Областное начальство частенько вспоминало о нобелевских лауреатах, имевших счастье родиться в Недогонежской губернии, и в упоминаниях этих угадывалась решимость вывести на такие же высокие орбиты лучших из тех, кто пока еще сидит, распевая, на горшке или стоит, зареванный, в углу.

Но мэр Недогонежа не припадал к былому величию, он напирал на иное:

– Переработка мусора – следующий по прибыльности бизнес после наркотиков, проституции и казино! Городу необходим мусороперерабатывающий комплекс, и мы его построим!

И вот стало известно, что через двадцать четыре дня будет подписан полный комплект договоров с выигравшим тендер инвестором, а к генеральному подрядчику хлынет первый миллиард, бюджетная часть всего объема финансирования.

Но тут мэр, чутко прислушивающийся к советам астрологов и гадалок, заспешил в длительный отпуск; высшие силы – устами притронных волхвов – велели ему убраться куда-нибудь подальше. А в заветный день знаменательного года все необходимые документы подпишет традиционно «исполняющий обязанности» первый вице-мэр Игорь Осипович Меркушев, которому – так уж сложилось – почти накануне, в субботу, 28 июля, исполнится шестьдесят.

27-го же, в Москве, сезон должен завершиться долгожданным концертом самой яркой звезды мирового вокала, Елены Кретовой.

Впрочем, недогонежцы, гордящиеся ее славой, голосом и гонорарами, слегка обижены: певица наотрез отказалась навестить родной город.

Редко когда любящие друг друга сущности встречались с таким чувством взаимного раздражения, как мы с Валерием Валерьевичем – осенне-зимними утрами у дверей класса, пахнущего щедро хлорированной уборкой.

Отрабатывая нищенскую свою зарплату, уборщица размашисто проходилась по доске половой тряпкой, и мы долго потом стирали белесые разводы с поверхности, взывавшей к написанию незыблемого и вечного – того, в чем сомнений быть не может. Например: «Коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны». Или: F=γmM/R².

Нас, еще не проснувшихся, раздражало сияющее готовностью к труду лицо Валерия Валерьевича, очень подходящее лицо для директора лучшей школы и лучшего в городе учителя математики и физики, обреченного на кличку Приам. Горжусь, что этот глас судьбы первым услышал я, но, впрочем, все было очевидно: его странную увлеченность «Илиадой» и его манеру называть точки А1, В1, С1 не «А-один», «В-один», «C-один», но исключительно «А-прим», «В-прим», «C-прим» – оставалось соединить.

Раз уж он – Приам, то старший его пасынок, богатырского сложения одноклассник и мой закадычный друг Виктор, стал Гектором. Младший же, смазливый Александр, – Парисом.

Знать Гомера наизусть в наше время нелепо, но так уж получилось, гены так сплелись – есть у меня три мутантных отклонения: недюжинная память, пониженная болевая чувствительность и редкий, почти всегда одинаковый пульс – 47 ударов в минуту. Стало быть, предназначено мне жить долго, все помнить, но боли не чувствовать. Странное сочетание, неисполнимый замысел…

Была еще одна особенность, приобретенная: научился выдерживать гипнотизирующий взгляд Приама. Как-то, в классе пятом, впопыхах назвал достопочтенного наставника Варелием Варельевичем – и минуты две он был недвижен и зловещ, как собственный портрет, освещенный шаровой молнией, но я выдержал, хотя взгляд призывал меня искупить вину смертью (желательно, героической) на ахейских копьях и мечах, за стенами школы, этой нашей неприступной Трои.

От парт, попавших под горячую руку уборщицы, несло хлоркой. Мы вдыхали ее часами, чувствуя, как начинает гореть то место, которое тетенька-отоларинголог, заслонявшая лицо круглым зеркальцем с дырочкой в геометрически выверенном центре, называла «носоглоточкой» («А носоглоточка-то опять воспалена!»). Ее туго натянутый на плечах и груди халат был всегда так бел, словно его отстирывали верткие «зайчики» от ослепляющего зеркальца. Эта белизна, эти охи по поводу носоглоточки сулили освобождение от физкультуры – а когда болезных набиралось по полкласса, громадина-физрук, экс-чемпион Европы, которого весь Недогонеж звал просто Борец, с отчетливо заглавным «Б», неспешно отбывал в кабинетик при спортзале; мы же рассаживались на матах и замирали.

Приам клал на «козла» книгу, упирался в его края пудовыми кулаками и, умудряясь каркать нараспев, читал «Илиаду». Торс его каменел, кулаки, белея, все глубже вдавливались в черную обивку, но правая нога непроизвольно дергалась, подчеркивая звучность ударных слогов. Этот тремор, контрастирующий с растопыренной устойчивостью «снаряда», словно предвещал конвульсии обреченной Трои, и мало кто из нас не представлял себя на крепостной стене с луком, но лучше – с пулеметом, выкашивающим ряды грабителей-ахеян.

Сегодня утром все шло по-субботнему, чуть расслабленно, пока вдруг не явилась Инна Сергеевна, элегантная дама немного за тридцать, заместитель начальника финансово-экономического управления…

С областной администрацией с тех самых пор, когда нынешний мэр непредсказуемо победил на выборах, мы дружим по принципу «Para bellum»[1] – вот и просочилась в наше здание группка «детей их друзей» и «друзей их детей». Теперь каждое слово, произнесенное у нас, гуляет многократным эхом – у них…

Дама пришла, чтобы доложить о подготовке кредитного договора на тот самый миллиард.

– Кредит нам дают, – пустила она пробный шар, – на крайне невыгодных условиях.

– Увы! – вздохнул я. – Но нужно учитывать, что строительство в Недогонеже мусороперерабатывающего комплекса, да еще крупнейшего в Европе, имеет важное политическое значение.

– У меня такое впечатление, – улыбнулась Инна Сергеевна, – что о политическом значении этого строительства говорится только потому, что экономическая логика хромает на обе ноги.

– И много ли подобных впечатлений, – улыбнулся я, мысленно поздравив ее с четкостью мышления, – вы накопили за полгода работы у нас?

– Гораздо меньше, чем ожидала.

– Неужели даже меньше, чем ожидал Александр Константинович? Если не ошибаюсь, именно он вас сюда ввинтил?

– Вы имеете в виду – рекомендовал? Дело в том, что моя мать, она умерла три года назад, была кузиной жены Александра Константиновича…

– И вы, племянница первой леди, стали номером два в гареме первого лорда?

Вскочила.

– Кто вам дал право?!

– Сам взял. Равно, как и вы, в нарушение всех правил, взялись излагать не аргументы, а впечатления. Будете визировать проект договора?

– Нет.

– Тогда ступайте вон.

У дверей обернулась.

– Вам доставляет удовольствие так общаться?

– А вам доставляет удовольствие трахаться с губернатором?

– Безусловно. Он каждый вечер дает жене снотворное, и ровно в три ночи мы безумствуем на третьей слева скамейке в Бунинском сквере. «Темные аллеи» сгорают от стыда.

Вышла слишком быстро. Не успел, к сожалению, ничего сказать вслед.

Звучит по-идиотски, но физиком я не стал в два этапа.

Первый начался с того, что полетела в тартарары программа, начертанная для меня Приамом. Чуть было не отстучал «предначертанная», во всяком случае, будущее захоронение моих останков у Кремлевской стены описывалось с такой литургической мощью, что становилось ясно: ему очень хочется не только дожить до этого далекого дня, но и активно участвовать в траурной церемонии. А уж о вручении мне Нобелевки и говорить нечего. После каждой моей победы на олимпиаде, абзац из будущей лауреатской речи Игоря Меркушева, посвященный первому учителю физики, наверняка становился в голове Приама все более одическим.

