меня в гости. – А потом: – Если на самом деле Руцкого подтолкнули к действиям, то и слава богу. Конфликт разрешился быстрее. Но вряд ли главный охранник организовывал стрельбу по людям. Маловероятно, чтобы он действовал во вред себе… Руцкой сам виноват. Амбиции выше крыши. Все движимы непомерными амбициями, Руцкой, Хасбулатов. Да и Ельцин – тоже. Если бы не амбиции, все сложилось бы по-другому…»

На следующий день я все-таки побывал в Институте государства и права – пришлось срочно консультироваться с академиком Топорниным. Конечно же, заглянул к Насте. Она не особо обрадовалась, увидев меня. Спокойно поздоровалась, вышла вслед за мной в коридор. Мы остановились у окна во внутренний двор. Поздняя осень: голые деревья и пасмурное небо.

– Как тебе все то, что произошло? Штурм здания СЭВ, стрельба в Останкино, обстрел Белого дома… – Я смотрел на улицу.

– Омерзительно. Нельзя было до этого доводить.

– Это было неизбежно в ситуации, когда ни одна из сторон не желала уступать. Мы живем в стране, где не умеют идти на компромиссы. Любой компромисс воспринимается как проявление слабости.

Она молчала, обдумывая мои слова, потом сухо произнесла:

– Наверно, ты прав. Но от этого не легче.

Тут я посмотрел на нее.

– Эдуард приезжал ко мне вчера на работу. Поздравлял с тем, что наша сторона победила. А я ему сказал на это, что победа одной из сторон вовсе не значит победу для страны. Кажется, ему эта мысль показалась недопустимой.

– Мы с ним разводимся, – вдруг проговорила она, по-прежнему глядя в окно.

Тут уж я не знал, что сказать. Подумал: «Теперь не советское время, развод не испортит Эдуарду карьеру». Была еще одна мысль, которую я гнал от себя: теперь она свободна, и я хочу, чтобы она стала моей женой. Я так не подумал, я ощутил присутствие этой мысли. И почему-то мне стало стыдно.

– Здесь у тебя все в порядке? – наконец спросил я.

– Да.

Не представляя себе, о чем еще говорить с ней, суетливо произнес:

– Ладно, поеду. Очень много работы. Готовим второй этап Конституционного совещания… Рад был тебя увидеть.

Ее печальное лицо казалось прекрасным.

Конституционное совещание собралось в назначенный срок. Я, как и прежде, отвечал за Общественную палату. Уже знакомые мне люди, среди которых было немало знаменитостей, каждое утро заполняли зал бывшего кремлевского театра, рвались выступить, предлагали свои формулировки, азартно спорили. Но я не чувствовал того летнего воодушевления, которое жило в них тогда, в июне, – деловитая обстановка, немного суетная, и не более того. Основа текста уже была готова. Но главное, атмосфера в стране изменилась.

Работа над проектом Конституции закончилась в первых числах ноября итоговым заседанием с участием президента. Окончательный текст к тому времени был подправлен небольшой группой особо доверенных юристов, которые, конечно же, руководствовались самыми благими намерениями. Члены Общественной палаты прекрасно понимали, что поправки, расширяющие полномочия президента, – следствие октябрьских событий. После заседания это обсуждалось, и весьма бурно. «Конституция пишется на века, – горячился Дашкевич. – Не должно быть в ней ничего сиюминутного». – «Ему необходима страховка на будущее», – сдержанно объяснял милейший Аркадий Иванович Вольский. «А всем остальным страховка от его страховки разве не необходима?» – тут же вставила реплику энергичная брюнетка Наталья Небылицкая, представитель Гильдии сценаристов. «У президента особая ситуация, – тактично заметил Аркадий Иванович. – Его бы точно не пожалели, если бы все закончилось иначе. Такую страховку он воспринимает как необходимость. И сейчас вы его не переубедите. Слишком горячи воспоминания». Я решил высказать свои соображения: «По-моему, надо отнестись к этим поправкам как временным. Они в той части, которую Государственная дума в состоянии исправить самостоятельно. И она сделает это через некоторое время». Я ничуть не сомневался, что Дума, которую изберут в декабре, будет самой что ни на есть демократической. И остальные разделяли такое мнение, судя по тому, что приняли мои доводы.

Проект конституции был обнародован. Вслед за тем стартовала подготовка референдума и выборов 12 декабря. Все это – при непосредственном участии моей группы. Опять приходилось вкалывать. Два раза в воскресенья мне удалось выкроить время для того, чтобы немного побыть с Кириллом. Несколько раз, заезжая в Институт государства и права, успевал коротко пообщаться с Настей. И никаких личных дел сверх того.

В один из дней мне пришлось отправиться в Министерство безопасности – договариваться с высоким начальником о том, как моя группа будет получать текущую информацию из регионов России. Когда все вопросы были решены, я поведал генералу, что у них работает мой двоюродный брат и я хочу увидеть его, если это возможно. Без лишних разговоров генерал вызвал помощника, худощавого капитана, приказал ему проводить меня к Эдуарду. Капитан молча повел меня по бесконечным коридорам, выкрашенным зеленоватой краской. Путешествие до нужной двери оказалось долгим. В какой-то момент я подумал: «По этим коридорам водили отца на допросы. И еще по ним ходил его брат. Который посадил его. Интересно, тогда здесь была такая же краска?..»

Войдя в кабинет и увидев сидевшего за столом Эдуарда, я с деланым радушием проговорил:

– Ну здравствуй. Вот пришел к тебе в гости. Проверить, чем ты тут занимаешься.

Он тотчас перевернул бумаги, которые читал, поднялся, шагнул мне навстречу, вяло пожал руку, глянув на стоявшего рядом капитана, спросил:

– Какими судьбами?

– Был у твоего руководства. Решил навестить тебя.

– Ну… проходи.

Капитан исчез, а я осматривал кабинет, не слишком большой, но и не маленький, на одного человека, с приставным столом, за котором уместится еще человек шесть. Выходит, у Эдуарда имелись подчиненные. Любопытно, что он был в штатском.

– Какое у тебя сейчас звание?

– Майор, – неохотно сообщил он.

– Давно?

– Недавно. Летом получил.

– Растешь.

– Расту, – осторожно согласился он.

– А что молчал?

– Ты не спрашивал.

– Поздравляю.

– Спасибо.

Он явно был не расположен к разговору. А у меня к Эдуарду имелся лишь один вопрос. И я задал его:

– Кто все-таки стрелял тогда в людей?

Пристально глядя мне в глаза, он как-то механически произнес:

– Не знаю. Я этим не занимаюсь.

Я понимал, что ни слова от него не услышу, даже если он знает. Глупо было лезть к нему с таким вопросом. Глупо.

– Садись, – Эдуард показал на приставной стол.

Я отрицательно покачал головой.

– Пойду. Много работы. Референдум готовим. Я всего лишь хотел тебя увидеть. И увидел. Еще раз со званием майора.

Возвращаясь в Кремль, я думал о том, что вроде бы мы с Эдуардом поддерживаем приятельские отношения, но остается между нами что-то, мешающее стать по-настоящему близкими людьми. И это что-то – вовсе не прошлое, которое разделило наших родителей. Все дело в разнице жизненных позиций. И тут я споткнулся: «А в чем именно?.. Наверно, в том, что для него демократия, права человека, уважение к закону не имеют значения… Потому и Настя от него уходит…» Но я чувствовал неубедительность этого объяснения. Было что-то более важное, что я не мог сформулировать. То, что на самом деле разделяло меня и брата, что, скорее всего, послужило причиной их развода с Настей.

После моего визита к генералу мы стали получать информацию напрямую, объединяли ее с информацией, поступающей от глав регионов. Мы ежедневно готовили обширные справки, которые передавали Филонову и президенту. Картина получалась на удивление радужная: везде ожидались прекрасные результаты референдума и выборов.

Декабрь стремительно приблизился, начал отсчет своих ненастных дней, наполненных снегопадом и вьюгой. Впрочем, я мало зависел от погоды: ранним утром садился в ожидавшую меня «Волгу», потом выходил из нее возле первого корпуса в Кремле. А поздно вечером проделывал все в обратном порядке. Порой днем отправлялся по делам в какие-то организации, в тот же Институт государства и права. Но и в этом случае мое пребывание вне стен кабинетов было минимальным.

Двенадцатое декабря надвинулось на нас, окружило ворохом новых забот. Текущие сводки по явке со всех уголков страны, результаты опросов проголосовавших – вот что занимало меня и мою группу. Ничто не вызывало опасений, но Филонов с крайне озабоченным видом изучал данные, потом отправлялся с докладом к президенту.

Ближе к вечеру мы перебрались в зал для приемов Кремлевского дворца съездов, который превратился в центр подведения итогов референдума и выборов. Уйма народу наполняла огромное пространство зала – важные чиновники, известные политики, государственные деятели стояли или сидели группами. Жириновский, сопровождаемый большой свитой, неспешно ходил кругами. Я наблюдал за ним с иронией – клоун, который строит из себя невесть что, примитивный демагог, который не может рассчитывать на серьезную поддержку населения. Президент появился ненадолго и вновь удалился к себе в первый корпус.

Настроение у всех было праздничное. Когда начали передавать первые данные с Дальнего Востока, мы подумали, что это ошибка, – Либерально-демократическая партия лидировала. Но вскоре пошли сведения из Приморья, Восточной Сибири, и там тоже партия Жириновского брала верх, заметно обогнав «Демократический выбор России» Гайдара.

Жириновский ликовал – его партия побеждала. Народ купился на дешевые посулы. «Каждой женщине по мужику, каждому мужику по бутылке водки». Примитив! И глупость! Что будет делать мужчина с женщиной после целой бутылки водки? А референдум со скрипом, на минимуме дал нужный результат – принятие новой Конституции. Совсем не то, на что мы рассчитывали.

Какова же цена тех данных, которые посылали главы регионов и управления Министерства безопасности? Великая досада сжимала мое нутро. Врали. Подтасовывали результаты. Всех бы уволил. Немедленно. Всех до единого.

Когда я сказал об этом Филонову, он грустно усмехнулся:

– Всех не надо. А многих стоило бы. Но это нелегко будет сделать.

Я не стал у него спрашивать почему. Прекрасно понимал – ой как непросто президенту с регионами, когда Кремль мало что может дать им, когда экономика все еще в разрухе, когда не хватает тех, на кого можно всерьез опереться. И потому президент не спешил карать ответственных чиновников за пределами Москвы. Лишь в крайних случаях летели их головы. Таковы были тогдашние реалии.

Страна стала жить по новой Конституции. Вновь, как в царские времена, обзавелась Государственной думой, а в придачу и Советом Федерации, куда, кстати, по итогам выборов смогло войти немало достойных людей. Президент получил огромные полномочия, не без участия Конституционного совещания. А в остальном ничего не изменилось. Все те же проблемы донимали страну – с экономикой, с преступностью, с неустроенностью жизни многих и многих. Впрочем, еще звучали высказывания о том, что удалось разрешить конституционный кризис. Но я понимал – это только слова. Противоречия остались, их лишь загнали внутрь.

Сбросив тяжелый груз референдума, я почувствовал себя куда свободнее. Едва покончил с накопившимися делами, отправился к Насте. Она по-прежнему была немногословна, сумрачна, и все-таки я уговорил ее сходить пообедать в ресторан. Мы отправились в сторону Старого Арбата. Мороз был небольшой, и небо висело над нами светлое, хотя солнце пряталось за высокой пеленой облаков.

– Как Василий? – спросил я.

– Нормально, – выдохнула она.

– Что нормально? Как у него учеба? Привык к школе?

– Да. Хотя учительница жалуется, что он частенько не может высидеть до конца урока, вскакивает. Читать научился. По слогам.

Разговор мы продолжили в ресторане, после того как сделали заказ.

– Уже вторую неделю живем по новой Конституции, – с лукавой улыбкой изрек я, – а ничего не изменилось. Такое ощущение, что и не было референдума.

Настя глянула на меня с удивлением.

– А ты думал: приняли Конституцию, и сразу новая, совсем другая жизнь начнется?

– Не думал. Конечно, не думал. Но через какое-то время хотелось бы увидеть перемены.

– Будут. Юридические нормы приживаются медленно, нужно подождать. – Передо мной была прежняя Настя, легкая, не придавленная грустными размышлениями. – При этом есть опасность получить не тот результат, на который рассчитывали.

– Так бывает? – демонстративно удивился я.

– Да. Лишь правоприменительная практика может показать, работают ли заложенные в законодательстве механизмы и как именно они работают. – Увидев мое сомнение, она добавила: – Конституция – слишком сложный документ, чтобы заранее все оценить.

И все-таки я ей не поверил. Решил, что это какие-то юридические суеверия. А в законе что запишешь, то и будет.

– Что-то ты можешь сказать уже сейчас? Про Конституцию.

– Могу. Слишком много власти у президента.

– Французский вариант, – привычно пояснил я.

– Да, – ровным голосом произнесла Настя. – Но мы – не Франция. Можем получить совсем другой результат в будущем.

Я вяло усмехнулся – что за недоверие к нашему президенту? Разумеется, у Ельцина есть недостатки, но он не станет переступать закон.

– Борис Николаевич этого не допустит.

– Борис Николаевич будет не всегда.

– Еще есть Дума. Она в крайнем случае скажет свое слово.

– Хотелось бы в это верить.

Еще мы говорили о выборах, о работе, о ситуации в экономике. Но я не спрашивал ее о семейных делах, об Эдуарде, я даже не знал, развелись они уже или нет. Я лишь думал, глядя на нее: «Хочу, чтобы она стала моей женой». Да, мне очень хотелось этого.

Когда мы прощались около института, где меня давно ожидала машина, я шутливо поинтересовался:

– Не сердишься, что я тебя вытащил?

Она задумчиво улыбнулась:

– Правильно сделал. А то я совсем закисла. Спасибо. Заглядывай.

Я заглянул через неделю, накануне Нового года. Спросил, где она будет встречать праздник.

– Дома, – сказала она.

– А я, как всегда, вечером заскочу к Марине и Кириллу, а потом поеду в Переделкино к моему другу Мише Манцеву. Там будет вся наша писательская братия. Правда, я сейчас пишу только аналитические записки, всевозможные справки и официальные письма. Можно сказать, поэт канцелярской прозы. Но с писательским цехом связь продолжаю поддерживать. Яркая публика. И в общем, хорошая… – Помолчав несколько мгновений, добавил: – Если хочешь, можешь поехать со мной.

– С удовольствием бы поехала, – мечтательно проговорила Настя. – Но… как же я брошу Васю?

– Он будет спать.

– Нет. Он всегда ждет наступления Нового года.

– Могу заехать за тобой позже.

– Не надо, – мягко отказалась Настя.

То, что она не упомянула Эдуарда, порадовало меня. Хотя это была глупая радость.

Через три дня я осуществил намеченное: заехал к Марине и Кириллу, вручил им подарки, наскоро купленные в ГУМе, немного выпил, немного закусил, а потом отправился в Переделкино.

Все повторилось – и возгласы: «Кремлевский затворник! Налейте ему! Налейте!», и захватанный стакан, который был экстренно наполнен, и совместные усилия по изничтожению вина и водки. Потом Лесин, Ваксберг, Ушаков выспрашивали у меня: «Старик, что сейчас пишешь?» – «Исключительно деловые письма и аналитические записки», – вновь бойко отвечал я. А они рассказывали про новые романы, повести, рассказы. И я по-прежнему ничуть не завидовал им.

Удивил меня Миша. На этот раз вопросов он не задавал, сидел, хмурый, в углу, будто все происходящее не касалось его. Я занял соседний стул, негромко спросил:

– У тебя что-то произошло?

– Нет, – буркнул он.

Я оставил его в покое, а через какое-то время вновь сел рядом с ним.

– Все-таки у тебя что-то стряслось. Может, я могу помочь?

Он долго молчал, потом неохотно произнес:

– Я женился осенью.

– Женился?! – вырвалось у меня.

– Да.

– На ком?

– На женщине… – мрачно ответил он. Помолчав, добавил. – Моложе меня. Мы в Парке культуры познакомились. Я там снимал, ну и… познакомились. А в сентябре поженились. А потом она уехала на гастроли. Она в цирке работает. Гимнасткой. Уехала в Испанию и что-то не возвращается. Должна была вернуться в начале декабря, потом обещала к Новому году… Теперь сообщила, что остается там до конца января.

– А в чем причина?

– Будто бы гастроли продлевают. Но не могут же их все время продлевать.

– Почему не могут? Могут, – легкомысленно изрек я.

Он глянул на меня с надеждой.

– Думаешь, могут?

– Да. Если зрители все время приходят на представления, почему не продлить?

Немного поразмышляв, он предложил:

– Давай выпьем.

– Давай!

Как водится, угомонились мы только к утру, завалились спать в разных углах дома. Я проснулся около часа дня, опохмелился в компании Михаила. Мы сидели на веранде, накинув на плечи куртки, – здесь было холодно, зато не так душно, как в комнатах. Миша вновь пребывал в мрачном настроении. Похоже, мои вчерашние слова перестали действовать. Мне хотелось поддержать друга. Я не нашел ничего лучшего, как заверить его:

– Миша, все будет нормально.

– Что все? – Он поднял на меня грустные глаза.

– И у тебя, и вообще, – нес я какой-то вздор.

– А что – вообще? – вяло отреагировал он. – Не знаю, когда будет нормально вообще. Пока что все предельно мерзко. Уйма нищих. Бандиты безнаказанно грабят, убивают. Школьники хотят стать бандитами, школьницы – проститутками. Всё благодаря тебе и твоим дружкам.

Что я мог ответить ему? Что всего этого нет?

– Неужели ты думаешь, что все это было целью власти?

– Не знаю, какая была цель у власти, но… «По делам их судите их», – монотонно произнес он слова из Евангелия.

– Дела еще не закончены. Далеко не закончены.

– Ладно. Не дергайся…

Мы выпили еще по одной, потом еще, после чего я отправился домой. Пешком до электрички. Как и год назад, не стал вызывать машину. Не хотелось никуда спешить. Да и Анатолию следовало дать передышку.

Переделкино… Было пустынно, казалось, будто люди покинули окружающие дома – исчезли неведомым образом. Невесомый снег летел с неба. Торжественную тишину портил хрустящий звук моих шагов. Природа словно приноравливалась к наступившему году. Мною овладело чувство умиротворения. Светлая вкрадчивая мелодия наполнила пространство – вновь это была так любимая мною вторая часть Третьей оркестровой сюиты Баха, названная композитором «Air». Поселок выпустил меня за свои пределы. Как славно было идти по дороге, ведущей к станции, глядя на бело-черный мир вокруг – на цепочки деревьев по обе стороны, на уходящее вдаль заснеженное поле слева. Минут через пятнадцать я миновал кладбище, на котором покоились Борис Пастернак и еще многие известные писатели, поэты – гордость отечественной литературы.

Потом я ехал в электричке. Спокойно разглядывал окрестности, проплывающие слева и справа. Думал о каких-то пустяках – о странном ходе времени, о полезной традиции отмечать праздники, о немногих попутчиках в вагоне – кто они, чем заняты, довольны ли своей жизнью? Строил предположения и ничуть не жалел о времени, которое тратил на эту чепуху. А еще признал правоту Михаила – не то получалось у нас, что хотелось бы. Пока что получилось не то. Бандиты и в самом деле стали нашей реальностью. Как и многочисленные проститутки. Как и побирающиеся старики. И нищие ученые, учителя, врачи. Все это вызывало печаль. И музыка звучала совсем печальная – Адажио соль минор для струнных, органа и скрипки соло Томазо Альбинони.

Следующие два дня я провел дома, полагая, что заслужил небольшой отдых. Я читал, и вовсе не справки и аналитические записки. Перечитывал Чехова. Сначала «Студента», потом «Степь». Потом «Палату номер шесть». Я наслаждался чеховским языком. Но не только. Погружаясь в другое время, я отдыхал от своего, предельно жесткого, чересчур стремительного.

Нравится не нравится – человек должен жить в своем времени. Попытки спрятаться от него бесполезны. Следующим утром я влез в привычный ритм существования. И будто не было перерыва. Опять аналитические записки, официальные письма, поручения президента. Впрочем, я не забывал о собственных интересах. Как только появилась возможность, я сразу пристал к Филонову с идеей превратить Общественную палату в постоянно действующий орган.

– Зачем? – недоверчиво поинтересовался он.

– Механизм обратной связи.

– Тебе мало Думы?

– Это разные вещи, – азартно принялся объяснять я. – В Думе партии. А в Общественной палате – всевозможные общественные организации. Они будут представлять неполитические интересы. Самый широкий спектр неполитических интересов.

Филонов обещал подумать, но как-то вяло, а мне очень хотелось добиться своего. Поэтому я схитрил: при первой возможности отправился к помощнику президента Льву Сухатову. Напомнил ему суть идеи, уже обкатанной, оставил записку. Сухатов сказал, что постарается ознакомить с ней Бориса Николаевича.

Через два дня меня вызвал Филонов, показал мне на стул, а потом положил передо мной мою записку, на которой рукой президента в правом верхнем углу было начертано: «Филонову. Прошу разработать меры по реализации. Б. Ельцин». Я сразу понял – сейчас будет разнос.

– Зачем ты мне отдавал, если ты напрямую с президентом работаешь? – Он говорил скорее устало, чем раздраженно. – Может, я вообще здесь не нужен?

– Сергей Александрович, я за дело переживаю. Очень важно, чтобы появилась Общественная палата. Для страны важно.

– Есть много чего важного для страны… Ладно, разрабатывай меры. Когда разработаешь, мне дашь, а не президенту. Мне. Потому что вон там, наверху, написано: «Филонову». Ясно?

– Ясно.

Через день я вручил Филонову проект указа, предложения по организации работы палаты, регламент работы и список общественных организаций, которые могли делегировать в нее своих представителей. Большинство из них уже делало это в прошлом году. Теперь мне оставалось только ждать. И заниматься другими делами, которых, как всегда, хватало.

Меня продолжал мучить вопрос: кто стрелял в людей прошедшей осенью? Все мои усилия не дали результата: не удалось ничего узнать. В конце концов я опять пошел к Льву Сухатову. Попытался убедить его, что надо попросить президента дать распоряжение органам безопасности разобраться во всем. Выслушав меня и поразмышляв, он предложил:

– Ты для начала вот с кем переговори, – Сухатов назвал имя главного охранника. – Возможно, он что-то знает. В любом случае, ему проще информацию получить по своим каналам. А Бориса Николаевича не стоит беспокоить, пока надежной информации не будет.

Идти к главному охраннику ой как не хотелось. Не нравился он мне. Но я пошел. Очень уж настроился докопаться до истины.

– Да они сами стреляли, – услышав, о чем речь, без тени сомнения выдал главный охранник. – Те, которые в Белом доме сидели.

– В своих соратников? – усомнился я.

– Да. Чтобы нас потом обвинить. Они и в солдат стреляли.

– Солдат ранили, а своих убили? Да еще столько?.. – Я с сомнением покачал головой. – Не могу поверить. Чтобы обвинить, достаточно убить пять, ну десять человек. А там около сотни погибло.

Он пристально смотрел на меня.

– И кто это, по-твоему?

– По-моему, это ваши бывшие коллеги, – четко выговорил я.

– Да? – картинно удивился он. – И зачем они это делали?

– Хотели скинуть Ельцина.

Он задумался, посмотрел в окно, на Ивановскую площадь, на соборы, поднимающиеся за ней, шумно вздохнул и вновь глянул на меня.

– Слушай, не лез бы ты в это дело. Победили, и слава богу. Виноваты те, кто затеял переворот. И они за это ответят.

Через две недели после нашего разговора Государственная дума приняла решение об амнистии для лиц, участвовавших в событиях сентября-октября девяносто третьего, независимо от квалификации их действий по статьям уголовного кодекса. Расследование, начатое в ноябре, не было завершено: следственную группу распустили. Я не сомневался в том, кто уговорил президента отказаться от попыток ворошить недавнее прошлое. У всех были свои скелеты в шкафу. У людей из ближнего окружения Ельцина – тоже.

Февраль принес не только разочарования – появилась наконец Общественная палата. Созданная распоряжением президента, она была правомочна обсуждать самые разные вопросы и давать рекомендации президенту. Мне и моей группе предстояло обеспечивать ее работу. На следующий день я приехал к Топорнину, назначенному председателем палаты. Я обсуждал с ним первое заседание нового органа.

– Он должен открыть заседание, а фактически работу палаты, напутственным словом, – говорил я.

– Лучше Бориса Николаевича вообще не тревожить. – Топорнин, тоже Борис Николаевич, был весьма осторожным человеком. – Поговорим о направлениях работы, составим какой-то план. И его ознакомим.

– Нельзя начинать работу без его напутствия, – возбужденно настаивал я. – Он создал палату своим распоряжением. Он должен сказать какие-то слова в начале ее работы.

– Откуда возьмутся эти слова?

– Я их напишу. – Он смотрел на меня с большим сомнением, и я добавил с некоторой небрежностью: – Уже не раз писал.

– Ну… вы мне хотя бы покажите, перед тем как отдадите президенту, – с какой-то беспомощностью попросил он.

Я этого не собирался делать. Но и отказывать ему впрямую не хотелось.

– Борис Николаевич, все будет нормально.

Он хмуро кивнул, хотя было видно – неспокойно у него на душе, ой как неспокойно.

Покинув кабинет директора, я тотчас направился к Насте. И не нашел ее. Пришлось выяснять у коллег, где она. Оказалось, болеет. Подумал, что позвоню ей, когда вернусь в Кремль. И вдруг понял, что вряд ли смогу сделать это: я знал только домашний телефон Эдуарда. Если они развелись, где она теперь живет? В другом месте? Как узнать номер телефона? Или она осталась там, где и прежде? Не хотелось попасть в ситуацию, когда я прошу брата позвать к телефону бывшую жену.

Я додумался попросить Настин телефон у той худенькой женщины в очках, которая сказала мне про ее болезнь.

– Вы хотите позвонить ей по работе? – строго посмотрев на меня, выговорила она.

– Нет. Я – ее родственник.

Немного поколебавшись, она достала блокнот, нашла нужную страницу, продиктовала номер. Он отличался от домашнего номера Эдуарда.

Появившись в своем кабинете, я первым делом позвонил Насте. И услышал в трубке женский голос, немолодой, бархатистый:

– Слушаю.

– Здравствуйте. Нельзя ли позвать к телефону Настю?

– Простите, кто ее спрашивает?

– Олег.

– Сейчас…

И через какое-то время ее теплый, как мне показалось, обрадованный голос:

– Олег, добрый день.

– Добрый. Я был у Топорнина. Потом заглянул к тебе. Оказалось, ты болеешь. Что с тобой приключилось?

– У меня грипп. Провалялась пять дней. Но сегодня температуры уже нет. Скоро выпишут. А что ты делал у Бориса Николаевича?

Я рассказал про Общественную палату, про наш разговор с Топорниным.

– Конечно, президент должен сказать напутственное слово, – для нее это было очевидным.

– Топорнин – хороший человек, но вечно чего-то боится, – насмешливо произнес я. – Хоть он и академик.

– Его можно понять. – Настин голос звучал примирительно. – Весь опыт его жизни принуждает к осторожности. Юриспруденция – слишком политизированная сфера деятельности. Откуда ты взял мой телефон?

– Мне его дали у тебя в отделе.

Последовала пауза.

– Да, я теперь у мамы живу.

– Одна?

– Нет, с Василием.

После некоторых колебаний я спросил:

– Вы все-таки развелись?

– Да. Сейчас мы с мамой решаем вопрос о переводе Васи в другую школу, поближе к нынешнему дому. Маме тяжело каждое утро отвозить его в такую даль, а вечером привозить. Тут на Фрунзенской есть школы. Хочется выбрать лучшую. Но поближе к дому.

Положив трубку, я с вялой усмешкой подумал о том, что, несмотря на все различия, мы с Эдуардом сходны в семейной жизни: разведены, имеем сыновей, но живем отдельно от них, видимся урывками – как еще можно видеться занятому человеку с ребенком, живущим в другом месте? Случайно ли это совпадение или нет? Бог его знает. Но оно есть.

«Я давно не видел Кирилла, – такая мысль явилась мне в итоге. – Надо навестить его и Марину в ближайшее воскресенье…»

Президент явился на первое заседании Общественной палаты. Мне было приятно услышать, что его выступление в значительной мере повторяло текст, переданный мной Сухатову неделю назад. Я с довольным видом оглядывал зал и видел почти сплошь знакомые лица. Эти люди участвовали в Конституционном совещании, теперь им предстояло обсуждать важные проблемы нашей жизни.

Вслед за президентом выступил академик Топорнин, был избран Совет палаты, в который вошли наиболее известные общественные деятели, после чего всех пригласили на фуршет. Я постарался выпить и поговорить со многими членами палаты.

– Я тебя поздравляю, – сказал мне Вольский. – Это твой успех.

– Аркадий Иванович, это наш успех, – мягко возразил я.

– Наш. – Он согласно кивнул. – Но прежде всего – твой.

Мы сдвинули фужеры, глотнули вина. Я решил сказать ему нечто важное для меня.

– Аркадий Иванович, я на вас как на члена Совета палаты надеюсь. Топорнин – слишком осторожный человек. Он постарается избегать острых тем. Но зачем тогда палата, если их не обсуждать? Нужен разумный баланс.

– Не беспокойся, обеспечим разумный баланс, – заверил меня Вольский. – Думаю, против Совета Борис Николаевич не пойдет.

Марлен Мартынович Хуциев, известный кинорежиссер и невероятно обаятельный человек, говорил мне о важности поддержки отечественного кино, а Володя Дашкевич, теперь уже давний мой соратник – о настоятельной необходимости становления институтов демократии. Я согласно кивал в ответ на их слова. Мне действительно казалось важным и достойным обсуждения в палате то, о чем они говорили. Проблемы были у всех: у инвалидов и предпринимателей, у ветеранов и театральных деятелей, у банковской сферы и малых городов, а еще у летчиков, авиадиспетчеров и докеров, представленных новыми профсоюзами, у самих профсоюзов. Я ожидал, что так будет, – свои болячки всегда ближе к телу. Но я не сомневался, что мы найдем темы, которые удовлетворят всех членов палаты. Ну или почти всех. Темы, важные для страны.

Праздник прошел. Дальше мне и моим сотрудницам следовало готовить первое рабочее заседание палаты. Но прежде должен был собраться только что избранный Совет.

Ближайшие выходные я решил посвятить сыну. И не только воскресенье. В субботу приехал к Марине. Погода была мерзкая – метель гуляла по улицам, занося снегом город, бросая пригоршни обжигающих снежинок в лицо. Я решил никуда не тащить Кирилла, а побыть с ним дома. Почитать какую-нибудь книгу или поиграть во что-то. Из библиотеки, сохранившейся у Марины с детства, Кирилл выбрал «Таинственный остров» Жюля Верна. Читать он начал сам, сбивался, бубнил без выражения и быстро утратил интерес, тогда за дело взялся я. Мне доставляло удовольствие демонстрировать выразительное чтение. Я старался подчеркнуть характеры героев. И видел, что Кирилл слушает меня.

– Читать куда интереснее, чем смотреть кино, – убеждал я сына через некоторое время, – потому что кинофильм – это зафиксированное на пленке видение режиссера, оператора. А ты, когда читаешь, можешь представить что-то свое. Понимаешь? Ты – творец своего фильма, который прокручивается перед твоим внутренним взором. Хочешь, герой будет таким, а хочешь – другим. Хочешь, пейзаж будет выглядеть так, а хочешь – по-иному.

Кирилл послушно кивал в ответ, но я прекрасно понимал, что столь легко сына к чтению не приобщишь.

После обеда мы с ним играли в настольный хоккей. С каким неистовством и я, и мой сын двигали рычагами, приводя в движение хоккеистов. Какие крики наполняли комнату. Теща поначалу испугалась, прибежала глянуть, что происходит.

Перед моим отъездом обсуждали планы на завтра. Решили, что мы с Кириллом отправимся в Политехнический музей, а Марина – по своим делам. С тем я и удалился домой.

Метель на улице поутихла. Снег приятно похрустывал под ногами. Я шел по улице, наслаждаясь прогулкой. Радовался редкой для меня возможности идти не спеша, беззаботно глядя по сторонам. Бойкая, но изящная мелодия Партиты № 2 Баха вертелась в моей голове. Тут я подумал, что неплохо бы пригласить в музей Василия. А вместе с ним – его маму.

Появившись дома, позвонил Насте. Так приятно было услышать ее голос в трубке.

– Хочу завтра сводить Кирилла в Политехнический музей, – сообщил я. – Думаю, Василию тоже будет интересно побывать там. Что скажешь?

– Сейчас спрошу у него. – Последовала пауза, я слышал невнятный разговор, потом вновь ее голос. – Вася согласен. Во сколько и где встречаемся?

В назначенный час я увидел Настю и Василия в холле музея. Ее лицо – похудевшее, немного бледное – выглядело еще более благородным, чем раньше.

– Здравствуй. – Она сдержанно улыбалась.

Мы спустились в гардероб, разделись, и дети сразу направились влево, туда, где располагалась автомобильная экспозиция. Дружной парочкой они принялись осматривать старые машины и мотоциклы, обсуждать их достоинства, читая вслух надписи. Мы с Настей не спешили за ними.

– Как твои дела? – спросил я.

– Нормально, – ровным голосом отвечала она. – Я выздоровела, давно уже хожу на работу.

– Чем ты там все-таки занимаешься?

– Конституционным правом. – Увидев недоумение на моем лице, добавила: – Отрасль права, закрепляющая основы взаимоотношения личности и государства.

– Это интересно?

– Это очень важно. Для страны и людей. И это интересно для меня.

Помолчав, я полюбопытствовал с легкой улыбкой:

– Твое мнение о новой Конституции не изменилось?

– Нет, – спокойно отвечала она. – Слишком много полномочий у президента.

– Будем надеяться, что он воспользуется ими во благо страны.

– Будем. – Ее лицо стало невеселым. – А что еще остается?

Я предпочел промолчать.

Мы дождались, когда мальчики насмотрятся на технические новинки давних лет, потом пошли вслед за ними на первый этаж, на второй, а закончили на третьем, где была представлена космическая техника. Я старался не вмешиваться в разговор Кирилла и Василия, лишь в тех случаях, когда они обращались с вопросом, давал пояснения.

– Вон там вырывается струя, горячая-горячая, и он в космосе движется, – объяснял Кирилл, показывая на заднюю часть спутника.

– Нет, его ракета разгоняет, чтобы он в космосе летал, – возразил Василий.

– Да. А потом он сам может лететь! Когда уже в космосе. – Кирилл повернулся ко мне. – Правда, папа?

Я подтвердил его правоту, хотя не слишком разбирался в спутниках и ракетах.

Когда мы спустились в гардероб, я предложил Насте пообедать в одном из ближайших ресторанов, в Большом Черкасском переулке.

– Там хорошая кухня, – заверил я. Она согласилась. Покинув музей, мы направились к началу Ильинки. Погода была неплохая – небольшой снежок ласково опускался на тротуар и проезжую часть. Но там, где проходили люди или проезжали машины, таял, оставляя мокрый след на асфальте.

Мы пришли в тот самый ресторан на углу Большого Черкасского и Старопанского переулков, где я бывал вместе с Эдуардом. Впрочем, я не собирался говорить об этом Насте. Свободных столиков оказалось много, мы устроились у окна, долго и шумно изучали меню. Как только определились и был сделан заказ, я с тихой улыбкой посмотрел на Настю, сидевшую напротив.

– Так приятно никуда не спешить. Гулять, спокойно обедать. Увы, пауза совсем недолгая – вчера да сегодня. Завтра опять в колею. Не успеваешь закончить одно дело, а другое уже падает на голову.

– По-моему, тебя это устраивает. – Некоторое недоумение проявилось на ее лице. Я добродушно усмехнулся, а Настя после небольшой паузы продолжила: – По крайней мере, так мне показалось… Ты как-то читал стихи Леонида Губанова. Мне очень понравилось. Я спрашивала в книжных, есть ли его книги. Оказалось, что нет. Его не издавали?

– В советское время точно не издавали. Это было невозможно. А сейчас вполне могли издать. Но я не знаю. Надо Наташе Шмельковой позвонить. Она должна знать.

– Ты был знаком с ним?

– Нет. Он умер в начале восьмидесятых. Кстати, как и Пушкин, в тридцать семь. Наташа его хорошо знала. Дружила с ним. Она прекрасно читает стихи Губанова, с его интонациями. Заслушаешься. Честно говоря, благодаря ей я и познакомился с творчеством Губанова.

Она перевела задумчивый взгляд на меня:

– А кто она, Шмелькова?

– Писатель, литературовед, публицист. И очень хороший человек. Она дружила не только с Губановым, но и с Венечкой Ерофеевым.

«Надо бы навестить Наташу. – Некоторые угрызения совести шевельнулись во мне. – Или хотя бы позвонить ей. Совсем забыл старых знакомых. Нехорошо это. Скверно…»

– А ты прежде работал в издательстве?

– Да. Редактором… Такое чувство, что это было ужасно давно.

Мы заканчивали обед, когда я увидел Эдуарда, входящего в ресторан. Честно говоря, я растерялся. Это настолько отразилось на моем лице, что Настя, глянув на меня, тотчас посмотрела в ту же сторону. Она сохранила спокойствие.

Эдуард увидел нас, подошел. Вежливая улыбка покрывала его лицо.

– Надо же. Здравствуйте. Какими судьбами?

– Водили детей в Политехнический музей и решили пообедать. – Я почему-то испытывал неловкость.

– Папа, классный музей, а мы с тобой туда не ходили. – Василий уже стоял рядом с отцом, схватив его за руку.

– А теперь ты сходил. Благодаря дяде Олегу. – Он глянул на меня с некоторой иронией.

Мне это не понравилось, но я предпочел сделать вид, что меня его слова не тронули.

– Возьми стул, присоединяйся, – предложил я.

– Спасибо, но… не могу. – Он картинно развел руками. – Вы уже почти закончили, а я даже меню не полистал. Сяду там, в сторонке… – Вася потянулся за ним, но услышал: – Оставайся здесь. Вон, с Кириллом поговори о чем-нибудь.

Наше общение за столом было скомкано. Обед мы заканчивали в молчании. Даже Кирилл с Василием перестали болтать.

Невольно я наблюдал за братом. Он занял место в углу, а вскоре к нему присоединился мужчина средних лет. Они принялись оживленно беседовать.

«Вот ведь человек, – подумал я с осуждением, – не мог сказать, что у него деловая встреча. Конспиратор хренов… Но я тоже хорош – не понял, что у него тут место для постоянных встреч… А может, не только у него?..»

Я оглядел достаточно просторный зал, и подозрения в правоте моей догадки усилились: столы были заняты мужчинами, сидевшими по двое, по трое и поглощенными разговорами.

Когда мы покинули ресторан и двинулись в сторону «Детского мира», я с некоторой неловкостью произнес:

– Я никак не предполагал, что он туда придет.

Настя ничего не сказала.

Мы шли рядом, за нами тянулись наши дети, увлеченно обсуждавшие, чья школа лучше. У входа в метро наши пути расходились.

– Ты на меня обижаешься? – спросил я.

– Мне на тебя не за что обижаться. – Ее лицо осталось серьезным.

– Нехорошо получилось.

– Ты в этом не виноват.

Я не стал объяснять ей, что мог бы догадаться о вероятности такой встречи. Промолчал.

В метро было немноголюдно. Для меня и Кирилла нашлись места.

– Папа, мы еще куда-нибудь сходим? – спросил он.

– Сходим, – без колебаний отвечал я.

– А куда?

– Куда?.. Можно сходить в Оружейную палату. Она в Кремле, где я работаю. Там много интересного. А можно в Третьяковскую галерею. Или в Пушкинский музей. Там картины. Много хороших картин.

– А мы Васю возьмем с собой?

– Тебе хочется?

– Да.

– Тогда обязательно возьмем.

Доставив сына домой, я отправился к себе. Вновь на общественном транспорте. С любопытством разглядывал пассажиров, большей частью мрачных, с усталыми лицами, и размышлял о том, что уже два месяца прошло с принятия новой Конституции. Появились Государственная дума, Совет Федерации, а кроме них Федеральная служба контрразведки, Общественная палата и много еще чего. Но жизнь людей не изменилась, да и не могла измениться за столь короткий срок – я прекрасно понимал это. И все-таки хотелось видеть перемены. Осязаемые, явственные. Хотелось прикоснуться к будущему, уверенно входящему в нашу жизнь.

– Миша повесился, – произнес мужской голос.

– Какой Миша?!

– Манцев.

Никаких мыслей в голове. Ни что это глупая шутка, ни что это ужасно. Хотя это было ужасно.

– Съездил в Испанию, вернулся и… повесился. – Я узнал наконец голос Лесина. – Похороны завтра.

– Почему он сделал это?

– Да все эта сучка. Жена… Увидимся, расскажу.

Положив трубку на аппарат, я замер в растерянности. Мой добрый приятель умер. Повесился. Завтра похороны. «Ему не было сорока, – в оцепенении думал я. – Зачем он это сделал? Неужто есть такие обстоятельства, что дальше жить нельзя? Неужто можно дойти до такого отчаяния в наше далеко не худшее время?» Не было ответа на эти вопросы.

Утром я приехал в судебно-медицинский морг Института Склифосовского. Леня, Дима, Саша Лесин и еще несколько бывших студийцев уже находились здесь. Я подошел к Мишиной матери, сказал слова соболезнования. Она молча кивнула в ответ. Ее лицо было спокойным, хотя и хмурым. А вот Марьяна, десятилетняя дочь Миши, стояла с разбухшими веками, красными от слез глазами. Когда вывезли на каталке гроб, она тихо заплакала.

Никто ничего не стал говорить. Мастера слова замерли у гроба в молчании. Я тоже не имел желания произносить речи, я смотрел на Мишино лицо, потемневшее, незнакомое, на котором застыло какое-то удивленное выражение. В самом деле, о чем говорить? О том, что он писал очень даже неплохие рассказы, повести, но ему не удалось издать ни одного произведения? О том, что он был хорошим человеком, но любил выпить и порой уходил в запой?

Мы стояли в тишине минут пять, каждый наедине со своими мыслями, затем работник морга подал знак: пора. Накрыл гроб крышкой, покатил к выходу, где его ожидал открытый зев задней двери автобуса. Мы помогли переместить гроб на пол автобуса, зашли внутрь. И старенький, скрипучий пазик поехал на Даниловское кладбище.

Мишу похоронили рядом с его первой женой. Когда все закончилось и трое кладбищенских рабочих обровняли лопатами холмик, я увидел, как Лесин дал им деньги. Они удалились, а мы, постояв немного, стали прощаться. Мишина мать негромко благодарила Сашу за помощь, он, смущаясь, бормотал: «Ну что вы… Я должен был… Все-таки друг…» Мы ушли, оставив у свежей могилы Мишину мать, Марьяну и еще какую-то немолодую женщину – дальнюю родственницу.

Предложение Александра заглянуть в ресторан и помянуть Мишу было встречено с одобрением. Но Лесин не был бы Лесиным, если бы пошел в первый попавшийся ресторан. Мы поймали машину, и он назвал адрес достойного заведения на Солянке.

– Ну приехал он туда, в Барселону, – сидя на переднем сиденье, рассказывал Саша, – отыскал то варьете. А оно публичным домом оказалось. Нашел эту суку. Глянул ей в глаза, но даже не обругал. Повернулся и поехал назад, в Россию.

– А ты откуда все это узнал?! – удивился Леня.

– От него. Как приехал, меня вызвал. Когда выпивали, он и рассказал. А на следующий день повесился.

Едва мы оказались в ресторане, Лесин с ходу заказал водки, соленостей, мясную и рыбную тарелки. Принесли пузатый графинчик и закуску, мы помянули Мишу. Потом выпили еще и еще. Пришлось заказывать второй графинчик. Как раз под горячие блюда.

Через час Леню с Димой заставили покинуть нашу компанию неотложные дела. По-моему, они просто решили, что выпито достаточно. А мне категорически не хотелось никуда уходить. Лесину – тоже.

– Как твой бизнес? – живо поинтересовался я.

– Прекрасно. Фирма работает. Выпускаю диски, занимаюсь мелкооптовой торговлей.

– Короче, стал предпринимателем, – резюмировал я.

– Почему стал?! Я им был. Фарцовщик – прежде всего предприниматель. Масштаб изменился. Раньше я один работал, а теперь у меня пять сотрудников. Ну и диски. Раньше я их покупал по одному и продавал, а теперь я их заказываю по многу и продаю по многу.

– Где заказываешь? – удивился я.

– В Екатеринбурге.

– А у них откуда?

– У них оборудование. Купили, наверно.

– А диски какие?

Он смотрел на меня снисходительно:

– Те, которые я скажу.

– А откуда они записи берут?

– Я даю.

Наконец до меня дошло: ему делали пиратские копии.

– Значит, ты теперь начальник. – Я усмехнулся не без доли ехидства. – Отдал распоряжения – и можешь отдыхать.

Саша энергично замотал головой.

– Вовсе нет. Мне расслабляться никак нельзя. За сотрудниками пригляд нужен. Только отвлечешься, пригляд ослабишь, они от работы начинают отлынивать. Ненадежный народ. Двоих уже выгнал.

Тут я глянул на него пытливыми глазами:

– За что тебя благодарила Мишина мать?

Саша невесело усмехнулся.

– Денег дал на похороны.

– Молодец.

– Кто б я был, если бы не дал…

Мы с Лесиным выпили немало, но пьяными, покидая ресторан, не были. Горечь потери держала нас.

Весна принесла новые заботы. Помимо Общественной палаты пришлось заниматься Договором об общественном согласии. У Филонова теплилась такая идея – усадить за один стол разные общественные силы, побудить подписать согласованный документ. Церковь тоже участвовала в этом начинании, посему на совещания стал приходить молодой священнослужитель, отец Всеволод, круглолицый, пышущий здоровьем и демонстрирующий вполне рациональный взгляд на мир. То, что значительная часть нашей совместной работы пришлась на Великий пост, отнюдь не мешало ему употреблять мясную пищу в нашей столовой. «Считать рыбой», – бодро говорил он, осеняя крестом блюдо, содержащее в том или ином виде мясо, после чего без всяких колебаний съедал его. А когда важный документ был наконец закончен и готов к подписанию, мы в первый раз на пару пошли в ресторан, где изрядно выпили водки.

После торжественного подписания документа президентом и представителями всяких общественных организаций (от Православной церкви подпись поставил сам патриарх), после радостных речей и фанфар, после шампанского, которое разносили официанты во фраках, мы с отцом Всеволодом во второй раз отправились в ресторан. И вновь изрядно набрались.

– Ты веришь, что этот Договор о согласии поможет? – Отец Всеволод проникновенно смотрел мне в глаза.

– Нет, – чистосердечно отвечал я.

– Я – тоже. Но коль приказали, надо было делать. – Он обиженно засопел.

Тут я не выдержал, спросил его:

– Как же так? Великий пост. Ладно, я – агностик. Но как ты, не просто верующий, а представитель Церкви, можешь выпивать и есть мясо во время Великого поста?

Он смотрел на меня беспечными детскими глазами.

– Больные или находящиеся в пути могут позволить себе не соблюдать пост.

Я готов был включиться в игру:

– Можно считать, что мы всю жизнь в пути – движение от рождения до смерти. Так что пока жив человек, он может не соблюдать пост.

Он одобрительно кивнул в ответ на мои слова. Но я не собирался останавливаться:

– А если у человека душа болит за страну, то он вдобавок душевнобольной. Опять же серьезное основание не соблюдать пост, как болящему. – Еще один великодушный кивок. И тут я эдак въедливо, докучно ввернул: – А все-таки почему ты пост не соблюдаешь?

Он глянул на меня оторопело, поскучнел, отвел глаза.

– Слаб человек… А ты что, в Бога веришь?

– Верю, – твердо отвечал я. – В Творца.

Тут он улыбнулся устало.

– Бог и есть Творец.

Я решительно показал свое несогласие, сделав соответствующее движение рукой.

– Нет! Творец един для всех живущих на Земле. А Христос, Будда, Аллах, Яхве – они учителя. Они помогали разным общностям выжить в этом мире. Ориентиры давали. А Творец… Ему все равно, верим мы в него или нет. Он хочет от нас одного – чтобы мы жили без ненависти, без лжи, без зависти. Чтобы нами двигала любовь… Не чинов достигали, не богатства – а умения жить любовью ко всему и вся. А еще я уверен, что мы не один раз приходим в этот мир. Он создан специально для того, чтобы мы учились быть совершенными. Основной для нас мир не этот, а другой, не физический. Мир, где живут души.

Немного подумав, он проговорил нетвердым голосом:

– Мне нравится картина мира, которую ты… твоя картина… – Тут он поднял вверх указательный палец и стал энергично водить им вправо-влево. – Но… Православная церковь не может ее одобрить. Это ересь. – И повторил для убедительности: – Ересь.

Иного ответа я не ожидал.

Общественная палата действовала. Регулярно собирался Совет, время от времени проходили пленарные заседания, на которых с азартом обсуждались важные для страны вопросы – о местном самоуправлении, о судебной системе, готовились рекомендации президенту.

Как-то Филонов попросил меня зайти к нему, и когда я оказался рядом с его столом, брезгливо пододвинул мне листок бумаги, процедив:

– Вот, посмотри.

Взяв листок, я побежал глазами по тексту. Это была докладная на имя Филонова от начальника группы Макузанова о том, что ответственный секретарь Общественной палаты, то есть я, на заседаниях Совета палаты неоднократно допускал критические высказывания в адрес президента и правительства страны. Такого-то числа было сказано то-то, такого-то – то-то. Стало ясно, с какой целью Макузанов постоянно присутствовал на заседаниях Совета Общественной палаты – сидел в уголке и помалкивал. Он появился в Администрации полгода назад. Я знал, что Макузанов – майор КГБ. Он был далеко не единственным представителем этой славной организации у нас: весь прошлый год бывшие сотрудники КГБ массово приходили в Администрацию президента и аппарат правительства. Объяснение было самое невинное, то, которое озвучил некоторое время назад Эдуард: демократы умеют только на митингах выступать, а к рутинной повседневной работе они полностью непригодны, поэтому нужны люди, умеющие четко и в срок выполнять поручения.

Я вернул листок Филонову, тот с прежней брезгливостью положил его в папку, которую небрежно бросил на край стола.

– Не знаю, куда еще он это передал. – Филонов смотрел в сторону, потом перевел глаза на меня. – Ты уж… будь аккуратнее в высказывании своих суждений.

«“Будь аккуратнее в высказывании своих суждений”, – думал я, возвращаясь к себе, – ничего себе пожелание. Мы что, возвращаемся в прошлое? Веселенькие дела. А все эти… специалисты, умеющие четко и в срок выполнять поручения… Им важен сам факт критики, а то, что я хочу, чтобы стало лучше, им не важно. Форма важнее содержания». Раздражение вздымалось во мне.

Текучка по-прежнему поглощала значительную часть моего времени. В какой-то момент понимал, что давно не общался с Кириллом. И тогда я старался уделить ему время в ближайшее воскресенье, куда-нибудь свозить, показать что-то интересное. Благо, в Москве и ближнем Подмосковье хватало музеев, исторических мест. Часто мы брали с собой Василия, и тогда появлялся четвертый участник поездки – Настя. Признаться, мне больше нравились такие путешествия. Кириллу – тоже.

В одно из воскресений наша четверка отправилась в Ростов Великий. Нам повезло – погода выдалась солнечная, беззаботная. Приятно было смотреть за окно машины на залитые ярким светом пейзажи. У Ростовского кремля вытянулась вереница лавчонок, в которых торговали всякой чепухой: аляповатыми сувенирами, майками с иностранными надписями, безвкусно оформленными полотенцами. Судя по всему, эта продукция пользовалась спросом у туристов.

Мы прошли на территорию, огороженную белокаменными стенами, осмотрели храмы, прекрасные, но вконец запущенные. Кирилл и Василий попритихли под их сводами, на их лицах появилось осторожно-уважительное выражение. Потом мы вышли на берег озера Неро. Водная гладь раскинулась перед нами, убегая до горизонта и охотно отражая на себе небо с маленькими редкими облачками. Благостную картину портил мусор, валявшийся на берегу, – полиэтиленовые пакеты, бутылки, бумажки.

Василий и Кирилл весьма деловито беседовали о том, каких размеров корабли могут плавать по такому озеру. Мой сын доказывал, что большого корабля на этом озере быть не может – как его сюда привезти?

– А может, его прямо тут построили, – с вызовом произнес Василий.

– На берегу? – Кирилл весьма удивился.

– На заводе.

– И где он? – Кирилл показал на окрестности.

– А может, он с другой стороны озера.

– А корабль?

– И корабль там!

Кирилл повернулся ко мне.

– Пап, а какая-нибудь большая река впадает в это озеро?

– Насколько я знаю, нет.

– Нет тут никакого завода, – рассудительно заключил мой сын.

Я решил вмешаться, обратился к Василию:

– А зачем здесь большой корабль?

– Чтобы людей катать, – беззаботно отвечал Вася.

Я с шутливым осуждением покачал головой:

– Нельзя на кораблях катать людей. Корабль – военное судно. Их строят для боевых действий. А людей перевозят пассажирские суда. Но думаю, что и большое судно здесь ни к чему. Хватит катера. Хотя, скорее всего, тут нет и катера. И никто людей не катает. Потому что пристани не видно. Катеру нужна пристань. Похоже, никто не думал о том, чтобы катать здесь людей.

Василий невесело кивнул в знак согласия.

Мы не спеша двинулись вдоль берега. Дети довольно скоро ушли вперед, вновь увлеченно беседуя, а мы с Настей тянулись позади. Мне хотелось говорить с ней о чем-то важном, сущностном, а я не знал, какую тему выбрать. Пауза явно затягивалась. И вдруг Настя спросила:

– Ты доволен своей работой?

Я усмехнулся – что ей ответить?

– Нормальный человек не может быть доволен всем, что он делает. Далеко не всегда получается то, что намечалось. Но что-то удалось. Конституционное совещание провели. Общественная палата работает. Договор об общественном согласии подписан. Есть следы деятельности, есть… Хотя жизнь людей, обычная повседневная жизнь, почти не изменилась… Впрочем, немало тех, кто занялся бизнесом. Челноки – это малые предприниматели. Решают важную задачу обеспечения людей различными товарами. Есть средние предприниматели, которые что-то производят. Пока что в большей степени услуги.

– Это так, – осторожно согласилась она, – но есть более фундаментальные вещи. Практически не изменились отношения между государством и человеком, по-прежнему довлеет патернализм.

– Такие вещи быстро не меняются. Ты мне сама говорила.

– Говорила. Но я не вижу тенденций к изменению. – Тут она встрепенулась, глянула на меня с некоторым смущением. – Прости. Наверно, тебе хватает таких разговоров на работе.

Я сдержанно усмехнулся:

– Как раз на подобные темы разговор у нас редко заходит. К сожалению. И вовсе не потому, что мы таких разговоров избегаем. Постоянно что-то происходит, требует внимания, вмешательства. – Я будто извинялся. – Постоянно приходится реагировать на какие-то события. Фактически нет времени и сил, чтобы думать о перспективе.

Настя ничего не сказала, она задумчиво смотрела на покрытый зеленью островок, притулившийся неподалеку от берега, единственный поблизости, – других не было видно на всей доступной для взора широкой водной глади. А я размышлял над ее вопросом: доволен ли я тем, что делаю? Признаться, не думал об этом. В самом деле, доволен? Наверно, да. Я чувствовал себя причастным к очень важному делу. Мне казалось, что я на своем месте. И мое положение устраивало меня. Я понимал: сделано пока что мало. Хотя сил потрачено с избытком. Но, как говорится, еще не вечер.

Мне было важно продолжить разговор.

– Да, нам пока не удалось построить гражданское общество. Хотя все условия для этого мы обеспечили. Но вот что любопытно: ко мне в каждую годовщину августовских событий приставали бывшие соратники, знающие, что я работаю в Кремле: «Год прошел, а где новая жизнь?» Потом: «Два года прошло, а где новая жизнь?» Скоро скажут: «Три года прошло, а где новая жизнь?» Люди ждут ее как награды. И таких очень много.

Обдумав услышанное, Настя, по-прежнему глядя на озеро, медленно произнесла:

– Люди слишком привыкли надеяться на государство. Согласна, что это нелегко вытравить. Вместе с тем, – тут она посмотрела на меня с тихой, прощающей улыбкой, – государство могло бы инициировать этот процесс. И кому, как не Администрации президента, заняться этим.

– Каким образом?

– Широкой просветительской деятельностью и поощрением различных форм гражданской активности.

«Господи! Разве об этом должна думать молодая, красивая женщина?» – пронеслось в моей голове.

– По-моему, Общественная палата и есть прямое поощрение гражданской активности.

– Этого мало. Это – московские дела.

Я предпочел промолчать, хотя был не согласен: рекомендации президенту – московские дела?! Но у меня возникла идея президентского письма, рекомендующего учредить общественные палаты в каждом регионе России. Пусть губернаторы получают ее рекомендации. «Завтра же напишу проект письма и передам Сухатову», – решил я.

Обедали мы в ресторане в Переславле-Залесском. Серьезных разговоров более не вели. Я посматривал на Настю, размышляя о том, что она успела стать максималисткой, а уважение такой женщины потерять легче легкого. Но она по-прежнему нравилась мне.

Посреди лета появился вдруг странный указ президента о борьбе с организованной преступностью, который, в нарушение Конституции, давал слишком большие полномочия правоохранителям. Все говорило о том, что его подсунул Ельцину главный охранник – он проделывал такое не единожды, и всегда с последующим скандалом. Несмотря на отпускное время, общественность взволновалась и возмутилась. Общественная палата тоже решила отреагировать. Было созвано внеочередное заседание, в результате которого появилась единогласно принятая рекомендация президенту отменить указ. Его автор был взбешен. Уж и не знаю, что он там наплел президенту, но через день меня отстранили от Общественной палаты. В довершение ко всему, лишили моих сотрудниц: они остались в аппарате палаты.

– Пытался тебя защитить, – признался мне Сухатов. – Слышать ничего не хочет: убрать из Общественной палаты, и все…

– Ничего страшного, – попытался успокоить я Льва. – У меня других дел хватает.

Но если честно, я был очень расстроен. Не хотелось передавать мое детище в другие, скорее всего, чиновные равнодушные руки.

Вольский организовал письмо президенту от Совета Общественной палаты с просьбой вернуть меня. Не помогло.

– Все равно буду считать тебя начальником, – с доброй улыбкой сказал он мне, когда я заглянул к нему в Торгово-промышленную палату, занимавшую отдельное здание на Старой площади. – Давай коньячку выпьем.

Против коньяка я ничего не имел. Тем более что у Аркадия Ивановича он был отменный, французский. Расположились в углу, в креслах.

– Не привык он слушать критику от подчиненных. – Вольский задумчиво смотрел в окно. – Хорошо, что прессу за критику не зажимает. Это дорогого стоит.

Я кивнул в знак согласия.

Вереница дней, заполненных работой, долетела до девятнадцатого августа. Негоже было забывать о соратниках. Я выкроил время, чтобы приехать к Горбатому мосту. Множество людей находилось на его изогнутой поверхности и на прилегающем пространстве. Они стояли группками, выпивали, закусывали, азартно разговаривали. Я подходил к тем, кого знал, встречали меня радостными возгласами. С некоторыми мы обнимались, другие подолгу жали мне руку. Это были искренние эмоции. Нас объединяло то, что происходило здесь три года назад. Я выпивал с ребятами, шел дальше.

– Олег! – раздалось рядом. – Привет!

Это был Алексей. Тот, который работал в каком-то научно-исследовательском институте лаборантом. Он радостно улыбался, открыв беззубый рот.

– Молодец, что пришел. Ты по-прежнему там, в Кремле?

– Да, – выдохнул я.

– Это хорошо. – Тут его лицо посерьезнело. – У меня вот к тебе вопрос. Слушай, три года уже прошло, а изменений как-то не видно. Я тебя предупреждал.

Вот оно! Я с трудом сдержал себя, чтобы не рассмеяться.

– Предупреждал. Постарались учесть. Изменений много. Теперь у нас Государственная дума, Совет Федерации, новая Конституция, новые законы, – мой голос звучал нарочито бодро.

– Я не про это. Жизнь лучше не стала.

Пришлось демонстрировать снисходительную улыбку.

– Да, для значительного числа россиян жизнь мало изменилась. Но пойми, за три года обеспечить всем прекрасную жизнь в стране с разрушенной экономикой невозможно.

– Я это понимаю. Но что-то надо делать. Надо. – Как проникновенно это звучало.

– Делаем.

– Вы не затягивайте. Смотри, еще год-другой, и народ будет сильно возмущаться. Сам понимаешь, чем это может кончиться. Вы не затягивайте. Ты передай Ельцину, хорошо?

– Непременно передам, – заверил я. – Сам ты как? Все в том же институте?

– В том же. Денег почти не платят. – Он вновь радостно улыбался. – Так, иногда. Многие наши научные сотрудники пошли заниматься кто чем может. А я вот пока что остался. Кое-как выживаем с женой. Большей частью на ее зарплату.

Я не знал, что сказать на это, и промолчал. По соседству ребята разливали водку в пластиковые стаканчики. Я взял два, один протянул Алексею – он охотно принял хлипкую, гуляющую под пальцами емкость.

– За что?

– За третью годовщину нашей славной победы! – громко произнес я.

Тост поддержали все, кто стоял поблизости. Поочередно чокнувшись друг с другом, а точнее, беззвучно соприкоснувшись стаканчиками, мы опустошили их.

Я постарался уехать до того, как у Горбатого моста будет немало пьяных, и сделал это по-английски, не попрощавшись ни с кем. Вечером следующего дня состоялось шествие от Горбатого моста до пересечения Нового Арбата и Садового кольца – места гибели трех ребят. Народу собралось много. Колонну возглавили известные представители демократических сил – Сережа Юшенков, отец Глеб Якунин, Галина Старовойтова, Аркадий Мурашёв и другие. Я шел рядом с Юшенковым. Сергей с января занимал должность председателя Комитета Государственной думы по обороне. Он говорил мне о том, что в армии зреет недовольство – зарплаты настолько низкие, что офицерам приходится подрабатывать, чтобы прокормить семью, что многие увольняются из армии. «Нельзя доводить офицеров до отчаяния, – подвел итог Сергей. – Это опасно и глупо». Трудно было не согласиться с ним.

Наша колонна, продвигаясь неспешным шагом, миновала американское посольство, свернула на Садовое кольцо, пересекла Новый Арбат и уперлась в памятный знак, установленный над тоннелем, в котором погибли ребята. Отец Глеб, одетый в рясу, начал панихиду, а рядом с ним стоял, ожидая своей очереди, раввин.

По успевшей сложиться традиции на следующее утро я приехал на Ваганьковское кладбище. У входа, за старыми чугунными воротами, уже собралось много народу, в сторонке готовился взвод почетного караула. Вереница венков стояла рядом, прислоненная к изгороди, среди них – от президента. Я побеспокоился об этом. В десять часов солдаты в парадной форме взяли венки, двинулись медленным церемониальным шагом по центральной аллее. Они утянули за собой собравшихся, которые вскоре образовали колонну, довольно длинную. Справа и слева мимо нее проплывали надгробия, венчающие чьи-то жизни, окончившиеся и давно, и недавно.

Состоялось возложение венков. Следом на могилы опустилось множество цветов. Прошел четким парадным шагом взвод почетного караула. Постояв еще немного, люди потянулись в сторону выхода. Рядом со мной шел Александр Арсентьевич Усов, контр-адмирал в отставке, отец Володи Усова, одного из тех, кому только что были отданы почести. В какой-то момент он повернул ко мне голову, задумчиво спросил:

– Значит, вы считаете, что мой сын и его сотоварищи погибли не зря?

– Я так считаю, – сколь уверенным был мой голос. – Они продемонстрировали нашу решимость умереть, но не уступить. Военные убедились, что жертв будет очень много, и не решились атаковать.

Он глянул на меня спокойным, светлым взглядом:

– Я тоже так думаю. Мне важно убедиться, что не я один.

Машина ждала меня у входа на кладбище. Я предложил Александру Арсентьевичу подвезти его, но он отказался – ему хотелось пообщаться с родителями Ильи Кричевского и Дмитрия Комаря.

Мой путь лежал под Рузу – туда, где находился сейчас Кирилл. Я решил воспользоваться воскресеньем, чтобы повидать сына. А заодно поплавать в Озернинском водохранилище. Лето было на исходе, а я еще ни разу не искупался. Не стоило с этим мириться. Мой план блестяще осуществился.

Понедельник надвинулся быстро. Зыбучие пески жизни вновь поглотили меня. Существует три вида этих песков. Один связан с семейной жизнью, другой – с работой. Нередко бывает так, что, женившись, человек словно исчезает из обыденной действительности. Этого я боялся, когда стал женатым человеком. К счастью, Марина вовсе не стремилась превратить меня в «примерного» семьянина. С работой совсем другое. Жить работой, когда все остальное не имеет значения, – счастье. Вопрос лишь в том, насколько успешно дело, которым увлечен человек. Хотя и тут не все просто: Ван Гог, например, не получил признания при жизни, но был уверен в своей правоте. А вот если нет ни признания, ни такой уверенности, это непростой случай. Но есть и третий вид зыбучих песков, самый опасный, самый тяжелый – рутинность повседневности. Я не любил ту часть своей работы, которая заслуженно звалась текучкой. Но я делал ее, потому что кому-то надо читать письма и готовить решения, поручения, ответы. Это была моя повседневность.

Максим Сунгуров проник в мою жизнь в сентябре. Он, студент исторического факультета педагогического института, готовился стать политологом и решил писать диплом по теме взаимодействия власти с политическими и общественными организациями. Я не отказал ему в помощи, собрал нужные документы, выкроил время для обстоятельной беседы. Когда прощались, Максим, немного смущаясь, проговорил:

– А не могли бы вы стать руководителем моего диплома?

Просьба весьма удивила меня.

– Я не могу. Я не преподаватель. И ученой степени у меня нет.

– Это неважно, – принялся уверять он. – Вы в таком месте работаете, что они не станут возражать. А у нас это бывшие преподаватели научного коммунизма.

Немного подумав, я сказал:

– Хорошо. Если их устроит моя кандидатура, я согласен.

Максим оказался прав – моя кандидатура вполне устроила «их». Должность и место работы перевесили всякие звания. Пришлось выполнять обещание. Раз в неделю я выкраивал для Максима время, знакомясь с тем, что успел сделать мой подопечный, и нагружая его новым заданием на следующие семь дней. Он изучал множество документов, выявлял тенденции, делал сравнительный анализ. Я видел толк и для себя в его изысканиях.

На Общественной палате можно было поставить крест. Ирина, которая время от времени заглядывала ко мне, жаловалась, что Совет не созывается, пленарные заседания не проводятся. Новый ответственный секретарь из бывших комсомольских функционеров неспешно готовил предложения по совершенствованию работы палаты, абсолютно пренебрегая мнением ее членов. Ирина с Валей бездельничали, что вполне устраивало вторую, но никак – первую из них. В итоге она рассорилась со своим новым руководителем и он добился ее увольнения. Я заглянул к Вольскому поговорить о жизни, и он так прокомментировал эти события: «Президенту нужна палата, которая дает приятные ему рекомендации». – «Но ведь не он затеял мое отстранение и все прочее», – возразил я. «А какая разница? – рассудительно заметил Аркадий Иванович. – Его такое решение устраивает. Получать критические замечания от созданного им органа – это слишком для него… Коньячку выпьешь?» – «Выпью», – бодро ответил я.

Жизнь, как ей и положено, продолжалась. Между тем странные события происходили на Северном Кавказе. Какие-то неопознанные группы военных вели боевые действия в Чечне. У них даже были танки. Министерство обороны отказывалось признавать этих людей своими. Появилась информация, что это контрактники, нанятые Федеральной службой контрразведки, преемницей Министерства безопасности. Они действительно не являлись кадровыми военными, но технику могли получить только на армейских складах. Дураку было ясно, что за атаками стоит государство. Наше, российское.

Я считал, что это глупо и преступно – вести военные действия на территории собственной страны, что надо с Джохаром Дудаевым договариваться. Так же, как договаривались с Минтимером Шаймиевым. Дудаев – разумный человек, генерал, командовавший авиационной дивизией, а в советской армии неадекватный человек не мог достичь такого положения. Прежде всего я кинулся к Сухатову. Он внимательно выслушал меня, хмуро проговорил:

– Олег, я даже говорить с ним не буду на эту тему. Пойми, не может он слышать эту фамилию. Не переносит его на дух. Тут уж ничего не поделаешь.

Я тотчас обратился к Филонову. Сергей Александрович нахмурился, услышав, о чем речь. Долго молчал, устало глядя перед собой, потом поднял на меня глаза.

– Я говорил с ним… Он не хочет ничего слышать. Его успели убедить в том, что это единственно возможный вариант.

Я понял, что сделать ничего нельзя. Ощущение бессилия цепко держало меня. Настроение было мерзкое. Я позвонил Лесину – тот оказался на месте, в магазине, совмещенном со складом. Его позвали к телефону.

– Саша, давай выпьем, – предложил я.

– Давай, – охотно согласился он.

– Где?

– Есть хорошее место недалеко от моей работы.

Сообщив коллегам, что уезжаю по делам и не вернусь, я покинул Кремль. Водитель отвез меня на Мясницкую. Саша уже стоял около входа в ресторан. Еще несколько лет назад здесь располагался продуктовый магазин. Войдя внутрь, я обнаружил ведущую вниз винтовую лестницу – прежде она отсутствовала. Подвальное помещение мне понравилось – старые своды и темные стулья с высокими спинками создавали ощущение уюта. Был занят только один стол. Мы расположились у стенки. Саша уверенно сделал заказ, попросив не медлить с графинчиком водки.

– Что у тебя стряслось? – участливо спросил он, едва официантка удалилась.

– С чего ты решил, что у меня что-то стряслось?

– За последние два года ты ни разу не звонил мне сам. А тут не только позвонил, но и захотел выпить.

Я изобразил задумчивую улыбку на лице:

– Выпить с тобой мне хочется регулярно. Возможности нет.

– Часа свободного не находится?

– Ты прекрасно знаешь, что в этом деле часом не обойдешься.

Он посмотрел на меня с укором:

– А вот у твоего главного начальника время для выпивки находится.

Что я должен был ответить на это?

– Если ты думаешь, что такое у него происходит часто, ты сильно ошибаешься.

Ухмыльнувшись, Лесин поинтересовался:

– Так что там случилось?

– Ничего хорошего. Будут большие проблемы.

– У тебя?

– У страны.

– Да и бог ней. Главное, чтобы у тебя все было хорошо. И у меня.

Я категорически не мог согласиться с такой позицией, но промолчал. Переубеждать его было бесполезно.

Мы напились в тот вечер. Смутно помню, как ловил машину, запихивал в нее Сашу, садился сам, как старался не уснуть, следя, чтобы водитель ехал в правильном направлении. Сначала завез Лесина, хотя пришлось сделать солидный крюк. Долго тормошил приятеля, чтобы он проснулся и пошел домой. Потом сам задремал, но водитель не подвел, приехал к моему дому.

Одиннадцатого декабря российские войска вошли на территорию Чечни. Первая чеченская война стала реальностью. Так происходят стихийные бедствия – понимаешь, что натворят больших бед, обернутся смертью многих людей, а вмешаться не можешь. Но это бедствие было сотворено глупостью и недальновидностью человеческой. Таких немало знала история. Только все они случились до меня. В отличие от этого. Впрочем, был еще Афганистан. Но я тогда по малости лет не понимал, что там происходит и каким образом касается жизни всей страны.

И вновь непрерывная барабанная дробь малого барабана звучала в ушах. Вновь я слышал Седьмую симфонию Шостаковича. Вновь простая, безобидная тема вырастала в страшный символ подавления. Теперь эта тема была связана с нашими войсками, которые двигались колоннами с трех направлений: моздокского, владикавказского, кизлярского. Но чем дальше они продвигались в глубь Чечни, тем больше росло сопротивление. И тем больше человеческих жизней отнимала война. Было ясно, что необходимо прекратить боевые действия и начать переговоры. Сделать это предлагал даже Совет Федерации. Президент выбрал другой вариант. Стали наносить удары по Грозному. Бомбы и ракеты доставались главным образом мирному населению. А под Новый год министр обороны, которого президент называл лучшим на этой должности, пообещал за сутки взять Грозный силами десантного полка. Но вместо триумфа получилась трагедия. Штурм Грозного обернулся потерей более двухсот танков и бронетранспортеров. Погибли сотни солдат, не меньше попало в плен. По телевизору об этом не сообщали. Я узнал правду от Сухатова – он разыскал меня дома, когда я вернулся после встречи Нового года у Лесина.

– Подожди поздравлять, – остановил он. – Есть нехорошая информация.

Выслушав его, я не выдержал:

– Идиоты! Не читали книг про Великую Отечественную. Ясно было, что бронетехнику пожгут на улицах. Не нужно быть специалистом, чтобы понять это.

– Да, это они… напортачили. Ты вот что, подумай, как все это… объяснить.

– Подумаю, – выдавил я после некоторой паузы.

«Идиоты! – злился я, глядя в окно на заснеженную Москву. – Такое сотворить. Полные идиоты!»

Мне захотелось получить более полную информацию. Я принялся звонить знакомым правозащитникам, никого из них не было в столице – все находились в Чечне.

Второго января я приехал на работу. Многие из моих коллег поступили так же. Но они появились на рабочем месте «на всякий случай», а я пытался выполнить просьбу Сухатова. Только ничего дельного не приходило в голову. И тут вспомнил про Эдуарда, с которым давненько не общался. Он должен был знать о происшедшем, и, скорее всего, куда больше меня. Разговор с ним вполне мог натолкнуть на нужные мысли. Я позвонил ему на работу – он оказался на месте. Выслушал мою просьбу о встрече.

– Могу приехать к тебе, – закончил я.

– В этом нет необходимости, – быстро проговорил он. – Давай лучше встретимся в том ресторане, где ты уже не раз бывал. Заодно пообедаем.

– Согласен.

Когда я явился к назначенному сроку, Эдуард уже сидел за одним из столов. Он пил воду, бутылка минеральной стояла рядом. Я занял удобный стул с высокой спинкой напротив него.

– Здравствуй. Ты сделал заказ?

– Нет. Жду тебя. – Он пододвинул ко мне солидную кожаную книгу с меню. – Да, с Новым годом.

– Спасибо. И тебя.

Я быстро просмотрел меню – не было желания тратить время на долгий выбор. Официант выслушал мои пожелания, а потом – Эдуарда. Едва он удалился, брат проговорил:

– Что случилось?

– Война, – ответил я, глядя ему в глаза.

Он вздохнул с каким-то небрежным выражением на лице, так обычно реагируют на детскую непонятливость.

– Военные действия против бандитов, захвативших власть в субъекте Федерации.

– Ты можешь называть это как хочешь, но двести танков и бронетранспортеров… это слишком!

Он смотрел на меня все с тем же выражением:

– Да, просчитались. Не ожидали такого сопротивления. Но военные действия были необходимы. Ты пойми, там установилась власть бандитов. С Дудаевым невозможны переговоры. Приходится применять силу.

– Наверно, там есть бандиты. Но там есть и власть, избранная. Дудаев такой же президент, как и Шаймиев. А в Татарстане тоже немало тех, кто высказывает сепаратистские настроения. Тем не менее с Шаймиевым переговоры были возможны, а с Дудаевым – нет?

– Именно так.

– Почему? Дудаев – советский генерал, летчик. Почему с ним невозможны были переговоры?

– Потому что он не хотел идти даже на минимальные уступки.

– А может быть, это Ельцин не хотел идти даже на минимальные уступки? После того, как наслушался советов некоторых людей.

– Кого ты имеешь в виду?

Я вдруг осознал, что вовсе не пытаюсь получить от него информацию, а спорю с ним, причем делаю это крайне ожесточенно. Решил не называть конкретных фамилий.

– Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду. Ладно, потом разберемся, кто больше виноват, кто меньше. А сейчас неплохо бы понять, как остановить кровопролитие.

Он усмехнулся, помолчал, глянул на меня печальными глазами:

– Никак. Сейчас ни одна из сторон не отступит. Еще не набрана критическая масса.

– Чего?

– Смертей.

Мне захотелось выругаться, но я сдержался.

– Тогда это надолго. Для наших генералов… – Я переждал, пока подошедший к нам официант расставит тарелки с закуской, наполнит фужеры минеральной водой. – Для наших генералов победа важнее солдатских жизней.

– Ты знаком с генералами?

– Нет. Но это прежние, советские генералы.

Он чуть заметно покачал головой.

– Несерьезно.

– Несерьезно было начинать эту войну. И уж тем более устраивать такой идиотский штурм Грозного. – Я опять спорил с ним.

– Давай все-таки поедим, – хмуро предложил он и принялся за салат.

– Ладно… – Я тоже взял в руки приборы, хотя у меня пропал всякий аппетит.

Молча мы покончили с закуской, потом с солянкой, приступили ко второму. Я размышлял о том, что у Эдуарда особый склад ума и особые предпочтения: для него самое важное – защищать власть, а не страну и не закон, именно такие люди нужны были в КГБ и НКВД, а новой России они достались по наследству, и от них уже не избавиться. «Надо было полностью разогнать КГБ, – заключил я. – К чертовой матери. И заново создать органы государственной безопасности. Надо было. Теперь сделать это не получится. Поезд ушел. И очень сильно…»

– Как тебе здешняя кухня? – деловито осведомился Эдуард.

– Хорошая, – рассеянно ответил я.

Новая пауза была долгой. Лишь когда мы пили кофе, Эдуард проговорил с оттенком сожаления:

– Вполне понимаю твое желание остановить кровопролитие. И одобряю его. Но не вижу в настоящее время путей для прекращения военных действий. Может быть, месяца через два или три появится такая возможность. Когда обе стороны поймут, что зашли слишком далеко, а результата нет. Другого я тебе сказать не могу.

– И на том спасибо.

Я не дал ему заплатить за себя – выхватил счет, увидел, сколько с нас причитается, достал кошелек, отсчитал половину. Криво усмехнувшись, он добавил до нужной суммы.

На улице деловито падал некрупными хлопьями снег, нежно опускаясь на голову, на плечи и устилая все вокруг чистеньким, белым ковром. Мы стояли у выхода. Я смотрел Эдуарду в глаза.

– Там за всеми столиками пишут звук? – Я кивнул в сторону ресторана.

Он ничего не ответил, но его взгляд стал пристальным, жестким.

– Ты ничего мне не хочешь добавить здесь? – продолжил я.

Немного подумав, он выдохнул:

– Ты бы поосторожнее… там… на службе.

Ясно было, что ничего, кроме этих слов, я от него не услышу. И на том спасибо. Дежурно пожав друг другу руку, мы разошлись в разные стороны.

Выйдя на Ильинку, я повернул в сторону Кремля. Шел среди неспешно кружащих снежинок, думая: «Все вернулось на круги своя? Вновь не помешает осторожность? Хотя есть некоторое отличие: раньше нужна была осторожность вообще, а теперь – на службе. Но если так пойдет дальше, скоро точно все вернется на круги свои… Как выполнить просьбу Сухатова? Какие слова не будут лживыми и при этом все объяснят? Не представляю…» Это был редкий случай: я на самом деле не знал, что предложить.

Вернувшись в Кремль, я сразу направился к Сухатову. Лев нашел время, чтобы выслушать меня. Помолчал. Проговорил с мрачным лицом:

– Ситуация непростая. Хорошего объяснения нет. И воздержаться от объяснения нельзя. Информация уже просочилась. Скрыть ее невозможно. Вот, посмотри… – Он протянул мне листок с текстом. Это было сообщение одного из западных информационных агентств о штурме Грозного и о потерях федеральных войск. – И вот посмотри.

Я пробежал глазами второй текст – неуклюжая попытка объяснить происшедшее. «…Вина за коварное нападение на федеральные войска, приведшее к неоправданно высоким потерям, полностью ложится на руководство Чечни».

– Глупое объяснение.

– Согласен.

– Лучше уж так: «Попытка навести конституционный порядок натолкнулась на ожесточенное сопротивление сепаратистов, приведшее к многочисленным жертвам».

– Запиши. Но про многочисленные жертвы не надо. Ясно, что ожесточенное сопротивление не могло обойтись без жертв.

Достав ручку, я выполнил его просьбу, добавив еще одну фразу: «Вина за потерянные человеческие жизни с обеих сторон полностью лежит на руководстве Чечни». Признаюсь, мне эта фраза не слишком нравилась, но я написал ее.

Я не стал задерживаться на работе – поехал к Марине и Кириллу. Вез с собой то, что нашел в кремлевском буфете: шампанское, конфеты, мандарины. Стандартный набор.

Сын обрадовался, увидев меня. Не давая мне раздеться, начал надевать штаны, свитер, теплую куртку. Марина, стоявшая в проеме, смотрела на него с понимающей улыбкой. Вслед за тем мы отправились кататься на санках. Небольшая горка находилась в соседнем дворе. Признаться, я напрочь забыл о всяких проблемах, связанных с Чечней и с моей работой. Катался вместе с Кириллом, с трудом умещаясь на санках, падал с ним в снег, заваливаясь набок, бежал наперегонки вверх по склону.

Возвращались мы при свете уличных фонарей. Марина успела накрыть на стол, и нас ждал праздничный ужин. Вскоре к нам присоединились соседи – супружеская пара с сыном, который на год был старше Кирилла. Посидев немного с нами, ребята сбежали в соседнюю комнату, занялись играми. А мы продолжили общение. Виталий, научный сотрудник, работавший в гуманитарном академическом институте, рассказывал о том, что у них остались только отъявленные энтузиасты, остальные разбежались кто куда: обслуживать бизнесменов, торговать в ларьках и даже убирать улицы. Не таких изменений ждали они.

– А миллионы людей, которые работали на заводах, на предприятиях? Они в одночасье провалились в нищету и вечный страх за будущее. Их убивают на улицах и в квартирах, с ними по-фашистски обращаются новые хозяева-приватизаторы, захватившие их заводы, их предприятия. А что творится на улицах? Даже в центре Москвы открыто продают наркотики. Я уж не говорю про то, какие идеалы у наших детей…

Сколько раз я слышал такие речи. Что я должен был ему ответить? Что этого нет? Все это присутствовало в нашей действительности.

– К сожалению, то, что вы говорите, имеет место… У реформ была совсем иная цель. Дать людям новые возможности. Надеюсь, вы понимаете… – Господи, каким языком я пытался объяснить расхождение между тем, что хотели, и тем, что получилось на четвертом году после событий августа девяносто первого. Убогие слова ужасали, но я продолжал. – Непросто изменить такую огромную страну. Многое невозможно было предусмотреть заранее. Власть пытается исправить ситуацию. Но это потребует времени.

«Как все-таки влияет на язык то, чем занимается человек, – размышлял я позже, направляясь домой на метро. – Чиновная жизнь оборачивается канцелярщиной в мозгах. Кого-то это устраивает, но только не меня. Не хочу, чтобы мои мозги вконец заканцелярились!» Я не слишком представлял себе, как добиться подобного результата, но страстно желал его.

Через несколько дней меня попросил зайти Александр Николаевич Яковлев, тот самый, которого частенько называли архитектором перестройки. Его кабинет располагался в здании, стоящем ближе к Кремлю, неподалеку от Гостиного Двора. Александр Николаевич, неспешный, обстоятельный, с доброжелательными умными глазами, поднялся мне навстречу, пожал руку, усадил за длинный стол, примыкающий к его рабочему столу, сел напротив. Принялся расспрашивать про житье-бытье. Это была его манера – никогда не выплескивать на человека соображения или просьбу сразу. Я честно отвечал, что весьма опечален событиями в Чечне. Александр Николаевич помрачнел: «Да, там нехорошо получилось. Совсем нехорошо». Помолчал, потом заговорил о своем. Он просил помочь с созданием партии.

– Социальной демократии, – окая, пояснил он. – По сути, социал-демократической. Но как-то не хочется, чтобы «социал» расшифровывали как «социалистической». Съезд намечен на февраль. Нужна программа партии. Ее вариант подготовили, но мне он не нравится. И все другие документы надо поправить. Беретесь?

Я согласился.

– Вот и хорошо, – все так же окая, высказал свое одобрение Александр Николаевич. – Тогда начнем не откладывая. Программа должна отражать наше внимание к человеку, то, что люди – главное для нас.

– Значит, надо начать с раздела «Человек», потом поставить раздел «Семья», потом «Общество», а в конце – «Государство».

– Пожалуй, так и стоит сделать, – задумчиво изрек Александр Николаевич. – Вы набросайте первоначальный вариант, мы его обсудим и доработаем. Если будет в этом необходимость, – добавил он с очень хитрым видом.

Через два дня я принес Яковлеву первый вариант программы. Он тут же принялся читать его – взял в руки распечатку, сделанную на матричном принтере, расположился поудобнее в кресле в комнате отдыха, поначалу прочитал от начала до конца, а потом, поделившись соображением: «В целом неплохо», начал обсуждать каждую строку. Хорошо, что передо мной лежал второй экземпляр, и я делал пометки, иначе бы я не запомнил всех его замечаний и пожеланий. Их набралось многовато. Поскольку время поджимало, исправлениями пришлось заниматься в субботу и воскресенье. В итоге понедельник принес куда меньше новых замечаний и пожеланий. Но они были, и потому вновь пришлось напрягать мозги. К пятнице появился вариант, устраивающий Александра Николаевича. Его распространили для обсуждения среди будущих членов партии.

Секретарем у Яковлева работала Таня Платонова, приветливая блондинка лет сорока пяти, худенькая и весьма энергичная. Я приходил к Александру Николаевичу в конце рабочего дня, когда он считал себя свободным от основного занятия – реабилитации жертв политических репрессий. Как-то, когда я покидал его кабинет, Татьяна предложила мне:

– Олег, давай выпьем.

– Давай, – охотно согласился я.

Она быстро накрыла небольшой стол, стоявший у окна перед ее рабочим столом: нехитрая закуска, бутылка вина, стаканы. Мы сели за этот стол, понемногу выпивали, разговаривая о самых важных событиях последнего времени. Неожиданно открылась внутренняя дверь, и из своего кабинета вышел, прихрамывая после давнего ранения, Александр Николаевич, направлявшийся домой. Увидев нас, остановился.

– А что это вы тут делаете? – Неподдельное удивление застыло на его округлом лице.

– Выпиваем, – признались мы с Татьяной.

– А я тоже хочу, – с какой-то детской непосредственностью, привычно растягивая букву «о», проговорил Александр Николаевич и сел рядом с нами.

Это повторялось не один раз: Таня предлагала мне: «Давай выпьем». – «Давай», – соглашался я. Она быстро накрывала небольшой стол, и мы приступали. В какой-то момент дверь в кабинет открывалась, выходил, Александр Николаевич, увидев нас, останавливался и после дежурного вопроса «А что это вы тут делаете?» – присоединялся к нам.

Его привлекала вовсе не возможность выпить, а поговорить в непринужденной обстановке. Хотя он и пил вино вместе с нами. Поначалу меня удивляло то, что Яковлев, у которого в кабинете стоял большой стол для совещаний, спокойно вмещавший двенадцать человек, а в комнате отдыха имелся еще один стол, человек на шесть, сидел с нами за небольшим столом, метр на метр, в приемной. Но его это нисколько не волновало. Ему нужно было общение. Он расспрашивал о том, что прежде всего волнует людей, как они относятся к таким важнейшим вещам, как свобода, права человека, частная собственность, что говорят о власти? Он обсуждал с нами события, происшедшие накануне. Ему интересны были разные мнения.

Порой Александр Николаевич вспоминал примечательные события из своей жизни. Однажды рассказал о Двадцатом съезде КПСС, на котором тогдашний Первый секретарь партии Никита Сергеевич Хрущев сделал доклад, осуждавший культ личности Сталина:

– То, что говорил Хрущев, не умещалось в голове. Глубокая тишина стояла в зале. Не слышно было ни скрипа кресел, ни шепота, ни кашля. Никто не смотрел друг на друга – то ли от невозможности происходящего, то ли от смятения. Все пребывали в шоке.

Именно тогда у Яковлева появились первые сомнения в правильности курса КПСС, а позже, при Брежневе, его критическая позиция обернулась почетной ссылкой послом в Канаду. Наказать жестче не посмели – Яковлев был фронтовиком, инвалидом войны, сполна доказавшим преданность Родине. Именно подробное знакомство с жизнью людей в Канаде завершило формирование Александра Николаевича как реформатора.

В один из таких разговоров за стаканом вина Яковлев рассказал о том, как в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году предложил Горбачеву разделить КПСС на две части: консерваторов и реформаторов. И тем ввести двухпартийную систему. Горбачев, услышав подобные речи, замахал руками: «Да как ты можешь предлагать такое?! Партия – основа страны!» Осенью девяностого, когда стало ясно, что серьезные преобразования неизбежны, Яковлев повторил Горбачеву свое предложение о разделении КПСС на две партии. К тому времени уже существовала Демократическая платформа в КПСС, созданная «снизу», без всякого участия Центрального комитета КПСС – она объединила тех самых реформаторов, на которых рассчитывал Яковлев. На этот раз Горбачев благосклонно воспринял идею, но сказал, что следует немного подождать. История ждать не стала – август девяносто первого положил конец правлению КПСС. Но если бы Горбачев согласился в девяностом году на разделение партии, судьба СССР, скорее всего, сложилась бы по-другому.

«Вот она, роль личности, – подумал я тогда. – Бывают такие моменты, когда от решения одного человека зависит будущее страны, да и других стран. Горбачев мог спасти СССР, меняя партийную систему. Гитлер мог отказаться от похода на СССР, а Наполеон – на Россию. Таких ключевых моментов наберется немало, когда человек, отвечавший за страну, выбирал худший вариант… Впрочем, об этом хорошо размышлять, когда худший вариант стал уже историческим фактом», – подвел я итог.

Учредительный съезд Российской партии социальной демократии состоялся в намеченный день. По предложению Александра Николаевича меня включили в руководящий орган партии. Я не стал отказываться. Мне были симпатичны и председатель партии, и люди, окружавшие его. Тем более что все равно предстояло с ними работать – Филонов поручил мне заняться предстоящими в декабре выборами в Думу. Программа была принята без каких-либо замечаний. Обстоятельный товарищеский ужин стал весьма достойным завершением съезда. Я смог убедиться, что из регионов приехало немало вполне адекватных людей, с которыми не стыдно было делать одно дело. И что кухня в Деловом центре на Красной Пресне может радовать.

На следующий день, не слишком холодным воскресным утром, я взял Кирилла и Василия и отправился с ними в Сергиев Посад. Я давно обещал сыну какую-нибудь поездку. Настя, занятая написанием срочной аналитической записки, с удовольствием отпустила Василия с нами.

Я смотрел на дорогу и совсем не вникал в разговор, который вели дети, сидевшие сзади. «Что надо сделать, чтобы позорное кровопролитие в Чечне прекратилось? – невесело думал я. – Какие доводы найти для того, кто не хочет слышать никаких доводов?»

От правозащитников я знал, что происходит в Чечне. Война множила жестокость. Страдали не только чеченцы, но и русские, остававшиеся в Грозном. Бомбы и снаряды не разбирали, какой национальности люди, оказавшиеся там. Погибших было столько, что не имелось никакой возможности отвезти их на кладбище. Хоронили на газонах поблизости от места, где их настигла смерть. Мне об этом рассказали Олег Орлов и Сеня Рогинский, с которыми я встречался в «Мемориале» неделю назад, а еще Сергей Адамович Ковалев, уполномоченный по правам человека, тоже ездивший в Грозный. Идея мирной конференции по Чечне, которую готовили Владимир Лысенко и Лев Пономарев, казалась мне разумной.

«Надо помочь Володе и Льву в этом деле», – решил я.

Сергиев Посад впустил нас в свои пределы. На улицах было не так уж и много машин, как и пешеходов на тротуарах. Казалось, подмосковный городок не слишком радуется неплохому февральскому дню. Позже открылись тесно стоящие купола храмов, золотые, синие, мощно возвышающаяся над ними колокольня.

Оставив машину на стоянке, мы вчетвером с водителем Толей зашли на территорию Троице-Сергиевой лавры, прилежно осмотрели Свято-Троицкий собор и церковь преподобного Никона Радонежского – южный придел собора, потом церковь в честь Сошествия Святого Духа на апостолов, заглянули в Успенский собор, в храм Преподобных Зосимы и Савватия Соловецких, в церковь Рождества святого Иоанна Предтечи. Видели много молодых ребят в одинаковом черном одеянии. Я объяснил, что это учащиеся расположенной здесь Московской духовной академии, будущие служители культа. Кирилл и Василий смотрели на ребят, которые были постарше их, с нескрываемым любопытством.

– Ну что, отдать тебя в академию, когда немного подрастешь? – с напускной серьезностью спросил я сына.

– Не-ет. – Кирилл озорно улыбался. – Я не хочу быть попом.

– А ты? – обратился я к Василию.

– Я тоже не хочу, – решительно заявил тот.

– Ну и зря, – глубокомысленно заметил мой водитель, худой, высокий мужчина лет сорока с унылым лицом. – Работа не сложная, а зарплата хорошая.

– Это не так, – спокойно возразил я. – Работа сложная, если делать ее нормально. Впрочем, как и любая другая работа, если выполнять ее как положено. А зарплата зависит от прихода. Где-то совсем маленькая.

– Тогда, конечно, не стоит идти в попы, – обдумав мои слова, хмуро заключил Толя.

Мне все время слышались мощные, хотя и приглушенные звуки органа – Токката и фуга ре минор Баха. Этой музыке было уютно под гулкими сводами и между высящимися храмами.

Обедали мы в Сергиевом Посаде в небольшом ресторанчике, еда там оказалась вполне сносной. В Москву вернулись, когда уже стемнело. Сначала завезли Васю. Я не преминул проводить его до дверей квартиры – хотел хоть коротко увидеть Настю. И услышал благодарные слова за то, что дал ей возможность поработать. Мне это было ой как приятно.

Потом настал черед Кирилла.

– Ты доволен поездкой? – спросил я, когда мы поднимались в лифте.

– Да, – не слишком раздумывая, выдохнул сын.

– Хоть что-то в твоей голове осталось?

– Осталось.

– Ты понял, что Сергиев Посад – важное место для нашей истории?

– Понял.

Я пристально смотрел на сына.

– А музыку ты слышал?

– Какую музыку? – не понял он.

– Ну… соответствующую. В Лавре церковная должна звучать. Скажем, орган.

– Не слышал, – озадаченно ответил сын. – А что?

– Нет, ничего.

На ужин у Марины я не остался, поехал домой. Хотелось побыть одному.

Во вторник мне удалось встретиться с Лысенко и Пономаревым. Проблема с подготовкой конференции была одна: поиск участников с чеченской стороны, достаточно представительных, готовых к диалогу. И при этом тех, к кому правоохранительные органы не имели претензий. Джохар Дудаев по-прежнему был готов к переговорам, но его немедленно арестовали бы, появись он в Москве. Как и его полномочных представителей. Приходилось искать среди известных в Чечне общественных деятелей, никоим образом не связанных с вооруженным сопротивлением. Я сказал о своем желании участвовать в конференции, просил держать меня в курсе ее подготовки.

На следующий день мне позвонил Эдуард, вновь предложил пообедать вместе. Я не стал отказываться, понимая, что предложение сделано неспроста. Похоже, брат был в курсе всего, что я делаю.

Когда худой, предупредительный официант, записав наши пожелания, удалился, Эдуард весьма добродушно проговорил:

– Знаю, что ты ездил с Кириллом и Василием в Сергиев Посад. Вася остался доволен.

– Рад этому, – сдержанно выдохнул я.

– Такие поездки полезны. Хорошо, когда подростки знают отечественную историю, видели важные для нее места.

Я согласно кивал, думая при этом: «Ради таких сентенций ты меня пригласил?» Впрочем, я понимал: здесь ничего важного он говорить не станет. И оказался прав. Лишь когда мы покинули ресторан и вместе пошли в сторону Ильинки, я услышал:

– Зачем ты лезешь в эти дела с подготовкой конференции?

Я не ошибся: он знал о моей встрече с Владимиром и Львом.

– А тебе не кажется, что надо дать ей состояться? И быть может, помочь этому.

Он остановился от неожиданности.

– Зачем?

– Хотя бы затем, чтобы потом, в случае чего, сказать: мы пытались найти варианты прекращения кровопролития. Или: мы не мешали таким попыткам. Даже в меру возможностей помогали.

Эдуард обдумал мой слова, насупившись, выдавил:

– Продолжай. Если считаешь нужным. По кандидатурам обращайся.

– В каком смысле?

– В таком: достаточен ли уровень представительности и будут ли эти люди вызывать вопросы в некоторых организациях?

– Понял.

На том мы расстались. Признаться, я был доволен тем, как легко разрешил ситуацию. Но предложение Эдуарда воспринял скептически.

Через три дня, вновь встретившись с Лысенко и Пономаревым, я рассказал им о предложении брата, назвав его знакомым из Федеральной службы контрразведки. Сказанное мною вызвало интерес.

– Пусть даст информацию по кандидатурам. – Владимир смотрел на меня заинтересованно. – Если ФСК признает авторитет этих людей, нам это только поможет.

– На мой взгляд, Володя прав. Это совсем не лишнее, – добавил Пономарев.

Мне захотелось остудить их воодушевление.

– Насколько я понимаю, ФСК официально ничего не признает. Но как бы кивнет: ладно, с этим и этим представителями чеченского народа мы в принципе согласны. Некоторый авторитет у них есть, а претензий к ним с нашей стороны – никаких.

– Это тоже неплохо, – возразил Владимир. – У нас уже есть три потенциальных участника. Я дам тебе их фамилии. Давай выясним, что скажет о них твой знакомый.

– Давай выясним, – согласился я.

Со Львом Пономаревым, как и с Лысенко, я познакомился весной восемьдесят девятого, когда наладил отношения с Клубом избирателей Академии наук. Лев был доверенным лицом академика Сахарова на выборах народных депутатов СССР. Позже он сам стал народным депутатом РСФСР. А вскоре после этого – одним из лидеров широкого движения «Демократическая Россия», в руководство которого я тоже входил. Не скажу, что я во всем соглашался с ним. Он во многом отстаивал большевистский подход, стараясь жестко подчинить меньшинство большинству, а мне это не нравилось, я выступал за более гибкие методы руководства. Но и жесткими оппонентами мы со Львом никогда не были.

Эдуард сообщил, что по всем трем кандидатурам у его организации вопросов нет. Это весьма воодушевило Владимира и Льва: можно было рассчитывать на успешное проведение конференции. Наконец появилась конкретная дата.

На следующий день я был вызван Филоновым. Строго посмотрев на меня, он поинтересовался:

– Что там за конференция по Чечне, в подготовке которой ты участвуешь?

– Мирная конференция. Попытаемся найти варианты решения конфликта без продолжения насилия.

– А почему ты занимаешься этим тайком от меня?

Я усмехнулся.

– Сергей Александрович, не хотел вас подставлять. Уж вы-то знаете, какая ситуация. А так, если что, я занимаюсь этим исключительно по личной инициативе.

Он помолчал с весьма насупленным видом, потом глянул на меня подобревшими глазами:

– Ладно. Продолжай заниматься этим по личной инициативе. Но держи меня в курсе.

Я не сомневался – если доложили Филонову, то и президент, скорее всего, получит соответствующую информацию. Поэтому решил посвятить во все Сухатова. И тотчас отправился к нему.

Лев нашел для меня время, внимательно выслушал мой рассказ про конференцию, включая информацию о косвенном содействии ФСК в лице моего двоюродного брата. После небольшой паузы произнес:

– Наверно, это правильно, что предпринимаются попытки решить проблему мирным путем. Не очень верю в их успех, но они нужны. Самому я говорить ничего не буду, но если спросит, смогу объяснить что к чему. – Тут он глянул на меня. – Однако ты рискуешь.

– Чем? Тем, что выгонят из Администрации? Пойду работать по прежней специальности или займусь политической деятельностью. Не пропаду.

Сухатов посмотрел на меня с осуждением:

– Тебе совсем наплевать на то дело, которым ты столько лет занимался?

Что я мог ответить?

– Мне вовсе не наплевать на то дело, которым я занимался. Но я считаю в высшей степени важным остановить военные действия в Чечне. Я абсолютно уверен: то, что творится сейчас там, мешает нашему общему делу. Сильно мешает.

Сумрачно помолчав, Сухатов выдавил:

– Ладно. Иди.

Конференция состоялась в середине марта. Удалось придать ей полуофициальный статус. Вели ее заместитель председателя Совета Федерации Рамазан Абдулатипов и Сергей Ковалев. Чеченскую сторону представляли руководители ряда общественных организаций. Я добился появления сдержанного приветствия участникам конференции от Ельцина. Был принят «План прекращения огня и дальнейшего мирного урегулирования чеченского кризиса», предполагавший готовность к уступкам с обеих сторон конфликта. А вот уступок каждый ждал от противостоящей стороны. Военные действия продолжались. Дудаев все более терял контроль над ситуацией в республике, события неизбежно принимали характер партизанской войны. Ничем хорошим это не могло закончиться.

Она сидела напротив. Я не мог отвести глаз от ее лица, такого знакомого – и незнакомого. Что-то новое проявилось в ней: она будто набралась солидности и одновременно какой-то вселенской грусти.

– Погибло столько людей. Заложники. Чем это закончится?

– Думаю, предпримут штурм. Тут без вариантов.

– Будут новые жертвы.

– А что делать? Уступить их требованиям для нашей власти – значит проявить слабость. Люди продолжат гибнуть, потому что нельзя проявлять слабость. Смешно, хотя совсем не до смеха.

– Что они требуют? Собственно говоря, я потому и попросила тебя найти для меня время, потому что хочу узнать, что они требуют? По телевизору и в газетах самое разное звучит.

– Они требуют полностью прекратить военные действия на территории Чечни. Для этого захватили больницу в Буденновске.

Сумрачно помолчав, она выговорила с какой-то беспредельной усталостью:

– К сожалению, в этом есть логика. На территории Чечни их не слышат, они пришли на территорию России… – Глянула на меня с некоторой поспешностью. – Я их вовсе не оправдываю, я пытаюсь объяснить, почему они решились на такое.

И вновь замолчала. Стоило переменить тему. Я поинтересовался:

– Как там Василий?

– Сейчас с мамой на даче… Василий меня расстраивает, – совсем с другой озабоченностью говорила она. – Учится кое-как. Прилежания ни на грамм.

– Что ты хочешь? Ему только-только девять исполнилось.

– Некоторые в этом возрасте уже определяются со своим будущим. Или, по крайней мере, пробуют себя в разных призваниях.

Я снисходительно усмехнулся.

– Не преувеличивай. Таких совсем немного. Что ты хочешь от человека в девять лет?

– Но твой Кирилл ходит в студию рисования и еще занимается английским языком.

Тут я рассмеялся.

– Да, он вдруг увлекся рисованием. Только я не знаю, надолго ли? Что касается английского… Это следствие его желания путешествовать по миру, когда он вырастет. Марина ему постоянно твердит: без языка бесполезно ездить по миру. Хочешь путешествовать – учи. Учит. А если ему расхочется?

Настя ничего не сказала, взяла чашку, – я проследил за ее тонкими пальцами, – допила уже порядком остывший кофе. Вид у нее был задумчивый. Глянула на меня:

– Не полетишь в Буденновск?

– Хотел. Не пускают. Туда более серьезные люди полетели.

Настя кивнула, машинально. Я грустно улыбнулся – получалось, что она одобряет участие более серьезных людей в разрешении конфликта. Она не заметила моей реакции.

– Прости, что отвлекла тебя от важных дел.

– Ну что ты все время извиняешься? Хорошо, что отвлекла. Мы с тобой давно не виделись. Разве это не серьезный повод? А важные дела подождут… Мне приятно было увидеться с тобой.

Слабая улыбка высветилась на ее лице, впервые за нашу встречу.

Покинув кафе, мы вышли под июньский денек, не слишком яркий, но вполне приемлемый в первый месяц лета. Не хотелось возвращаться в Кремль, хотя меня действительно ждали срочные дела.

– Идем в Александровский сад, – предложил я. – Немного прогуляемся.

– Мне пора на работу, – слабо возразила она.

– Зайти в Александровский сад – совсем небольшой крюк для тебя.

– В принципе, да… Ладно, идем, – несколько рассеянно согласилась Настя.

Вскоре мы повернули направо. Тверская подставила нам свой широкий тротуар, довольно грязный, с бумажками и окурками. Проплыли мимо витрины и большая двойная дверь театра Ермоловой. Афиши сбоку от входа сообщали о скорых спектаклях. «Давно я не был в театре», – подумалось мне. И тотчас родилась идея.

– Уже много лет не ходил в театр. А ты?

– Я – тоже.

– Может, сходим? Найду что-нибудь стоящее, закажу два билета.

Она глянула на меня растерянно, словно я застиг ее врасплох. Ответила не сразу:

– Давай…

Бесконечный подземный переход вывел нас к Историческому музею. Неспешным шагом мы направились к входу в Александровский сад. Когда шли по боковой, ближней к Манежной площади аллее, проговорил с подчеркнутой мечтательностью:

– Здесь меня выгуливала моя бабушка с маминой стороны Эмилия Марковна. Мне было тогда три года. Я постоянно убегал от нее, прятался. Она ворчала: «Невыносимый ребенок». Потом говорила моей маме, как со мной тяжело. Кажется, недавно было, но сколько лет прошло… Время летит. Старая-старая истина… – Озорной запал появился во мне. – Знаешь, можно считать, что мы постоянно передвигаемся по координате времени – катимся и катимся в одном направлении. А можно представить, что мы стоим на месте, а мимо нас мелькают минуты – бегут, бегут, бегут… А потом – бац! – больше не бегут.

– И в чем разница? – на ее лице не было и намека на улыбку, скорее недоумение.

Вопрос огорошил меня – все ясно вроде бы.

– Ну… в одном случае движемся мы, а в другом – время.

– Никакой разницы. Все зависит от того, что выбрано за точку отсчета.

Ее логика была безупречна – шутка не удалась.

Я не обманывал – Эмилия Марковна действительно приводила меня гулять к кремлевской стене. И сердилась, когда я убегал от нее, прятался в кустах. И жаловалась дочери, моей маме. А на следующий день мы опять приходили сюда. И время взаправду летело быстро, хотя непонятно, зачем ему это надо. Я понимал, что мне хочется удивить женщину, идущую рядом со мной, произвести на нее впечатление. Так ведут себя подростки.

Я смотрел на кремлевскую стену и возвышающееся над ней желтое здание Арсенала с редкими парными окнами в белом обрамлении. Я бывал там в казармах Кремлевского полка, ходил по гулким, сводчатым коридорам, более широким, чем в здании Казакова. Только это не имело никакого отношения к тому, что происходило со мною в тот момент. Я испытывал удовольствие от того, что иду вместе с Настей. Я хотел, чтобы она оставалась со мной как можно дольше. Всегда. Но я чувствовал: стоит мне сказать ей об этом, она тотчас уйдет. А если я предложу ей стать моей женой, я вообще лишусь возможности видеть ее. Поэтому я молчал. И слышал прекрасную музыку: спокойную, величавую, умиротворяющую – восьмую часть под названием «Ноктюрн» из музыки к комедии «Сон в летнюю ночь» Феликса Мендельсона.

Мы расстались в подземном переходе рядом с Кутафьей башней. Настя направилась к себе на Волхонку, а я с некоторой тоской смотрел ей вслед, зная наверняка, что она не обернется. Когда она исчезла в глубине тоннеля, поднялся по лестнице к белой круглой, похожей на большой барабан Кутафьей башне, которая пропустила меня на Троицкий мост. Оттуда было рукой подать до высящейся неприступной громадой Троицкой башни. Посмотрев на часы над аркой, ускорил шаг. Но думал я вовсе не о делах, которые ждали меня. Я думал о Насте. Наступит ли день, когда она станет моей женой? Этого я не знал.

Вновь полетели один за другим переполненные делами дни. В какой-то момент – это случилось поздним вечером, когда я вернулся домой, – я понял, что напрочь забыл про Кирилла, про своих литературных друзей. Следовало что-то сделать. Я пошел по проторенному пути: позвонил Марине, извинился за долгое отсутствие, попросил передать сыну, которого не было дома, предложение съездить в Абрамцево, Коломну или Зарайск. Вместе с Василием. Перезвонил на следующий день. Разумеется, Кирилл готов был поехать. Настал черед предложить Насте и Василию составить нам компанию. Подняв трубку, я подумал: «Почему Зарайск? Или Коломна? Лето. Надо искупаться. Поедем в Звенигород. Там чистая вода…» Тут совсем некстати позвонил Максим Сунгуров, сообщил, что успешно защитил диплом, благодарил меня, звал в ресторан отметить радостное событие. Пришлось тратить время на вежливое объяснение, почему я не могу к нему прийти: очень много дел. Значит, в Звенигород. Я набрал Настин рабочий номер.

– Слушаю, – раздался в трубке знакомый голос.

– Добрый день. Это Олег.

– Здравствуй.

Мне показалось, что голос потеплел, когда она узнала, кто говорит.

– Мы с Кириллом собираемся в Звенигород в ближайшее воскресенье. Посмотрим Саввино-Сторожевский монастырь. И заодно искупаемся. Там Москва-река чистая. Самое то. Приглашаем Василия поехать с нами. И тебя за компанию.

– Спасибо, но Василия нет в Москве.

– А где он?

– Отдыхает с Эдуардом на Волге.

– Вот как?.. Тогда ты с нами езжай. Соглашайся.

Пауза повисла в трубке.

– Хорошо, – услышал я наконец.

Поездка состоялась. В ближайшее воскресенье я заехал за Кириллом, потом – за Настей. Она была в легком белом платье, которое очень шло ей.

Я, против обыкновения, расположился не рядом с Толей, а позади, вместе с Настей, зато Кирилла усадил на свое привычное место. Москва пропускала нас по своим улицам, словно желая помочь вырваться за ее пределы.

– Как дела в институте? – поинтересовался я.

– Все нормально, – с готовностью ответила она.

– Ты все тем же занимаешься, конституционным правом?

– Да.

– Сколько можно изучать конституцию? Не такой уж большой документ.

Ее взгляд сделался снисходительным.

– Долго можно изучать. И нужно. Конституционное право – отрасль юриспруденции, закрепляющая в себе основы взаимоотношения личности и государства. Ну еще конституционные характеристики государства… Тебе охота сейчас говорить об этом?

– Признаться, не очень.

Кутузовский проспект подставил нам свою залитую солнцем асфальтовую поверхность. Машин было немного, ничто не мешало нашему целеустремленному движению. Вскоре мы катили уже по Минскому шоссе.

Саввино-Сторожевский монастырь поднялся перед нами изрядно обшарпанными верхушками храмов и колоколен, огороженных белой стеной с башнями по углам. Деревянные шатровые верхушки башен, напрочь потемневшие, давно пришли в ветхое состояние. Машина остановилась неподалеку от входа. Веселый солнечный свет заливал заросшие деревьями окрестности.

Монастырь, бывший в советскую пору музеем, сохранил свои постройки, но выглядел довольно запущенным: облезлые стены, выщербленные дорожки. Теперь здесь вновь поселились монахи. Они занимались своими делами, не обращая на нас никакого внимания, – что-то ремонтировали, приводили в порядок.

Мы обошли всю не слишком большую территорию, заглянули в царские палаты, в храмы, поднялись на колокольню, с которой открывался красивый вид на раскинувшееся за растущими поблизости деревьями широкое поле, за которым стоял темной полоской лес. Примерно посередине лесной полоски возвышались светлыми полусферами покрытые цинком купола башенок, в каких устанавливают телескопы, – там располагалась какая-то наблюдательная станция. А слева – в панораму втиснулось открытое пространство – берег Москва-реки.

Настя была рядом, и это наполняло меня странным чувством тихой радости, которая, наверно, бывает у супругов, проживших вместе многие годы и не потерявших привязанности и нежности друг к другу. Я слышал музыку, плавную, парящую, – все тот же «Air», вторая часть Оркестровой сюиты номер три ре мажор Баха.

Из монастыря мы поехали к Москва-реке – к тому месту, которое было видно с колокольни. На покрытом травой с проплешинами берегу расположилось много народу. От быстрого течения поверхность реки казалась мускулистой. Поплавками возвышались над ней головы купальщиков.

Достали подстилку, расстелили рядом с машиной. Я разделся до плавок, Настя тоже сняла платье, осталась в купальнике. Украдкой я посматривал на нее – прекрасная фигура для женщины, родившей ребенка. Толя, худой, долговязый, оставался в рубашке и брюках.

– А ты не будешь купаться? – удивился я.

– Нет, – сконфуженно проговорил он.

– Почему?

– Не хочу.

– Ты что, стесняешь?

Он замялся:

– Я плавок не взял.

– Здесь можно и в трусах.

– В трусах как-то неловко… – выдавил он.

Втроем мы направились к реке. В коричневатой воде зыбкой картинкой отражалось небо. Я попробовал ногой воду – вполне теплая.

– Не заплывай далеко, – сказал я Кириллу, – видишь, какое сильное течение.

– Хорошо, – недовольно проворчал он.

А я резво залез в воду и поплыл на другой берег. Плыть приходилось под углом к течению, потому что сносило меня весьма заметно, особенно на середине реки. Достигнув другого берега, я тотчас повернул назад. Не скрою – мне хотелось показать Насте, как я хорошо плаваю. Я понимал, насколько это смешно в моем возрасте, но продолжал демонстрировать свое умение.

Настя с Кириллом плавали неподалеку от берега. Я постоял по колено в воде, наблюдая за ними. Потом еще раз сплавал на другой берег, вышел из воды, вытерся полотенцем. Я ждал их на берегу – сына и женщину, которая так нравилась мне.

Через полчаса мы отправились в Звенигород – надо было пообедать. Машина остановились около небольшого ресторанчика, расположенного в старом двухэтажном доме. Настя, Кирилл и я вылезли из машины, а водитель остался на своем месте.

– Толя, ну что ты сидишь? – с укоризной сказал я.

– Я не хочу есть, – пробормотал он.

– Перестань. Идем, я заплачу. – И добавил твердо: – Идем.

Он нехотя поднял стекла, вышел из машины, запер ее, поплелся за нами.

Внутри было чистенько и незатейливо – столы, покрытые белыми скатертями, довольно простые деревянные стулья, белые стены. Единственным украшением являлись большие деревянные панно, висевшие в промежутках между окнами и на противоположной стене: Саввино-Сторожевский монастырь и другие достопримечательности Звенигорода.

Всего лишь один посетитель сидел в углу, что-то сосредоточенно ел, запивая минеральной водой. Мы заняли стол у окна. Тотчас к нам подошла женщина средних лет, не толстая, но в теле, с приветливым округлым лицом.

– Здравствуйте, – как певуче это прозвучало. – Пообедать?

– Да, – широко улыбаясь, ответил я. – Можно меню?

– Да я вам так скажу. Борщ есть, солянка. Лапша куриная. Мясо тушеное с картошкой, поджарка свиная. Бифштекс рубленый.

Мы сделали заказ и вскоре с аппетитом уплетали то, что нам принесли. Все было вкусным – качественная домашняя еда. Отобедав, отправились побродить по Звенигороду, старому славному городку, отчасти сохранившему свое историческое наследие. Осмотрели совсем небольшой собор Успения Пресвятой Богородицы, весьма похожий на легендарный Спас на Нерли, и храм Вознесения Господня, напоминающий сильно уменьшенную копию храма Христа Спасителя, некогда стоявшего неподалеку от Московского кремля. А еще подходили к дому Антона Павловича Чехова, на котором висело сразу две мемориальные доски: одна сообщала, что Чехов жил здесь в 1884 году, а другая – что в том же 1884-м он работал здесь врачом. При всем том никакого музея в доме не было – он оставался жилым. Погуляв еще немного, мы поехали в Москву.

Когда мы с Настей прощались около ее подъезда, она проговорила:

– Спасибо тебе. – Сколько тепла было в ее голосе. – Хорошо, что ты уговорил меня поехать. Я по-настоящему отдохнула. Спасибо.

Я сдержанно улыбался в ответ. Потом смотрел, как она исчезла за глухой входной дверью.

После этого поехали к Марине. Я впервые за день подумал, что мой сын был удивительно молчалив сегодня. Конечно, десятилетний парень не задает непрестанно вопросы, в отличие от пятилетнего, но все-таки не может совсем обойтись без них.

– Тебе понравилась сегодняшняя поездка? – негромко спросил я, придвинувшись к нему.

– Да, – выдохнул он.

– Еще куда-нибудь съездим в ближайшие два месяца, пока тепло?

– Съездим.

Я поднялся вместе с Кириллом до квартиры, впрочем, только для того, чтобы сказать Марине, что все в порядке.

– Ужинать будешь? – спросила она с прощающей улыбкой.

– Ужинать? – сначала я хотел отказаться, но подумал: что у меня там, дома? Бутерброды? И выдохнул: – Буду.

На нас надвигались выборы в Думу. Мы с Александром Николаевичем несколько раз обсуждали наши перспективы и приходили к неутешительному заключению: у Российской партии социальной демократии нет шансов пройти. Не успела она завоевать широкую популярность. Тогда и возникла идея создания блока. Филонов не имел ничего против, Сухатова я тоже на всякий случай поставил в известность, хотя понимал: президента подобные вещи мало интересуют, несмотря на то что объединить предполагалось сторонников реформ.

