Три совершенно разные судьбы, прошедшие через Октябрьскую революцию, репрессии Сталина, Гражданскую войну в Испании, Великую Отечественную и закат коммунизма. Три женщины, столкнувшиеся на одно мгновенье и изменившие жизни друг друга. Сквозь десятилетия отчетливо видно, как догматические принципы ломают человеческие души, а смелость быть собой преодолевает все преграды. Одна жизнь наполнена счастьем от рождения до самой смерти, другая – остается пустой, не смотря на высокий полет. Может, если выслушать эти истории, то приблизишься к самому себе?..
v 1.0 – создание файла – shum29
© Текст. Дарья Сумарокова, 2019
© Оформление. ООО «Издательство АСТ» 2019
Холодный ветер – эта погода, ниспосланная на землю сатаной; что может быть хуже для живого человека, чем пронизывающие потоки, от которых не спрятаться? Морозная ночь, метель танцует темный танец по заледенелому берегу Ладожского озера; минус двенадцать, хоть и весна; март одна тысяча девятьсот сорок второго года. Человек двадцать сбилось в кучку около полуторки; машина едва жива, она такая же, как и люди, стоящие рядом. Все ждут, когда шофер и молоденький солдатик выгрузят мешки с мукой; сейчас бы наброситься, разорвать мешок, наесться этой муки прямо тут, да только нет сил. Нет сил пройти хотя бы несколько шагов, а ведь скоро придется забираться в кузов. Вдруг пассажирам повезет и машина доедет до того берега? Может быть, они все-таки останутся живы?
Несколько девушек, больше похожих на подростков; одна из них совсем ребенок, на безжизненном лице большие карие глаза. Она стоит чуть поодаль от остальных пассажиров, поверх ее изодранного зимнего пальто намотан яркий платок; блестящая зелень и темный вишневый причудливо переплелись в непривычном орнаменте. Такой платок не к месту теперь, он красивый и слишком тонкий; сейчас бы лучше серый пуховый из бабушкиного шкафа. Рядом двое пожилых мужчин, чуть дальше десяток мальчишек, одетых в солдатские бушлаты; рукава почти волочатся по земле. Последняя группа – высокая женщина и двое детей; шофер проносил мимо нее мешки и случайно толкнул краем ноши. Женщина удержалась, из-под старой мужской шапки выбилась прядь густых черных волос. Надо же – красивая, подумал водитель, и тут же пронеслась мысль: как странно думать об этом теперь, когда не знаешь, доживешь ли до утра; и вообще, когда закончится эта беспощадная война, никто не знает.
Ветер, ветер гуляет по безжизненному, промерзшему на сто лет вперед пространству.
Загружались медленно, солдатик ругался: светлеет же скоро, что копошимся?
Он стоял в кузове грузовика и затаскивал чуть живых пассажиров наверх; люди валились прямо на деревянные доски, потом подползали к бортикам и старались сесть друг к другу как можно теснее. Так безопаснее – ни крыши, ни боковых дверей в кабине шофера; если что, есть шанс выпрыгнуть, а также есть вероятность не замерзнуть окончательно по пути. Ветер проникает всюду и не жалеет измученных голодом людей.
Уже тронулись, последние в колонне; тут солдатик заметил одного из мальчишек – тот сидел за деревом в метре от берега; солдатик спрыгнул с машины – да только зря, ребенок умер. В дороге наверняка еще кто-нибудь помрет, так что нечего тратить время.
Ехали долго; колея размыта и снова прихвачена ночным морозом, тонкая наледь на поверхности громко трещит; через сто метров впереди такая же полуторка; ее еле видно, и слава богу – значит, пока еще едет. Солдатик периодически вглядывается в темноту ночного неба и прислушивается к любому постороннему звуку. На обочинах через каждый километр – пункт обогрева, кипяток и девушка в теплой военной шинели. Первые два часа водитель не останавливается, упорно едет вперед. Наконец, притормозили, чтобы сходить за горячим; сонная женщина разлила воду в железные кружки, а потом увидела кучу детей в кузове; она достала полбуханки хлеба и раздала каждому по маленькому кусочку.
– Не трать зря, Марья. Еще полпути.
Водитель отдал девушке кружку и полез в кабину. Машина завелась не сразу, солдатик выпрыгнул из машины с большим железным крюком в руках; наконец, они снова тронулись в путь. Еще через полчаса дороги умерла одна из девушек; она была самая худая и какая-то неестественно румяная. Машину тряхнуло, секундой позже девушка закашлялась, из горла пошла кровь, а еще через пять минут она затихла. Водитель наклонился к солдату и сказал шепотом:
– Туберкулезная. Выбрасывай тут, до берега не повезем.
Парень тут же перепрыгнул в кабину и на полном ходу сбросил тело на лед. Машина ехала дальше, не останавливаясь, никто из пассажиров не сказал ни единого слова. Наконец, небо чуть посветлело, впереди показался берег. Люди всматривались в горизонт с надеждой; одна из девушек расплакалась и стала обнимать подругу.
– Людочка, совсем немного осталось, совсем чуть-чуть.
С каждой минутой расстояние до земли становилось все меньше и меньше, и вот последние триста метров. Вдруг машина как будто наткнулась на что-то и резко остановилась, послышался гулкий басовитый треск, правый бок начал проваливаться под лед.
Водитель пытался сдать назад, но тщетно; он повернулся к людям, закричал что-то, потеряв еще полсекунды; а потом рванул из кабины.
– Принимай, Господи!
В одна тысяча девятьсот восьмом году от Рождества Христова в большом северном городе Санкт-Петербурге родилась девочка Анастасия. Событие произошло в семье зажиточного домовладельца Сергея Тимофеевича Свешникова. Господин Свешников слыл человеком хватким и коммерческим, хоть и без родословной. К тридцати годам он приобрел доходный дом на Петроградской стороне, а также довольно приличную квартиру в весьма престижном месте, с тремя спальнями и большой гостиной, и через год женился на кареглазой девушке Марии. Неожиданно для престарелой маменьки он привез невесту из Бессарабии, куда ездил по делам. Черноволосая красавица родила девочку, похожую на мать, как две капли воды; через пару лет родился мертворожденный мальчик, и больше детей не появилось, к большому сожалению господина Свешникова. Молодая жена обладала веселым нравом и легкостью характера, но еще до появления на свет мертворожденного жаловалась на трудности дыхания и всегда выглядела очень бледной. Доктор отверг самые страшные предположения о чахотке, но установил не менее неприятный диагноз: хроническая пневмония. Все это от перемены климата, надо бы вывезти на воды; так он сказал на прощание, надевая дорогую барашковую шапку.
Анастасия, единственная и обожаемая; отец ни в чем ей не отказывал и выполнял любые желания – самые красивые наряды, самые яркие шляпки и лаковые туфельки, как у взрослой барышни, фарфоровые куклы из французского магазина. Девочка росла очень бойкой и музыкальной; к пяти годам в дом пригласили учителя танцев и купили фортепиано, с тех пор веселью не было конца. Инструмент не замолкал по нескольку часов – после обеда детские этюды Черни, к вечеру аккомпанемент веселой мазурки. Жена Сергея Тимофеевича, из-за неимения подруг или каких-либо других отдельных от семьи занятий, принимала в уроках искреннее участие. Каждый вечер за ужином она восхищалась талантами дочери и предсказывала ей будущее великой танцовщицы. Время от времени Мария сама учила дочь народным танцам своей родины, да только на долгий урок ее не хватало – после нескольких па Мария садилась в кресло и шумно вздыхала.
В дом часто приходили гости, в основном друзья главы семьи; кто с женами, кто по-холостяцки. Настю наряжали в красное бессарабское платье, сшитое на заказ по рисунку матери, и громкими овациями приглашали выступить. Девочка танцевала так легко и изящно, как будто летала; озорные крылья всех цветов радуги взмахивали в такт веселой музыке. Весь мир кружился вокруг нее золотым потоком, а потом склонялся в восхищении к прекрасным маленьким туфелькам, словно каменный лев со Стрелки Васильевского острова. Так она росла в полном благополучии; пусть единственная, но совершенно здоровая, красивая и невероятно живая.
Годы шли, Мария болела; особенно изматывали тяжелые зимние месяцы. Влажная холодность просачивалась с улиц и забирала последние силы; трехнедельные периоды лихорадки сменялись относительным благополучием на месяц-полтора, а потом все начиналось заново. Однако, даже в самые тяжкие минуты она не теряла силы духа; как только Настя открывала дверь в комнату маменьки, ее тут же встречала жизнерадостная улыбка. В тысяча девятьсот шестнадцатом году Сергей Тимофеевич купил дачу в деревне Парголово и решил поселять там семью с мая по сентябрь, в надежде на благоприятный сельский воздух. Действительно, Мария ожила и даже начала совершать пешие прогулки по селу. Утреннее солнце, легкий ветерок; Настя бегала вокруг матери, напевая какой-то смешной мотив. Мама шла медленно, периодически останавливалась передохнуть; иногда присаживалась прямо на траву у обочины. Вокруг бедные крестьянские дома; через дорогу – дачные особняки городских жителей; чистое небо и деревенское солнце, оно намного теплее петербургского. Мария чувствовала, как ее ослабленное тело наполняется силами и желанием жить; она сидела неподвижно на зеленом травяном ковре и думала о дочери. Девочка прыгала рядом и что-то громко рассказывала, а потом теряла терпение и начинала дергать мать за рукав; надо вставать, идти обратно к обеду.
Настя полюбила Парголово. В любую минуту можно отворить дверь и выскочить во двор, а там и за ворота – позади дороги лес, озеро и поле с одуванчиками. Другие дети из дачных домов выходили только с гувернанткой; чуть на горизонте ватага крестьянских детишек – прилично одетая девушка хватала своих подопечных и тащила обратно в дом. Со Свешниковыми жила только кухарка, на ней висело все хозяйство; Мария выходила за двор не чаще одного раза в день, а отец приезжал только по выходным; Настя быстро нашла друзей и бегала по деревне, как крестьянский ребенок. Она ловила карасей на мелководье; собирала грибы после дождя, играла в городки. В конце дня засыпала быстро, видела шумные цветные сны; и так каждый день, только иногда мимоходом вспоминала свои платья для танцев и звуки фортепиано в большой гостиной. Больше всего она любила, когда к отцу приходили гости.
По возвращении домой расписание изменилось – учитель танцев стал приходить всего два раза в неделю, зато каждый день рано утром приезжала новая гувернантка; она начинала грамоту, арифметику и чтение, рассказывала про древние времена и битву с татарами, читала вслух детскую Библию и даже учила основам французского. Прошел год; в мире что-то поменялось, стало смутно и печально, приятели отца уже не вызывали ее овациями на танец; они сидели в гостиной мрачные, говорили о чем-то очень серьезном. Отдельные, очень злые слова долетали до детских ушей – революция, временное правительство, большевики, и много чего еще, совершенно непонятного. Из дома теперь выходили совсем мало и только по крайней нужде; в мае тысяча девятьсот семнадцатого года отец снова отвез семью в Парголово. В Петроград они вернулись только через полтора года; за это время город сменил внешность, стал мрачным и грязным. Вокруг было много печальных лиц, даже папа за ужином казался сердитым и отстраненным; Мария, не переставая, кашляла, на высоте приступа лицо ее покрывалось синюшными пятнами, и со стороны казалось, она вот-вот перестанет дышать.
Теперь из-за болезни матери Настя боялась заходить в ее комнату. Вечером кухарка посылала девочку поцеловать Марию на ночь; в пропахшей микстурами спальне жил уродливый гном, он прятался за большим комодом и хотел превратить Настю в настойку против кашля. Склянки стояли в ряд на прикроватном столике и наперебой шептали что-то ужасное, что именно, разобрать было трудно; их было не меньше десятка. А если пройти мимо и не дай бог задеть одну – стекло звонко разбивалось об пол, кухарка бежала с веником и гнала девочку прочь. Ночью снилось, как страшный гном превратил в пахучие микстуры всех парголовских друзей – двух дочек молочницы из дома на холме, сына местного доктора, трех детей бедного крестьянина Матвея и даже сына местного кузнеца, самого бойкого и быстрого мальчика в деревне.
Мама умерла в двадцать первом году; в те самые дни, когда в городе несколько дней грохотали выстрелы, люди бегали по улицам и кричали. В последние секунды жизни Мария видела жаркие просторы родной Бессарабии, широкий Днестр и бескрайние Карпаты; легкокрылой птицей пролетела она над крышей родного дома, и через мгновение ее сердце остановилось навсегда. Настя лежала в постели и слушала, как плачут домочадцы; на душе было грустно, и в то же время свободно – страшный гном ушел и забрал свои падающие склянки. Еще через месяц умерла престарелая мать Сергея Тимофеевича, ей было почти семьдесят пять. После двойных похорон отец стал еще больше отсутствовать дома; уже много месяцев, как он не покупал дочери фарфоровых кукол, но на зиму купил ей енотовую шубу и дорогие кожаные сапожки, и даже принес новое платье для танцев в красивой картонной коробке. Учитель музыки больше не приходил, потому Настины занятия продолжились с гувернанткой Софьей. Теперь Софья Игнатьевна жила в их квартире; ровно через две недели после смерти жены Сергей Тимофеевич предложил ей оплату за целый день; к тому времени в городе не осталось почти никакой работы, поэтому женщина очень обрадовалась. Семьи у старой девы не было, да и вещей оказалось совсем немного.
Весна принесла радость – отец отправил в Парголово всех домочадцев, включая дочь, кухарку и Софью; они ехали в сопровождении странного сердитого человека, которому было заплачено целых три рубля вперед. Каким-то непостижимым образом их квартира и дом пока еще принадлежали отцу. В деревне жизнь снова превратилась в разноцветную радугу, темно-серая мрачная палитра сменилась зеленью леса и запахом грибов. Деревенские друзья стали другими, время прошло; мальчишки теперь ее сторонились, девочки носили длинные сарафаны и шептали друг другу на ушко что-то важное; все они теперь мало выходили на дорогу и почти весь день помогали родителям по хозяйству; кто-то уже работал наравне со взрослыми и только по воскресеньям имел время посидеть у озера.
Настя не сразу осознала произошедшие перемены. Первое время она ходила от двора ко двору в надежде вытащить старых друзей из дому; никто не прогонял, но от трудов своих не отвлекался. Ближе всех стоял дом кузнеца, сына его, Николу, Настя не видела со времени прошлого приезда; в одно утро она собрала в крынку оставшееся от завтрака парное молоко и пошла к широким воротам. С первого взгляда не узнала – в памяти сохранился тонкий светловолосый мальчик, а теперь перед ней стоял высокий широкоплечий юноша. Крестьянские дети с малолетства работали наравне с родителями, оттого рано взрослели и физически, и морально; четырнадцатилетний подросток выглядел на все шестнадцать-семнадцать. Никола был очень красивый; выгоревшие добела кудрявые волосы, прямой взгляд и открытая улыбка. Он выпил молоко и протянул обратно крынку.
– Настасья Сергеевна, что ж? Танцевать-то будем этот год? Вы теперь прям совсем красивая стали, не узнать.
У Насти перехватило дух; голос низкий, почти как у отца, глаза серые, пушистые ресницы, крепкие натруженные руки. Парень колол дрова и сосредоточенно хмурился; и от этого поперек его бровей появлялась белая полоска незагорелой кожи. Целый час Настя просидела на толстом бревне, наблюдая за тем, как из-под тяжелого топора разлетаются в разные стороны тонкие поленья. Вышел во двор кузнец, стал Настю спрашивать про город и про людей, называвших себя большевиками. Настя плохо понимала суть вопроса; как могла, она пересказала разговоры отцовских друзей в гостиной на Петроградской. Кузнец недовольно качал головой. Никола смеялся; весело поглядывал то на отца, то на Настю, но работу не прекращал.
– Батя, вопросы ваши совсем не дамские, вы лучше про танцы да про наряды расспросите.
Кузнец потряс кулаком и ушел обратно в кузницу.
Вечером Софья отругала Настю за самовольную отлучку и запретила ходить на кузнецкий двор; вдруг окалина прилетит прямо в глаз, спрос потом с кого будет? Да только утром Настя собрала свои старые платья, что лежали в сундуке с прошлых лет, и понесла жене кузнеца. В семье восемь детей, и все живы, а последние как раз три дочери; пригодится и барское, времена теперь настали совсем трудные. Жена кузнеца обрадовалась и налила Насте яблочного компота; к десяти утра Никола закончил дела в кузнице и подрядился отвести лошадь крестьянина Матвея к его дому. Кобылу вывели к воротам. Мальчишка подхватил Настю за талию и помог забраться, сам легко запрыгнул и сел позади, потом тихонько толкнул лошадь голыми пятками и крепко взялся за удила.
Лошадь медленно плелась по пыльной дороге; в секунду жизнь вокруг замерла, осталось только жаркое мальчишеское дыхание на девичьей шее. Крепкое мужское тело, так близко. Сердце билось, и мысли разбегались. На обратном пути свернули в пролесок; Никола нарвал больших синих колокольчиков и ловко перевязал букет тонкой березовой веткой. В первую секунду Настя смутилась, приняв подарок; но через секунду в бесстрашном порыве встала на цыпочки и поцеловала кавалера в щеку. Никола крепко схватил Настю за руку.
– Смелая вы барышня, Настасья Сергеевна. Самая красивая из городских, ей богу.
– Это ты самый красивый, Никола.
Вечером дома Анастасию снова отругали, узнав про платья; а потом и про выезд с сыном кузнеца на глазах у всей деревни. Софья сильно переживала, сложив наконец все знаки в одно уравнение; да разве удержать дома? С самого утра начнет кричать, руками размахивать как в театре, а потом сядет рядом и расплачется навзрыд; несносное дитя. Одна надежда, хозяин приедет через пару недель; рассказать все как можно красочней, и дай Бог, заберет обратно в город.
В воскресение компания мальчишек собралась на озеро за лещом. Полчаса до рассвета; Настя не сомкнула глаз всю ночь, открыла настежь ставни и легла под покрывало прямо в платье; наконец, раздался тихий свист за воротами. Домашние спали, она выскочила в окно и проскользнула под воротами на дорогу. Никола был один, остальные уже пять минут как на озере; берег в тумане, лодок не видать. Они отвязали маленький плот, заплыли в камышовую заводь и поставили удочки. Сидели тихо, почти не говоря; Настя отломила большой кусок вчерашнего хлеба, хотела было откусить, да тут же положила обратно в судок. Рыба шла хорошо, за полчаса три большие; Никола складывал улов в плетеную корзину.
– Вам, Настасья Сергеевна, дам половину. Коли не вернемся до завтрака, будет чем виниться перед нянькой.
– Все равно отцу расскажет, грозилась уже.
– Так пойдем сейчас. До дому доведу, потом вернусь. Наловить еще успею.
– Нет, не пойду. Пусть ябедничает.
– Все равно доведу, рыбу ж донести надо.
– Тебе достанется от отца, Никола.
– Нам не привыкать.
Тихо, плеск воды, почти шепотный; Никола сел поближе, взял за руку и заглянул в глаза; смуглое плечо выглянуло из широкого ворота крестьянской рубахи. Полминуты на ожидание; вдруг оттолкнет? Влажные мальчишеские губы на шее, по щеке, а потом на губах; осторожно и волнительно; голова закружилась, руки сами собой обхватили загорелую шею; туман, ничего вокруг нет, кроме едва различимого звука стоячей воды да сбивающееся Николино дыхание. Сильное мальчишеское тело все ближе, не дышать и не пошевелиться; только бы это длилось вечно! Вдруг послышались голоса, где-то совсем недалеко, и снова тишина; а потом потянуло, удочка плюхнулась в воду. Никола нырнул, с размаху чуть ли не головой в самое дно; мелководье! Встал по грудь в воде; широкая улыбка, в руках рыбина шире плеч. За час с небольшим наловили много, еще больше упустили; сидели рядышком и смотрели друг на друга, ничего не говоря.
Потом шли по пролеску, взявшись за руки. Приблизились к деревне; Никола сжал девичью ладошку еще сильней и расправил плечи.
– Нянька наверняка не спит, из ваших окон далеко все видать. Иди смелее, Настя.
Перед воротами остановились; Софья тут же выскочила навстречу, в домашнем платье, закутанная в широкую шаль. Никола протянул ей четыре большие рыбины.
– Вот, Софья Игнатьевна, вам свежий улов и Настасья Сергеевна, в целости и сохранности.
Софья находилась в состоянии полного ужаса и не могла адекватно реагировать на происходящее. Она безропотно приняла улов из рук мальчишки; голос ее срывался почти до шепота.
– Анастасия, извольте вернуться в дом и принять утренний туалет. Завтрак уже на столе.
Никола попрощался с дамами и зашагал по пыльной деревенской дороге прочь. Все утро гувернантка с кухаркой чистили огромных лещей; Настя бродила по кухне, не узнавая предметы и домочадцев, не завтракала и не полдничала, все валилось из рук; пыталась читать, но не понимала ни строчки. Она вспоминала восхищенный мальчишеский взгляд и жаркое, чистое дыхание. В маленьком палисаднике поставила мольберт, хотела нарисовать большое косматое дерево, растущее у самого забора, да так и просидела на кушетке до вечера, не шевелясь; а к шести часам и вовсе заснула. Две старые девы припали к кухонному окну.
– Ох, скорее бы Сергей Тимофеевич прибыл. Без работы останемся за недогляд, вот что. Это в теперешнюю-то смуту!
На рассвете Никола запрыгнул в чуть приоткрытое окно; ни шума ворот, ни движения ставен. Дети, оттого мир вокруг так прекрасен и нов; все казалось волшебством – длинная девичья шея, густые черные кудри. Карие глаза! Огромные, как у гнедой с соседнего двора; все беззащитное и чистое, такое хрупкое, что и дотронуться страшно. Он посадил Настю на колени и целовал ее руки, плечи, лицо; пока еще есть время, пока не рассвело.
– Никола, давай убежим завтра в город, вместе. Я дорогу знаю, и денег немного есть, я всегда с собой беру потайной кошелечек. Доедем, вот увидишь.
– Так не годится, Настасья Сергевна. Если судьба, значит надо к отцу вашему идти, а потом решать, на что жить и что делать в городе сыну кузнецкому. От семьи вашей денег не приму.
– Отец через два дня будет, Никола. Я уверена, он благословит. Все, что имеет, сам заработал; тоже не дворянских кровей. Значит, и тебя примет.
– Что ж, попытаться не грех. Будь что будет, приду к пятнице.
Он поцеловал детскую ладошку, а потом посмотрел прямо в глаза; в прямом взгляде ни страха, ни сомнений, ни обид. Уже светало; Никола спрыгнул на влажную траву и через сад побежал к озеру. Может, что еще поймает, так будет чем оправдаться; матушка наверняка уже на ногах.
Через день прибыл Сергей Тимофеевич. Испуганные до смерти женщины первым делом выдали девичий секрет; отец долго смеялся, а потом позвал дочь из комнаты. Усадил Настю рядом и взял за руку.
– Что ж, Настасья, никак влюблена?
– Папенька, не сердитесь, дайте благословение, потому что все равно нам без друг друга не жить. Не дадите, все равно убегу вместе с ним.
Отец гладил ее по руке и улыбнулся.
– Так если замуж пойдешь за незрелого мальчишку, что ж это будет? Кто же, доченька, станет платья танцевальные покупать, а еще мольберты для акварелей? А я-то, дурень старый, ехать на моря задумал. Что думаешь, Настасья Сергеевна, хорошо ли будет нам с тобой на морях? Лету скоро конец, снова холода и ветры, ледяные ветры…Смутное время настало, доченька.
В ответ упрямая девчонка тут же разрыдалась, потом вскочила, стукнула кулаком по столу и убежала в свою спальню. Как только стемнело, Настя вылезла в окно своей спальни и побежала со всех ног к дому кузнеца. Никола с братом спали на сеновале; подойти и позвать тихонько, никто в доме не проснется, рядом только корова и две лошади. Настя остановилась перед широкой щелью в высокой деревянной ограде, с опаской заглянула во двор. Пахло скотиной; около сарая гора нарубленных поленьев и старая, непригодная для работы прялка; дом низенький, половина уже проконопачена к зиме, а вторая пока нет. До холодов у Николы еще много работы.
Вдруг звук. О Господи! Жена кузнеца в простой ночной рубахе вышла во двор и стала качать на руках младшую дочку, тихонько напевая колыбельную. Звуки понеслись над темнотой, тихие и прекрасные; Настя прислонилась к колючим доскам и снова заплакала. Ей вспомнилась мать, в темно-вишневом шелковом халате, она медленно расчесывает волосы и поет что-то очень тягучее, на непонятном языке. На изящном дамском столике догорает свеча, воск медленно стекает по серебряным изгибам; смутные тени мельтешат по стене, словно волшебные существа из фантастических детских снов.
Настя вернулась домой, так и не решившись на отчаянный поступок. В ту ночь она долго не могла заснуть; то плакала с детским отчаянием, то застывала в забытьи, а потом слезы снова катились сами собой. Картинки сменяли одна другую; вот светлые мальчишеские кудри едва коснулись ее шеи, а потом Никола склонился и целовал ладони, долго и медленно. Потом приснилась гостиная на Петроградской стороне. Шумно и весело, Настя кружится в танце под веселые звуки, гости аплодируют в такт; на ней красное платье с широким черным поясом и рукавами из французского кружева; шелк струится, скользит потоком вслед за движением тела, добавляя в стремительные пируэты красоты и невесомости.
Наутро Софья взялась читать с ней «Войну и мир», а потом решила постричь сильно отросшие волосы; после набрала ванную, а там уже и обед. На улицу в тот день выйти не пришлось; отец велел гостей не пускать, а вечером решил играть в нарды. Еще одна ночь; все детские вещи, а также небольшие пожитки кухарки и Софьи были собраны; дом закрыт, двери заколочены. Напоследок отец прогулялся до хаты крестьянина Ефимова и попросил присмотреть за дачей, взамен разрешил собрать по осени урожай в саду. Домочадцам господина Свешникова так и не пришлось дождаться яблок с крыжовником. В сентябре должен был прибыть новый хозяин; дом продали впопыхах за небольшие деньги. Отец в последний раз обошел вокруг ограды, постоял пару секунд напротив ворот и вернулся в экипаж.
– Опасное время пришло, доченька. Поедем-ка мы с тобой подальше, в теплые края, как матушка твоя всегда хотела.
Извозчик тронулся; экипаж медленно передвигался по разбитой сельской дороге. За поворотом дом кузнеца, Настя спряталась в темноту кареты и жадно смотрела через забор; да только никого, сенокос нынче; нечего в доме рассиживаться. Еще поворот, широкое поле; Никола стоял посреди солнечной бесконечности, голый по пояс, в потрепанных штанах из грубой коричневой ткани; он провожал взглядом экипаж, пока тот не превратился в далекую точку на горизонте.
Семья Свешниковых вернулась в город под вечер; дорога вышла тяжелой, Настю растрясло и сильно тошнило, так что приходилось часто останавливаться и выводить ребенка из экипажа. Дома первым делом попытались накормить; девочка наотрез отказалась, сказавшись на боли в животе. Выпила стакан воды и тут же принялась разбирать свой огромный шкаф. Больше всего ей хотелось самостоятельно собраться в дорогу и уложить свои прекрасные наряды без чьей либо помощи. К ночи она совсем устала и заснула прямо в одежде; Софья не решилась тревожить и осторожно потушила керосиновую лампу на прикроватном столике. Утром решили разбудить попозже, но Настя вышла к завтраку сама; лицо ее было бледным и даже показалось, она плакала. Никто не обратил внимания на детское несчастье; не те времена, как говорится. Отец, Софья и кухарка ходили по дому мрачные, напряженные; на улицу девочку не выпускали.
Потратив на сборы вещей два дня, Анастасия открыла дверь в комнату матери. Беда приносит раннее взросление в детскую душу; Настя распахнула материнский гардероб и стала раскладывать одежду на две половины – одну заберет с собой, вторую – на продажу. Вторую половину она отдала кухарке; Софья мало что понимала в ценах и магазинах, а вот кухарка – совсем другое дело. Мысли о путешествии сопровождали Настю целый день, вечером она падала от возбужденной усталости и засыпала почти мгновенно. Ей снова снились путаные сны; перед глазами огромное озеро, в несколько раз больше Парголовского, вокруг пальмы, как из книги про Африку; потом она видела Николу, он стоял в большой белой лодке с удочкой в руках. Лодка далеко от берега; он увидел Настю и помахал ей рукой.
Утром девочка жаловалась на сильную головную боль; Софья выдала ей каких-то пахучих капель, потом помогла одеться, убрала детскую постель и вернулась в столовую. Кухарка и Софья не заметили, как после завтрака Настасья потихоньку прокралась в комнату матери; она залезла в пустой шкаф и наконец смогла дать волю слезам.
Отъезд в новые страны намечался через несколько дней, Настя поняла это из разговора слуг; обе женщины решили ехать с ними. Чем больше вещей было разложено по чемоданам и дорожным сумкам, тем больше женские сердца наполнялись надеждой – скоро настанет новая жизнь; как же им повезло иметь рядом такого оборотистого и умного мужчину.
Вечером двадцатого июля одна тысяча девятьсот двадцать второго года Сергей Тимофеевич не вернулся домой. Три дня прошло в страшном ожидании. Настя посылала няньку в дома отцовских приятелей, адреса которых были известны; но ничего – то хозяева давно покинули свои жилища, то просто ничего не знали о местонахождении господина Свешникова. Насте было четырнадцать лет; жизнь остановилась. В доме оставалось немного денег на пропитание; не больше чем на месяц. В страхе женщины перерыли всю квартиру с надеждой найти хоть какие-то доказательства их отъезда; но ничего… ни билетов на поезд, ни брони на пароход. Никаких бумаг, хоть как-то свидетельствующих об их скорой эмиграции. Софья Игнатьевна целый час обыскивала рабочий стол Сергея Тимофеевича, и ничего не найдя, в сердцах столкнула на пол большой старинный подсвечник. Громкий предмет тут же закатился под кровать; Софья хотела было поднять, но вместо этого села в кресло и расплакалась.
Отцовские костюмы так и висели несобранными в его гардеробе.
Прошло две недели. Кухарка не открывала тяжелые шторы ни днем, ни ночью; дамы выходили только по одной и только до ближайшей продовольственной лавки. В воздухе висело отчаяние и предвкушение страшной беды, которая вот-вот случится с двумя одинокими женщинами и маленькой беззащитной девочкой. Мрачными вечерами Софья укладывала свою подопечную спать и шла на кухню; она доставала бутылку коньяка из хозяйских запасов, в полной тишине наливала по рюмке себе и кухарке.
Через пару дней поздним вечером в квартиру позвонили. На пороге стоял отцовский приятель из Москвы, Осипов Вячеслав Николаевич. Настя тут же вспомнила его громкий смех и неизменный бокал шампанского в руке. Он был моложе всех отцовских друзей; единственный составлял матери компанию в любом танце и даже как-то один раз сплясал вместе с Настей мазурку. Теперь он был одет в серую военную форму, в лице пропала молодость и легкость; Осипов без разрешения вошел в квартиру и сел за стол в гостиной комнате.
– Добрый день, Анастасия Сергеевна. К сожалению, я с плохими вестями.
Мужчина рассказал, что отец пал жертвой нападения уличных грабителей недалеко от Апраксиных ворот; преступники скрылись. По совершенной случайности Вячеслав Николаевич был в Петрограде и смог опознать тело. К сожалению, в связи с неспокойной обстановкой похороны состоялись без оповещения родственников; да и оповещать было некого, кроме малолетней дочери, матушка и жена господина Свешникова давно скончались.
По окончании рассказа товарищ Осипов любезно предложил свою помощь трем одиноким женщинам. В связи со служебной необходимостью он переведен из Москвы и теперь будет работать в Петрограде и, если это уместно, может пожить в их квартире до того, как все домочадцы решат свою судьбу в новых обстоятельствах.
Молчание – знак согласия; он встал из кресла и подошел к окну; окрикнул двух красноармейцев, дежуривших около парадной. Они занесли дорожную сумку, а также большой пакет с продовольствием – печенье, чай, сливочное масло, большую палку краковской колбасы и головку голландского сыра. Увидев столько еды, кухарка тут же забыла про горе и не скрывала радость: такое быстрое решение всех упавших на их хрупкие плечи проблем; что до гувернантки Софьи – та стояла поодаль от стола и напряженно разглядывала вещи незваного гостя.
Осипов занял комнату отца; вел себя деликатно и хозяйских вещей не трогал. Первую неделю Настя не выходила даже в гостиную. Взрослые ее не беспокоили, Софья носила еду и большой таз для купания прямо в детскую комнату. Девочка впала в странное состояние – все вокруг мерещилось ей ненастоящим, день перепутался с ночью, будто она видит сон, тревожный и неприятный, но вот-вот утро, и все будет по-старому. Шло время, настенные часы били бой, и ничего не менялось. Как же так могло произойти? Разве можно было бросить ее, ведь она еще совсем ребенок! Но в комнатах матери и отца целый день было пусто; под вечер приходил Вячеслав Николаевич, осторожно стучался в дверь ее спальни и справлялся о здоровье. Настя никак не могла взять в толк, о чем он спрашивает? Разве может случиться что-то еще после всего, что уже приключилось?!
Как-то ночью Анастасия проснулась и вышла в коридор; полтретьего на часах, Софья с кухаркой сидели за кухонным столом. Женщины снова разлили по рюмочке коньяка из старых отцовских запасов. Сидели без лампы, шепотом разговаривали об отце и квартире, в которой они живут. Неизвестно, надолго ли? Еще тише – о товарище Осипове. Настя хотела зайти и попросить молока; но услышав обрывки фраз, передумала и вернулась обратно в комнату.
Вячеслав Николаевич работал в рабоче-крестьянской милиции на какой-то высокопоставленной должности; единственный из друзей Сергея Тимофеевича, кто смог быстро и удачно приспособиться к новой власти. Домой возвращался поздно, каждый день приносил большие пакеты с едой, да такой едой, что теперь и не бывала на полках продовольственных лавок. Через три недели от начала своего проживания в квартире на Петроградской он принес хорошие отрезы тканей и даже большой кусок теплого драпа. Софья села за швейную машинку; в итоге женский гардероб обогатился парой новых пальто и несколькими платьями.
Смутное время ломало судьбы людей. За последние два года в жизни Насти произошли большие перемены, и они не собирались заканчиваться. Вместе с новым жильцом пришел новый распорядок жизни. Прошло три месяца; он устроил кухарку в столовую при управлении милиции, а по прошествии еще нескольких недель она вовсе съехала из квартиры. Софья теперь выполняла все домашние дела, включая кухню и уборку; к тому же, по рекомендации товарища Осипова, она стала работать учителем в соседней школе. Настю определили туда же, в последние классы. Несмотря на вполне хорошее домашнее образование, Вячеслав Николаевич настоял на своем – теперь всем без исключения необходим аттестат школьного образования. Софья и Настя не задавали друг другу лишних вопросов и не протестовали против воли Осипова, как будто понимали без объяснений – вопросы ничего не исправят и даже могут привести к чему-то неприятному и, может быть, даже опасному. Вячеслав Николаевич взял на себя все глобальные расходы их необычной семьи, состоящей теперь из сорокалетней старой девы и девочки-подростка. Он также оплачивал расходы на квартиру, отчего вполне нетрудно было сделать вывод – скорее всего, престижное жилье каким-то образом уже имело отношение к товарищу Осипову.
Зимой двадцать второго года Настя вернулась из школы в каком-то особенно грустном настроении. Впервые за несколько месяцев она заглянула в отцовскую комнату, где с удивлением не обнаружила ни одной отцовской вещи. В большом платяном шкафу висели несколько военных форм, на столе громоздилась куча папок из противного серого картона да стопка счетов за отопление. Впоследствии она снова старалась не заходить в спальню отца, пока не произошло событие, уже предначертанное, но совершенно непредсказуемое.
Весной жить стало веселее; Осипов сообщил о намерении праздновать свой день рождения и пригласил нескольких товарищей по работе. Впервые за много лет в доме появились гости. На столе в гостиной стояли разные угощения, приготовленные Софьей. Собралась компания из четырех мужчин, все громко смеялись и много выпивали; тяжелая завеса табачного дыма висела в воздухе. Вячеслав Николаевич был очень доволен, под конец застолья он усадил Софью за инструмент. Звуки веселой мазурки, как давно не звучали они в доме Свешниковых! Осипов крепко обхватил Настю за талию и пустился в пляс. Праздновали допоздна; Анастасия много танцевала и даже выпила вместе с гостями полбокала крепленого вина. Впервые за много лет она почувствовала радостное возбуждение; звуки фортепиано напомнили ей о счастливом детстве, о папиных гостях и учителе танцев, о матери. Перед сном она ясно вспомнила, как мать рисовала эскиз бессарабского платья, тщательно выписывая края рукавов и яркий кружевной подол.
– Посмотри, Настенька, какое красивое платье. Там, откуда я родом, такие платья бывают только у настоящих принцесс.
– Мамочка, отправь рисунок портному, на Васильевский. Я хочу такое к новому году, прошу тебя!
Мария громко засмеялась; через секунду смех прервался затяжным приступом сильнейшего кашля. Видение растворилось в тревожной дреме; Настя заснула, ей снились отец и мать, они улыбались и были очень счастливы.
На той же неделе Вячеслав Николаевич отвел Настю в кружок танцев. Новый танцевальный коллектив только что открылся в школе, расположенной чуть дальше от их дома. Теперь три раза в неделю Анастасия самостоятельно садилась на трамвай и ехала репетировать. Счастью не было предела; она достала свои прекрасные наряды и отнесла их руководительнице кружка; та оценила подарок и сделала вывод, что они несомненно пригодятся для пошива костюмов маленьким девочкам. Вечером за ужином она взахлеб рассказала о своем поступке; Софья хвалила ее, а товарищ Осипов почему-то сделался задумчивым.
– Эх, Анастасия Сергеевна, какая вы были прелестная в этих платьях, глаз не оторвать! Хорошие времена были, что ж…
Незаметный человек, обычный мужчина около сорока лет, ничем не примечательные черты лица. Средний рост, темно-русые короткие волосы; форма офицера милиции почему-то делала его еще более ординарным. Так выглядел майор Осипов; в январе двадцать третьего года ему присвоили звание подполковника, параллельно повысили в должности и выдали служебную машину с водителем. Тогда же Вячеслав Николаевич затеял ремонт в квартире, тотальный и с полной сменой старой мебели; невиданная роскошь для тех времен. Настя с Софьей переехали в съемное жилье на целых три месяца, а когда вернулись, восторгам не было предела. Обновлению подверглось все, до мельчайшей детали; включая посуду, кухню, раковину и ванную. Они ходили из комнаты в комнату, онемев от окружающего их великолепия, пока Софья не подняла голову, стоя посреди гостиной.
– Ах, Настенька, вот именно такую люстру я видела в доме генерала Гукасова, еще в пятнадцатом году…ах, какая прелесть!
Настя переехала в комнату матери, рядом с комнатой отца, Софья – в бывшую детскую комнату. В гостиной стоял новый диван, в два раза больше старого, и только обеденный стол красного дерева и старинное фортепиано остались на месте. Единственные предметы домашнего обихода, которые напоминали о былой жизни. В тот вечер Софья заглянула к девочке перед сном, поцеловала ее в щеку, как это делала мать, и почему-то всплакнула. Как только закрылась дверь, Настя вскочила с кровати и подошла к большому зеркалу в тяжелой позолоченной оправе; до революции такие зеркала бывали только в очень богатых домах. Она скинула ночную сорочку, посмотрела на свое отражение и совершенно явственно осознала – в ее родном доме все изменилось, а больше всего изменилась она сама; она стала невероятно красивой, она стала похожей на свою мать. Лепесток нежного цветка; высокая грудь и чуть округлившиеся бедра, нежный румянец, густые длинные волосы падают волной на узкие плечи.
Так они и жили, совершенно не расставляя акцентов и не спрашивая ни себя, ни окружающих, кем они приходятся друг другу в этой странной квартире, кто они сами, кому теперь принадлежит их жизнь и что будет дальше. В школе к Насте и Софье Игнатьевне относились с уважением и сочувствием; все знали – офицер советской милиции подполковник Осипов живет с единственной дочерью погибшего товарища и ее одинокой незамужней теткой. Так Осипов приказал говорить о Софье.
В шестнадцать лет Настя закончила девять классов, пройдя весь путь буквально за год; она продолжала заниматься танцами и много выступала на мероприятиях города. Талант раскрылся – красива, пластична, музыкальна. Неудивительно, в половине номеров она солировала на зависть менее заметным девочкам. После школы встал вопрос о дальнейшем образовании. Вячеслав Николаевич посещал все ее выступления и всегда сидел в первом ряду; потому вопрос решился быстро – несмотря на юность, Настю вне экзаменов приняли в институт культуры на музыкальное отделение, вдобавок с вольным посещением.
Все горести и несчастья, пусть их было немало, проходили стороной; всегда находилось решение, всегда находился человек, который защищал от напастей и трудностей. В детстве таким человеком был отец; теперь же, хотя обстоятельства были несколько туманны, таким мужчиной стал подполковник Осипов.
Время стремительно бежало вперед, и вот уже отметили очередной Новый год; на отрывном календаре появилась новая страничка – январь одна тысяча девятьсот двадцать пятого года. Весной снова отметили день рождения Вячеслава Николаевича, ему исполнилось тридцать девять лет, и тут же запланировали отпраздновать Настино семнадцатилетие – не дома, как водится, а в новом ресторане «Жизнь театра». Лето порадовало теплом и малым количеством дождей, поэтому Осипов предложил забронировать столик на открытой площадке; но Настя хотела танцевать, а музыканты располагались в зимнем зале. Подполковник потакал ее капризам точно так же, как когда-то это делал отец, и потому сразу согласился. Накануне вечером Вячеслав Николаевич постучался к ней в спальню, подошел к кровати и положил на покрывало роскошное темно-вишневое платье, богато отделанное бисером и бахромой. Настя бросилась Осипову на шею с благодарностями и тут же примерила обновку. Она стояла напротив зеркала в полном восхищении; Осипов подошел к ней и поправил сбившееся кружево на плече.
– Анастасия Сергеевна, в связи с вашим днем рождения есть возможность исправить некоторые трудности.
– Какие такие трудности, Вячеслав Николаевич? Завтра такой прекрасный день, а вы опять про неприятные серьезные вещи.
– Объяснить непросто; во-первых, ваше купеческое происхождение и эта квартира. Некоторые факты, имеющие отношение к гибели господина Свешникова. Все детали вам знать совершенно не нужно, но есть некоторые обстоятельства, касаемые и вас, и теперь уже меня. Вы знаете о том, что отец собирался бежать из России?
– Мы хотели уехать, я помню…но теперь, какое это имеет значение теперь?
– Значение всегда есть. Так что завтра мы отмечаем ваше семнадцатилетие.
Никогда в жизни Настя не пыталась задавать себе неприятных вопросов, а тем более адресовать их другим. Подруг у нее не было, школьные знакомые остались позади; высшее образование Советского Союза только начинало формироваться, потому в институте были студенты совершенно разных возрастов. Софью оповестили в тот же вечер; в отличие от своей подопечной, она отреагировала на новость о смене возраста крайне холодно и провела остаток дня в своей комнате. В тот день за ужином Осипов и Настя выпили по бокалу грузинского вина, потом до половины двенадцатого играли в нарды и наконец разошлись по комнатам.
Темные шторы опущены, Настя наощупь пробралась к письменному столу и зажгла лампу; еще раз примерила новое платье, так выгодно подчеркивающее ее тонкую фигуру, и легла спать совершенно счастливая.
День рождения прошел замечательно. Играла живая музыка, и вся для Анастасии; целый вечер головокружительных танцев. Друзья Осипова, все как один в милицейской или военной форме, громкими овациями сопровождали каждый ее выход; в конце Вячеслав Николаевич пригласил на вальс. Настя кружилась, подхваченная крепкими руками, не упуская восхищенные взгляды незнакомых мужчин. Женщины с соседних столиков поглядывали с завистью и раздражением; Анастасия чувствовала свое превосходство и была совершенно счастлива.
Домой вернулись за полночь. Софья в ресторан не пошла, сказавшись больной; но выглянула из комнаты, услышав голоса в прихожей. Осипов сразу прошел в свой кабинет и закрылся. Софья помогла Насте раздеться; набрала полную ванную и нежно терла худые девичьи плечи. Настя говорила и говорила; сбиваясь и перескакивая с детали на деталь, она подробно описывала прошедший вечер; и ресторан, и гостей, и публику; особенно реакцию посетителей на ее танцы; конечно, не упустила завистливые взгляды присутствующих дам. Софья выглядела уставшей, в комнату провожать не стала и поцеловала на сон у порога. В темноте девушка сняла легкий халат и осталась в тонкой шелковой сорочке, сохранившейся от матери; откинула край покрывала и только тут заметила мужскую фигуру напротив окна, Осипов неподвижно сидел у письменного стола. Перед ним стояла бутылка коньяка и две полные до краев рюмки. Он наклонился вперед, властно взял ее за руку и посадил на колени. Она онемела от неожиданности и молча выпила до дна.
– Настя, я взрослый для тебя, это ни отнять ни прибавить. Вот что скажу…Выходи за меня замуж. Это все решит и все сделает проще. Вам без меня не выжить, никто не защитит лучше; документы отца я хорошо припрятал. Не дай бог, кто увидит… но выкинуть пока нельзя, в этой стране что угодно еще может случиться. Ты не бойся, Анастасия. Пока я рядом, все у тебя будет хорошо. Живешь, как птичка, и дальше так же будешь жить, я мешать не стану.
Он замолчал, помедлил полсекунды, а потом наклонился и поцеловал. Настя ощутила резкую настойчивость и совсем не юношеские, жесткие мужские губы, почувствовала горячую мужскую ладонь на груди. По телу прошла молния. Настя застыла, не в силах пошевелиться. Через минуту Осипов резко отстранился, подхватил ее на руки и положил в постель, потом поспешно открыл дверь и вернулся в свою комнату. Прошло несколько минут; Настя услышала звук женских ног – Софья потихоньку вышла из гостиной и прокралась в свою комнату.
Всю ночь Анастасия провела в метаниях; он другой, от него не пахнет свежестью леса и парным молоком, а только запах табака с чем-то еще, непонятным и волнующим. Губы у него тонкие и напряженные; в глазах нет восторга и восхищения, одно лишь странное, будоражащее напряжение, то ли холод, то ли ярость.
Все позади, да-да; детство ушло безвозвратно. Больше нет ни матери, ни отца, ни любимой дачи в Парголово; нет прислуги и большого коричневого экипажа около парадной. Осталась одна только Софья, оттого осталась, что нет у нее других детей кроме Насти, и не будет уже никогда. Как повернется жизнь двух слабых женщин, если Осипов покинет их дом? Кто будет возить ее на занятия, покупать одежду и вкусные пирожные в кондитерской на Гороховой? Настя промучилась почти до рассвета, не находя покоя и места; почти уже забывшись тревожным сном, она вдруг вспомнила, как дрожало ее девичье тело тогда, деревенским летом, в прохладном тумане. Теперь же – острое желание дойти до конца и узнать наконец главный секрет. Она выросла; пришло время – к возможности стать взрослой приложится еще многое; добавится практически все, что нужно ей в жизни. Она будет танцевать, она будет летать по воздуху в прекрасном платье, люди станут ей рукоплескать; она никогда не состарится, она всегда будет красивой, и продлится все это тысячу лет.
Брак зарегистрировали очень быстро, празднование прошло скромно. Настя, так любившая красивые наряды, хорошо ощущала неловкость момента и не стала просить о пышной церемонии и свадебном платье. Накануне регистрации она постучала в комнату Софьи и попросила ее присутствовать в ЗАГСе и ресторане; больше всего она боялась, что Софья примет решение уйти из дома. Детский голос дрожал, слова и мысли путались.
– Софья, моя любимая Софьюшка, не уезжай только, прошу тебя. Оставайся со мной навсегда.
Софья обняла ее и в очередной раз расплакалась.
– Разве можно бросить круглую сироту, Настенька?
В ночь после свадьбы она стала взрослой, тайны больше не было; послевкусие оказалось неоднозначным. Самое важное открытие состоялось; ночь – э то женская власть над мужчиной. Грубое дыхание, напряженное мужское тело и животный стон в конце – как будто в руки попала запретная книга, где написан главный секрет. Это открытие будоражило, Настя мысленно возвращалась к ночным картинкам и вспоминала каждый крошечный момент. Теперь она знала, постель – это тоже танец, чем ярче платье и пластичнее движения – тем больше оваций.
Несколько недель прошли хорошо и ровно, Настя ездила на занятия хореографией и даже довольно быстро освоила пуанты; она сделала неутешительный вывод: в свое время из нее вышла бы неплохая балерина. Муж ни в чем не отказывал, а также не забывал про Софью и ее гораздо более скромные нужды; на няньке висело хозяйство, к тому же Софья Игнатьевна продолжала работать в школе.
Буквально через пару месяцев после свадьбы случилось событие, совершенно не входившее в планы Анастасии, – беременность. На излете своих восемнадцати лет Настя родила сына Алексея, а в тысяча девятьсот двадцать девятом – дочь Катерину. Дети родились крепкие, с хорошим здоровьем; черноволосые и красивые. Настя гордилась своим потомством и восторгалась их маленькими детскими успехами при каждом случае. Семья получилась идеальной – муж заботился обо всем необходимом и даже позволял использовать служебную машину. После рождения второго ребенка Софье пришлось оставить работу – в конце концов, Анастасия не выдержала длительной отсидки дома и выразила желание окончить свое образование при любых обстоятельствах.
Наконец-то она вернулась в жизнь; радостное возбуждение захлестнуло и возродило уже почти забытые эмоции – за порогом института играла музыка и творился танец, божественный и яркий. Настасья снова расправила крылья; уже не детские, а крепкие, уверенные в своей женственности крылья взрослой женщины. Ее танец стал другим, движения уверенные и наполненные эротикой; ее взгляд то обещал что-то, то отталкивал с пренебрежением красивой барышни.
Едва закончился последний курс, как снова Настя ощутила утреннюю тошноту и целую неделю ходила в печали. Она оказалась самой молодой мамой из всех женщин, с кем была знакома; тем более, большинство семей ее круга ограничивалось двумя детьми. Одна знакомая шепотом подсказала адрес сведущей в «таких делах» дамы на Василеостровском проспекте, но Настя испугалась и не пошла, наслушавшись ужасных историй про страшную и мучительную смерть. Сделать такое – совершить убийство и взять тяжкий грех на душу; что скажет она на небесах, когда предстанет перед судом Божьим?
Через пару недель ей пришлось признаться в своем интересном положении главному хореографу кафедры; он ставил грандиозную композицию к празднованию годовщины октябрьской революции. Понимая всю серьезность такого мероприятия, Настя сильно переживала, ведь ей предложили главную партию. Вместо головокружительного триумфа Анастасию Сергеевну ожидало новое заточение на неопределенный срок. Как же печальна женская участь, подумала она тогда и вспомнила почему-то страшного гнома, который поселился в комнате матери во время ее болезни. Теперь Настя знала наверняка – все эти склянки и настойки, которые приносили модные доктора, все они на самом деле были совсем не лекарства, а заколдованные страшным гномом несчастные женщины, которые вышли замуж, нарожали детей, а потом заболели и были превращены в бесцветную стеклянную колбу.