Но начаться должно было (по его замыслу) с поступления в физхим, а от этого я отбрыкивался. Слов нет, физиков там выпекают добротно – но где мужали титаны? где можно было дышать тем воздухом, что кружил гениальные головы Иоффе, Капицы, Курчатова, Семенова, Зельдовича, Тамма? Только в Ленинградском физтехе, расположенном на улице Политехнической, – стало быть, учиться надо в Ленинградском политехе, чтобы потом просто «перейти улицу». А физхим – слишком молодая пекарня, нет еще в ней рецептов для замеса настоящего теста, нет тех дрожжей, на которых одаренность восходит талантом, а талант – гениальностью.

Примерно так я говорил Приаму на выпускном; может быть, не так пышно, но уж точно – не менее пылко.

Однако была еще одна причина, возникшая в августе 63-го – Господи! Уже сорок четыре года тому! – по которой мне хотелось учиться именно в Питере; ее я Приаму не назвал.

А называлась причина красиво: Нина Трифель.

Видно было, что ретирада с Воинова, 42, не лишила его аппетита, и он хорошо поужинал, хотя у Нины Трифель еда ожидалась повкуснее.

Наверняка крепко спал, пусть даже сон оказался не таким сладким, каким мог быть в постели с Ниной Трифель.

Утром, без сомнения, позавтракал, а до того сделал зарядку с гантелями и принял душ.

Словом, он был в прекрасной форме, этот сытый датский дог, который стискивал сейчас мой загривок и забирал в жаркую пасть все больше меня.

И уверенно ждал, когда помоечник не удержится на дрожащих от напряжения лапах и повалится, униженно визжа.

Но – хрен ему! – я держался. Хотя сутки не ел, спал всего ничего, целый день ждал, не присев, у дверей аудитории, потому что вызывали не по алфавиту, а по принципу «кто раньше пришел».

А я пришел последним. Вскочил в восемь, успел сполоснуть лицо, выпить глоток горьковатой, маслянистой ленинградской воды – и поспеть последним.

От Нины Трифель ушел около пяти. Провожая меня по длинному коридору, она часто зевала и говорила торопливым шепотом:

– Дура я, надо было пораньше тебя отпустить… обязательно поспи и поешь, поезжай часам к двенадцати, успеешь… Переселишься, поедем к моим, на Васильевский. Позвоню им пораньше, скажу, что приеду с женихом; мамулька, конечно, решит, что с Дмитрием, возликует… А-а-ах! Слушай, ведь все при нем: двадцать семь, а уже доцент… докторская на выходе, академиком станет, но почему от него постоянно несет говнецом? Папа даже анекдот вспомнил про кучу навоза посреди соснового бора; он у меня самый умный контрик в мире… в смысле, не контрреволюционер, а контр-адмирал. А-а-ах! Ты ему понравишься, не волнуйся, только держись, он тебя усадит водку с ним пить, это у него тест для моих женихов. Ты водку пить умеешь? Нет, конечно, что я, курица, спрашиваю у желторотика?.. Ладно, я тебя прямо на пороге сливочным маслом накормлю… или лучше селедочным… и жирный борщ сварю. А-а-ах! Дмитрий подвыпил и ну гарцевать… а как ускакал, собой довольный, контрик постановил: «Говнюк!» Мамуля в слезы, а я хохочу. Только не ревнуй, ты же Гомер, а не Шекспир, в смысле не мавр. А-а-ах!.. Я Дмитрия быстренько отошью… отпорю… он отпорется, не верю, что любит. Относится ко мне, как честолюбивый астроном к новой комете: раз мелькнула в поле видимости, значит, назовут его именем. Галилей недоделанный.

– Галлей.

– Все равно, недоделанный! А-а-ах! Но на экзамене подстрахует, не волнуйся.

– Еще чего не хватало: волноваться! Я физику запросто сдам хоть самому Капице, если даже три ночи спать не буду!

– Ой, какой невозможный хвастун!.. Ладно, ладно, сдашь. Ты ведь гений, все пьедесталы – твои. А-а-ах!

– Как это?! Я, значит, на пьедестале, а ты внизу?

– Уговорил! Чтобы быть наверху, сяду тебе на шею.

Василек прислал эсэмэску: «Солнце и море не в радость. Держись. Твой друг».

Ну, от таких-то сюсюканий мой пульс не участится. Гошка-Гомер, попросив у тебя, Нина Трифель, прощения, поспал пару-тройку часов и проснулся в нынешней благословенной реальности – суровым «хозяином города», стальным Меркушевым, и попади я сейчас на конвейер мусоросортировочного цеха, то-то магнитам была бы радость!

В дошкольном детстве у меня была любимая книга: огромная, в роскошном фиолетовом с золотом переплете – азербайджанские сказки. И почти в каждой – герой, получив от злюки-падишаха сорок дней на выполнение категорически невыполнимого задания, обреченно плелся домой, а там жена его утешала: «Будем тридцать девять дней пить, есть и веселиться, а на сороковой что-нибудь придумаем». И ведь придумывала, оказавшись вдруг доброй пери. И у меня есть жена, не пери, но, честное слово, замечательная. И сын есть, тоже замечательный. Но они далеко, аграрствуют на родине Нины (представь, ее тоже зовут Нина! Вряд ли смог бы я жениться на Кате или Свете), в деревне с ласковым названием Ивановские Дворики. Это даже не в соседней области, так что «пить, есть и веселиться» мне не с кем. Однако совсем уж одному – не хочется, поэтому буду это делать в компании с тобой, моя не-жена Нина, с тобой виртуальной, что сейчас особенно модно. И у нас есть целых восемнадцать ночей, много меньше, чем сорок, но тоже немало. И мы не будем плестись обреченно, мы вообще не будем плестись –

Твой электронный адрес наверняка обнаружится в какой-нибудь социальной сети, где упорхнувшие соотечественники ищут и находят друг друга. И вспоминают, как доводили учителей, обманывали профессоров и дурили начальников; как сбегали с занятий и целовались на ветру – непременно холодном и пронизывающем, ведь так сладко, завернувшись в кокон нынешнего уюта, смаковать нафантазированные прошлые безумства.

Допускаю, что все это для их душевного здоровья полезно, но одного не могу понять.

Припоминая какой-нибудь торчащий из забора, пропарывающий задницы ржавый гвоздь и умиляясь даже боли от последовавших потом противостолбнячных уколов; гуляя в светлых своих снах по заветным улочкам и прощая им духовитость ветхих канализаций… наблюдая издалека, как умирает страна их детства и первой любви – неужто не корчатся они от простой мысли: «А вдруг она умирает еще и потому, что мы – упорхнули?»

Нет, мы все же не были народом.

Недавно узнал, что в 91-м Ельцин предлагал стать разработчиком экономических реформ нобелевскому лауреату, русскому, без труда и риска уехавшему в Штаты еще в середине двадцатых; не более талантливому, чем загубленные Чаянов и Кондратьев, но более предусмотрительному. Почтенный классик отказался по причине отсутствия в России достоверной экономической статистики… да и возраст, знаете… Разумно, не придерешься. Только еще более старый, ну например, китаец, не преминул бы помчаться в Китай, даже если б там об экономической статистике и слыхом бы не слыхивали. Или, скажем, немец – в Германию.

После отречения Николая никто – даже из ближайшего его окружения – не пустил себе пулю в лоб, а когда микадо подписал в 45-м акт о капитуляции, сотни гвардейцев сделали харакири, не в силах пережить унижение властелина.

Были ли мы народом в 1917-м?

А ты, наверное, во Франции, твоей пикантности может соответствовать только Париж. Да и созвучие «Трифель – трюфель» насквозь галльское. Правильно сделала, что упорхнула, и отмахнись от моего брюзжания, как когда-то отмахнулась от Елизарыча. Ноет, несмотря на низкую болевую чувствительность, вот и брюзжу.

Но Нина моя, Нина, Нина! Ведь не я же единственный прыгал до потолка, когда полетел Гагарин! Не я один ликовал, когда поплыл наш атомный ледокол, не только я мечтал о термояде! Так с каких же пор нам стало все равно?

