Молоток, молоток нужен. Мо-ло-ток.

Восьмой продавец в восьмой раз посмотрел как на диких. Или будто бы мы в диких штанах. Какие молотки, какие плоскогубцы. Новый год через три дня. Но мы не дикие и не в диких штанах. Лиза вообще в юбке, она с хора сбежала ради этого молотка.

– Не-е-ет мне доро-о-о-оги в мой брошенный кра-а-а-ай… – напевала она, разглядывая полки. – Вот ведь прицепилась песня, не отлепишь.

А я не только не дикий, но и вообще «очень спокойный» и «положительный».

И главное, «подающий надежды».

Мы вышли из последнего магазина перед самым закрытием и поплелись домой.

– Не переживай, – сказала Лиза. – Я ещё на всяких сайтах с объявлениями поищу. Люди чего только не продают. Даже фантики от конфет. И палочки от «чупа-чупсов». Своими глазами видела. Так что точно найдём этот ваш молоток.

Я же в этом сильно сомневался. И вообще на душе было тоскливо. А тут ещё и олимпиада эта. Кто делает олимпиады в конце декабря? Только люди, ненавидящие детей. И математику. Так и вижу, как я 29 декабря сижу в холодном кабинете с двадцатью такими же счастливчиками. Подающими надежды. На окне еле шевелится поникший серпантин. А на подоконнике сонно жужжит муха, которая не успела уснуть к декабрю.

«Разрежьте фигуру, показанную на рисунке, на две части, одинаковые и по форме, и по площади…»

Из проезжающей машины заорало: «Мы б не знали кутерьмы новогодней этой!»

Когда я пришёл домой, мама уже читала Тёме книжку на ночь. Снова про ежей. Тёма очень любит животных. Все игрушки у Тёмы – звери и музыкальные инструменты. Даже фонарик не простой, а тоже с животными. В специальное отверстие в нём вставляется пластинка. И когда включаешь фонарик и крутишь эту пластинку, то на стене появляются силуэты.

Кошка, собака, корова, лошадь, коза. Слон, гепард, медведь, орангутанг, жираф.

Как же пластмассовый молоток попал в эту зверино-музыкальную компанию? Просто молотком Тёма бьёт в барабан.

Тёме три с половиной года, и всю осень он учился ходить в детский сад. Детский сад Тёме не нравится. Он очень не хочет туда ходить.

– А давайте папа пойдёт в детский сад, а Тёма останется играть дома.

– А давайте Тёма будет работать дома, а мама пойдёт в детский сад.

– А давайте вы все пойдёте в детский сад, и Ваня пойдёт, а Тёма пойдёт во двор лепить снеговика.

Ни одна из версий не рабочая. К сожалению. Папе надо на работу, Ване, то есть мне, надо в школу и на олимпиады, а мама пишет диссертацию.

Мама всё время говорит:

– Я так устала.

Это её диссертация доконала.

А ещё мама говорит:

– Пожалуйста, реши сам.

И ещё:

– Я снова ничего не успела.

И ещё:

– Давай сегодня никуда не пойдём?

Но ведь я тоже устал! Две олимпиады, четыре контрольные. Очень всё утомило к концу года. И надоело быть подающим надежды. Вечно от меня что-то ждут. А я, может, не хочу подавать надежды. Я хочу их принимать. Или отдавать. Хочу говорить папе:

– Папа, что-то ты расслабился. Ты же подаёшь надежды. Как это не хочешь на работу? Все на тебя так рассчитывают!

Или так:

– Мама, ну-ка соберись. Что значит – диссертация тебя доконала? Сегодня ты работаешь на диссертацию, завтра она на тебя.

И ещё я очень устал быть старшим.

Когда Тёма родился, мне было шесть. Мама вернулась домой с Тёмой, завёрнутым в смешное покрывало, которое называлось «конверт». Она смотрела на меня и повторяла:

– Какой ты, оказывается, большой. Какой большой.

Бабушка на семейном застолье сказала:

– Ты теперь старший брат. Не подведи!

Дедушка добавил:

– Старший брат, старший сын, старший внук!

Всё это должно было меня взбодрить и наполнить гордостью. Но на самом деле это звучало довольно угнетающе. Словно меня привели в парк с аттракционами, прокатили на одной карусели, а потом говорят: ну всё, а теперь иди домой делать уроки и есть суп большой ложкой. Есть мальчики поменьше, которым кататься на карусели нужно больше, чем тебе. А ты бывай, не подведи!

Но потом я взял себя в руки и начал усиленно подавать надежды. Потому что мне хотелось быть как все в моей семье. Рассудительным, спокойным, уверенным. Вот и стало так. Факультатив по алгебре – пожалуйста. Кружок по робототехнике – давайте. Ещё факультатив по информатике – конечно. А с третьего класса начались олимпиады. Только этой осенью у меня их было семь. И теперь ещё одна, празднично-новогодняя.

Когда Тёма только родился, было интересно. Тем более что мама ещё до его рождения рассказывала, что я тоже был маленьким. Мы смотрели фотографии, и я поверить не мог, что это правда. Таким крохотным я себя не помнил. Получалось, что можно вживую посмотреть на самого себя. Я глядел на Тёму и думал, что это будто бы я. Интересно же! Тем более все говорили, что мы очень похожи. Мол, крошечный Тёма – копия меня в младенчестве.

Потом выяснилось, что мы с ним совсем разные. И что мой младший брат вообще ни на кого из нашего семейства не похож.

Потому что в чемпионате по впечатлительности Тёма занял бы первое место. Мир для Тёмы населён множеством существ, каждое из которых вызывает бурю эмоций. Тёма обожает жучков, паучков, муравьёв, мух, зайцев, барсуков, оленей и вообще любую живность. Ему нравятся даже клопы и змеи.

– Клопик! – говорит Тёма.

– Змейка! – восхищается Тёма.

– Акулка! – умирает от любви Тёма.

Мир для Тёмы очень несчастный, поэтому весь этот мир надо пожалеть. Тёма переживает за Колобка, за трёх поросят, за волка из «Трёх поросят», за козлят, козу и снова за волка. В конце мультфильма «Жил-был пёс» Тёма горько плачет. Ему кажется, что волк, проломив забор животом, уходит чем-то расстроенный. Тёме жалко лису, которая хотела украсть Жихарку. Тёме жалко Кощея за худобу, а Бабу-Ягу за то, что в ступе её укачивает.

Мир для Тёмы очень музыкальный, поэтому Тёма бьёт в барабан молотком и прыгает по дому с бубном. Мир должен звучать.

Внутри Тёмы будто бушует огонь или буря. А остальная наша семья, вместе с бабушками и дедушками, наоборот, никаких буйств не любит. Спокойствие и рассудительность, рассудительность и спокойствие. Вся сила в точных науках. Папа проектирует мосты. Мама пишет диссертацию по математике. Я уже в третьем классе освоил алгебру за шестой. У нас не принято кричать и кого-то ругать. Когда папа недоволен или чем-то расстроен, он говорит очень пустым голосом. Вот именно пустым. И говорит всего четыре слова:

– Я этого не понимаю.

Так, конечно, происходит редко.

Но.

Скейтборды.

– Я этого не понимаю.

Каждый раз у меня тут же портится настроение.

Компьютерные игры.

– Я этого не понимаю.

И начинает казаться, что это действительно плохо.

Панк-музыка.

– Я этого не понимаю.

И уже сам думаешь, что всё это глупости: и скейтборды, и компьютерные игры, и брейк-данс, и граффити, и панк-музыка, и электронная музыка, и поп-музыка. И вообще всякая музыка, кроме классической и «старого доброго рока».

А Тёма любит музыку просто как таковую. Неважно, играет её дядька на саксофоне или выстукивает дятел в лесу. Он везде слышит ритм и сразу начинает двигать головой в такт. Воспитательница в саду сказала, что у Тёмы необыкновенное чувство этого самого ритма. Родителям даже пришлось купить ему ксилофон, бубен, маленький барабан и дудочки.

Тёма любит, когда мы с ним вдвоём играем в оркестр. Он говорит:

– А давай я буду на барабане, а ты на бубне.

И потом:

– А теперь я буду на бубне, а ты на ксилофоне.

– А теперь я буду на ксилофоне, а ты на дудочках.

Играть в это Тёма может бесконечно. Или пока не придёт папа и не станет приставать к нему с цифрами или ранним обучением счёту. К цифрам Тёма совершенно равнодушен. Максимум, чего удалось добиться папе, – это того, что Тёма полюбил цифру 4. Она, по его мнению, похожа на жирафа. Остальные цифры никого не напоминают, а значит, интереса не представляют. Развитие Тёмы идёт не по папиному плану. Со мной-то было всё легко. Из-за этого родители посчитали, что они крутые педагоги. Вот смотрите – Ваня считает с трёх лет, читает с четырёх, а с пяти собирает роботов из подручного материала. На самом деле я просто оказался с их, родительской, планеты. Что-то типа Нептуна, где холодно и спокойно. А Тёма – с Меркурия или даже с Венеры. Минус 226 у нас и плюс 464 градуса у него – есть кое-какая разница.

С мамой у нас раньше было много интересных дел. Например, мы пекли печенье. Или считали на прогулке жёлтые машины. Или собирали головоломки. А ещё мы писали друг другу записки и подсовывали под дверь. Я просыпался утром, а меня у двери ждёт записка: «Выпал снег! Пойдём лепить снеговика?» Или я маме оставлял записку в шкафу: «Сколько нулей в триллионе?»

Когда родился Тёма, маме стало не хватать времени ни на записки, ни на печенье. А когда Тёма немного подрос, она взялась за диссертацию. Тут мы и с прогулками попрощались. Сколько жёлтых машин не посчитано. Сколько снеговиков не слеплено.

Вообще, я бы не подумал, что с нашей семьёй что-то не так. Если бы не Тёма. А ещё если бы не Лиза. Потому что у неё дома всё по-другому.

Лизу родители растят творческой личностью. Поэтому Лиза поёт в хоре, рисует в художке, играет на фортепиано, гитаре и флейте, поёт и танцует ирландские танцы. Получается у Лизы всё это здорово, но в учёбе у неё полный швах. Который почти не волнует ни её, ни её родителей. Если Лиза получает тройку, все облегчённо вздыхают. Если каким-то чудом приносит четвёрку – мама готовит торт. Торты у Лизиной мамы очень вкусные. Родители Лизы говорят:

– Главное, чтобы ты была счастливая.

Счастливая Лиза путает деление и умножение и почти с удовольствием пишет слова с ошибками. «Белки забролись на вершыну ели».

Мои родители говорят:

– Главное, чтобы ты был ответственным.

Ответственный я мечтаю о каком-нибудь безответственном поступке. Например, не выучить уроки. Или принести домой гитару.

Лизины и мои родители дружили, когда мы были совсем маленькими. Но потом они почему-то перестали общаться. А мы дружим до сих пор.

Я прихожу к Лизе отдыхать, решать за неё задачи по математике и играть в приставку «Денди». Это такая классная олдскульная видеоигра. Лиза её отыскала в кладовке. У меня-то дома никаких видеоигр нет вовсе, так что и эта старинная меня очень веселит. Марио прыгает, утки разлетаются, закат полыхает.

У Лизы есть любимое слово, оно же слово-паразит, оно же, как Лиза его называет, «моё словечко». Лиза говорит: «бешеная музыка», «бешеные джинсы» и даже «бешеные макароны». Её любимая группа так и называется – «Бешеные кролики». Эти кролики поют громко и отчаянно. Такие, например, слова:

Грязные ботинки, грязные кеды,Мой характер скверный мне приносит беды,А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

В январе «Бешеные кролики» дадут в нашем городе концерт. Лизе удалось раздобыть билет, и она просто счастлива. Бешено счастлива.

Мне «Кролики» не особо нравятся. Зато нравятся «Кино» и «Битлз». Лиза меня научила немного играть на гитаре. Это оказалось очень круто. Когда пальцы бьют по струнам, музыка сначала вибрирует на пальцах, а потом пробирается внутрь. С тех пор как на пальцах завибрировала музыка, мне ещё меньше стали нравиться олимпиады.

– А давайте мы все пойдём в магазин за игрушками, а потом домой.

Гениальный план, которому не суждено сбыться.

Тёма обречённо натягивает шапку, позволяет замотать его шарфом и натянуть сапоги, берёт в одну руку фонарик, а в другую – игрушечный молоток. Сначала папа водил его в сад за руку. Но когда выпал снег, стал возить на санках. Я выглядываю в окно и вижу: сквозь утреннюю мглу папа тянет санки за верёвку. Тёма сидит в них, держа в одной руке молоток, в другой – фонарик.

Неделю спустя папа вёз Тёму из сада в метель. Когда они пришли домой, мама долго стряхивала с них снег, потом мы все вместе вытирали лужи, и в этой суете никто не заметил, что в одной руке Тёма держал фонарик. А во второй ничего не держал. И сам Тёма этого не заметил. И вообще почему-то понял это только наутро, когда, уже одетый в сад, взял в одну руку фонарик. А во вторую… В общем, сначала мы обыскали весь дом, потом папа отправился искать молоток на улице, но где его там найдёшь. Всё давно замело снегом. Мне уже надо было бежать в школу. А родители повели зарёванного Тёму на новогодний утренник.

Меня не было на утреннике, но родители показали мне видео и фотографии. Тёму нарядили в костюм льва. И это был самый грустный лев на свете. В лапе он держал фонарик. Вторая лапа одиноко и обречённо дирижировала детскими песенками. Даже в такой ситуации Тёма не мог не радоваться музыке. Мне стало его настолько жалко, что я решил раздобыть молоток любыми путями. Сначала я, конечно, обыскал дорогу, по которой Тёму возят в сад. Даже в сугробах порылся. Но всё было безуспешно. Возможно, молоток присвоил себе другой трёхлетка на санках – настоящий любитель ремонта, а не как Тёма. Потом мы с Лизой оббежали восемь магазинов в поисках такого же молотка. Но и здесь нас ждал полный провал. Я собирался засесть за поиск в интернете, но Лиза меня опередила.

– Нашла! – Она позвонила поздно вечером. – Прямо точно как наш. Но надо к 44-й школе идти. Там один продаёт как раз такой молоток.

44-я считается неблагополучной. В нашей гимназии всех из 44-й называют буйными. А они нас – неженками-гимназистами. Перспектива встретиться с кем-то из 44-й была так себе, но всё-таки я обрадовался. Пусть даже в глаз получу, зато молоток раздобуду.

– …Они там, конечно, бешеные! Но всё равно давай сходим.

– Конечно, пойдём, – сказал я.

А потом вспомнил, что почти в это же время у меня олимпиада. Но я посчитал, что если мы быстро заберём молоток, то пусть с опозданием, но на олимпиаду я успею.

Назавтра в час дня мы стояли под козырьком 44-й школы. Прошло минут двадцать, но никто не появлялся. Наконец показался худющий парень в дутой короткой белой куртке. На голове у него красовался дедморозовский колпак с помпоном. У него был усталый и одновременно довольный вид. Ноги он переставлял лениво, как сонный белый медведь.

– Здарова, – сказал он. – Ну вот, – он достал из кармана куртки пакет. – Полторы тыщи.

– На сайте же было написано пятьсот! – возмутилась Лиза.

– На заборе тоже пишут, – медведь широко и с удовольствием зевнул.

Я обыскал карманы и нашёл ещё только двести рублей. У Лизы тоже было двести.

Я чувствовал себя довольно глупо. Пришёл за какой-то игрушкой. Будто я сам малыш. Ещё и денег не хватает. Из школы вышли несколько парней и крикнули:

– Лёх!

Медведь махнул им рукой, распахнул куртку и засунул пакет во внутренний карман. Тут Лиза как закричит:

– Ты что, «Бешеных кроликов» слушаешь? У тебя на футболке они.

Лёха-медведь на секунду застыл и посмотрел на Лизу:

– Ну. Тебе-то что?

– Хочешь на их концерт в «Железнодорожнике» завтра? Билеты все раскупили давно.

– А у тебя, что ли, есть?

– Что ли есть, – сказала Лиза, полезла в сумку и выудила оттуда билет.

– Ты что? – сказал я. – Не вздумай ему отдавать.

Но Лиза на меня не смотрела. Они с медведем сверлили друг друга глазами. Точнее, Лиза сверлила Лёху-медведя, а Лёха сверлил билет. У него на щеках даже засиял румянец. Кажется, фанат внутри Лёхи-медведя ради билета требовал бросить к ногам Лизы всё, что у него было. Но внешний Лёха-медведь бдительности не терял.

– Настоящий хоть? Дай гляну?

– Сначала молоток!

– Билет дай посмотреть!

– Молоток доставай!

Сцена из вестерна какая-то. Или из фильма Тарантино.

Лёха наконец сдался и сунул мне молоток. Лиза отдала билет. Медведь внимательно его рассмотрел, просиял, сказал:

– Адьёс!

И пошагал к школе. Намного бодрее, чем шёл к нам.

А мы побежали на остановку. По дороге я никак не мог найти слов. Точнее, я пытался что-то сказать, но получалось какое-то бу-бу-бу:
– Ну… Лиз… Ну ты это… Зачем? Ну ты… даёшь…

– Ой, ерунда, – отмахнулась Лиза.

Мы добежали до остановки, я всё ещё хотел что-то сказать, но тут подъехал Лизин автобус, она запрыгнула на подножку и оттуда крикнула:

– Я уже разлюбила этих кроликов! Надоели. Хоть они и бешеные, конечно.

А мой автобус долго не приезжал. Потом, когда он пришёл, я не смог в него забраться, потому что он был переполненный. И только во второй автобус удалось втиснуться. Наконец я добежал до нужной школы, в три прыжка преодолел ступеньки, ворвался в холл. В холле было тихо и пусто и только охранник не спеша расхаживал туда-сюда.

– Тебе чего, мальчик? – равнодушно спросил он.

– Я на олимпиаду.

– Так ты опоздал. Она уже давно началась.

Я посмотрел на часы:

– Всего-то десять минут назад. Я успею всё решить.

– Нельзя. Ты опоздал. Сказали никого не пускать.

– Но…

– Что ж ты опаздываешь на такое ответственное мероприятие.

Я разозлился, развернулся и вышел из школы. Что он заладил: опоздал, опоздал. Ме-ро-при-я-ти-е. Даже смешно.

Домой я пошёл пешком. Сам от себя не ожидая, я стал напевать «Let it be».

Let it be… В рюкзаке лежал молоток, который осчастливит Тёму.

Let it be… От этого на душе было тепло.

Let it be… Ну подумаешь, олимпиада. Ну подумаешь, областная. Ерунда, как сказала бы Лиза. А охранник даже не бешеный. Просто сонная равнодушная муха. Let it be…

Когда я зашёл домой, сразу заметил, что все какие-то кислые. Тёма играл на диване с фигурками животных. Папа с мамой вышли встречать меня вместе и удивлённо-строго на меня смотрели. Папа даже приподнял бровь. Я понял, что про олимпиаду им уже доложили.

– Как дела? – бодро спросил я.

– Нормально, – сказал папа. – А у тебя какие успехи?

– Успехи очень успешные! – зачем-то сострил я.

– Да? И с олимпиадой успешно? – Папина бровь всё ползла вверх.

– Ой, да бросьте вы! – Моё хорошее настроение стремительно таяло. Но я всё равно бодро полез в рюкзак. – Тёмка, смотри, что я принёс. Твой молоток!

Тёма вскочил и с просиявшим лицом подбежал ко мне. Он протянул руку, взял молоток, а потом… бросил его на пол.

– Это не мой!

И тут я увидел. У молотка была зелёная, а не красная ручка. Не знаю, как я не заметил.

Тёма схватил тигра и забрался обратно на диван. Глаза его уже успели наполниться слезами.

