© Крючкова А.Ю., 2021

© Катерина Орлова, художник обложки

© Борис Смородин, редактор

© Издательство АСТ, 2021

Привет, друг.

Когда эта книга попала к тебе в руки, ты, наверное, перевернул её, чтобы прочитать аннотацию и решить, стоит ли оно того. А там пусто. И тебе пришлось её открывать.

В аннотации обычно пишут несколько слов о сюжете или героях. Но в этой книге нет сюжета, и даже пары десятков сюжетов, разложенных по рассказам, нет. И про героев – тяжело объяснить, понимаешь?

Эта книга – про маленькую девочку, которой досталось большое сердце. И иногда (часто) от этого было больно. Но иногда… иногда бывала как бы боль наизнанку, сбивающее дыхание «хо-ро-шо». И это хорошо – люди, которых можно (с натяжкой) назвать героями этой книги.

На её страницах вы встретите мальчика, сквозь которого бьёт солнечный свет, девочку, которая добавляет в кофе корицу и мантры, и ещё одну девочку, которая курит на балконе, пока на кухне сами собой бьются стаканы. И других Человеков, чьи имена азбукой морзе выстукивает моё сердце.

Я умею быть предельно сентиментальной и, проснувшись на рассвете, выпив залпом стакан воды, лечь животом на чужие ноги, свеситься с кровати, окунуться в лежащий на полу телефон и писать стихи. А потом забраться обратно в одеяло и объятие и заснуть, и проспать до обеда, ведь никакой я не поэт, это так – лунатизм.

Но эта книга – про такую меня и от такой меня. Взъерошенной, с мокрыми щеками, с дрожащими пальцами, с хлопающими в груди ставнями. У меня внутри – сквозняк, и всё это им из меня выдуло на страницы.

Если ты готов (уверен, что не простудишься, сварил кофе и написал родителям «люблю» и «у меня всё хорошо»), переворачивай страницу. И удали с телефона все купибилеты и авиасейлс, а то мало ли что…

Все тексты, созданные раньше, чем я оформила эту книгу, обозначены датой их фактического написания. Во-первых – это важно для сохранения хронологической картинки. Во-вторых – со многими из них я сейчас не согласна в силу того, что знаю больше, а чувствую себя лучше. Уверена, что через пару лет всё, что я могу написать сегодня, покажется мне полнейшей ахинеей.

Часто я спрашивала Борю: может быть, не будем это вставлять? Ну зачем? Когда стеснялась написанного, потому что оно слишком личное, слишком влюблённое, слишком депрессивное (и даже с суицидальным настроем) или просто не такое качественное, как я создала бы сегодня. Что-то я переписывала и редактировала. Где-то ошибки не менее значимы, чем сам текст. Боря был беспощаден: он заставил меня вставить всё.

У всего должно быть начало. Может быть, это всего лишь условность, но я ничего не имею против неё.

И вот я стою в начале. На улице снег и холодно, но у меня хорошая куртка, и под шапкой даже немного жарко, только дед ни за что не разрешит снять её. Мы с ним смотрим, как в сугробе под кустом копошатся мышки. У них чёрные полосочки на спинках и тонкие хвостики, и они одновременно хорошенькие и неприятные, на них хочется и не хочется смотреть. Моя голова далеко, и мышки цепляют внимание только маленькой её части, а в остальном я – полёт! Я сочиняю роман.

Я пишу его ночью, подсвечивая тетрадь карманным фонариком, и в метро, и на уроках, спрятав под учебниками и отгибая их краешки, чтобы учитель не обратил внимание. Я пишу его у себя в голове, потому что мой почерк не поспевает за моими мыслями: когда засыпаю, когда плыву на скорость четыре бассейна, когда синхронно с папой жую бутерброды на завтрак.

Что-то происходит: уроки, тренировки, разговоры, поездки с родителями, мытьё головы и пропахших хлоркой купальников, рисование оценок в таблице на холодильнике, хрустящие следы на снегу, короткая перепалка с дедом о том, кто будет нести рюкзак (я всегда проигрываю; дедушка научил меня уже в первом классе, что я не буду носить рюкзаки сама – пусть их за меня носят большие и сильные, а я и без того едва виднеюсь над землёй). Что-то происходит, но происходит как-то мимо меня, потому что я сочиняю роман.