Как-то в восьмидесятые, когда было окончательно ясно, что Второе пришествие не случится, жлоб-безбилетник отшил при мне приставучую контролершу: «А партия мне обещала бесплатный проезд!» Та послушно отстала, а потом, реванша ради, взъярилась на безответного старичка, замешкавшегося в поисках талончиков. В Недогонеже их печатали в тонах электри́к для троллейбусов и броско-красными для автобусов – и соседство в кошельках этих двух цветов частенько напоминало мне ту знаменитую сумму электрификации и советской власти, которая никак не хотела равняться «money free» коммунизму.

Я осадил бушующую тетку, а за жлоба – заплатил штраф. Он не был мне благодарен, он завопил: «Тебе что, больше всех надо?!» И ты представляешь, мне было надо! Настолько надо, что я зажал ему двумя пальцами нижнюю губу, и – есть такой болевой прием – оттягивал до тех пор, пока вопли не сменились мычанием, а скотская слюна не закапала на и без того заплеванный пол.

За убийство Гектора Борец получил от Париса три тысячи долларов, сумму по тем временам сумасшедшую. Младший брат высоко оценил старшего, хотя тот уже с трудом передвигался по квартире. Большая была квартира; лучший когда-то дерматовенеролог города приобретал ее в расчете на долгую детообильную жизнь с любимой певуньей. К нему в ту пору особенно охотно шли завзятые либидоносцы, южане, торговцы фруктами; едва только он произносил коронное: «Показывай, что там случилось с твоим красавцем!», они готовы были платить без счета, щедро благодаря большого белого саиба, – так не избалованные признанием артисты, впервые в жизни почувствовав, что титулованные особы ими любуются, выкаблучиваются, не жалея сил.

Но потом денег стало намного меньше. Инвалиду, не расстающемуся с костылями и креслом, трудно было прикидываться восхищенным, да и торговцы уже могли себе позволить покупать для индивидуального пользования девиц, прошедших предварительный профосмотр.

…А может, это Елена потребовала заплатить Борцу «от души»? На могиле Гектора установлен помпезный памятник с разлетевшейся по плите надписью: «Жена и брат скорбят по тебе, любимый богатырь!» Но если б они разрешили, я довыбил бы меленькими, твердыми, строгого чертежного шрифта буковками: «и не жалеют, что от души заплатили другому богатырю».

Я успею рассказать подробно – времени хватит, – почему и как убивали Гектора и как я восстанавливал потом этот черно-белый фильм о любви и верности в эпоху смены формаций, форм и сущностей. А потом выжидал; если же и продвигался, то очень неторопливо. Как Монте-Кристо, который тоже не спешил, поскольку наслаждался процессом больше, чем результатом, – иначе роман не распух бы так двухтомно.

Но сейчас уже почти все готово, пора ставить точку. В субботу, 28 июля, я отправлюсь за разъяснением, кем был все двенадцать лет, прошедших после смерти Гектора: неспешно карающим ангелом или неспешно мстящим графом.

Топчусь вокруг да около, поминаю всуе ангелов и графов, потому что страшно увидеть на экране простую фразу: «В субботу, 28 июля, я покончу с собой».

Днями и вечерами я боеспособен и полнокровен, деятелен и решителен. «Тик-так» и «бом-бом» массивных напольных часов, стоящих в кабинете, не намекают на теперь уже зримую конечность моего существования; подписываю бумаги, проставляю даты: 7.07, 8.07, 9.07 – но 28.07 словно и не приближается.

А сейчас набрал ту самую фразу – и внутри похолодело.

Типично вегетативная реакция, первый признак того, что самурайское панибратство со смертью мне пока не доступно.

В начале восьмидесятых прочитал роман Маркеса «Хроника объявленного убийства» и подумал вдруг, что интересна была бы и хроника объявленного самоубийства.

Поиграл словами? Заглянул в будущее?

Какая нелепость, что в огромное, античных пропорций, тело Гектора вселился дух, смиренно признавший себя ничтожно малым, зато ищущий и находивший большое в других – во мне, в Ленке, в Леньке Дукельском, даже в ничтожестве-братце.

А ведь был у него по крайней мере один несомненный дар – гитариста! Я объездил Испанию, Аргентину, Чили, Мексику, слышал очень многих, но нигде ничего близкого не услышал.

Когда он брал гитару, казалось, что обычные мужские руки видны в двукратно увеличивающем бинокле, а обычных размеров инструмент – в перевернутом, двукратно уменьшающем. Но что творила эта несоразмерность!

Гитара не пела, не разговаривала даже – но с первых же переборов дышала, как набожная недотрога, допустившая наконец руки возлюбленного до самых сокровенных мест, потом постанывала, потом стонала, словно умоляя: «Еще!» – и содрогалась в последнем усилии отделить святость от страсти.

Какая нелепость: природа, с немыслимой щедростью лепя его мышцы, поскаредничала, отпуская голосовой материал. Приятный, гибкий, но малюсенький баритон – и Гектор стеснялся его, пел редко, с какой-то особой решимостью, как перед битвой, вернуться из которой не суждено.

Зато вытащил Ленку из ее ремеслухи и пестовал, перепутав легенды: он же был Гектором, а не Пигмалионом, ему полагалось делать детей Андромахе, а не сотворять Галатею.

Гектор играл великолепно. Остальные, Ленька Дукельский – бас-гитарист, Парис – клавишник, бесконечно сменявшиеся ударники, наяривали, как могли. Вокалисты были совсем ни к черту. Когда очередной ударник сбега́л, за станок садился я. Хуже не становилось, некуда было.

Парис учился в «строяке», Ленька – на мехмате университета, но Гектор дал ансамблю название «Клятва Гиппократа». Хотя если слушатели и могли бы быть от чего-то излечены, то разве что от любви к музыке.

Все изменилось с появлением Ленки…

Когда в детстве я читал «Трильби», все, там происходившее, воспринималось как красивая выдумка, но в претенциозно названном вокально-инструментальном ансамбле фантазии Дюморье вдруг зажили полнокровно; только вместо музыканта-гипнотизера – влюбленный музыкант, хотя сила его любви, чисто русского слепого обожания, далеко превосходила силу гипноза.

Для Свенгали голос девушки был инструментом, озвучивающим его гениальность, для Гектора – его доброту. Или безумие. Или святость – кому что больше нравится.

«Старик обещает потрясающий сюрприз, – агитировал Гектора Ленька, – давай заскочим на минуту, поздравим, узнаем, что его так взбудоражило, и смоемся в “Россиянку”. Там вечером сейшен. Даже Гомер подтянется, обещал сегодня потрошить не до полуночи».

В тот день Пепе исполнилось всего-то пятьдесят два, но центральные партии ему уже не давали – запарывал. Вот и в «Судьбе человека», облаченный в эсэсовский мундир, он появлялся всего один раз, в начале второго акта, перед строем изможденных пленных красноармейцев, и рычал: «Евреи! Коммунисты! Комиссары! (Там, где восклицательные знаки, оркестр производил зловещее “Дз-дз-дзум!”.) Шаг вперед!..» После чего оркестр издавал совсем уже апокалиптическое «Дз-дз-дзум» – ставь любое количество восклицательных знаков, не ошибешься, – и четыре пятых строя безропотно выдвигались и брели за кулисы. Звучали «автоматные очереди», а нацист удовлетворенно удалялся по дальнейшим своим гадским делам – то бишь заслуженный артист, математик-любитель, спешил разгримироваться и переодеться, дабы нагрузиться наконец до ватерлинии.

Здесь и таилась основная опасность: попадись ему ребята в эти веселые минуты, неизбежно угодили бы в собутыльники без малейших шансов остаться дееспособными. Поэтому завалились они в грим-уборную в конце первого акта, чтобы «всё по-быстрому» и без последствий. Пепе уже был в мундире, отлично, к слову сказать, сшитом, – из какого-то подсознательного подобострастия эсэсовцев в советских спектаклях и кинофильмах наряжали всегда с особым шиком. Однако Пепе, блестящий, как меч нибелунгов, в тот вечер олицетворял собой и грядущее падение Третьего рейха, ибо на ногах держался с трудом.