Начались переговоры с близкими по направленности партиями – «Демократическим выбором России» Егора Гайдара и Крестьянской партией Юрия Черниченко. Юрий Дмитриевич, известный публицист, знаток сельских проблем, согласился сразу – его партия, небольшая, хотя и реальная, опирающаяся на фермеров, тоже не имела шансов пройти в Думу в одиночку. Немного позже к нам присоединился «Демократический выбор». Блок «Объединенные демократы» был создан. Об этом лидеры трех партий заявили на пресс-конференции. Особо подчеркивалось, что к блоку могут присоединиться и другие партии.

Вслед за тем началось обсуждение предвыборного списка блока. Наше общение проходило в кабинете Егора Гайдара в его институте в Газетном переулке. Сам он большей частью молчал, сидя во главе длинного стола для совещаний. Думаю, не слишком хотел вникать в предвыборные дела, поэтому спорить и вырабатывать общую позицию приходилось с другими членами предвыборного штаба, среди которых был мой давний приятель Михаил Шнейдеров.

Я предложил включить в блок Партию экономической свободы. Желая ускорить переговоры, встретился с Ириной Хакамадой, и она высказала свое согласие при условии, что ей дадут второе место в списке блока. Мне это условие показалось приемлемым. Только вот остальных членов предвыборного штаба оно не устроило – Ирине Хакамаде второе место в списке кандидатов?! Хрен ей! Больше всех возмущался Миша – ишь чего захотела! Напрасно я доказывал, что Лидия Федосеева-Шукшина, при всем том, что она – популярная актриса и симпатичная женщина, совсем не вяжется с политической деятельностью, в отличие от Хакамады. Меня не хотели слушать. А Гайдар – тот отмалчивался. Объединения с Партией экономической свободы не получилось. На втором месте нашего списка осталась Федосеева-Шукшина. Я переживал неудачу: не смог убедить коллег в своей правоте, не нашел весомых доводов. Увы, решение было принято, и следовало заниматься другими выборными делами.

При этом приходилось постоянно приезжать в Кремль, на Старую площадь, вновь и вновь напрягать мозги, вникая в содержание разных документов и сочиняя ответы, решения, резолюции. Я не роптал. Мне нравилось, когда дело наезжает на дело, когда нет никаких просветов, когда ткань жизни получается плотной, насыщенной, когда нет времени на всякие тяжелые бесполезные размышления, например, о продолжающейся войне в Чечне, о гибнущих там людях. Еще не забылись события в Буденновске…

По выборам самым главным в тот момент была подготовка съезда партий, которому предстояло утвердить список блока. И чем ближе был день его проведения, тем больше зрел во мне протест. Я ничего не имел против Лидии Федосеевой-Шукшиной, но не сомневался: как второй номер списка она совершенно бесполезна. Следовало только определиться с тем, кого предложить на ее место? Кто из представителей демократических сил, достаточно известный, популярный, мог бы заменить, актрису и притом согласился бы сделать это? Я не раз и не два перебирал кандидатуры и не находил такого человека. И вдруг словно удар: Сергей Адамович Ковалев, вот кто! Первый российский омбудсмен – так принято называть подобную должность на Западе. Человек, который большую часть прошлого года просидел в Грозном, чтобы российские самолеты не бомбили город. Ковалев считал: он должен там быть, чтобы попытаться остановить бомбардировки. Не остановил и вдобавок лишился своего поста. Но достоинства своего не уронил.

Сергей Адамович согласился переговорить со мной у него дома, на «Юго-Западной». Я приехал, объяснил, в чем суть предложения. Выслушав меня, он с озабоченностью проговорил своим скрипучим голосом:

– Я бы не против. Но поймите, Олег, я не могу больше работать с президентом, которого не считаю ни сторонником демократии, ни гарантом прав и свобод граждан моей страны.

Мне оставалось добродушно усмехнуться и пустить в ход мое красноречие:

– Сергей Адамович, вы не будете работать с президентом. «Объединенные демократы» не станут карманной фракцией президента. Это будет нормальная демократическая фракция.

Он обдумал мои слова, пытливо глянул на меня:

– А по Чечне какая у вас позиция?

– Мы против войны там.

– Ну если так… Я согласен.

В тот же вечер в кабинете Гайдара на заседании предвыборного штаба я сообщил о готовности Сергея Ковалева принять участие в выборах и войти в наш список.

– Сергей Адамович должен стоять на второй позиции в тройке, – закончил я.

– А Лида? – удивился Миша.

– А Лида перейдет на третью, – сказал я в ответ как о само собой разумеющемся.

Повисла тишина. Я ожидал, что на меня набросятся с критикой, но этого не последовало.

– Думаю, Сергей Адамович на второй позиции – хороший вариант, – прозвучал наконец абсолютно спокойный, мягкий голос Гайдара. – Олег Евгеньевич, пожалуйста, попросите его прийти на следующее заседание штаба. Понимаете… необходимо, чтобы он подтвердил свою готовность… не только в ходе личной беседы.

– Да, разумеется.

Через день Ковалев появился на заседании штаба и все подтвердил. Состав тройки был утвержден. Утром я отправился к Сухатову – следовало предупредить возможную реакцию президента, который, конечно же, узнает о принятом решении.

– Нам надо сплотить как можно больше сторонников демократического развития России, – с азартом объяснял я. – Среди них есть, конечно, и противники войны в Чечне. Ковалев пойдет на втором месте именно для того, чтобы привлечь их. Но они не враги президента в стратегическом плане. Я, между прочим, тоже против войны. Хотя не делаю громких заявлений. Но в остальном я – сторонник президента. Сергей Адамович – он критик, а не противник. Это важно понимать.

Лев слушал меня с вялым выражением, потом устало проговорил:

– Будет возможность, скажу. Хотя… ладно, иди.

В ближайшую субботу состоялся съезд. Он утвердил список блока. В первую тройку вошли Гайдар, Ковалев и Федосеева-Шукшина. Конечно, я предпочел бы увидеть на второй позиции Иру Хакамаду. Но, в любом случае, Лидия Николаевна оказалась на третьей позиции.

Теперь надо было решать новые проблемы – начиналась агитационная кампания. Выступления кандидатов на телевидении и на встречах с избирателями, предвыборная программа, плакаты, листовки. Конечно, все это сделали бы и без меня, однако в Администрации президента я нес ответственность за «Объединенных демократов» и поэтому хотел не только быть в курсе каждой мелочи, но и везде сказать свое слово.

В столь глубокую колею я еще не попадал. Теперь и воскресные дни были заняты, пришлось нарушить слово, данное Кириллу, отложить поездку на весну. Когда я сказал ему об этом по телефону, он, как мне показалось, не слишком расстроился. Привык, что подолгу не видит меня.

Сентябрь пролистал свои дни, потом октябрь. Пришли холода, вылезла из шкафа и перекочевала на вешалку теплая куртка, а из обувного ящика явились осенние ботинки.

Настю я видел два раза, но коротко: приезжал на консультацию к Топорнину и по окончании разговора заглядывал к ней. Обмен дежурными вопросами: как дела, как сын? – и дежурными ответами: все нормально, – и ничего более. Хотя мне так приятно было видеть ее.

Мое тогдашнее существование породило такую формулу: «День – вереница дел. Жизнь – вереница дней. Порой за делами не видно дня. А за днями – жизни». Но я был уверен, что делаю важное дело, делаю неплохо, и это вполне удовлетворяло мое самолюбие.

В один из дней, когда шло заседание штаба, меня позвали в приемную к телефону. Взяв трубку из рук весьма симпатичной, со вкусом одетой секретарши Гайдара, я услышал голос Эдуарда:

– Привет. Давненько мы с тобой не виделись.

– Давненько, – согласился я. – Как ты меня нашел?

– Напомнить, где я работаю? – не без игривости в голосе произнес Эдуард.

– Насколько я понимаю, ты позвонил не просто так. Слушаю.

– Надо встретиться.

– У меня сейчас очень мало времени.

Он помолчал, потом прозвучало:

– Это в твоих интересах.

Что мне оставалось ему ответить?

– Хорошо. Давай поужинаем сегодня. В девять. Там, где раньше, на Большом Черкасском?

– Именно там.

Я приехал в ресторан без десяти минут девять. Эдуард был уже там – он сидел рядом с немолодым, солидным мужчиной, и я подумал, что он хочет познакомить нас, но едва я приблизился, Эдуард поднялся мне навстречу, пожав руку, показал на другой стол, стоявший в углу:

– Сегодня мы сидим здесь. – Едва мы заняли места, поинтересовался: – Водки выпьем? – Лицо у него было хитрое.

– Выпьем, – с легкостью согласился я.

Удовлетворенно хмыкнув, Эдуард сделал знак официанту, и как только тот подошел, сделал заказ:

– Нам водочки, пол-литра. Мясной нарезки, соленостей. Минеральной бутылку. Пока что все. Горячее позже закажем.

Официант, немолодой, но подтянутый, энергичный, довольно быстро вернулся с подносом, на котором уместились пузатый графинчик с водкой, бутылка минеральной, большая тарелка с разной мясной продукцией и еще одна тарелка с солеными огурцами, помидорами, перцем, чесноком и квашеной капустой. Все это последовательно оказалось на покрытом чистейшей скатертью столе. Официант уверенным движением взял графин, наполнил стоящие перед нами рюмки, налил минеральной в фужеры и удалился.

Эдуард поднял рюмку:

– За наши успехи.

«Он имеет в виду их успехи? – мелькнуло у меня. – Или наши с ним?..»

Выяснять не стал – чокнулся и выпил. Закусили огурчиком, нарезкой, запили минералкой. Эдуард задумчиво глянул на меня.

– Вот что я хочу сказать. У нас есть своя социология. Работают ребята. В общем, Гайдар не должен возглавлять список. Проиграете.

– Есть те, кто его не любит. Мы это прекрасно знаем… Неужели так велика нелюбовь к нему? – усомнился я.

– Велика. При этом альтернатива для вашего избирателя есть: «Яблоко», партия Шахрая, партия Хакамады.

Я помолчал, глянул на него озадаченно.

– Эдуард, мы уже не можем изменить список. – Я намекал на то, что съезд утвердил его.

– Можете, – уверенно возразил он.

– Как?!

– Исключить.

Он был прав – мы действительно могли исключать кандидатов из списка. Решением штаба. Но чтобы так поступить с Гайдаром?..

– Это будет непросто сделать, – выдавил я.

– Решайте. – Он смотрел на меня с легкой иронией. – А вообще, надо было вам с Хакамадой объединяться.

Я метнул на него быстрый взгляд – совпадение или он в курсе?

– Я предлагал. Меня не поддержали.

– Предлагать мало. Надо отстаивать свое предложение.

Теперь я не сомневался: он был в курсе. Каким образом? Не признается.

– В любом случае, поезд ушел, – сухо проговорил я.

Предупредительный официант еще раз наполнил рюмки. Я поднял свою.

– Давай выпьем за наших детей. Чтобы не болели, учились хорошо. И нас не слишком расстраивали.

Хмыкнув, Эдуард коснулся рюмкой моей, залпом выпил водку, тихо крякнул, изображая удовольствие. Я тоже опустошил свою рюмку, но более спокойно. Мы опять закусили.

– Теперь можно заказать горячее, – довольно произнес Эдуард и сделал знак официанту.

Когда я ехал домой, я думал по поводу его совета исключить Гайдара из списка. Что за этим стояло? Желание помочь? Или решить какие-то свои задачи?

«Навряд ли он хочет подставить меня, – размышлял я. – Но и помогать в ущерб своей организации не станет… Думаю, все правда. Зачем им это надо? Непонятно… А как он узнал про Хакамаду? Одно из двух – есть стукач или прослушка. Может, и то и другое».

На следующий день, явившись к Гайдару на заседание штаба, я приглядывался к моим сподвижникам – с кем из них можно поговорить на столь деликатную тему, как исключение Гайдара из списка. И понял: ни с кем. Бессмысленно было затевать разговор, не имея на руках данных. А Эдуард не счел возможным мне их дать. Оставалось выступить с предложением заказать социологическое исследование, благо, до выборов был еще месяц.

Когда я огласил свое предложение, реакция последовала вполне ожидаемая: зачем? Что у нас не в порядке? Как мы используем полученные данные? А ведь я умолчал о том, что опрос должен был выявить желательный вариант изменения тройки. Говорить о возможном исключении Гайдара из списка я не рискнул.

Все-таки, следовало что-то придумать, как-то отреагировать на информацию, полученную от Эдуарда. «Почему такое отношение к Гайдару? Почему на него вешают всех собак? Наверно, потому, что он ничего не объяснял людям в девяносто втором, когда начались реформы. А люди не понимали, что происходит. И все тяготы, упавшие на них, списали на Гайдара. Он и сейчас уклоняется от выступлений. Но он должен выступать как можно больше. И объяснять, объяснять, объяснять».

В ближайшую встречу я поговорил об этом с Егором Тимуровичем. Он воспринял мои слова равнодушно.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, – сказал после долгой паузы.

Тогда я выступил на заседании предвыборного штаба. Эмоционально изложил свои соображения. Меня поддержали все. Гайдар выглядел несколько озадаченным.

– Ну… если вы считаете, что я должен больше выступать, я буду выступать. Но зачем объяснять очевидные вещи?

– Егор Тимурович, – с укоризной произнес я, – то, что очевидно вам, далеко не очевидно для большей части нашего населения. Люди нуждаются в объяснении того, какие шаги, зачем предпринимались и предпринимаются сейчас.

– Хорошо… – проговорил он так, будто речь шла о чем-то совсем не касающемся его.

Мы с Михаилом и еще двумя членами штаба тотчас занялись переделкой плана встреч и выступлений нашей тройки, меняя соотношение в пользу Гайдара. Я был готов писать ему тексты выступлений, но Егор Тимурович на это не согласился бы.

Вполне можно было успокоиться на достигнутом, но ощущение, что не сделано все необходимое, донимало меня. Я искал упущения и наконец пришел к такому заключению: «Листовки у нас довольно скучные, длинные. Они правильные, но немногие прочтут их до конца. А из тех, что прочтут, немногие поймут их. Плакаты у нас тоже скучные, притом что очень правильные…»

– Надо сделать более яркими наши агитационные материалы, – говорил я вечером, сидя за длинным столом напротив трех прямоугольных окон, за которыми уже окутала все темнота. – Важно, чтобы листовки были короткие, запоминающиеся, как и плакаты. Неожиданные фразы, сюжеты. То, что останавливает, заставляет встрепенуться… Я набросал несколько листовок. Давайте обсуждать.

Короткие тексты понравились не всем. Главный довод был: они не дают полного представления о нашей программе. Я старался объяснить, что тех, кто читает длинные листовки, меньшинство. А мы должны в первую очередь обращаться к тем, кто ограничится одной фразой. И потому эта фраза должна быть яркой, запоминающейся. Как и надпись на плакате вкупе с картинкой.

Гайдар вновь сидел молча, погруженный в свои мысли, но в какой-то момент встрепенулся, проговорил сдержанно, в своей интеллигентной манере.

– На мой взгляд, Олег Евгеньевич прав. Нужны листовки с коротким текстом. Их надо раздавать на пикетах. А для тех, кто хочет разобраться, надо иметь некоторый запас листовок с длинным текстом.

Его слова положили конец спору. Оставалось только отстоять мои тексты. Что я с успехом и сделал в последующие полчаса.

День выборов мне пришлось провести в Центральной избирательной комиссии. Она располагалась на Ильинке, в одном из зданий бывшего ЦК КПСС, большую часть которых заняла Администрация президента. Я торчал там, чтобы оперативно получать информацию о ходе голосования – данные о том, сколько где проголосовало на текущий час, и поначалу особой напряженности не было и в помине. Развалившись в кресле в зале, приспособленном для представителей партий и блоков, я размышлял: «Как быстро пронеслась предвыборная пора. Три месяца промелькнули прямо-таки стремительно. Теперь декабрь подведет итог нашей работе. Любопытно, какое место займем? Думаю, третье. Минимум четвертое…»

Ночью начали поступать данные по подсчету голосов. Они всерьез обеспокоили меня: поддержка нашего блока телепалась в районе пяти процентов, не превышая этого значения. Я надеялся на Москву, на Питер – там наших сторонников куда больше, чем за пределами двух столиц. «Они добавят голосов. Помогут переползти через проклятый барьер».

Утром в понедельник стало ясно – не получилось. «Объединенные демократы» чуть-чуть недобрали до проходных пяти процентов. Не помогли дополнительные выступления и короткие листовки. А Партия экономической свободы получила немногим более двух процентов. «Если бы Хакамаде отдали второе место, блок прошел бы в Думу, – повторял я про себя. – Если бы Хакамаде отдали второе месте, блок совершенно точно прошел бы в Думу». Тут впору было вспомнить «Похоронный марш», а точнее, третью часть сонаты для фортепьяно № 2 си-бемоль минор Шопена, называемую «Траурным маршем». Я чувствовал себя виноватым в том, что не смог убедить штаб в своей правоте. Надо было говорить с Гайдаром, с Яковлевым, спорить, доказывать. А я не стал.

Я звонил им в эту ночь, и Егору Тимуровичу, и Александру Николаевичу, и Юрию Дмитриевичу, сообщал поступающие сведения. Так что для них наш проигрыш не стал неожиданностью. Хотя и огорчил. Гайдар выслушал молча, потом пробормотал:

– Я понял. Спасибо.

А вот Александр Николаевич неспешно поинтересовался:

– Как же так получилось? Вроде все необходимое предприняли.

– Значит, не все, – мрачно ответил я, но не стал ничего добавлять.

Слова брата о том, что я должен был добиться своего, торчали в моей голове, давили на самолюбие. Чувство вины донимало меня.

Через два дня состоялся «разбор полетов». Искали причины проигрыша. Выступил каждый член штаба. Когда настал мой черед, я проговорил, сумрачно глядя на Гайдара:

– На мой взгляд, причина в том, что уровень вашей поддержки оказался ниже, чем мы полагали и чем показывал сентябрьский опрос. – Чтобы сгладить ситуацию, добавил: – Кстати, то, что президент и премьер поддерживали движение «Наш дом – Россия», тоже не особо помогло. Да, оно вышло на третье место, но они получили в два раза меньше голосов, чем коммунисты.

Гайдар промолчал, глядя куда-то вниз. Я даже предположить не мог, о чем он думает.

То, что надо было объединяться с Хакамадой, признали все члены предвыборного штаба. Я оказался прав. Только ничего уже нельзя было изменить. И это по-прежнему печалило меня.

Хотелось отдохнуть, перевести дух. Я взял недельный отпуск. Поначалу рассчитывал проваляться все дни, отоспаться всласть. А потом подумал: ну и скотина я, совсем забыл про сына, про своих друзей. И про Настю.

Вечером я приехал к Марине и Кириллу. Привез мандаринов и коробку шоколадных конфет.

– Ты на меня не обижаешься? – спросил я сына. – Я долго не появлялся, потому что был очень занят.

– Не обижаюсь, – вяло откликнулся он.

– Предлагаю тебе в ближайшее воскресенье отправиться на природу. Я хочу подарить тебе снегокат. И мы поедем кататься куда-нибудь, где есть горки.

Он оживился:

– В Коломенском можно кататься.

– Можно. Еще в Ясеневе есть большая горка. Там слаломисты катаются. Дети на санках – тоже.

– А когда ты купишь снегокат?

– Постараюсь завтра или послезавтра. Но ты его все равно увидишь только в воскресенье.

– А ты можешь привезти его, как только купишь?

Снисходительно усмехнувшись, я проговорил:

– Попробую.

Я на самом деле поехал на следующий день в «Детский мир» на Лубянке. Снегокат был приобретен. Я тут же завез его к Марине, теща открыла мне.

– Вот. Для Кирилла, – довольно проговорил я, занося играющий свежей красной краской увесистый аппарат.

Она посмотрела на меня с тихим сомнением, спросила:

– И куда его ставить?

– На лоджии будет стоять.

– Там и так тесно.

– Место найдем. А сейчас пусть в комнате Кирилла стоит.

– Споткнется, лоб разобьет.

– Не споткнется, – уверенно возразил я, занося снегокат в комнату сына.

Вечером я собрал друзей в Пестром зале ЦДЛ: Сашу Лесина, Диму Ушакова, Леню Ваксберга.

– За что пьем? – поинтересовался Лесин, едва рюмки были наполнены.

– Обмываем мой проигрыш.

Он очень удивился – его худощавое лицо еще больше вытянулось.

– Что у тебя стряслось?

– Выборы проиграл, – признался я.

– Эти, что были?

– Да.

– Захотел стать депутатом?

– Депутатом становиться не собирался, а в выборах участвовал. Избирательный блок, за который я отвечал, продул. Не прошел в Думу.

– Что за блок? – живо поинтересовался Леня. Я назвал. Он состроил нечто пренебрежительное на лице. – Да не могли вы пройти с такой тройкой. И нечего расстраиваться.

– Как нечего?! Я дело завалил… – Усмехнувшись, продолжил: – Впрочем, есть еще один повод.

– Какой?

– Весьма серьезный. – Придав лицу загадочное выражение и выдержав паузу, я выпалил: – Давно с вами не виделся. – Поднял рюмку: – За нас. Чтобы все у нас было хорошо.

Рюмки сошлись и вновь разошлись, чтобы влить содержимое в наши глотки. Холодная водка была хороша. Закусили соленостями и вареным языком с хреном. Выпили еще по одной. Разговор неминуемо скатился к тому, кто что написал или опубликовал.

– У меня книга вышла, – в голосе Димы сквозило смущение. – Любовный роман.

– Вечно востребованный жанр, – бойко прокомментировал я.

– Заказали – я написал… – Он, похоже, не был доволен этой работой. – А так у меня есть новые произведения.

– У меня два романа лежат в разных издательствах. – Леня вяло улыбался. – Правда, не любовные. Обычная проза. Любовь там есть, но это не главное. Когда выйдут – неизвестно.

– У меня вышла книжка рассказов, – буднично поведал Саша. – Правда, напечатал ее за свой счет.

– Это неправильно, – с некоторой снисходительностью возразил Ваксберг. – Книги должны издаваться за счет издателя.

– А на мой взгляд, главное, что вышла. – Я вновь наполнил рюмки, заканчивая бутылку. – Выпьем за литературу. За муки творчества. И за радость творчества.

Тост охотно поддержали. Рюмки энергично сошлись, издав правильный звук, поделились водкой. Остатки закуски пошли в ход.

– А ты чем похвалишься? – обратился ко мне Леня.

– Ничем. Я ничего не пишу. Вернее, пишу, но очень специфическую прозу. Я же вам говорил. Деловые письма, аналитические записки, справки. Недавно листовки сочинял… Написал программу партии. По-моему, очень недурственную. – Небрежно усмехнувшись, заключил: – Я теперь мастер делового жанра.

Принесли горячее и еще одну бутылку. Мы принялись за еду. Некоторое время стояла тишина, потом Дима обратился ко мне:

– Ты не женился?

– Нет.

– А чего?

– Все не до этого. А потом… так проще.

– Тоже верно… А я вот женился. – Вновь смущение отразилось на его округлом лице.

– Да?! На ком?

– На Лене Корчагиной. На ком еще? Мы с ней наконец официально оформили отношения.

– Все равно надо отметить. – Я в очередной раз наполнил рюмки, поднял свою. – Поздравляю. Счастливой семейной жизни.

Тост был горячо поддержан.

После пятой рюмки Ваксберг обратился ко мне с крайне серьезным видом:

– Ты мне скажи, что вы там строите? Какую экономическую систему?

– Цивилизованный рынок, – охотно принялся объяснять я. – Эффективную рыночную экономику и развитое социальное государство…

Я хотел развить мысль, но Леня прервал меня:

– А что на самом деле происходит, ты знаешь? Директора выводят из предприятий самое ценное оборудование и продают его. Или забирают в личные фирмы. Предприятия прекращают работу, сотрудники остаются без зарплаты, потом их выгоняют, а цеха и здания продают. Это что, рыночная экономика?

– Пойми, это всё старые предприятия…

– А люди?! Тоже старые?!

– Важно, чтобы появилось некоторое количество крупных предпринимателей. Они станут локомотивами экономики, – цитировал я Анатолия Чубайса. – Но малый и средний бизнес тоже необходимы.

– Я вам не доверяю. На этих выборах за «Яблоко» голосовал. А в будущем году на выборах президента проголосую за Зюганова.

– Леня, побойся Бога! Тебе мало семидесяти лет советской власти?

– Ты боишься коммунистов? Но чему-то они должны были научиться. В Польше они стали социал-демократами.

– Мы не в Польше. Наших коммунистов не переделать.

– А вы – наши демократы – не лучше.

– Ребята, что вы какую-то херню несете, – возмутился Лесин. – Нашли о чем спорить. Будто у нас нет более важных дел. – Он решительно взялся за бутылку.

Мы изрядно выпили в тот вечер. Но я не был пьян. Развез друзей по домам – в такую холодину, какая стояла на улице, я не считал возможным предоставить их самим себе. Лишь после того, как Саша, живший дальше всех, под моим пристальным доглядом, пошатываясь, вошел в подъезд, я сказал Анатолию: «Домой».

Новый, девяносто шестой год я впервые за долгое время встречал в семейной обстановке. За столом сидели Кирилл, Марина, теща. А еще Василий и Настя – я пригласил их с согласия Марины. Мы пили шампанское, ели всякие вкусности, приготовленные тещей и принесенные Настей и мною. Слушали музыку и даже немного танцевали. Угомонились в пятом часу. Я заказал такси. Когда готовились к отъезду, Марина успела шепнуть мне:

– Твой выбор одобряю. Если она станет твоей женой, буду рада.

Я не стал ничего объяснять. Промолчал, состроив загадочное лицо.

Второго января мы встретились вновь – я забрал Кирилла, заехал за Василием, за Настей, и мы вчетвером отправились в Ясенево на гору кататься на снегокате. Погода стояла прекрасная – веселое солнце и небольшой мороз. Длинный, уходящий в овраг склон был заполнен слаломистами, но сбоку летели вниз большие и маленькие фигурки на санках. Вскоре мы присоединились к ним. Разумеется, катались дети – они умещались вдвоем на снегокате, но один раз я съехал сам, а вслед за тем уговорил скатиться с горы Настю. Ей понравилось, и хотя она визжала от страха, съехала еще раз.

Обедали мы в ресторане рядом с метро «Академическая» – так хотелось есть, что я попросил Толю остановиться у первого попавшегося заведения общественного питания. Впрочем, он припарковал машину у третьего по счету – два других, на его взгляд, выглядели совсем несолидно.

Ресторан был посредственный, но Кирилл и Василий с аппетитом уплетали и закуску, и первое, и второе; Настя – тоже. Я едва поспевал за ними. Мы с Настей закончили обед чашкой кофе: она взяла капучино, я – американо. Кофе оказался неплохим, что было редкостью для Москвы.

Настя не позволила мне заплатить за них с Василием – вытащила из кошелька и положила на скатерть деньги за половину счета. Я не стал упорствовать, спрятал купюры в портмоне. Когда вышли на улицу, заполненную бодрящим морозным воздухом, зимнее солнце уже клонилось к закату. Мы не спеша уселись в машине.

– Зря ты не пошел с нами, – обратился я Анатолию, как только поехали.

– Я пообедал, пока вы катались с горки, – немного смущенно произнес он. – У меня были бутерброды.

– Сухомятка до добра не доводит, – назидательно сказал я.

Он промолчал.

Солнце уже скрылось, когда мы подъехали к дому Насти и Василия. Я тоже вышел из машины. Сколь безмятежной казалась ее улыбка.

– Спасибо тебе за чудесный день.

Я не сказал ей то, что очень хотел сказать: если бы мы были вместе, все дни стали бы чудесными. Я только выдохнул:

– Пожалуйста.

– До свидания.

Она пошла к входу, Василий последовал за ней. Я дождался, когда они скрылись за серой дверью, вернулся в машину, сел сзади, рядом с Кириллом. Требовалось обсудить один вопрос.

– Через месяц с небольшим твой день рождения. Что тебе подарить?

Он задумался, глядя, куда-то вверх, потом пытливо посмотрел на меня.

– А снегокат не ко дню рождения?

– Нет, конечно. Подарки не дарят загодя.

Выслушав, проговорил с некоторой осторожностью:

– А компьютер ты мог бы подарить?

– Компьютер?.. Попробую.

С довольным видом он уставился вперед.

Первый рабочий день в наступившем году принес неприятный сюрприз: Филонова сняли, на его место был назначен министр по делам национальностей и региональной политике – человек, сыгравший немалую роль в том, что началась чеченская война. Я был удивлен, кинулся к Сухатову, тот сказал, что Филонова решено использовать на выборах. А тот, который сменил его… «Да, принял Борис Николаевич такое решение. Назначил. Посмотрим, как будет работать».

Филонов на самом деле получил некие полномочия и большой кабинет на Старой площади. Через день вызвал меня.

– Идет создание предвыборного штаба Ельцина, – сообщил он. – Предлагаю тебе возглавить там отдел по взаимодействию с партиями и общественными организациями.

Я согласился. Мне это было интересно. Простор для инициативы и живое общение по-прежнему привлекали меня. Я тут же разыскал моих прежних сотрудниц Ирину и Валентину, они с ходу согласились продолжить работу со мной. Еще двух человек я пригласил из тех, кого давно знал и кто хорошо разбирался в партиях и общественных организациях – Валеру Комякова и Володю Жирихина. Валера был заместителем Николая Травкина в Демократической партии России, той самой, которая обеспечивала работу по референдуму в Татарстане.

Поначалу штаб расположился в гостинице «Мир» поблизости от Белого дома, но там работа не заладилась, прежде всего по причине отсутствия финансов. Невозможно проводить мероприятия, не имея на это денег. Именно на эту вялую пору пришелся день рождения Кирилла. Так что время для приобретения подарка сыну выкраивать не пришлось. Я купил компьютер, не самый дорогой, но и не дешевый. Сын пришел в восторг, увидев содержимое коробок, тут же вытащил и установил на столе блок, клавиатуру. Я помог ему извлечь из самой большой коробки и поставить на стол тяжеленный монитор. Все нужные соединения он подключил сам. Компьютер ожил. Я смотрел на Кирилла с довольной улыбкой – мне было приятно, что я смог сделать для него что-то серьезное.

– Ты балуешь его, – негромко сказала Марина.

– Это не тот подарок, который для баловства, – возразил я. – Компьютеры всё больше входят в нашу жизнь. Пусть осваивает.

– Будет играть с утра до вечера. Я уже не раз слышала, что те, у кого есть компьютеры, безостановочно играют во всякие игры.

Я глянул на нее с лукавством:

– А на что здесь ты?

– Хочешь, чтобы я превратилась в надсмотрщика?

– Может, и не понадобится. Посмотрим…

Через неделю, когда стараниями Анатолия Чубайса появились наконец деньги, штаб перебрался в Президент-отель на Якиманке. Можно было начинать работу.

Настроение у большинства членов штаба не отличалось оптимизмом. Все знали, что у Ельцина поддержка в пять процентов, тогда как у Зюганова намного больше; все помнили, что коммунисты заняли первое место на недавних выборах в Думу. Так что многие члены штаба не видели перспективы победы, у них был один расчет – подзаработать. А вот мы с моей маленькой командой полагали, что ситуация не безвыходная и предвыборную кампанию можно провести так, чтобы коренным образом переломить расклад голосов. Мы делали ставку на различные общественные организации, которые должны были во всех городах, где у них есть отделения, агитировать против Зюганова, объясняя: его победа обернется катастрофой для страны. А чтобы выступления были яркими, намечалось привлекать к ним артистов, писателей, поэтов. На все выделялись деньги, и вполне оправданно: требовались помещения, листовки, оплата поездок творческих групп. Вскоре заработала не только моя группа – штаб осуществлял широкую деятельность по всей России.

А потом стали происходить странности: со всех уголков страны пошли бравурные сообщения об успехе усилий региональных властей, добившихся изменения настроений у населения. Мне трудно было в это поверить. Я отправился к своей давней знакомой Элеоноре Лукиной, которая возглавляла группу кураторов регионов движения «Выбор России», рассказал ей о своих сомнениях, и она подтвердила их, выдав мне увесистую стопку бумаг – аналитическую справку о состоянии дел в субъектах Российской Федерации. Элеонора в прошлом была научным сотрудником в секретном НИИ, работу она организовала по-серьезному: все ее сотрудницы умели собирать, проверять и анализировать информацию, которую получали от людей, живущих в разных частях страны. Элеонора делала итоговую справку.

Когда я принес эту справку Филонову, он полистал ее с подозрением и вынес приговор:

– Чепуха. Не могут правильные результаты отличаться от тех, которые дают губернаторы и руководители региональных управлений ФСБ. Не могут.

– Вполне могут, – мягко возразил я. – И те и другие заинтересованы в том, чтобы приукрасить ситуацию.

– Не верю.

– Ну а если?

– Не верю, – твердо повторил он.

Как я мог переубедить его? Только получив в союзники кого-то из стоящих выше. Я отправился к Сухатову, но Лев отказался мне помогать:

– Пойми, Олег, шеф не подключал меня к выборным делам, я не считаю возможным в это влезать.

Тогда я ринулся к генералу Рогожкину, который занимался выборами от службы охраны и тоже перебрался в «Президент-Отель».

С Георгием Георгиевичем я был знаком. Худощавый, подтянутый, с седыми усами, темными, пристально изучающими тебя глазами, он был похож на классического технаря – инженера или технолога, собаку съевшего на производстве. Тем более что всегда ходил в штатском. Он давно уже обосновался в Президент-отеле, в отсеке, доступном для узкого круга людей, тоже ходивших в штатском, но я прекрасно понимал, что все они имеют офицерские звания и все родом из КГБ. Не знаю почему, но Георгий Георгиевич приглашал меня на свои совещания – единственного по-настоящему штатского человека. Там, на этих совещаниях, я не без удивления узнал, что меня окружают исключительно астрологи, экстрасенсы, нумерологи. Я испытывал некоторый дискомфорт, но вида не подавал: бойко высказывал свое суждение по разным вопросам.

К Рогожкину я отправился от Сухатова. Георгий Георгиевич оказался на месте. Выслушал меня, подумал, проговорил своим осторожным глуховатым голосом:

– Оставь справку. Мне нужно время, чтобы разобраться.

Через два дня он позвонил мне, попросил зайти.

– Думаю, истина где-то посередине, – изрек он, дождавшись, когда я сяду напротив. – Конечно, губернаторы отчасти приукрашивают ситуацию. Но она и не столь плохая, как получается у твоей группы.

– А я верю нашим данным. – Я указал на лежащую перед ним справку.

Георгий Георгиевич посмотрел на меня с прощающей улыбкой.

– В твоем положении это проще делать, – тактично заключил он.

Ясно было, что он не считает возможным вмешаться в ход дел. Положение у него такое. Следовало найти другой вариант действий. И тут я узнал, что для усиления штаба Филонову назначили заместителя – Викторию Минину, деловую женщину, друга семьи президента. Я не был знаком с ней, но не стал медлить: на второй день прорвался к ней со справкой. Она оказалась постарше меня, не красавица, но и не уродина, с округлым, простым лицом, главное, неглупым, смышленым. Я положил перед ней стопку листов и рассказал, что к чему. Она выслушала меня со всей внимательностью, попросила время, чтобы ознакомиться с переданным ей материалом. Я не ошибся в ней: уже на следующий день Виктория вызвала меня:

– Где они там, эти твои женщины? – Меня ничуть не покоробило ее панибратство. – Пусть перебираются сюда и работают. По моей просьбе на десятом этаже им выделили часть крыла – пять комнат. Хватит?

– Хватит, – выдохнул я, готовый тут же сорваться и бежать к телефону.

– Действуй. Они нужны здесь.

Позвонил Лукиной, сообщил новость. Элеонора не слишком удивилась: если надо, будем работать в Президент-отеле. Я немедленно отправился к ним. Перевез часть группы – троих вместе с Лукиной. Они тут же принялись обживать полученные комнаты. Анатолий тем временем поехал за остальными.

К вечеру была готова новая справка, не менее обстоятельная, чем прежняя. Виктория тут же забрала с собой Лукину, прихватила толстую стопку листков и отправилась к Филонову. Мининой он не стал перечить: молча выслушал комментарии Элеоноры, попросил оставить справку для детального знакомства. Разумеется, Виктория оставила, а сама с другим экземпляром отправилась на важную встречу, как я понял, с Татьяной, дочерью президента.

С того дня все изменилось. Какая-то легкая, бодрящая энергия наполнила помещения, вселилась в людей, работавших здесь. Унылое прежде настроение сменилось на рабочее. Куда приятнее стало общаться с коллегами. В довершение ко всему, Рогожкин подошел ко мне и весьма вежливо спросил:

– Олег, нельзя ли и мне получать экземпляр справки?

– Конечно, можно, Георгий Георгиевич, – радушно ответил я. – Никаких проблем.

Эта просьба подвигла меня потратить время на встречу с Эдуардом. Уж очень мне хотелось, чтобы московские начальники узнали про делишки региональных руководителей ФСБ. Я привез Эдуарду справку Лукиной и те документы, которые приходили из регионов России. Выслушав меня, брат заметил:

– Было бы лучше, если бы Филонов написал сопроводительное письмо.

– Он не станет писать. Ему незачем лезть в ваши дела.

– Хорошо, попробуем так…

Он замер на мгновение, потом поднял трубку одного из телефонов, стоящих на столе, дождавшись ответа, спросил:

– Петр Григорьевич, разрешите подойти к вам по неотложному делу. – Выслушав ответ, положил трубку, взял справки и сказал мне: – Идем.

Мы шли по длинному коридору – он впереди, а я за ним. И я вновь подумал, что так же водили по этим коридорам моего отца. С той лишь разницей, что конвоир шел позади.

Лестница подняла нас на этаж, и там продолжилось безмолвное шествие. Наконец, Эдуард свернул к одной из дверей, открыл ее, и мы оказались в приемной, за столом сидел офицер с лейтенантскими погонами.

– Петр Григорьевич ждет, – сказал ему Эдуард. А потом мне: – Ты пока тут побудь.

Он скрылся за дверью кабинета, лейтенант изучал какие-то бумаги, а я смотрел в окно – там было видно здание «Детского мира» и часть Лубянской площади слева от него. Через минуту дверь открылась, Эдуард сказал мне:

– Заходи.

Человек, сидевший за столом, был в штатском, но чувствовалось, что чин у него не меньше генеральского. Ему было где-то под шестьдесят. Голова с большими залысинами, глаза темные и чересчур внимательные, глядящие прямо внутрь того, с кем он говорит. Он поднялся, протянул мне руку.

– Рад познакомиться с братом Эдуарда Васильевича. Так вы работаете в Кремле?

– Да, в Администрации президента. Но сейчас выборами занимаюсь. Собственно говоря, отсюда и та информация, которую я посчитал нужным довести до вас. – Я кратко пересказал историю со справками.

– Попробуем разобраться, – задумчиво проговорил Петр Григорьевич, потом живо глянул на меня. – Спасибо, Олег Евгеньевич. Информация важная для нас.

– Пожалуйста. – Я поднялся. – Простите, мне пора. Очень много работы.

– Не смею задерживать. – Петр Григорьевич тоже поднялся. Протянул мне руку. Пожимая ее, спросил с хитрым видом. – Как полагаете, Ельцин победит?

– Думаю, победит. Хотя, скорее всего, во втором туре.

– Ну, всего вам хорошего.

Эдуард проводил меня до выхода из здания. Поинтересовался насчет Кирилла, я ответил, что с ним все в порядке, учится хорошо, сейчас осваивает компьютер. Посоветовал купить такой же для Василия. На его предложение пообедать или поужинать вместе ответил:

– Только если в пределах Президент-отеля.

– Там ресторан средненький, – возразил Эдуард.

– Какой есть. Зато рядом.

На том и расстались.

Возвращаясь, я думал о том, что зря затеял это дело с доносом на региональных руководителей ФСБ. Уж очень мне хотелось, чтобы наказали тех, кто врал. Скорее всего, бывших сотрудников КГБ. Но я не почувствовал никакого удовлетворения. Наоборот, был недоволен своим поступком и вернулся в Президент-отель в плохом расположении духа. Даже Ира осторожно поинтересовалась через некоторое время:

– Олег, что-нибудь произошло?

– Так… мелкие неприятности. Ничего серьезного, – кисло ответил я.

Мой отдел трудился в лихорадочном режиме: представители партий и различных организаций осаждали нас, одни предлагали мероприятия в разных уголках России, другие согласовывали планы подготовки утвержденных мероприятий, третьи отчитывались за выполненную работу. Помимо этого, мы с Комяковым и Жирихиным придумывали собственные проекты, часть из которых поддерживала Виктория, и тогда на их воплощение выделялись деньги. Но тут же возникала необходимость заниматься этими проектами.

С Викторией я виделся теперь постоянно. И был рад этому еще и по той причине, что мне очень нравилась ее секретарь – улыбчивая Любочка с милым округлым лицом, вздернутым носиком и веселым нравом, существо невероятно добродушное и доброжелательное, напрочь лишенное уныния. Казалось, ничто не может расстроить ее. Если я оказывался рядом с ней в задумчивом состоянии, она неизменно говорила, как бы возмущаясь:

– Олег Евгеньевич, ну почему вы опять такой грустный?

– Я не грустный, я погружен в размышления.

– Так много проблем?

– Да.

– Не унывайте. Все проблемы решим.

Любочка была моложе меня лет на семь. Ее удивительно ладная фигурка радовала взор. Честно говоря, она всколыхнула чувства, которых я давно не испытывал. И хотя я не видел в ней того интеллекта, который был у Насти, ее живость, задор, ее молодая энергия привлекали меня. Теперь я частенько по поводу и без оного заходил в приемную Мининой. И с удовольствием отмечал, что Любочке нравится мое присутствие.

Недели через три я настолько увлекся ею, что вдруг предложил:

– Выходи за меня замуж.

Она вмиг посерьезнела.

– Олег Евгеньевич, не шутите такими вещами.

– Я не шучу. Выходи.

– Если вам очень хочется переспать со мной… давайте сделаем это. – Ее голос был абсолютно спокоен. – И разбежимся. А замуж – это слишком серьезно.

Эти слова озадачили.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю… Я была замужем. Через год мы разошлись. Мне такого больше не хочется.

Ощущение крайней неловкости обрушилось на меня.

– Прости… Только… я не шутил.

Она ничего не сказала, но ее отношение ко мне стало куда более сдержанным. И это огорчало. Неделю я принимал новые правила общения, а потом не выдержал. Поздним вечером, когда Минина уехала, я пришел в приемную для серьезного разговора.

– Люба, а что если нам попробовать? – сказал я.

– Что?

– Жить вместе.

Она помолчала, задумчивое выражение ничуть не портило ее лицо. Глянула на меня тихими глазами.

– Вы мне нравитесь, Олег Евгеньевич. Но я вас не люблю.

– У тебя кто-то есть?

– Есть. Боря… Борис.

Вот как!

– Кто он?

Она вдруг улыбнулась, нежно, мечтательно.

– Мой сын.

У меня полегчало на душе.

– Сколько ему?

– Четыре.

– И с кем он? Ты здесь с утра до позднего вечера.

– Он с моей свекровью. И свекром.

Это было странно услышать.

– Ты же сказала, что развелась.

– Развелась. Но живу у его родителей.

– А твой бывший муж?

– А он с новой женой в нашей бывшей квартире… Теперь вам все ясно? – Она смотрела на меня с иронией.

– Что ты со мной на «вы»? Давно пора перейти на «ты».

– Теперь тебе все ясно? – повторила она с прежним выражением лица.

– Да. Теперь мне все ясно.

Готов ли был я растить чужого ребенка? Не знаю. Этот вопрос требовал осмысления. «Надо подумать, – решил я. – Все как-то неожиданно. Хотя можно было догадаться…»

От намерения пригласить Любу ко мне домой пришлось отказаться.

– Уже совсем поздно, – пробормотал я. – Одиннадцатый час. Пора по домам.

– Пора, – согласилась она.

Я не стал предлагать ей подвезти ее, тем более что она жила в другой стороне – ей, как и другим сотрудников штаба, предоставлялась разгонная машина. Попрощавшись, я пошел к себе, чтобы тут же отправиться домой.

На следующий день, общаясь с Любочкой, я все время испытывал сильное чувство неловкости. Словно накануне сделал что-то нехорошее. А Любочка вела себя так, будто ничего не произошло. Но ведь на самом деле ничего не произошло. Я сделал ей предложение, которое она не восприняла всерьез, и она сказала мне то, что охладило мой пыл. И все-таки некоторое смущение оставалось.

Потом я на неделю отправился в путешествие по городам Центральной России – Тула, Орел, Курск, Калуга. Я проверял, как ведется агитационная работа, как проходят массовые мероприятия. Стоило вечером вернуться в номер, начинались звонки по телефону: «Девочка не нужна?» или «Девочек не хотите?» Будто во всех городах действовали одни и те же люди. Я говорил: «Нет». Общение с проститутками не привлекало меня.

Все эти дни я думал о Любочке. Ее легкий характер влек меня. Как и ее молодость, ее задорная внешность. «Молодость пройдет, а легкий характер останется, – размышлял я. – С ней легко будет жить. Или я ничего не понимаю в людях. А ребенок… Будем воспитывать. Вместе с другими детьми». И все-таки мне трудно было принять существование Бориса.

Любочка ни в чем не изменила отношения ко мне – была так же приветлива, как и раньше, ничем не напоминала про мое серьезное предложение. Как ни в чем не бывало продолжала демонстрировать свой неунывающий характер. А я все еще испытывал незатухающее чувство неловкости.

Как-то, когда я спустился в столовую пообедать, я увидел ее за одним из столов. Подошел.

– Вы позволите, Любовь Николаевна, составить вам компанию?

– Пожалуйста. – Она, как всегда, лучезарно улыбалась.

Я сел напротив нее.

– Слушай, у тебя ведь есть высшее образование.

– Есть. Я – инженер-технолог. Окончила Бауманку.

– А чего же ты секретарем у Мининой работаешь?! – удивился я.

– Подзаработать хочу. Здесь зарплата гораздо больше, чем в моем институте.

Может быть, неформальная обстановка столовой навеяла такое настроение, а может, предыдущие долгие размышления, но я вдруг мечтательно проговорил:

– Знаешь, мне кажется, что у нас получится.

– Что?

– Жить вместе. Иными словами, семейная жизнь. Проблема лишь в одном.

– В чем? – Озадаченное выражение застыло на ее чудном личике.

– Ты сказала, что не любишь меня.

– Я такое говорила? – игриво удивилась она.

– Говорила.

Она посерьезнела, взгляд ее стал задумчивым.

– Ты все-таки не оставил эту идею?

– Нет.

– Ты говоришь: попробовать. Но это жизнь. Попробовать – прожить часть жизни. Твоей и моей. И если не получится ничего хорошего, эти годы потом не выкинешь.

– Ты боишься?

– Да, боюсь вновь ошибиться.

Я смотрел на ее лицо, задорное, симпатичное, сохранившее детскую миловидность. Оно мне нравилось. Хотелось целовать его.

– Перебирайся ко мне. – Я положил руку на ее руку, и она не убрала свою. – Давай прямо сегодня.

Она промолчала, но когда мы шли назад, тихо проговорила:

– Если ты хочешь, чтобы я поехала к тебе, отпусти своего водителя. Не хочу, чтобы он видел… куда я еду.

Я усмехнулся.

– Отпущу. Но утром он приедет за мной.

– Ты поедешь, а я поймаю машину.

Мне такие речи не понравились. Я остановился.

– Послушай, а что плохого в том, что мы станем жить вместе? Почему надо скрывать это? – Она молчала. – То есть ты выбрала вариант потрахаться и разбежаться? А я за то, чтобы у нас была семья… Анатолий – нормальный мужик. Он давно уже мой водитель… Мне кажется, что стоит публично объявить в штабе, что мы теперь вместе.

Поздно вечером, когда мы с Любой сели в машину, причем я не как обычно на переднее сиденье, а на заднее, рядом с ней, я сказал:

– Толя, мы с Любовью Николаевной решили пожениться. Так что не думай ничего плохого.

– А я и не думаю, – спокойно ответил он. Повернулся к нам. – Поздравляю. Жениться – дело хорошее.

На этот раз дорога до моего дома показалась мне совсем короткой. Лифт поднял меня и Любочку на пятый этаж. Дверь пропустила нас в квартиру. Люба скинула туфли, прошла босиком в большую комнату. Увидев на старомодной горке фотографию в рамке, спросила:

– Это твой отец?

– Да.

– Ты похож на него. Почему он такой грустный?

– Эта фотография сделана вскоре после его возвращения из заключения. Он сидел по политической статье.

Она продолжала смотреть на отца. Я подошел, обнял ее, принялся целовать. И она ответила мне.

В эту ночь мы не спали. Утром наскоро перекусили тем, что нашлось в холодильнике, и поехали в Президент-отель.

Я посматривал на Любу с тихой улыбкой. Мне было приятно, что она сидит рядом и что нас уже связывает нечто важное. Я в очередной раз слышал нежную, парящую мелодию «Air», той самой, из Сюиты для оркестра номер три Баха, а потом ее сменило Адажио из «Спартака» Хачатуряна. Мой благосклонный взгляд скользил по домам, пролетавшим по обе стороны от машины, а потом вновь возвращался к Любе.

Когда мы шли по холлу, я сказал:

– Надо найти время сегодня или завтра и съездить в ЗАГС подать заявление.

Подумав, она произнесла осторожно:

– Может, не будем спешить?

– А зачем тянуть?

Она остановилась.

– Понимаешь… – взгляд ее стал виноватым, – я не знаю, получится ли у тебя с Борисом.

– Да что же ты всего боишься? У тебя сын, у меня сын. Получится.

Она помолчала.

– Я не могу не думать о сыне.

– Все наладится.

– Олег, ты чего тут стоишь? – раздалось рядом. Это был Георгий Георгиевич.

– Обсуждаем с Любовью Николаевной производственные вопросы, – весело ответил я. – Здравствуйте.

– Здравствуй. Здравствуйте, Люба. По-моему, в кабинете удобнее решать вопросы.

– В кабинете каждый решит вопросы. А вы попробуйте в холле. – Я широко улыбался, и Рогожкин понял, что я шучу.

– Ну решайте, – позволил он и пошел дальше.

– В общем, сегодня или завтра. Хорошо?

– Хорошо, – без всякого энтузиазма выдавила она.

Разумеется, спешные дела захватили меня, едва я сел за свой стол. Ирина положила передо мной стопку писем и бумаг, требующих моего решения. Я занялся ими сразу после планерки у Филонова. Потом было две встречи. А после них вполне можно было прервать работу часа на полтора. Не хотел я откладывать на завтра столь важное дело. Ой как не хотел.

Когда я вошел в приемную Мининой, Любочка взглянула на меня с тревогой.

– Угадала. Я по тому самому поводу.

– Но… я не могу. Я на работе.

– Это не проблема.

Я решительно захожу в кабинет. Минина за столом, смотрит на меня вопросительно. Я оставляю дверь открытой, Любочка застывает на пороге.

– Виктория, нам с Любой надо ненадолго уехать. Часа на полтора.

– Да? – удивляется она. – Ну… если надо, езжайте.

– Тебе не интересно, что у нас за дело?

Она в нерешительности.

– И что у вас за дело?

– Хотим подать заявление.

– Что?! – Ее лицо вытягивается.

– Подать заявление, – повторяю я.

Молчание длится невероятно долго, потом Виктория спрашивает:

– Люба, это правда?

– Да, – тихо отвечает Любочка.

Снова пауза, после чего прозвучало вполне обыденно:

– Езжайте. Ради этого стоит отлучиться.

Мы подали заявление. В ЗАГСе пришлось подождать полчаса, прежде чем подошла наша очередь. Нам назначили день: через три месяца, в начале июля, нас должны были расписать. Когда мы вышли на улицу, ярко светило весеннее солнце. Природа радовалась нашему намерению создать семью.

По пути назад я купил пять бутылок шампанского, и мы опустошили их в отделе с моими сотрудниками, с Викторией, с Лукиной и ее девочками, как она их называла. Нас поздравляли с началом семейной жизни, но я отвечал, что еще рано делать это, что мы лишь зафиксировали намерение, не более того. Люба выглядела несколько растерянной – похоже, она до конца не осознала, на что решилась.

– Что-то не так? – тихо спросил я, улучшив момент.

– У меня ощущение, что я сплю. Что ты со мной сделал? Я не собиралась выходить замуж.

– Я тебя околдовал. Не переживай, у тебя еще три месяца, чтобы привыкнуть к тому, что ты выходишь замуж.

– Три месяца? – Она смотрела на меня с беспомощной улыбкой. – Это для штампа в паспорте. А так мы уже въехали в семейную жизнь.

Она была права.

– Постараюсь сделать все, чтобы ты не разочаровалась в нашей семейной жизни за три месяца, – с самым честным видом пообещал я.

У меня тут же родился замысел встать утром пораньше и приготовить завтрак. Но Люба помешала осуществить задуманное: вечером она попросила заехать в продуктовый магазин, а утром к тому моменту, когда я проснулся, завтрак был готов. И не какие-нибудь бутерброды или дежурная яичница. Овощной салат и поджарка с макаронами ждали меня. И еще кофе, не мерзкий, растворимый, который я пил исключительно из лени, а настоящий, сваренный в турке.

Я закончил завтрак с твердым намерением на следующее утро самому приготовить еду. Но Люба вновь опередила меня. И еще через день.

– Ты не сердишься на меня? – спросил я.

– За что?

– За то, что я никак не могу проснуться раньше тебя и приготовить завтрак.

Она засмеялась, легко, непринужденно. Как ей шла улыбка! Она сидела по другую сторону кухонного стола. Я поднялся, сорвал ее с места, обнял, принялся целовать. Она не сопротивлялась, только прошептала:

– Нам пора на работу.

– Немного опоздаем, – был мой ответ.

В воскресенье появилась возможность отдохнуть. И мы Любой впервые за последнюю неделю расстались: она поехала к своему сыну, я – к своему.

Конечно, я чувствовал вину перед Кириллом – я не видел его два месяца и даже не звонил. Но сын встретил меня без всяких упреков, немного побыл со мной и ушел в свою комнату. Заглянув к нему, я увидел, что он сидит за компьютером.

– Играешь? – спросил я.

– Нет. Программу пишу.

Я подошел ближе – какие-то строчки возникали на экране.

– А что за программа?

– Тут… по математике, – рассеянно пробормотал он.

– Какой математике?

– Школьной. Какой еще? – с некоторым раздражением выпалил он.

– И что она даст?

Он выразительно посмотрел на меня – что за непонятливость!

– Решение. Что еще?

Я оставил его в покое, вернулся к Марине и теще.

– Какую-то программу пишет, – сообщил я.

– Он теперь все время какие-то программы пишет, – живо откликнулась теща.

Оказалось, что Кирилл не играет на компьютере. В отличие от своих сверстников, сочиняет программы. Мне было приятно услышать такое. Мой сын демонстрировал признаки незаурядного человека.

Дождавшись, когда теща выйдет, – не хотелось говорить о моих делах при ней, – я поведал Марине о намерении жениться и о поданном недавно заявлении.

– Рада за тебя, – добродушно проговорила она. – Значит, Люба. А я думала, Настя.

– Люба, – подтвердил я. – А у тебя как с этим делом?

– Никак. Ладно, не бери в голову. А чем вы там занимаетесь, в этом штабе?

– Проводим агитационную кампанию в поддержку Ельцина. Организуем разные мероприятия по всей стране.

– А может быть, нам стоит сменить президента?

Я аж подпрыгнул.

– На кого?! На Зюганова?!

– А хоть бы и на него. Неужели ты думаешь, что коммунисты в случае его победы тут же начнут строить концентрационные лагеря и сажать всех подряд?

– Лагеря, может, и не начнут строить, а вот административно-командную систему непременно примутся возрождать. А мы уже это вкусили по полной программе.

Марина помолчала, потом произнесла задумчиво:

– Бог с вами, агитируйте.

Первый тур выборов не принес победы. Ельцин опередил всех, но не набрал более пятидесяти процентов голосов. Зюганов немного отстал от него. На третье место вышел генерал Лебедь. Мы начали готовиться ко второму туру.

А дальше приключилось нечто совсем странное: дошла информация, что главный охранник уверен в нашем проигрыше во втором туре и настаивает на отмене выборов и введении чрезвычайного положения. Я в это не поверил – у нас был реальный шанс на победу. Но в тот же день я столкнулся с ним в фойе Президент-отеля, и он с ходу принялся убеждать меня, что необходимо отменить выборы и ввести чрезвычайное положение, дабы не позволить коммунистам прийти к власти.

– Голоса Явлинского и Лебедя не перейдут к Зюганову, – горячо возразил я.

– Я тебе точно говорю: Зюганов победит, – упрямо повторил он. – Сам знаешь, что после этого начнется. В ГУЛАГ мы с тобой отправимся. И еще много кто. В ГУЛАГ! Охота валить лес до конца жизни? Пойми, надо отменять выборы и вводить чрезвычайное положение.

Я, конечно, не верил в то, что Зюганов, придя к власти, начнет возрождать ГУЛАГ, хотя ничего хорошего от возврата коммунистов не ждал. Опасения главного охранника воспринимал как нежелание терять то положение, которое он имел.

– Нельзя отменять выборы, – категорично проговорил я. – Нельзя нарушать конституцию. Тем более что это ни к чему. Борис Николаевич победит.

Ой как ему не понравились мои слова. Нахмурившись, главный охранник махнул рукой и пошел дальше.

Через час я услышал слова о необходимости отмены выборов от Рогожкина. Он говорил об этом в кругу соратников на очередном совещании, на которое опять был приглашен я. Соратники согласились с ним, я единственный выступил против. Выслушав мои доводы, Георгий Георгиевич мягко произнес:

– Конституцию нарушать нехорошо. Но бывают обстоятельства, когда лучше нарушить конституцию, чем потерять страну.

– Выбор непростой: конституция или страна. Только, Георгий Георгиевич, я не уверен, что мы сейчас находимся в ситуации такого выбора. Возврат коммунистов к власти маловероятен.

– А про их первое место на выборах в Думу забыл? – Он пристально смотрел на меня.

– Сейчас у них второе место.

Он помолчал.

– Есть вещи, о которых мне нельзя рассказывать во всех деталях. Но общую информацию дать могу. Мои ребята – специалисты в некоторых специфических областях. – Он обвел рукой сидевших за столом. – Ты, наверно, давно уже это понял. В общем, их расчеты, и астрологические, и нумерологические, предсказывают победу Зюганову. Экстрасенсы тоже это чувствуют.

Что я мог ответить на столь весомые доводы? Хотел пошутить, что мои астрологи и нумерологи этого не подтверждают, но промолчал. В данной аудитории такую шутку не восприняли бы.

Настойчивое навязывание идеи отмены выборов вызвало у меня тревогу. То, что ее авторы обращались ко мне, к другим членам команды, говорило, что им пока не удалось склонить на свою сторону Ельцина. Однако это могло произойти в ближайшее время. Я чувствовал необходимость посоветоваться. С кем? И тут словно вспышка: Эдуард!

Я позвонил брату, сказал, что необходимо срочно встретиться.

– Давай встретимся, – ответил он. – Погода хорошая. Посидим в сквере на Старой площади, подышим свежим воздухом. Жду тебя через полчаса около часовни в память героев Плевны.

Через тридцать минут я сидел на скамейке рядом с Эдуардом и рассказывал про сомнительную позицию некоторых довольно значимых людей в отношении второго тура. Закончил догадкой, что они боятся потерять то положение, которое имеют, потому и выдумывают небылицы про неминуемую победу Зюганова. Выслушав меня, Эдуард рассудительно проговорил:

– Во-первых, есть некоторая вероятность, что Зюганов победит. Несмотря на все усилия, которые предпринимаете вы и команда иностранных консультантов. А во-вторых… с чего ты решил, что противниками второго тура движет стремление сохранить положение, которое они имеют? Вполне вероятно, что они и мысли не допускают о потере своего положения. У них может быть иной побудительный мотив. Допустим, они хотят, чтобы Ельцин пошел антиконституционным путем.

– Зачем?! – удивился я.

Эдуард посмотрел на меня с легкой, прощающей улыбкой, как смотрят на неразумных детей. Помолчав, продолжил:

– Тогда Борисом Николаевичем легче будет управлять. И при этом вся ответственность за возможные отрицательные последствия целиком ляжет на Ельцина. Думаю, что такой вариант желателен для некоторой группы.

– Хочешь сказать, что за всем этим кто-то стоит?

Улыбка Эдуарда стала хитрой.

– Я ничего не хочу сказать. Я лишь делаю предположение, что есть те, кому было бы выгодно, чтобы Ельцин выбрал неконституционный путь.

Тут и я глянул на него с лукавым видом.

– Получается, что ты не из их числа.

Эдуард не был бы чекистом, если бы ответил «да».

– Видишь ли… Исторический опыт показывает, что антиконституционные действия, как правило, не приносят желаемого результата в долгосрочной перспективе. Так что… не всегда стоит их поддерживать.

Ясно было, что большего я от него не добьюсь. Тут я вспомнил про мои личные дела. Ехидно усмехнувшись, спросил:

– Что же ты не поздравляешь меня?

– С чем?

– С тем, что я и Любовь Николаевна Успенская подали заявление в ЗАГС.

– Да?! Я об этом ничего не знал. Поздравляю. – Мне показалось, что его удивление было искренним. – А кто она, Любовь Николаевна?

– Симпатичная молодая женщина с прекрасным характером. Сейчас мы работаем вместе в предвыборном штабе. Имеет высшее техническое образование, закончила Бауманку. – Я не стал говорить про ее сына.

– То, что с прекрасным характером, – это очень важно, – заключил Эдуард. – Когда свадьба?

– Девятого июля. Сразу после второго тура.

– Хочешь совместить победу на выборах с женитьбой?

– Так получилось.

– Пригласишь?

– Разумеется.

Возвращаясь в Президент-отель, я думал о том, что брат упомянул американских консультантов. Мы знали, что они располагаются неподалеку от нас, но никаких контактов с ними не имели и никаких рекомендаций от них не получали. Мы работали самостоятельно. Потом я думал о Насте и о Любе. Мне казалось, что с Любочкой будет проще жить, чем с Настей. Но с Настей – интересней. Настя – более глубокий человек. Все равно уже ничего не изменить. Да и не получилось бы у меня ничего с Настей – слишком она неприступная.

Приехав в Президент-отель, я прямиком направился к Виктории. Любочка сидела на своем месте.

– Мне срочно надо к Виктории.

– Она занята. У нее люди.

– Буду ждать, когда она освободится. – Я сел на один из стульев, стоящих у стенки напротив входа в кабинет. – Очень важный вопрос.

– Куда ты ездил?

– К Эдуарду, моему двоюродному брату. Он работает в ФСБ. Потом я тебя с ним познакомлю.

– Что-то серьезное? – осторожно поинтересовалась она.

– Да.

Она не стала расспрашивать, что стряслось, продолжила заниматься своими делами. А я не смог сидеть: встал, подошел к окну, принялся рассматривать открывающуюся панораму – Замоскворечье с его старыми и новыми домами, верхушками храмов. Мое окно выходило на другую сторону – на Москва-реку.

Виктория освободилась минут через пятнадцать. Я тут же зашел к ней, предупредив, что по очень важному делу, пересказал ей наш с Эдуардом разговор.

– Борис Николаевич отказался, – она пыталась успокоить меня.

– Они будут проявлять активность.

– Ну… на Ельцина давить бесполезно.

– Они не давят. Они попытаются ввести в заблуждение, напугать. И не только Ельцина.

– Думаешь, стоит поговорить с Борисом Николаевичем?

– Немедленно.

Подумав, она медленно проговорила:

– Хорошо. Попробую попасть к нему сейчас.

Мы вышли из кабинета вместе, но я задержался у Любочкиного стола, а Виктория, бросив: «Не знаю, когда вернусь», стремительно покинула приемную.

– Настолько серьезное дело? – Люба смотрела на меня встревоженно.

– Да.

Я рассказал ей все. Широко распространять эту информацию не стоило, но свои могли знать. Едва вернулся в отдел, Ирина позвала меня к телефону. Максим Сунгуров разыскал меня. Теперь он, успешный выпускник МГУ, работал в Российском представительстве Демократического института – организации, связанной с Демократической партией США.

– Олег Евгеньевич, простите, что беспокою вас. Мне надо выяснить одну вещь. Правда, что, – Макс назвал фамилию, – уговаривает президента отменить второй тур и ввести чрезвычайное положение?

Немного подумав – а чего скрывать? – я ответил:

– Правда.

– И что Ельцин?

– Ельцин не соглашается. И правильно делает.

– Спасибо.

Я понимал, куда уйдет эта информация, но считал, что нашим американским коллегам стоит знать правду.

На следующий день стало известно об отставке главного охранника. Одновременно из предвыборного штаба в Президент-отеле исчез Георгий Георгиевич Рогожкин, а с ним – все экстрасенсы, астрологи, нумерологи. В штабе говорили только об этих событиях.

Я не удержался, зашел к Виктории, дождался, когда она оторвет взгляд от бумаг.

– Рад, что президент поступил так.

Она усмехнулась как бы через силу.

– Твой главный довод помог. Борис Николаевич колебался, но когда услышал про то, что им проще будет управлять, если он уступит, сразу принял решение. Он этого на дух не переносит.

Я был доволен – такие слова падали елеем на душу.

– Ну, теперь только ждать второго тура… Слушай, а с Лебедем кто-нибудь переговоры ведет? Надо, чтобы он призвал своих сторонников голосовать за Ельцина.

– Ведут переговоры, – поспешила она заверить меня, – ведут.

– Может, мне подключиться?

– Не надо. Ты что, хочешь каждой бочке быть затычкой? Ведут переговоры люди посерьезнее тебя, имеющие соответствующие полномочия. Не дергайся. Все, что нужно, ты уже сделал. Теперь тебе надо больше внимания уделять будущей жене.

– Ладно, пошел уделять ей внимание.

Выйдя из кабинета, я сел напротив Любочки, уставился на нее преданным взглядом.

– Ты чего? – удивилась она.

– Приказано уделять тебе внимание.

– Кем?

– Викторией. – Кивком головы я указал на кабинет.

– А без приказа ты не можешь?

– Могу. Но с приказом буду делать это гораздо активнее.

Она смотрела на меня со снисходительной улыбкой, но я чувствовал, что ей приятно мое присутствие рядом с ней и то, что нас уже связывает нечто серьезное.

Второй тур принес победу Ельцину. Мы узнали об этом утром в понедельник, четвертого июля. Вечером был устроен банкет в ресторане Президент-отеля. Настроение у всех было праздничное. Пилось так легко и весело, что многие мои сотоварищи успели перебрать за короткий срок. Я тоже напился бы, но в какой-то момент прозвучал нежный голосок Любочки:

– Олежек, тебе достаточно. Давай поедем домой.

Моя мужская гордость возмутилась: что это она командует мной, ограничивает мою свободу?! Но разум согласился: и в самом деле довольно. Утром будет болеть голова, будет мучить жажда. Зачем мне это? Я послушался голоса разума, и мы с Любой незаметно покинули ресторан.

Вся наша последующая работа состояла в подготовке отчетов о проведенных мероприятиях, акциях и потраченных деньгах. Попутно я готовил нашу с Любочкой свадьбу.

Виктория согласилась быть свидетелем со стороны невесты, а Валера Комяков – со стороны жениха. Я пригласил всех своих литературных друзей: Сашу Лесина, Леню Ваксберга, Диму Ушакова и его супругу Иру, свою давнюю начальницу Инну Моисеевну (вот кто удивился моему звонку), пригласил Эдуарда, Марину, пригласил Филонова и многих сотрудников предвыборного штаба, а еще Элеонору Лукину и ее команду. У Любочки был свой список гостей. Помимо прочего, я договорился с рестораном, тем самым, в котором мы уже праздновали победу. Ушли все деньги, которые я заработал на выборах, но событие стоило того.

Настя была единственным человеком, которого я не стал приглашать. И вовсе не потому, что я отдал предпочтение Эдуарду. Мне почему-то не хотелось, чтобы она присутствовала на моей свадьбе с другой женщиной.

В субботу Любочка одела красивое белое платье, а я – строгий черный костюм с белой рубашкой и галстуком, и мы поехали сначала в парикмахерскую, потом в ЗАГС. Виктория с Валерой были уже там.

– Привет, жених, – сказала мне Виктория. – Посмотри, какая у тебя невеста. Загляденье. – Они поцеловались с Любой. – Прекрасно выглядишь. Настоящая красавица.

– Спасибо.

И в самом деле, с новой прической, не такой мальчишеской, как раньше, взволнованная, раскрасневшаяся, Люба казалась мне очень красивой. Я смотрел на нее с удовольствием. Виктория вручила ей букет хризантем и негромко поинтересовалась:

– А ты почему без фаты?

Смутившись, Люба проговорила:

– Я же не в первый раз… Не стала надевать.

– Ну и ладно. Ничего страшного.

Мы вошли в холл, здесь стояли парочки новобрачных, окруженные группками родственников, друзей. А потом я увидел женщину, пожилую, сухонькую, с тихим худым лицом – она неотрывно смотрела на меня. Рядом с ней стояла девушка, простоватая на вид, она с интересом смотрела по сторонам, потом, увидев Любу, радостно улыбнулась, кинулась нам навстречу. Пожилая женщина последовала за ней.

Когда они приблизились, я услышал тихий голос Любы:

– Это моя мама и моя сестра.

Я знал, что они приедут из Брянска, – Люба родилась там и жила до поступления в Бауманку. Пожилая женщина, все так же пристально глядя на меня, сухо произнесла:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – осторожно выдавил я.

– Вы ее не обманете?

– Мама! – раздался рядом голос Любы.

– Я имею право спросить. – Она по-прежнему не сводила с меня взгляда.

Что я мог ответить в этой ситуации? Только одно:

– Я не собираюсь ее обманывать.

Теперь она посмотрела на Любу.

– Если ты любишь его, выходи замуж. – Тут она шагнула к Любе, и они обнялись.

Так они стояли некоторое время, потом мать отпустила дочь, отвернулась, достала из кармана жакета платок, принялась вытирать слезы. Все это время сестра Любы – я вспомнил, что ее зовут Надя, – стояла рядом, продолжая с любопытством смотреть по сторонам. Она не была такой симпатичной, как Люба, и выглядела немного бестолковой.

Тут нас пригласили в зал. Я и Любочка шли впереди, следом Виктория с Валерой, потом Любины мать и сестра, замыкал нашу группу Анатолий, надевший по этому поводу светлую чистую рубашку.

Мы с Любой сделали все, что от нас требовалось: дружно подтвердили намерение сочетаться браком, подписали важный документ, официально меняющий наше семейное положение, поцеловались и обменялись кольцами, которые я успел купить вчера. Потом свои подписи поставили Виктория и Валерий. Торжественные звуки «Свадебного марша» из сюиты «Сон в летнюю ночь» Феликса Мендельсона звучали в действительности, а не только в моей голове. После этого мы на двух машинах поехали в Президент-отель.

У входа нас ожидала внушительная толпа. Радостные лица, множество цветов, добрые пожелания, звучащие со всех сторон. Пару минут спустя мы с Любой утянули всех гостей внутрь, к широкой лестнице, ведущей к просторному холлу, а там налево – в банкетный зал.

Мы заняли место во главе длинного стола, по бокам сели Виктория и Валерий. Но я тут же вскочил, вспомнив про новую тещу – разыскал ее и Надю, привел, посадил рядом с Викторией. Вслед за ними – Инну Моисеевну, которую усадил рядом с Валерой. А потом выудил из толпы Эдуарда, подвел его к Любочке.

– Люба, это мой двоюродный брат Эдуард.

– Очень рада, – с лучистой улыбкой проговорила она.

– Поздравляю. Желаю счастья. – Эдуард вручил ей цветы, а мне большую увесистую коробку. – Вот вам кофемашина. Будет варить каждое утро кофе. Сама.

Эдуарда я усадил рядом с Инной Моисеевной. Все остальные занимали места за столом без моего вмешательства. Саша Лесин, Леня Ваксберг и Дима Ушаков устроились на другом конце стола с явным намерением хорошо выпить, хотя рядом с Димой сидела его жена Лена, хорошо знакомая мне по литературной студии. Я охотно составил бы им компанию, но сегодня был не тот случай.

Веселье удалось. Непрестанно звучали добрые пожелания, много раз кричали «горько», и мы с Любой принимались целоваться. Я видел радость на лицах, и мне это нравилось. Даже Татьяна Петровна, Любина мама, часто улыбалась, хотя порой ее лицо становилось чересчур серьезным.

Анатолий увез меня и Любу в девять вечера. Багажник был забит подарками. Провожала нас такая же толпа, какая встречала. Любу упросили бросить букет, нашлась та, которая поймала его. Чуть позже Толя привез к нам Татьяну Петровну и Надю – я настоял на этом. Мои новые родственницы придирчиво осмотрели квартиру и сочли ее подходящей для жизни. Позже мы пили чай, расположившись за столом в гостиной. Татьяна Петровна рассказывала мне всякие истории, связанные с Любой.

– Боялась кататься на качелях, – добродушно говорила она. – Я ее посажу, а она вцепится в меня и не отпускает. Я ей: смотри, другие дети качаются, и ничего страшного. А она ни в какую.

– Потом-то научилась, – бойко возражала моя свежеиспеченная жена.

– Потом научилась… Это только через год.

Люба выглядела счастливой, но усталой. Немного погодя я разложил диван в гостиной, и Люба постелила матери и сестре. Пожелав им спокойной ночи, мы отправились в свою комнату.

– Ты довольна? – спросил я, когда мы легли.

– Да, – беззаботно выдохнула она, закрыла глаза и тотчас погрузилась в сон.

Я смотрел на ее нежное лицо, уже такое знакомое, и думал: «Не знаю, ошибка это или нет, но теперь она – моя настоящая жена».

Утром я проснулся раньше Любы. Тихонько встал, прошел в кухню. Татьяна Петровна была уже здесь – что-то готовила. Я поздоровался.

– Доброе утро, – радушно отвечала она мне. – Ты чего вскочил?

– Наспался.

– Ну и хорошо. Скоро завтракать будем. Я вот салат готовлю, кашу. Ничего, что я тут хозяйничаю?

– Это прекрасно.

– А что на «ты» перешла?

– Нормально.

Тут она глянула на меня пытливо.

– Я вот что тебе скажу: ты Любу не балуй. Она с норовом. Ты ей не дай сесть тебе на шею. Не обижай, но и не дай сесть на шею.

– Не дам, – поклялся я.

Вспомнив про подарок брата, я распаковал кофемашину, установил на столе. Пачка кофе была приложена. Часть ее ароматного содержимого насыпал в контейнер, залил в емкость воды, нажал кнопку. Машина сочно заурчала, перемалывая порцию кофейных зерен, потом зашипела, и вскоре темно-коричневая жидкость полилась в чашку. Аромат кофе разошелся по кухне. Я попробовал получившийся напиток – вкус мне понравился.

– Хотите кофе? – спросил я.

– Нет. Я его не слишком люблю. А тем более до еды. До еды воду надо пить.

– Да? Не знал.

– Откуда такой агрегат?

– Двоюродный брат подарил, Эдуард. Он сидел по другую сторону от вас. Такой… солидный.

– Помню, – выдохнула она.

Вскоре появилась Люба в коротком халатике с заспанным лицом, а следом – Надя, тоже в халате, но более скромном. Обе выслушали приказание матери готовиться к завтраку.

Семейный завтрак получился обстоятельным. И долгим. Но я никуда не спешил в тот день. Мы пили кофе, и говорили на самые разные темы. Вдруг Татьяна Петровна спросила меня:

– А Эдуард кем работает?

Я усмехнулся.

– Представления не имею. Я только знаю, где он работает.

– Где?

– В Федеральной службе безопасности.

– Да?! – удивилась она. – Серьезный молодой человек… Он женат?

– Женат, – зачем-то соврал я.

Ответы вполне удовлетворили ее. Вопросы продолжились:

– А почему вы сразу не можете поехать? Завтра бы и уехали. – Речь шла о нашем предстоящем отдыхе.

На помощь мне поспешила моя жена:

– Мама, Олегу надо подготовить отчет по всем мероприятиям и по всем тратам. А не все успели сдать ему документы, билеты, квитанции. Некоторые только вернулись из поездок, другие тянут.

Теща кивнула с пониманием, но без одобрения.

Вечером я, Люба и Надя проводили ее на поезд – в понедельник ей надо было выйти на работу. Теща возглавляла отделение гинекологии в районной поликлинике.

В понедельник я привычно отправился в Президент-отель – завершать с подведением итогов. Люба осталась с Надей – хотела показать сестре Москву.

Так эта неделя и прошла: я с Ирой и Валей заканчивал отчет, а Люба с Надей ходили по музеям, по историческим местам и навещали Бориса – Любиного сына. А в субботу мы с Любой наскоро собрали чемодан, Толя отвез нас в Шереметьево, и мы полетели в Сочи.

Когда мне предложили поехать в санаторий, я поначалу отказался: это для пенсионеров или нуждающихся в лечении, а у меня никаких проблем со здоровьем, у Любы – тоже. Но Виктория уговорила взять путевки, тем более льготные. «Ничего страшного, – думал я, – две недели – срок небольшой. Можно и в санатории их провести».

Сочи встретил нас ярким солнцем, теплом и какими-то южными ароматами, которые я чувствовал, но никак не мог определить. Наверно, их создавали и запах море и запахи южных растений – деревьев, трав. Здешний воздух был напитан их запахами, и это нравилось мне.

Нас поселили в довольно уютном номере: широкая двуспальная кровать с тумбочками с обеих сторон, уголок с двумя креслами и столиком и торшером посередине, громоздкий телевизор на ножках в другом углу. Конечно, мы тут же достали пляжные принадлежности и бросились купаться. К морю вела дорожка среди зелени, завершавшаяся мостиком над железнодорожными путями и лифтом, который доставлял прямо на берег. А там – теплый нежный песок и темная водная поверхность с небольшими волнами, лениво набегающими на влажную полосу суши. Мы незамедлительно погрузились в водную стихию. Это было истинное блаженство.

Следующий день мы провели на пляже. К обеду я понял, что разучился отдыхать. Я не был в отпуске с девяностого года. И чувствовал себя странно, не обремененный никакими делами. Ощущение, что я забыл что-то важное, преследовало меня, особенно когда мы лежали на песке после очередного купания. В мягком шуме прибоя, возникала тревожная мелодия, что-то похожее на музыку из четвертого действия оперы «Кармен» Жоржа Бизе.

В понедельник утром нас принял врач и назначил нам разные процедуры: ванны, массаж, ингаляцию и прочее. Я не стал отказываться, Люба – тоже. Появилось некоторое подобие дел, которые надо регулярно выполнять – приходить в кабинет к определенному времени, смиренно лежать или сидеть, принимая процедуру. Я почувствовал себя куда привычнее.

Дни, проведенные в Сочи, промелькнули стремительно, превратившись в нечто яркое, наполненное солнцем, теплом, но единое целое, лишенное деталей. Признаюсь, я не без сожаления занял место в самолете.

– Знаешь, я бы еще отдохнул, – признался я Любе, сидевшей у иллюминатора. – Недельку. Или даже две.

– Я бы тоже. Но если на месяц, я бы взяла с нами Борю.

А я и не подумал про Кирилла – напрочь забыл, что у меня есть сын.

– Соскучилась по нему?

– Да. – Люба смотрела на меня виноватыми глазами.

– Поедешь сегодня к нему?

– Поеду.

Я хитро улыбнулся.

– Знаешь что? Привози Бориса к нам. А я привезу Кирилла. Вот мы все и познакомимся.

– Думаешь, нам стоит встретиться всем сразу?

– Уверен.

Самолет зашумел моторами и медленно покатил по рулежным дорожкам. Потом я увидел в иллюминатор, что он остановился в начале взлетной полосы. Надсадно взвыли двигатели, секунда, и неумолимая сила инерции вжала нас в кресла. Через несколько мгновений окрестности аэропорта ушли куда-то вниз, а потом сменились бескрайним морским простором, темно-синим, задумчивым. Мы набирали высоту, уходя в сторону моря.

Задуманная мною встреча не удалась: Кирилла не было в Москве, а Борис приболел – заработал сильное расстройство желудка. Так что я поехал вместе с Любой туда, где он жил. Маленький мальчик лежал на диване, бледное лицо выглядело совсем худым. Он был похож на Любу. Довольно вяло взял в руки машинку, подаренную мной. Потом я и Люба сидели в кухне с родителями бывшего мужа Любы – весьма симпатичными людьми. Они расспрашивали меня о работе, о планах на будущее, рассказывали про внука, и я чувствовал их доброжелательность по отношению ко мне, к Любе.

С Эдуардом мы встретились в привычном месте – в ресторане на углу Большого Черкасского и Старопанского переулков. Брат пребывал в хорошем настроении. Вольготно откинулся на спинку стула, живо поинтересовался:

– О чем ты хотел поговорить?

– О Чечне.

Настороженность промелькнула в его взгляде.

– О чем именно?

– Насколько реально остановить там войну?

Он помрачнел.

– Давай так: сначала обед, потом серьезные разговоры.

– Давай, – охотно принял я условие.

– Ну как вы с Любой отдохнули?

– Прекрасно. Жаль только, что мало.

– А сколько вы там были?

– Две недели.

– Две недели мало… – задумчиво согласился Эдуард, но было видно, что он думает о другом.

После того как мы поели, выпили кофе и расплатились, он поднялся:

– Идем, прогуляемся.

На улице светило солнце, день выдался теплый, ласковый. Мы вышли на Ильинку, направились в сторону Кремля.

– С Чечней ситуация очень сложная, – Эдуард выглядел хмурым. – Там с девяносто второго года финансовые отношения с Кремлем утрясал некто Нухаев. Он говорил, сколько требуют в Москве, чем угрожают, и отвозил деньги для передачи… кое-кому в правительстве. К этому времени один из вице-премьеров уже слишком много нахапал. Тогда Ельцин склонялся к тому, чтобы пойти на переговоры с Дудаевым, Дудаев много раз передавал в Кремль, что хочет для своей республики договор по типу Татарстана, и ничего более. Для того вице-премьера и связанных с ним людей переговоры Ельцина и Дудаева были бы катастрофой – тогда вскрылась бы масса преступлений и стали известны полученные суммы. Эта группировка решила развязать конфликт в Чечне любыми способами. Началась операция по навешиванию на Чечню ярлыка криминальной республики под управлением криминальной власти. Тогда и вошел в оборот термин «чеченская мафия». Один из наших сотрудников, не из рядовых, который был изначально вовлечен во все махинации, мобилизовал свою агентуру и дал одному типу, Лабазанову, задание на захват самолетов в аэропорту Минеральные Воды под лозунгами типа «Свободу Чечне!», «Руки прочь от Чечни!» и тому подобное. Лабазанов, само собой, там и не думал появляться, а заверил посылаемых, что за все уплачено и они доедут «по зеленой улице». Может быть, помнишь один момент: автобус с заложниками въезжает на мост, и там продолжаются переговоры с захватчиками, но в какой-то момент стреляет снайпер, поражая террориста, находившегося у окна, быстрый штурм и конец всем «лабазановским террористам». Самое интересное в том, что, когда камеры через пару минут выхватили лицо убитого, поражены были его родные, наблюдавшие, как и вся страна, все происходящее по телевидению. Ведь он, по сведениям, находится в заключении, отбывая срок в колонии в станице Александрийской Ставропольского края, что расположена около Георгиевска. Причем родные были у него на свидании с неделю назад. Страшно удивлены были и зэки, так как буквально дня три назад его этапировали в пятигорскую колонию «Белый лебедь» на «доследование», а сидеть ему оставалось пять лет. Вот такие дела. И Чечню подвели к войне.

Любопытные вещи он рассказывал, весьма любопытные.

– Откуда в Чечне такие деньги?

– Главным образом от торговли оружием.

– Внутри республики? – усомнился я.

– Нет. Самолеты из Грозного бесконтрольно летали в страны Азии и Африки.

– Это и местные деятели, и ваши?.. Некоторые из ваших, – поправился я.

– Не только. Там и военные, и сотрудники МВД.

Вот как! Да-а, широко было поставлено дело.

– А этот ваш сотрудник, не из рядовых… Он до их пор работает?

– Работает.

– И ничего ему не было за все его… художества?

– Пока что ничего.

– Ваше руководство знает про то, что ты мне рассказал?

– Знает.

– И ничего не предпринимает?

Он помолчал.

– Видишь ли, не все так просто. Партия войны, как принято говорить, достаточно влиятельна.

Мы остановились у Красной площади. Я задумчиво смотрел на Спасскую башню, на Кремлевскую стену, на Лобное место и храм Василия Блаженного, расположенный за ним.

– Зачем ты мне это рассказал? – голос мой звучал глухо.

– Затем, что я не отношусь к партии войны. И хочу, чтобы ты понимал это.

Я покосился на него.

– Ты там один такой?

Эдуард вяло усмехнулся.

– Не один… Надеюсь, теперь ты понимаешь, что остановить Чеченскую войну непросто.

Эти доводы устроили меня.

– Ты хочешь, чтобы я передал то, что касается истинных причин войны, президенту? Тогда мне нужны конкретные фамилии, четкие доказательства.

– Я не хочу, чтобы ты передавал данную информацию президенту, – спокойно отвечал он. – Информация была конкретно для тебя. И лучше, чтобы она осталась с тобой.

– Хорошо… Спасибо, – сухо поблагодарил его я.

Мы расстались: я пошел в Кремль, а Эдуард – к себе на Лубянскую площадь. Честно говоря, я был ошарашен услышанным. «Значит, есть партия войны и есть партия мира, которые противостоят друг другу и в которые входят люди, занимающие высокие и прочие должности в правительстве, в ФСБ, Министерстве обороны, МВД. А может, дело обстоит иначе? Есть группировки, включающие в себя высокие чины из тех ведомств, и одна группировка, исходя из своих интересов, начала войну в Чечне, а другая или другие группировки выступают по этой причине с антивоенных позиций. Может быть, так и есть на самом деле и мой брат всего лишь хочет склонить меня на сторону одной из группировок?» Я не знал ответа. Но в любом случае Эдуард был союзником в данной ситуации, в любом случае я был благодарен ему за то, что он приоткрыл мне тайные пружины механизма, приведшего к началу войны. Я догадывался, кто этот неназванный вице-премьер.

«За всем алчность, за всем желание заработать деньги любой ценой, включая жизни тысяч людей, – размышлял я, приближаясь к проходной, расположенной справа от Спасской башни. – Абсолютный цинизм. Что касается группировок… Зная, преемницей какой организации является ФСБ, я вполне допускаю, что за всем стоит борьба группировок. У чекистов не было нравственных ограничителей. По крайней мере, у подавляющей части из них. А все нынешние родом оттуда. Включая моего брата».

Я все-таки попытался передать информацию президенту: пошел к Сухатову, пересказал ему то, что услышал от Эдуарда.

– Если надо, готов выяснить у него конкретные фамилии и доказательства по разным фактам, – закончил я.

Сумрачно помолчав, Сухатов как-то смущенно проговорил:

– Олег, спасибо, что ты стараешься помочь. Но в данном случае в этом нет необходимости. Президент в курсе. Пусть и с опозданием, но в курсе. Потому и отставил некоторых товарищей, занимавших высокие должности, в начале года. Сделать большее не позволяли обстоятельства… И до сих пор не позволяют. Всему свой срок. А переговоры сейчас идут. Их не афишируют, но результат будет. Между нами, Александр Иванович Лебедь занимается этим.

Услышанное порадовало меня: решительный и пользующийся уважением среди военных генерал Лебедь, конечно же, сумеет добиться нужного результата.

– Тогда есть реальный шанс остановить войну, – подвел я черту нашему разговору.

Вечером я рассказал все Любе – не считал нужным скрывать от нее услышанное от брата. Она была моим единомышленником: ей тоже не нравилось нескончаемое кровопролитие, творившееся на юге России. Мы сидели в кухне за столом.

– Думаю, что за всем стоит борьба группировок, – поделился я предположением. – Все равно это мерзость: начать войну, чтобы скрыть свои грязные делишки, обречь на смерть тысячи людей. Я бы этих сволочей расстрелял… Президент уже знает, как все произошло. Теперь надежда на то, что генерал Лебедь остановит военные действия. Думаю, у него получится. Должно получиться.

Мрачное выражение не сходило с лица моей жены.

– То, что рассказал Эдуард… просто ужасно.

– Люди, которые работали в органах, способны на все. Тем более когда они дорвались до больших денег. Большие деньги многих сводят с ума. Президент зря им доверился. Но осенью девяносто первого до этого вывода мысли не доходили… – Я помолчал, невесело усмехнулся. – Рассказать, как мой отец оказался в лагере?

– Расскажи.

С тем же сумрачным видом она выслушала мой рассказ о том, как моего отца посадил его родной брат, в сущности, ни за что – за сомнения в виновности многих репрессированных в предвоенные годы людей, за неверие в то, что Сталин не знал об истинных масштабах довоенных репрессий, за уверенность, что неудачное начало войны было связано с нежеланием Сталина поверить в коварство Гитлера. Все это было высказано в разное время в ходе личного общения, а потом вошло в обвинительное заключение по злопамятной пятьдесят восьмой статье. Суд вынес неминуемый приговор, и суровая лагерная страна приняла очередного политического заключенного, чтобы гнобить его, не давая никакой надежды на возвращение по окончании срока.

Люба долго молчала, потом тихо произнесла, глядя в сторону:

– Таких историй тогда было много. Но все-таки эта случилась с твоим отцом… Надеюсь, такое больше не повторится… – Тут она глянула на меня. – Пойдем спать. Уже поздно.

Мне вовсе не хотелось спать.

– А давай выпьем водки, – бойко предложил я.

Весело улыбнувшись, Люба выдохнула:

– Давай.

Она не любила водку, но готова была составить мне компанию.

«Даже если Эдуард такой же, как и его отец, – размышлял я позже, – времена сейчас другие. За иное мнение не сажают… Я поддерживаю с ним нормальные отношения. По-моему, это правильно. Конечно, все, работающие в ФСБ, родом из КГБ. Но, думаю, среди молодых есть приличные люди. А вот начальники там старой закалки. Для многих из них человеческая жизнь по-прежнему ничего не стоит». Но вот этого я Любе не стал говорить.

В последний день августа, в субботу, состоялась наконец встреча, о которой я мечтал, – мы собрались вчетвером. Это произошло не у нас дома – я решил, что лучше пообщаться в каком-то интересном месте. После долгих размышлений был выбран зоопарк: мой сын бывал там, но достаточно давно, а Борис – всего один раз.

Кирилл сразу взял шефство над Борисом – объяснял ему, что за животные перед ними, какую жизнь ведут в дикой природе. Приятно было видеть, как доброжелательно и осторожно мой сын общается с маленьким мальчиком. Я понимал: это вовсе не по причине того, что он принял Бориса как нового родственника. Скорее, он воспользовался возможностью стать для кого-то авторитетом. Но, признаюсь, он весьма толково рассказывал про обитателей вольеров и клеток.

Обедали мы в Дубовом зале ЦДЛ. Борис полностью освоился с Кириллом и даже сел рядом с ним. Кирилл помогал Любе выяснить у Бориса, что он будет есть. Это казалось непростым делом.

– Суп-лапшу будешь? – спрашивала сына Люба.

– Не буду.

– А борщ?

– Не буду.

– А что будешь?

– Лимонад-тархун буду, – с хитрым видом говорил Борис.

– Если хочешь быть сильным, надо кушать суп-лапшу, – вкрадчиво объяснял ему Кирилл. – Я кушал, видишь, какой большой вырос.

Немного подумав, Борис выпалил:

– Буду лапшу.

– Принесите для него полпорции, – просила официанта Люба.

Борис продолжал жить у родителей первого мужа Любы. Не было никакой возможности взять его к нам. Люба уезжала на работу утром и возвращалась к вечеру. Наверстывала те три месяца, которые пропустила. Она занималась боевыми ракетами, о чем поведала мне далеко не сразу.

Вечером сообщили: представители Российской Федерации и Чеченской Республики Ичкерия подписали в Хасавюрте совместное заявление, вводящее в действие «Принципы определения основ взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской Республикой». Усилия генерала Лебедя положили конец чеченской войне.

Это произошло вскоре после успешной боевой операции вооруженных формирований Чечни, установивших контроль над городами Грозный, Аргун, Гудермес. Газеты писали о плохом снабжении федеральных войск и скверном руководстве их действиями. Я не сомневался: так оно и есть.

В этот вечер я выпил на радостях. Люба составила мне компанию, но, как всегда, ограничилась одной рюмкой.

У меня было все меньше дел в Кремле. Поэтому я охотно принял предложение Филонова помочь в предвыборной кампании губернатору Калининградской области Юрию Матушкину. Пятого сентября я прилетел в Калининград и сразу встретился с ним. Это был высокий мужчина с добродушным простым лицом, обстоятельный, неспешный. Потом меня отвезли в старый дом, расположенный неподалеку от центра на отдельной территории, – там мне предстояло жить. Признаться, я сразу полюбил ставший моим пристанищем особняк – двухэтажный, с красивыми сводчатыми окнами, под высокой черепичной крышей. Он стоял за высокой глухой стеной, наполовину скрытый деревьями, но все равно была видна солидность и вместе с тем некоторая игривость здания. Охраняли его солдаты, из чего вытекала принадлежность дома к военному ведомству.

В самом западном областном центре уже трудилась местная команда. Я был призван помочь ей в качестве эксперта. Выбрав комнату в особняке и оставив там вещи, я тут же поехал знакомиться с тем, что делалось в рамках подготовки к выборам, и вскоре обнаружил, что была лишь видимость работы. Ни нормального распределения обязанностей, ни толковых руководителей, ни четко разработанного плана. Через час, встретившись с губернатором, я предложил ему назначить меня руководителем предвыборного штаба, а сверх того вызвать из Москвы двух классных специалистов: Комякова и Жирихина. Он согласился, я тотчас из его кабинета позвонил им. Вечером за ужином, устроенном для меня в ближайшем к зданию администрации ресторане, я изложил Матушкину план действий, который он одобрил. Мы выпили водки.

– Юрий Семенович, расскажите о себе, – попросил я.

– Зачем? – удивился он.

– Ну… вы кандидат, которого я поддерживаю. Мне надо знать о вас как можно больше.

Вежливая улыбка преобразила его простоватое лицо, сделала симпатичным.

– Родился в тридцать первом году в Башкирии. Окончил Ленинградское высшее военно-морское пограничное училище. Это было в пятьдесят пятом. Тогда пограничники относились к МВД. Служил командиром катера в пограничных войсках, которые потом в КГБ перешли. Попал под миллион двести. Не знаете, что это такое? Хрущевское сокращение армии. Аж на миллион двести тысяч человек. Нам в погранвойсках тоже перепало. Пошел служить на гражданский флот. Прошел должности от штурмана до старпома, потом – капитана на рыболовецком флоте. Ходил капитан-директором на рефрижераторе «Прибой». В семьдесят третьем меня избрали председателем правления рыболовецкого колхоза «За Родину», он располагался в поселке Взморье. Здесь, в Калининградской области. Ловить ходили в Атлантику. Параллельно писал диссертацию по экономике. Защитился. В семьдесят седьмом был назначен ректором Всесоюзного института повышения квалификации руководящих работников и специалистов рыбной промышленности и рыбного хозяйства… Слишком длинное название, да? – Он добродушно усмехнулся. – Продолжал заниматься наукой. Стал доктором экономических наук, профессором. В марте девяностого меня избрали народным депутатом РСФСР, а в сентябре девяносто первого президент назначил меня главой администрации Калининградской области… Пожалуй, все.

– Юрий Семенович, что вы ставите себе в заслугу как губернатору?

Он подумал, вновь улыбнулся.

– То, что под моим руководством был подготовлен закон о свободной экономической зоне «Янтарь», который позволил области существовать после того, как она стала частью России, отделенной от основной территории страны Литвой и Белоруссией.

Официант хотел еще раз налить ему водки, он накрыл рюмку рукой.

– Мне достаточно. А вот нашему гостю налейте.

Я не стал отказываться.

Следующим утром я встретил моих сотоварищей Валерия и Владимира на аэродроме. Они тоже получили по комнате в старом особняке, после чего их немедленно увезли в штаб. Оставался всего месяц до выборов, и нам следовало приложить максимальные усилия в своем деле. Володя занялся ревизией работы отделений команды в городах и прочих населенных пунктах области, Валера – встречами кандидата с избирателями, выступлениями на радио и телевидении, а я – поиском яркого девиза, который на американский манер уже начали называть слоганом, а еще – написанием текстов листовок, потому что те, что успели изготовить до моего приезда, не устраивали меня своей скучностью и безликостью.

После некоторых размышлений я записал пять слоганов, которые тут же опробовал на ребятах. Лучшим признали такой: «Вместе мы можем многое». Над этими словами на листовке предполагалось изобразить во весь рост Матушкина в окружении неких «простых людей», представителей разных профессий. Текст с описанием идеи листовки был незамедлительно передан художнику.

Поздно вечером наша троица отужинала в том самом ресторане, где были мы с Матушкиным накануне. Подводили итоги дня и пили водку. Когда вернулись к себе в особняк, ребята разошлись по своим комнатам, а я с нарочито задумчивым видом отправился погулять по зданию, столь заинтересовавшему меня. Открыв тяжелую двойную дверь, я попал из гостиной в просторный зал. Посредине стоял большой стол, у стены – комод с посудой. Похоже, здесь и в далекие времена была столовая. Особенно мне понравился уголок у окна, с маленьким столом, с двумя широкими сиденьями по бокам. Наверно, здесь пили кофе и мило беседовали с дамами. Тут я увидел маленькую дверь, открыв ее, оказался в узком кривом помещении, повторявшем округлую форму наружной стены. На одной стене был сделан странный, вытянутый проем. Заглянув в него, я понял – это лифт. Механический. Такой же старинный, как и дом. Там, внизу, должна быть кухня – решил я. Выйдя в гостиную, потом в прихожую, я спустился в цокольный этаж и прошел туда, где сверху находилась столовая. Там и в самом деле была кухня – большое помещение со стенами, покрытыми белым кафелем до самого потолка, с двумя большими плитами, которые топились дровами. Позже с другой стороны установили две электрические плиты, ими и пользовались, как я понял, в последние десятилетия.

Я пошел по цокольному этажу туда, где жили солдаты, охранявшие дом и поддерживавшие в нем порядок. Постучал в дверь, за которой шумел телевизор. Звук стих. Секунду спустя выглянул молоденький солдатик, бледный, худой, прыщавый.

Нужен был какой-то повод. Я придумал его загодя.

– Утром горячая вода слабо текла.

– Да, с утра так часто бывает.

– Ничего не сделать?

– А что тут сделаешь?

Я выдержал паузу.

– Не знаете, что это за дом? Кто здесь раньше жил?

– Кто здесь мог жить? Солдаты жили, как мы.

– Но дом-то еще в начале века построили, при немцах.

– При немцах. – Он кивнул. – Тут все от них осталось. А кто тогда тут жил, откуда нам знать? Это совсем давно было.

– Давно, – согласился я. – Ну извините.

Повернувшись, пошел назад. Хотел подняться к себе, и тут увидел небольшую дверь. Любопытство захватило меня. Осторожно отворил дверь – винтовая лестница, освещенная тусклой лампочкой, круто уходила наверх. Я пошел по узким ступеням, испытывая приятное волнение – что там, впереди? Очень скоро понял – это черная лестница для прислуги. Но двери, ведущие в комнаты, были закрыты. И густая пыль показывала, что здесь давно никто не ходил. И опять я представил, как давным-давно текла здесь жизнь, как тихо, стараясь не мешать хозяевам, ходила по этой лестнице прислуга. Мне захотелось перенестись в то время, увидеть людей, живших здесь девяносто лет назад, в начале века. Я слышал музыку, непременно звучавшую здесь: нежные, вкрадчивые звуки фортепьяно, переходящие в игривые, – это была пьеса «О чужих странах и людях» из цикла «Детские сцены» Роберта Шумана. Творческий запал, давно забытый, шевельнулся во мне.

На следующий день художник, долговязый парень с недовольным лицом и нечесаными волосами, принес несколько вариантов листовки. Я сразу понял: надо заказывать плакат. И развешивать его по Калининграду, по другим населенным пунктам. А листовки сделать попроще – без фотографий, только с текстом. И раздавать их, раздавать. Художник получил задание срочно увеличить лучший, на мой взгляд, вариант листовки.

В этот вечер мы ужинали дома тем, что купили в ближайшем гастрономе – бутерброды с сыром, с колбасой запивали пивом. И разговаривали.

– Чечня потеряна, – уверял меня и Валерия Жирихин. – Лебедь отдал ее сепаратистам. Теперь ничего не поправить. А на Северном Кавказе внимательно следят за тем, что получится. За Чечней пойдет Дагестан, потом другие республики. Россия развалится.

Валера еле дослушал его:

– Пускай Чечня уходит. Мы с ней все равно не справимся.

– Пойми, Россия развалится.

Тут я посчитал нужным вставить свое слово:

– Россия разваливается по другой причине. Экономика в упадке, она не объединяет страну. Центр и регионы против друг друга. Нет никакого местного самоуправления. А жизнь людей на местах зависит от него.

Валера подхватил мою мысль:

– Без местного самоуправления чиновники борзеют. Каждый местный начальник хочет быть феодалом. Неофеодализм.

– Но целостность страны тоже важна, – не сдавался Володя.

– Важнее всего деньги, – безапелляционно заявил я. – Вот увидите, самые сильные сшибки будут в тех регионах, где есть сырье – нефть и газ. Это деньги. Большие деньги.

Со мной спорить не стали.

После ужина ребята разошлись по комнатам, а я вновь ходил по особняку, представляя себе сцены из прошлой жизни, совсем незнакомой мне, но столь волнующей, влекущей. Мне привиделся фрагмент рассказа или повести:

«Он снова увидел ее, ту девушку. Он не испугался. Он подумал, что спит. И она снится ему. “Ты не спишь”, – проговорила она. Голос был тихий и нежный. Он поверил и в то же время не поверил ей. “Зачем ты здесь?” – спросил он. “Хочу видеть тебя. Ты мне понравился. Едва появился в этом доме. Ты не похож на других. Ты видишь то, что не видят другие”. – “Как тебя зовут?” – “Хельга”. Он вспомнил про дверь из ванной в галерею, оказавшуюся внезапно запертой. “Ты закрыла дверь в ванную?” – “Да”. – “Зачем?” – “Чтобы тебе не мешали”. – “Ты можешь рассказать мне про то время, когда…” – Он не знал, как мягче высказать свою мысль. Но она поняла его: “Когда здесь жили близкие мне люди?” – “Да”. – “Могу”».

Он – некий герой, который, как и я, волею судеб оказался в этом особняке, но, в отличие от меня, обладал возможностью видеть призраки. Захотелось сочинить нечто романтическое, связывающее прошлое с настоящим. Давно я не испытывал желания сочинять нечто, далекое от политики.

Утром Валера и Володя изучали местные газеты.

– Вот, про нашего кандидата! – восклицал Валера. – Чернуха… Ничего серьезного… А тут позитив… И тут – тоже.

Кампания в печати была вялой, беззубой. То ли еще не разогнался маховик, то ли здесь, в провинции, невозможен был подобный московскому накал страстей.

Телефонный звонок, длинный, частый, разорвал тишину комнаты, в которой я работал, – кто-то звонил по межгороду. Я поднял трубку и услышал голос Эдуарда, быстрый, уверенный. Я не спутал бы этот голос ни с каким другим.

– Олег, привет. Удивлен? Я тебя всегда найду. – Он произнес это вполне добродушно, однако я напрягся. – Значит, ты нынешнего поддерживаешь?

– Да, – сухо ответил я.

– Думаешь, у него есть шанс?

– Есть.

– А может, Горденко стоит поддержать? Перспективный мужичок. При связях. И средства имеет. Весьма значительные. Неслучайно его поддерживает… – Он назвал фамилию бывшего вице-премьера.

– Я уже сделал выбор. И не собираюсь бегать от одного кандидата к другому.

– Ну… как знаешь, – с демонстративной беззаботностью произнес брат. – Но учти, что я тебе сказал.

– Хорошо, учту.

– Успеха тебе.

– Спасибо.

Честно говоря, я не знал про то, что бывший премьер-министр поддерживает Горденко, генерального директора морского рыболовецкого порта, человека сомнительного, насколько я успел узнать от местных. Меня информация Эдуарда встревожила. У бывшего вице-премьера, члена всяких комитетов, комиссий было куда больше возможностей, чем у меня. Просить помощи у Филонова не имело смысла; у Сухатова – тем более: Лев сторонился таких дел. Значит, нашей команде следовало прилагать больше усилий.

Я многое успел услышать о Горденко – например, про частную фирму, работавшую на территории государственного порта. Когда в ее деятельности выявили серьезные злоупотребления, директор фирмы дал показания, что основную часть денег, которые она получала, передавали Горденко. Мерой пресечения директору выбрали подписку о невыезде. Через неделю его автомобиль взорвали перед домом. Директор умер в больнице, не приходя в сознание. Расследование обстоятельств взрыва никаких результатов не дало. Что касается частной фирмы, дело закрыли за недостаточностью улик. Так ли все было на самом деле или не так, я не знал. И решил позвонить Эдуарду. Набрал его номер по межгороду.

– Слушаю, – раздалось в трубке.

– Хочу продолжить разговор по поводу перспективного мужичка.

– Я готов, – бойко проговорил он. – Только у меня просьба: дойди до приемной губернатора. Там есть телефон ВЧ-связи. Набери… – Эдуард продиктовал номер из пяти цифр.

Через двадцать минут я выполнил просьбу брата и вновь услышал его бодрый голос. Пересказал историю частной фирмы и ее директора.

– Информация получена от местных, – закончил я. – Может, так и оно было. А может, и нет.

– Ты хочешь все это разворошить?

– Нет. Но мне интересно: если все правда, почему его поддерживает тот, о ком ты говорил.

– Главное, что его поддерживает один из начальников тамошнего управления ФСБ. Они приятели. Поэтому я тебя и погнал на ВЧ-связь. Думаю, вас там слушают. Так что воздержитесь от обсуждения важных тем по обычному телефону. А в те дела с портом ты лучше не лезь.

– Я и не собирался.

– Вот и хорошо.

– Спасибо. – На этот раз мне хотелось поблагодарить брата.

Вечером, перед тем как ехать в наше временное пристанище, я позвонил Любочке. Я звонил ей каждый день. До моего возвращения она перебралась к сыну, к родителям первого мужа. Они оказались весьма любезными людьми, охотно подзывали ее к телефону.

– У меня все в порядке. Работаем, весьма напряженно.

– Что ты делал сегодня?

– Ой, да много чего… – Трудно было выбрать из множества дел что-то более важное, существенное, чтобы рассказать ей. – Сама знаешь, сколько суеты в работе предвыборного штаба.

– Знаю, – с невероятной легкостью выдохнула она, и я почувствовал ее улыбку.

За ужином я сообщил Валере и Володе о том, кто помогает Горденко.

– Это серьезно, – озабоченно проговорил Жирихин.

– Серьезно, – согласился я. – Значит, надо работать лучше, эффективнее.

– Думаешь, поможет?

– А какие еще варианты?

– Ничего другого не остается, – вынужден был признать Володя.

После ужина я в очередной раз совершил тихую прогулку по сонному особняку. Цепочки слов опять возникали в моей голове.

«Хельга появилась на фоне темного угла. Он смотрел на нее и думал: “Я все-таки сплю. Этого не может быть. Я сплю.” – “Ты не спишь, – мягко проговорила она. – Ты никак не привыкнешь, что это не сон”. Смутная тревога взметнулась в нем. “Не бойся, я ничего плохого тебе не сделаю”, – раздался ее голос. “Но… зачем ты здесь?” – “Хочу видеть тебя”. Она была красивая: с тонким овальным лицом, длинными светлыми волосами. В каком-то длинном белом платье. Он не чувствовал никакой угрозы. Он смотрел на нее с любопытством. Потом у него мелькнула мысль, еще не облекшаяся в слова: почему она – привидение? Что произошло? Но Хельга поняла, проговорила: “Я покончила жизнь самоубийством”. Это было так неожиданно. Он почувствовал неловкость, он не знал, что сказать. “Почему?” – пронеслось у него в голове, и опять она услышала, восприняла мысль как заданный вопрос. “Не хочу говорить об этом. – Помолчав, добавила: – Всему виной мужчина”. Он тактично помолчал, потом спросил вслух – так было привычнее говорить с ней: “Давно это случилось?” – Он как-то особенно мягко выговорил: “это”. “Нет, – сказала она. – В тысяча девятьсот двадцать четвертом”. Он напрягся, вычитая в уме – больше семидесяти лет назад. “Кто жил здесь тогда?” – Он описал рукой круг, показывая на дом. “Моя семья. Дом построил мой отец в начале века. Он непохож на соседние особняки. Он не такой строгий, чопорный, в нем озорной дух. Отец заказывал проект французскому архитектору. Помню, как мы переехали сюда. Я была маленькой девочкой. Дом показался мне огромным, красивым. Он сразу мне понравился. Как и тебе”. Ему виделось то далекое время: женщины в длинных белых платьях, подтянутые мужчины во фраках. Изысканные манеры. Учтивые разговоры. Приемы в большой гостиной, домашние концерты, красивые танцы. Эти картины влекли, казались чарующими. Ему самому хотелось окунуться в ту атмосферу, насладиться ею. “Кем был твой отец?” – “Бароном. Военным. Он был красивым, высоким. Прекрасно ездил на лошади. Когда началась война, он принимал участие в боевых действиях в чине генерала. Его тяжело ранило, когда ваш генерал Брусилов предпринял ответное наступление. Он потом долго болел и умер после Версальского договора. Нас было трое у него. Три дочери. Я – младшая. Он меня особенно любил”. – “Ты – немка?” – “Да”. – “Но ты без акцента говоришь по-русски”. Она только засмеялась в ответ. А он подумал: “Рассказать, решат, что с ума сошел. С привидением разговариваю”. – “А ты не рассказывай, – игриво произнесла она. – Спокойной ночи”. Он моментально заснул, будто в пропасть рухнул, и потому утром вновь не имел уверенности, что ему не приснился новый разговор с Хельгой. Светило солнце, щебетали птички, в саду лениво подметал дорожки худенький, низкорослый солдат, и трудно было поверить в призраки».

Я записал все на листке бумаги. Так, на всякий случай. Не был уверен, что возьмусь за новое произведение, хотя мне хотелось этого. В любом случае сейчас у меня не было времени на литературные упражнения.

Худой, низкорослый солдат, похожий на подростка, неспешными вялыми движениями подметал дорожки в саду. Я видел его вчера, когда, проснувшись утром, подошел к окну. И на следующее утро я наблюдал за ним. Осень подбрасывала ему работу.

Наскоро позавтракав, мы сели в поджидавшую нас «Волгу» и направились в штаб.

– Сегодня обещали дать результаты опроса, – напомнил Володя. – Интересно, догнали мы Горденко? Думаю, не догнали. Надо придумать что-то неординарное.

Глядя на дома, большей частью старые, добротные, еще немецкой постройки, четырех– и пятиэтажные, я проговорил:

– Не будем гадать. Если убедимся, что результаты плохие, поищем решение.

Социологи пришли в одиннадцать. Опросы показали, что мы догоняем Горденко, хотя можем и не успеть к дню выборов. Ясно было также, что успех нашего конкурента держится на откровенном популизме.

– Надо бы Юрию Семеновичу выступить с какими-то яркими обещаниями, – предложил Володя.

– С какими, например? – мрачно поинтересовался Валерий.

– Что-то – пенсионерам, что-то – молодым семьям с детьми.

Честно говоря, я тоже считал вполне допустимым для нашего кандидата выступить с рядом привлекательных обещаний, более-менее реалистичных.

– Я поговорю с ним. Сегодня же.

Встреча с Матушкиным состоялась вечером. Я показал ему результаты опроса, поделился соображением:

– Горденко вылезает на раздаче обещаний, ничем не подкрепленных. На откровенном популизме.

– Я знаю это, – спокойно отвечал Матушкин.

– Мы его догоняем, но гарантии, что догоним, нет. Может быть, и вам что-то пообещать? Такое, чтобы сразу внимание привлекло.

– Я этого делать не стану.

– Но это может быть что-то, что… почти реально осуществить.

– Все, что я могу реально осуществить, в моей программе.

Я понимал: давить на него бесполезно. Будь что будет.

Позже мы занялись подготовкой к завтрашним теледебатам – необходимо было отработать краткое выступление, обсудить возможные вопросы Матушкину и ответы на них. А еще определиться с вопросами, которые задаст конкуренту сам Юрий Семенович. Мы готовились вдвоем, потому что Матушкин не хотел, чтобы кто-то еще принимал в этом участие. Он зачитывал уже много раз выверенный текст, а я слушал и делал замечания: слишком напряжен, слишком привязан к бумажке, слишком боится ошибиться.

Следующим вечером я поехал вместе с Матушкиным на телевидение. Комяков и Жирихин остались в штабе: они должны были увидеть дебаты на экране телевизора как бы глазами обычного зрителя. Я волновался больше моего подопечного – постоянно давал какие-то советы, которые Матушкин выслушивал молча. Он выглядел сосредоточенным. Когда кандидатов пригласили в студию, спокойно занял свое место. Камеры заработали, стройная, одетая в брючный костюм ведущая с красивым, но хищным лицом объявила начало дебатов.

На мой взгляд, Матушкин прекрасно прочитал текст выступления, рассказывающего о его программе, удачно ответил на большинство вопросов. Горденко выглядел куда менее убедительно, на вопросы отвечал плохо да и говорил весьма косноязычно.

– Как? – озабоченно спросил меня Юрий Семенович, когда все закончилось.

– Вы лучше выступали, – уверенно сказал я. – Все получилось на хорошем уровне. Надо еще выяснить мнение Комякова и Жирихина. По-моему, они подтвердят мои слова.

Мы поехали в штаб. Вечерний город щедро светил огнями. Глядя на стоящие справа и слева дома, большей частью довоенные, кирпичные, не похожие друг на друга, я проговорил:

– Юрий Семенович, здесь столько следов другой культуры. Я бы старался сохранить их. Мне кажется, что Калининград может быть интересен именно на стыке культур.

– Я не сторонник уничтожения того, что осталось от немцев. – Матушкин выглядел хмурым. – Но дураков хватает. Не всегда успеваешь остановить их.

– А комиссия по сохранению памятников?

– Там руководство менять надо. Плохо работают. Тем более что городские власти своевольничают, а комиссия их покрывает.

Комяков и Жирихин тоже хвалили выступление Матушкина. Хотя Валерий заметил:

– Несколько ответов на вопросы были не слишком удачные. Особенно тот, что о военных базах. Их надо сокращать, но не стоило говорить об этом так решительно. У вас тут слишком много военных, включая бывших.

Матушкин помрачнел, но ничего не сказал.

В этот вечер мы с ребятами ужинали в ресторане. Ели горячее, пили водку. И разговаривали. О будущем, о судьбе России.

– Надо собирать бывшие республики СССР в нечто единое, конфедерацию, – увлеченно говорил Жирихин. – Кристаллизующим центром должна быть Россия. А некоторая оболочка уже есть – это Содружество независимых государств. Фактически его надо наполнить содержанием.

– Страны Балтии ты туда не затянешь, – поделился соображением Комяков.

– Ну… без стран Балтии. Пока что. Но если экономику наладим, экономические связи восстановим, то, может быть, и страны Балтии присоединятся. У них нет никаких природных ресурсов, никаких технологий. Западу они не нужны. А как часть экономической структуры СНГ они вполне востребованы. Поэтому сейчас важнее всего экономику поднять.

– Что-то у Черномырдина с этим не очень получается, – вставил я свое слово.

– Ну… не всё сразу. Дело это непростое.

В особняк мы вернулись к полуночи. Меня клонило в сон, но я выждал, когда мои сотоварищи улягутся, и вновь пустился в тихое путешествие по комнатам, коридорам, залам. В преддверии скорого отъезда мне хотелось напитаться той необычной атмосферой, которая сохранялась здесь, ощутить давно ушедшее время. И вновь в моей голове слова сплетались во фразы.

«“Хельга, ты помнишь Вторую мировую войну?” – “Разве была такая война?” – с какой-то детской непосредственностью удивилась она. “Была. Как же здесь вместо немцев оказались русские?” – “Не знаю. Сначала дом бросили. Он был заперт. Потом появились русские военные. Они забрали многие вещи. Потом поселился какой-то важный генерал. Он был невероятно скучный. А теперь в моем доме появляются разные люди, немного поживут и уезжают. И только солдаты живут дольше других”. Немного помолчав, он осторожно поинтересовался: “Ты со многими… так общалась, как со мной?” – “Нет. Представь себе, ты первый”. – “Серьезно?” – усомнился он. “Я не привыкла обманывать”, – жестко произнесла она и тотчас исчезла. Он понял, что обидел ее. Он не ожидал, что она столь щепетильна. “Хельга, – позвал он. Ничего не изменилось. Вялая полутьма висела в углу. – Хельга, прости меня. Я был не прав”. Она вновь появилась, не сразу, после долгой паузы. “Прости, – еще раз повторил он. – Скажи, почему ты стала общаться со мной?” – “Ты мне понравился. Ты хороший”. – “Откуда ты знаешь?” – “Знаю. Мне видно то, что не видно людям. – Она опустилась рядом с ним. – Возьми меня за руку”. Он сделал это и с удивлением ощутил в своей руке нежную руку. Он никак не ожидал такого. Другая ее рука взъерошила ему волосы. “Поцелуй меня”. Это было странно. Он коснулся губами ее губ… и ощутил теплое нежное прикосновение. Такого не могло быть. Но это было. “Тебе приятно?” – с лукавой улыбкой спросила она. “Да. А тебе?” – “Мне – тоже”. Он вдруг почувствовал, что его неумолимо одолевает глухая дремота. “Берегись белой машины”, – услышал он ее голос, перед тем как провалился в глубокий сон».