В тысяча девятьсот тридцать третьем году в тяжких муках Анастасия родила дочку, ее назвали Еленой в честь покойной матери мужа. Все произошло с большими осложнениями, роженицу не отпускали из больницы целых две недели, а перед выпиской акушерка шепнула ей на ухо – теперь можешь жить в свое удовольствие, эти роды наверняка последние. Больше всех ребенку радовалась Софья, найдя в этих детях оправдание всему, что произошло с ними, оправдание своего молчаливого согласия и бессилия. Все трое малышей были крещены тайно от родителей; после каждых родов Софья терпеливо дожидалась трех месяцев, выбирала подходящий день и уходила гулять с ребенком на два-три часа, чтобы дать Насте возможность поесть и поспать. Детские крестики она прятала под своим матрасом. Она страдала бессонницей; крутилась, не сомкнув глаз до часу ночи, и в конце концов ничего не оставалось, как тихонько красться в гостиную и доставать из серванта бутылочку армянского коньяка. Осипов знал о тайных привычках Софьи и всегда держал дома запас спиртного. Бывало, она задерживалась там на две или три маленькие рюмочки и слышала приглушенный женский стон, доносящийся из спальни Осипова. Она возвращалась к себе в комнату, доставала детские крестики, целовала их и тут же убирала обратно. После, немного всплакнув, крепко засыпала.
В тысяча девятьсот тридцать пятом году, как только закончилось молоко, Настя наконец получила диплом и отправилась устраиваться на работу. Ей сразу предложили место в школе, руководить родным танцевальным кружком, в котором она сама занималась последние классы. Жизнь снова заиграла яркими красками; все выходные Анастасия Сергеевна сочиняла новые танцы и в понедельник неслась к своим девчонкам; рисовала эскизы костюмов и самостоятельно решала вопрос, где и на что сшить самые красивые в городе наряды. Муж приходил домой поздно и уходил до восьми утра, Настя убегала в двенадцать и возвращалась не раньше семи часов вечера. Дети были полностью под присмотром Софьи, и в целом всех членов семьи устраивало такое распределение ролей.
Маленький кружок танцев очень быстро приобрел популярность, и через три года после начала работы подопечных Анастасии соединили с коллективом мальчиков. Теперь ей доверили возглавить самую большую детскую танцевальную труппу в городе. Постановки шли нарасхват, Настю приглашали на все праздники и торжества, и ни одно крупное событие в городе не обходилось без выступления ее труппы. Каждый новый успех, новая фотография в газете вдохновляли и давали фантазию для следующих представлений. Вершина популярности пришла в сороковом году, когда во время генеральной репетиции лихого казачьего танца дверь в танцевальный зал неожиданно открылась, и модные молодые люди вкатили телекамеру.
За ужином в субботу всей семьей обсуждали невероятное событие; Софья не удержалась и после пары рюмочек пустила слезу. Повод для застолья оказался двойной – успех Анастасии и повышение Осипова до полковника, поэтому в доме присутствовали несколько приятелей мужа. Так сложилось, что за много лет у Насти не появилось близких подруг; только жены сослуживцев Осипова и шапочные знакомства среди педагогов. Настя избегала близкого общения с коллективом школы, хорошо улавливая подводные течения – слишком красива, слишком молода и стройна после трех детей, слишком хороший муж. Приходя на работу, она не задерживалась в коридорах и столовой, а прямиком бежала в репетиционный зал; после окончания занятий побыстрее выскакивала на улицу и садилась в служебную машину Осипова. По пути она посещала продовольственный магазин; каждое утро Софья выдавала ей список продуктов, ходить за покупками нянька перестала после третьего ребенка – времени на покупки не осталось, да к тому же сильно беспокоил позвоночник. Настя радостно и шумно залетала домой, бросала большие пакеты на кухонном столе, целовала детей и мимоходом интересовалась, как прошел день.
Прекрасный танец жизни так бы и продолжался, но все закончилось двадцать второго июня одна тысяча девятьсот сорок первого года. Война. Страшное, смертельное облако опустилось на землю; оно покрыло ее всю, без остатка, просочилось густым ядовитым туманом в каждый дом, в самые отдаленные деревни и города, и не осталось места, куда можно было спрятаться, невозможно уберечь ни детей, ни стариков. Ужас и оцепенение поселились в душах и растворили сознание до такой степени, что почти никто и не пытался задуматься о бессмысленности всего происходящего. Женщины отправляли на смерть своих мужей, братьев и детей, на гибель за коммунистическую родину; перед порогом дома крестили их трижды, по христианскому обычаю, и каждую ночь вставали на колени перед спрятанной в чулане иконой, сложа руки в отчаянной мольбе.
Полковника Осипова забрали на фронт двадцать девятого июня сорок первого года, а уже тридцатого августа пришла похоронка. Ужас произошедшего был бы неизмерим, если бы почти в каждую соседскую квартиру не приходили такие же извещения. Настя проплакала два дня, громко изливая свое горе. Дети перенесли потерю с гораздо меньшими эмоциями – всю энергию произошедшего мать взяла на себя и спустила через надломленные в неистовой позе руки куда-то далеко за пределы их дома. Софья и вовсе пережила событие молча. На третью ночь после того, как Анастасия узнала про свое вдовство, она решила: замужество было ей навязано, как и многое другое, и возможно, смерть мужа даст начало чему-то новому, даст возможность принимать самостоятельные решения. Лишь бы только закончилась поскорее эта ужасная война.
Каждый день по радио голос диктора Левитана сообщал неутешительные сводки с фронтов, жизнь вокруг становилась все ужаснее. Анастасия Сергеевна продолжала ходить на работу до самой блокады, но после того как город был взят в кольцо, ее вместе со старшей дочерью и сыном отправили на оборонные работы. Днем они рыли окопы, ночью снимали фугасы с крыш. Начался голод. Люди потихоньку превращались в зомби, мысль о еде стала почти материальной, а когда ударили холода, смерть переселилась прямо на улицы; она была повсюду – в подъездах, квартирах, парках и пустых магазинах. Женщины и мужчины падали замертво; сначала погибали крепкие пожилые мужики, кого не забрали на фронт; потом женщины, дети, и под конец стали умирать сухонькие старушки, которые и до войны довольствовались сладким чаем с парочкой кусочков сыра в день.
Двадцатого декабря сорок первого года старшая дочь Катерина отправилась снимать фугасы с крыш и не вернулась домой; на утро командир бригады сообщил – девочка погибла при бомбежке. Вторая смерть отозвалась тяжелым колокольным звоном в сердце, Настя впала в холодное забытье. Софья выла нечеловеческим голосом; от слабости она почти не вставала с постели, и дети носили ей воду с хлебом прямо в комнату. Периодически ее сознание становилось совсем путаным, и она не помнила, как кого зовут; в конце концов, время совсем перемешалось, и в редкие моменты бодрствования она звала слабым голосом призраки прошлого:
– Анастасия Сергеевна, извольте поскорее закончить обед! Приехал учитель, а вы даже не открыли нот со вчерашнего дня… Господи прости, несносное дитя… Анастасия!
Сколько сил потратила Софья, приучая маленькую черноволосую девочку принимать трапезу за столом в гостиной, есть медленно и не выдавать хорошего аппетита и уж ни в коем случае не кусочничать между обедом и ужином. Верх неприличия – стащить заварное пирожное с кухни и съесть его прямо за письменным столом, или чего еще хуже – в постели до завтрака. Теперь реальность была словно непрекращающийся страшный сон, воспоминания стали серыми и потеряли очертания.
Тело старшей дочери вывезли в братскую могилу, а через две недели умерла Софья. Умерла тихо, в своей постели, и еще целых трое суток Анастасия получала по ее карточкам хлеб. Дети ели, мать пыталась растопить буржуйку остатками библиотеки отца. Они переехали жить в гостиную, спали вместе под несколькими одеялами; остальные комнаты закрыли и заложили дверные щели всем, что попадалось под руку, чтобы холодный воздух не просачивался в их маленькое жизненное пространство. Когда пришло время вывозить труп, Настя зашла в комнату Софьи; помедлив немного, сняла одеяло и нашла в руке у няньки три маленьких детских крестика. Нетрудно было догадаться, чьи образы унесла с собой через пространство Софья Игнатьевна; ее последними воспоминаниями были трое прекрасных черноволосых детишек, они сидели за обеденным столом в гостиной и громко смеялись.
Так Настя осталась одна с двумя детьми, без всякой посторонней помощи. Леночке было восемь лет, а Алексею шестнадцать; для мальчика этот возраст означал только одно – даже если он не погибнет от голода в ближайшие месяцы, то через год с небольшим его призовут на фронт, а значит, смерть практически неминуема. Война не закончится быстро, так же как и блокада; теперь Настя знала это наверняка, несмотря на то что люди вокруг надеялись на чудо. Она помнила последние слова Софьи перед смертью:
– Матушка Россия…это теперь на много лет, доченька. Эх, душа болит за вас, моя любимая девочка, моя золотая, моя единственная…
Мысли о сыне не давали Насте покоя, подстегивали затупленное от голода сознание. Думать и искать выход; ведь пока мы живы, выход должен быть непременно. Как-то во время ночной бомбежки Осиповы прятались в убежище, находившемся прямо в подвале их дома; один из снарядов разорвался где-то совсем близко, оглушив Настю почти на несколько минут. Она пришла в себя от того, что Алексей бил ее по щекам; открыла глаза и посмотрела вокруг. Анастасия увидела людей, скорчившихся от страха; их лица ничего не выражали, одна животная пустота. Настя посмотрела на своих детей, бледных и таких же безучастных, как все окружающие, и вдруг осознала – больше всего она хочет остаться в живых; она хочет, чтобы дети тоже остались живы, и ей совершенно наплевать, что думают по этому поводу окружающие и какие обстоятельства привели всех находящихся рядом людей в такое положение. Она и ее дети не останутся здесь и не умрут. Надо просто начать делать что-то, даже если нет четкого и выверенного плана.
На следующий день Анастасия отправилась в свою школу и застала там директора, пожилого мужчину Льва Семеновича. На следующий день он снова оформил Настю на работу; теперь был веский довод – бывший преподаватель стала работать в стихийном детском саду, устроенном в помещениях кружков и классов; к мизерной пайке хлеба прибавился небольшой мешочек муки, целых три раза в неделю. Настя стала заваривать мучной кисель из еловых иголок, и уже через неделю увидела результат – у Алексея и Леночки перестали кровоточить десны.
Она старалась как можно больше общаться с людьми: с родителями, приходившими в детский сад в конце дня, с другими учителями, с работниками хлебных прилавков, где выдавали паек; собирала каждый кусочек информации, прислушивалась к любым, даже совершенно противоречивым прогнозам, но пока неизменными оставались три вещи – адские морозы, голод и смерть. Блокада не прекращалась, надежды были тщетны. Время от времени ей приходилось убирать со ступенек школы тела родителей; они приходили за своими детьми, от бессилия садились на ступеньку и засыпали навсегда. Детский сад потихоньку превращался в детский дом.
В феврале сорок второго года Анастасия познакомилась с конструктором одной из технических лабораторий, еще оставшихся в городе. Ученого звали Алексей Лазаревич Лихтенштейн, пожилой интеллигентный мужчина; его работа была как-то связана с вооружением и железной дорогой. Он приводил в детский сад внука Сенечку; отец ребенка погиб на фронте, мать пропала во время бомбежки. Голубоглазый малыш, похожий на ангела, он видел маму в каждой женщине. Настя заштопала Сене порванные штанишки и нашла дома маленькое детское пальто, мутоновую шапку и несколько пар шерстяных носков. Алексей Лазаревич остался с внуком совсем один; увидев обновки, он расплакался как ребенок. Через неделю Лихтенштейн пригласил всю семью Осиповых переехать к нему в квартиру; так всем будет легче, особенно с едой. В лаборатории тоже выдавали дополнительную муку, но пожилой мужчина не умел варить еловый кисель. Квартиру на Петроградской закрыли, перед уходом прибили на дверь дощечку с надписью «Осиповы».
Вот так старое детское пальто и пара шерстяных носок спасли оставшуюся в живых семью от смерти, и как в последствии оказалось, дело было не только в дополнительной муке. В марте сорок второго года Анастасия вместе с Лихтенштейном и сотрудником его конструкторского бюро была эвакуирована по Дороге Жизни. Как только они очутились на другом берегу, Леночку, Сеню и Алексея отправили поездом в Астрахань, к родственникам Алексея Лазаревича; старый еврей уговаривал Анастасию сесть в вагон вместе с детьми. Настя уже подняла с земли маленький вещевой мешок, но тут ее взгляд остановился на сыне. Смутная тревога сковала ей горло; она остановилась. Поезд тронулся, дети махали ей из вагона, их лица постепенно растворялись в морозном тумане. У Анастасии Сергеевны не было четкого плана; в то самое утро неожиданная мысль пронзила сознание: если она не хочет больше терять детей, ей надо уйти на фронт. Там она придумает, как помочь сыну, она обязательно найдет нужных людей и решит эту проблему. Надо выжить, обязательно выжить, любой ценой, какую ни пожелает эта адская бойня. И это единственное, что имеет смысл на сегодня – жизнь ее и детей. Больше ничего.
Алексея Лазаревича вместе с его сослуживцем должны были отправить за Урал – для продолжения работы над новым вооружением. Анастасия даже не предполагала, как теперь ей поступить; военнообязанной она не была, потому что не имела медицинского или военного образования. Они ютились в вокзальном помещении поселка Кобона; Алексей Лазаревич отбывал через сутки. Не спросив ни слова про будущие планы Анастасии, он воспользовался старыми знакомствами среди военных; вскоре поезд Лихтенштейна направился на восток, а Настю посадили в проходящий мимо конвой и отправили на запад; теперь она была командиром нового банно-прачечного отряда при девяносто пятой армии.
С тех пор под ее руководством находились не милые ленинградские школьницы и школьники, а двадцать здоровых крестьянских баб, едва закончивших три класса на задворках бывшей Российской Империи. В хозяйстве числились три повозки, восемь лошадей, маленький старый грузовичок, куча мыла, начиная с простого хозяйственного до специального против вшей, сорок стиральных досок, сорок кипятильных тазов, и напоследок куча катушек с нитками, немало ножниц и швейных игл.
Женская война оказалась не менее ужасной. Прачки стирали голыми руками круглые сутки; стирали вшивое, кровавое, измазанное в человеческих испражнениях и земле, стирали гимнастерки без рукавов, штаны без брючин, продырявленные на груди телогрейки. Руки ее подопечных за три-четыре дня покрывались ранами, потому Настя устроила сменную работу – три дня стирка, три дня шитье или просто разбор белья, но без воды. Вода для экономии делилась на три категории – одна уже вторичная, там для начала замачивали все самое грязное, вторая для стирки и кипячения, третья – для полоскания. Первые три месяца показались несколькими годами, зато Настя наконец-то набрала человеческий вес в пятьдесят килограмм; на фронтовом пайке перестали лезть волосы и кровоточить десны. Она сумела привезти из Ленинграда маленькое зеркальце; теперь можно было смотреть на свое отражение без особого ужаса.
Вокруг шли ожесточенные бои, много месяцев линия фронта оставалась на прежнем месте. Для Насти все это конечно имело значение, но совершенно в другом контексте – время шло и до совершеннолетия Алексея оставалось совсем недолго. Она получила от детей хорошее письмо; они писали о сестре Алексея Лазаревича Ирине, ее дочери и сыне; о том, какие это добрые люди и как тепло они отнеслись к ним, совершенно чужим детям. На дворе стояло лето, в Астрахани жара; дети часто ходили на рыбалку и ждали – вот-вот поспеют арбузы. Вот-вот закончится война и мама приедет за ними.
Даже на фронте теплая погода принесла оживление; в штабе армии устроили просмотр патриотического кино и пригласили туда сотрудниц медсанчасти, а также Анастасию Сергеевну с ее заместительницей Варварой. Варвара была человеком партийным и строгим; иногда между ней и Осиповой происходили серьезные стычки по поводу графика работы и распределения пайка, но в итоге Настя хватала первую же попавшуюся прачку и тыкала истерзанными руками в лицо коммунистической партии. На том все и заканчивалось.
Просмотр фильма завершился небольшим фронтовым фуршетом; специально для дам кто-то из офицеров раздобыл несколько бутылок крымского вина. Веселились почти три часа кряду, и даже пригласили женщин танцевать под боевой аккордеон. С непривычки вино ударило в голову, и будто не война и не кирзовые сапоги на ногах – Настя кружилась в такт музыке и в тот момент была совершенно счастлива.
В полпервого ночи полковник Чернышев вызвался проводить дам до дислокации банного-прачечного хозяйства. Проводил и на прощание сумел незаметно опустить записочку в карман Настиной шинели. Ему было около сорока, столько же, сколько товарищу Осипову в год женитьбы на Анастасии. Высок и строен, зеленые глаза и темные волосы, острый волевой подбородок. Недавно его наградили звездой Героя за отчаянный ночной прорыв в тыл врага и доставку трех немецких офицеров с пакетом важных документов. Награда непременно означала скорое повышение в звании и должности.
Женщины вернулись в свой отряд к двум часам ночи. Настя и Варвара спали вместе, в кабине небольшого грузовичка; рядом стопки с чистым бельем и огромные пакеты хозяйственного мыла. Анастасия Сергеевна долго не могла заснуть, в памяти одна за другой пролетали картинки прошедшего вечера – звуки аккордеона, громкий смех и звонкие аплодисменты в такт музыке; Чернышев сидел позади всех и смотрел на Настю не отрываясь. На душе неспокойно, волнительно… даже не вспомнить; быть может, когда-то уже так было, такое же предчувствие, почти полная уверенность. Теперь все троекратно; теперь невозможно придумать причину и не сделать выбор, потому что война, и может быть завтра Настя в последний раз почувствует мужское дыхание так близко, как это только возможно.
На следующую ночь она пришла в штаб армии, он располагался на краю небольшой деревни; полковник Чернышев и еще несколько офицеров занимали домик одинокой старой женщины. Он ждал Настю около небольшого сарая, с корзиной в руке; в ней бутылка все того же крымского, палка краковской колбасы и полбуханки белого хлеба. Неслыханная роскошь. Они потихоньку закрыли дверь в сарай, полковник поставил корзину на землю и, не сказав ни слова, поцеловал Настю. Все произошло невероятно страстно и быстро; как будто их могли прервать в любую секунду, и тогда подобной возможности уже не случится никогда. Потом они выпили полбутылки и съели немного колбасы; остальное Настя забрала угостить свой девичий отряд. В сарае пахло старым сеном и прогнившими досками. Они лежали на полковничьей шинели и смотрели сквозь большие щели на небо; северная ночь поймала свой единственный темный час. На дворе стрекотали кузнечики, старая коза то и дело клонила голову к земле, оттого колокольчик на шее издавал одинокий жалобный звук. Все как-то не так, неправильно… и вдруг стало совершенно очевидно, в чем странность происходящего; Чернышев обнял Настю за плечо и прошептал:
– Надо же, как тихо…
Шли тяжелые бои, вокруг тысячами погибали люди. Погибали мальчишки, не познавшие любви, и мужчины, оставившие дома большие семьи. Подопечные Анастасии Сергеевны продолжали стирать, освобождая ткань от потоков человеческого отчаяния. Чистая рубаха досталась кому-то снова, а через несколько дней возвращалась без рукава или с пулевым отверстием в области груди. Бывало, белая ткань сплошь становилась красной, с десяток пулевых отверстий по всей гимнастерке; тогда ее стирали и использовали дальше для заплат.
Через месяц Степана Чернышева повысили до командующего дивизией и выдали в пользование новенький «Виллис». Такие жесткие и отчаянные, как Чернышев, – вот что ценилось в безумии сорок второго года, потому что никто другой не мог выдержать гнета отступлений и бессмысленной гибели солдат. Как только возможно, он приезжал на новом автомобиле к Анастасии. Чаще всего он был один, без водителя; машина теперь служила местом свиданий. У Чернышева была семья; жена и дочь, они жили где-то под Мурманском. Но Настя никогда не спрашивала об этом, в том месте и времени такой вопрос просто не имел никакого значения. Банно-прачечный отряд постоянно двигался вместе с действующими силами армии; и теперь дислокация Анастасии всегда была рядом с дивизией Степана Ивановича Чернышева.
В ноябре сорок третьего года сына Насти призвали в армию. К тому времени по настоянию матери Алексей окончил курсы водителей; командир дивизии полковник Чернышев взял его личным шофером. С тех самых пор Варвара и большинство прачек из отряда Осиповой стали отчаянно ненавидеть Анастасию Сергеевну за то, что их сыновья и братья продолжали погибать за Родину в честном бою; но высказать свое недовольство вслух побаивались. Все знали, что товарищ Сталин лично вручил полковнику Чернышеву вторую звезду Героя.
Так они и дошли все вместе до конца войны; Степан, Анастасия и ее сын. Остановились на подходах к Берлину; Алексей переживал, ведь так и не попали в Рейхстаг, на что Степан Иванович первый раз за всю войну сказал совершенно не патриотическую фразу:
– Радуйся, Леха, живые сидим и не калечные. Наплевать нам на Берлин.
Степан Чернышев так и не вернулся в Мурманск; на обратной дороге ему пришло запоздалое сообщение – его жена и ребенок умерли от тифа три месяца назад. Почту доставили почти в полночь. Хмельной дурман окутал жестокие слова, смутные образы худенькой светловолосой женщины и маленькой девочки всплывали между строк. Воспоминания размыты; тонкий женский голос и робкая улыбка, большой живот, от пупка до лона коричневая полоса, будто указатель главного таинства жизни; и снова все затуманилось еще сильнее.
Настя склонилась над ним, тяжелые темные волосы упали на лицо; забрала бутылку из рук, потом опустилась на колени и начала снимать сапоги. Картинка совсем расплылась, настала темнота.
Они возвращались в Ленинград все вместе, как настоящая семья; на подходах к границе Анастасия написала Лихтенштейнам с просьбой посадить Леночку на поезд до северной столицы, а также выслала шестьдесят рублей на дорогу и прочие расходы. Ехали все вместе на том самом «Виллисе», который по счастливой случайности прошел без особых повреждений всю войну. Фронтовой народ считал Анастасию Сергеевну ведьмой – без сомнений, она заговорила машину и спасла своей безбожной молитвой сына и любовника. Многие завидовали: ее ребенок остался жив, и не важно, какой ценой. Они возвращались, везя с собой кучу трофейного добра; от посуды и ковров до маленького фортепиано, которое конечно не влезло в хоть и большой, но легковой автомобиль. Его везли отдельно, в грузовичке банно-прачечного отряда. Ехали долго и осторожно; война закончилась, но только на бумаге. Несмотря на жаркую погоду, в дороге Алеша наглухо зашторивал оба боковых стекла (Анастасия еще в сорок третьем сшила из остатков гимнастерки специальные шторки, самая плотная была помещена на боковое стекло водителя). К осторожности призывал и еще один факт – под сиденьем водителя находился небольшой мешочек с ювелирными украшениями немалой стоимости.
Анастасия Сергеевна ехала на заднем сиденье вместе с Чернышевым; тот периодически запускал руку в бардачок и доставал маленькую бутылочку немецкого шнапса. Настя обняла его за плечо и сказала шепотом:
– Степа, хотела сказать тебе, да все не к месту было – последние роды прошли тяжело, так что детей у меня больше не будет.
– Ну даешь…а то я не понял. Поживем для себя, Настасья, уж заработали. Теперь надо жить дальше.
Он потрепал ее темные волосы и хлебнул из трофейной бутылочки. В машине душно, от качки сильно клонило в сон.
До начала новой жизни оставалось всего пятьсот километров.
Для окончательного закрепления отношений не хватало только официальной бумаги из ЗАГСа; но этот факт оказался как нельзя более выгодным. По прибытии в Ленинград Чернышев получил двухкомнатную служебную квартиру на Выборгской стороне, так как не имел жилья и не был женат на женщине с квадратными метрами. Все сложилось как нельзя лучше – Анастасия с гражданским мужем уехала в казенные метры, Алексей вернулся в дом на Петроградской, а через неделю из Астрахани приехала Леночка. Решено было, что дети заживут своей жизнью в квартире их деда.
Дом чудом остался в целости. Благодаря соседке напротив, пережившей блокаду от начала и до конца, никаких нежданных жильцов в квартире Осиповых не образовалось. Настя затаила дыхание и повернула ключ в замке; старая потертая ключница прошла с ней через всю Европу, давала надежду и теплые воспоминания о детстве, отце и матери.
Первый этаж; оттого все окна выбиты и не осталось никакой мебели, кроме той, что невозможно было вытащить; никаких вещей и тем более посуды. Тут-то и пригодится трофейное добро. Настя бродила по комнатам и заглядывала во все шкафы, открывала кухонные полки, стараясь найти что-то полезное или хотя бы более-менее сохранное. Немного тарелок, старый чайник; в дальнем углу ящика несколько ложек; в платяных шкафах – почти пусто; любая вещь из квартиры приличной ленинградской семьи годилась если не согреться, то продать – это точно. На душе стало пусто и печально, как будто не война разорвала жизнь на «до» и «после», а эти пустые шкафы и разгромленные комнаты.
Настя ясно слышала звуки музыки в гостиной и веселые мужские голоса; отец с пахучей трубкой в руке, мать в прелестном муаровом платье. Будто бы нарочно память вычеркнула все то, что было связано с ее мужем; никакой жалости и никаких воспоминаний. Анастасия Сергеевна не вспомнила о нем и даже не вспомнила о погибшей дочери и Софье; душа ее тосковала о зимнем Санкт-Петербурге, о большом красивом экипаже возле ворот, об их доме в Парголово. Накатила невыносимая слабость; она села прямо на пол в отцовском кабинете и тут же заметила – старинный отцовский подсвечник, пропавший еще во времена далекого детства, закатился под старую кровать и чудом не был украден. Руки тут же сами нашли разгадку многолетней тайны; тонкая подставка на дне подсвечника легко отвалилась после небольшого усилия, и вот оно – Настя обнаружила четыре выцветших билета на пароход до Хельсинки. Видимо, из Финляндии гораздо проще было добраться в теплые страны, к берегу бескрайнего моря. Через день после папиной гибели они должны были уехать из холодного Санкт-Петербурга навсегда и начать новую жизнь.
Темные мысли заползали в голову; мучительные подозрения пытались разрубить сознание на две половины, но Настя тут же отогнала догадки прочь и выкинула бумаги в разбитое окно. Как появился в ее доме товарищ Осипов? Какие события предшествовали гибели ее отца? Под билетами она нашла купчую на их дачу, за месяц до тех самых событий. Как бы теперь повернулась жизнь, если бы дом так и принадлежал ее семье, и не случись все эти ужасные события; что, если бы Настя так и продолжала приезжать в деревню каждое лето? Тут же в памяти воскрес образ Николы, его теплые руки, выгоревшие на деревенском солнце волосы. Но жизнь идет дальше – и это самое главное. Анастасия Сергеевна Осипова жива. Она здорова и счастлива, так что теперь надо поскорее забыть все печали. Теперь надо смотреть только вперед и постараться ни в коем случае не оборачиваться.
Полковник Чернышев видел Ленинград впервые и не имел в этом городе особых знакомых или друзей; однако он выработал четкий план всего, что касалось дальнейшей жизни и работы. Он принял большое участие в ремонте квартиры для детей, параллельно занимаясь казенной жилплощадью для себя и Анастасии Сергеевны. Настя вкладывала немало сил в устройство быта ее семьи, которая теперь разделилась на две половины. Хозяйственных дел она не любила, но теперь занималась этими вопросами с большим вдохновением по многим причинам – новая жизнь после четырех лет ада, а также стремление поскорее закончить ремонт и вернуться на работу в родной танцевальный кружок. Первым делом по возвращении домой она посетила свою школу; к ее радости, здание не разбомбили и школа уже два года работала как полноценная десятилетка; хореографический зал терпеливо ждал свою хозяйку.
Вопрос с Алешей и Леночкой решился как нельзя более удачно. Алексею было девятнадцать лет; на груди гимнастерки красовались ордена и медали, потому без всяких экзаменов его взяли в политехнический институт на кафедру физики. Физика была самой модной наукой на тот момент развития человечества. Конечно, все произошло не без помощи Чернышева, который также позаботился о будущем дочери – Лену отдали в хорошую вечернюю школу, там можно быстрее пройти все десять классов. Закончит и пойдет в педагогический институт, на кафедру иностранных языков. В целом все складывалось очень удачно, Анастасия была довольна.
Алексей имел склонность к точным наукам и серьезное желание познать физику, но большими способностями не обладал; свой самый главный талант он приобрел на войне – умение нравиться людям и договориться с кем угодно о чем угодно. В институте он быстро сориентировался и понял – многие студенты оказались во многом талантливее его, оттого имели гораздо большие перспективы. Но Алексей не сдавался, он использовал свои фронтовые навыки на всю катушку и зачастую получал более высокие оценки, нежели одаренные однокурсники. При этом он оставался другом для всех; никто из студентов не заострял свое внимание на том, как Лешка Осипов постепенно становится одним из немногих претендентов на красный диплом, а также имеет все шансы на распределение в физико-технический институт Иоффе. Уже на втором курсе он проходил там летнюю практику. К тому же, Алексей был похож на свою мать, как две капли воды; он был неординарно красив и грациозен. Черные волнистые волосы, прямой орлиный нос и невероятно обворожительная улыбка. Студенческие вечеринки проходили однообразно, если на них не было Алексея. Он крутил мимолетные романы с самыми симпатичными девчонками в институте, при этом не преминув мимоходом выяснить, кто родители и откуда приехала. Постоянной девушки Алексей не имел, считая это обременительным; необходимость постоянных встреч и присутствие какой-либо дополнительной ответственности – это не входило в его планы. Со второго курса по протекции Чернышева он начал подрабатывать в одной из секретных военных лабораторий, за что получал неплохую добавку к стипендии; так он жил вместе с сестрой в огромной четырехкомнатной квартире и строил планы на звездное будущее.
Однако после второго курса случилось непредвиденное событие, совершенно не входившее в его планы.
Студентки политехнического, да и девчонки из других институтов, которых он встречал на городских танцах и разных посиделках в общежитии, старались сохранить свою невинность для будущего мужа. Такая позиция резко отличалась от фронтовой жизни, где все было без лишних реверансов – никто не думал о завтрашнем дне; и мужчинам, и женщинам хотелось жить здесь и сейчас. По этой причине Алексей был весьма подкован в интимной жизни, особенно после романа с врачом-хирургом из полевого госпиталя Верой Павловной. Их отношения продлились весь сорок четвертый год; Вера Павловна была во всех отношениях прекрасной и очень чувственной дамой. Теперь же выплеснуть накопившийся во время учебы тестостерон представлялось занятием непростым, такая удача подворачивалась нечасто.
В один прекрасный пятничный вечер однокурсник Алексея Коля Столыпин воспользовался отъездом матери в Мурманск и пригласил друзей к себе домой. Его мама была главным акушером-гинекологом Ленинграда, оттого часто уезжала в командировки; народу собралось много, все курили и пили дешевое вино, танцевали под патефон. Колина девушка Лена Стрижельникова училась в училище при Первом медицинском институте, мечтая через год поступить на врача-хирурга. Она привела с собой однокурсницу Арину, маленькую рыжеволосую девчушку, похожую на приболевшего с голодухи котенка. Смешное личико, покрытое веснушками, потерянный взгляд; точнее беспокойный взгляд человека, попавшего в сложную ситуацию. Она приехала из Саратовской области, в ее семье никто никогда не имел высшего образования, да и сама Арина планировала закончить училище и пойти работать. Для ее односельчан уехать в Ленинград и выучиться на медсестру было пределом социальной лестницы. А еще Арина очень хотела выйти замуж; конечно, о парне из политехнического мечтать не стоило, и она понимала это, оглядывая с ног до головы присутствующих на вечеринке дам. Впервые с начала учебы она пришла в гости к коренному ленинградцу; ей было не по себе – сложно понять, о чем таком они говорят и смеются, все эти студенты из самых престижных университетов. Она была одна в большом городе; люди вокруг разговаривали на непонятном языке, они обсуждали слишком сложные и излишне витиеватые жизненные вопросы; даже Лена Стрижельникова не была ей близкой подругой и, скорее всего, просто из жалости прихватила несчастную деревенщину на вечеринку.
Алексей ничего не ел с самого утра и от того быстро опьянел. Новый патефон кричал на всю квартиру; очередной веселый мотив, народ поднялся на заводной танец. Ленка вытащила Осипова в пару к своей невзрачной подружке; да уж и все равно с кем танцевать, весело и хмельно. Смешная девчонка боялась поднять на него глаза, так застеснялась; двигалась скованно, то и дело пыталась наступить на ногу партнеру. Алексей незлобно подшучивал и даже проявил галантность, повторив танец еще раз – если учить, так чтобы запомнилось. Арина старалась изо всех сил, но полное отсутствие слуха и чувства ритма не давали возможности освоить танцевальное дело. Алексей мысленно пожалел несчастную девчушку; в конце второго танца похвалил ее за быстрые успехи, галантно поклонился и усадил партнершу в старое кресло рядом с патефоном. Она сказала что-то, первый раз набравшись храбрости и посмотрев ему в глаза, но он не услышал, так громко играла музыка; развернулся и скрылся в глубине прихожей. Пару минут назад он увидел, как в дверь вошла Галка Смирнова, красивая и веселая дочка заведующего кафедрой сопротивления материалов. Безо всяких сомнений, она волновала Алексея гораздо больше, и список причин тому был довольно объемный. Как-никак, самый сложный предмет на курсе.
Посиделки закончились к часу ночи, Коля начал разгонять народ. Леша присел в кухонное кресло и ненароком заснул. Через полчаса его растолкали; в квартире не было никого, кроме Коли, Лены и ее смешной подружки, они открыли последнюю бутылку вина и расслабленно сидели за столом. Коля и Лена уже запланировали свадьбу в августе этого года, потому моральных норм не придерживались и буквально через полчаса ушли в спальню матери.
Алексей из вежливости решил налить себе и девушке чаю, а потом предложил проводить бесцветное создание домой. Он чувствовал неловкость момента и злился на себя, крепкое вино все еще будоражило воображение; одновременно хотелось как можно скорее оказаться дома, а еще больше – на месте Коли за тяжелой коричневой дверью. Арина сидела напротив, смотрела на него восхищенно и боязливо. Все решилось само собой – девушка не высказала сопротивления ни словом, ни жестом; утром он проводил ее до общежития и пообещал навестить, как только сможет. Скорее всего, на выходных. На дворе второй послевоенный год, молодежь слишком занята восстановлением страны и не может уделять личной жизни слишком много внимания.
Однако в субботу Алексей вместе с сестрой отправились к матери на обед, а потом в Эрмитаж на открытие какой-то выставки. Потом всей семьей долго гуляли по Невскому, зашли в кафе; женщины ели мороженое, мужчины выпили по сто пятьдесят коньяка, закусив колбасой. Домой вернулись поздно, а в воскресение Алексей по графику отправился дежурить в лабораторию. Дни пробегали похожие один на другой, и вот уже снова пятница; смешная девушка Арина как-то совершено выпала из памяти. О ней напомнил Коля; после занятий девушки пригласили их в Екатерининский сад на прогулку. Сценарий прошлых выходных повторился почти в точности, только без шумных посиделок – прогулка, бутылка вина, патефон в квартире Столыпина, торопливый секс в кресле в гостиной. Арина не посмела даже намекнуть – неплохо было бы проявить внимание и появиться в ее общежитии еще несколько дней назад, как он обещал. Но она молчала, и Алексей сделал очевидный вывод: простушка, что говорить. Таких теперь немало приезжает в северную столицу.
Пятничные встречи сохранялись с завидной регулярностью еще целый месяц, до приезда Колиной матери; Ольга Петровна Столыпина вернулась из мурманской командировки почти на три недели позже, чем планировала. Все к лучшему, подумал тогда Алексей; где же теперь им встречаться? У него малолетняя сестра, практически на полном попечении, у Арины – комната в общаге и три соседки. Обстоятельства превышают возможности, ничего не попишешь. Но события повернулись совершенно неожиданным образом.
После прекращения ночных посиделок в квартире приятеля прошло три-четыре недели; за это время Алексей всего один-единственный раз сходил с Ариной в парк после учебы и пропал, обещая обязательно «что-нибудь» придумать. Он возвращался домой после воскресного дежурства в лаборатории; неожиданно вместо сестры дверь открыла мать. Анастасия поздоровалась с ним довольно взволнованным голосом, в глазах – знакомый возбужденный блеск. В ту секунду в голове Алексея пронеслась мысль: его мама, она слишком хороша для матери взрослых детей, слишком молода для почти сорокалетней женщины. Он прошел через коридор на кухню и увидел Арину. Она сидела за столом; услышав звуки его голоса, стала нервно дергать и без того плохо сидевшее шерстяное платье. Спутанные рыжеватые волосы собраны в пучок на затылке, лицо бледное и несчастное; только подойдя поближе, Алексей понял – она плакала. Арина тихо поздоровалась с ним и понуро опустила голову. Он понял все, не начиная разговор; холодная волна прокатилась по спине. Сестра и мать сели за стол рядом с пострадавшей, и Анастасия начала без длинных вступлений.
– Алеша, в нашем доме подлецов не должно быть. Ребенку нужен отец.
В тот момент одна-единственная мысль пронеслась у него в голове: после всего, что они прошли вместе, после страшной войны; и вот теперь, когда его жизнь только начала налаживаться и появились неплохие перспективы? Он стоял и молча смотрел то на мать, то на Арину. Все притихли, понимая – все будет так, как решит Анастасия Сергеевна. Уже много лет подряд все они обязаны ей не только рождением, но и жизнью после блокады, и всем, что у них теперь есть.
– Не переживай, Алеша, мы поможем. Институт закончишь, Ариночка пока может прервать образование, училище всегда подождет, тут без сомнений. Так что решайте, молодые, что да когда. Грех на душу не возьмем, правда, Алеша?
Несколько дней после очной ставки Алексей не мог уснуть, он вспоминал жизнь своей семьи; его отца и тайну, окутавшую его появление в доме матери. Эх, была бы Софья жива, теперь-то он точно выудил бы из нее все, что она знала; потом блокада и гибель Вячеслава Николаевича, потом смерть сестры и Софьи Игнатьевны. Старый еврей и его большая квартира, ночной лед Ладожского озера, а потом красивый черный автомобиль и полковничья рука, крепко обнимавшая мать за талию.
Через месяц с небольшим Арина переехала из общежития в дом на Петроградской. Свадьба была скромной; только Осиповы, Чернышев и пара школьных коллег Анастасии; родителям Арины отправили телеграмму. Молодая жена ушла в академический отпуск и с первого дня своего пребывания в квартире принялась за хозяйство. Больше всех ее появлению обрадовалась Леночка; тут все ясно – вопросы уборки и еды теперь были решены сами собой. Алексей старался сохранять бодрость духа и чтобы как-то отвлечься от сложившейся ситуации, с головой погрузился в учебу и работу. По утрам будущий отец торопливо спускался по ступенькам к парадной двери и ровно через пять минут как будто совершенно забывал о произошедшем; до самого вечера он не вспоминал о том, что жизнь его круто переменилась буквально за один месяц. Однако за ужином он ощущал, как над ним нависает тоскливое душное облако – как Алексей ни пытался быть веселым, он впадал в печальное и раздраженное оцепенение. Арина чувствовала его недовольство и старалась найти себе ка кое-нибудь важное занятие в другой комнате.
Странное дело, но поперек всей житейской логике деревенская девочка оказалась не очень хорошей хозяйкой. Ее уборка оставляла желать лучшего, постиранные вещи почему-то тут же становились серыми, включая белые рубашки мужа, да и стряпня была сварганена на скорую руку; заправка в супе порезана большими невкусными кусками, а пюре, какой картофель ни попадись, всегда было комочками. Каждую ночь Алексей исправно выполнял супружеский долг; он старался закрыть глаза и представить себе страстную докторшу – с ней они вытворяли такие штуки, о существовании которых он даже не подозревал.
По прошествии нескольких месяцев Алексей в отчаянии написал матери письмо, суть которого свелась к одной-единственной фразе: «Не могу любить ее, мама, не могу…» Но письмо осталось без ответа; чем больше рос живот, тем яснее становилось, что ничего уже не поменяешь, не стоит и пытаться, а что дальше – лучше не думать. За пару месяцев до родов всей семьей отмечали день рождения Чернышева; Анастасия накрыла стол в военной квартире; из гостей только пара сослуживцев мужа, Алексей, Елена и Арина. Будучи уже сильно под хмельком, Степан Иванович обнял Алексея за шею, наклонился и негромко сказал:
– Ты смотри, Леха, не дури. Тебе сейчас карьеру делать надо. Разведенных в партию не берут, а ты ведь не хочешь за Урал по распределению… Так что раскинь мозгами.
В январе сорок восьмого года у Арины родилась девочка, всего два с половиной килограмма весом, но в целом вполне здоровая. Назвали Натальей. Вместо оживления и счастливой неразберихи, какая обычно случается в доме после появления ребенка, квартира на Петроградской совсем опустела. Елена досрочно заканчивала вечернюю школу, параллельно пошла работать в столовую при институте, где учился Алексей; вечерами сидела в библиотеке, активно готовясь поступать на вечернее отделение в институт пищевой промышленности. Решение не быть учителем английского языка пришлось не по вкусу матери и отчиму, но девчонка настояла на своем. Кто жил при социализме, тот знает: работник общественного питания в любом виде – заведомо богатый человек. Что касается Алексея, то помимо работы и учебы он вступил в коммунистическую партию и уже имел прочное положение в парткоме института. Теперь он был занят еще больше и приходил домой не раньше девяти вечера. К тому же как раз в апреле сорок восьмого года в его институт из Ташкента перевелась прекрасная девушка Тамара; под чутким руководством Алексея она получила хорошую комнату в общежитии, где проживала совершенно одна. Также Тамара познакомилась с самыми придирчивыми педагогами, которые согласились помочь ей догнать остальных студентов и успешно сдать сессию.
Все эти обстоятельства привели к тому, что Арина практически все время находилась дома одна. Пару раз в месяц забегала Анастасия Сергеевна; обычно она опаздывала к договоренному времени на час или два и оттого делала свой приход бесполезным – после семи вечера не работает ни женская консультация, ни молочная кухня. Арина не жаловалась и даже воспринимала все происходящее как должное; иногда по вечерам она бродила по опустевшей квартире из комнаты в комнату и думала о том, как же ей повезло. Спроси еще год назад, где она будет жить, никогда бы не подумала – огромная четырехкомнатная квартира на Петроградской стороне. Ее приятельницы из училища встречались с рабочими Путиловского завода или железнодорожниками с Московского вокзала; пределом мечтаний был непьющий мастер с комнатой в общежитии. Судьба сделала Арине невероятный подарок, такой подарок, о котором она даже не мечтала; и теперь надо приложить все силы, чтобы не упустить свалившееся на голову счастье.
Майские праздники прошли тревожно – Алеша почти все дни отсутствовал; он организовывал демонстрацию по случаю Дня Победы. Третьего числа пришел домой совсем поздно, изрядно подвыпивший; от рубашки сильно пахло каким-то необычным ароматом. После той ночи Арина решила – как бы ни хотелось спать, надо всегда ждать его, потому что ночная кукушка дневную запросто перекукует. Она мало что понимала в ночном куковании и свято верила, что сам процесс, какой был он ни был, в любом случае делает мужчину довольным. В часы размышлений о семейной жизни она вспоминала, как мать гоняла по двору пьяного отца, пришедшего домой гораздо позже дозволенного:
– Господи упаси, да что ж это?! У нее что – поперек, а у всех вдоль? Так нет, у всех вдоль, дурень эдакий! У всех!
Вспомнила, да так и не смогла до конца жизни сделать правильный вывод из этих воспоминаний.
Девятого мая Алексей с самого утра был на параде, он шел в головной колонне своего института и нес самый большой транспарант; в три часа дети были приглашены на обед к Анастасии Сергеевне. Праздновали шумно и весело, с большим количеством спиртного; параллельно хозяйка дома показывала Арине, как правильно накрывать на стол, а потом вынесла томик детских стихов и сказок, а потом еще несколько книг – стихи Есенина, Тютчева и, конечно, Пушкин.
– Молодые должны воспитывать новое поколение в культуре! Вот что важно! Ребенок с рождения должен уметь держаться за столом и знать наизусть чем больше, тем лучше! Как только подрастет, надо устраивать вечерние чтения после ужина, это для всей семьи полезно. Ариночка, вам необходимо заняться гардеробом, посоветую одну даму, шилась у нее еще до войны. Девочке надо давать хороший пример.
Арина ловила каждое слово, неустанно вспоминая о той странно пахнущей рубашке, и каждое слово Анастасии Сергеевны успокаивало ее. Между строк она читала безусловную поддержку и принятие невестки такой, какая она есть. Предмет воспитания тем временем тихо посапывал в коляске; ее оставили в прихожей, подальше от громких разговоров. Одна из важнейших тем для беседы – карьера Алексея, в которой приняли живое участие все присутствующие. Чернышев предложил свою помощь в будущем распределении, но оказалось, место старшего лаборанта на кафедре ядерной физики уже забронировано для Осипова Алексея Вячеславовича; и все по той же партийной линии. Многие более талантливые однокурсники имели все шансы уехать если не на Камчатку, то уж в Екатеринбург во всяком случае.
Жизнь двигалась дальше, и как бы Анастасия ни высказывала своего расположения к невестке, Алексей продолжал жить так, как ему хотелось; со временем у Арины сформировалась привычка рассматривать и обнюхивать любую вещь, оставленную мужем в стирку. Особым успехом она считала осмотр мужских трусов; характерный вид остатков мужского семени и запах, который невозможно спутать ни с чем – вот что она обнаружила после очередного партийного заседания.
С сентября сорок восьмого года Алексею прибавили зарплату в лаборатории, и если учесть его повышенную стипендию, то получался немалый доход. Алексей завел привычку приглашать гостей; народ приходил разный – парочка кандидатов наук из его лаборатории вместе с женами, товарищ по парткому из института, знакомый ассистент с кафедры. После таких посиделок он частенько закрывался в кабинете отца до позднего вечера, что-то торопливо писал, а потом выходил из дому и отсутствовал в течение полутора часов. В это время Арина на скорую руку мыла посуду; после деревенского мытья на вилках и ножах часто оставались кусочки пищи, а в сушилке стояли тарелки, пахнущие мылом. Во время бурных возлияний, когда бутылки с водкой уже наполовину пустели, Арина присаживалась за стол рядом с Алексеем; в подпитом состоянии муж всегда был весел, он прилюдно хватал ее за бока и громко смеялся.
– Эх, Аринка!
Каждую ночь Алексей за пять-десять минут получал быстрое удовольствие; еще меньше времени уходило, если он был пьян. От этой регулярности Арина получала важное послание – ее семейная жизнь продолжается, и все сложилось более чем удачно, особенно если взять в расчет утреннюю тошноту последние несколько дней. Бог даст, будет мальчик.
Летом сорок девятого года у Алексея родился сын Сашенька, крупный здоровый малыш. В отличие от дочери, голос его был зычный и требовательный; звуки первых детских желаний и неприятностей разлетались по большой квартире гулким эхом и днем, и ночью. Часов в семь вечера Арина старалась хорошо накормить сына грудью и уложить спать; муж приходил в девять-десять часов, в тишине он мог поесть и выпить рюмочку, а там уже к одиннадцати вечера ложился спать. Хуже, если он приходил домой ближе в двенадцати, частенько подвыпивший и громкий; младенец просыпался и начинал кричать, Алексей раздражался. Приходилось ставить штофик водки с закуской или вчерашним супом, бежать укачивать, а потом в спальню – лечь на спину и выполнить долг перед мужем, самая необременительная из всех ее домашних обязанностей. Но даже этот сценарий позднего прихода был вполне приемлем, просто несколько более хлопотный. Ничего, завтра будет возможность поспать вместе с детьми в обеденное время.
Свекровь с полковником подарили детскую кроватку на изогнутых полозьях, так что теперь можно было укладывать дочь, ложиться рядом с ней на кровать и свободной рукой покачивать сына. Только через месяц после родов Анастасия Сергеевна и Чернышев приехали увидеть внука; Арина наспех накрыла стол. Посидели хорошо, каждый подержал Сашеньку на руках и выказал восхищение, до чего же мальчик похож на отца. Часам к шести убежала Лена, подруги ждали ее – в военной академии на Политехнической намечались танцы; Алексей раскланялся через час: дежурство в лаборатории; еще минут через двадцать мальчик начал плакать; Анастасия вместе с мужем засобирались, и полдевятого вечера наступила тишина. Каждый в этой семье был доволен; все имели собственную полочку жизненных удобств, которые в принципе давали возможность не обращать внимания на мелкие неприятности. С самого начала важным правилом существования было одно – никто не высказывал друг другу свои настоящие мысли и истинные переживания, ведь любое, даже самое шаткое равновесие гораздо лучше военных переворотов. Образ Софьи и маленькой беззащитной девочки, молчанием и натужной улыбкой выцарапавших себе место под солнцем, навсегда поселился между этими людьми.
Анастасия на самом деле не замечала всего происходящего в квартире на Петроградской; она много работала с новым коллективом девочек, пропадала на репетициях шесть дней в неделю. Благодаря ее усилиям труппа снова делала успехи быстрее, чем другие коллективы города. При этом Настя наравне с ученицами прорабатывала все элементы танца. В репетиционном зале очень быстро наступала духота; только устроив сквозняк можно было довести занятие до конца, не задохнувшись. Через узкую форточку прорывался холодный поток воздуха, снежинки падали на влажную блузу и тут же исчезали. В результате таких физических нагрузок в конце ноября сорок девятого Анастасия Сергеевна подхватила пневмонию. Чернышев организовал консультацию известного профессора прямо на дому, а также достал все нужные лекарства в самый короткий срок, так что больная поправлялась на глазах и через месяц уже выходила из дома, хотя все еще ощущала выраженную слабость и упадок сил. Такое состояние сильно тяготило ее. Доктора все еще не разрешали возобновить работу, а в начале марта в Москве намечался грандиозный фестиваль танцевальных коллективов со всей страны. Вот уже январь, времени оставалось совсем немного; Анастасия попробовала сделать несколько замысловатых выпадов из новой постановки и тут же свалилась в кресло – голова кружилась, сердце выпрыгивало из груди. Тут же в памяти всплыл образ матери; изнуряющая болезнь, тяжкое свистящее дыхание. Анастасия почти физически ощущала приторный запах старых склянок, напоминавший о том, как хрупка и конечна наша жизнь.
Настя испугалась. Буквально в начале февраля Алексей устроил ей путевку в санаторий «Кисловодск»; там поправляли свое здоровье самые известные физики со всей страны. Анастасия Сергеевна собрала вещи и села в поезд «Ленинград-Кисловодск». Целых двое суток она читала «Идиота», погрузившись в мир, такой близкий ее детским воспоминаниям. Она думала о судьбе несчастной Настасьи Филипповны; какая такая демоническая сила не давала красивой и умной женщине определить свою судьбу наилучшим образом? Образ мыслей главной героини казался непонятным и даже каким-то психиатрическим.
Кисловодск оказался чудесным местом, с первого же дня Настя почувствовала себя гораздо лучше. Санаторские доктора выписали ей ингаляции с минеральной водой и грязевые ванны; сама себе Анастасия Сергеевна назначила ежедневные прогулки по парку, не менее двух часов. Она шагала вдоль быстрой горной речушки и размышляла о том, как же хорошо сложилась ее судьба, вопреки внешним обстоятельствам. Вокруг красота, на горизонте – Кавказский хребет; сосновый парк, а сосны совсем не такие как в Питере – здесь они высокие и стройные. Настя прижалась щекой к стволу – даже запах совсем другой; меньше хвои, больше солнца и тепла. Одного просить у Господа – пусть все будет так, как теперь, и пусть в ее жизни ничего не меняется. Наконец-то настало то самое равновесие – ее семья существовала спокойно и ровно, не мешая Насте жить так, как ей хочется.
Три или четыре дня Анастасия Сергеевна почти сознательно избегала компаний, стараясь проводить время в тишине; она расширила географию прогулок и изучала город пешком. Она подолгу разглядывала прекрасные здания, выстроенные еще до революции; любовалась ими, проходя мимо. Больше всего восхитила дача балерины Кшесинской; прекрасный маленький дворец на высоком холме. Настя остановилась и подумала – что, если бы все пошло не так? Если бы не случился этот ужасный переворот, если бы император Николай не отказался от престола? Тогда отец непременно стал бы еще более богат и купил бы любимой дочери вот такой особняк.