– Дядя Петя! – ахнул Дукельский. – Вам же на сцену!

– Не дрейфь, Лёнчик! – ответствовал заслуженный. – А ты, Гектор, молчи! После свершившегося чуда банальные «поздравляем, желаем, лобзаем» – неуместны! Я не доказал божественно прекрасную теорему Ферма, ибо многогрешен! Зато нашел дивный голос!

Распеваясь, расхаживая по тесной комнатушке и ударяясь иногда о стены, поведал, что на рынке («А-а-а-а-а! Хорошо, сегодня – в голосе!»), выбирая шмат сала («Евреи! Кх-м… Евр… Евр… еи!..»), услышал, как две писюхи переругиваются с дедком, торгующим капустой («А-а-а-а-а! Ком-му-нисты!»). И вдруг одна из них, перекрывая гул в обширном, высокосводчатом помещении, протрубила: «Пошел ты в …, козел старый!» Не столько даже протрубила, как продекламировала – широко, раздольно, выпевая каждую гласную и чеканя согласные. («Кх-м! А-а-а-а-а! К-о-о-з-е-л! На-а х…! Ко-о-ми-с-с-с-ары!). Забыв про сало («Шаг вперед! Кх-м… Евреи!»), заслуженный кинулся за писюхами: «Девочки! Кто из вас деда обложил?»

Та, что повыше и пофигуристее, с типичной грудью меццо-сопрано, ответствовала: «И ты иди в…, козел старый!», но теперь уже почти пропела – богатым, открытым звуком, в полных двух с половиной октавах…

«Как раз сегодня, – восторгался Пепе, – у их профтехучилища культпоход на “Судьбу человека”! Она зайдет сюда в следующем антракте!»

…Это голос, который он искал всю жизнь, отсиживая в жюри на бесчисленных смотрах художественной самодеятельности… его бас нынче звучит отменно… посему – еще две капли… Не скули, пончик, Тарасов не подкачает… Тарасова сцена трезвит, а потом опять пьянит, но уже по-другому: как глаза любимой – после торопливых гастрольных «перепихов»… Сегодня эсэсовская сволочь будет хороша как никогда… сегодня вам, пацаны, будут явлены: а) большой артист Тарасов; б) будущая великая певица Елена, «не знаю, как фамилия».

…Зал был набит приведенными по спискам пэтэушниками и пэтэушницами; они провожали Гектора и Леньку к креслам в служебном восьмом ряду сочувственными взглядами: «А вас-то кто приволок?» – и, шурша конфетными фантиками, слизывая с губ последние вафельные крошки, настраивались на дальнейшую скуку и муку. А зря.

«Эсэсовская сволочь» вышла на сцену, не только не шатаясь, но хорошо отработанным парадным шагом, окинула строй пленных высокомерным взглядом уберменша и грозно рявкнула: «Евреи!» Далее, пока дирижер и оркестр трудились над «Дз-дз-дзум!», именинник на мгновение вышел из образа и торжествующе глянул на Гектора и Леньку: мол, говорил я вам, что сцена трезвит?! Ребята дружно и совершенно искренне показали ему большой палец, Пепе вернулся в образ, приосанился еще пуще и рявкнул еще грознее: «Евреи!..»

Безусловно, сцена его отрезвила, вернув способность к прямохождению, но тут же и опьянила по-новому, свихнув мозги. Увлекшись мимическим общением с ребятами, запамятовал математик-любитель, что к национальному самосознанию уже взывал, пора выкликать по партийному признаку.

Ленька почти сполз на пол, надеясь, как он потом рассказывал, что отсутствие на привычном месте привычного лица собьет Пепе с темы. Но стало еще хуже: третий зов «Евреи!» уже смахивал на тревожное и безответное «Ау!» заблудившегося грибника.

Четыре пятых строя терпеливо дожидались команды «Шаг вперед!», дождались наконец, заторопились на расстрел – и невозможно было продемонстрировать яснее, из кого в начале войны состояла Красная Армия. Молодой рабочий класс, потрясенный открытием, загудел, Пепе же, не утратив ни грана высокомерия, промаршировал за кулисы все тем же парадным, гусиным шагом.

До конца акта Ленька причитал: «Что теперь делать?! Что делать?! Его выгонят и посадят…», а Гектор, едва только половинки занавеса сомкнулись, вздохнул: «Пойдем напьемся вместе…»

Началось, по законам нумерологической мистики, именно сегодня, 13-го, в пятницу: в двух газетных статьях слоем дерьма покрыт я, в двух других – вершители из Того Здания. А в Сети размещен материал о том, как ими же был оттяпан лес, с фотографиями: на самых трогательных полянах уже копают котлованы и укладывают фундаменты особняков, в которых наши «крутые перцы» и еще более наперченные визитеры будут, как принято сейчас говорить, реально релаксировать.

Когда увлекался физикой, два термина казались, неизвестно почему, едва ли не сакральными: релаксация и гистерезис. Один уже стал расхожим словечком ахейского обихода – все присваивают и усваивают без несварения! И слова. И поляны, хотя укоренившиеся там дубы уцелели даже во времена строительства петровского флота. Но скоро рухнут во имя забав свеженаперченных ахеян, а ведь древний лес да безотказный чернозем – последнее, чем осталось нам гордиться.

Итак, война «Меркушев vs Меркушев» грянула, и мне от этого хорошо. Чем больше мостов за собою подпаливаю, тем неизбежнее все последующее и тем спокойнее на душе. И тем – в противовес душевной благости – воинственнее облик, тем более мой «нос навынос» становится похож на бушприт таранного судна, а то и на дуло танка. Все это очень грозно, во всяком случае сотрудники, дабы соответствовать, здоровались сегодня со мной сугубо молодцевато.

Часиков же в шесть появилась Инна – но не закричала: «К оружию!», а вполне мирно пригласила на отвальную.

И я, тоже вполне мирно, пошел.

В крохотном кабинетике было тесно и жарко, как на пляжном пятачке. Кондиционер не справлялся, холодком веяло разве что от Инны: от молчания ее, от редких реплик и даже от улыбки, благорасположенной, но какой-то «оттудошной», из другого далека.

Вскоре стало ясно, что отвальная – не только по поводу ухода из администрации, все гораздо масштабнее: прочь из страны, в Голландию, к мужу, к дочке и тюльпанам.

Вот и ладненько, утешал я себя мысленно, никто не будет путаться под ногами, отвлекать, мешать… И представил, как ранним утром семейство чинно катит на широкошинных велосипедах мимо барж, где прочие голландцы неторопливо прихлебывают пробуждающий кофе. Проснувшихся становится все больше, бодрящий аромат густеет, мало-помалу вытесняя йодистую промозглость, и…

Вот оно, поле обетованное!

Простеленные до горизонта дорожки из пронзительно ярких бутонов вкупе со сверкающими на восходящем солнце крышами теплиц являют сказочную мощь света и цвета; празднично иллюминированный мир зовет цветовода, жену его и дочь, и они – долой чопорность и чинность! – мчат наперегонки, как избалованные дети – к долго отсутствовавшему отцу, несутся, предвкушая, как сейчас взлетят, подброшенные им.

И впрямь взлетают в круговерти разноцветных лучей, все так же верхом на своих устойчивых велосипедах – обалдевшие, хохочущие, орущие что-то бессвязное, неразборчивое и понятное…

Все это было настолько зримо и слышимо, что не сразу расслышал Инну:

– Игорь Осипович, вы что-нибудь скажете?

Уважил, встал. Открыл было рот, чтобы выдать тривиальный набор («С вами было приятно работать…», «Главное – здоровье!»…) – как вдруг! –

Нет, я не был удручен воистину шагаловской картиной: Инна с мужем летают над тюльпанами.