Отчего надо бояться белой машины, я пока не знал. Как и того, почему появились эти слова. Меня самого одолевала дремота. Я разделся побыстрее, лег и тотчас заснул.

Оставшиеся до выборов дни летели стремительно. Мы с Валерием ездили по области, сопровождая Матушкина, который встречался с избирателями: обсуждали с ним наиболее важные для данного населенного пункта проблемы, следили за ходом встречи, делали замечания по окончании. Возвращались поздно, уставшие. Наскоро перекусив, заваливались спать.

У нас было ощущение, что все идет нормально. Пятница преподнесла сюрприз, весьма неприятный. В пятницу, накануне дня тишины, во всех местных газетах, на телеканалах и радиостанциях прозвучала сенсация: Матушкин – сторонник НАТО, о чем он будто бы заявил не далее как вчера. Это было абсолютным враньем, но для области, в которой проживало много отставных военных, а еще немалая часть населения находилась на действительной службе, подобная информация имела ключевое значение. Мы экстренно собрались на совещание, решали вопрос: как поступить? Подлый удар был рассчитан верно: ответить во всех газетах, на всех радиостанциях и телеканалах мы никак не могли. Единственным вариантом было выступление по местному телеканалу, связанному с администрацией области, самого Матушкина с заявлением по поводу откровенной лжи, распространяемой его противниками на выборах.

Прилетевшая вечером в пятницу Любочка застала меня в полном унынии. Когда мы ужинали в том ресторане, подле администрации, она с упреком спросила:

– Ну почему ты решил, что теперь вы проиграли?

– Потому что мы опережали Горденко совсем на немного. А после этой подлости преимущество потеряно. Во-первых, не все услышали опровержение. Не те масштабы ответа. А во-вторых… во-вторых, те, кто услышали Матушкина, могли подумать, что он оправдывается.

У нее не нашлось, что на это сказать.

В субботу мы гуляли по городу, и когда остановились подле развалин Королевского замка, я, скептически усмехнувшись, произнес:

– Королевский замок снесли по приказу Алексея Косыгина. Помнишь такого?

– Помню. По-моему, неплохой дядька был.

– А замок снести приказал. Тринадцатый век, между прочим! Искоренял немецкое влияние! А замок строил чешский король, – заметил я с некоторым раздражением.

Помолчав, Люба спросила:

– Ты переживаешь, что вы проиграете?

– Переживаю. И не надо говорить мне про то, что надо уметь проигрывать. Если бы они побеждали в честной борьбе. А они побеждают за счет лжи.

В воскресенье мы ездили по избирательным участкам, проверяли, всё ли в порядке, работают ли наблюдатели. Обедали в небольшом кафе неподалеку от Ботанического сада.

Когда я провожал Любу вечером на аэродроме, голосование еще продолжалось. Предварительные результаты стали поступать к полуночи. Мы то опережали, то отставали. Но я особо не надеялся. Основной вклад в голосование должен был внести Калининград, а там быстро голоса не сосчитаешь.

Мы проиграли. Матушкин занял второе место. Я пришел к Юрию Семеновичу с мрачным видом. Он уже знал о результате.

– Ничего страшного, – попытался он успокоить меня. – Мне есть чем заняться. Я без дела не останусь.

Вернувшись в штаб, я отпустил всех отдыхать после бессонной ночи. Комяков и Жирихин тоже уехали. Пожилой Георгий Николаевич, из бывших военных, выполнявший в штабе роль диспетчера, человек немногословный и весьма надежный, когда мы остались наедине, сказал мне:

– Вы не слишком расстраивайтесь по поводу всей этой истории с НАТО. Это лучшше, что они могли сделать.

– Кто – они?

– Рыбная мафия.

– А худшее?

– Худшее – взорвали бы вас или расстреляли. И не посмотрели бы, что вы из Москвы. Я рад, что все закончилось хорошо. Хотя мне и жаль, что Юрий Семенович проиграл.

Я понял, почему Георгий Николаевич постоянно просил меня быть поосторожнее.

В тот вечер мы с Валерой и Владимиром сильно выпили. А утром, едва проснувшись, я вспомнил слова Георгия Николаевича. И у меня родился еще один фрагмент произведения, причем у моего героя появилась наконец фамилия – Жарков.

«Когда машина довезла его до калитки, было уже за полночь. Водитель, попрощавшись, тронул машину, едва Жарков захлопнул дверцу, – парень спешил домой. Жарков нажал на кнопку. Было слышно, как там, за стенами старого особняка раздалась звонкая трель. Но солдатики, похоже, спали. Жарков еще раз нажал кнопку, и в то же мгновение неприятное ощущение охватило его. Он повернул голову и увидел двух мужчин, крепких, накачанных – это угадывалось даже в полутьме. Один из них, тот, что шел впереди, остановился метрах в пяти, произнес каким-то пренебрежительным, насмешливым тоном: “Господин Жарков?” Он решил ничего не отвечать. “Запомни хорошенько: если не уберешься обратно в Москву, нехорошие вещи могут случиться. Несчастный случай. Машина собьет. Хулиганы до смерти изобьют. До мало ли что. Понял?” Жарков опять молчал. “Ты что, думаешь, если за забором устроился, мы не достанем? Еще как достанем. Не таких доставали. Бесплатный совет: уезжай подобру-поздорову”. – “А если нет?” Громила зло усмехнулся: “Допрыгаешься. Потом поздно будет. Пожалеешь”. Он развернулся направился к белому “мерседесу”, стоявшему на углу. Следом потянулся второй. Жарков хмуро смотрел им вслед. “Берегись белой машины”, – вспомнил он слова Хельги. И только в этот миг там, за забором, раздался звук открываемой двери. Секундой позже молодой заспанный голос спросил: “Кто?” – “Постоялец ваш”, – хмуро выпалил Жарков. Клацнула задвижка, распахнувшаяся калитка пропустила его во двор. Сердце учащенно билось. “Сволочи, – думал он, – запугивают”. Он вошел в дом, быстрым шагом миновал гостиную, в которой был потушен свет, поднялся на второй этаж, прошел в свою комнату. Было тихо: ребята, похоже, легли спать. “Неужто и на убийство пойдут? – явилась вдруг тревожная мысль. – А что. Эти могут. Им только скажи. Что делать? Просить защиту? Телохранителей не приставят. И бронированный автомобиль не дадут. Проблем с моим устранением не возникнет. – Он разделся, сел на кровать. – Уезжать?” И тут он услышал ее голос, полный тревоги: “Что с тобой?” – “Хельга, мне угрожают. Что делать? Уезжать?” – “Я не хочу, чтобы ты уезжал”. – “Я сам не хочу. Но что делать? Оставаться опасно… Между прочим, те бандиты, которые мне угрожали, приехали на белой машине…” Несколько секунд она молчала, потом упрямо проговорила: “Постараюсь тебя защитить”».

– Ты не слишком расстроился? – Эдуард смотрел на меня без всякой иронии.

– Слишком, не слишком… Расстроился, конечно.

– Зря. Вы показали хороший результат.

– Мы проиграли.

– У вас был очень серьезный противник.

– Рыбная мафия?

Тут он сдержанно улыбнулся.

– Там сплелись разные интересы.

Мы сидели в ресторане на Маросейке. Эдуард сам назначил встречу здесь, немало подивив меня. Выпили по рюмке водки, потом еще под закуску. Спустя некоторое время нам принесли первое.

– Ты и дальше собираешься работать в Администрации президента? – неожиданно спросил Эдуард.

Я пожал плечами, с легкой усмешкой посмотрел на брата.

– Предлагаешь к вам?

– Нет. Думаю, тебе у нас не понравится. Не тот у тебя характер. – Он был вполне серьезен. – Тебе надо свое дело завести.

– Какое именно? – живо поинтересовался я.

– Ну… например, политическое консультирование. Или шире – консалтинговую деятельность.

– По какому кругу вопросов?

– По финансовым, коммерческим, юридическим вопросам.

– Вот уж в чем я не понимаю.

– А я на что? – Брат смотрел на меня спокойным, уверенным взглядом.

Трудно было допустить, что это некая провокация. Эдуард, конечно же, имел свой интерес в том, что предлагал осуществить. Иначе бы он не пригласил меня в этот ресторан, иначе бы не сказал: «А я на что?» Я все-таки полюбопытствовал:

– Ты хочешь устроить мое будущее?

– Закономерный вопрос, – бойко проговорил он. – Не только твое, но и свое. Сейчас у меня все в порядке. Но кто знает, что будет дальше. А с другой стороны, пока я при должности, и довольно высокой, да еще там, где я служу, я смогу помогать тебе, и помогать существенно, хотя у тебя есть свои возможности. Не тебе объяснять, насколько важно создать фирме хорошую репутацию. Это залог успеха и высоких доходов через какое-то время.

Что я мог сказать?

– Я должен подумать.

– Конечно, должен. Предложение очень серьезное. Я тебя не подгоняю. Думай. Время еще есть.

Тут я встрепенулся:

– А когда будет поздно?

– Когда появится много таких фирм.

– Это будет нескоро.

– Ошибаешься. – Он пристально смотрел мне в глаза. – У нас максимум два года. Не только начать, а дело поднять… – Сдержанная улыбка тронула его лицо. – Что-то мы заговорились. Давно пора повторить. – Он налил мне и себе водки из графинчика. – Давай выпьем за наши будущие успехи.

Меня тост устроил. Чокнувшись, мы опустошили рюмки.

Когда настала пора расплачиваться, я попытался заплатить, но Эдуард не позволил:

– Я тебя пригласил – я плачу.

– А я деньги получил за выборы. Хотя мы их не выиграли.

– Ладно, поровну, – уступил Эдуард.

Так и расплатились.

На улице шел мелкий дождь и было зябко – около пяти градусов тепла. Я застегнул верхнюю пуговицу плаща, поднял воротник, втянул голову в плечи. Эдуарда увезла машина – он поехал на какую-то важную встречу. А я пешком возвращался на Старую площадь, где теперь располагался мой кабинет.

«Эдуард прав, – размышлял я. – Надо думать о будущем. В Администрации президента все меньше возможностей для проявления инициативы. Обюрокрачивание идет полным ходом. А я не из тех, кто работает исключительно по указаниям сверху. Помимо всего прочего, меня страшно обидели, – иронизировал я. – Вытеснили из Кремля, лишили персональной машины. Теперь вполне могут отнять мой прекрасный кабинет на престижном четвертом этаже на Старой площади. И в самом деле, заняться своим делом – самое милое дело». Сентенция мне понравилась, хотя там вертелось одно и то же слово.

Еще в Калининграде я обнаружил, что за мной более не числится машина, и Анатолий больше не будет возить меня. Он сообщил мне об этом, когда я дозвонился наконец до него, чтобы попросить встретить меня в Шереметьево.

– Сказали, больше вы его не должны возить. Жаль. Мне с вами очень нравилось работать. – Он был выпивший.

– И кого ты теперь возишь?

– Разных людей. Нет постоянного ездока. Нашу машину сделали разгонной. Кого диспетчер скажет, того и везу. Сказали, через три месяца дадут новую машину, и тогда я получу нового постоянного ездока… Жаль, что вас лишили машины. Мне с вами нравилось работать.

Я не собирался выяснять, что произошло и кто принял это решение. Мне и так было ясно: мой неформальный статус понизился. Я без проблем приехал домой на такси.

На следующий день я отправился к Филонову. Хотя он с начала года уже официально не работал в Администрации, у него был большой кабинет на втором этаже на Старой площади и он занимался выборами, общественными организациями, творческой интеллигенцией. Мне хотелось объяснить ему, как случилось, что Матушкин проиграл.

– Я и представить не мог, что Сергей поддерживает Горденко. – Филонов имел в виду бывшего вице-премьера. – По-хорошему надо было как-то согласовать кандидатуру.

– Не думаю, что Горденко – достойная кандидатура для согласования.

– Ты утрируешь.

Я не стал посвящать его в разные тонкости.

– Не знаю, кто придумал эту подлость с НАТО, но она сыграла свою роль, – мрачно подвел я итог.

– Ребята воспользовались ситуацией, – философски объяснил Филонов.

Потом я побывал у Сухатова. Я рассказал ему о выборах куда больше, чем Филонову: упомянул и про рыбную мафию, и про взорванного директора частной фирмы. Лев выслушал меня с мрачным видом, сказал, что при удобном случае постарается использовать полученную информацию. Но он не знает, когда это произойдет.

То, что у Ельцина проблемы со здоровьем, не составляло тайны, тем более для работающих в Кремле и на Старой площади. Как и то, что после выборов значительно усилила свое влияние Татьяна, дочь президента. Разумеется, я не стал говорить об этом со Львом, я прекрасно понимал: ему неприятны обе темы.

Через два дня Филонов попросил меня зайти к нему. В его приемной было пусто, лишь Таня, симпатичная худая брюнетка лет тридцати, бессменный секретарь Сергея Александровича, сидела за своим столом около двери в кабинет. А еще год назад у кабинета Филонова постоянно толпились посетители.

– Он тебя ждет, – приветливо проговорила Таня. – Заходи.

Филонов привстал, протянул мне руку.

– Здравствуй. Садись. – Он выглядел усталым. Дождавшись, когда я займу место, продолжил: – Просьба к тебе. Надо помочь Льву Коршинову переизбраться.

Лев Коршинов был губернатором Алтайского края.

– А когда выборы?

– В декабре.

Мне вовсе не хотелось ввязываться в новые выборы.

– Администрация поддерживает его? – вяло поинтересовался я.

– Да. Обеспечено любое содействие. В рамках разумного. В общем, отправляйся в Барнаул. И поскорее.

– Ладно, – с невинной улыбкой произнес я. – Отправлюсь. Послезавтра. В воскресенье.

– Почему не завтра?

– Завтра хочу повидать сына. Я его очень давно не видел.

– Хорошо, в воскресенье ты летишь в Барнаул. И с понедельника начинаешь работать. Я сообщу Коршинову.

Поднявшись на четвертый этаж и войдя в свой кабинет, я решил позвонить Эдуарду. Набрал номер на вертушке, услышав знакомый голос, проговорил.

– Эдик, привет. Тут такая история. Филонов упросил меня помочь с выборами Льву Коршинову, губернатору Алтайского края. Лечу послезавтра в Барнаул. У Коршинова главный конкурент Суриков, председатель краевого законодательного собрания.

– Поздравляю, – насмешливо прозвучало в ответ.

– Ты не в курсе, этот бывший вице-премьер и член многих комиссий часом не поддерживает Сурикова?

– Пока у меня нет такой информации. Выясню, сообщу. Возможно – на неделе.

– Я не знаю, где буду жить и какой у меня будет телефон.

– Не волнуйся, я тебя разыщу.

Надо было что-то сказать по поводу нашего недавнего разговора.

– Над твоим предложением думаю. К Новому году, наверно, созрею.

– Зрей. Это в твоих интересах.

Следующий день я провел с Кириллом. Люба составила нам компанию. Мы забрали Кирилла из дома и поехали в Новый Иерусалим. Сначала на метро, потом на электричке. Я давно так не ездил, пребывание в общественном транспорте отчего-то веселило меня. Кирилл тоже не испытывал от нашей поездки никакого дискомфорта.

Путь до монастыря оказался долгим. От станции Новоиерусалимская мы шли пешком. Серое насупленное небо висело над нами, хотя дождь все не начинался. Миновали большое скучное здание института со странным названием НИИЭМ. Вскоре слева потянулись двухэтажные жилые дома, после них дорога пошла вниз, к неширокой реке, деловито текущей по ложбине. Тут стала видна верхушка большого, массивного храма во всем его великолепии. По пешеходному вантовому мостику мы перешли на другой берег Истры.

Потом наша троица внимательно осматривала храмы и здания на просторной территории монастыря, огороженной крепостной стеной с островерхими башнями. Самый крупный храм, который видно издалека, – ротонда, окружающая Гроб Господень. Вид у нее был не лучший – облезлые стены, пол с выщерблинами, ряды пустых проемов окон. Похоже, она больше других пострадала в войну. Воскресенский собор и его приделы уже действовали. Горели свечи, молились немногочисленные верующие. Чуть позже мы забрались на крепостную стену, старую, белокаменную, и прошли по верху большой отрезок, время от времени поглядывая сквозь бойницы на окружающее монастырь пространство. Там шла обычная жизнь: ездили машины, ходили люди, там правило настоящее, а внутри – словно застыло прошлое. Его хранил каждый камень, каждый кирпич. И мы находились на границе времен.

Спустившись со стены, мы покинули пределы монастыря – наш путь лежал к скиту патриарха Никона.

Обедали в придорожном кафе, которое обнаружилось неподалеку от монастыря. Там все было незатейливо, но чистенько. И еда была простой: борщ со сметаной, кусок жареной свинины с отварной картошкой, компот из яблок. И первое, и второе показалось мне вкусным.

– А мясо где берете? – поинтересовался я у дородной, нестарой женщины, обслуживавшей нас.

– Свое мясо. Здесь берем, – добродушно принялась объяснять она. – Соседи откармливают на мясо кур, свиней. На рынок их все равно не пускают. Они нам отдают. И картофель отдают, и капусту. А мы им – денежки. Так что все свое.

– И водка? – с хитрым видом спросил я.

Она широко улыбнулась.

– Водка – нет. Водку муж на оптовом рынке покупает.

Было совсем поздно, когда мы с Любой привезли Кирилла домой. Марина встретила нас, чуть позже в прихожую подтянулась прежняя теща. Кирилл неспешно раздевался, а мы все наблюдали за этим.

– Интересная была поездка? – наконец спросила его Марина.

– Интересная.

– Устал?

– Нет, – сказал Кирилл, хотя видно было: устал, и порядком.

– Опять надолго исчезнешь? – Эти слова адресовались уже мне.

– Похоже, надолго. Завтра лечу в Барнаул.

– Выборы?

– Да.

– Один летишь? – тут она посмотрела на Любу.

– Один. У Любы работа.

Марина помолчала, не зная, что еще сказать, Люба тоже молчала, явно ощущая некоторую неловкость. Сгладить ситуацию решила бывшая теща:

– Может, поужинаете с нами?

– Спасибо. Но мы с Любой тоже устали. А мне еще собираться. Поедем.

На следующий день самолет доставил меня в Барнаул. Я оказался здесь впервые. Встретил меня водитель, посланный краевой администрацией. Ему приказано было отвезти меня в гостиницу. С интересом смотрел я на город. Он не произвел на меня впечатления – скучноватый, далеко ему было до бывшего Кёнигсберга. Трех– и четырехэтажные дома с обликом из пятидесятых годов, здание театра с непременными колоннами, толстыми, лишенными всякой изящности, поблизости вычурный дом со шпилем. Многое вызывало скептическое отношение. Возможно, сказывалось то, что я не очень-то хотел сюда лететь.

Номер для меня сняли хороший – двухкомнатный люкс. Первая положительная эмоция. Зарегистрировавшись и оставив вещи, я пошел гулять по вечерним улицам Барнаула. Нет, этот город по-прежнему не вызывал у меня ярких эмоций.

Ужинал я в ресторане при гостинице. Похоже, это заведение пользовалось популярностью у местной элиты – солидные мужчины сидели за столиками, а женщины рядом с ними были двух типов: напыщенные, холеные или молодые, с хорошенькими лицами. Не стихала музыка, невысокий лохматый парень играл на синтезаторе, а худенькая темноволосая девушка в коротком черном платье, с очень ладными ножками – на гитаре, и оба они пели, причем неплохо. Но репертуар был примитивный, ресторанный.

Утром состоялась встреча с губернатором Коршиновым. Он ждал меня в своем кабинете в здании краевой администрации, стандартном, советском, похожем на большую школу. Худощавый человек среднего роста, с каким-то чересчур озабоченным лицом, поднялся, сделал несколько шагов мне навстречу, протянул руку.

– Здравствуйте. Рад, что вы приехали, – несколько вяло проговорил он. – У нас тут непростая обстановка. Ваша помощь очень нужна.

– В чем прежде всего?

Он стушевался.

– Ну… вы специалист. Проблемы сразу увидите… Сейчас подойдет руководитель предвыборного штаба. Он все расскажет.

Коршинов замолчал. Мне показалось, что он стесняется меня. Отсюда и чрезмерная озабоченность на лице, и некоторая неловкость. Через несколько секунд в кабинет вошел низенький полный мужичок, двигавшийся тем не менее весьма стремительно.

– Вот, – проговорил Коршинов, – это он. Киреев Дмитрий.

Дмитрий энергично пожал мне руку.

– Здравствуйте. – Он перевел взгляд ясных голубых глаз на Коршинова: – Лев Александрович, мы в штаб пойдем, хорошо? – Коршинов устало кивнул. И вновь мне: – Идемте. Здесь недалеко.

Минут через пять мы оказались в штабе – череде комнат на первом этаже невзрачного кирпичного дома в четыре этажа, какие ставили по всей стране в послевоенную пору. Кабинет Дмитрия находился в последней комнате. Все, кого я увидел, были заняты какими-то делами, так что штаб определенно работал.

Дмитрий оказался толковым парнем, держащим в голове уйму фактов, он прекрасно ориентировался в сложившейся ситуации. Честно рассказал о проблемах. Довольно быстро я выяснил, что Коршинов совсем не общается с прессой – не любит этого и не умеет.

– Не могу заставить его, – сетовал Дмитрий.

Тут же у меня родилось предложение провести большую встречу, на которой будет позволено задавать кандидату любые вопросы.

– Постараюсь заставить его, – сказал я.

– Маловероятно, что получится. – Его подвижное лицо отразило сомнение. – Хотя, может быть, вы своим авторитетом…

Я промолчал с важным видом – получится.

Вечером я уговорил-таки Льва Александровича на мероприятие с прессой, не столько силой авторитета, сколько элементарным выкручиванием рук. «Это просто необходимо, – повторял я. – С прессой надо поддерживать нормальные отношения. И ни в коем случае не бояться ее». Я уже понял, что причина отказа вовсе не в недоверии или нелюбви к журналистам, а в элементарном неумении общаться с ними. Наконец Коршинов мрачно проговорил:

– Ну давайте проведем встречу. Если это так надо. Только я не могу держать в голове все цифры.

– И не надо. Вовсе не зазорно заглянуть в листок с цифрами. Главное, чтобы они подтверждали положительный результат работы.

– С этим есть одна проблема. – Он еще больше помрачнел. – Задолженность по пенсии. Денег, чтобы ее устранить, нет. Правительство говорит: займите где-нибудь за границей под наши гарантии. А где я займу?

Я тотчас вспомнил про Пола Тейтума, американского бизнесмена, давно живущего в Москве. И позвонил ему из кабинета Коршинова. Сказал, что Алтайскому краю необходимо занять денег в каком-нибудь западном банке под гарантии правительства России. Несколько миллионов долларов.

– Надо встретиться, – услышал я из трубки, едва закончил.

– Я сейчас в Барнауле, столице Алтайского края.

– Приезжай.

– Один или с губернатором?

– С губернатором.

Положив трубку на аппарат, я посмотрел на Коршинова.

– Если хотите решить эту проблему, надо срочно лететь в Москву. Есть человек, который может помочь. Американец. Зовут его Пол Тейтум. Он имеет контакты с американскими банками.

– Если надо, полетим.

– Завтра.

– Завтра. – Он кивнул головой в знак согласия.

Меня с Тейтумом познакомила Наталья Богородова, давняя участница демократического движения. Кажется, ее и Пола связывали романтические отношения. В любом случае они много времени проводили вместе. Это был слегка полноватый человек средних лет с округлым лицом и неизменной приветливой улыбкой. У меня он сразу вызвал симпатию. Американец хорошо знал и любил классическую музыку, балет. Успел проявить себя как меценат: помог Большому театру в осуществлении нескольких балетных постановок. Благодаря ему и Наташе я завел знакомство с Владимиром Васильевым, прекрасным танцором и хореографом, ставшим художественным руководителем балетной труппы и директором Большого. После этого Володя, человек светлый и в высшей степени доброжелательный, приглашал меня в театр, и когда я вместе с Полом, Наташей приходил несколько раз на спектакли, сажал нас в директорскую ложу, пройти в которую можно было прямо из его кабинета. А еще Пол старался приучить меня к виски. До него я пренебрегал этим напитком. Предпочитал водку. А тут оказалось, что виски – весьма достойный напиток. Особенно если не скупиться и покупать дорогие сорта. Пол рассказывал мне о своей семье. В США у него остались родственники: в городе Эдмонт, штат Оклахома, жили его старенькая мать и две сестры. Отец к тому времени умер.

От меня Пол хотел помощи в защите его интересов как одного из совладельцев московской гостиницы «Рэдиссон Славянская». Его нагло и неуклонно вытесняли из бизнеса, который он создал, а правоохранительные органы отказывались возбуждать дело по факту нарушения прав собственности. Доблестная милиция упорно не видела этих нарушений.

В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом Тейтум, откликнувшись на призывы Горбачева к иностранным предпринимателям развивать бизнес в Советском Союзе, приехал в Москву и открыл первый бизнес-центр для зарубежных фирм и компаний. В восемьдесят восьмом он смог пообщаться с Горбачевым, когда тот приезжал в США, и Михаил Сергеевич лично пригласил его в СССР. Тогда Пол и выбрал окончательно свою судьбу.

Тейтум, увлекшийся гостиничным бизнесом, решил выстроить в Москве первую гостиницу международного класса. Поскольку собственных денег у него для такой затеи не хватало, он стал искать инвесторов как за рубежом, так и в Москве. Власти, заинтересованные в появлении в столице такой гостиницы, изъявили готовность принять участие в проекте. Советскую сторону представлял Госкоминтурист, которому принадлежало пятьдесят процентов акций. Гостиница поднялась рядом с Киевским вокзалом. Построили ее на удивление быстро для Советского Союза – первых посетителей она приняла как раз накануне августовского путча. В самые напряженные дни Тейтум был в Белом доме. Спутниковый телефон Пола Ельцин и его окружение использовали для самых важных разговоров – КГБ не мог подслушать их.

В жизни часто бывает так, что положительное в какой-то момент становится отрицательным. Участие Госкоминтуриста помогло в советское время. И создало проблемы после развала СССР. Союзную собственность, которая должна была стать федеральной, присвоила себе Москва, к тому времени уже возглавляемая Лужковым. В начале девяносто пятого в Россию не пустили американца – генерального директора совместного предприятия, обеспечивающего работу гостиницы и делового центра. Московские власти, в нарушение всего и вся, назначили исполняющим обязанности генерального директора некого Джабраилова. С его приходом в гостинице появились энергичные кавказские люди. Они вели себя агрессивно, всячески теснили Пола, не признавали его прав и полномочий. Помимо прочего, они украли ряд важных документов. Обращение в милицию не дало результата.

Я помог Полу составить письмо на имя Ельцина, ознакомил с проблемой Филонова. Письмо возымело действие – давление на Пола ослабло. Он подозревал, что за всем стоит один из заместителей Лужкова. Вмешательство Кремля было не в интересах московских властей.

Но в начале девяносто шестого противники Тейтума возобновили свои атаки. Президент и его окружение были заняты предстоящими выборами, Филонов покинул высокую должность. Похоже, это сыграло роль. Для того чтобы прекратились натиски, от Пола требовали крупную взятку – в миллион долларов. Он категорически не хотел платить деньги. Вовсе не из жадности. Во-первых, у него не было наличных в таком объеме: все его финансовые средства были вложены в дело, а сам он жил довольно скромно. Во-вторых – и это главное, – Пол принципиально не хотел давать взятку за то, чтобы восторжествовала справедливость.

На встречу со мной и Коршиновым Тейтум приехал на метро. Пол давно убедился, что водители машин, обслуживающих отель, докладывают Джабраилову, куда он ездил, с кем встречался. Поэтому на важные встречи он брал такси или ездил на метро, если место, куда он направлялся, было недалеко от одной из станций. Мы встретились рядом с Театром Сатиры, перед воротами, ведущими в сад «Аквариум». Миновав ворота, направились в расположенное внутри сада напротив входа в Театр имени Моссовета кафе «Американ экспресс». Тейтум любил это кафе – оно напоминало ему об Америке и своим оформлением, и едой, которую там подавали.

Дотошно выяснив, что от него требуется, Тейтум обещал незамедлительно связаться со своими знакомыми в крупном банке Lehman Brothers и решить вопрос с займом. Предложил встретиться в то же время на следующий день.

Мы выпили кофе и покинули «Американ экспресс». Расстались на станции метро «Маяковская». Пол поехал в сторону «Белорусской», а мы с Коршиновым – в противоположную. Коршинов, как всегда, остановился в гостинице «Россия».

Люба обрадовалась, увидев меня.

– Я собиралась сегодня к Боре. Но не поехала. Будто знала, что ты приедешь. Что случилось?

– Ничего страшного. Прилетел по делам, которые можно только в Москве решить.

– Надолго?

– Наверно, до послезавтра.

На следующий день я устроил Коршинову тренинг в его номере в «России» – готовил к встрече с прессой. Я задавал ему разные вопросы, частенько неприятные для него, выслушивал ответы, делал замечания. Он отвечал довольно вяло, а я требовал от него энергичности. В конце концов мне удалось добиться желаемого.

– Вот! – говорил я в возбуждении. – Так вы должны отвечать. Не должно быть ощущения, что вам это неинтересно. Вам все интересно, вы обо всем готовы говорить! Вы открыты для общения! А если вы что-то не знаете, не беда. Вы готовы это узнать. Вы открыты новому.

В семь вечера мы с Коршиновым вновь стояли рядом с Театром Сатиры, перед воротами, ведущими в сад «Аквариум», ожидая Пола Тейтума. Мелкий-мелкий дождь развесил свое легчайшее полотно по всей округе. Оно было едва ощутимо, и мало кто из прохожих держал над собой зонтик. Деревья в саду за высокой кованой оградой еще сохранили желтые листья – их особенно хорошо было видно около фонарей. Самое начало ноября выдалось достаточно теплым.

Тейтум не пришел. Что-то помешало ему. Я чувствовал себя виноватым перед Коршиновым. Из ближайшего таксофона у метро я позвонил в офис Пола. Мне никто не ответил. Рано утром из выпуска новостей я узнал, что Пола Тейтума убили, причем, судя по времени и месту, именно тогда, когда он направлялся на встречу со мной и Коршиновым. Это произошло около Киевского вокзала на ступенях, ведущих в подземный переход, из которого можно попасть в метро. Тейтум уже находился на нижних ступенях, когда кто-то сверху выпустил очередь из автомата ему в спину. Очевидцы видели человека, запрыгнувшего в машину, которая тут же умчалась. Но все они находились далеко от места преступления, поэтому никаких деталей не запомнили. Пол умер в машине скорой помощи.

Я тотчас позвонил Коршинову. Он ответил не сразу – похоже, спал.

– Его убили, когда он отправился на встречу с нами, – выпалил я.

– Кого? – не понял Коршинов.

– Пола Тейтума.

Он долго молчал, потом спросил:

– Что же теперь делать?

– Ума не приложу. У меня нет других знакомых с такими связями. Может, обратиться в Международный отдел Министерства финансов? Там должен кто-то заниматься контактами.

– Они не помогут, – понуро произнес Коршинов. – Именно они рекомендовали искать западный банк-кредитор… Надо возвращаться.

– Полетим назад. Непременно полетим. Сегодня же. Только сначала заглянем к Филонову.

– Хорошо, – согласился он.

Через полтора часа Филонов принял нас в своем кабинете на Старой площади. Выслушал с хмурым видом про убийство Тейтума, про переговоры с Lehman Brothers, про нерешенную проблему с выплатой пенсий. Обещал поискать, где занять денег.

Покинув здание на Старой площади, мы поехали в Домодедово. Серый, скучный день заглядывал в окна машины. В зале для ВИП-пассажиров нам продали из брони два билета на ближайший рейс.

– Давай перекусим, – предложил Коршинов.

– Нас покормят в самолете, – напомнил я.

– Водки давай выпьем. – Взгляд у него стал весьма лукавым. Меня не пришлось уговаривать.

В этом меня не надо было уговаривать. Мы выпили водки в буфете, закусили бутербродами с копченой колбасой и пошли на посадку.

Наши места были в первом ряду. Приняв пассажиров, самолет запустил двигатели, начал подготовку к взлету. И вот уже побежала картинка назад от иллюминатора, а потом стала уходить вниз, отодвигая серый горизонт все дальше и дальше. Через какое-то время самолету удалось пробить толщу облаков, открылось задумчивое синее небо, и солнце заглянуло в салон.

Коршинов читал свежие газеты, а я бездельничал. Мне почему-то ничего не хотелось делать. Я думал про Пола. Приехать в другую страну, пытаться наладить там новое дело, построить первую в нашей столице гостиницу международного класса и получить очередь в спину. Мог ли он предположить, решив заниматься бизнесом в России, что все так закончится? Конечно же, нет. Человек всегда надеется на лучшее. А получается по-разному. Порой – крайне скверно.

Нас встретил Дмитрий. Мы сели в машину: он на переднее пассажирское сиденье, мы с Коршиновым – на заднее. Повернувшись к нам, Дмитрий энергично рассказывал:

– В крае никаких происшествий. Все нормально. Что касается завтрашней встречи с прессой, то все готово. Зал снял за счет денег предвыборного штаба. Недорогой фуршет заказал. Тоже за счет штаба.

– Зачем фуршет? – недовольно поинтересовался Коршинов.

– Олег сказал.

Вопрошающие глаза уперлись в меня.

– С прессой надо общаться, – попытался объяснить я. – А фуршет… Он облегчает общение… Располагает к доверительным отношениям.

– А не скажут, что это подкуп?

– Недорогой фуршет? – Я изобразил нечто пренебрежительное на лице, отрицательно помотал головой: – Не скажут.

Помолчав, Коршинов проговорил:

– Завтра надо потренироваться. Перед встречей.

– С удовольствием! – бойко изрек я.

Главным событием следующего дня была операция по шунтированию, проведенная Борису Ельцину. Рано утром Ельцин на время передал полномочия Виктору Черномырдину, премьер-министру. Большая страна замерла в тревожном ожидании – чем закончится эта драматическая история? Прилетевший на подмогу Майкл Дебейки, светило американской кардиохирургии, наблюдал за операцией по монитору, готовый вмешаться. Не понадобилось. Мы с Дмитрием провели эти долгие часы в здании краевой администрации, в кабинете Коршинова. Томились в ожидании. К счастью, все закончилось хорошо. Многие жители большой страны вздохнули с облегчением. Кроме тех, кто надеялся на худшее, – таких тоже хватало.

Как только стало ясно, что все обошлось, я напомнил Коршинову, что надо тренироваться. Мы поработали около часа, а затем отправились на встречу. Я видел, что Лев Александрович спокоен, хотя и мрачен, как обычно. Я давно понял, что он – весьма сдержанный человек, притом что остро переживает за вверенный ему край.

Журналистов собралось человек двадцать, установили две телекамеры. Мы втроем сидели за столом: Коршинов, я и Дмитрий. Я вел пресс-конференцию. Вопросы звучали разные – и про сегодняшнюю операцию, и про выборы, и про положение дел в крае. Коршинов отвечал весьма достойно. Сохранял спокойствие, временами даже улыбался, этак осторожно, будто привыкая к собственной улыбке. В какой-то момент Дмитрий наклонился ко мне, прошептал в удивлении:

– Не узнаю его. Что ты с ним сделал?

Я только хитро улыбнулся в ответ. Когда вопросы иссякли, я обратился к присутствующим со следующими словами:

– Далее мы продолжим общение в неформальной обстановке. Заранее сообщаю, что фуршет проводится на деньги предвыборного штаба кандидата. Ни одного рубля из краевого бюджета на это не потрачено. Прошу всех в соседнее помещение. Только, пожалуйста, без телекамер.

Стол был скромный, как я и просил: водка, недорогое красное вино, колбаса полукопченая, колбаса вареная, сыр, огурцы, помидоры. Общение в неформальной обстановке удалось. Журналисты подсаживались к Коршинову, к Дмитрию, ко мне, расспрашивали о самых разных вещах, и мы отвечали. Я не стал скрывать, что приехал из Москвы, что работал в предвыборном штабе Ельцина, что главной своей задачей вижу обеспечение максимального контакта кандидата с прессой. Отвечая на вопросы, я не забывал следить за Коршиновым. Я видел, что он увлечен разговором и выглядит вполне довольным.

Общение затянулось. В какой-то момент я решил, что с Коршинова достаточно, подошел к нему и проговорил, обращаясь к сидящим рядом журналистам:

– Давайте отпустим Льва Александровича, ему пора вернуться к исполнению губернаторских обязанностей. А мы продолжим общение.

Коршинов поднялся без всякого энтузиазма на лице, к нему тут же подскочил Дмитрий, готовый сопровождать шефа. И услышал от меня сказанное негромко, но четко:

– Мы остаемся. Уходит только Лев Александрович.

Коршинов с некоторой неловкостью попрощался и покинул помещение. А мы с Дмитрием вернулись за стол. Журналисты уже не проявляли к нам интереса, они сбились в группки и говорили о своем. Так что мы тоже стали обсуждать свои дела.

– Надо еще листовок отпечатать, – озабоченно сказал мне Дмитрий. – Совсем мало осталось. Сотни три.

– А какие проблемы? – поинтересовался я, наливая водку в пластиковые стаканы.

– Проблем никаких. – Он взял стакан. – Сделать заказ, оплатить, привезти. Нужно время. За что выпьем?

– За нашу победу, – бодро сказал я.

Дмитрий многозначительно кивнул. Стаканы сошлись, издав какой-то невнятный, сухой звук. Водку мы закусили вареной колбасой с хлебом.

– Неплохо бы текст на листовках поменять, – произнес я, продолжая жевать бутерброд.

– Как?

– Я бы его сделал короче.

Подумав немного, Дмитрий позволил:

– Делай.

Мы обсудили массу вещей, поговорили о жизни и в какой-то момент заметили, что нас осталось трое: Дмитрий, я и один журналист, который успел сильно захмелеть и сидел с озадаченным видом, глядя перед собой и будто удивляясь неизвестно чему.

– Давай за нас с тобой выпьем, – предложил Дмитрий. Он тоже был нетрезвым. – За что мы только ни выпили, а за нас не пили. А разве мы плохие ребята? Давай выпьем за нас.

– Давай, – поддержал я.

Мы в очередной раз опрокинули по стаканчику, и я понял, что на этом стоит поставить точку.

– Пошли по домам. – Я поднялся.

Дмитрий не спешил последовать моему примеру. Похоже, в нем гуляла какая-то мысль. Наконец она выпорхнула наружу:

– Давай еще на посошок выпьем.

Несколько секунд я решал трудную задачу: отказаться или согласиться?

– Ладно, давай. – Я вновь опустился на стул.

Еще по стаканчику было выпито, после чего нам все-таки пришлось подняться с насиженных мест. Дмитрий слегка покачивался. За столом остался только один человек – тот журналист, который продолжал сидеть с отупевшим видом. Я подошел к нему, похлопал по плечу.

– Дорогой товарищ, мероприятие закончилось. Домой. Быстренько домой.

Он посмотрел на меня каким-то зачумленным взглядом, явно не понимая, что от него хотят. Но все-таки поднялся и пошел нетвердыми шагами к выходу. Мы с Дмитрием потянулись за ним.

Репортаж о пресс-конференции Коршинова показали в тот же вечер по местному каналу. Я смотрел телевизор через силу – очень хотелось спать. Но я смог выяснить главное: комментарий был доброжелательный. Утром я купил местные газеты и обнаружил там заметки. Одна из них называлась «Разговор состоялся». В ней рассказывалось о том, что губернатор, долгое время не находивший времени для прессы, наконец встретился с журналистами, рассказал о своих планах и ответил на вопросы. Корреспондент издания спросила Коршинова, какое у него хобби. «Свободное время я посвящаю экономике. Исследование, над которым я работаю, называется “Налоговые ресурсы региона в условиях перехода к рыночной экономике на примере Алтайского края”. На мой взгляд, эта тема актуальна для нашего региона. Но до завершения работы еще очень далеко».

Коршинову понравились газетные публикации, видел он и вчерашний выпуск новостей. Он явно был доволен, хотя особых эмоций не выказывал. Я не стал говорить ему что-то вроде: «Видите, Лев Александрович, нет ничего страшного в общении с прессой». Я повел речь о другом:

– Лев Александрович, Филонову удалось решить проблему финансов?

– Черномырдину удалось, – хмуро выговорил Коршинов. – Хотя не в полной мере. Выплаты начнутся в ближайшие дни.

От Коршинова я пришел в штаб, где уже собрались руководители районных отделений. Дмитрий ставил перед ними задачи последнего этапа предвыборной кампании – до дня голосования оставалось меньше месяца. Я с важным видом сидел в последнем ряду, размышляя о том, что делать после выборов губернатора Алтайского края: уходить и начинать свое дело вместе с Эдуардом или оставаться в Администрации? «Все меняется. Хоть Ельцину и сделали коронарное шунтирование, он уже не тот, что прежде. Бюрократы всё больше захватывают власть. Надо уходить. Свое дело куда надежнее чиновной службы. Только уж надо развернуть его всерьез… – Тут я посмотрел еще раз на молодую худенькую брюнетку, сидевшую сбоку, ноги у нее были тонкие, а профиль с аккуратным носиком и короткой стрижкой – весьма привлекательный. Так что моя мысль уехала в сторону. – Есть женщины в русских селеньях… Интересно, какова она в постели?..» В этот момент я услышал голос Дмитрия, обращенный к собравшимся:

– Олег Евгеньевич расскажет вам о других важных задачах последнего периода. – И уже ко мне: – Олег Евгеньевич, прошу вас.

Я как бы нехотя поднялся, вышел вперед, увидел обращенные ко мне лица.

– Очень важно показать, – начал я, – что кандидат, которого мы представляем, заботится о людях, знает их проблемы. Но дойти до каждого избирателя он не может. Чисто физически. Зато это можете сделать вы как представители кандидата, его посланцы. Задача – за пять дней собрать максимально возможное число жалоб, предложений, пожеланий. То, что реально волнует людей. Передать нам, мы обобщим эту информацию, и наш кандидат выступит, расскажет, как он постарается решить самые острые проблемы жителей края. – Я выдержал паузу. – Теперь о работе с местной прессой там, где она есть. Я про Бийск и Рубцовск прежде всего, но и про Славгород, Новоалтайск, Заринск, Камень-на-Оби. Вы должны за оставшееся время обеспечить еще минимум две публикации, посвященные нашему кандидату. – Я опять смотрел на привлекательную молодую женщину, ее лицо в фас было еще симпатичнее. Я бы и вправду приударил за ней, если бы… Если бы она жила в Барнауле, если бы у меня было свободное время. Ну и так далее. Все это пронеслось в моей голове в доли секунды. – Если бесплатно не получается, тогда за деньги. Получайте счет, штаб оплатит. Тексты мы вам присылаем. Если хотите добавить туда местную проблематику – пожалуйста. Только согласуйте со мной.

После совещания мы с Дмитрием отправились пообедать. Съели по порции солянки, потом – по свиной отбивной, выпили по сто грамм водки, потом еще по сто.

– Давно ты работаешь с Коршиновым? – поинтересовался я.

– Давно, – задумчиво отвечал Дмитрий. – С тех пор еще, когда он был председателем Рубцовского горисполкома и председателем Рубцовского городского совета народных депутатов.

– Это еще в советскую пору?!

– Да.

Я помолчал, вновь глянул на Диму.

– В чем все-таки причина задержек с выплатой пенсий и зарплаты бюджетникам?

– Экономика края оказалась неприспособленной к новым экономическим условиям, – уверенно проговорил он. – Да и всей России. Кто оказался готов? Кооперативы. Но они не могут вытянуть всю экономику.

– Так уже пять лет прошло новой жизни. Пора бы приспособиться.

Он решительно покачал головой.

– Экономика так быстро не приспосабливается. Для ощутимых изменений ей более длительное время требуется.

Тут я вспомнил про симпатичную особу.

– Дима, а та молодая женщина, которая в последнем ряду сидела, она откуда?

Он хитро улыбнулся.

– Понравилась? Инна ее зовут. Красивая особа. Она из Алейска. В городской администрации там работает.

– Замужем?

Он нарочно тянул с ответом. Потом выдохнул:

– Нет. Но была. У нее есть ребенок.

Почему-то приятно было услышать, что незамужем. Пусть и с ребенком.

– А как же она в предвыборном штабе работает, если сотрудник администрации?

– Отпуск за свой счет взяла. Как и я.

Я усмехнулся.

– А этот Алейск… вроде бы небольшой город.

– Небольшой. Около тридцати тысяч жителей… Ну что, еще по сто?

– Давай, – охотно согласился я.

Выпитая водка не помешала нам отправиться после обеда в штаб. Работы хватало. Вечером я позвонил Любе, рассказал о моих здешних делах, поинтересовался, что нового в Москве. А про себя отметил, что делаю это скорее по обязанности, чем по желанию.

Оставшиеся до выборов дни промелькнули стремительно, будто кадры видеофильма при ускоренной перемотке. Первого декабря состоялось голосование. В понедельник выяснилось, что мы проиграли. Победил председатель краевого законодательного собрания Александр Суриков. Мне показалось, что Коршинов не слишком расстроился. В отличие от меня и Дмитрия. Мы напились в тот вечер. Я смутно помнил, как добрался в свой люкс. На следующее утро долго пил воду – классическая ситуация. Днем пришел в штаб. Дмитрий был там – сидел за своим столом.

– Привет, – сказал я.

– Привет, – мрачно ответил он. – Пойдем, опохмелимся?

– Пойдем.

В ресторане было пустынно. Мы заказали бутылку водки и закуску. Выпили по первой.

– Как думаешь, почему мы проиграли? – Дмитрий смотрел на меня печальными глазами.

Я долго молчал, подыскивая ответ.

– Наверно, потому, что Коршинов не хотел победить.

– Как это? – Дмитрий прямо-таки опешил.

– Так. Не было в нем нужной энергетики. Он не боролся по-настоящему.

– Просто он такой человек – спокойный.

– Он не боролся по-настоящему, – повторил я и потянулся к бутылке, чтобы наполнить рюмки.

Выпили еще по одной. Долго молчали. Потом я спросил:

– Надеюсь, Лев Александрович без работы не останется?

– Думаю, что не останется.

– А ты?

– И мне что-нибудь подыщут.

Я шумно вздохнул, больше для порядка.

– Хочу улететь завтра.

– Улетай, – согласился он.

– А деньги сегодня выдашь?

– Выдам. – Можно было подумать, что ему все равно. Глянув на меня печальными глазами, он проговорил: – Наверно, я сработал не лучшим образом.

– Не выдумывай. Ты нормально организовал работу штаба. – Я опять взялся за бутылку. Налил. – Давай еще по одной. За то, чтобы все было нормально у тебя. И у Льва Александровича.

Дмитрий вяло кивнул в знак согласия, чокнулся со мной и залпом выпил содержимое рюмки. Помолчал, неожиданно его взгляд приобрел четкость, решительность.

– Надо быстрее пообедать и заняться делами, – твердо произнес он и подозвал официанта.

Мы попросили принести первое, второе. Пока ждали заказ, допили водку, но добавлять не стали. Завершив обед, вернулись в штаб. Дмитрий выдал мне причитающиеся деньги, заказал по телефону билет из брони. Ко мне у него была одна просьба – перечислить все сделанное мной.

– Скорее всего, не понадобится, – сказал Дмитрий. – Но запиши на всякий случай. Для порядка.

Справку я составил за час. И отправился в гостиницу. Я шел по вечернему Барнаулу, и он не казался мне скучным – город как город. Не хуже других. Небольшой морозец приятно бодрил. Уличные фонари светили бойко, охотно. «Завтра в это время буду в Москве», – думал я и удивлялся отсутствию каких-либо эмоций на этот счет.

На следующий день я заскочил в штаб, чтобы попрощаться с Дмитрием, с другими людьми, работавшими там. Встречаться с Коршиновым не стал – мне нечего было сказать ему. Покинув штаб, отправился на аэродром под грустные, но вовсе не трагические звуки Ноктюрна № 20 до-диез минор Фредерика Шопена. Впервые за последние недели мне слышалась музыка.

Через пару часов самолет разбежался по взлетной полосе, поднялся над землей и понес меня и других пассажиров в Москву. Деловито шумели двигатели, без устали проталкивая серебристую птицу сквозь толщу атмосферы, темно-синее небо заглядывало в иллюминаторы, а внизу, скрытая облаками, неспешно вращалась вокруг своей оси Земля.

Я не сообщил Любе, что прилечу, – хотел сделать ей сюрприз. Когда приехал домой, ее там еще не было. Она появилась поздно. И была несказанно удивлена и обрадована, обнаружив меня.

– Что же ты не предупредил? Я бы раньше приехала. Ужин приготовила.

Вместо ответа я обнял ее, принялся целовать. Только сейчас я почувствовал, как соскучился по ней. Я потащил ее в спальню и встретил горячий отклик.

– Надолго прилетел? – спросила Люба некоторое время спустя.

– Надолго… Навсегда.

– Как же вы проиграли?

– Элементарно. Взяли и проиграли… – Я криво улыбнулся. – Работали, старались. Но главный наш конкурент оказался убедительнее, активнее. Да и раскручен он был – как никак председатель краевого законодательного собрания… Кушать хочется. Есть какая-нибудь еда?

– Колбаса вареная, сыр. Хлеба немного. Может, я что-нибудь приготовлю?

– Не надо. Хватит того, что есть. Давай выпьем вина.

– Я не против.

– У меня давно припасена бутылка хорошего красного вина. Там, в баре…

Через два дня мы с Эдуардом обедали в ресторане на Маросейке. Я попросил его о встрече, он предложил провести ее там же, где мы виделись в последний раз. Выпили по рюмке водки. Тут я и сообщил:

– По-моему, нет смысла дальше работать в Администрации президента. Помнится, ты предлагал мне заняться консалтинговой деятельностью.

Эдуард снисходительно усмехнулся.

– Было такое. А что? Дело перспективное.

– Тем более что мне, кажется, помогут, – мягко напомнил я.

– Помогут, – охотно подтвердил он.

– Готов начать после Нового года. Уволюсь и займусь созданием фирмы.

– Здравое решение, – с довольным видом заключил Эдуард.

– Но есть проблема. – Брат глянул на меня вопрошающими глазами. – Нужен офис, нужны сотрудники. Хотя бы два или три человека для начала. Может не хватить моих сбережений в качестве стартового капитала.

– Эта проблема имеет решение. – Снисходительность вновь читалась на его ухоженном лице.

Ответ устроил меня.

Новый, 1997 год мы с Любой встречали дома. Гостей было много: Саша Лесин, Леня Ваксберг, Дима Ушаков, Валера Комяков и Володя Жирихин, – все, кроме Лени, с женами, – еще Марина, Кирилл. Ненадолго заскочил Максим Сунгуров, выпил два бокала шампанского, наговорил кучу слов и умчался дальше. Провожали старый год, пили за новый, за будущие успехи, за невероятно крепкое здоровье, а еще за мое освобождение – уход с государственной службы.

– Чем собираешься заняться? – Ваксберг смотрел на меня с любопытством. – Опять начнешь писать?

– Этим на жизнь не заработаешь, – вальяжно делился я соображениями. – Начну совсем другую жизнь. Фирму хочу создать. Консалтинговую.

Это подивило его.

– По каким направлениям?

– По финансовой, коммерческой, юридической деятельности. По вопросам безопасности. Также политическое консультирование.

– Что-то ты размахнулся, – Леня смотрел на меня с сомнением. – Нужны очень разные специалисты.

– Будут. – Я заговорщически глянул на Комякова и Жирихина, которые уже дали согласие заняться политическим консультированием.

Потом мы еще выпивали. Через некоторое время ко мне подсел уже пьяненький Дима Ушаков.

– Ты собираешься фирму создать, – негромко проговорил он.

– Собираюсь.

– Управленец тебе не нужен? С опытом.

– Нужен.

– Брата моего младшего помнишь? Петра.

– Помню.

– Он предприниматель. Деловой человек. В отличие от меня. Может, он тебе подойдет?

– Может. Надо встретиться, поговорить. Пусть позвонит завтра… Нет, лучше послезавтра.

– Я ему скажу. Послезавтра позвонит.

Около двух ночи появился Эдуард, выполнивший свое обещание приехать к нам. Привез три бутылки французского шампанского. Веселье вспыхнуло с новой силой.

Улучив момент, когда никто не мешал, деловито спросил:

– Ну как ты?

– Всё. Свободный человек, – возбужденно отвечал я. – С сегодняшнего дня. Могу делать все что захочу. И уже приступил к созданию фирмы. Есть договоренность с рядом потенциальных сотрудников.

– Молодец, – одобрил Эдуард. – После праздников займемся этим по-настоящему. Позвони мне пятого в середине дня.

– Я уже занят этим по-настоящему!

– Да-да, занят… Это я про себя. Я подключусь после праздников. Не забудь, позвони пятого в середине дня.

Последние гости покинули нас в начале восьмого – Дима и Лена, его жена, увезли Ваксберга, еще в середине ночи уснувшего на диване. Мы с Любой тут же отправились спать.

Когда я проснулся, за окном еще было светло. Из кухни доносился звон посуды. Поднявшись, я прошел туда. Люба домывала фужеры, три стопки чистых тарелок стояли на тумбе рядом с мойкой, а рядом – блюда, салатницы, чашки, рюмки. Армия, вновь готовая к бою.

– Наспался? – добродушно спросила она. – Кушать хочешь?

– Хочу.

Я опустился на табурет, а Люба, оставив несколько фужеров в раковине, подошла к холодильнику. На столе появились остатки ночного пиршества: мясная нарезка, салат оливье, винегрет, жареная свинина.

– Выпьем? – спросил я.

– Пей. Мне что-то не хочется.

Я налил себе сухого красного вина. Закусил корейкой и копченой колбасой.

– Может быть, пойдем погуляем? Подышим свежим воздухом, – предложил я. – Впервые в этом году.

– С удовольствием, – поддержала меня Люба.

Чистый, морозный воздух окружил нас, едва мы вышли из дома. Мелькали редкие прохожие, а машины встречались еще реже. Праздничная тишина наполняла окрестности. Москва приходила в себя после встречи Нового года.

Размышляя над своей будущей деятельностью, я вдруг осознал, что мне нужна надежная помощница, и тотчас предложил жене:

– Слушай, а почему бы тебе не перейти в ту фирму, которую я создаю? Зачем оставаться в институте, где платят мизерную зарплату, и ту нерегулярно?

Люба помолчала, размышляя над моим предложением.

– Видишь ли, в институте я добилась определенного положения. Меня там знают… Давай поступим так: если мы убедимся, что твое начинание успешно, я перейду в твою фирму.

– А мне хочется, чтобы ты помогла поднять дело.

Любочка еще помолчала, потом, глядя на меня хитрыми глазами, изрекла:

– Давай так: ты начнешь, а я присоединюсь как можно скорее… Но не сразу.

Я криво усмехнулся.

– Ладно.

Вскоре начало быстро темнеть, стали зажигаться окна, выхватывая из полутьмы светлые прямоугольники. Мы не спешили домой. Нам было хорошо на улице.

Дмитрий не забыл ночного разговора и передал брату мое предложение. Петр позвонил мне на следующий день. Мы встретились в кафе на Мясницкой недалеко от Главпочтамта.

Петр, которого я давно не видел, успел стать плечистым мужчиной с черной стриженой бородой, весьма похожим на Максимилиана Волошина в молодости. Он уродился куда крупнее Димы. Выслушав меня, уверенно произнес:

– Я готов заняться этим.

– Прекрасно. Тогда предлагаю тебе должность исполнительного директора. Начни с поиска офиса. И решения вопроса о регистрации нашей организации.

– Когда начинать?

– Сразу после окончания новогодних каникул.

– Хорошо, займусь.

Мы выпили по глотку виски, потом по чашке двойного эспрессо, после чего расстались.

Два следующих дня мы с Любой интеллектуально проводили время в компании наших детей: заглянули в Пушкинский, в Третьяковку, посмотрели «Щелкунчика» в Большом. Кирилл, который был старше Бориса почти на семь лет, смотрел на все другими глазами: в музеях он был куда внимательнее, сосредоточеннее младшего спутника, а в театре смотрел на происходящее снисходительным взглядом бывалого человека, тогда как Борис был захвачен балетом, не отводил со сцены пристальных глаз.

Пятого числа в середине дня я позвонил Эдуарду на работу.

– Ты еще не обедал? – спросил он. – Прекрасно. Встречаемся в том ресторане, где были в последний раз. Пообедаем. А заодно поговорим.

Я приехал на Китай-город, прошел по Маросейке до ресторана. Почти все столы были свободны. Сел за тот, который стоял рядом с окном. Мне хотелось смотреть на улицу, на снующих там людей. Очень скоро появился Эдуард.

– Привет, – озабоченно произнес он, остановившись передо мной. – Давай сядем в глубине.

– Зачем? – удивился я.

– Ну… прохожие могут быть… которые меня знают. Или тебя.

– Мы делаем что-то запретное?

– Нет, – решительно ответил Эдуард. – Но чем меньше знают о нас, тем лучше.

Я поднялся, и мы прошли к столу, стоявшему в глубине. Опустившись на стул, Эдуард принялся изучать меню. Глянул на меня.

– Ты уже выбрал?

– Нет. – Я так настроился на разговор, что не подумал про обед.

– А чего сидишь?

Как только заказ был сделан, Эдуард глянул на меня вопрошающе. Я принялся рассказывать, что начало работе положено, найден человек на место исполнительного директора, ведется поиск помещений для офиса.

– Документы для регистрации готовятся? – строго поинтересовался Эдуард.

– Нет еще.

– Не тяни.

– Сегодня же займусь этим.

– Я позвоню в регистрационную палату, чтобы там не чинили препятствий.

Официант принес закуску и небольшой графинчик с водкой, наполнил рюмки.

– Давай выпьем за успех нашего начинания, – предложил Эдуард.

– Давай, – согласился я.

Опустошив рюмки, мы закусили.

– В чем конкретно будет заключаться твое участие? – поинтересовался я.

– Консультации в сфере экономической безопасности. И начальный капитал.

– В чем заключается экономическая безопасность?

– Надежность партнеров, надежность вложений. Можно сюда добавить устранение проблем во взаимоотношениях с органами власти. Но это для определенного круга клиентов.

Честно говоря, я ожидал большего.

– Ну… политическое консультирование беру на себя. А как же консультирование в коммерческой, юридической деятельности?

– Ищи специалистов. По коммерции нужны менеджеры, экономисты, финансисты.

– Хорошо… – с некоторой осторожностью произнес я. – А кто внесет начальный капитал на счет?

– Ты сам и внесешь. Получишь деньги наличными и внесешь. Так что побыстрее регистрируй фирму, заводи счет.

– От кого я получу деньги?

– От меня, – приглушив голос, проговорил Эдуард.

– Тогда у меня остался только один вопрос. – Я внимательно глянул на брата. – Как мы будем делить прибыль?

– Во всем, что касается экономической безопасности, три четверти отдаешь мне. А что заработаешь в остальном, все твое.

Меня это устраивало.

Отобедав, мы вышли на Маросейку. Погода была прекрасная – сквозь легкую дымку светило неяркое солнце и небольшой мороз вовсе не ощущался.

– Олег, ты вот что… – Эдуард озабоченно посмотрел на меня, – ты меня особо не свети. Но то, что у тебя надежный контакт с ФСБ, не скрывай. Даже наоборот, представляй это гарантией выполнения заказа. Мол, есть хороший контакт. И никаких фамилий.

– Буду представлять, – бодро обещал я. – Без всяких фамилий.

Через день Петр повез меня смотреть офис. Он располагался в старом, но переоборудованном здании, на Покровском бульваре. Офис меня порадовал: просторная приемная, четыре довольно большие комнаты, два туалета. Я сразу выбрал одну комнату под свой кабинет – мне очень понравился открывавшийся из окна вид на бульвар. Задаток я заплатил из своих денег.

Неделя ушла на оформление документов и открытие счета. Едва он был получен, я позвонил Эдуарду.

– Надо встретиться, – сказал он. – Я к тебе заеду вечером. Часам к восьми.

– Ждем тебя.

Приехав домой, я принялся наводить порядок, а как только появилась Люба, сообщил ей, что мы принимаем гостя и надо приготовить достойный ужин.

Эдуард позвонил в дверь чуть позже восьми. Мы приняли его самым радушным образом: усадили за накрытый в гостиной стол, накормили ужином, предложили водки, а потом – чаю. Развлекли неспешной беседой. Эдуард был доволен. Уходя, оставил мне увесистый пакет.

– Там деньги, – негромко произнес он, улучив момент, когда Люба ненадолго удалилась в кухню.

Я не стал при Любе считать деньги. Положил пакет во встроенный шкаф в прихожей. Но утром, когда она ушла на работу, пересчитал – сумма была значительная. Я поехал в то отделение Сбербанка, где только вчера открыл счет. Сначала хотел поймать машину, потом передумал – слишком много историй рассказывали про то, как бомбилы грабят тех, кто садится к ним в машину. Поехал на метро, потом – пешком. Постоянно оглядывался: не следит ли кто за мной, не преследует? Обошлось. Солидная сумма была внесена на счет возглавляемой мною фирмы. В назначении платежа значилось: «Пожертвование от учредителя». Петр тотчас занялся поисками пристойной мебели, а я отобедал в ресторане на Маросейке с Комяковым и Жирихиным. Мы обсудили распределение обязанностей, а еще я получил согласие обоих в случае появления заказов незамедлительно лететь или ехать в любую точку России. Поиск экспертов в других сферах я решил отложить на потом.

Через неделю мы с Петром открыли офис и официально положили начало деятельности консалтинговой фирмы «Перспектива М». В приемной сидела весьма симпатичная и неглупая брюнетка Вероника, которая работала с Петром уже третий год. Из приемной можно было попасть в любой из двух кабинетов – мой или Петра. А еще в переговорную, где наши эксперты могли общаться с клиентами. Четвертая комната могла стать дополнительной переговорной, а при необходимости – столовой. Оставалось одно: заполучить клиентов.

Следовало подумать о рекламе. Я написал текст объявления, и Петр отправился по редакциям газет. Объявление было опубликовано через несколько дней в пяти газетах, но это ничего не изменило: ни один клиент не обратился к нам в последующие дни. Я сидел в своем кабинете, пытаясь читать литературу по менеджменту и по экономике, но эти знания не слишком лезли в мою голову. Писать прозу тоже не получалось. Время уходило впустую. Признаться, я немного заволновался – будет ли толк от нашего с Эдуардом начинания? И когда он позвонил в очередной раз, я выплеснул на него свои опасения:

– Не исключаю, что мы так и досидим до того момента, когда кончатся деньги. И все придется свернуть.

Эдуард понял, что я вовсе не шучу.

– Не всё сразу, – принялся успокаивать меня. – Пойми, надо раскрутиться. Дай еще раз рекламу в газеты.

Я не стал говорить ему: думаешь, поможет? Несмотря на скептическое отношение к предложению брата, я отправил Петра в новое путешествие по редакциям. И вновь пять газет опубликовали наше объявление среди многих других, в чем я убедился, просмотрев принесенные Петром издания. Но это совсем не радовало меня.

Он появился, первый посетитель. Открыл дверь и вошел в наш офис. Как он это сделал, я не видел – свидетелем тому была Вероника. Именно она вошла в мой кабинет с загадочным видом и каким-то сдавленным голосом сообщила:

– Олег Евгеньевич, к вам посетитель.

Я опешил: посетитель? Ко мне? Ошибка? Секунды хватило, чтобы взять себя в руки.

– Зови, – решительно сказал я.

Посетитель оказался большим, громоздким. Он был одет в добротный, хотя и помятый черный костюм, в дорогом галстуке. На вид лет сорок – сорок пять. Темноволосый, с бледноватым, совсем не раскрасневшимся на морозе лицом. Я поднялся, шагнул навстречу, протянул руку. Он пожал ее не слишком крепко, сел в кресло перед столом. Я вернулся на свое место.

– Слушаю вас.

Он посмотрел куда-то в сторону, собираясь с мыслями, потом глянул на меня.

– Я представляю фирму, довольно успешную. Мы готовимся к подписанию крупного контракта. Дело серьезное. Хотелось бы получить информацию по нашим партнерам… Как говорится, проверить на надежность.

– Мы найдем интересующую вас информацию и предоставим вам.

– Сколько это будет стоить?

Я назвал сумму.

– Недешево, – прокомментировал он.

– Зато с полной гарантией достоверности информации.

Немного подумав, он изрек:

– Хорошо. Что надо сделать?

– Напишите мне полные названия организаций, которые интересуют вас.

– Писать нет необходимости…

Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок, развернул его, положил передо мной. Я прочитал название двух коммерческих организаций, с уверенным видом глянул на него.

– Давайте заключим договор на консультационные услуги. После этого мы выпишем вам счет, вы оплатите по безналу. А как только нужная вам информация будет получена, я позвоню.

Вид у посетителя был какой-то нерешительный.

– А можно без договора? Я заплачу налом.

На секунду я замешкался, потом твердо сказал:

– Мы – серьезная организация. Без договора не работаем. Для вас же лучше. В случае чего вы можете выдвинуть претензии. А что вас смущает?

– Не хочу, чтобы кто-то узнал… о проверке.

– Никто и не узнает. Мы гарантируем конфиденциальность. Если завтра здесь появятся ваши партнеры, они не узнают, что вы обращались к нам. Как и вы о том, если они придут сюда.

– Хорошо, – выдавил он.

Я вызвал Петра, который на первых порах исполнял не только обязанности исполнительного директора, но и главного бухгалтера. Договор был подготовлен в короткий срок путем внесения конкретных данных в заранее разработанный текст. Клиент пожелал подписать договор как частное лицо. Разумеется, с внесением всех паспортных данных. Получив свой экземпляр и счет, он удалился. Я пронаблюдал в окно, как он там, внизу, прошел от дома к черной машине, стоявшей у тротуара, сел на пассажирское сиденье, и машина тотчас уехала. Едва это произошло, я позвонил Эдуарду.

– Есть первый клиент, – торжественно проговорил я. – И он по твоей линии.

Секунду в трубке было тихо, потом раздалось:

– Давай пообедаем сегодня вместе. Там, где в последний раз.

– Во сколько?

– В три.

– Буду.

Петру пришлось в этот день обедать в одиночестве. А мне – на час позже обычного. Я вышел из офиса без пятнадцати минут три. Тротуар на Покровском бульваре уже очистили от снега. Справа от меня ехали машины, следом за ними – красно-желтый трамвай маршрута «А». Свернул на Покровку. Мороз вовсе не ощущался. Я пребывал в прекрасном настроении. Казалось, что никаких невзгод не может быть впереди.

Эдуард уже был в ресторане – я увидел его, едва закрыл за собой входную дверь. Я разделся, отдал гардеробщику пухлую куртку и шапку, прошел к нашему столику.

– Вот! – Я протянул ему сложенный листок. – Там название двух организаций. Надо их проверить.

Он взял листок, развернул его, прочитал написанное, сложил, спрятал в карман. Раскрыл меню.

– Давай сделаем заказ… Я возьму солянку. И жареную осетрину с овощами. А ты?

– То же самое. Только осетрину с картофелем фри.

Едва официант ушел, унося наши пожелания, Эдуард негромко проговорил, глядя куда-то в сторону:

– Я не очень хочу, чтобы у нас знали, что я помогаю тебе. Давай не будем обсуждать по телефону все, что связано с работой твоей фирмы. Если есть необходимость переговорить, приглашай меня пообедать.

– А если заказы пойдут потоком?

Он слабо усмехнулся.

– Когда пойдут потоком, придумаем что-нибудь другое.

– Хорошо, – беззаботно вырвалось у меня.

Вечером я не без иронии поведал жене, что у нас появился первый клиент. Люба восприняла новость вполне серьезно.

– Рада, что у тебя все сдвинулось с мертвой точки. А то я уже беспокоилась за твое самочувствие.

– Давай выпьем за это.

– Согласна.

Я сходил в большую комнату, взял из бара одну из бутылок чилийского сухого красного вина, вернулся в кухню. Откупорили бутылку, выпили по глотку приятно терпкого вина. Я смотрел на Любу с тихой нежностью. Все-таки, я любил эту женщину.

В субботу утром Эдуард позвонил мне домой.

– Ты не занят сегодня?

– Днем занят, – ответил я. – Сегодня день рождения у Кирилла. К обеду отправлюсь к нему.

– Поздравляю с сыном.

– Спасибо. А что, надо встретиться?

– Да.

– Приезжай вечером. Посидим.

– Может, куда-нибудь выберемся?

Не хотелось мне никуда тащиться.

– Приезжай к нам домой, – повторил я.

– Хорошо, – с неохотой согласился он.

В середине дня я приехал туда, где по-прежнему жили Кирилл, Марина и моя бывшая теща. Я привез сыну подарок – то, что он просил: платы оперативной памяти с гораздо большим объемом, чем стояли у него. А для Марины и ее матери – коробку шоколадных конфет и бутылку «Муската белого Красного камня» из Массандры. Марина любила сладкие вина, а у меня теперь имелось время, чтобы найти качественный продукт.

Мы отметили день рождения по-семейному, и я отправился домой, чтобы не мешать готовиться к вечернему торжеству, на которое должны были явиться друзья и приятели Кирилла. Сам он к этому моменту уже копался в компьютере, меняя платы памяти, но отвлекся, чтобы попрощаться со мной.

Любы не было дома, когда я вернулся. Она появилась вскоре с двумя большими пакетами – ходила в продуктовый магазин. Выложила на стол упаковку со свиной вырезкой, пачку масла, палку копченой колбасы, черный и белый хлеб, пакет со свежими огурцами и еще уйму продуктов. Люба готовилась к приходу Эдуарда.

Брат приехал к семи часам. Снял добротное черное пальто, оставшись в прекрасно сидящем на нем костюме, только ослабил галстук. Проговорил с довольной ухмылкой:

– Ну и запахи у вас.

– Плохие? – картинно удивился я.

– Наоборот.

– Мы всерьез готовились к твоему приходу.

– Ну… это лишнее. – Он обозначил неодобрение.

Пройдя в гостиную, сели за уже накрытый стол. Я налил Эдуарду и себе французского коньяка, а жене – вина. Выпили за встречу.

Ужин удался. После чая с тортом Люба унесла грязную посуду в кухню, принялась мыть ее. Как только мы остались вдвоем, Эдуард достал из внутреннего кармана и протянул мне сложенные листки. Я раскрыл их. Это были подробные справки о каждой из двух фирм: об их руководителях, об истории создания, их деятельности, оборотах, финансах. И в конце с выводом о надежности в качестве партнеров. Обе считались надежными.

– Он заплатил? – как бы между прочим поинтересовался Эдуард.

– Да. Как раз в пятницу деньги пришли. Как я передам тебе причитающееся?

– Налом. Раз в месяц будешь снимать.

– Понял.

– Да и брать лучше налом. При возможности.

– Понял…

Он помолчал, потом оживился, глянул участливо.

– Как там Кирилл?

– Нормально. Увлекся компьютером. Что-то все время программирует.

– Если программирует – это хорошо, – задумчиво проговорил Эдуард. – Это перспективно. А мой только играет в игры.

– Он на полтора года моложе, – я пытался оправдать Василия.

– Ну и что? Пора бы определиться. Одиннадцатый год человеку.

– Ну что ты хочешь в одиннадцать лет? Определится.

– Остается на это надеяться. – Эдуард поднялся. – Пойду.

Он прошел в кухню, поблагодарил Любу за прекрасный ужин. В прихожей упаковался в красивое пальто, подчеркивающее его стройность.

Проводив гостя, я подошел к Любе, стоявшей у прохода в кухню, взял ее руки в свои.

– Спасибо. Ужин был прекрасный.

Она только устало улыбнулась в ответ.

В понедельник я позвонил клиенту, сказал, что информация готова. Он приехал через час. Выглядел взволнованным. Я дал ему обе справки. Жадными глазами он пробежал по строчкам, глянул на меня.

– Насколько можно доверять этой информации?

– Полностью.

– Чтобы доверять полностью, я должен знать ее источник. – Пристальный взгляд уперся мне в глаза.

– Источник надежный, – жестко проговорил я. – В органах работает. Раскрыть его не имею права. Если что-то не подтвердится, приходите. Выплатим вам неустойку.

– Да? – удивился он.

– Выплатим, – уверенно повторил я.

Вслед за первым клиентом потянулся второй, потом третий, четвертый. Но как-то так получилось, что все они нуждались в проверке надежности партнеров. А мне оставалось одно – передавать Эдуарду названия фирм, банков, коммерческих организаций, забирать через несколько дней справки о них, а потом уверять заказчика, что результат, чаще отрицательный, отвечает действительности. Признаться, я заскучал. И принялся читать, заполняя долгие паузы. Причем не современных авторов – классику. Я перечитал «Войну и мир», «Преступление и наказание», взялся за «Идиота». Я обнаружил в этих произведениях то, что раньше, в школьные и студенческие годы, не казалось мне интересным – размышления о жизни, философствования. Прежде я пробегал их быстрым взглядом. Теперь удивлялся – надо же быть таким дураком, чтобы не понимать важности банальных вопросов: что есть любовь? что есть вера? что нравственно, а что – нет? где границы дозволенного?.. Нет, не законом – совестью. И самого банального вопроса: зачем мы живем?..

Снежным февральским днем в нашем офисе появился элегантно одетый господин, который попытался говорить с Вероникой на английском языке. Та, быстро убедившись, что не понимает гостя, позвала меня. Посетитель сказал, что является сотрудником крупной итальянской компании, которая хочет открыть представительство в России. Его английский был не слишком хорош, но я не понимал по-итальянски. Я предложил ему раздеться, пригласил в кабинет. Худощавый кареглазый брюнет вполне походил на уроженца Италии. Усевшись в кресло по другую сторону стола, он достал из кармашка и протянул мне визитку. Звали его Луиджи Верано. Расположенное ниже название фирмы ничего мне не говорило, адрес был миланский.

– What does your company produce?[6] – спросил я.

– Paste[7].

Слово «paste» у меня тотчас соединилось со словом «tooth», образовав «toothpaste», которое я с некоторым удивлением произнес:

– Toothpaste[8]?

Он широко улыбнулся.

– No. Food. Italian pasta[9]. – И добавил на ломаном русском, энергично помогая себе рукой. – Макарона.

Я поинтересовался, чем мы можем ему помочь? Он ответил: найти офис, найти сотрудников, говорящих по-итальянски и по-английски. Я попросил паузу в три дня. Едва он ушел, позвонил Эдуарду. Договорились о совместном обеде. После этого я зашел к Петру, поведал ему о новом клиенте.

– Паста – это макароны, спагетти, – уверенно сказал Петр. – Ты что, не знал?

– Нет, – честно признался я. – И что, это здесь можно продать? У нас хватает своих макарон.

Петр выразительно покачал головой из стороны в сторону.

– Наши макароны не идут ни в какое сравнение с итальянскими. Наши делают из низкосортной пшеницы, а итальянские – из твердых сортов. Это другой вкус, другие свойства. У нас такой пшеницы нет. Предложение интересное.

Я пребывал в некотором затруднении.

– Что ты предлагаешь? Соглашаться?

Петр сдержанно усмехнулся.

– Мы можем создать представительство здесь. По крайней мере, на первое время. А я могу быть исполнительным директором и бухгалтером.

– Хватит тебя на все? – Я смотрел на него с сомнением.

– Сейчас хватит. А не будет хватать, найдем людей.

Слишком легко у него все получалось. Мне захотелось подпустить сомнений.

– А если это жулик? И все они жулики?

Петра это ничуть не смутило.

– Будем проявлять осторожность. Страховаться.

– Ладно, подумаем, – пока на этом подвел я черту.

Снегопад продолжался. Дворники не успевали, а может, не хотели убирать снег, приходилось идти по белому месиву. Это вовсе не доставляло удовольствия, но картина падающих неспешно хлопьев и утопающих в снегу старых зданий, стоящих по обе стороны Покровки, была хороша.

Эдуард внимательно выслушал меня, безапелляционно произнес:

– Петр прав, надо предложить ему создать представительство фирмы при вас, но с нормальной регистрацией. А если дело пойдет, найти офис где-нибудь неподалеку. Лучше в том же здании. Пусть Петр занимается этим.

– А проверить его не надо? – в моем голосе прозвучала укоризна. – Может, он жулик, этот Луиджи.

– Я не предлагал отказаться от проверки. – Эдуард демонстративно положил в верхний карман пиджака визитную карточку итальянца. – Проверим.

– Но времени мало. Я обещал дать ответ через три дня.

– Почему так быстро?

– Хотел показать, что мы – серьезная фирма, не тянем с ответом.

– Серьезная фирма не спешит с ответом, – назидательно сказал Эдуард.

Ощущение совершённого промаха было неприятно мне. Хотелось оправдаться.

– В конце концов, через три дня я могу дать ему предварительные ответы. Главное – показать, что мы работаем… И еще, чтобы сэкономить время, как только ты выяснишь насчет этого Луиджи, сразу позвони мне. Если с ним все в порядке, скажи: твою просьбу выполнил. А если не в порядке: твою просьбу выполнить не удалось.

Эдуард засмеялся, его лицо отобразило нечто снисходительно-одобрительное.

– Подпольщик… Ладно, позвоню.

Петр встретил меня новой идеей – можно организовать совместное российско-итальянское предприятие. И завалить Москву макаронной продукцией.

– Учту, – без всяких эмоций сказал я. – Может быть, организуем. Сейчас важнее другое: найти человека, хорошо знающего итальянский.

– Попробую найти, – беззаботно пообещал Петр.

– Желательно к концу недели.

– Постараюсь.

Вечером, когда мы с Любой ужинали, я поинтересовался:

– Ты знаешь, что такое паста?

– Еда? – Я кивнул. – Знаю, – спокойно отвечала она. – Итальянцы называют так макароны. А что?

– Один итальянец обратился к нам сегодня. Просит помочь создать здесь представительство фирмы, которая производит пасту.

– Поможете?

– Поможем.

Петр появился на следующий день с большим опозданием. Выглядел возбужденным. Сказал, что был в Ленинке, нашел интересный материал.

– Материал про что? – не понял я.

– Про пасту. Итальянскую. Там ее столько… – Его раскрасневшееся с морозца лицо отражало великое удивление.

– Ты разденься, – предложил я, – потом расскажешь.

Охотно кивнув, он исчез ненадолго, а вернувшись, продолжил с азартом:

– Ее там столько, этой пасты, с ума сойти можно. Я всё переписал. Паста бывает длинная и короткая. Длинная: Bavette – похожи на сплюснутые спагетти; Capellini – «тонкие волосы», толщиной до полутора миллиметров, их также называют: Capelli d’angelo – «Волосы ангела»; Vermicelli – длинные, округлые и достаточно тонкие, меньше двух миллиметров; Spaghetti – длинные, округлые и достаточно тонкие, толщиной около двух миллиметров, сначала их длина была пятьдесят сантиметров, позже ее сократили до двадцати пяти; Spaghettini – более тонкие, чем спагетти; Spaghettoni – более толстые. Видишь, корень один, окончания разные, и продукция разная. Но близкая. А еще есть Maccheroncini, которые находятся где-то между спагетти и баветте; а еще Bucatini – это как наши классические макароны с отверстием внутри…

Поглядывая в бумажку, он увлеченно продолжал сыпать названиями и пояснениями, что скрывается за каждым названием. За длинной пастой последовала короткая. Стало ясно, что в Италии тема пасты проработана основательно, что это действительно национальная еда и что вполне обоснованно итальянцев называют макаронниками. Когда Петр закончил объяснением, что Penna (перья) бывают Rigate – ребристые, Lisce – гладкие, Piccole – маленькие, но все пенна имеют характерную форму полой трубочки с косыми срезами, на манер очиненного старинного пера, я добродушно подвел итог:

– Все это очень любопытно. Только стоило ли тратить время?

– Конечно, стоило, – без тени сомнения ответил Петр. – Если мы хотим с ним сотрудничать, мы должны понимать, что он нам предлагает.

– Мы еще не получили его согласия.

– Получим.

– А переводчика ты нашел?

– Ищу. Я вот подготовил текст договора между нами и фирмой, которую этот Луиджи представляет. – Петр положил передо мной пару листков с отпечатанным на нашем матричном принтере текстом.

Быстро пробежав глазами по строчкам, я не без удивления посмотрел на него:

– Сам придумал?

– Зачем? Нашел у знакомых и переделал для нас. – Петр улыбался как-то по-детски.

Я все больше убеждался в деловых качествах Петра. Через день он смог найти переводчика. Точнее, переводчицу: немолодую, благообразную женщину с прекрасными манерами, одетую со вкусом, хотя и в недорогую одежду. Она появилась на следующий день. Звали ее Наталья Абрамовна. Она работала в академическом институте, но готова была потратить время на то, чтобы помочь нам. Даже сообщила причину: зарплата в институте оставляла желать лучшего. Договорились об оплате. Текст договора между итальянской и нашей фирмой был передан Наталье Абрамовне для перевода.

В конце рабочего дня позвонил Эдуард.

– Твою просьбу выполнил, – вежливо проговорил он. – Когда встретимся, расскажу подробности. Работай спокойно.

– Спасибо, – поблагодарил я и аккуратно положил трубку на аппарат.

Я довольно улыбался – все было готово к встрече с итальянцем.

Встреча состоялась в переговорной комнате. С нашей стороны присутствовали Петр и я, с итальянской – Луиджи Верано. Переводила Наталья Абрамовна.

Я предложил итальянцу открыть представительство его фирмы у нас, для этого мы готовы предоставить соседнюю комнату. И какое-то время использовать наши возможности и наших сотрудников для работы, а когда объемы вырастут, найти для них поблизости отдельный офис и принять новых сотрудников. Как более далекую перспективу можно рассматривать создание совместного предприятия. Следом Петр принялся выяснять у итальянца, какие виды пасты они могут поставлять и в каких объемах, по какой цене? Луиджи отвечал несколько растерянно. Потом произнес какую-то фразу.

– Мне надо подумать, – перевела Наталья Абрамовна. – Слишком много новой информации.

– Конечно, подумайте, – позволил ему Петр. – Вот вам проект договора. На итальянском. Исправляйте, добавляйте, если требуется. Все, что считаете нужным.

Луиджи ушел, забрав наши листки и пообещав продолжить разговор после выходных. Проводив его, Петр вернулся. Он прямо-таки светился победной улыбкой.

– Все прекрасно, – констатировал он. – Этому Луиджи просто глупо отказываться.

– Откуда тебе знать, что у него в голове? – попытался я внести нотку сомнения.

– Итальянцы – такие же люди, как и мы, – весело возразил он.

– Итальянцы – европейцы, – назидательно проговорил я. – А нам еще до этого… как до Луны. – Тут я озорно глянул на нашу переводчицу. – Правильно, Наталья Абрамовна?

Не ожидавшая, что к ней обратятся, она растерялась на мгновение, а потом осторожно произнесла:

– Конечно, западноевропейские ценности утвердились в Италии достаточно давно. В отличие от России. Требуется время, чтобы они вошли в нашу жизнь, стали частью нашей культуры.

– Вот! – воскликнул я и ткнул в сторону Петра пальцем.

Он предпочел промолчать.

В субботу мы с Любой и Борисом отправились в Политехнический музей – куда еще вести пятилетнего парня в плохую зимнюю погоду. Осматривая вместе с ним автомобильную коллекцию, расположенную в подвале, я вспоминал, как мы с Кириллом, Василием и Настей ходили по этим залам. Настю я не видел очень давно, уже больше года. А мне хотелось повидать ее. «Стоит предложить ей стать нашим экспертом, – вдруг решил я. – По-моему, прекрасная идея. Надеюсь, не откажется. Тогда и юриста хорошего заимеем, и…»

– А это какая машина? – вторгся в мои размышления голос Бориса.

– Тоже легковая. И тоже старая. Такие давным-давно делали.

– Она быстро ездила?

– Быстро. Но те машины, которые делают сейчас, намного быстрее ездят.

Подумав, Боря дал объяснение:

– Потому что у них колеса быстрее крутятся.

– И по этой причине тоже, – весомо подтвердил я, сохраняя серьезное выражение лица.

В понедельник переговоры с Луиджи Верано продолжились. Выяснилось, что он вовсе не собирается занимать должность руководителя представительства фирмы в России. Эту функцию должен был выполнять наш соотечественник. В Петре его не устраивало незнание итальянского языка. И еще ему хотелось иметь отдельный офис для представительства. Я принялся объяснять, что опытного менеджера с хорошим итальянским в Москве не сыскать: либо менеджер, либо знание языка. И даже привел пример:

– Вот Наталья Абрамовна прекрасно знает итальянский. Но опыта работы менеджером, в бизнесе у нее нет. Так, Наталья Абрамовна?

Она послушно кивнула и тут же перевела мои доводы.

Теперь Луиджи настаивал на отдельном офисе. Договорились так: поначалу офис будет находиться у нас, но перед входной дверью появится вторая вывеска, и такую же поместим на дверь в комнату, отданную под представительство. А через некоторое время мы снимем под их офис отдельное помещение в нашем здании.

Потом Луиджи, Петр и Наталья Абрамовна занялись договором, а я вернулся в свой кабинет. И вовремя: явился посетитель с просьбой проверить партнеров. Пришлось опять звонить Эдуарду.

– Тебе не надоело со мной обедать? – не без улыбки поинтересовался я у брата, когда мы в очередной раз встретились в ресторане.

– Почему надоело? – Он состроил удивленное лицо.

Я пожал плечами.

– У тебя там коллеги, приятели. А ты здесь.

– Раз в неделю могу я пообедать с братом?

– На прошлой неделе два раза обедали, – напомнил я.

– Тебе не понравилось?

– Эдик, мне понравилось. Я с удовольствием общаюсь с тобой. Но уже пора нам разработать какую-то систему передачи информации. И обедать вместе потому, что нам захотелось пообедать вместе, а не по иной причине.

Озадаченно вздохнув, Эдуард проговорил:

– Ты интернетом пользуешься?

– Нет. Я знаю про него. Но… не пользуюсь.

– А зря. Он дает возможность обмениваться информацией без лишних глаз и ушей.

Я не стал ему говорить, что Петр постоянно торчит в этом самом интернете, занимая вторую телефонную линию, но я считал подобное времяпрепровождение баловством.

– Хорошо, я научусь пользоваться интернетом, – несколько беззаботно прозвучало мое обещание.

Когда мы закончили обедать и попросили счет, Эдуард достал из внутреннего кармана пиджака дорогую шариковую ручку – золоченый Parker, написал на бумажной салфетке последовательность латинских букв и пододвинул ее ко мне.

– Вот мой адрес… Только запомни одну вещь. Сразу после того, как увидишь ответ, удаляй письмо. Там есть такая функция «Удалить». Прочитал, удали. Нечего им оставаться в почте.

Кивнув с пониманием, я сложил салфетку, спрятал в карман.

Вернувшись в офис, я тут же заглянул к Петру.

– Как дела с договором? – начал я издалека.

– Все нормально, – спокойно отвечал Петр. – Внесли поправки. Теперь Луиджи пошлет текст в Италию на согласование.

– Прекрасно… Слушай, Петя, ты можешь научить меня пользоваться интернетом?

– Могу.

– Тогда учи.

Он глянул на меня с хитринкой.

– Ты, как я понимаю, пообедал. А я – нет. Сытый пешему не товарищ. Пообедаю, тогда возьмемся за учебу.

Я кивнул в знак согласия.

Он вернулся минут через пятьдесят. Открыл дверь в мой кабинет:

– Идем учиться.

– А на моем компьютере нельзя?

– Нельзя. У тебя нет модема.

– А где его взять?

– Купим. Но ты сначала научись с ним работать.

Пришлось подниматься из-за стола, идти следом за Петром в его кабинет.

Или он оказался плохим учителем, или я – никчемным учеником, но я долго не мог запомнить всей последовательности действий. Понимать людей куда проще, чем технику. На следующее утро Петр повторил урок, и я наконец что-то усвоил. Мне было обещано быстрое приобретение модема.

Вернувшись в свой кабинет, я вновь подумал, что давно не общался с Настей. Можно было позвонить ей, но мне хотелось увидеть ее. И я отправился к ней в институт: сказал Веронике, что уезжаю по делам, поймал машину возле нашего здания и поехал.

Мне повезло – Настя оказалась на месте. Удивилась, увидев меня, поднялась из-за стола, вышла в коридор.

– Что-то случилось? – ее голос звучал встревоженно.

– Ничего не случилось. Я приехал с деловым предложением.

Мы остановились у окна – там, где много раз беседовали раньше, – и я объяснил ей, с чем явился. Немного подумав, Настя произнесла:

– Я не хочу этим заниматься.

– Тебе не нужен дополнительный заработок?

– Нужен… Но лучше я пойду преподавать.

Я не знал, что сказать на это. И молчал. А ее лицо вдруг оживилось.

– Слышала, ты женился.

– Откуда?

– Эдуард рассказал… – И спокойно добавила: – Он изредка заезжает, чтобы увидеться с Василием.

– Да, женился. Еще летом.

– Все нормально?

– Вполне.

– Поздравляю.

– Спасибо… Как Василий?

– Разгильдяй. – Она тяжело вздохнула. – Учится кое-как.

– Все поправится, – постарался успокоить ее я. – Кирилл тоже не проявлял усердия в учебе. Но с тех пор как решил поступать в Лицей информационных технологий, стал учиться намного лучше. У него появилась цель.

Она осторожно кивнула в знак согласия, но я видел – мои доводы ничуть не успокоили ее.

Когда я возвращался назад на очередном бомбиле, мне вдруг пришла неожиданная мысль: почему бы не купить автомобиль и не начать перемещаться самостоятельно? Мысль понравилась. Но автомобиль без водительских прав бесполезен. Если только не нанимать в штат водителя, но этого я не собирался делать в ближайшее время. «Надо найти автошколу», – подумал я и вскоре забыл о своем намерении.

Через день Петр принес модем, подключил к моему компьютеру, и я после нескольких попыток смог отослать коротенькое послание брату: «Эдик, привет. Я в интернете. С лучшими пожеланиями. Олег». Ответа не последовало.

– Почему он не отвечает? – удивился я.

– Потому что сейчас не в интернете, – поспешил с объяснением Петр. – Как только войдет, увидит, что пришло письмо, откроет, прочитает. И ответит. Все. Теперь сам. Подолгу линию не занимай. Мне тоже надо.

Потом я еще несколько раз заходил в почту, но ответа не увидел. И только ближе к вечеру вдруг появилось: «Олег, привет. Молодец, что освоил. Будем общаться. Не забудь то, о чем я тебя просил. Эдик». Я был доволен – получилось! Вечером похвалился Любе, что теперь пользуюсь интернетом. Ласково улыбнувшись, она похвалила:

– Молодец.

Уже через день возникла необходимость прибегнуть к новому способу общения. Проводив посетителя, солидного мужчину в дорогом костюме с недовольным полным лицом, я тут же переслал Эдуарду название двух организаций, требующих проверки. А позже непрестанно открывал почту, хотя понимал – ответ последует не ранее завтрашнего дня. А может, и через день.

В шесть мы с Петром поймали бомбилу и поехали в ЦДЛ. Вот где я давным-давно не показывался. В малом зале должно было состояться обсуждение новой книги Димы Ушакова. Он попросил меня присутствовать, а брата – тем более. В машине я вспомнил о намерении получить водительские права. «Надо это сделать, – думал я, глядя на старые добротные дома, стоящие справа на Страстном бульваре. – Автошколу надо отыскать. Из тех, что поблизости».

– У тебя есть водительские права? – обратился я к Петру, сидевшему позади.

– Нет.

– Хочу получить. Надо бы найти автошколу где-нибудь неподалеку от работы.

– Автошкол сейчас завались, – бойко проговорил водитель, дошлый на вид мужчина средних лет. – Но проще без всякой школы. Заплатили кому следует и получили права.

– А кому следует заплатить? – поинтересовался я.

– Там, в ГАИ, таких хватает. Найти несложно…

Вечер прошел прекрасно: Дима рассказывал о книге, читал фрагменты текста, потом выступали критики, другие писатели, что-то хвалили, что-то подвергали сомнению. Я слушал их, испытывая ностальгические чувства. Мне хотелось быть частью этого мира, но я понимал, что слишком отдалился от него. Потом более тесной группой мы спустились в Нижний буфет, где хорошо выпили и даже закусили.

– А ты почему не выступала? – спросил я Лену Корчагину, раскрасневшуюся, довольную.

– Как-то неловко хвалить книгу мужа. – Беззаботная улыбка светилась на ее чуть располневшем лице.

– Ну и зря… А твою книгу когда будем обсуждать?

– Будем. Немного потерпи.

На следующий день я получил ответ Эдуарда по двум фирмам. Обе вызывали подозрения: руководители, участвовавшие ранее в сомнительных сделках, запутанная отчетность, долги. Прилежно удалив письмо, я позвонил клиенту, сказал, что информация получена, и я познакомлю его с ней, как только на наш счет придут деньги. Он попросил передать ему информацию под гарантийное письмо, и я согласился, хотя подумал, что надо было бы его самого проверить, прежде чем соглашаться.

Он появился через час, вручил мне письмо на бланке и с печатью, получил от меня листок с текстом, прочитав который, обратил ко мне свой взгляд, полный сомнения.

– Этому можно верить?

– Можно.

– Откуда информация?

– Из надежного источника. – И добавил с небрежной улыбкой: – Где у нас всё про всех знают?.. Вот именно из той организации информация.

Он ничего более не сказал, мрачно кивнув, собрался и ушел. А я в этот момент почему-то вспомнил про намерение получить права. И наконец предпринял необходимые действия: взял у Вероники толстенную телефонную книгу, принялся выискивать, где располагаются автошколы. Одна из них нашлась неподалеку от работы, на Чистых прудах.

Я отправился туда и выяснил, что могу приступить к учебе прямо с сегодняшнего дня. Надо только заплатить определенную сумму. Деньги были заплачены, и я начал посещать эту автошколу по вечерам. Занятия по устройству автомобиля были скучны, еще скучнее – правила дорожного движения, но приходилось их зубрить. А вот езда мне нравилась, пусть и под присмотром инструктора. Я уже предвкушал, как буду самостоятельно ездить по городу. Экзамен по теории я сдал со второго раза, а по вождению – с первого. Когда я похвастался Эдуарду новенькими правами, он проговорил с некоторым упреком:

– Сказал бы мне, давно получил бы права.

– Я хотел по-настоящему научиться ездить.

– Ну и научился бы. Ничего сложного.

– А у тебя есть права? – поинтересовался я.

– Есть.

– И машина?

– И машина.

– Какая?! – удивился я.

– Наша. «Девятка». Год уже. Еще два года поезжу, опыта наберусь, иномарку себе куплю. – У него все было спланировано. – И тебе советую начинать с нашей, причем с подержанной.

Стоял ясный мартовский день. Весна показывала серьезность своих намерений. Я взял фужер на низкой ножке с темно-коричневой жидкостью, глотнул «Хеннесси». Благородная жидкость оставила приятное послевкусие.

– Зачем ты меня вызвал? – равнодушно поинтересовался Эдуард.

– Мы с тобой давно не виделись.

– Давно, – осторожно согласился он. – Что-то случилось?

– Нет. Разве я не могу просто захотеть увидеть тебя?

– Можешь… Надеюсь, ты доволен тем, что у нас получилось? Фирма работает, и, по-моему, неплохо.

– Доволен. Хотя как-то узко получается. Клиентов интересует только надежность партнеров.

Эдуард глянул на меня как-то снисходительно.

– Тебе никто не мешает заниматься политическим консультированием.

– Не обращаются клиенты.

– Ищи. Надо получить хотя бы пару заказов и успешно выполнить их. Дальше все пойдет само собой. – Тут его взгляд стал пытливым. – Не забываешь удалять письма после прочтения?

– Не забываю.

– И те, которые отсылаешь мне, удаляй. Нечего им торчать в почте.

– Хорошо…

Я не стал говорить ему о моих подозрениях, что клиенты, нуждающиеся в проверке партнеров, появляются у нас неслучайно. Я подозревал, что их аккуратно направляют к нам. Но я понимал: мой брат ни в чем не признается да еще поднимет меня на смех: выдумываю бог знает что.

Расплатившись поровну, мы оделись, вышли под веселое мартовское небо. Дул ветер, достаточно злой. Я застегнул куртку.

– Рад был тебя увидеть. – Я протянул Эдуарду руку. – А насчет клиентов… буду искать.

– Найдешь. Абсолютно не сомневаюсь, – бодро проговорил он. – До свидания.

Вернувшись к себе, я стал думать, как решить проблему. И с удивлением понял, что совсем не использую собственные возможности – у меня столько знакомых на высоких должностях! К примеру, мой давний приятель Вячеслав Войков был советником президента по связи с регионами. Вот кому надо позвонить, с кем надо поговорить. Я тотчас осуществил это.

Слава обрадовался моему звонку:

– Олежек, привет! Давно-о тебя не слышал. Где ты, как ты?

– Надо увидеться, – сказал я. – При встрече все расскажу.

– Какие тут, понимаешь, могут быть проблемы? Увидимся.

Договорились, что я загляну к нему вечерком.

Я пришел на Старую площадь в конце рабочего дня. Принес бутылку виски Grant’s – она была припасена у меня в офисе. Кабинет Вячеслава теперь располагался в шестом корпусе, находившемся во внутреннем дворе.

Слава усадил меня в кресло, стоящее в углу, сам сел напротив. Не спеша разлил виски. Светловолосый, с густыми пшеничными усами, с добродушной улыбкой, Слава почти не изменился с тех пор, как мы с ним познакомились. Это произошло в Белом доме, где он был одним из лидеров депутатской фракции «Демократическая Россия». Тому минуло уже семь лет.

– За встречу, – сказал он.

Мы чокнулись и выпили, после чего я рассказал, чем теперь занимаюсь. Едва я пожаловался на то, что дело развивается вяло и никто к нам не обращается по линии политического консультирования, Слава поднялся, взял на рабочем столе большой лист плотной бумаги, вернулся на свое место, держа его перед собой. Это была таблица с большим числом столбцов.

– Понимаешь, она нужна, чтобы ничего не забыть, – пояснил он. – Так, смотрим… Только что прошли выборы президента Республики Тыва и губернатора Эвенкийского автономного округа. Через пять дней, двадцать третьего марта, выборы губернаторов Амурской и Тульской областей. Но там ты уже ничего не успеешь сделать. Потом большой перерыв аж до конца июля. Двадцать седьмого числа выборы губернатора Иркутской области. Ничего, раньше начнешь подготовку… – Он задумался на секунду, потом с недоумением глянул на меня. – Хотя постой. Есть, понимаешь, вариант. Только что освободили от должности губернатора Нижегородской области Бориса Немцова – его должны ввести в правительство. Насколько я знаю, министром топлива и энергетики. Будут назначены досрочные выборы губернатора Нижегородской области, где-то на конец июня.

– Это мне интересно, – вскинулся я. – Это хороший вариант. Недалеко от Москвы. А когда именно выборы?

– Дата будет назначена в ближайшее время.

– И кого там поддержит администрация?

– Думаю, Ваню Шклярова, мэра Нижнего. Хороший мужик. Серьезный. По крайней мере, я постараюсь, чтобы поддержали его. А что это мы с тобой не пьем?

Мы немедленно выпили по второй, а через полчаса опорожнили бутылку.

Через день Слава сообщил мне, что досрочные выборы губернатора Нижегородской области назначены на 29 июня, что вопрос по Шклярову он решает и, как только добьется своего, настоятельно порекомендует меня Ивану Петровичу в качестве опытного специалиста по выборным технологиям.

К этому моменту я уже получил от Элеоноры Лукиной информацию по Шклярову: Иван Петрович успел поработать председателем Арзамасского городского исполнительного комитета Совета народных депутатов, был народным депутатом РСФСР, с девяносто первого по девяносто четвертый исполнял обязанности вице-губернатора Нижегородской области, после чего стал мэром Нижнего Новгорода. Одно смущало: в Верховный Совет РСФСР он попал от КПСС, а в девяносто первом даже возглавлял Арзамасский горком партии. Не готов я был поддерживать коммуниста. Элеонора успокоила меня: человек нормальных демократических взглядов. Неслучайно Борис Немцов поначалу назначил его своим заместителем, а потом поставил мэром Нижнего.

Еще через два дня Вячеслав сообщил мне, что в Кремле поддерживают кандидатуру Шклярова, а сам Иван Петрович готов воспользоваться моими услугами. Более того, завтра он приедет в Москву и среди прочих дел встретится со мной.

– Слава! – вскричал я. – С меня бутылка хорошего виски!

– Вот завтра и принеси ее на встречу, – бодро прозвучало в ответ.

Радостное настроение поселилось во мне. Даже Люба почувствовала это, едва появилась дома.

– У тебя что-то произошло? – тактично поинтересовалась она.

– Произошло. – Я глядел на нее посветлевшим взором. – Поеду в Нижний Новгород заниматься выборами.

– Тебе это так важно? – Она смотрела на меня с тихим удивлением.

– Мне это интересно. И необходимо… Нижний Новгород недалеко. Буду часто приезжать.

Я обнял ее и поцеловал.

Иван Петрович Шкляров оказался крепышом среднего роста. Вел себя спокойно и уверенно, как человек с весьма солидным опытом, умеющий многое, но вовсе не готовый бравировать этим.

На место руководителя предвыборного штаба у него был определен человек давно проверенный, работавший с Иваном Петровичем не первый год и неслучайно возглавлявший его аппарат. Мне было предложено место заместителя руководителя по аналитике и связям со средствами массовой информации. Меня это вполне устроило. Договорился я насчет еще одного опытного специалиста из Москвы, Валерия Комякова, – он должен был работать вместе со мной. Шкляров пообещал, что для нас снимут двухкомнатную квартиру – по комнате на брата.

Договорились, что я приеду через неделю. От Славы я отправился в то красивое здание с эркерами и большими окнами, стоящее на Ильинке неподалеку от Старой площади, где располагался президентский архив. Теперь там на последнем этаже работали Элеонора Лукина и ее девочки.

Информацию о предстоящей мне поездке в Нижний Элеонора восприняла весьма доброжелательно.

– Будешь помогать Ивану Петровичу?

– Буду. Меня попросили. Тут, неподалеку. – Я указал в направлении здания во внутреннем дворе.

Элеонора понимающе кивнула.

– Догадываюсь, в каком кабинете.

– Я не стал отказываться. Мне бы от тебя справку получить по ситуации в области и по всем кандидатам. Полный список тебе известен?

– Да. Срочно подготовим, распечатаем, и я тебе позвоню.

Тут мне явилась некоторая мысль.

– А может, ты меня познакомишь с вашими представителями в Нижнем? И мы напрямую…

Она рассмеялась, легко, непринужденно.

– Олег, ты думаешь, они тебе справку дадут? Они тебе исходную информацию дадут, а тебе нужна аналитическая справка. Мы такие справки в Москве готовим, соединяя разные данные, используя более ранние, выявляя кратковременные и долговременные тенденции. Потерпи. Сделаю побыстрее.

Появившись дома, я переговорил по телефону с Валерием Комяковым, поведал ему про договоренность по Нижнему.

– Хорошо, поедем, поработаем, – уверенно прозвучало в ответ.

Около десяти вечера позвонил Эдуард. Мы с Любой смотрели кино по телевизору. Едва Люба, передавая мне трубку радиотелефона, сказала, что это мой брат, у меня промелькнуло: «Когда он успел узнать?!»

– Прости, что беспокою в такой поздний час, – голос Эдуарда звучал бойко, – но дело касается тебя. Один коллега продает «девятку» в хорошем состоянии и недорого. Я сказал ему про тебя. Если тебе машина понравится, он отдаст ее тебе. Проблема в одном: он хочет продать ее как можно быстрее. Ты можешь завтра утром подъехать в Беляево?

– Могу, – без особого воодушевления ответил я. – Какой адрес и кого спрашивать?

– Записывай адрес: улица Миклухо-Маклая, дом тридцать девять, корпус два.

– А квартира?

– Не нужна тебе квартира. Там перед домом что-то вроде аллеи, а за ней гаражи. Пятый гараж слева. Коллегу зовут Константин.

Пришлось рано вставать и переться в Беляево. Нужный дом я отыскал не сразу, зато найти гараж после этого не составляло труда. Темно-зеленые выцветшие ворота были раскрыты. Я увидел «девятку» вишневого цвета, выглядела она как новая – блестела чистым, ровным кузовом. Она мне понравилась. Стоявший рядом с ней мужчина в кожаной куртке, поджарый, с внимательными глазами, вдруг спросил:

– Вы – Олег?

– Да. Вы, судя по всему, Константин. Здравствуйте.

– Здравствуйте. Вот, смотрите.

– Уже смотрю.

Он снисходительно улыбнулся, самую чуточку.

– Вы все посмотрите. И салон. И моторный отсек. И надо проехать хотя бы немного.

Я обошел машину – все нормально. Заглянул в салон – чистенько, всё на месте. Вслед за тем был поднят капот, я увидел мотор, кучу проводов, шлангов. И никакой грязи. Константин умел содержать машину в порядке.

– Состояние хорошее, – вынес я вердикт. – А что же вы ее продаете?

– Иномарку хочу купить.

– А чем эта плоха?

Константин невесело усмехнулся.

– Знаете, сколько раз она ломалась? А я ее новую купил. И вам, если купите, придется помучиться. Не потому, что она старая, нет. Она всего пятьдесят семь тысяч прошла. Ненадежные наши машины. Постоянно что-нибудь ломается. Но учиться ездить на хорошей иномарке – себе дороже. Для учебы наши машины – самый раз. Садитесь за руль, попробуйте ее в динамике. Выезжайте и подождите меня. Я гараж закрою. А потом поездим по округе.

Тут я трухнул – вдруг не получится? Но отступать было нельзя. Я занял водительское место, завел мотор. Салон наполнился приятным низким рокотом. Отжав сцепление и включив первую скорость, я постарался плавно тронуть машину. Не получилось. Рывками я выехал из гаража, повернул налево и остановился. Сгорая от стыда, вышел из машины. Константин как ни в чем не бывало запер ворота, направился к машине, сел на пассажирское сиденье. Я вернулся на водительское. И почувствовал необходимость оправдаться.

– Понимаете… я ездил только на одной машине… в автошколе. Такой же, но… сцепление там работает… по-другому.

– Привыкните, – как-то обыденно проговорил Константин.

Это почему-то успокоило меня. Я довольно плавно тронул машину с места, проехал вдоль вереницы гаражей, в конце повернул налево. Это была не улица, а проезд между сетчатыми заборами, за одним из которых находилась школа, а за другим – детский сад. Потом я попал на тихую улицу, которая привела меня к более оживленной. Тут я заволновался, но тормозить не стал – пошел в потоке. Чем дальше, тем больше мне нравилось перемещение на этой машине. И когда «девятка» вновь остановилась около гаража, я негромко поинтересовался:

– Сколько вы за нее хотите?

– Две с половиной тысячи.

– Может быть, за две триста уступите?

– Машина в прекрасном состоянии… Две с половиной.

Вздохнув, я выудил из внутреннего кармана куртки сложенный пополам конверт. В нем было три тысячи долларов. Я достал деньги, забрал из пачки пять сотенных купюр, остальное протянул Константину. Тот пересчитал деньги, кивнув, спрятал их.

– Машина ваша. Можете ехать.

Я опешил.

– А оформление? Меня первый милиционер может остановить.

Константин улыбнулся.

– Если остановит, покажите ему это. – Он открыл бардачок, достал оттуда техпаспорт и техталон, а также бланк доверенности с печатью и подписью нотариуса. – Впишите туда себя. Этого будет достаточно.

– Но… я хотел купить.

– Вы ее уже купили. Самый простой вариант – ездить по доверенности. Так многие поступают. Но если вам хочется оформить ее в собственность, я позвоню, ребята сделают. Только сдавать номера сами поедете. И за новыми – тоже. Дайте мне ваши данные: паспорт, место прописки.

Через десять минут я выехал на Профсоюзную в направлении центра. Не скажу, что уверенно вел машину, – я осторожничал, желая перебдеть, чем недобдеть. И все-таки я самостоятельно передвигался по городу в автомобиле. По Москве с ее сумасшедшим движением. Это ой как нравилось мне – и ой как пугало.

С великим трудом я добрался до работы, осторожно поставил машину на свободное место в небольшом дворике. Какое-то время смотрел на нее, удивляясь: неужели теперь это моя собственность?! Потом пошел к входу в здание, поднялся на свой этаж. Едва занял место за столом, появился Петр.

– Что-то случилось? – живо поинтересовался он.

– Да, – ответил я с победной улыбкой. – Купил машину. И даже приехал на ней.

– Серьезно?! – Петр был удивлен. – И где она?

– Во дворе… Идем.

Я выпорхнул в коридор, влетел в комнату переговоров, остановился у окна. Мое приобретение было как на ладони.

– Вот, – указал я Петру.

– Эта красная?.. Но это «девятка».

– Да, «девятка». В прекрасном состоянии. А на какой еще учиться ездить? Покатаюсь на ней года… – я хотел повторить слова Эдуарда про три года, но передумал, – года полтора, куплю иномарку.

Петр кивнул с пониманием.

Вслед за Петром на машину бросила взгляд Вероника. «Девятка» не произвела на нее никакого впечатления.

Ближе к вечеру я задумал безрассудное предприятие: поехать за Любой к ее институту. Предстояло весьма серьезное путешествие, но меня тянуло осуществить его. И я решился. Позвонил Любе на работу, сказал как бы между прочим:

– Ты, как работу закончишь, не спеши на автобус. Я за тобой заеду. Жди меня.

– На чем заедешь? – удивилась она.

– Тут… ну… буду проезжать мимо и заеду.

– Ты купил машину?!

– Да, – признался я.

И после некоторой паузы услышал:

– Жду тебя.

Сюрприз не получился: Люба знала, что я поехал смотреть машину, была свидетелем того, как я взял с собой деньги. И догадалась.

Отправившись в путешествие, я вскоре пожалел об этом. Машин на улицах оказалось гораздо больше, чем утром. К тому же начало быстро темнеть. Я чувствовал себя в высшей степени неуверенно – с трудом перестраивался, поворачивал. Я ехал крайне медленно и прибыл к институту с большим опозданием. Оставив машину, направился к проходной, чтобы позвонить Любе по внутреннему телефону, и увидел ее – она шла мне навстречу.

– Устала тебя ждать, – весело проговорила она. – Это и есть твое приобретение?

Я обернулся – «девятка» в свете уличных фонарей выглядела темной и вполне солидной.

– Да, это наша машина, – важно подтвердил я.

Приблизившись, Люба обошла «девятку», внимательно осмотрела ее и огласила приговор:

– Нормальная машина.

Домой мы доехали довольно быстро. То ли соседство Любы позволяло мне чувствовать себя увереннее, то ли на улицах стало посвободнее. Я впервые поставил машину перед домом рядом с другими машинами, преимущественно отечественного производства. Моя выглядела неплохо на фоне других.

– Хорошая, можешь не сомневаться, – бодро произнесла Люба, глядя на меня с легкой, подбадривающей улыбкой. – Будем ездить.

– Будем, – подтвердил я.

Поездка на следующий день на работу превратилась в очередное испытание: другие машины постоянно мешали мне перестраиваться, поворачивать, временами я ехал чересчур медленно, и сзади мне отчаянно сигналили. Увидев наконец знакомое здание, в котором располагался наш офис, я испытал огромное облегчение. «Девятка» вновь заняла место на парковке во дворике позади здания.

Посетитель уже сидел в приемной, ожидая меня. Я пригласил его в кабинет, снимая на ходу куртку. Разговаривая с ним, я подумал, что через пять дней должен уехать. Кому передать мое дело? Петру? Он сейчас был занят с итальянцами, но не настолько, чтобы не иметь возможности подменить меня.

Когда клиент ушел и я отослал информацию Эдуарду, мне подумалось: если я передам свои функции Петру, я стану не нужен. Он вполне справится со всем объемом нынешней работы. Может, оставить вместо себя Любу? Мысль показалась стоящей.

В конце рабочего дня я вновь поехал за ней. И вновь езда получилась долгой, нервной. Люба стояла у проходной. Увидев машину, сразу направилась к ней. Села на переднее сиденье.

– Пристегнись. Не замерзла, пока ждала меня?

– Нет. На улице не холодно.

Я решил поговорить с ней о работе прямо сейчас. Глянул на нее.

– Ты помнишь, что я уезжаю через пять дней… Точнее, уже через четыре дня.

– Помню. И очень не хочу, чтобы ты уезжал.

– Надо ехать… Слушай, может, ты все-таки оставишь свой институт? Ты вполне можешь перейти в мою фирму. И подменить меня на время моего отсутствия… Хотя почему только на время отсутствия?

– Надо подумать… – озадаченно проговорила она и тотчас встрепенулась: – Почему мы стоим?

Я пожал плечами и тут же тронул «девятку» с места. Причем сделал это довольно плавно. Мое водительское мастерство быстро росло, и это тешило самолюбие. Не отрывая взгляда от дороги, я продолжил серьезный разговор:

– Что тебя держит в твоем институте? Зарплата маленькая, и ту выдают с задержками. Ко всему прочему никакого престижа у научной деятельности сейчас нет. Теперь другие приоритеты. Теперь все больше подростков хотят стать чиновниками. А я предлагаю тебе работу в солидной организации. Скажу точнее – в серьезной, которая имеет все шансы стать солидной.

Она засмеялась, легко, непринужденно.

– Я тебе уже говорила. Ну… не готова я оставить свою работу. Да, никакого престижа, маленькая зарплата, а не готова, и все тут.

Я не знал, что ей сказать. Хмуро смотрел вперед.

– Ты рассердился на меня? – вкрадчиво спросила она.

– Нет… Но мне хотелось бы, чтобы ты сменила работу. И чтобы мы… занимались одним делом. Я уезжаю. Хотелось бы передать дело… своему человеку.

– А Петр? Почему ты не можешь ему передать?

– Могу. Но… – я усмехнулся, – тогда я стану не нужен.

Мельком глянув на жену, я заметил удивление на ее лице. Надо было что-то сказать.

– Дело не в том, что я не доверяю Петру… Если он три месяца будет исполнять и мои, и свои нынешние обязанности, закономерно появится мысль: а зачем нужен я?

После небольшой паузы она вкрадчиво проговорила.

– По-моему, ты владелец организации. Ты можешь вообще ничего не делать.

Странно, однако я до сего момента не воспринимал себя владельцем. Руководителем – да. Но при этом человеком, обязанным трудиться вместе с другими. Довод моей жены успокоил меня. В самом деле, я могу ничего не делать. Оставалось одно – согласовать с Эдуардом передачу моих функций Петру. И я не представлял себе, как отнесется брат к этой идее.

Мы встретились на старом месте. Это уже был некий ритуал: обсуждать за обедом проблемы или решать вопросы.

– Через два дня уезжаю в Нижний Новгород заниматься выборами, – сообщил я.

– Прекрасно, – беззаботно проговорил Эдуард. – Насколько я знаю, тебе это нравится.

– Да, живая работа мне интереснее. Но… меня не будет здесь. А кто-то должен заниматься текущими делами. Кто-то должен принимать клиентов. Могу предложить лишь один вариант – посвятить Петра в некоторые секреты нашего взаимодействия. Передать ему, так сказать, технологию. Других вариантов нет.

Говоря это, я внимательно следил за реакцией брата. Его лицо никак не прореагировало на прозвучавшее.

– Посвящай, – с легкостью выдохнул он.

– Но… разве ты не понимаешь, что ему станет известно, откуда я получаю доверительную информацию?

– Ничего страшного. Мы Петра проверяли, с ним все в порядке.

– Я спокойно могу передать ему контакт с тобой? – все-таки решил уточнить я.

– Можешь. Но почту ему дай другую. – Эдуард достал ручку, взял салфетку, написал электронный адрес подвинул ко мне. – Вот… Пора и отобедать. – Он охотно принялся за фирменный салат, явно получая удовольствие от еды. Потом, вдруг взглянув на меня, деловито поинтересовался: – Как твоя машина?

– Прекрасно. Я доволен.

– Ездишь на ней на работу?

– Да. И не только на работу. За Любой вечером заезжаю.

– И в Нижний на машине поедешь?

– Да.

– Молодец.

Мне была приятна его похвала, хотя я понимал, что он задает вопросы из простого любопытства. Минуту спустя он добавил:

– Года через два сможешь пересесть на хорошую иномарку.

Я был уверен, что смогу пересесть на хорошую иномарку гораздо раньше, но спорить с ним не стал.

Из ресторана я отправился на Ильинку. Утром Элеонора сообщила, что справка готова. Стопка бумаг оказалась довольно, объемистой, информация обстоятельной. Я начал знакомиться с ней, вернувшись на работу. Кроме Шклярова еще четыре человека участвовало в выборах: бывший первый секретарь обкома КПСС, депутат Госдумы от КПРФ Геннадий Ходырев, тележурналист Нина Зверева, адвокат и бывший депутат Госдумы Вадим Булавинов и Сергей Сперанский, депутат областного законодательного собрания. С Ниной Зверевой мне приходилось сталкиваться ранее – она часто вела репортажи с наших демократических мероприятий в девяностом и девяносто первом. Это была симпатичная женщина лет тридцати, весьма энергичная. В Нижегородской области ее хорошо знали, но не как управленца. По всему выходило, что у Шклярова неплохие шансы на победу. Хотя работа предстояла серьезная.