В один из дней Настя отправилась на выставку картин; ее устроили на бывшей даче какого-то русского художника, в самом центре Кисловодского парка. Выставка не сильно впечатлила, но зато Анастасия столкнулась с компанией физиков из ее санатория. Несколько мужчин уже в довольно зрелом возрасте, веселых и умных; в итоге знакомства она была приглашена тем же вечером в ресторан. Кавалеры оказались при деньгах; причины очевидны – физики в стране, всецело работающей на вооружение. Столько гениев за одним столом, и никто про них ничего не знает. Хотя нет, про одного Настя слышала – Зацепин Валентин Павлович, доктор наук, профессор, директор московского НИИ ядерной физики, основанного буквально несколько лет назад. Валентину Павловичу было шестьдесят лет. В отличие от своих сослуживцев он был высок и строен, остальные уже страдали возрастной сутулостью и поплывшей талией. К тому же, Валентин Павлович оказался большим шутником, он вспоминал интересные истории из жизни народов севера и очень смешно изображал их речь. Вечер прошел невероятно душевно и весело; доцент из того же московского НИИ, Александр Шульский, увлекательно рассказывал про встречу со шведскими учеными; потом про недавнюю поездку в Зальцбург, а потом про Кубу. Спохватились ближе к полуночи; санаторий – не гостиница, могли и наказать за нарушение режима. Но дежурный на проходной, увидев Валентина Павловича, сию минуту открыл запертую дверь и пустил всю компанию внутрь безо всяких замечаний.
На утро новые знакомые пригласили Анастасию Сергеевну позавтракать, а потом предложили бессовестно пропустить лечебные процедуры и поехать в Архызское ущелье. Валентин Павлович заказал маленький автобус с водителем.
– Поедемте, Настя. Грех приехать в Кисловодск и не побывать в горах!
– Вам невозможно отказать, Валентин Павлович!
– Вот и хорошо, встречаемся тайком около задней калитки.
В дороге пели песни и прихлебывали из трофейной немецкой фляги; питье было не меньше пятидесяти градусов, кто-то из местных жителей тайком от государства готовил невероятную водку на лимонах; после нескольких глотков Настя выбралась из машины в совершенно воздушном состоянии.
Маленький горный поселок, смешные домики теснились у берега стремительной реки; через дорогу прямо на улице женщина жарила хычины. Народ побежал на запах; после выпитого в машине не мешало аппетитно закусить. Горячая лепешка с сыром таяла во рту; казалось, ничего вкуснее Анастасия Сергеевна не ела никогда в жизни. Тронулись в путь по горной тропе, пешком; впереди гряда вершин, уходящая в бесконечность. Как будто и не на Земле все это, а где-то на другой планете, живущей совсем другим временем, которое тянется намного медленнее и с гораздо большим смыслом. Они шли по направлению к леднику; Валентин Павлович рассказывал про новые космические проекты, Настя завороженно слушала. Все мужчины в ее жизни отличались крепостью духа и выполняли свои мужские обязанности без лишних сожалений; теперь она столкнулась с неведомым доселе явлением – оказывается, мужчина просто обязан быть гением.
Мимо прошла отара овец, двое пастухов неспешно ехали на лошадях по обе стороны от стада; тот, что ехал ближе к дороге, то и дело поглядывал на Анастасию и улыбался, напевая какой-то непонятный мотив. Настя шла рядом с Зацепиным и представляла себе его, выступающего с большой трибуны, в белой рубашке и черном пиджаке на широких плечах. Мужественный, седой, похожий на величественную скалу. В голове сразу нарисовалась картина – вокруг холмы да пригорки, а на горизонте высокий утес, выше всех и такой недоступный; только птицы кружат вокруг и кричат на разные голоса победную песню.
Насладившись неимоверной красотой Кавказских гор, компания вернулась в Кисловодск около десяти вечера и снова отправилась в ресторан. Водитель автобуса подсказал веселое место с прекрасной бараниной и живой музыкой. Пришло время танца – барабан отбивал ритм, и Настя кружилась в стремительном движении, в один миг превратившись в молодого, полного страсти джигита. Местный народ застыл в удивлении – впервые женщина танцевала мужскую партию лезгинки; танцевала так, словно родилась на этой земле и дышала этим воздухом всю свою жизнь. В конце танца Валентин Павлович куда-то исчез; народ спохватился, но прошло полчаса и Зацепин вернулся в ресторан с огромным букетом цветов.
– Настенька, вы просто божество! Как же нам повезло, что вы скрасили этот отдых своим присутствием! Браво! Браво!
Последующие три дня Анастасия Сергеевна и Валентин Павлович провели вместе; они переехали в небольшую гостиницу недалеко от санатория. Теперь Настя поняла наверняка – она может принадлежать только такому мужчине. Теперь, через близость с ним, она наконец осознала масштабы своей собственной личности; реальность того, где и с кем ей суждено быть, на какой ступени жизни находиться. В последний день ее отпуска Валентин Павлович полдня отсутствовал – в санаторий прибыла делегация из Югославии; в час пополудни состоялся торжественный обед в честь иностранных ученых. Настя гуляла по парку одна; она думала об отце, муже и полковнике Чернышеве; наконец, все стало на свои места и оказалось совершенно понятным – рядом с неординарной женщиной должен быть такой же мужчина, пришло время, и она встретила его. Люди из прошлого – все они оказались просто попутчиками, и не более того. Так случается, когда вся жизнь человеческая сводится к одному единственному важному решению, на которое дается всего несколько дней.
События неслись с огромной скоростью; Зацепин проводил Анастасию Сергеевну на поезд и на перроне перед самым отправлением сделал серьезное признание:
– Настя, я год как вдовец, у меня взрослый сын, уже внуки, старость не за горами… но в эти три дня ты подарила мне вторую молодость, Настенька. Годы дают право быть эгоистом, потому я предлагаю: выходи за меня замуж и переезжай в Москву. Квартира у нас вполне достойная, я живу в доме физиков на Ленинском, может, слышала от сына? Жду решения. Не тяни, прошу тебя, не испытывай влюбленного мужчину зрелых лет.
Настя ехала в тряском вагоне. Пыталась читать, но все напрасно; последняя неделя пошатнула ее душевное равновесие и внесла восхищенную сумятицу в ход мыслей. После всех несчастий и потерь, после тягот военного времени так уж было суждено – только теперь, в сорок один год, она встретила того мужчину, который был ей предназначен, был ей ровня; только он мог оценить Анастасию во всех ее проявлениях и поддержать все начинания и мечты. Ее отец был столь же широк душой и столь же щедр, велик в своих замыслах и имел таланты их осуществить. Она снова вспоминала первого мужа, его таинственное появление в их доме; потом войну, Чернышева и большую черную машину, спасшую жизнь Алексею. Она боролась за жизнь своего ребенка и сделала для этого все, что посчитала возможным; любая мать поддержит такое решение. Теперь многое в ее жизни уйдет назад, определенно.
До Ленинграда оставался час езды. Все решено – дети давно уже живут самостоятельно; конечно, она будет продолжать помогать с финансовой точки зрения, но это можно делать и на расстоянии. Тем более Алексей зарабатывает очень прилично, а Леночка, скорее всего, вот-вот выйдет замуж. Ее дети умны, красивы и напористы. Как только она переедет в Москву, создаст новую танцевальную труппу, это будет лучшая труппа в стране, без сомнений. Второй раз жизнь не повторится, начать все заново удавалось лишь немногим. Настал тот самый час, Настя чувствовала это. Вот к чему вела ее судьба, через столько лет страданий, опасностей и потерь.
Анастасия Сергеевна вернулась домой, на перроне ее встречал Алексей; откладывать не имело смысла – первым делом Настя отправилась в гости к внукам. Дети приняли решение Анастасии без дополнительных вопросов; и дочь, и сын давно жили своей жизнью. Лена немного грустила, но у нее уже был опыт – она провела без мамы почти три года эвакуации. Алексей поначалу впал в обвинительное настроение, вспоминая, сколько сделал полковник Чернышев для него и матери; но в конце концов даже обрадовался ее отъезду. Тень Анастасии Сергеевны постоянно присутствовала в квартире на Петроградской; она отражалась в большой детской коляске, перегородившей весь коридор, в ежеутренней недосоленной яичнице (на другое у Арины не хватало ни фантазии, ни навыков), в рыжих тусклых волосах жены, в ее деревенском говоре, который уже почти исчез; но мысли и привычки оставались теми же.
Полковник быстро раскусил попытку Анастасии Сергеевны представить все как неожиданное предложение о работе в столице.
– Что, кого-то посолиднее нашла, Настена?
Насте этот разговор был крайне неприятен прежде всего потому, что она не видела ничего плохого в своем поступке. Тем более, теперь она никак не могла составить счастье полковнику Чернышеву, она испытывала чувства к другому мужчине. А потому, хотя бы из благодарности, не стоило портить жизнь вполне достойному человеку, ведь он столько сделал для нее и Алексея во время войны.
Последние дни перед отъездом в Москву Анастасия Сергеевна провела в квартире у детей. Алексей помог перевезти ее вещи из квартиры Чернышева и запаковал их так, чтобы они занимали как можно меньше места. Арина приготовила прощальный ужин; пожарила курицу и сделала пюре. Алексей ковырял вилкой плохо продавленные комочки картофеля; он чувствовал какое-то непреодолимое раздражение. Он слушал, как мать расписывала перспективы быть родней такому человеку, как Зацепин; какие возможности открываются перед сыном, если, конечно, он будет проявлять себя только с лучшей стороны. Алексей посмотрел на мать – теперь она снова делала так, как хотела. Ее сын останется здесь, будет заниматься карьерой и жить с рыжеволосой молчаливой женщиной, взгляд которой никогда не выражал никаких эмоций, и даже сейчас – совершенно пустой и даже как будто жестокий. Он посмотрел на сестру – Лена поддерживала беседу больше формально; конечно, ее дорога все еще открыта и чиста, она сама может строить свои планы; более того, теперь, когда уезжает мать, опасность давления сведена к минимуму.
Алексей посадил мать на поезд, после чего отправил телеграмму Зацепину: «Доброго дня, уважаемый Валентин Павлович! Анастасия Сергеевна выехала по расписанию; встречайте. Алексей Осипов». В сущности, мать совершенно права – кто откажет в помощи сыну любимой женщины, к тому же Алексей не дурак и вовсе не лентяй. А выше Зацепина в российской ядерной физике… выше только горы.
Московский «Дом физиков» – жилой пятиэтажный дом, построенный еще до войны. Он оказался наполнен множеством совершенно разных персонажей; все они были поцелованы создателем, и каждый знал об этом. Они были Богами, они двигали вперед сознание человека, они были смертны; и этот факт только подстегивал их стремление к вершине. На каждом Олимпе есть свой Зевс, здесь им был Зацепин; он был вожаком в трудах, главным двигателем любой новой идеи; дома он тоже оставался центром вселенной. Физики жили одной большой семьей, общее желание познать основы бытия делало научное братство нерушимым.
Жена Валентина Павловича скоропостижно скончалась от раковой опухоли больше года назад; она работала в лаборатории мужа, занималась подготовкой важного материала по ядерной биологии. Человек ушел, однако на ее рабочее место пока никого не нашли. Зато место в самой большой квартире дома физиков оказалось занято, и довольно быстро. Друзья и соседи застыли в недоумении – в сердце Зацепина поселилась странная женщина, внешним видом напоминавшая скорее цыганку; красивая, хоть уже и немолода, стройная и грациозная; одна из тех дам, которые заполняют собой все пространство, где бы они ни появились. Полная противоположность его умершей жены.
Новый дом пришелся Анастасии по вкусу, он во многом напоминал квартиру отца, большую и просторную. Особенно замечательная часть – огромный застекленный балкон, на котором помещался большой дубовый стол; на этом балконе обсуждались самые важные научные вопросы последнего столетия.
Что ж, совсем скоро произошло очевидное; все как один – увидели и осудили. Никто из сослуживцев не высказался вслух, этим и отличается высоколобое интеллигентное общество; но недоверие висело в воздухе, как меч гильотины. Несколько первых столкновений в подъезде – Настю обдало холодным потоком, сухое приветствие и рано отведенный взгляд. Никто не верил; пусть Зацепин крепок как дуб, но ему уже шестьдесят. Однако сам Валентин Павлович купался в новых отношениях и был счастлив, как ребенок. Ведь ночь – это такой же танец, который особенно отзывается в душе мужчины на излете лет.
По выходным Зацепин собирал народ у себя; это была традиция. В первую субботу Настя сильно волновалась; встала в семь утра, чтобы приготовить что-нибудь впечатляющее. Она вспомнила про вершину кулинарного искусства от покойной Софьи и замариновала в пиве куриные ножки, потом обмазала их сметаной и запекла с картофелем. В доме Зацепиных стояла большая немецкая духовка, в которой можно было готовить бесподобные блюда. Видно, предыдущая хозяйка знала толк в еде, подумала Настя и решила купить себе хорошую кулинарную книгу.
Гостей было много; кто-то принес гитару, все пели фронтовые песни; после нескольких бутылок коньяка пение закончилось, и народ начал возбужденно обсуждать очередную перспективную теорию малых частиц. Кричали, размахивали руками, и больше всех Валентин Павлович. Настя участвовала и делала глубоко заинтересованный вид; в конце посиделок соседи попрощались, вежливо поблагодарили за вкусный ужин. Целый вечер Анастасия пыталась понять хотя бы пару слов, но тщетно. Решение одно – не важно, в каком деле, но надо быть равной богам; теперь это будет ее главным устремлением.
Через пару недель в гости пришел сын Валентина Павловича с женой и детьми; Анатолий работал хирургом в одной из московских больниц, жена Светлана – окулистом. Оказалось, сын совершенно не похож на отца – он был небольшого роста, темноволосый и несколько полноватый. Несмотря на отсутствие внешнего сходства, душой он оказался так же широк. Толя стал первым человеком в Москве, кто искренне протянул Анастасии Сергеевне руку и улыбнулся совершенно безо всяких усилий. Настя выдохнула и пригласила гостей к столу. Слава богу, никто не говорил о физике – для прошедшей всю войну матери трех детей медицинские вопросы были гораздо понятнее точных наук. К девяти решили выпить чаю и закруглиться; две женщины столкнулись один на один около кухонного стола.
– Какие у вас планы, Анастасия Сергеевна? Что собираетесь делать в Москве, и вообще, надолго ли? Мы слышали, у вас в Ленинграде остались дети?
– Светочка, мои дети уже выросли, а я планирую набрать новую труппу народного танца в Доме пионеров. Я хотела бы жить с вашим отцом и быть ему женой до глубокой старости, таково мое искреннее желание.
– Но все же есть один маленький нюанс – Валентин Павлович и теперь довольно стар и не совсем здоров после сибирской эвакуации.
– Светочка, если вас волнует вопрос этой квартиры – то нет, я не претендую.
Света была миловидной пухленькой шатенкой небольшого роста; интересна, но без яркости. Поговаривали, она как две капли воды похожа на умершую жену Зацепина-старшего. Анастасия взяла поднос с чашками и вышла в гостиную.
После ухода гостей Настя долго плакала на плече у Валентина Павловича, жалуясь на недоверие его семьи и друзей; как же больно это ранит ее, неужели он не видит? Зацепин только улыбался и гладил густые черные волосы. Уже за сорок, а седины так и нет. Нет женщины красивее, чем Анастасия Сергеевна.
– Не важно, Настенька, это все совершенно не важно. Каждую ночь я с тобой как мальчишка. Я теперь дышу полной грудью, каждую секунду. Уж и не помню, было ли в моей жизни такое. Настоящий медовый месяц!
Анастасия Сергеевна страшно переживала неприятие окружающих, искренне удивляясь, как можно не верить в ее любовь к Валентину Павловичу. Разве можно не влюбиться в такого великого человека, как Зацепин!? Каждая женщина должна мечтать жить рядом с личностью такого масштаба, и все теперешние неприятности сводятся исключительно к человеческой зависти, вот и все объяснение. Но она не привыкла смиряться с обстоятельствами; особенно когда это касалось самых важных событий ее жизни. Потому уже через месяц после переезда в Москву она начала систематизировать огромный домашний архив Зацепина, находящийся в ужасном беспорядке, а также отправилась в Московский дом пионеров. Тут ей повезло – руководитель дома несколько раз присутствовал на мероприятиях, где выступала довоенная труппа Анастасии; потому без промедления выделил ей большой репетиционный зал на целых четыре дня в неделю; после часу дня и до шести вечера. Началась творческая жизнь, которая стала для Анастасии источником вдохновения и оптимизма; скоро, совсем скоро о ней заговорят, и тогда все эти великие мыслители будут приходить к ней в дом и здороваться совсем с другим выражением лица. Труппа набралась очень быстро, тут снова сыграла роль ее известность в определенных кругах. Вечерами Зацепин внимательно слушал рассказы о том, как продвигается работа с детьми; он оживал под звуки ее голоса, с восхищением наблюдал за эмоциональной жестикуляцией и горящим взглядом.
Еще одна важная вещь – теперь она могла два-три раза в неделю пользоваться телефоном в приемной директора дома пионеров и бесплатно звонить Алексею на работу. У детей все было хорошо – Леночка училась и работала, Арина занималась детьми и хозяйством; большую часть разговора, как правило, занимала информация о делах Алексея – дипломная работа почти закончена, Валентин Павлович готов посмотреть; теперь осталось привезти заготовку в Москву. Посылать почтой казалось опасным, передавать со знакомыми не хотелось. Было решено – Алексей приедет в Москву сразу после новогодних праздников, на пару дней. Будет возможность пообщаться и наладить отношения с новым мужем матери.
Время от времени Анастасия Сергеевна беспокоилась о внуках. Она старалась писать Арине пространные письма-наставления; теперь она была в центре российской интеллигенции и впитывала новую информацию жадно, запоминая все до последней мелочи. Анастасия писала невестке, какие книги теперь советуют читать детям с младенчества, какие стихи учат наизусть, какой вид спорта предпочитают для своих детей жены самых известных физиков страны. В своих письмах она настоятельно рекомендовала проводить ежедневные чтения для всей семьи, а также Анастасия Сергеевна купила несколько дорогих альбомов с репродукциями великих российских художников и отправила их Арине. Начинать надо конечно с Айвазовского; каждый день, не пропуская, показывать детям великие произведения и объяснять им значение увиденного. Конечно, младший ребенок совсем еще кроха, но скоро, очень скоро все эти советы окажутся наиважнейшими.
Арина хранила каждое письмо, она внимательно читала их и проникалась важностью всего того, что там написано. Почти все книги, перечисленные в списке свекрови, были ей совершенно незнакомы. Долгими вечерами она лежала в кровати со старшей девочкой и покачивала кроватку с сыном; она думала о том, что Господь помогает ей удержать семью; жизнь обязательно сложится очень хорошо, она уже сложилась как нельзя лучше, и эти письма – часть вселенской поддержки.
Алексей уволился из своей лаборатории и перешел работать в новую лабораторию ядерной физики; теперь он возвращался домой совсем поздно. Он быстро принимал душ и садился за кухонный стол, частенько выпивал пару рюмок под легкий ужин; но потом, слава богу, все так же регулярно справлял мужскую нужду. В один из вечеров он обещал Арине взять ее летом в Суздаль, на конференцию физиков, целых четыре дня. Арина обрадовалась; она продолжала жить и обнюхивать мужские вещи, ровно два раза в неделю, по счету дней, в которые стирала взрослое белье. Алексей докладывал жене о каждом звонке из Москвы; свекровь несколько раз порывалась приехать на выходные, да все никак не складывалось – то открытие выставки достижений народного хозяйства, где Зацепин читал приветственную речь, то вручение мужу государственной премии. После вручения премии выходные дались особенно тяжело – гостей навалилось не менее пятидесяти человек.
Пришел новый, пятьдесят первый год; московская зима оказалась намного приятнее ленинградской – не такая влажная и ветреная. Тридцать первого дом физиков традиционно собрался в квартире Зацепина. Каждый год все проходило весело и шумно, одной семьей; но несмотря ни на время, ни на попытки Анастасии проявить самостоятельность и выйти на работу, она чувствовала – мнение окружающих на ее счет не изменилось. Гости разошлись только под утро; Анастасия до шести часов убирала на кухне, вспоминая косые взгляды, пытаясь уловить и осмыслить подводные течения. Первого числа они проснулись около двенадцати; за окном – солнце, в маленьком палисаднике около дома выпал чистый ночной снег. Валентин Павлович и Настя наскоро позавтракали и вышли на улицу; бело и сказочно, ни ветерка, ни облачка на небе. Зацепин поднял руки вверх, трубный бас разрезал послепраздничную тишину:
– Я люблю тебя, Настасья!
Он подхватил Настю за талию; они кружились в снежном вальсе, смеялись как дети, а потом упали в большой сугроб около высокой березы. Долго лежали и смотрели в небо, поражаясь, из чего же состоит этот невероятный голубой занавес и как так получилось, что природа, совершенно не имея никакого художественного образования, раскрасила мир человеческий в такие прекрасные цвета. Назавтра должен был приехать Алексей; Зацепин собирался послать шофера на Ленинградский вокзал, но вечером передумал.
– Утром заведем машину пораньше и съездим сами. Заодно в твою любимую кондитерскую попадем.
Он сбросил с жены одеяло и долго любовался нагим телом; целовал шею, гладил стройные бедра; потом тягучее, сбивающееся дыхание, и под конец тяжелый стон.
– О боги, я в тебе, Настя!
Анастасия Сергеевна долго не могла заснуть, время сбилось от ночных гуляний; она вспоминала появление Осипова в их квартире, а потом маленькую девочку, застывшую напротив входной двери. Девочка наблюдала, как красноармеец бесцеремонно вносит в коридор большую дорожную сумку. Бесцветный человек, не понять и не предугадать. Удивительно, как странно оказались похожи – двое в военной форме, муж и Чернышев… ночь страстна, в жестких глазах неутоленное желание; напиться женщиной безвозвратно, насытить свою мужскую гордость. Теперь рядом новый мужчина; еще полный душевных сил, но телом уже стареющий, он забирает в свою душу ее оставшуюся молодость, и понимая это, испытывает искреннюю благодарность.
Уже почти заснула, как снова яркая вспышка – в памяти проскользнула картинка уже совсем запрятанных событий – утреннее озеро и сероглазый мальчик. Как странно вспоминать это теперь, те самые мальчишеские глаза – в них бездонное озеро, полное души, которой и не осознать, ни тогда, ни сейчас. Как будто ничего не нужно, кроме как просто смотреть на нее, быть рядом; как будто готов отдавать, ничего не требуя взамен. Ах, детство, детство… как жаль, что ни один мужчина не сохраняет такую чистоту души во взрослом возрасте. Все это непонятно и не могло быть с ней, не могло произойти в реальной жизни. Наверняка этот мальчик вырос, и если не погиб в пучине войны, то точно так же, как и все остальные мужчины, выпивает чью-то душу и тело без остатка.
Уже совсем за полночь, а Настя никак не могла заснуть; она вытащила руку из-под мужниной шеи и повернулась к краю кровати. Красное платье, блестящее, с широким кружевным поясом; Настя кружилась под звуки фортепиано в гостиной на Петроградской стороне, взрослые восхищенно хлопали, а за спиной выросли невидимые крылья. Шаг, поворот; движения все легче и изящнее, звуки улетают в небеса, зовут за собой прекрасную маленькую девочку.
Алексей провел в Москве два очень насыщенных дня; Зацепин познакомил его с коллективом института, а также подбросил много важных идей – как улучшить дипломную работу, о чем должна быть тема будущей диссертации. Сын уехал вдохновленным; последним подарком от нового отчима была стажировка в Москве сразу после вручения диплома. Анастасия Сергеевна была счастлива; хотя одно обстоятельство она не смогла ни предугадать, ни предотвратить – после знакомства с сыном соседи окончательно убедились в корыстности ее намерений в отношении Валентина Павловича. С некоторых пор у нее появился источник информации – жена начальника отдела снабжения зацепинского института; звали ее Катя, она жила вместе с мужем и двумя детьми этажом ниже. Катерина избрала хитроумную тактику – она докладывала Анастасии Сергеевне все свежие гадости, которыми наводнялся дом физиков в отношении ее персоны. Взамен Настя время от времени делилась, о чем Валентин Павлович беседует с ней за ужином, но делала это в крайне дозированном и разумном варианте. Зацепин любил обсудить рабочие проблемы, в домашней обстановке к нему приходили новые идеи. Вечером после отъезда Алексея Настя снова плакала на плече у мужа.
– Валечка, как мне жить дальше? Очернили, как нельзя и предположить! Теперь все будут думать, что я прошу тебя помогать Алеше.
– Послушай, Алексей весьма талантливый парень. Разве у такой женщины мог родиться бездарный ребенок? Не переживай, Настя. Главное, ты рядом, и мне на сердце хорошо и спокойно.
Каким-то удивительным образом негласное противостояние Анастасии с коллективом его института никак не влияло на отношения Зацепина ни с подчиненными, ни с молодой женой.
Остаток зимы и весну Анастасия Сергеевна целиком посвятила мужу и работе; очень хотелось навестить детей и внуков, но времени не нашлось. Танцевальная труппа росла на глазах, к концу мая по списку уже числилось около шестидесяти девочек и двадцать пять мальчиков. Настя поставила около десяти великолепных народных танцев; программа пестрела волшебством – и камаринская, и трепак, и сударушка; никто не умел так вдохновить молодежь на творчество, как она. В свои сорок три года она летала по залу, как молодая девушка, демонстрируя труппе хитрейшие пируэты. Хореография была великолепной, ее подопечных уже включили в программу танцевального фестиваля в октябре пятьдесят второго. Оставалось немного времени; тут же встало множество проблем, а самая важная и единственная, которую она не могла решить самостоятельно – это костюмы. Эскизы уже лежали в картонной папке на ее рабочем столе, но исполнитель? Муж тут же пришел на помощь, и в конце лета пятьдесят первого года на нее работали двое молодых, но уже очень известных портних, обшивавших исключительно московскую знать. Дорогие ткани и хороших мастеров оплачивал московский комитет комсомола, который возглавлял ученик Зацепина.
Ее труды имели успех, почти достигнув еще одной совершенно щепетильной цели – соратники Валентина Павловича узнавали о ее достижениях из разных источников, включая самого Зацепина, жену начальника отдела снабжения и, наконец, – из передачи по телевидению, в которой рассказывали про новую и очень перспективную труппу народного танца. Коллектив возглавляла уже известная в определенных кругах хореограф Анастасия Осипова, приехавшая недавно из Ленинграда. Соседи действительно начали менять свое мнение о жене Валентина Павловича, но совсем не в ту сторону, в какую хотелось бы самой Анастасии; теперь они считали, что крайне амбициозная дама нашла весьма удобный способ приехать в столицу и получила прекрасный старт для своих наполеоновских планов. После подробного отчета своего тайного агента Настя снова плакала на плече у мужа; но потом, по прошествии нескольких дней, она решила оставить эти неприятности за бортом своих переживаний, ведь все равно ничего не изменить; по крайней мере, пока. Теперь неприязнь соседей вносила бодрость духа и даже ощущение собственного величия; оставалось последнее; Анастасию Сергеевну расстраивало неприятие только одного человека – Светланы Зацепиной. Как-никак, это ее семья. Но и с этим вполне можно смириться, не так уж часто Анатолий приезжал в гости к отцу.
Осенью пятьдесят первого года Настя наконец-то смогла приехать к детям. Валентин Павлович отправился в командировку в Ленинград и, конечно, пригласил ее с собой. Первый раз в жизни Анастасия Сергеевна взяла отпуск на целых семь дней и страшно переживала о пяти пропущенных репетициях; слава богу, теперь у нее в труппе работал второй хореограф Александр; парень он был весьма своеобразный, манерами и внешностью немного похожий на девушку, но работал вдохновенно, полностью отдаваясь процессу. Перед отъездом Анастасия наметила план занятий в ее отсутствие.
К счастью, у детей все было хорошо. К приезду матери Лена пригласила на обед очень приятного молодого человека. Поклонника звали Сергей Кормильцев, дочка познакомилась с ним на танцах в Военно-медицинской академии; Сергей учился на предпоследнем курсе и собирался работать хирургом. Скорее всего, его ожидало хорошее распределение, потому что Кормильцев-старший возглавлял кафедру гнойной хирургии все той же академии, где учился сын. За обедом Анастасия Сергеевна долго расспрашивала потенциального жениха о его взглядах на современную медицину, одобрительно кивала и в конце беседы осталась совершенно довольна и собой, и дочерью. Вопрос будущего замужества почти решен, и судя по всему, весьма позитивно.
Алексей получил красный диплом, прошел плодотворную стажировку в Москве и вот уже два месяца работал в только что созданном Ленинградском институте ядерной физики. Приезд Валентина Павловича оказался очень полезным для молодого ученого; целый вечер они потратили на обсуждение множества тем – от сугубо научных до весьма практических – кто из начальников только что созданного института заслуживал своего места, а кто нет. Зацепин имел полное право обсуждать всех этих людей, половина из которых были в той или иной степени его учениками.
Почти полдня Настя потратила на внуков. Дети подросли; Арина с гордостью показала свекрови стопку книг, приобретенных по совету Анастасии Сергеевны, потом продемонстрировала новый рабочий стол Алексея; одна знакомая из мебельного магазина придержала последний. Затем Арина похвасталась подаренным какими-то заграничными физиками письменным прибором, стоявшим в центре нового стола. Настя вручила невестке пару редких альбомов с работами русских художников и подарила купленный в ГУМЕ фарфоровый чайный сервиз. Вечером накануне отъезда Анастасия с мужем прогулялись по Петроградской стороне, прихватив с собой детскую коляску. С погодой повезло – безветрие и тишина, от того гуляли почти два часа; ребенок спокойно спал до самого возвращения. Алексей был занят карьерой и работал день и ночь; вечером того же дня он отправился на важное совещание парткома.
Настя была совершенно счастлива; на обратной дороге в поезде она думала о том, что Бог все видит, раз у детей так хорошо идут дела. Такое благоденствие может означать только одно – Анастасия живет свою жизнь так, как велит Господь; она ведет жизнь праведную, желая людям добра и процветания. Одно только мешало ей полностью раствориться в приятных воспоминаниях о прошедшей неделе – она забыла спросить у Алеши о Чернышеве. Вдруг они все еще общаются? Но потом подумала и решила – все к лучшему, ведь в конце концов, они уже давно не пара. Скорее всего, полковник нашел себе прекрасную женщину и очень доволен. Колеса поезда мерно перебирали однообразные звуки, Настя засыпала, и ей почему-то приснился печальный сон; сначала она увидела ночной лед Ладожского озера; сильный ветер и невероятный, пронизывающий холод. Потом приснилась Арина, она сообщила о том, что нашла могилу старшей дочери и мужа; невестка рассказала, что оставила детей с соседкой, пошла прибрать могилки и отнесла туда букет цветов; в ответ Настя расплакалась, но на предложение сходить на кладбище не отреагировала. Теперь в ее жизни новая страница, впервые она строит свою собственную реальность и не упустит эту возможность никогда.
Несколько лет пролетело совершенно незаметно, вокруг дома Зацепиных кипела жизнь; передовые идеи, наука, новые знакомства с самыми интересными учеными страны, и что самое важное для Анастасии – бесконечно много творчества. Труппа Осиповой стала одной из самых лучших в столице. В ноябре пятьдесят пятого года состоялся четвертый московский международный фестиваль народного танца. Со всех концов стран социалистического лагеря съехались лучшие танцевальные коллективы; три дня длился великолепный праздник. Прекрасные постановки, музыка, костюмы невероятной красоты; особенно теперь, когда прошло всего десять лет после самой кровопролитной войны – люди стремились украсить свою жизнь искусством и делали это поразительно талантливо. Несколько месяцев Анастасия потратила на выбор трех самых лучших танцев; и наконец пришла к решению, которое принесло ей первое место на фестивале.
В первый день ее девочки танцевали боярыню; платья божественного покроя кружились в воздухе, переливаясь под светом софитов всеми оттенками красного; каждый новый поворот – яркая материя летела следом за высокой девичьей грудью, живые розы нежнейших оттенков украшали аккуратно уложенные русские косы. Фантастические птицы то расходились веером, то образовывали яркий, идеально выверенный круг; в конце движенье слилось воедино и замерло, превратившись в огромный букет прекрасных утренних цветов. На следующий конкурсный день на сцену вышли мальчишки в широких казацких шароварах; Анастасия Сергеевна пошла на хитрость – половина младшей мужской труппы состояла из мальчиков-гимнастов; маленькие дьяволята прыгали друг через друга.
Наконец, вечер пятницы – труппа Осиповой выступала последней; везение, да и только. Десяток крепких черноволосых парней летали над сценой в бешеном ритме Кавказа; глаза горели сумасшедшей энергией; черные, налакированные до невероятного блеска сапоги едва касались сцены. Женщины в зале ловили каждое движение идеально сложенных молодых мужчин; каждой хотелось приблизиться и почувствовать невероятный напор, жесткую агрессию только что созревшего юноши, переполненного мужской силой. Под конец в центр группы вышел Армен Каспарян, любимец Анастасии Сергеевны; длинная изогнутая сабля рассекала воздух с невероятной скоростью, в последнюю секунду он подбросил вверх девичий платок ярко-голубого цвета; барабанная дробь стихла, материя распалась на две половины, едва коснувшись острия. Пару секунд в зале стояла гробовая тишина, и вот оно, заслуженное вознаграждение – гром аплодисментов, публика встала; Анастасия вышла на сцену; зрители хлопали все громче и громче, букеты цветов падали к ее ногам со всех сторон. Зацепин сидел в первом ряду; она взглянула на мужа и увидела, как он плачет. Овации усиливались, пришлось повторить на бис последний номер; судьба конкурса была решена.
После выступления Анастасия Сергеевна ехала домой в служебной машине мужа и думала о том, что никогда еще она не чувствовала себя такой счастливой, как в этот день. Ради этого дня она родилась и пережила все события и несчастья, что выпали на ее долю. Ее успех совершенно заслужен, ведь она шла к нему долгие годы.
Вечером в доме физиков накрыли столы прямо в холле первого этажа; соседи выносили стулья, посуду и наскоро приготовленные блюда; гостей было много, включая основной состав труппы Осиповой (ни много – ни мало сорок пять человек), приехал кое-кто из других хореографических коллективов. Под конец веселья все пришли к выводу, что Большой театр теперь не является единственной визитной карточкой танцевального искусства СССР. Никто не догадывался в тот момент, насколько пророческими были эти льстивые слова; буквально через пару лет график знаменитого коллектива планировался на год вперед; теперь юные артисты жили на чемоданах – в их расписании стоял Париж, Берлин, Вена и Барселона.
Перед первым выездом в капиталистическую страну встала совершенно предсказуемая проблема; Осипова – жена известного физика, который владел секретной информацией, и по идее, она не могла выезжать за пределы СССР. Но к тому времени труппа завоевала по настоящему мировое признание, так что пришлось идти на компромисс – в каждой поездке вместе с Анастасией Сергеевной ездила сотрудница КГБ, Екатерина Тимофеевна Ефимова, дама тихая и незаметная; в целом она совершенно не мешала ни репетициям, ни выступлениям. Жаль только, она запретила Анастасии Сергеевне посетить «Мулен Руж»; Настя давно хотела увидеть это невероятное зрелище; но нет, ничего не получилось. Зацепин советовал ей – в теперешнем положении Насте просто необходимо дружить с представителями тайных структур, иначе не видать ее подопечным Берлинского фестиваля как своих ушей. Насте это сотрудничество давалось легко и необременительно; она пребывала в зените славы и наслаждалась жизнью на все сто процентов. Меньше всего она хотела обременять себя вопросами политического характера.
Вплоть до шестидесятого года она бывала дома всего три-четыре месяца в году; временами Анастасия переживала о том, что совершенно нет возможности выбраться к детям. Ей исполнилось пятьдесят два года, но она продолжала работать на полную катушку, не обращая внимания на недосыпы и большие физические нагрузки. В ноябре она вернулась из поездки в Сибирь, где пришлось сильно померзнуть, репетируя в плохо протопленном помещении. Анастасия Сергеевна разбирала с учениками новый номер. Длинная соболиная шуба мешала движению; небрежным движением Настя скинула дорогое пальто прямо на пол и продолжила репетировать; температура в зале была не больше десяти градусов.
Перемена климата не прошла даром – по возвращении в Москву у нее сильно разболелись колени и ступни, а через неделю надо было отбывать в Югославию. Настя даже не могла встать на ноги – голеностопные суставы раздулись и покраснели, коленки были похожи на два воспаленных шарика. Валентин Павлович пригласил домой известного ревматолога Илью Гофмана, тот выписал лечение и назначил покой с физиопроцедурами на целый месяц. В итоге в Югославию с труппой поехали второй хореограф Александр и, конечно, Екатерина Тимофеевна. К тому времени она уже умела управляться с костюмами и помогала танцорам быстро переодеться между номерами. Первая поездка без Осиповой прошла вполне успешно.
Три недели инвалидности показались невыносимо долгими; Настя преждевременно бросила пить таблетки и ездить на ванны. То ли прерванное лечение, то ли так уж было суждено – с тех пор суставные боли стали хроническими и обострялись при каждом удобном случае. Утренняя скованность сильно мешала ей начать день бодро и весело; но потом проходил час-другой, она приезжала в репетиционный зал, и все вокруг, кроме танца, отступало на второй план.
Валентин Павлович отметил свой семьдесят первый день рождения; он был все так же бодр духом и все так же успешно возглавлял большой институт. Его привычки и образ жизни оставались прежними, кроме одной – Анастасия Сергеевна волевым решением прекратила субботние посиделки до двух-трех ночи.
– Все-таки надо уважать свой возраст и беречь здоровье, Валенька.
Теперь субботние вечера завершались небольшой прогулкой по парку, не позднее девяти вечера; Валентин Павлович весело бранил жену за стариковское расписание дня. И все же тело человеческое уязвимо и несовершенно; ему далеко до гигантской силы человеческой души. Через год после начала ревматизма у жены Валентин Павлович перенес микроинфаркт; случился он через сутки после совещания в кабинете генерала армии. Анастасия не на шутку перепугалась и отправила мужа на месяц в Кисловодск; она пробыла вместе с ним вместе две недели, на скорую руку пройдя курс лечения суставов, потом села на поезд в вагон спецобслуживания и первый раз за много лет поехала в Ленинград. Время удачное – целый месяц без конкурсов и выступлений; программа накатана, и можно было оставить труппу под присмотром Александра.
Она не была в Ленинграде несколько лет; со времени ее переезда в столицу многое поменялось и многое осталось неизменным. Лена уже четыре года жила в Екатеринбурге, ее муж возглавил отделение хирургии в местном военном госпитале; она родила двух девочек и работала на местном хлебозаводе технологом. Семья дочери жила в большой двухкомнатной квартире, муж получал очень хорошую зарплату, а Лена имела доступ к массе дефицитного товара. Дом – полная чаша, о чем еще можно мечтать! Два раза в месяц Лена писала матери письма и посылала фотографии внучек; однако увидеться было сложно. Пройдет всего несколько десятилетий и земной шар станет маленьким, почти любое место окажется доступным практически для каждого человека; но тогда поездка из Екатеринбурга в Москву занимала несколько дней, а билеты на самолет стоили целое состояние. У военных врачей были льготы; как-то летом Елена позвонила матери и предложила встретиться в Сочи, мужу дали путевки для всей семьи на целый месяц. Анастасия вполне могла позволить себе приехать в Сочи и безо всяких льгот поселиться в самом престижном месте; но как раз в тот период проходил смотр ансамблей народного танца в Бухаресте. Компенсируя свою занятость, Анастасия Сергеевна регулярно посылала дочери большие посылки со всякими вкусностями и заграничным волшебством; парочка настоящих джинсов для девочек, красивые заколки для волос, наборы фломастеров и наклеек для детских альбомов. Каждую посылку Лена и ее дочери ждали с нетерпением.
Анастасия ехала в поезде до Ленинграда и рисовала эскизы костюмов для новой постановки латышского танца. Рисовать костюмы – одно из самых любимых занятий; в такие моменты она чувствовала себя абсолютно удовлетворенной, но в этот раз печальная мысль не давала полностью сосредоточиться на творчестве.
Алексей к тому времени уже защитил кандидатскую и дописывал докторскую диссертацию. Карьера его складывалась блестяще; несколько раз в год сын приезжал в Москву и останавливался в доме на Ленинском. Новость пришла две недели назад – Алексей получил место начальника отдела в ядерном институте имени Константинова, новое здание которого только что открыли в Ленинградской области. Город Гатчина находился примерно в часе езды от южной границы Ленинграда, а до Петроградской надо было ехать еще примерно час. Потому Алексей принял решение – он продал квартиру, часть денег послал Лене, часть предложил матери, но та отказалась. После этого он собрал оставшуюся сумму, продал выданную в Гатчине небольшую двухкомнатную квартиру и купил прекрасную четырехкомнатную, очень похожую на квартиру деда. Все разрешилось как нельзя лучше; дети пошли в школу рядом с парковой зоной, Арина теперь имела возможность устроить свой собственный быт. Она старалась как могла, используя всех своих знакомых, кто имел хоть какой-то вкус и связи в местном мебельном магазине; но получилось как-то не очень уютно и совершенно безвкусно.
Анастасия ехала и вспоминала квартиру отца; теперь в ее жизни нет места, напоминавшего ей о детстве. Поезд прибыл на Ленинградский вокзал, она заказала такси прямо до Гатчины. В вагоне от отсутствия движения сильно разболелись суставы; потому Настя решила не мучить себя и доехать остаток пути комфортно.
Гатчина оказалась чудесным местом, дом Алексея находился буквально в пяти минутах ходьбы от парка. Три дня Анастасия Сергеевна неспешно гуляла вместе с внуками и Ариной по узеньким тропам; мимо дворца императора Павла, мимо Березового домика и множества маленьких искусственных озер. Настя живо интересовалась успехами детей в школе; конечно, у такой знаменитой бабушки и такого талантливого отца могли родиться только самые умные дети, и тут вылезла неприятная новость. После переезда детей отправили в школу при институте Алексея, где учились исключительно потомки физиков-ядерщиков. Сотрудники института преподавали все точные предметы; остальной педагогический состав тоже носил исключительно иудейские фамилии. В Ленинграде оба внука учились в обычной районной школе и вполне справлялись без троек в аттестате; теперь же в дневниках пестрели двойки и тройки. Анастасия очень расстроилась, узнав о произошедших переменах, и потратила почти целый день на попытку вмешаться в процесс воспитания; она заставила внуков писать домашнее сочинение, а потом целых два часа они учили наизусть отрывок из «Руслана и Людмилы».
Вечером за ужином Анастасия обнаружила еще один страшный воспитательный провал – дети не различали столовых приборов к мясу или рыбе, и вообще неважно обращались с вилкой в левой руке. Арина с большим трудом перенесла приезд свекрови, потому что каждое замечание отзывалось у нее в душе камнем, летящим в семейную стену. Все это было несправедливо, ведь она старалась как могла, но требования всех этих педагогов с еврейскими фамилиями были для нее совершенно непонятны. Алексей мало интересовался школьными вопросами; да и вообще практически не имел свободного времени для общения с детьми. Он часто уезжал в командировки; что до совместного отдыха – каждый год Арина ездила с детьми в Анапу, но в основном одна. Переезд в Гатчину ничего не изменил в ее жизни, она продолжала внимательно изучать мужское белье перед стиркой и каждый вечер наливать мужу пару стопок водки на сон грядущий. Понимая, что проблемы с детьми никак не на пользу семейной лодке, она, как могла, старалась гасить все неприятности. Приезд свекрови обострил и вынес все вопросы на поверхность, оттого Арина едва дождалась ее отъезда. Перед отбытием Александра Сергеевна составила план домашних сочинений и список стихов для заучивания, а также потребовала с каждого внука ежемесячный письменный отчет о школьных успехах. Письма надлежало отправлять в Москву регулярно, Анастасия будет проверять их и контролировать дальнейшие планы. В итоге, Анастасия Сергеевна уехала от сына в довольно приподнятом настроении, она выполнила свой материнский долг сполна, и от ее приезда пользы оказалось гораздо больше, чем если бы она жила где-то рядом и занималась внуками в качестве ежедневной бестолковой няньки.
Арина всегда боялась женщин, это касалось даже Анастасии Сергеевны. Она боялась и не любила их, будучи еще неказистой рыженькой девчушкой, а теперь это племя и вовсе представляло для нее прямую угрозу. Новое место работы – новые возможности; однако расписание Алексея не поменялось, жизнь продолжалась в прежнем ритме, если не считать несколько большее количество командировок, что было вполне объяснимо повышением в должности. К тому же, он ездил в основном в Москву и всегда останавливался в доме матери. Теперь Алексей дружил со всем московским научным бомондом; несмотря на изначальную неприязнь к Анастасии Сергеевне, даже в институте Зацепина его приняли и полюбили. В этом и состоял основной талант Алексея Осипова. Темы его диссертаций были весьма посредственны и не вносили ничего радикально нового в продвижение отечественной ядерной физики, но они были модны и лаконичны.
Иногда Алексей брал с собой Арину на всякие официальные празднования и дни рождения друзей. Она старалась уложить прическу и сделать свежий макияж, купила себе несколько югославских платьев на такие случаи; однако, все эти усилия были напрасны. Арина стояла в толпе гостей; холодный бесцветный взгляд скользил вокруг – жены и сотрудницы из окружения Алексея, они везде, смеются и танцуют. Даже простые черные юбки сидели на них в десять раз привлекательнее, чем ее голубое платье с рюшами; лица веселые, умные; они были вежливы, но в целом не обращали на Арину совершенно никакого внимания. И все же, самый важный козырь оставался за ней – она жена Осипова, начальника самого большого отдела в институте. Она, и никто другой.
Жизнь – несправедливая и сволочная штука; шестьдесят пятый год принес Арине большую неприятность. Некоторые события, произошедшие с начала апреля по август месяц, заставили ее совершить пеший поход к территории института ядерной физики. Идти пришлось около сорок минут по дороге через густой лес, институт располагался в центре большого лесного массива под названием «Орловая роща». Она шла и пыталась анализировать ситуацию. Еще в середине весны возникли первые симптомы – время от времени после всевозможных празднований, когда Алексей приходил домой пьяным и совсем поздно, его белье имело следы мужского семени; теперь же в течение нескольких месяцев этого не происходило. Мало того, он перестал приходить домой выпившим и даже через раз стал отказываться от рюмочки на сон грядущий. Алексей продолжал выполнять свои мужские обязанности, но как-то тоже через раз. Ничего подобного раньше не происходило, оттого Арина очень испугалась и решилась на отчаянный шаг. Друзей у нее не было, тем более из института физики; потому выяснить что-то через знакомых Алексея не представлялось возможным. Оставалось только одно.
Итак, в конце августа шестьдесят пятого года Арина отправила детей в парк со школьным лагерем и пошла к институту по лесной дороге; территория была защищена со всех сторон высоченной оградой, сверху которой установлена полоса колючей проволоки. Стоявший на воротах охранник попросил паспорт и, узнав, кто она такая, пропустил ее. За оградой было тихо и спокойно; лохматые сосны и высокие старые березы сторожили научный процесс. Внутрь здания без спецпропуска зайти не получится, потому Арина села на скамейку и стала ждать. Ей повезло – к часу дня сотрудники вышли из основного корпуса и двинулись в сторону столовой. Алексей шел рядом с девушкой; высокая и стройная, в темно-синем приталенном платье, изящные туфли на небольшом каблучке; она шла рядом с ним и улыбалась. Прошло полчаса, обед закончился – они вместе вышли из столовой, отстали от остальных сотрудников и завернули за угол здания; Арина поспешила за ними. Она двигалась осторожно; неумелые конспираторы были обнаружены почти сразу, они стояли около высокой ограды на задней части территории, тесно прилегающей к густому лесу. Алексей и незнакомая девушка держались за руки, и улыбались друг другу. Арина постаралась уйти как можно быстрее; чувство и мысли пока находились в смятении. Что ж, врагов лучше знать в лицо.
Через месяц Алексей послал матери отчаянное письмо – он писал о девушке Татьяне, умной, веселой и красивой, она работала переводчиком с английского в его институте. Эта девушка была самой лучшей из всех женщин, когда-либо живших на Земле. В ответ он получил пространное сообщение; в нем говорилось о детях, об ответственности, а также всех жертвах и тяготах, которые пришлось пережить Анастасии Сергеевне во имя своих детей. Наконец, самое важное – его карьера и те необратимые последствия, которые может повлечь за собой развод. Алексей планирует бросить двух несовершеннолетних детей и жену, которая не имеет никакой работы?! На его кресло немало желающих, и пока что он досягаем и вполне заменим, в отличие от того же Зацепина.
В конце концов, в январе шестьдесят седьмого года в семье Алексея Осипова родился третий ребенок. Мальчика назвали Виктором, он появился на свет на восьмом месяце беременности и весил всего два килограмма. Первый год жизни он постоянно болел; в квартире Осиповых поселилось вселенское раздражение – старшие дети спасались от постоянного хныканья и просьб матери сбегать то в аптеку, то за талоном в поликлинику, или в молочную кухню. Они старались как можно больше времени проводить вне дома, сын Саша уже учился в Политехническом и упросил отца поспособствовать в получении комнаты в общежитии; дочь Наталья заканчивала техникум пищевой промышленности и совсем недавно устроилась на работу в кондитерскую. Алексей все чаще уезжал в командировки и на всевозможные конференции; одним из первых он приобрел в дом телевизор и теперь вечерами включал новости на полную громкость, дабы заглушить постоянный раздражающий детский писк.
Как избавить слабого недоношенного ребенка от болезней и вырастить его таким же, как все остальные? Для этого мать должна обладать терпением, знаниями и стремлением сделать его здоровым безо всяких исключений; для этого прежде всего необходима материнская любовь. Из всех перечисленных качеств Арина обладала только терпением, поэтому у Виктора не оставалось шансов выкарабкаться из сложившейся ситуации. Однако самой важной цели Арина все-таки достигла – Алексей снова стал приходить домой подвыпивший и время от времени позволял себе эпизоды случайного секса.
На майские праздники шестьдесят восьмого года Анастасия Сергеевна с мужем приехали навестить нового внука; они поселились в гостинице «Академическая», принадлежавшей институту ядерной физики. Привезли много подарков, а также много детской одежды, которую Анастасия Сергеевна купила по случаю в Польше. В квартире Алексея они задерживались не более чем на пару часов, стараясь приходить во время сна маленького Вити. Все остальное время они гуляли по парку или общались со старшими внуками на нейтральной территории.
Валентин Павлович чувствовал себя неважно, последние два года он страдал одышкой и приступами сердцебиения. Каждые шесть месяцев его госпитализировали в кардиологическое отделение центральной клинической больницы; после лечения он какое-то время чувствовал себя бодро, но потом все начиналось снова. Сын уговаривал его покинуть пост главы института и работать для удовольствия половину дня, но он категорически отказывался и много говорил о тех совершенно нераскрытых идеях, которыми должен заняться. Именно он, и никто другой. Анастасия работала все в том же репетиционно-гастрольном режиме; однако из-за проблем с суставами она взяла третьего хореографа и выезжала с труппой только в заграничные поездки. Все гастроли по стране проходили с Александром и новой девушкой; в такие периоды Осипова продолжала рисовать эскизы костюмов и придумывать новые постановки, отдыхая дома в Москве. Полет ее фантазии и связи в высших кругах общества продолжали обеспечивать успех; так совершенно наверняка полагали все завистники Анастасии Сергеевны, коих хватало.
Поездка в Гатчину закончилась неприятностью – на обратном пути прямо в поезде Валентин Павлович перенес очередной приступ стенокардии, так что пришлось прямо с вокзала ехать в приемный покой. Анастасия вернулась домой измученная; ночь в вагоне и хлопоты с мужем сказались на ней – на утро снова раздуло колени, пришлось потратить полчаса на болезненные разминания, и только после этого Анастасия Сергеевна смогла без помощи дойти до кухни.