Да, трагизм строк, написанных в 1971-м, при нынешней свободе передвижений по странам и континентам уже вроде избыл себя.

Вообще говоря, и сам сбега́ю… не в Голландию даже, а в еще более тихое, по-неземному тихое местечко. Все так, но…

Я увидел эти стихи в совсем скверном 80-м: мы увязали в Афгане, Олимпиада скукожилась до спартакиады поневоле социалистических стран; умер Высоцкий… Я увидел эти стихи, вобрал их в себя со слепой машинописной копии и чуть не заплакал.

Невозможно было объяснить короче и горше, что огромная моя страна – барак скорби, через узкие оконца которого изредка протискиваются (на волю? в другую неволю?) чудом исцелившиеся, а остальные, на кого чуда не хватило, привычно врут, привычно отмалчиваются, привычно пьют.

Тот придавленный плач сейчас выходил из меня, выходил не вовремя и не к месту, среди настороженно примолкшего люда, прикидывающего: не сбрендил ли, часом, стальной Меркушев, ушибленный внезапно разразившейся войной? А что? В истории подобное случалось, притом с не менее стальными деятелями.

Но Инна! Какой все же умничкой она оказалась; не зря в именах «Нина» и «Инна» один и тот же набор букв!

К стыду своему, только сейчас это сообразил…

Исчез холодок, она шевелила губами – не повторяя строчки, а одновременно со мной. Даже опережая, будто подсказывая, когда у меня перехватывало горло…

Аплодисментов не было, но выпили, после чего самый почтительный все же подал голос:

– Хорошие стихи! Ваши, Игорь Осипович?

– Были б мои, – ответил, – знал бы, по крайней мере, зачем на свет появился.

А когда собрался уходить, Инна спросила:

– Вы разрешите и сегодня вас проводить?

– А то!

Все дружно заговорили о нынешнем жарком лете. Я их понимаю: трудно при таком реприманде неожиданном быстро найти другую нейтральную тему.

Суббота! Была когда-то на радио юмористическая передача «От субботы до субботы»; странно, что стражей идеологической непорочности такое название, в разгар битвы с сионизмом, ни на какие нехорошие ассоциации не навело – столько энергии уходило на составление списка злейших врагов, что на борьбу с ними ее уже не хватало.

Мне легко и хорошо, сегодняшняя прогулка прошла без обмороков и осложнений. Инна рассказывала о Харькове, о том, как отец, в одночасье ставший щирым, заставлял ее учить исконно родной язык. Так старалась, бедолага, что по приезде в Недогонеж путала русские и украинские слова.

А ее дочка, возвращаясь после каникул, путает уже четыре языка: русский, немецкий, голландский и английский.

Искренне жалел бедную девочку и отчаянно ей завидовал. С моей-то памятью мог на лету схватить все европейские языки, да еще и китайский или японский в придачу… Собственно говоря, что это я разнылся? – английский, испанский и португальский – тоже немало.

Я рассказывал ей о тебе, Нина Трифель, а тебе рассказываю о ней, существую, как видишь, в двух реальностях, вернее, ирреальностях.

Сравнительно недалеко от Недогонежа есть село Денисовка, большое, но всего лишь о двух улицах, образующих не просто заглавное, а чрезвычайно размашистое «Т».

Одна тянется вдоль реки и потому зовется Донской; вторая, Трактовая, одним своим концом упирается в трехпролетный автомобильный мост, а другим – почти упирается в федеральную трассу.

На Донской живет много Кривопусковых, на Трактовой – Костеневых. Однако молва упорствует, что фамилии эти когда-то звучали как Кровопусковы и Кистеневы – в полном соответствии с ремеслом родоначальников. Разница между ними была чуточной: Кистеневы баловались на тракте, а Кровопусковы потрошили спускавшихся по Дону; и те и другие с участью мирных пейзан свыклись уже поближе к нашим дням.

Тем не менее тамошний колхоз в бытность свою слыл передовым и в каждую пятилетку производил очередного Героя Соцтруда, притом аккуратно чередуя: то из Кривопусковых, то из Костеневых.

И вообще паритет кланов, наверняка обошедшийся в немалое количество крови, хоть и сложился «через не хочу», но соблюдался строго – вплоть до того, что коль скоро магазины, кафе и забегаловки рассыпались по обеим сторонам Трактовой и в них верховодили Костеневы, то почта, сберкасса, больница, школа и клуб осели на Донской, под присмотром Кривопусковых.

Вот и главные, исконно денисовские, доходные занятия тоже распределились по улицам и кланам: Костеневы весной заваливают недогонежские рынки ранними овощами, а Кривопусковы осенью вяжут пышные веники.

Что останется, когда энергия русских прорывов истает бесследно, когда русская Троя уйдет в нети, в археологическую глубину?

Что, кроме мучительных метаний Толстого, психопатических страниц Достоевского, историй болезней по доктору Чехову?

Думаю, что еще гоголевское: «…зачем вы меня обижаете?» с напрашивающимся ответом: «Да просто так, от нечего делать».

Еще два-три художника, два-три композитора, два-три грандиозных открытия…

И всё.

Не так уж мало, скажешь ты? Нет, мало! Мало для цивилизации, обошедшейся в такие чудовищные жертвы, так щедро политой кровью – и оттого, наверное, так пышно расцветшей.

И так бездарно просираемой.

Но если в стране были еще безумцы, мечтавшие о термояде, значит, Троя пусть кое-как, но стояла!

Мы так хотели в ней жить.

– Самые-самые вишни – в Таганроге. Пальчики оближешь!

– Ой ли?

– Не ой ли, а точно. Почему, по-вашему, сад у Чехова – именно вишневый?

– Например, потому, что вишни цветут особенно красиво.

– Яблони цветут не хуже, но яблоки в Таганроге никакие, а вишни о-бал-ден-ны-е!

Как завелась, чинная моя Инна! А повод-то – с гулькин нос, не самый крупный райцентр Ростовской области.

– Ладно, обязуюсь любить Таганрог благоговейно, тем более что-то необычное в нем есть. Одна только смерть Александра Первого чего стоит.

– Вот! Наполеон умирает на маленьком острове, а его победитель – в маленьком городке. Но кто сейчас вспоминает о Святой Елене?

– Разве что пятьдесят миллионов французов, для вашего размаха – пустячок.

– А о Таганроге, хотя бы из-за Чехова, знают сотни миллионов. Плюс из-за Раневской…

Так мы перескакивали с замороженной свежести фруктового салата на засахаренность вишневого варенья, потом на кисло-сладкие вишни, от них оказалось недалеко до вишенного Таганрога… Легко скакалось, счастливо.

– …плюс Михаил Танич – помните: «На недельку, до второго…»?

– Да, очень мне нравилось. Выстраданная мечта: «С… ть бы куда-нибудь!»

Спорный глагол был встречен застенчивым, но одобрительным смешком. И все же, чем ей так памятен славный город на Азовском море? Первой любовью?

Словно услышала:

– В Таганроге жили дядя Дима и тетя Аделечка. А в большой комнате у них стоял диван, такой, знаете, из старых советских фильмов?

Нам ли, шестидесятилетним, не помнить эти диваны: пухлое сиденье, тугие валики, зеркальце посреди резного венчика спинки… Выходит, что она, со своим добропорядочнейшим немцем Германом, в Харькове себе для интима места не нашла?

И какую многозначительную паузу держит, чертовка!

– Так на этом упругом мастодонте у вас случился, м-м-м, первый поцелуй?

– Не угадали… представьте, здоровенная миска с вишней, затрепанные «Три мушкетера» – первое чтение, и сиденье подбрасывает, когда сучишь ногами с досады.

– С досады?

– Конечно! Вишню-то берешь вслепую, ее все меньше, значит, все чаще натыкаешься на обглоданные косточки. – Пошевелила в воздухе пальцами, словно ища вишенку, и они изобразили такое разочарование, что из сочувствия, не более чем из сочувствия, перехватил их и поцеловал. – Ой, как приятно! Потом еще когда-нибудь, ладно?.. О чем я говорила?