Поздно вечером Люба спросила меня, когда мы лежали в обнимку после некоторых занятий:

– Может, нам завести ребенка?

Меня этот вопрос не поставил в затруднение.

– Я не против. Только тебе точно придется уйти из института.

– Уйду, – спокойно проговорила она. – В декретный отпуск.

– А потом? – живо поинтересовался я.

– А потом няню найдем. По-моему, ты сейчас неплохо зарабатываешь. – Ее голос звучал озорно.

– Такой вариант возможен. Но не в качестве оптимального. – Мне все-таки хотелось, чтобы она оставила институт.

– Тогда завтра я не буду предохраняться, – озорство по-прежнему наполняло ее голос.

– Думаешь, одного раза хватит?

– Посмотрим.

Я и забыл о ее намерении к следующему вечеру. Она сообщила мне после того, как мы успокоились:

– Я не предохранялась. – Ее лицо было рядом, такое довольное.

Что мне оставалось? Только снисходительно улыбнуться в ответ.

На следующее утро я отправился в Нижний. Впервые мне предстояло столь долгое путешествие за рулем. Я ехал в одиночестве – Комяков по семейным обстоятельствам вынужден был задержаться в Москве.

Светло-серое небо висело над дорогой. Асфальт, стремительно уходивший под капот, был сухим. Я держал скорость в сто километров, ощущая при этом удовольствие и страх одновременно. Я опасался чего-то нехорошего, что могло бы случиться в любой момент при такой быстрой езде, однако ничего плохого не происходило. Много машин обгоняли меня. Я понимал: можно двигаться быстрее, но не хотел увеличивать риск.

Славный город Владимир я миновал по окраине, а вскоре после этого меня ждало невероятное удивление: впереди, там, где дорога уходила вдаль, я увидел голубые купола, и чем ближе я подъезжал к ним, тем выше они поднимались. По обе стороны от дороги замелькали одноэтажные дома. Я въезжал в Боголюбово. Да, был такой Андрей Боголюбский, и этот небольшой город связан с его именем.

Вскоре храм и колокольня поднялись во всем своем величии, а дорога пошла влево, обходя их. Но я не мог не остановиться – найдя место на обочине, я поставил там машину, а сам направился к входу в монастырь.

Да, я верю в Творца, но всегда с уважением относился к верующим в Христа, Яхве, Аллаха, Будду. И испытывал интерес к религиозным сооружениям. Ведь это, прежде всего, памятники истории. Главный храм, увенчанный пятью голубыми куполами, был хорош. Табличка сообщала, что это собор Боголюбивой иконы Божией Матери, созданный в девятнадцатом веке архитектором Константином Тоном, между прочим, автором храма Христа Спасителя.

Сбоку от главного храма располагалась колокольня, а позади – не столь высокий, увенчанный небольшой синей маковкой Рождественский собор, построенный в первой половине восемнадцатого века на месте гораздо более старого, аж двенадцатого века, тоже Рождественского храма. Стоящая рядом островерхая Лестничная башня явно сохранилась с тех, давних времен – нетрудно было отличить более древнюю постройку по опоясывающим колоннам и узким окнам.

Спустя минут сорок я продолжил свой путь в Нижний. Я не стал искать Покров на Нерли, хотя знал, что эта удивительная церковь находится где-то неподалеку. Решил: найду ее в следующий раз, ведь мне придется ездить по этому маршруту не единожды.

Долгое передвижение по трассе ничуть не утомляло. Вызывала интерес окружающая дорогу местность. Деревни и села, нанизанные на шоссе, выглядели запущенными – редко где встречался новый, добротный дом.

Часа через три я вторгся в пространство Нижнего Новгорода. Потянулись скучные окраины, потом – обычные улицы со старыми домами. Далее главная улица пошла по берегу реки, а слева я увидел красивое старинное здание, невысокое, но представительное, и понял – это Нижегородская ярмарка. Потом я свернул на мост через Оку, и теперь слева стала видна Волга, в нее здесь впадала Ока. А чуть правее на холме показалась кирпичная стена с башнями – Нижегородский кремль. Мой путь лежал туда.

Городская администрация располагалась в сером здании с цилиндрическим выступом – явном детище конструктивизма. Секретарь в приемной Шклярова, услышав мою фамилию, тут же вызвала какого-то сотрудника, тот довольно скоро появился, немолодой, сухонький, деловитый. Вежливо спросил:

– Где ваши вещи?

– В машине, – отвечал я.

Он немного удивился:

– Вы приехали на машине?

– Да, – подтвердил я не без гордости.

– Поедемте. Я покажу вам, где вы будете жить.

Я проследовал за ним к выходу, он сел в мою машину, и мы покатили.

– Здесь направо… А тут налево, – лишенным эмоций голосом подсказывал он.

Дом, в котором для меня сняли квартиру, стоял неподалеку от большой площади, на которой возвышался памятник Максиму Горькому. Двухкомнатная квартира на третьем этаже со всей необходимой обстановкой вполне устроила меня. Об этом я сообщил строгому господину, и он готов был удалиться, оставив мне ключи. Но я остановил его:

– Мне надо вернуться в администрацию. Я не уверен, что запомнил дорогу. Так что еще раз сопроводите меня, пожалуйста.

Ничего не сказав, он дождался, когда я найду место для чемодана и сумки. Потом мы спустились к машине и поехали в обратном направлении. Я старательно запоминал все повороты.

В городской администрации выяснилось, что предвыборный штаб находится в другом месте. Немногословный мужчина успел уйти, прошлось выяснять дорогу у секретаря. К счастью, штаб оказался недалеко.

Руководителя предвыборного штаба звали Алексей Григорьевич. Он во многом походил на своего начальника, Шклярова: такой же плотно скроенный, среднего роста, с округлым лицом. Вид у него был хмурый, сосредоточенный.

– Вы из Москвы?

– Да. Приехал по договоренности с Иваном Петровичем.

– Хорошо… Я подумаю, что вам предложить.

– Но мне уже было предложено место заместителя руководителя штаба по аналитике и связям со средствами массовой информации, – предельно спокойно проговорил я.

– Кем? – сухо поинтересовался он.

– Иваном Петровичем. Когда мы с ним разговаривали в Администрации президента.

Он глянул на меня с таким видом, будто ему причинили боль.

– Понимаете… все равно необходимо время…

– Я готов начать работать немедленно. Дайте мне стол и материалы по выборам.

– Ну идемте… – неохотно выдавил он и поднялся из-за стола.

Мне предложили рабочее место в комнате, где сидело еще трое. Поначалу я хотел возмутиться – предлагать такое заместителю руководителя штаба! Но сдержался, решив проявить добрый нрав.

Находившиеся в комнате люди смотрели на меня и Алексея Григорьевича выжидающе. Он счел нужным представить меня:

– Это Олег Евгеньевич… Он будет работать с нами… – с мрачным выражением лица произнес он. – Дайте ему всю информацию, какую он попросит.

Едва Алексей Григорьевич покинул нас, я начал знакомиться с ребятами. Андрей, Анатолий и Павел были немного моложе меня, так что никаких проблем в общении с ними не возникло. То, что я из Москвы, удивило их.

– Вы, наверно, участвовали в подготовке многих выборов, – проговорил Павел.

– Не многих, но участвовал.

– А какие последние?

– Выборы президента России. – Я не стал упоминать проигранные кампании в Калининграде и Барнауле. – Возглавлял отдел по связи с общественными организациями в предвыборном штабе Ельцина.

Реакция последовала та, на которую я рассчитывал: на меня смотрели с неподдельным уважением.

– Телефон имеет выход на межгород? – поинтересовался я, имея в виду стоявший на моем столе аппарат.

– Наверно. – Павел пожал плечами. – Обычный городской номер.

Сняв трубку и услышав гудок, я позвонил Любе на работу.

– Наконец, – выдохнула она, услышав мой голос. – У тебя все в порядке?

– Да, все в порядке. Не волнуйся. Доехал хорошо. Устроился прекрасно. Все подробности вечером.

Через несколько минут я принялся изучать документы, переданные мне. Они мало что добавляли к тому, что я узнал из аналитической справки Лукиной. Мне захотелось сообщить Элеоноре об этом. Но я не стал звонить ей при ребятах – отложил разговор до вечера.

– А социология есть? – деловито поинтересовался я.

– Заказали. Ждем, – ответил Андрей.

Я переговорил с Элеонорой, едва появился поздним вечером в моем жилище. Поведал о том, что полученная в штабе информация практически повторяет ее справку, сообщил, что скоро будут данные социологического опроса, обещал передать их ей по интернету, попросил прислать дополнительную информацию.

Потом позвонил домой. Люба набросилась на меня с вопросами: где и как устроился? что с работой? что за люди окружают меня? Я рассказал ей про квартиру, ставшую моим пристанищем на несколько месяцев – какая, где расположена. Про штаб и работу не стал особо распространяться.

– Звони почаще, – услышал я напоследок.

На следующий день я приехал в штаб к девяти часам. Алексей Григорьевич находился уже в своем кабинете. Увидев меня в дверях, поздоровался, пригласил войти.

– Садитесь, – указал на стул, подождал, когда я займу место. – Я говорил вчера вечером с Иваном Петровичем. Да, он обещал вам место заместителя руководителя штаба по аналитике и связям со средствами массовой информации. Но, понимаете… Иван Петрович забыл предупредить меня об этой договоренности. Сейчас за связи со СМИ отвечает человек… он работает на областном телевидении… – Тут Алексей Григорьевич сбился с официального тона, появились нотки доверительности в голосе. – Мне кажется, ему проще выполнять свою работу. Он всех знает… Я прошу вас согласиться на место заместителя по аналитическому направлению.

Я и сам понимал – это лучший вариант. Но выдержал некоторую паузу, прежде чем произнес:

– Согласен.

– Спасибо, – прозвучало в ответ. – Те три сотрудника, с которыми вы в одной комнате, – это ваша группа. Но если вам нужен отдельный кабинет, найдем.

– Не нужен. – Он удовлетворенно кивнул. – На какую зарплату я могу рассчитывать? – Он назвал сумму, которая меня устроила. – Официально или в конверте?

– Пятую часть официально, остальное в конверте.

И это меня устраивало.

– Хорошо, – выдохнул я.

Он поднялся.

– Идемте.

Мы прошли в комнату, в которой располагался мой стол. Андрей, Павел и Анатолий были на месте. Алексей Григорьевич остановился в дверях.

– Доброе утро. Мы тут разобрались… Олег Евгеньевич будет моим заместителем по аналитическому направлению. И вашим руководителем.

Ребята восприняли эту новость абсолютно спокойно. Как и мою просьбу рассказать, кто чем занимается. Андрей был журналистом и готовил тексты выступлений Шклярова, обращения и письма от лица кандидата – то есть выполнял роль спичрайтера. Анатолий, тоже работавший журналистом, отслеживал публикации в газетах, сообщения, прозвучавшие в выпусках теленовостей, – все, что касалось предстоящих выборов. Павел, имевший экономическое образование, писал программу кандидата в губернаторы Шклярова.

Следовало отдать должное Алексею Григорьевичу: он правильно определил направления работы. Я не стал ничего менять, а для себя посчитал главной задачу по созданию слогана и текста листовок, а также по разработке плана агитационной кампании: когда, какие материалы и как пускать в ход.

Я начал с плана. Бойко набросав самый первый вариант, подумал, что вновь занимаюсь привычным делом. Прямо по Василию Белову, нашумевшая в шестидесятые годы повесть которого называлась «Привычное дело». Впрочем, на главного героя Ивана Африкановича я совсем не походил. Разве только тем, что был абсолютно уверен в себе, занимаясь привычным делом.

Обедали мы в комнате, приспособленной под столовую: на большом столе у входа стояли аккуратными стопками пластиковые контейнеры с несколькими вариантами салатов, первого, второго. Надо было выбрать по одному контейнеру каждого вида, подогреть в микроволновке то, что требовало разогрева, и съесть содержимое за одним из четырех столиков. А в завершение выпить чай или кофе – для этого тоже имелось все необходимое. Должен признать, что еда оказалась вполне вкусной. Устроило меня и то, что отобедать можно было в любой момент.

Потом я сочинил тексты нескольких листовок и занялся слоганом. Ничего путного придумать не удалось. Было совсем поздно, когда я поехал домой.

В тот вечер я не пошел в ресторан – купил еды в большом продуктовом магазине, расположенном справа от памятника Горькому на большой площади, и поужинал дома. Одновременно я по очереди смотрел каналы местного телевидения, желая понять, чем они живут, сколь интересны для зрителей. Сложилось мнение, что некоторые из них работают на хорошем профессиональном уровне. Сведения об их реальной популярности я надеялся получить из данных социологического опроса и из новой справки, которую ждал от Элеоноры.

Результаты опроса появились на следующий день. В них нашлось много чего: популярность кандидатов в губернаторы, их шансы на победу, проблемы, которые интересуют жителей области, живущих и в городах, и в сельской местности, да еще в зависимости от возраста. Но данных о популярности областных телевизионных каналов не было.

– Мы и так знаем, какие каналы у нас самые популярные, – добродушно заверил меня Анатолий, худой, светловолосый, голубоглазый, с живым взглядом.

Я медленно покачал головой:

– Вкладывать деньги в агитационную кампанию, не зная настоящей популярности каналов, я бы не стал.

– И что ты предлагаешь? – мы успели уже перейти на «ты».

– Подождать.

– Долго?

– День или два.

– А что изменится?

– Мы получим нужные данные.

– Откуда?

– Есть источник, – загадочно произнес я.

Впрочем, ожидание касалось только плана агитационной кампании. Работу над листовками следовало продолжить, и незамедлительно. Я созвал свою небольшую команду на мозговой штурм. Мои наработки обсуждались в свете данных социологии. Мы знали, что волнует людей, оставалось подобрать самые нужные слова.

Мозговой штурм удался. Я был доволен: шесть листовок – три для городов и три для сельской местности – легли в папку с надписью: «В печать». Оставалось обсудить с Алексеем Григорьевичем, каким тиражом выпускать каждую листовку. Все упиралось в финансовые и организационные возможности штаба, пока что неизвестные мне.

Звонок телефона прозвучал в тот момент, когда я направился к выходу. Андрей поднял трубку, послушав, осторожно проговорил:

– Здравствуйте… Есть такой. – Протянул трубку мне. – Тебя.

Я услышал знакомый голос:

– Привет. Как ты там?

Эдуард вновь разыскал меня.

– Все нормально, – с вялой улыбкой отвечал я. – Работаю.

– Когда освободишься?

– Вечером. – Я пребывал в некоторой растерянности.

– Во сколько?

– Не знаю… В девять или десять.

– Давай встретимся.

– А ты… здесь?!

– Да. Стал бы я иначе допытываться, когда ты освободишься.

Мы договорились на десять вечера около штаба.

Положив перед Алексеем Григорьевичем папку с листовками, я победно изрек:

– Первая партия готова. Надо решить, каким тиражом.

С невозмутимым выражением лица он принялся изучать мою продукцию. Потом глянул на меня задумчивым взглядом.

– Сколько их вы предлагаете выпустить?

– Если можно разбросать по почтовым ящикам, не менее ста тысяч для города и столько же для села. Если раздавать на улицах, то по пятьдесят тысяч. Хотя не знаю, есть ли такие, кто будет этим заниматься в сельской местности?

Поразмыслив, Алексей Григорьевич сухо изрек:

– Кое-где есть. Не везде.

– Но в Нижнем-то можно и по почтовым ящикам, – добавил я.

– В Нижнем можно, – согласился он.

– Тогда сто и пятьдесят.

– Пятьдесят и двадцать пять.

– Мало! – вырвалось у меня.

Его лицо сохранило спокойствие.

– Надо будет – допечатаем.

Когда я вернулся в комнату, Анатолий рассуждал о России:

– Что ни говорите, а наша страна особая. Она отстает, отстает, а потом делает рывок и нагоняет. – Анатолий обожал философствовать. – Сколько раз так было.

– Особенно в двадцатом веке, – язвительно ввернул я.

– Да хоть в двадцатом! В начале века догнали развитые страны, потом Гражданская война, разруха, а в тридцатых уже передовую промышленность заимели. Да, потом опять был спад, зато теперь мы переживаем новое возрождение. Страна опять на подъеме. Все логично.

– Значит, скоро новый облом? – Еще большая доля ехидства сопровождала мои слова.

Анатолий задумался, потом глянул на меня озорными глазами.

– Не хотелось бы…

– А как же закономерность?

– Ну… она может в какой-то момент меняться.

– Может. – Я уверенно кивнул, а сам подумал: «Только не в России».

Без пяти десять я спустился вниз и увидел Эдуарда, стоявшего у входа. Он был в костюме с белой рубашкой и галстуком, в расстегнутом темном плаще и выглядел шикарно. Не чета мне, носившему в Нижнем джинсы, свитер и куцую кожаную куртку.

– Давно меня ждешь? – спросил я, протягивая ему руку.

– Только подъехал.

– Ты на своей машине?

– Нет. Я в Нижний на поезде. Удобно: вечером сел, утром на месте.

– В командировку?

– Да, – с непонятным удовольствием подтвердил Эдуард и доверительно продолжил: – Предлагаю заехать в один ресторанчик. Не пожалеешь. Я тебе подскажу дорогу.

– Хорошо, – согласился я.

Через пятнадцать минут мы уже сидели в ресторане, вполне пристойном по оформлению, с вежливыми официантами. Я изучал меню, но мысли мои гуляли где-то вдали от его содержания. Я покосился на брата: «Чем он все-таки занимается?»

– Давай возьмем по порции солянки, – азартно проговорил Эдуард, не поднимая глаз от меню.

– Вечером? – усомнился я.

Он глянул на меня веселыми глазами.

– А что? Вечером – самый раз. И потом, солянка здесь отличная.

– Откуда знаешь?

– Бывал здесь.

Мы сделали заказ. Я смотрел на Эдуарда с тихим любопытством.

– Чем ты занимаешься?

– Сейчас?

– Нет. Вообще.

– Безопасностью, – с лукавым видом ответил он. – Я ведь работаю в службе безопасности…

– Все про всех знаешь, тайн для тебя не существует.

– Работа такая…

– И все можешь.

– Ну… – Эдуард небрежно махнул рукой, – далеко не все. Не преувеличивай.

– Хорошо. Многое можешь.

– Это, пожалуй, так.

Заиграла музыка. Партию вел саксофон. Повернувшись, я увидел крепенького мужичка средних лет, с залысинами. Он играл под заранее записанный аккомпанемент и справлялся весьма неплохо. У саксофониста было какое-то удивленное лицо, будто он сам никак не мог поверить, что ему удается извлекать правильные звуки из инструмента.

Официантка поставила на стол бутылку дорогой водки, тарелку с соленостями, наполнила рюмки и удалилась.

– За нас с тобой, – предложил Эдуард.

Я кивнул. Мы чокнулись и выпили. Закусывая соленым огурцом, я думал о брате: «Как я отношусь к этому человеку? Мы не близки. Но поддерживаем хорошие отношения. Точнее, стараемся их поддерживать… Я представления не имею, зачем он зазвал меня на ужин? Чтобы провести со мной время или чтобы выведать у меня какую-то информацию? Допускаю и то и другое…»

– О чем задумался? – прозвучало рядом.

– Я?.. О предвыборной кампании.

– Хоть вечером ты можешь расслабиться?

– Стараюсь. Не всегда получается.

– Кстати, у меня к тебе просьба, связанная с выборами. – Эдуард оживился. – Не мог бы ты присылать мне справки, которые готовит для тебя Лукина? Они представляют интерес и для нас.

Эта просьба мне ой как не понравилась.

– Откуда ты знаешь, что Лукина готовит мне справки? Из телефонной прослушки?

Эдуард поморщился.

– Ну что ты, честное слово? Вовсе не обязательно слушать твои разговоры. Достаточно знать твою роль в появлении команды Лукиной в предвыборном штабе Ельцина, чтобы предположить, что и сейчас ты рассчитываешь на ее помощь.

«Вот зачем я ему понадобился, – моментально заключил я. – Неужели ради этого он приехал в Нижний?» Но Эдуард был не так прост.

– Если ты не считаешь возможным передавать мне справки, ничего страшного, – небрежно произнес он. – Обойдемся.

Мужичок с саксофоном продолжал исполнять известные мелодии. Я вновь посмотрел на него – удивление никуда не делось.

Поднос, на котором стояли две тарелки с дымящейся солянкой, опустился на стол. Тарелки по очереди оказались передо мной и Эдуардом. Взяв ложку, я глянул на брата.

– Если вспомнить, какую информацию присылали ваши структуры в регионах год назад, лучше передавать вам справки Лукиной. Хоть правду будете знать в Москве, – добавил я с ехидной улыбкой и хлебнул солянки. Она и вправду была отменной.

Эдуард, ничего не сказав, тоже принялся за солянку. Снисходительное выражение застыло на его лице.

Мы еще выпили водки, съели по мясному блюду, и, когда пили кофе, Эдуард сообщил:

– Через две недели везу Василия в Питер. На три дня. Город посмотреть, музеи. Давай мы Кирилла с собой возьмем.

– Я не против. Пусть едет, если хочет. Но решать ему. Парню двенадцать.

– Понимаю.

– Позвони Марине.

– Позвоню.

Эдуард хотел расплатиться, но я настоял, чтобы мы заплатили поровну. В тот вечер была тихая погода. Не холодно.

– Тебя подвезти? – спросил я.

– Нет, – сказал он. – Не надо.

Я протянул ему руку, и тут вспомнил про оставленную в Москве фирму.

– Как там Петр? Справляется?

– Вполне.

– Я могу не беспокоиться?

– Можешь.

Удовлетворенно кивнув, я направился к своей машине.

Новая справка, подготовленная Элеонорой, пришла на следующий день по имейлу. Я распечатал ее в трех экземплярах: для себя, для моих ребят и для Алексея Григорьевича. Я понимал, что начальнику штаба она не слишком нужна, но мне хотелось показать, что у меня есть свои источники информации.

А еще я переслал справку на адрес Эдуарда. Решил: черт с ним, пусть пользуется.

Конечно же, в справке Элеоноры был раздел, посвященный СМИ: популярность областных телеканалов, местных радиостанций и газет.

Через полчаса я усадил рядом Анатолия, и мы начали обсуждать план публикаций. Заканчивал он столь важный документ сам. А мы с Андреем и Павлом обсуждали темы и график выступлений на телеканалах и радиостанциях. К вечеру все документы были готовы, я отнес их Алексею Григорьевичу, а ребятам предложил выпить. Бурное одобрение прозвучало в ответ.

Вчетвером мы доехали до моего дома, оставили машину и отправились в ближайший ресторан. Мы отменно посидели в тот вечер. И обсудили массу вопросов, в том числе вселенской важности.

Предвыборная кампания похожа на гонку: необходимо постоянно следить за соперниками – не вырвался ли кто вперед, за переменчивыми настроениями избирателей; необходимо принимать решения и предпринимать усилия для их осуществления. Необходимо постоянно быть настороже, не позволять себе расслабиться. И это нравилось мне. Дни опять мелькали подобно окнам проносящегося мимо в ночи поезда. Я наслаждался бешеным ритмом, как в «Танце с саблями» Хачатуряна. Эта музыка более всего соответствовала ходу событий.

В начале мая ко мне приехала на праздники Люба. Уже совсем потеплело. Я встречал ее в одной рубашке. Увидев знакомое озорное лицо в окне вагона, обрадовался. Все-таки эта женщина многое значила для меня. Вскоре она выпорхнула из вагона, и мы поцеловались.

– Ну вот, – с укоризной проговорила она, – свиделись наконец.

– Свиделись. Пошли.

Я подхватил ее дорожную сумку, довольно увесистую, и мы направились к зданию вокзала. Спустя несколько минут мы уже ехали мимо Нижегородской ярмарки в сторону горбатого моста над Окой, который был виден впереди справа. Люба с интересом смотрела по сторонам.

– Ты здесь впервые? – поинтересовался я.

– Да, – прозвучало в ответ.

– Старинное здание слева – та самая легендарная Нижегородская ярмарка, – пояснил я. – А на другом берегу, там, наверху, здешний кремль.

Едва мы вошли в квартиру, я принялся целовать Любу, а потом потащил в постель. Она не сопротивлялась.

– Что же ты не приехал? – спросила она позже, но я не услышал в ее голосе никакого укора.

– Собирался. Несколько раз собирался. Не сложилось. Только соберусь, что-то случается, что-то идет не так, надо напрягаться, искать решение… Хорошо, что ты приехала.

Этот день я посвятил Любе. Показал ей кремль, потом мы поехали вниз, туда, где величественно поднималась Рождественская церковь, неподалеку находился Речной вокзал, а в полукилометре – Печерский Вознесенский монастырь.

Обедали мы в том ресторане, который показал мне Эдуард. Потом гуляли по пешеходной Большой Покровской улице, рядом с Нижегородским университетом смотрели картины местных художников, в огромном числе висевшие на специальных больших рамах с обеих сторон улицы. Среди них было с десяток-другой весьма недурственных. Особенно мне понравились картины Натальи Елинской, написанные маслом на картоне, в простеньких рамках – их продавала немолодая женщина с неинтеллигентным лицом, посредница. Я выбрал две: зимний городской пейзаж и натюрморт с полевыми цветами. Люба одобрила мой выбор, картины были приобретены.

Ужинали мы дома – Люба не захотела второй раз идти в ресторан. Большой продуктовый магазин на площади Горького поделился с нами своими запасами, включая бутылку французского красного сухого вина.

Это был хороший семейный ужин. Мы выпили за нас двоих, за наше здоровье и наши успехи. Тут я вспомнил про намерение завести ребенка.

– Значит, того раза не хватило?

– Ты про что? – удивилась она.

– Ну… ты не предохранялась накануне моего отъезда.

Она печально улыбнулась.

– Не хватило… Но сейчас мы с тобой выпили вина. Так что… – Она красноречиво замолчала.

– Может, утром получилось? – игриво предположил я.

– Может. Но узнаем мы об этом не сразу.

На следующий день мы поехали в Богородск, а оттуда в Павлово. Небольшое путешествие имело кроме ознакомительной цели еще одну, конкретную, – я хотел купить себе новую кожаную куртку. Охваченная весной природа охотно открывала нам красочные пейзажи: еще темные бока полей, разбросанные там и тут рощицы, перелески, уже обретшие первую, нежную зелень, а над всем этим – высокое вдумчивое синее небо с чистенькими белыми облаками.

Богородск оказался небольшим городком с крепкими старыми зданиями в два этажа явно дореволюционной постройки, с красивой, хоть и невысокой, раздавшейся вширь бело-голубой церковью Покрова Пресвятой Богородицы в центре. Алексей Григорьевич рассказывал мне, что уже в семнадцатом веке здесь имелось кожевенное производство, славившееся на всю Россию. Но когда мы с Любой попали в магазин местного кожевенного завода, нас ждало разочарование: скучная, неэлегантная продукция, к тому же довольно дорогая. На этом заводе явно не поняли, что давно уже настала новая пора и жить по старинке нельзя.

Дальше наша дорога лежала в Павлово. Алексей Григорьевич сориентировал меня: если ничего не найдешь в Богородске, езжай в Павлово – на тамошнем рынке есть все, что душа пожелает. Турецкого производства.

Город Павлово оказался куда крупнее Богородска. Здесь тоже было много старых зданий в два и в три этажа, внешний вид которых не вызывал сомнений, что они построены в девятнадцатом веке. Те из них, которые выглядели солидно, скорее всего, принадлежали богатым купеческим семьям. А вот дворец культуры с непременной колоннадой впереди являл собой прекрасный образец тяжеловесного советского ампира.

Нам охотно подсказали, где находится вещевой рынок. И вскоре мы оказались в окружении великого множества кожаных изделий. Довольно быстро я нашел себе куртку, такую, как хотел: черную, короткую, элегантную, хорошего качества. Рынок был забит разнообразной продукцией – на любой вкус. Похоже, действовал канал бесперебойной доставки сюда кожаных изделий из Турции. Мы и Любе купили куртку, примерно такую, как мне. На радостях отобедали в ресторане, располагавшемся неподалеку от рынка. Обстановка там была куда более чем скромной, еда – вполне съедобной и недорогой. Город Павлово показался нам чудесным местом.

На следующий день я привез Любу в штаб. Думал, что ненадолго: покажу, где работаю, познакомлю с коллегами и поедем дальше. Но, включив компьютер, обнаружил в почте новую справку от Лукиной. И немедленно распечатал ее, после чего вся моя группа принялась изучать толстую стопку листов.

– Ходырев практически не отстает от Шклярова, – пробормотал Анатолий. – А по здешним данным разрыв больше… Выходит, он сидит у нас на хвосте.

– А что ты хочешь? – откликнулся Андрей. – Ходырев из бывших советских руководителей, а сейчас у многих тяжелая жизнь, прошлое им кажется безоблачным.

– Значит, нам надо работать еще лучше, еще энергичнее, – подвел итог я.

– Мы вроде и так работаем… – вяло заметил Анатолий.

– Нужны какие-то необычные, яркие идеи, – пришлось пояснять мне. – Что-то такое, что всколыхнет избирателей. И обеспечит нам отрыв.

Но никаких необычных, ярких идей на ум не приходило. Ни мне, ни моим сотрудникам. Люба сидела в углу и с интересом наблюдала за нами.

– Может, видеоклипы изменят ситуацию? – предположил Андрей.

– У Ходырева тоже будут видеоклипы, – парировал я. – Павел, а ты что молчишь?

– А что говорить? – хмуро поинтересовался тот. – Программу я закончил. Осталось тезисы сделать.

– Надеюсь, простой человек сможет их понять?

Павел пожал плечами.

– Сможет…

– Ладно. Завтра продолжим.

Сделав еще одну копию справки, я взял с собой Любу и направился к Алексею Григорьевичу.

– Григорич! – Мы с ним успели перешли на «ты». Я указал на жену: – Это моя жена Люба. А это, – я положил на стол перед ним стопку листов, – новая справка из Москвы.

Он поднялся из-за стола, подошел к Любе и, учтиво наклонившись, поцеловал ей руку.

– Очень рад познакомиться. Очень рад. Алексей Григорьевич. – Потом глянул на меня. – Везет вам в Москве: такие хорошие жены и такие хорошие справки. – Он указал на стопку листков на своем столе.

– Еще бы! Москва всегда забирала себе все самое лучшее, – с лукавством заметил я, намекая на распространенное мнение, что столица шикует за счет регионов. – Но дешевые кожаные куртки все-таки продают в Павлово.

– Купили? – оживился Алексей Григорьевич. – В Павлово?

– Да. Потому что в Богородске ничего хорошего не нашли. А в Павлово прямо раздолье. Спасибо за подсказку. Ну, мы пойдем. До вечера надо многое успеть.

Алексей Григорьевич одобряюще кивнул.

Перед тем как покинуть штаб, я отослал новую справку Эдуарду. И мы отправились в Нижегородский государственный художественный музей, который располагался на территории кремля. Его не слишком большую экспозицию представляли многие достойные художники: Левитан, Рерих, Суриков, Шишкин, Айвазовский, Репин, Васнецов, Серов, Венецианов. А еще там экспонировались весьма неплохие иконы шестнадцатого и семнадцатого веков.

Из кремля наш путь лежал на Верхневолжскую набережную, в усадьбу Рукавишниковых, где давно уже обосновался Историко-архитектурный музей. Усадебный дом – трехэтажное изящное здание приятного голубого цвета, изобилующее декоративными элементами. Его интерьер оказался более помпезным, чем можно было предположить по внешнему виду. Потрясающие резные двери, лепные потолки, инкрустированные полы. Что удивляло, так это сотрудницы музея – грубые, гавкающие на посетителей немолодые дамы. «Туда нельзя!.. Не заходите за веревку!.. Экспонаты не трогать!» А я всего лишь склонился над старым комодом. Окрики следовали в каждом зале. Казалось, что мы раздражаем смотрителей одним своим присутствием.

Обедали мы в ресторане рядом с моим нынешним жилищем. Когда вернулись домой, я потянул Любу в постель, и она не стала противиться. Вскоре мы задремали.

Я проснулся, когда уже начало темнеть. До поезда оставался час. Разбудил Любу.

– Проспали?! – воскликнула она, сев на постели. Вид у нее был ошарашенный.

– Нет, – успокоил я, – но времени мало. Собирайся.

Вскоре мы вышли из дома. Я завел машину, и мы поехали к вокзалу – мимо кремля, Предтеченского храма, миновав горбатый мост через Оку, оставили позади большой старый храм, стоящий на Стрелке.

Мы появились на платформе за пятнадцать минут до отправления поезда. Я зашел с Любой в вагон, поставил сумку под полку. Мы встали в проходе у окна.

– Молодец, что приехала, – проговорил я, глядя ей в глаза.

Она только улыбалась в ответ, тихо, безмятежно. Так мы стояли, не сводя глаз друг с друга, а мимо протискивались другие пассажиры и провожающие. Наконец меня попросили покинуть вагон. Поцеловав Любу, я вышел на платформу, встал перед окном, за которым осталась она. Дождался, когда поезд тронется, и махал вслед рукой, пока не перестал видеть ее лицо.

Я все-таки отправился в Москву. Это произошло через неделю. Мне надо было встретиться с Войковым. Доехав до Старой площади, я оставил машину и направился к зданию, где сам еще недавно работал.

– Привет, Олежек! – радостно воскликнул Слава, увидев меня в дверях.

– Привет. – Я подошел к нему, пожал руку, сел по другую сторону стола. Тяжко вздохнул.

– Знаю, что Ходырев наседает, – участливо проговорил он. – Проблема, понимаешь.

– Именно поэтому я к тебе с просьбой. Надо, чтобы Шкляров сфотографировался с Ельциным. И мы сделаем плакаты.

Обстоятельно поразмышляв, Слава неспешно произнес:

– Хорошо, попробую… Попробую. Но ты побудь в Москве. Такие вещи, понимаешь, быстро не делаются.

– Побуду, – охотно согласился я.

– Договорились.

Покинув Старую площадь, я заехал на работу. Петр был в своем кабинете.

– Привет, – удивленно произнес он, едва я возник на пороге. – Какими судьбами?

– Есть дела в столице, – уклончиво ответил я.

– Заходи. – Он поднялся, прошел в угол, где, по нынешней традиции, стояли друг против друга два кресла, разделенные низким столиком. Указал на одно из них, дождался, когда я усядусь, сел сам. – Как ты там?

– Работаю. Все нормально.

– Скоро выборы?

– В конце июня.

– Чуть больше месяца, – прикинул Петр. – Совсем немного.

– Достаточно, чтобы переломить ситуацию в ту или иную сторону. Так что расслабляться нельзя.

Петр с пониманием кивнул.

– Опять туда поедешь?

– Поеду.

Он помолчал, потом встрепенулся:

– Ты возьми деньги у бухгалтера.

– Бухгалтер? – удивился я. – У нас есть бухгалтер?

– Конечно. Как иначе? Не мне же наличными заниматься. Надежда Владиславовна – наш главный бухгалтер.

– И где она сидит?

– Во второй переговорной.

– А деньги за что?

– Как за что? Ты владелец фирмы. Это твой доход.

– Вот как? Понятно… – Выходит, никакой ошибки. Заработал. – А что там с итальянцами?

– Все прекрасно развивается. Есть уже договоренность с рядом крупных торговых центров.

– Хорошо, – подвел я итог. – Могу спокойно вернуться в Нижний.

– Можешь. – Петр уверенно кивнул.

Признаться, я испытал двойственные чувства, побывав у бухгалтера – немолодой блондинки с маленьким аккуратным носиком и выцветшими голубыми глазами: узнав, кто перед ней, она с озабоченным лицом открыла сейф, стоящий сбоку, достала конверт, протянула мне. Приятно получать деньги, но у меня было ощущение, что я их не заслужил.

После этого я позвонил Эдуарду.

– Привет, – сказал я.

– Привет, – осторожно ответил он. – Ты из Нижнего звонишь?

– Нет, из Москвы.

– Приехал?

– Да. Ненадолго. И хочу тебя увидеть.

– Увидишь.

Мы встретились в том ресторане, в котором сидели перед моим отъездом в Нижний.

– Чего ты примчался? – встревоженно спросил Эдуард, едва я устроился напротив. – Что-то случилось?

– Ничего страшного, – успокоил я. – Приехал решить некоторые вопросы.

Мне почему-то было стыдно просить его о том, о чем я хотел попросить. Я углубился в меню, потом мы сделали заказ. Когда официантка удалилась, я решился.

– Эдик, – превозмогая чувство неловкости, начал я, – у нас там ситуация… неясная. Что-то мы никак не можем оторваться от Ходырева. Я предусмотрел некоторые меры, они должны помочь. Но… для гарантии… может, какой-нибудь компромат на него найдется? – Как же трудно было выговорить эти слова. – Какой-нибудь… Он там партийным боссом был. Явно какие-то делишки делал.

Эдуард напустил задумчивости на лицо, потом выдохнул:

– Попробую.

Захотелось поскорее уйти от неприятной темы.

– Я уже был там… в нашем офисе. Петр прекрасно справляется.

– Да, вполне справляется, – деловито подтвердил Эдуард.

Тут я вспомнил про главную цель встречи. Понизил голос:

– У меня с собой причитающиеся тебе деньги.

– Отдашь, когда будем прощаться.

Ощущение неловкости еще напоминало о себе.

– Ну что, ездили вы с Василием в Питер? – с какой-то особой заинтересованностью спросил я.

– Ездили.

– А Кирилл?

– Кирилл ездил с нами. Ты что, не говорил с ним об этом?!

Стыдно было признаться, что я забыл расспросить сына о столь значительном событии в его жизни.

– Как-то упустил, – промямлил я. – Все было нормально?

– По-моему, да. Ребятам понравилось.

Очень ко времени появившиеся на столе салаты удачным образом обеспечили паузу в нашем общении.

Вечером я заехал к Марине. Кирилл встретил меня сдержанной радостью и упреком:

– Почему ты так долго не приезжал?

– Не мог. Я в Нижнем Новгороде выборами губернатора занимаюсь. Очень много работы. Сейчас приехал ненадолго. На пару дней. И опять назад, в Нижний. – Я чувствовал вину за то, что совсем забыл про него. – Как ты съездил в Петербург?

– Хорошо съездил. С Васей и с дядей Эдиком.

– Тебе понравилось?

– Понравилось.

– А что успели посмотреть?

Он в сердцах махнул рукой.

– Да во многих местах побывали.

Тут у меня возникла весьма экстравагантная идея: зазвать Кирилла в Нижний.

– Знаешь что? Приезжай ко мне, когда закончатся занятия, – предложил я. – Место для тебя найдется. Для меня там квартиру двухкомнатную снимают. Приезжай. Город посмотришь. Там есть, что посмотреть. Приедешь?

Кирилл оживился.

– Я хочу… А мама отпустит?

– Отпустит. Вот увидишь…

Марину мне удалось уговорить довольно быстро.

– Пусть едет, – согласилась она. – Я не против. Если хочет, пусть едет… Ужинать будешь?

– Спасибо, но меня Люба ждет.

Я вернулся к Кириллу.

– Отпустила. Вот тебе деньги на билет. – Я положил на стол несколько крупных купюр. – Мне пора. Поеду.

Люба на самом деле ждала меня. Приготовила ужин, причем на троих – у нас дома находился Борис. Крабовый салат сменили антрекоты с жареной картошкой, вслед за тем на столе появился торт. Конечно, Борис съел салата и мяса по чуть-чуть, его больше интересовала картошка. А потом – торт «Прага».

Классический семейный вечер порадовал меня. Вскоре после ужина Бориса уложили спать в большой комнате на диване, а мы с Любой отправились в спальню. Едва за нами закрылась дверь, я обнял жену, прошептал:

– Есть какие-нибудь признаки, что у нас получилось?

– Некоторые есть. У меня задержка.

– Да?! Закрепим успех…

В полдень я приехал на Старую площадь, поднялся к Войкову. Он сказал, что вопрос решен, Шклярову надо приехать в Москву завтра и явиться в Кремль к одиннадцати. Я тотчас из кабинета Славы позвонил Алексею Григорьевичу.

На следующий день в половине одиннадцатого я промчался по Большому Каменному мосту, свернул к Боровицкой башне и въехал на собственной «девятке» в Кремль – мне был заказан пропуск. Оставив машину на Ивановской площади рядом с черными «Волгами», прошел в корпус № 1 – построенное давным-давно легендарное здание Сената, – поднялся на третий этаж.

Шкляров нервно ходил по коридору рядом с дверью, ведущей в приемную главного кабинета в Кремле, Алексей Григорьевич стоял у окна, задумчиво глядя на расположенное напротив здание Арсенала. Услышав мои шаги, повернул голову, посмотрел на меня. Я поздоровался с ним, потом с Иваном Петровичем.

– Нам с тобой надо туда идти? – тихо спросил меня Алексей Григорьевич.

– Нам скажут.

В главный кабинет пригласили только Шклярова и меня. Борис Николаевич поздоровался с каждым из нас за руку. Он выглядел уставшим, хотя еще было утро.

– Где нам встать? – поинтересовался Ельцин.

Обычных вариантов было два: у рабочего стола и на фоне российского флага. А мне хотелось чего-то иного.

– Давайте на фоне книжного шкафа.

– Думаете, так будет хорошо? – с некоторым сомнением спросил Ельцин.

– По-моему, да. Книги – прекрасный фон.

Ельцин и Шкляров подошли к шкафу, встали перед ним. Дальше командовал кремлевский фотограф, немолодой худощавый мужчина. Сначала Ельцин и Шкляров стояли рядом, глядя в камеру, потом пожимали друг другу руку. Ельцин был заметно выше. Я обратил внимание, что он передвигался с некоторым трудом.

Через десять минут все закончилось. Мы попрощались с Борисом Николаевичем. На Ивановской я проводил Шклярова и Алексея Григорьевича – они прямиком из Кремля отправились в Нижний, и сам поехал следом. Только тут вспомнил, что у меня в багажнике две картины, купленные в Нижнем, – я забыл отнести их домой.

Через день нам с фельдъегерем прислали большой пакет с фотографиями. Дружными стараниями моей группы была выбрана одна из них. Вскоре в Нижнем и в других населенных пунктах области появились плакаты, на которых Борис Николаевич и Иван Петрович пожимают друг другу руку, при этом повернув в пол-оборота голову к зрителю и сдержанно улыбаясь. Причем на лице Ельцина читалась некоторая снисходительность, а на лице Шклярова – скованность. Но это была самая удачная фотография.

В начале июня я встретил с утренним поездом Кирилла. Я поцеловал его в щеку, а он проявил некоторую сдержанность. Когда мы проезжали мимо Нижегородской ярмарки, я рассказал ему, что это за здание слева и какую роль играла эта ярмарка до революции. На мосту говорил про Оку и про то, что слева, в ста метрах отсюда, она впадает в Волгу. Потом мы подъехали к церкви Рождества Иоанна Предтечи, но Кирилла больше заинтересовали башни и стены кремля, венчавшие крутой склон. А далее, через Зеленский съезд, вскоре мы подъехали к площади Минина и Пожарского. Оставив ненадолго машину, заглянули на территорию кремля. Потом завезли вещи Кирилла в мою квартиру, после чего отправились в штаб.

Сначала я представил сына Алексею Григорьевичу:

– Приехал мой помощник, – сообщил я.

– Как зовут помощника?

– Кирилл.

– Кирилл Олегович, – уважительно поправил Алексей Григорьевич. Поднявшись из-за стола, он пожал Кириллу руку, чем привел его в еще большее смущение. – Что ж, молодой человек, поработаем вместе.

После этого мы с Кириллом заглянули в комнату, где находились мои временные сотрудники. Он поздоровался с каждым из них за руку, а вслед за тем в соседней комнате занял свободный стол и получил от меня первое задание: прочитать все наши листовки и определить, понятны ли они «простому человеку».

– Только не спеши, – напутствовал я сына. – Внимательно читаешь каждый текст, анализируешь, даешь оценку. Понял?

Кирилл кивнул в знак согласия с крайне серьезным видом.

Вернувшись к себе, я погрузился в текущие дела и до обеда не тревожил сына. Потом я сводил его поесть и опять оставил в соседней комнате. Ближе к вечеру Кирилл позвал меня, и, когда я вошел в комнату, указал на таблицу, лежащую на столе. В ней присутствовали все наши листовки и стояли оценки их доходчивости для разных групп населения по пятибалльной системе. Некоторые листовки получили по несколько двоек. Признаюсь, я был удивлен той обстоятельности и толковости, с которой он выполнил задание. «Парню всего одиннадцать… Весь в папу», – с гордостью заключил я.

– Молодец, – какой теплотой был наполнен мой голос. – Устал?

– Нет.

– Все равно на сегодня хватит. Можешь поиграть. – Я указал на компьютер на соседнем столе.

Я тут же продемонстрировал таблицу ребятам.

– Парню всего одиннадцать, – с воодушевлением прокомментировал я. – Все сделал сам. Никаких подсказок.

– Да-а, – с удивлением протянул Андрей, потом озадаченно глянул на меня. – А с чего он взялся изучать наши листовки?

– Я ему дал такое задание, чтобы занять его.

– Что ж… толково. Для его возраста очень толково.

Эти слова ублажили мой слух.

С этого дня Кирилл постоянно получал задания, самые разные: подсчитать общее число листовок, написать текст, оценить статью в местной газете. Он спокойно выслушивал меня и брался за дело. А закончив, садился за компьютер.

Как-то утром, когда мы завтракали, Кирилл поинтересовался:

– А он хороший, этот Шкляров?

Вопрос вызвал у меня затруднение.

– Думаю, он неплохой человек… Но на должности губернатора главное, наверно, не это. Он должен уметь руководить большим числом людей… Уметь мыслить стратегически… – Мне почему-то казалось, что я лукавлю. И я добавил: – Он должен думать о людях.

– А Шкляров думает?

– По-моему, да. – Особой уверенности в моем голосе не было.

На исходе июня состоялись выборы. Этот день и последующую ночь я провел в штабе. Вечером хотел отвезти Кирилла домой, но он пожелал остаться со мной. В большой комнате, где мы обедали, была повешена черная доска, и на ней отражались текущие результаты, которые сообщали нам из областной избирательной комиссии Андрей и Анатолий. В понедельник утром выяснилось, что Шкляров набрал без малого сорок один процент, Ходырев – почти тридцать восемь, Булавинов – восемь с хвостиком, а Нина Зверева – семь процентов. Это означало, что нам предстоит второй тур. Настроение было скверное. Хотя Лукина предсказывала такое развитие событий, я все-таки надеялся на победу в первом туре, пусть на самом минимуме. Я разбудил Кирилла, спавшего на стульях, чтобы отвезти его в мою квартиру. Но тут позвонил Войков, попросил срочно приехать в Москву.

Через час мы отправились в столицу. Захватили с собой вещи Кирилла – я решил, что ему пора вернуться к Марине и бабушке. Поэтому первым делом я поехал туда. Бывшая теща была дома и несказанно обрадовалась неожиданному возвращению внука. А мой путь лежал на Старую площадь.

Войдя в кабинет Войкова, я обнаружил, что попал на совещание: здесь присутствовали руководители нескольких управлений и еще какие-то люди. Мне пришлось держать ответ за результат Шклярова. Я бойко рассказал о том, как была проведена предвыборная кампания. Картина получилась весьма складная.

– Почему же не удалось победить в первом туре? – язвительно поинтересовался Антон Федоров, отвечавший за представителей президента.

Я ожидал такой вопрос.

– А что вы хотите?! – принялся напористо объяснять я. – Ходырев – бывший первый секретарь обкома КПСС. Его там хорошо помнят. А сейчас многие из тех, кто живет трудно, тоскуют по советским временам. Ходырев умело играет на этих нотках. Но во втором туре Шкляров победит.

– Откуда, понимаешь, такая уверенность? – вполне доброжелательно поинтересовался Войков.

– Голоса остальных кандидатов перейдут ему. Не все, но большая часть. – И добавил, имея в виду последнюю записку Лукиной: – Это подтверждает социология.

Повторное голосование, состоявшееся через две недели, принесло победу Ивану Шклярову. Отпраздновав это событие вместе со штабом, я наконец покинул Нижний Новгород. Но в Москве не задержался: спустя два дня полетел в Иркутск. Там через десять дней должны были проходить выборы губернатора. О серьезном участии в кампании не могло быть и речи. Но Войков послал меня в помощь команде Бориса Говорина, мэра Иркутска, – его посчитали приоритетным кандидатом.

Я летел в каком-то странном состоянии: перед отъездом Люба сообщила, что беременна. Я уже отвык быть отцом маленького ребенка. Я представлял себе, как буду вставать ночью и терпеливо укачивать плачущего крошечного мальчика. Я не сомневался, что Люба родит мне еще одного сына.

Потом я принялся за справку от Лукиной. Говорин опережал других кандидатов. Его основной конкурент Сергей Левченко, генеральный директор СМУ «Стальконструкция» и секретарь обкома КПРФ, серьезно отставал. Элеонора объясняла это тем, что экономическая ситуация в Иркутской области была в целом неплохой.

Меня встретили. Машина довезла до гостиницы, где мне предстояло жить в ближайшее время. Зарегистрировавшись и оставив вещи в номере, я пошел искать ресторан, чтобы поужинать. Поздний вечер уже раскинул свой темный полог, спрятав от меня окружающие дома. Лишь неяркое свечение витрин и окон выдавало их присутствие. Неподалеку обнаружилось заведение общепита, не вызвавшее у меня особого доверия, но мне лень было искать другое.

Я устроился у дальней от входа стенки за столом на двоих. Официантка – молодая, но с каким-то безразлично-усталым лицом, приняла заказ и удалилась, а я принялся рассматривать сидевших в ресторане людей. Хотелось выяснить, отличаются ли сибиряки от тех, кого я привык видеть в Москве? Исподволь я изучал лица, вслушивался в речь. Лица были такие же, как у столичных жителей, разве что более худощавые. И слова, которые долетали, ничем не отличались от тех, которые я привык слышать в Москве. Двое мужчин справа лет сорока, в костюмах, но без галстуков, горячо обсуждали директора предприятия, который создал частную фирму и через нее выводил значительную часть прибыли. Мне казалось, что такие сюжеты остались в первой половине девяностых. Прямо передо мной компания из трех женщин за тридцать оживленно переговаривалась, но приглушенные голоса позволяли разобрать лишь отдельные слова, не складывавшиеся в осмысленные фразы, хотя я подозревал: речь идет о житейских проблемах. Слева две молодые пары весело кутили, но я не чувствовал в них истинной раскованности. Нет, ничего особенного, сибирского, я в этих людях не заметил. Или не смог заметить.

«Скоро придется прекратить поездки, – неспешно размышлял я. – Любе одной будет трудно… Ограничусь работой в пределах Москвы».

Салат «Цезарь» и жаркое особо не разочаровали меня. Чего нельзя было сказать про американо. По тихой сонной улице я вернулся в гостиницу.

Утром водитель отвез меня в предвыборный штаб Говорина. Встретили меня настороженно: еще бы, явился на финишной прямой не то соглядатай, не то бесполезный советчик из Москвы. Я постарался никуда поначалу не влезать – смотрел, изучал, вникал. Конечно, я видел некоторые просчеты, но в ситуации доминирования Говорина они не имели серьезного значения.

На второй день, ближе к вечеру, я позволил себе высказать некоторые предложения руководителю штаба, сумрачному педанту с характерной внешностью желчного человека. Он посмотрел записку на двух страницах при мне, поразмышляв, проговорил:

– Пожалуй, о необходимости некоторого смещения акцентов в последних публичных выступлениях и дебатах я согласен. Насчет остального – не готов сразу сказать. Требуется время. В любом случае спасибо.

Еще одно мое предложение было принято – пикеты с раздачей листовок проводить утром и вечером в часы пик, и только в местах скопления горожан.

Двадцать седьмого июля состоялись выборы. Борис Говорин победил в первом туре, получив более пятидесяти процентов голосов. Через день я улетел в Москву. Не стал просить никаких денег за свою работу – я практически ничего не сделал для победы нужного кандидата.

Люба обрадовалась моему быстрому возвращению.

– Надолго ты на этот раз? – Ее глаза лучились весельем.

– Надолго. Недели на три как минимум.

Ужинали мы вдвоем – Борис находился у бабушки с дедушкой.

– Давай немного выпьем, – предложил я.

– Ты что?! Мне нельзя. Забыл, что ли?

– Забыл. Забыл, что нельзя. Тогда выпью один. – Я налил себе водки, поднял рюмку. – За то, чтобы все у тебя было хорошо. – Я разом проглотил содержимое рюмки. Крякнул от удовольствия. И вдруг скривился: – Ой!

– Что случилось?! – испугалась Люба.

– Картины! Те две картины, которые мы купили в Нижнем! Они по-прежнему в багажнике.

Люба глянула на меня с осуждением:

– Ну что ты меня пугаешь? Завтра сходишь и принесешь.

– Забуду, – уверенно выпалил я. – Опять забуду. Надо идти сейчас. – Но лень оказалась сильнее, никуда я не пошел, остался дома.

На следующий день состоялась встреча с Войковым.

– Молодец, – похвалил он. – Убедительная победа в первом туре. Так и надо.

– На этот раз мое участие было минимальным. Хотелось бы подключаться пораньше. Какие еще предстоят выборы?

– Для тебя есть два варианта. Тринадцатого октября выборы губернатора Кемеровской области. Там мы поддерживаем Амана Тулеева, действующего губернатора. А двадцать шестого октября выборы губернатора Орловской области. Там у нас Егор Струев, тоже действующий губернатор.

У меня не было ни малейших колебаний:

– Я бы предпочел Струева.

– Правильно. Егор – хороший мужик. С ним, понимаешь, никаких проблем не будет. В области его любят. В общем, собирайся. Я ему позвоню, тебя примут на высшем уровне.

– Поеду. Но прежде хотел бы отдохнуть, с Любой куда-нибудь съездить.

– Надолго?

– На три недели.

Он задумался, глядя куда-то в сторону, потом опять перевел глаза на меня.

– Поедешь на две недели. Я тебя в «Поляны» устрою. Это там, неподалеку от Звенигорода. Рядом с «Лесными далями». Прекрасное место. Река, понимаешь, близко… Сегодня тридцатое июля. Завтра заедете, четырнадцатого в Москву, а пятнадцатого в Орел. Договорились?

– Да. – Я вынужден был согласиться.

– Сколько тебе комнат надо в «Полянах»?

– Две. Мы с детьми поедем.

– Хорошо, попрошу две.

Следующим утром я, Люба, Кирилл и Борис отправились в «Поляны». Для этого пришлось немало побегать накануне. Больше всех Любе, которая не смогла оформить часть очередного отпуска и взяла отпуск за свой счет.

Погода не подкачала. Вдоль Рублево-Успенского шоссе тянулись то лесные массивы, то поля, мелькали небольшие поселки.

Многоэтажный спальный корпус в пансионата стоял среди зелени на берегу Москва-реки. Нам выделили номер на третьем этаже: две достаточно большие комнаты с прихожей. Обстановка самая простая, но что еще надо на отдыхе? Устроившись, мы сразу пошли к реке. Спустились на пляж по деревянной лестнице. Течение было стремительное, отчего темно-коричневая поверхность выглядела неровной. Я помнил, как два года назад мы с Кириллом и Настей купались в Москва-реке выше по течению, около Звенигорода, поверхность реки вновь показалась мне мускулистой.

Спешно переодевшись, я тут же полез купаться. Вода, не теплая, но и не холодная, охотно меня приняла, но течение здесь сносило посильнее, чем у Звенигорода, потому что река была здесь не такой широкой. Чтобы оставаться на месте, приходилось прилагать серьезные усилия. Вскоре ко мне присоединились Кирилл и Люба – втроем мы без устали плыли против течения, – а Борис плескался подле берега на мелководье. Устав от бесполезной борьбы с напором воды, мы присоединились к Борису. Веселое, легкое настроение наполняло нас.

Потом наша компания отправилась обедать. Столовую мы нашли на первом этаже. Еда, привычная для подобных заведений, добротная, но скучная, вполне устроила наших детей – даже Борис, воспитанный на бабушкиных харчах, не привередничал. После обеда и небольшого отдыха мы взяли лодку, и я вновь начал бороться с течением, теперь уже при помощи весел. Мне удалось пройти метров сто вверх по течению. Потом свои силы попробовал Кирилл. Ему не удалось удержать лодку на месте – нас начало сносить назад. После него на весла села Люба. Ее усилия дали результат, но она быстро устала и сдалась. Так что через несколько минут мы вернулись к нашему пляжу и причалу для лодок.

Купание и катание на лодке стало основным времяпрепровождением в первые дни. Потом начались дожди. Мы играли в боулинг в цоколе здания или гуляли по окрестностям, надев легкие прозрачные плащи. На первой же прогулке обнаружили под боком деревню Дунино, а там – музей-усадьбу Михаила Михайловича Пришвина. Ясное дело, мне захотелось познакомиться с обиталищем писателя, которого я любил читать в подростковом возрасте. Но музей был закрыт, пришлось дожидаться субботы.

Я все-таки затащил всю компанию в музей, хотя к тому времени погода наладилась и всем опять хотелось на речку. Нам предстала обстановка летней дачи, сохраненная такой, какой была при жизни Пришвина, его библиотека, личные вещи, охотничьи принадлежности – он был страстным охотником. На Кирилла и Бориса наибольшее впечатление произвел стоявший в небольшом гараже синенький «москвич», тот, который был скопирован с трофейного «опеля» в послевоенные годы. Я и не знал, что Михаил Михайлович водил машину. Впрочем, меня интересовало другое: почему он так много писал о природе? Почему писал только о себе? Где у него человек, где герои? Потому что понимал, что это единственный путь избежать репрессий? Или природа была для него на самом деле важнее всего остального? Я задал эти вопросы немолодой сотруднице, блондинке с печальным интеллигентным лицом, которая вмиг оживилась:

– Вы видели дневник Михаила Михайловича?

– Видел.

– Знаете, многие годы наша экспозиция оставалась хранилищем памяти, свидетельствующим о жизни и работе Михаила Михайловича в этих стенах, о написанных тут произведениях. Но как только в тысяча девятьсот девяносто первом году мы приступили к публикации дневника, образ певца природы начал размываться, а проступила трагическая раздвоенность личности писателя и его творчества, да и той эпохи в целом. Конечно, уход исключительно к теме природы был способом уберечь себя.

Моя догадка оказалась верной, хотя особого ума для этого не требовалось. Я поблагодарил сотрудницу музея и вернулся на улицу, где меня в нетерпении ожидали мои близкие. Я размышлял о времени, когда надо было скрывать свои истинные мысли и чувства за прекрасными описаниями природы. Потому что иначе невозможно было выжить.

«Хорошо, что это время ушло навсегда», – думалось мне.

– Что ты такой грустный? – прозвучало рядом.

– Так. Размышляю над судьбой Пришвина. Писал всю жизнь про природу, потому что боялся писать на другие темы. Певец природы. Признанный мастер. Но был ли он доволен тем, что всю жизнь ограничивал себя? Конечно, нет.

Люба ничего на это не сказала. Но я видел, что какие-то размышления мои слова вызвали.

Четырнадцатое августа надвинулось с невероятной быстротой. После завтрака мы собрали вещи, погрузили их в машину и поехали в Москву. Нас вновь сопровождала хорошая погода. А столица встретила привычной суетой. Кирилл был возвращен к маме и бабушке, после чего мы с Любой и Борисом прибыли домой. После обеда я поехал на Старую площадь. Прежде всего я зашел к Элеоноре Лукиной и ее девочкам, как я по привычке называл их. Меня встретили весьма бурно – усадили, напоили кофе, уговорили съесть кусок торта. А я рассказал подробности своего пребывания в Нижнем, Иркутске и в «Полянах». Элеонора передала мне свежайшую справку по Орловской области. И прокомментировала:

– У Струева ситуация самая идеальная. Его поддерживает подавляющая часть населения области. Проблем там не будет. Вера Енина ему не соперник. Известность не та. Она участвует, чтобы выборы были альтернативными.

– Кто она такая?

– Председатель колхоза. Довольно успешного.

Потом я направился к Войкову. Славы не оказалось на месте. Пришлось написать ему записку: «Отдохнули прекрасно. Спасибо. Завтра утром выезжаю в Орел».

Вернувшись домой, начал готовиться к предстоящему отъезду.

На следующий день около двенадцати моя «девятка» проехала по улицам Орла от окраины до центра и остановилась возле массивного серого здания областной администрации, перед которым возвышался непременный памятник Ленину.

Милиционер на входе преградил мне путь.

– Вы к кому?

– К губернатору.

– Он вас ждет? – Сомнение читалось на его упитанном лице.

– Ждет. – Уверенно ответил я. И добавил для весомости: – Я из Москвы.

Он отступил, пропуская меня.

– Знаете, куда идти?

– Нет.

– Налево к лестнице и на третий этаж.

Егор Семенович Струев принял меня радушно: едва услышал от секретарши, что я в приемной, сам вышел из кабинета, долго жал руку.

– Ждем, давно ждем. Войков про тебя все уши прожужжал. Ну проходи, проходи.

Провел в кабинет, усадил за приставной стол, сел напротив. Лицо у него было некрасивое, но крайне живое, выразительное.

– Надолго к нам?

– Надолго. До самых выборов. – Я был удивлен – вроде бы обо всем со Славой договорились.

– Ну молодец. – Широкая отеческая улыбка, похоже, была привычной для Струева. – Молодец. Шклярову помог и этому… Говорину помог. И Ельцину. Молодец.

Ясно, что Слава проинформировал его. Я не стал объяснять, какую роль сыграл в каждом из этих случаев. Его похвала была мне приятна.

– Егор Семенович, я готов приступить к работе немедленно.

– Ты не спеши. Не спеши. Давай мы прежде решим некоторые вопросы. – Он поднялся, подошел к столу, нажал кнопку на селекторе, и как только прозвучало: «Слушаю, Егор Семенович», проговорил: – Зайди ко мне.

Минутой позже я был представлен руководителю аппарата губернатора, человеку лет пятидесяти с типовым скучноватым лицом инструктора райкома КПСС, который сообщил, что для меня снят номер в гостинице «Салют».

– Это через площадь, но правее, – тут же пояснил Струев. – Ты иди, поселись и возвращайся к двум часам.

В гостинице никаких проблем не возникло – номер полулюкс вполне устроил меня. Из чемодана и большой сумки достал вещи и распределил по полкам и вешалкам. Бритвенные принадлежности заняли место в ванной. Теперь я был готов к долгой жизни здесь, в Орле.

Время до двух еще оставалось, и я вышел прогуляться по окрестностям. Над городом висела сизоватая дымка, и солнце не без труда светило сквозь нее. По улице Ленина, уходящей от площади, я дошел до не слишком широкой реки. Ее название подивило меня – Орлик. Постояв немного на середине моста и глубокомысленно понаблюдав за сосредоточенным течением мутновато-коричневатой воды, отправился назад.

В приемной Струева стояли кучкой шесть мужчин в темных костюмах, оживленно общавшихся между собой, среди них и тот, кто обеспечил меня гостиницей. Пока я решал, куда примоститься, раскрылась дверь и собравшимся явил себя Егор Семенович.

– Ну что, пошли? – обратился он к присутствующим с довольным видом, и тут же с озабоченностью: – А где этот… из Москвы?.. – Увидев меня, подошел. – Это Олег Евгеньевич, специалист по выборным делам. Он помогал Ельцину, Шклярову… Говорину из Иркутска. А теперь к нам приехал… Ну, пошли.

Выяснилось, что он пригласил меня на обед. Я испытал некоторую неловкость от того, что все остальные были в костюмах, а я – в клетчатой рубашке и джинсах. В большом зале за длинным столом уместились все. Меня Струев усадил рядом с собой. Под закуску выпили водки, потом подали первое.

– Ты смотрел записки по ситуации у нас в области? – негромко спросил Струев, наклонившись ко мне.

– Смотрел.

– И что там?

– Хорошая ситуация. Получше, чем у многих.

– А ты как думал!

С довольным видом он продолжил есть свой куриный суп. Когда мы ожидали второе, Струев проговорил, повернув голову ко мне:

– Двадцать шестого уйду в предвыборный отпуск. – Дождавшись моего одобрительно кивка, продолжил: – Некоторые из моих орлов не советовали. Мол, зачем? А я считаю – надо уйти, если так положено.

Я еще раз кивнул. Тут принесли второе. Струев распорядился еще раз наполнить рюмки. Выпили за успех на выборах. Закончили кто чаем, кто кофе. Желающим дали сдобные булочки. Я взял одну.

После обеда Струев провел меня в свой кабинет, усадил там же, где и утром. Я видел, что он испытывает некоторые колебания.

– Понимаешь, тут уже работает одна команда. Из Москвы. Поэтому давай так поступим: ты по двадцать шестое октября исполняешь обязанности моего советника по вопросам выборов. Все действия только после твоего одобрения. Согласен?

Глупо было отказываться.

– Согласен. И еще было бы полезно оформить меня вашим доверенным лицом. Это наделит меня необходимыми полномочиями.

Ни тени сомнения не возникло на его обманчиво простоватом лице.

– Давай оформим.

– Тогда у меня пока что всего один вопрос остался: как мы с вами будем взаимодействовать?

На секунду задумавшись, он проговорил:

– До двадцать шестого будешь каждое утро приходить сюда. К восьми тридцати. А как уйду в отпуск, решим, где и как. Всё?

– Нет. Чтобы начать работать, мне нужны документы: стратегия кампании, план мероприятий, медиаплан.

– Попрошу, чтобы тебе привезли. В гостинице будешь?

– Да.

– Привезут. Всё. Извини, дел много. До завтра.

Я вернулся в гостиницу, купив по пути местных газет. Просмотрев их, взялся за справку Лукиной. В это время в дверь постучали. Худощавый молодой человек лет двадцати пяти в костюме и при галстуке протянул мне пакет.

– Просили вам передать.

Приняв пакет, я не удержался, спросил:

– Вы из Москвы?

– Нет. Я здешний.

– Спасибо, – проговорил я, отпуская его.

Я тотчас принялся изучать полученные документы. Все было сделано грамотно. Об этом я и сказал утром Егору Семеновичу. Но мне хотелось проконтролировать реализацию планов.

– Все будет. Не спеши, – осадил меня Струев.

Я понимал, что им движет: он подрядил на выборы московскую команду, а вслед за тем Администрация президента в лице Войкова навязала ему меня. И теперь он вынужден был лавировать, дабы никого не обидеть.

Наш режим утренних встреч продолжался до двадцать шестого августа. Это был довольно спокойный период. Я даже вызвал Любу на выходные. Но вслед за тем началась напряженная работа: я стал сопровождать Струева во всех поездках по области, на всех встречах с избирателями. Московским политтехнологам было сказано, что я приставлен Администрацией президента. Но я старался не ссориться с ними, вел себя предельно корректно: если предлагал какие-то поправки, изменения, то максимально благожелательно, с объяснением, зачем они нужны. И по-моему, встречал понимание.

Во многом я опирался на справки Лукиной, но не показывал их ни Струеву, ни москвичам. Когда однажды Катя, возглавлявшая москвичей, поинтересовалась, откуда у меня информация, в ответ услышала: «Со Старой площади. Конфиденциальная». Дважды, в те дни, когда Струев отдыхал от предвыборной гонки, я мотался в Москву к Лукиной и получал свежие данные. Ночевал дома, а рано утром вновь мчался в Орел.

Двадцать шестого октября состоялись выборы. Струев получил девяносто пять процентов голосов. Другим губернаторам оставалось только завидовать такому результату. Егор Семенович был несказанно доволен. Во вторник я отбыл восвояси, отягощенный весьма солидной суммой.

Глядя на бегущую под капот полосу выцветшего асфальта, я размышлял о том, принес ли пользу жителям области. «Они бы его и так выбрали, – решительно заключил я. – Моя роль свелась к тому, что они выбрали Струева с большей радостью, чем это было бы без меня».

Когда я приехал домой, Люба уже вернулась с работы и даже успела приготовить праздничный ужин. Прихожую наполнял запах жареной свинины с картошкой. На кухонном столе среди тарелок с закуской возвышалась бутылка сухого красного вина.

– Нет-нет, – запротестовала она, когда я хотел налить ей вина. – Мне сока. Забыл, что ли?

Не забыл. Когда она заканчивала приготовления к ужину, я смотрел на ее фигуру и думал: совсем незаметно, что она на пятом месяце.

Мы выпили за мое возвращение.

– И куда теперь ты едешь? – с ехидной улыбкой поинтересовалась Люба.

– В ближайшее время – никуда, – успокоил я. – А тебе пора заканчивать с работой.

– Ты так думаешь?

– Уверен.

– Ты сказал, что результат прекрасный.

– Прекрасный. – Самодовольно улыбнувшись, я вновь налил себе вина. – Девяносто пять процентов. Как в советские времена. Причем совершенно честный результат.

– Хочешь сказать, что только благодаря тебе? – Лукавство светилось в ее взгляде.

– Ну… не только. Но все-таки…

Помолчав, она встрепенулась:

– Незадолго до твоего приезда звонил Эдуард. Просил тебя перезвонить.

– Хорошо, – беспечно ответил я. И тотчас позабыл про обещание.

Эдуард сам разыскал меня – я уже намеревался отправиться спать, когда прозвучал телефонный звонок.

– Поздравляю с победой, – услышал я бодрый голос. – Невиданный результат. Прямо как раньше.

– И заметь – честный, – не утерпел я. – Зря, что ли, пришлось торчать там почти три месяца?

– Молодец… Давненько мы с тобой не обедали. Давай завтра пообедаем. Там, где прежде. Заодно обсудим одну важную тему, – с особым нажимом произнес он. – Идет?

– Идет.

– В три часа.

– Нет, в два.

– Хорошо, в два, – после некоторого колебания согласился он.

Утром я вошел в офис на Покровском бульваре, давно покинутый мною. Вероника аж рот раскрыла от удивления:

– Олег Евгеньевич, это вы?

– Я. Кто же еще?

Я намеревался пройти в свой кабинет, но Вероника остановила меня:

– Олег Евгеньевич… там сейчас занято.

– Кем? – удивился я.

– Там итальянец… который макаронами занимается. Совместное предприятие.

– Луиджи Верано?!

– Да.

Новость ошарашила меня.

– А консалтинговая фирма «Перспектива М» тут еще осталась?

– Конечно: Петр Сергеевич, Надежда Владиславовна. И юрист теперь работает.

– Где работает?

– В «Перспективе М».

– Я про место.

– А-а… Во второй переговорной. Теперь это его кабинет.

– А бухгалтер где сидит?

– Там же.

– Спасибо. – Я решительно двинулся дальше.

Петр, увидев меня, вышел из-за стола. Пожал руку.

– Что же ты лишил меня кабинета? – ехидно спросил я, усаживаясь в кресло.

Мягко улыбаясь, Петр сел напротив.

– Это не на всегда, это на первое время. Помнишь, как мы договаривались?

– Но почему в моем кабинете?

– Он не захотел занимать ни вторую, ни первую переговорную… И потом… ты все равно большую часть времени отсутствуешь. Если тебе потребуется помещение для какой-то встречи, переговорная в твоем распоряжении.

Он был прав – я редко появлялся в офисе последние полгода. И не горел желанием это изменить. Петр встрепенулся.

– Да, получи деньги. Там много накопилось. Приходится хранить их в сейфе. Ты бы счет открыл в каком-нибудь банке, а бухгалтер будет вносить на него причитающиеся тебе суммы.

Через пять минут Надежда Владиславовна с деловитым выражением лица выдала мне пухлый конверт.

– Считать будете?

– Нет, – беззаботно выдохнул я, пряча конверт во внутренний карман куртки.

– Распишитесь здесь, здесь… и здесь.

Сидевший за столом у окна молодой худощавый человек в очках старательно делал вид, что его не интересует происходящее. Это и был наш новый сотрудник – юрист.

Я хотел вернуться к Петру, но тот уже беседовал с двумя посетителями. Сидеть в переговорной не хотелось. Я решил погулять по Москве. У входной двери столкнулся с очередным посетителем, солидным мужчиной в строгом темно-синем костюме. Дела у «Перспективы М» действительно шли неплохо.

Вскоре я шел по московским улицам, продрогшим от холода, но еще не видевшим снега. Смотрел на москвичей. Все они были какие-то сосредоточенные, хмурые. Казалось, что в их жизни совсем не присутствует радость, что монотонное существование поглощает все их жизненные силы.

«Мы им обещали новую жизнь шесть лет назад, – размышлял я. – Новая жизнь настала, но для многих не стала счастливой, обеспеченной. С чего им быть довольными? Потому и потребовались в прошлом году огромные усилия, чтобы вынудить их проголосовать за Ельцина… Вопрос в том, можно ли было добиться более существенных результатов за минувшие шесть лет? Большего роста экономики, развития социальной сферы? Наверно, да… И тогда исконно русский вопрос: кто виноват? Ельцин? Кто-то из тех, кто был рядом с ним? Или все, окружавшие его? В том числе я. Или каждый живущий в нашей стране?.. Может быть, и так. Может, и каждый. Но ответственность тех, кто во власти, всегда выше. И доля моей вины, несомненно, есть…»

Ровно в два я пришел в ресторан. Эдуард был уже здесь, поднялся из-за стола, помахал мне рукой. Я занял место напротив него.

– Давненько мы с тобой не виделись. Ты такой занятый. Но… молодец, – с довольным видом проговорил Эдуард. – Превосходный результат обеспечил.

– Ты прекрасно знаешь, что я там не один работал, – сухо заметил я.

– Знаю. Но твой вклад основной.

– Я так не думаю.

– Скромничаешь.

Появление официантки прервало нашу пикировку. Мы сделали заказ. Как только она удалилась, я спросил:

– Что ты хотел обсудить?

Эдуард глянул на меня с хитринкой.

– Ты, насколько я знаю, дружишь с Вячеславом Войковым. А он жилищный кооператив организовал в Воскресенском. Слышал про такое местечко?

– Там, кажется, овощи для Кремля выращивают…

– Выращивают. А еще там прекрасные места. И там неплохо свой дом поставить. Ой как неплохо. Тебе. И мне. Поговори с Войковым, чтобы нас с тобой в кооператив приняли.

Я посмотрел на него с сомнением.

– А деньги где взять?

– Не смеши. Ты теперь обеспеченный человек. У тебя стабильный доход. А ты еще на выборах подрабатываешь. Надо строиться. Угол себе на старость обеспечить. А то ведь неизвестно, чем все кончится. Ельцин не контролирует ситуацию. Серьезно сдал после выборов. Сейчас всем заправляет Березовский. И еще несколько человек. Поговори с Войковым, чтобы нас приняли.

А почему нет? Идея обзавестись собственным домом неподалеку от Москвы показалась не такой уж сумасшедшей.

– Поговорю, – пообещал я. Подождав, пока официантка поставит на стол две рюмки с водкой и тарелки с закуской, я продолжил: – Как ты считаешь, Петр справляется?

– Вполне. А что, есть сомнения?

– Сомнений нет. Я на всякий случай. Я же все на него свалил.

– Можешь быть спокоен, он справляется. Давай выпьем?

– Ты что, без машины.

– С машиной. – Эдуард пренебрежительно скривился. – От одной рюмки ничего не будет, а для пищеварения полезно. За наше с тобой здоровье.

Он залпом опустошил рюмку, я – следом.

На следующее утро я приехал на Старую площадь. Войков был на месте.

– Олежек, привет. – Радостно улыбаясь, он вышел из-за стола мне навстречу. – Привет… – Долго тряс мне руку. – Прекрасный результат.

– Даже чересчур. Совсем как в советское время, – с ухмылкой проговорил я.

– Что делать, если народ его любит, – рассудительно возразил Войков. Он выглянул в приемную. – Леночка, нам с Олегом Евгеньевичем чаю. – И вновь обратился ко мне: – Давай, понимаешь, присядем, попьем чаю, поговорим.

Мы устроились за журнальным столиком.

– Егор Семенович хороший мужик. – Я смотрел на Войкова с прежней ухмылкой. – Его любят в Орловской области. Но он больше похож на рачительного секретаря обкома КПСС, чем на губернатора.

– Лучше уж так, чем никак. – Сколь беззаботно это прозвучало.

– А становление рыночной экономики?

– Будет. Но не сразу.

– Уже шесть лет прошло.

– Всего шесть лет. Такие вещи быстро не происходят.

Немолодая, слегка грузная Леночка принесла две чашки чая и вазочку с песочным печеньем. Отпив немного, я приступил к самому главному:

– Случайно узнал, что ты организовал жилищный кооператив в Воскресенском.

– Есть такое, – с легкостью подтвердил Войков.

– А можно в него вступить? – Я почему-то испытывал неловкость, задавая этот вопрос.

– Для тебя – никаких проблем.

– А если я не один?

– Кто еще?! – удивился Войков.

– Мой двоюродный брат.

– Где он работает?

– В ФСБ.

Его лицо вновь выразило удивление.

– Да? А звание?

– Подполковник, – повысил я Эдуарда в звании для солидности.

– Подойдет. Подполковник ФСБ нам, понимаешь, подойдет. Пишите заявление. Оба. Рассмотрим на правлении, примем. Выделим два участка. Еще надо будет вступительный взнос заплатить.

– Что писать, на кого писать?

Войков поднялся, подошел к столу, взял листок бумаги, отодвинув блюдце с чашкой, положил передо мной.

– Пиши: «В кооператив индивидуальных застройщиков поселка Воскресенское от такого-то…» Теперь паспортные данные: номер, серия, кем выдан, когда… Пиши ниже: «Заявление… Прошу принять меня в члены кооператива. Обязуюсь выполнять устав кооператива…» Дата, подпись. – Дождавшись, когда я закончу, он забрал листок. – И брат твой пусть напишет такое же заявление.

– Сейчас напишет. – Я смотрел на него с улыбкой. – Дай еще один чистый лист.

– А паспортные данные?

– Выясним. – Я подошел к столу, поднял трубку городского телефона, принялся крутить диск, набирая номер Эдуарда. Услышав голос брата, бойко проговорил. – Привет тебе из Администрации президента. Я тут почти решил вопрос по Воскресенскому. Написал заявление на вступление в кооператив. Сейчас пишу заявление от твоего лица.

– Зачем? – настороженно спросил Эдуард.

– Чтобы ускорить процесс. Нужны твои паспортные данные.

Последовала пауза, после которой прозвучало:

– Можно, я подойду сейчас? Мне тут недалеко.

Я спросил у Войкова. Тот сказал:

– Пусть подходит.

Через пятнадцать минут Эдуард появился в кабинете Войкова. К счастью, он был в штатском. И Слава не мог обнаружить мой обман.

– Эдуард Васильевич, мой брат, – представил я его Войкову. – Сотрудник очень серьезной организации.

– Да уж куда серьезнее, – устало произнес Эдуард, пожимая руку Войкову. – Рад с вами познакомиться. Какое заявление я должен написать?

– Такое же. – Войков указал на мое, лежавшее на журнальном столике.

Эдуард сел в кресло, взял чистый лист, принялся писать, постоянно сверяясь с моим текстом. Мы со Славой молча следили за ним. Поставив подпись в конце, он поднялся, протянул заявление Войкову.

– Какие мои дальнейшие действия?

– Пока что никаких. Мы рассмотрим заявления на ближайшем заседании правления, примем решение. Не сомневаюсь, что оно будет положительным. Потом на пару с Олегом внесете вступительный взнос. После чего оформите участки в собственность. И можно строиться.

Поразмышляв, Эдуард поинтересовался:

– Могли бы мы с Олегом в ближайшую субботу, послезавтра, посмотреть свободные участки?

– Сделаем, – со всей невозмутимостью ответил Войков. – Подъезжайте к двенадцати… знаете куда? После Ямонтова дорога поворачивает направо, и там въезд в Воскресенское. Но вы направо не поворачивайте, вы проезжайте прямо и остановитесь. Там встретимся.

– Договорились. Спасибо за готовность помочь. Я пойду. Мне надо вернуться на работу. До свидания. – Пожав на прощание руку Войкову, Эдуард глянул на меня. – Ты идешь?

– Позже, – ответил я.

– Вечером созвонимся.

Проводив его взглядом, Войков подвел итог:

– Серьезный товарищ.

– Весьма серьезный, – весело подтвердил я. – Работа обязывает. Но… мой брат.

Тут Слава оживился.

– Пошли, понимаешь, пообедаем.

– С удовольствием…

Эдуард позвонил вечером.

– Не ожидал, что ты настолько быстро решишь проблему.

– А чего тянуть? – небрежно проговорил я.

– Спасибо. Я – твой должник.

– Ну о чем ты говоришь?..

– Тогда до субботы?

– До субботы.

Я собирался расслабиться в ближайший месяц, дать себе отдых, но совершенно неожиданно утром меня разыскал некий Вышегорский, «малый предприниматель», как представился он. Просил помочь с выборами в Московскую городскую думу, которые должны были состояться четырнадцатого декабря.

– Мало времени осталось, – выразил я озабоченность.

– Ну вы же специалист. У вас получится. Необходимые средства у меня имеются.

Немного подумав, я изрек:

– Хорошо. Я готов заняться вашей предвыборной кампанией. Но не один. Со мной будет еще три человека.

– Я согласен.

– Тогда встретимся в офисе фирмы «Перспектива М» в три часа.

Я тут же принялся звонить Комякову, Жирихину, Ирине. Все они согласились поучаствовать в кампании. Ребят я попросил приехать на встречу.

В пятнадцать мы заняли переговорную. Михаил Вышегорский оказался невысокого роста, плотно сложенным, с округлым, не слишком интеллигентным лицом. Он занимался бизнесом в сфере услуг. Его темные глаза смотрели на нас изучающе:

– Согласен, времени осталось мало. Но что-то можно сделать?

– Можно, – заверил его Комяков. – Если к работе приступить немедленно. Прямо сейчас.

– Я готов.

Мы тут же начали разработку плана предвыборной кампании, медиаплана, причем исходя из тех средств, которые готов был потратить Вышегорский. Потом стали набрасывать короткие тексты листовок, тезисы выступлений. Мы закончили поздно вечером, причем больше всех устал кандидат в депутаты.

Договорились встретиться здесь же в понедельник, в девять утра. А за выходные подготовить еще ряд документов. Сам Вышегорский должен был написать проект программы.

На следующий день Эдуард заехал за мной около одиннадцати, и мы отправились в Воскресенское. Погода была пасмурная, холодная, несколько раз начиналась пурга, и потом ветер гонял по асфальту белый снежный пух.

– Ты прекрасно водишь. – Я смотрел на Эдуарда. – Вполне мог бы не ждать два года, а уже сейчас купить иномарку.

– Нет. – Он покачал головой, не сводя при этом взгляда с дороги. – Я не буду спешить. Надо по-настоящему научиться вождению, прежде чем покупать дорогую иномарку.

Я не стал говорить ему, что не собираюсь ждать два года, – на мой взгляд, я успел хорошо усвоить азы вождения.

– Ты знаешь, что Ельцин рассматривает в качестве преемника Бориса Немцова? – спросил вдруг Эдуард.

– Не знаю.

– Ты с ним знаком?

– Немного.

– Это, конечно, не лучший вариант, если Немцов станет нашим следующим президентом. Но, как говорится, надо жить с тем, что имеешь… – Тут Эдуард на мгновение глянул на меня. – Стоило бы тебе упрочить отношения с ним.

Я представления не имел, как упрочить отношения с Немцовым. Он – вице-премьер, министр топлива и энергетики, а я – специалист по избирательным кампаниям и владелец консалтинговой фирмы.

– Борис Николаевич действительно слабо контролирует ситуацию? – обратился я к Эдуарду.

– Действительно. Потому и присматривает преемника. А пока что Березовский с Татьяной пытаются все решать, – с явным неудовольствием ответил он.

– Как ты считаешь, – не унимался я, – Борис Николаевич, подбирая себе преемника, думает о будущем России?

– Он прежде всего думает о том, как обеспечить гарантии безопасности семье, – раздраженно проговорил Эдуард и тут же успокоился. – Впрочем, его можно понять…

Больше мы этой темы не касались.

Войков ждал нас в условленном месте. Он вышел из «Фольксвагена-Пассата» серебристого цвета, одетый в пухлую куртку «Аляска».

– Привет, Олежек. – Энергично протянул руку мне, потом Эдуарду. – Добрый день. Видите, какую нам, понимаешь, погоду подбросили. Я поеду, а вы за мной.

Мы вернулись в машину, и едва Войков тронулся с места, последовали за ним. Тут я вспомнил про мою ложь Войкову про звание Эдуарда. Стоило предупредить брата.

– Эдик, – сконфуженно пробормотал я, – как-то так случайно получилось, что я… чтобы ты воспринимался Войковым серьезнее… сказал ему, что ты – подполковник.

Он на секунду глянул на меня.

– И что ты хочешь?

– Ну… если зайдет разговор…

– Чтобы я соврал? Не буду врать. Если спросит, скажу, что я… – он еще раз глянул на меня какими-то озорными глазами, – подполковник.

– То есть… ты на самом деле подполковник?

– Да. Уже полгода.

– Поздравляю. – Какое облегчение испытал я.

Дорога повернула налево, а метров через триста «пассат», сделав правый поворот, ушел с основной трассы, потом еще один правый поворот – и остановились. Войков вышел из машины, мы с Эдуардом – тоже. С обеих сторон тянулись заборы, за которыми не видно было построек. Войков подошел к воротам, отпер замок и раскрыл створки. Мы увидели вытянутый котлован, слегка укрытый тонким снежком, окаймленный бетонным фундаментом.

– Вот мой участок, – не без гордости сообщил Войков. – Пока что фундамент. Дом, понимаете, будет трехэтажный: полуподвал и еще два этажа. В полуподвале сауна, маленький бассейн, чтобы, понимаешь, окунуться после сауны, комната, в которой можно будет отдохнуть между заходами в сауну, попить, понимаешь, пива. Там же система отопления, комната для стирки и сушки белья. Ну, первый этаж – это гостиная, кухня. Здесь гостей будем принимать. А второй этаж – жилой. Там спать будем мы с Лидой, наши дети.

– А кто вам проект делал? – живо поинтересовался Эдуард.

– Я сам. Я ведь в прошлом строитель.

– Но проект надо согласовывать в комиссии.

– Это не проблема. Надо будет, поможем.

– Участки справа и слева от вашего свободны? – продолжил выяснять Эдуард.

– Эти заняты. Свободны те, которые слева, туда дальше.

– Я хотел бы посмотреть.

– Сейчас пойдем туда.

Через свой участок, оставляя темные следы на земле, Войков провел нас к речке, довольно широкой. Свинцового цвета воду покрывала мелкая рябь.

– Откуда такая большая река? – удивился я.

– Речка маленькая. Цыганка, понимаешь, называется. А здесь запруда.

– Купаться можно?

– Летом – да.

Я тотчас захотел участок, выходящий к реке, и как только выяснилось, второй участок за войковским свободен, воскликнул:

– Этот – мой!

– Тогда мой – следующий, – сухо прозвучал голос Эдуарда.

– Заметано. – Войков добродушно улыбался. – Эти два участка за вами. Будем жить по соседству. Все, ждите проведения правления и, в чем я не сомневаюсь, положительного решения вашего вопроса.

Вернувшись домой, я как бы между прочим сообщил Любе:

– У нас теперь есть участок под Москвой для нашего загородного дома.

Люба глянула на меня ошалевшими глазами.

– Какой участок?!

– Для загородного дома.

– Ты что?! Откуда мы возьмем столько денег?

Я не выдержал, засмеялся, не ехидно, нет, – снисходительно.

– Любочка, мы теперь имеем постоянный доход от фирмы. Кроме того, я выборами занимаюсь. У нас есть деньги для того, чтобы не спеша строить. Может, три года, а может, пять лет. Как получится. И тебе вовсе не обязательно работать, чтобы мы оплатили это неспешное строительство.

Поуспокоившись, Люба как-то недоверчиво спросила:

– Ты хочешь, чтобы мы там жили?

– По крайней мере, летом. Как на даче. Детям так будет лучше. Разве нет?

– Ладно, – уступила она. – Давай построим.

Воскресенье я посвятил предстоящим выборам – работал над теми документами, которые мы набросали в пятницу. Я набрал их на увесистом ноутбуке, приобретенном недавно, а затем долго вносил поправки и дополнения, продумывая каждую деталь. Утром в понедельник, просмотрев документы в последний раз, я записал их на дискету и отправился в офис.

Вероника распечатала мне документы, и я вновь обосновался в переговорной, ожидая клиента и напарников. Я был удивлен, когда первым вошедшим оказался Петр.

– Привет! Ты решил провести здесь совещание?

– Нет. Теперь здесь предвыборный штаб кандидата в депутаты Мосгордумы Михаила Вышегорского.

– Надолго?

– Нет. Всего до пятнадцатого декабря.

Немного поразмышляв, Петр продолжил:

– Может, найти для тебя офис?

– Зачем? Здесь вполне нормально… – И тут любопытная мысль явилась мне. – А вот если бы ты помог мне зарегистрировать организацию, было бы прекрасно. Название у нее будет… «Центр современных избирательных технологий».

Распахнулась дверь, в переговорную с видом прилежного ученика вошел Вышегорский.

– Кандидат в депутаты Михаил Вышегорский, – рекомендовал я его Петру. – А это генеральный директор компании «Перспектива М» Петр Ушаков. – Это было правдой: полмесяца назад я оставил эту должность, мне вполне хватало статуса владельца компании. – Мы арендуем у них этот офис.

– Очень приятно, – растерянно проговорил Вышегорский, тряся руку Петру.

Увидев, что Петр собрался уйти, я напомнил ему:

– Так что насчет регистрации?

– Помогу, – без всякого энтузиазма ответил он.

– Это будет прекрасно.

Вскоре появилась Ирина. Следом Жирихин с Комяковым. Команда была в полном составе.

Вышегорский раздал всем по три листка, на первом из которых значилось: «Программа кандидата в депутаты». Просмотрев листки, я вынес безапелляционное заключение:

– Это не программа. Даже не тезисы. Так, набросок. Нам нужны и тезисы, и программа. Я займусь этим сегодня же. Вот дополненные план кампании и медиаплан. С медиапланом надо еще работать. Этим займется Ира. Что у нас еще есть?

Комяков подвинул к центру карту избирательного округа с отметками.

– Я наметил места для проведения пикетов. Это места наиболее интенсивного потока пешеходов утром и вечером в рабочие дни. – Он посмотрел на Вышегорского. – Сколько у вас активистов?

– Каких активистов? – тихо удивился Вышегорский.

– Тех, которые будут агитировать за вас – стоять в пикетах, раздавать листовки.

После небольшой паузы спросил:

– А у вас таких нет?

– В штабе нет. Весь штаб перед вами, и у нас другие функции. Мы можем привлечь активистов, но это за дополнительные деньги.

– Да? – озабоченно пробормотал он. – Ну… я могу привлечь моих сотрудников. Человек десять. Хватит?

– Мало. Лучше двадцать.

– Двенадцать. Больше нет.

– Тогда восемь человек за нами.

– Сколько это будет стоить? – тут же поинтересовался Вышегорский. Услышав от Комякова сумму, промямлил: – Думаете, без них нельзя?

– Вы же сами не будете стоять в пикетах, – строго проговорил Валера. – Вы хотите победить?

– Да… я согласен, – с явной неохотой выдавил Вышегорский.

Удовлетворенно кивнув, Комяков положил перед ним два листа:

– Вот график ваших встреч с избирателями, а это – встреч ваших доверенных лиц. Кстати, сколько их у вас?

– Доверенных лиц?.. Два… Нет, три.

– Они смогут нормально выступить, представить вас, вашу программу?

– Наверно… – Внезапно неуверенный тон Вышегорского сменился на раздраженно-недовольный: – В конце концов, а вы на что? Работайте с ними, готовьте. Тогда смогут нормально выступить.

Наконец я увидел предпринимателя, а не рохлю, попавшую в непривычную обстановку.

– Вот! – Я взметнул указательный палец. – Так вы должны выступать перед избирателями: напористо, уверенно. Запомните это ощущение. Вы не тот, кто претендует на чужое место. Вы заслуженно станете депутатом… А с вашими доверенными лицами мы поработаем. В самое ближайшее время.

Я не обманул: уже через день Жирихин устроил инструктаж для доверенных лиц, а потом заставлял их выступать друг перед другом, отвечать на каверзные вопросы. Следом за ними прошел подготовку к выступлениям сам кандидат. Тем временем я закончил тезисы программы, потом саму программу. Были заказаны листовки. Потом начали свою работу пикеты – за ними приглядывал Комяков. А Жирихин сопровождал кандидата на встречах с избирателями, обсуждая с ним промахи по окончании каждой из них. За тем, чтобы все происходило в срок, следила Ирина.

У меня появилась возможность выкроить время для других дел. Я решил навестить Войкова, расспросить про житье-бытье. Позвонил, Слава был на месте, сказал, что ждет меня.

Через двадцать минут я вошел в его кабинет.

– Привет, Олежек, – добродушно проговорил он, увидев меня. – Ну что, кофейку?

– Давай, – согласился я.

– А может, с коньячком?

– Не откажусь…

Слава достал из шкафа бутылку «Хеннесси», два пузатых бокала наполнил их.

– Ну, со свиданьицем. – Он поднял бокал, чокнулся со мной, в несколько глотков выпил содержимое.

Я пил не спеша – вкус «Хеннесси» нравился мне. Едва поставил опустошенный бокал на столик, Войков опять наполнил его и свой. Я с удивлением глянул на Славу.

– А вдруг тебя Ельцин вызовет?

– Не вызовет. Он, понимаешь, давно не вызывал ни меня, ни других советников. Юра Сатаров, Юра Батурин и Миша Краснов ушли в сентябре. Написали заявление и ушли. Именно по этой причине. И Лева Сухатов ушел. Ельцин с ним даже не простился, а ведь со времен Госстроя верно служил ему. Я пока остался. Я могу и без контакта с Ельциным помогать решению региональных проблем.

Я не знал, что Лев ушел с должности помощника президента.

– Где теперь работает Сухатов?

– Нигде. На пенсии.

Тут мне вспомнилось то, что говорил о Ельцине Эдуард.

– Слава, тебе известно про намерение Бориса Николаевича найти себе преемника?

– Слышал про такое.

– А про то, что в качестве преемника он рассматривает Борю Немцова?

– И про это слышал. Думаю, будет неплохо, если Боря сменит Ельцина.

Настало время для другого вопроса:

– Как, по-твоему, продвигая Борю, Ельцин думает о будущем России или о безопасности семьи?

– Он думает о будущем страны. Можешь мне поверить, я давно знаю Бориса Николаевича. Думает. И при этом хотел бы обеспечить гарантии семье: жене, дочерям, внукам. Разумное желание.

– Понятно, – пробормотал я, вспоминая ответ Эдуарда.

Возвращаясь по Маросейке, я размышлял о том, как странно устроена жизнь: Лев Сухатов, проработавший столько лет с Ельциным, включая самые трудные времена, оказался вдруг не нужен, как и трое серьезных специалистов, совсем не случайно занимавших должность помощника президента. Настала пора совсем других людей, с гибкими позвоночниками?

Над Москвой висел бодрый денек с небольшим морозцем – небо светлое, высокое, воздух прозрачный. Я не пожалел, что отправился на Старую площадь пешком. Прогулка доставляла мне удовольствие. Вовсе не хотелось возвращаться к суматошным предвыборным делам. Дойдя до трамвайных путей, пересекающих Покровку, я свернул налево, к Чистым прудам – в противоположную от офиса сторону.

Через несколько минут парк впустил меня в свое пространство. На спящих деревьях кое-где сохранились пожухлые листья. Тонкий лед уже покрывал водную гладь пруда. Газоны пока еще несерьезным слоем накрывал снег с цепочками собачьих следов, но дорожки были чисто выметены. Спокойная, величавая и вместе с тем наполняющая легкостью звучала музыка – любимый мною «Ноктюрн», восьмая часть сюиты Феликса Мендельсона «Сон в летнюю ночь». Все дела, которые ждали меня, казались мелкими, не заслуживающими серьезных усилий.

Я вспомнил, что давно не видел моих давних друзей: Диму, Леню, Сашу Лесина. Я будто уехал на другой континент, хотя оставался поблизости от них. «Надо увидеться, – решил я. – Сразу после выборов. А позвонить надо сейчас. Иначе опять забудется».

С этим намерением я без промедления направился в сторону офиса. Но едва отворил дверь в переговорную, услышал от Ирины:

– Олег, там проблемы с пикетом на Профсоюзной. Наши подрались со сторонниками другого кандидата. Всех задержала милиция, отвезла в ближайшее отделение. Комяков звонил оттуда, сказал, что пытается урегулировать ситуацию.

– Он просил меня приехать?

– Нет. Сообщил о том, что произошло, и сказал, что уже там.

Все мои намерения вмиг оттеснили иные хлопоты: я срочно узнал номер телефона того отделения милиции, позвонил дежурному.

– Арестованные за драку у метро все еще в отделении? – напористо спросил я.

– А вы откуда? – раздалось в ответ.

– Из Администрации президента, – соврал я.

– А… почему вы спрашиваете? – дежурный несколько стушевался.

– Администрация поддерживает кандидата в депутаты Вышегорского, а вы арестовали активистов, агитировавших за него.

– Так они дрались.

– Потому что на них напали сторонники другого кандидата.

Последовала пауза – похоже, он не знал, что ответить, потом промямлил:

– Тут это… представитель штаба. Я его позову.

Через некоторое время трубку взял Валера:

– Слушаю.

– Это Олег. Как там дела?

– Привет. Пытаюсь решить проблему.

– Я сказал дежурному, что я из Администрации президента, которая поддерживает на выборах Вышегорского, а они задержали его сторонников.

– Это хорошо, – негромко проговорил Валера, а потом зычным голосом добавил: – Доложите начальству, что сторонники кандидата в депутаты Вышегорского будут освобождены и продолжат работу в пикетах.

Комяков появился час спустя. Устало опустился на стул, положил на полированный стол жилистые руки.

– Все в порядке, – сообщил он, – отпустили ребят.

– А тех? – поинтересовался я.

– И тех тоже.

– А кто драку начал?

– Наши начали. Это мои ребята, из ДПР. Пять с половиной лет назад они участвовали в тех делах с референдумом в Татарстане. Погорячились. Я им сделал втык.

– Слава богу, обошлось… – Я вздохнул с облегчением. – Давайте проведем планерку. Надо понять, всё ли у нас в порядке в остальных сферах нашей деятельности…

В субботу вечером в штаб позвонил Войков.

– Чем ты там занимаешься? – высказал он удивление.

– Выборами.

– Какими выборами?

– В Мосгордуму.

– Звоню ему, понимаешь, домой, чтобы сообщить добрую весть, а он выборами занимается.

– Что за добрая весть? – проявил я любопытство.

– Состоялось заседание правления кооператива индивидуальных застройщиков нашего поселка. Ты и твой брат приняты в члены кооператива. Поздравляю.

– Спасибо! От лица всего прогрессивного человечества спасибо.

– Заглянешь ко мне на неделе, я тебе дам реквизиты для оплаты вступительного взноса. Оплатите – и можете оформлять документы на участок.

Я тут же перезвонил Эдуарду, но того не было дома. На всякий случай набрал номер его рабочего телефона – и там никто не ответил. Похоже, брат где-то развлекался.

Дозвониться до Эдуарда удалось только в понедельник утром.

– Наконец-то! – воскликнул я, услышав знакомый голос.

– Что стряслось?

Я поведал ему про то, что нас приняли в кооператив индивидуальных застройщиков.

– Сразу принялся звонить тебе. Но в субботу тебя не нашел, вчера – тоже, – закончил я.

– Я уезжал, – сухо проговорил Эдуард. – Когда пойдешь к Войкову за реквизитами?

– Завтра… или послезавтра.

– А передать по факсу или электронной почте он их не может?

– Не знаю… Просил зайти.

– Ладно. Не затягивай. Сейчас все надо делать быстро.

Я не стал его спрашивать почему. Мне вполне были понятны его соображения: все могло измениться в одночасье. Во вторник я съездил на Старую площадь, получил у Войкова копию решения и реквизиты, а вечером того же дня мы с Эдуардом отправились в ближайшее от Лубянки отделение Сбербанка внести вступительный взнос.

– Опять выборами занимаешься? – задумчиво спросил Эдуард, когда мы, сделав платеж, вышли на улицу.

– Занимаюсь, – с легкостью ответил я.

– Ну что ж… Петр прекрасно справляется со своими обязанностями. Ты вполне можешь заниматься другими делами. Но время от времени все-таки напоминай, что ты – владелец фирмы.

– Буду напоминать, – охотно подтвердил я.

В воскресенье четырнадцатого декабря мы капитально засели в переговорной. Выборы в Московскую городскую думу, как положено, начались в восемь утра. Мы принимали звонки от наблюдателей, в которых превратились пикетчики. Жирихин находился в окружной избирательной комиссии.

В три утра стало ясно, что Вышегорский победил в своем округе. Какой радостью светились его глаза. Он благодарил меня, Валеру, Володю, Ирину. Немедленно было открыто дорогое французское шампанское, приятная светло-желтая жидкость с пузырьками, ублажила наши глотки.

Два дня я отсыпался. Потом решил, что пора возвращаться к нормальной жизни: увидеться с Кириллом, с друзьями, сходить куда-нибудь с Любой. Она по-прежнему ездила на работу в свой институт, хотя ей уже пора было уйти в декретный отпуск. Я собирался потребовать от нее сделать это.

В полдень позвонил Эдуард.

– Чем занимаешься?

– Отдыхаю, – лениво отвечал я.

– Ты молодец. Вышегорский прошел.

– Еще бы. Фирма веников не вяжет.

– Давай пообедаем сегодня.

– Согласен. Там, где прежде?

– Там.

Я приехал к трем на Маросейку, с трудом нашел место для машины – мешали неубранные кучи снега. Эдуард был уже в ресторане.

– Заказал закуску, – довольно сообщил он. – И по пятьдесят водочки. Для аппетита.

– Я за рулем, – пришлось напомнить мне.

– Пятьдесят – не страшно. – Он пренебрежительно махнул рукой. – Ты вот что, купи себе мобильный телефон. – Эдуард вытащил из бокового кармана черного пиджака изящный темно-серый аппарат со светлыми кнопками. – Это очень удобно. Мы сможем находить друг друга в любой момент. – Протянул аппарат мне: – «Нокиа двести пятьдесят два».

– Дорого? – поинтересовался я, ощутив на ладони тяжесть, внушающую доверие.

– Триста долларов.

Чуть не вырвалось: «дорого», но я вспомнил, что теперь не стеснен в средствах, и потому, возвращая аппарат Эдуарду, согласился:

– Хорошо, куплю себе такой же.

Появилась закуска – мясная и овощная тарелки, небольшой графинчик, содержимое которого тут же перекочевало в две рюмки.

– Ну, за наши успехи, – Эдуард чокнулся со мной, залпом опустошил рюмку, смачно и явно с удовольствием выдохнул. Закусив отварным языком с хреном, продолжил. – Почему ты не вступил в «Наш дом – Россия»?

– Я – член Российской партии социальной демократии.

– Вашу партию практически не видно.

– Да, не видно… Зачем мне вступать в «Наш дом»?

– Чтобы получить дополнительные возможности. – Эдуард смотрел на меня хитрыми глазами. – Они никогда не лишние…

– А они будут, эти возможности? – сомнение наполняло мой голос.

– Будут. Не проблема продвинуть тебя в руководство… Мы с тобой должны закрепиться по-серьезному. Чтобы у нас было, что оставить детям. И внукам.

Я смотрел на улицу – там опять падал снег, деловито, неспешно, опускался на тротуар, на стоящие рядком легковые машины. Мысль о том, что опять придется чистить «девятку» перед поездкой, совсем не радовала. Как и сомнительная необходимость вступать в черномырдинскую политическую организацию.

– Что молчишь? – спросил Эдуард.

– Думаю, – ответил я, не сводя глаз с улицы.

– Первое надо заказать. И второе. Потом можешь думать.

– Закажи на свой вкус, – попросил я.

Когда мы расплатились, я поднялся, а Эдуард вдруг взял салфетку и написал своим «паркером» целую вереницу цифр.

– Когда купишь мобильный телефон, позвони по этому номеру, и я узнаю твой номер.

– Как?!

– Он высветится на экране.

Потом мы одевались в гардеробе. Эдуард – в дорогое черное пальто, в котором он выглядел весьма солидно, а я – в кожаную куртку. На улице Эдуард протянул мне руку:

– До свидания. А насчет «Нашего дома» подумай.

Перво-наперво я решил направиться в офис, получить деньги у бухгалтера. Но вспомнил, что денег в моем портмоне достаточно – я еще не успел потратить то, что получил от Вышегорского. Так что вернулся к «девятке» и принялся чистить ее от снега, попутно прогревая мотор. Потом поехал в сторону Старой площади, совершив сложный маневр, выбрался на Ильинку, свернул в Большой Черкасский переулок. Остановился в начале Никитской – там в угловом доме был магазин, в котором продавали компьютеры и мобильные телефоны.

Я купил его, такой же аппарат, как у Эдуарда. Он действительно стоил триста у. е., то есть условных единиц, которые были почему-то дороже доллара. Причину этого расхождения продавец, молодой парень в жилетке, объяснить не смог.

– Такой курс, – неуверенно ответил он.

– Но доллар дешевле. Какие же это условные единицы?

– Ну… вот такие.

Я заплатил в кассу много сотен тысяч рублей, возможно, в последний раз – через две недели, с первого января, должна была произойти деноминация рубля и сокращение масштаба цен в тысячу раз.

Приехав домой, я первым делом достал телефон из коробки и принялся изучать инструкцию, нажимать кнопки. Телефон ожил, засветился экран. Честно говоря, я далеко не все понял из того, что было написано в инструкции. Но позвонить я мог. И единственным мобильным номером, которым я располагал, был номер Эдуарда, написанный на салфетке. Я достал ее из заднего кармана джинсов, набрал последовательность цифр. В трубке прозвучало:

– Слушаю.

– Это Олег, – сообщил я. – Не узнаешь?

– Купил?! Так быстро?! Молодец! Сейчас внесу твой номер в память. Когда ты будешь звонить, я сразу увижу. И ты мой номер внеси в память.

– Внесу, – пообещал я, хотя пока что не знал, как это делается.

Когда вечером появилась Люба, я первым делом продемонстрировал ей свое приобретение.

– Прекрасно, – воскликнула она. – Теперь я смогу найти тебя в любой момент, где бы ты ни находился.

– Ради бога, – был мой ответ. – Находи. Надеюсь, ты уходишь с будущей недели в отпуск?

– Ухожу, – выдохнула она. – А ты повесь, наконец, картины.

– Какие? – не понял я.

– Те, которые мы купили в Нижнем Новгороде.

– Повешу, – без всякого энтузиазма пообещал я.

Новый год мы встречали в ресторане на Покровке. Присутствовали все мои сотрудники: Петр с женой, Вероника с мужем, Надежда Владиславовна, наш бухгалтер, тоже с супругом, юрист Григорий и мы с Любой. За полчаса до полуночи появился Эдуард, и не один – с ним была очаровательная брюнетка. Звали ее Катя. Этакое ангельское создание, какое можно увидеть лишь в кино. Я даже заподозрил, что она актриса из тех, которые играют роли роковых женщин. Вскоре выяснилось, что я ошибся – она работала модельером в солидном модельном агентстве.

Встреча Нового года удалась: неподдельное веселье не покидало нас до утра. Бесконечно произносили тосты, желали друг другу все самое доброе. Верилось, что тысяча девятьсот девяносто восьмой будет счастливым для всех нас. Много танцевали, даже Люба иногда выходила на свободное пространство, хотя избегала быстрых движений.

Покинули ресторан около семи.

– Устала? – спросил я Любу, когда мы ехали на бомбиле домой.

– Немного, – с улыбкой ответила она.

– Я же тебя спрашивал, – укоризна переполняла мой голос. – Надо было раньше уехать.

– Не волнуйся. Я в порядке.

Ближе к вечеру, передохнув, мы начали готовиться к приему гостей. К семи приехали Кирилл с Мариной, Борис с бабушкой и дедушкой. И вновь последним появился Эдуард, но на этот раз не с Катей, а с Василием. Вася за то время, пока я его не видел, подрос и возмужал.

Присутствие за столом представителей трех поколений сохранялось до тех пор, пока дети не наелись и не напились фанты, вслед за тем они утекли в соседнюю комнату играть на компьютере. А взрослые продолжили общение, совмещая его с умеренным употреблением алкоголя. Алексей Иванович, дед Бориса и бывший военный летчик, рассказывал всякие истории из летной жизни.

– Из-за тумана пилот допустил ошибку, подвел самолет к взлетно-посадочной полосе под большим углом, поэтому переднее шасси сломалось, самолет ткнулся носом в полосу и перевернулся через хвост. Переднюю кабину, где сидел штурман, смяло, он сразу погиб. Его с трудом достали. Получил ранения пилот. Лезут в заднюю кабину, где сидит стрелок-радист, а там пусто. Решили, что выбросило его при перевороте. Искали в радиусе полукилометра – нет никакого стрелка-радиста. Утром как ни в чем не бывало он приходит на службу. Его спрашивают: «Куда ты вчера пропал?» А он: «Никуда. Закончили полет, я пошел домой». Ему: «Авария была. Ты что, не помнишь?» А он: «Какая авария?! Не было никакой аварии». Ну, видят, что он явно не в себе. К нему домой поехали жену расспросить, как он вчера дома появился. Она отвечает: «Пришел как обычно. Разве что выпивший был. Пришел и сразу спать завалился». А он отрицает: «Не пил я ничего». Стали проверять, кровь на анализ взяли – нет алкоголя. Тут врачи за него взялись. И разобрались: он при аварии сотрясение мозга получил. В полубессознательном состоянии выбрался из самолета и на автопилоте домой пошел. Качало его, потому что у него кружилась голова, а жена приняла это за опьянение. Такая вот история.

Я слушал его с любопытством. Другая жизнь, столь далекая от моих дел и нынешних дней, жизнь, которой Алексей Иванович был свидетелем, виделась за его рассказом. Тут он глянул на меня с некой озабоченностью.

– Олег Евгеньевич, вот мы с Клавдией Васильевной главную часть своей жизни в советское время прожили. Вот вы скажите, зря я, что ли, страну охранял, а Клавдия Васильевна, – он указал на супругу, – людей лечила, в родильном доме работала? Если вся эта идея коммунистическая пшиком оказалась. Зря?

Вид у него был потерянный, грустный.

– Вовсе не зря, – уверенно проговорил я. – Вы не коммунизм строили, вы обеспечивали нормальный ход жизни в стране. Клавдия Васильевна скольким людям помогла на свет родиться. Разве это пустяк? Нет. И страну надо было защищать. Этим вы, Алексей Иванович, занимались. А потом на фирме Ильюшина работали. Новые самолеты испытывали. Все не зря было. Вы, как и многие простые люди, занимались нужным делом. А коммунизм обещали построить партийные боссы. Это они обкакались. Да еще столько народу угробили на пути к светлому будущему.

– Но… и я был коммунистом.

– Вы были рядовым коммунистом. И не можете нести ответственность за то плохое, что происходило тогда.

Я глянул на Эдуарда – он только посмеивался. Марина сидела с задумчивым видом, но не казалась скучающей.

– Алексей, – раздался вкрадчивый голос Клавдии Васильевны, – ну что ты людям праздник портишь? Новый год, а ты такой разговор затеял.

– Ничего страшного, – поспешил успокоить ее я. Однако стоило сменить тему. – Как там наши дети? Что-то у них подозрительно тихо…

Я поднялся, следом за мной – Люба. Мы заглянули в соседнюю комнату: Кирилл что-то объяснял Василию и Борису, указывая на экран компьютера, а те внимательно слушали его. Мы не стали мешать им.

– Там всё в порядке, – победно сообщила Люба. – Что-то делают на компьютере.

– И Борис? – усомнился Алексей Иванович.

– И Борис, – подтвердила Люба.

Было уже поздно, когда мы проводили гостей. Впрочем, самый маленький, Борис, остался у нас – его тотчас уложили спать.

На исходе новогодних каникул я все-таки осуществил свое намерение встретиться с друзьями. Я пригласил их в Пестрый зал, где мы частенько бывали много лет назад. Дима Ушаков, Леня Ваксберг, Саша Лесин собрались к пятнадцати часам. Начали с закуски и водки. Первый тост был «Со свиданьицем». После выяснения, сколько мы не виделись, выпили за здоровье присутствующих. После этого Леня обратился ко мне:

– Ну как твоя фирма консалтинговая? Дима говорил, что его брат с тобой работает.

– Да, работает. У нас все нормально. Фирма успешно действует.

– И чем же вы заняты? Консультациями?

– Лично я выборами занимаюсь. Помогаю в проведении предвыборных кампаний.

– И как успехи?

– Мои кандидаты, как правило, побеждали.

– А с финансовой точки зрения?

– Не жалуюсь.

Помолчав немного, Леня задал еще один вопрос:

– Что-нибудь пишешь?

Я снисходительно усмехнулся:

– Пишу. Листовки, программы кандидатов, тексты их выступлений. Очень увлекательно. – Я посмотрел на Лесина. – Как твой бизнес?

– Фунциклирует, – вальяжно отвечал Саша.

– Все придумываешь несуществующие альбомы звездам?

– Бывает. А чего не придумывать, если людям нравится. Раскупают без проблем.

– Пишешь?

– Пишу понемногу. Но публикаций нет. Предлагал рассказы нескольким журналам – не берут.

– А у вас какие дела? – Я посмотрел на Диму, потом на Леню.

– Какие дела? – Ваксберг в сердцах махнул рукой. – Опубликовать книгу практически невозможно. Только за свои деньги. У меня на это средств нет. Но кое-чем похвалиться могу: рассказ недавно вышел в «Новом мире». В ноябре. Еще одна публикация до этого была в «Дружбе народов». Жду публикацию в мае. Чтобы не спугнуть, не скажу где.

– У меня лежит роман в одном издательстве, – скромно проговорил Дима. – Детектив. Обещали издать в этом году.

Пауза была недолгой.

– Давайте выпьем за удачу, – предложил я.

Меня охотно поддержали. Когда мы приступили к первому, разговор зашел о жизни людей. Леня утверждал, что в подавляющем большинстве российских городов люди живут плохо: у них маленькая зарплата, а некоторые вообще не имеют постоянного заработка, они задавлены бандитами, равно как и чиновниками, редко выбираются за пределы своего населенного пункта.

– Ты вот в Кремле работал, – обратился Леня ко мне. – Что вы нам построили?

– Социально ориентированную рыночную экономику.

– Дикую рыночную экономику вижу, а чтобы что-то там социальное – такого не вижу.

– Да главное в другом, – встрял разговор Саша, – сейчас открыть свое дело не проблема. Зарабатывай сколько тебе надо и живи.

– Ты открывал?! – в запале выкрикнул Леня.

– У меня есть бизнес.

– Ты его еще когда открыл! Ты бы сейчас попробовал. А пенсионеры? А инвалиды? А многодетные семьи?

– Этим надо помогать, – вполне спокойно согласился Саша. – Мы для этого налоги платим.

– А ты чего молчишь? – обратился я к Диме.

Он слабо усмехнулся.

– А чего тут говорить? Леня прав. Люди плохо живут.

– И виноват я?

– Ну… ты, наверно, тоже. Ты там работал.

– Работал. – Я помолчал, собираясь с мыслями. – Вы поймите, за шесть лет такую большую страну не переделать. Пройдет еще лет пять, и многое наладится. Экономика укрепится, станет возможным осуществлять мощные социальные программы… Давайте выпьем за то, чтобы наладилось.

Никто не стал возражать против такого тоста.

Как только новогодние праздники закончились, я впервые за долгое время занялся сугубо личными делами: оформлением прав на участок, выбором проекта дома. Хотелось построить большой дом, трехэтажный, просторный, со всеми мыслимыми удобствами: биллиардной, тренажерным залом, бассейном, большой гостиной и непременно сауной. Только это стоило огромных денег. В конце концов я приехал на Старую площадь к Славе Войкову посоветоваться.

– От тебя никто не требует, чтобы ты построил дом за год или за полтора, – доброжелательно вразумлял меня Вячеслав. – Строй хоть восемь лет или даже десять. Главное, понимаешь, чтобы участок осваивался, а не стоял заросший бурьяном. Хочешь большой дом, строй. Но приготовься к тому, что на это уйдут годы. Или где-то денег раздобудь.

Мы сидели в креслах за журнальным столиком, пили «Хеннесси».

– Что тут у вас нового? – поинтересовался я, скорее, из желания продолжить разговор.

– Нового?.. – задумчиво переспросил Слава. – Новое, что Ельцин недоволен Черномырдиным и хочет сменить его.

– Почему?!

– Да вроде бы серьезные проблемы в экономике.

– И кто вместо него?

– Пока что неизвестно.

Меня это сообщение ничуть не взволновало. Выйдя из кабинета Войкова, я позвонил по мобильному телефону Эдуарду.

– Надо обсудить с тобой некоторые проблемы, связанные со строительством, – сказал я и услышал в ответ:

– Днем не могу. Давай встретимся вечером. В семь. Там, где обычно.

Сначала я хотел поехать домой, но потом решил заглянуть в офис. Следовало хоть изредка напоминать о себе Петру и другим сотрудникам. Оставив машину во дворе, я поднялся, вошел в наш офис, поздоровался с Вероникой.

– Петр Сергеевич на месте?

– Да.