– Почему тебя не было на олимпиаде? – спросил папа.

– Потому что я ходил забирать молоток. А на олимпиаду опоздал всего на десять минут. Но охранник – сонная муха.

На словах про сонную муху даже у мамы приподнялись брови.

– Какие мухи и при чём тут молоток? – сказал папа. – Я этого не понимаю. Ты областную олимпиаду пропустил. А этот молоток – всего лишь игрушка.

– Всего лишь игрушка? – неожиданно для себя самого я закричал. – Всего лишь?

Я побежал в свою комнату и сделал то, чего в нашем доме не случалось ни разу. Хлопнул дверью. Потом плюхнулся на кровать, повернулся к стене и решил не открывать глаза до конца жизни.

Мысли мои бежали по кругу. Сдались мне ваши олимпиады. И молотки. И магазины с мишурой и гаечными ключами. Математика тоже сдалась. Куплю гитару и буду играть. Хотя денег нет. Только на медиатор и хватит. Возьму у Лизы взаймы. Я стану играть, Лиза петь, будем выступать в кафе «Плакучий пёс». Я видел, там требуются музыканты. Сначала исполним «Грязные ботинки», потом «Let it be». Я ещё и станцевать могу. Ну и что, что не умею. Главное, чтобы с душой. Тёма будет светить фонариком. Тени животных будут прыгать по стенам. Лиза будет играть на «Денди». Лёха-медведь тоже станцует… Все из 44-й придут поддержать… Полетят снежки… Сугробы снега на сцене… Домой поедем на Тёминых санках… Сугробы на улице… Сугробы… Гирлянды… Сугробы… Гирлянды…

Когда я проснулся, в комнате было совсем темно. Электронные часы светили зелёным: 22:30. Кажется, я проспал часов пять. Я включил настольную лампу. На полу у двери белел листок бумаги. Я подошёл, взял его в руки и прочитал:

«Испечём завтра печенье?»

Я тихо открыл дверь и выглянул в коридор. Сквозь матовое стекло было видно, что родители сидят на кухне. Они говорили тихо, ничего не разобрать. Только один раз я услышал, как мама довольно громко сказала:

– Зато я понимаю.

Я снова скрылся в комнате. Ещё через полчаса я услышал, как папа ушёл в спальню. А мама так и осталась сидеть на кухне. Я поднялся и пошёл к маме.

Мы проговорили до поздней ночи.

Я рассказал маме про всё: и как мы бегали по магазинам за молотком, и как Лиза отдала свой драгоценный билет Лёхе-медведю, и как я устал ходить на олимпиады, и как грустно и тяжело быть старшим, и ещё что мне хочется гитару и все каникулы учиться на ней играть. Мама сказала, что мы с Лизой большие молодцы, а Лиза очень хороший друг. И что, наверное, она созвонится с Лизиной мамой и поздравит её с Новым годом. И что хоть диссертация её и замучила, но маме всё равно хорошо, ведь она делает то, что любит. Но намного больше, чем диссертацию, она всё-таки любит нас с Тёмой.

Мама погладила меня по плечу:

– Мы с папой и правда хотим тебе только лучшего. Знаешь, за что я люблю математику? Потому что в ней есть правила. И почти всегда в математической задаче есть один точный ответ. Наверное, поэтому нам с папой так хорошо в точных науках. Мы в них прячемся. И тебя хотели спрятать. Чтобы у тебя было больше прямых дорожек в жизни.

– Кажется, Тёма немного спутал ваши планы, – сказал я.

Мама засмеялась:

– Кажется, на самом деле он сделал нас смелее.

Потом она принесла коробку, в которой лежали наши с ней записки друг другу. Было интересно смотреть, как у меня менялся почерк. Сначала были каракули и отдельные слова, например «Машына» или «Опельсин». А потом и целые предложения: «Мама, приниси печения, пожавуста».

Утром позвонила Лиза:

– Ну что там? Обрадовался Тёмыч?

– Ну… Как бы да… – Мне не хотелось расстраивать Лизу.

– Ну ещё бы! – Я понял, что Лизу волновало что-то другое. – Вот, послушай!

И в трубке зарычала музыка:

Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы,Вот такой я захудалый,А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

– Это моя новая любимая группа! – Голос у Лизы был очень довольным. – «Гневные хорьки». Здорово звучит, правда?

– Да, – сказал я. – Бешено.

– Точно! Придёшь послушать?

– Теперь уже в новом году, ладно?

– Забились! С наступающим!

– И тебя, – сказал я.

Я ещё хотел сказать Лизе, что она настоящий друг. Но она уже бросила трубку.

А вечером папа принёс ёлку. Мы долго её наряжали. Мама достала с антресоли металлический домик, очень старый, ещё из её детства. У домика красная крыша, и к нему присоединяются гирлянды, разноцветные и тоже старые. Домик щёлкает, и гирлянды переключаются. В окошках светится огонёк. Мы долго сидели под ёлкой, смотрели на гирлянды и слушали, как щёлкает домик. Мама сказала, что этот звук для неё самый уютный на свете. Потом Тёма принёс свой фонарик, и мы крутили колёсико и рассматривали животных на стене.

Кошка, собака, корова, лошадь, коза. Слон, гепард, медведь, орангутанг, жираф.

После этого Тёма достал инструменты, и мы все вместе сыграли в оркестр. Для папы, который должен был играть на барабане, Тёма принёс молоток. С зелёной ручкой.

– Папа, смотри, этот молоток мне подарил Ваня, – сказал Тёма. – Чтобы фонарику не было одиноко.

На каникулах мне купили гитару.

– Кх-х-х, – прокашлялась она. – Хотите, историю одну расскажу? Она случилась со мной, когда я училась во втором классе. Как раз про Деда Мороза.

Поля и Коля закатили глаза и тяжело вздохнули. Конечно, бабушка у них модная и современная, но иногда говорит совсем уж странные вещи. Вот как сейчас: волшебство, Дед Мороз, чудеса. Какие могут быть чудеса в современном мире? Коля уже год ходил на робототехнику и точно знал, что никаких чудес не бывает. Это давно, ещё в четыре года, он думал, что машинами и самолётами управляет магия, но сейчас понимал: всё дело в механике и аэродинамике!

– А давай позже? – Коля умоляюще посмотрел на бабушку. – Тут ребята шкаф открыли, а там целый мир, представляешь?!

– Представляю… – бабушка Вася едва заметно вздохнула и поднялась с кресла. – Позже так позже.

Папа и мама забрали Полю после маскарада и, заехав по дороге в булочную за миндальными круассанами и пончиками, закинули их домой. И Полю, и пончики.

– Так, господа хорошие, через десять минут приедет курьер. Он привезёт коробку с продуктами для Нового года. Скорее всего, она тяжёлая, поэтому, Коля, помоги бабушке. Поля, разбери эту коробку: всё, что надо в холодильник, – убери, остальное просто в шкаф. Василиса Львовна, не хулиганьте! Эти двое, – мама указала на Полю и Колю, – вполне себе взрослые и могут многое делать сами.

– Есть, мой генерал, – бабушка козырнула и подмигнула внукам.

– Мы за последними мелочами к празднику. Будем часа через два, – сказал папа.

Когда за родителями закрылась дверь, Поля и Коля собирались уйти к себе и зависнуть в гаджетах, но бабушка их остановила.

– Может, по какао, м-м-м? По круассанчику или пончику? И я вам расскажу историю.

– Давай! – обрадовалась Поля, которая жутко любила пончики с шоколадом.

– Ну не-е-ет! – протянул Коля.

– Тогда не узнаешь о моей страшной тайне, – бабушка многозначительно подняла брови.

– Ла-а-адно, только телефон на зарядку поставлю, – Коля бросился к себе и через пару минут уже был на кухне.

Пока бабушка варила какао, приехал курьер. Поля, Коля и бабушка разобрали коробки. Затем перешли в гостиную, выключили верхний свет, оставив только гирлянду и несколько свечей на столике, и удобно устроились на диване и креслах.

Бабушка немного помолчала, отпила какао и прочистила горло.

– Я давно хотела рассказать вам эту историю, – она кивнула, на мгновенье прикрыв глаза. – В старой панельной девятиэтажке, на седьмом этаже в окно выглядывала маленькая девочка.

– А как её звали? Что за девочка? Это реальная история или опять какая-то сказка? – дети наперебой начали задавать вопросы.

Бабушка нахмурилась и недовольно цокнула языком:

– Будете перебивать, больше ничего не скажу!

– Эй, так нечестно! – Коля вскочил от возмущения и едва не опрокинул кружку с какао.

Поля закатила глаза и недовольно покосилась на брата:

– Хва-тит! Сядь и давай слушать дальше!

Бабушка улыбнулась и продолжила:

– Так вот, девочка, которая выглядывала в окошко, пыталась согреться, обхватив себя руками…

– У них что, отопление отключили? – удивился Коля.

– Нет, что ты! – тихо рассмеялась бабушка. – Просто форточка была открыта.

– А-а-а… – протянул Коля. – Ну давай, дальше. Что она там делала?

– У неё было важное дело – она высматривала Деда Мороза.

Этой ночью девочка изо всех сил старалась не уснуть. Посмотрела с родителями телевизор, пожгла с папой бенгальские огни, помогла маме убрать со стола, но старик с подарками задерживался. Она пожелала маме с папой спокойной ночи и легла в кровать. Как только шум воды в ванной стих и захлопнулась дверь в родительскую спальню, она подтащила стульчик к окну и принялась ждать Деда Мороза.

Уже погасли почти все окна в соседних домах, ушли из двора шумные компании, а старик всё не появлялся. Девочка залезла на широкий подоконник и с тревогой замерла: а может, его вовсе нет? Может, это родители дарят подарки? Она крепко зажмурилась – нет-нет-нет! Её мама с папой самые честные, они бы никогда не соврали ей!

Девочка с грустью смотрела на снег, накрывающий детскую площадку, машины и деревья. Она так устала за этот день, что глаза закрывались сами собой, но девочка изо всех сил держалась. Она должна дождаться Деда Мороза! В своём письме она попросила не тот подарок, не важный! Надо во что бы то ни стало поговорить с волшебником!

Прикрыла на мгновение глаза и тут же открыла – в прихожей кто-то опрокинул её велосипед и сердито заворчал.

Неужели он? Девочка подлетела к двери – ладони вспотели, сердце замерло, дыхание сбилось. Она приоткрыла дверь.

Возле её жёлтого велосипеда возилась тёмная фигура. Девочка переступила с ноги на ногу в нетерпении – ну что же он так медленно? Вот пойдёт на кухню, к ёлке, она следом. Начнёт подарки доставать, тут она его и поймает!

Фигура закряхтела, поставила ровно велосипед, оглянулась… Девочка замерла. Прямо на неё смотрел Дед Мороз! Он был в чёрных штанах, ботинках, красной куртке с белым воротником и красной шапке. Дед схватился за голову и шагнул к ней. Девочка попятилась, споткнулась о мягкого тигра и плюхнулась на попу.

«Ты чего не спишь? Ты кто такая?» – Дед Мороз присел на корточки.

Девочка дотронулась до его красного носа и дёрнула бороду.

«Эй! Больно же!»

«Ой! Извините! Я проверяла – настоящий ли вы, – она почувствовала, как щёки горят. – А где ваша шуба? А посох?»

«Попробовала бы ты в ней по всей стране за ночь проехать, – проворчал старик. – Неудобно! Сменил вот…»

Дед Мороз смотрел на девочку внимательно и сосредоточенно. Он махнул рукой, как бы говоря, что ничего страшного, достал из кармана книжку и раскрыл её. Девочка пожалела, что не умеет составлять слоги в слова. Эх! Она бы обязательно прочла, что там написано, но ей всего пять лет. Дед Мороз охнул и побледнел.

«Вот оно что…» – пробормотал он и погладил бороду.

«Что? – спросила девочка и заглянула в книгу. – Да это карта!»

Девочка с восторгом рассматривала карту. На ней светились десять, нет, сто или сикстиллиард звёздочек! Сикстиллиард – самое большое число, которое знала девочка. Поэтому она решила, что именно столько крошечных золотых огоньков светится на странице.

«Угу, карта, – Дед Мороз снял шапку и почесал лоб. – Только тебя на ней нет».

«Как это?» – девочка замерла.

Она боялась услышать, что была такой плохой, что её даже в список не внесли. Глаза защипало, нос защекотало, и противный комок подкатил к горлу.

«Это несправедливо!»

Дед Мороз сел на пол и взял девочку за руку. Она уже плохо его видела – слёзы лились водопадом.

«Послушай, – он ещё раз раскрыл книгу, – это список всех детей, которым я должен подарить подарки. Если малыш спит, то на карте зажигается маленькая золотая звёздочка. Так я знаю, куда лететь. Но сейчас я вижу лишь твоего младшего братика. Именно для него я и принёс подарок».

Девочка перестала плакать, вытерла слёзы и заглянула Деду Морозу в глаза.

«Мне не нужны подарки. Дедушка, я ждала тебя и хотела сказать, чтобы ты не дарил мне щенка, как я писала».

Дед Мороз поднял бровь и внимательно посмотрел на девочку. Девочка провела рукой по коротко стриженной голове и поправила пижаму, которая стала ей велика с тех пор, как она заболела.

«А что же ты хочешь?» – дрогнувшим голосом спросил Дед.

Девочка прижала кулачки к груди и прошептала:

«Выздороветь…»

Бабушка замолчала. Поля и Коля молча смотрели на волнующееся пламя от свечей. Какао давно остыло, от круассанов и пончиков никто так и не откусил ни кусочка.

Поля прошептала:

– Бабушка… а она… она выздоровела?

Бабушка отхлебнула из своей чашки.

– Через много лет, в старой панельной девятиэтажке, на седьмом этаже в окно выглядывал мальчик. Стукнула дверь, и в комнату вошла молодая женщина:

«Сынок, пора спать».

«Ну ма-ам. Я хочу дождаться Деда Мороза».

Женщина посадила сына на колени, крепко обняла:

«Ты знаешь, у Деда Мороза есть чудесная книга. В ней отмечены все дети. Если малыш спит, то на карте в книге зажигается маленькая золотая звёздочка. Но если она не горит, то волшебник не может найти дорогу к ребёнку».

Мальчик сделал большие глаза, охнул и бросился в кровать. Женщина укрыла его одеялом, поцеловала и вышла из комнаты. Она окинула взглядом прихожую и убрала подальше от входной двери старый, ещё её собственный, жёлтый велосипед.

– Так она выздоровела! – крикнул Коля.

Бабушка улыбнулась.

– Это правда? – прошептала Поля. – Ты так сильно болела в детстве?

Коля замер.

– С чего ты решила, что это бабушка?

Поля закатила глаза и вздохнула.

– Жёлтый велосипед, балда! Это наш с тобой, а до этого – папин, а до него – бабушкин. Верно? – она внимательно смотрела на бабушку.

Так кивнула и допила какао.

– Значит, ты видела настоящего Деда Мороза? – шёпотом спросил Коля.

– Видела. И он подарил мне самый важный в жизни подарок: здоровье.

– Ты больше не болела?

– Ну, мне надо пить лекарства, регулярно проверяться, но в целом всё нормально.

– Значит, если мы не уснём в новогоднюю ночь, то Дед Мороз не придёт?

– Он просто не увидит вас на своей карте, – пожала плечами бабушка Вася.

* * *

В новенькой высотке, на двадцать седьмом этаже в окно выглядывала маленькая старушка. Она внимательно рассматривала город и время от времени поёживалась от холода. Старушка крепко обхватила себя руками, но от окна не отходила. У неё было важное дело – она высматривала Деда Мороза.

Это была их традиция – вот уже сорок пять лет.

Добрый старик не подвёл и в этот раз.

За окном мелькнула красная шапка, и вскоре послышался шорох в коридоре.

Василиса Львовна оглянулась.

– Привет! – поздоровался с ней совсем не изменившийся Дед Мороз. – Ты как?

– Тебя жду, – она улыбнулась и обняла старика, а затем указала на приготовленные для него внуками, ещё с вечера, угощения. – Ты должен съесть хоть одну печеньку. Поля сама готовила.

Дед Мороз вздохнул, пробурчал что-то про диету и откусил ногу пряничному человечку.

– Что исполнять будем? – спросил он.

– Как всегда, – улыбнулась бабушка Вася и провела рукой по короткому ёжику волос.

Во вторые выходные мы отправились в библиотеку – искали книги для внеклассного чтения. Но тут выяснилось, что мы опоздали – всё уже разобрали. Поэтому пришлось покупать в книжном сборник рождественских историй. После мы завернули во «Вкусную точку» – так мы с отцом её называем – и наелись жареной картошки с наггетсами. Мама говорит, что это не очень полезно, а точнее – почти совсем не полезно, но иногда вроде бы можно.

Потом мы добрались до бассейна. У меня там была тренировка, но отец часто ходил вместе со мной и плавал по соседней дорожке. Так у нас повелось, и это казалось чем-то само собой разумеющимся. А тут получалось, что вместе мы бороздили воды бассейна чуть ли не в последний раз. И общий Новый год тоже будет последним.

Ещё мы ходили в кино на какие-то приключения, и мне это понравилось, потому что там народ куда-то всё время ехал, бежал и скакал за сокровищами. Герои ловко прыгали и круто дрались. Так, как не бывает в жизни. Но всё равно это выглядело здорово, потому что позволяло перестать думать о всяких тоскливых вещах и просто радоваться тому, что можно найти сокровище по старинной карте и быть счастливым.

Ближе к Новому году мы сходили в театр. Там был новогодний спектакль – с кучей девочек-снежинок из театральной студии, с мерцающей мишурой, с вредной Бабой-ягой и ещё кем-то подобным. Но в конце концов Дед Мороз всех победил, потому что в детских представлениях всегда так бывает.

И вот на следующий день в школе на меня и упала ёлка.

К директору отца действительно вызвали. И отец даже пришёл. Он выслушал всё молча, с виноватым выражением лица, спины и плеч.

На самом деле директор у нас неплохая. И, в принципе, понимает, что не всегда удаётся так просто пройти по школьному коридору. Но и допускать, чтобы у неё в школе падали ёлки, она, естественно, тоже не может.

Директор долго рассуждала про дисциплину. Мол, ещё хорошо, что ёлка никого и ничего не повредила. Но теперь школа осталась без главного праздничного атрибута.

Я так и не понял, то ли отец с ней соглашался, то ли удивлялся, зачем она вообще всё это говорит, – можно подумать, он сам не знает. При директоре он не произнёс ни одного внятного слова. Но когда мы вышли из кабинета, повернулся ко мне и тихо сказал:

– Закреплять надо было лучше свою ёлку, – и подмигнул. – Ладно, Петь, давай глянем на эту упавшую красавицу.

И мы подошли к многострадальной ёлке.

Выглядела она действительно не очень. Вроде бы и ёлка, но какая-то потрёпанная жизнью и учениками, если конкретно, то мной. Один бок смят, весь новогодний дождь съехал вбок и обвис. Игрушки перекосились, сломались и даже побились. И сама она безрадостно прислонена к стенке, словно поставлена в угол. В общем, с такой ёлкой точно не хочется встречать новый этап жизни.

Несколько минут мы разглядывали нашу новогоднюю сказку. Причём, как мне показалось, отец делал это с искренним интересом. С одной стороны подойдёт, с другой. Так посмотрит, этак.

– В принципе, всё не так уж плохо, – сообщил он минут через пять. – Повреждения, как говорится, не носят необратимого характера. В принципе, можно восстановить. Самое неприятное – сломанные игрушки. Директор сказала, их делали выпускники разных лет. И это самое ценное… Но в то же время пострадавших игрушек всего… три, четыре, пять… А вон – ещё две. То есть всего семь… Может, и удастся что-нибудь придумать.