– О пустеющей миске.

– Да, пустеет, но это полбеды, Аделечка быстренько принесет полную. Беда в том, что страниц непрочитанных почти не осталось.

– «Друг мой, для Атоса это слишком много, для графа де ля Фер, – слишком мало…» – припомнил я.

– «…для Атоса это слишком много, для графа де ля Фер, – слишком мало…» – словно эхо моих мыслей повторила она. – Как разревелась тогда в этом месте…

Нет, не восхищался я четверкой с их почти общим сыночком-виконтом, не понимал, зачем надо было мешать делающему благое дело кардиналу Ришелье… хотя после уроков часто фехтовал с Гектором на сухих суковатых ветках. Он всегда уступал мне роль гасконца, оставаясь обреченным на поражение графом де Вардом, но бился напористо, поддаваясь лишь тогда, когда я, уже изнемогая, кричал: «Дурак, ведь по роману деремся, по роману!» – но «шпага» моя частенько разлеталась на кусочки, а правая рука была исхлестана в кровь.

Все прошло, я спокоен, от вчерашней истерики – ни следа. Ты, Нина Трифель, счастлива, а меня, скорее всего, забыла, – отлично! Мирончик выбился в знаменитые астрофизики – честь ему и хвала, респект и уважуха. Я не выбивался, но и это благо! Как, скажи, знаменитому ядерщику пристойно, без удавки на шее или расплющенного об асфальт тела, уйти из мира сего по собственному желанию? Залечь в туннеле синхрофазотрона?

Добротное же медицинское образование подсказывает удобные варианты, а доброе имя в медицинском мире делает их легко реализуемыми.

Теперь упоминаю в последний раз, чтобы больше к этому не возвращаться: мой план срабатывает на все сто. Информационная война гремит; бассейн общественного мнения быстро заполняется дерьмом. Вонь уже дошла до Москвы – несколько раз звонили из Администрации Президента, вследствие чего местные органы надзора, призора и обзора вибрируют, как матка нимфоманки. Кредитные договоры отшлифованы, миллиард на низком старте – в общем, все готово.

Отмечаю со скромной гордостью: затеять такую бучу – забава не из простых, но я сын своего отца!

Перевалив за тридцать два, я вдруг возмечтал о сыне. Ясно представлял, как вышагиваю с ним на плечах, как при особенно ретивом «скоке» маленькая ладошка испуганно вжимается в мой лоб и белеет на нем знаком высокого посвящения.

Дело, Нина Трифель, было за малым – найти Нину, ничуть на тебя не похожую. Тебе же предписывалось исчезнуть из моей памяти, или если уж остаться, то едва заметным портретом – на самой дальней стене, мерцающим безжизненно скупой палитрой.

Спать-то я себя отправил, но уснуть не уговорил, так что, подъезжая к ресторану, мечтал только об одном: задремать, привалившись к перилам и вытянув ноги – долгожданно босые. Задремать… под тарахтенье катерка, под тихое дыханье Инны, под ее взглядами, не требовательно пристальными, заставляющими проснуться, а увлажненными слезой сочувствия и нежности, – так сердобольные советские женщины смотрели на Штирлица, отключившегося от войны на жалкие двадцать минут.

Но Инны еще не было, зато стоял давно не бывавший на мойке джип «мерседес» – непомерный короб на тугих, широко расставленных шинах. Демонстративный отказ от обтекаемых линий был сродни гимну в честь движка невиданной мощи, для которой сопротивление воздуха – ерунда, не помеха, не досаднее трупиков насекомых на лобовом стекле и клякс помета мирных птах, напуганных победоносным германским Движением, этим извечным «Drang nach…».

Из замызганного джипа вылезла Верка, вихляясь в своих просторных дорогих тряпках, словно кукла, переломанная во многих местах, наспех склеенная и облаченная в обрезки кроя сарафанов, жакетов и вечерних платьев.

– Меркушев, морду-то не вороти! – И я понял, что она давно не просыхает. – Ты покатаешь меня по спокойной воде?

– Нет, разумеется! Как ты узнала, что я здесь буду?

– Весь город талдычит, что ты здесь любуешься закатами, озираешь подчиненные тебе берега и лижешь ручки хрен знает откуда взявшейся пассии… Здрас-сте! – подошедшей Инне. – Пассия – это вы?! Рада. Хорошенькая. Душевно. Я – Вера, ясновидящая. Ясно видящая, что дальше будет еще хуже… Ха-ха-ха… Не пугайтесь, это шутка. Дежурная. Для тех, кого не собираюсь разводить.

– Инна.

– Приходите, Инна, завтра ко мне, погадаю. Расскажу, когда и как Меркушев вас бросит. В том, что он вас бросит, вы, надеюсь, не сомневаетесь? Вопрос только, когда и как.

– А вас он бросил? – деловито осведомилась Инна.

– Нет! – взвилась Верка. – Я – честная пророчица, никогда не вру бесплатно. Он меня вовсе даже не бросил, а просто не подобрал. Раньше он никогда никого не подбирал, был достоин своей святой жены. Мне вот и любопытно, что его заставило нагнуться за вами. – И заканючила: – Покатайте меня по спокойной воде! Я боюсь морских круизов, заблюю весь лайнер. А наш местный штиль – по мне. Покатаете?

– Да! – ответила Инна, выждав небольшую паузу после моего категорического «Нет!». – Ну пожалуйста, Игорь Осипович!

В ночь на субботу так и не прилег и за рулем «мерина» был бы убаюкан плавностью его хода. Хорошо, догадался взять в гараже администрации «Ниву-Шевроле», а та, хоть и приобрела почтенное зарубежное имя, теребила меня и трясла, как разбитная деваха – увальня ухажера. Дорожные впечатления сделались порывистыми, потом порхающими, потом улетели – помню только, что здорово удивился преображению памятной улицы Ивановских Двориков – отсутствию пьяных, добротному асфальту, домам, исцеленным от ипохондрии фасадов и перекошенности остовов, а особенно новострою – церквушке неподалеку от двора покойной тещи. Задуманная, конечно же, как пространственная доминанта, ни над чем она, к счастью, не доминировала, а напоминала ненавязчиво, что жизнь хоть и коротка, но не обязательно сиюминутна.

Машину оставил там, где двадцать лет назад увидел девушку и радугу, а когда подошел к нарядному, почти щеголеватому забору из разноцветного кирпича, Нина меня уже поджидала – в компании рекордных размеров алабая, для острастки немедленно показавшего заметно смертоносные клыки.

– С днем рождения! А ты и вправду красавица, никогда не скажешь, что сорок четыре! – закричал я на всю разморенную жарой улицу.

– Что ж так исхудал?! – ахнула она.

– Кормить некому.

Ах, как этот ответ ее обрадовал, как она ко мне потянулась – к вящему недовольству алабая: не мог он понять, зачем хозяйке понадобился тип, пахнущий вызывающе не местно.

…Кожа ее была прохладна, я дышал спасительным холодком благодарно и жадно – так дышит, наверное, хваля Аллаха, милостивого и щедрого, старик узбек в чайхане, в тени чинары, у журчащего арыка. А подобием плотного халата была прогретая шерсть алабая: он по-хозяйски водрузил лапы на плечи моей, между прочим, жены и мощно меня же от нее отдавливал.

– Хан, фу! – урезонивала она пса.

– Как ты узнала, что пора к бывшему мужу с хлебом-солью выходить? – пыхтел я, ведя нешуточную борьбу. – Сигнальщиков-махальщиков расставила?

– Камеры наблюдения по всей улице… Хан, надоел, место! Кому сказала?!

Наглец командой пренебрег, более того, влепил мне в барабанную перепонку «гав» такой мощи, что ухо заложило надолго. Но рявканье это оказалось приветственным «ура» – и троицу нашу обхватили длинные руки незаметно подошедшего сына. Да так стиснули, что стали мы скульптурной группой, высеченной из цельной глыбы.