Сняв куртку и повесив ее на вешалку, я прошел к Петру. Он что-то писал, поднял на меня глаза, на лице проявилось удивление:

– Олег Евгеньевич? Какими судьбами?

– Решил проведать. А то совсем забудете, что я существую.

– Не-ет, не забудем. – Он широко улыбался. – Что стоишь? Садись. Не-ет, мы о тебе помним. Например, могу сообщить, что Центр современных избирательных технологий зарегистрирован. Все документы у меня в сейфе. – Петр показал рукой на стоящий справа от него у стенки выкрашенный серой краской сейф. – Можешь вовсю разворачивать свою избирательную деятельность.

– Прекрасно. Спасибо… А что у нас по основной деятельности? – с глубокомысленным видом полюбопытствовал я.

– У нас по основной деятельности все нормально. Клиентов более трех десятков. Заказов хватает. Работы много. Только сегодня у меня три встречи, а у Григория, нашего юриста, четыре.

Отрадно было слышать такое. Весьма отрадно.

– А как итальянцы?

– У них тоже все хорошо. Объемы растут.

– Деньги от них какие-то идут?

– Идут. – Он утвердительно кивнул.

Вроде обо всем, о чем можно было спросить, я спросил.

– Идем пообедаем, – предложил я.

– Рад был бы составить тебе компанию, да не могу. Через двенадцать минут придет клиент. – Петр развел руками.

– Ладно, не буду мешать.

Я решил все-таки поехать домой. Позвонил от Вероники Любе, сообщил, что скоро буду и рассчитываю пообедать вместе с ней. Одевшись, спустился во двор, завел машину, немного прогрел ее и двинулся в направлении дома. Ощущение, что я лишний там, в офисе моей фирмы, не покидало меня.

Когда я ровно в семь вечера вошел в ресторан, Эдуарда еще не было там. Я выбрал столик в глубине без всякого сожаления – в темное время суток никакого удовольствия место рядом с окном не доставляло. Зато брат мог быть спокоен.

Эдуард опоздал на двадцать минут.

– Начальник задержал, – объяснил он причину. – Ты уже сделал заказ?

– Нет. Жду тебя.

Он принялся придирчиво изучать меню, будто оно сильно изменилось с прошлого раза.

– Возьму-ка я солянку, – задумчиво сообщил Эдуард. – Не успел пообедать сегодня.

Когда заказ был сделан, Эдуард вопросительно глянул на меня.

– Что там у тебя случилось?

Я принялся подробно пересказывать ему разговор с Войковым: главное, чтобы на участке что-то происходило. Пусть медленно. Так что большой дом вполне можно строить долго, хоть десять лет. Большой дом несомненно лучше маленького. Хотя намного дороже. И въехать туда быстро не удастся. Зато потом будет раздолье. И большая радость.

Спокойно выслушав меня, Эдуард решительно произнес:

– Построим большие дома быстро. И мой, и твой.

– А деньги?!

– Это не проблема. Возьмем кредит в банке под малый процент.

– Нам дадут?

– Дадут.

Я понимал, что не стоит сомневаться – будет так, как он говорит. И все-таки некий червячок шевелился во мне. Впрочем, я промолчал.

Нам принесли графинчик с водкой, солености. Напоминать ему, что я за рулем, было бесполезно. Мы выпили по пятьдесят грамм. Вскоре ему принесли солянку. Он ел с аппетитом. А я ждал жареную осетрину – мне вдруг захотелось рыбы. Тут я вспомнил услышанное от Войкова.

– Есть информация, – проговорил я приглушенным голосом, – что Ельцин недоволен Черномырдиным и хочет сменить его.

– Хочет, – подтвердил Эдуард.

– Почему?

Он смотрел на меня с какой-то неизбывной грустью.

– Государственные краткосрочные обязательства – чистой воды пирамида, которая вот-вот рухнет. Мало не покажется. А эту затею активно поддерживал Виктор Степанович. Правда, азиатский кризис тоже сыграл роль: десять долларов за баррель – это очень мало.

– И кто вместо Черномырдина?

– Решение пока не принято.

Честно говоря, я не симпатизировал Черномырдину – считал его классическим советским управленцем, далеким от рыночной экономики. Так что не видел трагедии в этой отставке.

– Может быть, Немцов?

Эдуард пожал плечами.

– Может. В любом случае, ситуация нестабильная. Надо как можно быстрее брать кредит.

– Я готов хоть завтра.

– На будущей неделе.

Когда расплачивались, он проворчал, достав новые, с малым количеством нулей, купюры:

– С этой денежной реформой такая хрень: когда расплачиваешься, приятно, что платишь пустяки, но когда получаешь зарплату, ощущение, будто тебя обокрали.

Эдуард сдержал слово. В среду мы отправились в один солидный банк, были оформлены кредиты на весьма крупную сумму. Но денег на руки мы не получили: их перевели на наши счета, открытые в Сбербанке. На следующий день мы перевели рубли на этих счетах в доллары – Эдуард сказал, что так надежнее. Теперь можно было приступить к разработке и оформлению проектов. Я уже успел обсудить с Войковым идею моего дома, трехэтажного, с сауной и небольшим бассейном в подвале, воплощенную в виде поэтажных схем. Слава сделал на этих схемах с десяток поправок, после чего я отвез их архитектору, который был его знакомым. Следом то же самое проделал Эдуард. Осталось ждать завершения проектирования и получение согласования. В любом случае, можно было расслабиться.

Расслабиться не получилось – семнадцатого февраля Люба родила девочку. В роддом ее отвезла скорая. А забирали ее и дочку мы с Татьяной Петровной, которая приехала накануне.

Люба выглядела усталой, осунувшейся, но довольной. Бережно несла дочь, завернутую в одеяло. Дала мне взглянуть на сморщенное, розовое личико – дочь безмятежно спала.

– Вылитая Люба, – раздался рядом голос тещи.

На улице светило солнце, радуясь важному событию, но мороз был изрядный. Машина стояла рядом с выходом. Люба с дочкой села на заднее сиденье, теща заняла соседнее место позади меня. Я тронул «девятку», стараясь ехать как можно осторожнее.

– Даша – неплохое имя, – проговорила Татьяна Петровна. – Дарья Олеговна. Звучит хорошо.

– Мы еще думаем, – поспешил вставить я.

Дело в том, что Люба хотела назвать дочку Татьяной, а, на мой взгляд, не подходило ей это имя, при всем уважении к теще.

Детскую кроватку я поставил в нашей спальне – грудной ребенок должен быть рядом с матерью. Но при необходимости можно было положить дочку в коляску и оставить в гостиной, с бабушкой. Я предусмотрел и такую возможность.

Малышка спала в кроватке – этакий кокон с личиком.

– Освободи ей руки, – попросил я, помня, как не любил Кирилл, когда его пеленали вместе с руками, как он яростно боролся за то, чтобы освободить их.

– Не надо, – возразила Люба. – Она будет будить себя, если руки оставить свободными.

– Я хочу, чтобы она выросла свободолюбивой.

– Свободолюбие не так воспитывается.

– По-моему, и так – тоже.

Люба не стала со мной спорить, а минуту спустя проговорила с задумчивой улыбкой:

– Я согласна. Пусть ее зовут Даша.

Я поцеловал ее в ответ.

Вечером мы купали Дашу. Она с явным удовольствием принимала водную процедуру в пластмассовой ванночке. Потом Люба кормила ее грудью. Потом перепеленала и уложила спать. Мы тоже легли. Я видел, что Люба тут же заснула, – умаялась за день. Я смотрел на ее лицо, немного огрубевшее из-за родов, и думал: «Не знаю, правильно ли я сделал, что женился на ней? Она – прекрасный человек. Только сохранятся ли наши чувства через пять, через десять лет? Но то, что мы родили Дашу, это хорошо. Это очень правильно. Сын у меня есть. А теперь дочь. И у нее есть сын. И у нее теперь дочь… У нас теперь дочь…» Под эти глубокомысленные размышления я заснул. Я слышал сквозь сон, как плакала Даша, я чувствовал, как поднимается с постели Люба, а несколькими мгновениями позже мнилось, что это плачет Кирилл, и вовсе не Люба, а Марина поднимается, чтобы успокоить его.

Даша плакала довольно часто в эту ночь, и утром Татьяна Петровна забрала ее в гостиную, чтобы Люба могла поспать. Следующая ночь тоже выдалась непростой, но мало-помалу ситуация стала налаживаться, через неделю Даша превратилась в идеального ребенка, спокойно спящего большую часть ночи.

Восьмого марта мы с Любой устроили смотрины. К нам приехало множество друзей и родственников: были Эдуард с Василием, Лесин, Комяков, Петр и Дмитрий Ушаковы, жена Петра Вера, Виктория Митина, Ирина, сестра Любы Надя, а еще подруги Любы. Приехала Элеонора Лукина. Гости завалили нас подарками.

Принесенная из нашей комнаты в гостиную, Даша ненадолго открыла глаза, увидела множество лиц, окруживших ее, и заплакала, после чего была унесена обратно и получила желаемое – мамину грудь. А мы уселись за стол и выпили по первой за здоровье дочери.

– Чем ты занимаешься? – поинтересовалась Виктория.

– Выборами, – весело отвечал я.

– А какие сейчас выборы?!

– Сейчас – никаких. Но весь прошлый год были выборы. Трем губернаторам помог победить. Их, между прочим, поддерживала Администрация президента. И еще одному московскому депутату. Ему мы вместе с Валерой помогли. – Я указал на Комякова.

– Молодцы, – одобрила Митина.

Вскоре она уехала – у высокопоставленного сотрудника Администрации президента хватало дел. А я принялся беседовать с Элеонорой Лукиной.

– Мы по-прежнему сидим в том здании на Ильинке, где находится президентский архив, – с грустной улыбкой рассказывала она, – на последнем этаже. Две большие комнаты, междугородная связь, компьютеры, принтеры. Всё есть. Только оптимизма у меня почти не осталось.

– Почему?!

– Никому не нужны сейчас наши аналитические записки… – Улыбка сменилась вдруг оживленным выражением лица. – Виктория их берет, передает куда следует, но… ничего не меняется. В регионах по-прежнему засилье чиновников, правоохранителей. Бандитов почти везде приструнили, но для простых людей ситуация мало поменялась. Люди задавлены. Разочаровались и во власти, и в реформаторах.

– Судя по всему, Черномырдина скоро отставят, – понизив голос, поделился я информацией.

– Я об этом слышала. Главное – кого поставят вместо него?

– Не знаю. Кажется, это еще не решено.

– От того, кто сменит Черномырдина, зависит абсолютно все. Так что подождем делать выводы. Но… что-то мне подсказывает, что быстрых изменений в любом случае ждать не стоит. По крайней мере, в лучшую сторону.

С Комяковым мы говорили об участии в избирательных кампаниях.

– Расслабился, – признался я. – Дети малые, сам понимаешь. Но в этом году хватает выборов. В каких-нибудь поучаствуем. Летом или осенью.

– Зачем откладывать? Ты, главное, договорись насчет участия, а мы с Володей займемся кампанией. Денег заработаем, и тебя не забудем.

Он был прав – не стоило откладывать.

– Да, надо Войкова попросить, – глубокомысленно изрек я.

– А что ты его сегодня не пригласил?

– Приглашал. Он не мог приехать.

Визит к Войкову состоялся через несколько дней.

– Привет, Олежек. – Слава, как всегда, был доброжелательным, деятельным, неунывающим. – Как дочка?

– Спасибо, все нормально.

– Слава богу. Смотрины состоялись?

– Смотрины прошли прекрасно. Жаль, что ты не смог приехать… Я к тебе опять по поводу выборов. Мне и моим ребятам поучаствовать бы где-то. Желательно с нуля.

Войков развернул большой лист с таблицей, на секунду глянул в него.

– Ближайшие губернаторские выборы состоятся, понимаешь, двенадцатого апреля в Липецкой и Пензенской областях. В Липецкой сейчас Михаил Наролин, а в Пензенской – Анатолий Ковлягин. Но Администрация не имеет единого мнения: поддерживать их или нет? Там есть другие сильные кандидаты: Олег Королев, Василий Бочкарев.

– Месяц остался. Мало. Так, на подхвате поработать. Неинтересно, и много за это не заплатят.

– А тебе, понимаешь, много надо, – задорно констатировал он.

– Желательно. Мне и моей команде.

Он опять глянул в таблицу.

– Двадцать шестого апреля выборы губернаторов Красноярского края и Смоленской области.

– Кажется, в Красноярске Александр Лебедь идет?

– Идет, – Войков утвердительно кивнул. – У него хватает помощников. Туда соваться бесполезно. Соглашайся на Смоленск.

– Полтора месяца лучше, чем месяц, но все равно мало. Будут же и потом выборы.

– Всего одни. В июне – президента Башкирии. Там Муртаза Рахимов, понимаешь, переизбирается. Ему никакие консультанты из Москвы не нужны. У него в республике все схвачено. Результат обеспечен. Давай в Смоленск. Там идут Анатолий Глушенков, действующий губернатор, и еще несколько человек.

– Хорошо, Смоленск. Только туда не я поеду. Валера Комяков. Завтра же отправится. А я с дочкой побуду. Ты, главное, предупреди Глушенкова.

– Комяков? Ладно, предупрежу.

Теперь пришло время для обсуждения других, не менее важных тем.

– Скажи, а как ты яму для фундамента рыл?

– Экскаватором.

– И где ты его взял?

– В Воскресенском. У них есть «Беларусь» с ковшом.

– Нам с Эдуардом поможешь экскаватор заполучить?

– Помогу. Никаких проблем.

Я горел желанием поскорее начать работы на моем участке.

Комяков уехал в Смоленск, но через три дня вернулся.

– Никакой поддержки Глушенков из Кремля не получает, – объяснял мне Валера, когда мы встретились вечером в кафетерии. – Шансов на победу у него никаких. Элеонора перед отъездом дала мне информацию, что наиболее сильный кандидат – Александр Прохоров, мэр Смоленска. Я убедился, что это так. Прохоров сейчас лидирует. Конечно, можно было бы побороться, но Глушенков не проявил никакого интереса к моим предложениям. Бессмысленно там оставаться.

Я смотрел в окно на Мясницкую, на тротуарах и проезжей части снега, уже не было, хотя холод еще не отступил и сумрачные мужские и женские фигуры в пальто и теплых куртках, в шапках непрестанно двигались в обе стороны. Хилый свет уличных фонарей плохо освещал их. Я вновь посмотрел на Валеру, который с удовольствием курил сигарету.

– Других вариантов на ближайшие полгода нет, – подвел я итог. – Надо искать что-то другое.

– Может, консультации какие-нибудь для губернаторов проводить. По взаимодействию с обществом, например.

– Я не против. Осталось убедить президента, что губернаторам это надо. – Мрачная ухмылка дополняла мои слова. – Валера, а ведь скоро исполнится семь лет новой власти. Демократической. Которую мы с тобой устанавливали. Что изменилось? Что коммунистическая партия больше не верховодит? Что нет больше КГБ? И отсутствует единственно правильная идеология? Но что мы имеем на самом деле? Вместо КПСС у нас НДР – «Наш дом Россия». Вместо КГБ – ФСБ. И даже идеология есть, пусть неофициальная: деньги, деньги, больше денег.

– А как же без них? – рассудительно возразил Комяков. – Построить коммунизм не удалось. Придется жить с деньгами.

– Я не про это. Я про то, что нельзя делать деньги центром всех устремлений.

– Ну… официально никто не делает.

– А по сути вокруг этого все вертится.

– Либерализм, – с легкостью пояснил Валера.

– Нет. – Я многозначительно покачал головой. – Либерализм – это ставка на инициативу граждан. Доверие ей и всяческое ей содействие. Но всё в рамках закона. А у нас первоначальное накопление. Дикий капитализм. На закон все плюют. Какой тут либерализм?

Валера выслушал мои доводы и не стал возражать.

Через день мы обедали с Эдуардом. Он был задумчив, спокоен.

– Войков обещал помочь с экскаватором, – рассказывал я. – В Воскресенском есть «Беларусь» с ковшом. Я хотел бы начать работы, как только потеплеет. Ни к чему откладывать. По-моему, имеет смысл одновременно выкопать и тебе котлован.

– Логично, – согласился Эдуард.

– Только прежде надо сделать разметку на участке. Лучше с помощью специалиста.

– Сделаем. Деньги есть. Давай за успех нашего начинания.

Мы чокнулись и опустошили наши рюмки. Тут я вспомнил недавние слова брата про Черномырдина, и моментально возник вопрос:

– Что с отставкой Черномырдина?

– Вот-вот должна состояться.

– И все еще неизвестно, кто вместо?

– Пока неизвестно.

Я скупо улыбнулся.

– Надеюсь, теперь ты не настаиваешь на том, чтобы я вступил в НДР?

– Это почему? – встрепенулся брат.

– После ухода Черномырдина с должности премьера движение быстро сдуется.

– Ты так думаешь?

– Я в этом уверен.

Эдуард нахмурился и промолчал.

Честно говоря, я не слишком переживал по поводу того, кто именно сменит Виктора Степановича на высоком посту, хотя понимал значимость подобного назначения. И все-таки пять дней спустя, когда Ельцин объявил отставку кабинета Виктора Черномырдина и назначил исполняющим обязанности главы правительства Сергея Кириенко, недавнего министра топлива и энергетики, я был крайне удивлен. Это решение поразило многих, только не Эдуарда. Он уверял меня, что знал о выборе президента за день до обнародования решения и что накануне Ельцин выбирал между генералом Андреем Николаевым и Кириенко, но в конце концов решил, что на посту премьера лучше молодой, энергичный и притом жесткий, весьма последовательный человек. Только он был слишком молод для общественного мнения, и вскоре к нему прилепилось прозвище Киндер-сюрприз по аналогии с шоколадным яйцом, скрывающим игрушку внутри себя – лишь вскрыв его, можно было узнать, какую именно. Лично я связывал с Кириенко восстановление либерального курса – не мог же сотоварищ Бориса Немцова, представитель молодого поколения продолжить дело заскорузлого выученика советской бюрократической системы.

Дальнейшие события развивались бурно: десятого и семнадцатого апреля Государственная дума отказывалась утвердить Кириенко на посту председателя правительства. После третьего отказа президент получал право распустить Думу. Все с любопытством и нетерпением ждали итогов третьего голосования двадцать четвертого апреля. И что же? Незначительным большинством голосов Кириенко был утвержден в качестве председателя правительства.

– Коммунисты, которые сейчас верховодят в нижней палате, испугались досрочных выборов, – страстно объяснял я Любе сразу после сообщения в выпуске новостей. – И правильно сделали: они потеряют большинство на любых выборах, досрочных или плановых, в будущем году. А так они еще полтора года будут в большинстве.

Люба согласно кивнула, но я видел, что ее мысли заняты другим: она кормила грудью Дашу. Та сосала с закрытыми глазами, а потом вдруг остановилась, открыла глаза и будто удивилась: что это я такое говорю?

– Дашуля, ты чего? – спросила ее Люба.

Дашино лицо вдруг сморщилось, покраснело, и она заплакала, громко, возмущенно.

– Обкакалась, – сообщила с улыбкой Люба, посмотрев на меня. – Идем мыть ребенка.

Признаться, вовсе не хотелось участвовать в отмывании какашек, но Татьяна Петровна ушла в магазин за продуктами, и мне пришлось отправиться в ванную вслед за Любой.

В последний день апреля специалист сделал разметку на моем участке. Вбил в землю, на которой среди пожухлой травы начала пробиваться новая зелень, высокие колышки, обозначив контур будущего дома. Потом проявился контур дома на участке Эдуарда. А третьего мая мне удалось заполучить экскаватор. С каким волнением я наблюдал, как он вгрызается своим ковшом в землю, напряженно урча при этом дизельным мотором. Мне нравился его деловитый, повторяющийся рокот – он чем-то напоминал мне «Болеро» Мориса Равеля.

Три дня я торчал в Воскресенском, наблюдая за работой экскаваторщика сначала на моем участке, потом на соседнем, – Эдуард попросил меня об этом. Два котлована, две громадные ямы были отрыты, лишняя земля увезена, для чего пришлось оплатить еще и самосвал. Но главное – дело сдвинулось с мертвой точки.

Теперь настал черед бетонных блоков для фундамента – их следовало где-то раздобыть. В этом деле Войков не мог нам помочь – свои блоки он забрал с одной замороженной стройки здесь же, в Воскресенском. Я начал искать их в газете объявлений. И обнаружил с десяток заводов в Москве и Подмосковье, выпускающих такую продукцию. Цены мало отличались, хотя подмосковные продавались дешевле. Но я представления не имел, сколь они качественные? Не зная, кому стоит отдать предпочтение, я позвонил Эдуарду. Посоветоваться не удалось – брат сказал, что крайне занят в ближайшие дни.

Утром девятого мая мне пришлось отправиться в путь: сначала я заехал за Кириллом, потом за Борисом, и втроем мы поехали на Поклонную гору.

Место для «девятки» пришлось искать долго – обочина была тесно заставлена легковыми автомобилями. Потом наша троица проследовала к монументу Победы. Посмотрели на уходящий вверх громадный штык, увенчанный фигурой крылатой Ники с венком. В музей заходить не стали – очередь туда выстроилась длиннющая, а я понимал, что для ребят куда интереснее открытая экспозиция, расположенная поодаль, слева от главного здания.

Борис бурно реагировал на все танки, пушки, самолеты, выставленные на большом пространстве, Кирилл вел себя куда сдержаннее – достаточно взрослый человек, которого трудно чем-нибудь удивить. Но я видел, что и ему интересно осматривать экспонаты. Порой он начинал объяснять Борису какие-то технические подробности, и я понимал, что он разбирается в этом куда лучше меня.

Потом состоялся праздничный обед у нас дома. Приехали Алексей Иванович и Клавдия Васильевна. Выпили за победу, помянули погибших. Даша с невозмутимым видом была на руках у Любы, но потом стала зевать, и ее отнесли спать.

Вскоре после обеда Алексей Иванович и Клавдия Васильевна уехали, забрав с собой Бориса, вслед за ними отправился домой Кирилл. А через час мы с Любой, оставив Дашу на Татьяну Петровну, поехали на бомбиле на вечеринку, которую организовал Петр в том же ресторане на Покровке, что и на Новый год. Вновь собрались Петр с женой, Вероника с мужем, Надежда Владиславовна с супругом, Григорий, Эдуард с эффектной Катей.

Пили за Победу, такую уже далекую, за Россию, за процветание нашего бизнеса. Разумеется, за прекрасный пол, за присутствующих дам. По предложению Петра выпили за Россию, за ее великое будущее. Эдуард мечтательно пробормотал:

– Все-таки жаль, что СССР развалился.

– Жаль, – поддержал Петр.

Я не стал с ними спорить – не та была ситуация, чтобы затевать политический спор. Но я ничуть не сожалел по поводу развала советской империи. Другого логического завершения советского проекта не существовало.

Когда уже прозвучало немало тостов, и наступила пауза, Эдуард негромко поинтересовался у меня, что там за проблемы с фундаментными блоками. Я объяснил.

– Хорошо, выясню у ребят, которые тут, по Москве, – как-то небрежно проговорил Эдуард. – Подожди. Дня два или три.

– Подожду, – вполне беззаботно выдохнул я, хотя мне было жаль потраченного впустую времени.

Я присматривался к Кате. Мне любопытно было, что представляет собой эта холеная женщина, умеющая одеваться со вкусом, стильно, и, несомненно, знающая себе цену. Она преимущественно молчала и лишь изредка что-то коротко говорила Эдуарду на ухо.

Улучшив момент, я обратился к ней:

– А вы знакомы со Славой Зайцевым?

Она глянула на меня с крайним удивлением.

– Конечно, знакома.

– И как он… хороший модельер?

– Один из лучших. Вы сомневаетесь?

– Я в этом не разбираюсь.

Она ничего более не добавила, но ее гордое лицо будто бы говорило: как можно не разбираться в очевидных вещах?

Люба пила исключительно сок, и это нравилось мне – она помнила о нашем ребенке. И когда мы вернулись домой, Люба тут же направилась к дочери. Даша спала.

– Все прекрасно, – заверила нас Татьяна Петровна. – С удовольствием выпила сцеженное молоко. Один раз покакала. Но я справилась, помыла. Она еще легонькая. Хорошо отдохнули?

– Хорошо, – с довольным видом отвечала Люба.

Я еще раз глянул на дочь – лицо у нее было по-настоящему ангельское.

Эдуард выполнил обещание: через три дня мне позвонил некто Андрей Иванович, сообщил, что он от Эдуарда Васильевича.

– У вас проблемы с фундаментными блоками?

– Проблема одна – как выяснить, где их лучше приобрести?

– Это не проблема. Запишите телефончик. – Он продиктовал мне номер. – Скажете, что от Андрея Ивановича. Сообщите, сколько блоков вам надо, куда привезти. Согласуете день и время. Расплатитесь с водителем. А кран у вас есть?

– Зачем?

– А как вы их разгружать будете? Руками? Они по триста килограммов каждый.

Об этом я, признаться, не подумал.

– Крана нет, – выдавил я.

Подумав несколько секунд, он уверенно проговорил:

– Когда согласуете день и время, позвоните мне. Организую кран. Мой телефон должен был высветиться у вас.

– Большое спасибо!

– Не за что. Родственникам Эдуарда Васильевича я всегда готов помочь.

В тот же день я позвонил по телефону, полученному от Андрея Ивановича. Говорили со мной весьма любезно. Обещали привезти блоки через шесть дней. Договорились на час дня. Пришлось вновь побеспокоить Андрея Ивановича, передать ему информацию.

– Простите, что отвлекаю вас, – завершил я разговор.

– Никаких проблем, – невозмутимо произнес он.

Через шесть дней я примчался в Воскресенское. Погода стояла прекрасная: щедро светило солнце, с утра – теплынь, днем обещали двадцать три градуса. Я приехал к половине первого, понимая, машины могут прибыть раньше назначенного срока. «Девятку» я оставил возле участка, я сам вышел на дорогу, чтобы указать водителям нужный поворот.

Первым приехал кран. Им управлял худой парень в темно-синем комбинезоне. Я указал место для блоков, потом у меня возникла гениальная идея.

– А что если сразу уложить фундамент, – мечтательно высказал я предположение.

– Вы этим когда-нибудь занимались? – лениво поинтересовался крановщик.

– Нет.

– Можете попробовать. Но я не советую. Фундамент – вещь серьезная. Что-то не так сделаете, дом потом развалится. Пригласите строителей, они вам сделают как надо.

– Да, конечно… – пробормотал я. – Пойду встречать машину.

Вскоре седельный тягач с длинный прицепом, тяжело урча мотором, остановился у обочины. Высунувшись в окно, водитель выслушал мои объяснения, машина вновь заурчала и свернула направо, к нашим с Эдуардом участкам. Несколькими минутами позже выяснилось, что нужен стропальщик. Я попытался выполнить эту функцию, но, увидев мое умение, водитель тягача, хмурый крепыш, со словами «отойдите от греха подальше» сам взялся цеплять блоки и потом отцеплять их.

Разгрузка заняла три часа, после чего я расплатился и с водителем тягача, и с крановщиком. Я оплатил блоки, их привоз, разгрузку. Теперь можно было приступать к возведению фундамента. Я позвонил Эдуарду, хотел его обрадовать, но он не ответил. «Шибко занят», – решил я.

Разговор с Эдуардом состоялся вечером – он сам перезвонил. Выслушав меня, сказал, что надо искать строителей, и если у меня не получится, придется этим заняться ему. Честно говоря, я ожидал, что мой брат с ходу решит эту проблему.

Приставать в очередной раз к Войкову я не хотел. Опять полез в газету объявлений, но как определить по короткому тексту, кому можно довериться, а кому – нет? И тут меня осенило: надо позвонить Андрею Ивановичу.

На следующий день я побеспокоил его. Он воспринял мою просьбу совершенно спокойно.

– Организуем.

– Но кран опять понадобится, – уточнил я.

– Будет кран.

Страсть как хотелось выяснить, кто такой Андрей Иванович: сотрудник ФСБ, отвечающий у них за строительство, или человек, работающий в этой отрасли народного хозяйства и чем-то обязанный моему брату? Я не посчитал возможным задать такой вопрос. Из моих уст прозвучало:

– А как я узнаю, что они… готовы начать?

– Я вам позвоню.

Мне оставалось ждать. В очередной раз. Это состояние угнетало меня, привыкшего к напряженному существованию, когда весь день тесно заполнен делами, от решения которых зависит будущее многих людей. Конечно, я помогал Любе, иногда брал Дашу на руки. Но главная нагрузка в домашних делах была на Татьяне Петровне, что вполне устраивало меня.

Чтобы как-то занять себя, я отправился в свой офис. Я ехал по улицам столицы, наслаждаясь прекрасной погодой. Жизнерадостное солнце щедро наполняло округу теплом. Окна машины были открыты; ветер, залетая внутрь, приносил желанную прохладу. Подъехав к знакомому зданию, я запарковался, поднялся на свой этаж.

Вероника заулыбалась, увидев меня.

– Переговорная свободна, – сообщила она.

– Я к Петру.

– Петр Сергеевич занят. У него посетитель.

– Давно?

– Уже минут двадцать.

– Подожду. – Я сел на диванчик, предназначенный для посетителей, вновь глянул на Веронику. – Много у нас клиентов?

– Много, – не раздумывая, ответила она, потом добавила: – Теперь много.

– А этот… итальянец?

– Луиджи? Он бывает… Регулярно приезжает.

Через несколько минут дверь открылась, и из кабинета Петра вышел солидный мужчина в дорогом темно-сером костюме и модном полосатом галстуке, сам Петр остановился в дверях.

– Не сомневайтесь, как только будет результат, я позвоню, – полетело вслед посетителю. – Тут он узрел меня. – О! Какими судьбами?

– С тобой пообщаться хочу.

– Заходи. – Он отступил в сторону, давая возможность пройти. – Двадцать минут для тебя найдется.

Мы расположились в креслах в уголке для задушевных бесед.

– Решил справиться, как наши дела. – пояснил я.

– Наши дела идут прекрасно, – бойко начал Петр. – Много клиентов обращаются по поводу проверки партнеров. Появились те, кто обращается по чисто юридическим вопросам, связанным с ведением бизнеса. Григорий ими занимается. Еще мы помогаем тем, у кого проблемы с милицией.

– Да? – удивился я. И продолжил, хотя все было ясно: – Таким же образом, как и при проверке партнеров?

– Да. А как еще?

Я подумал: «Почему бы нет?» Вновь глянул на Петра.

– А что с Луиджи?

– Работает. Я ему помогаю. Мы получаем свои проценты. Кроме того, деньги за аренду.

– Субаренду, – поправил я его.

Он с тихой улыбкой покачал головой.

– Аренду. Мы выкупили это помещение.

Это была приятная новость.

– Что ж… надо признать, что у нас дела идут хорошо, – удовлетворенно заключил я.

– Отлично идут, – радостно поправил меня Петр.

– Может, сходим пообедаем?

– Не могу. Сейчас придет клиент.

– А потом?

– Потом будет возможность пообедать.

– Я тебя подожду.

Расположившись в переговорной, я коротал время, просматривая газеты, лежавшие на столике в углу. Там были свежие и не очень свежие выпуски нескольких изданий. Давно я не читал прессу, а тут увлекся, прежде всего, экономическими и политическими статьями.

«К моменту назначения Кириенко в России вот-вот должна была рухнуть финансовая пирамида государственных краткосрочных обязательств, запущенная при премьере Черномырдине. В программной речи перед Госдумой Кириенко заявил, что экономике России нанесен тяжелый удар азиатским финансовым кризисом». Нечто похожее я слышал от Эдуарда.

«Кириенко обнаружил, что ситуация с финансами намного хуже, чем он ожидал. Средств федерального бюджета не хватает даже на исполнение текущих обязательств государства перед бюджетниками. Ресурсы для выплаты внешних долгов вовсе отсутствуют. Главная макроэкономическая идея, которую сейчас обсуждают в правительстве, – девальвация рубля».

Я размышлял о том, что с экономикой явно что-то неладно, а положение нашей фирмы прекрасное. Что в регионах России – нищета, неустроенность, забитость – такое положение дел. Что-то не верилось, что с этими застарелыми проблемами удастся справиться в ближайшие годы…

Вскоре в переговорную заглянул Петр.

– Пошли, – с довольным видом проговорил он.

Мы обедали в ресторане, расположенном рядом с офисом на пересечении Покровки и Бульварного кольца. Это был недорогой ресторан с блюдами, которые готовились заранее, – неслучайно их приносили на удивление быстро. То ли Петр экономил деньги, то ли берег время. Скорее, причиной было второе, но я не стал выяснять: вопрос мог обидеть его.

Когда мы заканчивали второе блюдо, заиграла незатейливая мелодия моего мобильного. Звонил Эдуард.

– Андрей Иванович сказал, что ты просил его найти рабочих для укладки фундамента.

– Просил, – подтвердил я. – Решил действовать напрямую, чтобы тебя не отвлекать.

Я ожидал какой-то реакции на мои слова, но услышал:

– Знаешь, хочу съездить в Воскресенское, посмотреть, как там обстоят дела. Не составишь компанию?

– Составлю.

– Завтра суббота, удобный день. Приезжай туда к двенадцати.

– Приеду.

На следующий день я приехал к двенадцати к своему участку. И увидел черную «Тойоту-Камри», а за ней «девятку» брата. Я пристроился за ней. Подле дальнего котлована стояли двое: Эдуард и незнакомый мне мужчина, причем Эдуард был в рубашке и джинсах, а тот, второй, – в темном костюме. Я направился к ним.

– Это Андрей Иванович, – проговорил Эдуард, едва мы поздоровались, и указал на незнакомца.

– Очень приятно, – пробормотал я, пожимая крепкую руку. – Олег. Двоюродный брат Эдуарда.

– Я догадался, что это вы, Олег Евгеньевич. – Осторожная улыбка появилась на гладко выбритом и совершенно незапоминающемся лице Андрея Ивановича.

– Строители приедут в понедельник, – небрежно сообщил мне Эдуард.

– А подъемный кран?

– Будет кран. Андрей Иванович постарался.

– Для вас, Эдуард Васильевич, все, что угодно… Ну, я поеду?

– Езжай.

Пожав руку Эдуарду, а потом мне, Андрей Иванович аккуратными, вкрадчивыми шагами направился к машинам. Я с удивлением смотрел, как он подошел к «Девятке», сел за руль, выехал из ряда, ловко развернулся и направился в сторону дороги. Я в недоумении глянул на Эдуарда.

– Это же твоя машина.

– Нет, – он покачал головой.

– Ты продал ее ему?

– Нет. Я продал машину. Но не ему. Он ездит на своей машине.

– Значит, «камри» твоя?

– Моя.

– Давно?

– Уже неделю.

– Что же ты скрывал?

Эдуард устало усмехнулся.

– Я не скрывал. Не до того было… В общем, ты молодец, до сих пор все правильно делал. Котлованы правильные, вырыты там, где надо. Надеюсь, ты присмотришь за последующими этапами. Ты сейчас посвободнее меня.

– Присмотрю, – вяло согласился я.

– Идем в машину. Там кондиционер. Посидим, поговорим.

Едва мы залезли в «камри», Эдуард включил двигатель, раздался мягкий, едва слышный рокот, и вскоре приятная прохлада обволокла нас. Я осматривал солидную отделку интерьера.

– Ты можешь купить такую же, – покровительственно произнес Эдуард. – Но ты не спеши. Машина дорогая, надо опыта набраться, чтобы на такой ездить.

– Я уже неплохо вожу.

– Не спеши. Если побьешь, ремонт обойдется недешево.

Я не стал спорить, хотя не сомневался в своих водительских навыках. Мне хотелось поговорить о ситуации в стране.

– Вчера с Петром разговаривал. У нас все прекрасно. Честно говоря, сомнения берут: с экономикой явно что-то ненормальное, а положение нашей фирмы прекрасное.

Эдуард глянул на меня с некоторым удивлением.

– Все правильно: положение нашей фирмы хорошее, стабильное, а с экономикой дела хреново обстоят. Это не связанные друг с другом вещи.

– Да, в принципе, не связанные, – вяло согласился я. – Хотя некоторая связь все-таки есть… Как думаешь, спасет Кириенко российскую экономику?

– Не спасет. Он всего лишь оттягивает катастрофу. – Его лицо вдруг оживилось. – Лужков классно подставил Немцова. Представляешь, Борис, хоть и вице-премьер, до недавних пор не имел квартиры в Москве. Лужков с апреля оттягивал решение этого вопроса. Позавчера пришел Немцов к Ельцину. Обсудили они вопросы топливно-энергетического комплекса, тут Немцов пожаловался Ельцину на отсутствие жилья – семью не может перевезти. И все, мол, из-за Лужкова. Ельцин поднимает трубку спецсвязи просит соединить с мэром Москвы. Соединяют. Лужков говорит: «Слушаю вас Борис Николаевич». А в ответ звучит: «Я вами недоволен». И все, ни слова больше. Только частые гудки. Лужков, хитрая лиса, тут же перезвонил в приемную президента, спрашивает: «Кто сейчас у Бориса Николаевича». Ему отвечают: «Заместитель председателя правительства Борис Ефимович Немцов». На следующее утро Лужков звонит Немцову: «Борис Ефимович, что же вы не приезжаете за ключами?» – «Какими ключами?» – удивляется Немцов. «От вашей квартиры. Давно ее выделили вам, а вы всё не приезжаете». Выставил Немцова дураком: парень вздумал жаловаться, а квартира давно выделена. Ордер задним числом оформили.

Я изобразил улыбку: меня вовсе не радовала великая хитрость московского мэра, но я отдал должное его изворотливости.

– Как семья? – участливо спросил Эдуард.

– Все нормально. Даша растет. Все здоровы. – Я не мог задать ему такой же вопрос, я ничего не знал про его отношения с Катей. Но чувствовал себя обязанным, проявил встречный интерес. – Как Василий?

Эдуард помрачнел.

– Вроде бы неплохо заканчивает шестой класс. Но я не вижу в нем нацеленности на что-то серьезное. Не вижу… А как Кирилл?

– По-прежнему увлечен программированием. Ничего больше не признает. Но учится хорошо.

– Он у тебя молодец. В нем есть целеустремленность. И слава богу… – Эдуард посмотрел на часы на руке. – Поеду. За сегодня многое надо успеть.

Пока садился в свою «девятку», «тойота» уже скрылась за поворотом.

Через пять дней мне вновь позвонил Андрей Иванович, сказал, что завтра на участок приедет бригада строителей. Привезут все, что надо. Будет кран. Конечно, я обещал встретить, дать чертежи, проследить.

Приехало четверо рабочих плюс уже знакомый парень на автокране. Бригадиром оказался самый молодой, полноватый парень лет тридцати по имени Юра. Он смотрел в чертежи, делал замеры, давал распоряжения, а, трое, что постарше, исполняли их: ставили в нужные места блоки, скрепляли их раствором, который замешивали в большом корыте. Готовую смесь цемента с песком они привезли с собой в бумажных мешках, а воду таскали из реки ведрами. Между собой они переговаривались на незнакомом языке. Я не выдержал, поинтересовался, откуда они. Оказалось, гагаузы из Молдавии. Приехали в Москву на заработки.

Через пару часов я устал торчать около котлована, в котором уже появилась часть фундамента, сел в машину, включил радио. Я слушал джазовую музыку и размышлял о том, что совсем отвык от напряженной работы, разленился. И это плохо. «Может, начать что-нибудь писать? – спрашивал я себя. – Повесть. Или хотя бы рассказ. О чем? Есть ли какие-то оригинальные идеи? Чему такому я был свидетелем, что заслуживает внимание многих? Разве были такие события?.. – Тут я даже засмеялся. – Господи, распалась огромная империя, рухнул коммунистический режим. Все это прошлось по жизни людей. И молодых, и старых. Что изменилось для них? Вернее, в чем состоит то главное изменение, которое произошло в жизни миллионов? По сути, всех, живущих здесь… Наверно, то, что ушел страх. Тот страх, который сопровождал нашу жизнь долгие десятилетия. Страх, что арестуют за какой-то пустяк, посадят, будут измываться или, как бывало раньше, расстреляют; страх за близких – родителей, жену, детей, которых тоже могут посадить, искалечить, лишить будущего; страх высказать свое мнение, страх сказать что-то неправильное, страх из-за какого-то пустяка потерять работу, заработок, навсегда оказаться изгоем. Андрей Платонов был далеко не единственным, кому пришлось зарабатывать на жизнь примитивным физическим трудом. Все это ушло в прошлое. Сейчас присутствуют другие страхи, но они не порождены государством, они не наполняют все пространство страны, с востока до запада, с юга до севера, заползая в каждую щель. Нынешние страхи локальные…»

Я посмотрел в ту сторону, где ставили фундамент моего дома – работа продолжалась, но из машины не было видно, что происходит в котловане. Только у меня пропало желание стоять там надсмотрщиком. «Уход тотального страха, – продолжал размышлять я, – далеко не единственное, что стоит записать в актив нынешней власти. Появилась частная собственность, стало возможным проявление деловой инициативы. Еще свободные выборы, многопартийная система, отсутствие “единственно правильной” идеологии… Уход страха – это главное. А стал ли народ жить лучше материально? Кто-то стал, кто-то – нет. И кого винят те, кто не стал? Власть. А виновата ли власть? Вам дали возможность, а вы ей не воспользовались. При чем тут власть?.. И что в итоге? Мы действовали правильно? Ошибок не совершили? И никто никаких претензий нам не должен выдвигать? Так?..» Что-то подсказывало мне, что не так.

«Все это публицистика, – подвел я итог. – Литературе нужны судьбы, характеры. А это… Можно написать статью. Почему бы нет?»

В половине третьего я уехал в Воскресенское пообедать в тамошнем ресторане. С возвращением не спешил. Приехав часа через полтора, увидел, что работа идет вовсю – подъемный кран опускает очередной блок. Я заглянул в котлован – почти половина фундамента была готова.

Юра продолжал отдавать распоряжения, поглядывая в план. Мне пришлось дождаться паузы.

– По-моему, я не очень тут нужен. Через сколько дней мне приехать?

Он без всяких эмоций воспринял мой вопрос. Немного подумав, ответил:

– Приезжайте через пять дней.

Со спокойной душой я направился к машине.

Июль мы провели в «Полянах», на этот раз уже не бесплатно – за деньги. Жили там впятером: в одной комнате я, Люба, Даша, в другой – Кирилл и Борис. Я проводил время в основном со старшими детьми, а Люба – с Дашей. Купались, путешествовали по окрестностям. Вечерами я садился за ноутбук, приобретенный накануне отъезда, – компактный и не такой тяжелый, как прежний, – писал большую статью. Мне хотелось объяснить смысл и значение произошедших перемен, важность некоторых деталей, игравших существенную роль.

Что касается наших с Эдуардом участков, то работа на них замерла, хотя фундаменты, основательные, покрытые битумом, уже стояли.

В конце месяца мне позвонил Эдуард.

– Ты в «Полянах»?

– Да.

– Надо переговорить по очень важному делу.

– Мне срочно ехать в Москву?

Немного помолчав, он произнес:

– Ладно. Приеду к тебе.

Он появился через час. Я встретил его на стоянке. Время было обеденное.

– Может, поедим? – спросил я.

– Нет. Сначала надо поговорить. Идем. – Он направился к выходу, я потянулся за ним. Когда мы вышли на дорогу, Эдуард сбавил шаг, вид у него был озабоченный. – То, что я тебе скажу, только для тебя. Никому об этом ни слова. Запомни это. Никому… Надо перевести все деньги в доллары и положить на валютные счета. И в фирме, и свои личные. У фирмы есть валютный счет, а тебе надо завести.

– Что, так плохи дела?

– Да.

– Но Ельцин клялся, что никаких обвалов не будет.

– Ему надо обеспечить спокойствие в стране… Только никому ни слова. Даже Петру.

Я пожал плечами.

– Он непременно спросит, зачем я это хочу сделать?

– Придумай что-нибудь. Скажи, что у тебя плохие предчувствия… Придумай. Что я, буду тебя учить?

Мы медленно уходили от пансионата. Я остановился, глянул с тревогой на брата:

– Ну… тогда надо срочно ехать в Москву.

– Какое ехать? – Эдуард был раздосадован. – Сегодня суббота, банки закрыты… Ты не пори горячку. Никакой паники. У тебя в запасе две недели. Успеешь. Делай все спокойно, не привлекай внимания. И вот что: надо оставить на рублевых счетах немного денег. Немного.

Он замолчал, и только щебетание птиц и шелест листвы на слабом ветру окружали нас. Но тут голод напомнил о себе.

– Давай пообедаем, – вновь предложил я.

– Где?

– У нас в столовой.

– Там хорошо кормят?

– Вполне приемлемо.

Обстоятельно поразмышляв, Эдуард произнес с кислым видом:

– Столовая есть столовая. Тут неподалеку, ближе к Москве, имеется придорожный ресторан. Уверен, что он лучше вашей столовой. Поехали.

Я согласился, и пока мы шли к машине, позвонил Любе, сказал, чтобы она не ждала меня, шла обедать с детьми.

Ресторан располагался в специально построенном одноэтажном здании, внутри было чисто и пристойно. Две пары занимали стол у окна. Мы сели в глубине зала – конечно же, так захотел Эдуард, хотя никаких прохожих за окном здесь не могло быть. Когда сделали заказ, я поинтересовался у брата:

– Как Василий?

– Отдыхает. Я послал его и бывшую тещу в пансионат на Волге.

Я кивнул в знак одобрения.

– Слушай, а что с нашими домами? Ты, похоже, потерял к этому интерес?

Эдуард лениво усмехнулся.

– Не потерял. Выждать надо. Построим. За гораздо меньшие деньги.

– Думаешь, цены снизятся?

– Конечно. Люди останутся без денег… – Тут он посерьезнел, глянул по сторонам. – Олег, еще раз напоминаю: никому об этом. Ни-ко-му.

Я не стал тянуть с переводом денег в валюту: вечером в понедельник мы вернулись из пансионата домой, а уже на следующее утро я появился в отделении банка, открыл валютный счет, купил почти на все деньги на рублевом счете доллары и внес их на новый счет. Потом я пошел в еще один банк, и там тоже открыл валютный счет, а вот доллары я принес с собой – это были гонорары за работу на выборах. Я решил, что хранить доллары на счету надежнее, чем в простеньком сейфе.

После этого я отправился в офис моей фирмы. Петра на месте не оказалось – уехал по делам, как объяснила Вероника. Попросив ее сделать мне кофе, я прошел в кабинет Петра, устроился в кресле подле журнального столика. Ничуть не напрягаясь из-за вынужденного безделья, выпил, не торопясь, весьма недурственный ароматный напиток.

Петр появился минут через сорок. Поздоровался, устало опустился в кресло напротив меня. Поинтересовался:

– Что-то произошло?

– Нет, – нарочито расслабленно прозвучал мой голос. – Но я к тебе с просьбой. Знаешь, интуиция подсказывает мне, что экономическая ситуация может резко ухудшиться. И тогда все рухнет.

Удивление отразилось на полноватом лице Петра.

– Вроде бы президент уверял, что никаких кризисов не будет…

– И все-таки следует предпринять меры.

– Какие именно? – осторожно спросил он.

– Все наши деньги надо перевести в доллары. И положить на наш валютный счет.

– Столь кардинально?.. – пробормотал он.

– Да. Все, кроме небольшой суммы на текущие дела.

Петр напряженно размышлял над услышанным. Наконец разродился вопросом:

– И когда это сделать? Прямо сегодня?

– Можно сегодня, можно завтра, а можно и послезавтра, – с предельным спокойствием произнес я.

Он шумно вздохнул, поднялся.

– Тогда поехали. Не будем откладывать.

– Может, сначала пообедаем? – я демонстрировал, что вовсе не подгоняю его.

– Операционный день кончается в четыре, – строго напомнил он. Можем опоздать. Поехали.

Захватив с собой бухгалтера, мы отправились в банк. Через час рубли на нашем счету были обращены в доллары. Но часть долларов Петр взял наличными.

– Зачем? – удивился я.

– Если ты прав и все грохнется, наличные ой как потребуются, – пояснил он приглушенным голосом.

Я не стал возражать.

Две недели прошли в полном спокойствии. Ничто не предвещало катастрофы. Я уже засомневался в исключительной осведомленности Эдуарда. Но семнадцатого августа грохнуло.

В тот понедельник было публично объявлено о дефолте, курс рубля обвалился в три раза. Среди населения началась паника: люди ринулись забирать вклады из банков, а затем в обменные пункты – скупать доллары на все оставшиеся рубли. Возвратить вклады всем желающим, да еще одномоментно, банки не могли. Обменные пункты стали закрываться из-за отсутствия валюты. На предприятиях и в организациях начались массовые увольнения – выплачивать зарплату стало нечем. Казалось, что мир стремительно рушится и ничто светлое не ждет уже ни Россию, ни живущих в ней людей. Уныние наполнило страну.

Благодаря сообразительности Петра наши сотрудники получали зарплату, причем в твердой валюте, – долларов, которые он взял наличкой, должно было хватить на полгода. Но заказы совсем иссякли: все новые проекты были отложены на неизвестный срок, в любом случае клиентам нечем было заплатить нам. Да и милиция стала реже наезжать на бизнесменов, понимая, что у них сейчас нет денег, а значит, исчез повод обращаться к нам за защитой. Я начал беспокоиться за судьбу своей фирмы, о чем не преминул сказать брату.

– Все наладится, – успокаивал меня Эдуард. – Через полгода все восстановится. Вот увидишь.

Мы сидели в облюбованном нами ресторане, единственные посетители. За окном поднимались старые здания Маросейки, на фоне которых сновали сумрачные прохожие.

– Ну… если ты так думаешь… – вяло проговорил я, не слишком веря ему: откуда Эдуарду знать, как поведет себя экономика? Это нечто совсем иное, чем информация о дефолте, просочившаяся сверху, или сведения о бизнесменах и фирмах.

– Не сомневаюсь, – уверенно произнес он. – Я верю в Примакова. Евгений Максимович – серьезный человек.

Примаков, назначенный прокоммунистической Госдумой премьер-министром после того, как Ельцин отправил в отставку Кириенко и дважды пытался вернуть Черномырдина, вовсе не вызывал у меня доверия. Было подозрение, что он попытается вернуть нам в той или иной форме социализм. Но говорить об этом Эдуарду я не хотел. И повел речь о другом:

– Ты уверял меня, что цены снизятся, а они выросли.

– В каких деньгах? – сухо осведомился он.

– В рублях.

– А в долларах?

– В долларах?.. В долларах снизились, – вынужден был признать я.

Он смотрел на меня с укоризной.

– А в чем у тебя сейчас вклады? А у «Перспективы М»?

Мне оставалось только промямлить: в долларах. Эдуард был прав, и это по непонятной причине злило меня. Доллары правили бал. Пользуясь тем, что у нас твердая валюта, теща накупила муки, сахара, гречки, макарон, консервов. Пакеты и банки занимали угол в большой комнате.

Я опять посмотрел в окно – осень еще никак не проявила себя здесь, в центре Москвы. Прохожие были одеты по-летнему, хотя и большей частью невзрачно.

– Я бы на твоем месте купил сейчас машину, – примирительно проговорил Эдуард. – Такую, как у меня.

– А два года? – напомнил я.

– Ради низкой цены можно и сейчас купить. – Он снисходительно улыбался.

– Я готов. Куда бежать?

– Бежать никуда не надо. Надо позвонить Андрею Ивановичу.

– Вот как? Он и машинами занимается?

– Он всем занимается.

Тут я проговорил с хитрой улыбкой:

– Но прежде ему должен позвонить ты. Он ничего не будет делать без твоего указания.

– Правильно, – вполне серьезно изрек Эдуард. – А ты хотел, чтобы он посторонних людей слушался?

– Я хочу, чтобы ты ему позвонил и озвучил просьбу.

– Позвоню. Сегодня же. Не боись. И «девятку» твою попрошу пристроить.

– Не надо. Я хочу ее оставить. Пусть Люба учится ездить.

Он замер в размышлении, потом бойко проговорил:

– Что ж, это мудрое решение. Одобряю.

Нам принесли второе, и некоторое время мы были поглощены едой. Только после этого я поинтересовался:

– А что будем делать со строительством наших загородных домов?

– Будем строить, – без тени сомнений выдохнул Эдуард.

– Тогда надо покупать строительные материалы. Пока они дешевые.

– А мы их уже купили. – Увидев мое изумление, продолжил. – Ты не в курсе? Прости, забыл тебе сказать.

– И что мы купили?

– Кирпич, панели перекрытий.

– И где это?

– Там, на наших участках.

– Но… это надо охранять.

– Конечно. Там сейчас забор возводят, из железных конструкций. Сразу вокруг обоих участков. Ворота будут, замок. Все как полагается. Я тебе потом ключ дам.

– А кирпич какой?

– Красный для кладки и желтый облицовочный. Желтым снаружи ряд проложат. Будет красиво.

Для него не существовало проблем. Мне захотелось высказать хоть какое-то сомнение:

– Хватит кирпича?

– Конечно. Сколько в проектах посчитано, столько и закупили.

– Ну… тогда мне надо тебе деньги отдать.

– Отдашь. – Он был абсолютно спокоен.

Через несколько дней Андрей Иванович предложил мне приехать в центр «Тойота» на Балаклавском проспекте. Я примчался туда к назначенному часу. Андрей Иванович встретил и повел меня к входу в красивое современное здание, сообщив по пути:

– Договорился, чтобы вам дали скидку. Приличную.

– Спасибо.

– Вам такую же машину, как у Эдуарда Васильевича?

Я хотел было сказать: такую же, но дух противоречия взыграл во мне.

– Белую, – выпалил я.

Мы оказались в большом зале, где были выставлены образцы автомашин, имеющихся в продаже. Андрей Иванович попросил меня подождать и пропал. Я смотрел по сторонам: конечно, солиднее всего выглядели «Ленд-Крузеры», но мне нравилась «Камри», которую я вознамерился купить – изящная и вместе с тем серьезная, вызывающая уважение машина.

Андрей Иванович появился в сопровождении сотрудника – крепыша средних лет в форменном комбинезоне с надписью «мастер» на бейджике. Он повел меня в помещение, куда посторонним запрещалось заходить. Там на большом, ограниченном бетонными стенами пространстве стояли тесными рядами разные машины. Преобладали два цвета – черный и белый. Мы шли по одному из проходов, пока мастер не остановился подле белой машины.

– Вот. Смотрите.

Я обошел машину – все было идеально. Открыл дверцу, сел на водительское сиденье. Я уже видел этот интерьер, но с пассажирского сиденья. С водительского он был еще прекраснее. Покинув машину, обронил:

– Мне нравится.

– Берете?

– Беру.

Я вновь был препровожден в демонстрационный зал. И вскоре ко мне подошел в сопровождении Андрея Ивановича худой менеджер в идеальном темном костюме, белой рубашке, с галстуком.

– Вы берете эту машину? – с нажимом произнес «эту».

– Да.

– Давайте оформим покупку. Деньги при вас?

– Какие?

– Доллары.

– Нет.

Я смутился, а менеджер сохранил невозмутимость.

– Как вы собираетесь платить?

– Переведу деньги со своего счета на ваш.

Он замолчал, глянул растерянно на Андрея Ивановича, потом на меня.

– Но… это доллары?

– Доллары, – подтвердил я. – Безналичные. Снять их сейчас никак нельзя. А перевести можно.

Он вновь помолчал, в очередной раз посмотрел на Андрея Ивановича, выдавил:

– Вообще мы работаем с наличными. Тем более цена с большой скидкой… Но… в виде исключения.

– Спасибо. Когда я смогу получить машину?

– Через неделю.

Меня это удивило.

– Почему так долго?

– Деньги должны пройти. Вы же по безналу. А потом госномер будем получать в ГАИ. На все пять дней, плюс выходные.

– Так и получается, – без тени колебаний подтвердил Андрей Иванович. – Неделя.

Оставалось поверить и настроиться на семь дней ожидания.

Затем я отправился в банк оформлять перевод денег за машину. Вслед за тем поехал домой – надо было погулять с Дашей, обозначив участие в воспитании дочери. Она спала, когда я неспешно катал ее в коляске во дворе нашего дома. А Люба и теща умчались по каким-то своим делам, сообщив перед отъездом, что Даша научилась сидеть.

Толкая коляску, я размышлял о том, что моя жизнь после дефолта не обрушилась, хотя многим, в отличие от меня, приходится ой как трудно – они лишились всех накоплений. А мне так вообще жаловаться грех. Хотя мое благополучие целиком было обеспечено Эдуардом.

Даша хныкнула, открыла глаза. Я понял, что стою на месте. Слегка покачивая коляску, я двинулся дальше.

На следующее утро мне позвонил Валера Комяков, попросил приехать в представительство Самарской области в Москве.

– С нами хочет встретиться губернатор Самарской области Константин Чистов, – пояснил он.

– По какому поводу?

– Наверно, по выборам. Там узнаем.

В назначенный час я приехал к представительству Самарской области, расположенному неподалеку от метро «Новослободская» в новом весьма престижном здании. С трудом нашел место для машины. Представительство занимало второй этаж.

Меня проводили к кабинету губернатора. Валера был уже там. Чистов, поджарый, симпатичный мужчина средних лет с умными карими глазами, встретил меня, усадил рядом с Валерием в углу, в зоне отдыха, предложил виски, кофе. Я не отказался ни от того, ни от другого.

– Идея такая, – принялся объяснять он после того, как налил виски в мой стаканчик, а просьбу о кофе передал своему секретарю, – создать под выборы в Думу в будущем году движение, которое объединит демократически настроенных губернаторов. Движение, которое в целом ряде регионов будет опираться на губернаторов.

Идея мне с ходу понравилась, но следовало проявить вдумчивость, умение анализировать.

– Много таких губернаторов? – деловито поинтересовался я.

– Не менее двадцати пяти, – уверенно отвечал Чистов.

– И это крупные регионы?

– Большей частью да.

– Можно создать движение, – поддержал я Чистова. – За год с небольшим вполне можно. Тем более с реальной помощью губернаторов. А ты как думаешь? – обратился я к Валере.

– Пожалуй, – осторожно сказал он. – Если решен финансовый вопрос. Потребуется серьезная сумма.

– Деньги будут, – заверил Чистов.

– Мы готовы взяться за работу, – поспешил согласиться я.

– Тогда хотелось бы увидеть план работы, график, смету, – высказал пожелание Чистов. – Недели хватит на подготовку?

– Хватит, – с легкостью подтвердил я.

– Тогда через неделю встречаемся. Здесь же.

Когда мы с Валерой вышли на улицу, я весьма оживленно проговорил:

– Кажется, у нас опять настоящее дело.

– Оно будет посложнее, чем все предыдущее. Но взяться стоит. Хорошие перспективы. На долгое время. И бабок можно много заработать.

– Тогда начинаем, – подвел я черту. – Поехали ко мне в офис. Концепцию обсудим, план, состав команды, начнем набрасывать смету.

Валера задумчиво покачал головой.

– Давай поступим по-другому: два дня каждый готовит свой вариант по всем позициям, потом встречаемся, обсуждаем и делаем единый вариант.

Меня это устраивало. Я сел в машину и поехал домой, где немедленно приступил к разработке документов. Начал с концепции. Сочинял ее столь увлеченно, что удостоился вопроса от Любы:

– Что-то серьезное?

– В высшей степени… – пробормотал я. – Должно вылиться в большой проект…

– Какой?

– Широкое общественное движение.

– Зачем тебе это?

– Зачем?.. – Я оторвал взгляд от монитора, с недоумением посмотрел на жену. – Как зачем? Мне это интересно. И потом, стране польза будет, если такое движение станет реальной политической силой… Помимо прочего, это заработок. И неплохой.

– Опять будешь надолго уезжать?

Я усмехнулся – вот в чем дело.

– Нет. Надолго уезжать не буду. Работа в основном пойдет здесь, в Москве. – Я поднялся, обнял ее, поцеловал, прошептал на ухо. – Если придется уехать, постараюсь ненадолго…

На третий день мы с Комяковым засели в переговорной: сверяли наши наработки, выбирали лучшее, готовили единый вариант всех документов. На пятый день к нам присоединился Алексей Карамурзаев, философ и яростный проповедник либерализма, которого Комяков предложил привлечь к подготовке программы.

Алексей был человеком некрасивым, но крайне обаятельным. Полноватый, с округлым лицом, при всем том весьма подвижный, живой, доброжелательный, он вызывал неизменную симпатию у тех, с кем общался. Дружным трио мы продолжали подготовку документов, неуклонно продвигаясь к победному завершению.

За день до встречи с Чистовым мне позвонили из автосалона, сообщили, что машина готова и я могу забрать ее. Пришлось оставить ребят в переговорной, взять такси и ехать на Балаклавский проспект.

В демонстрационном зале я разыскал менеджера. Он вручил мне документы на машину и ключи, потом вызвал мастера, который вновь провел меня в служебную зону, где среди многих автомобилей я увидел белую «камри», но уже с номерами. Это была она – моя новая машина.

– Сможете сами вывести машину? – поинтересовался мастер.

Что за вопрос?!

– Конечно, смогу.

Но когда я сел на сиденье, посмотрел на ручку автоматической коробки передач, меня взяло сомнение – справлюсь ли? Я никогда не ездил с автоматом. Тем не менее постеснялся отступать – завел двигатель, услышав довольное урчание, осторожно перевел ручку в положение «Drive», и машина медленно тронулась. Я побоялся нажимать на педаль газа. Так, на черепашьей скорости я проехал по залу мимо тесно стоящих друг к другу машин, миновал какой-то предбанник, оказавшись у выезда из здания, перед закрытыми подъемными воротами, нажал на тормоз. Охранник в темной форме подошел к машине. Я смотрел на него с недоумением, что он там говорит? Хотел опустить стекло, не найдя ручки, открыл дверь.

– Пропуск, – пояснил он.

Я взял с пассажирского сиденья стопку бумаг, протянул ему. Он выбрал узкую бумажку, остальное вернул, пожелав мне счастливого пути. Полотно ворот поднялось вверх, и я осторожно выехал во двор, оттуда – на Балаклавский проспект.

Я ехал медленно, чувствуя себя не слишком уверенно. Правая рука все время тянулась к переключателю скоростей, и лишь в последний момент я вспоминал, что теперь ничего не надо переключать, пока не доедешь до места.

Кое-как я добрался до парковки рядом со зданием, где располагался офис, поставил «камри» рядом с моей «девяткой». Полюбовавшись приобретением, вошел в здание, поднялся в офис. Валера и Алексей азартно обсуждали программу. Мое появление не вызвало никакой реакции, будто я покидал их на пару минут, а не на два с лишним часа. Валера, как обычно, курил, пепельница уже была полна окурков.

– Не надо их пугать жесткими формулировками, – говорил он, выпуская дым. – Объединять надо тем, что все они регионалы, а не либералы.

В этом я был согласен с Валерой – не стоит вводить жесткие либеральные рамки, несмотря на всю любовь Алексея либерализму.

– Мы предлагаем нечто общедемократическое, – сформулировал я. – Хотя упомянуть о том, что мы уделяем большое внимание инициативе граждан и даже поощряем ее, вполне можно.

Алексей не успел внести исправления, как открылась дверь, стремительно появился Петр, смотревший на меня чересчур пристально.

– Ты купил новую машину? «Тойоту»?

– Купил, – ровным голосом подтвердил я.

– И молчишь?! Я спрашиваю охранников, что за «тойота» на нашей части стоянки, а они: Олег Евгеньевич на ней приехал. Купил – и молчишь.

– Да уже неделю назад купил ее, – принялся объяснять я. – Но там что-то добавляли, номера получали. Только сегодня смогли отдать.

– Заиграть хочешь выпивку? – попытался устыдить меня Петр.

– Нет. Просто у нас срочная работа. – Я указал на ребят.

– Да мы практически закончили, – встрепенулся Алексей. – Пока ты будешь ходить за выпивкой и закуской, мы с Валерой внесем последние, исправления, и можно будет спокойно выпить. А не выпить в этой ситуации будет большой ошибкой.

Пришлось мне отправиться в магазин.

Пирушка получилась отменная. Пили водку. Через час я повторил поход в ближайший гастроном. Так что домой вынужден был поехать на такси.

– Получил машину? – спросила меня появившаяся из кухни Люба, едва я вошел в прихожую.

– Получил. – Я энергично кивнул.

Ее взгляд уже отразил удивление.

– И как же ты ехал в таком состоянии?

– Легко, – выдохнул я.

– Ты мог попасть в аварию!

– Нет. Не мог. Если бы попал, то не я.

– А кто? – с сомнением поинтересовалась Люба.

– Водитель такси, на котором я приехал.

Она поуспокоилась.

– И где ты так набрался?

– Обмывали машину с Валерой, Лешей… и Петей.

– Вам завтра к Чистову.

– Мы всё подготовили.

– Тогда иди спать.

Я тут же последовал ее совету.

Утром страшно хотелось пить. Я с трудом собрался, вызвал такси. Уходя, не стал целовать Дашу, сидевшую на руках у Любы и внимательно смотревшую на меня, – не хотелось дышать на дочь перегаром. Погода была скучная: безнадежно серое небо накрывало Москву. Дома стояли нахохлившиеся, неприветливые; прохожие казались мрачными, недовольными жизнью.

Около самарского представительства меня ждали Валера и Алексей. Вид у обоих был помятый. Я понимал, что выгляжу не лучше. Мы поднялись на второй этаж, прошли до приемной. И услышали:

– Константин Алексеевич просил подождать. Вам чаю или кофе?

Чашка чая пришлась как нельзя кстати. Я почувствовал себя куда лучше. Через полчаса появился Чистов, извинившись за опоздание, пригласил нас в кабинет. Разложив перед ним подготовленные документы, мы наперебой принялись объяснять, какова концепция проекта, каков план действий и приблизительный график, каков первоначальный вариант программы движения. Было даже предложение по названию: «Голос России» – его придумал Алексей. Чистов пробежал глазами все наши листки, принялся обсуждать разные детали. Потом подвел итог:

– Мне нравится то, что вы предлагаете. Всё. Включая название. Будем готовить встречу с губернаторами. Я вечерком повнимательнее посмотрю ваши наработки, возможно, внесу какие-то правки или добавления. Приезжайте завтра к двенадцати.

Когда мы вышли на улицу, где правил хмурый и зябкий октябрьский день, Леша с хитрым видом предложил:

– Может, по пиву? Надо после вчерашнего опохмелиться. Мы и так затянули.

– Давай, – вяло согласился я.

Рядом с метро «Новослободская» в большом торговом центре «Дружба» располагался ресторан «Елки-палки», туда нас и привел Карамурзаев. Там было разливное пиво, мы выпили по кружке, и, следует признать, с удовольствием, но когда Алексей предложил добавить, мы с Валерой отказались. Карамурзаев не слишком расстроился.

В метро мы разошлись: Комякову надо было в «Сокольники», Карамурзаеву – на «Проспект Мира», а я поехал на «Китай-город» – самую близкую к офису станцию.

Петр встретил меня смущенной улыбкой.

– Разгулялись мы вчера… – пробормотал он.

– У тебя все нормально?

– Да.

– Ну и слава богу. У всех остальных – тоже. Как дела у нашей фирмы?

– Потихоньку налаживаются. – Он глянул на часы. – Вот через двадцать минут клиент придет. У Григория, нашего юриста, тоже сегодня был клиент. Будет с ним работать, там история долгая, минимум на три-четыре месяца.

– Думаешь, все наладится?

– Похоже на то. Не через месяц, разумеется. Но, быть может, в начале будущего года.

– Надеюсь, что так и будет, – снисходительно проговорил я, вспомнив заверение Эдуарда.

Домой я отправился на «девятке» – побоялся садиться за руль новой машины в том состоянии, в котором пребывал: я еще не до конца протрезвел.

На следующий день мы опять собрались в кабинете у Чистова. Окинув нас взглядом, он спросил:

– Кто мне кратко и внятно объяснит, что такое социал-либерализм?

Пока Леша собирался с мыслями, я успел начать:

– Либерализм в экономике означает, что слабый должен уйти, умереть, но лишь как экономический субъект. А в обществе этого нельзя допустить, нельзя, невозможно, чтобы остались без средств к существованию дети в малообеспеченных семьях, инвалиды, люди, потерявшие работу. Вот в общих чертах суть социал-либерализма.

– Ну… примерно так, – с некоторой неохотой выдавил Леша.

– Хорошо, – энергично проговорил Чистов. – Я согласен. Идеология нашего движения – социал-либерализм. В целом документы меня устраивают. Я кое-где внес поправки или поставил вопросы. Давайте сейчас всё посмотрим, и я отдам окончательные варианты на тиражирование. Пора готовить совещание в Совете Федерации.

Мы приступили к работе – читали поправку, обсуждали ее, принимали в том виде, в каком она была предложена Чистовым, или переделывали. И тут зазвонил мой мобильный. Эдуард хотел переговорить со мной. Три пары глаз вопросительно смотрели на меня. Я нажал кнопку, скороговоркой выпалил:

– Эдик, я очень занят. Перезвони часа через три.

Работа была продолжена.

Я угадал – через три часа наша троица освободилась. Решено было отобедать в «Елках-палках». По пути туда меня и застал повторный звонок Эдуарда.

– Ты освободился?

– Не совсем. Но слушаю тебя.

– Надо встретиться. Дело важное. Ты сейчас можешь приехать туда, где обычно встречаемся? Пообедаем. И поговорим.

Я смутился.

– Понимаешь… мы закончили срочную работу, и все вместе идем в ресторан.

– А с кем?

– С ребятами, с которыми занимаюсь выборными делами.

После некоторой паузы сухо прозвучало:

– Позвони, когда освободишься.

Наш обед прошел нормально, хотя от пива я отказался, сославшись на то, что за рулем. Проводив ребят до метро, я отправился к представительству, где оставил «девятку». Усевшись на водительское кресло, я позвонил Эдуарду.

– Подъезжай туда, куда обычно, – сказал он.

Когда я вошел в зал, Эдуард был уже там – сидел, как водится, подальше от входа. Пожав ему руку, я опустился на противоположный стул. Высказал удивление:

– Как ты успел опередить меня?

– Я был не на работе, – сдержанно проговорил он. – Пообедаю. А ты можешь выпить кофе. Здесь хороший кофе.

Он сделал заказ подошедшей официантке, я попросил кофе и пирожное. Внимательно посмотрев на стройные ножки удаляющейся официантки, Эдуард продолжил:

– У меня к тебе деловое предложение: давай на двоих купим то здание, в котором офис твоей фирмы. У нынешнего хозяина финансовые проблемы, он готов продать по очень привлекательной цене.

Предложение оказалось весьма неожиданным.

– Что это даст? – пробормотал я.

– Не будем платить арендную плату. И даже будем зарабатывать на аренде.

– Придется всеми хозяйственными вопросами заниматься… – Подобная перспектива пугала меня.

– Ими что, ты будешь заниматься? – устыдил меня Эдуард. – А на что управляющий?.. Есть у меня знакомый, из наших. Майор в отставке. Всю жизнь хозяйственными делами занимался. Поставим его управляющим, не будем знать забот.

Не понравилась мне эта идея.

– Может, оставить того, который сейчас?

– Чем тебе майор не нравится?

Пришлось напрячься, чтобы высказать аккуратнее мои опасения:

– Люди, которые служили у вас… они дошлые. – Я хотел сказать, что они чересчур самонадеянные, но в конце концов назвал их дошлыми. – Как бы твой майор не начал через некоторое время обманывать нас.

Эдуард беззаботно хохотнул:

– Пусть только попробует!

Я понимал, что не имею серьезных доводов против его предложения. Пробормотал негромко:

– Ладно. Пусть будет майор. Я согласен… Денег моих хватит?

– Хватит. Только у меня к тебе просьба. Оформить здание в собственность на себя. Я на государственной службе, а ты свободный человек, бизнесмен. Сам понимаешь.

– Хорошо. – Я хитро улыбнулся. – Не боишься, что я потом забуду про твою часть?

– Ты?! Не боюсь. Тем более что ты помнишь, где я работаю. – Глаза брата были не менее хитрыми. – В ближайшие дни оформим сделку… Кстати, что там у тебя за дела с губернатором Чистовым?

Вот как! Он знал, что я и мои ребята начали работать с Чистовым. Пока я думал, что ответить, появилась официантка. Перед Эдуардом опустилась тарелка с салатом «Цезарь», а передо мной – чашка с американо и тарелочка с куском тирамису. Глотнув кофе, я проговорил, чуть насмешливо глядя на брата:

– Чистов хочет создать общественно-политическое движение, опирающееся на губернаторов. И мы – я и мои ребята – будем помогать ему в этом.

Тут я отправил в рот кусочек тирамису. Вкус мне очень понравился. Еще раз глотнул кофе. Я ждал какой-то реакции от Эдуарда, но она не последовала – он спокойно ел салат. Я продолжал пить кофе и есть десерт, а брат принялся за солянку. Он нарушил тишину, только доев ее:

– Здесь прекрасная солянка. Зря ты лишил себя удовольствия.

– Будет еще возможность, – вяло возразил я.

– А программа у движения есть?

– Есть. Проект закончили сегодня, – похвалился я. – И еще целый ряд документов.

– Не пришлешь?

– Зачем тебе? – Я внимательно смотрел ему в глаза.

– Мы должны знать все, что происходит в стране, – невозмутимо объяснил он.

– Вы должны знать то, что угрожает безопасности страны, – возразил я скорее из нежелания согласиться с ним.

– Мы должны знать все, что происходит в стране, – упрямо повторил он. – Тогда мы точно будет знать то, что угрожает безопасности страны.

– А ты не боишься, что вы опять превратите Россию в страну тотальной слежки? – Ироничная улыбка сопровождала мои слова.

– Не боюсь. У нас теперь нет коммунистической идеологии.

Довод был серьезный.

– Ладно, – примирительно выдохнул я. – Пришлю.

Тут Эдуард оживился.

– Ну как новая машина?

Мне оставалось только смутиться:

– Я на ней пока не езжу.

– Что, бережешь? Зря. Ездить надо. А много наездишь, новую купишь. Мы с тобой – состоятельные люди.

Через три дня мне пришлось ехать в отделение банка – переводить деньги на счет владельца здания. Эдуард был прав: у меня еще осталось, и немало. Он лучше знал состояние моих финансовых дел. Потом я день торчал в Московской регистрационной палате – оформлял право собственности.

На следующее утро я оставил «девятку» подле белой «тойоты» и, перейдя улицу, принялся рассматривать возвышающийся передо мною дом. Странное чувство владело мной: я стал собственником здания, солидного, шестиэтажного, довольно красивого, – оно было построено до революции, а ремонт, проведенный предыдущим владельцем несколько лет назад, превративший жилой дом в офисный, явно пошел ему на пользу. Неужто мое? Пусть наполовину. Хотя по бумагам все оно – моя собственность. Надо же. Здание, дорогая машина. Многим дефолт принес разорение, проблемы, потери, а я выиграл от него. Хотя я понимал: без Эдуарда ничего у меня не было бы.

Когда я вошел в здание, охранники поздоровались со мной чересчур вежливо и заискивающе. Петр, едва увидел меня, поднялся из-за стола, подошел, пожав руку, тут же спросил:

– Это правда?

– Что?

– Что ты купил это здание.

Я сдержанно усмехнулся.

– Правда. Я только вчера вечером закончил оформление сделки. А ты откуда узнал?

– От управляющего зданием. Ну ты даешь. – Он смотрел на меня с восхищением. – Такую домину заимел.

Хотел было сказать, что я не один, на пару, но промолчал. В конце концов, Эдуард не желал, что об этом знали.

– Теперь ты можешь занять любой офис под свой кабинет. – Петр добродушно улыбался.

– Что же, мне выгонять арендаторов?

– Да почти половина офисов свободна. Фирмы разорились или ушли в более дешевые офисы.

– Не знал… – только и смог пробормотать я.

Через полчаса меня разыскал управляющий зданием – я сидел в переговорной.

– Олег Евгеньевич, добрый день. Поздравляю вас с приобретением.

– Спасибо.

– Не хотите поближе познакомиться со зданием?

– Я готов.

– Идемте.

Он пошел, а я потянулся следом. По всем офисам. Часть из них действительно оказалась свободна – из них арендаторы съехали вскоре после дефолта. А многие из оставшихся просили об отсрочке платежей. Мы прошли по всем этажам, спустились в подвал, где оказалось несколько залов, пригодных для поведения конференций. А потом еще раз поднялись на шестой этаж, там была еще одна комната – в ней располагался офис самого управляющего. Он усадил меня на свое место, сел по другую сторону.

– Вы не против сохранения отсрочки по платежам для ряда арендаторов?

– Не против.

– А работа охраны вас устраивает?

– Вполне.

– И еще… Могли бы вы прояснить мое будущее? Какие у вас планы на мой счет?

Трудно мне было сказать человеку, что я его увольняю.

– Понимаете… я не один. Я представляю некую группу. В общем, решение будет принято несколько позже. И не мной одним. Как только ситуация прояснится, я сообщу.

Понимающе кивнув, он крайне вежливо поинтересовался:

– Могу я пока оставаться в этом кабинете?

– Да, конечно.

Домой я поехал на «тойоте» – солидный человек, владелец офисного здания, не мог ездить на «девятке». Сколь приятно было управлять хорошей машиной: красивый интерьер, легкий руль и удобное сиденье рождали ощущение настоящего комфорта.

Я приехал домой в прекрасном расположении духа. Разделся, вошел в гостиную. Даша лежала пузиком на ковре. «Всем привет», – сказал я. Посмотрела на меня внимательными глазами и отвернулась.

– Так и не ползает? – спросил я Любу, сидевшую на диване.

– Нет, – беспечно ответила та.

– Что же ты не ползаешь? – принялся я корить дочь. – Тебе уже восемь месяцев. Восемь. А ты не ползаешь. Это неправильно. Смотри, как надо ползать. – Я лег рядом с дочерью, начал ползать взад-вперед, наглядно демонстрируя технику подобного перемещения. – Вот. Видишь? Вот так.

Даша смотрела на меня как-то задумчиво, а потом сделала нужное движение и чуть-чуть переместилась вперед, потом еще.

– Видишь?! – Я ликующе смотрел на Любу. – Она поняла! Я показал ей, и она поняла!

– Да ну тебя. – Люба глянула на меня снисходительно. – Просто ей пора уже ползать.

– Нет, она поняла мое объяснение, как правильно ползать, – упорствовал я.

А Даша между тем продолжала предпринимать усилия, понемногу, но все-таки передвигаясь. И ей это, похоже, нравилось.

Через два дня ее ползание стало большой проблемой для Любы: теперь надо было постоянно следить за Дашей, потому что она могла заползти куда угодно и схватить запретные для себя вещи. Причем ползала она, скорее, по-пластунски, но весьма ловко. Люба клала ее в кроватку, Даша тут же начинала противно хныкать: ей хотелось ползать.

Мне пришлось помогать Любе, потому что теща уехала на неделю в Брянск. Я сидел на диване и следил за тем, чтобы Даша не сделала что-нибудь опасное. А она ползала с таким сосредоточенным видом, будто в этом заключался смысл ее жизни. Все время приходилось вставать и разворачивать ее или оттаскивать. Потом Люба кормила ее кашей, а она плевалась. На следующий день, в субботу, к нам приехал Борис. Он с удовольствием играл с сестрой, а у меня освободилось время. Я решил написать статью про либерализм – что это такое и зачем он нужен России. Пользуясь паузами, я к вечеру сделал первый вариант. В воскресенье к нам приехал Кирилл. Я с любопытством следил за тем, как мой сын пытался занять Дашу, а Борис со знанием дела объяснял ему, как правильно обращаться с маленькой девочкой, что она любит и что не любит.

– Если она ползет, не надо ей мешать, – увлеченно говорил Борис. – Если только она к чему-то опасному не подползла. Не надо подавлять ее волю.

Эти слова он услышал вчера от Любы.

Потом мы обедали большим семейством. Даша сидела на высоком стульчике вместе с нами и, кажется, понимала, что это мероприятие требует участие всех членов семьи – не хныкала, не просилась, чтобы ее опустили на пол.

Вечером я собрался отвезти мальчиков по домам. Когда подошли к «тойоте», Кирилл удивился:

– У тебя новая машина?!

– Да.

– Классная!

– Классная, – охотно согласился я.

Первым я доставил бабушке Бориса, потом настала очередь Кирилла. Едва машина тронулась, он спросил:

– Папа, кем ты работаешь?

Его вопрос поставил меня в затруднение: в самом деле, кем я работаю? И где?

– Я в последнее время занимаюсь выборами. Помогаю конкретным кандидатам в губернаторы или в депутаты. Можно назвать меня политологом. Или политтехнологом. – Я глянул на сына, сидевшего справа. – Сейчас мы начинаем большой проект. Будем создавать общественно-политическое движение. Массовое. Имеющее опору в регионах. Через год с небольшим выборы в Думу. Примем в них участие.

– Ты хочешь пойти в депутаты?

– Может, и пойду. Посмотрим. Сейчас главное – создать движение…

На следующее утро я продолжил работу над статьей. Мне казалось удачным то, что получалось после многочисленных правок. Я уже решил, что предложу статью «Независимой газете».

В середине дня позвонил Чистов, сказал, что собрание губернаторов состоится в четверг в семь вечера. Просил известить ребят. Я тут же связался с Валерой, а чуть позже – с Алексеем.

К вечеру статья была закончена. Я распечатал ее и записал на дискету. И во вторник поехал на Мясницкую около полудня. Я был знаком с главным редактором еще с той поры, когда работал в Кремле. Виталий принял меня, выслушал, взял распечатку и дискету.

– Сам прочитаю. Тема интересная. Думаю, напечатаем. – Он был, как всегда, элегантен, в безупречном светлом костюме, говорил как бы нехотя, делая над собой усилие.

– Позвони дня через три.

«На улице холодрыга, а он в светлом костюме, – думал я. – Не по сезону. Зато очень идет ему…»

Совещание с губернаторами состоялось в просторном кабинете председателя Совета Федерации. Сам он не присутствовал, но про мероприятие знал и позволил воспользоваться большим столом, за которым без труда разместилось два десятка губернаторов. Перед каждым лежала стопка материалов – всё, что подготовили мы с ребятами и Чистовым, – и они бегло просматривали документы. Я, Валера и Алексей сели у окна, закрытого шторами.

В начале выступил Чистов, он рассказал про идею общественно-политической организации, опирающейся на губернаторов, а через них на регионы России. Потом я представил проект программы, Карамурзаев просветил собравшихся насчет либерализма, а Комяков дал пояснения по плану и графику действий, вплоть до выборов в Думу. Губернаторы, среди которых был хорошо знакомый мне Шкляров, сидели с весьма серьезными лицами. А как иначе – дело предлагалось нешуточное.

Чистов ждал каких-то выступлений, но губернаторы опять стали просматривать лежавшие перед ними документы. Размышляли. Решали, как отнестись к предложению принять участие в создании движения. Будто не думали об этом прежде. Пауза явно затягивалась. И тут неловкую тишину нарушил губернатор Омской области Леонид Полежаев:

– Идея такого движения интересная. Можно сказать, перспективная… Название хорошее. Мы и есть голос России. Ну… субъекты Федерации. – Лицо у него было хмурое. Он пытливо оглядел присутствующих. – Хотелось бы знать, как отнесутся к этой идее в Кремле?

Вопрос не был неожиданным для Чистова – он специально не стал до определенного момента затрагивать данную тему. Впрочем, из того, что совещание происходило в кабинете руководителя Верхней палаты, можно было сделать вывод об отношении Кремля к затее Чистова. Но губернаторы хотели четкого ответа. Взгляды присутствующих устремились на Чистова.

– Прежде чем все затевать, я обсудил идею в Кремле, – легко проговорил он. – Борис Николаевич не против.

– С этого и надо было начинать, – снисходительно подвел итог Полежаев. – Давайте создавать движение. План действий есть. Надо его выполнять…

Губернаторы одобрительно закивали.

– Тогда в конце февраля проводим учредительный съезд, – напомнил Чистов. – Но до этого надо создать региональные отделения. Так что приступать к выполнению плана следует немедленно, с завтрашнего дня. Прошу назначить ответственных за это у вас в регионах и дать информацию моим помощникам сюда, в Совет Федерации.

Когда губернаторы разошлись, мы с ребятами сели за большой стол напротив Чистова. Он устало откинулся на спинку кресла.

– По-моему, все прошло удачно, – аккуратно проговорил Алексей.

– Это вовсе не значит, что они завтра же начнут работать. С ними еще много придется повозиться. Но в любом случае начало положено. – Чистов помолчал с задумчивым видом, потом оглядел нас. – После Нового года создадим аппарат движения. А вы будете мозговым центром. Если вы, конечно, не против.

– Мы не против, – поспешил заверить его Валера.

– У нас и до Нового года есть дела, – продолжил Чистов. – Надо кое-кого убедить, что наше начинание серьезное и вполне реальное. И потом, надо вам деньги заплатить за этот этап. Я позвоню, как только появится ясность по срокам.

Когда мы вышли на улицу, мела поземка. Ветер студил лицо. Погода явно не соответствовала нашему настроению.

– Непременно надо выпить, – заявил Алексей.

– Надо, – согласился я.

Мы нашли ресторан рядом с Советом Федерации, в соседнем доме, – весьма солидный интерьер, толстая книжка меню в настоящем кожаном переплете. Я решил – выпью с ребятами, домой поеду на бомбиле, а машину заберу завтра.

Посидели мы душевно, домой я приехал к полуночи. Все мои спали.

Когда я на следующий день ехал на частнике туда, где оставил свою машину, зазвонил мобильный. Нажав кнопку, услышал:

– Здравствуйте, Олег Евгеньевич. Майор в отставке Павел Алексеевич Колосков. Мне сказал позвонить вам Эдуард Евгеньевич. Он должен был говорить с вами на мой счет.

– Говорил, – вяло подтвердил я.

– Как нам с вами увидеться? Вы будете сегодня в том офисном здании, где мне предстоит работать?

Он был уверен, что не встретит отказа. И это раздражало меня.

– Я подъеду туда… Подъеду.

– Как скоро можно вас ожидать?

Не хотелось мне с ним встречаться, но что было поделать?

– Минут через сорок.

– Я жду вас.

Покинув частника около своей машины, я зашел в расположенный рядом магазин, осмотрел продающиеся там продукты – мясные, молочные, винно-водочные изделия, бакалея. Цены на Большой Дмитровке удивляли. Уж и не знаю, кто покупает тут продукты, – народу в торговом зале почти не было. Потом я заглянул в соседний магазин. Мужские рубашки заинтересовали меня куда больше. Я присмотрел себе одну, голубую в мелкую синюю полоску. Немного поколебавшись, купил ее. Только после этого вернулся к машине и поехал к своему зданию.

Отставной майор мне сразу не понравился – полноватый, невысокого роста с каким-то совсем невыразительным лицом и въедливыми глазками. Он был в темном костюме, белой рубашке и строгом галстуке. Рядом с ним я в своем свитере и джинсах казался босяком. Его лицо демонстрировало вежливость, но я чувствовал фальшь, стоящую за его предупредительностью, за елейной улыбкой. Я понял, что таких не просят, таким приказывают, но только те, кто имеет над ними власть.

– Нынешний управляющий должен стать вашим заместителем – безапелляционно проговорил я.

– Ну… если вы хотите.

– Хочу. – Я подумал, что он точно займет кабинет на последнем этаже. Мгновенно созрело решение. – И вот что. Его нынешний кабинет займу я.

– Но… я там уже обосновался, – растерянно выдавил он.

– Найдите себе другое помещение.

Сухо кивнув, он оставил меня в одиночестве в переговорной. Я хотел тут же уехать, но вспомнил, что надо позвонить в «Независимую газету». Секретарь без промедления соединила меня с Виталием. Его ответ обрадовал: статья хорошая, принята к публикации и выйдет на следующей неделе. «Ждем еще от тебя статей», – сказал Виталий напоследок. «Будут», – пообещал я, вспомнив про начатую и незаконченную статью о происшедших в России изменениях. Пребывая в хорошем настроении, я попросил Веронику сделать мне кофе. И пока я попивал кофеек с печеньем, появился Колосков.

– Олег Евгеньевич, ваш кабинет свободен. Можете заселяться.

– Так быстро? – удивился я.

– А что тянуть?.. Где ваши вещи?

Мне было неловко признаться, что никаких вещей у меня здесь нет. Пришлось соврать:

– У меня всё дома. Завтра привезу.

– Тогда вот. – Он положил передо мной ключ. Помявшись, продолжил: – Я разрабатываю стратегию развития и план действий на ближайшее время. Как только закончу, представлю вам.

Что я мог на это ответить?

– Хорошо… – промямлил я.

Уехать домой не удалось: когда я поднялся в кабинет и решал, что привезти сюда из дома, позвонил Эдуард, сказал, что хочет увидеть меня.

– Приезжай, – предложил я, – заодно осмотришь наши владения.

Пауза получилась долгой.

– Приеду, – прозвучало наконец.

Он появился довольно скоро. В том самом кабинете – охранник сообщил ему, где я нахожусь. Вошел, осмотрелся, снял красивую темную куртку, положил на кресло, занял место по другую сторону стола. Насмешка бродила на его лице.

– Ты что, собираешься постоянно сидеть здесь?

– Да.

– Зачем?

– Ну… должен же я как-то присутствовать… в нашем доме.

– Это вовсе не нужно. Ты владелец, а не сотрудник. Колосков здесь должен постоянно присутствовать. Для этого ты его нанял. Он – наемный работник. Ты занял его кабинет, но внизу нет адекватного помещения. Разумеется, он может занять любой офис, только мы будем терять на аренде.

Я небрежно усмехнулся.

– У нас много свободных офисов.

– Так будет не всегда.

Я понимал, что он прав – нечего мне здесь делать. Но так не хотелось отступать. Ой как не хотелось.

– Ладно… пусть возвращается… сюда…

– Хорошо. Теперь по поводу бывшего управляющего. Колоскову не нужен заместитель. Ему нужны электрик, сантехник, охранники, уборщицы. Он сантехник, электрик? – Я отрицательно покачал головой. – Дворник? Дворником он пойдет? Маловероятно. Дворником он не пойдет.

– Хорошо, пусть у Колоскова не будет заместителя. – Я уже начал злиться. – Но только… пусть он сам объясняется со своим предшественником.

– Объяснится. – Эдуард помолчал с весьма задумчивым видом, потом опять посмотрел на меня. Взгляд у него стал хитрым. – И до чего вы договорились с губернаторами?

Я не удивился. У меня даже не было сомнений, что мой брат имеет всю информацию по совещанию в Совете Федерации.

– Они готовы участвовать в создании движения, – с легкой усмешкой проговорил я. – Но без особого рвения. Мне кажется, их придется все время подгонять.

– А ты думал, они кинутся выполнять план?

Я пожал плечами.

– Если им это интересно, зачем тянуть?

– Они еще не поняли, даст им что-то ваше начинание или нет? А еще они понимают, что многое зависит не от Чистова.

– Он получил одобрение у Ельцина.

Эдуард усмехнулся, этак снисходительно.

– Сейчас получить одобрение у Бориса Николаевича несложно. Если попал к нему. Сложно попасть к нему.

Я промолчал. Мне было известно про то, что у Ельцина проблемы со здоровьем даже после успешной операции по шунтированию. Брат намекал, что он не совсем адекватен. Я не хотел в это верить.

– Идем, пообедаем. – Эдуард был сама задушевность. – Идем. Где вы тут обедаете?

– Здесь, неподалеку, – неохотно признался я.

– Там нормально кормят?

– Вполне.

Эдуард поднялся, взял с кресла куртку, надел ее.

– Давай не тяни.

Я вынужден был одеться, пойти вместе с ним. Когда мы спустились на первый этаж, я остановился около охранника на входе, положил перед ним ключ со словами: «Передайте, пожалуйста, Колоскову». Эдуард сделал вид, что его это не касается.

Когда я появился дома, Люба встретила меня новостью: Даша научилась вставать. Это и радовало, и вызывало беспокойство: в кроватке ее новое умение ничем не грозило, а вот когда она ползала по комнате, следить надо было в оба – теперь она могла подняться и схватить что угодно или свалить на себя что-то тяжелое.

– Ты понимаешь, что ты можешь взять что-нибудь опасное для себя? – спросил я дочку.

Она никак не отреагировала – сидела себе на ковре и увлеченно кусала, а больше слюнявила сушку, которую дала ей бабушка. Потом вдруг встала на четвереньки и поползла, держа размоченную сушку в руке и опуская ее на ковер. Я тотчас подошел, отнял у нее испачканную сушку, она заплакала с подчеркнуто недовольным видом, села. Теща сунула ей новую сушку, и Даша успокоилась, принялась ее мусолить. Но это продолжалось недолго: вдруг, бросив сушку, она довольно быстро поползла к буфету, одна дверца которого была приоткрыта. Даша явно решила ознакомиться с тем, что находится внутри. Она побольше открыла дверцу, ей предстали стопки всевозможных тарелок, больших и маленьких, глубоких и мелких. А еще чайные чашки, блюдца, салатницы, соусницы – все, что оставили мне родители. Она попыталась взять чашку. Я решил – пусть. Подстрахую, чтобы не разбила. Ей удалось взять чашку за край, и она, конечно же, попробовала ее на вкус. Убедившись, что это не вкусно, бросила. Но я был наготове, подхватил это тонкое изделие немецких мастеров.

– Олег, ты бы нашел ключ, – с укором проговорила Татьяна Петровна. – Даша теперь постоянно будет лезть туда.

– Ключ давно потерялся, – равнодушно отвечал я. – Найти его – никакой возможности. Можно только подложить бумажку.

Даша между тем направилась в коридор. Пока я нашел кусок бумаги, сложил его несколько раз, подсунул под дверцу и плотно закрыл ее, она успела добраться до ванной. Но я был спокоен – ее сопровождала теща.

На следующей неделе, во вторник, состоялось еще одно совещание, вполне камерное, – в небольшом зале представительства Самарской области присутствовало пять человек: Чистов, мы с ребятами и худощавый мужчина в дорогом синем костюме, державшийся достаточно просто, хотя он был одним из ведущих менеджеров самой успешной нефтяной компании. Чистов рассказал ему в общих чертах о замысле, перечислил имена губернаторов, пожелавших принять участие в создании движения. После этого наша троица практически повторила свои выступления в Совете Федерации. «Нефтяник» слушал наши речи спокойно, откинувшись на спинку стула. Никаких эмоций на задумчивом, даже немного сумрачном лице. Оно оживилось, лишь когда мы умолкли.

– Думаю, мы можем вас поддержать, – бойко проговорил он. – Такое движение имеет перспективы. Обсудим это с коллегами. Постараюсь убедить их… – Тут он поднялся. – Надо ехать. Уж простите.

Он пожал руку каждому из нас и удалился легкими, стремительными шагами. Чистов остался стоять с едва заметной улыбкой на лице.

– Какие наши действия на ближайшее время? – вторгся я в его размышления.

Он будто очнулся, глянул на меня с довольным видом.

– Берем паузу. Не слишком большую. Думаю, сразу после Нового года начнем.

Новогодние праздники промелькнули стремительно: встреча Нового года силами разросшегося коллектива, семейное торжество на следующий день, встреча с давними друзьями второго января.

В новогодний вечер Эдуард вновь появился за полчаса до полуночи и вновь с очаровательной Катей – похоже, их отношения приняли серьезный характер. Увидев его, Колосков подтянулся, убрал с лица улыбку. Потом я смотрел на брата, сидевшего от меня по диагонали, и думал: «Как бы там ни было, а знаете вы не всё. Про встречу с представителем руководства нефтяной компании ты меня не спросил. А я не сказал…»

– Что у тебя такой загадочный вид? – поинтересовался Эдуард.

– Думаю, что наступивший год будет удачным, – схитрил я.

– Будет, – уверенно произнес он.

Семейные посиделки удались, как и встреча с друзьями на следующий день – она прошла в ресторане, который настоятельно рекомендовал Саша Лесин. Располагался он позади метро «Красные Ворота». Кухня там действительно оказалась на уровне, хотя нам было важнее другое: увидеть друг друга, пообщаться. Леонид и Дмитрий привели с собой Серегу Каледина, который успел прославиться повестью «Смиренное кладбище». Я с ним очень давно не виделся и рад был встрече. Скоро выяснилось, что у всех есть, чем похвалиться, даже у лентяя Лесина. Когда настал мой черед рассказывать о творческих успехах, я упомянул большую статью, вышедшую в декабре в «Независимой газете».

– Ты у нас теперь публицист, – с легкой улыбкой констатировал Дима.

– Да… – небрежно согласился я. И тут меня понесло, почти как легендарного Остапа. – Публицист. Но не только. Чем занимаются писатели? Пересказывают частные истории. А я уже который год делаю историю. – Я широко развел руки, демонстрируя нечто неохватное. – Ту, большую. Не один, но принимаю в этом реальное участие. А в ней, в большой истории, определяющей жизнь миллионов людей, будут потом происходить всякие частные истории, которые станут пересказывать писатели… – Следовало подвести итог, и я нашел нужные слова: – Каждый занят своим делом.

Так я решил оправдаться за то, что совсем забросил писательство. Некоторое удивление проявилось на окружающих меня лицах, потом весело прозвучало:

– Ты у нас историческая личность!

– Именно. Поделаю еще какое-то время историю, а потом примусь за мемуары. Тут без вариантов.

Объяснение понравилось.

Последующие три дня я провел дома с моим семейством, а шестого января Чистов попросил нашу троицу приехать в Мансуровский переулок. По указанному адресу мы обнаружили трехэтажное здание. Оказалось, что оно арендовано для команды, которая будет создавать, а потом обеспечит работу движения «Голос России». Наша троица становилась мозговым центром команды.

На первом этаже предполагалось разместить группу хозяйственного обеспечения. Второй этаж, просторный, лишенный всяких перегородок, должны были занять мы и группа связи с регионами. Зал на третьем этаже – мансарде – предназначался для совещаний и пресс-конференций. Уже через неделю на первом этаже появились серьезные не очень молодые люди – как скоро выяснилось, военные отставники из Самары. На втором этаже установили офисные перегородки, прозрачные в верхней трети, и образовавшиеся прямоугольные ячейки заняли мы с Валерием и Алексеем, а еще девушки, отвечающие за связь с региональными отделениями, – как их набрали, я представления не имел. На третьем этаже появился внушительный длинный стол и в большом количестве удобные кожаные кресла. Было ясно, что тому представителю руководства нефтяной компании удалось убедить своих коллег.

Я настолько увлекся налаживанием работы нашей команды, обучением набранных молодых особ, курирующих группы регионов, что забыл обо всем остальном. Напористая, ритмичная мелодия постоянно слышалась мне. «Кармен-сюита» Бизе – Щедрина, шестая часть, сцена: аллегро модерато и вслед за тем темпо пречеденте. И вдруг звонок. Я даже впал в ступор, когда услышал голос брата в мобильном:

– Куда ты пропал?

– Я?.. Не пропадал… Работаю.

– Где?

– В движении «Голос России». Точнее, в будущем движении.

– И помещение уже есть?

Помолчав, я выдохнул:

– Есть. Целый дом.

– Где?

– В Мансуровском переулке.

– Это, кажется, недалеко от Зубовского бульвара?

– Да.

После небольшой паузы он поинтересовался:

– Имеется там поблизости приличный ресторан?

– Имеется. На пересечении Мансуровского и Пречистенки. По-моему, весьма приличный.

– Давай проверим, насколько он приличный.

Пришлось мне оставить ребят и отправиться на обед одному. Причем не в то заведение, где мы уже приноровились трапезничать, – скромный, но уютный и демократичный подвальчик, а в гораздо более солидный ресторан с другой стороны Пречистенки.

Тихо падал снег, дома по обе стороны улицы казались притихшими, задумчивыми. Подойдя к ресторану, я огляделся – припорошенные снегом машины были похожи друг на друга, но все-таки я разглядел, что «тойоты» брата нет поблизости. Тем не менее когда я, оставив куртку в гардеробе, вошел в просторный зал, Эдуард окликнул меня, помахал рукой.

– А где машина? – спросил я, опустившись на стул напротив него.

– Дома, – лениво ответил он.

– А ты как сюда? На метро, а потом под снегом?

– Зачем? Водитель привез.

– Тебя теперь возит персональный водитель?

– Да.

– Ты стал большим начальником?

Он вяло усмехнулся.

– Не слишком большим, но… начальником.

– И как называется твоя должность?

– Давай не будем об этом, – остановил он меня.

Ресторан был необычный – в углу зала стояла круглая печь с плоским верхом, и стройный, невысокого роста сотрудник азиатской внешности, одетый в белое, наверно, кто-то из поваров, жарил на ней без всякого масла куски мяса и рыбы. Он брал их со столика, стоящего рядом, потом раскладывал по тарелкам, которые забирали официанты. Похоже, вся хитрость была в поверхности плиты.

Это действие отвлекало меня. А вот Эдуард изучил меню, проговорил, кивнув в сторону азиата:

– Мясо, птица, рыба и овощи на гриле. Можем заказать. Более того, можем выбрать конкретный кусок мяса.

А я не догадался, зачем некоторые посетители время от времени подходили к печи.

Мы сделали заказ: салаты, солянку, свинину и овощи на гриле.

– Мясо хотите выбрать? – услужливо поинтересовался худющий официант с вытянутым странноватым лицом.

– Нет. – Эдуард поднял руки. – Мы доверяем вашему персоналу. – Дождавшись, когда официант удалится, глянул на меня. – Как ты относишься к лужковскому «Отечеству»?

Он имел в виду Общероссийскую политическую общественную организацию «Отечество», созданную в минувшем декабре.

– Юрий Михайлович пытается стать нашим следующим президентом. – Нечто брезгливо снисходительное должно было читаться на моем лице. – Мне бы этого не хотелось. Что касается «Отечества»… Не думаю, что получится что-то дельное.

– Ну почему? В работе учредительного съезда приняли участие более тысячи делегатов из восьмидесяти восьми регионов России. Солидно. А какие люди вошли: Кобзон, Калягин, Садовничий, Шахназаров.

– И что?

– По-моему, ты недооцениваешь число тех, кто хочет увидеть Лужкова в президентском кресле. Их немало…

– Ты среди них? – жестко спросил я, глядя ему в глаза.

Он ответил после некоторой паузы.

– Нет. – И вновь пауза, гораздо более долгая, потом Эдуард вновь пристально посмотрел на меня. – А тебе известно про намерение Шаймиева, Рахимова и Аушева создать свое движение?

Президенты Татарстана, Башкирии, Ингушетии решили создать свое движение? Это было что-то новое.

– Мне про это ничего не известно. Движение национальных республик?

– Нет. Они пытаются привлечь губернаторов краев и областей. Реально ваши конкуренты.

– Да, – вынужден был согласиться я.

К нашему столику приблизился официант, перед нами появились тарелки с салатами, небольшой графинчик с водкой.

– Помимо прочего, – продолжил Эдуард, взяв рюмку, – «Наш дом – Россия» пытается проявлять признаки жизни.

– Ну… это уже отыгранный материал. – Я пренебрежительно махнул рукой и тоже взял рюмку. – Со свиданьицем.

Чокнувшись, выпили, закусили солеными огурчиками. Приступив к салату, я пытался понять, зачем брат рассказал мне все это? «Похоже, он заинтересован в том, чтобы наше движение встало на ноги, – заключил я. – Но ведь это вовсе не из любви ко мне. Он не хочет, чтобы увенчались успехом намерения Шаймиева и прочих. Ему надо, чтобы мы составили им конкуренцию. А если это надо ему, значит, их организации – тоже? Не факт. Организация большая. У разных ее управлений могут быть разные интересы. Тогда мы нужны тому, к которому он принадлежит…»

– С чего у тебя такой хитрый вид? – Эдуард смотрел на меня с любопытством.

– Раздумываю над твоими словами. Почему они не предложили Чистову совместно создавать движение?

– Ты что, не знаешь Шаймиева с Рахимовым? Для них Чистов недостаточно консервативен. Они уверены, что движение, которое он создает, чересчур демократическое.

После этих слов я только укрепился в своем мнении – мы нужны как реальные конкуренты стараниям Шаймиева и его единомышленников.

Как только тарелки с салатом опустели, перед нами появились другие, глубокие, с солянкой, источающей прекрасный аромат. Да и вкус оказался отменным.

– А ты что, каждый день теперь приезжаешь в этот офис? – как бы между прочим поинтересовался брат.

– Да.

– Зачем? Ты теперь состоятельный человек, можешь жить в свое удовольствие.

Несложный вопрос поставил меня в затруднительное положение. Я решил отшутиться:

– Мне пока что негде жить в свое удовольствие. Коттедж еще не построен.

Даже легкой улыбки не появилось на его лице.

– Коттеджи мы достроим. А пока мог бы поехать в теплые края. На Канары или в Таиланд. Туда, где нет зимы.

По-прежнему не хотелось отвечать ему всерьез.

– Могу уехать. Кто тогда будет тебе про то, что творится в «Голосе России», рассказывать? – изрядная доля ехидства наполняла мой голос.

– А без тебя, думаешь, некому рассказать? – Пренебрежительное выражение сопроводило эти слова.

Я не стал реагировать на столь провокационную сентенцию, намекающую на уйму стукачей. Вновь глядя на человека у круглой печи, я попробовал ответить себе на вопрос: зачем я занимаюсь движением, прилежно приезжаю в штаб-квартиру? Чтобы заработать на жизнь? Нет, конечно. Мне виделись две причины. Во-первых, я еще не свыкся с тем, что стал состоятельным человеком, не пропитался этим новым положением и связанным с ним отношением к окружающему миру. Во-вторых, я решительно не хотел сидеть без дела. А заниматься созданием партий, движений, участвовать в избирательных кампаниях мне нравилось. Я чувствовал – это мое.

Когда рассчитывались, я хотел заплатить за обед – показать, что для меня эта сумма не существенная, но брат не дал мне сделать широкий жест: достал из портмоне деньги, отсчитал половину стоимости заказа, положил передо мной.

– Я в состоянии заплатить за тебя, – попытался я остановить его.

– Я – тоже, – устало проговорил он, – возьми деньги.

Пришлось взять.

Едва мы вышли из ресторана, одна из машин, стоявших неподалеку, тронулась с места, подъехала к нам. «Ну, до свидания», – буркнул мне брат. Пожав руку, открыл заднюю дверцу, юркнул внутрь. Дверца захлопнулась, машина резво набрала скорость, поехала сквозь падающий снег в сторону Садового кольца, и вскоре сквозь белую пелену остались видны только ее красные огни.

В середине февраля Даше исполнился год. Мы отметили это событие дома. За столом собрались Татьяна Петровна и Надя – бабушка и тетя именинницы, Борис, его дед и бабушка, Кирилл, Любины приятельницы, чуть позже приехала Виктория Митина. Даша сидела за столом вместе со всеми, на высоком стульчике, вид у нее был серьезный, она будто понимала всю важность происходящего.

В следующую субботу мы с Кириллом отправились на Савеловский рынок покупать ему подарок ко дню рождения – новый компьютер. Когда мы очутились в пространстве бывшего цеха, заполненном множеством небольших магазинчиков, витрины которых демонстрировали всевозможную электронную продукцию, во многом непонятную мне, лицо моего сына приобрело сосредоточенное выражение.

– Выбери самое хорошее, – напутствовал я его.

– А денег хватит?

– Хватит.

Мы пошли по первому из рядов, Кирилл заглядывал в некоторые из магазинчиков, что-то выяснял, и тогда я ждал его снаружи. Он выходил, ничего не купив, и мы продвигались дальше по ряду. Так мы прошли все три ряда, и только после этого сын сказал, что купит всё по частям и в разных магазинах. А потом соберет такой комп, какой ему надо.

– Получится у тебя? – выскользнуло мое сомнение.

– Получится, – c некоторым возмущением ответил он.

Мы вновь пошли по рядам, на этот раз Кирилл заходил только в определенные магазины, и я вместе с ним, чтобы заплатить за очередное устройство или блок. В конце концов набралось множество разнокалиберных коробок, которые мы понесли к машине.

Кирилл сидел рядом с крайне довольным видом, когда мы ехали назад. Снегопад прекратился, и снег на многих улицах успели сгрести к тротуару. Но все равно поток машин еле полз.

– И долго ты будешь его собирать? – поинтересовался я.

– К вечеру, наверно, соберу.

– И будет работать?!

– Ну папа…

– Да ты пойми, для меня всякая там электроника – темный лес. Я в этом совсем не разбираюсь. Я только по клавишам умею стучать.

– Будет работать, – отрезал Кирилл.

Через полчаса мы принесли все приобретения домой к моему сыну. Он тотчас приступил к сборке, напрасно Марина звала его пообедать. А вот я не стал отказываться. Борщ был прекрасен. Умела бывшая теща готовить, умела.

– Как Даша? – спросила Марина.

– Хорошо. Правда, не ходит.

– Так она у тебя шустро ползает. Такие поздно начинают ходить – зачем напрягаться?

– Пожалуй, так, – согласился я.

– И не надо с этим спешить, – подала голос бывшая теща. – Пусть кости окрепнут. А то ножки потом кривые будут.

На второе она приготовила тушеную говядину с картошкой и соленым огурцом. Мясо ожидаемо оказалось нежным и вкусным.

– Чем ты сейчас занимаешься? – полюбопытствовала Марина.

– По-прежнему выборными делами, – непринужденно ответил я. – Создаем одно движение под будущие выборы в Думу. Попробуем добиться успеха.

– И народ станет жить лучше? – Она иронично улыбнулась.

– Несомненно.

Кирилл наконец соблаговолил прийти в кухню. Ему налили борщ в небольшую тарелку.

– Ну что, получается? – справился я насчет собираемого компьютера.

– Получается.

– А когда собираешь друзей на день рождения?

– Завтра.

– Васю позвал?

– Нет.

– Почему?

– Забыл.

– Пригласи. Позвони, как только поешь.

Кирилл охотно кивнул.

История шестилетней давности всплыла вдруг из глубин памяти, я проговорил с мечтательной улыбкой, глядя на сына:

– А ты помнишь, как во втором классе ты нескольких девочек называл своими женами? Про Захарову говорил, Степанову…

– Степанюк, – поправил он меня.

– Да, Степанюк. И еще про одну… – Напрягшись, я все-таки вспомнил: – Богданович! Каждой ты говорил: моя жена. А они пожаловались на тебя учительнице. И она попросила прийти в школу непременно папу. Я приехал, она этак стеснительно говорит: «Вы, пожалуйста, объясните Кириллу, что это нехорошо – говорить сразу нескольким девочкам “моя жена”. В нашей стране может быть только одна жена». Ну, я встретился с тобой, объяснил. Ты выслушал меня с хмурым видом и сказал, как бы делая одолжение: «Ладно, тогда только Захарова будет моей женой».

– Я так сказал? – усомнился Кирилл.

– Да. Как, она по-прежнему в твоем классе?

– В моем.

– Вы дружите?

– Ну папа…

– Что я такого спросил?

– Ну… вместе учимся.

В среду состоялась первая пресс-конференция Чистова. На третьем этаже, в уютном пространстве мансарды, собралось два десятка журналистов. Было три телекамеры. По одну сторону большого стола располагались мы с Чистовым, по другую – представители прессы. Чистов бойко ответил на вопросы, потом началась неофициальная часть – наша новация в общении с прессой. На специальном столе у дальней стенки стояли бутылки с вином, водкой, коньяком, на тарелках лежали бутерброды с ветчиной, копченой колбасой, сыром. Пишущая и снимающая братия накинулась на угощение. Разговоры с рюмкой или фужером в руке потекли намного душевнее. Мы вправе были надеяться на благожелательные репортажи и статьи по итогам мероприятия. И они оказались таковыми.

Общение с прессой, сопровождаемое фуршетом, было продолжено. Регулярными стали встречи с тремя-пятью журналистами, которые особо симпатизировали нашему движению. Такие встречи проводила наша троица, хозяйственники-отставники исправно обеспечивали нас всем необходимым. А через день-два в солидных газетах появлялись статьи, в которых разъяснялись основы нашей либеральной идеологии, рассказывалось о нашей оценке различных событий, о том, как идет строительство региональных отделений и подготовка к учредительному съезду. Так мы потихоньку нарабатывали известность.

Двадцать четвертого марта произошли серьезные события. НАТО приняло решение бомбить непокорную Югославию. Когда появилась эта информация, премьер-министр Евгений Примаков летел в США с официальным визитом. Он принял неожиданное и весьма резкое решение: распорядился развернуть литерный борт, уже находившийся над Атлантическим океаном, и взять курс на Москву. Это событие стараниями близких к правительству политологов было трактовано как поворот России к «многовекторной внешней политике», начало возрождения российской государственности и первая демонстрация миру, что с Россией нельзя разговаривать с позиции силы.

На пятый день после начала бомбардировок и легендарного разворота над Атлантикой прогремел наш Чистов, согласившийся дать интервью американскому журналисту по поводу бомбардировок Югославии, – он их одобрил. «Надо наказать Милошевича, – уточнил Чистов. Но добавил: – Жаль только, что страдает мирное население». – «Население не страдает, – возразил корреспондент. – Наши самолеты бомбят очень точно». – «Какое точно? – пренебрежительно скривился Чистов. – Промахиваются. Вот даже ваш президент не может точно попасть… с этой, с Левински. Платье ей испачкал». Корреспондент был шокирован. Однако оставил эту фразу, и Соединенные Штаты впервые узнали о существовании в России губернатора Чистова.

Бомбардировки Югославии в очередной раз раскололи российское общество. Поначалу этому способствовали события осени 1993 года, потом – война в Чечне. Я задумался об этом после разговора с Петром, который состоялся в ресторане, куда мы с ним и Колосковым отправились пообедать. Я заехал к ним напомнить о своем существовании и выяснить, как идут дела с принадлежащим мне здании. А они, рассказав, что дела понемногу налаживаются, предложили мне составить им компанию в посещении ресторана. Там, ожидая, когда нам принесут заказ, мы заговорили о бомбардировках Югославии. Петр тотчас возбудился:

– Это не только агрессия Запада против европейской страны. Это вызов России, желание показать нам, что с нами можно не считаться.

– А этнические чистки, проводимые Милошевичем? – возразил я.

– Выдумки Запада. – Он пренебрежительно махнул рукой. – Попытка найти повод, чтобы оправдать свою агрессию.

– Милошевич вел переговоры с Западом…

– Они быстро зашли в тупик. Потому что Запад хотел ввести войска НАТО на территорию Сербии. Это что, нормально?

– По-моему, ты сгущаешь краски.

Петр уверенно покачал головой.

– Это ты все видишь в розовом свете.

Колосков не проронил ни слова, но я чувствовал, что он полностью на стороне Петра.

Возвращаясь в Мансуровский, я размышлял о том, что давно не общался с Эдуардом. Недели три как минимум. За вереницей дел не приходило мысли позвонить ему, справиться, как дела. И он, похоже, не вспоминал обо мне. И слава богу. Я вовсе не хотел спорить с ним по поводу событий в Югославии.

Я ошибся – брат помнил обо мне. Он позвонил на следующий день.

– Давай пообедаем в том ресторане, где мы обедали в последний раз. Ну где печь прямо в зале. Ты был прав, приличный ресторан.

Разве я мог сказать ему «нет»?

– Приезжай.

Вскоре я шел по старому московскому переулку в направлении Пречистенки и поглядывал на тротуар по обе стороны от проезжей части и опирающиеся на него здания, выискивая следы минувшей зимы. Их не было! Весна уверенно вступила в свои права, хотя температура еще не слишком далеко ушла от нуля.

Круглая печь на этот раз почему-то не работала. Не было видно и азиата в белом. Эдуард, появившийся минут через пять после меня, как только пожал мне руку и сел по другую сторону, поинтересовался:

– А где этот, в белом?

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Можем спросить.

Он махнул рукой.

– Ты уже сделал заказ?

– Нет. Жду тебя.

Он углубился в изучение меню, потом довольно симпатичная молоденькая брюнетка выслушала наши пожелания. Проводив ее оценивающим взглядом, Эдуард глянул на меня.

– Как Даша?

– Все нормально. Ходить начала.

– Да?

– Да, ходит вовсю.

– Хорошо. А как Кирилл?

– Тоже нормально. Учится неплохо. Но прежде всего по физике, по математике. А литература, история его не слишком интересуют. Хотя двоек не получает.

– А Борис?

Надо же, он помнил и о моем приемном сыне.

– Борис пойдет в этом году в школу. Но уже научился читать.

Теперь грех было не спросить про Василия.

– Вася? – Взгляд Эдуарда на несколько мгновений потупился. – Он стал получше учиться. Но… ему надо мужчиной становиться. Хотел устроить его в Суворовское училище. Отказался. Не без подсказки матери, конечно. – Эдуард помолчал, озабоченно глядя в сторону, потом опять посмотрел на меня. – Я чего тебя дернул. Досадная информация… Нет, ты не подумай, мне приятно с тобой встречаться. Ты и Вася – вы самые близкие мои родственники. Но сегодня я приехал по делу. Вот. – Он достал из кармана сложенный лист бумаги, развернул его, протянул мне. – Это список губернаторов, которые дали согласие на вступление в блок «Вся Россия». Учредительный съезд намечен на двадцать второе мая.

Взяв список, я побежал глазами по фамилиям – из двадцати четырех человек шестеро входили в наш оргкомитет, еще пятерых мы относили к потенциальным членам движения. Но были и те, кого Чистов никогда бы не позвал. Зато они устраивали Шаймиева с Рахимовым. Я молча продолжал изучать список. Тем временем официантка принесла тарелки с закуской и небольшой графинчик с водкой, наполнила рюмки. Едва она удалилась, Эдуард нетерпеливо спросил:

– Ну как?