Анастасия Сергеевна встретилась с ревматизмом на пике своего творчества; она жила в столице, была замужем за известным на весь мир ученым, у нее был личный шофер и необъятных размеров соболиная шуба, каких больше не было ни у одной московской дамы. Болезнь суставов показалась ей страшной несправедливостью, точно так же, как и старость мужа. Она, как маленький ребенок, требовала у докторов вернуть обратно положение вещей и искренне удивлялась, почему им это не удается. Временами Настя становилась до невозможности капризной и плаксивой, иногда к ней возвращалась прежняя веселость; в такие моменты она насильно вытаскивала Валентина Павловича на прогулку или в театр. В октябре шестьдесят девятого Зацепин снова ушел на длительный больничный после приступа аритмии, случившегося прямо на совещании в министерстве; к счастью, за два дня до этого Анастасия вернулась из Парижа, для ухода за мужем она взяла отпуск на три недели, да и самой заодно посетить парафиновые прогревания; коленные суставы беспокоили все больше и больше. Но болеть по правилам не получалось; проведя всю жизнь в движении, оба они не могли сидеть в четырех стенах без дела, изучать расписание процедур и приема таблеток. Они гуляли, ездили в гости, ходили в кино; первый раз за много лет они провели кучу времени вместе. Так часто бывает; люди чувствуют движение Великого Поля, они ощущают скорое пришествие.
Одиннадцатого ноября шестьдесят девятого года Валентин Павлович скончался; он умер без страданий, во время сна и совершенно неожиданно; оттого и понять было сложно, какие истории он заберет с собой; его последний сон был весь перепутан и состоял из обрывков заседаний кафедры и лица его первой жены. Утром того дня Анастасия Сергеевна проснулась раньше обычного на полчаса; сильно хотелось в туалет, она попыталась встать с кровати и тут же ощутила резкую боль в колене.
– Валечка, подай палку, колено отвалилось совсем, надо расходиться. Валя…
Рядом с ней лежало тело мужа, уже холодное и недвижимое. Настя тут же подумала, что не видела мертвых людей со времен войны; надо же, она пережила всех своих мужей, Алексей еще год назад рассказал ей о неожиданной смерти полковника Чернышева, он скончался от обширного инфаркта миокарда. Как странно… как странно, он лежит недвижимый и совершенно не похожий на живого Зацепина. И тут ей стало очень жалко его и себя, жалко тех дней, которые они еще могли провести вместе; вечерних разговоров, когда Анастасия Сергеевна с упоением рассказывала мужу о своих творческих планах. Теперь надо самой дотянуться до палки; боже, как ненавидела Настя эту ужасную старушечью палку; она напоминала ей о том, что и она сама уже пожилой человек; весьма вероятно, ее смерть тоже не за горами.
Анастасия осталась одна в большой московской квартире; наконец-то у соседей настал час финального акта – все с нетерпением наблюдали, что же теперь будет с профессорскими квадратными метрами. Дети поддержали ее, как могли – Алексей приехал на похороны и на следующий день улетел по делам в Минск; дочь прислала письмо с приглашением пожить у нее месяц-другой; но все это, конечно, не имело никакого смысла, Анастасия не хотела бросать свой коллектив надолго. К разочарованию алчных зрителей, битва за квартиру не состоялась – Анастасия Сергеевна безо всяких пререканий переехала в двухкомнатную квартиру сына Валентина Павловича, оставив его престижное жилье потомкам.
Теперь из всех людей, кто был рад прийти к ней в дом на выходных, осталась только жена начальника отдела снабжения Катя и великосветская портниха Вероника Хренникова, уже много лет обшивающая ее труппу. Несмотря на уговоры подруг, она не стала делать в квартире ремонт и тем самым начинать новую жизнь; все свободное время она старалась общаться с приятельницами или заниматься домашним архивом Зацепина. Через месяц после смерти мужа Анастасию Сергеевну посетила гениальная мысль написать книгу о Валентине Павловиче. Подумав об этом, она тут же ощутила запах успеха; конечно же, известная на всю страну жена пишет книгу о не менее известном муже. Теперь у нее работают два очень неплохих хореографа; конечно, им никогда не сравниться с великой Осиповой, но они вполне в состоянии воплотить в жизнь ее гениальные идеи, так что у Анастасии появилось гораздо больше свободного времени.
Вот так, довольно быстро, жизнь перевернула новую страницу, и снова Анастасия Сергеевна видела в предрассветных грезах маленькую девочку в красном платье; она танцует посреди большой гостиной в квартире на Петроградской стороне, под звуки восхищенных оваций.
Нет на планете прекраснее места, чем страна Басков; в ней маленький городок Тормантос, что расположился на берегу реки Тирон. Праздник южной природы, тепла и света. Поселение было совсем небольшим; в нем располагались несколько магазинчиков, кожевенная мастерская, маленькая школа на пятьдесят детей. Единственную таверну держал приехавший из Толедо обедневший торговец тканями; до его приезда жители развлекались, приглашая друг друга к себе домой. Торговец привез с собой старенького повара и слепого музыканта, работавших у него за кров и еду. Вечерами подавали блюда мадридской кухни; музыкант выводил печальную мелодию, пока ему не наливали что-нибудь покрепче, и тогда к полуночи начинал играть веселые танцевальные мотивы.
В апреле одна тысяча девятьсот двадцать восьмого года жена местного лавочника Анна рожала первенца. Анна была третьей дочерью бедного учителя испанского языка, проживавшего в соседнем поселении. В семье учителя хронически не хватало денег, особенно это касалось приданого для дочерей; потому брак с лавочником имел больше плюсов, чем минусов. Жениху исполнилось тридцать девять лет, он был вдовцом и имел взрослого сына. Лавочник плохо владел грамотой, зато весьма преуспел в торговом деле.
Акушерка жила в городке родителей Анны; роды начались внезапно, а помощь подоспела с опозданием на несколько часов. Почти на два месяца раньше срока на свет появилась девочка; она весила всего полтора килограмма. Что ж, первый блин комом; ребенка вымыли, завернули в чистое полотенце и положили в старую люльку, служившую семье лавочника много поколений. Роды протекали очень тяжело, послед пришлось убирать вручную. В первые же часы началась послеродовая лихорадка; Анна то впадала в забытье, то как будто приходила в себя, но плохо узнавала окружающих. Акушерку попросили остаться в доме лавочника на несколько дней; опытная дама выпаивала родильницу настоями целебных трав и обтирала тело мятной водой. Вечерами повитуха выгоняла домочадцев из комнаты; она склонялась к изголовью кровати так низко, что губы ее почти касались бледного, покрытого испариной лба, и шептала что-то непонятное. Лицо повитухи делалось напряженным, взгляд становился мутным и как будто бессмысленным. Постепенно лихорадка отступила, и молодая женщина начала поправляться; через неделю акушерка получила хороший гонорар и уехала домой вполне довольная.
Первые дни после родов члены семьи мало подходили к люльке с ребенком, они соблюдали закон природы; недоношенное маловесное дитя – плохая ставка, лучше дать шанс матери. Если женщина выживет, то сможет родить еще много здоровых детей. Девочка и правда была слаба, вместо плача она издавала жалобные кряхтения; однако в конце первых суток повитуха подошла к люльке, пристально посмотрела на ребенка, а потом велела принести козьего молока. Женщина накормила девочку и перенесла кроватку поближе к горящему очагу.
– Держите в тепле и кормите каждый час; она здорова, если позаботитесь – выживет.
Девочка и правда, как будто осмысленно боролась за жизнь. Она выпивала все молоко до последней капли и ровно через час могла съесть еще бутылочку. Она не плакала без лишней нужды, словно не хотела досаждать взрослым, больше озабоченным жизнью ее матери. Через месяц ребенок прибавил в весе почти в два раза. Несмотря на болезнь, у Анны сохранилось молоко и после отъезда акушерки она попросила перенести люльку с ребенком поближе к кровати; девочка хваталась за материнскую грудь крепкими ручками и жадно сосала. За окном лил дождь, капли настойчиво барабанили в окно; в доме стояла тишина, к звукам воды примешивалось сбивающееся дыхание грудного ребенка. Прошло полтора месяца; только теперь отец семейства решился дать ребенку имя. Девочку назвали Розой.
Анна пришла в себя окончательно только к середине лета; она стала выходить из дома и заниматься несложными хозяйственными делами. Поначалу любое физическое усилие вызывало усталость буквально через полчаса, но постепенно летнее солнце и хорошее питание возвратило ей силы. Спала тревожно, только вместе с ребенком, сквозь неглубокое забытье всплывали туманные картинки; голос сестры мужа откуда-то издалека, сильный травяной запах, незнакомая женщина рядом:
– Жаль дитя, такая кроха… откуда силы возьмутся… мы денег не пожалеем, сеньора, помогите нам с Анной! Про вас только хорошее говорят!
– Меня через два дня ждут в доме нашего ювелира, там наверняка двойня… уж ладно, торопиться не буду, тогда приготовьте постель…мне к ужину бутылочку мерло, и паэлью с кроликом!
Снова голоса ушли в туман, Анна плакала и не могла пошевелиться, страшная боль в животе и сильный озноб сковали тело; ужасно хотелось, чтобы плотная завеса разошлась, и можно было встать с кровати, подойти к детской кроватке и прижать к себе свое единственное дитя. Если ребенок погибнет – это будет на ее совести; она не смогла защитить дочь, она заболела и не имела сил позаботиться о ней, такой маленькой и совсем слабой. После ужасных видений Анна просыпалась в слезах, брала Розу на руки и уходила на маленькую веранду. Ночное небо – множество звезд, тишина и безветрие; она кормила ребенка и чувствовала себя совершенно счастливой. Страшный сон, полный бессилия и ненависти к самой себе, он преследовал до самого конца ее длинной и непростой жизни.
Через пару лет Роза совершенно не отличалась от своих сверстников; пожалуй, она даже казалась здоровее и сообразительнее, чем многие дети вокруг. Особенно приятной чертой характера была ее способность занять себя самостоятельно – она могла по несколько часов играть в потрепанные куклы или рассматривать картинки в книгах. Отец стеснялся своей неграмотности; из каждой поездки в соседний город он привозил несколько детских книг. В то время они стоили немалых денег.
Чем старше становился ребенок, тем больше скучала Анна; полдня с понедельника по субботу она помогала мужу в лавке, оставляя дочь на попечение пожилой свекрови; потом приходила домой, пару часов занималась с Розой, а там уже и ужин; в девять часов она укладывала ребенка спать. Вечерами тягостное безделье наводило тоску; друзей у нее не было, потому она много читала или выходила пройтись. Члены семьи замечали ее печальное настроение и видели выход только в одном – все ждали второго ребенка.
Осенью тридцать первого года Анна вместе с дочерью отправилась в соседний город, навестить старшую сестру Виолу; Анна не виделась с родней несколько лет и очень скучала. Идея отправиться в путешествие пришла ей в голову совершенно спонтанно; она послала Виоле письмо и предупредила о приезде. Решили остаться на несколько дней; в день прибытия сестры с детьми отправились на базарную площадь, где знакомый мясник сообщил двум дамам печальную новость – известная на всю округу повитуха лежит при смерти, страшная непонятная болезнь мучает ее вот уже несколько месяцев. Много лет акушерка пользовалась большой популярностью в окрестных селениях, она помогла появиться на свет множеству детей и спасла от смерти немало женщин. Потому в семье повитухи всегда водились деньги; ее дети пригласили самого дорого доктора из Толедо, но модный молодой человек так и не смог установить диагноз; тогда ему на помощь позвали местного пожилого врача, сеньора Эстахедо. Тот пришел, посмотрел на больную и печально покачал головой.
– Не мешайте ей, пришло время. Она знает.
Домочадцы просили хотя бы просто облегчить страдания умирающей; страшные боли мучили ее и днем и ночью. Модный доктор выписал несколько дорогих рецептов и в тот же день уехал домой. Карлос Эстахедо посмотрел на прописанные лекарства, снова покачал головой и вечером того же дня принес из дома несколько ампул морфия; теперь больная могла поспать хотя бы несколько часов. Анна услышала печальные новости и тут же решила посетить бедную женщину; поблагодарить ее за ту неоценимую помощь, которую повитуха оказала ей несколько лет назад. Она взяла с собой Розу, подумав, что женщине будет приятно увидеть ребенка живым и здоровым. Прихватив большую бутыль с розовым вином, она пришла в дом умирающей.
Старая сеньора лежала в постели совершенно неподвижно, кожа ее отливала желтизной; живот вздулся, отчего она теперь сама походила на беременную женщину. Повитуха была в сознании; к удивлению гостей, она увидела Анну с девочкой и сразу вспомнила, кто они и откуда. Тихим голосом она позвала малышку подойти поближе. Роза не испугалась и подошла к постели; дама с большим трудом приподнялась, наклонилась к ребенку и что-то прошептала на ушко. Ее руки тряслись от напряжения; очень медленно она сняла с себя серебряную цепочку с подвеской в виде маленького круга и надела Розе на шею.
– Не снимайте, теперь это ее.
Каждое слово давалось ей с большим трудом; женщина откинулась на высокие подушки, закрыла глаза и несколько раз шумно вздохнула. Анна поблагодарила повитуху за помощь и обещала молиться Господу о ее здоровье; в тот момент показалось, будто умирающая недовольно поморщилась, услышав слова о Боге. Гости оставили на столе вино и попрощались навсегда. На пути домой Анна пыталась узнать у дочери, что говорила ей повитуха, но девочка словно не понимала, о чем ее спрашивают, хотя разговаривала не хуже любого пятилетнего ребенка. Мать упорствовала, задавая вопросы еще и еще, но в ответ дочь стала спрашивать про большую черную собаку, живущую у тети во дворе. Прошло три дня; перед возвращением домой Анна узнала, что акушерка умерла в тот же вечер, почти сразу после их посещения. Она выпила в обед немного розового вина и сказала детям, что впервые за много дней ее не мучают боли в животе и даже отказалась от морфия; к ночи она заснула и уже не проснулась. По возвращении домой отец и бабушка сразу обратили внимание на странный медальон на шее у ребенка; выслушали всю историю до конца и тут же почувствовали какое-то непонятное беспокойство, однако снять медальон умершей повитухи не решились. В конце концов, было решено, что умирающая дама отдала ребенку свой оберег, потому в таком подарке нет ничего загадочного или опасного.
Детство Розы – сплошная река. Ей исполнилось пять лет, родители стали пускать ее на берег вместе с другими детьми. Речка петляла между полями; пологие песчаные берега и медленное течение делали ее безопасной. Дети купались, играли в прятки и плавали наперегонки; уходили после завтрака и возвращались к вечеру, голодные и счастливые. К семи годам Роза начала помогать отцу в лавке; в награду за труд ей сшили несколько симпатичных платьев и купили туфли, как у взрослой синьорины. Буквально через неделю Розе представился случай выгулять обновки, в таверне праздновали свадьбу соседского сына. Праздник произвел на нее огромное впечатление – народ веселился и пел песни, ее родная тетка нарядилась в красивое платье и танцевала фламенко под гитару слепого музыканта. Страстный трагический танец был наполнен неутолимой жаждой любви, и хоть ребенку не были доступны взрослые переживания, выступление произвело на Розу настолько сильное впечатление, что она расплакалась. По дороге домой девочка спрашивала Анну, отчего лицо Хоситы было таким печальным; но мать не смогла объяснить дочке так, чтобы было хоть немного понятно. На следующий день девочка атаковала бабушку; она докучала ей, пока та не рассказала про все тетины печали. Возлюбленный Хоситы был беден, как церковная мышь, и оттого дед не разрешил дочери выйти замуж. Через год бывший жених уехал в Америку и по слухам сильно там преуспел; к тому времени Хосите было уже двадцать семь лет, и шансов выйти замуж почти не осталось. На счастье всей семьи девушку засватал местный цирюльник, но она отказалась; дед страшно разозлился и перестал с ней разговаривать, а через полгода скоропостижно умер. Так они и остались жить одной семьей в старом отцовском доме; Хосита, старая мать семейства, маленькая Роза, ее мать и отец.
Розе было восемь лет, когда в Испании началась гражданская война. Поначалу для жителей маленького городка война представляла собой какие-то ужасные события, происходящие очень далеко; жизнь в их селении никак не поменялась. Люди рассказывали друг другу жуткие новости, зачастую противоречащие друг другу; никто не верил, что волна насилия докатится до их любимого тихого Тормантоса. Прошло около полугода или даже больше; как-то ночью на пороге дома лавочника появились несколько людей в военной форме. Бежавшие солдаты республиканской армии занесли в дом раненого; молодые мужчины были измучены голодом, одежда испачкана грязью и кровью; их пустили в дом на свой страх и риск, накормили и спрятали в подвале. В ту ночь лавочник узнал от них важную и совершенно правдивую новость: оставалось всего день или два до прихода армии Франко, выбор невелик – не двигаться и ждать неизвестности, или бежать от приближающейся беды. Как всякий крестьянин, отец Розы принял верное решение – надо остаться и охранять семейное добро; никто не поднимет руку на простого человека, ведь он не имеет никакого отношения ни к одной из сторон конфликта. Он всего лишь спас от гибели несколько испанцев.
В итоге, семейная лавка стоила жизни ее хозяину; его убили после того, как в подвале дома нашли раненых. В последнюю минуту Анна с дочерью успели выпрыгнуть из окна и спрятаться в доме соседей; под покровом ночи вместе с несколькими женщинами они бежали из городка в надежде найти безопасное место. Однако, сколько ни беги, война захватила всю страну, без остатка. Они скитались по разным домам больше месяца, пока не узнали о русских; они вывозили в Россию детей и вдов испанских коммунистов. Предполагалось, что эвакуация продлится недолго; только на время, пока не кончится конфликт. Родной брат одной из женщин, бежавших вместе с Анной, был знаком с хозяином таверны в Севилье, откуда под покровом ночи на небольших судах увозили людей; осталось решить один-единственный вопрос – каким образом Анна является вдовой погибшего на поле боя коммуниста, который до самой смерти нес людям великие идеи Народного Фронта? История спасения раненых солдат тут же приобрела совсем другие масштабы – в подвале их дома почти месяц прятались целых пятнадцать человек, и муж Анны погиб с оружием в руках, в одиночку и до последней капли крови защищая безоружных и слабых.
Политика влияет на жизни людей совершенно непредсказуемым образом; бегущий от войны и оказавшийся в чужой стране человек не рассчитывает на многое. Он рассчитывает не умереть с голода и не испытывать гонений; однако, события повернулись непредсказуемым образом. Их ждали; о них хотели позаботиться. В маленьком городке Пушкине, недалеко от столичного Ленинграда, советское правительство выделило большой дом; туда планировалось поселить всех испанских детей, прибывших в СССР без родителей. Анну привезли туда вместе с Розой и попросили остаться в качестве воспитателя. Матери и дочери выделили большую комнату, соединенную с маленькой кухней; на этаже был душ и туалет. Три раза в день их кормили, всем детям обеспечили теплую одежду, учебники и тетради. Школа для маленьких испанцев была организована прямо в здании дома.
Много лет Роза вспоминала первые месяцы жизни в России, но никогда никому не рассказывала об этом. Каждый новый день приносил новые впечатления и сюрпризы; они приехали в начале мая, а на улице еще лежал снег, ночи с каждым днем становились все светлее, и в один день показалось, что они исчезнут вовсе. Вокруг их дома росли прекрасные деревья с белыми стволами; в середине мая сторож Василий надрезал ствол одного из них; дерево заплакало прозрачными слезами. Дети обступили бедную березу со всех сторон, не понимая, зачем так жестоко обращаться с такой красотой. Сторож собрал густые слезы в большую жестяную банку и поил детвору из маленького стаканчика; березовая печаль оказалась сладкой и прохладной. Василий сидел на поленнице, подставив холодному солнцу опухшую физиономию; прихлебывал из железной фляги резко пахнущее пойло.
– Пейте, черти басурманские. Скоро уж и зима.
В июне детям назначили вторую воспитательницу. Людмила Николаевна работала преподавателем испанского в Ленинградском университете; теперь, в связи с политической необходимостью ее перевели на более ответственный фронт работ – учить испанских детей русскому языку, и как можно более быстро. Пожилая сеньора оказалась очень строгой и крайне требовательной; весь русский персонал относился к сиротам с жалостью и сочувствием, кроме нее. Она требовала выполнения огромного домашнего задания точно в срок и ставила двойки за малейшие погрешности. Две недели Анна удивлялась, как сильно этот пожилой педагог отличается от испанских учителей, а потом обратилась с просьбой заниматься с ней русским языком отдельно после уроков. Людмила Николаевна согласилась. В конце концов, Анна и дети привыкли к суровой русской женщине и ее высоким требованиям; на севере живут именно такие люди, подумала Анна, и все потому, что здесь очень холодно и влажно.
В августе Людмила Николаевна проявила себя совершенно с неожиданной стороны; в этот месяц Роза узнала о России гораздо больше, чем за предыдущие три. Она стала водить детей в лес за грибами и ягодами; всем домом собирали белые, рыжики, клюкву и бруснику; потом на большой детдомовской кухне делали заготовки к зиме. Девочки научились вязать теплые шарфы и шапки; самая рукастая оказалась Роза – она первой связала теплые варежки из толстой красной шерсти. Думая про зиму, Роза вспоминала май месяц, но по прошествии короткого времени земля превратилась в ровный белый ковер, за одну ночь на улице выросли непролазные сугробы. Теперь день стал совсем коротким и холодным до невероятности. В первые же морозы руководство Пушкина пригнало в детский дом три огромных грузовика с дровами; сторож Василий потратил несколько дней и постепенно напротив кухни выросла огромная поленница. Дети помогали складывать дрова в подсобный сарай; печи топили два раза в день, а если на улице было ниже двадцати градусов, огонь поддерживался круглосуточно.
Только через полгода после начала жизни в России Роза впервые увидела Невский проспект. Вместе с матерью и еще несколькими детьми они сели в автобус и через пару часов увидели невероятную панораму – заледенелая Нева в гранитном одеянии, на берегу прекрасный дворец из старых сказок про французских королей. Довольно долго они бродили по набережной, рассматривая большие каменные дома; мимо проходили люди, лица их были хмуры и даже агрессивны, но стоило обратиться к ним за помощью, они тут же меняли свой маршрут и тратили полчаса своего времени на поиски нужного адреса.
Анна нашла отделение милиции с помощью молодой женщины, выходящей из ворот Эрмитажа; ей и детям выдали паспорта, теперь они были равные среди равных. Участок находился недалеко от Петропавловской крепости, в старом здании; внутри было холодно и сыро. Роза смотрела на людей в форме; оказалось, они совершенно не похожи на испанских мужчин – большие, широкие, лица суровые; только один из них улыбнулся и протянул матери заветные бумаги. Он тоже не был похож на отца; светло-русые волосы, широкая сутулая спина, крепкие косолапые ноги. Он посадил Анну с детьми в милицейский грузовичок и отвез в Пушкин, до самого детского дома.
Жизнь текла своим чередом. Дети тешили себя надеждой вернуться домой как можно скорее, но шло время и русские люди приносили плохие новости – Испания под властью фашистов; возвращаться опасно. Ночью в спальнях частенько кто-то плакал, тоска по родной земле усилилась с наступлением холодов. Добрые русские женщины, работавшие в детском доме, приносили клубничное варенье и большие банки с солеными огурцами, огромные пуховые платки и шапки из грубо выделанной овчины. Еда казалась необычной и очень вкусной, что до обновок – Роза не любила этой одежды; все, что они смогли вывезти из страны Басков – это большой испанский платок с красивым красно-зеленым орнаментом; он совершенно не годился для русской зимы, но Роза упорно носила его поверх теплой шапки.
Прошло много времени после начала вынужденной эмиграции; надежда вернуться домой таяла с каждым днем. Анна понимала это; для нее и Розы возвращение будет означать неизвестность – муж погиб, а дом наверняка уже заняли другие люди. Несколько раз она пыталась узнать хоть что-то о родных и близких, но письма оставались без ответа.
По мнению русских, зима тридцать восьмого года не была слишком холодной, но Розе и Анне казалось, что теперь они живут на северном полюсе; темные холодные вечера навевали печаль и чувство полной безысходности. Зато празднование Нового года прошло удивительно весело и по-семейному; повариха напекла вкусных пирогов с яблоками и принесла из дома большую бутылку крепкого самогона. Сторож Василий нарядил огромную ель, стоявшую посреди двора, и даже смастерил длинные бумажные гирлянды. Дети веселились, как будто в их жизни не произошло тех страшных событий, в результате которых они оказались в этой холодной стране. Всю новогоднюю ночь на улице бушевала метель, наутро ветер стих и выглянуло солнце. Ребята выскочили веселой ватагой во двор и вместе с Людмилой Николаевной лепили огромную снежную бабу. Набегавшись, Роза уселась в большой сугроб и улыбалась морозному утру. Все вокруг ей показалось совершенно прекрасным; бесконечная белизна покрыла весь мир – и землю, и крыши, и деревья. Лохматая ель свесила свои лапы под тяжестью снежного одеяла, рядом сторож Василий в расстегнутой телогрейке разгребал дорожки широким совком. Время от времени он останавливался и прихлебывал из железной коробочки, с которой не расставался никогда. Анна подошла к дочери; села с ней рядом и крепко прижала к себе. Несколько минут они молчали, а потом мать обратилась к Розе по-русски.
– Розита, нам нужно выучить русский язык как можно скорее. Я прошу тебя больше никогда не разговаривать со мной на испанском, даже когда мы одни. Ты понимаешь?
– Я знаю, мама.
В апреле тридцать восьмого года Розе исполнилось десять лет; на день рождения дети нарисовали ей большой плакат с изображением родной Испании. Праздник пришелся на воскресение, занятий не было и все веселились от души. Повариха испекла ватрушки с творогом и сварила яблочный компот; самая старшая девочка громко благодарила Марфу за угощение.
– Когда вернемся домой, я расскажу маме про ваши пироги и буду готовить их каждое воскресение!
Дети очень радовались, когда кто-то, пусть и невольно, вспоминал об их скором и неизбежном возвращении на родину; все, кроме Розы. Конечно, десятилетний ребенок не мог обладать свежей политической информацией, но она знала наверняка – они не вернутся домой, и даже не потому, что так решила ее мать. Просто это невозможно.
В конце апреля Анна несколько раз выезжала в Ленинград для решения каких-то вопросов, касающихся детей; в детском доме прошел слух, что рассматривается предложение о распределении сирот по семьям ленинградцев. Конечно, семья лучше, чем даже самый лучший детский дом. Анна окончательно поняла, что советские власти не собираются заниматься отправкой детей в Испанию, и этот вопрос решен при любых обстоятельствах. Снова в ночных спальнях был слышен тихий плач; дети вспоминали оставленных родителей, ведь многие из них уехали, когда мама и папа еще оставались живы. Когда кто-то из ребят задавал взрослым вопросы, они неизменно оставались без ответа.
Для Розы поездки Анны в город обернулись совершенно неожиданной стороной – скоро она и мать покинули Пушкин и переехали на тринадцатую линию Васильевского острова. Произошло это совершенно стремительно – в конце мая Анна вернулась из Ленинграда на милицейской машине в сопровождении того самого милиционера, который так выручил их при получении документов полгода назад. Его звали Андрей Тимофеевич Хренников; Роза сразу вспомнила его непривычно широкое тело и светлые волосы. Анна оставила мужчину в школьном кабинете и пошла с Розой в их комнату. Она села на кровать и заговорила на русском языке, быстро и уверенно.
– Роза, Андрей Тимофеевич сделал мне предложение. Он вдовец, у него есть квартира, он живет с пожилой мамой. Его сын и дочь год назад переехали в Москву, но я думаю, мы познакомимся с ними обязательно. Когда мы переедем, постарайся говорить только на русском.
Роза вздохнула с облегчением; теперь она будет такая же, как все остальные русские дети. Они частенько заглядывали через забор детского дома и глазели на диковинных испанских сирот, черноволосых и смуглых; приносили свежие баранки и пихали их сквозь дырки между досками. В тот же день Роза с Анной собрали вещи и покинули Пушкин; впоследствии девочка часто вспоминала березовую рощу и высокие сугробы, пахучие грибы и огромные пироги с творогом. Но никогда и ни с кем не разговаривала об этом.
Через год после того, как мама вышла замуж, Роза поймала себя на мысли, что вот уже пару месяцев она думает на русском языке почти все время, и только к вечеру от усталости неосознанно отвечает домочадцам на испанском. Постепенно испанские слова уходили от нее; от этого на душе становилось печально. Еще больше грусти приносили попытки вспомнить Тормантос; раньше она помнила родной дом очень хорошо, каждую мелкую деталь – где висела отцовская шляпа и как стояла посуда на кухонных полках, но теперь эти образы начали потихоньку стираться. Несколько раз она просила мать съездить в Пушкин; ей казалось, в детском доме душа ее становилась ближе к родине; но Анна каждый раз находила весомый предлог для отказа.
Теперь они жили в старом пятиэтажном доме на тринадцатой линии Васильевского острова, в небольшой трехкомнатной квартирке на первом этаже. Вокруг каменные мостовые, дома, люди; вместо веселой реки посреди холмов и зеленых долин – маленький кусочек перемерзшего чернозема с одиноким чахлым деревцем, в крошечном питерском «колодце». Комнатки их квартиры были совсем малюсенькие, а кухня и того меньше, но главное – тут присутствовали отдельная ванная и туалет. Самую большую комнату занимали Андрей Тимофеевич и Анна, в остальных – Роза и престарелая бабушка Маша, мать отчима. Бабушка оказалась очень доброй женщиной и приняла Розу, как родную внучку; она научила ее вязать большие рязанские платки и безрукавки, а потом показала, как квасить капусту и печь блины. По вечерам, когда Анна с мужем закрывались в своей комнате, Роза без стука украдкой входила в комнату бабушки Маши; та рассказывала ей русские сказки и не переставая вязала. Частенько Роза засыпала тут же, в ее кровати; перед забытьем она слышала монотонные звуки тихого голоса и чувствовала запах ее седых волос, чем-то похожий на запах младенца.
Роза пошла в школу, расположенную во дворе соседнего дома; учиться ей нравилось, к тому же, Анна устроилась в эту же школу учителем испанского языка. Андрей Тимофеевич принял решение усыновить девочку и дать ей свое отчество и фамилию, потому что так будет проще. Он купил Розе большой ранец и красивую чернильницу с ручкой, в школе выдали учебники и тетради. Учиться было очень интересно, особенно теперь, когда Роза понимала русский, как свой родной. Ей преподавали много разных предметов; их оказалось намного больше, чем в испанских школах. Вечерами Анна любила рассказывать Андрею Тимофеевичу о работе, Роза садилась рядом и слушала.
– Хорошо, что не преподают богословие, Андрей. В классе есть еврейские и мусульманские дети, у них все-таки своя религия.
– А по мне, что поп, что мулла, что красный комиссар, Аннушка…
– Ты же коммунист, почему говоришь такое?
– Почему говорю… хоть дома поговорить, да на душе легче… старый я для эмиграции уже был, жена болела. Так что вот… иди-ка сюда, Розалия моя… галстук-то пионерский носишь? Скоро дети из Москвы приедут, будешь знакомиться.
Он улыбнулся и посадил девочку на колени; Роза никак не могла привыкнуть к его беспалой руке; он потерял четыре пальца левой руки во время Первой мировой войны. Когда отчим был рядом, она подолгу рассматривала его обрубленную кисть, неровные поверхности и наболевшие остатки суставов. Ей почему-то казалось, что покалеченная конечность все время мерзнет; в один из вечеров она связала специальную варежку-мешочек для остатков руки Андрея Тимофеевича. Первой рукоделие оценила бабушка Маша, посмотрела и тут же расплакалась.
В ноябре тридцать девятого года из Москвы приехали дети отчима. Дочери Веронике было двадцать пять; два года назад она вышла замуж, но пока не имела детей и сильно переживала по этому поводу; сыну Михаилу исполнилось двадцать два, он единственный из всей семьи поступил в институт и учился на хирурга. Роза подумала – дети Андрея Тимофеевича очень красивые, гораздо красивей ее, потому что у них совершенно светлые волосы и белая мраморная кожа. В день приезда устроили ужин; пили вино, ели жареную курицу и вкуснейший винегрет бабушки Маши. Дети отчима много расспрашивали Анну об Испании. Анна говорила, но без особого интереса к разговору, потому Андрей Тимофеевич ловко перевел внимание на гостей. Все должны были поделиться своими планами на будущее. Вероника хотела поскорее родить первенца и продолжить карьеру швеи-модельера; Михаил мечтал стать военным хирургом и научиться оперировать ранения легкого, потому что операции на легких были самыми сложными.
Под конец все начали расспрашивать Розу об успехах в школе, а потом о ее планах после десятого класса. Роза не нашлась, что сказать, она была еще слишком мала для таких вопросов. Вечером того дня она впервые задумалась о своем будущем. В маленьком окне отражался свет тусклого уличного фонаря; падал тихий снег, старые каменные стены давно покрылись мхом, и потому казалось, им вовсе не сто-двести лет, а вся тысяча. Она вспомнила маленькую речушку в родной Испании, в сравнении с Невой она казалась теперь ручейком; жаркое солнце и выгоревшие травяные луга. Почему мир такой разный? Отчего в этой невероятной стране так холодно, что движет потоками дождя и снега? Через несколько дней она спросила учителя географии, какая наука занимается вопросами климата, и твердо решила пойти в синоптики. Педагог предупредил ее, что наука эта еще совсем молода и плохо изучена, но Роза не отступала. Пока она вырастет, пройдет немалый срок; впереди ее ждет очень длинная жизнь, и за это время человечество откроет немало тайн об окружающем мире. Она знала это наверняка.
Семейство Хренниковых было хоть и маленьким, но очень дружным, и, что немаловажно, – существовало в определенном достатке. Роза выросла общительным ребенком и очень скоро у нее появилось много друзей; в процессе знакомства с русскими детьми она поняла, что семьи всего лишь немногих учеников в классе имели отдельное жилье. Она успела побывать во множестве коммунальных квартир и в общежитиях, коих в изобилии было на Васильевском острове. Не все дети жили благополучно – у некоторых имелись только мамы или бабушки, еще у нескольких отцы любили крепко выпить, а потом приложить крепкий кулак каждому, кто подвернулся под руку. После всех этих наблюдений она стала еще больше ценить отчима и бабушку Машу.
Новая семья оказалась настоящим везением. Каждый вечер Анна мысленно обращалась к Богу и благодарила его за подарки, которых она вовсе не была достойна. Одно омрачало счастливую жизнь – старенькая свекровь все чаще и чаще жаловалась на сильную одышку и мало выходила на улицу; вечерами Роза собирала все подушки в доме и сооружала ей подпорку под спину и голову – так легче дышать и можно было заснуть, хоть ненадолго. Иногда бабушка становилась совсем грустная и даже могла всплакнуть.
– Эх, Розеточка, так я надеялась, что увижу твою сестренку или братика… Видно, не судьба. Видно, Андрюшка мой староват уж для этого дела.
Розе хотелось утешить старую женщину, но она не решалась. Трудно было рассказать о том, что из ее детской памяти почти стерся родной язык и картины отчего дома, но одно событие она помнила совершенно отчетливо, как будто это было вчера. Но она не могла рассказать об этом даже матери, потому что никто из ее знакомых не помнил подобных вещей. Роза видела давно прошедшие события, как будто это случилось вчера – она лежит в люльке рядом с кроватью матери; Анна мечется в забытьи, капли пота облепили смертельно бледное лицо. Незнакомая крупная женщина в странном наряде поила мать из ложки сильно пахучей жидкостью; в какой-то момент она остановилась и посмотрела на Розу, потом поставила поильник на поднос и подошла детской кроватке. Женщина наклонилась совсем низко, запах ее дыхания был похож на запах материнского молока.
– Спи, дитя. Живи и слушай.
Она достала из складок тяжелого платья маленькую бутылочку, капнула на палец маслянистую жидкость и нарисовала на детском лобике круг. Потом в комнату вошел отец; он расспрашивал про Анну, но странная женщина только качала головой.
– Уж не знаю, после такой горячки… Не огорчайтесь, сеньор, но может быть, эта девочка ее последний ребенок. На все воля Всевышнего.
Несколько раз Роза хотела рассказать бабушке Маше, что скорее всего Андрей Тимофеевич здоров и может иметь детей; но так и не смогла.
Настало время, и в октябре сорокового года Мария Никифоровна Хренникова умерла во время тяжелого приступа сердечной астмы. Страдания ее были велики, но в последнюю секунду она увидела своих сыновей и мужа, потом внуков и в конце красивую черноволосую девочку, она сидела рядом с ее кроватью и вязала смешную беспалую варежку; сердце бабушки Маши остановилось, и она умерла совершенно счастливой. После похорон Анна прибрала комнату свекрови и сложила пожитки на верхнюю полку высокого шкафа, стоящего в углу коридора. Бабушкину кровать застелили красивым покрывалом и сверху разложили цветастые подушки, как она любила. Несколько раз Анна заставала дочь заснувшей в комнате Марии Никифоровны; девочка лежала, свернувшись клубочком на краешке аккуратно заправленной кровати. Мать и отчим крайне поразились происходящему, потому что обычно дети боятся покойников. Наконец, решили предложить Розе переехать в бабушкину комнату; там было гораздо светлее, окна выходили на широкую улицу. К удивлению взрослых, девочка согласилась.
Через несколько дней после переселения Роза сказалась больной и не пошла в школу. Она дождалась, когда взрослые уйдут на работу и полезла на верхнюю полку большого шкафа. Роза была самой маленькой девочкой в классе, так что пришлось поставить высокий стул, а потом наложить сверху кучу толстых книг и журналов; попробовала – не хватало буквально нескольких сантиметров, и она у цели. В комнате родителей нашлась толстая шахматная доска, которая довершила композицию. Попытка номер два; деревянная доска мягко двинулась вместе с кучей журналов, еще секунда – и Роза лежала на полу. Через час Анна вместе с дочерью выходила из детской больницы, левую руку примотали к широкой планшетке; лучевая кость была сломана, но без смещения. Через четыре недели руку освободили; Анна вытащила с верхней полки шкафа недовязанный мужской свитер и отдала дочери. Бабушка Маша не закончила его по причине нехватки шерсти нужного цвета, а потом и вовсе умерла. После долгих хождений по швейным лавкам Андрей Тимофеевич нашел подходящие по цвету нитки и вручил их Розе за ужином. Еще ни разу Роза не вязала свитер самостоятельно; она потратила на него почти два месяца, ей приходилось несколько раз распускать и начинать заново. В итоге, она успела и к новому году вручила подарок единственному мужчине в семье. Наступил одна тысяча девятьсот сорок первый год.
Война постучалась в дом Хренниковых позже, чем в остальные. Отчим не был демобилизован в связи с увечьем, и этот факт давал надежду – беда пройдет стороной. Анна подумала – в жизни хрупкой женщины хватит одной войны, второй не будет. Как может немецкая армия дойти до Ленинграда? Это невозможно, этого не допустят. Однако, линия фронта приближалась все быстрее, и в конце августа Андрей Тимофеевич неожиданно предложил попробовать уехать за Урал, к родственникам его матери. Размышляли слишком долго, уже в начале осени проклятый Гитлер захватил город в кольцо. Девятого сентября немецкие самолеты бомбили несколько раз за день; Анна с Розой провели большую часть времени в бомбоубежище. Вечером отчим пришел с работы и не раздеваясь сел за стол.
– Теперь буду работать с бригадами – фугасы снимать по ночам. Так-то, девоньки мои… эх, второй раз не успел, знать судьба. Анюта, давай по рюмочке.
Очень скоро настали холода, к декабрю голод и лед сковали улицы и превратили людей в зомби. Занятия в школе продолжались, однако детей приходило все меньше, а те, кто доходил, были слишком слабы и большее время занятий спали прямо за партой. Летом сорок первого Роза стала девушкой, но женский цикл прекратился через несколько месяцев от голода. Очень скоро ее вес упал до тридцати килограмм; ненамного больше весила Анна, с октября она бросила работу в школе и помогала мужу в оборонной бригаде. Андрей Тимофеевич поддерживал семью, как мог; будучи действующим офицером, Хренников получал дополнительный паек, но даже он не спасал от надвигающейся смертельной голодовки. Бомбежки накрывали город все чаще и чаще, особенно сильно бомбили в новый год и добрую половину первого января сорок второго года. С продовольствием становилось хуже с каждым днем; половина машин, доставлявших продукты по Ладожскому озеру, уходили под лед. На улицах лежали трупы; мертвые люди были везде – на тротуарах, в магазинах, в подъездах домов. Оставшиеся в городе медики поначалу пытались уносить их, сколько могли. В доме Хренниковых, в одной из квартир на первом этаже уже два месяца никто не жил, и там организовали стихийный морг. Роза теперь ночевала вместе с родителями; ночью она слышала гулкие звуки, доносящиеся из мертвецкой квартиры. Трупов было много, для экономии места их ставили в полный рост, но к ночи они слегка оттаивали и начинали падать друг на друга.
В начале февраля сорок второго года Андрей Тимофеевич подхватил сильную простуду и через несколько дней умер; последние сутки на фоне сильнейшей лихорадки он впал в полубредовое состояние и все рассказывал неизвестному собеседнику про самолет на Гатчинском аэродроме. Чудо расчудесное, да и только! Это ж счастье, дожить до такого открытия, парить в небе, словно за спиной выросли крылья! В последнюю секунду жизни он летел на большой железной птице над шпилем Петропавловской крепости; под ногами Нева и Эрмитаж, выше – чистое голубое небо.
После кончины Анна с Розой одели Андрея Тимофеевича в бабушкин свитер и повезли на санках до кладбища. Трупы складывали при входе прямо на землю, в надежде, что оставшиеся в живых работники найдут в себе силы вырыть в мерзлой земле хотя бы одну общую могилу. Домой они вернулись едва живые, Анна упала на кровать и долго лежала неподвижно. Кто из них теперь на очереди? Анна не боялась умереть, однажды она уже почти перешла рубеж и не помнила ни страха, ни боли. Она боялась за своего единственного ребенка и напряженно искала выход из положения. В этой стране и в этом городе у нее не осталось никого, кто бы мог оказать помощь; страх сковал сознание и парализовал волю. В ту ночь Роза думала о своей матери; Анна пережила смерть двух мужей, каждый раз кончина была внезапной и очень трагической. Отчего же мать ни разу не обронила ни одной слезы? Отчего не плакала на груди у любимого человека? Анна всегда была спокойна и ровна, она никогда не перечила мужчине и в ответ на любой разговор всегда улыбалась. Роза вспомнила Хоситу, сестру родного отца, ее страстный танец и полное страдания лицо; и тут пришла мысль – мама никогда не смогла бы станцевать такое, потому что, наверное, она никогда не была влюблена.
Через несколько дней после гибели мужа Анна вспомнила, что в письменном столе лежала записная книжка с адресами детей Андрея Тимофеевича. Последнее, что она могла предпринять, это попытаться найти их. Может быть, они помогут ей и дочери. Анне повезло – в отделении милиции, где работал муж, ей помогли созвониться с хирургом Михаилом Хренниковым; он работал в одном их московских военных госпиталей. Тот сообщил Анне хорошую новость – его сестра уже две недели как родила девочку, оба они остались в Москве и готовы принять Анну и Розу, как только это станет возможно. Оставалось найти способ выбраться из города. Анна перебирала все возможные варианты, но реальным оставался только один – чем ближе к линии фронта, тем больше она узнает, как выбраться из кольца по льду Ладоги. Анна пошла рыть окопы; каждый день она брала с собой дочку, потому что на фронтовых работах был дополнительный паек; к тому же, Анна боялась, что Роза заснет и проспит начало бомбежки.
Через несколько недель она познакомилась с женой начальника отряда по оборонным работам, Тамарой Степановной. Дама очень сильно отличалась от большинства ленинградцев – она была вполне упитана и имела хороший цвет лица. Она работала в столовой при Смольном. Все знали – Томочка приторговывала продуктами; стоимость банки тушенки зачастую равнялась старинному кольцу с жемчугом или дорогому пальто с норковым воротником, а иногда и большому набору антикварной посуды. Еда едой, но за место в эвакуационной машине, купленное подобным образом, могли расстрелять и продавца, и покупателя. Анна собрала несколько пар золотых сережек, оставшихся после бабушки Марии, и в конце марта отправила Розу в путешествие в один конец. Уехать вместе не получилось – не хватило добра, как говорится. Анна одела дочь в старый теплый полушубок, оставшийся еще после пушкинского детдома (теперь Роза могла поместиться в него не один раз) и сверху повязала единственное напоминание о далекой родине – красивый испанский платок. На дорогу перекрестила по-православному и поцеловала в лоб.
– Роза, когда доберешься, ничего не ешь. По маленькому кусочку, ни в коем случае не наедайся. Не бойся, доченька, ты доедешь. Иначе она бы тебя не выбрала.
Роза не поняла, о чем или о ком были последние слова Анны; она поцеловала ее на прощание и сумела незаметно оставить на столе кусочек своей порции хлеба. Мать оказалась права – как только люди добирались до противоположного берега, они тут же набрасывались на еду. Кое-кто падал замертво почти сразу же, некоторые буквально через пятнадцать минут корчились от страшных болей в животе. Роза взяла в рот маленький кусочек свежевыпеченного батона и жевала его, пока не настало утро нового дня. Всех, кто остался жив, собрали в здании вокзала поселка Кобона. Роза пробыла там около трех дней, пока начальник станции искал, как связаться с госпиталем хирурга Хренникова. Наконец, все определилось – Розу посадили в военный конвой, двигавшийся в сторону Москвы.
Второго апреля сорок второго года Вероника Хренникова забрала девочку из госпиталя, где служил ее брат, и отвезла к себе домой. Вплоть до сентября сорок второго года Роза сидела дома и помогала сводной сестре с ребенком; Вероника вышла работать на завод военной одежды. Они жили в большой коммунальной квартире, совсем недалеко от Арбата. Мужу выдали одну-единственную комнату, семь на восемь метров, в остальных каморках также проживали целые семьи; у некоторых было по двое-трое детей.
Самое шумное и тесное место – конечно же, кухня; круглые сутки кто-то готовил или стирал, укачивал грудного ребенка в час ночи, кто-то выходил на рассвете за кипятком и громко шаркал тапками по длинному гулкому коридору. Странное зрелище представляло собой это сообщество – м ного женщин и детей, один совсем дряхлый старикашка и бабушка, моложе его лет на пять, вполне еще бодрая. Очень много совершенно разных женских голосов и лиц. И ни одного мужчины. Время от времени приходили похоронки; кому на брата или отца, кому на мужа. Самый страшный крик разбивал пространство вдребезги, когда приходила похоронка на сына. В этот момент жизнь в квартире замирала, и каждая женщина за каждой дверью слышала нутром этот ужасный вой и чувствовала нестерпимую боль внизу живота. Вероника отправила на фронт брата и мужа; и пока что только ее комнату война обходила стороной.
В октябре Роза устроилась в вечернюю школу; до восьми вечера она ждала прихода сестры и шла на занятия. Несколько раз они пытались узнать хоть что-то об Анне, но первая же информация оказалась печальной – их пятиэтажку на Василеостровской разбомбили, кто был в тот момент дома и погиб – неизвестно. Вероника переживала за девочку, ведь скорее всего, теперь она осталась совсем одна; но Роза прочитала оповещение совершенно спокойно.
– Не переживай, моя мама жива, вот увидишь.
Розу полюбили всей коммуналкой, сразу и бесповоротно; особенно когда узнали от Вероники историю ее жизни. Она не отказывала в помощи никому; в некоторые дни Роза сидела с десятком детей от года до десяти лет, пока их матери работали за себя и своих мужей. В воскресение по вечерам все собирались на кухне и готовили большую кастрюлю картошки с тушенкой; подобная роскошь была возможна благодаря Веронике – в ее зарплату входили три банки тушенки раз в неделю. Соседки раздобыли несколько мотков шерсти и спицы; Роза садилась на широкой табуретке рядом с кухонной плитой и вязала детям шарфы и шапки. Она делала это с невероятной скоростью, так что к новому году весь коммунальный детский сад ходил в обновках. Кто-то попытался расспросить ее про испанское детство; в ответ Роза рассмеялась и стала рассказывать про сегодняшнее происшествие с маленьким Митей – пацан из соседней квартиры пытался отнять у него новую шапку; он был почти на полголовы выше Мити, но получил по заслугам и был в буквальном смысле спущен с лестницы.
Крошечный женский мирок существовал в гармонии, несмотря на все горести военного времени, коих было множество – тяжелый труд на оборонных предприятиях, смерть родных, недоедание и недосып. Каждый вечер в двенадцать часов они слушали новости с фронтов, стараясь не замечать плохие и радоваться хорошим. Только один день они ждали с ужасом – среда. По средам старый почтальон Николай приносил почту.
Вероника с Розой прожили в ожидании вплоть до января сорок четвертого года; этот месяц подарил им целых два подарка – шестнадцатого числа с фронта вернулся муж Вероники Анатолий, он перенес тяжелое ранение в живот и чудом остался жив; а ранним утром тридцать первого в дверь снова постучали – на пороге стояла Анна. Она пережила всю блокаду от первого до последнего дня и как только смогла, приехала в Москву. Вечером накрыли праздничный стол в честь второго чудесного возвращения; наварили картошки в мундирах, у соседей нашлась тарелка холодца. Весь ужин разговаривали о том, какие же они счастливчики, потому что Анна и Толик вернулись домой, а Михаил жив-здоров и работает в военном госпитале, что дает большую надежду на его возвращение. Помянули отца и бабушку, и снова с улыбкой; как можно плакать о таких светлых людях, каждое воспоминание о них было наполнено радостью и бесконечной любовью.
Анну определили спать вместе с дочерью, потому что больше спальных мест не осталось; всю ночь Роза обнимала маму за шею и плакала так, чтобы ее никто не услышал, даже мать. Роза была счастлива.
Однако на следующий же день стали очевидными совершенно бытовые проблемы – мать и дочь снова остались без крова над головой; жить дальше у племянников в маленькой комнате было затруднительно. Буквально через неделю Анна нашла место преподавателя испанского в лингвистическом университете; она остановила свой выбор именно на этом месте, потому что там давали общежитие. Вероника уговаривала их остаться, но четверо взрослых и маленький ребенок в крошечной каморке – это невозможно.
В один заход Роза и Анна перевезли свои нехитрые пожитки в новое жилье; после всех несчастий и бед, после двух войн они остались живы и почти что здоровы. Господь отнял у них двух прекрасных мужчин и подарил Анне только одного ребенка, не дал своего дома, и вот опять пришло время начинать жизнь заново. Новый город, новые люди; но главное – чтобы больше не случилось кровопролития, чтобы больше не терять близких; остальное переживется.
В тот же год Роза исполнила свою мечту и поступила учиться в метеорологическое училище, а в сорок пятом закончилась война. Буквально через неделю после капитуляции Германии Москва стала наполняться мужчинами. Все они были прекрасны, на груди красовались ордена и медали, лица светились гордой улыбкой. В начале июня вернулся Михаил и привез с собой фронтовую жену; операционная сестра Александра только что родила сына Василия, дочери Кате было около полутора лет.
Город ожил и превратился в постоянный праздник. Народ гулял и днем и ночью, веселье длилось почти все лето. Анна купила отрез ткани и взяла у соседки швейную машинку; так у Розы появилось первое послевоенное платье; вот уже несколько лет ее гардероб состоял из пары старых теплых сарафанов.
В сорок шестом Роза получила диплом метеоролога и вместе с несколькими сокурсницами отправилась на первые в своей жизни танцы, в центральный парк Кирова. К тому времени она успела заметить – мужчины часто обращали на нее внимание, красота Розы отличалась от красоты славянских девушек. Однако слишком мало парней вернулось с фронта, а вокруг слишком много молодых и незамужних женщин; конкуренция была высока. В центре зала танцевали пары, в два раза больше одиноких девушек стояло в сторонке с робкой надеждой на счастливое знакомство. На первый же медленный танец Розу пригласил какой-то офицер; от него сильно пахло алкоголем, и сразу после танца он потянул ее в сторону выхода. Роза отступила, тихо сказав что-то неубедительное, и тут же услышала в спину презрительное хмыкание.