Мы постояли ещё немного.

– Ну что? Пошли думать? – вздохнул он, и я поплёлся в раздевалку за курткой.

– Ты хотел ещё лыжи забрать, – напомнил отец. – Давай помогу донести. А то уеду… Чтоб тебе самому потом не тащить…

От этих слов опять стало плохо. Я вспомнил о том, о чём думать совсем не хотелось. Даже не знаю, зачем отец это сказал.

Я вытащил из кладовки инвентаря свои лыжи и палки, которые здесь хранились для уроков физкультуры. Перед каникулами их нужно было забрать.

Не глядя на отца, передал их ему. Потом принёс куртку и сменку. По дороге из рукава выпала шапка. Отец наклонился, чтобы поднять то, что я посеял. И в этот момент лыжи предательски разъехались. Отец попытался их удержать, но неудачно, потом повернулся и попал ими аккурат по ёлке.

Точно в замедленной съёмке, дерево стало вновь опускаться на нас. Оно ведь не было закреплено, просто поставлено в угол.

Я зажмурил от ужаса глаза и опять обнял ёлку. А когда открыл их, увидел отца, который обнимал зелёные ветки с другой стороны. В нескольких шагах от нас стояла директор.

– Вы это специально? – только и спросила она.

Вечером позвонила классная. Я слышал, как она обратилась к отцу:

– Дмитрий Вячеславович, добрый вечер…

Потом я ушёл в свою комнату, чтобы чуть подольше не знать, чем это закончится.

– У неё есть идея, – сказал отец, положив трубку.

– Какая? – с недоверием спросил я.

– Сделать у вас в классе что-то вроде мастерской новогодней игрушки… И восстановить то, что у нас разломалось…

– А она что, не ругалась?

Отец пожал плечами:

– А чего сразу ругаться? Что она – не человек? Ну, упала ёлка. С кем не бывает. В конце концов, мало ли что падает. Главное – вовремя и правильно поднять, – и он улыбнулся.

Сроки, конечно, поджимали – и с Новым годом, и с отъездом отца. Но мы про это старались не думать.

Отец с прежней работы уже уволился, так что мог сосредоточиться на ёлке. Мы с ним залезли в книги. Узнали много нового об игрушках. Например, что люди всегда вкладывали в них свои мечты и надежды на будущий год.

Мне больше всего понравились домики, в которые можно было положить записку. А ещё – большие часы-будильники. Посмотришь на такие, и сразу становится понятно: это что-то серьёзное, настоящее. Время, которое ценишь. Будильник, который всегда звонит вовремя. И не для чего-то неприятного. Он зовёт туда, где хочется быть. Зовёт заниматься тем, что приносит радость. Для какой-то правильной жизни.

Потом мы притащили в школу кучу подручных материалов, которые могли пригодиться. Мама всегда говорила, что наш дом надо расчищать от хлама. Вот мы и забрали его.

Разбитых игрушек действительно оказалось немного. Не семь, как мы посчитали сначала, а девять. Но для целого класса, который навалился на их изготовление, это не так уж и много. Можно было, конечно, упростить себе задачу – купить замену в магазине, – но тут было важно, чтобы своими руками.

Несколько игрушек, сделанных из картона и ваты, удалось восстановить достаточно просто. Немного поправили, подкрасили, приклеили то, что отваливалось. Я долго провозился с Дедом Морозом из папье-маше. Он был сантиметров двенадцать в высоту, но, судя по всему, его делал кто-то, у кого к такой работе был талант. Наверное, учился в художественной школе, на каком-нибудь отделении лепки и клейки. Но мне всё-таки удалось заделать пробитую лыжной палкой дырку. Потом я нарисовал на этом месте звезду. Мне даже понравилось, как получилось.

А вот три игрушки разбились вдребезги. Есть в жизни вещи, которые склеить по новой нельзя. Поэтому мы решили сделать свои, новые. Дело оказалось увлекательным. Родители, бабушки и дедушки одноклассников охотно делились рецептами игрушек, которые они мастерили когда-то. Мой дедушка Слава показал, как сделать фонарик: свернуть листок цветной бумаги, нарезать его по центру как расчёску, потом развернуть, скрутить в трубочку, склеить по краям и ещё приделать петельку, чтобы вешать на ёлку. Можно немного сплющить. Лучше всего получались фонарики из бархатной бумаги. Они выходили какими-то особенно тёплыми и уютными.

Ещё дедушка Слава показал, как делать гирлянду. Нарезаешь разноцветную бумагу на маленькие полоски и склеиваешь в кольца, цепляя одно за другое, сколько хочешь. Можно не то что ёлку, целый земной шар обмотать. Мы её так и назвали – «Бесконечная гирлянда».

Вместо разбитых игрушек купили простые шары, которые можно было самим разрисовать. Ну, и украсили их как положено – домиками, снежинками, луной и звёздами. Хорошо, что такое сейчас можно купить и самим сделать. Раньше бы разбитые игрушки восстановить не получилось.

– Я всё-таки не понимаю, зачем ты туда едешь? – спросил я отца, когда мы наводили порядок в классе после новогодней мастерской.

– Как тебе сказать… Из-за денег, должности… Всё вместе… – ответил он.

– Разве это важнее, чем быть дома? – не унимался я. – Важнее, чем собираться у ёлки? А когда Новый год закончится – просто вечером за столом. Как мы будем ходить плавать? И на каток? А в кино?

Отец молчал. Я ещё хотел сказать, что не надо предавать свою новогоднюю ёлку и сделанные своими руками новогодние игрушки. Такие вещи – на всю жизнь. Ещё неизвестно, какие будут игрушки на новой ёлке. И будут ли вообще. Но говорить ничего не стал. Как это всё скажешь?

После игрушек мы занялись ёлкой. Отец напросился в школьный кабинет труда. Там мы с ним смастерили массивную крестовину из двух брусков. Я впервые орудовал стамеской и молотком, чтобы сделать пазы для зацепа. Оказалось, это не так-то просто, тоже нужен навык. Затем на станке просверлили в центре получившейся конструкции отверстие для ствола. Получилось ровно и аккуратно, и диаметры совпали, можно сказать, идеально.

– Как минимум этот Новый год простоит, – сказал папа, когда мы установили ёлку на новое основание.

В этом нам помогал весь класс. Рядом стояли учительница и директор. Им тоже было интересно.

А отличница из параллельного класса, которая вместе со мной попала под ёлку, подошла к нам и сказала:

– Хотите, я вам на скрипке сыграю? У меня сегодня новогодний концерт в музыкальной школе. Я сейчас туда иду. Но для вас сыграть точно успею.

И, не дожидаясь ответа, достала скрипку. Потом торжественно сделала шаг вперёд и объявила:

– Исаак Дунаевский, увертюра из кинофильма «Дети капитана Гранта».

Она заиграла так, что у нас даже дух захватило. Мы ей долго хлопали.

После увертюры мы вешали наши игрушки. А отец ещё и нарисовал новогодние рисунки на окнах – снежинки, ёлку, луну. Я даже не знал, что он так классно рисует. Тем более на окнах. В общем, получилось круто.

И упавшая ёлка теперь стала не чужой, школьной, а нашей, потому что у каждого была на ней своя игрушка, полная надежд, желаний и чего-то ещё, о чём даже не говорят.

Когда ёлка была готова, мы вышли на крыльцо. И тут отец повернулся ко мне и сказал, что никуда не едет. Потому что нашёл работу здесь.

Я был так поражён, что даже не сразу заметил, что на улице пошёл снег. Дождь закончился, и началась нормальная зима. Вокруг всё было белым-бело, даже никаких следов – никто ещё не успел пройти по только что выпавшему снегу.

Мы стояли на крыльце школы, смотрели на снег, вдыхали чуть морозный воздух, и это было очень хорошо.

– Ну что, Петя? Пойдём домой? – спросил отец.

Я кивнул и улыбнулся:

– Пойдём.

Он оглянулся и увидел того самого худощавого мужчину со свёртком.

– Н-н-никогда здесь н-н-никакой «П-песочной» не б-было, – заикаясь, сказал тот. – Т-ты, парень, в-видать, м-маршрутом ошибся, п-после «Д-дибунов» п-пути расходятся. Т-только это… До утра т-тут б-больше п-поездов н-не б-будет.

– Не будет? И что же мне делать? – Женя нащупал в кармане варежки, руки уже стали замерзать.

– Т-там д-деревня, – махнул Худощавый в сторону леса.

«Деревня? Зачем мне деревня?» – хотел было спросить Женя, но Худощавый уже куда-то растворился. И немудрено: вокруг сгущался туман, а сверху подступали сумерки. Женя посмотрел на чёрную стену далёкого леса и ужаснулся: только до него километра два, а потом ещё деревню искать. И темнеет на глазах! Но делать нечего: побрёл Женя к лесу. Городские его ботинки увязали в снегу, пальцы покалывало от мороза, туман был такой, как будто ему на глаза марлевую повязку в несколько слоёв наложили: одни очертания видны. Вот на эти очертания и шёл. В лесу появилась узенькая тропинка, будто кто-то её утоптал.

«Ну да, – подумал Женя, – это же единственная дорога до станции, на поле её быстро заметает, а здесь деревья защищают».

В лесу, казалось, было и не так холодно. Но зато вообще ничего не видно. Женя вытащил телефон из кармана.

«Эх, всего пять процентов, – вздохнул он, – я же весь день его не заряжал. И связи нет».

Он включил фонарик, иначе идти вообще было невозможно. Фонарик выхватывал из темноты какие-то тени. Казалось, будто справа и слева к тропинке подступали трёхголовые чудища, махали на Женю руками-палками. Он лихорадочно крутил фонариком, всматриваясь в даль. Когда уже выход? И вдруг сверху кто-то завыл, заухал, захлопал крыльями. Женя пригнулся, закружился на месте, отгоняя морок, а потом побежал.

«Вот там, впереди, виднеются огоньки. Наверное, деревня. Только бы выбраться из этого ужасного леса».

Деревья закончились, и дальше дорога пошла через поле. Женя не оглядывался, проваливаясь по колено в снег, он бежал к этим гостеприимным огонькам. Сейчас он попросится к людям, в тепло, поставит телефон на зарядку, позвонит Паше, выпьет горячего чаю. «Джингл белз, джингл белз», – гремели в голове колокольчики. Быстрей, быстрей! Последние метры он преодолел прыжками, это оказалось эффективней, чем вытаскивать ногу, потом ставить её опять в снег. Ещё немного, ещё чуть-чуть. «Джингл белз…»

Женя вдруг запрыгнул на какую-то ступеньку. И уткнулся носом всё в ту же занесённую снегом табличку, на которой облупившейся краской было написано «Мзга». Женя стоял и смотрел, как усиливающаяся метель кружит над этой одинокой вывеской. Больше на станции ничего не было: ни козырька, ни мало-мальского укрытия.

Женя прислонился спиной к табличке, телефон в последний раз мигнул фонариком и вырубился, оставив Женю в темноте. В начале станции, правда, горели фонарики. По Жениным щекам текли горячие слёзы.

«Глупо! Глупо как, – думал он. – Никто ведь даже не узнает, где я. Да и кому я нужен? Паша и не вспомнит, родители на слонах катаются…»

Женя сполз на снег и прислонился к бетонному фундаменту таблички. Сначала он пытался согреть ледяные руки дыханием, тёр их друг об друга. Потом перестал. Метель усиливалась, его заметало, закрывало, убаюкивало. «Джингл белз, джингл белз», – пели кружащиеся над ним снежинки. Стало вроде бы даже тепло и мягко, захотелось закрыть глаза и немножко отдохнуть от переживаний. И вот уже зазвучала другая мелодия, «Синяя песенка», которую играл ему Паша на флейте…

– П-парень! П-парень! – услышал вдруг Женя над самым ухом.

Он еле-еле разлепил веки.

– Т-ты с ума сошёл, д-да?! Я к-куда тебя п-послал? В д-деревню! А т-ты?! Я т-только до дачи доехал, п-проверил дом и обратно, смотрю, а т-ты от леса, как чумовой, бежишь.

Перед Женей стоял Худощавый, только теперь он был на лыжах. «Так вот что у него было в длинном свёртке».

– В-вставай, в-вставай! Сейчас сюда друг мой из деревни подъедет на джипе, в город подбросит. Да в-вставай же ты!

Худощавый протянул руку, вытаскивая Женю из сугроба. Ноги не слушались. А со стороны леса уже показались огоньки-фары.

Через пять минут Женя сидел в тёплом джипе рядом с Худощавым, которого на самом деле звали Максим. За рулём был его приятель Серёга. Он полдороги громким голосом задавал Максиму вопросы:

– А ты чего? Увидел парнишку?

– А он? Лежал?

– В лес сходил и обратно прибежал?

– Не нашёл деревню?

А вторую половину дороги сам на них отвечал:

– Эх, бездыханный лежал, надо же!

– Это, видать, леший попутал.

– Не зря деревня Мзгой зовётся, тут у нас, говорят, ни Мзги не видно!

Когда вопросы и ответы у него кончились, он включил радио, откуда тут же заиграла весёлая новогодняя песенка «Джингл белз».

– Конечная, приехали! – объявил Серёга. – Иди праздновать своё второе рождение!

– Иди-иди, – подтолкнул его худощавый Максим, – н-небось, т-тебя уже заждались, час до Н-нового г-года остался.

Женька хотел сказать, что его никто не ждёт, но передумал. Выпрыгнул из машины и направился к подъезду. Он поднимался на свой четвёртый этаж, а из-за каждой двери раздавались голоса, музыка, смех. И только за их чёрной железной дверью была тишина. Женя тяжело вздохнул и повернул ключ в замке.

Яркий свет ослепил его, и он не сразу понял, кто все эти люди, которые бросились к нему и стали обнимать.

– Женя, Женька, Женечка, – кричали они на разные голоса.

Когда Женя вырвался из объятий и отступил на шаг, он смог наконец разглядеть их: мама, папа, бабушка, Пашка и даже Нина, его одноклассница, смотрели как-то странно, не то радостно, не то испуганно.

– Женька, где ты был?! – закричал Паша. – Телефон недоступен, на улице ночь!

– А что вы тут делаете? – спросил Женя, проигнорировав Пашу. – Вы же в Африке.

– А мы прилетели! Сюрприз! – засмеялась мама.

Оказалось, что и бабушка, и Паша знали о приезде родителей, но хранили эту великую тайну.

Позже, когда все сидели за новогодним столом и Женя рассказывал, как блуждал по лесу на станции «Мзга», как бежал через поле и замерзал, вспоминая «Синюю песенку», Паша вдруг достал из кармана блокфлейту в коробочке и протянул ему:

– А я её как раз играл сегодня, когда ждал тебя, – сказал он. – Держи! Ты же всегда о ней мечтал?

Мама задумчиво отрывает лист бумажного полотенца и, тщательно вытерев руки, снимает с полки банку с рисом. Шумный белый дождь засыпает розовых червей. Всех-всех, без исключения. Я бы ничего не трогал – так бы и оставил, но мама получившуюся красоту не оценила. Рис быстро-быстро перемешивается с фаршем, и на столе один за другим появляются аккуратные колобки.

– А ты знала, что в… э-э-э, страну забыл. Но это точно где-то в Азии. Юго-Восточной. Вот… Ты знала, что там детям на Новый год дарят рисовые шарики? Они вообще-то сладкие. Их красиво заворачивают и…

– Не волнуйся, тефтели тебе дарить никто не собирается. Подарок у тебя другой. Потерпи, скоро узнаешь. Слушай, может, погуляешь? Иди подыши, а то ты зелёный какой-то. Или лучше поспи. Если собрался ночью праздновать, надо выспаться, а то как в прошлом году получится – заснёшь на самом интересном. Не хочешь? Ну тогда давай-ка мусор вынеси. Только в лифт не заходи. Он в последнее время часто ломается. Ночью кто-то застрял. Надеюсь, не наш папа. Вот куда он делся?

Мама прекрасно знает, что папа на смене, вернётся поздно, но удивляется так, будто он только что сидел за столом, помогал ей тереть морковь, а потом вдруг раз – и испарился. И, конечно, вчера в лифте был точно не он. Если бы папа застрял, он бы не орал, не плакал и не стучал, а молча бы раздвинул двери. Как Самсон пасть льва. Раздвинул бы и вышел. Ну, может быть, ещё обернулся и льву (то есть дверям) пальцем бы погрозил.

– Собрался? Молодец. Аккуратно только неси, чтоб мусор не рассыпался, тут ручка порвана. Да, кстати! Рулет этот несчастный захвати. Только смотри животных не угощай! Там специй много. Мускатный орех, корица…

Лестница какая-то бесконечная. Надо было сначала большой пакет вынести, а потом свёрток с рулетом. Вместе не очень удобно. В лифте бы вжик – и всё! Давно бы уже без мусора был. Пешком вжик не получится. Пешком долго. Зато есть время подумать про фонтан «Человек, раздвигающий двери лифта». Вода откуда будет литься: снизу, сверху или изо рта человека?

Определиться с решением мешает авария: выходя из подъезда, врезаюсь во что-то мягкое и тёмно-синее.

– Платоха, ты? На ходу спишь?

В рабочей куртке папу узнаешь не сразу. Дома он её не носит. Она огромная, толстая и пахнет гномами – то есть чем-то подземным: старыми листьями, мокрыми камнями, пещерой и, конечно, сокровищами. Папа улыбается так, будто мы не виделись сто лет:

– Меня пораньше отпустили. А ты куда собрался? Подарки, что ли, разносишь? Я готов. Можешь вручать.

– Не, это мусор. Просто мама его в праздничный пакет сложила. У него ручка оторвана.

– Ясно, – кивает папа, и толстый пакет с красными снежинками летит в контейнер. – А это? – спрашивает он, засовывая свой нос в свёрток с рулетом.

– Это тоже надо выбросить.

– И с каких это пор мусор так прекрасно пахнет? Я что-то пропустил?

Не дождавшись моего ответа, папа откусывает огромный кусок и быстро-быстро жуёт. Я его не останавливаю. Молча стою рядом. Мне только животных запретили угощать, о людях мама ничего не говорила. Я смотрю на него и думаю: вот он, человек будущего. Высокий, весёлый, с аппетитом поедающий непонятно что и умеющий ускорять время – должен был вернуться поздно вечером, а получилось намного раньше.

Всё. От рулета остались промасленная бумага и несколько крошек, на которые жадно набросился голубь, сильно похожий на вчерашнего. Следит он за мной, что ли? Надеюсь, миллиграмм мускатного ореха ему не повредит. Папе голубь не интересен. Он, прищурившись, рассматривает наше окно.

– Что дома? Всё нормально?

– В общем, да. Но у мамы нет настроения.

– Ясно. Что ещё?

– Ну, рулет не получился. Тот, который ты съел.

– Не согласен. Рулет очень даже получился. Это всё?

– Ещё ты пропал, а я зелёного цвета.

– И это тоже неправда. Я нашёлся, а ты вполне себе румяный. Ну что, идём?

Папа решительно открывает дверь подъезда. Мы заходим в лифт, вместе нажимаем на семёрку. Едем. Пока всё нормально. Лифт качается, скрипит и иногда замирает, но мне не страшно. Если что-то случится, папа что-нибудь придумает. Обязательно. Уж до Нового года мы отсюда точно выберемся. До него ещё ого-го! Главное, чтобы не потухла и никуда не убежала эта прекрасная лампочка. Тусклая, моргающая, с засохшей мухой.

Маришка сморщивает носик – она рассольник не любит, а уж больничный с перловкой – тем более.

– Слушай, Мариш, – говорит Нина, – ты рассольник не любишь, а я пюре картофельное терпеть не могу. Давай поменяемся, как в прошлый раз.