– Да, – мрачно согласился я, – ничего хорошего.

– Усиление Шаймиева и превращение его в полноценную политическую фигуру крайне опасно. – Эдуард взял рюмку. – Давай выпьем за наши с тобой успехи.

Я состроил кислую мину.

– Какие тут успехи, если Шаймиев всех губернаторов сманил.

– Ты не спеши руки опускать. Ничего еще не потеряно.

– Ты бы помог нам.

– Я помогаю.

– Не так. Серьезнее.

– Что ты имеешь в виду?

– Обеспечил бы нам поддержку Примакова.

Я внимательно следил за его реакцией. Эдуард малость призадумался, потом проговорил с легкой усмешкой:

– Боюсь, что ваши идеологические подходы ему не слишком близки.

– А кто ему ближе? «Отечество» Лужкова?

– Да.

– Он хочет, чтобы Лужков стал нашим следующим президентом?

Его усмешка стала загадочной.

– А может, наоборот? Может, Лужков хочет, чтобы Примаков и так далее?.. – Тут он встрепенулся. – Давай, наконец, выпьем. Долго мне водку греть?.. Будут у нас успехи. Будут. За успех твоего движения.

Тост мне понравился. Мы чокнулись и опустошили рюмки. Потом я ел салат «Цезарь», совсем не ощущая его вкуса, потому что думал о том, что наше движение интересно Эдуарду и тем, кто за ним стоит, лишь как противовес «Всей России», а точнее, Шаймиеву. А ставка делается на «Отечество» и Примакова. Им – максимальное содействие. Остальным – палки в колеса. И если мы вырвемся вперед, нам станут мешать самым серьезным образом. Но я не собирался уходить из «Голоса России».

Появились тарелки с первым. Официантка вновь наполнила рюмки.

– Давай еще по одной, – предложил Эдуард. – За нас с тобой. Чтобы все у нас было хорошо.

Водка в очередной раз омыла наши глотки. Я набрал в ложку маслянистой красноватой жидкости с рисом, поднес ко рту – какое удовольствие! Все-таки вкусно поесть – дело стоящее.

– А ты слышал, какой конфуз вышел у патриарха с Примаковым? – оживившись, проговорил Эдуард. – Нет?! Представляешь, приехал Алексий к Евгению Максимовичу какие-то вопросы решить. И поскольку встреча носила официальный характер, патриарх был в церемониальном облачении, в который входит накидка, по-церковному – омофор. Когда патриарх собрался уходить, Примаков спросил его об этой накидке. Алексий сказал, что она – важная часть церемониального гардероба патриарха. Примаков поинтересовался: «У вас никто не пробовал прочитать, что на ней написано?» Алексий удивленно сказал, что ничего там не написано, это просто узор. Но Примаков не согласился: «Эта накидка сделана из парчи. Парчу изобрели в Сирии, до сих пор лучшая парча – сирийская, и православная церковь веками закупала ее в Сирии. На накидке арабеска. Надпись, стилизованная под узор. Там написано: “Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк Его”». Алексий был в шоке. Представляешь, несколько веков патриархи ведут торжественную службу в омофоре с такой надписью.

– Что же, в Патриархии за несколько столетий не нашлось знатока арабского языка? – усомнился я.

– Видимо, не нашлось. Но каков Евгений Максимович! А? – Эдуард с явным удовольствием принялся за борщ, заедая его пампушкой с чесноком. Быстро опустошив тарелку, откинулся на стуле с видом человека, закончившего очень важную работу, и как-то лениво произнес. – По поводу наших домов. Андрей Иванович собрал бригаду строителей. Они построят мне дом, а потом – тебе. Как только каменщики закончат кладку, перейдут на твой дом. Следом – отделочники. И всякие там сантехники. Нормально?

– Нормально, – без особых эмоций согласился я. – Надеюсь, ты оставишь мне список?

– Бери. Я привез его для тебя.

В Мансуровский я вернулся в мрачном настроении. Комяков сразу поинтересовался:

– Что-то случилось?

Я достал из кармана сложенный листок, развернул его, протянул Валерию.

– Это список губернаторов, которые дали согласие на вступление в блок «Вся Россия». Учредительный съезд намечен на двадцать второе мая. Шестеро входят в наш оргкомитет, еще пятеро – потенциальные члены «Голоса России». Шаймиев переманил их.

Пробежав глазами список, Валера опять повернул голову ко мне:

– Косте показывал?

– Нет. Я его только что получил.

Он помолчал.

– Источник надежный?

– Надежный, – заверил я.

– Надо Косте показать. Он сегодня здесь.

– Пошли вместе.

– Подожди. Прежде надо какие-то предложения подготовить. Идем.

Валера встал из-за стола, выйдя в коридор, повернул направо. Вскоре мы оказались в той дальней части этажа, где была курилка. Валера, заядлый курильщик, любил думать с сигаретой во рту.

– Поднять шум в прессе? – высказал я предположение, глядя, как он прикуривает. – Мол, сманили губернаторов.

– Поднимать шум ни к чему, – уверенно проговорил он, выпуская дым. – Тут надо что-то другое. Может, попытаться объединить усилия с Шаймиевым?

– Костя под Шаймиева не пойдет.

– А если сопредседательство, чтобы на равных?

Я покачал головой из стороны в сторону.

– По-моему, нереально, чтобы они объединились. Слишком разные идеологические подходы. Шаймиев – заскорузлый консерватор, сторонник дирижизма. Он – антилиберал, в отличие от Кости.

– Ну и что остается?

– Ельцин. Надо, чтобы он четко заявил, что поддерживает «Голос России».

– И как этого добиться?

– Только, если сам Чистов встретится с Ельциным и убедит его в необходимости такого заявления. В конце концов, мы защищаем те ценности, которые близки Ельцину.

– Пожалуй, так. С предложениями у нас не густо… – задумчиво пробормотал Валерий. Затушив сигарету, бросил. – Пошли.

Чистов с интересом принялся изучать список. Потом пытливо глянул на меня.

– Этому можно верить?

– Абсолютно.

– А источник?

– Я бы не хотел об этом говорить.

Он вновь углубился в список. И мы услышали:

– Ничего страшного. Закон не запрещает членство в нескольких политических движениях. Будут и там, и у нас. – Это прозвучало довольно беззаботно.

– Константин Алексеевич, идеологическая ориентация «Всей России» противоположна нашей, – заметил я. – Они – антилибералы.

– И что ты предлагаешь?

– Мы с Валерием предлагаем вам добиться приема у Ельцина, объяснить ему, что наше движение ближе всего ему по идеологии, что мы последовательные защитники демократии. Что он вполне может положиться на нас. И попросить его публично заявить о поддержке «Голоса России».

Чистов задумался, глядя в неведомую даль, потом нахмурился, потупив взор.

– Это сейчас непросто – попасть к Борису Николаевичу. Я попробую. И потом… есть еще люди, с кем можно поговорить на эту тему.

Я понял, что он имеет в виду Березовского или Татьяну, дочь Ельцина. Однако не стал уточнять, кого именно, – глупо лезть в столь деликатные вещи.

Сам я тоже решил действовать. Возможности Славы Войкова были уже не те, что прежде, поэтому я позвонил Антону Федорову, попросил найти для меня время. Через день я пришел к нему в кабинет на Старой площади. И сразу принялся доказывать ему, что для Ельцина лучше поддержать наше движение.

– Разве он может всерьез рассчитывать на поддержку Шаймиева с Рахимовым? Или Примакова с Лужковым? – в запале спрашивал я. – У них совсем другие интересы.

Антон спокойно выслушал меня, потом проговорил хрипловатым усталым голосом:

– Знаю про ваше движение. Знаю. Но навряд ли смогу помочь ему. Ельцина я вижу теперь крайне редко и только на общих совещаниях, где нет возможности обсудить с ним отдельные вопросы. Единственное, что в моих силах, – написать ему записку. Но нет гарантии, что она попадет к нему в руки.

– Ну… хотя бы записку. – Я развел руками.

– Программа движения у тебя с собой?

– С собой. И еще некоторые документы. – Я тут же достал из портфеля нужные листки и положил их на стол перед Антоном. – В частности, список губернаторов, которые готовы войти. Минусом помечены те, кого сманил Шаймиев.

– Хорошо. – Вяло кивнул он. – Вечером сделаю записку и завтра передам. А там уж… как получится.

– Да, конечно… – невесело выдохнул я.

Теперь оставалось только ждать результата усилий, предпринятых Чистовым и мной.

Промелькнули Первое мая и День Победы. Восьмого мая я выпил в штабе с ребятами, с девушками-кураторами и хозяйственниками-отставниками за славное событие, произошедшее пятьдесят четыре года назад и стоившее стране десятки миллионов жизней, переломанных судеб. Потом отправился на праздничное мероприятие, организованное Петром, – не хотел совсем отрываться от коллектива принадлежащей мне фирмы. Там меня ждала Люба. Я хотел увидеть Эдуарда, но он не появился, и я не смог узнать то, что весьма интересовало меня: приехал бы он с Катей, или с другой женщиной, или вообще один.

Двенадцатого мая страну взбудоражило сообщение об отставке Примакова. Он пробыл на посту председателя правительства всего восемь месяцев. Официально отставка объяснялась замедлением реформ и необходимостью придать им новый импульс. Трудно было поверить в такое – дела в экономике определенно налаживались.

Валера уверял меня, что отставка Примакова и назначение исполняющим обязанности председателя правительства Сергея Степашина укрепляет позиции демократов. А значит, на пользу нашему делу. Я так не считал.

Мне хотелось узнать побольше про отставку, я позвонил Эдуарду. Он сказал, что занят и сможет встретиться со мной только поздним вечером.

В десять я ожидал его в парке напротив здания на Старой площади, в котором когда-то работал, поблизости от часовни в память героев Плевны – так захотел Эдуард. Погода стояла теплая, и небо еще не успело окончательно потемнеть. Я смотрел на здание – некоторые окна светились. Я тоже частенько засиживался допоздна в своем кабинете.

– Привет, – раздалось вдруг рядом. – Давно ждешь?

Эдуард был, как всегда, в штатском. Подтянутый, энергичный.

– Привет. – Я поднялся, пожал ему руку. – Нет, недавно.

– Ты по поводу отставки хотел поговорить?

– Угадал.

– Идем, прогуляемся. – Мы неспешно пошли по парку, мимо скамеек, на которых сидели парочки. Потом скамейки закончились. Именно там Эдуард продолжил: – Неприятное событие. Хотя и ожидаемое. Экономическая политика Ельцина мало интересует. Но он связывает с Примаковым, у которого солидная опора в левоцентристских кругах, попытки организации импичмента ему в Госдуме и планы самому баллотироваться на пост главы государства в будущем году. Ельцину нужен более лояльный премьер-министр.

– Степашин?

Эдуард состроил что-то пренебрежительное на лице.

– Думаю, он – временная фигура. Премьер-министр должен стать преемником. Ельцин хочет надежного преемника. Степашин слишком мягкий. Надолго на это место сядет кто-то другой. – Тут он с усталой улыбкой глянул на меня. – Пока не знаю кто. И Ельцин, думаю, пока что не знает… Ты без машины? – уже другим, бодрым голосом спросил он.

– С машиной. Я ее около четвертого подъезда оставил. – Имелся в виду комплекс зданий Администрации президента.

– И меня там ждет машина. Пошли.

Через неделю Сергей Степашин был назначен председателем правительства. В тот же день стали известны результаты социологических опросов: отставка Примакова была встречена населением резко отрицательно: более восьмидесяти процентов не одобрили ее. Подавляющая часть населения России считала, что правительству Примакова удалось добиться экономической и политической стабилизации. Но я-то понимал, что роль Примакова в этом была минимальная – просто экономика пришла в себя после дефолта. Воплотить в жизнь свои левые идеи Примаков попросту не успел.

– И Примаков, и Лужков, и Шаймиев с Рахимовым за усиление роли государства в экономике, – объяснял я журналистам во время очередной встречи у нас в Мансуровском. – А мы выступаем за ее снижение.

– Как же в экономике без государства? – ехидно заметил громоздкий парень со смышленым лицом, Глеб Черкасов.

– Без государства – никак. Но роль его должна быть регулирующей. Как образно сказал немецкий экономист Вильгельм Репке, государство должно быть подобно футбольному рефери, который сам не играет, но заставляет игроков играть по правилам. А у нас государство и рефери, и одновременно игрок, причем гораздо более массивный, чем остальные. А все перечисленные мной товарищи хотят, чтобы роль государства еще больше выросла. – Я получал удовольствие от собственного выступления. – И при этом каждый из них надеется в будущем сесть в кресло президента.

– А что, разве для политиков недопустимо думать о президентском кресле?

– Допустимо. Но люди должны понимать, к чему приведет победа того или иного кандидата. И в том, чтобы они это понимали, ваша роль – ключевая.

– А как воспринимать сегодняшнее назначение Степашина?

– Технический момент. Был и. о., а теперь не и. о. Но долго он на этом месте не задержится.

– Откуда такие сведения?!

– Ниоткуда. – Я состроил невинное лицо. – Мои собственные оценки.

Едва журналисты ушли, Карамурзаев проговорил с одобрением:

– Ты был сегодня в ударе.

– Да? – Мне была приятна подобная оценка. – Давай еще выпьем.

– С удовольствием. Но ты вроде за рулем.

– Доеду, – отмахнулся я.

Домой добрался нормально. Хотя Люба, увидев меня, сразу поняла, что я изрядно выпил.

– Ты приехал на машине? – сухо спросила она.

– Да.

– Что ты вытворяешь? Разве можно в таком состоянии садиться за руль?

– Я… осторожно.

– В этот раз доехал, а в следующий попадешь в аварию. Или, не дай бог, собьешь кого-то. Чтобы это больше не повторялось. – В ее голосе проявилась вдруг непривычная строгость.

– Постараюсь, – промямлил я.

– Что значит – постараюсь? Ты не должен так поступать, и все тут. Не должен.

– Как Даша?

– Даша давно спит. И ты иди спать.

Я благоразумно последовал ее совету. Утром она не стала напоминать мне о вчерашнем. Глядя, как заливается смехом Даша, сидя на моих подпрыгивающих коленях – это называлось «Езда по плохой дороге», – Люба с укором проговорила:

– Ты совсем забыл о нас – уезжаешь рано, приезжаешь поздно.

Она была права: я слишком много времени проводил в штабе.

– Давай съездим куда-нибудь на выходные, – предложил я. – Куда тебе хочется?

– Не знаю.

– Решим. Еще два дня впереди.

Я опустил Дашу на пол, она пошла быстрыми шажками, но, описав дугу, вернулась, нетерпеливо протянула руки – ей хотелось еще «плохой дороги». Пришлось продолжить игру. Я покосился на часы – пора мчаться в сторону Мансуровского переулка. «Черт с ним, – решил я. – Опоздаю. Ничего страшного не случится».

Когда я через полчаса ехал по московским улицам, мне пришла хорошая идея: отправиться на выходные всем нашим семейством в Ясную Поляну и Тулу. Разумеется, без Даши – ей рано было совершать подобные путешествия. Воспользовавшись остановкой на красный свет, я позвонил Любе, предложил ей такую поездку, на два дня, субботу и воскресенье, с ночевкой в Туле. Ей идея понравилась.

– Мальчики будут довольны, – проговорила она.

– А ты?

– Я – тоже, – раздалось после некоторой паузы.

Добравшись до штаба, я позвонил Кириллу, сообщил ему о предстоящей поездке. Поначалу он пробормотал, что у него другие планы на выходные, но едва услышал, что среди прочего мы посетим Музей оружия, согласился. Все-таки в каждом мужчине таится страсть или хотя бы любопытство к оружию.

Одно место в машине оставалось свободным, я решил позвать с нами Василия. Позвонил ему домой, трубку подняла Настя. Как давно я не слышал ее мягкий, благородный голос.

– Это Олег. – Я ощутил странную неловкость. – Хочу пригласить Василия поехать с нами в Тулу и Ясную Поляну. Кирилл едет, Борис. – Почему-то не захотелось упоминать Любу. – Выезжаем в субботу, ночуем в Туле и в воскресенье возвращаемся.

– Думаю, Вася не откажется. Но его сейчас нет дома. Как только вернется, я ему передам.

Как не хотелось на этом заканчивать разговор с ней.

– А ты почему дома? Приболела?

– Нет. Работаю дома. В академических институтах есть библиотечные дни.

– Как твои научные дела?

– Спасибо, все хорошо.

– Ты довольна тем, что делаешь?

– Не могу сказать, что довольна. Но что-то получается.

Я лихорадочно искал тему для продолжения разговора. И нашел:

– Слушай, может, и ты с нами поедешь? – В конце концов, три мальчика вполне умещались на местах для двух взрослых. Конечно, милиция могла прицепиться, но деньги для того, чтобы откупиться, у меня были.

– Нет, – уверенно ответила она. – Я бы с удовольствием, но у меня срочная работа. Я к понедельнику должна закончить статью для научного сборника.

– Жаль, – выдохнул я. Это не была простая вежливость – я действительно хотел, чтобы она поехала с нами. – До свидания.

Василий перезвонил мне часа через три – он готов был отправиться с нами в путешествие. А часом позже я услышал голос его отца. Эдуард сообщил торжественным голосом, что учредительный съезд блока «Вся Россия» пройдет в субботу в Петербурге, в Таврическом дворце, и у него есть возможность обеспечить мое присутствие там.

– С какой целью? – удивился я.

– Самому получить всю информацию о конкурентах.

Не хотелось отменять семейное путешествие. Решение нашлось в доли секунды.

– Ты можешь обеспечить поездку на съезд кого-то другого?

– Могу, – с легкостью ответил брат.

– Тогда запиши: туда поедут Валерий Комяков и Алексей Карамурзаев… Не спрашиваешь, кто они такие?

– Я знаю, с кем ты работаешь.

Вот как! Впрочем, пора было перестать удивляться насчет Эдуарда. Мне захотелось подколоть его.

– И все-таки ты знаешь не все.

– Я многого не знаю…

– К примеру, ты не знаешь, где будет твой сын в ближайшие выходные.

Последовала некоторая пауза.

– И где он будет?

– Поедет со мной, Кириллом, Борисом и Любой в Тулу и в Ясную Поляну.

– Рад за него. – Это прозвучало весьма сухо.

Валера и Леша восприняли весть о предстоящей поездке с воодушевлением, правда, высказали сожаление, что я не составлю им компанию. В пятницу они отбыли в Петербург. А я не слишком ранним субботним утром посадил в машину Любу и Бориса, поехал за Кириллом, а потом за Василием. Даша осталась дома с бабушкой – Татьяна Петровна отвлекла ее, чтобы она не увидела нашего отъезда и не разревелась.

Мы ехали по Варшавскому шоссе, по обе стороны от широкой проезжей части наряду со старыми домами стояли новые, поднявшиеся в последние десятилетия. В машине было тихо. Я видел в зеркало заднего вида Василия, сидевшего позади Любы с невеселым видом. Мне захотелось растормошить его, но я не нашел ничего лучшего, как спросить:

– Вася, как ты закончил седьмой класс?

– Нормально.

– Троек много?

– Две.

– По каким предметам?

– По физике и… по биологии… – неохотно признался он.

– А я буду учиться на пятерки, – радостно заявил Борис, устроившийся между Василием и Кириллом.

– Подожди, Боря, не лезь. Дай мне с Василием поговорить. Вася, ты уже понял, кем хотел бы стать в будущем?

– Не знаю… Может быть, адвокатом.

– Не вообще юристом, а именно адвокатом? – попытался уточнить я.

– Ну… юристом… Но адвокатом.

Мне любопытно было услышать такое. Что это – реакция на работу отца и деда, желание заняться чем-то противоположным? Или оказал влияние соблазнительный пример блистательного Плевако? Откуда Вася мог узнать про него? От Насти? В любом случае, насколько я понимал, без Насти точно не обошлось.

– Профессия достойная, – уважительно прокомментировал я. – Но я бы на твоем месте не забрасывал никакие предметы. Хорошему адвокату необходим широкий кругозор… А вот Кирилл хочет уйти из школы.

– Да?! – Удивление преобразило до того скучное лицо Василия.

– Да.

– На завод, что ли?!

– Да какой завод? – подал наконец голос мой сын. – В лицей я перехожу. Информационных технологий. Он при МГУ. И расположен там. Ну… рядом с метро «Университет».

– Ты решил стать программистом?

– Нет. Программным архитектором.

– Какая разница?

– Такая! Я придумываю архитектуру, а программисты пишут под нее программы. Билл Гейтс так делает. Не знаешь, что ли?

– Знаю…

– Ну а ты кем хочешь быть? – спросил я Бориса, глядя на него в зеркало.

– Космонавтом, – не задумываясь, выпалил он.

– Молодец! – бурно похвалил я. – В твоем возрасте это правильное желание.

С Варшавского шоссе мы попали на Симферопольское, привольное, с широкой, поросшей травой разделительной полосой, с хорошим асфальтом, идущее вдали от населенных пунктов и постоянно предлагающее взорам красивые пейзажи. Столь приятное перемещение в пространстве неминуемо должно было рождать музыку, и я слышал «Ноктюрн», восьмую часть сюиты Мендельсона «Сон в летнюю ночь», так славно тревожащую душу. Увы, но довольно скоро мы доехали до неожиданного завершения шоссе – оно уперлось в забор. Самый обычный. Похоже, на этом месте деньги на строительство дороги закончились. Пришлось повернуть налево, на куда более убогую дорогу – теперь до Тулы было рукой подать.

В Туле я перво-наперво отыскал приличную гостиницу. Свободные номера были. Я оплатил люкс для меня, Любы, Бориса и еще двухместный номер для Кирилла и Василия. После этого мы отобедали в ближайшем ресторане.

– Теперь можно приобщиться к историческим ценностям, – довольно изрек я, как только наша компания покинула ресторан.

Пешком мы направились в Тульский кремль, благо он находился неподалеку. Были хорошо видны два храма, возвышающиеся над красной кирпичной стеной – голубоватый, с пятью куполами и высокой колокольней сбоку, и темно-красный, с выкрашенными белым выступами и одним массивным барабаном, накрытым зеленой верхушкой, напоминающей формой кипу. Когда мы подошли ближе, увидели, что стены здешнего кремля похожи на московские: с таким же зубчатым верхом, с такими же башнями, разве что пониже. На территории кремля удивлял подозрительный простор – ничего, кроме двух храмов и двухэтажного кирпичного здания. Похоже, все другие постройки снесли в какую-то пору.

Светленький храм с колокольней, запущенный, давно требующий ремонта, оказался закрыт. На табличке значилось: «Успенский собор». В соседнем храме, со странным верхом, как раз и располагался Музей оружия. Наша компания попала в него сквозь самую обычную дверь с тыльной стороны здания.

Мальчики сразу обособились и пошли тесной группкой вдоль витрин, постоянно останавливаясь и что-то возбужденно обсуждая. Мы с Любой держались поодаль. Я проявил некоторый интерес к старинным ружьям, пистолетам, еще кремневым, и к оружию Первой мировой войны. Оказывается, знаменитая трехлинейка существовала в нескольких вариантах – для пехотинцев, кавалеристов, артиллеристов, саперов. И дожила до Великой Отечественной. Надежное орудие убийства, правда неспешного, не какой-нибудь автомат, – пули посылала редко, но в умелых руках каждую – в цель.

Здание, в котором мы находились, интересовало меня куда больше экспозиции. Я обратился к немолодой женщине-смотрителю, но она знала только то, что раньше здесь был какой-то собор. Пришлось отыскать научного сотрудника, куда более молодую блондинку с простоватым округлым лицом, которая охотно просветила меня:

– Это здание бывшего Богоявленского собора, построенного в середине девятнадцатого века, – бойко затараторила она. – Собор был закрыт в тысяча девятьсот тридцатом году. Потом здесь был склад. К тысяча девятьсот семьдесят девятому году, когда здание было передано Тульскому оружейному заводу, оно пустовало уже много лет, постепенно разрушаясь. Были снесены малые барабаны и все луковицы. Росписи стен и куполов не сохранились. Только благодаря ремонту, проведенному заводом, историко-архитектурный памятник был спасен. Музей въехал сюда в тысяча девятьсот восемьдесят пятом. Но здание маловато для нас. К счастью, уже начато строительство нового здания, за пределами кремля. Там мы сможем представить всю нашу большую и очень богатую коллекцию.

Я был уверен, что эта женщина выросла в деревне, а потом училась в местном педагогическом институте и осталась в Туле. Безошибочно угадываемое сельское начало сохранилось в ней. Кольца на безымянном пальце я не увидел, но не сомневался, что она побывала замужем и, скорее всего, имеет ребенка. В общем, наверно, с ней приключилась обычная история – муж оказался пьяницей и гуленой.

Поблагодарив ее за рассказ, мы с Любой прошли к выходу, где присели на банкетку, терпеливо ожидая, когда мальчики наконец насмотрятся на оружие.

– Надеюсь, ты довольна, что мы предприняли такое путешествие? – с нарочитой снисходительностью поинтересовался я.

– Довольна. – Вид у моей жены был задумчивый.

– Давай в будущие выходные еще куда-нибудь съездим. Пока у меня ситуация более-менее спокойная, могу выходные проводить с тобой и детьми.

Она глянула на меня с каким-то укором.

– Ну конечно, я согласна.

Ребята появились только через сорок минут. Едва мы покинули музей, я обратился к ним:

– Конечно, оружие привлекает мальчиков. Но вы должны помнить, что любое оружие создано для убийства.

– А убивать нехорошо, – поучительным тоном, явно пародируя меня, продолжил Кирилл.

– Убивать нельзя, – сухо сказал я.

– А если война? – пытливо спросил Борис.

– Если война?.. – Я шумно вздохнул. – Лучше без войны… Войной пусть занимаются военные. А вы, по-моему, выбрали мирные профессии. И это хорошо.

На некоторое время воцарилось молчание. Мы приблизились к стоящему рядом с кремлем двухэтажному голубоватому, как и Успенский собор, зданию с колоннадой посередине. Оно, скорее всего, было построено в девятнадцатом веке. Я обратил на него внимание, когда мы шли в кремль, и проявил любопытство, которое было вознаграждено, – в здании располагался музей «Тульские самовары». Я увлек туда нашу компанию.

Такого обилия самоваров я никогда не видел: большие и маленькие, самых разных форм и цветов – медные, латунные, никелированные, раскрашенные под гжель и по-другому. Даже мальчики рассматривали коллекцию с явным удивлением, особенно Борис. Он оставался у витрин дольше других. Стоящая в одном углу ступенчатая пирамида, уставленная самоварами, надолго задержала его внимание. Но самое большое впечатление на него произвел гигантский самовар.

– Я туда залезть могу, – вырвалось у него. – Зачем такой большой? Для целого города, что ли?

– Такие делали для рекламы, – с видом знатока пояснил ему Кирилл, – чтобы показать, что они могут. Ну… возможности свои.

Борис ничего не ответил, но в его взгляде проявилось сомнение.

– Такие делали для выставок и ярмарок, – поддержал я старшего сына. – Раньше их часто проводили. Скажем, Нижегородская ярмарка. Телевизоров тогда еще не было, а товары надо было представить. Такой громадный самовар привлекал внимание лучше всякой вывески.

– А чай в нем сделать можно? – надежда наполняла голос Бориса.

– Можно.

Кажется, Борис поверил – для рекламы. Василий молча слушал наш разговор.

Утром после завтрака мы с Любой вместе с детьми направились в Ясную Поляну. Дорога заняла всего полчаса. «Тойота» была оставлена на парковке, а мы, наслаждаясь прекрасной погодой, чистым синим небом над головой, вошли на территорию усадьбы, давно превратившейся в музей. Когда-то давно я бывал здесь, в отличие от Любы и мальчиков. Я тогда учился в университете.

Я оплатил экскурсовода – мне хотелось, чтобы у ребят осталось что-то в голове от посещения музея Льва Толстого. Пожилая женщина с интеллигентным лицом, худенькая, одетая старомодно, хотя и с претензией на изысканность, повела нас по залам, рассказывая отнюдь не скучным голосом о том, что здесь связано с Львом Толстым и его семейством. Ей удалось увлечь наших ребят – даже Борис внимал ей с интересом, хотя для семилетнего мальчика многое должно было быть не слишком понятным.

Покинув через час главное здание усадьбы, наша пятерка отправилась к могиле Толстого. Простой продолговатый холм без крестов, плит или камней вызвал общее удивление.

– Так распорядился похоронить его Лев Николаевич, – пояснил я.

– Он был даже против креста? – тихо спросил после некоторой паузы Василий.

– Да. Потому что отказался в какой-то момент от веры в Бога. Его за это предали анафеме тогдашние церковные деятели. – Видя недоумение на лице Бориса, пояснил: – Отлучили от церкви и заклеймили позором.

Свежая листва окружающих поляну деревьев приятно шелестела на слабом ветру.

Постояв еще немного, мы заполучили не слишком подходящих соседей – довольно шумную компанию молодых людей. И я направился назад, к усадьбе, увлекая за собой Любу и детей.

Вскоре наша пятерка добралась до железнодорожной станции Козлова Засека. Старое одноэтажное деревянное здание, вытянувшееся вдоль платформы и выкрашенное темно-коричневой краской, тоже являлось музеем, имевшим свою экспозицию. Там было чем заинтересовать подростков – допотопные фонари, телеграфные аппараты, всевозможные железнодорожные инструменты. И старые чемоданы, короба, дорожные сумки, сундуки – все, с чем путешествовали девяносто лет назад. Ребята с любопытством рассматривали давно вышедшие из употребления предметы, живо обсуждали их. Мы с Любой вновь старались не мешать им.

– Лев Николаевич пользовался этой станцией много раз, – решил рассказать я, когда мы вышли на улицу и остановились у памятника Толстому – бронзового бюста писателя.

– Если бы не пользовался, здесь бы не было музея, – выпалил Кирилл.

– Молодец, – похвалил я. – Все именно так. Старину сохранили из-за Толстого. Хотя увидеть старую железнодорожную станцию было бы интересно и без всякой связи с Толстым или кем-то еще. Во многих странах так и поступают.

– Где, к примеру? – Вопрос Кирилла прозвучал с вызовом.

– К примеру, в Англии.

– Ты там бывал?

– Нет. Но знаю, что там с особой бережностью относятся ко всему старинному. Неоднократно читал об этом. К сожалению, у нас нет подобной традиции.

Никто не стал возражать мне.

Вернувшись в Москву, мы первым делом завезли домой Василия.

– Тебе понравилось? – традиционно поинтересовался я, когда он собрался выйти из машины.

– Понравилось, – сдержанно прозвучало в ответ.

– Еще с нами поедешь?

– Поеду.

– Придумаем что-нибудь интересное к будущим выходным, – пообещал я. – Что, Кирилл, придумаем?

– Придумаем, – снисходительно поддержал меня сын.

В понедельник мне довелось выслушать оживленный рассказ Алексея и Валерия об учредительном съезде «Всей России». Перебивая друг друга, они поведали мне, что все было организовано шикарно – дорогая гостиница, заседание в Таврическом дворце, достойный обед и умопомрачительный банкет по завершении мероприятия. Мои сотоварищи получили огромное удовольствие от поездки.

– Мы оказались в числе делегатов, – удивлялся Леша. – На проходе говорим, что мы в списке гостей. Ищут, не могут найти. Потом догадались посмотреть в списке делегатов. И нашли там наши фамилии. Как ты устроил такое?

Мне оставалось только загадочно улыбнуться – не хотел я рассказывать моим друзьям про Эдуарда.

Я принялся изучать документы, привезенные ребятами. Учредителями «Всей России» выступили Шаймиев, Рахимов, Аушев и губернатор Санкт-Петербурга Владимир Яковлев. О вхождении в блок заявили двадцать четыре сенатора, среди них пять членов нашей инициативной группы.

– Чистову показывали? – задумчиво спросил я.

– Каким образом?! – Леша смотрел на меня с непониманием. – Он еще не появлялся.

– Не знаю, какие у него намерения, но я бы не давил на тех, кто вошел во «Всю Россию».

– Согласен. – Комяков кивнул. – Есть еще возможность вернуть их. В любом случае, отталкивать не стоит.

Чистов появился после обеда. Удивить его не удалось – Костя имел при себе все те документы, которые привезли ребята. Но он с вниманием выслушал рассказ о том, с каким размахом был проведен учредительный съезд.

– Шаймиев дал денег, – прокомментировал он.

Тут я изложил наше предложение не давить на тех губернаторов, которые вошли во «Всю Россию», не исключать их из нашей инициативной группы. Чистов посмотрел на меня ясными глазами.

– Я и не собирался выгонять их. Еще ничего не решено окончательно. Так что поборемся. Вот посмотрите.

Перед нами лег лист бумаги с текстом.

Оказалось, что Костя замыслил поездки по регионам России. Ближайшая, в субботу и воскресенье, предстояла в Астрахань и Саратов, еще через неделю – в Йошкар-Олу и Киров, после этого – в Норильск, Магадан, Анадырь, Хабаровск, Иркутск, Абакан, Новосибирск. Последние семь городов – за одно довольно длительное и весьма протяженное путешествие.

– Масштабный замысел, – оценил я, подняв глаза на Чистова.

– А чего мелочиться? Если уж действовать, то масштабно, – сколь довольным было его лицо.

– Константин Алексеевич, – проговорил Комяков, – то, что вы к ним прилетите, очень хороший ход. Во-первых, вы продемонстрируете свое уважение к тому, к кому вы приехали. Вы уважите его. А во-вторых, личный контакт ничем не заменишь.

– Вы со мной летите? – Он обвел нашу троицу взглядом.

– Летим, – ответил я за всех.

Мое обещание, данное Василию и подтвержденное Кириллом, осталось невыполненным: рано утром в субботу мы с Валерой и Алексеем, Чистов и трое «полковников» отправились в Астрахань. Мы летели на самолете, предоставленном нефтяной компанией, – это был так называемый салон с большим столом, по одну сторону которого располагался диван, а по другую – кресла. Мы с Чистовым сидели за этим столом, обсуждая детали предстоящих переговоров, а наши славные отставники, дабы не мешать нам, находились в заднем отсеке. Когда выяснилось, что Гужвин будет встречать Чистова в аэропорту, я не смог сдержать улыбку:

– Константин Алексеевич, все получается еще серьезнее, чем казалось вначале. Вы не только демонстрируете свое уважение к хозяину региона, но и показываете свои возможности. То, что вы прилетели на таком самолете, не окажется незамеченным губернатором.

Чистов рассмеялся, легко, непринужденно, потом закончил:

– На то и был расчет.

– Рассказывай, куда ты пропал. – Эдуард небрежно откинулся на спинку стула.

Я сдержанно усмехнулся.

– Разве можно пропасть из поля зрения той организации, которую ты представляешь?.. – Он не откликнулся на мрачную шутку. – Я участвовал в поездках Чистова по регионам России. Пролетел почти всю страну. Это без преувеличения. Ну сам подумай: от Кирова и Астрахани до Норильска, Анадыря и Хабаровска. Большая часть России. Удивительное путешествие. Я столько всего увидел! Сколь разнообразна и разнолика Россия. Но повсюду люди живут бедно. От Анадыря и до Кирова… – Заметив скептическое выражение на лице брата, тотчас перешел к делу: – Должен тебе сказать, что везде Чистова принимали прекрасно. Даже там, где губернаторы вступили во «Всю Россию». По-моему, перспективы у нашего движения хорошие.

– Они до сих пор выжидают, – лениво проговорил Эдуард. – Они в растерянности. Не понимают, на что делать ставку. – Он имел в виду губернаторов.

– Я тебе много раз говорил, что на твоем месте сделал бы все, чтобы наше движение могло успешно развиваться. Потому что оно более других способно обеспечить нормальное развитие страны. Если, конечно, придет к власти.

Эдуард пристально смотрел на меня.

– Ты веришь, что Чистов может стать президентом?

– А почему нет?

– Потому. – Он вяло усмехнулся. – Некоторым не хочется терять свои миллионы. Долларов! А другим хочется приобрести новые. Всё решают интересы определенного числа людей… которые могут их отстаивать.

– Ты имеешь в виду Березовского?

– Не только его… – Эдуард вдруг встрепенулся. – Да, по поводу наших загородных дел. Мой дом уже подвели под крышу. Я был там вчера. Выглядит солидно. Следом начнут твой дом. К ноябрю стены поднимут. Андрей Иванович обещал.

– Прекрасно… – Ни капли воодушевления не проявилось в моем голосе. – Я и забыл про все эти дела.

– Напра-асно. – Эдуард был сама назидательность. – О таких вещах забывать не стоит. Тем более у тебя куча детей. Там им будет лучше, чем в городе.

– Ну не куча, – возразил я. – Но трое – тоже немало… Ты прав: надо заниматься коттеджем.

Эдуард поднял рюмку, которую услужливо успел наполнить водкой официант.

– Давай выпьем за твое семейство. Чтобы все у тебя и у них было хорошо.

– Спасибо.

Мы чокнулись и разом опустошили рюмки. Признаться, брат поставил меня в сложное положение – следовало ответить ему на доброе пожелание, но я не мог предложить тост за его семейство, поскольку не знал, есть ли таковое сейчас и каковы сердечные дела брата. Дождавшись, когда официант вновь наполнит рюмки, я поднял свою:

– За твои успехи. Чтобы у тебя все было хорошо.

– Спасибо. У меня все будет хорошо. – Он будто не сомневался в успешном исходе всех своих дел.

Мы еще раз выпили. Закусили. После этого официант принес горячие блюда. Некоторое время мы ели молча. Я посматривал за окно – там, несмотря на поздний час, было светло. Июль еще не отсчитал свои деньки. За большим прямоугольником окна, будто на сцене, по тротуару текли навстречу друг другу два вялых потока пешеходов, но столкновений не происходило – один поток проходил сквозь другой.

– С Колосковым занятная история приключилась, – прорвался ко мне голос Эдуарда. – Пришел к нему капитан милиции из УБЭПа, наглый. Уселся в кабинете и говорит: «Надо делиться. Предшественник твой делился, и ты делись». Колосков его спрашивает: «А если я не буду?» В ответ: «Не советую. Жадность до добра не доводит. Срок тебе устроить – не проблема». Колосков пообещал заплатить, но когда деньги передавал, капитана того наши повязали. Павел Алексеевич устроил. Теперь настаивает, чтобы дело довели до суда. А мое руководство против.

– Почему?! – удивился я.

– Не хочет ссориться с руководством московской милиции.

– А Павел Алексеевич этого не понимает?

– Павел Алексеевич никогда не сталкивался с такой наглостью лично, – с ленивой усмешкой пояснил Эдуард. – Никак не может успокоиться… Давай еще по одной.

– Я за рулем, – пришлось напомнить мне.

– Ничего страшного. Не лихачь, и все будет нормально. А если гаишники крепко прицепятся, мне звони. – Он взял рюмку. – Потому и не стоит ссориться с их начальством. Всякое может случиться. Ну, дай бог, не последняя.

На следующий день напомнил о себе Макс: позвонил, попросил о встрече. Я пригласил его в Мансуровский. Он приехал через полтора часа, энергичный, представительный в строгом костюме с галстуком – я, в отличие от него, летом ограничивался рубашкой и джинсами, а в прохладное время добавлял к ним свитер. Когда мы устроились на третьем этаже, я принялся расспрашивать о том, чем он теперь занимается. Оказалось – работает в Центре политических исследований.

– Что за центр такой? – подивился я.

– Ну… создали серьезные люди. В том числе депутаты Государственной думы.

– С какой целью?

– Следить за политическим процессом, разрабатывать предложения по развитию политических организаций.

– Туманно как-то… Со мной ты о чем хочешь поговорить?

Макс посерьезнел, собрался с мыслями.

– Олег Евгеньевич, какова цель создания губернаторского блока «Голос России»?

– Цель самая насущная: объединить демократически настроенных руководителей регионов для продолжения рыночных реформ.

– Но почему губернаторский?

Тут я небрежно улыбнулся.

– Ну нет среди президентов республик рыночников, да еще демократов. Таковые имеются лишь среди губернаторов. Потому наш блок и стали называть губернаторским.

– И как вы оцениваете его перспективы?

– Хорошие у него перспективы, – бодро отвечал я. – Хорошие.

– Но часть губернаторов, которые были у вас, ушли к Шаймиеву.

– Никуда они не ушли. Они и там, и у нас. Потому что выжидают. Не знают, где выиграют, а где проиграют.

– А то, что блоком руководит Константин Чистов, по-вашему, хорошо?

– А разве плохо? У него в Самарской области дела идут получше, чем во многих других регионах. Успешный губернатор. Что плохого?

– Ну… а какая-то поддержка у него есть?

Вот зачем он прилетел сюда! Решил у меня выяснить, имеет ли Чистов поддержку.

– Разумеется, есть, – с уверенностью голосе подтвердил я. – Он получил одобрение на создание блока у президента.

– Да?.. – осторожно удивился Макс. – Почему же вы до сих пор съезд учредительный не провели?

– Не хотим спешить. Дело серьезное. Спешка в таком ни к чему… Выпить хочешь?

– Хочу, – выдохнул он.

Я достал из шкафа бутылку «Мартеля» и два небольших стаканчика.

– VSOP, – прочитал он на бутылке. – Богато живете.

– Не жалуемся… Выпьем за совместную деятельность. Мы с тобой давно сотрудничаем. И довольно успешно. Наш блок и твой центр вполне могут быть партнерами. Мы открыты для сотрудничества. И заинтересованы в нем. Губернаторы в одиночку всех проблем не решат. – Я коснулся своим стаканчиком его стаканчика: – За сотрудничество.

Я глотнул самую малость, чтобы ощутить вкус, потом насладился ароматом благородного напитка и лишь после этого стал пить его небольшими глотками, добродушно поглядывая на Максима, – интересно, что он вынесет из нашего разговора? Какие рекомендации даст своим нынешним руководителям? Он тоже не спеша потягивал коньяк – не зря я в свое время объяснял ему, что это вовсе не водка и залпом его не пьют. Его сосредоточенное лицо не отражало никаких эмоций. Казалось, ничто, кроме вкуса коньяка, не интересует его. Но я знал, что он – хитрый, неглупый парень и навряд ли с легкостью поверил мне. Следовало продолжить мои усилия.

– Мы только что вернулись из большого путешествия. Пролетели почти всю Россию. Норильск, Магадан, Анадырь, Хабаровск, Иркутск, Абакан, Новосибирск, Омск – только представь себе! А перед этим побывали в Астрахани, Саратове, Кирове, Йошкар-Оле. И везде губернаторы принимали Чистова очень радушно. Включая тех, кто вошел во «Всю Россию». Стали бы они это делать, если бы не видели перспектив?

– Да, конечно… – тихо согласился он.

Рассказ про наши путешествия произвел впечатление. Следовало усилить его.

– После Магадана, Анадыря и Хабаровска я не могу смотреть на икру. Закормили. Ложками ели. И на завтрак, и в обед, и на ужин. У губернатора, в правительстве, у мэра, в рыбоохране, в прокуратуре – везде кормили красной икрой. Мы, говорят, никаких бутербродов не признаем. Ешьте ложкой. – У Макса, большого любителя поесть, погрустнели глаза. – А летали мы на чем? На самолете, который предоставила самая успешная нефтяная компания. Шикарный самолет-салон. Одно удовольствие летать на нем. – Нужный эффект, похоже, был достигнут. Самое время подкинуть ему идею. – Надо бы нам объединить усилия. У твоих депутатов и у нашего блока определенно есть взаимные интересы. Уверен, что есть. – Макс осторожно кивнул. – Давай устроим переговоры между твоими депутатами и Чистовым.

– Я передам предложение.

– Ты не просто передай, ты выскажи свое положительное отношение к нашему блоку и к налаживанию контактов с нами.

– Выскажу. – Наконец-то он улыбнулся, хоть и крайне сдержанно.

Я не обманул Макса насчет икры – нас действительно закормили ею в Магадане и Анадыре. И когда мы, прилетев поздним вечером из Анадыря в Хабаровск, вновь увидели на столе плошки с икрой, у всех вырвалось досадливое: опять! Я, удивившийся в давние времена чеховскому герою – купцу, который кормил гостя икрой, но сам ее не ел по причине того, что обрыдла, я, не поверивший тогда, что подобный деликатес может опротиветь, убедился в том, что может. Еще как может!

В пятницу я вдруг вспомнил про свое обещание Кириллу и Василию устроить новое путешествие. Обещания следовало выполнять, пусть и с опозданием. «В Коломну? Или в Рязань? – размышлял я. – А может, в Смоленск? А по пути – в Вязьму?..» Почему-то последний вариант показался мне предпочтительным: в Смоленск и на обратном пути в Вязьму. Тут же позвонил Насте, но мне никто не ответил. На ее работе сказали, что она в отпуске. Выяснять, где она сейчас находится, я не стал. Борис был на даче с дедушкой и бабушкой, Марина с Кириллом и бывшей тещей уехали под Калугу к ее сестре. Так что в ближайшее время намерение невозможно было осуществить, и в субботу я ограничился тем, что отвез Дашу и Любу в Коломенское.

На высоком берегу Москва-реки дышалось легко и привольно. Открывающаяся даль радовала глаз. Там, у горизонта, виднелись дома и большой храм из красного кирпича, хотя неясно было, в каком он состоянии – действующий или заброшенный. Под голубоватым легкомысленным небом расстилалась покрытая сочной зеленью ширь темно-синей лентой реки, по реке неспешно двигалось пассажирское судно. Вся эта картина умиротворяла.

– Хорошо, что мы выбрались сюда, – мечтательно проговорила Люба. – А то мы с Дашей всё около дома да около дома. А ты где-то далеко.

– Что делать? Работа… – объяснил я. Будто она этого не знала.

Мы сидели на скамейке. Даша, стоявшая справа от меня, катала по сиденью черную машинку, уменьшенную копию старинного авто, и урчала, изображая звук мотора.

– Зачем ты из нее делаешь мальчика? – В голосе Любы не было никакого укора.

– Она не станет мальчиком, поиграв машинкой, – с улыбкой возразил я. – Ей захотелось, я купил.

– А кто говорил ей: посмотри, какая красивая машина?

– Она действительно красивая. Дорогие итальянские машины довоенной поры выглядят очень привлекательно. С удовольствием купил бы нам такую настоящую, если бы они продавались. – Меня потянуло пофантазировать. – Оделись бы соответственно эпохе – ты в белом длинном платье, я в смокинге, сидим на заднем сиденье, впереди водитель в кожаной куртке и фуражке.

– А сам вести не смог бы?

– Смог. Но в такой машине надо ездить только с водителем.

Она глянула на меня с мягкой, прощающей улыбкой. И я понял, что ее чувства ко мне нисколько не угасли.

Девятого августа Борис Ельцин совершенно неожиданно снял Степашина с должности председателя правительства, назначив исполнять обязанности премьера малоизвестного Владимира Путина, всего лишь год назад возглавившего Федеральную службу безопасности. Еще большее удивление вызвало телеобращение президента: «Я решил назвать человека, который, по моему мнению, способен консолидировать общество. Опираясь на самые широкие политические силы, обеспечить продолжение реформ в России. Он сможет сплотить вокруг себя тех, кому в новом двадцать первом веке предстоит обновлять великую Россию. Это секретарь Совета безопасности, директор ФСБ России Владимир Владимирович Путин». Ельцин сказал, что хорошо знает этого человека, давно и внимательно наблюдал за ним, еще со времен, когда тот был первым вице-мэром Санкт-Петербурга, а последние годы они работали бок о бок. И на всех должностях Путин действовал уверенно и твердо, добивался хороших результатов, имеет огромный опыт государственной работы. «Я в нем уверен. И хочу, чтобы в нем были также уверены те, кто в июле двухтысячного года придет на избирательные участки и сделает свой выбор». Получалось, что Ельцин предлагал стране своего преемника.

Думаю, многие пребывали в недоумении: что за странное решение? Кто этот человек? Откуда упомянутый «огромный опыт государственной работы»? Разумеется, я тотчас позвонил Эдуарду. Он сказал, что очень занят, но готов уделить мне полчаса. Мы встретились в кафе на Мясницкой, неподалеку от его работы. Едва мы, заказав кофе, уселись за столик, я проговорил в нетерпении:

– Степашин был временный. А этот должен стать преемником. Чем Ельцин руководствовался?

– Этого Ельцин выбирал долго. Но выбрал.

– По каким критериям?!

– По каким?.. – Он добродушно усмехнулся. – Нашлись. Наверно, прежде всего надежность.

– Степашин не был надежным? – усомнился я.

– Степашин мягковат. В трудный момент может дрогнуть. А Путин умеет держать удар.

– Откуда это известно?

– Известно. Он много лет работал с Собчаком. Успел проявить себя у нас. Помимо прочего, он – мастер спорта по самбо и по дзюдо. Что говорит о многом.

Перед нами поставили две чашки с кофе. Моя рука потянулась к ближней из них.

«Самбист-дзюдоист, – размышлял я, глотнув кофе, – это, конечно, предполагает определенные черты характера. Навряд ли Степашин занимается дзюдо и самбо. Ему ближе что-нибудь вроде бадминтона…»

– А в экономике-то он разбирается? – несколько пренебрежительно поинтересовался я.

– Кто, Путин? Разбирается. Два года назад защитил кандидатскую по экономике.

– Серьезно?!

– Зачем мне тебя обманывать?

Я не знал, к чему еще придраться. Пришлось согласиться:

– Всем хорош. Просто удивительно. Что ж, пусть руководит – правительством. А там посмотрим.

– Справится, – заверил меня Эдуард. – Можешь не сомневаться… Я тебя успокоил?

– Успокоил. – Я кисло улыбнулся.

– Все, у меня больше нет времени. Бегу. – Он глотнул остатки кофе, поднялся и тут вспомнил что-то важное: – Да, ты бы съездил в Воскресенское, посмотрел, как тебе дом строят. Прояви интерес. Хотя бы из вежливости. И потом, тебе надо решить с Андреем Ивановичем финансовые вопросы. Он с тобой свяжется завтра или послезавтра. Все, пока.

Быстрым шагом он покинул кафе, оставив меня в одиночестве.

«Будем жить с Путиным, – думал я. – В конце концов, чем он хуже старорежимного Черномырдина или тоже выскочившего неизвестно откуда Кириенко?.. А уж в плане реформ он, конечно, порешительнее осторожного Примакова. Пусть руководит…» И все-таки ощущение, что нас обманули, не покидало меня.

Через день я отправился в Воскресенское. То, что я увидел на наших с Эдуардом участках, впечатлило: один уже готовый дом, под крышей и с окнами, и еще один, поднятый наполовину – мой. Несколько строителей вели кладку. Внутри – красным, менее аккуратным кирпичом, а снаружи – ровненьким, бежевым. Внешняя стена получалась очень красивой.

Я не стал мешать рабочим, вернулся в машину. Вскоре появился Андрей Иванович.

– Ну что, убедились, что строительство в разгаре? – деловито поинтересовался он, пожав мне руку.

– Вполне убедился. Получается прекрасно.

– Завтра пригоню подъемный кран.

– Зачем?

– Надо уложить панели перекрытия первого этажа. Они вон там, сбоку складированы.

Я понимающе кивнул.

– Там, наверно, и на второй этаж?

– Да, и на второй. В сентябре его перекроем. А там и крышу поставим. И окна. Останется только внутренняя отделка. Как у Эдуарда Васильевича.

Завершив нашу встречу обсуждением финансовых вопросов, мы расстались. Мой путь лежал в Мансуровский переулок.

Комяков и Карамурзаев ждали меня – нам следовало придумать изящное объяснение тому факту, что до сих пор не состоялся учредительный съезд «Голоса России». Готовилась встреча Чистова с журналистами, и ему хотелось достойно ответить на неминуемый вопрос о съезде.

– Про губернаторов должно прозвучать только одно, – бурно объяснял Алексей: – никто из них не заявлял о выходе из нашего блока. А задержка со съездом вызвана тактическими соображениями.

– Тогда спросят, что это за соображения, – немедленно возразил я.

– Ну… что лето – не лучшее время для столь важного мероприятия. Люди в отпусках.

– Мне это не кажется хорошим вариантом.

Тут Валера проговорил с хитрым видом:

– А если Чистов намекнет, что знал про грядущее назначение Путина и потому не спешил с проведением съезда? И что ожидаются переговоры с Путиным, чтобы он поддержал наш блок как наиболее близкий ему в приверженности курсу реформ.

Идея показалась интересной. В самом деле, почему бы не намекнуть на такое? С этим и пошли мы к Чистову.

– Хотите, чтобы я себя лгуном выставил? – весело спросил он, выслушав нас. Но я видел, что глаза его зажглись живым блеском.

– Почему лгуном? – спокойно возразил я. – Надо высказаться обтекаемо, чтобы нельзя было придраться. К примеру, так: мы считали необходимым дождаться тех важных изменений, которые недавно произошли, и теперь пытаемся использовать их в интересах блока «Голос России». Потребуют деталей, скажете, что рано говорить об этом… – Тут на меня упала классная идея. – Кстати, почему бы не пригласить Путина в наш блок?

– В качестве кого? – насторожился Чистов.

– В качестве сопредседателя. В заместители председателя – не по чину.

– Надо подумать, – пробормотал Чистов. Но я видел – ему идея не понравилась. Не хотел он делить с Путиным председательское кресло.

Встреча с журналистами состоялась. «Задержка с учредительным съездом вызвана необходимостью дождаться тех важных изменений в стране, которые недавно произошли, – заявил Чистов. – Мы стараемся воспользоваться ими». Тут же последовал вопрос дошлого журналиста: «Каким образом?» Чистов воспринял его с ангельским спокойствием: «Мы работаем над этим. Но пока рано сообщать какие-то детали». Все закончилось прекрасно.

Я все-таки осуществил свое намерение – свозил Кирилла, Василия, Бориса в Смоленск и Вязьму на исходе августа. Мы приехали в древний форпост России к вечеру. Устроились в гостинице, поужинали, переночевали, а поутру, после завтрака, поехали смотреть достопримечательности Смоленска. Начали с Успенского собора, высящегося на Соборной горе. Он производил сильное впечатление – я с легкостью поверил в легенду, что Наполеон, пораженный его красотой, приказал выставить стражу для охраны храма чуждого ему православия. Да и немцы не тронули его в Великую Отечественную. Притихшие ребята ходили под высокими сводами, удивленно глядя на темноватые фрески, покрывающие колонны и свод, на мощный золоченый иконостас. Я не мешал им – стоял неподалеку от входа, испытывая какое-то странное, благостное чувство.

Потом мы направились в Смоленскую крепость, вернее ту ее часть, где сохранился самый длинный фрагмент стены с несколькими башнями. Построенная из красного кирпича, она была очень похожа на московскую кремлевскую своим абсолютно таким же зубчатым верхом. Скорее всего, мастера одной и той же школы работали в Москве, Смоленске, Туле, а может быть, и в каких-то других городах.

После этого мы заглянули в Исторический музей, поглазели на шлемы, кольчуги, доспехи, мечи, наконечники стрел. Оттуда поехали в Вязьму. Перед тем я позвонил по мобильному Любе, сообщил, что мы живы-здоровы, покидаем Смоленск, поинтересовался, как там Даша. Она была рядом с Любой и что-то пролепетала в трубку. Потом, поколебавшись, я набрал номер Насти. Услышав ее голос, проговорил с некоторым смущением:

– Это Олег. На тот случай, если ты волнуешься, сообщаю: у нас все в порядке. Сейчас мы выезжаем из Смоленска в Вязьму.

– Я совсем не волновалась. – Как славно звучал в трубке ее мягкий голос. – Рада, что у вас все в порядке. Передавай Василию привет.

– Вася, тебе привет от мамы, – тут же обратился я к Василию.

– Спасибо. И ей от меня, – без особого энтузиазма проговорил он.

На улицах Вязьмы мы оказались через полтора часа. На широкой площади, по поводу которой не возникало сомнений, что она главная в городе, – с одной стороны стоял непременный в советские времена памятник Ленину, а с другой – высокий храм, приютивший местный краеведческий музей. Я остановил машину подле храма. Он явно был старым, в чем я убедился в музее, рассматривая картину, отображавшую сражение с французами в 1812 году на этой самой площади, и храм уже там стоял.

Музей был небольшим и совсем не впечатлил ребят. Когда мы вернулись на площадь, близился конец рабочего дня. Оставалось посмотреть Иоанно-Предтеченский монастырь, Свято-Троицкий собор и старинную башню поблизости от него, и можно было ехать дальше. Но на ночь глядя не хотелось.

– А что нам спешить в Москву? – спросил я ребят. – Давайте переночуем здесь, утром посмотрим остальные достопримечательности. В Вязьме есть на что посмотреть – город старый, славный. А потом поедем в Москву.

– Я согласен, – тут же сказал Кирилл.

– И я согласен, – звонким голосом заявил Борис.

– Я тоже согласен, – Василий смотрел на меня с тревогой. – Только маму надо спросить.

– Сейчас мы ей позвоним.

Настя не возражала против того, чтобы Василий задержался вместе с нами. Гостиница была найдена, скромная, но вполне подходящая для того, чтобы провести в ней одну ночь. Мы заняли два двухместных номера – я с Борисом, Кирилл с Василием.

За ужином Кирилл и Василий заспорили по поводу войны с Наполеоном. Мой сын утверждал, что французская армия была намного лучше вооружена, чем наша, лучше организована и поэтому побеждала. И здесь, в Вязьме, и под Бородино. А победили мы только потому, что взяли французов измором. Василий возражал, что наша армия была не хуже французской, и мы не проиграли Бородинское сражение – там была ничья. Но мы отступили, чтобы сохранить наши войска.

– Да проиграли мы! – нетерпеливо бросил Кирилл.

– Не проиграли. И войну выиграли, – спокойно возражал Василий.

Борис озадаченно наблюдал за ними – суть спора была ему непонятна.

– Мы выиграли войну только потому, что Россия очень большая. И ту, которая с Гитлером, тоже за счет больших размеров страны выиграли.

Похоже, для Кирилла его мнение было истиной в последней инстанции. Доводы другой стороны его не интересовали.

Василий нахмурился и промолчал – мой сын явно подавлял его. Мне это не понравилось. Я посчитал нужным вмешаться:

– Кирилл, история не физика. В ней кроме фактов есть оценки, суждения, и они могут различаться.

– То, что я говорю, – факт. Размер России помогал ей, – тут же выпалил Кирилл.

– Это одна из трактовок, – настаивал я.

– Это факт, – упрямо повторил сын.

– Послушай, ты ведь не историк…

– Для того чтобы это понять, не нужно быть историком.

Его упертость подивила меня. Нечто новое проявилось в характере моего сына. И я не знал, как на это реагировать.

Зря я поселил Кирилла вместе с Василием. Но уже поздно было что-то менять. Я проводил их тревожным взглядом, остановившись у своего номера. «Только бы не подрались», – думал я.

Обошлось. Утром Кирилл и Василий нормально общались. Позавтракав, мы продолжили знакомство с достопримечательностями Вязьмы: посмотрели Иоанно-Предтеченский монастырь с очень странным главным храмом, на котором три узкие, длинные верхушки, увенчанные небольшими золочеными куполами, напоминали ракеты, мощный Свято-Троицкий собор и расположенную неподалеку от него коренастую Спасскую башню – единственное, что осталось от здешней крепости. После этого отправились в Москву.

– Тебе понравилось? – этот вопрос я вновь озвучил, когда мы через несколько часов остановились около дома, где жил Василий. И где ждала его Настя.

– Понравилось, – тихо ответил он.

– Еще куда-нибудь с нами поедешь?

– Поеду. – И он с вызовом глянул на Кирилла.

В середине августа стало понятно, что наши главные конкуренты обходят нас: на двадцать девятое число был назначен учредительный съезд блока «Отечество – Вся Россия». Евгению Примакову и Юрию Лужкову неминуемо предстояло стать его сопредседателями.

Чистов немедленно собрал нас на совещание.

– Надо решать, как быть, – озабоченно сказал он. – Губернаторы осторожничают. Получить реальную поддержку Кремля не получается.

– А Лужков с Примаковым разве получили? – заметил Комяков.

– Нет. Но у них другие возможности. За ними весьма серьезные силы. И с финансами у них нет проблем… – Чистов не стал продолжать, но мы-то знали, что у нас такие проблемы возникли.

– Все-таки, стоило попытаться привлечь к нам Путина, – глубокомысленно изрек я.

– Олег, неужели ты не понял, что Путин полностью зависит от Кремля. И самостоятельных решений не принимает.

– Но у него рейтинг нулевой. Если Ельцин хочет, чтобы Путин стал его преемником, ему надо рейтинг поднимать. А для этого надо к кому-то примкнуть. К Лужкову с Примаковым Путин примкнуть не может. Он им не нужен. А к нам он может примкнуть.

– Он нам нужен? – Чистов смотрел на меня насмешливыми глазами.

– Нужен. Константин Алексеевич, порой необходимо чем-то жертвовать ради конечной цели. Мы ищем поддержки у Кремля, а нам не хотят помогать, потому что они сделали ставку на Путина. Если мы зазовем его к себе, получим всяческую поддержку и финансовые средства.

– Ему это зачем? – вяло поинтересовался Чистов.

– Ему надо к кому-то примкнуть. Чтобы раскручиваться. А нам это в плюс пойдет. Все-таки премьер-министр.

– Да, премьер-министр… – пренебрежительно выдавил он.

Я видел, что Чистову не близка моя идея. Еще бы – успешный губернатор, сенатор, реальный претендент на президентское кресло и какая-то серая личность, неизвестно откуда появившаяся, да и непонятно, надолго ли. Уговаривать Константина Алексеевича было бесполезно. Хотя я не сомневался: нужно привлечь Путина в наш блок.

– Думаю, нам все-таки надо примкнуть к «Союзу правых сил», – раздался негромкий, хрипловатый голос Комякова. – В одиночку мы не пробьемся.

– Примкнув к СПС, мы оттолкнем значительное число губернаторов, – осторожно заметил я.

– Да уже ясно, что они будут тянуть до бесконечности. А у нас выборы, в которых нам необходимо участвовать. Вполне оправданно примкнуть к СПС, – гнул свою линию Валера.

– Пожалуй, так… – без особого энтузиазма согласился Чистов. – Мне надо еще раз встретиться с Немцовым, Кириенко, Хакамадой и окончательно решить, на каких условиях мы присоединяемся.

– Минимум одного нашего представителя в первую десятку, – предложил Комяков. – И это место вам надо требовать для себя.

– Лично пойти на выборы?

– Да.

– А смысл?

– Смысл – посветиться. Попиариться.

– Подумаю… – после некоторой паузы выдохнул Чистов.

Когда мы вышли от Чистова, я устало проговорил:

– Надо бы выпить.

В очередной раз мои слова упали на благодатную почву. Мы тут же отправились на третий этаж.

Переговоры состоялись. И закончились успешно, о чем было заявлено на совместной пресс-конференции с участием Чистова, Кириенко. Немцова и Хакамады. «Голос России» стал частью предвыборного блока «Союз правых сил».

Эдуард, когда я заговорил с ним об этом, бросил:

– И хорошо. – Вид у него был довольный.

– Почему?! – возмутился я.

Он глянул на меня, как на полного идиота.

– Потому что нечего вам распылять голоса близкого электората.

Тут на меня упала догадка: нас вынудили сбиться в одну кучу, чтобы не распылять и без того небольшой электорат, поддерживающий продолжение реформ, а под Путина решили сориентировать другую часть электората. «И как они это сделают?.. Не получится у них ни черта», – ехидно думал я. Но не проронил ни слова.

– Чему ты улыбаешься? – Эдуард смотрел на меня с интересом.

– Я?.. – Надо было как-то выкручиваться. – Вспомнил… как мы с Комяковым в Анадырском заливе купались. Это когда с Чистовым туда летали. Выпившие были. Нам прокуратура пикник устроила на берегу залива. Солнце светит, вроде жарко. Решили мы с Валерой искупаться. Местные пытались нас остановить, да куда там. Разделись, прыгнули в воду, а там всего плюс три. Будто кипятком ошпарило. Пулей вылетели из воды. Пулей… – Я поднял графинчик, налил водки брату и себе. – Давай выпьем за наше с тобой здоровье.

– Не заболели? – спросил вдруг Эдуард.

– Когда?

– Тогда, в Анадыре.

– Не заболели.

Он удовлетворенно кивнул.

– За наше здоровье.

Рюмки соприкоснулись, издав куцый звук. Холодная, почти безвкусная жидкость потекла в наши глотки и лишь через некоторое время начала проявляться ее алкогольная сущность. В том кафе на Мясницкой, где мы решили выпить кофе, нашлась водка, весьма недурственная, а к ней – вполне достойная мясная закуска. Пожевав буженины, Эдуард спросил, задумчиво глядя куда-то за окно:

– Вы свой штаб закрываете?

– Нет. Будем частью большого штаба. А после выборов общественное движение создадим.

Тут он пристально посмотрел мне в глаза.

– Значит, Чистов не оставил мысли о президентском кресле?

– Мы с ним об этом не говорили, – уклонился я от прямого ответа.

– Думает, – уверенно произнес брат, вновь глядя за окно.

Через несколько дней команда «Голоса России» в Мансуровском начала работать как часть предвыборного штаба СПС. Теперь мне и ребятам приходилось часто бывать на Зубовском бульваре в громадном здании агентства «РИА Новости», где на одном из этажей расположился аппарат СПС.

Мы изо всех сил готовились к выборам в Госдуму. Казалось, что ничего более важного в ту осень в России быть не может. Однако события сложились иначе.

Пятого сентября по России разлетелась мрачная весть: накануне вечером в дагестанском городе Буйнакске рядом с пятиэтажным жилым домом на улице Леваневского, в котором проживали семьи военнослужащих, взорвался грузовик, заполненный взрывчаткой. Были разрушены два подъезда, шестьдесят четыре человека погибли, из них двадцать три – дети, сто сорок шесть человек получили ранения. Второй грузовик, тоже подготовленный к взрыву и оставленный возле госпиталя, удалось обезвредить. Эдуард, с которым я тут же встретился, заговорил о чеченских террористах, но официальных сообщений на этот счет не последовало. А еще брат сказал, что взорвали большое количество смеси алюминиевой пудры и селитры.

– Разве такая смесь взрывается? – мрачно удивился я.

– Еще как взрывается, – бойко прозвучало в ответ.

– И зачем они это сделали?

– Кто? Чеченцы? Мстят за войну в Чечне. Ту, которая началась в декабре девяносто четвертого.

– Почему именно сейчас?

– Кто их знает…

На исходе восьмого сентября, за две минуты до полуночи, громыхнуло в Москве. Был взорван девятиэтажный жилой дом на улице Гурьянова в Печатниках. Два подъезда оказались полностью уничтожены. Взрывная волна повредила другие подъезды и соседний дом. Погибло сто человек, около семисот было ранено. Это сообщение придавило Россию, катком прошлось по ней. Люди впали в оцепенение – кто, зачем? Как вообще такое могло произойти? Где правоохранительные органы? Что будет дальше?

Позже прозвучало сообщение, что в редакцию агентства «Интерфакс» позвонил неизвестный, говоривший с кавказским акцентом. Он назвался представителем «Конфедерации освобождения Дагестана» и сообщил, что взрывы жилых домов – месть за ведение боевых действий на территории Дагестана. Действительно, за два дня до назначения Путина в Дагестан из Чечни вторглось около четырехсот боевиков Басаева и Хаттаба, они захватили пять сёл в удаленном Ботлихском районе в горах. Военные начали операцию по их уничтожению. Вероятно, эти боевые действия имел в виду неизвестный.

В тот же вечер по телевидению показали фоторобот Мухита Лайпанова, человека, взявшего какое-то время назад в аренду помещение на первом этаже взорванного дома.

Через день Эдуард сообщил мне, что их специалисты установили мощность взрывного устройства – она составила триста пятьдесят килограмм в тротиловом эквиваленте. Кроме того, экспертиза на месте взрыва показала наличие частиц тротила и гексогена.

– А в Буйнакске была алюминиевая пудра с селитрой, – напомнил я.

– Да. – Эдуард кивнул в знак согласия.

– А в Москве тротил и гексоген. О чем это говорит?

– Что у них есть каналы получения военной взрывчатки.

– Тротила?

– Нет, гексогена.

– Ну хорошо… Тот человек, который позвонил в «Интерфакс», говорил про месть за ведение боевых действий в Дагестане. А ты упоминал чеченскую войну. Как одно с другим сочетается?

Эдуард скривился, как от большого куска лимона.

– Это одни и те же бандиты, действующие и на территории Дагестана, и на территории Чечни. Мусульманские экстремисты. Ваххабиты. Их реальная цель – ослабить федеральную власть. А в итоге – оторвать Северный Кавказ от России.

Он взял чашку и допил кофе. Ввиду отсутствия времени мы опять встречались в кафе неподалеку от его работы: по чашке американо плюс небольшой разговор – и разбежались.

Я решил задать ему вопрос, волновавший сейчас всех жителей России:

– Будут еще взрывать дома?

– Стараемся предотвратить. – Он тяжко вздохнул. – Но поручиться, что взрывов больше не будет, никто не может.

Его слова не вселяли надежду.

Неизвестность стерегла нас. На тринадцатое сентября был назначен день траура по погибшим при взрывах в Буйнакске и на улице Гурьянова. Именно в этот день в пять утра в Москве произошел новый взрыв, теперь на Каширском шоссе. Под развалинами восьмиэтажного кирпичного жилого дома погибло сто двадцать четыре человека. Страна в очередной раз содрогнулась от ужаса. К ощущению полной незащищенности каждого человека, к страху за будущее, за близких, за собственную жизнь добавлялось пронзительное чувство сострадания к тем, кого убили ни за что ни про что. Россию накрыла растерянность.

Наш избирательный блок выступил с заявлением, осуждающим взрывы, но мы понимали – толку от него никакого. Те, кто устраивали взрывы, плевать хотели на осуждение какого-то блока.

На второй день я услышал от Эдуарда то, что позже проникло в прессу: после взрыва на улице Гурьянова участковые милиционеры Москвы стали проверять весь нежилой фонд на своих территориях. Местным участковым в числе прочих был проверен дом номер шесть, корпус три по Каширскому шоссе. В этом доме располагался мебельный магазин, который его владелец сдал в аренду человеку, представившемуся как Мухит Лайпанов, под склад сахара. При осмотре магазина участковый обнаружил мешки с сахаром – он не знал, что террористы маскируют таким образом взрывчатку, и ничего не заподозрил. Двенадцатого сентября участковый пришел к тому же дому с повторной проверкой, но в этот раз дверь магазина была заперта, а взламывать ее в отсутствие владельца милиционер не мог. На следующее утром там произошел мощный взрыв…

В тот же день руководитель одной из риелторских фирм узнал в фотороботе Лайпанова клиента, который снял помещение под склад в подвале четырнадцатиэтажного дома на улице Борисовские Пруды. Кинувшиеся туда оперативники из ФСБ обнаружили на этом складе пятьдесят мешков с взрывчаткой общим весом в две с половиной тонны и шесть запрограммированных таймеров. К этому времени удалось выяснить, что документами на имя Лайпанова пользовался Ачемез Гочияев.

Выслушав брата, я не удержался от вопроса:

– Эдик, после третьего взрыва Басаев публично отверг свою причастность к террористическим актам. Он врет?

– Конечно, врет, – с легкостью отвечал Эдуард. – Немного раньше другой лидер моджахедов Хаттаб заявил, что отныне он вынужден воевать не только против российской армии, но и против мирных граждан России. Вот она и идет, война против мирных граждан.

Что-то помешало мне безоговорочно поверить брату, но я не стал говорить ему об этом.

После взрыва на Каширском шоссе милиция вновь начала проверять все чердаки и подвалы. А москвичи организовали круглосуточные дежурства около своих домов. Я тоже в них участвовал. Мне вовсе не хотелось, чтобы погибли Даша с Любой, да и сам я. Несколько раз находился подле дома с десяти вечера до трех ночи. А еще дважды – с трех ночи до восьми утра. Мы с соседом с пятого этажа коротали время в разговорах о житье-бытье. И делились опасениями по поводу будущего.

Повод для опасений был. Ранним утром шестнадцатого сентября в городе Волгодонске Ростовской области рядом с девятиэтажным жилым домом на Октябрьском шоссе взорвался грузовик, начиненный взрывчаткой. Рухнула фасадная часть дома. Девятнадцать погибших, восемьдесят девять раненых. Взрывы домов становились страшной повседневностью.

Эдуард рассказал, что владелец взлетевшего на воздух грузовика по фамилии Искендеров находился в тот момент у себя дома неподалеку от места теракта. И машину он покинул незадолго до взрыва. Будучи арестованным, он утверждал, будто не знал о том, что кузове находилась взрывчатка. По словам Искендерова, трое грузин и двое чеченцев купили у него этот автомобиль, загрузили картофелем, – так они сказали, – а затем попросили Искендерова отогнать автомобиль к дому и подежурить в нем ночью, чтобы не украли. Но в момент взрыва он отлучился домой погреться.

– Может, не врет? – предположил я.

– Ребята проверяют.

– Если бы он затеял взрыв, стал бы ставить грузовик неподалеку от собственного дома?

– А может, это хитрый ход, чтобы запутать нас?

На это я ничего не смог ответить.

Мы с Комяковым и Карамурзаевым, конечно, подготовили очередное заявление от лица избирательного блока «Союз правых сил» по поводу взрывов – исключительно по причине того, что так полагалось, а не из какой-то реальной надобности. Люди ждали решительных действий от тех, кто мог и должен был навести порядок – от федеральной власти и от силовиков.

А потом наступило двадцать второе сентября. В Рязани поймали террористов, которые заложили гексоген в подвале жилого дома по улице Новоселов, 14/16, – три мешка гексогена и таймер на пять тридцать утра. Более чем достаточно, чтобы большинство жителей утром уже не проснулись. Но им повезло. Благодаря бдительности одного из жильцов дома. Он заметил три подозрительные личности, которые вечером таскали какие-то мешки в подвал, и вызвал милицию. На месте троицу поймать не удалось, но мешки нашли. Жителей в считаные минуты, буквально в нижнем белье, выгнали из квартир. Ночь они провели в соседнем кинотеатре. Одна из женщин билась в истерике: в квартире осталась парализованная мать. Ее не пускали, непрестанно повторяя: «Дом заминирован!»

Я пытался дозвониться до Эдуарда, но сделать это не удавалось. «Телефон выключен или находится вне зоны действия сети», – неизменно повторял скучный женский голос. Приходилось довольствоваться сообщениями прессы.

На следующий день по стране разошлась информация пресс-центра МВД, что экспресс-анализ вещества в мешках показал присутствие гексогена. Областные управления внутренних дел и ФСБ носом рыли землю и через пару дней вычислили квартиру в Рязани, которую сняла на время преступная троица. И тут случилось невероятное: главная контора ФСБ на Лубянке выступила с заявлением: это была не подготовка теракта, а учения, и не гексоген в мешках, а сахар, и не террористы эти трое, а сотрудники ФСБ – они «проверяли бдительность».

Несмотря на всю трагичность последних событий, это вызвало не только удивление и недоверие, но и мрачную иронию. Выражение «рязанский сахар» вмиг стало крылатым. Мол, знаем, какой у вас там сахар – с гексогеном.

Вдруг появившийся Эдуард сказал, что отсутствовал в Москве, но не стал отвечать на вопрос, куда он ездил. Мне почему-то подумалось – в Рязань. Он вообще был в мрачном настроении. На мои слова о том, что не все верят в версию об учениях, зло произнес:

– Уж тебе-то повторять подобный вздор должно быть стыдно.

Я не стал у него спрашивать: почему именно мне? Понимал, что он имеет в виду наши родственные связи.

Тридцатого сентября стало известно, что подразделения российской армии со стороны Ставропольского края и Дагестана вошли на территорию Наурского и Шелковского районов Чечни. После произошедших в Москве и других городах взрывов общество положительно восприняло эту новость – давно пора навести порядок в Чечне. Мало кто задумывался над тем, что это вторая чеченская война, официально называемая «контртеррористическими операциями на территории Северо-Кавказского региона», раскручивает свой тяжелый и безжалостный маховик.

Несмотря на взрывы, предстоящие выборы никто не отменял. Подготовка к ним шла своим чередом. Мы планировали агитационную кампанию, сочиняли тексты листовок, отрабатывали предвыборную программу. И продолжали жить в ощущении постоянной тревоги, страха за близких. Мне слышалась даже не музыка – протяжный безысходный звук на одной ноте, издаваемый виолончелью.

В начале октября Андрей Иванович вызвал меня в Воскресенское принять работу строителей. Он сдержал слово: дом был подведен под крышу, все проемы – закрыты окнами. Выглядело мое загородное жилище весьма представительно. И красиво. Конечно, я сравнил его с домом Эдуарда. Мне показалось, что мой намного изящнее. Еще бы! Ведь архитектор воплотил в жизнь мой замысел, а я считаю, что у меня куда больше вкуса, чем у брата.

– Нравится? – поинтересовался Андрей Иванович.

– Да, – чистосердечно признался я.

– Удачно получилось, – согласился он. – Внутрь хотите зайти?

– Хочу.

Мы подошли к высокой темно-коричневой двери, и он распахнул ее, пропуская меня вперед. Я шагнул внутрь, в просторную прихожую, которая переходила в гостиную, за ней следовали столовая, кухня, теплая веранда с видом на сад… Пока что это были помещения с неровным бетонным полом, без внутренних дверей, со стенами из красного не слишком ровного кирпича. Но дом уже стоял. Мой дом. И я находился внутри него.

Мы поднялись наверх, где располагалось пять комнат. Одна из них, самая большая – наша с Любой, три – для детей, еще одна – мой кабинет. И здесь еще предстояло много работы. Последним мы осмотрели полуподвал, в котором я предполагал разместить тренировочный зал, комнату для стирки, сауну с маленьким бассейном и помещение для системы отопления. Под бассейн уже была сделала бетонная яма в рост человека.

– Работы еще много, – констатировал я.

– Много, – согласился Андрей Иванович. – Но главное, что крыша есть, окна. Теперь отделочные работы можно вести в холодное время. Чем и займемся немного погодя.

– Когда закончите у Эдуарда Васильевича?

– Именно так.

Эдуарда Васильевича я увидел через день – он пожелал встретиться со мной. И даже приехал в Мансуровский переулок. Наше общение происходило в кафе на Остоженке. Мы устроились в глубине, подальше от окна, заказали по чашке американо, рюмке коньяка и пирожному.

– Как идет подготовка к выборам?

– Нормально. Трудимся вовсю.

Он помолчал, глядя на улицу, где навязывало свои порядки осеннее ненастье, потом перевел глаза на меня.

– Ты видел сообщения о создании избирательного блока «Единство»?

– Видел, – равнодушно ответил я.

– Как оцениваешь их шансы?

– Никак. – Этот блок учредило несколько небольших партий и общественных движений, не слишком известных. Трудно было придать данному факту какое-то значение.

– Напрасно. Это очень серьезно.

Я воспринял его слова скептически.

– Ты уверен?

– Я знаю. – Эдуард смотрел на меня привычным пристальным взглядом, будто проникающим внутрь, считывающим самые потаенные мысли.

Оставалось поверить ему. Но тогда был возможен лишь один вариант. Я пытливо глянул на брата.

– Это под Путина? – Он слегка кивнул. – Им во всем обеспечена помощь?

Эдуард изобразил нечто неопределенное на лице, пожал плечами, но было ясно – обеспечена.

– Почему ты решил сообщить мне об этом?

– Во-первых, ты мой брат. А во-вторых… не ссорьтесь с ними. Не стоит нападать на них на дебатах. Лучше обозначить, что они – ваши возможные союзники в Думе.

Такие речи не понравилось мне.

– Что же, нам не критиковать их? – мрачно поинтересовался я. – А если мы с чем-то не согласны?

– Критикуйте. Но как предпочтительных будущих союзников в Думе. Это будет совсем другая критика, чем критика «Отечества».

Поразмышляв, я проговорил с кривой усмешкой:

– И что получится? Мы на них не нападаем, критикуем доброжелательно, по-дружески, а они нас – по полной, как конкурентов.

– И они не будут нападать на вас.

– Вы им прикажете не делать этого? – усомнился я.

Всем своим видом Эдуард показал, что мои слова несерьезны.

– Вы с ними достигнете договоренностей в ходе соответствующих переговоров, инициатором которых выступишь ты. Это полностью в интересах «Союза правых сил». Так что никаких проблем для тебя. – Он положил передо мной листок с несколькими телефонами, взял рюмку, подождал, когда я возьму свою, чокнулся: – За успех предстоящих переговоров.

Я пил коньяк небольшими глотками, пребывая в большой задумчивости. Во что втягивал меня брат? Договоренность о ненападении с родственным блоком – дело вполне возможное и неплохое. Но является ли «Единство» таковым?

– Мне надо подумать. – Поставив пустую рюмку, я пододвинул к себе блюдце с чашкой кофе.

– Не затягивай решение вопроса.

– Не затяну.

Вернувшись в Мансуровский, я тотчас отыскал информацию про «Единство». Блок образовали Российская христианско-демократическая партия, Народно-патриотическая партия, движения «Моя семья», «Поколение свободы», «В поддержку избирателей» и «Рефах», что переводилось как благоденствие, а еще Всероссийский союз в поддержку развития малого и среднего бизнеса. Христианских демократов возглавлял Саша Чуев, мой давний знакомый. Номер его мобильного телефона был первым на листке. С Александра я и решил начать. Выслушав меня, он сказал, что очень занят, но готов уделить мне двадцать минут. Я немедленно отправился по указанному им адресу.

Чуев, которого я не видел несколько лет, остался худеньким, похожим на недавнего школьника, хотя ему давно уже было за тридцать. Он выслушал предложение о переговорах с лидерами «Союза правых сил» и достижении некоторых договоренностей, глядя на меня с заметной заинтересованностью.

– Причем необязательно делать договоренности, в случае их достижения, гласными, – закончил я.

– Наш блок готов к таким переговорам, – уверенно проговорил он. – Я, конечно, обсужу с коллегами этот вопрос. Но они не откажутся. Я в этом не сомневаюсь.

Оставалось предупредить его, что это самый первый шаг.

– Саша, я еще не говорил с нашими лидерами. Хотел выяснить готовность вашей стороны. Выяснил. Теперь я предложу провести переговоры Кириенко, Немцову и другим.

– По-моему, нормальный алгоритм. – Ни тени сомнений не отразилось на его худом лице.

Уходя, я окидывал быстрым взглядом помещения штаба «Единства» – их было много, просторных, заполненных десятками сотрудников. Деньги у блока имелись.

Первым, с кем я обсудил возможность переговоров с «Единством», был Борис Немцов. Он равнодушно выслушал меня, вяло поинтересовался:

– Что это даст?

– То, что мы с «Единством» не будет нападать друг на друга в ходе предвыборной кампании.

– А что изменится, если мы будем нападать? По-моему, так даже интереснее.

Мне оставалось одно – терпеливо доказывать свою правоту.

– У нас близкий электорат. Если нам на кого и нападать, то это на «Отечество». Полная наша противоположность. Заплесневелые консерваторы.

Немного подумав, Борис решительно заключил:

– Все равно не понимаю.

Разговор с другими лидерами нашего блока оказался более результативным, к переговорам был проявлен интерес. Я бы мог успокоиться, но вылезла другая проблема: в ходе общения выяснилось, что большинство лидеров СПС поддерживают Путина как будущего президента. Это исключало поддержку Чистова на будущих президентских выборах. Признаться, мне кандидатура Чистова нравилась куда больше: он успел проявить себя успешным губернатором, а Путин еще ничего стоящего предъявить не мог. Да и каких достижений следовало ожидать от бывшего чекиста? Но я понимал – дело решается не этим. За всем стояли интересы определенных групп. И на Путина сделали ставку гораздо более мощные силы. Неслучайно его популярность неуклонно росла.

Я вновь думал о том, что Путину были выгодны взрывы жилых домов: для поднятия предвыборного рейтинга и обеспечения победы на президентских выборах, для создания благоприятного общественного мнения перед вводом войск в Чечню. В самом деле, страна переживает тяжелый экономический кризис; Ельцин, некогда народный любимец, растерял последние остатки своей популярности, его поддержка Путина скорее вредит, чем помогает. Что может сплотить людей? Чувство опасности. Ужасный бандит Басаев как бы постучал в каждый дом. А Путин – спаситель. Конечно, не Иисус Христос, но все-таки. Человек с опытом работы в силовых структурах. То, что сейчас важнее всего. Пусть даже преемник Ельцина. Он одолеет бандитов, принесет в страну спокойствие. Всё выстраивалось в логичную цепочку.

Я гнал от себя вопрос: неужели ФСБ взорвала жилые дома в Буйнакске, Москве, Волгодонске ради победы Путина?

– Ты стал совсем хмурым, – посетовала моя жена. – У тебя какие-то неприятности?

– У меня проблемы. – Я тяжко вздохнул, усмехнулся. – Понимаешь, все идет к тому, что наш блок будет поддерживать на будущих президентских выборах Путина и уже сейчас четко обозначит эту поддержку. А мне куда больше нравится Чистов. И вовсе не потому, что я на него работал. Да и сейчас продолжаю… Он – успешный губернатор, неглупый человек, разбирается в экономике, имеет опыт работы на производстве.

– А мне больше Путин нравится, – уверенно проговорила Люба. – Наша главная проблема в том, что порядка нет. А уж если кто и наведет порядок, то это Путин.

Мне было неприятно слышать подобные слова от собственной жены. Вот уж не думал, что она так легко во все поверит.

– Почему ты уверена, что он наведет порядок? – мрачно полюбопытствовал я.

– Он – самый четкий, самый решительный из всех наших политиков. Неслучайно Ельцин выбрал его своим преемником.

– А то, что он в КГБ служил, тебя не настораживает?

– Нет. В КГБ разные люди служили. Тем более он в Германии торчал. Он не из тех, кто здесь диссидентов преследовал.

Я не знал, какие еще доводы ей привести. А так хотелось.

– Я ему не верю, – наконец вырвалось у меня.

Люба лишь неопределенно пожала плечами.

Через день состоялось совещание, на котором обсуждался предвыборный лозунг нашего блока. Я предлагал такой: «Молодых во власть!», аргументируя это тем, что наши главные оппоненты, всякие Лужковы-Примаковы, заметно старше. Со мной соглашались, но напоминали: наш блок поддерживает Путина, что также необходимо отразить в лозунге. В конце концов, у «Единства» нет исключительных прав на поддержку Путина. Да и про собственных лидеров нельзя забывать. В итоге долгого обсуждения родился лозунг: «Путина в президенты, Кириенко в мэры. Молодых во власть!». Большинство собравшихся полагало, что это прямой месседж обществу: правые – такая же партия власти, как и спешно слепленное «Единство», но опирающаяся на молодых и продвинутых.

Спустя неделю предвыборный лозунг СПС был обнародован в несколько измененном виде: «Путина – в президенты, Кириенко – в Государственную думу. Молодых надо!» Сергей Кириенко явно проигрывал Юрию Лужкову на выборах мэра, поэтому решили не заострять внимание на этой теме. Незадолго до дня голосования премьер-министр Путин принял Кириенко в Белом доме, и сцена торжественного вручения Путину программы «Союза правых сил» была включена в рекламный ролик блока в качестве свидетельства союзнических отношений с преемником Ельцина.

Выборы девятнадцатого декабря состоялись. Самой напряженной стала ночь после выборов. По мере того как приходили сведения от все более близких к столице регионов, вырисовывалась все более оптимистичная картина: проходим!

«Союз правых сил» набрал восемь с половиной процентов голосов. Четвертый результат. Лучший показали коммунисты, второе место заняло «Единство», третье – «Отечество». И все-таки мы радовались – СПС получил представительство в Думе. Под утро мне позвонил Эдуард.

– Не спишь?

– Нет, конечно.

– Поздравляю тебя с хорошим результатом.

– Спасибо. А я тебя поздравляю с еще лучшим результатом.

– Что ты имеешь в виду?

– Второе место «Единства».

– Ну… я непосредственно их избирательной кампанией не занимался, – раздалось после некоторой паузы. – Но… спасибо.

Вечером в понедельник состоялся праздничный ужин в ресторане «Три пескаря», находившемся в торце того здания «РИА Новости», где размещался избирательный штаб блока. Большой зал ресторана был приспособлен под фуршет. С обеих сторон от длинного, богато накрытого стола выстроились лидеры блока, с десяток свежеизбранных депутатов и все сотрудники избирательного штаба. Мы с Комяковым и Карамурзаевым расположились в дальнем от входа углу. Наша троица уже поздравила Кириенко, Немцова, Хакамаду с успехом и выслушала слова благодарности за хорошую работу. Теперь за рюмкой «Хеннесси» мы обсуждали провал движения «Наш дом – России».

– Чему удивляться? – в запале говорил я. – У нас все партии лидерского типа. Уходит лидер, партия исчезает. Сняли Черномырдина, все разбежались. В итоге партия один процент набрала.

– Там же есть вменяемые люди, – возразил Алексей. – Тот же Володя Рыжков. Конечно, не премьер-министр, но все-таки вице-спикер Думы.

Я хотел сказать, что в движение «Наш дом – Россия» вступали большей частью те, кто рассчитывал таким способом быть поближе к Черномырдину, в этот момент мое внимание привлекла группа, входившая в зал. Я узнал Татьяну Дьяченко, дочку Ельцина, Валентина Юмашева, многолетнего спичрайтера Бориса Николаевича, а еще Александра Волошина, руководителя Администрации президента, и… Владимира Путина. Да, это был премьер-министр, худенький, невысокого роста, аккуратно причесанный. Они пошли вдоль стола, при этом Путин останавливался около каждого, стоящего по эту сторону стола, что-то спрашивал, о чем-то говорил, жал руку. Все это несказанно удивляло. Наша троица, прекратив разговор, терпеливо дожидалась, когда Путин подойдет к нам. Так же повели себя все те, кто находился неподалеку от нас. Только музыка продолжала негромко играть – что-то инструментальное в современных ритмах, но я услышал ее именно сейчас.

Мы дождались. Четверка подошла к соседям, а потом к нам. Ближе к входу стоял Комяков, ему досталось первое рукопожатие.

– Владимир Владимирович Путин, – представился премьер-министр. Будто мы не знали, кто он.

– Валерий Алексеевич Комяков, – прозвучало в ответ. – Политолог.

– Очень приятно. Спасибо вам за вашу работу, очень важную для становления демократии в России.

Следующим он протянул руку мне:

– Владимир Владимирович Путин.

Я представился и тоже услышал слова благодарности, а следом за мной – Леша Карамурзаев.

Сопровождавшие Путина рук не жали и ничего не говорили, они просто шли за ним и останавливались вместе с ним. Поскольку мы стояли в углу, четверка повернула налево, а потом еще раз, и пошла вдоль другой стороны стола, неуклонно приближаясь к выходу. Но последнее рукопожатие не завершилось уходом столь почетных гостей. Было предложено наполнить бокалы. Премьер-министр предложил выпить за успех «Союза правых сил» на выборах и успешную работу одноименной фракции в Думе. Приподняв узкий фужер и символически чокнувшись со всеми, он отпил шампанского. Еще какое-то время четверка беседовала с Кириенко, Немцовым и Хакамадой и только после этого покинула нас.

– Хорошо, что Костя не стал участвовать в сегодняшнем мероприятии, – негромко проговорил я. – Он попал бы в очень двусмысленную ситуацию.

– Он давно попал в нее, – так же тихо продолжил Алексей, – когда блок, в который мы вступили, публично заявил о поддержке Путина в качестве преемника Ельцина.

– Скоро нам придется выбирать: с «Голосом России» мы или с «Союзом правых сил». – На худощавом лице Валерия светилась мягкая, спокойная усмешка.

Чистов собрал нас уже в среду. Он выглядел мрачным.

– Нам надо разработать тактику действий. Похоже, поддержку от «Союза правых сил» получить не удастся. Стоит ли уже сейчас… пойти самостоятельным путем? До выборов еще полгода. Хотя это немного.

– Какие-то шансы на поддержку со стороны СПС все-таки есть. – Комяков был сама рассудительность. – Не все из лидеров блока поддерживают Путина. Самые рьяные его сторонники Кириенко и Чубайс. Немцов относится к нему критически. Хакамада – ни нашим ни вашим. Ситуация может измениться.

– Добавь еще Гайдара к тем, кто за Путина, – встрепенулся Чистов.

– Вроде Егор Тимурович не высказывался по данному поводу…

– Он не пойдет против Чубайса.

Тут решил высказаться Алексей.

– По-моему, не стоит спешить. Стоит выждать. В любом случае, результат СПС воспринимается как успех. И сейчас он работает в том числе на вас. Надо максимально использовать его. Я бы не спешил с выходом.

Мне показалось, что эти слова пришлись по сердцу Чистову, но он не пожелал немедленно согласиться:

– А то, что предвыборная кампания шла под лозунгом «Путина в президенты», это ничего?

Тут уж я не упустил возможность вставить свое слово:

– Константин Алексеевич, – в моем голосе звучала некоторая укоризна – предвыборная кампания окончилась в прошлое воскресенье, и этот фактор уже не работает. Думаю, Алексей прав – не стоит спешить.

После некоторых размышлений Чистов заключил:

– Что ж, не будем спешить с выходом. – Он окинул нас озорным взглядом. – Но это не отменяет вашу работу. Подготовьте к понедельнику предложения по плану предвыборной кампании и по предвыборной программе.

Выйдя от Чистова, мы тут же распределили обязанности: планом займется Валерий, а программой – мы с Алексеем. И ближайший день посвятим размышлениям: очень хотелось передохнуть, расслабиться. После этого я немедленно отправился домой – не терпелось пообщаться с Дашей, которую я почти не видел в последние недели.

На следующий день мне удалось выкроить время для посещения офисного здания, принадлежащего мне. И моему брату. Подъехав, я в очередной раз увидел «девятку», стоящую у стены и припорошенную снегом. И в очередной раз подумал: надо бы заставить Любу ездить на ней – зря, что ли, я не продал ее? Поначалу зашел к управляющему. Колосков оказался на месте.

– Олег Евгеньевич, какими судьбами? – Он резво поднялся из-за стола, быстрыми шагами подошел ко мне, пожал руку. Его лицо источало нечто елейное.

– Случайно, Павел Алексеевич, случайно. Ехал мимо, думаю, дай загляну, посмотрю, как вы тут, – зачем-то соврал я.

– Ну и прекрасно. Смотрите на здоровье. У нас все хорошо.

– Что, все офисы заняты?

– Все.

– Выходит, ожила экономика? – удивился я.

– Ожила. Присаживайтесь. – С великим радушием он указал на кожаные кресла в углу. – Кофейку?

– Не откажусь.

– Какого?

– Эспрессо.

Он подошел к небольшой кофемашине, стоящей на офисном комоде у входа, включил ее. Машина заурчала, а Колосков ласково продолжил, повернувшись ко мне:

– Ожила экономика. Благодаря Евгению Максимовичу ожила. И дальше все будет хорошо. Я во Владимира Владимировича верю. Он прошел хорошую школу… Вот и кофе.

Темно-коричневый напиток оказался весьма неплохим на вкус.

– Давно у вас этот агрегат? – Я повернул голову в сторону кофемашины.

– Недавно. Прекрасно работает. Прекрасно. В Италии сделано. Итальянцы неряхи, но здесь все аккуратно, я проверял. Недешево, конечно, но очень удобно. Очень. – С каким удовольствием он сообщал мне все это.

– Примаков помог экономике тем, что всего лишь не вмешивался в нее, – иронично заметил я, попивая кофе. – Хотя он – сторонник сильного государственного регулирования. Наверно, не успел решить, как именно регулировать. А потом его сняли.

Колосков предпочел никак не отреагировать на мои слова.

Позже я заглянул к Петру. Он сильно удивился, увидев меня.

– Какие у нас гости! Вот уж не ожидал.

– Решил напомнить о себе, – с тонкой улыбкой изрек я.

– С чего бы это?

– Небольшая пауза в выборных делах.

– А-а-а… – Петр с пониманием кивнул. – Кстати, поздравляю. Твой СПС в Думе.

– Спасибо.

– Кофе хочешь?

– Нет. Меня только что Колосков поил.

– Понятно, – Петр усмехнулся. – Он купил этот агрегат и теперь всех угощает.

– Как дела у нашей фирмы? – вкрадчиво поинтересовался я.

– Все прекрасно. Объемы заказов растут. Мы почти достигли докризисного уровня. Если так пойдет дальше, где-то в середине будущего года нам придется расширяться – брать новых сотрудников, занимать новые помещения.

Мне были приятны такие речи: подобное положение дел сулило увеличение прибыли, пусть и принадлежала мне лишь половина.

– Скоро Новый год, – напомнил Петр. – Будешь встречать его с нами?

– Да. Это уже традиция.

– А как Эдуард Васильевич?

– Я его приглашу.

В пятницу я сел изучать предвыборные программы блоков и партий – хотелось почерпнуть из них самое стоящее. Программа «Единства», с которой я начал, однозначно показала мне, что у этого блока по большому счету никакой идеологии нет. Мне захотелось подсказать Путину, что если на кого и стоит ему опираться, то на «Союз правых сил». И я написал статью, довольно большую, обстоятельную. Не мешкая, отвез в «Независимую газету».

Моя статья была напечатана как раз на следующий день после совещания у Чистова, на котором обсуждались проекты плана предвыборной кампании и программы кандидата в президенты, – двадцать девятого декабря. И уже днем на мобильный позвонил Эдуард. Хотел срочно увидеться. Едва мы устроились в кафе, спросил:

– Зачем ты это сделал?

– Что? – спросил я, хотя прекрасно понимал – он имеет в виду сегодняшнюю публикацию.

– Зачем ты написал эту статью? Есть же договоренность не нападать на «Единство».

– Я не нападал. Я всего лишь указал, что у них нет идеологии.

– Это практически одно и то же.

Я обозлился, услышав такое.

– Много ли народу знает, что я имею отношение к «Союзу правых сил»?!

– Кто надо, знает.

– И они восприняли мою статью как критику со стороны всего блока?

– Именно так ее и восприняли.

Меня это не убедило. Но я решил сказать о другом.

– Критика бывает разная. Бывает резкая, непримиримая, а бывает доброжелательная, направленная на улучшение. Полагаю, моя – однозначно доброжелательная. Но она адресована в первую очередь премьер-министру.

– И что ты хочешь от него?

Я посчитал нужным объяснить ему самое главное:

– Пойми, роль государства в экономике – тот оселок, на котором проверяется приверженность реальным реформам. Либеральный подход не отрицает, что экономику следует регулировать. Не планировать, как было при административно-командной социалистической экономике, не указывать предприятиям, что и как им делать, а регулировать с помощью экономических рычагов. – Тут я не преминул напомнить ему слова Вильгельма Репке о том, что государство должно быть подобно футбольному судье, который сам не играет, но следит за соблюдением правил игры. И продолжил: – Наше государство было и остается игроком, причем не рядовым, а особым, который правила сам себе устанавливает и почти за всю команду играет. При этом нередко правила меняются прямо по ходу игры. Это проявление административно-командной идеологии, которую проповедуют не только коммунисты, но и консерваторы вроде Лужкова, Примакова и, в немалой степени, «Единства», – идеологии, ставящей государство выше человека, неминуемо ведущей к авторитаризму. Если Путин говорит про демократический путь развития, он должен избегать этой идеологии. – Эдуард смотрел на меня подчеркнуто скептически, и это раздражало, снижая пафос моей речи. – Рыночный подход предполагает не стремление государства постоянно спасать граждан, быть вечным благодетелем, кормильцем, а создание условий для проявления инициативы граждан, по сути, опору на частную инициативу практически во всех отраслях производства. Не рыбу давать, а удочку. Так действует экономика в процветающих странах.

– От Путина чего ты хочешь? – мрачно повторил Эдуард.

– Для меня важно, сможет ли Путин преодолеть тот стереотип мышления, который диктует ему опыт работы в силовых структурах? Это зависит не только от гибкости его мышления, но и от того, каких советников, экспертов привлечет он, на какие политические силы будет опираться. Разумеется, прежде всего, на «Единство». Но там чересчур много случайных людей – оно создавалось в большей спешке. Да и четкой идеологической основы «Единство» не имеет. Оно рыхлое, аморфное. Сергей Шойгу подчеркивал, что не идеология, а реальные дела важны для членов блока. Но какие дела, ради чего? Это плавание без ветрил и мореходной карты. Без идеологии Путину не обойтись. И его интеллектуальной опорой может быть только «Союз правых сил» – фракция, стоящая на четких идеологических позициях в нынешней Думе.

Эдуард с хмурым видом пил кофе, потом глянул на меня вдруг повеселевшими глазами.

– Новый год будем встречать?

– А как же! Петр уже все подготовил.

– Господи, двухтысячный год на носу. Новое тысячелетие!

– Новое тысячелетие наступит через год, в две тысячи первом, – поправил я его. – Но двухтысячный – тоже впечатляет… Когда мне было десять, я думал: интересно, доживу я до двухтысячного года? Ведь мне будет сорок один, и я стану старым. И вот, кажется, дожил. И вовсе не старый. Даже близко не ощущаю себя таковым.

Эдуард, который был на полтора года старше, смотрел на меня с добродушной улыбкой без всякой примеси ехидства.

Встреча Нового года проходила в солидном ресторане на Чистых прудах. За богато накрытым столом собрались мы с Любой, Кирилл, Колосков с супругой, полной хохотушкой, Петр с женой, Вероника с мужем, Надежда Владиславовна с супругом, Григорий, на этот раз с девушкой, брюнеткой в очках с некрасивым, но умненьким лицом. Не было только Эдуарда. Он появился накануне полуночи, один, взволнованно проговорил:

– Всем привет. Срочно к телевизору. Сейчас Ельцин будет выступать. Это надо увидеть.

Мы поднялись, взяли наполненные шампанским фужеры и всей немалой группой пошли в другой зал, где находился большой телевизор. Началось выступление президента. И мы услышали: «Наступает двухтысячный год. Новый век, новое тысячелетие. Мы все примеряли эту дату на себя. Прикидывали сначала в детстве, потом, повзрослев, сколько нам будет в двухтысячном году, а сколько нашей маме, а сколько нашим детям. Казалось когда-то – так далеко этот необыкновенный Новый год. Вот этот день и настал. Дорогие друзья! Дорогие мои! Сегодня я в последний раз обращаюсь к вам с новогодним приветствием. Но это не все. Сегодня я последний раз обращаюсь к вам как Президент России. Я принял решение. Долго и мучительно над ним размышлял. Сегодня, в последний день уходящего века, я ухожу в отставку… – Сначала меня удивило сходство моих детских мыслей с тем, что сказал Ельцин, однако последние слова привели в изумление. А Ельцин продолжал: – Я ухожу. Ухожу раньше положенного срока. Я понял, что мне необходимо это сделать. Россия должна войти в новое тысячелетие с новыми политиками, с новыми лицами, с новыми, умными, сильными, энергичными людьми…»

Все вокруг пребывали в некоторой растерянности. Между тем куранты пробили двенадцать раз, мы принялись чокаться, поздравлять друг друга с наступившим двухтысячным годом, но удивление от происшедшего сохранялось.

– И что это означает? – озадаченно спросил я у Эдуарда, когда мы возвращались к столу.

– То, что Путин приступает к исполнению обязанностей президента с завтрашнего дня. – Вид у брата был довольный. – И еще то, что выборы состоятся не летом, а в марте.

– И что это дает?

– Неужели не ясно? Больше шансов, что он победит.

Я уже сам понял: вопрос глупый. Выборы в марте означают более короткую предвыборную кампанию, это на руку Путину как исполняющему обязанности президента – он все время на виду, в центре внимания, а другие не успеют раскрутиться.

– Почему все-таки Путин?

Эдуард глянул на меня с великим удивлением.

– Потому что он – лучший вариант из всех имеющихся.

– А Чистов плохой вариант? – продолжал напирать я.

– Не смеши. Костя Чистов – хороший мужик, но какой из него президент?

– Он – успешный губернатор и вполне может стать успешным президентом.

– Максимум – премьер-министром. Максимум… Пошли за стол.

– А вдруг Лужков победит? Сильный конкурент и с амбициями.

– Не победит. Не пустят его на эти выборы. Выиграл в Москве, пусть там и сидит. – Он взял меня за локоть, потянул. – Пошли за стол. Все уже сидят. Потом поговорим.

И вправду только мы с ним еще не сели за стол. Я вернулся на свое место между Любой и Кириллом, а Эдуард устроился рядом с Колосковым.

Мы пили за наши грядущие успехи, за здоровье присутствующих, за то, чтобы в стране все было хорошо и никакие напасти более не случались. Кириллу я разрешил выпить немного шампанского. В час ночи вызвал по телефону такси – настало время отправить сына домой. Вышел вместе с Кириллом на улицу, на легкий морозец. Сын был в зимней куртке и шерстяной шапочке, типа лыжной, а я – в одном костюме.

– Пап, не замерзнешь? – заволновался сын.

– Не успею. Вот машина.

Усадив Кирилла на заднее сиденье и дав водителю не только деньги, но и четкие указания, я дождался, когда машина тронется, и пошел назад. И в холле столкнулся с Эдуардом.

– Уезжаешь?! – вырвалось у меня.

– Да.

– Что так рано?

– Надо еще коллег уважить.

– Коллеги – это серьезно… – И тут меня почему-то дернуло спросить: – А что с той Катей, которая приходила с тобой прежде?

Эдуард глянул на меня с холодным удивлением. Хмуро выдавил:

– Не знаю. Мы с ней расстались… – И после паузы. – Она что, тебе понравилась?

– Эффектная женщина.

– Дать телефончик?

– Не надо, – небрежно выговорил я. – Когда продолжим разговор по поводу кандидатуры будущего президента?

– В таком разговоре нет смысла. – Эдуард задумчиво смотрел в сторону, и голос его звучал устало. – Потому что президентом станет Путин. Это без вариантов. Не трать попусту время… – Тут он глянул на меня. – Прости, я поеду. Меня ждут.

Он вышел из ресторана, и тотчас к входу подъехала черная машина. Эдуард открыл заднюю дверцу, забрался внутрь, и машина укатила.

Я вернулся в зал, где продолжалось веселье, опустился на стул.

– Что ты так долго? – поинтересовалась Люба.

– Посадил Кирилла в такси, а потом поговорил с Эдуардом.

Люба посмотрела в ту сторону, где сидел брат.

– А где он?

– Удалился по-английски. Его коллеги ждут… Но я с ним пообщался. И очень содержательно.

Люба не обратила внимания на эти слова.

Вскоре я пересел к Петру, захватив стаканчик с «Хеннесси».

– Петя, я совсем перестал заниматься делами нашей фирмы. Всё выборы, выборы.

– И не надо тебе ими заниматься, – с добродушной улыбкой проговорил он.

– Почему?!

– Потому что тебе это неинтересно. Занимайся тем, что тебе интересно и что ты умеешь делать. А я буду заниматься фирмой. Мне это интересно, и у меня получается.

Мой энергичый кивок означал согласие. Но тут появился новый вопрос. Покосившись на Колоскова, о чем-то беседовавшего с Григорием, негромко проговорил:

– А Колосков… нормально справляется?

– По-моему, нормально.

Тут я вспомнил про «Хеннесси», поднял стаканчик.

– С Новым годом. Еще раз. Чтобы наша фирма продолжала процветать.

Петр безоговорочно поддержал тост.

Разъехались мы около пяти утра. Дома я тотчас завалился спать и проспал бы, наверно, до середины дня, если бы не Даша. Взобравшись на нашу постель, она деловито улеглась между мной и Любой, немного полежала, потом начала ворочаться, наконец села. Ей больше не хотелось спать. А значит, и нам пора было просыпаться. И чтобы простимулировать меня к этому, она в конце концов схватила меня за нос, довольно ощутимо.

– Даша, сколько раз я просил тебя не делать это, – недовольно проворчал я.

Она не послушалась. Мне пришлось сесть, спустив ноги на пол. Чего она и добивалась – тут же устроилась на моих коленях. Пришлось устроить ей «езду по плохой дороге». Каким радостным, беззаботным был ее смех!..

Вскоре позвонил Комяков. Когда обменялись поздравлениями, поинтересовался:

– Как тебе выступление Бориса Николаевича?

– Яркое. Будоражащее… Теперь Чистову будет гораздо труднее победить. Три месяца – мало в нынешних условиях.

– По-моему, у Кости нет шансов.

– Пожалуй, так.

Ближе к вечеру я поехал на встречу с писательской братией. Наступление двухтысячного года мы собрались отметить в ресторане на Маросейке. Я вновь слушал рассказы друзей об их достижениях – в основном журнальных публикациях, с новыми книгами было куда сложнее. Когда наступил мой черед, я упомянул эпохальную статью в «Независимой газете» – вполне качественная публицистика. Правда, выяснилось, что никто из моих друзей эту газету не читал и политикой не интересовался.

Когда настало время расплатиться, я решительным жестом остановил начавшийся сбор денег и демонстративно достал бумажник.

– Слышали, что ты разбогател, – живо прокомментировал мое намерение Леонид.

– Наследство получил.

– Какое наследство?!

– Богатое… Шучу. Премию за то, что Союз правых сил прошел в Думу. Я им помог сделать это.

Леонид осуждающе покачал головой:

– На что ты тратишь время? Лучше бы книжки писал.

– Я так зарабатываю на жизнь. – Не мог же я признаться, что у меня, по сути, такое хобби.

Пятого числа Чистов экстренно созвал совещание. Понятно, что его волновали новые сроки: март – не июнь. Мы с Валерой и Алексеем успели подробно обсудить ситуацию. Вывод был однозначным: шансов на победу у Чистова никаких. Созданы все условия для победы Путина – народ жаждет правителя, способного навести порядок, обеспечить безопасное существование. Умение наладить экономику не воспринималось как главное.

Чистов сразу поставил вопрос ребром:

– Как в сложившихся обстоятельствах обеспечить победу?

В кабинете повисла тишина. Наконец я решился:

– Константин Алексеевич, надо ставить реальные задачи. Победить вам не удастся. Это невозможно в сложившихся обстоятельствах… Вам просто не дадут сделать это. Но реально – побороться за второе место. Особенно в ситуации, когда Лужкова оставили за бортом.

Выдержав паузу, он сумрачно поинтересовался:

– Зачем за него бороться, за второе место?

– Оно может стать трамплином для поста премьер-министра.

Последовала очередная пауза.

– Я буду бороться за первое место, – упрямо изрек Чистов.

– В любом случае, надо срочно начинать предвыборную кампанию, – буднично заметил Карамурзаев.

– Нужен новый план кампании с расчетом на уменьшенный вдвое срок. – В голосе Чистова звучало раздражение.

– Скорректированный план практически готов, – сохраняя задумчивость, произнес Комяков. – Важно разобраться, какую цель мы преследуем.

– План от этого зависит? – уже куда более спокойно спросил Чистов.

– Конечно. Вся стратегия меняется.

– Цель – первое место, – c мягким нажимом повторил Чистов.

Через неделю наш штаб пополнился четырьмя новыми членами. Это была знакомая мне команда под руководством весьма энергичной, полноватой брюнетки Екатерины. И вот что любопытно: все четверо в ходе ставших ежедневными совещаний бурно уверяли Чистова, что у него железные шансы получить первое место и стать президентом России. Я от подобной лжи терял дар речи, сидел, уставившись в одну точку. После третьего совещания с подобными заверениями я сказал ребятам, что хочу уйти. Валерий и Алексей без колебаний поддержали меня. Итогом стал визит нашей троицы к Чистову с извещением об уходе. Он воспринял наше заявление спокойно: решили уйти – уходите, и бог с вами.

Два месяца пролетели стремительно. Я впервые за долгое время наблюдал со стороны, как проходит предвыборная пора.

Начавшаяся двадцать шестого декабря осада Грозного дала результат шестого февраля – столица Чечни была взята под контроль федеральных сил. Но страхов, порожденных осенними взрывами домов, которые будто бы устроили чеченцы, страхов, которые не забылись, но заметно поутихли, было уже недостаточно. Успех федеральных сил не воспринимался значительным. Поэтому стали появляться всё новые и новые начинания. Для организации связи с избирателями по всей стране были открыты отделения общественной приемной кандидата в президенты РФ Владимира Путина – любой мог прийти и высказать пожелания под горячие заверения, что кандидат, выиграв, обязательно исполнит их. Отряд «Россия», объединявший защитников Белого дома в августе девяносто первого, многих из которых я хорошо знал, участвовал в сборе подписей по выдвижению Путина кандидатом в президенты, а позже проводил шумные пикеты в поддержку его избрания. Меня удивляло страстное желание людей демократических взглядов помочь бывшему сотруднику КГБ. В отличие от них, я не верил, что он мог впитать настоящие демократические воззрения за прошедшие с развала СССР годы.

– Напрасно ты не веришь, напрасно, – журил меня Витя Некрутенко, ответственный секретарь политсовета СПС, наливая нам коньяк. Люди меняются под воздействием обстоятельств.

– Не все, – возражал я, глядя, как темно-коричневая жидкость наполняет небольшие граненые стаканчики.

– Бывает. Это не про него. Он себя в мэрии Петербурга хорошо показал… – Витя взял свой стаканчик. – Давай. В конце трудного рабочего дня сам бог велел…

С Эдуардом я на подобные темы не разговаривал.

В середине февраля мы семейным кругом отметили двухлетие Даши. За столом в гостиной собрались все те, кто был год назад: мать и сестра Любы, Борис, его дед и бабушка, Кирилл, Любины приятельницы, Виктория Митина. Я смотрел на Дашу, сидевшую вместе с нами за столом – она заметно выросла за последний год: теперь это был маленький человек, способный размышлять, высказывать свои желания и объяснять, что хочет и чего не хочет. Я раздумывал о том, что моя дочь является тем немногим, что интересует меня кроме выборных дел, и это радовало.

Неделей позже был день рождения Кирилла – парню исполнилось четырнадцать. Последнее время он жил исключительно программированием, но с друзьями контакта не терял. Одноклассники любили его: на празднование пришли человек двадцать, и мальчики, и девочки – те, с кем он учился в школе, и новые друзья из колледжа. Мне они понравились – вполне интеллигентные, образованные, симпатичные подростки.

На следующий день я стал свидетелем того, как координационный совет СПС принял после долгих обсуждений решение не выдвигать своего кандидата на президентских выборах, то есть не признавать официальным кандидатом СПС ни Чистова, поддержанного рядом входящих в СПС партий, ни Путина, за которого призывали голосовать Чубайс и Кириенко. Это решение показалось мне оптимальным. Но уже четырнадцатого марта на совместном заседании депутатской фракции и координационного совета блока Анатолий Чубайс продавил решение о поддержке кандидатуры Путина. Мы присутствовали на этом заседании вместе с Валерой Комяковым. Он воспринял все с мрачной иронией.

– То, что они поддержат Костю, было нереально, – проговорил Валера. – Но я думал, что они оставят вопрос на рассмотрение каждого члена блока. Не оставили.

Потом мы выпили в ресторане поблизости от здания «РИА Новости», после чего Валера пошел к метро «Парк культуры», а я – к машине.

– СПС поддержал Путина, – сообщил я Любе, едва появился дома.

– Ну и хорошо, – не задумываясь, ответила она.

– Что в этом хорошего?

– На мой взгляд, это лучший кандидат. Я это говорила и буду говорить.

Вот так! А ведь я не единожды пытался объяснить ей, что Константин Чистов намного лучше, хотя и не имеет шансов на победу.

Утром двадцатого марта исполняющий обязанности президента Владимир Путин совершил перелет из Краснодара в Чечню на двухместном истребителе, что много раз показали по телевизору. Путин красовался в летном комбинезоне и шлеме. «Что за маразм? – удивлялся я. – Разве это требуется от президента?» Не выдержав, ехидно обратился к Любе:

– Это кандидат в президенты или супермен?

– А мне нравится, – спокойно проговорила жена. – Молодец. Решительный человек.

– Он страной будет управлять или самолетом?

– Он уже управляет страной.

– Пока что трудно сказать, как он управляет. Через годик-другой посмотрим. – Я был самим олицетворением скепсиса.

– Думаешь, Путин не победит?

– Победит стопроцентно.

– Почему же ты против него?

– Он победит не потому, что лучший, а потому, что так сложились обстоятельства. Включая взрывы домов… Потому что других вариантов у нас на данный момент нет, хотя они есть в потенциале. Тот же Костя Чистов был бы лучше.

Люба смотрела на меня с сомнением.

Этот полет понравился не только моей жене – рейтинг Путина резко повысился после него. Политтехнологи верно рассчитали, на чем можно сыграть. Двадцать шестого марта Путин одержал победу на выборах, значительно опередив других кандидатов и набрав без малого пятьдесят два процента голосов. На второе место вышел Зюганов. Чистов стал шестым, получив полтора процента. Все получилось так, как того хотела небольшая группа людей в стране. Оказалось, что нашим народом легко манипулировать. Понимание этого вызывало нечто среднее между печалью и раздражением.

На следующую субботу Эдуард пригласил меня и Любу на новоселье – его коттедж был полностью закончен, и он хотел отметить столь приятное событие. Мы приехали к нему всем семейством: Люба, Даша, Борис, Кирилл. Кроме Андрея Ивановича там были двое неизвестных мне мужчин с супругами и детьми, как я догадался – коллеги брата. Среди прочих я обнаружил Василия, вид у него был недовольный, насупленный.

Сначала мы осмотрели коттедж. Первый этаж впечатлял: стены, полы, потолки – все было прекрасно отделано, и со вкусом. Добротная мебель наполняла гостиную, столовую – диваны, кресла, столы, стулья, в кухне стояли две электрические плиты, большой холодильник, морозильник, посудомоечная машина.