– Что ломаться-то, дорогуша? Вас тут, как воробьев на кусте!
В смятении Роза побежала домой; стараясь не будить мать, поскорее легла спать. После этого события она твердо решила больше не ходить на подобные мероприятия. Наутро мать поинтересовалась, как прошел вечер; Роза рассказала ей про ужасно красивые платья, что были на девушках из театрального училища. Анна выслушала и хотела задать еще несколько вопросов, но почему-то остановилась. Перед сном Роза вспоминала Андрея Тимофеевича и думала о том, что она непременно должна найти именно такого мужчину – с настоящей душой и искренним сердцем, потому что только рядом с таким человеком можно испытать настоящую любовь, похожую на танец фламенко.
Через неделю после диплома девушки должны были явиться для распределения; однако этот процесс затянулся по неизведанным причинам. В училище сообщили, что новости будут только к концу июля. Совершенно неожиданно Роза получила почти трехнедельный отпуск; она гуляла по городу, ходила с подругами в музеи и кино, купила на последнюю стипендию большой моток красивой шерсти и связала себе еще одно новое платье; зеленый цвет как нельзя лучше подчеркивал ее карие глаза и черные волнистые волосы. После всего пережитого ее сознание находилось в постоянном ожидании какой-то катастрофы, и только теперь, по прошествии года от конца войны, пришли долгожданный покой и умиротворение.
Ночью Розе стали сниться сны. Много лет назад образ Испании стерся из памяти, и казалось, что навсегда; а теперь по ночам она видела их дом, сестру отца в ярко-красном платье; она снова танцевала, ее лицо было полным печали и страсти. Потом Роза увидела маленькую речушку, петлявшую между холмами. Во сне речка бежала, переливаясь на солнце зеленым и голубым, а потом вдруг стала растекаться вширь, заполнять собой берега; воды ее потемнели и стали сильнее, и вот уже вдали показался большой пароход. Прекрасный белый корабль; на борту музыка и танцы, много веселых людей; какой-то высокий широкоплечий мужчина стоял на корме и махал ей рукой; выгоревшие добела волосы развевались на ветру.
– Роза! Роза!
Наконец, в конце июля сорок шестого года несколько девушек, только что получивших диплом синоптика, отправились сплавляться по Дунаю и составлять карту течений. В их числе оказалась и Роза. Путешествие могло занять месяц, а то и больше; она собрала в маленький рюкзак свои нехитрые наряды и впервые в жизни ушла из дома, оставив мать в компании детей Андрея Тимофеевича.
Сопровождать юных специалисток назначили офицера неизвестно каких войск Екатерину Матвеевну. Офицерше было лет сорок; крупная некрасивая женщина старалась быть очень строгой со своими подопечными, но скоро всем стало ясно – тетя Катя на самом деле добрая и мягкая. Плавание оказалось настоящим приключением; вокруг новые люди, пейзажи, природа; прекрасные города, они проплывали мимо, как страницы из детских сказок. Чем дальше они двигались по течению, тем становилось теплее и солнечнее; все чаще Роза вспоминала земли горячей страны, что осталась где-то очень далеко в детстве. Вена, Линц, бескрайние Карпаты; никто из девушек не видел ничего подобного и наверняка больше не увидит. Все вокруг возрождалось к жизни после вселенской катастрофы; люди восстанавливали здания, дороги, мосты; строили маленькие лодки и большие корабли. На одной из стоянок девчонки купили маленький пакетик настоящего кофе. Никто из них не пробовал этот напиток ни разу в жизни, однако, цель покупки была совершенно негастрономической – вечером того же дня девушки закрылись в одной из кают и решили испытать судьбу – чем черт не шутит? Быть может, именно сегодня кто-то увидит в коричневых перекатах ароматной густой жидкости свою судьбу?
Промучились почти час, так и не получив ответы на сердечные вопросы; и только Роза, мимоходом взглянув в свою чашку, рассеянно улыбнулась и поскорее вылила напиток за борт.
Некоторые детали путешествия оказались печальными – д о сих пор были слышны отголоски прошедшей войны, и происходило это совершенно неожиданно. Кроме старого капитана на их небольшом судне был еще один матрос – цыган Василий; Вася всегда находил вокруг себя вещи, что лежат без присмотра. Как-то посреди белого дня рядом с ними проплыло тело мужчины; труп вздулся и выглядел ужасающе, отчего можно было предположить, что он провел в воде много времени. Вася нырнул посмотреть, чем таким покойник может поделиться с ним, бедным моряком на маленьком суденышке. Умерший подарил ему небольшую самодельную бомбу, застрявшую в остатках одежды. Бомба была начинена множеством тонких деревянных опилок. Слава богу, Вася остался жить, но все тело его было буквально истыкано занозами; Екатерина Матвеевна, не имевшая доселе никаких медицинских навыков, нашла старый женский пинцет и запаслась большим стаканом водки для дезинфекции. Громко матерясь на пострадавшего, она закрылась вместе с ним в кухонном помещении и принялась за дело. Целых пять часов Вася охал и кряхтел на все судно. Девушки подсматривали за всем происходящим в замочную скважину, каждая из них впервые в жизни видела голого мужчину; наконец, хихиканье привлекло внимание капитана.
– А ну, брысь отседа! Еще насмотритесь за жизнь-то!
В конце сентября судно пришвартовали на главной пристани Будапешта. Из Москвы пришло сообщение – уже приготовленные карты сдать в местный военный комитет, команде пока расквартироваться в военной части. Дальнейшие указания будут через неделю. Никто, кроме капитана и Екатерины Матвеевны, не хотел возвращаться домой; девушки гуляли по городу и с жадностью впитывали местную жизнь; все было другим, не таким, как в Москве – и люди, и пища, и природа. Женщины красиво одеты, горделивая осанка и маленькая шляпка с розовым бутоном; продовольственные лавки отличались изобилием и приветливыми продавцами; жилые дома хоть и сильно пострадали после бомбежек, но все равно на всех этажах балкончики были засажены цветами.
Через две недели пришел приказ двигаться в Измаил и там снова расквартироваться на несколько недель. В обратную дорогу вместе с ними отправился один из морских офицеров, Аркадий Савельев; ему было приказано явиться в Измаил для решения вопроса о дальнейшем месте службы. Молодой красивый мужчина двадцати восьми лет, за спиной он имел два брака; одна жена погибла еще в сорок первом, вторая подала на развод по причине, не озвученной даже капитану корабля. Аркадий сильно любил женский пол, он весьма умело пользовался своей привлекательной внешностью и фактом резкого падения мужского поголовья в послевоенном обществе. Его морская форма была увешана орденами и медалями от шеи до живота. К тому же, он имел прекрасное чувство юмора и длинными вечерами развлекал девиц рассказами о войне. Его рассказы кардинально отличались от рассказов других мужчин, все истории были веселыми и совершенно нестрашными – про то, как однажды он и боцман напились и заснули в торпедном отсеке, а ночью их смыло в открытое море, после чего им пришлось сутки держаться на воде, пока их не нашли; про то, как злополучный немец повалил Аркашу на землю и начал душить, но Аркадий не сдался – он ухватился за немецкие уши обоими руками и оторвал их с корнем. Вся женская половина команды была влюблена в Савельева; однако, он хорошо понимал свое исключительное положение и выбрал самую необычную девушку из всех, кого он встречал до этого плавания. Особенно его подстегивала некоторая холодность и упорство, с которым Розочка закрывала дверь каюты прямо перед его носом, из вечера в вечер.
По прибытии в Измаил всю команду снова поселили в военной части недалеко от берега; девушки вместе с Екатериной Матвеевной оказались в небольшой казарме, капитану и Васе выделили одну большую офицерскую комнату. Савельев поселился в крошечной служебке; она освободилась буквально за пару дней до их приезда, офицер вместе с женой был переведен в Ленинград для дальнейшего прохождения службы. Ситуация складывалась как нельзя более удачно – теперь у него было отдельное жилье, и Аркадий утроил усилия. Со дня их знакомства прошла целая неделя; получив после стремительного наступления от ворот поворот, Савельев начал более внимательно приглядываться к Розе. Красота ее казалась совершенно необычной, лицо безоблачное и открытое; она всегда была веселой, она вязала красивые вещи из всего, что попадалось ей под руку. Но как только Кеша пытался предложить ей свидание – в ответ она начинала говорить про что-нибудь совершенно отвлеченное, как будто не понимала, к чему он клонит. Как только сошли на берег, первым делом Савельев нашел местный рынок и купил несколько мотков красивых ниток. Подарок был принят, но на приглашение прийти в гости на чашку чая последовал совершенно непонятный ответ.
– Еще раз спасибо вам за шерсть, Аркадий Михайлович. В мире столько разных ниток! Даже мужские профессии могут быть связаны с нитями. Вот вы, чем вы будете заниматься, когда отслужите?
Аркадий снова был вынужден отступить, не найдя никакого достойного ответа на неожиданный вопрос. Прошла еще одна неделя, вестей от командования все не было; Аркадий начал скучать, к тому же предмет его интереса никак не сдавал оборонных позиций. На одну из пятниц выпало празднование Октябрьской революции; в части накрыли столы, офицеры пригласили синоптиков в гости. В тот вечер Аркадий, обычно не склонный к алкоголю, выпил немного лишнего, что придало ему некоторой откровенности и даже беззащитности. Роза шла по тропинке в казарму, он поймал ее под руку и силой усадил на ближайшую скамейку.
– Чем не угодил, Розамунда? Или капитана подлодки ждешь?
– Я никого не жду, Аркадий Михайлович. А вы жениться планируете или просто так?
– Прям так сразу и жениться?
– Это вам самому виднее, чего вы хотите. Что-то вы грустный сегодня, хмурый какой-то. А мы сейчас с девочками тесто будем ставить на завтра! Приходите к обеду на пироги, нам разрешили на кухне печкой попользоваться!
Через три недели после этого разговора Савельева отправили на полгода в Вену; после обещали перевести в Ленинград. Он приехал на новое место службы с новой женой, она была моложе его ровно на десять лет. Роза дала согласие буквально за несколько дней до его отъезда; через неделю после официально сделанного предложения. Аркадию пришлось искать телефон и договариваться о переговорах с Москвой; много времени ушло на поиски номера института, где работала Анна, и только через сутки Роза смогла наконец поговорить с матерью. Анна не удержалась и расплакалась прямо посреди разговора, ведь еще как минимум шесть месяцев она не увидит дочь; но с другой стороны, есть вполне осязаемая перспектива возвращения в Ленинград. Если все сойдется, Анна решила уволиться и поехать обратно в Питер вслед за дочерью. К тому же ее давно звали на кафедру испанского языка в Ленинградском университете, где заведующей стала та самая Людмила Николаевна, преподававшая испанским детям русский язык.
После разговора с матерью Роза обрела душевное равновесие. Сомнения одолевали ее; однако, Аркадий был во всех отношениях прекрасной партией. Вокруг много девчонок, красивых, веселых, добрых, умных и преданных; о таких можно только мечтать любому мужчине. Тысячи молоденьких девушек, чье детство пришлось на страшное военное время. Они рано познали настоящее горе и потому не требовали от жизни ничего уникального; две трети потенциальных женихов убиты в бессмысленной мясорубке, возникшей в результате ссоры двух психически неадекватных людей. Из всего вышесказанного следовало только одно – Розе очень-очень повезло, да к тому же темные волнистые волосы и карие глаза делали Аркадия похожим на испанских мужчин из далекого детства.
Все девчонки завидовали новобрачной; в последний день перед отъездом сыграли спонтанную свадьбу, на которой гуляла вся часть. В конце октября сорок шестого года молодая семья Савельевых отплыла на небольшом военном судне в Австрию.
Прошел месяц после переезда в чудесный город Вену. Все шло своим чередом; как и положено молодой замужней женщине – Роза чувствовала непреодолимую тошноту по утрам, черты лица потеряли остроту и стали мягче; стало ясно – у нее будет девочка.
Роза надеялась, что роды пройдут уже в Ленинграде и к тому времени мать будет рядом с ней; однако этим планам не дано было осуществиться. Срок службы затянулся, из Москвы пришло распоряжение задержаться; Аркадий много работал и приходил домой поздно. О сути происходящего на службе почти ничего не говорил; после скорого ужина засыпал, как только голова касалась подушки. После приезда в Австрию Аркадий сильно поменялся; эти перемены пугали Розу. Она помнила лихого нахрапистого весельчака, прошедшего всю войну. Великая бойня только прибавила ему мужской силы и харизмы; каждая девушка, проходящая мимо, чувствовала поток бешеной энергии и была готова растаять прямо на месте. Теперь же Аркадий был серьезен и грустен, чего раньше за ним не водилось. На пароходе в Австрию он веселился, шутил и даже слегка флиртовал с тремя офицерскими женами, потому что это было частью его натуры, а теперь все поменялось. Роза не знала фактов и обстоятельств, но интуитивно понимала, что эта командировка может принести мужу неприятности, не зря же Аркадий приходил домой чернее тучи. Особенно огорчало то, что она никак не может помочь и тем более повлиять на ситуацию.
По прошествии двух-трех месяцев от начала службы Розу вызвали и определили работать с топографическими картами и все с тем же описанием течения и берегов Дуная. Несмотря на беременность, ей тоже приходилось работать с раннего утра до поздней ночи; всего за три дня до родов беременной разрешили двухнедельный отпуск. Слава богу, девочка Мария родилась в срок, она была вполне здоровая и очень красивая. Назрела необходимость в срочном порядке искать няню, Роза должна была выйти на работу через семь дней. Пожилая австрийская дама, живущая чуть ниже по старой узенькой улочке, согласилась сидеть с ребенком за небольшую плату. Они познакомились почти сразу после приезда в маленькой кондитерской напротив дома, где жили Савельевы. Мадам Тереза немного знала русский язык; она оказалась очень доброй женщиной и жалела Розу, заброшенную судьбой жить без поддержки матери с военнослужащим мужем в далекую страну. Чтобы как-то развлечь ее, в один из дней пожилая женщина принесла из дома колоду карт Таро, и научила читать знаки судьбы. Особенно соседка прониклась сочувствием, когда Аркадий за вечерней чашкой чая рассказал ей историю жизни Розы. Он и сам знал немного; только то, что в тридцать шестом году Розу вывезли вместе с матерью и другими детьми испанских коммунистов, потом Анна снова вышла замуж за советского офицера, да только и его забрала война, а потом мать и дочь оказались в голодном кольце. Все это он собрал из обрывков фраз, которые начинались, а потом очень быстро прерывались чем-то совершенно отстраненным.
Так они жили в Вене, пока Маше не исполнилось шесть месяцев.
Наконец, пришло распоряжение ехать в Ленинград. По прибытии Савельеву полагалось служебное жилье, состоящее из двух комнат; после десяти лет выслуги квартира перейдет к его семье навсегда. Роза была счастлива, наконец-то она увидит мать и обретет свой дом. Сборы проходили в суете, мадам Тереза плакала и на прощание подарила девушке старинные немецкие часы; каждый час они оживали и пели какой-то прелестный мотив голосом старинного клавесина. Роза упаковала их как можно бережнее. На железнодорожный вокзал пришлось идти пешком; в руках она несла маленькую Машу, в рюкзаке за спиной – подарок пожилой австрийской дамы. Аркадий удивлялся такому трепетному отношению к старой и не очень удобной в хозяйстве вещи – ночью часы приходилось останавливать, иначе допотопное пение раздавалось минута в минуту.
– Да что ты с ними, как с дитем малолетним?
– Это же часы, Кеша.
В феврале сорок восьмого года семья Савельевых села в поезд; в вагоне было холодно, чем ближе подъезжали к северной столице, тем становилось холоднее. По приезду у Маши поднялась высокая температура, а еще через день начался сильный кашель. Аркадий снял комнату около Московского вокзала; еще сутки ушли на то, чтобы получить ордер на поселение. Однако, из квартиры еще не съехали предыдущие жильцы, отбывающие на Север; прошло еще два дня. Маша продолжала кашлять, ее лихорадило. Наконец, Савельевы прибыли в город Павловск; как только заселились, Аркадий стал искать детского врача. Доктор оказался в годах и очень опытный, он сразу поставил диагноз «пневмония» и предложил госпитализировать ребенка вместе с матерью. Наступили четвертые сутки, как Роза провела совершенно без сна; от усталости она плохо понимала, что происходит вокруг. В памяти остались серые больничные стены, большие металлические шприцы на звенящих подносах, маленькое уставшее тельце в застиранном больничном одеяле. Аркадий поставил на уши военное начальство и достал из-под земли коробку пенициллина, да только поздно. Лекарство принесли ровно в тот час, когда маленькую Машу перевели в холодный больничный морг.
Савельев забрал жену из больницы и повез домой; вечером из Москвы приехала Анна. Встреча после долгой разлуки прошла в полной тишине; через два дня Аркадий и Анна поехали хоронить Машу на центральное кладбище, оставив Розу дома. С момента возвращения из госпиталя она не вставала с постели и не произнесла ни одного слова. Когда муж и мать вернулись домой, Роза сидела на кухне с чашкой чая в руках. На стенном шкафу в большой комнате стояли австрийские часы, напевая неведомый мотив каждый час. Анна потянулась рукой к задней поверхности часов и остановила ход; вернувшись на кухню, мать с ужасом увидела, что Роза стала снова похожа на блокадную девочку с сине-бледной кожей и впалыми до кости щеками. Одни глаза; вроде как смотрят на тебя, а иногда кажется, что взгляд проходит сквозь человека и теряется где-то в неизвестности.
– Мне кажется, я снова в положении, мама. – Она поставила чашку, вернулась в спальню и снова легла в кровать.
Приезд матери скрасил адскую пустоту; в доме появились новые звуки, они напоминали о том, что жизнь еще не остановилась. Аркадий почувствовал это и принял тещу, усматривая в ее появлении только положительные моменты. Анна почти сразу устроилась преподавать в университет; Роза находилась дома, пока в конце сорок восьмого года не родила сына Анатолия. Она не выходила на работу еще целый год. и только в сорок девятом отдала ребенка в ясли. Такой длительный декретный отпуск был большой редкостью; в те годы государство возрождало себя из пепла, поэтому большинство женщин отдавали детей в дошкольные учреждения с трехмесячного возраста и выходили на работу. Совершенно случайно Розу приняли в коллектив астрономической лаборатории Арктического института, где трудились остатки почти полностью репрессированного коллектива Пулковской обсерватории. Искали специалиста, умеющего работать с картами и, самое главное, составлять их; сослуживец Аркадия тесно общался с главой лаборатории и очень своевременно вспомнил про Розу. Последняя русская интеллигенция приняла девушку очень тепло, с охотой поясняя незнакомые аспекты работы. Тем временем на Пулковских высотах полным ходом началось восстановление разрушенного во время налетов здания обсерватории; с большой радостью сотрудники предвкушали момент возвращения. К тому же, по слухам, там планировали установить несколько новых телескопов, так что полету научной мысли не будет предела.
Настала ветреная весна пятидесятого года; Толик сильно простыл в плохо отапливаемых яслях, и Роза снова попала с ребенком в больницу; в ту же самую больницу, что и два года назад. На этот раз все обошлось благополучно; однако в день выписки Роза приехала домой, легла в постель и не сказала ни одного слова до самого вечера. На следующий день на семейном совете было решено – Анна оставит преподавание и будет сидеть с ребенком дома. Аркадий получал хорошую зарплату, да и Роза устроилась неплохо – редкость профессии обуславливала неплохую стоимость специалиста даже в социалистическом обществе.
Наконец, жизнь покатилась спокойно и без тревог. Анна безо всяких сожалений оставила преподавание. До сих пор по ночам ей снился страшный сон – она лежит на высокой кровати совершенно без сил, а рядом в люльке маленький комочек, про которого все уже и забыли; семья бегает вокруг Анны, явно расценивая материнские шансы выше детских. В ее жизни больше не будет мертвых детей. Дочь проживет очень счастливую жизнь, она родит еще несколько раз, и все внуки будут живы и здоровы. Это гораздо важнее, чем место на кафедре иностранных языков.
После темных месяцев, проведенных в Австрии, а затем трагической гибели первого ребенка Аркадий наконец-то начал приходить в себя. Вечерами за ужином он рассказывал веселые истории про жизнь его сослуживцев; Анна с Розой смеялись, расспрашивали о чем-то совершенно не важном и были вполне довольны жизнью рядом с ним. Каждый выходной он старался не сидеть дома и придумывал какие-то развлечения – поход в кино или в кафе-мороженое, прогулка по Невскому проспекту. В его части среди офицерского состава была традиция устраивать большие застолья в честь всех знаменательных событий – государственных праздников, дней рождения, Нового года и годовщины формирования дивизии. В столовой накрывали столы и приносили большой патефон; командующий дивизии, полковник Николай Степанович Гурин был большим любителем музыки. Он вывез из Германии добротную коллекцию пластинок, а также подписался на получение новых модных записей, оттого недостатка в музыкальном сопровождении не было. Гурину было около пятидесяти лет; офицеры уважали и побаивались его – знаменитый полковник был известен всему флоту. Во время войны он командовал двумя подводными лодками и не потерял за четыре года ни одного матроса, при этом потопив не один десяток вражеских кораблей; но также он был известен и тем, что в последний день войны самолично пристрелил боцмана, застав его за попыткой изнасиловать молоденькую немецкую девчушку, которой, как потом оказалось, не было и шестнадцати лет. От голода и лишений она выглядела совсем ребенком. Из-за этой истории Гурина отправили на сушу командовать дивизией, находящейся на сухопутной службе флота, вместо новой подлодки на Сахалине, куда он так стремился.
Кеша любил веселые застолья. Частенько он брал Розу с собой; это всегда был праздник, точно так же, как и выход на работу; Роза расцветала, находясь среди людей, общение дарило ей много положительных эмоций. В любом человеке она очень быстро находила какой-то интерес, даже если всем остальным он казался бесцветным и скучным. Не стремясь стать душой компании и не выпячивая себя на публику, она очень быстро превратилась в любимую и незаменимую подругу как для жен офицеров, так и для сослуживцев Аркадия. Помочь человеку, которого ты знаешь всего пять минут – это было для Розы совершенно естественным и очень приятным делом. В скором времени ее необычные вязаные платья стали носить многие знакомые дамы, в особенности женская часть коллектива небесной обсерватории. Помимо платьев, Роза оказалась полезной еще в одном очень важном деле – она привезла с собой из Австрии колоду волшебных карт, предсказывающих судьбу; в короткое время окружающие ее женщины сделали однозначный вывод – конечно, все это капиталистический бред, но каким-то совершенно странным образом, с помощью непонятных картинок Роза умеет проникать в потоки настоящего и будущего. Роза старалась не афишировать свой подпольный талант, но если сильно попросить – не отказывала.
То было счастливое время, прекрасное время. Люди, пережившие ужас войны, как никто другой ценили простые радости и с восхищением относились к любому новому событию.
В часы военных гуляний Роза не могла не заметить – Кеша стал совершенно прежний не только дома, но и на публике. По старой привычке он позволял себе легкий флирт с женами своих сослуживцев. Мужики посмеивались над ним, Роза вспоминала время их знакомства в Будапеште. Тогда, несмотря на большое количество дам, получавших от него знаки внимания, он выбрал именно ее; теперь они женаты, их верность есть совершенно логичное и естественное состояние души.
Но что может знать о верности и мужчинах девушка, вышедшая замуж так рано и не имевшая до этого никакого любовного опыта?
В мае пятидесятого года в части отмечали День Победы, как всегда шумно и весело. Мужчины рассказывали про свои боевые походы, и, конечно, смешнее всех это делал Кеша. В тот вечер Роза много танцевала, вместе с другими женщинами она пела под патефон старые военные песни о любви. Все они были молоды и счастливы, несмотря на то, что добрая половина семей жили в маленьких коммунальных комнатах; большинство девушек не имели в своем гардеробе ничего нарядного, кроме одного-единственного вязаного платья Розы Савельевой. Медленный танец; Розу ангажировал приятель Кеши Вячеслав, парень симпатичный и очень серьезный. Танцевал он из рук вон плохо; так и норовил испортить Розе туфли. Они разговаривали о военном госпитале, открывшемся на территории их части; жена Аркадия Ирина возглавляла хирургическое отделение. Несмотря на молодость, она прошла всю войну и оперировала подчас намного лучше, чем ее коллеги-мужчины.
– Хорошо вам, Роза; бабушка прямо под боком.
– Мы тоже радуемся. Если бы не мама, сидела бы я теперь дома, никаких тебе веселий после работы. Плюс у меня зарплата неплохая.
– У моей зарплата тоже, вполне ничего, даже за заведование чуть-чуть доплачивают. Больше, чем в городских больницах; все-таки военный госпиталь.
– Ира твоя просто молодец, восхищаюсь ею; так и передай. Все говорят, к ней под нож попасть не страшно.
– Надо говорить на стол, а не под нож!
– Ну, значит, на стол!
Танец еще даже не приблизился к середине; Роза чувствовала нарастающую неловкость. После краткой паузы Вячеслав наклонился к ее уху и заговорил почти шепотом:
– Я тебе не враг, Роза, но скажу, потому что наболело. Ирка моя с твоим Кешей путается. Уж не знаю, давно ли; я пару недель назад узнал. Так что вот, такие дела… Ребята в нашей каптерке застукали как-то ночью. Вместе дежурят, падла. Сегодня вот порознь, чтоб сомнений не вызывать – твой тут, с тобой, а моя в госпитале. Но я уже проверил – у них в этом месяце три дежурства в один день. Не знаю, что делать, Роза, детей жалко…
Роза смотрела на него совершенно спокойно, словно не поняла ни слова из того, что только что было ей сказано.
– Ты что-то выпил сегодня много, Слава. Пора тебе домой и спать. Мальчишки-то сегодня с кем?
– С соседкой оставил. Обещал в двенадцать забрать.
– Тогда тебе пора.
Танец закончился как раз вовремя, Роза улыбнулась в знак прощания и вернулась в женское общество, где продолжали обсуждать новые тенденции в платьях и блузах. Неизвестно откуда кто-то принес французский модный журнал; дамы с крайней тщательностью просматривали каждую страницу и страшно расстраивались, потому что Роза не сможет связать все эти волшебные наряды. Но Роза отстаивала свой талант, несмотря на давление общественности.
– Да ну вас, девчонки! Вот эти две кофточки запросто можно, да и вот эту юбку – з а два дня, не больше.
В тот вечер домой вернулись поздно; Кеша веселился от души и танцевал почти до часу ночи. Сослуживцы любили его за легкий нрав и прямую бесхитростную натуру; точно так же тепло они относились к Розе. Люди, которых она встречала на своем пути, принимали ее с открытой душой; всем казалось, что более простого и доброго человека невозможно и встретить. Роза Савельева всегда была веселой; совершенно и бесповоротно, всегда.
Прошло несколько месяцев с момента того проклятого праздника. Роза не сказала мужу ни слова о произошедшем, но сложила в один ужасающий пазл все те маленькие намеки, что практически лежали на поверхности. Сомнений не было, приятель мужа не обманул. Еще пару раз за лето Роза сталкивалась с Вячеславом на совместных мероприятиях; наконец, в августе весь офицерский состав дивизии отправился на выходные в ведомственный санаторий на реке Волхов, где Роза столкнулась с любовницей Кеши лицом к лицу. И муж, и Ирина держались как ни в чем не бывало; со стороны невозможно было даже предположить, что их связывают тайные отношения. Однако, в разгар вечера и под изрядным влиянием выпитого Ирина смачно поцеловала Аркадия в щеку и недвусмысленно обняла за шею. Этот маленький невинный инцидент проскользнул совершенно незамеченным для всех окружающих, кроме заинтересованных лиц. По возвращению домой Роза, не говоря ни слова, с размаху залепила мужу сильнейшую пощечину; бордовое пятно на щеке держалось еще несколько часов. После этого она молча заперлась в детской комнате и просидела там весь вечер. Она читала с ребенком книгу и вязала новое платье для соседки. Анна была на кухне, когда раздался странный звук; потом она услышала голос зятя.
– Роза, да что такое? С ума сошла, что ли? Что на пьяных баб внимание обращать? Открой дверь, говорю! Кому говорю, открой!
Но Роза не открыла. Аркадий провел ночь в кухонном кресле, прикладывая к лицу замороженный кусок мяса; Анна ночевала в спальне дочери. Перед тем, как лечь спать, она постучалась в детскую комнату. Дверь оказалась незапертой; в комнате уже было темно, казалось, внук и дочь уже спят. Роза с Толиком кое-как разместились на детской кровати, тахта Анны так и стояла заправленной. Анна осторожно тронула Розу за плечо.
– Роза, даже не думай теперь тут поселиться. Завтра же что б спала у себя в комнате, ты слышишь? Семья дело непростое; слава богу, она у тебя есть.
Вечером в понедельник Аркадий собирался на свое треклятое дежурство. Он вернулся с дневной работы около половины шестого, перекусил и поменял форму. Роза уже была дома; закончив ужин, она снова пошла в детскую комнату, прихватив с собой начатое вязание. Кеша осторожно постучался и вошел.
– Ну прости ты меня, Роз. Все, сегодня график свой поменял, ей богу. Можешь у Славки спросить. Ну накрыло, понимаешь? С кем не бывает. Мы ж мужики-дураки, что на нас обижаться? Прости уже, да будем жить по-старому. Я же все только для тебя и Тошки, правда, Роз.
Он сел рядом прямо на пол и взял жену за руку. Она не сопротивлялась, положила вязание на детский столик и молча смотрела на Аркадия; смотрела спокойно, в глазах ни гнева, ни презрения. С того дня жизнь покатилась по-прежнему, как будто ничего не произошло. Вечерами осенний ветер порывисто стучался в старые окна, злился и выл волком на людей. Высокие ноты в душе сломались и перестали звучать; их было немного, потому что немного было и самой любви.
Мало кто из женщин мог позволить себе вести такой свободный образ жизни, как Роза. Далеко не со всеми жили бабушки, которые были еще в силах помогать с детьми, поэтому вполне можно было позволить себе рожать и второго, и третьего; но теперь Роза строила совсем другие планы. От одной опытной дамы, имевшей немало влюбленностей, она узнала массу полезного о способах не иметь беременностей; способы эти вполне работали, если хорошо знать свой организм и держать под подушкой отрывной календарик. С сентября Роза записалась в женскую баскетбольную секцию и теперь трижды в неделю ездила на тренировки. Они заканчивались не раньше семи вечера; последний автобус прибывал в Павловск около половины девятого. Аркадий взял за правило встречать жену на остановке, несмотря на погоду или другие дела. Роза возвращалась в компании нескольких женщин, посещавших эту же секцию, подавала руку и легко спрыгивала на занесенную листьями землю. Они торопились домой, срезая расстояние между плохо освещенными дворами. Аркадий нес ее большую сумку со спортивной формой и рассказывал о прошедшем дне; Роза была довольна, она улыбалась. Кеша, напротив, теперь частенько бывал не в духе; через месяц от начала занятий он не удержался и выскакал свое раздражение:
– Уж слишком часто эти тренировки ваши. Все ж замужние, неужто нечем больше дома заняться? Что ты там, кому свой орех в труселях спортивных показываешь?
– Мы через месяц выступаем за «Динамо», Кеша. Приходи поболеть.
Анна терпеливо сидела дома с ребенком и занималась хозяйственными делами; она не имела привычки высказывать свое мнение по поводу происходящего в семье ни словом, ни жестом. Время летело, часы на платяном шкафу продолжали молчать; и вот уже наступил ноябрь, он принес с собой массу новых событий. В начале месяца Роза приняла участие в городском турнире по баскетболу; ее команда заняла почетное третье место, в честь победы тренер устроила поход в кафе. К этому дню Роза связала новое платье из красивой бежевой шерсти; с момента начала тренировок она сбросила пару килограмм, мышцы окрепли, спина распрямилась, голени приобрели точеные формы; тело снова стало юным, стройное и гибкое, будто ей всего лишь восемнадцать лет. Роза стояла перед зеркалом в одном белье; мягкая шерстяная волна украсила тонкие изгибы, придав еще большей женственности и очарования, черные густые кудри упали на плечи.
Выход в кафе чисто женской компанией оказался очень веселым мероприятием. Они посетили новое популярное место на углу Невского и Фонтанки; вокруг молодых женщин сразу организовался шлейф из поклонников, мужчины приглашали девушек на медленные танцы и делали комплименты. Самый лучший знак внимания – э то высказать глубокое сожаление по поводу замужнего положения партнерши. Роза вернулась домой вдохновленная; она была в числе тех, кто получил максимальное количество восхищенных взглядов в свой адрес. На обратной дороге девчонки вынесли однозначный вердикт – секрет успеха Розы в прекрасном бежевом платье, и теперь до нового года нужно связать еще три таких для всех нуждающихся; и не меньше.
Праздники продолжались. Через две недели в военной части Аркадия был запланирован грандиозный вечер в связи с годовщиной дивизии. Полковник Гурин пригласил живой оркестр и заставил выйти поваров сверхурочно; жены военных бегали по знакомым работникам торговли в надежде приобрести пару туфель и, может быть, даже новый наряд, если повезет. Однако социализм – это весьма дурацкая штука, потому что всеобщий дефицит заставлял покупать заграничные платья втридорога из-под полы. Занятие это было уголовно наказуемым, оттого большого разнообразия товаров не отмечалось; в итоге на праздничном вечере многие дамы были одеты в одинаковые юбки и блузы, купленные у одного спекулянта, и только Роза избежала такой смешной и унизительной участи, надев на праздник то самое прекрасное бежевое платье.
К тому времени Кеша забыл про свой недавний проступок; он считал себя совершенно и бесповоротно прощенным. Такова его натура! Он мужчина и не в силах удержать себя от интереса к женскому полу. Как вообще он может считаться виноватым, если искренне любит жену!? Но при этом он все еще молод и красив; в конце концов, проблема только в том, что про его проделки стало известно; так почему он должен отказывать себе в удовольствиях? Жизнь коротка, это знает любой человек, прошедший войну. Посему, уже две недели подряд Аркадий имел отношения с поварихой Анной Витальевной, которая была старше его на пару лет. Прекрасная дама работала в военной столовой и готовила потрясающий борщ. Первая встреча была безумной, она закончилась яростным актом любви прямо на разделочном столе для мяса; при этом, там же случился нежданный и очень приятный подарок – Анна Витальевна любила заниматься оральной любовью. На это раз все складывалось очень хорошо; новая любовница была женщиной опытной и осторожной, потому утечка информации не могла произойти ни при каких обстоятельствах.
Аркадий радовался такому прекрасному течению событий; и, конечно, совершенно не замечал, как приходя домой после очередного свидания, он ищет пятый угол. Вместо того, чтобы в обычном для себя расписании зайти в квартиру, не спеша раздеться и принять душ, а потом спокойно сесть за стол, прихватив с собой свежую газету, он двадцать минут слонялся из комнаты в комнату и спрашивал у домашних какие-то глупости. Он не замечал, как Роза смотрела на него в такие дни; она смотрела на него как на диковинное животное или как на совершенно незнакомого человека на улице, который бесцеремонно подошел и спросил что-то, даже не извинившись.
На празднике Анны Витальевны не было, и это хорошо – Кеша в расслабленном состоянии духа передвигался от стола к столу, выпивал и даже позволял себе легкий флирт с другими дамами; конечно, в рамках приличия. Роза заранее решила, что будет веселиться от души; особенно, когда узнала про живой оркестр. Она выпила пару бокалов шампанского и танцевала весь вечер, почти не присев. На первый медленный танец ее пригласил Аркадий, потом вальс с одним из его товарищей. В середине застолья объявили белый танец; Роза устроилась в старом кресле подальше от оркестра, ей хотелось перевести дух. Рядом сидел полковник, соседство она заметила не сразу.
– Добрый вечер, Роза. Как настроение?
– Спасибо, хорошо. Особенно спасибо вам за музыку, чудесный оркестр.
– Что ж не пригласили никого?
– Ничего, еще потанцую, можно и отдохнуть немного.
– А давайте я вас на белый танец приглашу?
– Ой, давайте!
Он был очень высокого роста, почти на полголовы выше Аркадия; светлые волосы, оттого не видно седины; загорелое лицо и широкая спина. Красивый мужчина; и не важно, что ему уже около пятидесяти. Розе невольно разглядывала его. В какую-то секунду она вдруг почувствовала что-то знакомое, ей даже показалось, когда-то она знала этого человека. Полковник рассказывал что-то, о чем-то спрашивал; по телу растеклась приятная расслабленность и покой. Танец кончился; совершенно неожиданно для себя Роза сказала на прощание:
– Николай Степанович, приходите на наш матч. Турнир исполкома начинается, мы играем в баскетбольной команде за «Динамо». Почти десять девочек из нашей дивизии. Приходите, а то мужья нас не очень-то поддерживают, а вы покажете всем пример.
– Спасибо за предложение, Роза. Обязательно покажу, обещаю.
Большие серые глаза; они смотрели прямо и совершенно открыто, никакой потайной мысли или недосказанности. До самого утра Роза вспоминала этот взгляд и все никак не могла вспомнить, где же она видела эти волосы, выгоревшие добела за годы скитаний.
Полковник заблаговременно послал своего лейтенанта в спортивный клуб и поинтересовался расписанием игр; он выписал для себя только те, где играла команда женщин его дивизии. Первую игру он приказал посетить всему офицерскому составу, и даже тем, чьи жены не занимались баскетболом. Всеобщая поддержка сделала свое дело – под громкие улюлюканья девчонки выиграли с разгромным счетом. Радостное событие повторилось еще дважды, а потом за две недели до Нового года была унизительная ничья с командой Ленинградского порта. Через день состоялся бой за первое место, он принес Розе и ее подругам долгожданную победу. С легкой руки командира целых десять дней моряки жили только баскетболом.
Аркадий посетил всего две игры и пропустил финал в связи с дежурством, так удачно совпавшим с отъездом мужа Анны Витальевны в командировку; но даже он, несмотря на былое раздражение, проявил искреннюю радость по поводу так сложно доставшейся победы. Особенно много комплиментов досталось двум игрокам; Жанне Егоровой, жене замполита; девушке высокой и крупной, она тараном сметала на своем пути всех противников и закладывала мячи один за другим. А вторым игроком оказалась Роза; маленькая, хрупкая и на первый взгляд совершенно не пригодная для баскетбола, она лавировала между противником, играла глубоко на опережение и забрасывала трехочковый как никто другой. После победного матча Гурин предоставил всей команде большой теплый автобус; девушек с почетом развезли по домам и каждой подарили по бутылке шампанского.
Полковник решил совместить Новый год и празднование спортивной победы. Снова дамы готовились к вечеру, а Роза впервые изменила себе и попросила Анну сшить ей платье по новой модной выкройке. Праздник прошел замечательно, гуляли весело с песнями и танцами; мужчины наперебой обсуждали спортивные успехи своих жен и решили сразу после Нового года организовать любительскую спартакиаду лыжников.
В тот вечер Роза дождалась белого танца и сама пригласила Николая Степановича. Она хотела поблагодарить его за поддержку, хотела сказать ему, как много он сделал для команды; хотя совершенно не обязан заниматься этим. Половина слов потерялась и осталась где-то между вдохом и выдохом. Гурин осторожно придерживал Розу за талию; он не пытался прижать ее к себе покрепче, не пытался опустить руки ниже дозволенного, как это делали другие офицеры после нескольких рюмок самогона; едва заметным прикосновением он направлял их танец, легко и ненавязчиво.
– Слышал вашу печальную историю, Роза. Крепко досталось вам с матерью, скажу прямо. А говорите совершенно без акцента! Если бы не ваша необычная внешность, то и в голову не придет, что вы из другой страны. Скажите что-нибудь по-испански.
– Это все очень давно было, в детстве, я уже позабыла многое… расскажите лучше о себе, Николай Степанович. В части все вас обожают, но никто ничего не знает, кто вы и откуда.
– Ну, это у замполита спросите, он все про всех знает. Ничего интересного в сравнении с вами, Роза. Я родился в крестьянской семье, под Петербургом, еще до революции, мой отец был простым кузнецом. Потом в пятнадцать лет подался в город, в поисках удачи, потом помотало, конечно… Смог морское училище осилить, книг много читал, слушал музыку, с людьми знакомился. Как-то все сложилось… а ваша мама, она преподает испанский, я слышал?
– Сейчас она дома, с внуком, выручает меня. Говорят, вы ждете назначение на новую подлодку в Мурманске?
– Ну это все мечты пока что.
– Они обязательно сбудутся, вот увидите.
– Вы еще и провидица?
– Я уверена, у вас все получится.
– Предскажите лучше мне что-нибудь прекрасное, не связанное со службой.
– Я подумаю, может, что-то и придет, какое-нибудь волшебное видение.
– А еще лучше вот что! Роза, я совсем забыл. Приходите четвертого января на выставку народного творчества в Пушкинский музей, для вашей спортивной команды отложили несколько билетов. Берите подруг и вперед. Я слышал про ваши шерстяные шедевры, вам обязательно должна понравиться такая выставка.
– Ой, спасибо огромное, конечно пойдем! Только моих шедевров теперь слишком много; боюсь, не успею до восьмого марта довязать все заказы.
– Тогда пора брать плату.
Роза весело отмахнулась; танец закончился, они разошлись по своим столикам. Гурин ушел с вечеринки раньше всех; поговаривали, жена полковника крайне ревнивая женщина, потому что не смогла родить ему детей. Толком ничего не было известно, до сих пор супругу никто не видел. За все время существования дивизии она не посетила ни одного мероприятия; знали только, что Николай Степанович в браке почти двадцать лет и что живут они где-то на Гороховой.
Четвертого января Роза поехала на выставку совершенно одна. Она не хотела обсуждать свое нежелание иметь компанию, потому что просто решила посмотреть на красоту без компаньонов; она планировала изучить те предметы, что окажутся самыми интересными только для нее, в одиночестве ей не придется ни под кого подстраиваться. Домашним сказала, что с ней едут еще несколько подруг; в одиннадцать утра она села на автобус и поехала в город. Стояло солнечное утро, прекрасный зимний день. В автобусе ей досталось место около окна; она разглядывала меняющийся пейзаж сквозь тонкий ледяной рисунок на стекле. Белый цвет вокруг; его нескончаемо много, деревья клонились к снежному покрывалу на земле, стряхивая с ветвей нападавший за ночь снег; все чистое и прекрасное, какой только и может быть сама жизнь.
Выставка потрясла; сколько же талантливых людей живут с ней рядом, а она даже не догадывалась об этом! Люди рисовали картины, делали прекрасную посуду, шили красивые скатерти, плели домашнюю утварь из бересты. Из Вологды привезли целую коллекцию вязаных платков, красивей которых она не видела никогда в жизни. Теперь придется многому научиться; а ведь еще вчера она думала, что может связать все что угодно. Она бродила по залам до самого закрытия, забыв про усталость и голод. На выходе случилась неожиданная встреча – полковник прибыл на служебном автобусе вместе с водителем.
– А где же компания, Роза? Я специально поехал на совещание с автобусом, думали забрать вас на обратном пути.
Роза от неожиданности сильно растерялась и не могла сообразить, как теперь оправдаться.
– Я повела себя не по-товарищески, Николай Степанович, решила поехать одна. У нас кроме меня, никто особо не интересуется, вот я и подумала…
Гурин широко улыбнулся.
– А вы оказывается индивидуалист, Роза! Но мы об этом никому не скажем, из уважения к вашему таланту. Залезайте, что замерзаете стоите! Наверняка голодная?
– Ужасно.
– Тогда заедем в Гостинку, там хорошее кафе.
Вечер они провели вдвоем; Гурин отпустил водителя домой вместе с транспортом. Роза вышла из автобуса и уже перед входом в кафе почувствовала страх и волнение. Она делала что-то плохое, она точно знала это; она смотрела на мужчину, стоявшего рядом с ней, воздух вокруг наполнился теплым южным ароматом. Она видела платье ее испанской тетки, неистовый обреченный ритм фламенко, яркие цвета в беспокойном, отчаянном движении. Хотелось быть ближе, почувствовать терпкий запах мужчины; слушать его спокойную уверенную речь, ощутить руку на талии, как тогда, во время вальса. Они съели две большие тарелки с пельменями и выпили целую бутылку грузинского вина; много говорили, Роза очень долго и восхищенно рассказывала про выставку, боясь позабыть самые интересные детали. Никогда в жизни она не говорила так много, впервые она делилась самыми глубокими переживаниями и мыслями и делала это с совершенно незнакомым человеком. Полковник слушал и улыбался; Розе показалось, что ему на самом деле интересно все то, о чем она говорила. В ответ он поделился воспоминаниями детства, как он и его младший брат вытачивали старым напильником березовые свистульки, а потом дарили их проходящим мимо девчонкам. Пьянящие картинки перемешались; уже виделось, как темпераментная испанская женщина танцует последний такт. На плечах у нее тонкий платок; последнее порывистое движение, яркая ткань слетела вниз и потерялась в густом белом тумане.
– Роза, Роза… О чем вы думаете прямо сейчас?
– Я думаю, что вы самый лучший, Николай Степанович.
Слова вырвались из глубины души; как редко с ней случается такое… а может быть, и вовсе первый раз. Время бежало, каждые полчаса Роза мысленно говорила себе – ничего, я найду что сказать дома, еще немного, еще буквально чуть-чуть. К горлу подступали слезы, звук мужского голоса отбивал каждую ускользнувшую секунду. В десять вечера настал совершенный тупик – выбраться из города теперь представлялось очень сложным делом; последний автобус на Павловск уже ушел. Гурин посмотрел на нее, осторожно взял за руку.
– Роза, если это возможно, оставайтесь сегодня со мной. Если нет, я вызову такси. Это легко устроить.
Решение было принято намного раньше вопроса, оно было принято несколько тысяч лет назад. Слава богу, нашелся городской телефон в кабинете директора ресторана; слава богу, в то время люди могли потеряться, у них не было Всемирной Паутины, мешающей человеку остаться наедине с собой и своей жизнью. Много девочек из их команды живут как раз в южной части города, утром будет легче добраться до дома и придумать в дороге веское оправдание.
В квартире на Петроградской стороне стояла тишина. На пороге Николай поцеловал Розу в губы, а потом, в спальне, целовал каждый сантиметр тела, почти целую вечность, как будто Роза не просто обычная женщина, а нечто совершенно прекрасное, абсолютно хрупкое и неземное. Жизнь готовит людям совершено неожиданные открытия; как странно и удивительно встретить такого мужчину! Как будто он живет для того, чтобы быть рядом с одной-единственной женщиной, чтобы Роза была счастлива, чтобы у нее за спиной выросли крылья и душа наполнилась легкостью. Он сейчас рядом, и Роза почувствовала: жизнь дарована ей только для того, чтобы просто быть счастливой, и больше ни для чего другого.
Ночь пролетела, словно один час. Николай дремал; Роза разглядывала тяжелые темные занавеси и думала о том, сколько же в мире прекрасной музыки; теперь она станет слышать ее так же явственно и так же понятно, как Николай. Она тихонько встала с кровати и подошла к разрисованному морозом окну; на улице в свете тусклого фонаря двигались ночные тени; они мелькали между светом и темнотой лишь на миг, появлялись не всем, а только тем, кто по-настоящему хочет их увидеть, – прекрасные дамы в невероятных шляпках и галантные кавалеры, они прогуливались по мощеной улице, улыбаясь друг другу и разговаривая о чем-то незначительном; видения прошлого напоминали о том, что жизнь человеческая коротка и потому наверняка должна быть прекрасной. На рассвете Гурин осторожно поднялся с кровати и пошел на кухню, Роза спала детским тихим сном. Он вернулся в комнату через полчаса.
– Роза…пойдем, накормлю.
Он взял ее на руки и отнес на кухню; посадил на колени и молча смотрел, как она осторожно чистит вареное яйцо и пьет крепкий чай с лимоном. Ее движения, запах тела, сонный взгляд и темные тяжелые волосы; ничего прекраснее в мире этом не существует. Маленькое, совершенно беззащитное, прекрасное создание. Ничего значительнее в его жизни уже может не произойти.
– Думаю, дома могут быть неприятности, Роза. Нам стоит поехать вместе.
– Не надо, Коля, все будет хорошо. Я хочу одна.
– Если что-то случится, вот мой рабочий телефон, а это домашний. Тренировки по пятницам на каждой неделе?
– Теперь да, заменили четверг полностью.
– Я заеду за тобой в следующую пятницу. Если получится выйти пораньше.
– Хорошо.
– Давай я хотя бы довезу тебя до Павловска, у меня есть своя машина.
– Нет, я хочу одна, правда.
– Тогда вызову такси, и не спорь. У меня есть знакомые.
Роза не стала отказываться от машины. Он протянул бумажку с номерами телефонов, она спрятала ее в потайной кармашек старого потертого кошелька.
Дома никто не задавал лишних вопросов; все выглядело буднично и просто – выставка закрылась в восемь, еще полчаса ушло на перекус, и вот – последний автобус не пришел. Благо, в команде достаточно девушек, живущих в Ленинграде. В целях обучения Роза привезла с собой вологодский платок. Домочадцы пытались получить подробный рассказ о выставке, но на второй раз Розу не хватило. Она кратко перечислила все увиденное, в процессе разговора она сразу почувствовала себя виноватой; семья выслушала небольшой отчет и все разошлись по своим делам. Сын требовал поход на санках, Аркаша решил поспать перед обедом; Анна занималась пирогами. За время пребывания на вынужденной пенсии она научилась печь вкуснейшие пироги, почти как в пушкинском детском доме.
В январе у Розы и Николая было четыре свидания, по счету пятниц, пролетевших как один миг. Каждая неделя неистово стремилась к концу, вся жизнь свелась в трем часам после пятничной тренировки. Каждый раз Николай заказывал такси, стоившее огромных денег; повторное ночное отсутствие могло вызвать подозрения. Роза останавливала машину за целый квартал от дома, а потом старалась незаметно выскочить с заднего сиденья, чтобы проходящий мимо случайный знакомый не разглядел ее под светом вечерних фонарей. Каждое свидание на свет рождались удивительные вещи – оказывается, она может быть настоящим смыслом для другого человека; она самая прекрасная женщина на Земле, и так будет всегда, даже когда она станет старше и красота ее поблекнет. Все, что она делает – вязаные платья, баскетбольный поединок, веселый разговор, ее манера мягко ускользнуть от навязчивого интереса и природная искренняя доброта к людям, – все это, оказывается, имеет большую ценность; гораздо большую ценность, чем победа СССР над фашистской Германией. А самое важное, что все это – правда, без прикрас и попыток лести.
Только один вопрос всегда оставался за кадром; Роза не раз пыталась осмотреть квартиру полковника повнимательнее и найти хоть какие-то следы присутствия женщины, но тщетно. В конце февраля Гурин посадил ее за кухонный стол с чашкой чая и начал говорить:
– Роза, мы никогда не обсуждали мою жизнь. Ты не спрашивала, за это тебе большое спасибо. Так вот…жена давно уже живет в Москве, у нее высокое положение… как говорится, это отдельный разговор. В прошлом году оформили развод. Детей у меня нет… к сожалению, не получилось. Я вот что хотел сказать… Роза, пусть это пока останется в тайне, но через два месяца я уезжаю в Мурманск и принимаю новую подлодку. Я намного старше, но готов постараться, лишь бы ты была счастлива. Много лет я ждал свою женщину, так уж вышло. Если решишься, давай вместе поговорим с твоей семьей. Ребенка и мать готов забрать сразу же. Аркадий конечно, учитывая его особенности… конечно, он имеет право возражать, особенно по поводу сына. Но я готов попытаться.
– Коля, я…
– Пока не говори ничего. Я подожду, сколько надо. Все равно, времени осталось не так много.