Маришка кивает. Ей двойной порции пюре с сосиской вполне хватит. А Ёлка слушает внимательно, чтобы понять, как тут можно себя вести, а как – нельзя. В Кировске в её палате была девочка, которая говорила, что от малявок один шум и вред. Она только покрикивала на них и гостинцы домашние отбирала. Малявки, вроде Ёлки, тихонько плакали, но жаловаться боялись. Может быть, здесь не так? – думает Ёлка, но радоваться пока боится.

Девочки идут в столовую, захватив свои кружки и ложки. Запах рассольника Ёлке не нравится, и перловку она терпеть не может, но выбирать не приходится… Мамы нет, готовить что-то другое тебе никто не будет. Ёлка хлебает жидкий суп, стараясь не зачерпывать ненавистную перловку. Похожее на клей картофельное пюре и сосиску она съедает и старательно запивает всё компотом из сухофруктов.

– Кружку-то помой, – говорит нянечка, – и в палату неси. У себя на тумбочке держи. Если пить захочешь – вон бак стоит с краником, видишь? Там питьевая вода. Нальёшь себе сама?

Ёлка кивает и возвращается в палату.

Интересно, бабушка положила календарик, как она просила? Надо посмотреть. Девочка садится на корточки и начинает рыться в вещах, что лежат в тумбочке. А, вот он. Ёлка отмечает сегодняшнее число и дальше станет зачёркивать дни, проведённые в больнице. Чем больше дней будет зачёркнуто, тем скорее выпишут.

– Ой, какая толстая кни-ижка! – заглядывает ей через плечо любопытная Нинка. – А ты можешь читать такие толстые?

– Конечно. А ты разве нет?

– Это что же, целый месяц одну книжку читать?! Я так не могу. Я маленькие беру. Чтобы – раз! – и прочитала. Мне мама большую передала про волшебника Изумрудного города, так я её знаешь как долго читала. И вообще, я читать не очень люблю.

– А мне бабушка обещала завтра продолжение привезти. Мне тут только половина осталась, я за несколько дней дочитаю. Я люблю читать.

– Ого, – это уже Лиза, – что это ты читаешь? «Динка» – это про что?

– Динка – это такая девчонка… Её сёстры – приличные барышни, а она «оторва», как моя бабушка сказала.

– Почему – барышни? – немедленно спрашивает Нина. – Это они взрослые или ты девочек так странно называешь?

– Это всё в девятнадцатом веке происходит. Или в начале двадцатого, что ли. И ещё она там дружит с мальчиком – бездомным сиротой. Это мне мама посоветовала. Она сама в детстве очень любила эту книжку. И вообще, мне толстые книжки больше нравятся.

Нина, не спросясь, усаживается рядом и начинает разглядывать картинки в «Динке».

– Ну-у, – тянет она, – картинки скучные какие-то, не цветные, и их мало. Не-е-е, я такое не люблю.

Лиза утыкается в толстый том, который читает, похоже, каждую свободную минуту. Молчаливая Наташа встаёт и накидывает на больничное платье кофточку.

– Ну вас с вашими книжками. Я в игровую пойду. Там скоро воспитатели придут, будут что-нибудь рассказывать. А может, мультики покажут.

Маришкины глаза наливаются слезами: ей тоже хочется в игровую, там интересно, но вставать ей не разрешили.

– Катя, Катя, иди сюда! – кричит Лиза, открыв дверь.

– Что у вас опять стряслось? – вошедшая медсестра окидывает взглядом всех, задержавшись на Марине.

– Кать, Маринка в игровую хочет, там сейчас сказки будут рассказывать, а Исак Исаич не велел. Может, ей ничего, если она тихо сидеть будет?

Катя внимательно смотрит на Маришу, считает пульс на руке.

– Маришка, обещаешь сидеть тихо? И если вдруг станет душно или плохо, скажешь воспитателю сразу? Терпеть не станешь?

Маришка старательно кивает.

– Ну иди. Только кофточку накинь.

В палате становится тихо. Лиза погружается в книжку. Ёлка тоже. Нина роется в своей тумбочке, вытаскивает альбом для рисования, но ей не сидится и молчать долго она не может.

– Лиз, а я книжку дочитала про волшебника Изумрудного города. Представляешь, там Железному Дровосеку волшебник новое сердце вставил. Шёлковое. И оно забилось как настоящее. Скажи, здорово было бы, если б люди так научились! Вставили новое сердце – и иди, уже здоров. А?

– Да ну тебя, Нинка. Что за чепуха у тебя в голове? И вообще, ты мне мешаешь.

– Ну Ли-из, – тянет Нинка. – Ты только подумай! И мы бы все тут не лежали тогда. А Маринке, представляешь, бегать было бы можно.

Нинка знает, как отвлечь Лизу от книжки. Лиза нежно любит Маришку, как младшую сестрёнку. Присматривает за ней, утешает, когда та плачет, и переживает её болезнь тяжелее, чем свою. Она уже понимает: врождённый порок сердца – это не шутка.

– Знаешь, – вдруг говорит Лиза, забыв про книжку, – мне папа рассказывал, что теперь врачи научились сердце пересаживать. Но это очень редкая операция, и обязательно донор нужен, да не какой угодно, а чтобы полностью подходил больному.

– Как это – донор? Это чё, кто-то потом без сердца будет жить? – озадаченно спрашивает Нина.

– Балда ты, Нинка! Как без сердца жить? Это если кто-то умер, например, от чего-то другого, а сердце было здоровое, ну или, там, в аварии.

Нина задумывается, а потом деловито произносит:

– Не, с донорами – это плохо. Ищи его, того донора, когда нужно… Без доноров было бы лучше. Вот только где сердца-то брать будут? Как думаешь? Может, правда придумают, из чего делать? Ну, как Железному Дровосеку.

Лиза улыбается:

– Ой, Нинка, ну из чего его можно сделать? Это же мышца, она же сокращаться должна и прижиться в организме.

– Как это – мышца? А ты почём знаешь?

– Я же тебе говорила: у меня папа – врач. Он мне всё объясняет.

– А что же он тебя вылечить сам не может?

– Ну точно – балда! Сто раз объясняла: он не кардиолог, он хирург-травматолог. Оперирует всякие руки-ноги поломанные, недавно одному дураку на черепе операцию делал.

– Почему дураку?!

– Потому что пьяный на дорогу полез и решил с машинами отношения выяснять… под машину и попал… не дурак разве? А папа – спасай вот таких… – Лиза помолчала. – А правда было бы здорово, если бы люди научились сердце заменять! И представляешь – из какого материала сердце сделают, такой у человека и характер будет. Например, нашей Змей-Горынычихе сделать шёлковое сердце – станет чудо, а не медсестра… Только поскорее бы. Маришку жалко. Я слышала, Исак Исаич говорил, что тяжёлый случай.

Ёлка, давно забывшая о своей «Динке», задумывается. Правда, вот было бы здорово! Пересадили тебе здоровое сердце вместо больного – и всё тебе можно: и бегать, и прыгать, и на танцы. А так ещё неизвестно, что теперь будет.

Она закрывает глаза, чтобы не видеть унылых желтоватых стен, и решает думать о чём-то другом. Вспоминает, как часто они дома все вместе слушали хорошую музыку. Ёлка больше всего любит «Болеро» Равеля. Вот и сейчас в голове зазвучал поначалу совсем тихий, похожий на шелест, звук барабана, выписывающего узорчатый затейливый ритм. Почему-то вспоминается не тот дом, где они живут сейчас, а тот, где она, Ёлка, была ещё маленькой.

* * *

Они жили тогда впятером в одной комнате, и там же стоял стол с электроплиткой, лежали дрова для печки, висела верхняя одежда… Это сейчас у них квартира. А тогда была комната в бараке. Уютная комната с большой печкой и старинным толстым ковром на стене – не для красоты, а чтобы дети к холодной стене не прислонялись. В сильные морозы тонкая стенка барака промерзала и за ночь на ковре с изнанки нарастала корочка льда. Утром тепло от печки растапливало её и угол ковра становился сыроватым.

И ещё в комнате помещался самодельный стеллаж со множеством книг и – на самой широкой полке – проигрыватель с пластинками. Стеллаж мастерил папа, поэтому всё в нём было очень продумано. Шестилетняя Ёлка, как старшая, помогала ему тогда: стояла рядом и подавала инструменты. И очень этим гордилась. Она до сих пор помнит, как можно построить стеллажи из досок и лыжных палок.

Ёлке кажется, будто она здесь, в больнице, слышит треск дров в печке, чувствует весёлый уютный запах маминых пирогов. Пироги всегда жарились прямо в комнате на плитке – общая кухня в бараке была далеко, и мама боялась надолго оставлять детей одних. Пироги и оладушки в их семье – нередкая еда. Мама говорит: самая дешёвая и сытная.

Сразу становится грустно и хочется плакать. Но плакать стыдно – вокруг чужие люди… Разве она маленькая? Ей уже десять, и она старшая в семье, а старшим плакать не положено, не то и малыши за тобой заревут. Здесь, конечно, малышей нет, но всё равно стыдно.

Ёлка вспоминает окно, в которое по утрам видно не тёмную улицу с фонарями, а только ровную серовато-белую пелену. И стук по всем дверям рано утром. Это значит, ночью была сильная метель, их барак замело по самую крышу и теперь всех мужчин зовут расчищать выход.

На севере все двери открываются внутрь, а не как в Москве – наружу, иначе, если дом заметёт, не выйдешь. После сильной пурги мужчины вооружались лопатами и шли откапывать выход, проходы к сараю и к колонке, из которой берут воду. К середине длинной зимы сугробы вдоль дорожек вырастали такие, что это походило на тоннель. Зато так здорово можно было играть на крыше сарая! Ёлка с братиком забирались туда по большому сугробу. Крыша у сарая была только слегка наклонная, и на ней лежал толстый слой снега, утрамбованного ветрами и морозами.

Ёлка вспоминает, как Митя сразу брался за дело: начинал сосредоточенно копать снег, что-то строить или делать куличики… Конечно, потом он потребует, чтобы она включалась в игру. Но вообще-то Ёлка очень любит просто стоять и смотреть по сторонам.

Вон дядя Коля пошёл за водой, а за ним увязался большой чёрный пёс по кличке Мальчик. Никто не знает, чей он. Всехний, как говорит дяди-Колин сын Сашка. Кормят Мальчика чуть ли не все окрестные бараки.

Пёс большой, весёлый и озорной. Бегает со старшими ребятами наперегонки, звонко лает и цапает их на радостях за одежду. Мальчишки любят впрягать Мальчика в санки и погонять, чтобы бежал быстрее. Совсем больших Мальчику тащить трудновато. А малышня рада-радёшенька прокатиться. Тогда на горке визг, хохот, лай, и в конце концов где-нибудь внизу в сугробе образуется большая свалка из рук, ног, шапок и шарфов, среди которых мелькает чёрный, закрученный баранкой хвост.

– Николавна, – кричит в сторону барака идущая мимо горки соседка. – Это твой там без шапки-то бегает?

Мама, бросив охапку дров, которую несла в дом, бежит к горке. Ну конечно! Митя опять потерял шапку, которая хоть и завязывается под подбородком, но почему-то всегда норовит развязаться и свалиться.

– Мить, ну постой минутку тихо, – уговаривает мама, поправляя на тёмной головке сбившийся белый платок, надетый под шапку, чтобы нигде не задувало. – Дай я шапку завяжу. Ты же не хочешь опять простудиться?

Маленький, крепкий, как боровичок, толстощёкий и румяный Митька рвётся скорее бежать на горку, боясь, что его забудут и вся орава, погрузившаяся в одни длинные санки, покатится вниз без него. Наконец мама его отпускает, и он, переваливаясь, бежит к горке.

Ёлка тоже любит кататься, и визжать, и бежать обратно вверх, чтобы первой съехать ещё раз, но быстро устаёт и тогда просто стоит и смотрит. Мама подходит к ней.

– Ёлочка, не озябла? – Мамина рука привычно трогает лоб, запускает тонкие пальцы под шапку: не вспотела ли. Ёлка так любит мамину тёплую руку с узкой ладонью и красивыми длинными пальцами, что ей хочется немедленно прижаться к ней щекой и так стоять. Но маме некогда. Дома маленький Илюшка один, и дрова всё ещё валяются у крыльца.

– Я с тобой, – говорит Ёлка. – Домой.

– Может, погуляешь ещё немножко? Папа придёт, мы вас позовём.

– Нет, я домой.

Мама вздыхает – Ёлка знает почему: дочке побольше гулять надо, а она, вон, чуть что – домой. Но Ёлка устала, и ей и правда хочется в их комнату, где светло, где тёплая печка, возле которой можно сидеть с книжкой. Она так давно умеет читать, что даже не помнит, когда научилась. Ей кажется, что она умела всегда, но так не бывает. А вечером они сядут все вместе вокруг стола или на большой родительской тахте и будут читать вслух одну общую книжку. Читает чаще мама, а иногда папа. У них один и тот же текст очень по-разному получается.

На улице дневные серые сумерки быстро сменялись полной темнотой. Совсем светло зимой не бывает, но в середине дня всё же не так темно, как к вечеру. Если бы не было снега, эти дневные сумерки казались бы темнее, но снег добавляет света. Скорее бы солнышко! Однако ещё только декабрь. Как долго ждать солнца! Мама говорила – ещё месяц. Месяц – это вон сколько, Ёлка считала по календарю, – целых четыре столбика…

* * *

Ёлка встряхивает головой, будто отгоняя воспоминания, пока не стало совсем грустно. Берёт книжку и пытается читать. Хотя в палате ей не очень читается. И мысли приходят совсем не о сюжете книжки.

Вот она, уже первоклассница, стоит в репетиционном зале, где по стенам зеркала, вдоль которых тянется двойной – повыше и пониже – поручень. «Брусья», – посмотрев в дверь, сказал Митя. Это он вместе с мамой зашёл за сестрой, и ему разрешили заглянуть в зал. Входить туда в обуви запрещается. У Анны Сергеевны с этим строго.

– И никакие не брусья, – поправляет Ёлка, одеваясь на скамье в холле Дома культуры. – Балетный станок называется. Мы за него держимся на занятиях.

– Зачем держаться, когда танцуешь?

– Для тренировки, – снисходительно поясняет Ёлка. – Смотри, какие мы упражнения делаем.

Она выпрямляется, уже в тёплых уличных штанах и толстых носках. Красиво отводит правую руку в сторону и старательно тянет вбок правую ногу, но теряет равновесие и плюхается на скамью.

Пятилетний Митя, который в комбинезоне и валенках пытался повторять за ней движения, шлёпается на пол. Оба смеются. Смеётся и мама.

– Вот видишь, – говорит она Мите. – Для этого и нужен станок, чтобы учиться держать равновесие и растягиваться для танцев.

Ёлка с первого класса ходит после школы в танцевальную студию. Ей безумно нравится репетировать. И учиться держать позицию у станка, и растягиваться, и разучивать новый танец. Она уже участвовала в концертах. Вот и сейчас ей надо готовиться к очередному выступлению под Новый год. В школе тоже будет утренник, но Ёлке там неинтересно. Она ждёт настоящего концерта здесь, на большой сцене, перед детьми и взрослыми со всего города.

Вот она в красивом платье среди других девочек. Ёлка выходит чуть вперёд и – ух! – как кружится! Сцена и зал летят вокруг неё пёстрым вихрем, и она не успевает ничего рассмотреть. Да и не смотрит – только летит куда-то вместе с музыкой, которая не даёт отстать. И музыку Ёлка, кажется, тоже видит в этом вихре…

Однако репетиции Ёлка, пожалуй, любит даже больше, чем выступления. Она обожает вот это чувство, когда не получается, не получается и вдруг – раз! – получилось! Красиво, как нужно. И усталость свою после репетиций она тоже любит. Мышцы ноют, но чувство, что это не зря, не покидает её. Кажется, она ничего так не любит, как танец! Нет, так же сильно она любит читать.

* * *

– Ну что, дорогая барышня, – пожилой доктор Исак Исаич подходит к Ёлкиной кровати, – освоилась тут?

– Да. А мне тут ещё долго?

– Ну, пару недель побыть придётся, полечим, а там посмотрим. Читать любишь? Это хорошо. Скучать не придётся. Чего такое лицо огорчённое?

– Я танцами занимаюсь. У нас концерт скоро, а меня сюда увезли.

– А вот с танцами, дорогая, придётся распрощаться. Осложнение на сердце – это серьёзно, этим тебе сейчас и надо заниматься… Ну-ну, сразу глаза на мокром месте… Это же не конец жизни. Найдёшь себе другое дело по душе…

Доктор ласково треплет Ёлкину макушку и уходит.

Ёлка старается сдержать слёзы, но они не слушаются, и она горько, в голос рыдает, уткнувшись в подушку.

Наташа молча выходит и скоро возвращается. Следом за ней появляется медсестра. Сегодня не Катя, другая.

– Чего звали? – спрашивает сестра. – Та-ак, это кто у нас тут рыдает? Ты новенькая? Юля тебя зовут, да?

Ёлка кивает, не поворачиваясь. Сестра выглядывает в коридор, и оттуда слышен её голос:

– Марь Матвевна, вы поглядывайте там и, если что, меня позовёте. Я тут посижу пока.

Она возвращается к кровати, придвигает стул и садится рядом с Ёлкой. Некоторое время гладит её по голове, потом тихонько спрашивает:

– Это ты о танцах так рыдаешь?

Ёлка на секунду перестаёт плакать и удивлённо поворачивает голову к медсестре.

– Наташа сказала. А что ты ещё любишь? Ой, какая книжища толстая! О чём читаешь?

Ёлка прислушивается к тёплому, ровному голосу и постепенно затихает. Поворачивается лицом. Медсестра моложавая, полная, на белом халате смешной значок в виде игрушечного медведя.

– Разве в твоём возрасте такие толстые книги читают? Тебе сколько лет-то?

– Десять. Я люблю читать.

– А что это у тебя за тетрадь толстая? Школьные задания?

Ёлка мотает головой. Она всё ещё всхлипывает, но основная гроза уже миновала.

– Или ты записываешь впечатления?

– Нет. Я… это… люблю придумывать разные истории, ну… как продолжение книжек. – Ёлкин голос всё ещё вздрагивает, но слёзы уже не льются. – Вот бабушка и положила новую тетрадь.

– Ну и отлично. Видишь, и здесь дело есть. А по танцам не плачь. Будут у тебя и другие любимые занятия. Не бывает, чтобы у умного человека только один интерес был. Обязательно ещё что-то найдётся.

Ёлка качает головой, но спорить с медсестрой не решается. Ей кажется, что большего горя, чем запрет танцевать, и быть не может.

Медсестра оглядывает палату и вдруг говорит:

– Вот что, девчата, через неделю Новый год. А у вас тут так скучно. Давайте ищите, чем украсить. Вон в соседнюю палату родители ёлочку передали – искусственную, но такую нарядную. А в восьмой, там девочки большие, они окно и всю палату снежинками украсили – из салфеток вырезали. Не отставайте и вы – придумывайте, что можно сделать.

– Я вчера просила маму мишуру привезти. Такую, пушистую, как гирлянда лохматая, – говорит Лиза. – Вера Васильна, это же разрешат передать? Она не пыльная. Мама сказала – новая будет, в упаковке.

Медсестра кивает:

– Новую можно.

– Вера Васильна, а посещения совсем-совсем не разрешат? Даже под праздник?

– Не знаю, девочки. Пока нет. В городе грипп, карантин ещё не закончился.

Вера Васильевна уходит, а через пять минут в палату входит нянечка.