– Красиво, – задумчиво констатировал я. – А тепло откуда?

– Водяное отопление. Водонагреватель в подвале, – с довольным видом отвечал Эдуард. – Оттуда же горячая вода в кране.

– Это разная вода, – заботливо уточнил стоявший рядом Андрей Иванович. – У отопления замкнутая система. Там вода с добавками против накипи.

– Да, с добавками, – согласился Эдуард.

Поднялись на второй этаж. Здесь были комнаты метров по семнадцать, уже обставленные.

– Здесь моя спальня, – пояснил Эдуард по поводу одной из них, с примыкающим к ней с отдельным туалетом. Когда вернулись в коридор, открыл соседнюю дверь. – Здесь Василий будет жить, когда будет приезжать ко мне. Там гостевая и еще одна комната. Про запас.

Потом спустились в полуподвал, осмотрели тренажерный зал, сауну, комнату для стирки с установленной уже стиральной машиной, водонагревательную. Дом фактически повторял мой замысел.

После этого мы вернулись в столовую, где уже накрывали на стол две женщины средних лет, как оказалось, сотрудницы ресторана дома отдыха «Воскресенское».

Первый тост, конечно же, был за новоселье, второй – за Эдуарда, за его нынешние и будущие успехи, а вот третий – за победу Путина на выборах. Тост предложил Колосков. Брат и его коллеги с радостью поддержали майора в отставке. Мне пришлось присоединиться. Представляю, сколь кислым было мое лицо.

Я смотрел по сторонам, на гладко оштукатуренные и выкрашенные в бежевый цвет стены столовой, на лепнину по периметру потолка, на голубоватые стены в соседней гостиной. Мне хотелось, чтобы и мой дом выглядел также добротно, надежно, чтобы и в нем можно было с комфортом поселиться. Как только появилась возможность, поинтересовался у Андрея Ивановича, когда мне планировать новоселье?

– Где-нибудь в июле, – рассудительно ответил он. – Можно и побыстрее, но спешка во вред качеству.

– Спешить не стоит, – согласился я.

После обеда мы оделись, и Эдуард провел нас по участку, рассказывая, где и что планирует устроить. Разумеется, никаких грядок – лужайка со стриженой зеленой травой, на которой так приятно будет валяться в летнюю пору, а ниже открытый бассейн, чтобы можно было охладиться в жару. Слева полосой плодовые деревья: вишни, яблони, сливы. И кустарник вдоль забора: малина, черная смородина, крыжовник. Ставить забор справа, на границе с моим участком, Эдуард не собирался.

Вслед за тем вся компания ввалилась в наш с Любой коттедж – Андрей Иванович услужливо отпер дверь. Грязный бетонный пол, неровные кирпичные стены, бетонные потолки со швами. Появилось сомнение – неужели успеют все завершить в июле?

Осторожно ступая, мы пошли по комнатам первого этажа.

– А здесь сделают, как у дяди Эдика? – озадаченно спросил Борис.

– Ты имеешь в виду – так же красиво?

– Да.

– Непременно сделают, – заверил я.

Немного позже, остановившись у окна веранды, я взирал на кучи земли перед домом и думал, что разобью там большую клумбу с разными цветами, чтобы Люба и Даша радовались, глядя на них.

В понедельник я отправился в «РИА Новости» на Зубовский – там продолжал функционировать аппарат блока СПС. В блоке и во фракции кипела бурная деятельность – готовились к созданию политической организации «Союз правых сил». Шли непрестанные переговоры, согласования. На май был назначен учредительный съезд. Моей известности и моего авторитета хватало для того, чтобы претендовать на вхождение в политический совет новой организации. Это я и пытался обеспечить. Каково мне было услышать от Эдуарда сказанное пренебрежительно:

– Я бы тебе не советовал влезать в СПС.

– Почему?! – искренне удивился я.

– Потому что ставка сделана вовсе не на СПС, а на «Единство».

– Но такая политическая организация, как СПС, тоже нужна. Либеральная часть спектра должна быть представлена среди других политических сил.

Эдуард смотрел на меня с легкой усмешкой.

– Опять ты думаешь о пользе для страны. А надо думать о своем будущем. С «Единством» связаны куда более серьезные перспективы… Впрочем, решать тебе. Я только даю совет.

Мы сидели в ресторане на Мясницкой. За окном уже вовсю хозяйничал апрель. Нигде никаких следов ушедшей зимы. Но под Москвой, в лесах и перелесках должен был еще лежать снег. Я имел возможность убедиться в этом завтра – мне предстояла поездка в Воскресенское.

«Решать мне, – думал я. – А вы уже там все решили. Ну почему только «Единство»? Нужны разные партии. Как убедить их в этом? И прежде всего – Эдуарда…» Я не знал ответа.

– Учту. – Это было скорее обозначение некоторой реакции на слова брата, чем обещание.

В Воскресенское меня вызвал Андрей Иванович. Следовало объяснить дизайнеру по интерьерам, какое оформление каждой комнаты я хочу. Я приехал. И увидел удивительно симпатичную молодую женщину. Звали ее Марианна – стройная, стремительная, одетая в изящный брючный костюм. Ее светло-рыжие коротко стриженные волосы выглядели весьма задорно, как и аккуратный носик. Я с удовольствием высказывал ей свои туманные пожелания, а она расхаживала по комнатам, задавала уточняющие вопросы и время от времени делала записи в блокнотике. Договорились встретиться через пять дней, чтобы я посмотрел ее эскизы. После этого я следил в окно за тем, как она быстрым шагом прошла к спортивному «мерседесу», не новому, но в прекрасном состоянии, села за руль и резво укатила. Я остался в полном смятении – какая женщина!

Минут через десять сообразил, что мне надо ехать в Думу, где у меня должна была состояться встреча с Сергеем Юшенковым. Быстро закрыв коттедж, я сел в машину и помчался в Москву, без зазрения совести превышая ограничение скорости. Я надеялся догнать Марианну, но так и не увидел впереди ее машину.

Сергей принял меня в своем кабинете в Государственной думе – как заместитель председателя Комитета по безопасности он получил просторный кабинет в старом здании, прежде принадлежавшем Госплану СССР. Усадив меня по другую сторону большого стола, Сергей принялся доказывать мне, что лучшего варианта, чем вступить в создаваемое им движение «Либеральная Россия», у меня нет.

– Если создается движение «Союз правых сил», зачем еще «Либеральная Россия»? – полюбопытствовал я.

– А зачем существовала фракция «Радикальные демократы» в Верховном совете РСФСР, притом что была «Демократическая Россия»? – услышал я вместо ответа. Сергей был громогласный, большой, и голос у него был густой, низкий. – А затем, чтобы показать, что есть силы еще более радикальные, чем «Демократическая Россия». Так и тут: надо показать, что есть еще более радикальные либералы, чем СПС. А еще, если СПС будет плохо отстаивать либеральные ценности, «Либеральная Россия» станет его клевать и сама возглавит борьбу за них.

– Хорошая идея, – задумчиво одобрил я. – Хорошая… Правда, что ты хочешь, чтобы движение финансировал Березовский? – Я внимательно смотрел Сергею в глаза.

– Правда, – совершенно спокойно проговорил он. – Если можно получить поддержку от временного союзника, почему не получить ее? Да, у него свои цели, у нас – свои. Но есть то общее, что совпадает. Его интересует расследование взрывов домов в Москве и Волгодонске. Мы этим занимаемся.

Тут я встрепенулся.

– Какие-то результаты получены?

– Получены. Есть данные, что чеченские сепаратисты Деккушев, Крымшамхалов, Батчаев и другие действительно хотели осуществить взрывы в Москве и Волгодонске, но не жилых домов, а военных и административных объектов. А потом загрузили взрывчатку в жилые дома.

– Почему? – выдавил я.

– Их ввели в заблуждение. Кто? Пытаемся разобраться. – Тут он встрепенулся: – Кстати, в чем мы принципиально расходимся с СПС, так это в отношении к войне в Чечне. Прошлой осенью часть лидеров блока СПС поддержала начатую Путиным вторую чеченскую войну. Анатолий Чубайс назвал ее «началом возрождения армии», а Явлинского, предлагавшего возобновить мирные переговоры с Асланом Масхадовым, объявил предателем.

– Но там есть и противники чеченской войны: Немцов, Чистов, Хакамада.

– Диктовать будет тот, кто дает деньги. А это Чубайс.

– А как Березовский относится ко второй чеченской?

– Его данная тема не слишком волнует… Вступай к нам. Вместе будем создавать движение. А потом и на партию замахнемся.

– Мне надо подумать.

Конечно же, я не мог примкнуть к «Либеральной России». Представляю, что сказал бы Эдуард, узнай он о таком моем намерении. Но мне хотелось, чтобы это движение встало на ноги. И чтобы их расследование взрывов домов было доведено до конца. А еще, спускаясь по широкой лестнице старого здания Думы, я вспоминал рыжую Марианну.

Мы встретились с ней, как и договаривались, через пять дней. Там же, в Воскресенском, в моем коттедже. Она показывала мне варианты оформления каждого помещения, а я выбирал лучший, на мой взгляд. Конечно, к этому следовало привлечь Любу, но я ничего не сказал ей. Мне приятно было находиться рядом с Марианной, слушать ее напористые комментарии, высказывать свои соображения. Она выслушивала их со всем вниманием и тотчас предлагала два-три варианта. И все это с невероятной легкостью. Чувствовалась творческая натура. Креативность переполняла ее.

– Когда мы с вами увидимся? – многозначительно спросил я, проводив ее до крыльца.

– Ну… если у меня возникнут какие-то вопросы к вам, то до завершения работ, – беззаботно ответила она. – А так… когда все будет закончено.

Я надеялся на другой ответ. Например: «Давайте увидимся завтра». Или: «Давайте поужинаем где-нибудь сегодня». Ничего такого не прозвучало. А сам я не рискнул делать подобное предложение. Я стоял на крыльце, наблюдая, как она садится в свой «мерседес», как машина резво трогается и вскоре исчезает за поворотом. Ездила она лихо. «И в постели, наверно, огонь», – с непонятным удовлетворением заключил я.

Учредительный съезд «Союза правых сил» проходил в Большом зале главного здания Российской академии наук. Просторный, вмещающий тысячу человек, он был более чем наполовину заполнен делегатами и гостями съезда. Мы с Комяковым имели статус делегатов, но не спешили выдвигаться в руководящие органы. Мы с интересом следили за бурным развитием событий на съезде, за словесными перепалками.

Только вечером приступили к выборам. И тут выяснилось, что меня включили в список кандидатов в члены политического совета, хотя я никого об этом не просил. Не скрою, испытал радость и одновременно затруднение – участвовать или отказаться? Принять совет Эдуарда или пренебречь им? После некоторых колебаний я решил не брать самоотвод – будь что будет.

Подведение итогов голосования продолжалось всю ночь. Слишком сложным оно оказалось: надо было надежно посчитать голоса, отданные за каждого кандидата, выстроить список и выяснить наконец, кто вошел в политический совет, а кто – нет. Лишь утром счетная комиссия смогла огласить результаты. Я немного недобрал до проходного балла. Это был самый оптимальный вариант для меня: я не вошел в политсовет, но мне чуть-чуть не хватило – всего два голоса. Мое самолюбие не пострадало.

– Ты не расстраивайся, – решил успокоить меня Витя Некрутенко. – Через год проведем новый съезд, учредим партию. Ты, главное, продолжай работать. Через год мы восстановим справедливость.

Вид у него был усталый, бессонная ночь оставила свой след. Но глаза смотрели живо.

– Хорошо, не буду расстраиваться, – заверил я его.

Формально я оставался членом Российской партии социальной демократии, которая, увы, за четыре года не смогла стать заметной политической силой прежде всего по той причине, что Александру Николаевичу Яковлеву не удалось найти серьезных спонсоров. РПСД входила в избирательный блок СПС. В прошедшем марте Яковлева на посту председателя партии сменил Константин Чистов – Александр Николаевич окончательно потерял интерес к собственному детищу, а Чистову хотелось укрепить свое политическое положение. Но в партии начались дрязги, борьба за место рядом с новым председателем. Все это было мне противно. И только из-за своей лени я до сих пор не написал заявление о выходе из РПСД.

Аккуратное майское утро окружало меня, когда я покинул здание Академии наук. Не хотелось никуда спешить. Я пошел налево, на смотровую площадку. С высокого берега открывался прекрасный вид на Москва-реку, на железнодорожный мост, Лужники, Новодевичий монастырь. Справа видны были купола кремлевских храмов и недавно восстановленный храм Христа Спасителя. А слева – Воробьевы горы, мощное знание МГУ. Не хотелось отрывать глаз от привольной панорамы.

«Чем же мне заняться? – размышлял я. – Пойти в “Единство”, как советует Эдуард? Ждать создания партии СПС? Или плюнуть на всю эту политику и заняться чем-то другим? Например, вернуться к редакторской работе. Сесть за роман… Не смогу работать редактором. Быстро затоскую. Мне нужно какое-то живое дело. Впрочем, не любое, а непременно связанное с общественным резонансом. Мне бы в какую-нибудь избирательную кампанию залезть. И желательно подлиннее…»

Я не спеша направился туда, где стояла моя машина.

Следующие три дня я отсыпался, перечитывал Чехова, играл и гулял с Дашей. Потом заскучал. Желая чем-то занять себя, поехал в Воскресенское посмотреть, как идут работы в моем коттедже. Еще мне хотелось увидеть Марианну – вдруг она приехала проконтролировать рабочих? Рабочие были на месте – двое мужчин лет сорока в комбинезонах штукатурили стену в гостиной. Увидев меня, прервали работу.

– Вам чего? – спросил один из них, более плотный.

И я услышал акцент.

– Приехал посмотреть, как здесь обстоят дела.

– Вы – хозяин?

– Да.

– Вот, – он указал на стену, – заканчиваем здесь, а там уже закончили. – Он имел в виду столовую. – Скоро будем красить.

– Марианна, дизайнер, молоденькая такая, здесь бывает?

– Пока что не видели.

– А откуда вы знаете, что делать?

– Нам Андрей Иванович говорит. И картинки показывает.

Его мягкий акцент заинтересовал меня.

– Откуда вы?

– Мы из Молдавии. Из Гагаузии.

– Русский язык вам не родной?

– Почему? У нас все на русском говорят. И на гагаузском. У нас два родных языка.

– А молдавский?

– И на молдавском говорим.

Тут я услышал сверху шум.

– Там тоже работают?

– Да. Нас четверо – здесь двое и там двое.

У меня не было никакого желания следить за их работой, и наверх я подниматься не хотел.

– Не буду вам мешать. До свидания, – проговорил я и направился к выходу.

На улице было прекрасно – веселое солнце, синее небо, не холодно и не жарко. На другом берегу речки протянулась зеленая стена из кустарника и растущих за ним деревьев. Зеленый цвет радовал своей свежестью, насыщенностью, какая бывает лишь весной благодаря молодой листве. Я с легкостью представил, как буду выходить сюда через какое-то время, когда обоснуюсь в доме, стоящем за моей спиной.

Вернувшись к машине, увидел белый «фольксваген» около дома Войкова. Слава тоже приехал в Воскресенское. Мне захотелось поболтать с ним.

Славу я нашел в столовой. Она располагалась после гостиной. Так же, как у меня. Ничего удивительного – планировку я позаимствовал у Войкова. Одетый в поношенную спецовку, он тер стену.

– А, Олежек. Привет. Какими судьбами?

– Приехал посмотреть, как идут работы на моем доме.

– И как?

– Идут. В июле рассчитывают закончить.

– Вы с Эдуардом молодцы. Быстро построились. А некоторые дальше котлована не продвинулись… А я вот стену доделываю. Похоже на мрамор?

Поверхность на самом деле напоминала мрамор и рисунком, и ровной полированной гладью.

– Похоже.

– Получилось, – обрадовался он. – Захотелось, понимаешь, чего-то красивого. Ну не тащить же сюда мраморную плиту. Вот, получилось.

По стыку стены и потолка шел красивый фигурный карниз.

– И это ты делал? – Я указал пальцем наверх.

– Я.

– Как у тебя получилось так ровно и одинаково?

Слава засмеялся добродушно и немного устало.

– Ничего сложного. Это пластик. Купил, приклеил и побелил. Вот и все… Давай мы с тобой чаю выпьем. Я, понимаешь, чаю хочу с тобой выпить. Водку не предлагаю, поскольку ты за рулем. А чаю надо выпить.

Он прошел в кухню, расположенную по соседству, я последовал за ним. Сначала он вымыл руки, потом включил электрический чайник, достал чашки, поставил на небольшой белый столик у окна, потом принес конфетницу и тарелку с печеньем.

– У тебя, по-моему, все готово, – проговорил я, осматривая кухню, в которой были установлены белые шкафы, кухонный стол, плита, посудомоечная машина.

– Низ уже готов, – согласился он. – Мебель только надо купить в столовую и гостиную. А на втором этаже еще много работы.

– Что ты рабочих не наймешь?

Он состроил нечто неопределенное на лице.

– Нанять можно… Я, понимаешь, люблю руками поработать. И потом, все равно рядом с ними стоять надо. А так я сразу делаю то, что задумал. И ничего никому объяснять не надо.

Чайник закипел, Слава заварил чай в большом фаянсовом чайнике. Мы уселись за стол.

– Это хорошо, что ты зашел. – Войков смотрел на меня затуманенным взглядом. – Я как раз хотел, понимаешь, поговорить с тобой. Есть у меня большое желание создать партию. Нормальную, с крепкими региональными отделениями. И на следующих выборах в две тысячи третьем войти в Думу. Как тебе такая идея?

Честно говоря, идея показалась мне заманчивой. Но я не хотел спешить с одобрением. Следовало проявить некоторый скепсис.

– А как заиметь эти крепкие региональные отделения?

– Ты забыл, что у меня хорошие отношения со многими губернаторами. Они помогут. – Слава взял фаянсовый чайник, налил чай мне, потом себе. – Но это, понимаешь, моя забота – региональные отделения, подготовка съезда, списки, зал и прочее такое. А от тебя, если ты берешься, – а я хочу, чтобы ты взялся, – требуется идеологическое обеспечение: программа, лозунги, листовки. Ты это прекрасно умеешь делать.

Я взял чашку, подул на парящую поверхность, глотнул ароматного чая. Предложение понравилось мне. Однако следовало проявить некоторую сдержанность.

– Я подумаю.

– Что тут думать? – Добродушная улыбка не сходила с его лица. – Соглашайся. Создадим, понимаешь, нормальную демократическую партию, опирающуюся на регионы.

Мне оставалось задать один вопрос, и я сделал это:

– Деньги на работу партии есть?

– Есть. В региональные отделения губернаторы попросят войти малых и средних предпринимателей, которые обеспечат финансирование своих отделений. А на работу центрального аппарата деньги, понимаешь, даст одна нефтяная компания. Она же поддержит финансово избирательную кампанию в две тысячи третьем.

– Зачем им это?

– Они заинтересованы в появлении в Думе дружественной фракции.

Пожалуй, надо было соглашаться.

– Я готов участвовать в создании этой партии. Но ты не забыл, что я сторонник либеральной демократии?

– Я тоже. Бери конфеты, печенье. Зря они, что ли, понимаешь, здесь лежат?

Андрей Иванович сдержал обещание: в самом конце июля отделочные работы были закончены. Тридцать первого числа, в понедельник, я приехал в Воскресенское, чтобы принять коттедж. И увидел Марианну. С деловым видом она водила меня по комнатам, демонстрируя, насколько отделка отвечает эскизам, одобренным мной.

– Вы могли убедиться, что все как было согласовано, – подвела она итог в большой комнате на втором этаже. – Небольшие просчеты поправили за два последних дня. Лично за этим проследила… Есть у вас какие-то претензии?

– Нет, – ответил я, с удовольствием глядя на ее задорное лицо.

Я на самом деле не имел претензий – все выглядело достойно, все помещения были в идеальном состоянии. Осталось только завезти мебель. Единственное, что огорчало, – отсутствие какого-либо повода увидеть Марианну в будущем. Я чувствовал, что неинтересен ей.

– Подпишите акт о выполнении работ.

– Акт? – Я посмотрел на Андрея Ивановича, стоящего поодаль. Он спокойно кивнул. – Давайте подпишу.

Взяв листки, подошел к подоконнику, положил, поставил подпись на обоих экземплярах. Один из них Марианна сложила, спрятала в сумку, которая висела на плече на длинном ремешке.

– Андрей Иванович, спасибо за заказ. Будет необходимость, обращайтесь. До свидания. – Глянув на меня мельком, повторила: – До свидания.

И направилась к выходу стремительным шагом. Проводив ее взглядом и пожалев, что из этой комнаты нельзя увидеть, как она сядет в свой «мерседес», я спросил:

– Марианна – ваша знакомая?

– Теперь да. Ваш дом – третий, к которому я ее привлекал.

– Бойкая дама… Замужем?

– Представления не имею.

– А вот акт… Она что, официально получила деньги?

– Да. Захотела, чтобы все было официально.

– И как вы решили вопрос?

– Как положено в таких случаях: внес деньги от вашего имени на счет ее организации.

– Она – руководитель?

– Да.

Помолчав и еще раз осмотрев комнату, в которой должна была расположиться наша с Любой спальня, я озадаченно проговорил:

– Выходит, можно переезжать?

– Практически да. Осталось только установить водонагреватель и наладить систему отопления. Пока вы будете покупать мебель, сантехник эти работы закончит. Территорию привели в порядок, кучи земли убрали. Благоустроить ее можно будет в любое время. – Вдруг он оживился: – Кстати насчет мебели. Могу помочь с этим. Мебельные центры «Гранд» и «Три кита» знаете? Нет? Советую посетить. Адреса дам. Съездите туда, присмотрите мебель, потом скажете мне. Там работают мои хорошие знакомые. Попрошу их сделать для вас скидку.

– Спасибо. Эдуард там покупал мебель?

– Эдуард Васильевич? Да.

Последующие две недели я потратил на приобретение мебели. Причем именно там, где посоветовал мне Андрей Иванович. Мебель привозили и собирали сотрудники тех мебельных центров. Люба следила за сборкой, показывала, где поставить шкафы, диваны, кресла, кровати. Наш дом потихоньку приобретал жилой вид.

Люба ездила в Воскресенское самостоятельно. Она уже довольно сносно водила «девятку». У меня возникла мысль отдать ей «камри», а себе купить другую машину. Тем более что, по утверждениям Эдуарда, несолидно ездить на одной и той же машине более трех лет.

Через несколько дней после того, как мы завершили закупку мебели, громадный магазин «Три кита» закрыли, обвинив поставщиков в контрабанде. Эдуард, с которым мы теперь частенько виделись по вечерам, увидев мою обеспокоенность по данному поводу, холодно поинтересовался:

– Качество мебели тебя устраивает?

– Да.

– Цена, по которой ты ее приобрел?

– Да.

– И чего ты волнуешься?

– Ну… – Я не знал, что ответить, и выразительно пожал плечами.

– Все у них будет нормально, – заверил меня Эдуард. – Недели через две, максимум через месяц возобновят работу. Понадобится еще мебель, спокойно обращайся к Андрею Ивановичу.

Новоселье мы с Любой назначили на конец августа. В последнюю субботу лета в нашем коттедже собралась большая компания: помимо моих литературных и нелитературных друзей, Любиных подруг, приехали Виктория Митина, Андрей Иванович с супругой; позже всех появились Слава Войков с Лидой и Эдуард. Брат был один. Чтобы и усадить всех, в столовой составили два больших стола. Еды наготовили много: Люба, Надя и Татьяна Петровна трудились с самого утра, хотя я предлагал не тратить силы и сделать заказ в местном ресторане.

Отобедав, взрослая часть гостей перебралась в гостиную, где я включил музыкальный центр. Даша спала наверху, а мальчики нашли себе какое-то занятие во дворе. Алкоголь и музыка сделали свое дело: затеялись бурные танцы. Я танцевал с Любой и другими дамами. Через час решил выяснить, чем заняты дети. Даша играла наверху под присмотром Татьяны Петровны, а Кирилл, Василий и Борис сидели с ноутбуком перед домом на скамейке. На меня они не обратили никакого внимания.

Войков вышел следом за мной, остановился рядом, одобрительно посмотрел на уходящую вверх и влево ровную кирпичную стену.

– Молодец! Хороший дом построил. И внутри все как следует.

Я усмехнулся – если есть деньги, какая тут заслуга? Но ответил:

– Спасибо за высокую оценку.

А он продолжил с посерьезневшим лицом:

– Я, понимаешь, разослал губернаторам подготовленные тобой документы: сообщение о создании оргкомитета по подготовке учредительного съезда, инструкцию по последовательности действий в регионах, тезисы программы. Думаю, в конце сентября – начале октября мы начнем, понимаешь, получать протоколы собраний по созданию региональных отделений оргкомитета и избранию делегатов. А в ноябре проведем съезд.

– Проведем, – легкомысленно подтвердил я.

Вернувшись в дом, я натолкнулся на Леню, который, отведя меня в сторонку, заговорщически поинтересовался:

– Старик, такие хоромы. Откуда деньги?

– На выборах заработал, – с легкой усмешкой отвечал я.

– Ты молодец. – Печаль проявилась на его худощавом лице. – Писаниной сейчас много не заработаешь. А ты нашел дело, которое дает хороший заработок. И вполне творческое. Молодец.

– Нашел, – охотно подтвердил я. – Разве не ты ругал меня, что я не тем занимаюсь?

– Был неправ.

Когда все гости разъехались, и мы с Любой сидели на скамейке перед домом под темнеющим уже небом, а Даша крутилась рядом, я впервые почувствовал, что у меня появился еще один дом, помимо того, в котором я прожил всю жизнь до сего момента. Дом не в смысле здания, а в смысле места, связанного тесным образом со мной. Места, где хочется находиться.

– Как теперь ты относишься к моему желанию построить коттедж? – добродушно поинтересовался я у Любы.

– Как я могу относиться? Одобряю… Просто я не была уверена, что все получится так быстро. Мне казалось, что ты потратишь долгие годы, пока будешь строить этот дом. И я не хотела, чтобы ты превратился…

– В заложника идеи? – пришел я ей на помощь.

– Да.

– Не превратился.

Даша полезла мне на колени, и я помог ей. Устроившись, она проговорила:

– Ехать похой дооге.

Пришлось устроить ей «езду по плохой дороге». Она смеялась, потом из дома вышла Татьяна Петровна, проговорила с осуждением:

– Что же вы ее разыгрываете. Ей спать скоро. Поиграли бы во что-то спокойное. А лучше почитайте ей.

– Хорошее предложение, – выразительно кивнув, я и тут же обратился к дочке: – Бабушка права, надо почитать книгу.

Даша энергично замотала головой. Я опустил ее на землю, поднялся, потянул за руку. Она сопротивлялась, не желая сдвинуться с места. Пришлось взять ее на руки, отнести на второй этаж. Затем начались проблемы с переодеванием – только вдвоем с тещей удалось сменить уличную одежду на ночнушку.

Потом я читал ей «Айболита» Корнея Чуковского, а она делала вид, что ей неинтересно. Я старался изо всех сил, изображая персонажей сказки. «Милый, милый Бармалей, смилуйся над нами, отпусти нас поскорей к нашей милой маме, – декламировал я жалостливым тонким голосом и тут же переходил на грубый тон, заканчивая почти криком: – Но ответил людоед: – Нет!»

Мне удалось завладеть ее вниманием. Она искренне радовалась успешному завершению приключений Тани и Вани, хотя слышала эту сказку не в первый раз. Вслед за тем настал черед весьма драматичной истории про горшочек каши – моя дочь обожала ее и могла слушать беспрерывно. «Гошочек касы», – просила она. Особенно впечатляло ее то, что люди вынуждены были проедать себе дорогу в каше. Я настолько хорошо выучил эту сказку, что пересказывал ее своими словами, всякий раз добавляя какие-то яркие детали. Я старался максимально растянуть рассказ, чтобы Даша заснула. Так получилось и на этот раз.

Оставив спящую Дашу, я спустился на первый этаж. Здесь Люба и Надя расставляли очередную порцию тарелок, блюдец, чашек, фужеров, отмытых посудомоечной машиной, – Люба стояла возле горки, размещая посуду на только ей известные места. Татьяна Петровна пила чай, вид у нее был измученный. Я сел рядом, налил себе чаю, крепкого, ароматного – у тещи прекрасно получалось заваривать его.

– По-моему, все прошло замечательно, – обратилась ко мне Татьяна Петровна. – Всего хватило. Вон сколько еще осталось… Посидели хорошо. И повеселились. По-моему, новоселье удалось.

– Да, – с легкостью согласился я и хлебнул чаю.

Потом я поднялся на второй этаж, заглянул в Дашину комнату – она безмятежно спала. Осторожно закрыв дверь, я прошел в нашу с Любой комнату, остановился у окна, глядел на соседние дома. Они стояли темными силуэтами, и только у Войкова теплым светом выделялись прямоугольники окон.

Отчего-то потянуло почитать Чехова, что-нибудь вызывающее размышления – «Степь» или «Студента», но мы взяли в Воскресенское только детские книги. Я прошел в кабинет, сел за стол, включил ноутбук, на экране открылся текст программы Конституционно-демократической партии, которую я готовил. Сейчас я не собирался заниматься ею. Я открыл давно начатую статью и замер в некоторой нерешительности. Столь многое произошло за последние десять лет – страна изменилась, как и жизнь многих людей. А сами люди?

«Люди остались прежними, – отвечал я сам себе. – Дело вовсе не в том, что ими движут те же желания, что и раньше, управляют те же страсти. Дело в том, что подавляющая их часть не готова к той жизни, которой живет с конца девяносто первого года. В этом главная проблема России. Наша культура наполовину восточная, она плохо совместима с институтами демократии. Мы не умеем и не хотим нести ответственность за себя. Мы хотим, чтобы важные решения за нас принимало государство. В этом наша беда. Именно беда, а не вина… Разве мы виноваты, что так сложилось наше прошлое? Оно определяет жизнь большинства из нас…»

Я начал записывать и развивать эти мысли. Текст получался любопытный. Звук открывающейся двери заставил меня обернуться – на пороге стояла Люба.

– Над программой работаешь?

– Нет… пытаюсь некоторые мысли зафиксировать.

– Может, спать пойдем? Сегодня был тяжелый день.

– Иди. Я скоро приду.

Скоро не получилось. Когда я вошел в спальню, Люба уже спала.

Из моих размышлений родилась статья, которую вновь без промедления напечатала «Независимая газета». Мысль о том, что наша главная проблема – с нашим народом, а ее корни уходят в прошлое, была высказана публично. Я ожидал откликов – одобрения или критики, но, к моему великому удивлению, реакции не последовало. Попытка определить и объяснить нашу главную проблему никого не заинтересовала. Месяц прошел в бесплодном ожидании. Тем временем я закончил программу партии, подготовил устав и другие документы, необходимые к предстоящему съезду. А еще участвовал в регулярных совещаниях, обсуждая персональный состав органов съезда, политического совета партии, ревизионной комиссии. Подобные вещи не слишком интересовали меня, но я вынужден был обсуждать кандидатуры, выслушивать других членов оргкомитета, голосовать.

В октябре прошло сообщение, что Следственный комитет при МВД взялся вести дело «Трех китов» и будто бы следователям удалось подтвердить вовлеченность в махинации сотрудников центрального аппарата ФСБ. Но уже через месяц дело было затребовано на проверку Генеральной прокуратурой и вскоре закрыто по причине отсутствия состава преступления. Эдуард ошибся только в сроках.

Учредительный съезд Конституционно-демократической партии состоялся в ноябре. Вячеслава Войкова избрали ее председателем, а меня – заместителем председателя. Я в своем выступлении говорил о нашем менталитете, совсем не европейском, восточном в своей основе, о том, что нам надо менять его, учить людей жить в новых условиях: ценить свободу, самостоятельность, а не уповать во всем на власть. Мне хлопали, но я не видел в зале настоящей заинтересованности. Хотя из краев и областей приехали довольно симпатичные люди, сказанное мною их не зацепило. По крайней мере, так мне показалось.

Вечером мы с Войковым и остальными участниками съезда неплохо погуляли на банкете, домой в Воскресенское меня и Славу отвезла Люба.

На следующий день к нам заглянул Эдуард.

– Идем, погуляем, – предложил он. – Свежим воздухом подышим.

– Там холодно, – проворчал я.

– Да брось. Не замерзнешь. Оденься потеплее. Пошли.

Пришлось надеть теплую куртку, выйти на улицу вслед за братом. Температура в плюс три градуса, наверно, из-за высокой влажности воспринималась как порядочный холод. Свинцовое небо давило. С удовольствием бы вернулся домой. Но я не мог сделать это.

Мы вышли на улицу, направились в сторону Воскресенского.

– Ну что, создали партию? – небрежно спросил Эдуард.

– Создали.

Он помолчал, прежде чем произнес:

– Надеюсь, ты понимаешь, что перспектив у вашей партии нет.

– Ты в этом уверен? – мрачно поинтересовался я.

– Абсолютно.

– И мне надо было в «Единство» идти, а не тратить время на чепуху?

– Именно так.

Его слова огорчили меня и разозлили.

– Чем мешает небольшая либеральная партия?! Которая тем более существует за счет предпринимателей в регионах.

– Все равно вы забираете ресурсы, и людские, и финансовые. России нужна политическая система с небольшим числом партий.

Я в очередной раз взвился:

– Откуда ты знаешь, сколько партий нужно России?! В США – две, а во Франции и Германии – много, и ничего, не разваливаются!

– России нужно три, максимум четыре партии, – абсолютно спокойно отвечал он.

Я остановился.

– Может, это будет решать народ?!

– Тот самый, который во всем уповает на власть? – с иронией поинтересовался Эдуард, в упор глядя на меня.

Это был явный намек на мое вчерашнее выступление, а может, и на статью, вышедшую в сентябре. Что я мог на это ответить?

– Если ребенку не давать ходить из опасений, что он упадет и набьет шишку, он никогда не начнет ходить, – хмуро проговорил я.

– Дадим ходить, дадим. Но под присмотром, – весело заверил меня Эдуард. – Будут выборы.

Учредительный съезд являл собой только первый шаг. Теперь следовало предпринять огромные усилия, извести кучу бумаги для того, чтобы обеспечить регистрацию партии, но это было связано с региональными отделениями, а за них отвечал Войков.

Получив возможность расслабиться, я вновь заскучал. Решил навестить свою фирму, посмотреть, как там идут дела. Петр был занят – принимал троих посетителей. Очень важных, как поведала мне Вероника. Я не стал мешать ему. От нее же узнал, что Григорий теперь занимает соседний офис, и с ним – еще два юриста, которых недавно приняли. И Надежда Владиславовна сидела теперь одна, как и положено главному бухгалтеру солидной фирмы. Я поднялся к Колоскову. Увидев меня, он тут же вышел из-за стола, протянул для пожатия руку.

– Здравствуйте, Олег Евгеньевич, – выскакивали из него сдобренные елейной улыбкой слова. – Рад, что нашли время посетить нас. Давайте куртку, я повешу… Присаживайтесь. Кофе сделать?

– Сделать, – уверенно ответил я, устраиваясь в удобном кожаном кресле.

Он занялся кофемашиной, которая сначала заурчала, потом зашипела, распространяя по комнате дразнящий запах, и вскоре передо мной оказалась тарелочка с чашкой кофе. Машина потрудилась еще раз, и Колосков, получив свою порцию ароматного напитка, сел напротив меня. Вид у него был в высшей степени довольный, словно он совершил нечто грандиозное.

– Дела у нас идут хорошо, – доверительно сообщил он, сделав глоток. – Все офисы заполнены. Арендаторы платят в установленный срок. Возникающие проблемы решаем. Так что вам не стоит беспокоиться.

– Никто больше не пристает? – Непонимание проявилось на его лице, пришлось пояснить: – Из милиции или еще откуда.

Он безмятежно улыбнулся.

– Пусть только попробуют…

Когда я повторно заглянул к Петру, он уже освободился и изучал какие-то документы. Увидев меня, оживился.

– Олег, приветствую. Какими судьбами?

– Решил навестить. – Пожав ему руку, я сел по другую сторону стола. – Что это за троица солидная была у тебя?

– Из военно-промышленного комплекса.

– Да?! – выказал я удивление.

– Да, – важно подтвердил он. – И у них есть проблемы с надежностью партнеров. Кофе хочешь?

– Нет. Меня только что Колосков напоил.

– Ты у него успел побывать?

– Успел. К тебе сунулся, ты занят. Пошел к нему. Колосков уверяет, что дела идут прекрасно.

Петр охотно кивнул:

– Дела идут неплохо… Давай сходим пообедаем. У меня полтора часа до следующей встречи. Идем?

Я не стал отказываться.

– Что, действительно с экономикой все хорошо? – принялся я выяснять, как только мы покинули здание, оказавшись в окружении поздней осени.

– Растет, – живо отвечал Петр. – И весьма неплохо растет.

– Потому и наши дела идут неплохо?

– Именно так. И… слава богу. – У него был весьма довольный вид. – По-моему, нам повезло с президентом.

– Слушай, а тот итальянец… – вдруг вспомнил я. – Макароны… Что там в итоге получилось?

– Цех строим. Чтобы не возить оттуда, а прямо у нас производить. Все хорошо.

Картина полного благополучия по всем направлениям вызывала сильное недоверие, но я решил: поверю, что так оно и есть.

На следующий вечер я встретился в Нижнем буфете ЦДЛ с Дмитрием и Леонидом – сам позвал их туда.

– У меня сейчас стало больше свободного времени, – объяснил я. – Подумал, почему бы нам не встречаться почаще.

Мы хорошо пообщались в тот вечер. Я расспрашивал ребят о том, что происходит в культурной жизни страны – об отечественной литературе, о тенденциях, о новых интересных произведениях, о книгах, которые вышли у знакомых писателей и поэтов. Мне был интересен этот разговор. Я ощущал ностальгию по тому, чем занимался десять лет назад и к чему пока не имел желания возвращаться.

Через день мы с Лесиным отобедали в хорошем ресторане на Мясницкой. И вновь я был инициатором встречи. Она совсем не походила на предыдущую, с Димой и Леней; с Сашей мы больше внимания уделяли еде и выпивке, говорили о многом, но не о литературе. Саша поведал мне, что его бизнес процветает, хотя конкуренция велика, что он продолжает создавать аудиоальбомы, не выходившие ранее, и они по-прежнему пользуются спросом. А еще он завел вторую жену, втайне от первой, и та уже родила ему сына. (От первой у него была дочь.) И только к концу обеда он сказал, что выпустил книгу рассказов. Сам. Он достал брошюру из небольшого портфеля, положил передо мной. Я взял ее, полистал, озадаченно глянул на Сашу.

– Почему не предложил какому-нибудь издательству? Они сборники издают.

– Да некогда мне по издательствам ходить, – отмахнулся он. – Отвез в типографию, они через неделю сделали.

– Издать книгу сейчас не проблема. Проблема распространить ее. Чтобы она дошла до читателя. Издательства решают эту проблему.

Саша вновь состроил нечто пренебрежительное на своем худощавом лице.

– Нет у меня такой проблемы. Я издал сборник небольшим тиражом. Раздарю друзьям, и мне этого достаточно.

Саша не слишком серьезно относился к своему творчеству.

Мы уже пили кофе, завершая обед, когда позвонил Максим Сунгуров.

– Олег Евгеньевич, вы, оказывается, создаете Конституционно-демократическую партию вместе с Войковым?

– Да, – небрежно отвечал я. – Уже съезд провели. Учредительный. Сейчас идет создание региональных отделений. Этим Войков занимается.

– Какая-нибудь помощь нужна?

Его вопрос удивил меня.

– А чем ты можешь помочь?

– Ну… чем-то, наверно, могу, – игриво произнес Максим. – Как-никак, я со вчерашнего дня работаю в Администрации президента, в Управлении внутренней политики.

– В Управлении внутренней политики? – удивился я. – Тогда точно можешь помочь. Это надо обсудить. На Старой площади сидишь?

– Да. В шестом подъезде.

– Заявимся к тебе с Войковым. В ближайшие дни заявимся.

– Заявляйтесь. Жду.

Когда я убрал мобильник в карман, Саша несколько пренебрежительно поинтересовался:

– Ты все на политику время тратишь?

– Трачу.

– Грязное дело.

– Стараюсь не испачкаться.

Он вяло покачал головой.

– Не испачкаться не получится. Все политики обманывают.

Я лениво усмехнулся.

– А ты не обманываешь, когда несуществующие диски продаешь своим клиентам?

– От моего обмана людям только удовольствие. Песни-то настоящие. А от обмана политиков – один вред.

Я предпочел промолчать.

Через два дня мы с Войковым пришли на Старую площадь к Максиму Сунгурову. Слава не сразу согласился встретиться с Максом – он привык общаться с более статусными людьми. Но я уговорил его.

Кабинет у Макса был небольшой, но отдельный. Находился он в новом здании, построенном во внутреннем дворе в восьмидесятые годы. Из окна открывался прекрасный вид на Москву: верхушки кремлевских соборов и башен, храма Христа Спасителя, здания МИДа; темноватая громада МГУ вдали. Все это накрывало серенькое небо, но панорама все равно захватывала. Войков тоже смотрел в окно.

– Хороший вид, – одобрительно проговорил он.

– Повезло с кабинетом, – раздался рядом вкрадчивый голос Макса. – Присаживайтесь.

Уголка с креслами для неформального общения у него не было, мы разместились по обе стороны рабочего стола. Войков принялся рассказывать, как он, опираясь на губернаторов, с которыми приятельствовал, договаривался о создании региональных отделений, как сейчас там идет подготовка документов, необходимых для окончательной регистрации партии. Выслушав его, Макс подвел итог:

– Вот видите, у вас теснейший контакт с губернаторами, а тут про это неизвестно. И партия ваша не числится в перспективных.

– Как так?! – удивился Войков. – Я заручился поддержкой Управления по работе с регионами.

– Они за партии не отвечают, – добродушно пояснил Макс. – Ну ничего, постараюсь поправить ситуацию.

– Да уж постарайся, – попросил я. – Демократическая партия с реальной опорой на регионы – вещь полезная.

Он согласно кивнул.

– Полезная. Но теперь здесь, – Макс обвел рукой помещение, намекая, разумеется, на всю Администрацию президента, – нужны совсем другие доводы. Попробую найти их.

Новый год, знаменующий приход двадцать первого века, встречали в Воскресенском. Народу собралось много – кроме наших с Любой родных и близких был Войков с женой и сыном-подростком. Макс тоже приехал не один – оказывается, он женился полгода назад. Гуляли шумно и азартно, желая как следует отметить наступление нового, двадцать первого века, равно как и нового, третьего тысячелетия. Гости разъехались под утро, «усталые, но довольные».

Пролетели новогодние праздники, потекли будни, заполненные важными и не очень важными делами. В феврале справили трехлетие Даши, а чуть позже – пятнадцатилетие Кирилла. В марте все региональные отделения прислали наконец необходимые документы, и мы с Войковым сдали их в Министерство юстиции. Максим попросил их проявить снисходительность к возможным ошибкам. В конце месяца нашу партию зарегистрировали.

С Максом я теперь виделся куда чаще, чем раньше: Войков наладил сауну в своем доме, и мы вчетвером или впятером – Слава, я, Макс, один или два Славиных приятеля – нередко проводили там субботние вечера. Один раз к нам присоединился Эдуард. Он последнее время не так часто появлялся в Воскресенском. Мой брат был молчалив.

– У тебя что-то случилось? – тактично поинтересовался я, когда мы шли по темной уже улице к нашим домам.

– Почему ты так решил? – сухо прозвучало в ответ.

– Мне показалось.

– Нет… все в порядке.

Но я видел, что он мрачнее, чем обычно. Что-то все-таки у него произошло. Что именно, узнать мне было не дано.

В начале апреля меня разыскал старый знакомый из Нижнего Новгорода, передал предложение заняться предвыборной кампанией Ивана Петровича Шклярова – у того подходил к концу губернаторский срок. Причем мне было предложено возглавить городской штаб. Я недолго думая дал согласие. Соскучился по настоящему делу. Люба не стала меня отговаривать.

Мне сняли квартиру в центре Нижнего, на площади Горького, недалеко от того места, где я жил в прошлый раз. Две комнаты: спальня и гостиная, которую я рассчитывал использовать как дополнительный кабинет. Двор был просторный, никаких проблем с парковкой машины.

Показал мне мое временное жилье и отдал ключи от него Андрей, тот самый, с которым мы работали на выборах Шклярова четыре года назад. Я оставил поклажу, и мы с ним отправились пешком в расположенный неподалеку ресторан, который он рекомендовал как весьма приличный. Еда там на самом деле была вкусной. Выпили водки. Попутно я выслушал информацию о ситуации в Нижегородской области и о том, кто составит конкуренцию Шклярову. Я не стал говорить Андрею, что перед отъездом побывал у Элеоноры, получил от нее и внимательно прочитал свежую справку. Андрей неплохо разбирался в том, что происходило в области, умел организовать работу. Лучшего заместителя я не мог желать.

Мы с Андреем простились у выхода из ресторана. Я вернулся туда, где мне предстояло теперь ночевать и встречать утро до середины июля. Включил телевизор, чтобы посмотреть местные новости, но мысли мои были далеко от этого. Я думал о том, что превратился в странного типа, который получает удовольствие от избирательных кампаний и для которого участие в них важнее результата. Я думал о том, что завтра начнется настоящая жизнь, которая продлится до того момента, когда станет известен результат выборов. Каким бы он ни был.

Следующий рабочий день начался встречей с руководителем областного штаба Кириенко. Разговор был не слишком долгим, после чего я поехал в городской штаб, расположившийся в Доме учителя на Большой Покровской. Здесь уже собралась команда в двадцать человек. Некоторых я помнил по прежним выборам. Обсуждая, кто чем будет заниматься, я вновь поймал себя на мысли о том, что чувствую себя при деле и жизнь кажется наполненной, небесполезной. Впору было вспомнить изречение Эдуарда Бернштейна, которое так любил Троцкий: «Движение – всё, конечная цель – ничто».

Я решил: пусть всей текущей работой занимается Андрей, а на мою долю останется стратегия, а также взаимодействие со всякими общественными организациями и директорами предприятий. Я тотчас отправился в местный кремль, где в аппарате губернатора мне удалось заполучить списки тех и других с телефонами и адресами. Я начал с того, что выделил самые крупные предприятия и общественные организации – авиационный завод, судостроительный, областное отделение Союза промышленников и предпринимателей и далее в таком же духе. Я начал обзванивать руководителей, договариваясь о встрече. Никто из них не отказал мне. Слова «руководитель городского избирательного штаба Ивана Петровича Шклярова» действовали безотказно, и это нравилось мне.

Уже на следующий день я поехал на судостроительный завод «Волга». Помощник генерального директора встретил меня на проходной, провел через охрану. В большом кабинете с длинным столом для совещаний меня ждал бойкий полноватый человек с озабоченным взглядом, немногим за пятьдесят. Он усадил меня с краю длинного стола, сам сел на соседний стул.

– Я вас слушаю.

Мне было понятно, что пугать его приходом к власти коммуниста Ходырева глупо – почти наверняка директор сам состоял в КПСС и ничуть не жалел об этом. Надо было привести другие аргументы.

– У Ивана Петровича хорошие шансы сохранить губернаторское кресло.

– Буду рад, если он сохранит.

– Вы можете посодействовать этому.

– Каким образом?

– У вас несколько тысяч работающих.

– Я приказать им не могу.

– Вы можете сориентировать их.

– Как? – Он смотрел на меня внимательными глазами, но я чувствовал, что другие мысли, наверно о заводских делах, не покидают его.

– Можно провести встречу коллектива с Иваном Петровичем. Он расскажет о своей программе, ответит на вопросы, а вы поддержите его кандидатуру в ответном слове.

Тут он заметно оживился.

– Если я организую такую встречу, Ходырев тут же потребует и для него провести? И что мне делать?

– Отказать, – с невинной улыбкой проговорил я.

– На каком основании? – Он остался мрачен.

– Не хотите, и все тут.

– Это несерьезно… – Его лицо отразило досаду. – Вот что. Встречу коллектива с доверенным лицом я организую. Это не привлечет такого внимания, как встреча со Шкляровым. Да и не нужна она. Иван Петрович плохо выступает. Ходырев его обставит. А доверенное лицо… – это доверенное лицо. Ну выступит, ну и что?

Такой вариант вполне устраивал меня – пусть перед коллективом выступит доверенное лицо. Какой-нибудь известный в области человек с хорошо подвешенным языком. В крайнем случае, этим лицом буду я сам.

– Хорошо, пусть выступит доверенное лицо. А что насчет агитационных материалов – плакатов, листовок? Можно их развесить по территории завода?

– Можно, – позволил директор. – Но как только Ходырев потребует развесить его плакаты и листовки, я вынужден буду сделать это.

Я только усмехнулся в ответ.

Покинув судостроительный завод, я отправился на авиационный. Для этого не пришлось перебираться на другой, высокий берег Оки. Завод «Сокол» располагался не слишком далеко от «Волги». Тамошний генеральный директор, немолодой, спокойный, с лукавыми, умными глазами, принял меня без всяких промедлений: провел в комнату отдыха, усадил, налил в два стаканчика коньяка «Курвуазье» десятилетней выдержки. Опустившись на кресло, стоявшее напротив, дал понять, что слушает меня. Я сразу предложил ему вариант с выступлением перед коллективом доверенного лица.

– Почему нет? – рассудительно произнес он. – Пусть выступит. Соберем людей, зал есть.

И ни слова про Ходырева. Я глотнул благородной жидкости.

– Еще хотелось бы договориться с вами насчет агитационных материалов – плакатов, листовок. Можно их развесить по территории завода?

– Развесим. – Он не видел никаких проблем. – Еще налить?

– Нет, спасибо. Я за рулем.

– Немного можно.

Он еще раз наполнил стаканчики, и мы выпили за все хорошее.

После этого я отправился в Нижегородское отделение Российского союза промышленников и предпринимателей. Теперь мой путь лежал на другой берег Оки. Миновав старый Канавинский мост, машина поехала по Нижне-Волжской набережной, мимо домов начала двадцатого века, тянувшихся справа. Слева открывался вид на Волгу, лишь здание речного вокзала на время отгородило широкую гладь реки.

Отделение располагалось в старом двухэтажном здании, взирающем на Волгу. Оно было прилично отремонтировано. В кабинете на втором этаже, обставленном вполне приличной темной мебелью, меня встретил седой, высокий мужчина в строгом черном костюме. Приветливое выражение лица не могло скрыть цепкого, изучающего взгляда из-за очков в золотой оправе.

– Рад познакомиться. – У него был приятный баритон. – Присаживайтесь. Вам чаю или кофе?

– От кофе не откажусь.

– Верочка, сделай нам кофейку, – обратился он к немолодой, но весьма элегантной женщине в кремовой блузке и длинной юбке, которая стояла у приоткрытой двери.

Он сел в кресло, напротив меня, и я стал объяснять ему, как важна встреча Шклярова с руководителями предприятий. И что эту встречу стоит провести в середине мая. Он внимательно слушал меня и отвлекся, лишь когда нам принесли кофе и вазочку с песочным печеньем. Я почувствовал голод, и мне очень хотелось попробовать печенье, но я посчитал нужным прежде закончить изложение своей позиции.

– Ивану Петровичу следует услышать замечания в свой адрес. Не бывает так, чтобы человек работал без каких-то упущений. И у него есть недостатки в работе, которые, разумеется, надо устранять. Лучше, чтобы он сам лично услышал замечания и претензии. И четко сказал, как он отреагирует на них, что сделает для их устранения в начале второго срока. Очень важная встреча. Но, Владимир Ильич, не хотелось бы, чтобы на ней присутствовала пресса. И вообще чтобы журналисты знали о ней. Тогда разговор будет более откровенным… Вот, пожалуй, все.

Лишь после этого я позволил себе взять чашку, глотнуть кофе – он был хорош, попробовать печенье – оно оказалось нежным, тающим во рту. Я тут же взял еще одно. Между тем хозяин кабинета обдумал мои слова и заговорил:

– Вполне реально провести такую встречу. Конечно, в прессу информация просочится, но мы посторонних на нее не пустим. Назовите дату, и мы начнем готовить.

– Давайте – пятнадцатого мая. Это будет вторник.

– Хорошо. На пятнадцатое мая. – Тут он улыбнулся, легко, беззаботно. – Собственно говоря, один руководитель предприятия уже оповещен. Серьезного предприятия, большого.

– Кто? – удивился я.

– Председатель совета директоров ОАО «Гидромаш»… Это ваш покорный слуга.

Я должен был признать свое упущение: следовало повнимательнее ознакомиться со списком руководителей предприятий, тогда бы я заметил, что хозяин кабинета занимается не только общественной деятельностью.

Покинув уютное здание отделения Союза промышленников и предпринимателей, я сел в машину и поехал в штаб. Появившись там, я не стал слушать Андрея, пытавшегося что-то сообщить мне.

– Ты обедал? – спросил я.

– Нет еще.

– Пошли пообедаем. Там все расскажешь.

Моего заместителя не пришлось долго упрашивать.

Поздний обед, плавно перетекающий в ужин, проходил в ресторане, расположенном неподалеку от штаба. Под закуску, Андрей сообщил мне последние новости. Когда принесли первое, мы перешли к обсуждению планов на ближайшие дни. Ну а потом принялись искать слоган. Какая предвыборная кампания без слогана, то есть без девиза? А у нас его до сих пор не было. Увы, ничего путного мы не придумали. Зато мне явилась весьма забавная мысль: предвыборная кампания сродни литературному произведению – создаешь привлекательный образ главного героя, и если избиратели поверят в него, то проникнутся симпатией не к реальному человеку, а к воплощенному тобой образу и отдадут ему свои голоса. Придумываешь увлекательный сюжет кампании, претворяешь его в жизнь, превращая в шоу. Но люди не должны догадываться об этом, иначе все усилия окажутся бесполезными.

– Что ты улыбаешься? – прорвался ко мне голос Андрея.

– Я?.. – Глупый вопрос: кто же еще, если нас было двое за столом. Не хотелось мне признаваться в истинной причине улыбки. – Одну смешную историю вспомнил… Это не про выборы. Это по писательским делам. Поэта Расула Гамзатова помнишь? – Дождавшись кивка Андрея, продолжил: – Так вот, когда он принимал в Махачкале группу молодых московских писателей, он предложил третий тост за прекрасных дам и добавил: «Настоящие мужчины пьют стоя». Ну, все молодые писатели тут же вскочили – это две трети группы. Стоят, а Гамзатов продолжает сидеть и говорит с укоряющей интонацией: «Однако какое самомнение».

Андрей сдержанно усмехнулся.

На следующий день я продолжил поездки по заводам и предприятиям. И через день – тоже. В славном Нижнем Новгороде хватало мест, где мне следовало появиться.

Потом наступила суббота, и мы втроем с Андреем и Ольгой, членом нашей команды, занялись другими, не менее важными делами – уточнением плана кампании, составлением медиаплана. А еще мы вновь принялись работать над слоганом. Долго мучились, в конце концов посчитали самым хорошим вариантом такой: «Поддержи Петровича».

– Есть в этом что-то личностное, теплое, – доказывала Ольга, весьма толковая и очень симпатичная молодая женщина, сотрудница научно-исследовательского института, недавно примкнувшая к нашему штабу, – «Петрович» – так обращаются к хорошему знакомому.

– Пожалуй, – согласился я. – А призыв поддержать Петровича побуждает к соответствующему действию…

– Это лучший вариант, – нетерпеливо проговорил Андрей. – Что тут сомневаться?

– Сомнения нужны, – рассудительно заметила Ольга. – В разумных пределах. Мы их уже перешли. Останавливаемся на слогане «Поддержи Петровича». И отправляемся обедать.

Признаться, я был не против того, чтобы она составила компанию мне и Андрею. Мне приятно было ее соседство. Мне нравились ее ум и округлое лицо с нежными чертами. Именно там, в ресторане, когда мы принялись за второе, в моей голове вдруг родилось: «Лето. Солнце. Петрович». Дожевав кусок стейка, я торжественно произнес:

– Лето. Солнце. Петрович. – Ольга и Андрей удивленно посмотрели на меня. Следовало объяснить им, почему именно эти слова. – Пик предвыборной кампании придется на лето. А солнце – то приятное, что радует нас летом. Как и Петрович – лучший из кандидатов. Это логичная последовательность слов.

Задумчивость взоров моих напарников отражала работу мысли. Первой среагировала Ольга:

– По-моему, неплохо. Мне нравится.

Следом раздался голос Андрея:

– По крайней мере, не хуже, чем то, что мы выбрали…

В понедельник я вновь ездил по предприятиям и заводам, встречался с директорами. Мои переговоры казались самым важным делом на свете. Мне вновь, как много лет назад, слышалась музыка, нечто победное, уверенное, в стиле последней части «Болеро» Мориса Равеля.

Через неделю настала пора встреч с рабочими коллективами, пора выступлений на телевидении. С коллективами встречались доверенные лица, и я в их числе. Давать обещания перед большим числом людей за другого человека было несложно, даже увлекательно. Моей лебединой песней стала встреча кандидата с руководителями предприятий в областном отделении Союза промышленников и предпринимателей. Разумеется, на вопросы отвечал Шкляров, но я убедился: наша подготовка дала хороший результат. А вот на теледебатах он выступал не слишком успешно, хотя мы готовились всерьез. Рейтинг рос недопустимо вяло. Требовался какой-то мощный ход, его предложили в областном штабе – товарищеский матч местной футбольной команды и ЦСКА. Проиграть нижегородским футболистам ЦСКА не мог по определению, а вот сыграть вничью – мог. Для этого было сделано все необходимое. Мы в городском штабе тоже кое-что придумали к матчу: я смотался в Лысково на тамошний пивзавод и довольно быстро уговорил директора на аттракцион беспримерной щедрости: перед началом игры и в перерыве его сотрудницы должны были бесплатно наливать всем желающим пиво.

Матч состоялся, и местная команда чудесным образом сыграла вничью с куда более сильной командой ЦСКА. Перед матчем и в перерыве для всех желающих наливали бесплатно лысковское светлое пиво. Все сотрудники штаба, включая меня, щеголяли перед стадионом и на трибунах в ярких оранжевых футболках с надписью: «Лето. Солнце. Петрович», намекая на причастность Шклярова к невероятной радости бытия, переживаемой в тот отрезок времени. Сказать об этом впрямую мы не могли – обвинили бы в подкупе избирателей. Сам Иван Петрович присутствовал на матче и сидел вовсе не в почетной ложе, а на третьем ряду вместе с самыми обычными болельщиками. На этом настоял я.

Футбольный матч с почетной ничьей и бесплатным пивом стал вишенкой на пышном торте предвыборной кампании, который мы создали усилиями областного и городского штабов. Пятнадцатого июля состоялся первый тур выборов. Мы с Андреем и Ольгой провели, как положено, бессонную ночь в штабе. Поздним утром стало ясно, что Шкляров набрал двадцать семь процентов голосов, Ходырев – двадцать четыре. Двадцать семь процентов обеспечили нам первое место, но не дали победы. Предстоял второй тур. Шкляров имел реальные шансы выиграть, но существовала опасность, что Ходырев соберет голоса других кандидатов. Именно по этой причине мы не стали расслабляться, продолжили свою кипучую деятельность – я даже не поехал в Москву навестить свое семейство, ограничился очередным телефонным разговором: как дела? все ли здоровы? как Даша? Выслушивая подробный рассказ Любы, я подумал, что не так уж и соскучился по родным мне людям, что выборные дела куда больше волнуют меня.

За этим последовали новые тиражи листовок, новые выступления доверенных лиц, новые дебаты. И переговоры с теми, кто занял третье, четвертое место в первом туре, – они должны призвать своих сторонников поддержать Ивана Петровича. За это им были обещаны хорошие должности.

Через две недели, двадцать девятого июля, состоялся второй тур. Ходырев набрал пятьдесят девять процентов. И победил. Это было так неправильно, так странно – будто разом поблекли все краски окружающего мира, будто исчезли подпорки, поддерживавшие осмысленность происходящего. Оставалось напиться, что мы с Андреем и осуществили в тот же вечер под рассуждения, почему не помогли предпринятые усилия, не спасли достигнутые договоренности?

Я выдвинулся в сторону Москвы в среду после обеда, когда сдал все дела и получил определенную сумму на руки. Андрей, Ольга и другие члены нашей команды провожали меня в городском штабе. Вечером я появился наконец там, где давно не был. Даша глянула на меня с удивлением, но пошла на руки. Однако вела себя чересчур сдержанно, будто сомневаясь, правильно ли поступила. Только после того, как я устроил ей «плохую дорогу», она стала улыбаться.

Потом мы ужинали в столовой: я, Люба, Даша, Боря, Татьяна Петровна. Я с тихой радостью смотрел на мое семейство – все-таки соскучился по ним. «Уходят, чтобы вернуться», – вспомнилось мне из Георгия Владимова. «И уезжают, чтобы вернуться, – заключил я. – А возвращаются, чтобы уехать…»

– Ты давно не говорил с Кириллом? – Люба смотрела на меня с каким-то оживлением.

– Давно. – Я действительно в суете предвыборных дел забыл про сына и уже дней десять не звонил ему. – У него все в порядке?

– Более чем, – сколь интригующей была ее интонация.

– Что случилось?

Она мягко улыбнулась.

– Позвони ему. Поужинаешь – и позвони.

Я не стал откладывать на потом, взял телефон, набрал номер сына:

– Кирилл, привет. Что там у тебя произошло, пока меня не было?

– Я поступил в МГУ. На факультет вычислительной математики. Позавчера мне сообщили, что меня приняли.

Это была прекрасная новость. «Надо же, какой у меня талантливый сын», – явилась приятная мысль.

– Ты молодец. Я тебя поздравляю… Слушай, приезжай. Прямо сейчас.

– Поздно уже. Я завтра приеду.

– Ну… чего откладывать? Вызови такси. Я оплачу.

После небольшой паузы он спросил:

– А ты надолго приехал?

– Надолго. Пусть поздно, все равно приезжай. Переночуешь здесь.

Кирилл появился где-то через час. Время шло к полуночи. Даша, Татьяна Петровна и Боря уже спали. Мы с Кириллом устроились на веранде, а Люба стала готовить чай.

Я смотрел на сына.

– Молодец, – довольно проговорил я. Тут словно удар током. – Подожди, какой университет?! Тебе только пятнадцать!

– Пятнадцать с половиной, – уточнил сын.

– Ты еще школу… ну лицей твой не окончил.

Кирилл спокойно улыбнулся, потом проговорил:

– Окончил. Я экстерном экзамены за два последних класса сдал.

– Когда? – Недоверие наполняло мой голос.

– Весной, когда ты в Нижнем Новгороде был.

– Но… зачем?

– А что время терять, если я могу дальше учиться?

– И что? По-настоящему в МГУ приняли?

– А как еще могли принять? – Кирилл вытаращил глаза.

– Условно… В ожидании семнадцати лет.

– По-настоящему приняли меня. По-настоящему. Я далеко не первый, кто в пятнадцать лет поступил.

Я смотрел на него с удивлением: он умел добиваться своего, он уже сформировался как личность.

Люба принесла и поставила на стол заварной чайник, чашки, вазочки с печеньем и конфетами. Последним появился чайник с кипятком.

– Давайте пить чай, – добродушно проговорила она.

Чашки были наполнены. Тут я не выдержал:

– А я коньяку выпью. Повод хороший. – Сходил в столовую, достал из буфета бутылку «Хеннесси», вернувшись, наполнил на треть стоявшую на столе чашку, глянул ласково на сына: – За тебя и за твои успехи.

Утром я позвонил Марине – хотелось обсудить с ней нашего уникального сына. Потом решил навестить Эдуарда. Мы с ним слишком давно не общались – он не звонил мне в Нижний. Светило веселое солнце, голубой купол над головой казался легкомысленным. Я дошел до соседнего коттеджа, позвонил в дверь, не слишком надеясь, что брат дома. Но через некоторое время раздался шум, дверь отворилась, на пороге стоял Эдуард. Он был в халате, небритый и, кажется, с похмелья.

– Привет… – выдохнул я. – Давно не виделись. Я приехал из Нижнего. Вернулся.

Выслушав меня, Эдуард немного поразмышлял, потом изрек мрачным голосом:

– Мне надо принять душ… Я зайду к тебе… Попозже.

«Что с ним? – крутилось в моей голове, когда я шел назад. – Какие-то неурядицы? Его уволили? Что-то в личной жизни?» Я не знал ответа. Оставалось дождаться его прихода.

Где-то через час, я тогда играл с Дашей перед домом, появился Эдуард. Он был выбрит, выглядел вполне степенно, хотя некоторая мрачность на лице присутствовала.

– Идем прогуляемся, – предложил он.

Я оставил Дашу на Татьяну Петровну, и мы с Эдуардом пошли к реке. Среди буйных зарослей по берегу вилась тропинка, по ней мы двинулись в сторону Воскресенского.

– Значит, ты вернулся, – констатировал Эдуард.

– Вернулся.

– Я тебя поздравляю.

– С чем? – поинтересовался я, ничуть не сомневаясь, что это издевка, – он явно имел в виду проигрыш Шклярова.

– С тем, что Кирилл поступил в МГУ, – прозвучало в ответ. – В таком возрасте. На серьезный факультет. Он у тебя вундеркинд.

Я позволил себе довольно заулыбаться.

– Спасибо. – Это стало предметом моей особой гордости. В то же мгновение возник вопрос: «Откуда он узнал? Следил за Кириллом? За Любой?» Я немедленно озвучил первую часть. – Откуда ты узнал?

– Василий сказал, – спокойно отвечал Эдуард. – Они с Кириллом общаются. Я, как только вернулся в понедельник, позвонил ему. Я ведь тоже в отъезде был.

– Отдыхал?

– Отдыхал, – с явным сарказмом произнес он.

– Где?

– На Северном Кавказе.

Я не мог понять причины его странной интонации. Тропинка вывела нас к мосту, уходящему влево. Когда мы ступили на него, я попытался уточнить:

– А где на Северном Кавказе?

– Где? – Эдуард посмотрел на меня с мрачной ухмылкой. – В Чечне.

Только тут до меня дошло, какой отдых он имел в виду, – там продолжалась контртеррористическая операция. Там стреляли. Там гибли люди. С обеих сторон. Я ощутил неловкость.

Дорога, идущая через мост, привела нас к воротам. Они давно не открывались – использовали другой въезд на территорию дома отдыха, – но калитка была распахнута. Мы вошли внутрь.

– Ты там не отдыхал, – наконец проговорил я непослушным голосом.

– Да, я там был в командировке, – жестко сказал Эдуард. – Но это строго между нами.

Я кивнул в знак согласия, подумав: «Какое счастье, что я не должен ездить в подобные командировки».

Больше мы не возвращались к этой теме. Гуляли по тенистым дорожкам дома отдыха под мой рассказ об избирательной кампании в Нижнем. Но я чувствовал, что брат слушает меня не слишком внимательно. Собственные мысли одолевали его.

Эдуард не отказался пообедать у меня. Татьяна Петровна быстро накрыла на стол. Под холодную закуску и первое мы выпили по три рюмки водки, одну молча, не чокаясь, а две следующие под краткое «Будем». От четвертой рюмки Эдуард отказался. А вскоре после обеда ушел к себе.

Лето стремительно завершило отсчет своим дням, уступив место осени. Сентябрь вернул школьные заботы Борису, а Кирилла отправил в МГУ. Будущее казалось понятным, не сулящим проблем.

И тут пришло одиннадцатое сентября, мир потрясло уничтожение нью-йоркских башен-близнецов самоубийцами на угнанных пассажирских самолетах. Видеокадры с большими лайнерами, поочередно врезающимися в здания на уровне верхних этажей, с мощными клубами огня, вырывающимися с другой стороны, скорее завораживали, чем ужасали. Трудно было поверить, что это реальность, а не очередной голливудский блокбастер. Но это была реальность, и люди гибли взаправду – в самолетах, в бурном огне, охватившем верхнюю часть башен-близнецов, а следом – под обломками рухнувших зданий. Тысячи людей.

Я подготовил заявление от нашей партии, осуждающее действия исламских радикалов, оно осталось незамеченным. Зато соболезнования, высказанные Путиным Джоржу Бушу, его предложение совместно бороться с международным терроризмом вызвали широкое одобрение.

Пролетели оставшиеся месяцы две тысячи первого, начался две тысячи второй. Все это время я вел скучное существование: появлялся время от времени в своем офисном здании, убеждался у Колоскова, что дела идут хорошо, навещал офис своей фирмы, выслушивал заверения Петра, что никаких поводов для беспокойства нет. С некоторой регулярностью выпивал с Лесиным, ужинал в компании Дмитрия, Леонида и других бывших соратников по литературной студии. Порой ходил с Любой в театр или на выставки. А в промежутках помогал Любе завершать благоустройство нашего коттеджа – мы приобрели недостающую мебель в гостиную, столовую, на веранду, в спальни, оснастили тренажерами зал в полуподвале. Люба уже привыкла к тому, что у нас есть деньги, и выбирала вещи, ориентируясь исключительно на свой вкус. Попутно я обустроил собственный кабинет – у меня были серьезные виды на него. А еще проводил много времени с Дашей: читал ей книги, играл с ней, гулял, словно пытаясь восполнить те многие месяцы, когда я совсем не уделял ей внимание.

Я продолжал тратить время на партию, в которой был заместителем председателя. Благо, председатель жил под боком. Слава держал меня в курсе партийных дел. Наша политическая организация уверенно вставала на ноги, готовясь к предстоящим в будущем году выборам. У меня вдруг появилось желание объяснить членам партии, что есть что. Я начал готовить тексты, рассказывающие о том, что такое демократия, либерализм, государство, местное самоуправление и прочее. Полез в историю, стал изучать опыт других стран. Готовые тексты передавал девушкам-кураторам, работавшим в аппарате партии, и они рассылали их по региональным отделениям.

В конце июля мы с Любой и детьми отправились в Европу. Кирилл успешно окончил первый курс, что крайне порадовало меня, а Борис – четвертый класс; хотелось сделать им что-нибудь приятное да и самим развеяться. Мы долетели до Праги, провели там неделю – ходили по старым улочкам, по Карлову мосту, глазели на часы на Староместской площади. Потом на поезде добрались до Вены, где тоже неделю изучали всякие достопримечательности, посетили музеи Хофбурга, дворец Шёнбрунн, галерею Бельведер. Осмотр исторических мест, экспозиций заканчивался одинаково: Даша быстро уставала, и мне приходилось носить ее у себя на шее. В военном музее было множество уникальных экспонатов, но они заинтересовали только мальчиков. Из Вены мы на взятой напрокат машине поехали в Братиславу, тихий, аккуратный городок, а оттуда – в Будапешт, где тоже было на что посмотреть, чему подивиться. Когда мы находились подле поражающего своей ажурной красотой здания парламента, наши дети проявили гораздо больший интерес к автобусу, который бойко плавал по Дунаю поблизости от нас. Какие-то шутники оформили катер под экскурсионный автобус. К концу августа возвратились в Москву.

Сентябрь привычно отправил Бориса в школу, а Кирилла – в университет. Я продолжил заниматься партийными делами. На октябрь был намечен съезд партии. Его проведение требовало серьезных финансовых затрат, и дороже всего стоила оплата проезда делегатов от места проживания до Москвы и обратно. Конечно, я мог помочь с деньгами, но мне вовсе не хотелось тратить на это собственные средства. Войков обратился за помощью в ту нефтяную компанию, не самую крупную, но достаточно прочно стоящую на ногах, которая уже давала нам деньги. На этот раз, прежде чем решить вопрос, вице-президент компании, отвечающий за взаимодействие со сторонними организациями, пожелал встретиться с руководством партии.

Он принял нас со Славой в просторном кабинете в большом офисном здании компании. Это был солидный рослый мужчина в строгом, прекрасно сидящем на нем темно-сером костюме с умным волевым лицом. Я пожалел, что явился без галстука, хотя и в пиджаке, а не в свитере, как обычно. Рядом с вице-президентом мне тоже захотелось солидности. Выслушав бойкий рассказ Славы о наших невероятных успехах и мои более спокойные дополнения, вице-президент с какой-то неистребимой усталостью проговорил:

– Я за то, чтобы наша компания продолжала поддерживать вашу партию. – Голос у него был красивый, густой, как у артиста театра. – Да, партия небольшая, и фракция не будет большой. Но если вы войдете в Думу, если заимеете собственную фракцию, это будет фракция, связанная с нами. Это важно для нас. Мы дадим вам денег на проведение съезда. И в будущем году дадим необходимые средства для проведения предвыборной кампании. Работайте.

С каким рвением взялись мы после этого за подготовку к съезду! Еще бы – появилась возможность превратить его в важное мероприятие. Тут и возникла у меня мысль выпустить к съезду все свои просветительские тексты одной брошюрой, которую раздать делегатам. Не зная, как это осуществить, я позвонил моей давней начальнице Инне Моисеевне. Мой звонок удивил ее. Пришлось отчитаться перед ней за прошедшее после свадьбы время, рассказать о своей жизни, успехах. И моих проблемах, связанных с изданием книги. Узнав причину моего звонка, она взволновано спросила:

– Вы наконец завершили то… давно начатое?

Я был вынужден разочаровать ее:

– Нет, это другая книга. Своего рода учебник.

Последовала пауза, потом прозвучало:

– Олег, я на пенсии. Я уже не работаю в редакции. А зачем вам редакция? Вы сомневаетесь в готовности собственного текста?

– Нет. Но… мне книгу надо издать.

– Вам нужно с типографией напрямую договариваться. Так будет дешевле. И быстрее.

Я понимал, что она права. Оставалась еще одна проблема.

– А верстка? Как ее получить?

– Вы не умеете делать верстку? – снова удивилась она. – Ничего страшного. Есть хорошая верстальщица. Ее зовут Марина Кива. Она сделает вам верстку быстро, и много с вас не возьмет. – Помолчав, продолжила, скорее констатируя, чем спрашивая. – А книгу вы так и не стали доделывать.

– Не стал, – вздохнув, подтвердил я.

– Жаль.

Марина Кива, невысокая полная брюнетка лет тридцати с удивительно приветливым округлым лицом и живыми карими глазами, быстро сделала мне верстку, координаты типографии я взял у Лесина, так что к съезду брошюра у меня была. Как и дорогой французский костюм, приобретенный в ГУМе при деятельном участии Любы, разделившей мое желание выглядеть солидно на ответственном мероприятии. Модный галстук с правильным на тот момент наклоном полосок удачно дополнял костюм.

Съезд состоялся в назначенный день. Получив от нефтяной компании деньги, мы смогли арендовать отличный зал в Центре международной торговли. Делегатов приехало под две сотни. Явилось более десятка корреспондентов газет, три группы телевизионщиков установили камеры. Все складывалось превосходно.

Я выступил с докладом в качестве главного идеолога партии. Объяснил, почему нужна еще одна либеральная партия при наличии «Союза правых сил».

– «Союз» ориентирован на поддержку крупного капитала, – уверенно вещал я, испытывая невероятное воодушевление. – А наша Конституционно-демократическая партия прежде всего поддерживает малых и средних предпринимателей. Неслучайно вас так много в этом зале. И отрадно, что вы представляете разные регионы России. Это значит, что наша партия имеет надежную опору по всей стране. – Далее следовало обосновать необходимость присутствия нашей партии в Думе, поэтому я продолжил так: – Нынешняя экономическая ситуация в нашей стране заслуживает всяческих похвал – промышленное производство неуклонно растет, благосостояние граждан поднимается. Но это не значит, что можно расслабиться. Мы должны помогать президенту, правительству поддерживать правильный курс. А это проще делать, имея представительство в Государственной думе. Поэтому мы будем участвовать в выборах в будущем году. И добьемся победы – я в этом уверен. Конечно, большой фракции у нас поначалу не будет. Стоит отдавать себе в этом отчет. Но даже небольшая фракция, если она будет представлена профессионалами и станет действовать активно, многого сможет добиться. И прежде всего защитить интересы малых и средних предпринимателей. А чем лучше будет малым и средним предпринимателям, чем эффективнее они будут реализовывать свой творческий потенциал, тем лучше будет для России.

Мне бурно аплодировали. «Полосатое существование, – с крайне довольным видом оглядывая зал, думал я. – Скучное сменяется ярким, яркое – скучным. Полоса такая, потом другая. Но ради ярких полос и стоит жить».

На фуршете я составил компанию Максу, который присутствовал на съезде как представитель Администрации президента.

– Ты молодец, – похвалил он. – Ярко выступал. И главное, правильно.

– Стараюсь, – скромно отвечал я, подумав между тем: «Говорить то, что надо, а не то, что на уме, – давняя российская забава». Разумеется, слова про поддержку президента и правительства были попыткой задобрить тех, кто ныне определял внутреннюю политику. А успех экономики я всецело относил на подорожавшую нефть.

Мы пили виски Dewar’s двенадцатилетней выдержки, закусывали грибным жульеном и осетровыми шашлыками на деревянных шпажках. Оглядывая зал ресторана, где общались друг с другом делегаты съезда, Макс одобрительно изрек:

– Публика у вас в партии вполне приличная.

– А ты как думал? Серьезная публика. Предприниматели, общественные деятели. Губернаторы для нас отбирали. – Помолчав, спросил с надеждой: – Будет поддержка нашей партии?

– Я стараюсь. Делаю все, что в моих силах.

Мы еще раз приложились к широким стаканчикам с превосходным виски, тут к нам подошел крепыш Сергей Минеев, предприниматель из Хабаровска, – мы с ним познакомились еще на учредительном съезде, – проговорил, обращаясь к нам обоим:

– Простите, что врываюсь. – И продолжил, глядя на меня: – Олег Евгеньевич, ваши статьи, которые нам присылали, очень хорошие. Так все понятно написано. Мне они помогли разобраться что к чему. Спасибо. Я рад, что появилась книжка. Удобнее будет с ней работать. Я молодых у себя наставляю. Им тоже полезно разобраться.

Такие речи мне были ой как приятны.

Позже к нам с Максом подсел Войков.

– Со многими уже выпил, а с вами, понимаешь, еще нет. – У него тоже был стаканчик с виски. – Давайте выпьем за процветание Администрации президента. Все-таки я там, понимаешь, работал. И Олежек работал. И вы там теперь работаете. – Он чокнулся с Максом, со мной, сделал глоток, после чего вновь обратился к Максу: – Как вам наш съезд?

– Представительно, – с готовностью отвечал тот.

– В будущем году перед выборами проведем не хуже. – Буйная гордость читалась на его лице. – Перед выборами надо съезд проводить.

– Знаю.

– Чтобы список утвердить?

– Да, список кандидатов.

Войков изобразил шутливое недовольство:

– Все-то вы, понимаешь, знаете. С вами неинтересно… – Тут же перешел на нормальный тон: – Пойду, продолжу общение с представителями регионов. Вон их сколько. Надо всех уважить.

Глядя ему вслед, Макс обронил:

– Партия у вас хорошая. И председатель хороший. Малость опоздали вы.

– В каком смысле?

– Хотя бы на годик раньше надо было создаваться.

– А теперь?

– А теперь другая ситуация. Теперь не все так однозначно. Слишком много факторов играют роль. И уже созданные организации, и те силы, которые за ними… Я стараюсь помочь. Стараюсь. Но гарантии, что получится, нет.

Я смотрел на Макса не без удивления – когда он успел стать умудренным опытом чиновником, знающим всяческие тонкости? Это впечатляло. Но я ему ничего не сказал.

Домой нас со Славой везла его жена Лида. Конечно же, по пути мы рассуждали о том, как прошел съезд.

– Все, понимаешь… получилось на должном уровне… Хорошо получилось, – не без некоторых затруднений говорил Слава, довольно пьяный. Он сидел на переднем сиденье боком, чтобы легче было разговаривать со мной.

– Все было прекрасно, – соглашался я.

– Но вот чего… понимаешь… не пойму. Ты все про поддержку малого и среднего… бизнеса. А деньги на съезд… дала нефтяная компания. Большая, понимаешь. И на выборы даст. Даст… Потом надо будет отрабатывать. Как тогда мы выкрутимся? – Его лицо выражало благостную задумчивость.

– То, что говорится перед выборами, и то, что делается потом, – две разные вещи, – с видом главного знатока отвечал я. – Руководители нефтяной компании – ушлые ребята, они это понимают.

– Да? – картинно удивился Войков.

– Да, – бурно заверил я. – Но кто нам помешает делать и то и другое? Мы и предпринимателей защитим, и нефтяной компании поможем.

Лида молча вела машину, время от времени пренебрежительно поглядывая на Славу.

Дома я успел довольно многое рассказать Любе про съезд, прежде чем отправился спать.

На следующее утро я какое-то время валялся в постели – на удивление жажда вовсе не мучила меня, хотя накануне была принята немалая порция алкоголя. Но вскоре пришлось подняться – Даша прорвалась в спальню, несмотря на уговоры Любы дать папе выспаться. Даше хотелось гулять, и непременно с папой. Наскоро умывшись и позавтракав, я оделся и вышел на улицу под серый денек, заполненный холодным, колючим ветром. Снега еще не было, но земля успела стать мерзлой, неподатливой.

– Даша, может, не будем гулять? – поежившись, спросил я.

– Будем, – уверенно ответила она.

– Ты замерзнешь.

– Не замерзну.

– Тогда я замерзну.

– Не замерзнешь.

Я усмехнулся.

– Ты откуда знаешь?

– Знаю, – с прежней уверенностью выпалила она.

Пришлось играть с ней в футбол синим пластиковым мячом. Конечно, я пропускал мяч и страшно сокрушался, чтобы доставить ей удовольствие. Чуть позже к нам присоединился Борис, узревший в окно, чем мы занимаемся, и наша игра стала куда интереснее. Минут через десять к нам подошел Эдуард.

– Привет. Можно с вами?

– Конечно, – запыхавшись, выпалил я. – Тогда играем двумя командами. Боря, ты с дядей Эдиком, а я – с Дашей.

Игра продолжилась с еще большим азартом. Конечно, у Даши получалось плохо, но я делал все, чтобы она продолжала играть, хотя мы нещадно проигрывали. Впрочем, ее это совсем не расстраивало. Зато Эдуард с Борисом были довольны – выиграли с большим счетом.

Позже, когда мы отдыхали, сидя на скамейке, Эдуард как бы между прочим спросил:

– Ну что, провели съезд?

– Провели.

– Успешно?

– Более чем.

Он помолчал.

– Ты по-прежнему зря тратишь время. – Голос у него был скорее снисходительный, чем осуждающий. – Какая, к черту Конституционно-демократическая партия? Я тебе говорил: надо заниматься «Единой Россией». Только эта партия имеет перспективы. Но ты не слушаешь меня.

Я не знал, что ответить, и потому пауза получилась долгой.

– На мой взгляд, небольшая либеральная партия хорошо будет дополнять центристскую «Единую Россию», – наконец проговорил я. – Кому бы это объяснить?

– Почему не «Союз правых сил»?

– Ну… там лидеры, которые не слишком популярны. – Понимая, что информацию о нашем съезде он мог получить еще вчера, я добавил: – И потом, они больше ориентированы на крупный капитал, а мы – на малых и средних предпринимателей.

– По-твоему, это серьезный аргумент?

– Вполне.

Даша, стоявшая около меня, начала нетерпеливо переступать с ноги на ногу.

– Ну-ка иди писать, – сказал я.

– Не хочу.

– И кушать тебе пора.

– Не хочу.

– Боря, веди ее домой.

Даша сопротивлялась, Боре пришлось взять ее на руки, хотя для него Даша была довольно тяжелой. Он обращался с сестрой бережно. Едва они скрылись за дверью, Эдуард предложил:

– Идем пройдемся.

По замерзшей земле мы дошли до реки. Спокойная темная ее поверхность, посередине слегка бугрилась – здесь поток не ослабел с приходом холодов. Водный поток продолжал жить своей скрытной жизнью.

Недовольство торчало во мне, словно заноза. Я не смог удержаться:

– Почему ты так настроен против нашей партии?

– Несерьезно все это, – весьма пренебрежительно прозвучали его слова. – Ты попусту тратишь время. Конечно, хозяин – барин. Но если тебе хочется заняться стоящим делом, иди в «Единую Россию». Эта партия станет основной после будущих выборов.

– Ты уверен?

– Да. – Эдуард помолчал, потом вдруг хмуро продолжил: – Пора навести порядок с партиями. На мой взгляд, хватит трех: «Единой России» как основной партии, КПРФ, поскольку много людей придерживается левых взглядов, и ЛДПР. Это для маргиналов.

– Остальные партии закроют? – мрачная ирония наполняла мой голос.

– Зачем закрывать? Они не войдут в Думу. И останутся вне активной политической жизни. Их фактически не будет… – Он тоже неотрывно смотрел на воду. – Я хотел поговорить с тобой совсем о другом. – Тут он перевел глаза на меня. – Ты теперь человек весьма обеспеченный. Но ты не забыл, что ты не единственный владелец того, что принадлежит тебе?

– Не забыл, – недовольно буркнул я. За кого он меня принимает?

Скептическая усмешка проявилась на его лице.

– Дело в том, что я хочу значительную часть свободных средств, которые принадлежат мне, потратить на приобретение акций нефтяных компаний.

– Потрать.

– Но тебе придется подписывать договоры.

– Подпишу.

Эдуард удовлетворенно кивнул.

– И еще. Советую тебе сделать такое же приобретение. Кстати, газпромовские акции тоже стоит купить.

Он больше меня разбирался в подобных делах. Следовало ему довериться.

– Ну… если ты советуешь так поступить, давай я тоже приобрету акции. Что мне для этого надо сделать?

– Ничего. Достаточно было твоего согласия. А когда потребуется подписать договоры, съездишь и подпишешь. С тобой свяжутся.

Я продолжал неотрывно смотреть на неукротимое стремление воды к перемещению. То, что сказал Эдуард про партии, озадачило меня. Что это – благие пожелания брата или чье-то решение, которое принято и будет осуществлено? Если второе, кто принимал это решение? Конечно же, не Эдуард. Это мог сделать кто-то стоящий гораздо выше, чем он, и, скорее всего, не один человек.

Я думал об этом, когда мы возвращались к моему дому и потом, когда Эдуард оставил меня одного. Я решил выудить у него все, что можно, по поводу трех партий, для чего пригласить на ужин. Отправился к нему, но его уже не оказалось дома. Он успел уехать, пока я раздумывал над услышанным.

– Что-то случилось? – поинтересовалась Люба. – Ты какой-то взволнованный.

– Да… хотел выяснить у Эдуарда одну вещь, а его нет дома.

– Он уехал с полчаса назад. За ним приезжала машина.

– Ты видела? – вырвалось у меня.

– Видела, – с недоумением ответила она.

Конечно, я мог позвонить ему, но не захотел задавать брату важные вопросы по телефону. Я пытался поймать Эдуарда, однако он не появился в своем доме ни в понедельник, ни во вторник. В среду я отправился в город – так мы называли поездки в центр Москвы. Привычно пообщался с Колосковым, с Петром Ушаковым. Перед обедом позвонил Эдуарду.

– Давненько мы с тобой не обедали в ресторане, – бодрым голосом произнес я.

– А ты что, не в Воскресенском? – прозвучало в ответ.

– Приехал проверить, как идут дела в известном тебе офисном здании. Звоню от Петра.

В телефоне угнездилась тишина, потом я услышал:

– Хорошо, через полчаса в «Петровиче».

– Это где?

– На Мясницкой.

Ровно через тридцать минут я спустился в подвал внушительного, явно дореволюционного дома, стоящего торцом к Мясницкой, – там располагался ресторан «Петрович». Коридор уходил направо и налево, и с обеих сторон я увидел столы. Эдуард сидел в правом, более длинном и узком зале и просматривал меню. Едва я подошел, поднял на меня задумчивые глаза.

– Привет. Раздевайся, садись.

Скинув куртку, я повесил ее на крючок на стене, сел напротив брата. Он передал мне меню.

– Ты уже выбрал? – осведомился я.

– Да.

Я скользил глазами по строчкам, не слишком вникая в смысл написанного. Не хотелось напрягаться. Потом глянул на брата.

– Здесь хорошая кухня?

– Неплохая.

– Я доверюсь твоему выбору. Закажи всё в двойном количестве.

– Пожалуйста. – Он состроил что-то неопределенное на лице.

Еще молоденькая, но довольно полная официантка удалилась, я спросил вялым голосом, демонстрируя отсутствие всякого интереса:

– Послушай, насчет трех партий… ты серьезно?

– Каких трех? – так же вяло прозвучало в ответ.

– Которые в Думе будут.

– А, ты про это?.. Серьезно.

– Какая же это демократия?

– Такая. Помнишь, ты мне про ребенка говорил, которому надо учиться ходить? Есть такие устройства, которые помогают учиться ходить, но не дают упасть. Они не дают набить шишки, но несколько ограничивают ребенка. Он учится, и не падает при этом. Здесь нечто похожее. Называется управляемая демократия. На период, пока народ учится. На мой взгляд, вполне разумно.

Меня подивили его слова. Надо же, управляемая демократия. Даже определение придумали…

– И как долго продлится этот период? – Скепсис наполнял мой голос.

– Кто же тебе сейчас скажет? Может, три года, а может, двадцать лет. – Как спокойно он это произнес. Будто речь шла не о судьбе страны. – Бросай ты эту кадетскую партию.

Я должен был объяснить ему невозможность такого шага.

– Пойми, я имею обязательства перед членами партии. Я не могу бросить людей… Не могу.

Нам принесли поднос с двумя квадратными тарелками с салатом «Цезарь» и графинчиком с водкой.

– Не можешь, так не можешь, – сухо проговорил Эдуард. Он поднял рюмку. – Давай выпьем… За что же нам выпить? Давай за наше здоровье. Будет здоровье, будет все остальное.

Мы опустошили рюмки, принялись за салат. Пауза затягивалась. Я чувствовал необходимость нарушить молчание.

– Обещают возобновить передачу «Куклы», – в моем голосе звучало одобрение. – Правда, теперь почему-то не по субботам, а в ночь с воскресенья на понедельник. Ну хоть так.

– Тебе нравилась эта передача?

– Да. Там было много удачных сюжетов. По-настоящему смешных.

– На мой взгляд, она часто была чересчур злопыхательской. А порой оскорбительной. Уж и не знаю, в каком виде ее восстановят. Не хотелось бы, чтобы в прежнем.

Я ощутил неловкость – опять мы с братом невпопад. Между тем на столе возникли тарелки с ароматной, дымящейся солянкой. Расхотелось думать о чем-то, кроме еды.

Время – странная вещь. Оно словно измывается над нами – когда мы делаем что-то значительное, оно летит, стараясь лишить нас возможности осуществить все задуманное; а когда мы ждем что-то важное для нас, оно непременно тянется, изводя медленным течением, будто увязая в окружающих нас предметах. Бесполезно пытаться понять, что оно такое? Оно ускользает настолько, что невозможно дать ему сколь-нибудь четкое определение. И вместе с тем играет важнейшую в нашей жизни роль. Наше существование проистекает во времени.

Две тысячи третий год я и мое семейство встречали в Лондоне. Правда, без Кирилла – ему надо было сдавать экзамены. Люба, убедившись, что у нас есть деньги, задумала путешествие, приобрела билеты, забронировала гостиницу, добилась получения виз. Все сама, что крайне устраивало меня.

Мы прилетели в столицу Великобритании тридцатого декабря. Было плюс девять и солнечно – никакого «туманного Альбиона». Устроившись в гостинице неподалеку от Трафальгарской площади, мы тут же отправились гулять по центру и вскоре, пройдя мимо колонны адмирала Нельсона, вышли к Национальной галерее, а чуть дальше – на дорогу, уходящую от площади через большой парк. Оказалось, что она ведет прямиком к Букингемскому дворцу. Мы постояли у его ограды вместе с кучей других зевак. На Дашу произвели сильное впечатление застывшие у ворот королевские гвардейцы в высоченных мохнатых шапках.

Со следующего дня мы жили по плану, тщательно разработанному Любой: осмотрели Тауэр, проехали по городу на двухэтажном экскурсионном автобусе, один день бродили по бесчисленным залам Британского музея, на следующий день посетили Национальную галерею, Национальную портретную галерею, Музей транспорта. Конечно, детям старые автобусы и машины понравились куда больше картин: с какими глазами они ходили меж замерших навсегда экспонатов, от которых исходил чудесных запах старой кожи и усталого металла. Потом мы отправились в пригород Лондона в Королевские ботанические сады Кью – вот где женский глаз ласкало зрелище сотен самых разных растений. После чего съездили на поезде в Виндзор, где осмотрели главную тамошнюю достопримечательность – Виндзорский замок, давнюю резиденцию британских монархов. Я пытался услышать что-то истинно английское: одну из слезных паван Джона Доуленда или нечто похожее. Не выстраивалось.

Позже состоялось путешествие в Оксфорд, весьма симпатичный городок, напичканный красивыми старинными зданиями. Особенно меня удивила Ротонда Радклифа – одно из зданий Бодлианской библиотеки, круглое в проекции. Мне услышалось почему-то совсем не английское: легкая, тающая мелодия из первой части «Маленькой ночной серенады» Моцарта.

Большую часть пеших перемещений Даша совершила на моей шее: в какой-то момент она забегала вперед, поворачивалась и, проникновенно глядя мне в глаза, тянула: «Ножки тугие». То есть не могут дальше идти, никак не могут. Приходилось сажать ее к себе на шею, где она чувствовала себя превосходно. Минут через десять Люба требовала, чтобы она шла своими ногами, я пускал Дашу на асфальт, и она топала, а спустя десять минут вновь сообщала о «тугих ножках».

Каждое утро мы спускались в ресторан и ели овсяную кашу, тончайшие и приятно хрустящие во рту полоски жареного бекона, яичницу-скрэмбл и белые тосты с малиновым или вишневым джемом, который англичане упрямо называли мармеладом. Между тостом и джемом очень к месту был тонкий слой сливочного масла. Даша, весьма капризная в еде, с удовольствием ела все, что предлагали нам на завтрак. Даже овсяную кашу – легендарный porridge. Сквозь большие окна был виден садик с кустами и несколькими деревьями, там желающие завтракали в теплую пору. Сейчас белые столы и стулья громоздились у левой стенки.

Дни, проведенные в Англии, промелькнули стремительно. Время явно куда-то спешило. Но едва мы вернулись в Москву, оно сменило свой темп: дни стали проходить намного медленнее, их нарочитая неспешность была томительной. Чтобы прервать их заунывную мелодию, я стал чаще обсуждать с Войковым партийные дела, регулярно наведывался в офисное здание, единственным хозяином которого формально являлся. А еще читал и перечитывал Чехова, Платонова, Булгакова. Взялся за «Жизнь и судьбу» Гроссмана, которую долго откладывал. А еще Андрей Иванович по моей просьбе, а точнее по заданию Эдуарда, доставал билеты на самые интересные постановки в Большом театре, «Современнике», Ленкоме, и мы с Любой приобщались к театральной жизни столицы. Но ощущение вялого хода времени почему-то не исчезало.

Семнадцатого апреля был убит Сергей Юшенков. Это случилось около его дома на улице Свободы. В него трижды выстрелили из пистолета с глушителем, который бросили неподалеку. Сразу пошел слух, что это сделали в борьбе за деньги, которые получала партия Сергея от Березовского. Но я в такое объяснение не верил, потому что прекрасно помнил, как еще полгода назад Юшенков жаловался мне, что Березовский перестал поддерживать партию. Я подозревал, что причина совсем в другом: Сергей продолжал расследовать взрывы домов. К тому же он пользовался популярностью у многих военных.

Мы похоронили Юшенкова при большом стечении народа на Ваганьковском кладбище, и вновь потекли обычные дни.

В начале июня время сделало рывок – Войкова и меня вызвал к себе вице-президент нефтяной компании, тот самый, который видел пользу от прохождения нашей партии в Думу. Когда мы появились в его просторном, прекрасно обставленном кабинете, он усадил нас по другую сторону большого и красивого рабочего стола. На этот раз я был при галстуке.

– Вы просили о встрече, – сказал он все тем же неизбывно усталым голосом, едва мы устроились.

– Да, – подтвердил Войков.

– Я слушаю вас.

– Понимаете, перед избирательной кампанией, которая начнется в сентябре, имеет смысл провести кампанию по раскрутке партии… – Слава запнулся, потом добавил: – Чтобы ее лучше знали.

Я поспешил прийти ему на помощь:

– Надо привлечь внимание к партии уже сейчас, чтобы ее более-менее знали к началу предвыборной кампании. Газетные публикации мы сами организуем, а вот сюжеты на телевидении обеспечить не получится. Это только за деньги. И немалые. Но телевидение – самое действенное средство раскрутки всего, не только партий. Соответственно, мы просим рассмотреть вопрос о выделении нам средств уже на этом этапе, чтобы мы начали раскручивать партию.

– Для пользы дела желательно… уже сейчас, – волнуясь, добавил Слава.

Спокойно дослушав нас, вице-президент деловито осведомился:

– Сколько?

Мы были готовы к этому вопросу. Обсуждали его со Славой неоднократно.

– Три миллиона сейчас и пять осенью, – выпалил Слава, потом, как бы оправдываясь, продолжил: – Это желательный объем финансирования.

Разумеется, речь шла о долларах. Вице-президент задумчиво кивнул.

– Хорошо, мы обсудим данный вопрос, и я вам сообщу.

Мы вышли от него воодушевленные.

– Чувствую, дело будет, – довольно проговорил Войков. – Иначе бы он сразу сказал «нет».

После нашего похода Слава затащил меня к себе, и мы хорошо выпили водочки.

В конце недели вице-президент позвонил Войкову, сообщил, что вопрос решился положительно, однако необходимо согласовать все с Администрацией президента. Он договорился о встрече там на понедельник на три часа, а нас он просил приехать в офис компании к четырем – следовало решить ряд технических моментов. Закончив разговор, Слава тут же ринулся ко мне.

– Зачем согласовывать с Администрацией президента?! – удивился я, услышав о подобной странности. – Люди хотят потратить свои деньги. Кому какое до этого дело?

– Наверно, так положено, – сделал предположение Слава. – Иначе бы он не договаривался о встрече. Мы с тобой не занимаемся нефтяным бизнесом, всяких тонкостей не знаем. Но главное – вопрос решился положительно.

– Это главное, – задумчиво согласился я, предвидя некоторые семейные проблемы в скором будущем.

День стоял теплый, солнечный. Погода четко обозначала наступление настоящего лета. Мы находились около моего дома, где застал меня Войков.

– Идем искупаемся, – предложил я.

– Идем, – охотно поддержал он. – Детей берем?

– Берем.

Вскоре я с Дашей и Борисом и Войков со своим сыном Андреем отправились к речке. Расстелили покрывало на бережку, чинно уселись на нем. Время от времени мы со Славой забирались в воду, бодрящую, к которой приходилось привыкать, зато Борис и Андрей почти не выбирались из реки. Они были ровесниками, так что скучать им не приходилось. А вот Даша, не спешила купаться. Лишь один раз она зашла со мной в воду, поплескалась немного у бережка.

Сидя на берегу, я все время думал: как решить проблему? Люба планировала большое путешествие на июль – проехать на машине по Финляндии, Швеции, Норвегии. Но если нам дают деньги, и немалые, какие могут быть поездки? Надо воплощать в жизнь медиаплан раскрутки партии, а в нашей команде такое под силу только мне. Но если я отказываюсь ехать, поездка срывается – Люба не отправится в столь далекое путешествие без меня.

Я решил отложить неприятное объяснение на понедельник. После разговора с вице-президентом нефтяной компании расскажу Любе о настоятельной необходимости остаться в Москве. А она пусть придумает какой-то вариант отдыха, не требующий моего участия.

Обедал я со спокойной душой. Тем более что борщ, приготовленный Татьяной Петровной, был неизменно хорош. Как и свинина, тушеная с овощами.

В понедельник мы с Войковым прилежно приехали к четырем в офис нефтяной компании, аккуратно устроились на диване в приемной вице-президента. Прождали его до начала шестого. Он приехал мрачный, буркнул что-то, стремительно проходя мимо, но дверь в кабинет за собой не закрыл. Мы осторожно двинулись следом. И увидели, что он открыл бар, налил себе стакан дорогущего виски Chivas Regal двадцатипятилетней выдержки и жахнул его, будто обычную водку. Потом взял еще два стакана, прошел к журнальному столику в углу, поставил бутылку, стаканы, опустился в кресло и молча указал нам на два других. Мы со Славой заняли их. Хозяин кабинета наполнил стаканы, красивые, из толстого стекла. Взял свой, отпил из него и наконец глухим голосом изрек:

– Все летит в жопу!.. Суриков не разрешает дать вам деньги. Сначала заставил ждать, как мальчишку, а потом не дал разрешения. Сказал: «Нечего всякой мелочи деньги давать. Если есть лишние, дайте “Единой России”…» Мы им и так двести миллионов дали. Куда еще?! Лопнут, … твою мать!

Он еще хлебнул виски. Я же пил бережливыми глотками, стараясь прочувствовать вкус. «Разве они не хозяева своим деньгам?» – крутилось в моей голове? После некоторых колебаний я не выдержал, спросил:

– Разве деньги не ваши?

– Наши, – зло ответил он. – Да, выходит, не совсем наши.

– А если вы все равно дадите нам деньги?

– Незаметно такую сумму дать невозможно. А если ослушаемся, могут серьезные проблемы создать… Простите, но ничего не получится. Не судьба.

Мы со Славой допили виски и покинули кабинет нефтяного босса.

– Что будем делать? – спросил я, когда мы шли по коридору.

– Искать другого спонсора, – невозмутимо ответил Слава.

– Ты не понял? Никому не дадут разрешения поддержать нас финансово. Ни-ко-му.

Он замолчал и даже остановился. Он был похож на обиженного ребенка. Негромко спросил:

– Думаешь, надо отказываться от участия в выборах?

– Не знаю. Прежде чем принимать какое-то решение, надо все хорошенько взвесить.

– Да, – моментально согласился он, – надо все хорошенько взвесить.

Возвращались мы, как и приехали, на моей машине.

«Все имеет свои плюсы и свои минусы, – спокойно размышлял я. – Денег не получим, зато поеду с Любой и детьми в путешествие… Хорошо, что не стал спешить с отказом. Глупо вышло бы: то не могу ехать, а потом – могу. Съездим, а там видно будет…»

– За бесплатный эфир платить не надо? – вдруг спросил Слава.

– Разумеется. Он же бесплатный.

– А если в Думу не пройдем, деньги вернуть не потребуют?

– Думаю, что не потребуют.

– Ты как-то проверь это. Если точно не потребуют, надо участвовать в выборах. Пусть без денег. Что получим, то получим. А вдруг, понимаешь, повезет. – Он приободрился. – Соглашайся.

Я, конечно, не верил в случайное везение – это выборы, а не лотерея. Однако мне хотелось побороться за какой-то достойный результат: в Думу не попадем, но хотя бы о себе заявим.

– Согласен. Вот только съезжу с Любой и детьми в путешествие. Как вернусь, сразу займусь выборами.

– Олежек, ну почему я, понимаешь, так тебя люблю?! – радостно воскликнул Войков.

– Потому что я хороший, – без ложной скромности ответил я.

Во второй половине июня с помощью Андрея Ивановича, получившего соответствующие распоряжения от Эдуарда, я сменил наконец машину: купил себе «лексус». «Камри» была торжественно передана Любе, а вечную «девятку» я отдал Кириллу, который уже окончил водительские курсы при МГУ и теперь ждал восемнадцатилетия, чтобы получить права.

В начале июля мы с Любой, Дашей, Кириллом и Борисом отправились в большое путешествие. Дом был оставлен на Татьяну Петровну и Надю, приехавшую помогать ей. Первую остановку мы сделали в Петербурге. Сходили в Русский музей и Эрмитаж, осмотрели Царское Село. После этого мы двинулись в сторону Финляндии. Новая машина радовала комфортом. Пересечение границы оказалось недолгим делом. Финский пограничник спросил меня по-русски: «С какой целью едете?» – «С туристической», – ответил я. Этого оказалось достаточно. Через несколько часов нас принял Хельсинки.

Мы провели в столице Финляндии три дня – город оказался красивым, основательным и весьма ухоженным. Его старая часть походила на Петербург. Первым обратил на это внимание Кирилл. Мы обошли пешком весь центр, сплавали на «водном автобусе» в Свеаборг, где тоже осмотрели каждый уголок, – там нашлось много интересного. Находящаяся на суше подводная лодка «Весикко», с проделанным с одного борта входом, чего стоила! Тут и Даша проявила любопытство: что у нее там внутри?

На третий день, вечером, мы приехали в порт, где нас ожидал паром – большущее белое судно, предназначенное перевозить людей и машины. Прождав около сорока минут, мы наконец въехали внутрь через проем, готовый впустить даже огромную фуру, каковые стояли в ожидании своей очереди. Нашей машине было определено регулировщиком место. Покинув ее, мы поднялись на лифте на четвертую палубу, где нас дожидались две каюты – трехместная и двухместная. В первой, разумеется, обосновались мы с Любой и Дашей, а во второй – мальчики. Широкие окна обеих кают выходили наружу, и мы могли наблюдать, что происходит на территории порта. Были и другие каюты, с окнами внутрь судна, более дешевые, но мы специально выбрали эти.

Устроившись, мы отправились изучать судно. И вскоре словно оказались на широкой оживленной улице меж двух длинных зданий с магазинами и ресторанами с обеих сторон, даже с пальмами. Разве что машины отсутствовали. Так выглядело внутреннее пространство парома, каким его видели пассажиры из более дешевых кают.

– Тут тоже город?! – удивилась Даша.

– Да, настоящий город, – восторженно поддержал ее Борис.

Мой старший сын, державший Дашу за руку, добродушно улыбался.

Погуляв по «улице», мы поужинали в одном из ресторанов, потом вернулись в каюты. За окном совсем потемнело – там угадывалось водное пространство. Наш паром шел в открытом море, а мы и не заметили, как он покинул порт.

Утром я проснулся от яркого солнца, заглядывавшего в окно. Осторожно поднявшись, я выглянул в него и ощутил радость от уходящего вширь водного простора, накрытого светло-голубым небосводом.

– Это океан? – вдруг прозвучал рядом голос Даши.

– Нет. Это море. Балтийское.

– А рыба-киты здесь есть?

– Рыба-китов здесь нет. Но рыба водится, и в большом количестве.

После завтрака мы всем семейством выбрались на верхнюю прогулочную палубу, широкую, просторную, залитую солнцем. Сначала смотрели вперед, прямо по курсу, но когда то справа, то слева начали проплывать мимо острова – порой достаточно большие, порой малюсенькие, – все, кроме Любы, стали бегать от борта к борту.

– Смотрите, там дом! – в восхищении кричал Борис. – Там дом! Видите?! Олег, видишь?

– Вижу, – отвечал я. – Наверно, это чья-то дача. Вон и катер стоит.

– Кирилл, ты бы хотел там жить? Я бы хотел? Классно! Кругом вода.

– А в школу как будешь добираться? – поинтересовался Кирилл.

– На катере.

– А зимой?

– Зимой по льду. На квадроцикле.

Кирилл только усмехнулся в ответ.

Даша молча смотрела на очередной кусочек суши посреди водной глади, скалистый и заросший елями. А Борис уже кричал с другой стороны палубы:

– Сюда! Здесь интереснее.

И чем ближе был Стокгольм, тем больше островов проплывало с обеих сторон, пока наконец мы не оказались в узком проливе, который привел нас в порт. А там уже к нам придвинулась серая стенка причала.

Покинув паром, мы доехали до гостиницы, где были забронированы два номера, оставили там вещи, машину и тут же пошли знакомиться с городом по плану, разработанному Любой. Признаться, меня это устраивало – я не напрягал мозги: куда идти, зачем, а прилежно исполнял ее указания, и мы оказывались там, где надо.

Мы прошлись по старому городу, который шведы зовут Гамла Стан, увидели внушающие уважение Королевский дворец и Риксдаг, тянущуюся ввысь церковь Риддархольмена с ажурной чугунной верхушкой, старейшую площадь Стурторьет, окруженную старыми домами с фасадами в два-три окна, массивную ратушу с не очень элегантной башней. Конечно, большую часть нашего похода за достопримечательностями мне пришлось тащить Дашу на шее. Но я терпеливо сносил это испытание.

На следующий день мы посетили Музей Ваза. Громадный деревянный корабль, построенный в семнадцатом веке, поразил всех, даже Кирилла, который строил из себя бывалого человека. Затем последовал Национальный музей Швеции, где Даша и Боря довольно быстро заскучали.

Еще через день мы поехали в Упсалу, старинный университетский городок. Там царили тишина и покой – студенты разъехались на каникулы. Никто не мешал нам бродить по чистеньким узким улочкам, хорошо помнившим Средние века. Городок мне понравился. Кириллу – тоже.

Проведя еще два дня в Стокгольме, осмотрев уйму достопримечательностей, мы перебрались в Осло. Здесь тоже были королевский дворец и здание парламента, ратуша и Музей кораблей викингов, еще более старых, чем «Ваза». Мы прилежно ознакомились с главными объектами туристического интереса: побывали в Музее Мунка, Музее Кон-Тики, посвященном путешествию Тура Хейердала на плоту через Атлантику, музее «Фрама» с легендарным кораблем Фритьофа Нансена. Никто из нас не скучал.

Утром я оставил наш «лексус» на стоянке около гостиницы, а мы добрались до Центрального вокзала и оттуда на поезде отправились в Берген.

– Можно было лететь на самолете, – объясняла нам Люба, – но я прочитала, что из поезда открываются очень красивые виды, и выбрала поезд. Правда, ехать почти семь часов. Но мы никуда не спешим. Мы отдыхаем.

Она не обманулась – виды действительно завораживали. Суровая, но прекрасная природа Норвегии представала перед нами: высокие холмы, скалы, поросшие лесом, горные речушки. На эти красоты можно смотреть неустанно. Музыка Грига являлась сама собой. Пронзительная. Сюита «Пер Гюнт», написанная специально к одноименной драме Ибсена. Я наслаждался. Кирилл и Люба тоже сидели с благостными лицами, непрестанно поворачивая голову то к одному, то к другому окну. Борис вскоре заскучал. А Даша быстро уморилась и заснула, съехав в угол между креслом и стенкой вагона.

Берген располагался на холмах. В центре города – живописная бухта с причалами, яхтами и ганзейского вида домами вдоль набережных, которыми Берген и был преимущественно застроен. Но мы там не задержались, а проследовали к терминалу судоходной компании «Хуртигрутен», где поднялись на борт парома «Миднатсол», который был поменьше того, что доставил нас в Стокгольм. И хотя он числился не круизным лайнером, а грузо-пассажирским рейсовым судном, условия для пассажиров на нем были вполне достойные. Мы с Любой и Дашей разместились в двухкомнатной каюте с панорамным окном, а Кирилл с Борисом – в двухместной каюте.

Главной идеей этой части путешествия было спокойное времяпрепровождение, соединенное с разглядыванием живописных шхер и фьордов. «Миднатсол» неспешно шел на север, заходя в каждый населенный пункт на побережье. Поэтому на его борту находились не только туристы, но и местные жители. Хотя открытые палубы, а таковых было две – девятая и шестая, в основном заполняли туристы. Практически в любое время суток на этих палубах с обоих бортов торчало два десятка фотографов-любителей, ловящих удачный момент. Достойные увековечения кадры сменялись буквально ежеминутно, посему звуковым фоном первых нескольких дней служили клацающие очереди спускаемых затворов. Со временем большинство туристов перешло от непрерывного фиксирования окружающего неземного очарования к его вдумчивому созерцанию. По вечерам количество разноголосых фотографов заметно возрастало. Ясное дело: большая часть маршрута проходила к северу от шестьдесят восьмой параллели, и здесь царил полярный день. Полуночное солнце, шхеры, фьорды и море создавали неповторимые эффекты. Трудно было не взяться за фотоаппарат. Даже меня захватил азарт – столь много я никогда и нигде не снимал.

Особенно тесно становилось на обзорных палубах всякий раз, когда судно входило в очередной залив. И чем уже был фьорд, тем теснее становилось на шестой палубе, откуда можно было делать снимки прямо по курсу. В эти моменты на палубе находилось все мое семейство – Даша и Борис протискивались вперед сквозь шеренгу фотографов и внимательно наблюдали за происходящим, а Кирилл, снисходительно глядя на младших, оставался рядом со мной и Любой. Где-то уже за полярным кругом мы подошли к щелевидному фьорду, да еще и поворачивающему практически под прямым углом, – казалось, «Миднатсол» не сможет там пройти. Пассажиров предупредили по громкой связи о том, что судно приближается к самому узкому участку маршрута и необходимо соблюдать осторожность. Фотографы намертво прилипли к бортам, но очень быстро разочаровались: кроме отвесных каменных стен на расстоянии нескольких метров от борта, снимать оказалось нечего.

– Сейчас мы заденем, сейчас заденем, – громко уверял всех Борис, хотя большинство присутствующих не понимало его.

– Заденем, – вторила ему Даша.

Не задели. Судно медленно проползло через узенький просвет в скалах в крошечный залив, после чего, отойдя метров на двести задним ходом, развернулось на месте и прицелилось носом в ту же щелочку.

Между прочим, Миднатсолом называлось имение гордости норвежской литературы, нобелевского лауреата Кнута Гамсуна. И на судне имелась небольшая библиотека, в которой были представлены книги писателя на разных языках, включая русский. Я даже взял роман «Голод», чтобы перечитать его, и перед сном прилежно открывал книгу, успевая осилить несколько страниц.

Время бежало достаточно быстро. На шестой день мы благополучно доплыли до Киркенеса, откуда небольшим самолетом вернулись в Осло. Там сели на дожидавшийся нас «Лексус» и доехали до Стокгольма, откуда очередной паром доставил нашу компанию, вместе с машиной, в Ригу. Мы провели в столице Латвии два дня, а на третий отправились в Москву, куда и прибыли благополучно к вечеру. Грандиозное путешествие, задуманное Любой, удалось.

Теперь мне надо было думать о предстоящих выборах. А думать почему-то не хотелось. От длительного отдыха я вконец разленился. Хотелось валяться на диване в домашнем уюте. Время опять поползло черепашьим ходом.

После обеда я заставил себя сесть за ноутбук, набросал обращение к членам партии с обоснованием необходимости участия в выборах, инструкции для региональных отделений и план действий на ближайший период, после чего отправился к Войкову. Я нашел его во дворе – он возился в беседке, предназначенной для обедов на свежем воздухе. Обрадовался, увидев меня.

– Олежек, привет! Видел вчера, что вы приехали, но не стал беспокоить. Думаю: люди, понимаешь, устали после долгой дороги. Пусть отдыхают. Как съездили?

– Прекрасно.

– В Финляндии были?

Кивнув, я принялся перечислять:

– А еще в Швеции и Норвегии. И в Латвии.

– Надо же, какое вы путешествие затеяли. – Удивленное одобрение проявилось на его лице.

– Это все Люба. Она придумала маршрут, забронировала гостиницы, билеты на паромы, на поезд, пароход, самолет. Я бы не смог. Она молодец. Столько всего увидели. Получилось прекрасно… Теперь пора заняться выборами. – Я протянул ему листки с распечатанным текстом. – Вот, кое-что подготовил.

Взяв листки, Слава указал на стоящий рядом большой самодельный стол со столешницей из трех толстых досок и скамейками по бокам. Едва мы уселись, он с очень серьезным видом принялся изучать документы. Через некоторое время глянул на меня.

– По-моему, хорошо. Надо рассылать по регионам.

– Рассылай, – шутливо позволил я.

– И разошлем, понимаешь. Разошлем. – Его взгляд стал озорным. – А что если нам выпить винца?

– С удовольствием.

Он поднялся, шагнул к шкафу, достал из него два высоких стакана и потом из глубины – бутылку вина, уже начатую. Наполнил стаканы красной густой жидкостью, спрятал пустую бутылку, один стакан протянул мне, с другим вернулся на свое место.

– За нас с тобой. Чтобы у нас все было хорошо. – Чокнувшись со мной, он приложился к стакану.

Я тоже глотнул вина. И ощутил терпкость, тонкую, благородную. Поинтересовался:

– Чилийское?

– Французское. Кальве Мерло «Вариеталс». Почему ты решил, что чилийское?

– У чилийских вин, как правило, есть приятная терпкость.

– У французских тоже есть. У хороших.

Как только вино закончилось, Войков достал бутылку виски, неплохого – Johnnie Walker Gold Label. Виски налили в чайные чашки.

– Если Лида придет, скажем, что пьем чай, – с озорным видом предупредил меня Слава. – Цвет такой же. А потом на самом деле выпьем чаю. За наш успех на выборах!

Чокнувшись, мы выпили. Я не стал объяснять, что на попадание в Думу рассчитывать несерьезно, а вот результат в три процента стал бы настоящим успехом для нас. Я думал о том, что трудным будет только август, а потом начнется избирательная кампания, и время понесется вскачь. Чтобы в какой-то момент вновь резко сбавить ход, перейти на скучный ритм. Таковы его причуды.

Объявление выборов крайне волнует тех, кто к этому хоть в какой-то мере причастен. Казалось бы, какой повод возбуждаться, если заранее известно, в какой срок это должно произойти? Ан нет! Сколько слов звучит по этому поводу, сколько выступлений, статей. Сколько прогнозов оглашается на самых разных уровнях, включая кухонный. Начало избирательной кампании подобно старту на марафонской дистанции. Сколько интересного может случиться на пути к финишу! И перипетии гонки порой интереснее окончательного результата. Хотя именно он – цель всех усилий.