После этого разговора три дня Роза провела как во сне. Ночами накатывала тревожная дрема, безумные дерзкие мысли крутились в голове, словно тайфун. Крылья ее расправлены, она летит высоко, над облаками; душу переполняло чувство свободы и абсолютного счастья.
Настал четверг; австрийские часы, сколько их ни протирай, быстрей всего покрывались пылью; голос их молчал. Роза пришла с работы пораньше и отправила сына играть во двор с соседскими детьми. Анна суетилась с обедом; пришлось приложить усилия и убедить ее, что предстоящий разговор важнее борща. Наконец мать положила половник и села за стол.
– Мама, я собираюсь выйти замуж и переехать жить на север.
– Господи, Роза, что за шутки?
– Я собираюсь замуж, мама.
– Что за ерунда такая? За кого ты собралась замуж, ты вообще-то теперь еще замужем!
– Гурин Николай Степанович, командир дивизии. Через два месяца он получает подлодку и переезжает в Мурманск. Он готов забрать сына и тебя тоже.
– О чем ты, Роза?! Ты в своем ли уме?!
Впереди был длинный разговор; мучительные слова топтались на месте, никак не добираясь до сознания собеседника, время блуждало по кругу и никак не находило сил выйти к свету. Роза пыталась говорить о себе, о своих чувствах, о Кеше, который и теперь наверняка крутит роман, она хотела напомнить о своей единственной жизни, о том, что она наконец-то нашла любимого человека. В конце концов, Анна не выдержала и схватила Розу за руку так крепко, что еще несколько часов на запястье держался красный след.
– Послушай, у тебя двое детей; один умер, второй остался жить, слава богу. У твоих детей есть родной отец, и ты будешь жить с ним. И дети твои будут жить с родным отцом. А я буду жить рядом, пока не выгоните. Надеюсь, ты скажешь мне потом спасибо, а я напомню тебе этот разговор.
Анна резко поднялась со стула и вернулась к плите. Розе показалось, она услышала какие-то странные, давно забытые звуки, мать прошептала что-то на ушедшем в прошлое языке; а потом Роза увидела, что Анна плачет.
После всего случившегося Роза встретилась с полковником всего один раз; в следующую пятницу его машина стояла напротив спортивного комплекса, где проходили тренировки. Она села в машину и тут же заплакала. Николай не стал задавать лишних вопросов, он пересел к ней на заднее сиденье, крепко обнял и прижал к себе, как прижимают маленьких детей.
– Ничего, не плачь только, прошу тебя. Не плачь, не расстраивайся. Я буду ждать тебя, сколько понадобится, не переживай. Все будет хорошо, вот увидишь, это правда. С тобой всегда все будет хорошо, Роза!
Роза вернулась домой намного раньше обычного; целый час она сидела на кухне с тарелкой борща, медленно помешивая ложкой наваристую мешанину. Несколько раз в кухню заходила Анна и слишком громким голосом задавала какие-то совершенно пустые вопросы; потом к ней присоединился муж, его страшно интересовала судьба Светы Огородниковой, жены майора Огородникова; на последней тренировке она свалилась и сломала правое запястье. Роза видела, как они передвигаются из кухни в комнату, потом ванную и обратно; в какой-то момент она почувствовала, что ей совершенно нечем дышать. Ее поместили в пустую литровую банку и закрыли сверху жестяной крышкой; воздуха все меньше, вот-вот – наступит полное удушье и она закроет глаза навсегда. Ну и ладно, теперь уже неважно. Теперь ей совершенно не для чего жить дальше.
Аркадий пропустил все перемены, которые казались вполне заметными, если быть внимательным к людям, с которыми живешь. Все то, что произошло за последнее время в их доме, – все можно было прочитать на женских лицах. Кеша был вполне доволен положением дел – на службе все шло хорошо, Анна Витальевна поддерживала статус совершенно идеальной любовницы, она была восхитительна в постели и строго соблюдала правила конспирации. Наконец, дома все было тихо и спокойно. Вечером той самой пятницы он лег спать чуть раньше обычного. Его женщины были совершенно разные – томная, пышная Анна Витальевна, искушенная в вопросах любви; и тонкая юная Роза, ее поведение в постели детское и наивное. Эта разница была очень приятна и вносила много острых ощущений в его мужскую жизнь; в ту ночь Кеша овладел женой, сделав это быстро, но не поскупившись на ласковую прелюдию; он заснул вполне довольный собой. После Розе приснился странный сон – она видела босого светловолосого мальчика посреди большого поля; он стоял и напряженно смотрел в сторону широкой разбитой дороги; в какой-то момент из-за поворота выехал большой экипаж, он быстро проскочил мимо мальчишки. От жары лошади тяжело дышали, их влажные спины отливали на солнце, колеса грохотали, перескакивая с камня на камень. Дорога уходила почти до горизонта, пересекая широкое поле от начала до конца. Мальчик смотрел за движущимся экипажем, пока тот не превратился в маленькую точку.
В апреле одна тысяча девятьсот пятьдесят первого года Гурин получил назначение на новую подводную лодку «Северный»; уже первого мая к командованию частью приступил полковник Вершинин, прибывший из Москвы. Аркадию не повезло – новый начальник оказался гораздо менее лояльным человеком; Николай Степанович позволял офицерскому составу некоторые вольности, в том числе и самостоятельное составление графика дежурств. Теперь же, в начале каждого месяца сверху спускали уже составленное расписание, которое, как можно было догадаться, обсуждению не подлежало. Встречи с Анной Витальевной стали теперь крайне затруднительным делом; к тому же, время прошло и страсть к ее пышному телу стала ослабевать, а потом и вовсе улетучилась сама собой. К большому сожалению, достойной замены Анне Витальевне пока не наблюдалось, оттого Аркадий загрустил и стал страдать приступами меланхолии.
С новым начальством закончились большие коллективные праздники; даже баскетбольные игры женской команды теперь посещались крайне редко. Кеша имел глупость попросить автобус, который раньше использовали для перемещения на тренировки и игры, но ему было отказано. За месяц до увольнения Гурина Аркадию донесли слухи о его скором повышении; Кеше планировали дать майора, но дело так и не было закончено. Теперь же, после полугода правления Вершинина, Савельев пришел к однозначному выводу – его карьера потихоньку начинает затухать. Причина проста – теперь в почете были серьезные и исполнительные; а еще лучше, слегка туповатые, потому что на военной службе ум только мешает. Он делает человека независимым.
До последнего дня своего пребывания в Павловске Николай Степанович ждал знака, и даже в первые месяцы после переезда в Мурманск он продолжал ждать, но весточки так и не было. «Северный» был построен в совершенной секретности и имел массу новых изобретений в отношении вооружения и морской навигации; в июле подлодка наконец-то вышла в море. Возвращение ожидалось не ранее, чем через полгода. Единственный человек из всего экипажа, Гурин радовался такому большому сроку плавания. Лодка отходила от берегов все дальше и дальше; Николай думал о том, какой же он счастливый человек. Ему повезло – он точно встретил женщину, предназначенную ему судьбой, даже если теперь она не с ним. Ведь мало кому судьба дарит такой подарок, множество людей создают семьи совершенно не с теми, с кем предназначено, и никогда в своей жизни так и не встречают человека, который был рожден идти рядом до последнего дня. Даже если в итоге судьба развела в разные стороны, это все равно счастье, и совершено не важно, сколько оно продлилось.
Роза заболела. На хрупких плечах недоношенной девочки она перенесла две войны, смерть близких, бегство в другую страну, блокаду и голод и ни разу не пожаловалась матери на недомогание. Второго мая пятьдесят первого года она вернулась домой с баскетбольной тренировки и тут же легла. Анна несколько раз позвала дочь ужинать; не получив ответа, она зашла в спальню и увидела плохую картину: Роза лежала в кровати совершенно мокрая и бледная, она тяжело дышала и даже не могла приподнять голову, не то что пойти на кухню и сесть за стол. Три недели после этого она провела в инфекционной клинике, с острой лихорадкой. Решение о госпитализации было принято безо всяких сомнений; приехавший врач «скорой помощи» усомнился в том, что Роза в принципе может поправиться. В итоге, диагноз звучал очень грозно – пневмония с тяжелой дыхательной недостаточностью, осложнившаяся левосторонним воспалением плевры. Несколько дней она находилась в совсем тяжелом состоянии, но благодаря пенициллину, снова доставленному Аркадием почти что из-под земли, она поправилась.
К концу лета Роза окрепла окончательно и вышла не только на работу, но и на тренировки по баскетболу. Ее возвращению радовались все; наконец-то можно было заказать старой подруге новый свитерок или зимнюю шапочку модного цвета.
Больше никогда и ни с кем в своей жизни Роза не разговаривала про полковника Гурина; даже с матерью. Во время болезни Анна очень испугалась за дочь; страх был сильнее, чем тогда, когда Роза появилась на свет. Анна хорошо помнила это страшное ощущение – возможность потери единственной дочери; а теперь Роза стала взрослой женщиной, на дворе мирное время. Совершенно неожиданно ужас из прошлого вернулся вновь, без повода и без малейшего предчувствия. Она испугалась намного сильнее, чем тогда, много лет назад; самым страшным теперь было то, что к чувству страха присоединилось непонятно откуда взявшееся чувство вины. На взгляд разумного человека, это чувство было совершенно необоснованным; но все три недели, которые Роза провела на больничной койке, Анна не находила себе места.
По возвращении дочери она пыталась оградить ее от любых переживаний; иногда досужие соседки шептали на ухо неприятные сплетни по поводу Аркадия, но Анна не слушала и тем более не доносила эти слухи до Розы. Также она полностью оградила дочь от домашних дел; воспитание Толика Анна взяла на себя почти полностью.
Роза вернулась домой из больницы; она осталась жива, прежняя жизнь покатилась своей чередой. В обсерватории она узнавала много нового и интересного; теперь Розу вполне можно было считать грамотным астрономом. Помимо этого, она снова занималась спортом и продолжала вязать. Пару раз в месяц она выходила с подругами на всевозможные виды девичников; был бы повод – дни рождения, спортивные победы или просто поход в кино. Вечерами, когда не было тренировок, она читала Толику книги и вязала. Время от времени ее мучила бессонница; глубокой ночью она пыталась ощутить свое будущее и не видела совершенно ничего. Лишь одно Роза знала совершенно твердо – она больше не будет рожать детей, потому никогда не забывала про те интимные инструкции, которые дала ей любвеобильная сотрудница.
Так прошло несколько лет, люди и их привычки не поменялись. Кеша вел свой обычный образ жизни; после вынужденного прекращения романа с Анной Витальевной, через пару лет он стал поддерживать весьма теплые отношения с дамой, не имеющей никакого отношения к его военной части, – Полина Нарусова была заведующей большого продовольственного магазина рядом с домом Аркадия. Яркая замужняя дама чуть за тридцать; муж был старше ее на восемнадцать лет; он служил большим начальником в управлении общественного питания. Во время блокады товарищ Нарусов приобрел огромное богатство, хранившееся в тайной квартире на Васильевском острове, однако об этом не знала даже его молодая жена.
В пятьдесят четвертом году, через полгода после смерти главнокомандующего Сталина, посадившего в лагеря три четверти советских ученых, обсерватория переехала в восстановленное здание на Пулковских высотах. Коллектив был вне себя от счастья; кроме нового здания, астрономам предоставили большое количество передового оборудования для изучения природы, метеорологии и космоса. Очень большой подарок достался Розе – ее назначили в помощь двум научным сотрудникам, обслуживающим первый в мире радиотелескоп. Теперь у нее появился новый ребенок; никто, кроме нее, не мог так тонко чувствовать все капризы и недомогания высокоточного прибора; только она одна, не имея для этого никакого дополнительного образования, могла заботиться о нем и разрешать все большие и маленькие неприятности. По утрам она первой подходила к телескопу и гладила его по холодному стальному загривку.
– Здравствуй, дружок мой. Как спалось?
На время ее отпуска ученые останавливали работу; все боялись, что капризное создание не дай бог сломается или вовсе перестанет работать навсегда, обидевшись на отсутствие любимой няньки. Пару раз в месяц Роза брала ночные дежурства; она наблюдала за ночными звездами и вела записи. Роза смотрела на далекие миры через сложную систему оптики, заглядывала за пределы достижимого; туда, где разумный человек сталкивался с абсолютной неизвестностью. Некоторые люди понимают, насколько ОНО рядом и всюду.
Каждая семья проходит разные этапы отношений между мужем и женой. На этот процесс влияет масса обстоятельств; события приходят извне и рождаются изнутри. Время шло, и вот уже на дворе шестьдесят второй год; у Розы и Аркадия так и не появилось больше детей. Жители маленькой квартирки уже давно смирились – в их составе вряд ли что-то поменяется; и вот уже Толику исполнилось четырнадцать лет, скоро он закончит школу и будет поступать в академию железнодорожного транспорта. Сын принял такое решение самостоятельно, испытывая большую тягу к огромным железным локомотивам и ритмичному стуку тяжелых колес.
Аркадий уже три года преподавал в военной академии. Несколько лет после ухода Гурина он провел в бесцельном ожидании и долго не мог смириться с отсутствием благосклонности нового начальства; в итоге, по воле случая близкий приятель позвал его с собой преподавать. Работа оказалась несложной и вполне приличной. В целом, душевное состояние Аркадия несколько изменилось; то ли из-за зрелого возраста, то ли по каким-то другим внутренним причинам или просто от чувства пресыщенности после многочисленных интрижек он постепенно становился примерным семьянином. Эпизоды его тайных романов были все короче и менее эмоциональнее, принося все меньше волнительного ощущения новизны.
Анна продолжала заниматься домашним хозяйством и внуком; чем старше становился Толик, тем больше она чувствовала нарастающую пустоту и бесцельность. Она взяла несколько учеников и стала преподавать испанский на дому. Из всей семьи самая насыщенная жизнь была у Розы; как же это нетипично для рядовой женщины той эпохи! Она получала наслаждение от многих вещей – от работы, спорта, вязания, множества подруг и приятельниц. Однако, в семейном кругу она ощущала непреодолимую скуку; все двигалось по изъезженной за много лет колее, и ничего не менялось. Всем членам семьи хотелось каких-то перемен, в воздухе висело безветрие, каждый день был похож на предыдущий и не приносил ничего нового; все было ясно наперед и будущее не сулило никаких сюрпризов.
Свежий поток возник случайно; а потом потянул за собой движение бытия и сразу несколько новых событий. Знакомый Аркадия приобрел старый деревенский дом на берегу Финского залива, в поселке Репино; Вася и его семейство с головой ушли в постройку дачи и благоустройство небольшого приусадебного участка. Как-то в субботу Кеша побывал на спонтанных смотринах недостроенного дома, после чего моментально загорелся той же идеей и буквально через пару месяцев нашел участок в трехстах метрах от приятеля. Наконец-то в семье настало оживление; Савельевы объединились в стремлении построить маленький деревенский домик и завести свое хозяйство.
Вплоть до шестьдесят седьмого года все силы и все небольшие семейные финансы были брошены на строительство; в итоге, получился вполне симпатичный домик с четырьмя комнатами и приличных размеров облагороженный участок, на котором росло все, что можно было сохранить и использовать в зимнее время. Аркадий посадил несколько яблонь, малину и крыжовник. Празднование дня рождения Розы было перенесено на дачу, ей стукнуло тридцать девять лет. Больше всего радовалась Анна, теперь все школьные каникулы собиралась проводить здесь; дом и огород стали самой важной частью существования.
Буквально в то же время судьба снова вмешалась и подкинула сюрприз, которого никто не ожидал. В конце апреля шестьдесят восьмого года Роза приехала в Репино на первой электричке, решив потратить выходные на уборку дома перед предстоящим летом. Анна заканчивала занятия с учениками и потому с большим сожалением была вынуждена отправить дочь одну. Роза не успела позавтракать; приехав в поселок, она первым делом отправилась к соседям с трехлитровой банкой. Вернувшись в дом, Роза с большим удовольствием налила стакан еще теплого парного молока, сделала пару глотков и неожиданно почувствовала себя очень плохо. К горлу подступила тошнота, она едва успела выскочить на свежий воздух. Все выходные Роза уговаривала себя, пытаясь отогнать неприятные предположения; но природу не проведешь. В первый же рабочий понедельник она посетила женского доктора; все сомнения скоро развеялись – Роза беременна. Через столько лет после рождения Анатолия она впервые забеременела; впервые за все это время надежный способ не помог. Ей скоро должно было исполниться сорок лет; помнится, материнство в таком возрасте в ту эпоху считалось крайне опасным мероприятием. Но еще больше она боялась аборта, особенно после рассказов подруг про ужасную и мучительную смерть от акушерского сепсиса.
Такой ход событий совершенно не входил в жизненные планы Розы. На работе ей снова доверили интересную тему, касающуюся воздушных потоков над центральной частью Европы, да и телескоп никак не мог находиться без заботливой матери; она продолжала играть в баскетбол; наконец, уже несколько лет она принимала участие в выставке народного творчества, ее вязаные платья теперь были вполне официальным предметом восхищения.
Подруги отнеслись к такому повороту событий весьма скептически; сорок лет, ребенок почти окончил институт и скоро будет совершенно самостоятельный; жизнь, как говорится, только начинается. В конце концов, есть шанс еще влюбиться напоследок! Знакомая дама предложила свести ее с хорошим гинекологом на Московском проспекте, дядька был неоднократно проверен в самых сложных ситуациях и ни разу не подвел. Конечно, это стоило недешево, но на тот момент и Аркадий, и Роза получали неплохую зарплату и даже позволили себе приобрести автомобиль «Москвич». К тому же, Анна наконец стала брать приличную плату за частные уроки, и даже Толик получал повышенную стипендию. После посещения врача Роза вернулась домой и рассказала обо всем матери. Анна выслушала все аргументы, и, как обычно, взяла последнее слово себе.
– Роза, рожай и ни о чем другом не думай. Неизвестно, чем этот аборт закончится, не гневи судьбу. Я помогу. Посидишь дома полгода и выйдешь на работу, а я буду нянчить. Поеду летом в Репино, и прекрасно мы там справимся. Мне бог только тебя и дал… одни войны да вдовство. Пусть хоть у тебя будет двое.
Роза больше не обсуждала этот вопрос с матерью, и не торопилась поставить в известность Аркадия. По ее подсчетам, оставалось еще три недели до крайнего срока, при котором еще возможно избавиться от беременности. В конце концов, она скажет Анне, будто случился выкидыш. Это был бы совершенно идеальный вариант, если бы все случилось само собой; в конце концов, ей уже сорок лет! Но каждое утро ее продолжало мутить, а к обеду накатывала ужасающая слабость. Кристина, любвеобильная сотрудница обсерватории, видела по утрам ее бледный вид и, в конце концов, высказала всю суть акушерской науки в одной фразе.
– Эх, мать, само точно не выйдет. Чем хуже тошнотики, тем крепче сидит. Что решила, Петровичу будем звонить?
Роза назначила звонок к доктору на середину недели; если сделать это в пятницу, то будет еще два дня, чтобы отлежаться дома. Семен Петрович осмотрел ее в среду, забрал задаток и назначил свидание на восемь утра.
– Одна не приезжай. Обезболю, конечно, но местно. Кто домой повезет, определи заранее.
В тот день Розе приснился сон, она видела совсем юную девушку; девушка сидела к ней спиной посреди осеннего парка, на кованой старинной скамье, местами покрывшейся ржавчиной за несколько сотен лет. Солнечно и безветренно, редкий день для питерской осени. Роза отчетливо слышала какой-то шум, он доносился отовсюду; шум был похож на звук двигателя легковой машины, но здесь он был вездесущ и многоголосен, как будто этих машин было неисчислимое множество. Роза хотела обойти скамейку и посмотреть незнакомке в лицо; у девушки были красивые темные волосы, собранные в смешной пучок на затылке. Она рисовала карандашом на большом листе серой бумаги; из-за спины Роза увидела небрежный и в то же время совершенный набросок греческой статуи, стоявшей напротив; мраморная дива склонила голову в легкой задумчивости. Девушка была увлечена своим занятием и не обращала на неприятные звуки никакого внимания.
Проснувшись посреди ночи, Роза разбудила Аркадия и рассказала ему про свое интересное положение.
Итак, в одна тысяча девятьсот шестьдесят девятом году Роза родила девочку; Аркадий настоял на имени Оксана. Появление на свет незапланированного ребенка повлияло на жизнь всех членов семьи, причем совершенно по-разному. Толик был уже взрослый и воспринял рождение сестры благосклонно; гораздо больше он думал о том, что совсем скоро, а точнее через пару лет он уедет по распределению на Дальний Восток. Он воспринимал этот факт как веселое приключение и возможность стать самостоятельным. Что до бабушки – Анна постепенно распустила учеников и готовилась принять эстафету, как только у Розы закончится молоко. Аркадий был страшно рад, он снова стал отцом; в пятьдесят лет этот факт воспринимался совершенно по-другому, нежели в те послевоенные годы, когда родился сын. Он всецело посвящал свободное время дочери, испытывая большое удовольствие от общения с ребенком. Роза заметила перемены в поведении мужа и неожиданно для самой себя почувствовала непреодолимое раздражение, которое временами распространялось не только на Кешу, но и на дочь. Несмотря на это, в целом она была довольна; Роза кормила грудью около полугода и, как только закончилось молоко, вышла на работу и возобновила баскетбольные тренировки.
Дом в Репино оказался как нельзя более важным приобретением. Анна радовалась больше всех – свежий воздух, домашние овощи и фрукты для малышки, не считая свежего молока, масла и яиц от соседей. В целом жизнь семьи Савельевых стала гораздо более динамичной и слаженной, появление новых обязанностей у каждого члена семьи влияло очень благотворным образом и в целом, и в частности. Под окнами кухни выросла большая яблоня; Анна выносила люльку с девочкой под тень дерева и возвращалась на кухню, где продолжала заниматься заготовками на зиму. Через широко открытые ставни разносились невозможные запахи клубничного и малинового варенья.
Наедине сама с собой Анна много думала о жизни и судьбе; она имела привычку тщательно взвешивать все, что происходило в ее жизни; такова была ее натура. Бегство из Испании, а потом война с Гитлером – в те времена все было предельно ясно и цель одна – выжить самой, спасти ребенка и добраться в целости и сохранности до лучших времен. Мирных времен. Сколько лет прошло с тех пор? Время принесло удивление. Тогда, в далеком прошлом, все казалось совершенно очевидным – как только настанет мир, можно с легкостью жить так, как будет угодно, контролировать свою жизнь полностью, быть счастливым безо всяких условий. В мирное время с человеком не может происходить неприятностей, все подвластно твоей воле, было бы стремление к плодотворным делам и радости.
Однако, чем больше проходило лет, тем больше Анна удивлялась – ее родные менялись, и эти изменения были совершенно неподвластны контролю. Происходили разные события, они были приятными и не очень; перемены возникали совершенно без спроса и часто вразрез с ее планами и желаниями. Анна вспоминала глаза дочери, когда та пришла к ней рассказать о полковнике Гурине; она вспоминала о постигшей Розу болезни, о слухах и сплетнях, регулярно поступавших от доморощенных соседок – Аркадий имел много романов на стороне и совершенно неумело их скрывал; и вот теперь, когда он стал наконец примерным семьянином (да-да, Анна заметила перемены в его поведении), его бесконечная любовь к новорожденной девочке – все это проходило мимо Розы, дочь упорно проводила вне дома гораздо больше времени, и этот факт тоже не остался незамеченным.
После рождения Оксаны Роза как можно скорее вернулась к своему обычному образу жизни; она не отказывала себе ни в трехразовых тренировках, ни в пятничных походах по Невскому вместе с подругами, ни в ночных дежурствах около телескопа. Время шло, Толик уже несколько лет работал на Дальнем Востоке; его комнату заняла Оксана. Вечерами, когда Роза не занималась баскетболом, она брала свое вязание и сидела рядом с дочерью, периодически отвечая на вопросы или поглядывая одним глазом в школьные тетради.
Анна видела, как дочь использует любой предлог для того, чтобы смыться из дому; Аркадий же наоборот, почти всегда после работы проводил время с семьей. Только теперь, когда его бесконечные интрижки сами собой сошли на нет, он обратил внимание на частое отсутствие жены. Совершенно несложно проявить мужскую волю и сократить время отсутствия жены дома, но как только Кеша решился на подобный разговор, он встретился с железным взглядом в ответ. Он чувствовал, как его окатили ведром ледяной воды прямо на морозе, и больше не пытался завести разговор на эту тему.
В их доме никто и никогда не шел на открытый конфликт, не набирался храбрости и откровенности высказать свои самые важные переживания, тем самым двигаясь к взаимопониманию. Прохладный дворец стоял недвижимо много лет, скрепленный наличием всеми любимой маленькой девочки, домом в Репино и большим огородом, а также выработанными за много лет общими бытовыми привычками.
Роза завершила свою спортивную карьеру только в пятьдесят пять лет; в те годы она все еще была красива и стройна, как будто время не властвовало над ее телом. Однако биологию не перечеркнуть – периодически в зимний период ее мучил затяжной кашель, последствие перенесенной пневмонии. Роза не унывала – она просто старалась не замечать болезни, жить радостно и свободно. Ее подруги уже нянчили внуков, и женская компания встречалась все реже и реже. В семье Розы ничего такого пока не намечалось; в семьдесят третьем году Толик женился и у него родился сын, однако он не планировал возвращаться и продолжал работать на Дальнем Востоке; Оксане недавно исполнилось пятнадцать. После окончания эры баскетбола Роза начала проводить много времени в Репино, заменив прежние связи новыми друзьями – соседями по даче. За короткий период она стала ближайшим человеком для многих жителей поселка. Чаще всего вечерами Роза ходила в гости, просиживая за вязанием и веселым разговором до полуночи; теперь список заказов на свитера, модные шапочки и юбки состоял в основном из жителей Репино. Аркадий тратил выходные на благоустройство дома и сада; что до Оксаны – она любила дачу, но как только подросла и родители разрешили оставаться дома одной, предпочитала проводить время в городе.
Анна продолжала наблюдать за происходящим. Через пару лет после того, как дочь завершила тренировки и начала активно приезжать в поселок, до нее стали доходить странные новости – время от времени Розу звали в соседние дома и даже поселки, где по слухам, она делала разные вещи. От приятельниц в Павловске Анна знала о непонятном хобби дочери гадать на картах Таро, а также о том, что гадания эти были весьма успешны. Но теперь рассказы соседей по даче казались совершенно неправдоподобными – от Валентины, бухгалтера с местной птицефабрики, месяц назад ушел муж; Роза пришла в их дом и долго сидела на крыльце, пока неверный не явился забрать остатки своих вещей. Роза разговаривала с ним, пока не стемнело, а потом около получаса ходила по дому из комнаты в комнату и шептала что-то себе под нос. Через неделю муж вернулся домой, никак не объяснив свое поведение, и просто попросил у жены прощения. В другой раз Роза ходила в дом к Александре, несчастной женщине, потерявшей двух детей от врожденных болезней. Потом, вдобавок ко всем несчастьям, пьяный муж спалил только что построенную баню. Слава богу, сам остался жив. Роза долго бродила по участку Александры, потом несколько раз обошла вокруг банного пепелища. Остановилась, поднесла к губам маленький серебряный кружок, висевший на тонкой цепочке, и снова что-то бормотала. Через год соседка на излете молодости родила вполне здорового мальчика, баню подняли заново.
Все новости доходили до Анны и Аркадия, но дома никто и никогда не обсуждал эту тему, даже когда поздним вечером в калитку заглядывали незнакомые люди, и Роза с гостями уединялась на кухне. Незваные гости оставляли на веранде пакеты с новым постельным бельем, бутылками хорошего коньяка или вина, а то и деликатесы – то несколько палок «Московской сырокопченой», то балык из осетрины. Мать и муж терпеливо ждали, когда наконец Роза даст хоть какие-то объяснения, но тщетно. Спустя много лет она станет пожилой женщиной и внуки будут просить ее сказать хоть слово на испанском. В ответ она всегда улыбалась.
– Чучело-мяучело, испугалось чучело!
В восемьдесят пятом году Оксана поступила учиться в педагогический институт и выбрала факультет истории. Учеба началась с обязательной для всех первокурсников поездки в колхоз; однако сельхозработы закончились неоднозначно – Ксюша вернулась с тяжелой ангиной и пропустила первую неделю занятий. Помимо ангины, на работах она познакомилась с очень милым молодым человеком по имени Виктор; после полугода знакомства она пригласила его домой и представила родне. Родители отнеслись к поклоннику благосклонно; в процессе общения выяснилось, что Витя является младшим сыном известного физика Осипова и внуком еще более известной бабушки, руководящей знаменитой на весь мир танцевальной труппой. Парень учился на втором курсе политехнического института, вслед за отцом он планировал стать физиком-ядерщиком. В первую неделю знакомства он подарил Розе большой букет цветов и билеты на конкурс русского народного танца; купить их было очень трудно в связи с приездом танцоров его бабушки; только втридорога и только через спекулянтов.
Оксана встречалась с Виктором весь первый курс. Аркадий и Роза немного опасались, что любовь может негативно сказаться на учебе; но постепенно все привыкли к молодому человеку, который в целом не переходил границ приличия – не задерживался вечером позднее девяти, не приглашал Оксану в длительные гости, тем более с ночевкой. Семью Оксаны вполне устраивал такой ход событий. Учеба дочери двигалась неплохо, и как-то само собой вырисовывалась картина постепенного перехода от длительной дружбы в такой же надежный брак с парнем из хорошей семьи; естественно, как только оба закончат учебу. Такой сюжет вполне устраивал Розу; между ней и Ксюшей так и не возникло душевной близости, какая бывает между дочерью и матерью. Аркадий и Анна чувствовали это; они оба пытались компенсировать материнскую близость как могли, что в целом вполне удавалось. Возможный ранний брак дочери не вызывал у Розы никакой печали. Гораздо больше она тосковала по Толику; за все время, как он покинул Ленинград, им удалось увидеться всего несколько раз. У сына подрастали двое детей, младшего Роза не видела вовсе; на Дальнем Востоке Толик получал очень хорошую зарплату, по этой причине в ближайшее время он не собирался возвращаться домой.
Люди планируют свою жизнь на много лет вперед, но шутница-судьба любит вносить свои коррективы. Вселенская несправедливость особенно жестока к женщинам – прежде чем подумать о своих мечтах, надо выполнить детородный план.
Начался ноябрь восемьдесят восьмого года; Оксана отпросилась с последней пары и приехала на работу к отцу, чтобы рассказать о случившем горе. Все просто; она долго не могла понять причину своего недомогания, пока на визите у гинеколога ей был объявлен срок – почти десять недель. Вечером в квартире Савельевых состоялся неприятный разговор. Оказалось, будущий отец ребенка уже несколько дней знает о сложившейся ситуации; но после того как Оксана сообщила ему о беременности, он не выходил на связь под разными предлогами. Девушка набралась смелости и сама позвонила в квартиру Осиповых, трубку взяла его мама; до этого момента Оксана общалась с ней всего несколько раз и успела сделать вывод, что Арина Семеновна очень странная женщина, отличавшаяся непонятной холодностью и даже, может быть, высокомерной чопорностью. Скорее всего, подумала тогда Оксана, она выросла в крайне привилегированной семье и потому просто не умеет общаться по-другому. Мать Виктора вежливо поздоровалась с девушкой и сообщила ей о том, что Витенька заболел тяжелой формой гриппа, ему прописан строгий постельный режим и полный покой. Как-никак любая инфекция может серьезно отразиться на его астме. Оксана надеялась, что любимый свяжется с ней, как только ему станет лучше, однако Виктор так и не перезвонил; ни через день, ни через два. На семейном совете она выложила родителям и бабушке все, не скрывая никаких деталей; в процессе рассказа она упорно пыталась обвинить в случившемся только себя; или в крайнем случае, мать Вити. Аркадий был в ярости и планировал в эти же выходные посетить Гатчину, где проживала семья Осиповых, особенно после сообщения о тяжком хроническом заболевании предполагаемого зятя. Анна только качала головой и время от времени сокрушалась по поводу незаконченного образования внучки.
– Еще три курса, Ксюша; бросать нельзя ни в коем случае. Не переживай, он хороший мальчик, вот увидишь, сам появится через пару дней. Столько времени встречаетесь, такое чувство просто так не проходит.
Девушка плакала навзрыд.
– Нет, бабушка, не явится. Сегодня мне Димка Благинин рассказал, ну, помните его? Из параллельной группы? Приезжал несколько раз вместе с Витей? В общем, теперь Вите строго-настрого запретили со мной видеться. Карьеру разрушаю ему, вот как мать его сказала. Отец пригрозил отправить по распределению в Казахстан. Да и вообще, они даже разговаривать ему со мной не позволяют! Да что теперь… я все знаю уже. Я решила, поеду в понедельник к доктору, еще пока можно. У нас в группе много девчонок это делали и ничего, здоровы. Тем более, можно заплатить за хороший наркоз. Папа, мне нужны деньги.
Аркадий тут же вскочил со стула и начал махать руками.
– Никаких докторов, ты спятила! Я не разрешаю! Завтра же поеду в Гатчину! В конце концов, он мужик или нет?! Я его от бабской юбки оторву, пусть женится, и точка! Ничего, в Казахстане тоже люди живут и работают, и климат там уж получше, чем здесь!
– Не надо, папа, я прошу тебя, не надо никуда ехать!
Роза весь вечер сидела молча и слушала домочадцев. Под конец разговора все утомились, Кеша устало согнулся за кухонным столом и мрачно разглядывал рисунок на выцветшей полиэтиленовой скатерти; Анна продолжала громко вздыхать, внучка плакала. Слезы беззвучно текли по щекам, она сидела неподвижно, лицо было бледным и осунувшимся; казалось, она сильно похудела за последние несколько недель. Наконец, Роза прервала свое молчание.
– Вот что, дочь. Папа без твоего согласия никуда не поедет, не бойся. И к врачу тоже ехать не нужно. Ничего, вырастим. Срок летний, слава богу; попробуем без академического. Бабушка у нас еще в силах, да и я могу перейти на три четверти ставки, тогда можно по пятницам не работать. Будем с бабушкой в четверг вечером с малышкой уезжать, а в воскресение обратно. Расписание электричек теперь каждый час, так что справимся, и отца подключать не надо. Кеша, ты будешь в пятницу приезжать, хоть один, хоть с Ксюшей. Девочка у нас будет. Сашенькой назовем! Красавица! Лучше нас всех!
Слова Розы подействовали волшебным образом; как будто всем присутствующим было нужно именно это – чтобы кто-то, самый уверенный в своей правоте, высказал план, по которому они теперь будут жить. Выпили по рюмке за здоровье будущего ребенка и запланировали в эти выходные обязательно съездить в Репино; там еще оставалась куча дел и масса неутилизированных консервацией овощей. Теперь нужно утроить усилия – наварить как можно больше компотов и варенья из оставшихся яблок, накрутить салатов. Зимой будущей маме все это очень пригодится.
Отец ребенка так и не появился в их доме; его родители тоже ни разу не поинтересовались здоровьем Оксаны. На девятом месяце девушка досрочно сдала весеннюю сессию и на следующий день после финального экзамена отправилась прямиком в роддом. Сашенька родилась здоровой и невероятно красивой, она весила почти четыре килограмма и сразу взяла грудь. Что до Оксаны – всю первую неделю после выписки из роддома она проплакала. Анна не отходила от нее ни на секунду, боясь, что молодая мать потеряет молоко. Внучка сокрушалась над своей несчастной судьбой, потому что теперь ей уготовано до конца жизни быть матерью-одиночкой. Младенец, как ни странно, оказался очень спокойный и жизнерадостный; несмотря на подавленное состояние матери, девочка хорошо ела и крепко спала. Бабушка утешала Оксану, как могла.
– Не переживай, Ксюша, вот увидишь, выйдешь замуж так хорошо, как и не ждешь. Дети, они не помеха, поверь мне, я-то знаю. Наоборот, лакмусовая бумажка, мужчину через ребенка сразу видно, настоящий или нет.
– Ой, бабушка, да кому я нужна с таким животом, толстая, ужасная!
– И живот уйдет, и фигура наладится, вот увидишь!
Слова Анны оказались пророческими. Оксана окончила институт без академического отпуска; после выпускных экзаменов на свадьбе близкой подруги она познакомилась с молодым врачом-психиатром Иваном Никишиным. Это был в меру симпатичный, высокий, чуть полноватый молодой человек с очень интеллектуальным выражением лица. Особенно ему шли небольшие очки в дорогой оправе, временами он опускал из указательным пальцем чуть ниже глаз и пристально всматривался в лицо собеседника; в такие моменты окружающие люди сразу начинали подозревать у себя страшное психиатрическое заболевание. Он оказался коренным петербуржцем, и как это часто бывает, родители Ивана тоже были врачами. Его мать, акушер-гинеколог из института Отто, узнав про отношения сына, высказалась более чем цинично:
– Это хорошо. Раз одного здорового родила, родит и еще сколько захочешь.
Иван давно перестал реагировать на медицинский способ преподносить доброе в самом саркастичном звучании, да и в целом, сам был склонен к такой манере общения даже больше, чем его родители. Психиатры либо сходят с ума, либо выстраивают систему защиты, состоящую из отвратительного юмора и крепкого жизнелюбия; они делают это намного виртуознее, чем врачи других специальностей. Ваня был совершенно уверен в своих талантах и в своем будущем, и если он делал какой-то выбор – то этот выбор априори не мог быть неправильным. Он шел откуда-то глубоко изнутри.
Оксана боготворила своего избранника; после пережитой истории с Виктором Осиповым Ваня казался совершенством, потому что он был добр, умен, весел и, что самое главное, полностью принял ее маленькую дочь. И не важно, что иногда он позволял себе легкий флирт с медсестрами, или периодически уезжал на рыбалку с друзьями. Все разговоры об этом пресекались мгновенно.
– Если Иван Федорович куда-то собрался, значит он знает, куда ему нужно! Бабушка, оставь эти дурацкие разговоры!
Они поженились; в молодой семье довольно быстро родился сын Никита, а потом дочь Женя. Оксане пришлось забросить работу, она проводила много времени с детьми, в Репино. За короткий срок Иван превратился в многодетного отца на фоне распада социализма и государства в целом, что не могло не сказаться на медицине; он быстро сориентировался и параллельно с психиатрией занялся лечением наркоманов и алкоголиков. Делал он это весьма эффективно, обладая большой базой знаний, оттого деньги в семье водились всегда.
В девяносто четвертом году в связи с непонятными явлениями, начавшими происходить в стране, с Дальнего Востока вместе с семьей вернулся Толик. В отличие от многих, он сумел накопить и сохранить приличную сумму денег, на которую приобрел трехкомнатную квартиру в Озерках. Его товарищи по Дальнему Востоку спохватились гораздо позже, и потому все заработанные средства потратили на переезд до Ленинграда. С возвращением внука у Анны прибавилось хлопот; старший сын Толика уже имел жену и годовалого малыша, и пока взрослые устраивались в новом городе, кто-то должен был помогать с ребенком. Ей было уже восемьдесят пять лет, два раза в неделю Анна ездила в Озерки через весь город на общественном транспорте. Хорошо, что в доме был лифт; обычно она оставалась на целый день и сидела с мальчиком, чтобы дать возможность утрясти все текущие дела – работа, школа, поликлиника, прописка, очередь в детский сад.
В тот самый день, седьмого сентября девяносто четвертого года, Анне не повезло – лифт в подъезде сломался и ей пришлось самостоятельно подниматься на девятый этаж. Она добралась до квартиры довольно бодро и порадовалась в душе, что здоровье еще вполне ничего, раз она может позволить себе такие подъемы, пусть и с остановками. Жена Толика еще целый час планировала быть дома и потому предложила Анне набрать ванну и отдохнуть. Теплая вода поднималась вверх, потихоньку наполняя тело покоем; Анна встала рано, оттого монотонные звуки воды нагоняли тягучую дрему. Ей снился Андрей Тимофеевич Хренников, его широкая улыбка, крепкие большие ладони и низкий раскатистый голос. Таких голосов не бывает у испанских мужчин; северный воздух делает его таким, это наверняка. Он сидел в старом потрепанном кресле; Роза забралась к нему на коленки и читала книгу. За окном падал снег, хлопья становились все больше и больше, и вот уже весь город накрыло белым покрывалом, так что даже шпиль Петропавловки утонул в белизне и покое; не стало больше ни улиц, ни домов, ни людей вокруг. Странный сон, подумала Анна в последний раз. Вся семья сошлась на мысли, что Анна была очень счастливой, она увидела перед смертью праправнука и покинула этот мир с необычайной легкостью, просто заснув в ванной. Она приехала помогать с детьми.
Шел девяносто шестой год. За короткий срок в семье Розы появилось пятеро внуков, и даже один правнук, ей было всего лишь шестьдесят восемь лет. Роза Андреевна приняла решение. Оксана уже пятый год подряд сидела дома и очень переживала о том, что теряет опыт работы. Жена Анатолия была инспектором милиции по делам несовершеннолетних, Толик довольно быстро нашел работу на железной дороге, но времена настали трудные, и возможности сидеть дома на шее мужа не было ни у Ксюши, ни у жены Толика Леры. Зарплату в обсерватории уже полгода платили через пень-колоду, да и в целом Роза давно заработала пенсию. Детям была необходима помощь; и теперь, когда не стало Анны, эту помощь могла оказать только Роза. Несмотря на возраст, Аркадий все еще продолжал преподавать, и денег им вполне хватало; теперь все школьные каникулы она проводила с внуками на даче. По выходным приезжала большая семья и помогала с огородом и кухней; несмотря на массу забот, она не бросала вязание и продолжала создавать свои шерстяные шедевры, расходившиеся по миру за небольшое вознаграждение, а иногда и просто, за несколько мороженых домашних кур. Кроме того, как только в доме появлялись взрослые, она собиралась и уходила в гости, иногда на целый вечер. Время от времени за ней приезжали машины из других поселков; по вечерам в калитку кто-то настойчиво стучал; лицо посетителя обычно бывало сильно озабоченным и немного сконфуженным.
– Не тут ли, простите, Роза Андреевна проживает? Нельзя ли ее на пару слов?
Из гостей Роза всегда возвращалась с подарками; родные уже не удивлялись и ничего не спрашивали. Они знали, ответа не будет; хотя догадывались, откуда у бабушки все эти болгарские скатерти, банки с красной и черной икрой, мотки дорогой ангорской шерсти или, наконец, половина туши только что забитого барана. Семья большая, и любой гонорар Розы шел в дело. Иван Федорович довольно быстро и без объяснений жены сообразил, что происходит, а потом высказался по этому поводу вслух:
– Масса неизведанных процессов генерируется человеческой психикой, и до конца масштабы этих явлений не изучены… мда-с!
В то время маленькая Александра окончила первый класс; все знали, она была любимицей бабушки. Учеба давалась ей легко; Оксана волновалась и пыталась принудить дочь сидеть за уроками хотя бы час, но девочка тратила на все предметы не более двадцати минут и тут же хваталась за глину, привезенную отчимом с берега залива. Она лепила все, что приходило ей на ум, – от кувшинов причудливой формы до толстых женщин в широких старинных платьях. Оксана приучала детей к чистоте и порядку; что до Александры – в этом направлении ничего не получалось, анархия царила не только в голове, но и вокруг. Особенно мать разозлилась, когда на школьном собрании, проходившем вместе с детьми, обсуждался вопрос плохого поведения на уроках. Все возмущались, и тут неожиданно Сашка подала робкий голос, решив на правах отличницы высказать свое мнение:
– Так это все просто потому, что Алевтина Петровна неинтересно рассказывает на уроке, вот они и крутятся.
На секунду в классе зависла ужасающая пауза, а потом раздались крики и стоны; учительница впала с истерику, родители тут же разделились на два лагеря. Половина тут же поддержала Сашкину версию происходящего, половина обвиняла мать в плохом воспитании дочери. По дороге домой Оксана находилась в крайне возмущенном состоянии и сильно ругала дочь за практически богохульное высказывание. Дома она стала на повышенных тонах рассказывать мужу о случившемся; реакция Ивана Федоровича была совершенно непредсказуемой:
– Ксеня, а ведь на самом деле. Может, детям на самом деле, неинтересно! Так что Саня наверняка права, на все сто. Послушай, не приставай к ребенку и не ломай психоэмоциональное здоровье. Слава богу, оно у нее есть, в отличие от половины детей и большинства взрослых.
Саша слушала перепалку родителей в соседней комнате. По дороге из школы она страшно винила себя за произошедшее; ей казалось, что своим выступлением она поставила в весьма неловкое положение и учительницу, и родную мать. Заявление отца потрясло до глубины души. Теперь ей открылось совершенно однозначно, что любой человек имеет право на собственные мысли, и если эти мысли не лживые, а самые что ни на есть от души и правдивые, то такие мысли можно и нужно говорить, от таких мыслей всем вокруг будет только хорошо, даже если сначала будет неловко.
Постепенно глина заполонила всю квартиру; это создавало большие сложности, потому что младшие брат и сестра постоянно пытались либо сломать, либо на худой конец откусить кусочек произведения искусства. Саша расстраивалась и злилась на мелких; в итоге, Иван нашел самую лучшую художественную школу в городе, и старшая дочь стала посещать ее четыре раза в неделю. Энергия была направлена в мирное русло – теперь в доме стоял мольберт, на полке для детских книг лежал набор бумаги различных размеров, краски и карандаши. В сравнении с глиняным промыслом это занимало гораздо меньше места, совсем не пачкалось и было менее доступно для маленьких детей.
Для Саши настало счастливое время; школа теперь совершенно отошла на второй план, хотя она и поддерживала статус круглой отличницы. Теперь общеобразовательная школа воспринималась как плата за возможность посещать «художку». Все самые невероятные образы и фантазии она выражала на бесчисленных листках бумаги; мало того, теперь ее учили, как нарисовать свои мысли красиво и правильно. В выходные вместо поездки на дачу она требовала походы по городским музеям; на один Эрмитаж было потрачено почти несколько месяцев. Начались предсказуемые стычки; суббота и воскресение означали поездку в Репино, на помощь бабушке и деду. Оксана пыталась пойти на соглашение и распределить музеи только на зимнее время и хотя бы через раз. Саша воевала за свои интересы, как настоящий боец; она никак не могла понять, почему ее совершенно искреннее и никому не вредное желание вызывает сопротивление, ведь оно идет откуда-то глубоко изнутри? Выход был найден; все эти годы Иван тщательным образом скрывал свою неприязнь к принудительному дачному труду, потому Оксана получила водительские права и благословение на вождение новой «девятки». Иван Федорович принял твердое решение посвящать выходные музеям и выставкам, и точка.
Сей выпад подробно обсудили на субботнем обеде в Репино; особенно негативно высказывались мужики – Аркадий и Толик расценили этот поступок как демарш и нежелание помогать в таком важном деле, как огород и дача.
– Ведь его ж дети тоже тут, и кто потом будет зимой картошечку свою варить, компотики?
Жена Толика Лера поддерживала мужчин; Оксана тоже была недовольна произошедшим и сильно переживала по этому поводу, но вступилась за мужа незамедлительно:
– Он занимается ребенком, при том приемным ребенком! Вы вот так смогли бы? Вот и молчите со своей картошечкой! Что надо, я и сама помогу. И вообще, в этом году на чьи деньги сарай и забор чинили? А всё питерские наркоманы и алкоголики! Вот и точка! Следующим летом надо еще второй этаж начинать, между прочим.
После напоминания о финансовых аспектах все притихли и резко поменяли тон беседы. Аркадий был доволен новым сараем больше всех.
– Нет, доча, кто ж говорит, Ванька у тебя золото. Ты вспомни, как из-за этого дурака Осипова переживала, плакала. Кто б тогда знал, что так повернется.
Тут же стали вспоминать знаменитую семью Осиповых. Про Виктора никто ничего не знал, но слышали про его отца – проворного старого лиса недавно сняли с должности в связи с сокращением ставок института, и он остался не у дел. Конечно, ведь теперь помочь было некому, знаменитый муж его матери академик Зацепин скончался много лет назад. Никто из Осиповых не пытался выйти на связь и узнать, как дела у Оксаны; потому в конце дебатов и после приличного количества выпитого решили вспомнить хорошим словом только одного Осипова – престарелую знаменитую бабушку; ее труппа до сих пор, несмотря на все социальные катаклизмы, считалась одной из лучших в мире и была востребована, как никогда. Оксана подняла тост.
– Зла держать не будем, выпьем за великую женщину, что тут еще сказать!
Все подняли бокалы; Роза последней плеснула себе на донышко и негромко произнесла.
– Не чокаясь.
Народ остолбенел, и все же выполнил приказание, не осмелившись задавать вопросы. Обед закончился, и все разошлись по своим делам.
Анастасия Сергеевна Осипова умерла уже совсем пожилой женщиной в своей московской квартире, седьмого ноября девяносто седьмого года. Никто из близких не ожидал, что она проживет такую долгую жизнь; ревматизм мучил ее, постепенно к болезни суставов присоединись страшные головокружения и мигрени. Последний месяц она почти не вставала с постели; она умерла в полном сознании, окруженная многочисленными птенцами знаменитой труппы. Тут были те, кто разделил с ней великие дела от самого истока; и те, кто только начинал свою карьеру и видел великую Осипову не чаще двух раз в месяц.
Ноги совсем не слушались ее. Последние два года специально нанятый работник привозил Анастасию на работу в инвалидном кресле; но за то короткое время, что она проводила в зале, все вокруг оживало. Простым поворотом головы и парой фраз, волшебным горящим взглядом Анастасия вдохновляла всех вокруг, и начиналось волшебство. Она знала, что дни ее сочтены, и слезно просила похоронить ее рядом с последним мужем. Внуки Зацепина отказали в посмертной просьбе – рядом с дедом лежала их родная бабушка. Однако за почетным местом дело не стало; красавицы-танцовщицы Осиповой имели знакомства в самых высоких кругах общества и многие весьма удачно выходили замуж. Анастасия Сергеевна сделала для них гораздо больше, чем просто великолепную карьеру, потому ей было найдено самое дорогое место на Ваганьковском кладбище. Весть о ее кончине разнеслась по всей Москве; верная подруга и бессменная портниха Вероника Андреевна тут же послала телеграмму в Гатчину, сообщив родным о смерти матери.
Это была как раз та смерть, о которой мечтала Анастасия. В последнюю секунду жизни она читала в глазах учеников свое величие; одно только было плохо – суматоха в комнате отвлекла ее от своих последних мыслей и не давала окунуться в собственную память, и оттого Настя так и не смогла понять, какие воспоминания она заберет с собой в потусторонний мир.
На похороны сын Алексей приехал один; его жена и дети не смогли появиться по множеству причин. Дочь Лена тоже прилетела в одиночестве, и тут вопрос упирался в большую стоимость авиабилетов. Поездка оказалась весьма прибыльной – Анастасия Сергеевна давным-давно выкупила у родственников двухкомнатную квартиру на Ордынке, в которой жила после смерти мужа; она отписала элитное жилье сыну и дочери пополам. Также большое наследство досталось внукам – машина «Фольксваген», почти новая и имеющая хорошую цену, масса ювелирных украшений и приличный счет в банке. Она составила подробный список всего, не обременив детей неприятной дележкой, чему они все оказались страшно рады. Одно только омрачило хорошее настроение; в конце завещания была маленькая приписка – мать просила продать три шубы немалой стоимости, приплюсовать туда несколько бриллиантовых колец из Парижа и отправить все это безымянному ребенку, ее правнуку, который по всей вероятности, живет где-то в Питере. Анастасия Сергеевна писала детям о том, что в жилах неизвестного ребенка течет кровь ее отца и матери.
Печальное напоминание негласно осталось незамеченным. После пышных похорон жизнь покатилась дальше, Анастасия Осипова осталась в памяти друзей и семьи как человек, всю жизнь посвятивший себя не людям, а служению искусству. Однако, Алексей до конца своей жизни чувствовал ее незримое присутствие во всем, что окружало его; он хорошо осознавал, что выбор матери повлиял на судьбы их всех, и иногда с удивлением задавался вопросом, отчего он был столь послушен и подчинился ее воле, неся груз произошедшего через долгие десятилетия? Потому он оставил последнее желание матери без внимания. Никто, включая последнего внука Виктора, не пытался найти ребенка или хотя бы выяснить, родился он на свет, или все-таки нет.