– Воскресенская ты у нас? Держи тебе передачу. – Она протягивает Лизе большой, но, похоже, не тяжёлый пакет. – Там тебе ещё записку положили, не оброни. Если ответ написать хочешь, пиши быстро, я ещё раз за передачами пойду через полчаса – отнесу.

Нянечка выходит.

Лиза сразу начинает разбирать содержимое передачи и вынимает листочек – письмо от мамы. Читает и вдруг весело говорит:

– Девочки, смотрите, мама не только гирлянды передала, но ещё положила мой детский костюм снежинки, диадему и звёзды серебряные. Пишет, что можно Маришку в праздник нарядить… Вот только я гирлянды-то попросила, а как их развешивать, непонятно. На окнах даже зацепить не за что. Может, на эти блоки разложить над кроватями?

– В смысле – где розетки и кнопка вызова сестры? – переспрашивает Наташа. – Не разрешат. Помнишь, я разложила там носки посушить, а как Змей Горыныч ругалась. «Ни-че-го. Не должно. Лежать. Рядом с розетками!» – изображает она командный голос медсестры.

– А если есть прозрачный скотч узкий, можно в виде ёлочек на стенах прикрепить, – тихо говорит Ёлка. – Мы так дома делали. Здесь стенки крашеные – легко отклеится потом.

– Точно, Ёлка! Ты молодец! Я сейчас схожу попрошу у Веры Васильны скотч. Я видела, у них на посту есть даже запасной. – Лиза встает и выходит в коридор.

Когда Лиза возвращается со скотчем, Ёлка уже почти успокоилась и готова помогать ей. Девочки разбирают сверкающие гирлянды, и вскоре на унылых стенах палаты возникают силуэты ёлочек – две зелёные и одна серебристая.

– А эти куда? – Ёлка держит в руках красные и синие гирлянды.

Лиза поднимает палец:

– Есть мысля! – и она что-то шепчет Ёлке на ухо.

– А получится?

– Получится! Точно! Сейчас воспитательница в игровой, Наталья Сергеевна… Ты не знаешь её пока, пойдём со мной, попросим нам помочь.

Ёлка стесняется и качает головой.

– Ну тогда я одна пойду.

Лиза сворачивает и убирает в пакет гирлянды и выходит.

Становится тихо. Наташа рисует, Нина в игровой, Марину забрала на процедуры Вера Васильевна. Ёлка берётся за книжку.

– Ух ты, как здорово! – восторженный Маришкин возглас разрывает тишину.

– Вот молодцы! Как красиво! – поддерживает Марину Вера Васильевна. – А знаете что? Тридцать первого декабря у вас будет праздник. К вам приедут настоящие артисты, а ещё главный врач разрешил родным в этот день вас навестить и тоже посмотреть представление. Одно условие: они все должны быть здоровы и в масках. Вам же всем не сегодня так завтра передачи принесут – можете своим записки написать, Мария Матвеевна отнесёт. Марина, я твоей маме позвоню.

– Ур-р-ра-а! – дружно вопят девчонки.

Вернувшаяся минут через десять Лиза подсаживается к Ёлке, и они снова шепчутся.

– Алё, а нам сказать? – возмущается Нинка.

Ёлка вопросительно смотрит на Лизу.

– Ладно, – говорит Лиза, – теперь уже можно. Мы с Ёлкой придумали, что можем поставить сценку из «Золушки» и показать её на празднике. Наталья Сергеевна сказала, что у неё есть текст. Обещала к завтрему распечатать. Исак Исаич разрешил, а Вера Васильна обещала принести из дома юбки красивые и всякие накидки.

– А кто кого играть будет?

– Чур, я принц! – заявляет Нинка.

– Нин, ну какой принц! Где мы тебе дворец возьмём и костюм? Наталья Сергевна предложила сценку, где мачеха и сёстры собираются на бал, а Золушка остаётся дома. А потом к ней приходит фея-крёстная. Давайте я буду мачеха, а мои дочки будете вы с Наташей? А Золушка будет Маришка – она самая маленькая, и слов у неё немного. Она выучит. Да, Мариш?

Маришка кивает и сияет счастливыми глазами.

– У нас и бальное платье для неё есть, то, что моя мама передала. Я была высокая в первом классе, а Маришка маленькая, ей будет почти длинное платье.

– А Ёлка?

– Ёлка, будешь феей? Ты же можешь много слов выучить?

– Могу, я много стихов наизусть знаю, значит, и роль выучу.

* * *

Неделя пролетела в волнениях. Девчонки были готовы терпеть любые уколы, процедуры, лечебную физкультуру, лишь бы в свободный момент порепетировать. Лиза разучивала с Маришкой её роль, остальные всё запомнили быстро.

Юбки Веры Васильевны были примерены, затянуты на талиях булавками. Поверх обычных футболок девочки сделали пышные ожерелья из красной и синей мишуры и разноцветных шарфов, получилось очень красиво. Фею-крёстную Катя нарядила в серебристую накидку из своего палантина. «Грязную» юбку Золушки и белую футболку «в пятнах сажи» сделала Маришкина мама. А «бальное платье» – юбка снежинки и шарф из куска марли с приклеенными звёздочками – пришлось маленькой артистке прямо впору.

И вот теперь после общего концерта с фокусником, клоунами и баянистом, с которым все вместе дружно пели любимые песни из мультфильмов, девушка-клоунесса объявляет, что зрителей ждёт сюрприз от девочек из четвёртой палаты. Пациенты и гости, занявшие в игровой все собранные по отделению стулья, заинтересованно хлопают.

Девочки уже стоят за дверью в коридоре и ждут своего выхода. Ёлка видит, что её новые подружки очень волнуются. У неё и самой всё внутри дрожит. Вот вышли уже сердитая мачеха и её дочери, которые собрались на бал. Вот Золушка подаёт им веера (их принесла Ёлкина бабушка), и мать с дочками уходят. Золушка тихонько плачет, сидя на маленьком стульчике.

Ёлкин выход. Она делает глубокий вдох, надевает на запястье серебристую диадему, поверх перекидывает через руку бальный наряд, в другой руке – волшебная палочка. Её придумала Катя: нашла длинную вязальную спицу и приделала к ней серебряную звезду, что прислала Лизина мама. Ёлке предстоит сложная задача: она должна не только сказать Золушке, что очень вредно не ездить на бал, когда ты этого заслуживаешь. Она ещё должна произнести заклинание и, когда Золушка вытянет ручки вверх, одним движением накинуть на Маришку юбку снежинки и шарф со звёздочками. Девочки много раз репетировали с Маришкой это переодевание, но сейчас Ёлке очень страшно: вдруг они запутаются в этом наряде? Однако Маришка всё делает очень старательно, и у них получается!

Она закрепляет на Маришкиной голове диадему.

– Поезжай, Золушка! Очень вредно не ездить на бал, когда ты этого заслуживаешь, – счастливым голосом говорит Ёлка и вдруг добавляет: – Ты будешь здорова и счастлива. И ещё много раз съездишь на балы!

Зрители взрываются неистовыми аплодисментами, хлопают клоуны, баянист, фокусник, хлопают и смеются медсёстры и суровый Исак Исаич. Вера Васильевна и Маришкина мама в первом ряду вытирают слёзы. «Мачеха» и «дочки» выходят вперёд, Лиза тянет за руки Маришку и Ёлку – кланяться.

* * *

Давно уже разъехались и артисты, и гости, больничный ужин оказался вкуснее обычного, а в палате уставшие девочки всё ещё обсуждают выступление.

– Ёлка, а ты откуда эти последние слова взяла? Сама сочинила? – спрашивает Лиза.

– Да, я же люблю дописывать истории. Вот и придумала, прямо во время выступления. А Маришка будет у нас актрисой, да, Мариш?

Ёлка засыпает счастливая. Сегодня она узнала о себе две важные вещи. Она может играть на сцене, это и с не очень крепким сердцем врачи позволят, и, наверное, ей так же будут нравиться репетиции в драмкружке, как нравились танцевальные, и, значит, не так уж страшно, что ей нельзя танцевать. Вот вернётся из больницы и попросит маму записать её в детский театр в том же Доме культуры. Права Вера Васильевна: у человека может быть много любимых занятий. А ещё она поняла, что не случайно, наверное, придумались ей эти последние слова в сценке. Она знает, что Маришка больна куда тяжелее, чем сама Ёлка. И так радостно, оказывается, изо всех сил желать добра другому человеку! Вдруг сбудется?

И, может быть, Маришка и правда поправится. Бабушка когда-то пела Ёлке:

Говорят, под Новый год,Что ни пожелается,Всё всегда произойдёт,Всё всегда сбывается.

Серый и Миха болели жутко долго. Температура у обоих, как назло, не проходила. Мы же с Андреем не заразились.

Так как мне нельзя было гулять, следить за домом Терезы я мог редко – по дороге в школу и обратно и когда ходил на тренировки по хоккею. Девчонку я видел нечасто. Она или стояла и смотрела на улицу по утрам, или сидела с книжкой в башенке над кофейней – я видел её силуэт в окне.

Из этого я сделал вывод, что за ней никто особо не следит и, если она целыми днями крутится в кофейне, значит, её родители – владельцы этого места.

Понаблюдав ещё некоторое время, я понял, что никаких родителей у Терезы нет, а слушается она только одного человека – сурового бородатого дядьку, высоченного и мощного, как скала. Однажды я околачивался рядом, когда он заходил в кофейню, и услышал изнутри радостное Терезино: «Де-е-е-ед!»

Я пришёл домой и записал в особой тетрадке: «Живет с Дедом, родителей не видел».

Из-за постоянных наблюдений за девчонкой дела мои в школе в последнее время шли плачевно. Родители только руками всплёскивали: из-за наказания и долгой болезни друзей я давно не выходил гулять, даже без интернета был какое-то время – так на что же я отвлекался?

Я пожимал плечами. Странные люди эти родители – думают, если лишить человека всех его увлечений, он сразу учиться начнёт? Да если мне на уроках не особо интересно, то неважно – отвлекает меня что-то или нет.

Конечно, поиск настоящей ведьмы увлекал меня в сто раз больше, чем школа. Когда получилось попасть в кабинет информатики, я поискал про них в интернете. Но ничего интересного толком не нашёл. За моими интересными запросами – «у всех ли ведьм есть родинки?», «что такое бородавки?», «может ли ведьма вызывать непогоду?» – меня и застукала Анька в компьютерном классе на большой перемене.

А я просто сидел и никого не трогал. Ещё по сторонам оглядывался, чтобы не подсматривали, потому что компьютером вообще-то без спросу пользоваться не разрешалось. Как назло, ещё и класс в этот момент словно вымер – вокруг стихли голоса, хохот, топот, музыка. Правда, я всё равно бы этих перемен не заметил – очень зачитался.

– Опять?! – поразилась сестра из-за моего плеча, а я при звуках её голоса подпрыгнул на стуле от неожиданности.

– Эй! – заорал я. – Больная?

– Ой… кажется, Димочка струсил!.. Про ведьм зачитался… как легко тебя напугать…

Я поднял с пола рюкзак и швырнул им в сестру. Но он не пролетел и метра – рухнул под собственной тяжестью.

В этот момент в класс зашёл учитель, посмотрел на нас, на рюкзак на полу, включённый компьютер и велел убираться, пока он не досчитал до пяти.

Нас как ветром сдуло.

– А я маме с папой расскажу, почему ты учишься ещё хуже, чем раньше, – на бегу пообещала Аня.

Я посмотрел на неё сбоку. Почему кто-то придумал сестёр? Это такое наказание для всех братьев, что ли?

Мама часто говорила нам, когда мы ссорились, что мы должны жить дружно, а не грызться, как кошка с собакой, ведь мы самые родные друг другу люди. Тяжело постоянно помнить такое про человека, который специально нарывался на драку.

– Дура, – прокомментировал я. – Вот ты не веришь, а я много чего про неё узнал.

– Чего? – фыркнула Аня. – У неё бородавка на носу? Или ты видел, как она на метле летала?

Я вспомнил, что решил не ввязываться в ссоры, пока не соберу достаточно доказательств, и поспешно закрыл рот. Признаюсь, это было трудно. Анька умела выбесить.

К счастью, после уроков мне нужно было бежать на тренировку по хоккею, и я на некоторое время от двойняшки избавился.

Правда, всю тренировку я продолжал думать о том, что нужно вывести Терезу на чистую воду. Может, она, конечно, и не ведьма, но кто их разберёт, как подобные ей называются.

Домой предстояло идти уже в темноте. Мы шумной компанией двигались в одну сторону, сворачивали с улицы на улицу. Пацаны травили шутки, показывали друг другу мемы. Было не очень холодно, и мы шли медленно. Я чуть не забыл, что хотел понаблюдать за кофейней, пользуясь темнотой и большим количеством прохожих, которые возвращались с работы или учёбы.

Однако, когда мы повернули на улицу с кофейней, Жора Прудников, наш вратарь, затормозил и сказал:

– Давайте другой дорогой пойдём.

– Почему? – раздались голоса. – Осталось-то чуть.

– Не хочу этой, – чётко произнёс он.

Я словно прирос к месту. В голове закрутились шестерёнки идей и догадок. Когда ребята, ворча и жалуясь на капризного вратаря, свернули в проулок, я схватил его за рукав куртки и заставил идти медленнее. Мы отстали от остальной команды.

Прудников искоса поглядел на меня, но ни о чём не спросил.

– Скажи, Прудников, – начал я осторожно, – а чего это ты маршрут поменял?

– Просто захотел, – буркнул он. – Какая разница?

Я решил не ходить вокруг да около и вбросить наобум. Мало ли…

– А это, случайно, не связано с девчонкой, что над кофейней живёт на той самой улице?

Жора остановился как вкопанный и вытаращил глаза.

– Ты это откуда знаешь? – спросил он с таким ужасом, будто теперь боялся меня не меньше, чем Терезу.

– Есть одна история. Я поделюсь, если ты расскажешь свою…

И Жора начал:

– Девчонку, часто торчащую у окон кофейни, знали многие. И у многих она вызывала вопросы. Ни с кем не общалась, из дома не выходила. Поначалу-то её, может, и звали погулять, но она ни разу не соглашалась. Её стали называть странной и чудачкой, а потом вокруг неё начали сплетаться разные истории. Одна из них была про третьеклашек, которые однажды тоже решили подшутить над Терезой.

Ребята поспорили, у кого из них получится выманить девчонку на улицу. И решили раздразнить её настолько, чтобы Тереза за ними погналась.

Но ничего не получилось. Их отогнал персонал кофейни, ребята разбежались, а на следующий день всех… из школы отчислили.

– Как отчислили? – севшим голосом спросил я. – За то, что они её дразнили?

– Не-е-ет, – Прудников махнул рукой. – Вообще за что-то другое. Никто уже и не помнит толком. Просто случилось это на следующий день после того происшествия. Странно, да?

– Ещё как… – протянул я.

– Пять человек. Пять! И всех отчислили разом. И по разным причинам. У вас вообще из школы часто кого-то отчисляют?

Я покачал головой.

– Вот-вот. Поэтому я предпочитаю держаться оттуда подальше. А то мало ли… под радар попаду. Что-то с этой девчонкой точно нечисто.

Я не пошёл по улице с кофейней. Вместо этого я ещё немного побродил в одиночестве по переулкам. Погода ухудшалась, ветер становился сильнее, взметая вокруг хлопья снега, а в голове моей созревал план. Домой я прибежал припорошённый с ног до головы, продрогший, но полный энергии.

Пока мама раздевала меня, ругалась и наливала чай, я сиял, как будто выиграл турнир по онлайн-играм или забил шайбу в ворота соперника. Потом, пережив пытку витаминами, попрыгал к комнате сестры. Залетел внутрь с радостно скачущим Пиратом, несмотря на Анькины возмущённые вопли и попытки меня остановить. Дождавшись, пока она успокоится, громко сказал:

– Мне нужна твоя помощь! Хочешь поучаствовать?

Мир внутри стеклянных витрин

Мир полон красок, но у него точно есть границы.

Терезины границы стеклянные, и за ними – всё.

Когда Тереза впервые переступила порог кофейни, на улице разливалась зима. Она точно запомнила время года, потому что стояли холода, а одёжка на ней была совсем никудышная: тонкие колготки, сарафан в крупную красно-чёрную клетку да серая кофта с длинными рукавами. Она постоянно натягивала их, но пальцы всё равно зябли, высовываясь наружу.

Это была зима, в которую Терри исполнилось восемь. С тех пор прошло два года, она перевидала сотни посетителей кофейни, а весна так и не наступила. Ни разу.

Впрочем, ей-то весна уж точно была ни к чему. Тому, кто не выходит на улицу, всё равно не понять тех, кто пробирается сквозь снежную кашу или старательно балансирует на толстом льду, прячет покрасневший нос в шарф и выдыхает облачка пара.

Она много видела таких – закутанных с ног до головы, непонятно куда бредущих. Почему-то ей очень хотелось присоединиться к ним, несмотря на их плачевный вид. Она даже была готова оставить свой стеклянный мир и выйти наружу. Но ей было нельзя.

Дедуля говорил:

«Зима какая лютая, а у тебя слабое здоровье! Сиди, Терри, дома, не ровён час заболеешь!»

Словно в подтверждение этих слов, стоило открыть дверь пошире и оставить на подольше, кто-то сразу начинал кашлять, чихать и кричать: «Закройте двери, дует!»

Лютой зима была почти всегда. Когда же морозы становились слабее или спадали, за окном сразу же появлялось много детей. Они все как один косились внутрь кофейни, вызывали Терри на улицу или издевательски кричали что-то. А она не понимала, почему над ней насмехаются.

На её робкие попытки отпроситься погулять Дед отвечал: «Эти ребята хорошему не научат! Сама же видишь, какие хулиганы! Ты даже на улицу не выходишь, они дразнятся! А если выйдешь, что будет?»

Дети всегда оставались снаружи, по другую сторону стекла, а когда заходили внутрь с родителями, никто не рвался общаться с ней лично. Тереза чувствовала, что её сторонятся, и расстраивалась.

Она привыкла узнавать мир благодаря посетителям кофейни – поэтому, наверно, так много времени проводила внизу, в зале. Они приходили абсолютно разные. Молодые, старые, маленькие, высокие, полненькие и худые. Со своими историями, переживаниями, идеями. За кофе и чаем они выясняли отношения, и работали, и устраивали свидания, и обсуждали дела и многое другое. Тереза видела их, а они её.

Вскоре не только их район, но и весь город знал о необычном месте, где жила маленькая девочка, которая всегда приветливо улыбалась и в суете кофейни тихо читала книжки, одну за другой.

Очень долго Тереза ничего не помнила о своих родителях. Словно белое пятно было в её жизни до кофейни. Но однажды она услышала разговор Деда с одной тётенькой. Ловко заваривая чай в большом пузатом чайнике с ярко-синим боком, он рассказывал, что взял Терезу к себе после того, как её родители – его дочь с мужем – погибли в автокатастрофе. Тереза тоже была в той машине, но единственная смогла выжить.

Если бы он знал, что внучка, сидящая с книжкой на коленях на своём любимом месте у окна за большим лимонным деревом, всё слышит, он бы не стал ничего рассказывать и прогнал Терезу спать.

Сначала она хотела расспросить Деда о подробностях, но потом подумала, что за подслушивание он может вообще запретить ей спускаться вниз. И тогда она будет заперта в своей башне.

Нет, наверху Терезе тоже нравилось. У неё была уютная комната в своей собственной башне. С кадушками растений, широким подоконником и высоким окном, кроватью, укрытой цветным пледом с кисточками, горящей вечерами гирляндой, заполненным книжным шкафом. Дед не особо признавал все эти новомодные технологии в виде интернета повсюду и везде, но учителям, которые занимались с ней онлайн, доверял целиком и полностью. Это называлось обучением на дому, и девочке не нужно было ходить в школу. Очень удобно.