Поначалу важнее всего было проведение съезда, на котором следовало утвердить список кандидатов от партии. Из-за отсутствия средств мы готовили скромное мероприятие, только чтобы выполнить требования закона. Ограничились одним делегатом от регионального отделения. Конечно же, организационная работа была за Войковым. Я разрабатывал проекты всех документов съезда: предвыборной программы, резолюций, решений, всевозможных протоколов. Творческий потенциал я, конечно же, пытался реализовать в проекте программы: мне хотелось, чтобы этот документ читался как увлекательное литературное произведение, чтобы одно его прочтение приводило к неизбежному решению голосовать за нашу партию. Впрочем, я прекрасно понимал: немногие возьмутся за чтение программы.

Эдуард, – с ним я сталкивался время от времени возле дома, – изначально выяснив, что мы участвуем в выборах, лишь скептически усмехался, пожимая мне руку. У меня тоже не было никакого желания что-то объяснять ему.

Съезд прошел успешно. Был утвержден список кандидатов в депутаты от партии. Возглавил его Войков. Второе место досталось известной актрисе Ирине Арефьевой, которую Слава уговорил пойти с нами в Думу. Моя фамилия стояла последней в головной тройке. Разработанную мной предвыборную программу приняли с небольшими поправками. По окончании выпили дешевой водки с бутербродами.

Потом настала пора сбора подписей в поддержку партии. Тут все держалось на Войкове, его связях с губернаторами, людях, которые представляли партию в регионах. Я помогал проверять подписные листы, которые привозили со всей России. Когда набралось нужное количество подписей, мы погрузили тяжелые стопки листов в коробки и отвезли на моей и Славиной машинах в Центральную избирательную комиссию в Большом Черкасском. Пока мы ждали ответа, прогремела новость: совладелец и глава самой успешной нефтяной компании ЮКОС Михаил Ходорковский арестован по обвинению в хищениях и неуплате налогов. Причем арестовали его в новосибирском аэропорту Толмачёво и самолетом вывезли в Москву. Все пребывали в удивлении – за что повязали самого богатого человека России? Сразу вспомнили, что он самовольно дал деньги на выборы «Яблоку», СПС и даже КПРФ, а еще то, что в начале года Ходорковский обвинил в коррупции близких президенту людей. Так оно и было, но я не верил, что дело дойдет до суда.

Через неделю после сдачи подписных листов стало известно, что наша партия допущена к выборам. Теперь пришло время думать о том, как лучше воспользоваться бесплатным теле– и радиоэфиром. Это уже была моя головная боль. Едва мы приступили к подготовке агитационной кампании, подле меня и Войкова начали крутиться десятки известных и не очень известных политологов, политтехнологов, общественных деятелей. Они желали подзаработать, не ведая, что мы участвуем в выборах практически без всяких финансовых средств. Если бы таковые имелись в достаточном количестве, я бы нанял некоторых из них для работы в предвыборной кампании, разумеется, под моим руководством. Постепенно они учуяли, что с деньгами у нас плохо, и в какой-то день все до одного исчезли.

Я между тем разработал медиаплан, исходя из наших скудных возможностей. На федеральных теле– и радиоканалах я представлял нашу партию в тех случаях, когда от организации мог участвовать только один человек. Это было пожелание Войкова.

– Ты у нас идеолог, у тебя язык хорошо подвешен. Вот, понимаешь, и выступай.

Я не счел нужным спорить, мне лестно было стать лицом партии. Но я прекрасно понимал, какую ответственность беру на себя. Так что я всерьез готовился и к дебатам, и к выступлениям в одиночку: изучал программы конкурентов, – раздобыть их мне помог Максим, – вчитывался в давние и недавние выступления лидеров, освежал в памяти данные по истории, углублялся в экономику, философию.

Пора предвыборной агитации пролетела стремительно. Больше всего мне понравилось участвовать в телевизионных дебатах. В большой студии в Останкино стояли по кругу лидеры партий, больших и маленьких. Я уверенно сыпал заковыристыми вопросами Зюганову, Жириновскому, Явлинскому, Немцову, Глазьеву, ловко отвечал на встречные вопросы и реплики. Я чувствовал – все идет хорошо. Боря Немцов, мой знакомый, был мне симпатичен. Тем не менее и ему я задавал неудобные вопросы. Впрочем, он не обижался – борьба есть борьба, даже если она предвыборная. Главное, чтобы все было по правилам. Не менее интересным оказалось выступать командой – со Славой Войковым, Ириной Арефьевой и тремя толковыми ребятами, представлявшими у нас в списке Москву и Подмосковье. Получилось живо, динамично. Увы, но такие дебаты прошли только один раз. А вот записывать одиночное выступление пришлось не единожды. Это было скучно. Глядя в камеру невинными глазами, я старался говорить как можно доверительнее, изображая одновременно убежденность в правильности произносимого. Но отсутствие какой-либо ответной реакции мешало. Однако знакомые, те же Лида Войкова, Элеонора Лукина или соседи по дому в Москве, говорили мне, что выступал я хорошо и слушали они с интересом. Признаюсь, меня очень радовали такие слова, но я не показывал этого, скромно благодаря за высокую оценку.

С Эдуардом в этот период мы не виделись, потому что я временно перебрался в московскую квартиру и в Воскресенском бывал крайне редко. Лишь один раз, когда столкнулись у моего дома утром, он с весьма серьезным лицом изрек:

– Хорошо выступаешь.

– Рад, что тебе нравится, – весьма учтиво ответил я.

– Продолжай, – позволил Эдуард.

На том и расстались.

Время, свободное от выступлений и подготовки к ним, я проводил в штабе, где постоянно торчал Слава. Информация, приходившая из регионов, обнадеживала: руководители региональных отделений выступали на местном телевидении, проводились встречи с избирателями, во многих городах нашлись деньги на предвыборные листовки. Все шло очень неплохо. Слава не сомневался в том, что мы проходим барьер, я скромно надеялся на три процента, хотя Элеонора, у которой я периодически появлялся, проявляла скепсис: «Люди вдумчивые заметили вашу партию, но они понимают, что вы не пройдете. И голос отдадут кому-то другому. Дай бог вам один процент набрать».

День выборов надвинулся на нас подобно стене, стоящей поперек дороги: всякое движение дальше стало невозможно, всякие предвыборные дела были прекращены. Пережив субботу – день тишины, – мы с Войковым поехали рано утром в Центральную избирательную комиссию, чтобы провести там весь день и всю ночь с воскресенья на понедельник.

Двор старого доходного дома, накрытый стеклянной крышей и превращенный в уютное пространство, стал главным местом нашего пребывания. А еще мы время от времени поднимались на пятый этаж, в зал заседаний ЦИК, чтобы заслушать очередное официальное сообщение.

После одного из таких сообщений о весьма высоких процентах явки избирателей Войков мечтательно произнес:

– Ну что, Олежек, наберем мы пять процентов?

– Шанс есть, – уклончиво отвечал я. – Есть… но не столь уж высокий.

– Очень нам надо пройти в Думу, – говорил он так, будто от меня зависело, пройдем или нет.

Я, конечно, понимал, что и три процента, на которые надеялся, нам не получить, что Элеонора права. Но Славе этого не говорил. «Хотя бы два, – думал я. – Двух процентов будет достаточно, чтобы у партии появились шансы на попадание в Думу через четыре года. Два вполне хватит для первого раза».

Первая информация о результатах голосования пришла с Чукотки и с Камчатки вскоре после полуночи. Мы ничего там не получили, но и наших отделений там не было. Потом в зале заседаний каждый час оглашались текущие данные. У нас появились десятые доли процента, и они росли, уверенно подбираясь к единице. Я надеялся на Западную Сибирь и Центральную Россию. Там у нас имелись сильные отделения. А значит, и проценты должны были увеличиться. Но они почему-то замерли на месте, а потом, вопреки всякой логике, поползли вниз.

Утром стало понятно: мы набрали жалкие две десятые процента. Никаких двух процентов, о которых я мечтал. Но вот что удивительно: пятипроцентный барьер не преодолели ни «Союз правых сил», ни «Яблоко», ни Аграрная партия – те, в чьем попадании в Думу никто не сомневался.

Конечно, я пребывал в унынии. Как и Слава. Когда мы ехали домой, я попытался успокоить его:

– Слушай, СПС не прошел, «Яблоко» не прошло. А ты думал, что мы пройдем?

– А мы должны были пройти, – упрямо проговорил он, глядя на дорогу и не поворачивая ко мне головы. – Они уже надоели, а мы новые, но в той же нише… Ты тоже надеялся, что мы пройдем.

– Я не надеялся на то, что мы пройдем. Я на два процента надеялся. Просто не говорил тебе.

Тут он глянул на меня скорее с удивлением, чем с недоверием.

– И что дали бы два процента?

– Хорошие шансы на попадание в Думу на следующих выборах… Получить сразу пять процентов было нереально, тем более только за счет бесплатного эфира. А вот два процента – вполне реально.

– Ты смотри на дорогу! А то в аварию попадем… Что же ты ни разу не сказал про эти два процента?

Тут я не смог сдержать печальной улыбки.

– Не хотел тебя расхолаживать. Ты так верил в победу, что я не стал доказывать ее нереальность.

Теперь я не стал говорить ему, что не верю в две десятые процента. Мы явно получили больше. Об этом стоило поговорить с Эдуардом, но не со Славой. Ни к чему было дополнительно его расстраивать.

Вернувшись в наш поселок, мы расположились у Славы. Лида прониклась ситуацией и не стала нам препятствовать. Мы крепко выпили. Уже стемнело, когда я пришел к себе и тотчас завалился спать.

На следующий вечер я отправился к Эдуарду. Я видел, что в его доме горит свет, но счет нужным позвонить – вдруг он не один и ему не до меня. «Приходи», – сказал брат.

Он был в роскошном синем халате, подождал, пока я разденусь, провел меня в гостиную, усадил на удобный кожаный диван, принес бутылку «Хеннесси», два пузатых стаканчика, наполнил их, сел в кресло, стоящее сбоку от столика, глотнув коньяк, глянул на меня с вялой усмешкой.

– Ну что, проиграли?

Я спокойно кивнул.

– Проиграли. Но я вовсе не надеялся на попадание в Думу. В конце концов, мы не «Единая Россия», у нас административного ресурса нет. Я надеялся на другое. На то, что мы получим процента два и это станет хорошей заявкой на будущее. Но две десятые процента – это ничто.

– Вы получили то, что заслужили.

Внимательно глядя на него, я твердо проговорил:

– Мне кажется, что на самом деле мы набрали больше двух десятых процента. Думаю, не менее полутора процентов. А СПС и «Яблоко» – более пяти.

Эдуард смотрел на меня с привычной снисходительностью:

– Неужели ты думал, что пустят на самотек такое серьезное дело, как выборы? Нам надо организовывать политическое пространство страны. Четырех партий достаточно. Тех, которые прошли… Я тебя предупреждал. Но тебе хотелось поиграть в эту игру с заранее известным исходом, тебе хотелось убедиться в том, что я тебя не обманываю. Поиграл. Убедился. Пора успокоиться.

Мрачно помолчав с потупленным взором, я глянул на брата.

– Ну и чем мне заняться?

– Да чем хочешь. Только не бесполезным или вредным делом… Лучше бы в «Единую Россию» пошел. Был бы толк.

– Может, в депутаты от них податься?

– Почему бы нет? – Он не пожелал заметить иронии в моих словах. – Но теперь придется четыре года ждать.

– А если они не близки мне идеологически?

– Да при чем здесь – близки или не близки?! – раздражение прозвучало в голосе брата. – Разные люди есть в партии… И нужны… разные.

– Что же их объединяет?

– Желание помочь России. Сделать ее сильной и процветающей.

– Это слова.

– Это – реальная цель.

Я вдруг обозлился.

– Значит, ты и твои коллеги контролируют все?

Его взгляд затуманился. Он ответил не сразу.

– Я представляю сообщество, которое ставит своей задачей возвращение России статуса великой державы.

Представляю, сколь удивленным был мой взгляд.

– Ты имеешь в виду какую-то тайную организацию? – вырвалось у меня.

– Я имею в виду Федеральную службу безопасности, – абсолютно серьезно ответил он.

Что я мог сказать? Что они должны заниматься безопасностью страны, а не лезть в политику? Я понимал, что это не довод для тех, кто получил практически неограниченную, бесконтрольную власть. Да и безопасность страны они понимали по-своему.

Я допил коньяк. Эдуард тут же наполнил мой стаканчик, потом – свой. Поднял его.

– Давай выпьем за Россию. За ее процветание. Надеюсь, ты не против? – добавил он с привычной усмешкой.

– Не против, – проворчал я и залпом опустошил содержимое. Так пьют водку.

Позже, вернувшись к себе, я сидел в кабинете, глядел в темное окно. «Как оценить то, что мы имеем? – невесело думал я. – Как успех? Экономика развивается, благосостояние людей растет. По крайней мере, провалом такое не назовешь… Это в духе Войновича. Его “Москвы 2042”. Пусть возвращают России статус великой державы? Пусть. Главное, чтобы в прошлое не возвращали… А что мне делать? У партии никаких перспектив. На самом деле пойти в “Единую Россию”? Почему нет? Надо же там кому-то либеральные идеи отстаивать. Есть такой принцип: “Делай что должен, и будь что будет”. Так что в соответствии с этим принципом…»

Некоторое время спустя я услышал звук открываемой двери, обернувшись, увидел Любу. Она подошла ко мне, обняла со спины.

– Расстроился?

– Да, – выдохнул я.

– Неужели ты верил, что вы пройдете в Думу?

– Нет. Это было нереально… Я надеялся на два процента. Это была бы серьезная заявка на будущее. А с нашим результатом у партии нет перспектив. – Я не захотел посвящать ее в то, что услышал от Эдуарда.

– А следующие выборы?

– Нет никакого смысла ждать их. Результат будет тот же. Да и денег нет. Надо закрывать партию.

Пауза повисла в кабинете. Потом раздалось:

– И чем ты займешься?

– Пока не знаю… – с кривой усмешкой ответил я. – Не волнуйся, найду себе какое-нибудь дело… Пошли спать.

На следующий день состоялся разговор с Войковым. Он признал мою правоту: перспектив никаких, партию надо закрывать.

– Только давай мы этим займемся после Нового года, – попросил он. – Лучше в феврале.

– Хорошо, – с легкостью согласился я.

Новый год встречали у нас. Компания собралась большая, шумная: мы с Любой, наши дети, Татьяна Петровна и Надя, Войков с Лидой и Андреем, еще один сосед Виталий с женой, Петр с женой и сыном, Максим с женой. Самым удивительным было то, что Эдуард пришел не один – его сопровождала красивая и весьма элегантная девушка по имени Елизавета. Лиза.

Любе, Татьяне Петровне и Наде пришлось немало потрудиться, чтобы приготовить угощенье. Лида помогала им. Стол получился роскошный. В напитках тоже не было недостатка – на любой вкус. В углу гостиной стояла большая елка, которую купил я, а наряжали мы вместе с Дашей и Борисом за неделю до Нового года. Она вся сияла – две гирлянды покрывали ее веселыми, разноцветными огнями.

Наша компания исправно выпивала и закусывала. Тосты не иссякали, как и еда на столе. Разумеется, за несколько минут до полуночи мы прослушали обращение президента, а сразу после прихода Нового года высыпали на улицу и принялись запускать фейерверки.

Я присматривался к Лизе. Ее можно было назвать очень красивой: вытянутое лицо с тонкими чертами, женственное, хотя в нем проглядывало что-то мальчишеское, озорное, белая кожа, темные короткие волосы. Думаю, что ей еще не исполнилось двадцати трех. Красивое черное платье подчеркивало прекрасную фигуру. Эдуард не слишком и ухаживал за ней – вел себя как обычно. Я склонен был подумать, что они давно уже знакомы. Но я видел ее впервые.

Позже, когда мы стали танцевать, я пригласил Лизу, и она, не колеблясь, согласилась. Эдуард воспринял это совершенно спокойно. Она вела себя сдержанно.

– Наверно, вы еще учитесь в каком-то университете, – сделал я смелое предположение.

– Уже окончила, – без малейшего жеманства, хотя и несколько покровительственно-благосклонно ответила она.

– И кто вы по специальности?

– Юрист.

– Да? – Я изобразил удивление. – И где вы работаете?

– В Газпроме.

Тут уж я удивился по-настоящему.

– Да?! И как там работается?

– Я довольна.

После трех часов Эдуард извинился, сказал, что надо уважить коллег, и они с Лизой ушли. Я видел в окно в свете уличного фонаря, как они садились в машину, которая приехала за ними. Лиза была в короткой светлой шубке и выглядела превосходно.

«Эффектная женщина, – думал я. – Ну Эдуард! Отхватил… Впрочем, он большой начальник. Полковник. А может, и генерал уже. Завидный жених…»

Мне почему-то было обидно, что я таковым не являюсь.

– Олежек, – раздалось рядом, – ты мне все-таки скажи: может, не стоит спешить с закрытием партии?

Войков успел довольно сильно опьянеть и стоял, покачиваясь.

– Славочка, – вкрадчиво проговорил я, – давай мы об этом поговорим не в новогоднюю ночь. А сейчас пойдем выпьем чаю. Там есть вкусный торт. Чай с тортом… Это прекрасно.

Обдумав мои слова, он осторожно поинтересовался:

– А может… понимаешь… мы еще виски выпьем?

– Выпьем. Но сначала чай.

– Хорошо… – не слишком уверенно согласился он.

Мы утихомирились только под утро. Едва гости разошлись-разъехались, я отправился спать, а Люба, Надя и успевшая передохнуть Татьяна Петровна взялись за грязную посуду.

Когда я проснулся ближе к вечеру, спустился вниз, в столовой и гостиной царил полный порядок. В кухне обнаружил Татьяну Петровну, Дашу и Бориса. Боря играл на ноутбуке, а Даша внимательно следила за тем, что происходило на экране. На меня они не обратили внимания. Теща спокойно сидела рядом, положив усталые руки на стол.

– Где Люба? – поинтересовался я.

– Спят с Надей в нашей комнате.

– Почему в вашей?!

– Ты так храпел, что она пришла спать к нам.

Я налил себе холодной воды, выпил.

– А где Кирилл?

– Уехал. Где-то в полдень попрощался и уехал. К тебе Войков заходил недавно. Просил передать, чтобы ты зашел, когда сможешь.

– Спасибо, – пробормотал я.

У меня не было никакого желания куда-либо идти. Я включил кофемашину, сделал себе американо, устроился с чашкой в гостиной. Но только поднес чашку ко рту, прозвучал дверной звонок. Пришлось поставить чашку на стеклянный столик. Открыв дверь, я увидел Славу.

– Проснулся?

– Да, – хмуро выдавил я. – Совсем недавно.

– Ну молодец.

Я провел его в гостиную.

– Кофе хочешь?

Немного подумав, он кивнул. Я прошел в кухню, налил еще чашку американо, принес в гостиную. Мы устроились за стеклянным столиком. Пили кофе, потом Слава крайне оживленно проговорил:

– Олежек, я вот что, понимаешь, думаю. Может, мы повременим закрывать партию? Поработаем еще. Раскрутимся.

Мой вздох следовало отнести к особо тяжким.

– Слава, это бесполезно. Денег нам никто не даст. Время нынче такое. Просто не разрешат это сделать. А губернаторам подскажут, что наша партия нежелательна, и они попросят выйти из нее тех, кого делегировали к нам. Кстати, наш результат на выборах уже стал для них некоторым знаком. К сожалению, никаких перспектив нет.

Это были сильные доводы. Слава потускнел.

– Выпьем коньячку? – предложил я. Хотелось отвлечь его от грустных мыслей.

– Давай, – обреченно откликнулся он.

Я прошел в столовую, где находился бар, открыл его, после некоторых метаний взглядом взял бутылку «Мартеля» и два пузатых стаканчика, вернулся на прежнее место. Наполнил стаканчики.

– За нас с тобой. Чтобы у нас все было хорошо.

Он заторможенно кивнул в знак согласия. Мы чокнулись, выпили. От второго Слава отказался и скоро ушел. А я с удовольствием пропустил еще один стаканчик.

Второго января намеревались отметить наступление Нового года мои литературные приятели. Заявиться в Нижний буфет ЦДЛ обещали многие из тех, кто учился вместе с нами. Начало назначили на три.

В полдень я еще не решил, поеду или нет. Я сидел на веранде, смотрел в окно. Передо мной расстилалось белоснежное пространство, нарушаемое кое-где силуэтами плодовых деревьев и кустов, а там, вдали, за покрытым снегом склоном, поднималась темная стена леса, и воздух казался наполненным невесомым солнечным светом.

«Что предпринять? – сумрачно размышлял я. – Чем таким заняться? Хочется делать что-то серьезное, что вызывает интерес в обществе. Хочется чувствовать себя по-настоящему… значительным. Да, значительным, что греха таить. Вполне естественное желание. Идти для этого в «Единую Россию» бесполезно. Там уже тесно, и все ждут указаний свыше. Там нужны не творцы, а исполнители. Скучно и мерзко».

Мне расхотелось ехать на всякие встречи. Решил – приглашу через неделю Диму, Леню и Сашу на обед в какой-нибудь хороший ресторан, там и пообщаемся. Я продолжал вяло обозревать окрестности, сидя на веранде, благо, она была теплой – январский холод не донимал меня. Потом появилась Даша, которая отвлекла меня от бесполезного занятия. Я без промедления оделся, пошел с ней гулять.

Игры на легком морозе напрочь вытеснили всякие мысли. Я с удовольствием возился с Дашей и Борисом. Когда Татьяна Петровна позвала нас обедать, мы никак не могли остановиться. Наконец зашли в дом, скинули зимнюю одежду, расселись за небольшим столом в кухне. Ароматный борщ был нам наградой. Я ел его с великим удовольствием, Даша и Борис – тоже. Именно в этот момент по непонятной причине явилась мысль: «Господи, у меня есть организация! Центр современных избирательных технологий! Про который я напрочь забыл. Почему бы его не сделать партнером “Единой России”? Партнер – все-таки самостоятельная организация, но может быть тесно связана с “Единой Россией”. И что самое главное: я там останусь руководителем».

Идея мне очень понравилась. Не терпелось обсудить ее с братом. Быстро доев борщ и второе, обронив слова благодарности теще, я встал из-за стола, надел куртку и направился к Эдуарду.

Его машина стояла около дома, но это ни о чем не говорило: он чаще ездил на служебной с водителем. Я позвонил в дверь, подумав, что правильнее было бы воспользоваться мобильным, но так хотелось пообщаться с братом лично, видя выражение лица, слыша малейшие интонации в голосе. Некоторое время ничего не происходило, и я было подумал, что в доме никого. Но тут послышались шаги, дверь распахнулась, и передо мной предстал Эдуард. Он был в своем роскошном халате.

– Привет. Надо поговорить, – выпалил я.

– Заходи, – не слишком бодро выдавил он.

Я прошмыгнул в дверь, сбросил туфли, куртку, прошел в гостиную, опустился на мягкое кожаное кресло. Эдуард не спеша проследовал за мной, устроился в кресле, стоящем под углом к моему. Весь вид его демонстрировал вынужденную готовность слушать меня.

– Зачем мне вступать в «Единую Россию», в которой и без меня полно желающих получить что-то серьезное, – торжественно произнес я, – если у меня есть Центр современных избирательных технологий? Надо только обеспечить тесное сотрудничество моего центра и партии. Устроить так, чтобы центр стал опорой для партии. Пусть одной из опор, но очень важной. По-моему, хороший вариант.

Я внимательно следил за его реакцией. Обстоятельно поразмышляв, он поморщился:

– Я бы поменял название. Зачем сужать возможные направления деятельности? Лучше так: «Центр современных социальных технологий». Перспективнее.

– Хорошо, – с легкостью уступил я. – Пусть будет Центр современных социальных технологий. Что же несовременными заниматься? Но можно рассчитывать на то, что он станет опорой для «Единой России»? Ну… пусть не опорой, важным партнером?

Эдуард тянул с ответом, но я чувствовал, что услышу «да».

– Важным партнером – это реально, – услышал я наконец. – Решим… Выпить хочешь?

– Хочу! – воскликнул я.

Эдуард поднялся, ушел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с бутылкой «Хеннесси» и двумя стаканчиками. Поставив их на стеклянный столик, наполнил.

– За успех твоего Центра, – уверенно произнес он.

За это я готов был выпить не один раз. Мы чокнулись, опустошили стаканчики. Тут я услышал легкий шум шагов – кто-то спускался по лестнице. Несколько мгновений, и я увидел… Лизу. В легкой голубой блузке и джинсовых шортах, да еще босиком, она выглядела совсем по-летнему. Но прежде всего бросались в глаза ее ноги. Такие стройные и длинные ножки надо было поискать.

– Здравствуйте, Олег, – звонко прозвучал ее славный голосок.

– Здравствуйте, – ответил я.

Она села на край кресла рядом с Эдуардом, прислонилась к нему. Он воспринял это спокойно.

– Если хочешь, чтобы я тебе налил, сходи за стаканом. – Голос Эдуарда звучал по-обычному.

– Не хочу, – с невероятной легкостью выдохнула она.

– Олег намерен развивать свой Центр современных социальных технологий, – сообщил он, повернув к ней голову. – Пришел посоветоваться.

– Социальные технологии – это сейчас востребовано, – равнодушно произнесла она.

– Буду заниматься, – охотно подтвердил я. – Надеюсь, получится что-то дельное.

– Работай, и получится. А я посодействую, – деловито добавил Эдуард и без всякой паузы продолжил: – Мы с Лизой решили узаконить наши отношения. В начале марта получишь приглашение на свадьбу.

Посмотрев с удивлением на брата, потом на Лизу, я выдавил:

– Поздравляю.

– Поздравишь потом. В день свадьбы.

Допив коньяк, я поднялся.

– Пойду. Сразу после праздников займусь изменением названия и всем прочим.

– Хорошо. – Эдуард тоже поднялся.

В прихожей я надел туфли, куртку. Пожав брату руку, вышел на улицу. Было тихо, безмятежно. Мне захотелось немного прогуляться. Я направился за пределы нашего участка.

Окрестности вдруг начали перемещаться вокруг меня, и мне пришлось энергично двигать ногами, чтобы оставаться на месте. И я подумал, что если сяду сейчас в машину, ей придется ехать, чтобы я оставался на месте. А если окажусь в поезде, ему тоже придется менять свое местоположение, чтобы я оставался на месте. «Потому что я в центре, – весело текла моя мысль. – И не каких-то технологий, а мироздания. Я в центре, и никуда уйти от себя не могу. И уехать – тоже. А еще понятно, почему она ходит в шортах зимой. Эдуарду хочется непрестанно видеть ее классные ножки».

Название Центра изменилось – новые регистрационные документы удалось получить за десять дней. Следующим этапом стал поиск сотрудников. Ирина с радостью согласилась возобновить работу со мной, а Валентина отказалась – успела прикипеть к Администрации президента. Валера Комяков незадолго до этого вошел в руководство серьезной политологической организации, ему было не до моего Центра, как и Володе Жирихину, давно устроившемуся в Институт стран СНГ. Помещение мне нашли в Российском общественно-политическом центре. Теперь следовало подыскать новых сотрудников. Я попросил заняться этим Валеру, Петра, Макса. Уже через неделю мы с Ириной беседовали с первыми кандидатами на поступление в Центр.

Через месяц мы отобрали трех парней – они показались наиболее знающими и толковыми. Требовалось загрузить их какой-то работой, дабы с самого начала не расслаблялись. Ирина предложила поручить им составление аналитических записок о существующих партиях, общественных организациях. Я поддержал ее, и ребята приступили к выполнению первого задания.

Эдуард выслушал сообщение о готовности Центра к работе благосклонно, сказал, что надо ехать в «Единую Россию» на переговоры. Через день я прибыл в Банный переулок, где на первом этаже красивого нового дома располагался центральный исполнительный комитет партии, разыскал человека, ответственного за сотрудничество со сторонними организациями. Он мне сразу не понравился: полноватый, с пустыми глазками и каким-то специфическим, подчеркнуто равнодушным лицом, которое явно умело при необходимости становиться угодливым, он мне напомнил классического инструктора райкома комсомола советской поры. Он слушал меня со скучающим видом, напрочь отбивающим охоту что-то объяснять, но я пересказал ему суть наших предложений – просветительский лекторий, осуществление социальных проектов, подготовка аналитических записок, участие в избирательных кампаниях. Для подкрепления того, что прозвучало, положил перед ним записку на трех страницах. И услышал: «Мы рассмотрим ваши предложения. Ждите. Сколько? Не могу сказать точно. Скорее всего, в течение месяца. Но ничего не обещаю». Я воздержался от немедленного звонка Эдуарду, едва оказался на улице. Отложил разговор до личной встречи. Вернулся в Воскресенское и стал ждать. Было уже за десять, когда брат появился дома, – я увидел, что зажглись окна. Позвонил, спросил разрешения прийти. «Заходи», – вяловато выдохнул Эдуард.

Он вновь принимал меня в гостиной, и не один. Лиза на этот раз была в темно-сером брючном костюме, который прекрасно подчеркивал ее фигуру – она еще не успела переодеться. Именно Лиза принесла нам «Хеннесси» и три стаканчика, но коньяк разлил Эдуард, а она села рядом с ним.

– За то, чтобы у нас все было хорошо, – предложил он.

Мы чокнулись, сделали по глотку.

– Мы с Лизой из ресторана, – сообщил Эдуард. – Поужинали в «Национале». Неплохо кормят, весьма неплохо. – Помолчал, смакуя благородную жидкость, опять глянул на меня. – Что у тебя стряслось?

Я принялся в деталях рассказывать о встрече в Банном переулке. Эдуард слушал меня с небрежной, гуляющей усмешкой. Когда я закончил, вяло поинтересовался:

– Ты думаешь, люди, которые уже пригрелись на хорошем месте, сразу его тебе уступят?

– Я не просил его уступить мне должность.

– Ты просил его поделиться возможностями. А точнее, деньгами, которые он контролирует.

Нечто скептическое должно было отразиться на моем лице.

– И что делать?

– Не беспокойся, он получит нужные указания, – уверенно прозвучало.

Разумеется, я не стал задавать вопрос, какая связь между моим братом и довольно важным сотрудником исполкома политической партии, вроде бы общественной организации? И так все было ясно, а в тонкости я предпочел не лезть.

В понедельник мне позвонили из исполкома, попросили приехать для разговора с заместителем руководителя. На следующий день я вновь отправился в Банный переулок.

На этот раз кабинет был побольше, хозяин – поприветливее. Сидели мы в креслах, беседовали, попивая кофе. Я вновь изложил суть наших предложений и был внимательно выслушан, а прилагавшиеся к моим словам листки – милостиво приняты. Мне было обещано, что со мной свяжутся не позднее чем через неделю, – предложения серьезные, и требуется время, чтобы с ними разобраться.

Я покинул исполком совсем с другим настроением, чем в прошлый раз. Победно сел в машину. И опять окрестности начали перемещаться вокруг меня – дома, старые и новые, красивые и не очень, но главное, все время разные. А еще люди на тротуаре. Все они двигались мимо, чтобы я оставался на месте, и лишь некоторые машины сохраняли свое положение вместе со мной. «Впрочем, все относительно, – странный азарт охватил меня. – Я сохраняю положение или окружающие дома, не существенно. Главное – перемещение относительно друг друга. Жить – это перемещаться в пространстве и времени. Но каждому – свое перемещение. И свое время».

Я не стал спешить с рассказом Эдуарду об этом визите в исполком, решил подождать, увидеть, чем все закончится. Через день меня попросили приехать еще раз. В пятницу утром я оказался в том же кабинете, тот же человек сказал мне, что сотрудничество желательно, и начать его стоит с подготовки аналитических записок по самым разным направлениям, а также с участия в региональных избирательных кампаниях. Он был весьма благожелателен и на этот раз предложил мне, помимо кофе, хороший коньяк – «Курвуазье» двенадцатилетней выдержки. Я не стал отказываться.

После исполкома я поехал в Большой Златоустинский переулок – хотел пообщаться с моей командой. Ирина сидела за своим столом и читала какие-то материалы, а в соседней комнате шумно спорили наши сотрудники: Юрий, Валентин и Данила. Увидев меня, замолчали, но я успел услышать, что речь шла о легитимности власти, и с ходу включился в разговор:

– Вы, Юрий, не правы. Легитимность вовсе не обеспечивается избранием по закону. Легитимность – это согласие народа с властью, добровольное признание им права за властью принимать обязательные решения.

– Вот! – радостно воскликнул Валентин. – Я же говорил! Таким образом, легитимность может потерять даже законно избранная власть.

– Может, – охотно подтвердил я, – даже законно избранная.

Следом я поведал моей команде о том, что аналитические материалы становятся на какое-то время главным направлением нашей деятельности, хотя нельзя исключить и участие в региональных выборах. После этого я отправился к Лукиной, которую успели вытеснить из Администрации президента, – теперь она со своей группой располагалась в помещениях движения «Выбор России» подле метро «Третьяковская».

Элеонора выглядела какой-то чересчур уставшей.

– Кофе хочешь? – спросила она.

– Хочу, – бодро ответил я.

Элеонора тяжеловато поднялась, вышла, минуту спустя вернулась, поставила передо мной тарелку с песочным печеньем, села на свое место. Я спокойно наблюдал за ней.

– Как вы тут живете?

– Плохо живем. – Тень улыбки теплилась на ее лице. – Кое-как выживаем за счет аренды.

– Кажется, я смогу немного помочь вам.

– Да? Будет заказ?

– Будет.

– Скоро?

– Дней через десять. Может, даже через неделю.

Дверь открылась, вошла худенькая, остроносая девушка с чашкой кофе на блюдце. Ее звали Наташа, и она уже давно работала с Элеонорой.

– Здравствуй, Олег, – радушно улыбаясь, проговорила Наташа.

Блюдце с чашкой кофе опустилось на стол, притащив за собой приятный аромат, какой дает только свежезаваренный молотый кофе. У Элеоноры знали, что растворимый я не приемлю.

Вечером я не дождался Эдуарда. Пришел к нему на следующий день, в субботу, около полудня, предварительно позвонив. Мы вновь расположились в гостиной. Лизы не было.

– Все получилось идеально, – бойко принялся рассказывать я. – Будем сотрудничать с «Единой Россией». Спасибо тебе. На этот раз говорили со мной совсем по-другому, со всем уважением. Им нужны наши аналитические справки.

– Думаешь, нужны? – Он ехидно хмыкнул. – Ладно, прикажем, будут читать.

Его шутка не понравилась мне.

– Эти справки могут быть полезны и вашей организации, – сухо заметил я.

– Учту.

– Забыл, что ли, какие сведения в девяносто шестом присылали из регионов ваши грамотеи, – мстительные нотки проявились в моем голосе.

Эдуард посерьезнел.

– С тех пор многое изменилось… Ладно, успокойся. Не пропадут твои справки. Используем в работе.

Мне показалось уместным, не откладывая на потом, заявить претензии на другие направления работы.

– А еще нас разумно привлекать к участию в предвыборных кампаниях. А после выборов мы можем повышать уровень их квалификации депутатов. Некоторым из них не помешало бы. Мы этим займемся. И это должно быть отражено в договоре.

Эдуард поморщился.

– С договором вы там сами. В конце концов, прояви жесткость, если будут сопротивляться. – Он помолчал, потом глянул на меня совсем другим взглядом. – Давно хочу поговорить с тобой вот о чем. Нам надо поставить охрану на входе. Будку, и пусть там дежурный сидит. У нас тут женщины, дети, ценности. Стоит позаботиться о безопасности.

Я пожал плечами.

– И где мы найдем дежурного?

– Охранная фирма предоставит.

– Будки мало. Нужен туалет, не будет же он к нам бегать. Нужно место для кровати. Ночью человек спать должен. Нужно место, где еду приготовить.

– Ну не будку, небольшой домик на въезде поставим. Ты не против?

– Не против.

– Хорошо.

На этот раз Эдуард не предложил мне выпить. А когда я пригласил его попариться вечером, отказался, сославшись на то, что скоро уедет и вернется поздно. Через час брат на самом деле сел в машину и укатил, причем не один, а вместе с Лизой. Она была за рулем.

После обеда я съездил за пивом, потом нагрел парную. К пяти приехали Макс, Петр, пришел Слава Войков. Мы обосновались в пространстве полуподвала – после парной, основательно разогревшись, бросались по очереди в небольшой бассейн, потом в соседней комнате пили пиво. Слава загорелся новой идеей – не закрывать нашу партию, а влиться в более крупную, Народную.

– Это надежный вариант, – азартно доказывал он с кружкой в руках. – У Народной партии хорошие шансы на будущих выборах. Мы с тобой, как руководители, войдем в руководство объединенной партии. В Думе следующего созыва места нам будут гарантированы. Максим, подтверди ему.

Макс, лениво улыбаясь, проговорил:

– Шансы есть. А вот какие-нибудь гарантии дать сложно. – Теперь он прекрасно знал, насколько все зависит от неких сторонних факторов. – Скорее всего, Народная партия войдет в состав новой партии левого толка, более крупной. Есть такие планы. И пока не ясно, насколько они соотносятся с реальностью.

– Ну и мы войдем в состав руководства новой партии, – уверенно возразил Войков.

– На это никаких гарантий, – вступил в разговор я. – Чем больше партий объединяется, тем больше желающих занять руководящие посты, число которых ограничено.

– По меньшей мере в депутаты пройдем, – не сдавался Войков.

– Тоже не факт, – бойко возразил я. – Нет, Слава, никаких больше партий. Буду заниматься моим Центром, и этого с меня хватит.

– Ну как знаешь… – Он глянул на Макса, безмятежно потягивавшего пиво из кружки. – Надеюсь, там у вас никто не против того, что наша партия войдет в Народную партию?

– По-моему, нет. – Макс еще хлебнул пива. – Входите на здоровье.

Несколько пренебрежительное выражение не сходило с лица Петра на протяжении всего нашего разговора – для него любые дела, не относящиеся к бизнесу, казались полной чепухой. Но в какой-то момент он вдруг спросил Максима:

– Как вы думаете, Ходорковского отпустят?

– Нет, – Макс изобразил нечто неопределенное на лице, медленно покачал головой. – Он точно получит срок. Не надо было ему лезть в политику, поддерживать оппозиционные партии. Да и Путина он разозлил на той встрече с предпринимателями.

– Какой? – не понял Петр.

– Ну той… в начале прошлого года. Когда сказал ему, что тот поощряет коррупцию. Точно получит срок. И немалый.

Больше Петр не задавал вопросов.

На следующей неделе договор с исполкомом «Единой России» был подписан. Пошло финансирование. Мои сотрудники завершали большую аналитическую записку о политических партиях и общественных организациях. Команда Элеоноры готовила обзор ситуации в регионах. Я регулярно приезжал в офис Центра, ощущая свою востребованность. Все материалы были переданы исполкому от имени Центра и за моей подписью. Такой же комплект документов я передал Эдуарду. Теперь у меня было два месяца на подготовку следующих материалов.

Между тем время неумолимо осуществляло свой обычный бег: промелькнул день рождения Даши, ей исполнилось шесть, потом Кирилла – сыну стукнуло восемнадцать. На следующий же день он помчался в ГАИ получать водительские права.

В начале марта состоялась свадьба Эдуарда и Лизы. Это было значительное событие: из ЗАГСа на Профсоюзной улице внушительная кавалькада поехала в «Метрополь». Там в одном из залов собралось человек сто – друзья, коллеги, родственники Эдуарда и Лизы. Непрестанно звучали громкие пожелания, пели известные артисты, подавались изысканные блюда. Цветы и подарки занимали целый угол. Нашего с Любой там не было – решили не возить его туда-сюда, но я сообщил молодоженам, что мы дарим им кофемашину, большую, серьезную, с многими функциями. Стоила она не дешево, но это, разумеется, я не стал упоминать.

Веселье развернулось во всю мощь, но я видел, что Люба ведет себя немного скованно.

– В чем дело? – прошептал я, когда мы танцевали. – Ты переживаешь, что у тебя не такое роскошное платье, как на многих дамах?

– Нет, – спокойно ответила она. – Дело не в платье. Оно у меня вполне нормальное. Публика какая-то чужая… Не очень приятные люди.

– Ну… какие есть. Зато все – очень важные персоны.

– А ты?

– Я?.. Тоже важная персона. А ты – супруга важной персоны.

Люба засмеялась, скорее задумчиво, чем весело.

Празднование закончилось около двух ночи. Домой нас с Любой отвезла какая-то черная машина, которую подогнал Андрей Иванович. Судя по тому, как резво она ехала, у нее был мощный мотор и умелый водитель. Но долго наблюдать за его действиями мне не удалось – сон сморил меня где-то в начале Профсоюзной улицы, и Любе пришлось долго будить меня, когда мы приехали. Я никак не мог понять, что она от меня хочет?

Через неделю состоялись выборы Президента России. На высшую должность в стране претендовало шесть человек: Владимир Путин, Николай Харитонов от КПРФ, самовыдвиженец Сергей Глазьев, Ирина Хакамада от СПС, Сергей Миронов от Российской партии жизни и никому не известный Олег Малышкин, которого зачем-то выдвинул от ЛДПР вместо себя Жириновский. Разумеется, победил Путин, и с огромным отрывом. Я сам на этот раз голосовал за него. Какой смысл менять президента, если экономика на подъеме, благосостояние граждан растет? «Не за Ирку же голосовать, – думал я о бывшей соратнице. – Разве она справится с этой громадной страной? Навряд ли. Да и не готова Россия к тому, чтобы ее возглавила женщина». Люба тоже отдала свой голос Путину. Я уже не говорю про Эдуарда и Лизу. А вот Кирилл проголосовал за Хакамаду.

– Не верю я твоему Путину, – пробурчал он.

– Путин вовсе не мой, – возразил я. – В нынешней ситуации это оптимальный вариант.

– И вовсе он не оптимальный, – сердито прозвучало в ответ, – если брать большой отрезок времени.

Я не стал спорить. Ясно было: его не переубедишь.

В апреле Андрей Иванович организовал новое строительство, не столь масштабное, как предыдущее: на въезде ко мне и Эдуарду начали возводить небольшой кирпичный дом. Я настоял, чтобы он был двухэтажным. Первый этаж предназначался для охранника, а на втором, с отдельным входом, при необходимости можно было оставить на ночь какого-нибудь гостя, припозднившегося или сильно выпившего. Эдуард не сразу, но одобрил эту идею.

Весна пролетела стремительно, лето вступило в свои права, даря время от времени солнечные и теплые дни. Мы ходили купаться на речку с Дашей, Борисом, Андреем, сыном Войкова. Но мне хотелось настоящего тепла, широкого морского приволья, нежного песка под босыми ногами. В июле, оставив Центр на Ирину, я с Любой, Дашей и Борисом отправился отдыхать на Канарские острова. Как всегда в последние годы, поездку подготовила Люба – выверила маршрут, купила билеты, забронировала гостиницы.

Сначала мы прилетели в Мадрид, где провели пять дней, знакомясь с достопримечательностями. Все, что необходимо было посмотреть, мы посетили: Королевский дворец, собор Альмудена, Пласа-Майор, музей Прадо, главную улицу Гран-Виа, Морской музей и еще многое. Люба уверенно вели нас по городу, глядя на карту, или произносила нужные названия таксистам. В Прадо на Дашу произвела сильное впечатление картина Диего Веласкеса «Менины» – она вдруг увидела девочку своего возраста в старинной одежде, такую же непосредственную, как она сама. Даша долго смотрела на нее.

Из Мадрида мы полетели на остров Фуэртевентура, один из Канарских островов, – Люба выбрала его, считая, что в летний сезон там будет меньше туристов. Прилетев, тут же взяли напрокат машину и поехали в Калета-де-Фусте, курортное местечко с множеством гостиниц. Оно оказалось не слишком далеко от аэропорта.

Неделю мы ходили босыми ногами по нежному песку, загорали, купались в уютном заливе, куда не проникали большие волны, так что Даша могла спокойно плескаться у берега. Потом наша четверка отправилась путешествовать по острову, поначалу в расположенную неподалеку столицу, Пуэрто-дель-Росарио, где тоже имелись свои достопримечательности. После этого мы съездили на северную оконечность острова, в очень симпатичный уютный городок Корралехо, и на самую южную точку, в напыщенный курортный Морро-Хабле. Когда остров с его преимущественно пустынными и холмистыми пейзажами был изучен, побывали на соседнем острове Лансароте, после чего решили слетать на более отдаленные от Фуэртевентуры и щедро покрытые растительностью острова Гран-Канария и Тенерифе. Небольшой самолет летел невысоко, позволяя увидеть массу интересного. Двадцать пять дней пролетели так быстро, что не верилось в реальность происшедшего: неужели мы на самом деле столько всего увидели?

Мы прибыли в Шереметьево поздно вечером. Кирилл не смог встретить нас – его не было в Москве. Пришлось брать такси. К себе приехали за полночь. Но окна в доме радостно светились – нас ждали Татьяна Петровна и Надя.

На следующий день Войков сообщил мне, что объединение состоялось, и теперь он в руководстве Народной партии. Мне оставалось только поздравить его. Сам я оставался тверд в своем решении: больше никаких партий.

Домик для охранника был почти закончен, рабочие занимались отделкой второго этажа. Но Эдуард с Лизой отдыхали где-то на Волге. Так что появление охранника откладывалось.

Аналитические материалы для «Единой России» продолжали готовить и в мое отсутствие, и в один из дней я поехал передать их. Но когда я заговорил о школе для депутатов и активистов партии, почувствовал полное отсутствие интереса к данной теме. И надо было такому случиться, что в тот же день на Мясницкой я встретил давнего знакомого Юлика Нисневича, улыбчивого бородача, который, услышав мои возмущения по поводу заскорузлости «Единой России», предложил мне читать лекции в Школе публичной политики.

– А где эта школа? В каком районе? – поинтересовался я, желая прикинуть, куда придется ездить.

– По всей России, – прозвучало в ответ.

– Как? – вырвалось у меня.

– Семинары проводятся в тех городах, где есть отделения Школы. А их более пятидесяти. Практически по всей стране. Лекции проходят в выходные, так что в пятницу надо вылетать или выезжать, а возвращаться в воскресенье вечером или в понедельник.

– Меня это устраивает.

– Поговорю на твой счет. Определись, какие лекции будешь читать и какой потом проект подготовишь со слушателями. Надо активно вовлекать их в работу.

Через день я приехал в Колпачный переулок, где располагался аппарат Школы. Меня попросили заполнить анкету, подписать договор и выбрать удобные для меня лекционные дни, а также один из городов, в котором в эти сроки будет проводиться семинар. Я выбрал ближайшие выходные и Новосибирск.

Уже на следующий день, в пятницу, я, наскоро собравшись, ехал в Шереметьево. Когда объявили посадку на мой рейс, поглядывая на выстроившуюся у нужного выхода очередь, в которую я не спешил вставать, вдруг увидел Настю. Она совсем не изменилась с тех пор, когда я видел ее в последний раз, и выглядела очень элегантно в темном блейзере и юбке чуть ниже колена. Мысль о том, что она летит по той же причине, что и я, не показалась мне маловероятной.

Я подошел к ней.

– Здравствуй, – сказал я.

Она глянула на меня с великим удивлением:

– Здравствуй. А ты какими судьбами тут?

– Тоже лечу в Новосибирск.

– Какие-то дела?

– Да. – Я решил не спешить сообщать ей цель моей поездки.

– А я лечу лекции читать.

– Какие?

– По конституционному праву.

– И кому ты их будешь читать?

– Есть такая система обучения – Школа публичной политики. Не слышал?

– Нет. – Я смотрел на нее честными глазами.

– Ну… собирают молодых людей на выходные где-нибудь за городом, а специалисты читают им лекции на разные актуальные темы.

– И давно ты лекции там читаешь?

– Примерно год.

Очередь двигалась неспешно. Минут через пять мы с Настей предъявили посадочные талоны молоденькой особе в форменной одежде «Аэрофлота», прошли в самолет. Теперь удивилась Настя, когда выяснилось, что наши места рядом.

– Ну-ка объясни, зачем тебе надо лететь в Новосибирск? – решительно потребовала она, едва устроилась на своем месте.

– Тоже читать лекции, – вздохнув, признался я.

– И ты читаешь! Давно?

– Нет. Первый раз лечу.

– Первый?! Тебе понравится. Аудиторию они каждый раз собирают такую, с которой приятно общаться. Очень толковые молодые люди. Прекрасно, что такие есть. Причем в разных уголках России.

Тут молодой худощавый мужчина с короткой бородкой, сидевший справа, у прохода, проговорил, явно обращаясь к нам с Настей:

– Похоже, мы все летим в одно место. На Школу публичной политики. Простите, что влез в ваш разговор, но встречать нас будут одни и те же люди. Меня зовут Александр Согамонов. Я – социолог, работаю в Институте социологии РАН.

– Очень приятно, – проговорила Настя. – А я – в Институте государства и права.

Настал мой черед представиться.

– Я возглавляю Центр современных социальных технологий. – Тут мне явилась неожиданная мысль: «Почему центр? Несолидно звучит. Лучше переименовать его в фонд. Разве плохо: “Фонд современных социальных технологий”? Что-то основательное».

Александр оказался весьма симпатичным человеком, широко эрудированным, способным поддержать разговор на самые разные темы, – чего только мы не коснулись за время полета. Разумеется, поговорили о детях. Я рассказал про Кирилла и Дашу, Настя – про Василия. Оказывается, он стал гораздо лучше учиться и собрался поступать в Юридическую академию, стать адвокатом. У Саши было трое: два мальчика среднего школьного возраста и еще пятилетняя дочь. О своих детях он говорил с невероятной теплотой.

В Новосибирск мы прибыли поздно вечером. Темнота накрывала аэропорт. Нас усадили в микроавтобус и отвезли в какой-то пансионат рядом с Академгородком. Там устроили прекрасный ужин. Мы с Сашей и местным руководителем отделения выпили водки, а Настя – немного сухого вина.

Утром состоялось наше знакомство со слушателями. Их было двадцать восемь. Молодые люди довольно интеллигентного вида с интересом взирали на нашу троицу – что такое вы нам поведаете, столичные гости, и сколь это будет полезно?

Первой выступила Настя. Она рассказывала про конституции, про государственное устройство, про то, как та или иная формулировка определяет порядок вещей в стране. Слушали ее с интересом – я видел это по лицам сидящих в зале. Потом настала моя очередь.

Я построил свое выступление на основе тех материалов, которые готовил для нашей уже исчезнувшей партии и ранее издал книжкой – говорил о том, что скрывается за, казалось бы, известными словами «демократия», «либерализм», «консерватизм», «космополитизм» и сколь непростую жизнь прожили эти слова в нашей стране. Старался вести свой рассказ как можно живее. У меня сложилось впечатление, что аудитория не заскучала, пока я выступал.

Александр повел речь о местном самоуправлении, о различных формах гражданской активности, о том, зачем это надо. Вот кому внимали, классически затаив дыхание. Он захватил аудиторию с первых слов какой-то невероятной доверительностью, превратившись в носителя абсолютной истины. Даже я попал под его влияние.

После обеда наша троица разошлась по разным помещениям – предстояла работа с отдельными группами. Больше всего слушателей пожелало пойти к Александру, на втором месте оказалась Настя. Ко мне явилось только пять человек. Я не был в обиде, понимал, что мне надо учиться выступать, осваивать новые темы.

Сначала я хотел поговорить о роли культуры как фундаментального фактора, определяющего менталитет того или иного народа, после чего предложить разработать проект областной программы по повышению политической и правовой культуры. И вдруг со всей ясностью понял: скучно! Следует придумать что-то другое, более динамичное, захватывающее. Идея пришла в тот же момент.

– А давайте утрем нос всем остальным, – отважно предложил я. И увидел весьма заинтересованные лица. – У нас полдня сегодня и полдня завтра – до обеда. За это время вы напишете проект закона об общественной палате Новосибирской области. Сами. Я буду вам помогать, но как эксперт. А писать будете вы. И завтра представите этот проект на заключительном заседании. Согласны?

Они были согласны. Я тут же принялся объяснять, что любой закон начинается с концепции, которая определяет все, что связано со сферой и механизмом правового регулирования.

– В данном случае вам надо решить, какие функции выполняет новый орган, как он создается и как осуществляет свою деятельность. Например, его можно создать распоряжением губернатора – тот все определит, сформирует состав. А можно по инициативе нескольких общественных организаций. Но тогда следует решить, как у других организаций избежать ощущения, что их приглашают за давно накрытый стол.

Они с ходу решили: только по инициативе снизу. И принялись азартно спорить, как организовать самое первое заседание. Наконец решили – обращением через областные газеты. Следующим предметом горячих дебатов стал вопрос о том, любые организации принимать или нет? Если нет – каков критерий отбора? Я тем временем изучил небольшой список моих подопечных. Единственная девушка представляла молодежную организацию КПРФ, но я не увидел в ее высказываниях и малейшей тяги к авторитаризму. Еще большее удивление вызвало то, что один из парней представлял «Единую Россию», другой – партию Жириновского, а еще два молодых человека были предпринимателями.

До ужина они успели в общих чертах разработать концепцию. Причем я лишь изредка вмешивался в их работу.

Каким возбужденными они были за ужином, с каким удовольствием рассказывали другим слушателям о своей работе. В итоге утром к группе добавилось трое участников, которых заинтересовала наша деятельность. Первую половину дня мы провели возле компьютера, обращая концепцию в юридические формулировки. Тут уж мне пришлось потрудиться всерьез. Поначалу мешала тяжелая голова – следствие того, что мы с Сашей выпили после ужина под всякие умные разговоры о стране и о нашем народе бутылку коньяка. Но потом я забыл про это.

Представительница КПРФ Даша ловко набирала на компьютере рождающийся общими усилиями текст, который мне приходилось редактировать.

– Не должно быть нечеткости, – объяснял я. – Это же проект закона. Давайте формулировать точнее…

К обеду проект закона был готов. Оставалось определиться с тем, кто будет его докладывать. Совместными усилиями выбрали Дашу и Вадима, одного из предпринимателей.

Представление проекта прошло успешно и куда живее, чем у других групп. После этого состоялся товарищеский ужин. Я опять выпил, но теперь со своими слушателями. На столе было только сухое вино, правда, хорошее, французское. В какой-то момент я наполнил фужер и подсел к Насте.

– Давай выпьем за наши с тобой успехи на ниве просвещения.

– Давай, – с легкостью согласилась она.

Мы чокнулись, и я выпил до дна, а Настя сделала глоток.

– Они точно всё сделали с нуля? – вдруг спросила она и, увидев, что я не понял, о чем речь, добавила: – Твоя группа. Или ты привез какие-то наработки?

– Никаких наработок не было. Они все сделали сами.

– За такой короткий срок? Неплохо подготовленный проект закона? – удивилась она.

– Да, – с нажимом произнес я.

– Молодец.

– Молодцы они.

– И они молодцы, и ты. Придумал, осуществил.

Мне была приятна ее похвала.

Когда ужин закончился, мы с Сашей вновь расположились в его номере. Опустошили еще одну бутылку хорошего коньяка. Хотя, конечно, главным для нас было желание обсудить самые важные вопросы бытия.

На следующее утро меня, как положено, мучила жажда. После завтрака нас отвезли на аэродром. И вскоре мы вылетели в Москву. Новосибирска я не увидел, хотя и не жалел об этом.

В Шереметьево я пригласил Настю и Сашу в машину, которая послушно ждала меня на стоянке, и повез в центр. Пришлось сделать большой крюк по дороге к Воскресенскому, завозя сначала Сашу, а потом Настю, но мне очень хотелось подольше побыть с ней. Настя рассказывала мне о предыдущих поездках, о разных событиях, которые приключились в их институте. Такой разговорчивой, легкой я ее не помнил. И такой красивой. Жаль было расставаться с ней, но как я мог удержать ее? Около ее дома вышел сказать «до свидания» и посмотреть ей вслед.

На въезде на участок меня остановил мужчина в защитной форме, стоящий перед закрытыми воротами.

– Вы к кому?

– К себе, – несколько удивленно ответил я.

– А-а, вы – Олег Евгеньевич?

– Да.

– Проезжайте. – Он открыл ворота.

По всему выходило, что Эдуард осуществил свое намерение – охранник появился.

Первого сентября новая трагедия сотрясла страну: террористы захватили школу в Беслане. Более тысячи заложников – дети, родители, учителя. Люди с оружием требовали остановить войну в Чечне, а по федеральным телеканалам говорили, что террористы не выдвигают никаких условий. Через два дня в школе произошли непонятные взрывы, ФСБ начала штурм. Погибло более трехсот человек, среди них сто восемьдесят шесть детей. Сто восемьдесят шесть детских жизней было принесено в жертву непонятно чему. Скорее всего, сохранению лица власти. Обстоятельства захвата школы и, прежде всего, сам штурм порождали массу вопросов, на которые не находилось ответа.

Я не стал говорить об этом с Эдуардом. Понимал – правды он мне не скажет.

За осень я побывал в Саратове и Чебоксарах, где руководимые мною группы тоже успешно подготовили проекты закона о региональной общественной палате. В Саратов я летал с Сашей Согамоновым, а в Чебоксары ездил на поезде с Настей. Потом был долгий перелет в Петропавловск-Камчатский. В команде лекторов не было ни Насти, ни Саши, зато оказался Юлик Нисневич, который, увидев меня, тут же спросил:

– Ну что, нравится тебе работать в Школе публичной политики?

– Очень нравится, – ответил я.

Нас поселили в пансионате в шестидесяти километрах от города. Это было весьма примечательное место – теплоснабжение и пансионата, и находящегося рядом небольшого поселка обеспечивалось не котельной, а геотермальными водами. Рядом со зданием пансионата, вполне современным, располагался довольно необычный бассейн – три круглых резервуара диаметром десять метров каждый. Два были загорожены – в один из них недавно залили кипяток из скважины, в другом вода какое-то время уже остывала, а в третьем можно было купаться, что мы и сделали в день приезда.

Занятия, как всегда, начались в субботу утром. На этот раз я обратился к культуре. Но не так, как думал об этом первоначально. Я начал с интенсивного общения, с диалога, сразу включив слушателей в разговор.

– Есть три фактора, которые отличают среднестатистического жителя России от среднестатистического американца или западноевропейца. И даже нашего дурака от американского. Три фактора. Какие?

Зазвучали разные предположения. Одно из них касалось умения нести ответственность за себя. Тут я вскинулся:

– Вот! Умение нести за себя ответственность – там, и неумение – тут. Отсюда вера, что государство должно решать все проблемы индивидуума. Конечно, это воспитано всей нашей историей и является важным элементом нашей культуры, однако по важности всего лишь номер два. А что есть номер один? Что самое важное по значению?

Они не угадали, и я принялся рассказывать про роль такого, казалось бы, пустякового фактора, как уважение к человеческой личности:

– На самом деле это основополагающий фактор, – говорил я. – Он определяет жизнь в стране. В истории России никогда не было уважения к человеческой личности. Обратная сторона этого – отсутствие самоуважения. В итоге мы имеем государство, которое не замечает отдельного человека…

Рассказав про третий фактор – уважение к закону, – я предложил разработать областную программу повышения уровня культуры: политической, правовой, самоорганизации и прочее и прочее. Упрашивать мою группу не пришлось – она рьяно принялась за работу.

В воскресенье после обеда состоялась презентация проектов. По-моему, наш оказался самым интересным. После ужина мы купались в бассейне. И утром перед отъездом успели искупаться. Потом нашей тройке лекторов показали Петропавловск-Камчатский, свозили на берег Тихого океана. Он раскинул свои темные воды на всем открывшемся пространстве и спокойно плескал небольшой волной у песчаного берега. Я даже снял туфли, закатал джинсы и замочил ноги. Их чуть не свело. Такой холодной воды я нигде не встречал. Разве что в Анадырском заливе. Ближе к вечеру нас усадили в самолет и проводили в Москву.

Теперь я частенько уезжал на выходные. А в течение недели занимался моим Центром, который исправно готовил аналитические записки. Люба выказывала недовольство моей занятостью, корила тем, что я мало внимания уделяю семье. «А что делать? – возражал я. – Мне надо зарабатывать на жизнь». Конечно, я лукавил. То, что я получал за работу в Школе публичной политики, было намного меньше доходов от акций и арендаторов офисного здания. Но мне ой как не хотелось сидеть без дела.

В декабре я выбрал поездку в Томск, чтобы опять какое-то время побыть с Настей. В зоне ожидания посадки в Домодедово нашел не только ее, но и Сашу Согамонова. Как он обрадовался, увидев меня. Настя была куда более сдержанна, хотя я не сомневался – ей тоже приятно узнать, что я лечу с ними.

В Томске нас, как это случалось чаще всего, сразу отвезли то ли в пансионат, то ли в дом отдыха. Я бы не отказался хоть немного посмотреть город, но в густой темноте зимнего вечера мы все равно ничего не увидели бы. Нам устроили прекрасный ужин. Разумеется, мы с Сашей пили коньяк, а Настя – сухое вино.

– Если ты говоришь о составляющих культуры, – азартно объяснял мне Саша, – добавь туда культуру достижительства. На ней держится западноевропейская цивилизация. На протестантской этике и на достижительстве. У нас эта составляющая на очень низком уровне.

Утром все пошло по заведенному порядку: после завтрака слушатели собрались в большом зале, чтобы прослушать лекции. Первой выступила Настя, я должен был выступить после нее, но уступил очередь Саше. Когда он закончил, я рассказал историю Общественной палаты при президенте, неуспешную вовсе не потому, что это был бесполезный орган, а потому, что он мешал силовикам из окружения Ельцина. Я предложил слушателям поработать над проектом закона об областной общественной палате.

– Вы сами его напишите, – заявил я в конце. – Конечно, я помогу сделать это. Но писать за вас не буду. В других регионах справлялись за вторую половину субботы и первую половину воскресенья. И вы справитесь.

Я добился того, что большая часть слушателей оказалась в моей группе. С одной стороны, мне это льстило, с другой – оказалось, что работать с группой в шестнадцать человек гораздо труднее, чем с меньшей по численности. Слишком много предложений звучало по каждому поводу. С великим трудом удалось выдержать график: в воскресенье после обеда моя группа успешно представила проект.

– Ты молодец, – вновь похвалила меня Настя, когда все закончилось. – Надо же, опять успели за столь короткий срок. Молодец.

Ради этих слов я и выкладывался.

– Стараюсь, – скромно прозвучал мой голос. – Но и ребята молодцы. Должен отметить, что ты была права: по всей стране отделения Школы умудряются набирать очень толковых слушателей… Все молодцы, – подвел я итог.

Мы вылетели в Москву рано утром. Аэропорт Домодедово встретил нас хорошей погодой. Но когда мы с Настей и Сашей пришли на стоянку, машина оказалась основательно засыпанной снегом. Пришлось чистить ее. Саша и Настя помогали мне.

Я завез домой Настю, потом Сашу, после чего отправился к себе в Воскресенское. Даша обрадовалась, увидев меня.

– Ты приехал?

– Приехал.

– А мама уехала.

– Куда?

– В «Ашан».

Люба ездила в «Ашан» по понедельникам, когда там было меньше всего народу. Закупала продукты на неделю.

– А бабушка дома?

– Дома. Она с тетей Надей поехала.

– Иди к бабушке, скажи, что папа просит покормить его.

Даша побежала на второй этаж, и вскоре Татьяна Петровна спустилась, поздоровалась со мной, прошла в кухню.

С Эдуардом мы почти не встречались в последние месяцы – я теперь частенько отсутствовал в выходные, а в рабочие дни он приезжал домой поздно. Поэтому я не удивился, когда он позвонил вечером, попросил зайти к нему. Накинув куртку поверх майки и тренировочных штанов, я отправился к брату.

Эдуард был в белой рубашке с галстуком и темных брюках. Похоже, он не переодевался, а только скинул пиджак.

– Выпить хочешь? – деловито спросил он.

– Да, – ответил я.

Он принес бутылку «Хеннесси» и два хорошо знакомых мне пузатых стаканчика. Мы уселись в кресла, Эдуард наполнил стаканчики.

– За наши успехи, – предложил он.

Мы чокнулись, сделали по глотку.

– Как дела? – поинтересовался он.

– По-моему, неплохо.

– Да?.. – Он пытливо смотрел на меня. – Послушай, а тебе что, денег не хватает?

– Ты насчет чего?!

– Я насчет твоих поездок по России от этой… – пренебрежительное выражение скользнуло на его лицо. – Школы публичной политики.

Так вот почему он возжелал увидеть меня! Захотелось все объяснить ему.

– Послушай, дело вовсе не в деньгах. Мне интересно преподавать, заниматься со слушателями разными проектами.

– А то, что вы на деньги Ходорковского ездите, это ничего? Он преступник! Над ним суд идет!.. Ну с этой дуры что брать. Но ты-то мог задуматься, что на самом деле творишь.

Его слова были обидны и несправедливы.

– Ничего страшного я не творю. Как и Настя. Мы не настраиваем людей против нынешней власти. Мы даем им знания. Более того, среди слушателей есть представители разных партий. И «Единой России» – тоже. Между прочим, я предлагал «Единой России» лекции для местных депутатов и активистов партии, их это не заинтересовало… – Тут я придумал еще один довод в свою защиту. – А то, что мы участвуем в Школе, которая существует на деньги Ходорковского, должно только радовать тебя и твою организацию – деньги олигарха работают на Россию. – И не удержался, добавил, хотя прежде не высказывался об этом: – А за что его судят на самом деле, тебе прекрасно известно.

Мои доводы оказались достаточно весомыми. Похоже, Эдуард не знал, что ответить. Молча допил коньяк. Я сделал то же самое. Стаканчики вновь были наполнены. Я слышал негромкую музыку и голоса наверху – наверно, Лиза смотрела кино. Я поднял стаканчик.

– За наше с тобой здоровье и здоровье наших близких. – Теперь я смело произносил такой тост, теперь Эдуард мог выпить за здоровье Лизы, если не хотел пить за здоровье Василия.

Мрачно кивнув, он чокнулся со мной, в два приема выпил содержимое. Я не стал спешить, а когда наконец опорожнил стаканчик, поднялся.

– Пойду. Спасибо за коньяк. Спокойной ночи.

– Спокойной… – буркнул он в ответ.

Покинув дом брата, я вспомнил, что собирался просить его помочь с переименованием моего Центра в Фонд для большей солидности. После того как я разозлил его, о чем нисколько не жалел, неловко было обращаться к нему с просьбами. Решил: обойдусь сам, поручу Ирине заняться этим.

Год завершался вереницей куцых декабрьских дней. За неделю до прихода нового, две тысячи пятого, я купил и установил в углу гостиной большую елку. Вновь наряженная стараниями Даши и Бориса, она выглядела роскошно.

Между тем двадцать шестого числа на Украине получили завершение события, названные «оранжевой революцией». Ранее там состоялись очередные выборы президента. И как только объявили, что их выиграл Виктор Янукович, сторонники другого кандидата, Виктора Ющенко, обвинили его в подтасовке результатов голосования. В поддержку Ющенко в Киеве был организован Майдан, все его сторонники облачились в оранжевую одежду, все вокруг было оранжевым – ленточки, флажки, фрукты. Причина тому простая – предвыборная кампания Ющенко проходила под этим цветом. Главным инициатором, призывавшим людей на митинг, выступила Юлия Тимошенко – она прямо-таки неистово поддерживала Ющенко. Поскольку в стране продолжался экономический кризис, порождавший разруху, а власти не желали что-либо предпринимать для налаживания ситуации, оранжевую акцию поддержали многие: на Майдане собралось двести тысяч человек. Главные претензии к Януковичу, звучавшие там, – его криминальное прошлое и фальсификация результатов выборов. Митингующие требовали пересмотра результатов голосования. И добились своего. Верховный суд Украины принял решение о перевыборах, они прошли двадцать шестого декабря. С небольшим отрывом в голосах победил Виктор Ющенко. В России эти события восприняли довольно спокойно, хотя некоторые политологи твердили о вмешательстве внешних сил. Намек явно был на Соединенные Штаты. Я посчитал это глупостью. Без реального недовольства двести тысяч митингующих не соберешь.

Новый год стремительно приближался. Я размышлял о том, что неплохо бы пригласить к нам Настю с Василием, да разве я осмелюсь на такое? Не требовалось особого воображения, чтобы представить физиономию Эдуарда, если бы он увидел бывшую жену среди заполнивших мой дом гостей. Утром тридцать первого Эдуард зашел к нам, сказал, что они с Лизой уезжают и вернутся только пятого января, поэтому он заранее поздравляет нас, а поцелуи и подарки потом. Я тут же вспомнил про Настю. Конечно, приглашать ее утром тридцать первого к нам на встречу Нового года было поздновато, но я все-таки позвонил ей, предложил приехать вместе с Василием: соберется большая компания, можно будет хорошо повеселиться.

– Олег, большое спасибо, – как приветливо звучал ее голос, – но я не смогу. Ты уж прости… С наступающим Новым годом тебя.

– Спасибо. И тебя с наступающим, – пробормотал я.

Положив мобильный, подумал: «Ей не хочется встречаться с Эдуардом. Скорее всего, причина в этом. Но не мог же я сказать ей: Настя, приезжай, Эдуарда не будет… Глупая ситуация…»

Веселье удалось. Гуляли всю ночь. Гости разъехались около семи утра. Макс к этому времени безмятежно спал в гостевой в домике охранника – он сильно перебрал, и еще посреди ночи мы с Верочкой отвели его туда, уложили на кровать. Мне удалось уговорить Верочку не будить мужа, а присоединиться к нему. После этого я сам отправился отдохнуть.

К трем часам дня мое семейство собралось в столовой. Вскоре подтянулись Максим и Верочка. Вид у Макса был виноватый.

– Не рассчитал, – начал он оправдываться.

Я небрежно махнул рукой.

– Перестань. С каждым может случиться. Ты знаешь, что Маркс, – я поднял вверх палец и назидательно потряс им: – сам Карл Маркс писал? Тот, кто ни разу не напивался, тот не настоящий мужчина.

Он не поверил.

– Брось.

– Это правда. Он написал эти слова в молодости. Но в Советском Союзе они были под запретом. Так что Маркс и полезные вещи проповедовал. – Я налил ему и себе виски. – Давай понемногу.

– Ты что?! – Сколь мучительным был его взгляд.

– Давай. – Я глянул на Верочку, она сделала вид, что ее это не касается. – Еще раз с наступившим!

Я разом опустошил стаканчик, а Макс пил содержимое мелкими глотками, постоянно морщась при этом, словно от мерзкой микстуры. Тем не менее вскоре ему полегчало, и он засобирался домой. Мы с Любой, Дашей и Борисом отправились проводить его и Веру. Уже совсем стемнело. От небольшого морозца снег под ногами похрустывал. В накрывшей окрестности тишине наши шаги звучали оглушающе. Неспешно миновав охранника и ворота, мы дошли до перекрестка, расположенного метрах в семидесяти. Здесь и остановили машину, вызванную Максом. Макс и Вера уселись на заднее сиденье, хлопнули дверцы, и машина поехала в сторону Старокалужского шоссе, утаскивая за собой пару красных огней.

Я смотрел на притихшие дома вокруг, и ощущение, что закончился некий важный этап моей жизни, не покидало меня. Откуда оно могло взяться, невозможно было понять.

– Папа, пошли, – нетерпеливо прозвучал рядом голос дочери.

Я увидел, что Люба и Боря уже стоят около наших ворот, и только Даша осталась со мной.

– Идем, – выдохнул я.

На следующий день приехал Кирилл. Аккуратно поставил хорошо знакомую «девятку» рядом с «лексусом» и «камри». Погода выдалась хорошая – солнце словно нехотя светило сквозь легкую дымку, и мороз не слишком усердствовал. Мы всем семейством отправились на прогулку. Даже Надя пошла с нами – дома осталась только Татьяна Петровна.

Мне приятно было видеть, как по-доброму относятся друг к другу мои дети. Кирилл на правах старшего добродушно воспринимал все, что делали Даша и Борис, а те, балуясь, не переходили некий барьер. Парочка носилась вокруг нас, пока мы степенно двигались по занесенным снегом дорожкам дома отдыха. Иногда Кирилл присоединялся к ним, но спустя некоторое время успокаивался.

Потом состоялся семейный обед. За большим столом сидело семь человек, включая тещу. Я подумал, что есть в этой старой традиции свой смысл и свое особое удовольствие, хотя в наше стремительное время она давно стала анахронизмом, который можно позволить себе лишь изредка. Мы с Кириллом выпили виски, женщины – сухого красного вина, Борису и Даше налили спрайта. Совместное пребывание за столом, по-моему, нравилось и этой парочке. А с каким удовольствием они чокались со взрослыми под очередной тост.

На следующий день я отправился в ЦДЛ на традиционную встречу с литературными приятелями. В Нижнем буфете собралась большая компания – аж одиннадцать человек. Некоторых я не видел с конца восьмидесятых. Дима и Леня присутствовали, а вот Саша Лесин не пришел. Мы заняли большой стол, у дальней от входа стены.

Празднование получилось шумным, наполненным самыми разными разговорами. Я чувствовал себя на удивление спокойно в этот вечер – с интересом слушал непременные рассказы о новых книгах, о публикациях в толстых журналах, о принятых в работу рукописях и радовался удачам старых знакомых, азартно спорил по поводу событий последнего времени.

– При чем тут американцы?! – кипятился я. – Двести тысяч вышли только потому, что американцы им нашептали?! Чепуха!..

Пятого поздним вечером вернулись домой Эдуард и Лиза. Я услышал звук подъезжающей машины, а потом увидел свет в окнах их дома. Мне стало интересно, заглянет к нам завтра брат или нет? Заглянул. Один.

– Привет. – Он протянул мне большой пакет. – С наступившим. Это вам из Лондона.

Я взял пакет, он оказался тяжелым.

– Спасибо. Заходи.

– Да я ненадолго.

– Пусть ненадолго, но давай сядем, поговорим. Хотя бы по одной пропустим. А где Лиза?

– Она себя плохо чувствует.

Он все-таки пошел за мной. Мы сели в столовой. Я достал из пакета бутылку виски Johnnie Walker Gold Label, бутылку ликера Baileys и большую модель красной телефонной будки, традиционной для Лондона, упакованную в прозрачную коробку.

– Это для Даши, – уточнил Эдуард. – Виски для тебя, а ликер для дам.

– Спасибо. Ты сказал, из Лондона?

– Да, летали в Лондон. У Лизы там брат живет. Но… я бы не хотел, чтобы эта информация ушла дальше тебя.

– Не уйдет, – заверил я и, повернувшись в сторону лестницы, ведущей наверх, громко позвал: – Даша!.. Даша!

Когда она спустилась, подошла, поздоровалась с Эдуардом, я передал ей подарок, пояснив от кого. Поблагодарив, Даша достала телефонную будку из коробки, открыла дверь – внутри зажегся свет. Телефонную трубку можно было снимать с таксофона.

– Мне кажется, у тебя есть куклы, которые идеально поместятся в этой будке, – предположил я.

– Наверно. – С какой-то абсолютной беззаботностью она пожала плечами.

Памятуя, что Эдуард больше любит коньяк, я достал из бара бутылку «Хеннесси», стаканчики, наполнил их. Эдуард следил за мной невеселым взглядом, будто готовился к чему-то неприятному. Мы выпили за наступивший Новый год, и он тут же поднялся, сказал, что ему надо идти домой. Я не стал его удерживать – проводил до входной двери, пригласил на следующий день отметить Рождество Христово по нашему стилю. Он рассеянно кивнул в ответ.

Вечером Люба, Татьяна Петровна и Надя уехали на ночную Рождественскую службу в храм Петра и Павла, расположенный на окраине Ясенева рядом со старой усадьбой. Моя жена не была набожной, но ей хотелось помочь матери и сестре побывать на столь важной службе.

Они вернулись среди ночи – я ненадолго вынырнул из сна, когда Люба осторожно легла рядом. Часы на прикроватной тумбочке показывали двадцать минут третьего.

Эдуард и Лиза пришли на праздничный обед. Мы с братом вновь пили «Хеннесси», моя жена, теща и Надя – церковный кагор. А Лиза решительно отказалась от алкоголя, из чего я сделал вывод: кажется, она ждет ребенка.

Обед получился скучноватым, хотя и щедрым на блюда. Разговор никак не взлетал до оживленной дискуссии, тянулся кое-как, от одной случайной темы к другой: да, народу в церкви было много. Почему в храм Петра и Павла? Батюшка там очень хороший, и хор поет славно: красиво, слаженно. На мой вялый вопрос, почему бы не праздновать Рождество по-западному, если Новый год мы празднуем по-западному, Татьяна Петровна добродушно проговорила:

– Нет уж, мы будем праздновать по-своему.

На этом тема была исчерпана.

После чая с пирогами Эдуард и Лиза поблагодарили нас за угощенье и ушли.

– Какие-то они сегодня… неразговорчивые, – заключила моя теща.

– У них настроение плохое, – попыталась объяснить Даша.

– Нечего взрослых обсуждать, – строго произнесла Татьяна Петровна.

И больше ни слова про Эдуарда и его жену. Я не стал высказывать свои догадки. Промолчал.

Две тысячи пятый энергично набрал обороты, и вновь замелькали дни. Я продолжил поездки по Школе публичной политики. Вместе с Согамоновым побывал в Рязани, потом слетал с Юликом Нисневичем в Калининград, после этого вместе с Настей – в Омск. Я заехал за ней по пути в Домодедово. Мне хотелось, чтобы она была рядом со мной как можно дольше. В Омске я опробовал новацию – деловую игру в предвыборную кампанию. Получилось недурственно: слушатели с увлечением исполняли доставшиеся им роли, попутно приобретая нужные навыки. Я чувствовал себя талантливым преподавателем. И то, что Настя могла в очередной раз убедиться в этом, доставляло мне особое удовольствие.

Во второй половине февраля мы справили семилетие Даши, следом – девятнадцатилетие Кирилла. С лицейскими и университетскими друзьями сын отпраздновал день рождения на неделе, а в субботу прошло семейное мероприятие. Приехали Марина с матерью, моей бывшей тещей, сильно постаревшей, ходившей теперь с трудом. Чуть позже появился Василий – он возмужал за то время, что я его не видел. Пришли Эдуард и Лиза. Они подарили Кириллу часы Longines, весьма недешевые. Эдуард вел себя с Василием сдержанно, а тот явно ощущал некоторую неловкость рядом с Лизой. Потом Кирилл с Василием ушли на второй этаж, следом смело из-за стола Дашу с Борисом. Эдуард повел себя куда раскованнее, принялся шутить, а вот Лиза оставалась крайне сдержанной, сумрачной. Я подумал, что ей, похоже, не нравится наша компания. В этом истинная причина.

Эдуард рассказывал анекдот:

– Американец утром в гостинице возмущается: «Безобразие! Выставил на ночь туфли в коридор, чтобы их почистили, а они пропали». А русский удивляется: «Какой-то дурак выставил за дверь совершенно новые туфли. Буду носить». – Его смех наполняла добродушная снисходительность, все остальные заулыбались, кроме Лизы. Чуть позже Эдуард продолжил: – Американцы совсем не знают географии. Где какие страны находятся, для них загадка. И не только молодежь. Одна пожилая американская пара с гордостью говорит: летом мы были в Париже, а потом во Франции. – Он вновь засмеялся. Потом все-таки смог уйти от американской тематики. – Только в России, выехав на встречную полосу через сплошную двойную, можно получить удар в зад.

Увидев недоумение на лице Татьяны Петровны, я поспешил пояснить:

– Сплошную двойную категорически нельзя пересекать.

Она с пониманием кивнула. А я успел увидеть, с каким пренебрежением глянула на мою тещу Лиза. Позже она откровенно скучала, когда моя прежняя теща принялась вспоминать маленького Кирилла.

– Вставал ночью, держась за ограждение, и говорил, не открывая глаз: «Пить и писать». Вот так, сразу: пить и писать.

Эдуард и Лиза ушли первыми. Василия мы отправили в город вместе с Мариной и ее мамой. Кирилл остался у нас до воскресенья.

В марте Центр современных социальных технологий стал наконец «Фондом» – через полтора месяца после того, как Ирина сдала соответствующие документы. Обошлись без помощи Эдуарда. Мы продолжали поставлять аналитические справки «Единой России». Я несколько раз предлагал другие формы сотрудничества – школу, семинары, участие в предвыборных кампаниях. Меня выслушивали, но это ничем не заканчивалось. Не вызывали интереса мои предложения. Впрочем, я заподозрил истинную причину совсем в другом: никто не собирался платить Фонду больше тех денег, которые он уже получал, а чтобы за них отчитаться, вполне хватало наших справок.

Громким событием мая стало завершение судебного процесса над Ходорковским. Мещанский районный суд Москвы признал его виновным в мошенничестве, присвоении чужого имущества, неуплате налогов и других преступлениях и осудил на девять лет лишения свободы.

Через несколько дней после этого мы с Настей отправились в Воронеж – я загодя выяснил у нее, где она будет по Школе публичной политики, и попросился туда же. Ехали на моей машине.

– За что осудили человека? – возмущалась Настя. – Девять лет! Это не шутка. Это очень большой срок. И главное, за что?!

– Вроде бы Ходорковский выкупил государственный пакет акций с помощью тех денег, которые получил в результате незаконного распоряжения этими активами, – заметил я.

– Если так и было, он далеко не единственный. Сколько тех, которые занимали у государства деньги, чтобы тут же купить у него же, у государства, какие-то активы. Я прекрасно понимаю, что это были неслучайные люди. Но они были. Почему тогда наказывают Ходорковского? И Платона Лебедева заодно?

– Потому что Ходорковский полез в политику.

– И при чем тут правосудие? Полез в политику – сиди, а не лезешь в политику – делай что хочешь? Это правосудие?.. – Столь возмущенной, неистовой я ее никогда не видел. – Главное, страдает не только Ходорковский. Генеральная прокуратура прямо-таки ополчилась на ЮКОС, предъявляет всё новые и новые обвинения. Сейчас список обвиняемых уже превысил тридцать человек. К счастью, большинство из них находятся за границей и недосягаемы для следствия.

Я промолчал – не хотелось спорить с ней на столь непростую тему. На мой взгляд, плохо было не то, что осудили Ходорковского, а то, что не собирались осудить других, виноватых не менее или даже больше него. Несправедливость, да еще столь явная, нарочитая, – мерзкая вещь.

По обе стороны от дороги поднимался лес, густой, серьезный, неприветливый, уже набравший силу к началу июня. Казалось, что он с неодобрением взирает на полоску асфальта, разрезающую его на две части, и на машины, снующие по этой полоске. Встречных машин было немного, от Москвы шел поток легковых автомобилей, кое-где разбавленный фурами, – обычное явление для второй половины пятницы. Я не гнал, ехал с разрешенной скоростью. Мне вовсе не хотелось ускорять события.

К вечеру мы достигли места, где нас ожидали. Как всегда, Школа публичной политики проходила за городом в приличном пансионате. Нас разместили в прекрасных номерах, накормили ужином, после которого мы немного прогулялись по освещенным уличными фонарями дорожкам, потом разошлись по своим номерам. Я с великим удовольствие провел бы с ней ночь в одном номере, но понимал – такое невозможно. По крайней мере, сейчас.

В субботу я организовал деловую игру. Ее финал – «предвыборные дебаты и выборы президента» – состоялся прямо во время презентации проектов. Мы превратили в избирателей всех присутствующих. Получилось ярко, динамично. Я благосклонно принимал поздравления.

На товарищеском ужине я хорошо выпил, и потому отъезд пришлось отложить на вторую половину дня. Настю это ничуть не огорчило. Никакие срочные дела ее не ждали.

Мы выехали после обеда. Погода испортилась, но хмурое небо не могло помешать нашей поездке. И хорошему настроению у меня. Мне приятно было сознавать, что Настя рядом. Что мы связаны общим делом. Что это дело полезно для страны.

Мы говорили с ней о многом – о людях, с которыми познакомились только что и в предыдущих поездках, о том, как прекрасно встречать думающих людей в разных уголках России, об удачности проекта, в котором мы участвовали. Обсудили ситуацию в стране и осудили отсутствие равных условий для разных политических сил. Поговорили о наших детях. Настю радовало, что Василий успешно окончил школу и готовится поступать в Юридическую академию, хочет стать адвокатом. Я рассказывал ей про Кирилла, Дашу, Бориса. Неподалеку от Серпухова мы поужинали в придорожном ресторанчике.

Уже стемнело, когда я подвез Настю к ее дому. Я почувствовал особое тепло в ее голосе, когда она благодарила меня за столь комфортную поездку. И смотрел ей вслед, пока она не скрылась за серой входной дверью.

Через три недели по Школе публичной политики мы с Настей побывали в Астрахани. Нас встретила жара, но мы ее ощутили только в аэропорту и на прогулке по старой части города. В доме отдыха исправно работали кондиционеры, обеспечивая прохладу в помещениях.

В понедельник я вернулся домой, а на следующий день вечером к нам заглянул Эдуард. Это было неожиданно. Расположились в столовой. Теща предложила ему поужинать, но он отказался.

– Коньячку выпьем? – спросил я.

– Налей, – равнодушно произнес он.

Я привычно достал бутылку из бара, наполнил стаканчики.

– За что? – Эдуард смотрел на меня с любопытством.

– За то, чтобы у нас все было хорошо.

Его устроил такой тост. Чокнувшись со мной, он выпил в несколько глотков коньяк, поставил стаканчик на стол.

– Как твои дела?

Я пожал плечами.

– Нормально. Фонд работает. Конечно, мы могли бы делать гораздо больше, но… хотя бы так. Дома все хорошо. Дашу в школу записали. Пойдет в сентябре.

– Здесь, в Воскресенском?

– Да. Конечно, в Москве школу посильнее можно найти, но каждодневные поездки будут ей утомительны. А тут Люба сама с ней будет заниматься после уроков.

Эдуард кивнул с пониманием, помолчал, а потом спросил, усмехаясь:

– А ты продолжаешь мотаться по России? Вместе с этой…

Для Насти у него не было другого имени, кроме «эта».

– Продолжаю, – спокойно отвечал я. – И она продолжает. Могу только повторить: разве плохо, что мы за деньги Ходорковского делаем полезное дело?

– Полезное… – проворчал он с явным неодобрением.

Мне это не понравилось, и я поспешил уточнить:

– Просветительство не может приносить вред.

На этот раз он промолчал, но я чувствовал, что Эдуард не готов признать правоту моих слов. Он не остановил меня, когда я вновь наполнил стаканчики.

В июле мы уехали в отпуск в Израиль: я, Люба, Даша и Борис. У Кирилла были свои планы на лето. Мы поселились в Тель-Авиве в отеле, стоящем на берегу Средиземного моря. Неделю мы загорали, купались, благо пляж находился поблизости – только через дорогу, проложенную вдоль береговой линии, перейти. Потом отправились путешествовать, для этой цели я взял напрокат машину.

Мы съездили в Иерусалим, посмотрели главные христианские святыни: отстояли очередь в храме Гроба Господня, чтобы спуститься в пещеру, где похоронили Христа, поднялись на совсем невысокую Голгофу, находящуюся поблизости от пещеры, посмотрели могилу царя Давида в старинном здании на горе Сион и послушали веселое распевное чтение Торы хасидами. Более всего они удивили Дашу, особенно когда один из них начал задорно подыгрывать на флейте читающим.

Позже мы посетили Хайфу с ее Бохайскими садами, Акко, в котором сохранилась старинная крепость, сходили в Яффу – древний порт, расположенный неподалеку от нашего отеля. После этого мы поехали к Мертвому морю, где провели день. Его соленая вода казалась жирной на ощупь. Мы пытались купаться, но в эту воду невозможно было погрузиться: она упрямо выталкивала человека на поверхность. Хорошо, что на пляже был душ, потому что вязкая соль покрывала кожу после попытки искупаться. Следующим утром мы отправились на юг, в Эйлат.

Последние десять дней мы провели на берегу Красного моря. Наш отель находился неподалеку от пляжа, на котором мы загорали и купались. Жара вынуждала нас проводить значительное время в воде. Этот отель был одним из многих, расположенных на компактном пространстве между небольшим аэродромом и границей с Иорданией. Туристическая зона существовала по своим законам: здесь жизнь продолжалась и вечером в пятницу – были открыты многочисленные магазины, рестораны, аттракционы, тогда как городок Эйлат ввиду Шаббата погрузился в темноту и опустел, и даже аэропорт, расположенный в центре, будто растворился в черноте ночи, отключив посадочные огни и прочее освещение.

Устав от пляжного времяпрепровождения, мы съездили в местный океанариум, расположенный южнее Эйлата. Самым интересным там оказалась подводная обсерватория, позволявшая видеть жизнь в Красном море на глубине десяти метров. Даша и Борис провели час, наблюдая через иллюминаторы за многочисленными рыбами. Разнообразие их яркой окраски удивляло. Мы с Любой тоже увлеклись созерцанием богатого подводного мира.

В последний день после завтрака мы на такси проделали совсем короткий путь до местного аэродрома. Оттуда отнюдь не маленький самолет доставил нас и еще полторы сотни пассажиров в международный аэропорт Бен Гурион, откуда через три часа наша четверка вылетела в Москву. Когда заняли места в самолете, я посмотрел на ставшее смуглым лицо Любы, потом в просвет между креслами на загорелых детей, сидевших позади нас, и с хитрым видом проговорил:

– Не слишком ли быстро все закончилось? Может, нам сейчас не в Москву, а куда-нибудь еще полететь стоит?

– В Москву! В Москву! – раздалось сзади.

Люба довольно улыбалась.

Домой мы приехали поздним вечером. Татьяна Петровна и Надя радостно встречали нас.

– Ох, какие вы загорелые, – ласково говорила теща, обняв и поцеловав сначала Дашу, потом Бориса. – Как вы отдохнули?

– Очень хорошо, – дружно ответили дети.

– Ну молодцы. Идемте, я вас накормлю.

На следующий день я отправился с инспекцией сначала в Фонд. Конечно же, я застал Ирину на месте. Более надежного и ответственного человека я не знал. Вероятно, отсутствие семьи сказывалось, но я не сомневался: если бы у Иры были муж и дети, она бы оставалась такой же ответственной, надежной, разве что не смогла бы все время отдавать работе. Характер не переделаешь.

Я уговорил ее уйти в отпуск до конца августа, съездить куда-нибудь. Заверил, что мы с Данилой справимся, тем более что Юрий и Валентин выйдут на работу через десять дней. Она решила навестить тетку, живущую в Омске.

Потом я поехал в свой офисный центр. Колосков изобразил великую радость, увидев меня в своем кабинете. Выбежал из-за стола, пожал руку, усадил в кресло, принялся делать кофе.

– У нас все хорошо, – уверял он меня, пока машина урчала, перемалывая кофе. – Прибыль есть, все проблемы решаем… Показатели в норме. Я докладывал Эдуарду Васильевичу.

Колосков поставил на столик передо мной чашку с кофе, вернулся к машине, подождал, когда она сделает еще одну порцию, и наконец уселся напротив меня с довольным видом.

– Как отдохнули? – поинтересовался он.

– Прекрасно.

– Вы, кажется, в Израиле были?

Надо же, он знал, куда и когда я ездил!

– Да, – беззаботно подтвердил я.

– И как вам страна?

– Очень понравилась. – Я постарался переключить разговор на него. – А вы отдыхали?

– Да. С середины июня по середину июля. Ездили с женой в Хорватию.

– Понравилось?

– Да. Все было прекрасно. Туда ездить гораздо лучше, чем в Крым, – цены такие же, а условия в Хорватии намного лучше.

Я кивнул в знак согласия, хотя представления не имел, так это или не так.

– А кто здесь всем заправлял, когда вы уезжали?

– Петр Сергеевич за всем присматривал. Он – человек серьезный. На него можно оставить хозяйство.

Я допил содержимое чашки, поднялся.

– Пойду, проведаю Петра. Спасибо за кофе.

– А Петра Сергеевича нет на месте. Он в отпуске.

– Да? – удивился я. – И кто его замещает?

– Михаил Ефимович, его заместитель, – как само собой разумеющееся, прозвучало в ответ.

Тут я вспомнил, что Петр звонил мне весной, просил разрешения ввести должность заместителя, поскольку объем работы сильно возрос. Кандидатура на эту должность у него имелась. Я дал согласие.

– Ах да! – воскликнул я. – Михаил Ефимович! Помню-помню… До свидания.

Я не стал вызывать лифт, спустился по лестнице. Выйдя во двор, остановился около машины. Мне вдруг захотелось увидеть Элеонору Лукину, поговорить с ней. Позвонил ей по мобильному. Выслушав меня, она сказала: «Приезжай».

Вскоре я уже сидел в офисе «Выбора России». Элеонора предложила мне чашку чая, выложила на блюдце узенькие вафли и песочное печенье. У нее вновь было усталое лицо, и эта усталость казалась застарелой.

– Ты себя плохо чувствуешь? – спросил я.

– Есть немного. – Она пренебрежительно махнула рукой.

– Может, мне приехать в другой раз?

– Сиди. Что у тебя стряслось?

– Ничего не стряслось. Причина прозаическая – давно не общались. Хочу выяснить твое мнение по поводу нынешней ситуации.

Элеонора невесело усмехнулась.

– Нынешняя ситуация… Вроде бы все хорошо. Но такое ощущение, что закончится это не лучшим образом.

– Тревожное ощущение, – согласился я. – Причем в экономике дела идут неплохо. Но политическую систему выстраивают сверху. Там решают, какие партии нужны, а какие – нет, какие пройдут в Думу, а какие останутся за бортом, превратятся в маргинальные. Там определяют, какие из маргинальных партий вредные, и всячески душат их. Бизнесу однозначно дали понять – в политику лезть категорически нельзя. Кто будет лезть, того примерно накажут.

– Это и называется суверенной демократией. Зря, что ли, Суриков изобретал название?

– Это – сувенирная демократия, – насмешливо повторил я услышанное где-то. – А еще он говорит про управляемую демократию. Будто демократия может быть управляемой.

Она согласно кивнула, помолчала, вновь заговорила:

– Что касается экономики, благополучие держится только на высокой цене на нефть. Нефтяные деньги спасают ситуацию, но в регионах дела не так уж и хорошо идут. Все они на дотациях, кроме Москвы и нефтедобывающих регионов. Рухнет цена на нефть, и все благополучие сразу исчезнет. Региональные руководители о людях не думают. Им бы только перед Москвой отчитаться.

– И что мы получим в итоге?

– Ничего хорошего. Чем хуже будет ситуация в стране, тем больше вероятность протестных акций. И тем больше будут закручивать гайки. Путин не уйдет. Он, к сожалению, надолго.

– Менее чем через три года выборы. Не пойдет же он на третий срок.

– Мне кажется, не пойдет. Но что-нибудь придумают. Вот увидишь. Скорее всего, он преемника назначит, но не как Ельцин, а на один срок. И потом вернется. Конституция это позволяет. Там записано: не более двух сроков подряд.

Я смотрел на Элеонору. Некрасивая женщина, но какая обаятельная. Наверно, потому, что умная. С ней интересно общаться. И приятно.

– Значит, Путин надолго, – задумчиво проговорил я.

– Думаю, да.

– И это ничем хорошим для нас не кончится.

– Да. Потому что главная его цель – сохранение власти, а не развитие страны… Возможно, я ошибаюсь. Будущее покажет.

– Полагаю, что не ошибаешься. – Я поднялся. – Поеду. – И тут подумал: стоит что-то сказать насчет нашей совместной работы. – Да, что касается аналитических справок, то продолжаем их готовить. Как долго это продлится, не знаю. Деньги пока платят. Так что работаем.

– Хорошо. – Ее округлое лицо отражало уверенное спокойствие.

Данные по регионам, которые готовила команда Элеоноры, по-прежнему включались в наши обстоятельные аналитические материалы. И часть получаемых средств мой Фонд переводил на счет «Выбора России».

Позже, когда я ехал к себе в Воскресенское, я вспоминал разговор с Элеонорой. И мне подумалось: «Человек – прежде всего душа, именно она придает существованию смысл. Люди – это души. Есть души молодые – и есть усталые, надломленные, а еще есть неугомонные, легкие, летящие. Какова душа, таков и человек. Бывают молодые люди со старой душой, а бывают старые – с молодой. У Элеоноры несомненно молодая. А у меня? Тоже, наверно, молодая. Но не настолько, как у Элеоноры…»

Дома я вспомнил про Васю, позвонил Насте. Оказалось, что у Василия все получилось – он поступил в Юридическую академию. Поздравив Настю, я попросил передать привет Васе, а вслед за тем поинтересовался:

– Когда и куда поедешь по Школе публичной политики?

– В ближайшее время не поеду, – озабоченно ответила она. – Мне надо закончить большую работу. Я редактирую институтский сборник статей. И сама должна написать для него статью. Но только начала ее. Не получается поехать.

– Понятно, – пробормотал я, подумав, что и мне в ближайшее время никуда ехать не стоит.

На следующий день, девятнадцатого августа, я решил после долгого перерыва появиться на традиционной встрече у Горбатого моста. Захотелось взглянуть на давних соратников – былых защитников Белого дома. Я оставил машину рядом с американским посольством. Оттуда было видно, что собравшихся не так уж и много – сотни две, не больше. Перешел улицу. Мое появление не осталось незамеченным.

– Олег, здравствуй! – зазвучало с разных сторон. – Сколько лет, сколько зим!

Одни хотели непременно обняться, другие радушно протягивали руку. Многих я узнавал. Они постарели за прошедшие четырнадцать лет.

– Олег, привет! – Алексей, совсем заросший, улыбался, широко раскрыв беззубый рот. – Давно тебя не видел. Где ты сейчас?

– Нигде. – Про Фонд я не захотел упоминать.

– Безработный?

– Так… Подрабатываю временами. А ты?

– Я работаю. Дворником. Ну что, не получилось ничего у нас? – Он продолжал смотреть на меня с лучезарной улыбкой. – Не получилось.

– Ну почему? – осторожно возразил я. – Экономика развивается. Многие живут неплохо.

– А где демократия? Где? Одни получают миллионы, а другим еле хватает дожить до зарплаты. Ельцину помогали победить – и что получили?

Он путал демократию со справедливостью.

– Мы помогали себе, мы отстаивали свою свободу, – возразил я с глубокой укоризной в голосе.

– Да, да, – нетерпеливо согласился Алексей. – Но Ельцину попутно мы помогли. Мы. А что взамен?

Понимая, что ему бесполезно что-то объяснять, я выразительно пожал плечами, язвительно подумав: «Неслучайно он работает дворником. И биться ему надо за повышение зарплаты дворников…» Большинство из тех, кого я видел рядом, оставляли впечатление не слишком успешных людей. Что на самом деле должны были получить они взамен той помощи, которую оказали Ельцину? Высоких должностей на всех не хватит, и они требуют определенных навыков, такие должности. Как еще можно было их наградить? Дать денег тем, у кого их маловато? Квартиру тем, кто жил в стесненных условиях? Несерьезно. А с другой стороны, разве не должны живущие в России быть благодарны тем, кто с риском для жизни встал тогда на защиту Белого дома – символа вовсе не власти, а свободы. Должны! Но это речь не о должностях и квартирах.

– Олег, давай выпьем. – Коренастый улыбчивый парень в чистенькой синей рубашке, имени которого я не помнил, но его лицо было мне знакомо, протягивал мне пластиковый стаканчик с прозрачной жидкостью.

Приняв хлипкий стакан, я соприкоснулся им с десятком таких же стаканов, которые держали окружавшие меня люди, и выпил водку. Закусил бутербродом с вареной колбасой, который вручил мне тот же парень.

Я не стал участвовать в остальных мероприятиях, связанных с годовщиной событий августа девяносто первого. Не поехал вечером двадцатого числа на место гибели троих ребят, а утром двадцать первого – на Ваганьковское кладбище. Не было у меня желания ехать туда. Я остался дома.

Первого сентября Даша пошла в первый класс воскресенской школы. Люба, Татьяна Петровна, Борис и Надя сопровождали ее. Даша была серьезной, сосредоточенной. Белый бант, который ей ни разу не повязывали прежде, очень шел ей. Как и белый передник. Она выглядела празднично. Мы стояли тесной группкой среди родителей, с волнением взирающих на своих чад, которые вступали в новый этап жизни. Люба снимала происходящее на видеокамеру.

Прозвучали выступления директора школы, еще каких-то людей, говоривших скучные вещи, после этого старшеклассники под громкую музыку «Школьного вальса», льющуюся из динамиков, подошли к первоклашкам, взяли их за руку, повели к входу в школу. Дашу вел высокий белобрысый парень. Она смотрела куда-то в сторону и, кажется, совсем не волновалась.

Через два часа мы встретили ее почти тем же составом, Борис остался в школе, у него продолжались уроки.

– Тебе понравилось в школе? – спросил я.

– Да, – задумчиво ответила Даша.

– Будешь учиться?

– Да.

– Но ты понимаешь, что это надолго? На целых десять лет!

– Понимаю…

Я был уверен – не понимает. Но все равно ей придется одолеть этот длинный путь.

Мы неспешно пошли домой. Погода была хорошая, высокие перистые облака не мешали солнцу заливать округу веселым светом. Осень не успела тронуть своей неумолимой рукой окрестную зелень. Казалось, что лето еще не окончилось. Мы потому и отправились в школу пешком, чтобы получить удовольствие от прогулки. Дома нас ждал торжественный обед.

На следующий день мы с Любой отвезли Дашу и Бориса в школу на машине, а еще через день была суббота, и наша бойкая команда, взяв с собой Надю, поехала в Москву, в зоопарк. Собственно говоря, посещение зоопарка было обещано Даше, остальные присоединились. Погода испортилась, повесив над нами серое небо, но дождя не принесла. Мы гуляли по заполненным людьми дорожкам, останавливаясь, порой надолго, перед вольерами и водоемами. Некоторые животные занимались своими делами, не обращая на нас никакого внимания, другие – антилопы, верблюд, ослик – тянулись к нам, желая получить какую-нибудь вкусняшку. Даша дала ослику печенье, хотя я сказал, что не стоит этого делать – сладкое ему не на пользу. Не послушалась.

Обедали мы в ЦДЛ, в Дубовом зале. Я посчитал, что при нашем достатке мое семейство должно появиться там, а не в Нижнем буфете. Солидная обстановка подействовала даже на Дашу – она спокойно сидела за столом, правильно держала вилку и нож. И съела все, что попросила.

На следующий день я увидел Эдуарда и Лизу. Я редко видел их в последние месяцы. Они собирались сесть в машину, однако задержались, заметив мое намерение подойти к ним. Эдуард был в костюме с галстуком, Лиза – в элегантном черном платье.

– Добрый день. – Я пожал руку брату, кивнул Лизе, получив осторожный кивок в ответ при полном отсутствии намека на улыбку. – Хотел поприветствовать. Как у вас дела?

– У нас все прекрасно. – Весь его вид как бы говорил: разве можно в этом сомневаться?

Я тем временем старался исподволь высмотреть, заметны признаки беременности у Лизы или нет? И ничего не видел. Эдуард вернул вопрос мне:

– А у тебя как дела?

– Хорошо. В четверг первый раз отвели Дашу в школу. Здесь будет учиться, в Воскресенском, – отвечал я, попутно думая: «Никаких признаков. Если дело затеялось в январе, ей через месяц рожать».

– Здесь хорошая школа? – осторожно удивилась Лиза.

– Школа обычная. Не хочется утомлять детей каждодневными поездками. Борис тоже туда ходит. Люба будет с ними заниматься. Дополнительно.

Она чуть заметно кивнула, признавая разумность нашего с Любой решения. Вслед за тем Эдуард проговорил с некоторой неловкостью.

– Мы поедем. Нас ждут.

– Никоим образом вас не держу, – поспешил заявить я.

Он сел в свой серебристый «мерседес». Это был редкий случай, когда он не воспользовался служебной машиной с водителем. Лиза устроилась на пассажирском сиденье. Автомобиль приятно заурчал на низких тонах, двинулся к выезду. Охранник уже открывал ворота.

«У некоторых на восьмом месяце ничего не заметно», – думал я, глядя вслед их машине.

Все новое в какой-то момент становится обыденным. Через две недели Даша уже привычно шла к машине в то время, когда Люба подгоняла вечно опаздывающего утром Бориса – он с трудом просыпался, медленно ел, подолгу собирал портфель. Погода вконец испортилась, и до школы предпочтительнее было ездить.

В те же дни московский городской суд снизил Ходорковскому срок заключения до восьми лет. Государство немного ослабило суровость приговора опальному олигарху. Меня это обрадовало, а Любу совсем не заинтересовало.

В начале октября мы с Настей отправились в Ярославль. И первые десять минут, после того как она села в машину около ее дома, говорили про Ходорковского.

– Формально суд не смягчал приговор, – увлеченно объясняла Настя, – суд пришел к заключению, что один пункт обвинения не нашел надежного подтверждения, и исключил его. Отсюда и снижение срока на год. Но фактически это послабление. Правда, не слишком существенное. Потому что срок дали ему и Платону Лебедеву слишком большой и, по сути, ни за что.

– Их обвиняли в уклонении от уплаты налогов через различные схемы оптимизации налогов, – мягко возразил я.

– Их во многих преступлениях обвинили. Что касается налогов, то вот что любопытно: насчитанная сумма недоимок и штрафов превысила выручку компании за те годы, когда ЮКОС будто бы недоплачивал налоги. Это просто смешно. – Гневные нотки явственно звучали в ее голосе.

Мне оставалось лишь тяжко вздохнуть.

На следующее утро я прочитал лекцию про культуру, непрестанно вовлекая в разговор аудиторию, заставляя напрягаться, отвечать на вопросы, ошарашивая неожиданными выводами. Я испытывал удовольствие от легкости общения с теми, кто внимал мне, от возможности донести до них самые разные мысли и даже сложные понятия. Позже тем, кто пожелал продолжить работу со мной, я предложил разработать проект областной программы повышения политической и правовой культуры. Слушая споры членов группы, но не вмешиваясь в них до поры, я изучал список и в очередной раз удивлялся тому, что даже от «Единой России» и партии Жириновского были вполне здравомысящие представители.

За ужином Настя сказала мне:

– Ты прирожденный лектор. Тебе надо где-то преподавать.

Сколь приятны были эти слова.

– Какие предметы? – с некоторым сомнением полюбопытствовал я.

– Культурологию, политологию.

– Там есть учебные программы. Я же не по ним.

– Подготовь авторский курс лекций.

– Это возможно?!

– Да.

Предложение читать авторский курс лекций в каком-нибудь вузе показалось мне заслуживающим внимания.

– Надо подумать, – пробормотал я.

В воскресенье к обеду моя группа завершила проект. Его представление во второй половине дня прошло успешно. Ребята были очень довольны. Я – тоже. Неудивительно, что во время заключительного ужина я в очередной раз превысил разумную дозу. Утром пришлось долго приходить в себя. Так что в Москву мы с Настей вновь отправились с опозданием.

– Мы делаем полезное дело, – говорил я, глядя на дорогу, – просвещаем. Но в масштабах России это слишком мало. Почти незаметно. Просветительством надо заниматься по всей стране. Этим должна заниматься власть.

– Нынешняя власть не заинтересована в просветительстве, – задумчиво отвечала Настя. – Ей удобнее население, которое мало в чем разбирается и потому пассивно. А насчет слишком мало… Общественная и политическая деятельность всегда держится на небольшом числе активных людей. Они организуют, поднимают, ведут. А мы с такими как раз и работаем. Мы им нужные знания даем. Так что положительный эффект будет. Не сомневайся.

Ее уверенность вселяла надежду: через какое-то время из совместных усилий тех, кого мы чему-то научили, получится что-то стоящее.

Едва я вошел в дом, теща сообщила мне, что Эдуард просил меня позвонить, как только приеду. Я набрал номер брата.

– Надо поговорить, – раздалось в трубке. – Жду.

Мы вновь общались в гостиной. Только теперь здесь во множестве стояли какие-то коробки, хотя кресла и диван были на месте. Усадив меня, Эдуард сел напротив.

– Один вопрос надо обсудить. – Он смотрел на меня с виноватым видом. Это было что-то новенькое. – Надо поставить забор между нашими участками.

– Зачем?! – изумился я.

– Понимаешь… Лизе отец подарил дом. По Рублево-Успенскому шоссе. Немного больше этого. И участок там больше… – Он опустил глаза. – Мы туда переедем. А этот дом сдавать будем. Или продадим… Насчет забора не дергайся. Я уже сказал Андрею Ивановичу. Он все сделает. Работы за мой счет. – Видно было, что он чувствует необходимость что-то добавить, и он сделал это: – Лизе скоро рожать. Она хочет, чтобы наша дочь росла в том доме.

– Уже известно, что будет девочка?!

– Да. Сейчас это надежно определяют. И задолго до родов… В общем, Андрей Иванович все сделает.

– И когда вы переезжаете?

– Завтра.

«Значит, он максимально оттягивал этот разговор», – отметил я.

– Помощь нужна?

– Нет. Приедут, погрузят, отвезут… Не беспокойся… Выпить хочешь?

– Нет, – ответил я. – Пойду. Устал с дороги.

– Опять по этой Школе ездил? – Теперь голос у него был спокойный, даже вялый.

– Да. В Ярославль. И опять среди слушателей были молодые представители «Единой России», КПРФ, партии Жириновского. И все – вполне толковые люди.

– Хорошо, – без всяких эмоций произнес Эдуард.

Но было понятно: я его по-прежнему ни в чем не убедил.

Он проводил меня до двери на улицу. Направляясь к своему дому, я думал: «Похоже, Лизу не очень устраивает наше соседство – не нравятся мои родственники, а может, я сам. Будем жить порознь… А насчет беременности я угадал. Девочка… Это у нас семейное: первый – мальчик, вторая – девочка… Интересно, пригласят на новоселье?»

На следующий день я остался дома и был свидетелем того, как через ворота осторожно въехал задом большой фургон, миновал наш дом, остановился около дома Эдуарда, и рабочие в серых комбинезонах принялись грузить в него мебель. Ими энергично командовала Лиза. Вслед за мебелью понесли коробки. Потом Лиза села в свою машину и укатила. Фургон поехал следом.

«Надо будет предложить Петру купить этот дом, – подумал я, глядя на опустевшее здание. – Не хочу, чтобы там жил какой-нибудь действующий или отставной чекист… Василию он дом не отдаст. Это понятно».

На следующий день я специально заехал к Петру в офис. Выслушав его уверенный рассказ о полном успехе в наших делах, я сообщил ему про переезд Эдуарда и про то, что свой дом он хочет продать.

– Может, тебе купить? – предложил я.

– Дом хороший, и место прекрасное. Но у меня есть дача.

– Дом в Воскресенском – это не дача, – назидательно произнес я, – это коттедж для постоянного проживания. Но если там жить, дача уже не нужна.

– Согласен. – Неловкое выражение проявилось на лице Петра. – Я бы не против… боюсь, денег не хватит.

– Ты хотя бы выясни сколько. Может, хватит… – Стоило объяснить Петру, в чем мой интерес. – Не хочу я, чтобы чужие люди жили рядом. А ты в качестве соседа – хороший вариант.

Он кивнул с пониманием.

– Спрошу. Поинтересуюсь…

Вслед за тем я отправился в свой Фонд. Все мои сотрудники во главе с Ириной были на месте. Юрий, Валентин, Данила вновь громко спорили – я услышал их возбужденные голоса, подойдя к двери. Они замолчали, увидев меня. На лице Ирины сохранилось насмешливое выражение.

– О чем спор? – живо поинтересовался я.

– Он говорит, – Валентин указал на Данилу, – что русский мир – это пространство влияния России, а, по-моему, это пространство влияния русской культуры и русского языка.

– Мне кажется, что правильнее второе, – не колеблясь, заметил я. – Но это принципиальный вопрос, он определяет стратегию действий. И тактику.

– Каким образом? – иронично поинтересовался Данила.

– Влияние насаждается, а культуру можно только пропагандировать.

Нетерпение на худощавом лице Данилы бурно вылилось в тираду:

– Культуру тоже можно насаждать, СССР этим занимался. А влияние можно фактически пропагандировать. За счет экономики, уровня жизни. Соединенные Штаты имеют влияние в мире, потому что у них самая сильная экономика.

– Культуру можно насаждать только на оккупированной территории, – спокойно возразил я. – Это не наш случай. По крайней мере, в нынешней ситуации. Экономика у нас растет, но по-прежнему она преимущественно сырьевая. Особого влияния в мире у нее нет. Так что стоит говорить о русском языке и русской культуре.

Данила не стал продолжать спор, молчал с хмурым лицом. А я сел рядом с Ириной, и она принялась рассказывать мне чуть приглушенным голосом, что у нас и как. Работа шла нормально – иного я не ожидал. Но мне хотелось расширения направлений деятельности. Хотелось получить заказ и деньги на школу для депутатов и политических активистов, на издание просветительского журнала и еще уйму вещей. Мне хотелось, чтобы мой фонд был востребованным и популярным.

Впрочем, кое-что мы могли сделать уже сейчас. Ради этого я и приехал. Повернув голову к ребятам, громко проговорил:

– Есть одна идея. – Я выдержал небольшую паузу, дабы завладеть вниманием молодых сотрудников. – Нам надо создать сайт нашего Фонда. Причем не только рассказывающий о нем, но и публикующий на постоянной основе какие-то материалы. Можем давать некоторые оценки по регионам и прогнозы. Статьи по политологии, политической истории. И свои, и чужие. Наберет сайт популярность, люди станут предлагать нам статьи.

– Идея хорошая, – раздумчиво произнес Данила. – Но тогда уж лучше журнал бумажный выпускать, а сайт – к нему в пару. Они друг друга дополнять будут.

Я придал своей улыбке пренебрежительное выражение.

– Данила, я, конечно же, думал об этом. На бумажный журнал нужны деньги, намного более серьезные, чем на сайт. У Фонда пока что нет таких денег. Но я попытаюсь их найти. Это может занять много времени, ведь речь о постоянном финансировании, а не о разовой сумме. А сайт можно начать делать уже сейчас. И начать надо с концепции. Чем ваша троица и займется.

Я покинул Фонд с чувством хорошо выполненной работы.

Через две недели Петр сообщил мне, что говорил с Эдуардом по поводу приобретения дома, и тот сказал, что передумал продавать. Будет сдавать его, а лет через пять посмотрит, что и как.

– Не получится мне поселиться рядом с тобой, – эмоционально закончил он. – Жаль. Подумав, я пришел к заключению, что это на самом деле был бы хороший вариант.

– А ты бери дом в аренду у Эдуарда.

Удивление проявилось на его лице.

– А что?.. – Петр посмотрел куда-то вверх, потом вновь на меня. – Хотя, думаю, не потяну.

– Почему не потянешь? У тебя нормальная зарплата.

– Понимаешь… Если купил дом, это вложил деньги в недвижимость. А когда снимаешь жилье… по сути, выкидываешь деньги.

«Почему Эдуард решил не продавать дом? – размышлял я позже. – Все-таки появилось намерение оставить его Василию? Или что-то другое? Представления не имею…» Я не знал, что движет братом во многих случаях. Он был для меня закрытой книгой.

В тот же день в офисе Фонда мы с сотрудниками обсуждали концепцию будущего сайта. Ребята поработали неплохо, с большинством предложений я согласился. Попросил их поскорее найти специалистов, которые за разумную сумму смогут воплотить наши задумки в жизнь, потому что счел необходимым потратить на это собственные деньги.

В конце ноября мы с Сашей Согамоновым слетали в Иркутск на Школу публичной политики. Я звал Настю составить нам компанию, но она была занята. Саша, как всегда, выступал ярко, рассказывая о гражданском обществе, о различных формах самоорганизации граждан. Ему внимали, буквально позабыв обо всем. У меня так выступать не получалось, хотя аудитория слушала мою лекцию. Зато работа над проектом проходила в моей группе куда живее и активнее, чем у Саши.

За ужином мы с Сашей выпивали и вновь говорили о судьбах России.

– В нашей стране во все периоды ее истории никогда не было уважения к личности. – Это были давно уже привычные для меня слова. Но мне нравилось их произносить. – А ведь уважение к человеческой личности – фундаментальный фактор, хотя немногие понимают это.

– Да, личная свобода человека у нас никогда не ценилась, – охотно поддержал меня Саша. – Это, как и идея непременного служения государству, стало серьезным препятствием на пути становления гражданского общества…

– Почему идея служения? – удивился я.

– Да потому что не оставалось места для просто деятельности. Землепашец служил своим трудом, купец – своей предприимчивостью, чиновник – своим усердием, а священник – своим словом. Каждый – мелкая часть громадной системы… Но если нет гражданского общества, отсутствуют механизмы, снимающие внутреннее напряжение. И оно будет накапливаться. Неизбежно.

Тут я вспомнил про наш разговор с Элеонорой про тревожное ощущение, которое порождали размышления о будущем. Рука сама потянулась к бутылке водки.

– Давай за то, чтобы эти напряжения не привели к взрыву, – предложил я.

Мы крепко выпили, утром выглядели весьма помятыми. Слушатели смотрели на нас с сочувствием. Однако процесс обучения был продолжен и успешно завершился к вечеру воскресенья. В понедельник мы возвратились в Москву.

Через неделю у Эдуарда родилась дочь. Я узнал об этом от Андрея Ивановича, он завершал строительство забора. Я позвонил брату, поздравил его.

– Как назвали? – полюбопытствовал я.

– Евой.

– Необычно.

– Лизе так захотелось.

– Когда познакомишь с дочкой?

– Не сейчас. Пусть немного подрастет.

Я не стал напоминать ему, что на новоселье он нас с Любой не пригласил.