Алексей и Елена вернулись в свои жизни, не испытав сильного потрясения от смерти матери, потому что уже много десятков лет она существовала отдельно от них. До самых последних дней она жила своей насыщенной жизнью, в которой почти не оставалось времени для общения с семьей; да и сами дети, каждый раз задумываясь о возможности поездки к матери, находили вескую и весьма безотлагательную причину для переноса встречи. Пару лет назад, когда очередной раз Осипова была госпитализирована с обострением ревматизма и уже не могла передвигаться самостоятельно, сын предложил Анастасии Сергеевне продать квартиру и переехать в Гатчину, чтобы семья имела возможность ухаживать за ней. Эта идея привела ее в ужас, она планировала поставить очередной грандиозный номер по мотивам китайских танцев и уже нарисовала эскизы костюмов. Карандаш плохо слушался измученных пальцев, но наряды вышли выдающимися. Вокруг рушился мир, построенный на ложных идеях; самая большая страна на земле много десятков лет двигалась в пустоту; но труппа Осиповой не имела к этому всему никакого отношения и продолжала жить на Олимпе.
– Не поеду, сынок. Поверх земли все равно не оставите.
И снова – жизнь продолжалась; едва оправившись после похорон, коллектив Осиповой уехал на гастроли в Америку, а дети вернулись к себе домой после продажи квартиры. Лена уже много лет была бабушкой, и все в ее жизни шло своим чередом. Она провела вместе с матерью всего лишь несколько лет раннего детства; виной тому были и война, и многие другие жизненные обстоятельства. Ее семья обосновалась в Екатеринбурге и не планировала переезжать ближе к центру. Благодаря мужу Елены они вынашивали совсем другие планы – десять лет назад он организовал совместную фирму по поставке пушнины в Америку; все готовились к переезду в Штаты. Это решение было принято в девяносто девятом году; один за другим все члены семьи уехали жить в другое государство, предвкушая новую счастливую жизнь. Наследство Анастасии было благоразумно потрачено на покупку валюты, сумма получилась весьма значительная и оказала большую помощь в первое время, пока все не наладилось. В самолете Лена думала о своем единственном брате; перед отъездом она позвонила ему и пообещала, что как только все устаканится, она обязательно вызовет его с семьей в гости; а там, чем черт не шутит? Может, и соединимся наконец, заживем рядом в самом цивилизованном месте планеты. Однако судьбе было угодно сложиться иначе, и причиной тому были, конечно, сами люди. Они и их дети больше не видели друг друга ни разу в жизни.
Алексей в то время переживал полный закат своей карьеры; произошло это по многим причинам, начиная от социальных катаклизмов и кончая приходом в институт новой молодой поросли, активно двигающейся вперед с одной-единственной целью – получить место физика-ядерщика в любом иностранном заведении. Цель эта была очень привлекательной, потому они сметали на своем пути все и вся. Особенно это касалось ученых в возрасте, пусть многоопытных, но зачастую уже несколько отставших от современных тенденций, и, главное, не знающих иностранного языка. В двадцать первом веке каждый уважающий себя ученый должен был знать английский язык; российская наука умирала, англосаксы набирали очки, их было уже не догнать.
Алексея постепенно оттеснили на самую низшую позицию в захудалой лаборатории молекулярной физики. Он стал ворчлив и беспокоен, начал болеть; теперь он возвращался домой не позже шести вечера и старался находиться в своей комнате, как можно меньше сталкиваясь с женой. Прошло десять лет с момента окончания последнего романа с биологом Лидией Викторовной, приятной пятидесятилетней дамой; ее муж много лет находился в инвалидном кресле, и она поначалу очень радовалась их отношениям, но потом почему-то прекратила встречи, резко и совершенно безо всяких объяснений. Еще пару лет назад Алексей задумывался развестись и разменять квартиру, но почему-то так и не решился.
Арина продолжала сидеть дома, теперь она довольствовалась пенсией и маленькой зарплатой мужа, обычного физика-лаборанта. Старшие дети, Наталья и Александр, оба получили техническое образование во времена великого застоя; в семьдесят пятом году Алексей выбил им обоим по квартире на Технологическом. Наталья вышла замуж за сотрудника лаборатории отца, который уволился из института еще в девяносто шестом; после нескольких попыток начать свой бизнес он потерял интерес к битве за деньги и решил утопить свое горе в алкоголе. Наталья работала на трех работах, и потому у нее не хватало времени на поездки к родителям. Что до старшего брата – Александр был женат на девушке из Казахстана; девушка была очень красивая и веселая, но после того, как свекор перестал радовать их всевозможными бонусами, она резко перестала быть жизнерадостной и превратилась в очень противную и злую женщину, больше всего переживавшую о том, что ей уже даже не тридцать, и шанс найти второго достойного жениха равнялся нулю.
В девяносто девятом настало совсем смутное время; Александр и Наталья находились в постоянных поисках работы. Поиски эти в основном не приносили никаких больших успехов; так получилось, что никто из детей Алексея не имел ни особых талантов, ни выраженного трудолюбия или хотя бы просто жизненной хитрости и повышенной живучести.
Наконец, младший и любимый сын Виктор – он продолжал работать в институте отца. На радость Арине, Витя устроился лучше всех – он женился на Кате Ворониной, даме оборотистой и коммерческой; у нее уже было три частных продовольственных магазина, и она планировала открывать новые. Она была старше Виктора на семь лет и имела ребенка от первого брака. После свадьбы Катя всеми силами пыталась родить второго, да только ничего не получилось. Мужа своего она любила и баловала, как сына; так что мальчик оказался в совершенно надежных руках, и Арина успокоилась. Теперь можно было не переживать по поводу его астмы, да и вообще, Катя предлагала уволиться из института (все-таки там такая вредность – радиация!) и помогать ей с магазинами.
Город носил свое настоящее имя. История вернулась в Санкт-Петербург еще в девяносто первом году, с тех пор уже прошло двенадцать лет. Не это ли свидетельство того, что истину нельзя обмануть или переделать, как ни пытайся? Человечество невозможно одурачивать долго; минуло семьдесят лет, и потомки переживших революцию через целых три поколения вернули городу его облик. Каждый уголок туманных очертаний можно было рисовать; любой закоулок в прекрасном творении Петра Великого был достоин кисти и времени.
Рисунки Александры становились все живее и необычнее; общеобразовательная школа проходила мимо и не требовала много усилий, а вот живопись, пусть даже маленький натюрморт в сероватых полутонах – он просил отдать всю душу и внимание. Через краски и карандаш Александра поняла, как прекрасен осенний лист клевера в Екатерининском саду; берега Невы, одетые в гранит до скончания веков. А как божественно может быть человеческое тело! Прекрасная юная натурщица; она еще не знает, чем займется в этой жизни, но искренне мечтает о самой настоящей любви. Зрелая женщина, уже родившая детей; на коже живота тонкими струйками расходились метки явления новой жизни, грудь ее была полной и зрелой. Старый полуслепой художник… он не мог держать в руках кисть, но даже теперь, на закате жизни, он служил искусству и приходил в художественную школу, чтобы ученики увидели в дряхлом теле столько человеческой красоты, сколько не найдешь в тысяче пустых и бездушных молодых людей. Немощный старик был худ, спина его совсем согнулась, лицо исчеркано глубокими морщинами. Чресла его – слабы и некрасивы, коленки распухли от старости, голени раскурочены выбухающими темно-синими венами. Но глаза его, полуслепые глаза – вот где лежала суть всего земного; как только заглянешь в них – все поймешь, наполнишься красотой изнутри и сможешь запечатлеть в карандашном рисунке его совершенство, от седой головы до изъеденных подагрой суставов.
В четырнадцать лет Саша нарисовала свой первый автопортрет – с листка бумаги на нее смотрела красивая черноволосая девушка. К ней пришел ранний расцвет, гораздо более ранний, чем у ее одноклассниц. Самое важное в этой работе было не сходство с оригиналом, а то, что посмотрев на рисунок, можно было много сказать об изображенном на нем человеке. Отчим Иван очень любил рецензировать работы дочери, самые значительные и талантливые он складывал в большую папку с толстыми черными застежками и прятал эту папку подальше от младших детей.
В ночь на первое января две тысячи третьего года Саша написала свою первую совершенно зрелую и взрослую работу. Вся семья праздновала Новый год на даче, и только к трем часам все спохватились – дед Аркадий пошел в туалет и долго не возвращался. Дверь в спальню бабушки поддалась не сразу, дед упал замертво и подпер своим телом дверной косяк. Мужчины переложили его на кровать и решили рано утром самостоятельно вывезти тело в морг. Новый год на дворе, вызвать специальную машину не получится. Все плакали, исключая двух человек; бабушку Розу оставили с мужем наедине, она пробыла с ним не больше пяти минут и вышла из комнаты; лицо ее оставалось спокойным, Оксане даже показалось, мать улыбалась. Остаток ночи бабушка провела одна на утепленной веранде; дети предложили ей корвалол или валерьянки, но Роза отказалась. После нее в комнату к деду зашла оставшаяся семья, народ плакал и никак не мог примириться с такой неожиданной кончиной, ведь Аркадий ничем таким не болел, кроме старости. Саша простилась с дедом после всех, она взяла листок бумаги и запечатлела его лицо в последний раз. Впервые в жизни девочка потеряла близкого человека. Как же это было несправедливо и неправильно; что до слез – она не доставит такой радости тому, кто все это придумал, НЕ НАДЕЙТЕСЬ! Карандаш скользил по шероховатой поверхности, в каждом движении читалось море отчаяния и боли.
Утром Иван Федорович увидел посмертный портрет тестя и ужаснулся. С маленького листка на него смотрело совершенно живое лицо. В то же время, это была абсолютно точная копия покойного в момент смерти, но она была живая. Работа до невозможности напоминала лицо святого с фрески Микеланджело; нет, это не было детским подражанием мастеру, манера и человек на портрете – совсем другие, но общим было одно – по рисунку можно было прочитать мысли; ощутить всем телом и душой страдания уходящего в мир иной. Как будто дед Аркадий очнулся через несколько минут после гибели, чтобы сказать своим близким: как же это чуждо и больно человеческой природе! Как же это неправильно – смерть живого думающего существа!
Бабушка Роза осталась одна в пустой квартире; дети предлагали переехать к ним или продать квартиру в Павловске и купить однокомнатную поближе к кому-то из родни; но она отказалась. Много времени Роза проводила на даче с детьми; но в городе она тоже не была одинока; она продолжала пользоваться успехом как мастер вязания и имела много подруг, оставшихся с ней со времен послевоенной молодости. Казалось, Роза всегда будет в центре общества; всегда останется нужной окружающим, даже если бы у нее никогда не было семьи и детей.
Потоки людей к их дому в Репино продолжались. Не все получали желаемое; много гостей уходили с отказом, особенно если просили исцеления, которого не смогла дать традиционная медицина. Взрослые из деликатности делали вид, что все эти люди, большинства из которых никто и не знал, просто гости бабушки. Внуки определяли процесс гораздо проще и прямее; как только раздавался стук в дверь, они кричали Розу из ее комнаты.
– Бабушка, иди!!! Тебя колдовать зовут! Попроси что-нибудь вкусного, полотенца и простыни не надо больше!
Оксана, Толик и его жена тщательно не замечали веселых криков, и только Иван позволял себе посмеиваться, не скрывая положительных эмоций.
– Роза Андреевна, все-таки надо как-нибудь вас протестировать, а? Хотя бы просто, ради науки! Это ж надо, теща профессора психиатрии – самая известная гадалка и целительница во всей области!
Бабушка улыбалась, накидывала на плечи теплый платок и выходила из дому.
Ей было семьдесят шесть, когда в одну из августовских суббот за ней приехала большая американская машина. Пару слов на пороге – Роза выслушала и попросила подождать за калиткой. Дети боролись с помидорами в большом стеклянном парнике; бабушка позвала Сашу.
– Скажи родителям, приеду за двенадцать.
– Что так? Далеко ехать?
– Далеко.
Бабушка, и правда, вернулась поздно и сразу легла спать; наутро у нее сильно поднялось давление; она пролежала в кровати до конца дня. На удивление, она приехала из гостей с пустыми руками; домашние задались вопросом, потому что видели дорогой джип у ворот и очень надеялись на хорошие барыши с колдовской работы, но зря. Наутро Оксана и Толик, накормив мать пригоршней таблеток от давления, сильно отругали ее и потребовали прекратить весь этот балаган прямо сегодня и окончательно; однако на защиту встал любимый зять. Неформальность его взглядов всегда пугала окружающих, исключая Сашу и Розу Андреевну; в тот момент теща, несмотря на кучу лекарств, продолжала лежать чуть живая. Иван Тимофеевич пошел в свою комнату и достал из рабочего портфеля какой-то маленький пакетик; потом, не задержавшись ни на секунду, он зашел в спальню к теще и плотно закрыл дверь. Через полчаса Роза смогла встать с кровати и пойти на кухню и даже съела полтарелки куриного бульона. Из ее комнаты доносился приятный травяной запах. Толик, пройдя мимо, негромко прокомментировал.
– Вот оно, профессура анашой поправляется. Докатились.
Всем было страшно интересно, что же все-таки случилось в доме людей, приехавших на такой дорогой машине; но Роза, как обычно, молчала. Только через год после произошедшего к их дому приехал все тот же «Лендровер»; из нее вышла пожилая женщина с маленьким ребенком на руках. Она позвала Розу и вручила ей маленькую красивую шкатулку. Роза пустила ее в дом; они сидели на кухне, негромко говорили о чем-то и плакали. Гостья уехала без угощения буквально через полчаса; семья не выдержала и пошла по соседям выяснять, что же такое случилось в доме богатой дамы. Оказывается, история была известна всем жителям поселка. В соседней деревне жила семья, имеющая большую долю прибыли «Гостиного двора» и много других бизнесов; мать семейства, Наталья Перминова, родила единственного сына уже в тридцать восемь лет и любила его до беспамятства. Поздний и желанный, что тут говорить. Однако когда ему исполнилось двадцать три года, богатый мальчик сел за руль в сильно пьяном виде и разбил отцовское «БМВ» вдребезги. Итог – перелом основания черепа. Большая часть семейного состояния ушла на лечение в Германии; но тщетно. Через месяц они вернулись домой. Сын лежал парализованный, его мучили страшные головные боли, не снимающиеся ничем, кроме наркотиков, да и то на час с небольшим. В отчаянии мать позвала в дом Розу; человек, потерявший опору в жизни, хватается за все, что ему ни предложи.
Роза пробыла у кровати больного почти час, попросив выйти всех домашних; перед уходом отказалась от вознаграждения и сказала совсем немного:
– Не помогу вам, он умирает. Скорее всего, к началу осени; а голова больше не будет болеть, это можно. Девчушку ищите; рыженькую. Беременная она, внук у вас.
Саша помнила тот вечер, когда к бабушке приехала пожилая женщина с грудным ребенком, Роза проводила гостью до машины и вернулась на кухню. Она выглядела как-то совершенно по-особому. Лицо ее было светлым и очень счастливым; попила чаю и тут же села за спицы.
Саша взялась за карандаш; несмотря на старость, Роза оставалась очень красивой, лоб ее был гладкий, ни одной морщины; глаза светлы и осмысленны, как будто видят окружающий мир еще более четко, чем в молодости; и даже спина была прямой, как у балерины.
– Ба, ты чего такая довольная? Что тебе там подарили?
– Ой, совсем забыла про подарок. Ладно, после ужина поглядим.
– Ты прям вся светишься. Что там, в шкатулке? Золото-бриллианты?
Саша говорила и продолжала делать быстрый набросок; Роза вязала.
– Я ж говорю, не смотрела еще… Каждый человек, Сашка, приходит за своим в этот мир и счастлив от чего-то особенного. Какая разница, что там в коробке.
– Не хочешь – не будем смотреть, делов-то… так что, ба, колдовать – это и есть твое счастье?
Роза засмеялась в ответ.
– А ты рисуй, Сашка, рисуй.
Из всех внуков Роза любила Сашу больше всего; и совершенно не стеснялась этого.
Сашина школа близилась к концу, и вся семья сочла своим долгом коллективно определить будущую профессию. Вполне логично было предположить, что Сашка пойдет в медицинский. В то время Иван Федорович уже давно был профессором кафедры психиатрии Первого медицинского института, потому подобный план имел все шансы на удачное исполнение. На семейном совете решение было принято, причем окончательно, и только после этого девушку поставили в известность. В ответ она громко хлопнула дверью и закрылась в своей комнате за защелку, а когда матери и дяде с теткой удалось выкурить ее на свет, она устроила настоящее побоище.
– Будете насиловать меня, сильно пожалеете потом! Найду где и на что жить, не переживайте! Я буду поступать в Репинку, и не надо мне никакого блата.
Иван участвовал в этой трагикомедии только как наблюдатель; он сидел в самом дальнем углу веранды и негромко посмеивался. В итоге все случилось, как запланировала Саша; на поступление она пошла вместе с отчимом и большой папкой с тяжелыми черными застежками. Ее взяли, и даже не пришлось признаваться, как много господин Никишин может сделать для детей преподавателей из приемной комиссии, если, конечно, они собираются стать врачами. Двери в прекрасный мир открывались все шире; теперь они распахнулись настолько широко, как только может распахнуться жизнь перед человеком, нашедшим свое дело и безо всяких сомнений следовавшим своему сердцу.
Семья смирилась с ее выбором, но за спиной активно рассуждала обо всех недостатках профессии художника – ни тебе порядочных женихов, ни стабильного дохода в перспективе. Да и что это за работа, по правде говоря?! Сидеть потом на морозе и пекле посреди Невского проспекта! Ждать, когда какой-нибудь сумасшедший иностранец купит хоть одну картину. Из всего произошедшего сделали вывод – за остальными детьми и внуками надо следить как можно тщательнее и не упустить момент, как с Сашкой.
Итак, в две тысячи пятом году Сашка поступила в художественную академию имени Репина. Началось прекрасное время; теперь можно было посвятить любимому делу всю свою жизнь, каждый вздох и час, без оглядки на школу или какие-то другие обязанности. В рисунок превращалось все – первые любовные переживания; ссора с матерью, близкая подруга и прекрасная музыка, услышанная на концерте в консерватории.
У Саши было много друзей; из-за необычной привлекательности в ее окружении всегда находилась пара-тройка воздыхателей. Она ходила на вечеринки большими компаниями, в кино и кафе, как любая другая студентка столичного города. Оксана беспокоилась и старалась быть в курсе всех ее ухажеров, хотя волноваться было ни к чему – Саша безо всякого стеснения приглашала друзей к себе в гости. Иногда толпа шумных молодых людей приезжала в Репино и успевала за выходные перевернуть дом вверх дном; творческая молодежь, не отнять и не прибавить!
Первый официальный поклонник появился в их квартире еще в одиннадцатом классе; он продержался два-три месяца, а потом как-то совершенно естественно появился новый мальчик, а потом целых полгода Сашка не приводила к родителям ни одного «моего парня». Многие приятели претендовали на это звание, но Саша как будто не замечала явных поползновений. Оксана удивлялась – все эти молодые люди как будто интересовали ее, а как будто и нет. Даже те, с кем она встречалась, зачастую довольствовались видеть ее больше в компаниях, нежели наедине. Наконец, на втором курсе академии, вместо воскресной толпы юных художников она приехала в Репино с молодым человеком по имени Слава Акульшин. Он не имел никакого отношения к миру искусства, носил модные очки в тонкой оправе, был высок и худ. Парень работал программистом в какой-то крупной иностранной компании, в двадцать восемь лет он ездил на приличной иномарке и уже купил небольшую двухкомнатную квартиру в Озерках. Мечта, да и только. Высокоинтеллектуальный молодой человек из средней полосы России, добившийся всего сам.
Оксана была очень рада. Парень умел прогнуть жизнь, и как только на одной из вечеринок он увидел Александру, решил не мешкать. Всю последующую неделю он колесил по городу, не оставляя предмет своего желания ни на один вечер. Пару раз заехали в магазины товаров для художников; конечно же, очень сложно хрупкой девушке тащить домой новый мольберт и большой набор масляных красок. Потом он сам выбрал спектакль на Литейном, и еще несколько вечеров прошли в самых интересных ресторанах города, с живой джазовой музыкой и прекрасной кухней. На выходных они вместе посетили новую выставку живописи; особых впечатлений Слава не высказал, но мужественно вытерпел целых два часа. Когда ему стало нестерпимо скучно, подхватил Сашу за локоть и потащил в гардероб.
– Сашка, хватит лунатить. Пошли уже поедим где-нибудь.
Саша чувствовала, что влюблена; наконец кто-то действовал по своей воле и не пытался ей угодить; взгляд был твердым, как и намерения.
Прошло еще две недели; наконец, охотник заманил жертву к себе домой. Вечер субботы, и завтра не надо ехать в институт; родителям всегда можно сказать, что ночуешь у подруги. В ту ночь Слава с огромным удивлением понял, что он первый мужчина в Сашкиной жизни. От искренности и потока настоящих чувств все перевернулось с ног на голову; тут же захотелось стать самым лучшим, подарить ей невероятные эмоции и такие ощущения от близости, какие можно дать только самой желанной женщине в самые интимные моменты. Прошло еще несколько месяцев; ощущение необычайного волшебства от всего происходящего не покидало. Он просыпался среди ночи и гладил ее густые волосы; так чудесно было все, что связано с его возлюбленной. Вскоре состоялась свадьба, ровно в двадцать лет Александра вышла замуж.
Все члены семьи Савельевых были очень рады; свадьба прошла весело, в большом армянском ресторане на Лесном проспекте. Даже бабушка Роза напилась таблеток от давления и танцевала до упаду, несмотря на свои восемьдесят лет. Она радовалась больше всех, особенно после того, как молодежь пошла ей на уступки и повенчалась на следующий день после официальной регистрации. В семье не обсуждали такого сценария, а уж молодожены и подавно, но за несколько недель до свадьбы Роза стала настаивать на обряде, причем в ультимативной форме. Никто ничего не понял, но все побаивались ее колдовских инсинуаций и решили угодить безо всяких расспросов.
Семейная жизнь Александры мало отличалась от жизни простой студентки. Расписание почти не поменялось, женские обязанности она выполняла с легкостью и незаметно для самой себя; что до кухни – это была часть ее творчества, повод создать что-то новое и вкусное, а потом с удовольствием съесть.
Учебу и будущую работу жены Слава воспринимал как некое хобби; его Сашка и так была идеальной, требовать от нее карьеры и дохода даже не приходило в голову. В целом Вячеслав Акульшин был человеком с абсолютно практическим складом ума, свое детство он провел в полуразрушенном доме на окраине Пскова, где периодически по несколько дней не бывало ни света, ни воды. Мать работала на трех работах; отец, как это водится, прикладывался к бутылке и частенько не работал вовсе. Зато теперь, после многих усилий, в его жизни все сложилось как нельзя лучше. Отец уже год как умер; про покойников, как говорится, или хорошо, или никак. Еще до свадьбы он смог приобрести для матери маленькую квартирку в Гатчине – наконец-то она сможет вздохнуть свободно и не убивать себя на тяжелой работе. Самое главное – теперь у него есть самая лучшая, самая красивая и чувственная женщина на свете; его жена не проведет всю свою жизнь, зарабатывая на кусок хлеба. У него родятся дети, как минимум двое; если Сашка захочет – она сможет рисовать и дома. В конце концов, Микеланджело рождается один раз в тысячу лет! Да и целом все эти гениальные художники мужского пола; все как один.
Александра ценила мужа. После свадьбы она твердо решила ничего не менять в своей жизни; однако постепенно Сашка все-таки перестала посещать бесконечные творческие вечеринки и проводить много времени с друзьями. Она старалась стать настоящей замужней женщиной; ей хотелось этого от души и без всякого насилия над собой.
Александра оставила в своем расписании только одну важную вещь – три раза в неделю она рисовала в парках и музеях города, а то и просто на улице; особо любимое место – Екатерининский сад. Очень часто после учебы она брала с собой старую отцовскую папку с тяжелыми черным застежками и садилась на автобус; пара остановок, и вот они – плетеные ворота в маленький мир прошлых лет. Если не было дождя или снега, Сашка садилась на скамейку и выхватывала маленькую трагедию из ежедневного течения жизни – осеннее дерево, нахохлившиеся птицы на влажной ветке. Печальная мраморная красавица в центре парка; тут же подумалось – здесь слишком холодно, ее место в солнечной Греции. А вот пожилая пара, они сидят на скамейке напротив и держатся за руки; их молодость прошла, дети выросли, за спиной десятки лет и много чего пережито вместе. Быть может, он не раз изменял ей и даже влюблялся украдкой, да и она была увлечена начальником отдела несколько лет подряд. Александра читала по их лицам, она видела, как старость приносит понимание ценности друг друга, мудрость дарит прощение и возрождает любовь. Вся жизнь теперь заключалась в единственном человеке, который держит тебя за руку. Скоро, очень скоро кто-то из них первый покинет этот мир, и потому не стоит тратить оставшееся время понапрасну. Саша переносила эти живые рассказы на бумагу и наполнялась очарованием жизни, не замечая времени. Эти моменты наедине с бумагой и окружающим миром, в котором каждый день Александра находила что-то новое, она неприкасаемо оставила их за собой.
Вся родня ждала ребенка; дети дяди Толика уже давно были женаты и имели детей, но оба переехали в Москву; потому Роза редко видела своих первых правнуков. Ей хотелось понянчить еще одно поколение, наполненное ее чертами и чувствами; еще раз подержать в руках маленького человека и с радостью обнаружить в нем себя. Через девять месяцев после свадьбы Александра забеременела, но все закончилось плачевно – в шесть недель случился совершенно непредсказуемый выкидыш. Наблюдавший ее акушер был крайне удивлен, не найдя в состоянии женского здоровья никаких изъянов. После операции ей рекомендовали воздержаться от повторной беременности на ближайшие полгода и выписали противозачаточные таблетки. Саша вернулась из больницы и начала выполнять назначения доктора, месяц за месяцем, да так и затянулось – прошло много времени и на дворе две тысячи десятый.
Время неумолимо; Роза перестала «ездить в гости» на даче. Последний эпизод был в девятом году, ей исполнился восемьдесят один год; люди приехали из соседнего поселка и позвали к новорожденному ребенку. Пустячный случай, каких за лето бывало раньше не один и не два. После ее посещений дети всегда становились спокойнее и начинали хорошо есть и спать. Она делала это очень странным способом, оставаясь наедине с матерью почти на полчаса, а к ребенку даже не подходила; но результат всегда был налицо. В тот раз она вернулась домой и через полчаса слегла с тяжелым приступом стенокардии; домашние собрали консультативный совет во главе с Иваном Федоровичем и постановили – больше никакой ворожбы. Новость тут же передали по соседям. Народ в окрестностях сильно расстроился; как теперь найти замену бабе Розе? Такие бабки появляются раз в сто лет. Тетя Маша, много лет снабжавшая семью молоком и яйцами, набралась храбрости и как-то мимоходом спросила у Оксаны:
– Ксюш, слушай, обычно же бабки свое передают.
– То есть как передают?! Кому???
– Ну… вот ЭТО ВСЕ передают кому-то. Выбирают молодую женщину, иной раз родственницу, иной нет, и передают. Иначе, поговаривают, потом они умирают очень тяжело. Это ж как проклятие – бабкой быть. Надо снять перед смертью.
– Ой, Маша, что вы такое говорите! Даже не говорите мне этого больше. Мы и так столько лет мучились, хватит уже.
Первое лето семья провела в покое и уединении, чему несказанно радовалась. Розу отвезли к самому модному кардиологу в городе; тот провел полное обследование, включающее не только состояние сердечно-сосудистой системы, но и всего остального. Потом не мешкая поставил в сердце два стента и выписал вполне терпимую пригоршню таблеток для коррекции гипертонии и улучшения кровообращения. На вопросы о том, улучшилось ли ее самочувствие после такого полного обследования и лечения, Роза не смогла сказать ничего внятного. Она продолжала творить; теперь она вязала вещи попроще – шарфы, шапочки и несложные размашистые свитера. Она все еще общалась с подругами, кто остался жив, но больше по телефону. Раньше Роза много помогала с внуками, но теперь, когда старшие жили далеко, а младшие дети Оксаны уже оканчивали школу, она имела массу свободного времени.
Из всех внуков больше всего она общалась с Сашкой; раз в неделю Александра обязательно приезжала к ней с большой папкой для рисунков; бабушка надевала толстые очки и подолгу рассматривала работы внучки. Саша любила сидеть рядом с ней в тишине. Бабушка была одна из немногих, кто мало спрашивал Сашку о семейной жизни и о том, когда же наконец появится ребенок. Ведь для того, чтобы он появился, надо было бросить пить таблетки, и вроде как Саша собиралась сделать это каждый месяц, но почему-то перед новым циклом совершенно машинально шла в аптеку и покупала следующую пачку. Что до мужа – Слава сильно перепугался за жену после выкидыша и решил, что Сашка сама разберется, когда ее организм будет готов к рождению новой жизни. Он имел достаточно терпения; тем более совсем недавно Вячеслав перешел на новую должность и завяз в работе по самые уши. Как же ему повезло с женой! Так он думал каждый раз, когда возвращался домой поздно ночью – Сашка обычно сидела на широком подоконнике и что-то рисовала. Она никогда не выясняла причины позднего прихода и не предъявляла претензий, ее желания и потребности были просты и незамысловаты.
В одиннадцатом году перед новогодними праздниками он решил купить жене хорошую норковую шубу и позвал Александру на шубную ярмарку. Сашка выбрала темно-коричневую шубку, похожую на пальто; никаких фалд и ярких красок. Вернувшись домой, она нарисовала ее, висящую на плечиках; в комнате был выключен свет и на столе стояла большая свеча. Иван Тимофеевич увидел рисунок на следующий день; тогда он еще раз задумался, какие такие мысли бродят по голове его приемной дочери? Шуба была ужасающе похожа на силуэт одиноко стоявшей девушки, она как будто облокотилась о дверцу шкафа и задумалась о чем-то невероятно печальном. Грустная фигура, едва заметная в тусклом свете одинокой свечи.
В том же году Слава подарил ей маленькую машину, смешное зеленое «Пежо»; Сашка обрадовалась и, к удивлению всех родственников, считавших ее совершенно неприспособленной к жизни и, тем более, к вождению машины, быстро освоила транспортное средство. Причина проста – теперь она могла рисовать где угодно и добираться в самые укромные места города или области без помощи родных или привязки к общественному транспорту. Теперь, приезжая к бабушке в Павловск, она могла, не боясь за свои работы, кинуть папку на заднее сиденье и даже прихватить с собой мольберт. Машина служила большой дорожной сумкой странствующего художника.
Сашка взяла за правило раз в неделю возить Розу за продуктами на рынок, чтобы она могла сама выбрать что-то вкусное и не тащить покупки домой. Роза была теперь единственной бабушкой в этой семье; родители Ивана и жены дяди Толика умерли один за другим в течение первого десятилетия нового века. Ее регулярно возили на осмотр к кардиологу и каждый раз предлагали переехать к кому-нибудь из детей. Поездки к врачам раздражали ее, но Роза мужественно молчала. Она упорно отказывалась переезжать; единственное место, где она терпела присутствие докучливой родни – это Репино; там было где спрятаться и остаться наедине с собой. Чрезмерная забота – это очень надоедливый процесс.
Несмотря на все мероприятия по сохранению здоровья Розы Андреевны, в какой-то момент вся семья совершила грандиозную ошибку. В один из дней, после еженедельного посещения бабушки в Павловске, Сашка отправилась прямиком к родителям. Мать и отчим как раз оказались дома и собирались садиться ужинать. Сашка не сняла пальто и обувь, зашла на кухню и плюхнулась за стол.
– Никто не заметил! Вот мы олухи, настоящие олухи! Дураки! Она ведь уже полгода ничего не вяжет. И работы мои смотрит, а очки надеть забывает. И хоть бы одно критическое слово!
На следующий день Розу насильно потащили в глазную клинику Федорова, но было поздно. Оперировать было поздно. От зрения остался один глаз, и тот видел наполовину. Опытный окулист выписал несколько видов капель для сдерживания процесса, а на прощание пожелал удачи и смирения.
Дети не на шутку разозлились на бабушку, как же так? Почему не сказала, когда еще можно было все это предотвратить? Почему промолчала? На упреки семьи Роза не отреагировала ни словом, ни жестом. В конце концов, Оксана почти в приказном порядке увезла ее к себе домой. Младшие дети поступили в институт, устроились подрабатывать в кафе и самостоятельно снимали квартиру; Сашка и подавно, живет с мужем; потому места стало слишком много. На удивление, Роза быстро приспособилась к новой обстановке. В своей комнате на небольшом подоконнике она поставила старинные часы, привезенные из Австрии; за столько лет ни у кого из семьи так и не дошли руки повернуть заводной ключ и услышать их музыку. Оксана строго следила за тем, чтобы мать принимала лекарства от сердца и капли для зрения четко по расписанию; через некоторое время все успокоились, потому что по вечерам бабушка выходила в гостиную и садилась смотреть телевизор. После семичасовых новостей она с нетерпением ждала свой любимый сериал. Значит, мир для нее еще ощутим; хоть как-то, но она видит жизнь вокруг.
Только Сашка томилась каким-то печальным чувством. Каждый раз, навещая бабушку и родителей, пыталась уловить то самое, что Роза отчаянно прятала от посторонних глаз; Саша пыталась понять, не падает ли ее зрение дальше. В мае двенадцатого года всей семьей поехали открывать дачный сезон; все, кроме Розы. Теперь она не имела возможности участвовать в помывке дома и глобальном вскапывании огорода. Дом приготовили заранее и только потом привезли бабушку. Несмотря ни на что, она каждый день выходила на участок и делала что-нибудь пусть несложное, но полезное. К ней продолжали ходить гости, теперь уже просто так, поболтать. Люди не забывали ее; они помнили все то хорошее, что Роза сделала для соседей.
Девятого мая Сашка поехала на дачу одна, без мужа; он был очень занят на работе, начинался новый важный проект. Да и в целом Славка не любил дачные пространства; все школьные каникулы он провел на подсобном участке под Псковом, помогая матери собирать картошку; без нее в зимнее время существовала реальная опасность недоедать. Сашка закинула на заднее сиденье походный мольберт и краски с бумагой; выехала пораньше, но все равно попала в пробку. В тот день удача промчалась мимо – кроме пробки, в какой-то момент она поняла, что едет со спущенным колесом. Эту ситуацию Сашка не могла исправить в одиночку; кое-как съехав на обочину, она вышла из машины и уже была готова совсем пасть духом. Мимо проносился плотный поток, народ сильно торопился наконец-то попасть на свои приусадебные участки. Многие водители видели несчастную девушку рядом с маленьким «Пежо» смешного цвета и мигом определяли проблему; но сердитая жена торопила ехать. Только через двадцать минут около нее припарковался темный джип уже не первой свежести; такие машины вывозили из Америки для любителей экзотики, на дорогах их было очень мало. Расчетливый мужчина не купит такое, потому что сразу подумает о сильном износе, дорогом ремонте и редких запасных частях. Светловолосый парень небольшого роста подошел к ней и совершенно без всякой преамбулы предложил помощь. Довольно быстро он поменял колесо; на прощание широко улыбнулся и пожал ей руку.
– Смотрю, вы рисуете.
– А? Да, учусь. Это вы мой бардак в багажнике разглядели.
– Заметил. А я играю. Бас-гитара. В разных группах, на озвучке.
– Это ваша профессия? Или просто хобби?
– Да нет, работа что ни на есть. Играю, на жизнь пока хватает. Меня Алексей зовут.
– Спасибо, что помогли, Алексей. Вы сейчас в какой-то группе играете?
– По-разному. Хотите, приходите тринадцатого на концерт. В «Достоевском», со «Сплинами» выступаю.
– «Сплины»! Обязательно приду!
– Я вам оставлю свой номер. Позвоните, как подойдете, иначе не пролезть. Билетов нет уже.
– Спасибо огромное!! А с компанией если?
– Пара человек, не больше.
– Конечно! Спасибо еще раз!!!
Сашка решила вытащить на концерт мужа, ведь это же «Сплины»! Но Славка честно признался, что не склонен почитать российский рок, и предложил ей взять кого-то из подруг. В итоге Саша прихватила с собой однокурсницу Светку. Совсем недавно Светлана пережила болезненный развод и находилась в активном поиске; ее проблема заключалась в том, что она снова ловила рыбу в неправильном пруду, активно посещая вечеринки творческой молодежи. Разве можно найти надежного мужа среди художников, поэтов и музыкантов? Конечно же нет. Но Света упорствовала, наивно полагая, что между людьми самое главное – это взаимопонимание. Влюбленные должны слышать и слушать друг друга, поэтому очень важно встретить человека такой же творческой профессии.
Саша рассматривала эти проблемы как-то издалека; слишком быстро проскочила мимо нее череда творческих поклонников. Потому в тот вечер все прошло совершенно предсказуемо – Александра ехала за впечатлениями и новыми идеями, Светка – за мужчиной. На удивление, все так и получилось. В ушах Александры стоял живой звук, наполненный настоящими эмоциями; Светке повезло (конечно, неспроста – она была очень красивой) – она познакомилась с барабанщиком из группы и провела с ним совершенно бурную неделю. Дальше все пошло по старому избитому сценарию – через десять дней от начала знакомства барабанщик должен был уехать на гастроли; в последний день перед отъездом он пришел в академию, чтобы пригласить Светку на прощальный обед. Все это плохо попахивало; во-первых, почему обед, а не ужин, во-вторых, почему он пришел не один, а с приятелем Лешей, бас-гитаристом? Неужто планирует мягко отделаться от Светки, да так мягко, что даже не хочет оставаться один на один в день отъезда? Помимо этого, парни спонтанно пригласили Сашку пойти вместе с ними, эх… Александра прошла мимо по коридору в самый неудачный момент. Так что теперь шансы уединиться в тихом гостиничном номере и попытаться связать мужчину хоть какими-то обязательствами близились к нулю.
Саша сильно проголодалась; да к тому же кафе было выбрано рядом с академией. В связи с этими двумя нехитрыми обстоятельствами она решила составить подруге компанию; заодно интересно будет послушать про кочевую музыкальную жизнь. Светка шла рядом и все никак не могла сообразить, как же все-таки повернуть ситуацию в свою пользу. В кафе разгорелся спор по поводу современной живописи; музыканты утверждали, что вся эта непонятная мазня и нагромождение предметов не имеют никакого отношения к искусству. Возражать было сложно, на вкус и цвет товарищей нет; дискуссия прекратилась в связи с отсутствием взаимопонимания. Потом парни стали интересоваться работами девушек. Это был подходящий момент затянуть свидание – акварели Светланы не отличались особым талантом, она поняла это еще на первом курсе; а вот Саша – совсем другое дело. Разрекламировав подругу, Света отыграла еще пару часов:
– Пойдемте обратно, покажем вам Сашкины шедевры, тут один иностранец купил ее портрет умершего дедушки! Первые пятьсот долларов!
Александре не очень понравилась идея устроить просмотр ее работ, но делать было нечего, и вся компания вернулась в академию. В одной из студий на главной стене висело несколько портретов с подписью «АА»; заведующий кафедрой считал ее восходящей звездой. Музыкантам понравилось, вердикт был однозначен – такую живопись можно и нужно называть искусством. К вечеру академия почти опустела; компания устроилась в большой гулкой аудитории и громко обсуждала Сашкино творчество. А потом откуда ни возьмись появилась бутылка шампанского, потом еще одна; к семи вечера Саша получила свой первый заказ – Алексей сходил на стоянку и вернулся в аудиторию с гитарой:
– Это мой «Фендер». Плачу сто долларов за лучший портрет лучшего друга.
Обычно Саша была против заказной работы, потому что считала – рисунок должен идти изнутри, от сердца, настоящую работу невозможно купить или сделать на заказ. То есть можно, конечно, но души художника в ней не будет. Но в этот раз все было по-другому, лучший друг оказался крайне наполненным созданием, точно так же, как печальная статуя в Екатерининском саду; в нем были свет и душа, прекрасные звуки, передающие множество оттенков человеческих эмоций; рисовать его было просто. Саша закончила работу за пару часов и не взяла ни копейки денег. Она подписала рисунок неизменным «АА» и протянула его Алексею.
– Вернетесь с гастролей, с вас билетик на концерт.
– Да нас почти год не будет!
– Что так долго?
– Полгода по волостям, а потом в Москве окопаемся на несколько месяцев.
– Ничего, мы подождем.
Светка, услышав про такие мрачные перспективы, совсем пала духом. День прошел, после расставания каждый участник компании испытывал совершенно разные эмоции. В десять вечера Александра приехала домой, ей пришлось бросить машину около академии и добираться на такси. По дороге она вспоминала прекрасный инструмент, живую музыку и лица музыкантов; день должен был пройти пасмурно и скучно, но неожиданно принес море эмоций. Светка горевала, потому что ей так и не удалось получить хоть какие-то гарантии возвращения барабанщика в ее объятия. Сам барабанщик остался очень доволен проведенным в Питере временем, особенно ненавязчивым окончанием короткого романа. Что до бас-гитары и ее хозяина – они ехали в поезде и долго любовались прекрасным рисунком; каждый изгиб и каждая линия, тени – все отражалось в музыку. Все самое волшебное, что только может создать человек, его фантазия, талант, его душа и бесконечное стремление сотворить что-то прекрасное и вечное; что-то, что переживет его самого и будет радовать тех, кто придет на эту планету после.
Тот самый день, когда лучшая в мире гитара «Фендер» была сохранена для потомков на листке бумаги, этот день так и остался обычным днем для множества людей. Он не принес ничего глобально нового для всеобщей истории; даже на моем любимом адронном коллайдере, за развитием которого я так слежу, в тот день сломался один из важных компонентов. Самые великие физики двадцать первого века бесцельно потягивали холодное белое вино в соседнем кафе. Светка получила еще один знак судьбы о том, что все мужики сволочи; после окончания летней сессии она уехала на Гавайи. До нее дошли слухи, что уличные портретисты зарабатывают там приличные деньги, и если дело пойдет, то можно жить около океана и не возвращаться в Россию вовсе. Так и вышло, скажу я заранее, по сей день Светка просыпается под звуки волн. Она имеет незаконченное высшее образование и совершенно не переживает об этом; живет с молодым симпатичным марокканцем, зарабатывающим на жизнь сбытом марихуаны. Пару раз в неделю они позволяют себе расслабиться, но только проверенным товаром. Что до барабанщика – тут все просто: он забыл о прекрасной белокурой художнице через пару-тройку дней и с большим трудом вспомнил ее, когда из чемодана Алексея выпал рисунок гитары. Проскочила забавная мысль: а не позвонить ли за недельку до возвращения в Питер, пожаловаться на скоропостижно случившийся перитонит и прощупать почву? Но потом все-таки показалось, что это перебор.
После тех чудесных майских дней Александра стала чувствовать какое-то непонятное беспокойство. Оно преследовало ее везде – в гостях у родителей, на даче в Репино, за вечерним ужином с мужем. Оно бывало разным – временами тревожило очень сильно, а потом притуплялось и как будто оставляло ее навсегда, но буквально на следующий день появлялось снова. Сашке казалось, будто для этого самого беспокойства каждый раз находился свежий повод – то состояние здоровья бабушки, то дачные разборки с соседями по поводу новой собаки ее младшего брата – симпатичный пинчер имел наглость облаять великосветского кастрированного британца. Даже дома она стала замечать такие детали в поведении мужа, которые раньше не вызывали у нее никакого волнения, – зачастую Слава приходил домой с офисным ноутбуком, ужинал на скорую руку и снова садился за работу, едва перекинувшись с ней парой слов. Александра смотрела на него и все-таки по-прежнему чувствовала тепло и покой. Ночью, после секса, который все так же приносил ей совершенное удовольствие, она слышала голос матери:
– Саня, тебе повезло больше всех. Бабушка была права, когда я беременная ходила; счастливый ребенок родился. Муж у тебя просто золото, а это, что бы кто ни говорил, одна из самых важных вещей. Жалко, что иногда мы очень поздно понимаем самые простые вещи. Ведь семья – это все равно важнее всего. Давай уже, пробуй рожать, времени прошло достаточно.
Сашка так и сделала. В августе двенадцатого года она бросила пить таблетки и стала ждать. Прошло три месяца, но ничего не происходило; потом еще и еще месяц, и вот уже приближались новогодние праздники. После десятого января Сашка и Слава, наслушавшись разговоров о растущем в геометрической прогрессии спросе на детей из пробирок, решили не терять времени и сдаться на растерзание врачам. Через две недели тщательного обследования специалисты не обнаружили никаких препятствий для зачатия здорового потомства и посоветовали подождать еще полгода. Никто из врачей не выписал им даже витамины, и только старенький уролог расспросил Славу о его напряженном рабочем графике и посоветовал пойти в спортзал. Стресс снижает уровень половых гормонов, поэтому надо уметь разгружаться.
Все эти события не являлись чем-то катастрофическим, и в целом они оба весьма позитивно смотрели в будущее. Однако Сашка продолжала находиться в каком-то непонятном душевном состоянии; оно было окрашено в темно-серые тона и пряталось очень глубоко внутри. Как-то ночью то самое беспокойство приснилось ей в виде отвратительного темного карлика; он поселился в комнате бабушки Розы, в старых австрийских часах. Днем карлик прятался от людей, а поздно вечером вылезал через отверстие на задней поверхности. Из крохотной дверки появлялось довольно крупное тело, размером с дачного пинчера. Саше снилось, как он прыгал по комнате, с огромной скоростью перескакивая с предмета на предмет; она пыталась закрыть собой тихо спящую бабушку и в какой-то момент ухитрилась сильно толкнуть уродца в сторону окна. Карлик упал около батареи, недовольно крякнул, потом резко подпрыгнул и приземлился на подоконник. Уселся, свесил кривые короткие ножки и начал противно улыбаться.
– Я превращу тебя в сломанную часовую стрелку, деточка! А-ха! Потому что ты, дорогуша, разбазариваешь время! Ты тратишь свое драгоценное время зря, потому я наказываю тебя быть частью этой старой, никому не нужной развалюхи!
– Убирайся прочь, противный карлик! Уходи отсюда!
Но противное чудовище дрыгало кривыми лапками и только смеялось в ответ.
Сашка проснулась в холодном поту, сердце билось и страшно хотелось плакать. Сон показался ей не только очень страшным, но ужасно несправедливым и обидным.
Теперь осталось одно-единственное место, где Александра чувствовала душевный покой. Это место находилось везде, где она ставила свой мольберт или просто садилась на скамейку с бумагой и карандашом. Здесь она чувствовала себя дома, она ощущала полный душевный покой и одновременно вдохновение. Учеба закончилась, но Сашка продолжала общаться в художественных кругах и подрабатывать на кафедре. Ее работы с каждым годом становились все пронзительнее и откровеннее; один из бывших педагогов выставил несколько портретов Александры на весьма престижном сайте питерских художников; картины быстро купили, причем за приличные деньги. Саша постепенно становилась довольно самостоятельной женщиной. Так случается в жизни – деньги приходят к тому, кто совершенно не думает о них.
В мае тринадцатого года «Сплины» вернулись в Питер. Папарацци гонялись за директором группы в надежде на эксклюзив; творческий круг поговаривал – в группе зрели перемены и знаменитый бас-гитарист собирается покинуть состав окончательно. Причин никто не знал; ходили слухи то ли о каком-то очень заманчивом предложении, то ли просто о серьезном конфликте, и вроде как в этом конфликте была замешана весьма известная певичка. В доморощенных слухах была доля истины – Алексей и правда получил неплохое предложение поработать в Европе, пока что на год. Он собирался доиграть питерские концерты и готовил нового парня, время поджимало.
Он помнил девушку, написавшую портрет его гитары. Он возил рисунок из города в город между двумя толстыми картонными листами, а несколько месяцев назад заказал маленькую рамку из темно-коричневого дерева. Через пару дней после возвращения в Питер он повесил картину на стене своей комнаты, в старенькой квартире на Василеостровской. Алексей жил там в перерывах между гастролями, вместе с пожилой бабушкой. Его родители погибли в железнодорожной аварии, когда Алексею было всего десять лет.
Этим же днем он отправился в художественную академию, сел на скамейку перед выходом и стал ждать. Шел противный питерский дождик; Алексею пришлось основательно померзнуть, но через час с небольшим он увидел ее. Она была совершенно такой же, как и год назад. То же серое пальто на пару размеров больше и темно-бордовый берет, он очень красиво подчеркивал смуглую кожу и густые черные волосы.
Сашка вышла из здания; она посмотрела вверх на тяжелые тучи и стала искать в огромной потрепанной сумке зонт. Единственная на территории скамейка стояла под большим кленом; Алексей замотался в шарф почти до самого носа, холодный порывистый ветер теребил волосы. Он недовольно морщился, то и дело поглядывал вверх, словно стоявшее рядом голое дерево должно было каким-то образом защитить его от противной мороси. Такая вот отвратительная питерская весна; на дворе май, а кажется, что настоящий ноябрь. Саша увидела его, и в тот момент воздух наполнился теплом; еще секунду назад хотелось поскорее добежать до машины и даже забросить идею поездки в Петергоф. Какие уж тут этюды, когда в небе сплошная мокрость.
Как быстро все поменялось в этом мире! Стоит только увидеть человека, которого и не знаешь толком, не видел почти год и теперь вот – он пришел к ней в гости. Леша предложил пойти в то же кафе, что и в прошлый раз, а на следующий день пригласил ее на концерт, после которого планировалась грандиозная вечеринка. Саша задержалась на ней не больше часа, ей нужно было ехать домой. Алексей проводил до машины и подарил огромную корзину цветов.
– Чушь, конечно, на рок-концерте цветы дарить. А ты дома напиши их, пока не завяли, только без цвета, черно-белое. Клево у тебя получается простым карандашом, прям да Винчи. В Ватикане была?
– Неа.
– Это плохо.
– Почему?
– Там же Микеланджело.
– Так я в интернете все вижу. Даже можно увеличить нужные детальки. Интернет – лучший помощник плагиатора.
– Шутишь?
– Ага.
– Не, надо хоть раз вживую. Поехали вместе?
– Подумаю. А пока цветочки нарисую.
– До встречи.
– Пока.
По дороге домой Сашка размышляла о странной перемене – рядом с этим парнем она не чувствовала ужасного беспокойства, которое поселилось в ее душе и не хотело отпускать; в голове еще слышны звуки тягучих басов, таких живых, таких откровенных и талантливых. Дома пришлось придумать какую-то нелепую причину, по которой корзина цветов, предназначенная музыкантам, перекочевала в ее машину. Хотя Слава не обратил на все это никакого особенного внимания. Через два дня планировался второй концерт в Мюзик-холле, у Саши на руках были три билета.
Она поставила корзину с розами на круглый стол; красивый вид, мог бы получиться симпатичный набросок. Сашка пыталась поймать лучшее положение и несколько раз меняла свет и ракурс, а потом сняла корзину и вынесла ее на кухню. Постоит, завянет, а потом придется ломать голову, как запихать такой большой предмет в мусоропровод.
В тот вечер она запретила себе думать об Алексее. Голос матери звучал в голове – ее муж самый лучший из мужчин, самый заботливый, самый успешный, самый семейный, у него нет вредных привычек, как у многих теперешних молодых людей, много ли мужчин в наши дни искренне хотят семьи и детей? Они теперь даже работать не очень-то желают, не говоря уже о жене и потомстве, и вообще, он самый… вот это абракадабра, настоящая молитва женской половины населения государства российского.