– Родители! – вопил Витька. – Как я люблю, когда вы обнимаетесь!

Тут чертов кобель, решив, что с пришлым стоит все же дружить (коль скоро остальная стая так ему рада), умыл меня широким, как лопата, языком, после чего его наконец отогнали. А я, подхваченный под белы рученьки, был торжественно введен в дом.

Нет, уже не просто в дом, а в усадьбу, и я ахал при виде кинозала, навороченных компьютеров, библиотеки со стеллажами и шкафами под самый потолок; восторгался сауной с огромным бассейном, ванными с джакузи – и в одну из них был погружен, лопающимися у тела пузырьками чуть не до полусмерти защекочен, терочкой до сияния отдраен, и все это под причитания: «Какой замученный! Игорек, потерпи, не засыпай. Сначала поешь…»

Но я то и дело засыпал – сладко, как муравьишка, добравшийся-таки до родного муравейника, и восхищенной любовью сородичей привеченный, и обмякший наконец в своем закуточке.

Блаженство окутывало меня. Сперва облачком, потом густым туманом, в котором слова, мне говорившиеся, были размыты, как фигуры редких прохожих; только однажды – будто столкнувшись со мною ненароком и приподняв в извинении мохнатую шляпку – четко, с расстановкой, назвало себя загадочное и забавное «расторопша».

И лишь вкусовые рецепторы еще какое-то время сопротивлялись бесчувствию, но вот куски нежнейшего стейка стали казаться гигиеничными, как ватные тампоны, которыми стоматологи обкладывают подготовленный к пломбированию зуб… и – наконец: «Пойдем, я тебя уложу», – последнее, что расслышал или первое, что послышалось.

А потом в долгом моем сне Ленка напевала тихонечко арию Далилы…

Входная дверь была заперта на оба замка – а ведь мы договорились: только на нижний, совсем простой; ведь на мою эсэмэску: «Вернулся. Завтра, в 20:00» – она ответила: «Генералю. Очень жду». И почему, заслышав мою возню с мудреным запором, не кидается на помощь?

…На пути к столу, к бутерброду с высохшей пластинкой сыра, к которому, судя по положению тела, она тянулась из последних сил, оказался тот самый самовыдвигающийся стул. Он, наверное, даже не сдвинулся с места, когда рука ее, хватающаяся за воздух, пыталась его оттолкнуть… даже не сдвинулся, приземистый, самодовольный урод, упершийся в линолеум упрямо выгибающимися ножками.

Заглянул в комнату, многое стало ясно.

Приготовила бутерброд и включила чайник. Закипеть должно было через три-четыре минуты, но зачем их терять – полезла вешать синюю штору, выстиранную и выглаженную – генералить так генералить.

Окна закрыты. Стремянку поставила боком, накидывать петли на крючки потолочного карниза неловко, голова задрана, руки дрожат…

Чайник выключился… надо слезть и поесть… ладно, еще чуть-чуть…

Очнулась под стремянкой, едва из-под нее, тяжелой старой дуры, выбралась, на четвереньки встать не смогла, поползла… а еще, в беспамятстве, сжимала в левой руке край шторы. Зачем, да отпусти же!.. «Опустите, пожалуйста, синие шторы…»[10] Какое там! – потратила кучу сил, дергая, срывая с крючков уже накинутые петли… «Опустите, пожалуйста, синие шторы…» – отвяжись, чертова песня! Вера, надежда, любовь для этой женщины – не кредиторы, наоборот!.. Как называются, которые наоборот?.. Я думаю безобразно бессвязно, урывками, от этого в памяти – провалы… А! вспомнил!.. Вера, надежда, любовь для этой женщины – дебиторы…

Ну наконец-то! сообразила! отпустила… поползла быстрее, а когда свернула к кухне, уже, наверное, мысленно впилась в бутерброд, как волчонок, как в тот спаленный в спешке стейк, который мигом примчал ей официант плавучего ресторана, расторопный, поможливый парень; мы могли ужинать за его столиком еще пять раз, Инка, дуреха! – ты же пообещала, что будешь есть регулярно, по часам, по минутам! Тебе же хотелось жить, ты же доползла – а если б сразу отпустила штору… если бы не стул!.. Хочется его пнуть, но не могу занести ногу над твоим телом…

Вот если бы в воскресенье! Почему воскресенье?.. Ведь все случилось сегодня утром!

Впервые после вступительного экзамена в Питере и собеседования в физхиме я думаю бессвязно… В воскресенье она ответила на мою эсэмэску: «очень жду» – и что? Идиот, Меркушев, ты идиот, какая баба следит за точностью формулировок?! Она ведь имела в виду: «Очень жду, приезжай!». Чтобы я примчался и сам повесил штору. Конечно, да! Именно это! Ведь для такой оглобли, как я, повесить штору – пара пустяков!

…Проформы ради, ты бы верещала, что женщина, пока генералит, выглядит, как шпалоукладчица; что приехать сегодня, написав «приеду завтра», – это из дурацких советских анекдотов… А я бы оправдывался: «Для меня, что сегодня, что завтра – одно и то же; для меня есть только 28-е и до 28-го. И вообще я запутался окончательно и безнадежно!»

А ты отозвалась бы по-современному бодро и легковесно: «Запутался? Тогда хватит париться, надо срочно отсюда линять – и подальше!»

А я бы обрадовался: «Точно, в Мексику!» Подожди, позвоню «важняку» Попову, потом объясню, почему в Мексику…

Уже позвонил, он обещал скоро приехать, с группой, но по-тихому, оторвавшись от репортеров. Разумеется, сразу же, ликуя, сообщит Парису, что Меркушев вроде бы влип; но хрен с ними со всеми, итак, почему в Мексику?

Потому что в горах близ Пуэрто-Вальярты есть чудо-тропинка, одна такая на всем белом свете. Узенькая, она сворачивает почти под девяносто градусов, и если стоять в вершине угла, то впереди – небо, боковым зрением угадывается океан, и все. Вас трое – небо, ты и океан, и через минуту паришь. Сначала над океаном, а потом просто паришь… как в космосе… не над чем-то большим, а внутри чего-то огромного.

Потому что в беспредельном, как зал ожидания, ресторане Пуэрто-Вальярты я впервые увидел клипы с боготворимым всей Южной Америкой дуэтом Ленки и аргентинца с героической внешностью Симона Боливара. Они пели – конечно же! – о красивой пламенной любви, выгружая обычный бессмысленный набор слов и придыханий так, будто они-то их выстрадали, а я смотрел, слушал и заряжался злостью.

…Уж будь уверена, в Мексике я бы подкармливал тебя каждые четыре часа, по чуть-чуть, чтоб не растолстела, даже по ночам – сонную, даже на той тропинке, пьяную от парения, – из маленьких пластмассовых контейнеров. Кстати, чтоб ты знала: жуликоватые мексиканцы вполне могут подсунуть контейнеры из левой, а то и из биологически вредной пластмассы; ты права, еще неизвестно, кто у кого такому научился – они у китайцев или китайцы у них… Но со мной этот номер не прошел бы, всё бы проверил!

И сам бы делал тебе инъекции, приговаривая, что вводить в любимое тело двадцать пять единичек инсулина куда приятнее, чем вгонять литры спирто-формалиновой жидкости в бедренную артерию дородного покойника… Да не издеваюсь я над тобой, глупая, – просто несу ахинею в нафантазированном забытьи, после которого есть смысл любить жизнь и нет причин бояться смерти.

Через пять часов прилетает Ленка. Буду писать кратко – еще куча дел, хотя главное сделать успел: тщательно вычистил потроха, более или менее прибрал квартиру, самые важные куски записи перевел в текст. Вот они.

Меркушев очнулся после недолгого сна-провала: голова лежит на руках, руки обхватили ноутбук.

Симбиоз «он – компьютер», подобный объятью Шерлока Холмса с профессором Мориарти.