Терезу вполне устраивала такая жизнь. Кондитеры Жанна и Марта рассказывали о невероятных лакомствах, угощали плодами своих трудов и всегда готовы были повеселиться, Аркадий умел варить какао, снимающее печаль, официантки Лена и Юля находили подход к любому человеку и всегда знали, как разговорить Терезу. Она встречала множество самых разных людей и к десяти годами была свидетелем совершенно невероятных историй, случавшихся в стенах кофейни. У неё были лучшие учителя, пусть и находились они по другую сторону экрана – тоже за стеклом. А Дед доставал любую книгу, стоило только попросить. И эти книги уносили её в вымышленные миры.

Только вот… иногда ей словно чего-то не хватало. В те моменты, когда она в холодных заснеженных улицах видела больше, чем в тёплых стенах кофейни, пахнущей корицей, когда незнакомые мальчишки отпускали шуточки, которые почему-то задевали её за живое, когда она смотрела на детей с рюкзаками, идущих в школу… В эти моменты она чувствовала себя живущей в другом мире, лишней и ненужной в этом. Чужой.

Бежать было совершенно некуда.

А потом появилась она.

Девочка снаружи

Она вошла в кофейню одним солнечным днём, таща на поводке лохматого пса, весело глядящего по сторонам и машущего пушистым хвостом.

Подошла к стойке заказов и так, словно делала это ежедневно, попросила молочный коктейль себе и тарелочку молока для Пирата.

– Тарелочку? – переспросил стоявший за кассой Аркадий и посмотрел на Терезу за круглым столиком возле окна. В эту минуту он взглянул бы на кого угодно, с кем можно было разделить изумление.

– Тарелочку, – подтвердила девчонка и решительно расстегнула красную дутую куртку.

Тереза, которая онемела от появления ровесницы в кофейне, глядела во все глаза. Девчонку она знала – та часто ходила мимо, но внутрь зашла впервые.

– Тихо, Пират! – прикрикнула посетительница, когда пес начал весело лаять, учуяв молоко, и добавила, обращаясь к Аркадию: – Извините мою собаку. Она плохо воспитана.

Затем девочка невозмутимо расплатилась, взяла напитки и решительно подошла к Терезе.

– Привет, можно я тут сяду? – спросила она, и ошеломлённая Терри быстро кивнула.

Она вдруг как-то разволновалась. Она сто лет не разговаривала с кем-то своего возраста.

Девчонка тем временем поставила на пол миску для собаки. Вылезая, она легонько стукнулась макушкой об стол и зашипела, потирая ушибленное место.

– Ой… ненавижу биться головой, – живо сказала она. – А ты?

– Я тоже не люблю, – бездумно отозвалась Тереза.

Они переглянулись и засмеялись.

– Было бы странно, если б любила, – сказала девочка. – Меня, кстати, Аня зовут.

– Тереза, – отозвалась Терри, отвечая на рукопожатие новой знакомой.

«Так вот оно как, значит. Когда знакомятся, пожимают руки», – подумала она.

– Красивое имя – Тереза. Не то что мое. Обычное самое. Аня-я-я.

– Нет-нет, – поспешно запротестовала Терри. – У тебя тоже хорошее имя.

– Ну спасибо, – весело откликнулась Аня и показала трубочкой коктейля на книгу в руках Терезы. – А что читаешь?

Они проболтали почти час. Аня пообещала зайти ещё и остаться на подольше. За этот час Тереза узнала столько всего, сколько и не думала узнать. О школьных делах, одноклассниках, друзьях, родителях, Пирате, о том, как учителя русского языка разыграли сегодня на уроке, написав английские слова нестирающимся маркером на доске, о том, как ребята у ворот играли в снежки и нечаянно засветили директору в меховой шапке.

Тереза думала: интересно, что было бы, будь Дед в кофейне. Подошла бы тогда к ней Аня и разрешил бы он ей сесть с внучкой за один стол? Терезе столько всего было нельзя, что казалось, будто она нарушила какой-то запрет.

Вот так и вышло, что, ничего ни от кого не скрывавшая, Терри не рассказала Деду о новой знакомой. Аня стала ее полутайной – так она называла это про себя.

Сначала Аня заглядывала в кофейню раз в несколько дней, потом стала забегать почти ежедневно. Тереза знала, что подружка приходит всегда во второй половине дня, когда после школы идёт гулять с Пиратом. И всё равно с самого утра начинала ждать её и, стоя возле высокого окна, пыталась угадать Аню среди спешащих на уроки школьников. Когда утренний поток детей иссякал, она поднималась к себе и училась, пока хватало сил и заданий у бессменных учителей. После обеда Тереза кубарем скатывалась в кофейню, зная, что до прихода Ани остались считаные минуты.

Подруга была гостьей совершенно из другого мира, который Тереза после той аварии помнила урывками. Она принесла его с собой, просто переступив порог кофейни, и Терри уже не могла представить, как жила без неё. Без этих постоянных новостей, без весёлых историй, без лёгкости, которую ощущала, общаясь с Аней. Будто и она могла в любой момент выйти за порог, где с ней тут же начали бы происходить невероятные вещи.

– Конечно, ты можешь выйти! – воскликнула Аня, когда Тереза поделилась с ней этими мыслями.

Они сидели возле окна за привычным Терезиным столиком. Пирата – любителя молока – сегодня не было.

Девочка только вздохнула. Нет, выйти она не могла, но подруге трудно было это понять.

Тереза боялась, что скоро Ане станет с ней скучно и она пропадёт. Рассказы о кофейне быстро надоедят, а больше ничего интересного в жизни Терри не происходило.

Она посмотрела на зал, наполненный привычной суетой. Вот и дверь, за которой начиналась лестница, ведущая на второй этаж. А что, если?.. Эх, была не была!

Убедившись, что на них никто не обращает внимания, Тереза поманила за собой подругу и первой прошмыгнула в заветную дверь. К счастью, Аня была догадливой и быстрой. В следующую секунду она уже тоже стояла на лестнице, с любопытством глядя на Терри.

– Пойдём. Покажу тебе свою комнату.

Они быстро взбежали наверх и оказались в большой квадратной гостиной. Оттуда – ещё по одной лесенке – попали в башню, где располагалась комната Терезы.

– О-о-о, – протянула Аня, заходя внутрь. – Как у тебя здесь… волшебно.

Терри попыталась оглядеть комнату глазами нового человека. Широченное окно, книги, кровать, гирлянда… Её ежедневный вид.

– Да ничего особенного, – пробормотала она стеснительно.

– А что это? – Аня повернулась к столу, над которым болтались на цепочке светящиеся часы – по ним Терри отмеряла время до конца уроков.

– Часы… Дед подарил, – ответила она просто.

Аня прикоснулась к одной из маленьких планет, которые висели вокруг большого шара, и в то же мгновение вся конструкция ожила, озарилась светом и завращалась.

– Ой! А это?

– Лампа настольная. Дед из поездки привёз. Он постоянно мне что-то привозит.

– Красиво…

Коврик под ногами пел на разные голоса, когда на него наступали, – в основном песни из мультфильмов. Фигура совы на стене ухала с началом каждого нового часа. А на подоконнике росло лимонное дерево с тремя маленькими лимонами.

Всё это привело Аню в восторг. Не меньше восхищения вызвал вид из широкого окна. Когда чуть стемнело, внизу засветились окна домов. По проспекту вдалеке двигались машины, люди шли с работы – маленькие или очень маленькие. Девочки долго сидели на подоконнике, пили чай, смотрели на город.

Аня сказала, сияя:

– У тебя очень здорово! Теперь я тоже хочу показать тебе свою комнату. Пойдём прямо сейчас?

У Терезы захватило дух от такого предложения. Вот бы побывать там! Но она медлила.

– Ты боишься Деда? – догадалась подружка. – Но ты же говорила, он снова уехал.

– Да, уехал… Но я не знаю, надолго ли.

– Ну давай! Когда ещё будет такая возможность!

Аня уговаривала её, и с каждой секундой Терри всё труднее было сопротивляться. Она представила, как выходит и вдыхает свежий воздух. Встречает людей, которые из-за стекла казались ей такими… другими. Нормальными. Заходит в новый дом. Общается с родителями Ани – судя по её рассказам, они очень хорошие…

Вот было бы здорово дружить всё время. Ходить в одну школу. Оставаться друг у друга с ночёвкой по выходным. Гулять после уроков. Обсуждать общие школьные новости…

– Хорошо, – выдохнула она наконец. – Пойдём. Только быстро.

Аня взвизгнула, а Тереза кинулась к шкафу и стала шарить там в поисках тёплых вещей. Надела джинсы, откопала свитер, толстые носки, в которых иногда ходила по комнате. И застряла, когда дошла до куртки.

Уличной одежды у неё не было.

Она, стесняясь, сказала об этом Ане.

– Как, совсем нет? – поразилась та.

Они помолчали.

В следующую минуту Анино лицо озарилось идеей.

– Так у Деда твоего точно что-то есть!

– Но… как же… – Тереза с трудом представляла, как передвигается в огромной Дедовой куртке, из-под которой торчат только её голова и ноги. Но подружку так захватила эта идея, что Терри всё же вышла в гостиную, отыскала на вешалке старую куртку Деда и натянула на себя. Утонула, конечно, но ходить было можно.

– Ну… не так уж и плохо, – оценила Аня, обойдя её кругом. – По улице пройтись точно нормально. Да нам и недалеко до моего дома… Ну что, погнали?!

Она даже подскакивала на месте. И внутри Терезы тоже всё подпрыгивало, искрилось и лопалось, как шарики драже.

Они проскользнули по лестнице обратно в кофейню. Тереза надела капюшон для маскировки, и, взявшись за руки, они вышли на улицу.

Весело прозвонил колокольчик над дверью. Именно под этот звук Терри ступила на брусчатку. Она сделала глоток воздуха. Его было так много, что она закашлялась. Потом задышала уже ровнее. Девочка посмотрела на свои ноги, не веря, что стоит на земле. Потом обернулась на кофейню.

Её мир оказался по ту сторону стекла. В нём остались хорошо знакомые люди. Аркадий варил кофе, Лена стояла за кассой, Юля бегала по залу с подносом и мило улыбалась посетителям. И только она, Тереза, оказалась снаружи. А мир-то не изменился.

Она вспомнила о подруге и поспешно обернулась. Аня наблюдала за ней с интересом, видимо пережидая, пока подружка освоится.

– Ну что, готова? – весело спросила она. – Идём?

Тереза улыбнулась и кивнула.

Аня повела её за собой, но они не успели дойти до конца улицы, как вдруг услышали поражённый и разгневанный голос:

– Тереза?!

Ноги у Терри приросли к земле. Она медленно обернулась и с ужасом уставилась в глаза Деда.

Ну всё. Ей конец.

За порогом

Конец Терезе, конечно, не наступил, но досталось ей прилично. Дед был в гневе и не скрывал своего негодования. Не успели они с Аней пискнуть, как он схватил Терри за руку и поволок за собой в кофейню. На глазах у изумлённого персонала затащил внутрь и заставил подняться наверх.

Впервые Дед ругался так, что стёкла дрожали. Зажав руками уши, девочка всё равно слышала, как она его разочаровала, нарушила запрет, сбежала тайком, обманула доверие и бла-бла-бла. А ещё – что она якшается не пойми с кем, заводит странные знакомства…

Тут уж Тереза не выдержала.

Сказала, что она может общаться с кем хочет, что не желает больше торчать дома, точно больная. И если уж на то пошло, она хочет ходить в школу, как все нормальные люди.

– В школу?! – завопил Дед. – Нет! Никакой школы! Никакой улицы!

Тереза заплакала, и Деда это сразу охладило.

– Терри, – сказал он, присаживаясь напротив неё. – Ты понимаешь, что всё ради твоего блага? Снаружи огромный, злой, недружелюбный мир. В нём много обмана и лжи. И не все там будут тебе рады!

– Мир не такой! Не все злые, не все обманывают, не все плохие! – сквозь слёзы выдавила Тереза.

– Конечно не все. Но тебе придётся тяжело. Мир очень жесток с такими, как ты.

– Я что, прокажённая какая-то?!

– Нет, – тихо ответил Дед. – Ты просто другая.

– Что значит «другая»?! Я не понимаю. Я хочу быть обычной!

Дед помолчал, а потом твёрдо сказал:

– Я не разрешаю тебе выходить на улицу, Тереза. Ради твоей пользы. Сиди дома.

Он встал и вышел, а Терри бросилась к себе, упала на кровать и заплакала. Она не могла ничего изменить.

Глубокой ночью она проснулась и поняла, что лежит свернувшись в клубочек – так и уснула поверх одеяла, в свитере и джинсах. В окно светила луна и уличные фонари. Бесшумно скользили снежинки. Было тихо, кофейня уже давно не работала, а Дед, вероятно, спал. Тереза по-прежнему ужасно злилась на него. Она бездумно смотрела на светящиеся звёзды на потолке, которые когда-то приклеивала вместе с ним.

Внезапно она вспомнила, что ей снилось… ночное небо, мерцающий свет, летящий по воздуху волшебник, гора подарков в пузатом мешке за его спиной. Его фигура была словно окутана сиянием, а лицо казалось размытым. И она, Тереза, пыталась его догнать, не упустить из виду, приблизиться, насколько это возможно. Но как бы она ни старалась, никак не могла подобраться поближе. Только слышала бодро звучащую песенку из уст волшебника. Песенка была когда-то знакомая: в детстве Терезе пела её мама. Откуда она возникла в её сне сейчас? Она думала, что уже забыла её.

По небу летела большая повозка,                                      и ей управлял человек.Огромного роста, с сияющим взором,                                 летел он, пока падал снег.В повозке хранились чудесные тайны,                                       мечты и немного идей.И тот человек выбрал путь неслучайно:                             спешил он поздравить детей.А я точно так же лечу над землёю,                                      но только не знаю куда.С мечтою в кармашке, в оранжевой шапке,                                    и мчат подо мной города.Я знаю, меня встретят новые лица,                                 и, может быть, тот человек,Увидев меня, на повозке примчится                          сквозь белый рассыпчатый снег.

Тереза пела её, а на душе становилось чуть спокойнее. Сон словно никуда не делся, он остался в этой комнате.

Разрывая ночную тишину, раздался какой-то звук. Девочка прислушалась, думая, что ей показалось.

Нет. Не показалось. Легонько звенели стёкла.

Она вскочила и взобралась на подоконник.

Внизу как будто что-то происходило, но Тереза ничего не видела.

Внезапно послышался шум за дверью, потом топот ног по лестнице. Через пару мгновений дверь кофейни распахнулась, пропуская Деда, а по улице от него со всех ног побежали маленькие фигурки.

– Стой, шпана! – крикнул он, но догонять не стал.

Тереза помедлила, потом спустилась вниз. В зале горел верхний свет, только одна люстра, и было как-то неуютно и голо. Дверь кофейни была открыта, а за стеклом ходил Дед, что-то рассматривая. Вскоре Тереза поняла что: по высоким стёклам расползались желтушные подтёки с белыми ошмётками.

Дед увидел её и зашел внутрь.

– Гадёныши какие, яйцами все стёкла закидали.

– Кто это был? – спросила девочка, пересилив злость на Деда.

– Какие-то малолетние хулиганы, – ответил тот. – Иди спать. Я сам всё уберу.

– Конечно сам, – согласилась Терри. – Мне ведь нельзя на улицу.

И, повернувшись, она мрачно потопала наверх.

* * *

Снег шёл и на следующее утро.

И ещё на следующее.

Огромные медленные снежинки парили в воздухе, покрывая город сахарной глазурью. Такого снега уже давно не было – это говорили все, кто заходил в кофейню.

Народу внутри, как и снаружи, было немного.

Тереза снова сидела за большим цветком у окна, игнорируя все попытки Деда занять её делами, смотрела на людей, и улицу, и снег. Аня не приходила.

В какой-то момент за стеклом появился мальчишка. Он не зашёл внутрь, так и стоял у витрины, заснув руки в карманы, и оглядывался по сторонам. У Терезы возникло ощущение, что он намеренно таращится куда угодно, только бы не в окно.

Потом мальчишка всё-таки повернулся и уставился на своё отражение в витрине кофейни. Тереза тоже начала его рассматривать. Красная шапка немного набекрень, из-под неё торчат кудри, куртка нараспашку, под ней синий свитер (значит, на улице не холодно). Неожиданно он подмигнул своему отражению – от дурашливости и скуки, – а потом показал себе язык. Шапка сползла ему на глаза, и Тереза вдруг его вспомнила. Она точно видела его не раз. Он часто ходил мимо, иногда с друзьями, и даже, кажется, был с другими мальчишками в тот день, когда её в последний раз дразнили. Двое из них тогда настолько обнаглели, что зашли внутрь. Этого кудрявого с ними не было. Он стоял на улице, вот как сейчас.

Тереза поморщилась от неприятного воспоминания. Потом встала и подошла к окну. Мальчишка увидел её и вздрогнул. Странно, значит, до этого он действительно не замечал, что она сидит на полу у цветка. Она с любопытством смотрела на него, склонив голову. Потом неожиданно для себя помахала ему. Помедлив, он помахал в ответ. И тут же скорчил рожу. Она ахнула и зажала рот рукой – сделала вид, будто испугалась, – а затем показала мальчишке язык.

Это была настолько дурацкая ситуация, что она рассмеялась.

– Тереза, где ты? – позвал издалека Дед, и девочка вернулась в реальность. Помахала на прощание мальчишке и вернулась в зал.

Чуть позже, когда Терри пыталась сосредоточиться на уроках, она услышала глухой стук. Сначала не поняла, но с третьего удара сообразила. Вскочила на подоконник и открыла окно. В лицо тут же полетели снежинки.

Она высунулась вниз. Под окнами стояла Аня, пытаясь привлечь её внимание снежками. Терри расплылась в улыбке.

– Стучу тебе, стучу!.. Лови!

В руке подруги мелькнул маленький мячик. Она прицелилась и кинула. Мяч стремительно понёсся на Терезу. Она инстинктивно пригнулась. Мяч влетел в комнату и стукнулся об дверь. Тереза схватила его. Вокруг мяча была обмотана нитка, а под ней – записка.

Терри, мне жаль, что твой Дедушка поймал нас и ты не успела побывать у меня в гостях. А я вот заболела и пару дней не могла приходить – меня не выпускали. Но я подумала, что так даже лучше – держаться от кофейни подальше и не мозолить твоему Дедушке глаза. Тебе сильно досталось? Он тебя наказал? Есть шанс уговорить его когда-то выпустить тебя из дома?

Если захочешь ответить, напиши мне и также перешли с мячом. Буду ждать!

Аня, подруга Терезы и Пирата

Тереза схватила ручку и бумагу. Так… что бы написать? Может, примерное время, когда Деда не будет в кофейне, чтобы подруга смогла её навестить? Или попросить прийти под окна завтра после урока?

Она так долго думала, что Аня, наверное, уже устала ждать. Терри залезла на подоконник, чтобы попросить её подождать ещё немного, и замерла. Рядом с Аней топтался тот самый кудрявый мальчишка, которого она видела днём.

Он что-то сердито говорил ей. Потом потянул на себя. Аня вырвалась и что-то ответила ему. Тот снова схватил её за руку.

– Эй, – прокричала Тереза. – Ты что делаешь? Отстань от неё!

Ребята внизу замерли. Особенно ошарашенным выглядел мальчишка. Недолго думая, Терри соскочила с подоконника и бросилась вниз. В кофейне царили сонная атмосфера и ароматы кофе с корицей. Не успел никто и слова сказать, как Тереза открыла дверь и под удивлённые возгласы выскочила наружу.