Сашка долго не могла заснуть; проворочавшись до часу ночи, она встала с постели и вышла в гостиную. Большая папка с тяжелыми застежками; в ней всегда находились ответы на все вопросы. Вот и теперь она положила перед собой набросок незнакомой пожилой дамы. Саша поймала ее в Летнем саду; буквально двадцать минут – вся долгая и яркая жизнь старой женщины запечатлелась в карандашном рисунке. В какой-то момент даме позвонили; она встала со скамейки, улыбнулась Сашке на прощание и направилась к выходу в сторону Невского проспекта. В полумраке ночной комнаты Александра долго разглядывала рисунок, и тут ей пришла в голову неожиданная мысль: в этом рисунке столько правды, столько человеческой честности и естественной красоты жизни, и эта правда совсем другая, она не похожа на слова матери о ее муже. Эта правда имела совсем другой цвет, этот цвет похож на звуки прекрасной музыки или звуки морского прибоя, переливы ночной тишины в их дачном доме. Вот на что похожа эта правда. Сашка не заметила, как задремала прямо за столом; под утро ей приснился тот самый противный карлик-переживание; он снова угрожал ей заточением в старых бабушкиных часах за воровство жизни и времени. Карлик был невозможно уродлив и говорил совершенно гадкие вещи, от чего Сашка расплакалась прямо во сне и швырнула в противного гнома старый тапок.
Концерт в Мюзик-холле прошел с полным аншлагом. В толпе, наполнившей зал, Алексей искал Сашу, но не нашел; и потом он звонил ей, но тщетно, она не отвечала. На следующий день он снова приехал к академии; опять лил дождь, он попросил у приятеля машину и припарковался напротив входа. Свой старый джип он заблаговременно продал за несколько тысяч долларов в связи со скорым переездом. На этот раз он проскользнул мимо охраны и сел возле гардероба. Никто не уйдет в этот серый день без пальто и зонта, это уж точно; Александра появилась в компании огромной папки с большими смешными застежками, увидела его и улыбнулась, будто ничего не произошло. Алексей поднялся и подошел первым.
– Привет. Пойдем в машину сядем, поговорим.
Она не сказала «нет», молча подошла к машине и проскользнула на заднее сиденье. Алексей сел на водительское место, повернулся и взял ее за руку.
– Какие планы, мадам художница? Не хотите ли вы провести остаток дня в компании не очень трезвых «Сплинов»?
– Намечается корпоратив?
– Собираются припереться к Васе домой с ящиком виски. Барабанщика помнишь? Он же тоже питерский.
– Почему не в ресторане?
– Устали от популярности. Так как?
Саша сняла берет и положила его рядом с папкой для рисунков.
– Леша… Я только хотела сказать тебе, понимаешь… тут такое дело… короче, у меня не было мужчин, кроме мужа.
В маленьком пространстве время на секунду остановилось; так часто бывает, когда люди совершенно неожиданно для самих себя принимают какое-то важное решение. Такое решение, которое переворачивает их жизнь с ног на голову.
– Я понял… Я понял… это очень странно для питерской девушки двадцать первого века.
– Наверное, странно. Точно, очень странно.
Алексей молчал и несколько секунд сидел неподвижно; а потом пересел на заднее сиденье и поцеловал ее. В тот день Сплины так и не собрались вместе, хотя и к лучшему – оставалось еще две недели активных выступлений, так что печень надо было беречь.
Я мог бы теперь рассказать историю, каких происходят тысячи, в этом самом городе, практически каждый день. Я мог бы рассказать, как влюбленная парочка провела в кафе пару часов, разогнав сомнения бутылкой «Просеко»; нашла уютный номер в маленькой гостинице, расположенной подальше от шумного центра. Именно в таких гостиницах замужние женщины и женатые мужчины прячут свою страсть и пытаются взбодрить увядшие чувства, хотят снова почувствовать себя живыми, пусть всего на несколько часов. Я вижу совершенно явственно, как они заходят в ближайший супермаркет; они не держатся за руки, стараются не смотреть друг на друга; он покупает красное сухое и какую-то сырно-мясную фантазию, не требующую ножа и тарелок. Они закрывают дверь в номер, с порога мужчина впопыхах раздевает женщину, и вот уже ей кажется – жизнь только начинается. Она рождена быть любимой, заниматься сексом с красивым мужчиной, слышать его глухие стоны и чувствовать тяжелое тело и жаркое мужское дыхание; теперь наступает момент истины – наконец-то она получает от жизни сполна. И даже начинает казаться, что это и есть любовь, к ним пришли настоящие чувства; наконец она встретила своего единственного – мужчину, состоящего только из достоинств. Она сможет сделать его счастливым и понять гораздо глубже, чем остальные женщины.
Но я не расскажу ничего подобного, все произошло совершенно не по законам большого социума. Половину вечера они просидели за чаем с плюшками и слушали рассказы бабушки Алексея о прекрасной Грузии, где она родилась. Волшебный город Тбилиси; теперь совершенно ясно – Саше нужно поехать именно туда. Сколько вдохновения в каждом стареньком доме, в каждой улочке, в людях, наполненных гостеприимством и дружелюбием. А уж хачапури по-аджарски! Боже мой!
Потом, в небольшой комнате с тяжелыми шторами, они долго сидели в обнимку и смотрели в окно; они наблюдали, как накрапывает дождик, он все никак не мог угомониться.
– Вот бы можно было создать картину в движении. Просто дождь в старом питерском колодце. Как тебе?
– Это уже синематограф называется.
– Нет, без всякого лишнего действия! Только накрапывающий дождь, старые каменные стены, булыжная мостовая. Чтобы Питер, и больше ничего.
– Что-то такое я видел где-то… надо съездить в Барсу, в музей современного искусства. Что думаешь по этому поводу, Александра?
– Бабушка сказала, сначала в Тбилиси.
– Тогда сначала Тбилиси, потом Барса. Обязательно, еще вся жизнь впереди… У тебя на правом виске сосудик, маленький такой, идеальный… А вдруг, такой есть еще у кого-то на этой планете? Это странно, кто-то ведь тоже будет целовать любимой женщине ниточку на правом виске, через много лет, или наоборот, много лет назад… как я теперь.
Они любили друг друга, в тот самый момент времени и жизни, не думая о завтрашнем дне и не строя никаких планов, и не пытались найти смысл или оправдание происходящему.
Оставалось еще две недели до отъезда Алексея в Берлин. Они виделись почти каждый день, по счету его портретов в Сашкиной папке – ровно четырнадцать листков; с гитарой, за чашкой чая, а вот набросок бабушки; какие у нее все-таки смешные очки, в коричневой старомодной оправе. С каждым новым днем, проведенным вместе, Александре становилось все более очевидно – она на самом деле ворует жизнь. Она ворует жизнь у себя и Славы. Она не знала и не собиралась выяснять, что ждет ее после отъезда Алексея; но то, что нужно сделать в ближайшее время, становилось все яснее и яснее.
Теперь она точно знала, что не станет жить как раньше, и больше никогда она не сможет приехать после работы в Летний сад, поставить мольберт, ощутить, как вокруг движется мир, как пропадают и вновь появляются потоки света и красок; как звуки становятся видимыми и, наоборот, падающий лист клена создает вокруг себя прекрасную мелодию. Она не сможет больше ощутить всего этого, а потом собраться и спокойно поехать домой. Все перевернулось за несколько дней, все стало совершенно ясным и понятным. Карлик оказался прав, подумала она. Никогда в жизни Саша не чувствовала такого смятения и душевной слабости; после академии она поехала в гости к родителям. Она застала только Розу, отец с матерью уехали в гости; бабушка очень удивилась, что Сашка не привезла никаких новых работ, но быстро переменила тему разговора и стала обсуждать идею Славы купить еще один дом в Репино; теперь их поселок превратился в престижное дачное место. Потом Роза Андреевна стала интересоваться, как называется новая машина, на которой Слава приезжал последний раз.
– Слово какое-то некрасивое, противное, я его сразу позабыла.
– «Лексус», бабушка, «Лексус» она называется.
– Аа, точно, точно… симпатичная такая, прямо вся блестит.
– Да, симпатичная…
– Дорогая, небось?
– Наверное, дорогая, бабуль. Скорее всего.
Сашка включила бабушке ее любимый сериал, завалилась в старое кресло подальше от телевизора и закрыла глаза.
В последний день перед отъездом Алексей пришел за ней в академию и пригласил пообедать в том самом кафе за углом. Он начал говорить и делал это так спокойно и твердо, что стало совершенно очевидным – он приехал сюда с готовым решением.
– Саша, я уезжаю на год. В Берлин, там неплохая работенка. Квартиру уже сняли, почти в центре.
– Я знаю, ты говорил.
– Слушай, я уже большой пацан, почти тридцать три, поэтому кое-что про себя понимаю. Я тебя люблю. Ты только ничего сейчас не говори, не напрягайся. Тебе сложнее, чем мне. Короче, вот что – поехали со мной. Уволишься, если захочешь; потом вернемся и распишемся. Сейчас ничего не говори, не надо… я тебе денег оставлю. Держи, если надумаешь, купи билет и приезжай. Если нет, найди себе что-нибудь красивое. Я местную симку сохраню на всякий случай.
– Хорошо, спасибо. Давай тогда шампанского, что ли… жених.
– А давай. Я тебе еще ключи от квартиры оставлю, бабушка в курсе. Чтобы было где прибиться, в случае чего.
– Бабушке привет передавай, только обязательно.
В тот день они недолго были вместе. Саша ехала домой на метро; она пыталась думать, но мысли путались; в какой-то момент ей показалось, что все это происходит не с ней, все это снится, в ее реальности такого никак не может происходить. Уже завтра она останется одна, наедине со старой жизнью; теперь прошлое казалось придуманным, виделось бездарным кукольным театром, где все происходило невпопад и не по-настоящему.
Прошло еще три недели, и Александра поняла, что беременна; она ни секунды не сомневалась, кто отец ребенка. Все остальное произошло очень быстро; в тот же день, когда Сашка узнала про свое материнство, она решилась наконец поговорить с мужем. Она говорила о том, что ворует его судьбу, его простое человеческое счастье. Наверняка где-то есть женщина, которая оценит и полюбит его так, как он того заслуживает. Она говорила, что у нее и у него всего лишь одна жизнь, и надо приложить максимально усилий, чтобы прожить ее счастливо. Но Слава не слышал ее слов; сначала он кричал и даже в какой-то момент замахнулся на нее, но вовремя взял себя в руки. Он мерил широкими шагами коридор, кухню, гостиную, спальню; он обвинял ее в измене и предательстве. Так и должно было произойти, потому что так всегда и бывает; лишь иногда, когда люди действительно умеют любить, они отпускают друг друга. Матери отпускают своих детей, жены и мужья – своих любимых. Все происходило почти в десять часов вечера, время ложиться спать или заниматься любовью. В каждой квартире большого нового дома мужчины и женщины укладывали детей и закрывались в спальне; и кое-кто из них, несмотря на годы и старые обиды, любил супруга по-настоящему. Сашка не могла больше оставаться на территории мужа. Она собрала вещи, нашла ключи от квартиры Алексея и вызвала такси на Васильевский остров. Машину она решила оставить Славе.
Клавдия Васильевна, как и все старые люди, страдала бессонницей и вышла из своей комнаты, как только в коридоре зажегся свет. Она увидела девушку, очень уставшую и бледную; небольшой старый чемодан и папку с рисунками. Все, что необходимо на первое время.
– Сашенька? У тебя все в порядке?
– Все хорошо, Клавдия Васильевна. Ничего, что я так поздно?
– Старушки раньше полночи не засыпают, дорогая моя. Доживешь и сама узнаешь. Голодная?
– Нет. Я, наверное, лягу. Устала.
– Ложись. Это я тебя приворожила, ты знаешь?
– Господи, почему вокруг так много колдующих бабушек…
– Это точно, даже не сомневайся. Как Алешка уехал, я перестелила постель и положила чистое полотенце сверху.
– Значит, наколдовали?
– Даже не сомневайся.
Саша зашла в комнату Алексея и увидела розовое махровое полотенце, аккуратно сложенное на так же идеально заправленной кровати. Она долго стояла в душе; потоки теплой воды оживляли и одновременно успокаивали. Вся жизнь перевернулась буквально за один месяц; и по идее ей должно было быть страшно. Да-да, Александра вспоминала каждую женщину, всех тех, кого она встретила на своем жизненном пути – от матери с бабушкой до подруг по академии. Кто бы из них ни попал в такое положение – всем должно было быть страшно. Но в ней самой что-то было не так, потому что вместо страха она чувствовала прилив сил и вкус бесконечного счастья. Ведь самое плохое, что может теперь с ней приключиться – это если Алексей переменил свое решение и не захочет видеть ее. Если так – она родит ребенка, очень желанного ребенка; и пойдет дальше своей дорогой. У нее все будет хорошо; потому что когда по своей колее – оно всегда к свету. Иначе и быть не может. А что до денег – у нее есть четыре тысячи долларов за картины и тысяча евро Алексея. На первое время вполне хватит.
Лето. Слава богу, теперь настало лето. Утром Сашка долго боролась с непреодолимой тошнотой, но потом все-таки позавтракала вместе с Клавдией Васильевной и поехала в Репино навстречу судьбе. Вагон электрички был переполнен, так что пришлось стоять в тамбуре почти полтора часа; но Александра не заметила промелькнувшего времени и неудобств – она наблюдала за меняющимся пейзажем и мысленно отметила кучу живописных мест, куда стоит приехать с мольбертом.
На даче после недолгого Сашкиного монолога случилось предсказуемое; дядя и его жена тут же стали причитать об идеальном и непогрешимом Славике, а мама в состоянии полной истерики металась по веранде, выплескивая на окружающих какие-то нечленораздельные фразы.
– Господи, какой еще гитарист, Саша?! Какой гитарист, еще и бабушка у него какая-то на Васильевском!! Там же совсем старый фонд, одна плесень! Ты же в положении! Господи боже мой, еще и беременность, да к тому же еще неизвестно, чей это ребенок!
– Я знаю, чей он, мама.
– Это невероятно, просто невероятно! Какая-то квартира неизвестно где! Мы даже не знаем, где она теперь живет, Иван! Иван Федорович, ты слышишь?! Почему ты молчишь! Это все твое воспитание!
Профессор воспринял произошедшее вполне позитивно. Конечно, девиз хорошего психиатра – чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось.
– Оксана, не мельтеши. Сядь и выдохни. Не знаешь, где живет, хорошо – пусть пока переедет сюда. Теперь свежий воздух просто необходим, тем более сейчас каникулы. Потом уже разберемся, что за барабанщик такой.
– Гитарист, папа. Он довольно известный гитарист.
– Очень хорошо, гитарист. И вообще, все вполне предсказуемо, не надо только лишних трагедий на пустом месте, я вас умоляю. Неужто мужиков мало на земле? Родит и еще десять раз замуж выйдет. Оксана, я прошу – не надо впадать в истерику на голом месте. Всех остальных тоже, между прочим, касается, да-да, уважаемые господа Савельевы! Только одна Роза Андреевна что-то совсем не удивилась, правда, Роза Андреевна?
Бабушка услышала громкие голоса и уже минут пять как присутствовала при семейном апокалипсисе. Действительно, все произошедшее как будто не вызвало у нее ни грамма удивления. Она рассматривала бурную сцену через толстенные очки, защищавшие ее от лишних эмоций. В ответ она, как всегда, высказалась буквально парой слов.
– Мальчик будет, здоровый хороший мальчик. Давайте лучше по рюмочке по такому событию.
Предложение выпить оказалось как нельзя кстати; после первой рюмки родня начала потихоньку приспосабливаться к новой системе координат, неожиданно свалившейся им на голову. Но неприятности еще не закончились; чуть подождав, Сашка закончила свой список новостей. Утром, по дороге в Репино, она позвонила Алексею и сообщила ему обо всем, что с ней произошло за последние несколько дней. Самая важная новость – это беременность; в трубке повисла секундная пауза.
– Блин, Сашка, я уже скоро старый буду для папаши. Пора уже кого-то завести, не хочу потом как дед в школе выглядеть. Думаю, к родам что-нибудь решим – или в Питер вернуться, или еще что-нибудь. Интересно, если в Германии рожать, то какое будет гражданство? Надо в сети посмотреть. Ладно, еще восемь месяцев впереди, сообразим.
Родня изрядно напилась буквально за полчаса; потому новость о том, что беременная Сашка собралась ехать к малознакомому мужику в Германию, прошла на удивление спокойно. Вечером того же дня Алексей выслал Саше на карточку еще тысячу евро. Через две недели Иван Федорович помог ей сделать шенгенскую визу на два года; даже в консульстве люди страдают психическими проблемами и еще очень ценят докторов, умеющих держать язык за зубами. Сашка уволилась и попросила заведующего кафедрой по возможности выставить еще несколько работ на продажу. Потом собрала вещи, оставила бабушке Алексея две тысячи евро и села в самолет до Берлина.
Сашка так и осталась жить в Германии, потому что у Алексея образовалось несколько хороших контактов на ближайшую десятилетку. Они решили подкопить денег и возвратиться домой, только если закончится работа. В январе четырнадцатого года в одной из частных клиник Берлина родился Игорек, симпатичный черноглазый малыш. Почти четыре килограмма совершенно здоровой плоти. Молодые родители без особой тоски и жалоб справлялись с ребенком, не имея ни нянек, ни бабушек. Повезло – первые два месяца Алексей играл только в Берлине, гастролей пока не намечалось. После рождения ребенка он старался проводить как можно меньше времени вне дома, и если уезжал, то на весь период своего отсутствия нанимал Сашке помощницу по хозяйству.
Иван и Оксана старались как можно чаще видеть дочь и внука; они прилетали в Германию в феврале и апреле, на целую неделю; Саша увидела Петербург только в июне того же года. Все члены семьи Савельевых очень обрадовались и заблаговременно привели дачу в максимально благоустроенный вид. Ждали с нетерпением; однако первой увидела правнука Клавдия Васильевна, Сашка поехала к ней сразу после аэропорта. Они провели вместе целый день, Саша уговаривала Клавдию Васильевну переехать в Германию. Бабушка решительно отказала, потому что у нее были совсем другие планы – к осени она переезжала жить к соседке по лестничной клетке, ее самой любимой и самой древней подруге. Свою квартиру она решила сдать и жить припеваючи.
Саша решила, что пробудет в Питере около полутора месяцев, пока Алексей гастролирует по Америке; за это время она успеет отвезти в академию несколько новых работ. Ее надежды оправдались очень быстро – картины были проданы, и с легкой руки заведующего кафедрой Александра стала богаче почти на десять тысяч евро. Теперь на целых полтора месяца у маленького Игорька служило несметное количество нянек; в Германии они жили втроем, и больше никого, и это было совершенно прекрасное время. В Репино пришла пора оценить наличие большого количества родственников, и Саша решила вспомнить старые времена. Через три дня после возвращения Александра взяла большую папку с черными застежками и поехала в Екатерининский сад; в течение пары недель она хоть на часок, но посетила все свои заветные места, где ее рисунки приобретали особый стиль и совершенство.
Вечерами бабушка Роза потихоньку выходила из комнаты и надевала толстые очки. Как хорошо, что можно видеть, думала она; теперь в этих очках поселился целый мир, краски жизни хоть не очень четко, но все-таки возвращались к ней. Она никому не говорила, что с каждым месяцем даже очки помогают все хуже и хуже; несмотря на разнообразные капли и дорогих окулистов. И все-таки как радостно стало на душе, когда она смогла увидеть повзрослевшие работы внучки, сколько же в них было прекрасного и живого! Скоро, очень скоро она не сможет видеть изображение на экране телевизора и совсем перестанет читать.
Сашка пробыла в деревне почти полтора месяца, через неделю Алексей вернется из Америки; она соскучилась и уже хотела ехать домой. Родня, пообщавшись с внуком и найдя Сашку вполне довольной и счастливой, наконец успокоилась, родители сами купили ей обратный билет. Договорились, что она с ребенком приедет в декабре на месяц; заодно привезет новые работы для большой выставки молодых художников, которая планировалась в одном из частных музеев Санкт-Петербурга.
В день перед отъездом случилось происшествие, которого никто не ждал и никак не мог предугадать; даже бабушка Роза была слишком старой, чтобы почувствовать приближение неприятностей. Хотя накануне ночью она чувствовала себя очень плохо, поднялось давление, и сильно беспокоила стенокардия. В полдень Оксана занималась своим любимым делом – грядками с клубникой. Краем глаза она наблюдала за проселочной дорогой, проходящей мимо их участка; такая вот деревенская привычка, которая с годами вырабатывается у всех дачников – поглядывать, кто куда идет, а если есть время и настроение, выйти за калитку и посплетничать с проходящим мимо соседом о других односельчанах. В час пополудни со стороны железнодорожной станции неспешным шагом шел человек. Это был маленький, уже довольно пожилой мужчина; со стороны казалось, он не очень здоров и, может быть, даже выпивает – походка тяжелая, сутулая спина, неопрятные поношенные джинсы и старые кожаные ботинки; наверняка в них очень жарко в такую погоду. Он подошел совсем близко и остановился около их забора, изучая дома вокруг, – сразу видно, он здесь в первый раз. Оксана разглядела его получше – лицо одутловатое и невеселое, в руке допотопный телефон, каких уже не выпускают лет сто. Что он тут остановился?
На душе стало неприятно; ладно, надо выйти и помочь, наверняка заблудился.
– Мужчина, вы кого ищете? Давайте помогу вам.
– Я ищу семью Никишиных, не подскажете? Это где-то рядом, должно быть?
Оксана услышала в голосе незнакомца давно забытые ноты, в памяти воскрес смутный тревожный образ.
– А кто вам нужен?
– Александра Никишина.
– А вы кто ей будете?
– Да я, можно сказать… даже не знаю, старый знакомый. Хочу кое-что передать.
– Это ты, Виктор?
– Я тебя узнал сразу, Оксана. Что, так постарел?
– До неузнаваемости. Что тебе надо?
– Да вот приехал, можно сказать, наудачу. Недавно совсем случайно узнал, что у меня талантливая дочь-художница. Подумал, все-таки родная кровь, она же Осипова по крови.
– Значит, так, прямо сейчас разворачивайся и проваливай. У Саши есть отец, он профессор и очень уважаемый человек в городе. Сама она теперь живет в Германии с мужем, так что найти ее у тебя вряд ли получится, судя по твоему, прости, пожалуйста, не очень респектабельному виду. Похоже, мама с папой тебе больше не помогают. Так что возвращайся к своей семье и к своим детям, если, конечно, они у тебя есть.
– Оксана, да я просто…
В этот момент из калитки вышел Иван Федорович.
– Добрый день, уважаемый Виктор Алексеевич. Я отчим вашей дочери, профессор Иван Федорович Никишин. С чем пожаловали?
– Здравствуйте, я, собственно, не хотел мешать… тем более, я так понимаю, Александры здесь нет, я наверняка отнимаю у вас время.
– Да нет, почему же, она тут, проходите.
Оксана посмотрела на мужа; от удивления она даже не нашлась, что сказать. Впрочем, Ксеня привыкла – Иван Федорович частенько и в разных ситуациях поступал на первый взгляд совершенно нерационально, но как показали долгие годы совместной жизни – каждый раз он оказывался прав, но только правда эта становилась очевидной несколько позже. Сашка к тому времени закончила кормить грудью и вышла на крыльцо вместе с маленькой переносной люлькой. Она накрыла ребенка легкой накидкой и поставила у старой развесистой яблони, прямо под открытым кухонным окном. Отец с матерью зашли в дом, вместе с ними прошел незнакомый человек. Наверное, будут пить чай на кухне. Сашка передвинула к люльке большое старое кресло и открыла «Анну Каренину». Минут через десять мать позвала ее в дом. На кухне вместе с родителями сидел пожилой мужчина; первое, что бросалось в глаза – это барская, почти вульгарная манера держаться за столом.
– Вот, Александра, познакомься. Это Виктор Алексеевич.
Мужчина смотрел на Сашу с каким-то неприятным, неискренним выражением лица. Сразу возникло ощущение, что этот человек живет совсем в другом, пасмурном измерении и наверняка не окажется интересным, и может статься, принесет с собой что-нибудь вредное или даже опасное. Мама явно была чем-то сильно расстроена; отец, как обычно это случалось перед какими-то значительными событиями, находился в расслабленном наблюдательном состоянии. Странный человек начал говорить.
– Александра, я хотел бы представиться – я твой настоящий отец, меня зовут Виктор Алексеевич. Я не знаю, говорила ли когда-нибудь об этом мама, но в момент ее беременности я переживал не лучшие моменты своей жизни, так сказать… но все-таки набрался храбрости и приехал. Надеюсь, эта новость не сильно тебя обескуражила.
– Да нет, вообще-то я в курсе. Ваша фамилия Осипов? Ваша бабушка была известным хореографом.
– Да, это так. У меня дома теперь практически музей Анастасии Сергеевны, остальные внуки как-то не очень интересуются историей нашей семьи… вы очень похожи на нее.
– Я знаю, я как-то нашла в сети ее фото.
– Если хотите, я приглашаю вас к себе в гости, можете взглянуть – у меня сохранены эскизы костюмов, большой фото– и видеоархив, даже несколько записей ее первой труппы, еще в Ленинграде, до блокады.
– Вообще-то, теперь все это можно найти в интернете, при желании. На самом деле я завтра улетаю домой, в Берлин.
– Да, мне сообщили… но ты как приедешь в Питер, так может быть, найдешь время для старого отца?
– А у вас есть дети?
– Как я вижу, у меня есть прекрасная дочь.
– Нет, я имею в виду, у вас есть ВАШИ дети, которых вы вырастили?
– К сожалению, моя супруга была старше меня на много лет, поэтому с детьми как-то не сложилось.
– Послушайте, Виктор Алексеевич… я думаю, вам не стоит больше приезжать сюда. Дело в том, что у меня есть отец. Поэтому у меня нет желания общаться с вами; я вас совершенно не знаю, и мне кажется, у нас мало общего.
Повисла неловкая пауза. Не дождавшись ответа, Александра попрощалась и вышла из дома. Совершенно спокойно она уселась в старое кресло и продолжила читать. Иван Федорович предложил гостю стаканчик домашнего вина, но тот отказался.
– Я, пожалуй, пойду. Ксеня, спасибо, что не выгнала. Хотя жаль, очень жаль, что так все… но что уж теперь.
Еще пять минут назад Оксана была готова растерзать этого человека, ей хотелось схватить его за шею и выкинуть из своего дома, но теперь ей стало жалко Осипова. Они задержали гостя еще на полчаса и заставили выпить крепленого домашнего вина. За эти тридцать минут Виктор Алексеевич рассказал, что его отец Алексей Осипов скончался два года назад от рака кишечника, а мать умерла почти сразу после него от старческой деменции. Через месяц после похорон матери Виктор сильно повздорил с братом и сестрой по поводу наследства, после чего практически перестал с ними общаться; а год назад его жена подала на развод. Проклятый интернет – несмотря на возраст, она познакомилась с весьма состоятельным австралийцем и решила покинуть Русь-матушку навсегда. Самое неприятное – при разводе выяснилось, что практически все имущество записано на ее дочь, потому теперь Виктор переживал большие финансовые трудности. Оксана слушала весь рассказ очень внимательно, и каждое слово доставляло ей большое удовольствие; одного она не могла понять: зачем Осипов рассказывает про все эти неприятности? Вечером Иван Федорович, уже изрядно хотевший спать и с большим трудом преодолевающий неудержимую зевоту, ответил ей на все вопросы.
– Да побойся Бога, Ксеня. Это все равно что бить умирающую собаку. Ему просто совершенно не с кем поделиться, вот и все, больной одинокий мужчина. И вообще… это все было скучно, потому что абсолютно предсказуемо.
На следующий день после приезда незваного гостя семья до самого вечера возбужденно обсуждала печальный конец династии Анастасии Осиповой, находя в том закономерную кару Божью за многие страсти и прегрешения; особенно в той части, когда трусоватый внучок бросил беременную девушку и ни разу в жизни не поинтересовался, что с ней и как она живет. Великая вещь – интернет; дядя Толик покопался в сети и нашел там случайное свидетельство военной жизни Анастасии Сергеевны; какая-то женщина описывала, как пришла в прачечный отряд за свежим бельем, но «начальницы не обнаружила; поговаривали, у нее был особый интерес в штабе дивизии». Вот так – кто-то погибал, а кто-то крутил любовь с генералами. К ночи эмоции утихли, словно все сходили на интересный фильм – получили массу адреналина и зажили дальше. Поздно ночью Сашка улетела домой; жизнь покатилась своим чередом, и уже через несколько дней никто не мог вспомнить лицо неопрятного пожилого мужчины, который появился так некстати, но в итоге принес с собой массу новых переживаний и совершенно честное ощущение счастья. Да, именно так; их семья счастлива, и, слава богу, беды обходят их дом стороной.
Появление Виктора Осипова прошло мимо Розы; она плохо провела ночь накануне и днем проспала почти до обеда. В то лето она мало выходила из дому и почти перестала ковыряться с любимыми помидорами. Временами Оксана мучила Ивана Федоровича расспросами про московских окулистов и новые лекарства для восстановления зрения, но муж всегда отвечал ей примерно одно и то же:
– Ксюша, мы тоже скоро будем старыми. Не глаза, так жопа; что-нибудь обязательно отвалится. Хорошо, что мозги пока в порядке и сердце более-менее крепкое.
Было решено не оставлять Розу на даче до октября, как это было в прошлые годы, теперь ей стало крайне затруднительно ухаживать за собой. Тем более если придется делать что-то по дому, хотя бы просто лампочка перегорит.
Вернувшись в квартиру, Роза впала в спячку; мало выходила из своей комнаты и дремала большую часть дня. Однако каждый день после обеда она садилась за городской телефон и больше часа беседовала с подругами, кто еще остался жив. Потом приходили с работы Иван и Оксана, она пила чай и обсуждала последние новости, потом просила включить телевизор; Роза смотрела свой сериал еще час или два; по крайней мере, она сидела напротив экрана и внимательно слушала, а потом шла обратно в свою комнату и ложилась спать.
Последние месяцы Роза видела окружающий мир все хуже и хуже; лица детей и внуков она узнавала по очертаниям и страшно боялась, что в какой-то день она перепутает домочадцев или, чего хуже, станет забывать свою семью. Слава богу, за кухонным столом она могла различить чашку, тарелку, вилку и нож. Во время ужина, когда семейство собиралось вместе, она старалась делать все движения медленно и спокойно, чтобы никто не догадался, насколько вилка может быть трудноотличимой от ножа или ложки. Также большой проблемой стали чайные чашки, но и тут можно было выйти из положения – сначала обхватить чашку двумя руками, найдя нужное положение, а потом взяться за ручку.
Боже, святой боже, скоро Новый год! Скоро должна приехать Сашка, она наверняка привезет свежие картины, и теперь никто и ничто не поможет увидеть их. Роза ждала праздника с тоской и несчастьем в груди; как же ненавистна беспомощная старость. Нет-нет, она не делала для себя исключения; в конце концов, пусть что угодно – инфаркты, ревматизм, астма или что там еще бывает со стариками, но только видеть этот мир, видеть свою семью и Сашкины картины, видеть все, как оно есть, самые мелкие детали. Третьего января пятнадцатого года Александра разложила перед бабушкой большую папку и переворачивала листы с новыми работами, один за другим.
– Это Венский дворец, а это в Берлинском парке… там ничего, вполне симпатично. А это Будапешт, бабушка. Ты помнишь его? Не помнишь дворец в Буде?
– Да он же вроде разрушен был… да, точно… разрушен был.
– А это тоже там, термальные ванны. Они были?
– Вот ванны припоминаю, да. Красивая работа получилась.
Они просидели вместе около часа, потом Сашка взяла на руки Игорька и пошла на кухню. Мать увидела, что Саша плачет.
– Сашка, чего ревешь? Не надо. Видишь, она еще вполне что-то различает. Каждый вечер телевизор смотрит. Или что, тебе кажется?..
– Да нет, мам. Она точно еще что-то видит, точно.
Праздники плохо повлияли на Розу, не зря она переживала по поводу Сашкиного приезда. Внучка перекладывала перед ней шуршащие листы бумаги; они шумели, очень громко шумели. Как странно, подумала Роза, – разве не логично отнять слух, это намного проще, чем зрение. Она видела только очертания листов и даже плохо различала лицо внучки; но слышала ее голос и могла отвечать. Потом Саша помогла ей дойти до праздничного стола; тут тоже пришлось прикладывать огромные усилия, чтобы без всяких происшествий съесть немного оливье и кусок жареной курицы. Слава богу, у фужера нет ручки; Роза выпила полбокала шампанского. Спиртное добавило усталости, она потратила в тот вечер слишком много сил. Роза еще вполне различала поворот из большой комнаты в ее спальню; она встала и без посторонней помощи дошла до двери.
Ночью к ней приходили какие-то сумбурные сны; в основном она видела первые послевоенные годы, Дунай и разрушенный Будапешт; видела мужа, он улыбался и мило шутил с кем-то из девчонок с их корабля, потом приснились мать и отчим; они сидели за столом в квартире на Василеостровской и ужинали чем-то очень вкусным. Потом все перемешалось и сбилось с ритма; она увидела каких-то незнакомых людей, совершенно четко и так явственно, как будто находилась с ними рядом. В какой-то момент Роза проснулась, и это произошло совсем странно – Оксана была на кровати и звала ее.
– Мама, давай поднимайся, ты уже почти сутки не встаешь! Надо сходить в туалет и поесть!
Она почти не видела дочь и очень расстроилась, что та вернула ее в реальность, где Розе почти ничего неразличимо. С большим усилием она заставила себя встать с кровати и пойти в ванную. Хорошо, что она помнила все повороты и двери наощупь. Кушать не хотелось совершенно, к тому же она испытывала легкую тошноту. Еще полчаса она просидела в большой комнате, изображая, что смотрит телевизор, а потом заставила себя съесть тарелку каши и снова пошла в свою комнату. Почти до вечера она просто лежала и пыталась думать о текущих событиях; хотя бы о тех, что были ей известны. Роза слушала, как в большой комнате какой-то мужчина говорил дочери о поездке в Германию; о том, что лучше снова остановиться в отеле и никого не стеснять. Что ж… не самое лучше время ехать туда, когда на дворе война! Какая глупость, надо обязательно сказать об этом Оксане. Кому, как не Розе, знать, что такое война; в ее жизни их было две.
Наконец очертания комнаты совсем исчезли; значит, дело к ночи. Роза нащупала около кровати стакан молока; вот чудо! Откуда мама добыла молоко, когда теперь и куска хлеба не найти!
Она выпила молоко до самой последней капли и снова провалилась в сон; он был цветным и совершенно необычным, такие сны не снились Розе никогда в жизни. Она наблюдала множество людей, и большинство из них не были ей знакомы; она видела, как какая-то женщина рожала своего первенца, и когда ребенок появился на свет, Роза совершенно явственно почувствовала прилив необыкновенного счастья. Затем ей привиделась божественной красоты девочка, она кружилась под звуки фортепиано в шелковом платье с широким поясом. Девочка танцевала, как ангел, она почти летала, не касаясь пола и практически потеряв земное притяжение; и снова Роза ощутила совершенно отчетливо, как счастлив этот ребенок. Потом к ней пришла счастливая парочка, они купались на пустынном пляже поздним вечером. Издалека были слышны звуки веселой музыки, парень и девушка зашли в воду подальше от берега и замерли в поцелуе; казалось, что мгновение не закончился никогда. Розе казалось, будто она перемещается из комнаты в комнату, из одной жизни в другую, и этим комнатам не будет конца. Иногда видения теряли четкость и словно пропадали где-то между пространством и временем; Роза слышала приглушенные голоса, доносившиеся неизвестно откуда.
– Мама, проснись, врач пришел. Проснись, пожалуйста, мама!
Снова спертый воздух и размытые фигуры перед кроватью. Розе показалось, что сильно пахнет туалетом; как странно, ведь ее комната дальше всего от уборной. Она почувствовала на себе неприятную влажность; Боже! Эта женщина, это ее дочь Оксана. Видимо, пока она спала, Оксана надела на нее памперс. Да, именно так они называются. Сначала люди изобрели это для младенцев, а потом для выживших из ума старух, которые ходят под себя. Вот так вот, Роза, теперь ты слепая, выжившая из ума старуха. Какой долгий путь ты прошла, чтобы теперь очутиться в этой постели, пахнущей человеческой мочой.
Ей помогли дойти до ванной и вымыться, а потом заставили поесть. Плачущая женщина кормила ее с ложки. Вряд ли она имеет к ней какое-то близкое отношение, в ее семье никто не разговаривал таким тонким писклявым голосом; поэтому совершенно непонятно, зачем она называет Розу мамой? И потом, судя по ощущениям, ей колют какие-то уколы и даже ставят капельницы. Как же все-таки несправедливо вернуть ее в этот мир! Она снова четко слышала все происходящее в квартире; как раз теперь Иван Федорович разговаривает с кем-то по телефону.
– Петр Семенович, я все прекрасно понимаю, но ты же знаешь – с ноотропами не работаю, сосудистая терапия не очень ясна, не моя тема… да… да нет, просто понять, до какой степени можно ждать регресса симптоматики… я тоже думаю об ишемическом нарушении… да нет, Петя, притормози, прошу тебя, дорогой мой… я не фашист и никуда ее не потащу, ты бы стал такое делать? …ну и я о том же. Для стариков больница – это ускоритель смерти… ну да, вот это разумно, разумно… Да нет, на отделении возьму, если что… конечно… да нет, все под контролем. Все, Петруша, спасибо тебе огромное, выручил как всегда. Да, кстати, мой прокурор скоро у тебя появится, ну ты помнишь… обнимаю, ага… пока, Свете привет, заскакивайте.
Звуки разговора сильно раздражали Розу, и она попросила Оксану включить телевизор.
То ли помогли лекарства, то ли Роза собрала остатки сил и почти до самого конца зимы строго соблюдала жизненный ритуал – утром она вставала и шла в туалет, а потом на кухню; завтракала и садилась перед окном. На подоконнике стояло радио; уже несколько лет как Иван Федорович начал плохо слышать, и потому политические дебаты в кухонном радио становились с каждым годом все громче и громче. Мужчины и женщины агрессивным голосом обсуждали что-то совершенно незначительное и даже смешное; Роза дивилась, как эти взрослые умные сеньоры не могут понять, что разговаривают о чем-то, больше похожем на бред сума сшедшего и почему-то считают это архиважным. В итоге Роза пришла к выводу, что эти люди видят в глупых разговорах смысл своей жизни. Эта догадка так развеселила ее, что она позвала из соседней комнаты, как ей казалось, дочь.
– Сашка, ты представляешь! Это же надо, до чего народ дошел, а? Какие-то гендерные вопросы, ка кие-то смертники, вот смехота! Какие такие смертники, откуда они взялись?! Чтобы живой человек сам себя убил? Пойдем лучше рисунки твои смотреть.
Оксана провожала ее до дивана в большой комнате и включала телевизор. Последний месяц дочь вынуждена была взять отпуск без содержания на неопределенный срок, оставлять Розу одну в доме становилось опасно; она могла упасть, случайно вылить на себя горячий чайник, или, того хуже, открыть кран в ванной и забыть про это.
К пяти вечера Роза ложилась спать, и все надеялась, что снова увидит красочные сны; но они никак не приходили. Роза сделала вывод, что это те самые уколы и капельницы прогнали прочь ее чудесные видения, и очень расстроилась. Теперь ОНИ пичкают ее большими пригоршнями таблеток, по несколько раз на дню! Вот это достойная пища, ничего не скажешь. Не на шутку разозлившись, она почти целую неделю выкидывала все лекарства в туалет. В ее домашнем халате были большие карманы, там можно спрятать целую аптечку.
Родные заметили бабушкин саботаж, но было поздно. Прошла пара недель после того, как она перестала принимать лекарства; ночью случился тяжелейший гипертонический криз, и Роза снова впала в тяжкое забытье, она почти не просыпалась и совсем перестала узнавать членов семьи. Начатая пачка памперсов снова пошла в ход.
Розе казалось, что сны вот-вот должны вернуться к ней, потому что вредные химикаты перестали отравлять ей жизнь, и впервые за много дней она смогла крепко заснуть. Ей не терпелось увидеть счастливые комнаты и прекрасных людей; множество живых улыбающихся мужчин и женщин. И вот наконец она увидела большой зал, а потом высокого красивого мужчину и совершенно точно вспомнила его, это был… да-да, она узнала это место – новогодний праздник в части ее мужа; много офицеров, красивые женщины, Роза танцует вальс под звуки живого оркестра; полковник осторожно придерживает ее за талию. Потом она вспомнила старую холостяцкую квартиру, его прикосновения и взгляд, полный любви и восхищения. Роза стала плакать, она плакала прямо во сне; и снова эти неприятные люди будили ее. Теперь их тени неразличимы; тут Роза поняла, как сильно она запуталась! Настоящий мир – этот тот, который ярок и прекрасен, а это всего лишь печальные отголоски ее воспоминаний. Наверняка она пересекалась с этими голосами в течение жизни, но в каких-то не очень приятных обстоятельствах. И зачем теперь они присутствуют здесь, и главное, что им надо от нее?
Едва переставляя ноги, она заставила себя дойти до туалета и кухни. И все-таки это ее реальная жизнь, ничего не поделаешь. Вокруг нее люди, с которыми она прожила много десятков лет, и теперь настали последние дни, именно так. Все, чего теперь ей хотелось бы, это увидеть своими глазами окружающий мир, пусть ненадолго, буквально на пару минут. Но этого не случится; она будет тонуть в наступающей темноте, все глубже и глубже, пока сознание ее не затуманится окончательно и не останется возможности даже просто думать и сознавать себя. А пока что все, что она может сделать, – это несмотря ни на что пытаться совершать ежедневный ритуал: туалет, завтрак, радио, диван в большой комнате. Роза вспомнила про свою подругу Светочку, они были вместе еще со времен баскетбольной команды; ведь она может ей позвонить, она может! Но женщина, которая ухаживает за ней, сказала, что Света умерла почти год назад. Хорошо же ей, этой Светке.
Весь апрель прошел под знаком большой надежды – Роза соблюдала распорядок дня и даже периодически разговаривала с домашними. В основном она пыталась вспомнить детей и внуков; иногда, на радость домашним, она четко рассказывала про всех, включая бывшего Сашкиного мужа, но в мае настало резкое ухудшение. Иван Федорович видел, как страдает его жена; она страдала как физически, так и морально. Он составил график дежурств, дети и племянники приезжали после работы через сутки, чтобы помочь перевернуть и покормить бабушку. Роза спала практически весь день; было заметно, как болезненно ее пробуждение и все, что с ним связано: попытка встать с кровати, туалет, еда.
В те дни она уже не видела прекрасных снов, вместо них наступила совершенная пустота; она была долгой, почти бесконечной и совершенно черной. На девятое мая Роза заснула и не просыпалась почти двое суток; когда ее все-таки растолкали, она приподнялась с кровати и несколько минут мотала головой, будто протестовала против чего-то, а потом начала нервно ощупывать свою шею и не успокоилась, пока не нашла круглый серебряный амулет. Роза застыла на пару секунд, как будто напряженно вспоминала что-то, а потом прошептала:
– Зовите Сашку. Пусть едет.
Оксана залилась слезами и ушла в спальню; Иван Федорович, подумав несколько минут, позвонил Александре и сообщил о критической ситуации. Саша прилетела на следующий день поздно вечером; она была одна, Игорек остался с отцом. Сашка зашла в комнату бабушки, запах приближающейся смерти ударил в нос. Бабушку растолкали и заставили съесть таблетки и пару ложек супа; казалось, она делала все это и продолжала спать. Сашка вместе с отцом поменяли ей памперс и подмыли. Завтра будет новый день, и уже не важно, что он принесет в этот дом.
За окном лил дождь; капли стучали по окнам, как барабанная дробь, тучи висели над городом плотным покрывалом. Роза не приходила в себя; казалось, она уже в коме и никогда не вернется. Все утро домашние провели в молчании, едва сказав друг другу несколько слов. Сели обедать; есть не хотелось, и разговор сам собой зашел о том, о чем все думали.
– Иван, надо уже звонить в Москву, пусть брата дети едут. Еще дети ее отчима, она иногда с ними созванивалась.
– Зачем сейчас это делать, Ксеня? К живой скорее всего не успеют. Позовем уже как случится. И вообще, пока давайте оставим эту тему. Она хотела Сашку, и это мы выполнили. Никого другого не вспомнила.
Часа в четыре Оксана зашла в комнату Розы и хотела попытаться разбудить, как вдруг услышала слабый голос матери.
– Оксана, ты?
– Я, мам.
– Сашка приехала?
– Приехала.
– Позови ее. Только сама выйди, выйди отсюда.
Оксана испугалась от неожиданного пробуждения и скорее позвала Сашу.
– Сашка, иди к ней, проснулась наконец. Может, и ничего, вылезет в этот раз?
Александра зашла в комнату бабушки и плотно закрыла за собой дверь. Оксана с мужем ушли на кухню, Иван Федорович включил очередные политические дебаты. Прошло минут двадцать, но Сашка не звала. Оксана на цыпочках подошла к комнате матери – ничего, тишина. Постояв в оцепенении пару минут, она неожиданно сорвалась с места и вернулась на кухню.
– Иван, надо к ним зайти, пойдем скорее.
– Господи, Ксеня, нас никто не звал, что ты начинаешь! Это ее последнее желание, и потом, если бы что-то произошло, Сашка бы уже давно вышла. Прекрати и успокойся. Надо было реланиума принести с работы, что-то я не подумал.
– Ты не понимаешь! Она передаст ей, говорю тебе!
– Господи, невероятно… ну о чем ты теперь? Что за чушь очередная?
– Я говорю тебе, мне Маша-молочница давно уже сказала, они все так делают! Боже мой, надо это остановить, она свой крест пронесла, но не Сашке теперь! Не Сашке!
– Перестань, Ксеня! Это уже настоящий продуктивный бред, правда!
Оксана никак не могла успокоиться и, в конце концов, решила сама зайти к матери. Ее дочь не станет нести ЭТО на себе, она не позволит ЭТОМУ случиться! И тут Сашка сама вышла из комнаты.
– Бабушка умерла.
Оксана ринулась к матери; Роза лежала на подушке, ровно и спокойно, как будто спала. На ее шее поблескивал серебряный амулет. Видимо, по каким-то причинам, которые теперь известны только ей и Сашке, Роза решила забрать его с собой, в другой мир.
Сашка стояла посреди гостиной, бледная и прямая, как тетива. Иван Тимофеевич подошел к ней и хотел было обнять, но она отстранилась и крепко схватила его за руку.
– Папа, это не она! Ведь это все равно не она теперь, ты понимаешь?! Она была другая, молодая, прекрасная, живая! И самое главное, ты знаешь, она ушла в другой мир такой, какой была раньше, это точно, по-другому не может быть. Вот так, ты понимаешь? Ты ведь должен понимать, о чем я, папа, ты должен меня понять…
– Сашка, мы все люди, мы приходим и уходим. Жизнь прекрасна, ты ведь знаешь об этом.
– Жизнь прекрасна, точно, жизнь очень красивая.
Сашка упала в старое потрепанное кресло, в котором последние годы бабушка проводила вечера и притворялась, что смотрит телевизор; первый раз за много-много лет она плакала, слезы текли по щекам, долго и беззвучно.
На похоронах собралось много людей; кроме семьи, на кладбище приехал почти весь дачный поселок и его окрестности. Бабушка Роза оставила детям огромное наследство – красивые вязаные коврики, старые австрийские часы, а самое главное – большое количество благодарных воспоминаний всех тех, к кому она ездила в гости по вечерам. Она оставила после себя море любви. Иван Федорович был очень доволен своим решением снять для поминок ресторан; такая куча народу никак не поместилась бы в их небольшой трехкомнатной квартире.
Алексей прилетел на похороны вместе с маленьким сыном; через неделю они совершенно спонтанно купили билеты и все вместе улетели Тбилиси. Целыми днями семейство бродило по городу в поисках самых волшебных мест; в конце концов, Леша купил в магазине для художников новую большую папку для картин. Сашка рисовала; она рисовала и была совершенно уверена в том, что теперь Роза видит каждый ее рисунок так же явственно, как много лет назад.
Машина резко накренилась вправо и стала уходить под воду. Все происходило смертельно быстро; собрав последние силы, Анастасия выкинула детей на поверхность льда, одного за другим; страшный крик вырвался из ее груди. Еще полсекунды – она почувствовала, как ледяная вода почти закрыла плечи.
Теперь все, сама она не сможет выбраться. Дети останутся жить, мать погибнет, и это правильно.
Краем глаза Настя увидела маленькую девчушку, замотанную в красивый цветной платок, она просидела рядом с ними весь путь. Под тяжестью вещей девочка почти ушла под воду, из последних сил она отчаянно пыталась зацепиться за железный поручень кабины. Нет, Настя уже не сможет вытащить ее, Боже мой! У нее не хватит сил, ребенок утонет вместе с ней. В отчаянии она изловчилась и поймала маленькую ручку, а потом подтянула ее к железной планке кабины, которая еще торчала над поверхностью воды. Зачем? Вопрос промелькнул в голове; ведь они уже умирают, это точно. И вот вода накрыла их обоих с головой; рядом бултыхались люди, сознание потихоньку путалось, ледяные искры пронизывали тело со всех сторон. Какая все-таки разная бывает вода… она совершенно точно бывает теплой, Анастасия знает об этом. В последний момент она вспомнила Парголовское озеро на рассвете – темная, неподвижная поверхность; опустишь потихоньку обе ступни и почувствуешь, как тепло обволакивает кожу… белокурый парень, он смотрит на Настю, он целует ей руки, шею. И пусть завтра отец увезет ее подальше в город, пусть! Они все равно найдут друг друга; ее возлюбленный совсем юн и наивен, но чувства его стоят целого мира. Они проживут вместе целую жизнь и будут очень, очень счастливы. Боже мой, только бы не забыть про это, никогда не забыть, и даже после смерти помнить о Парголовском озере!!!
Роза держалась за поручень кабины; руки слабели, машина стремительно погружалась под воду. Сидевшая рядом женщина помогла ей, за мгновение до этого она успела выкинуть на лед своих детей. Как хорошо, как же хорошо, что мальчик и девочка останутся живы! Ее матери здесь нет, и эта женщина сделала для нее все, что могла. Теперь они погибнут здесь, вместе. Холодная вода уже накрыла их с головой; теперь надо отпустить поручень и попытаться всплыть, но невозможно. Все эти вещи, что спасали от холода и ветра, теперь они неумолимо тянут едва живых людей на дно вместе с машиной.
Казалось, вместо полутора секунд прошла целая вечность. В тот момент, когда ледяная темнота заполонила весь мир, Роза почувствовала, как неожиданно движение вниз остановилось, машина перестала тонуть; тяжесть воды продолжала стаскивать их в нижнюю часть кузова, до поверхности оставалось около метра. Из последних сил Роза стала карабкаться по поручню наверх; еще через мгновение кто-то схватил ее за край платка и потащил.
– Отмель, мать его! Отмель!
Водитель лег на край ледяной корки и вытаскивал всех, кого мог зацепить руками. С берега к ним бежали военные, они стали помогать ему, но слишком поздно. Они успели спасти всего несколько человек – маленькую девчушку и женщину, которые по счастливой случайности находились ближе всего к поверхности воды, потом еще троих мальчишек и под конец двух пожилых мужчин; остальные пассажиры старой полуторки заснули на дне Ладожского озера навсегда. Чуть живых людей положили на носилки, закрыли сверху сухой одеждой, какая только была на прибежавших солдатах, и скорее потащили на берег. Водитель машины еще минут десять лежал около кромки льда, он перевернулся лицом к небу и мысленно провожал эту ночь. Звезды и луна потихоньку бледнели на фоне розовеющего движения; сегодня будет солнечный день, подумал он. Столько солдат уже погибло на этой войне и еще погибнет; по какой-то совершенно непонятной причине несколько измученных голодом людей остались живы.
– Эх… спасибо тебе, Господи, за спасенные души. Водитель медленно поднялся на ноги и направился к берегу. Ветер стих.