Но телу, которое с хрустом в суставах и с постаныванием затекших мышц потягивалось и растягивалось, это объятье надоело донельзя – и оно отправилось приобретать бодрость и легкость.

Заключительная процедура начатого на рассвете цикла: контрастный, даже дихотомичный, душ – после того, как наждачница-мочалка прошлась по коже, как гунны по римским окраинам; не менее дихотомичное бритье – «по шерсти», «против шерсти», и еще раз – по, но и еще раз – против; чистка зубов, такая остервенелая, что десны протестующе закровоточили: «Позор садюге!» И тело вернулось к столу невесомым, соответствуя одной из максим Приама: «Вес – ничто, масса – все!»

«Троянцы, – внушал он замершему классу, – масса – это неисчезающая энергия! Так утверждает Эйнштейн, которого наш Гомер недолюбливает как соперника номер один!» (Дружный, слегка угодливый смех.)

…Написал два коротких письма – от руки, сохраняя почерк, однако разборчивее, чем обычно.

Первое – «Всем, кого это касается».

Что уходит из жизни в здравом уме и твердой памяти, по собственной воле, никем не принуждаемый. Что не раскаивается в содеянном – он не убивал и даже не мстил, а наказывал. Предупредил, что копии всех оставленных на столе материалов находятся в ряде информационных агентств и если кто-нибудь попробует помочь Парису уцелеть, то разразится всемирный скандал. Попросил у недогонежцев прощения за мистификацию со строительством мусороперерабатывающего комплекса и за потоки компроматов, которые вынужден был выплеснуть в СМИ, – другого пути преследования преступника он не нашел. Подпись. Дата.

Второе: «Парис, удавись! Я запрещаю тебе жить и запрещаю накладывать на себя руки каким-либо другим способом. Ты обязан в последние секунды жизни почувствовать все то, что чувствовал брат, убиваемый по твоему желанию и заданию. Пока живут такие, как ты, жив вирус братоубийства, вирус гражданской войны, но до других доберутся другие, а я – наказал тебя. Не медли, не пытайся откупиться, отвертеться, тем более – отмолиться. Со времен Каина покаяние для таких, как ты, невозможно. Удавись!»

…Собрал все написанное за девятнадцать вечеров и ночей в один файл, перебросил его на флешку.

Другую флешку – с показаниями Борца, с последними откровениями Париса, перечнем им украденного и с описаниями схем воровства – положил на самом видном месте стола, рядом с массивным, бронзовым с прозеленью стаканом, заполненным ручками, маркерами и карандашами. Туда же – нотариально заверенное заключение о причине смерти Гектора и только что написанные письма.

Вытащил из ноутбука винчестер, вложил, вместе с секретной симкой, в пакет – и за сорок минут до уточненного времени прилета частного Bombardier Challenger 300, сел в машину.

По пути в аэропорт сделал небольшой крюк и остановился на любимом своем Белявском мосту. Набрал номер. Трубку взяли сразу, будто бы ждали.

– Здорово, земледельцы! – заорал Меркушев. – Сми-и-р-р-на! Проз-драв-лять! Товсь!..

– Папка! Игоречек!.. – заохала трубка. – Мы только-только собирались… Зачем опередил?!

– По холодку встал! – радостно тараторил Меркушев. – Стою на мосту, ни людей, ни машин, вы да я, а больше никто и не нужен, правда? Сейчас поклянемся друг другу в вечной любви, мобильник вырублю, вернусь домой – и буду вспоминать прожитое, год за годом!

– Мы думали, ты нас позовешь, такой повод… – это чуть-чуть обиженно… ах, Нинулька, другая бы извалялась в претензиях, но твоя стойкая уральская порода…

– Скоро позову, зачем нам для этого повод?

– Пап, я хотел тебе какое-нибудь стихотворение прочитать, прямо вот влезть на табуретку, как в детстве, и: «Милый папа, папочка…»

– Вымой Вите лапочки…

– Нет, серьезно, хотел! Только стишок не успел выбрать.

– Тогда выбор за мной:

Вот так. А если в прозе, то вы – самое лучшее, самое подлинное за все мои шестьдесят лет.

Услышал, что Нина плачет.

– Нинулька! Это ты вместо дождя? Земледельцев засуха замучила?

– Я так счастлива…

– И я счастлив. Всё, отключаюсь, пока!

«Слава тебе, Господи, уболтал, пусть простят меня за это. И ты, город, прости, я все рвался от тебя подальше – на берега Тибра, Сены, Влтавы, Невы, там ведь, сам знаешь, гораздо лучше. Но ты не отпустил и, наверное, имел на это право».

«Прощай, Меркушев, – отозвались берега, вдруг, как встарь, покрывшиеся деревьями, задумчиво вглядывающимися в зазеркалье воды, – умри смиренно, как мы».

Он отклонился назад и усилием всего тела запустил пакет и мобильник в высокий полет. Всего несколько секунд – и так во многом определявшие его жизнь предметы без всплесков вошли в безжизненную воду. Даже бесшумнее монеток, которые он швырял с берегов Мексики, Аргентины, Чили, Бразилии; швырял, понимая, что все равно не вернется.

…Самолет невиданных для Недогонежа очертаний остановился вдали от аэровокзала, у которого присмирели роскошный «бентли» и набитый плечистыми молодцами «лендкрузер».

К Меркушеву кинулся начальник аэропорта:

– Игорь Осипович, я выполняю инструкции, не пускаю машину к трапу, а эти, телохранители Кретовой…

– Автобус?

– Готов, Игорь Осипович.

– Поехали.

Подозвал молчаливую дружину телохранителей и ее недовольного жизнью старшого; автобус, попыхивая черным дымом, понесся к «летаку».

– Мадам Кретова будет очень недовольна! – заявил старшой.

– Василий Леонидович! – не комментируя заявление, сказал начальнику аэропорта Меркушев. – Вы – отличный руководитель! Побольше бы таких, Россия горя б не знала.

…Мадам Кретова скульптурно застыла на площадочке трапа, и первый вице-мэр Меркушев вынужден был признать, что скульптура – хоть куда.

Маечка не скрывала монументальной красоты певческой груди, брючки послушно следовали приятным линиям бедер. Холеное лицо было столь значительно, что казалось прекрасным; феноменальные связки могли жить и работать только внутри такой башни-шеи.

– Вы отлично выглядите, Елена Олеговна! – вскричал Меркушев. – Ступите же наконец на родную землю, чтобы я смог ее с этим поздравить!

– Игорь О-о-о-сипович! – разнеслось над летным полем. Почудилось, что снижающийся рейсовый самолет из Москвы подобно птахе, услышавшей крик орлицы, испуганно порскнул, забыв о предписанной ему глиссаде. – Как вы исхудали, уже и глаз ваших не видно, только нос навынос!

И сошла на родную землю, и не мог не отметить Меркушев, что чертова баба научилась извлекать звуки даже из беззвучия: легкие кроссовки цокали о ступеньки трапа звончее каблучков, подкованных звончайшим из металлов.

– А где моя машина, Игорь Осипович? – глядя поверх головы.

– Согласно распоряжению губернатора, – глядя поверх головы, – легковые машины подаются к трапу лишь в том случае, когда среди встречающих – он сам. Но я не решился оторвать Александра Константиновича от радостей уик-энда.

– Не стоило отрывать, – милостиво согласилась царица вокала, – его жопа, думаю, не вполне еще отошла от моего десятилетней давности пинка, пусть долечивает.

– Однако начальник аэропорта, вот он – Василий Леонидович, прошу любить и жаловать.

Тот, оцепеневший было от крамольных речей звезды, теперь подскочил, подброшенный честью быть ей представленным, – подогнал для вас автобус с кондиционером.

– Василий Леони-и-и дович, – и тот, навсегда плененный, припал к ее руке, – я так рада с вами познакомиться! Спасибо за кондиционер, он сегодня очень кстати…