В ту секунду она даже не осознавала, что второй раз за несколько дней нарушает запрет Деда.

Аня и мальчишка уже снова ругались. Когда Тереза выскочила, они опять застыли.

– Не трогай её! Чего ты к ней пристал? – выкрикнула она.

– А то, что это моя сестра. Поняла? Ведьма! – мальчишка припечатал последнее слово, как ругательство, и с новой силой потащил Аню за собой.

– Что? – севшим голосом произнесла Тереза.

Она не знала, чему больше удивилась – слову, которым её обозвал мальчишка, или тому, что подруга оказалась его сестрой.

Аня снова вырвалась и вернулась к Терезе.

– Ты говорил, что она ведьма, а она самая обычная! – со слезами на глазах произнесла подруга.

– Почему ведьма? С бородавкой и в остроконечном колпаке? – уточнила Тереза.

– А как ещё тебя назвать? Если после общения с тобой все начинают болеть или попадать в неприятности.

– Неправда!

– Конечно неправда, – поддержала Аня.

– Ага. А когда я предложил тебе набиться к ней в подружки, ты не была так уверена!

Тереза словно вросла ногами в землю. Она в растерянности обернулась. За её спиной стоял Дед и на удивление спокойно наблюдал за происходящим. Кто-то из прохожих поглядывал в их сторону. В остальном всё было как всегда. Мир не рухнул и даже не перевернулся с ног на голову.

– Я сразу не верила, что она ведьма! – запальчиво возразила Аня. – Это ты и твои дурацкие дружки боялись неизвестно чего!

– А как ты объяснишь, что тех третьеклашек отчислили? Что Михан и Серый заболели ветрянкой? Что ты сама заболела, как только вытащила её на улицу! – продолжил мальчик.

– Бредовые теории. Как и та, что зима из-за неё не заканчивается!

– Так ты Дима Крылов, – неожиданно подал голос Дед, и вся компания замолчала.

– Ты его знаешь? – с удивлением спросила Тереза.

– Кто же не знает Диму Крылова, – с насмешкой проговорил Дед. – Местная шпана.

Крылов вдруг побледнел, а потом решительно вскинул голову и сделал шаг вперёд.

– Да, это я закидал ваши окна яйцами.

Аня и Тереза ахнули одновременно, а Дед, казалось, ничуть не удивился.

– Помнится, ты был не один.

Дима упрямо поджал губы.

– Один. Не было со мной никого. – И тут же, словно вспомнив, перед кем стоит, запальчиво произнёс: – Температура у неё поднялась из-за вашей внучки! Может, она проклинает сама, может, по вашей указке? Я не знаю!

– Димка! – в ужасе воскликнула Аня. – Ты совсем спятил?

– Не переживай. – Дед весело посмотрел на девочку.

И чего это он вдруг так развеселился?

– У твоего брата просто хорошо развито воображение. Полезное качество. Думаю, ему пригодится. А ты, – он повернулся к мальчишке, – ошибаешься. По поводу всего. Моя внучка не ведьма. Что касается твоих друзей и тех ребят, о которых ты говорил… Думаю, сработал закон бумеранга. Знаешь, что это такое? Нет? А поговорку «Что посеешь, то и пожнёшь» слышал? Вот это оно. Только тут оно возвращалось быстрее, чем могло бы.

– Но Аня… – уже не так уверенно произнес Дима.

– Простыла, только и всего, – отозвался Дед. – Зима.

Наступила недолгая тишина, а потом Дед произнёс:

– Ну ладно, теперь я вас оставлю. Моя помощь, думаю, больше не нужна. Тереза, если хочешь…

– Я иду домой, – ни на кого не глядя, произнесла девочка.

Да, она почувствовала, что Дед не против, чтобы она побыла на улице ещё немного. Но ей вдруг захотелось в привычную тишину. Она развернулась и, не прощаясь, вошла внутрь.

И, наконец, чудо…

Солнечный свет скользил по кофейне, проникая через высокие окна. Терри, оказавшись внутри этого света, почувствовала, как её всю прогревает.

У неё было время подумать о произошедшем, и утром она задала Деду назревший вопрос:

– Неужели меня считают ведьмой только потому, что я сижу дома и никуда не выхожу?

– Люди всегда додумывают то, чему не могут найти логического объяснения.

– Но ведь если бы я была как все, никто бы обо мне и не думал.

– Терри, – усмехнулся Дед. – Быть как все – это очень простое занятие. Самое простое в мире. Намного труднее быть собой. Ни на кого не похожей. Неповторимой. Единственной в своём роде.

Они вдвоём готовили кофейню к открытию. Персонала не было. Дед неожиданно дал всем выходной.

– Сегодня какой-то особенный день? – спросила Тереза.

Дед таинственно улыбнулся и приложил палец к губам.

Над дверью прозвонил колокольчик, и на пороге возникли первые гости.

Это были двойняшки Крыловы – с чем-то большим, завёрнутым в несколько слоёв бумаги. Тереза молча уставилась на них.

Брат с сестрой прошагали через зал и поставили на стойку свою поклажу.

– Батюшки, – откликнулся Дед. – Что за дары с утра пораньше?

Аня, застенчиво улыбаясь, повернулась к Терезе.

– Прости меня, – сказала она. – Я никогда не думала, что ты злая или странная. Но согласилась на Димину авантюру из любопытства. Но когда мы начали общаться, ты мне очень понравилась. Я рада, что познакомилась с тобой. Я бы хотела дружить и дальше. Если ты… ну, если ты… захочешь.

– Захочу, – просияла Тереза.

Она много думала о ребятах, но не знала, придут ли они после вчерашнего. Увидит ли она ещё раз Аню. Ей было грустно, что всё вышло именно так… Как же здорово, что они вернулись!

– И Дима тоже… – Аня пихнула брата в бок. – Эй! Чего застыл? Всю смелость растерял?

– Я… – он злобно зыркнул на сестру и перевёл взгляд на Терезу. – Я прошу прощения. Я не должен был так поступать, что бы там ни пришло мне в голову. И яйцами окна закидывать тоже. Извините.

Он посмотрел на Деда.

– Я родителям рассказал, – нехотя признался он. – Они мне мозги прочистили…

– Ещё как прочистили, – весело подтвердила Аня.

– Могу помыть у вас что-нибудь… ну, в наказание.

– Работничек, – хмыкнул Дед. – Ладно уж. Отдыхай. Будешь нужен – привлеку.

– А что это у вас? – спросила Тереза, указывая на свёрток на столе.

– Это пирог! – Аня начала распаковывать подарок. – Мы делали вместе с мамой сегодня. Ой, только эти завязки…

Не без помощи Деда пирог был распакован, и по кофейне поплыл аромат домашней выпечки.

– А у нас как раз чай заварился! – обрадовался Дед и ловко разлил чай по большим белым чашкам. – И день самый что ни на есть удачный!

Они долго сидели вокруг стойки, пили чай, ели пирог с яблоками и разговаривали.

И почему-то у всех было ощущение, что это не последний такой приятный солнечный день и дальше их будет только больше.

* * *

– Тереза…

Девочка распахнула глаза. В комнате было темно. Над ней, таинственно улыбаясь, стоял Дед.

– Быстро собирайся. Хочу показать тебе кое-что.

Плохо понимая, где сон, а где реальность, девочка вскочила и оделась.

– Погоди… – Дед протянул ей пальто. Белое, в снежинках, с меховым капюшоном.

– Это мне? – с восторгом проговорила Тереза.

Дед кивнул, и внучка тут же надела пальто. Оно сидело как влитое. Дед поманил за собой, вышел в гостиную и открыл одну из дверей. Терри увидела лестницу наверх.

Она могла бы поклясться, что никакой лестницы здесь раньше не было. Но вопросов она не задавала – Дед уже шёл по ступенькам. Девочка двинулась за ним.

Когда Дед откинул люк над головой, над ними распахнулось бескрайнее звёздное небо. Они оказались на крыше.

Тереза была так счастлива, что впитывала в себя каждое мгновение. Ночь полнилась мириадами звуков. Над головой мигали созвездия. Зима была в своём бессменном царствовании.

Она не знала, что ещё чуть-чуть – и всё изменится.

Тем временем где-то гигантские часы уже отмеряли ход времени.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

– Сейчас мы отправимся в путешествие. Только о нём никому нельзя рассказывать. Даже твоим новым друзьям, – сказал Дед, проницательно глядя на внучку.

Она посмотрела на него и обомлела. Дед был очень величественный и красивый. Какой-то не такой, как всегда.

– А куда мы отправимся? – робко спросила она.

– Из-за постоянной зимы люди уже почти забыли о таком чудесном празднике, как Новый год. А ведь это по-настоящему волшебное время, когда может исполниться даже самое невероятное. Держи мою руку, – сказал он, к чему-то прислушиваясь.

И наконец тихо и торжественно произнёс:

– 5… 4… 3… 2… 1.

* * *

Тереза проснулась абсолютно счастливой. В глаза светило солнце, и это было тепло и приятно. Она зажмурилась, потянулась. Ей снилось что-то… волшебное. Много неба. Много звёзд. Много снега. И… Нет, ничего…

От попыток вспомнить сон Терезу отвлекли утренние звуки – бодрое чириканье птиц за окном. Ничего себе! Забыла закрыть на ночь окно.

Она вскочила и раскинула руки, как птица. Её окатило теплом. Впереди был чудесный денёк.

Стоит только позавтракать – и на пороге нарисуются двойняшки Крыловы. Дима, конечно, потащит на свой матч по хоккею – да-да, она же обещала ему пойти. А Анька недовольно поплетётся за ними, ведь сразу после матча они с Терезой собирались на выставку собак. В итоге все трое несколько раз за день переругаются и помирятся.

А вечером Тереза будет рассказывать обо всех их ссорах и примирениях Деду. Тот будет хохотать. С появлением Крыловых в её жизни он отменил свой запрет выходить на улицу. Терри сначала удивлялась, но быстро привыкла.

Кажется, он убедился: она справится. Что бы ни готовил ей реальный мир, она точно выдержит.

И она не могла с ним не согласиться.

Папа тоже поглядывал со значением – хотя он и не говорил ничего про Леру и Дашу. Было понятно, что он сначала тоже расстроился, как мама. А теперь готов был простить Иру. Она думала: как хорошо, что мама с папой больше не сердятся! И тут же приходило в голову: а если б ещё сердились? Или… Если бы их вообще не было, ведь так бывает! У Даши нет родителей. В самом деле, можно не обращать внимания, что человек противный и тебе о нём всё время твердят, – если у него нет родителей. Даже если это Лерина двоюродная сестра и ходит она всюду только вдвоём с Лерой. Как хвост. Не будь Леры, просто приди к ним в класс вот такая новенькая – кто знает, может, с ней бы уже кто-нибудь подружился. Ира не представляла, что любит Даша, о чём можно разговаривать с ней – не о картинке же на рюкзаке! Но, может, у кого-то и нашлись бы с Дашей общие темы. Для этого надо только перекинуться с ней словом – как все люди разговаривают между собой, а не под взглядом её сестры.

Соседи, как и собирались, пришли наряжать ёлку. Вокруг дерева утоптали площадку. Папа принёс из дома стремянку – лестницу, с которой он летом собирал вишни и яблоки. Даша неудачно потянула за связку бус, и в руке у неё остался светящийся на солнце обрывок. Ира услышала, как Лера прошептала сестре: «Криворукая!» Получалось, не такие уж они и дружные. Но всё равно Лера не отходила от Даши, а на Иру смотрела так, будто это не её двор и она здесь лишняя. Ира думала: хорошо, что у меня есть своя сестра! И брат! Взрослые вовсю разговаривали между собой, папы тянули электрическую гирлянду.

«Как быстро они могут подружиться, как просто им вместе», – думала Ира.

Дети же так и держались по отдельности: Лера и Даша вдвоём, Ира – со своими младшими. Хотя все увлеклись – ёлка была большая, игрушек много, и каждую из них сперва, только взяв в руки, хотелось рассматривать. Это были стеклянные домики с одним окошком и разноцветными крышами, гроздья прозрачного винограда, стручки гороха, початки кукурузы и связанные красными ленточками снопы пшеницы – так убирают урожай или, может быть, убирали раньше. Ей мама с папой говорили, что это снопы, она могла бы и Даше с Лерой рассказать, если бы они спросили, но Лера сразу же назвала эти жёлтые стеклянные штучки «калдыбашками» – и властно кричала Даше:

– Подай-ка ещё две калдыбашки! Калдыбашки, я сказала, а не кукурузу!

Они с сестрой наряжали один бок ёлки, а Ира с Васей и Кирой – другой. На своей стороне Лера одна решала, где что будет висеть, – и, если Даша тихо начинала возражать, она перебивала её и командовала двигаться поживее. Даша, видать, была мерзлячка, она хныкала, что уже хочет в дом, и наконец разбила большой красный, а потом сразу большой оранжевый шар. Ира оглянулась – взрослых рядом не было. У пап не зажигалась гирлянда, должно быть, они чинили её, мамы занимались обедом. Младшие приносили ей стеклянных медведей и зайцев, чтобы она пристроила их повыше, и оба галдели – вот кто не согласится уйти, пока в ящике останется хотя бы одна игрушка. Ира пропустила момент, когда Лера и Даша поссорились. Лера опять произнесла слова «детский дом», которые Ира слышала уже от неё во дворе, – и опять звонко-звонко. Она спросила у сестры:

– Ты что, хотела бы в детский дом?

Даша пробурчала в ответ непонятное. Лера принялась обличать её, как обличала в классе её обидчиков:

– Мама говорит, хуже всего человеческая неблагодарность! Это мы с мамой решили, что заберём тебя! Папа, между прочим, не хотел. Говорил – сложно будет. А мы с мамой упросили его!

Даша молча, привычно потупившись, подавала сестре игрушки, пока взрослые не позвали всех за общий стол.

«Не может ответить ничего, – подумала Ира. – Хотя что тут ответишь!»

Назавтра был последний день старого года. С утра договорились пойти на лыжах. Большая лыжня начиналась в поле недалеко от поворота в дачный посёлок, её видно было от шоссе. Лыжники в ярких костюмах двигались по ней там и здесь, лыжня скрывалась в зимнем лесу. Две семьи подъехали туда на машинах. Папа проверил у всех крепления и раздал Ире, Васе и Кире по свистку. На всякий случай. Телефонной связи за городом может не быть, а если засвистеть со всей силы – тебя обязательно кто-то услышит. И придёт на помощь, если тебе помощь нужна. Это папа уже давно объяснил им. Вася и Кира, само собой, будут держаться около взрослых – им-то свистки и не нужны. Но попробуй оставить их без свистков, если старшей сестре дали!

Оба сразу начинают выдувать трели, Ира тоже пробует свой свисток, и младшие радуются:

– Чирок-свистунок! Ира – чирок-свистунок!

Ира оглядывается, не слышала ли их Лера. Дашу она не так опасается, но мало ли.

Если разогнаться как следует в поле, оставишь позади и Леру, и Дашу, и дядю Юру, и тётю Галю. И мама с малышами тоже, само собой, позади. Папа кричит Ире:

– Там за деревьями горка есть! – и она мчится за папой.

Снег такой, что на глазах заметает, стирает лыжню, ложится на плечи, на шапку. Ветер поёт, когда как следует разгоняешься. На горке папа учит Иру пружинить и держать лыжи параллельно друг другу, а палки – назад, но Ира всё равно падает раз за разом, пропахивая лицом воздушный, пышный сугроб. Хорошо, что крепления у неё детские, они сразу отстёгиваются. Лыжи целы, и, как папа говорит, главное – целы ноги, Ирины крепления – безопасные. И вот она стоит на краю оврага и смотрит на его дно: до жути глубоко, неужто она решится – туда? А после говорит себе: «На лыжах не больно падать!» – и отталкивается, чтобы ринуться вниз! И снова приходится ползти по глубокому снегу, чтобы поймать убежавшую лыжу! Папа наконец говорит, что пора обратно – иначе, мол, до Нового года будем кататься. И когда они добираются до шоссе, их ждут на обочине две машины. Мама с младшими уже там, внутри. И тётя Галя с Лерой тоже в своей машине. Тётя Галя высовывается и говорит:

– Кто-то уже вернулся! Значит, и наши скоро вернутся, поедем наконец-то домой!

Оказывается, Даша куда-то исчезла с лыжни. Она отстала от Леры, а та не смотрела назад, спешила за взрослыми. Думала, что сестра пыхтит где-то сзади – та каталась не очень. И куда ей надо было запропаститься?! Сейчас дядя Юра должен был искать её в лесу, хотя все уже устали и хотели обедать.

Ирин папа попил чая из термоса и снова направился к лесу. Все немного посидели в машинах, поели булочек и вышли опять. Мама просила Иру не уезжать далеко: вдруг и она потеряется. А Даши всё не было. Все кричали через поле:

– Даша! Даша!

Два папы успели, наверно, обшарить и маленький лес, и огромный овраг, но никого не нашли. Две мамы с Васей, Кирой и Лерой снова сели в машины. Но тётя Галя скоро вышла обратно и опять надела лыжи. Двинулась вдоль дороги, без лыжни. Должно быть, она не могла оставаться на месте. Ире тоже не сиделось. Но и не хотелось идти следом за тётей Галей. Ира поехала в другую сторону, к лесу.

Мама кричала теперь через поле:

– Ира! Ира!

Наверное, от дороги Иру стало не видно. Она огляделась. Оказывается, она уже доехала до ближних деревьев!

Лесозащитная полоса, так это называется, – вспомнила Ира.

Было странно, как быстро меняется всё вокруг. Пространство, ещё недавно изрезанное следами лыж, становилось всё более гладким. Куда ни глянь – всё выглядело пушистым, воздушным. Снег падал хлопьями – так густо, что казался сплошной белой завесой. Ира даже испугалась: лыжню заметает, а сможет ли она ехать назад без лыжни? И не собьётся ли с дороги? Но нет, всё хорошо – вон в той стороне шоссе, там шумят машины. И где-то совсем рядом она недавно ехала с папой. Должны ещё оставаться следы лыж… А вот здесь, наоборот, никакой лыжни не было. Но одинокий лыжник зачем-то пробрался под низко нависшими ветвями деревьев чуть ли не на четвереньках…

Ира обошла на лыжах деревья, порядком проваливаясь. Должно быть, без лыж она бы погрузилась по пояс. Или вообще с головой – не выбраться. Но кто-то пролез туда, под деревья, в сугроб, и теперь его совсем заметало. Обратно не вело никаких следов. Может быть, там в сугробе – Даша? Или незнакомый, чужой человек, но ему нужна помощь? Надо позвать папу! Но сперва она окликнула неизвестного лыжника: «Э-эй!» – и ей показалось, что в провале за деревьями кто-то плачет. Она, не снимая лыж, тоже кое-как пролезла под ветками. Здесь ещё не всё занесло, и прямо перед Ирой была Дашина красная куртка. Даша сидела в сугробе не двигаясь. И тогда Ира засвистела в свисток.

Даша вздрогнула и обернулась, и только тогда зачем-то спросила:

– Кто это?

Ира ответила:

– Это я, чирок-свистунок!

И запоздало подумала: теперь она расскажет в школе, и все станут смеяться! И тут же решила: а, всё равно!

– Не свисти, – сказала Даша.

У неё были уже синие губы. И она дрожала от холода. Она велела Ире:

– Уйди.

Ира не поняла:

– Зачем?

Даша ответила:

– Я скоро замёрзну, если вы все не уедете! Там ваши машины. Иди к ним. И уезжайте скорее. Тогда я выйду на дорогу и пойду в детский дом.

– Как это? – начала Ира и замолчала.

Ей всё стало без вопросов понятно. Она только сказала:

– Никто не уедет. Будут тебя искать. Полицию вызовут. Сейчас папа мой ищет…

Она вспомнила, что папа где-то здесь, рядом, – и ей сразу стало легче. Папа придумает, что делать. Кто же согласился бы жить с Лерой! А что там, в детском доме, – никто не знает. И где этот детский дом? Уже начинает темнеть. И хочется есть. Совсем скоро надо встречать Новый год. Но дядя Юра и папа бродят среди зимнего леса, ищут Дашу. А Даша спряталась и не хочет к ним возвращаться.

– Папа, папа! – закричала Ира изо всех сил. И принялась опять дуть в свисток.

И тогда Даша громко, безнадёжно заплакала.

Взрослые уже были возле их укрытия. Ирин папа на четвереньках пролезал к ним – нет, он уже полз на животе под деревьями.

– Я лыжу сломала! – говорила ему Даша. – Я всё равно не смогу с вами идти!

А папа спокойно, будто в какой-то игре, где все знают, что кому после кого говорить, отвечал:

– Давай ко мне на закорки.

Даша сразу послушалась его – тоже точно в игре. Двинулась из-под куста, но лыжи, застрявшие среди ветвей и засыпанные снегом, не пускали её. Ира с папой вдвоём разгребали снег руками, папа удивлялся, сколько его, и говорил: «Тут лопата нужна… Теле-ско-пи-ческая! Глазом не успеешь моргнуть, как завалит… С головой…» Ира видела, что он повторяет про снег и лопату, только чтоб не молчать. Дядя Юра стоял возле кустов и тоже говорил что-то. Ему было уже не поместиться здесь у них, в яме. Наконец папа смог отцепить Дашины лыжи. Они втроём по очереди выползли к дяде Юре. И двинулись наконец-то к дороге! Ирин папа шёл первым, утопая лыжами в свежем снегу, с Дашей на спине, следом за ними Ира, а потом дядя Юра – кажется, он нёс Дашины лыжи. И палки. Ира не оглядывалась. Хотелось поскорее дойти до машины. И после – домой! В середине дороги ей пришло в голову, что там, в машинах, уже все потеряли терпение и, может быть, сердятся или думают, что случилось что-то плохое. И тогда она снова задула в свисток. Шла и свистела – и скоро услышала, как малышня кричит от шоссе:

– Чирок-свистунок! Чирок-свистунок!

Лера, конечно, слышала, но Ире было уже всё равно.

Тётя Галя была не в машине. Она летела по полю навстречу Ириному папе и Даше. И Даша тогда храбро, победно закричала ей:

– Я сломала лыжу! Я хуже всех, я неблагодарная! У меня сломана лыжа!

Тётя Галя бросила свои палки, поспешно обняла Дашу, сидевшую у Ириного папы на закорках, и сказала просительно:

– Пойдём, девочка, пойдём!

И все наконец-то поехали домой. Папы сделали шашлыки, а Ирина мама принесла из подпола компот. Все желали друг другу в новом году здоровья и понимания. Ирина мама сказала тёте Гале:

– Я так хочу, чтобы вы поскорее притёрлись друг к другу!

В Новый год можно не спать допоздна и сидеть за праздничным столом вместе со взрослыми, но Кира и Вася вместе выскальзывают в заднюю дверь, ведущую в детскую. А после Кира возвращается и тянет Иру за руку – настольная игра «Медведи на льдине» уже расстелена на полу, и фишки здесь же, и карточки, которыми закрываешь пройденные клетки, но без сестры не играется.

Ира привычно делит карточки на троих игроков, и все уже двигают свои фишки по клеткам, а ей не сидится – она думает, как там Даша в соседней комнате, что ей говорит за столом Лера, что говорят тётя Галя и дядя Юра. Сегодня Даша долго пряталась в яме среди деревьев. Наверно, она бы совсем замёрзла, если бы пробыла там ещё чуть-чуть! Как хорошо, что Ира её нашла. А после Даша стала кричать тёте Гале, что хочет от них в детский дом. Ира не была в детском доме, но теперь она думает: а вдруг там и правда лучше, чем вот с такой сестрой? Мама говорит, у Даши может начаться воспаление лёгких. Хотя её долго парили в бане. Детская комната – самая тёплая на даче. И Даша, конечно, должна быть здесь! Ира снова идёт к столу, берёт её за руку и говорит:

– Пойдём играть.

Даша сразу вскакивает и смотрит на неё с благодарностью. Так что Ира в один миг понимает, что обязательно уговорит Дашу не идти ни в какой детский дом. Всё сделает, чтобы упросить. Как повезло, что они в одном классе! Какая хорошая девочка учится с ней, почему раньше Ира это не видела? Она теперь нипочём не позволит, чтоб Лера командовала Дашей, чтобы показывала всем, какая она заботливая сестра…

Все опять делят фишки, теперь уже на четверых. И когда Вася доходит до финиша, а Даша следом за ним, она вдруг говорит:

– А мне мама сама рисовала игру. Про марафон. Тоже переставляешь фишки, и кто первый придёт… – И вздыхает: – Только игра там, дома, осталась.

Ира думает, что сейчас Даша станет плакать. А как иначе, если она вспомнила свою маму, которой больше нет? Первый раз Иру охватывает страх от того, что Дашиной мамы нет. Хотя она слышала это и в школе, и дома уже много-много раз.

Но Даша спрашивает у неё:

– У тебя есть большой лист? Например, остатки обоев? Я всё помню в той нашей игре. Хочешь, я нарисую?

Дверь открывается – на пороге стоит Лера.

«Ишь ты, пришла, – думает Ира. – Да, мы играем здесь! А тебя нам не нужно».

Но Лера стоит, не уходит. Даша передёргивает плечами, точно ей стало холодно. Так хочется её защитить! Лера скрывается. Пусть, пусть со взрослыми сидит за столом! Но она появляется снова. И ничего не говорит, просто стоит и смотрит, как они все играют. Даже младшим неуютно оттого, что большая девочка застыла в полуоткрытых дверях, точно ждёт чего-то. У Леры такое лицо, будто она вот-вот заплачет. Ира уже думает:

«Можно было бы позвать её, пусть тоже играет. Но Даше уж точно не хочется, чтобы она была с нами!»

Лера совсем не похожа на ту девочку, которую уже давно назначили первой ученицей класса, а потом ещё и заботливой сестрой. Или она назначила сама себя? Теперь она как будто забыла, что она лучше всех. Ире не верится, что это Лера Каледина из её класса. До чего же всё быстро меняется, когда ты на даче! Ещё вчера, наряжая ёлку, Лера была той самой Калединой, которая привыкла всюду быть главной, а Даша – безропотной Дашей, про которую Лера твердила, что кто-то её обижает. Потому что ей нравилось показывать, как она защищает сестру.

Теперь Лера не решалась войти к ним в комнату. И её было неожиданно остро жаль. Так, что хотелось позвать играть вместе и поделить фишки уже на пятерых.

«Я бы и позвала, – думала Ира. – Но Даша, наверно, обидится. Хотя бы здесь, у нас, она может побыть без этой Калединой!»

Ира сама удивилась, когда поняла, что уже говорит:

– Ну что ты? Давай играть с нами!

И что одновременно с ней Даша произносит:

– Лера, не плачь. Иди с нами играть.

…Давно, когда Тём ходил ещё в третий класс, у него была зимняя шапка с лётными очками на отвороте. При сильном ветре он опускал отворот со лба на глаза – и мог смотреть на мир через пластиковые очки. Видно, конечно, не очень, но Тёму всё равно нравилось. Он очень любил эту шапку – её привезла мама из Заграницы. Тогда ещё это не было удивительно – ездить в Заграницу. То есть всё равно редкость, конечно, но и мама, и папа летали пару раз в год, а один раз даже и с Тёмом вместе (он, правда, совсем ничего не помнит).

Потом что-то случилось, и Заграницу закрыли, а вместо неё появились Зоны Безопасности. Что именно случилось – толком никто не мог объяснить, родители мычали что-то неопределённое, при этом просили в школе ничего не говорить, будто Тём мог повторить это их невнятное мычание. А в школе тоже как-то не объясняли: ваша задача – учиться хорошо, это взрослые дела. Ну да. В общем, Тём особо и не интересовался – раньше было так, теперь по-другому. Он – да, учится. Неплохо, местами даже очень хорошо. А шапка… ну, шапку до сих пор жалко, да.

Она была оранжевая. Такая, как апельсины. Не эти, которые папа купил в прошлую пятницу, а какие были в Столице – настоящие, совсем свежие. Вот такой цвет, вспомнишь – и апельсинами пахнет. И ещё эти лётные очки на этой апельсиновой шапке.

Тём очень хотел быть лётчиком. Нет, нормальным, обычным лётчиком – гражданской авиации. Перевозить пассажиров в разные города. Папа говорит – что это вполне возможно. Ведь всё это когда-нибудь кончится. Есть такая вероятность. Но Тёму уже заранее страшно – вот пойдёшь в гражданскую авиацию, а там опять… Лучше не надо, лучше – инженером. Стоить мосты. Их же надо будет когда-нибудь строить.

Есть такая вероятность.

Нет, ну чего ветер такой! Невозможно.

Тём решил зайти в магазин. Хотя магазин был «не наш» – просто, спасаясь от ветра, Тём забрёл в незнакомый район. Ну, зайти и переждать немного. Продукты, конечно, купить лучше возле дома – не таскаться же потом с полным рюкзаком картошки.

Картошки?..

Тём увидел их почти сразу – яркие жестяные банки. Сначала с кукурузой, а потом и с горошком. Смотрел и смотрел.

…Нет, мама, конечно, скажет – вы с ума сошли. В такое время. Это вы будете горошек ложкой есть и радоваться? Вы вообще знаете, что сейчас в зоне А происходит?

…Знают они. Мама вообще часто говорила – хорошо, что они уехали из Столицы. Именно поэтому. В Столице ведь как будто ничего не происходит, зона безопасности Д – живи себе. Мама говорит, и жили бы, и ничего не знали. Тут, в зоне Б, они понимают значительно больше. Она ещё и в зону А ездила, даже два раза. Папа был против, но когда она его слушала.

В общем, может, они тут с папой чего-то и понимают больше, но не Тём. Он и не понимает, и не знает, надо ли ему это – понимать. Мама говорит – не надо, его дело – просто смотреть и всё запоминать.

Что бывает такая жизнь, когда ты неделями ешь картошку и макароны, и больше ничего. Что на светофорах ПОО иногда загораются красные огни – и тогда все спускаются в подвалы. Бывает, что кто-то не успевает спуститься. Но в целом – ты вот так живёшь, и это нормально. Ну, привык. И ещё большей частью сидишь дома, а в школу ходишь раз в неделю сдавать тесты.

…Хотя нельзя сказать, что Тём очень скучает по школе. Там ведь тоже – как повезёт. Бывают нормальные учителя, а бывают не очень. И в классе – бывают нормальные люди, а бывают… бывает Гордей. И нет никакой гарантии, что в следующей школе такого Гордея не будет. Может, он и тут есть – просто они с ним не пересекаются.

В общем, там, в Столице, Гордей тоже хорошо учился, был вежливым и умел нравиться преподавателям. Он и Тёму поначалу нравился. Но однажды после уроков в раздевалке Гордей схватил его шапку. Оранжевую шапку с лётными очками. И подкинул высоко в воздух – шапка взлетела на решётку и застряла там.

– Ты чего, совсем уже? – возмутился Тём, стал беспомощно прыгать вокруг этой решётки, и это было так глупо. Так… бессильно. Ничего такого, но ужасно противно от того, что ничего не можешь сделать – а на тебя ещё все смотрят.

Хорошо, подошла высокая старшеклассница, стянула сверху шапку, молча отдала Тёму. Он поспешил выйти на улицу и выдохнул, что всё это закончилось.

Но всё только началось. Там его опять догнал Гордей и опять попытался стащить шапку – но Тём уже завязал «уши» на верёвочки под подбородком.

– Да чего ты пристал вообще?!

– Дай посмотреть, – сказал Гордей. Спокойно так, дружелюбно. Почти ласково.

И Тём снял свою апельсиновую шапку. И отдал ему. Сам.

– Круто, – сказал Гордей, – и очки как у лётчика, да? У лётчика, кстати, должна быть хорошая реакция. Лови!

…Дальше начался кошмар. Тём не сразу понял, что это никакая не игра, – сначала он ещё улыбался и бегал за шапкой, как собачка. А Гордей и его друзья перекидывались шапкой, как мячом, ловили и старались держать повыше. Казалось, он сейчас её поймает – и просто пойдёт домой. Но этого не случилось – они уронили её в грязь.

Сначала – нечаянно. Потом – специально. И ещё раз.

Апельсиновую шапку в грязь непонятно какого цвета.

…Когда рыдающий Тём пришёл домой, папа бросился его утешать, обещал пойти разобраться с Гордеем… завтра, сейчас у него важная работа, но завтра – обязательно!

Потом пришла мама. Выслушала. И сказала:

– А зачем ты ему отдал?

Если бы Тём мог объяснить зачем! «Не надо было отдавать». Легко сказать.

– Нет, ты объясни мне – какого лешего ты сам, сам отдал ему шапку?!

…На следующий день она нашлась в школьном дворе. То есть сначала Тём даже не понял, что это шапка, – она была похожа на убитую птицу. Сначала даже не смог забрать – папа поднял, сложил сразу в пакет.

Папа пришёл говорить с Гордеем. И действительно поговорил, и Гордей сразу же легко извинился.

«Надо же, такой воспитанный мальчик, чего вы не поделили – не понимаю».

Шапку отстирывали как могли – в итоге она стала какой-то белёсой, с бурыми полосами. И одна половинка очков треснула. В общем, Тём её больше не носил. Не мог.

И, главное, вообще непонятно, что это было? Если бы они с Гордеем были врагами или поссорились – но ведь нет же, на ровном месте!

Просто Гордею стало скучно. И захотелось развлечься. Вот и всё.

–

– Мальчик, ты горошек берёшь или как?

– А?

Завис с банкой в руке. Если взять – то что потом мама скажет? Или не говорить ей. Просто – взять и слопать в тишине, в своей комнате. Прямо ложкой.

– Ты на оливье берёшь? Смотри, ещё огурцы у нас хорошие, вчера привезли – возьми тоже!

…И вдруг Тём очнулся. Чего, в самом деле! Он хочет простой новогодний салат, и тут для него всё есть! Ну, или почти всё.

– Да, беру. И огурцы. И картошки ещё.

…Тащить рюкзак из магазина было непросто, Тём ещё вдобавок немного заблудился, побродил по скользким тротуарам. Но потом увидел знакомые светофоры ПОО – на их улице они висели немного криво, отличались от остальных. Ну и очень кстати. Да, жёлтый уровень. Всё нормально.

Забежал домой по лестнице, тихо открыл дверь и сбросил тяжёлый рюкзак на табуретку. Снимал куртку в коридоре и слышал, как мама говорила кому-то в телефон:

– Всё, всё, понимаешь? Я больше так не могу. Они ведь даже Новый год у нас отняли, понимаешь? Даже Новый год!

– А ты не отдавай, – вдруг неожиданно для себя влез Тём.

– Что? Прости, я тебе перезвоню, тут Тём пришёл. Тём, ты чего там говоришь?

– Не отдавай.

– В смысле?..

– Зачем ты отдаёшь им Новый год?

На шум выбежал из комнаты папа:

– Что тут у вас?

– У нас – оливье, – сообщил Тём.

И при полном мамином молчании выложил на стол банку горошка. И ещё одну. И – третью. И ещё – огурцы. И – банку с кукурузой. Просто потому, что она была жёлтая – взял и купил, да.

– Мам, – сказал он. – Мы – это мы, понимаешь? Независимо от зоны. И Новый год – это как мы сами решим.

– А ведь парень дело говорит, – поддержал папа. – Ставим картошку! А лук есть?

– В смысле? Вы что, предлагаете, – очень медленно начала мама тоном, не предвещавшим ничего хорошего, – вы предлагаете… нарядить Алёшу?

Алёша был фикус, он достался им вместе с квартирой – и выглядел так же, как и всё остальное в зоне Б, то есть серовато-коричневато и безо всяких надежд. Но – живой, и мама назвала его Алёшей. И потом с каким-то неукротимым упрямством поливала.

Алёша качнул своими пыльными листиками в знак согласия.

– Да, – ответил Тём, – хоть бы и Алёшу. Может, он давно хотел, чтобы его нарядили.

Он посмотрел на маму. Кажется… Или нет? Нет, она правда улыбнулась!

И тут все забегали, засуетились – мама бросилась мыть пол, папа – овощи, Тём так, на подхвате. Кажется, для оливье всё же чего-то не хватало, но это было уже неважно.

– А давай я тебя постригу? – внезапно предложил папа маме, и они тут же убежали в ванную стричься.

Тём уже безраздельно властвовал на непривычно сияющей кухне – чистил овощи, резал, поднимал с пола куски, пока никто не видит (чистый же! Только помыли!).

–

…И тут неожиданно звякнул телефон. Сообщение. Тём в броске между раковиной и плитой открыл его – и замер.

Отправитель: Гордей.

«Ты там как?»

Чего ему надо. Вот сейчас – чего? Ему? Надо?!

Ещё раз, отправитель: Гордей.

«ты же в б? Чего там у вас?»

«Да, в зоне б. Норм», – ответил Тём и нажал «отправить».

Потом смотрел, как льётся вода в раковине, и никак не мог сообразить, что же он собирался делать дальше.

Отправитель: Гордей.

«Лан. С НГ»

«С НГ», – ответил Тём.

– Тём! У тебя там ничего не горит? – донеслось из ванной.

– Нет! – крикнул Тем и только сейчас сообразил выключить наконец картошку.

И – улыбнулся.

Да, он не знает, что это было, с шапкой. Тогда, в третьем классе.

Но сейчас именно Гордей – один из всех – спросил, как у него дела.

Он был ужасным, отвратительным. Но сейчас – они пообщались. Первый раз. И, возможно, Тём сможет когда-то поговорить с ним нормально.

Хотя, конечно, в этом опять может быть какой-то подвох, но сейчас всё изменилось, Тём тоже стал старше. И он не позволит… не позволит с собой так, как раньше.

Новый год он Гордею не отдаст. И ничего другого – тоже. А поговорить – да, возможно. Когда-нибудь.

…Из ванной вышла мама – совсем другая, и дело было не в новой прическе: кривоватой чёлке и открытых висках. Она просто была – другая.

– Что у тебя тут такое, опять надо всё мыть!

И она засмеялась. Засмеялась – по-настоящему.

…А потом она пошла в комнату переодеваться, и оливье – ну, не совсем оливье, но какая разница – был готов и даже переложен в большую миску, и тут папа вспомнил фикус Алёшу и поставил его на середину стола. Надо бы украсить, но чем?

– Погоди, я сейчас, – папа нырнул в комнату за цветными канцелярскими скрепками или что он там ещё собирался найти.

Тём решил хотя бы протереть Алёшу влажной тряпкой и вдруг – увидел.

– Мама! – заорал он. – Папа! Скорее сюда!

– Что случилось? – высунулись они оба, такие смешные. Как он давно их такими не видел.

– Ничего, – ответил Тём. – Просто Алёша… кажется, у него бутон.

Они бросились к нему – и увидели тоже. Да, фикус Алёша выпустил бутон. И из него, казалось, уже выглядывал белый лепесток. Он собирался цвести.

– Нарядим? – предложил папа и вырезал из салфетки первую снежинку.

Да, ещё можно успеть.

Новый год наступит через сорок минут. Есть такая вероятность.

То есть – нет, никакая не вероятность, а наступит! Обязательно.