Роман о том, как эльф Леголас с одной стороны океана и гном Гимли с другой стороны океана руководят работами по прокладке тоннеля метро, чтобы встретиться и выпить по дружеской пинте пива. Чёрта с два вы получите покой, эльфы, уплывшие на поиски Валинора! Я не признаю расслоения общества и пафосных прощаний на причале. Я соединю Аман и Средиземье скоростными поездами.

У гномов, конечно, получается лучше. Но эльфы тоже очень стараются. И мой роман уже занимает целую тетрадь (12 листов в косую линейку!), поэтому пора приступать ко второй части. Я пишу три тома, как Профессор; я с первой попытки пытаюсь запрыгнуть на небеса.

В начале мы с дедом садились на скамеечку в парке. Липкими от клюквы в сахаре пальцами я листала страницы своей тетрадки и читала деду роман. Может быть, поэтому – но скорее просто по вседедовому свойству – дед никогда во мне не сомневался.

В 2016 году у меня появилась острая потребность Мыслить и Понимать. Без всяких веществ моё сознание расширялось, и призванные сдерживать его стенки черепа лопались от натуги. Иногда мне отчаянно хотелось перестать думать, но это было физически невозможно: если я в течение дня ни разу не оставалась наедине со своими мыслями и бумагой, куда их можно было бы изложить, меня начинало тошнить от необъятности собственного нутра и острой необходимости его выплеснуть.

Мне было пятнадцать – и меня тошнило мыслями.

Я воспринимала мир так остро, а моё ещё не нашедшее выхода воображение прорывалось в таких странных местах, что мне казалось: я схожу с ума. Картинка в моих глазах самопроизвольно замедлялась и ускорялась; я видела НЛО в небе над Константиново и дым от планшета младшей сестры; иногда объёмные предметы вдруг превращались в плоские и тонкие, как листы бумаги, а крошечные песчинки сахара становились такими огромными, что я могла пересчитать их в литровой банке. «Думаю, я могу видеть мир чуть больше, чем есть».

При этом весной 2016 года я вынырнула из подростково-детской литературы в мир «больших книг» и мемуаров. Я захлёбывалась, читая стихи поэтов XX и XXI века. Например, сборник Высоцкого улетел у меня за одну очередь в больнице. Моя голова требовала Познания, и я впервые задавалась вопросами, которые мучают взрослых людей сотни лет: что будет после смерти? Возможно ли любить и дружить вечно? Каково физическое воздействие счастья? Почему люди поступают так?

Я задумывалась о бесконечности и о том, где у неё границы: «Твоя душа лежит в моих ладонях. Я знаю, что однажды ты захочешь забрать её, но молчу. Ты знаешь, что однажды захочешь забрать её, но сам себе не веришь. Пожалуйста, не верь дольше. Твоя душа так греет руки». И впервые пробовала жить по законам кармы: «Может стать плохо, и обязательно станет – так устроен мир».

В школе нас готовили к ОГЭ, на котором нужно было рассуждать на примитивные темы, разбирая какое-нибудь словосочетание из текста. А я рассуждала на экзаменационном бланке о том, почему Шекспир был прав, когда сказал, что «весь мир – театр». О том, что люди неискренны по своей природе и о том, что я тоже – такая. Ведь я изо всех сил прячу то, что происходит в моей душе.

В 2016 году появились первые сказки, но только в конце года они стали чем-то регулярным, обрели форму и название. А весной, которая кажется мне апогеем моего детства, самой светлой и полной любви, самой счастливой весною, – весной, о которой сейчас речь, это были неопределимые пробы себя, тщательно скрываемые от широкого круга, и особенно от семьи. Со временем я стала прозрачной, как мультифора, и меня начали упрекать: «Ты не боишься, что тебе, такой открытой, легко сделать больно?» Но вот чего я никогда не боялась – так это того, что мне сделают больно. «Никто этого не захочет», – говорила я.

И в это самое время одноклассники сообщили человеку, которого я назвала своим братом, что я «слегка не в себе». «Я испугалась, я хотела доказать обратное хотя бы самой себе; а сегодня поняла, что, напротив, хочу доказать им, что они правы». Этими словами в июне 2016 я признала себя сумасшедшей и гордой своим сумасшествием; не очень-то простое решение. И хотя я (надеюсь) вполне себе в уме, с тех пор я коварно улыбаюсь, когда кто-то пытается сказать мне, что я живу не по правилам.

Я – городской сумасшедший. У меня другие правила.

Я читаю свои дневники за 2016 год и думаю о том, что не бывает любви на время. На тех страницах я загадывала всегда идти рядом с друзьями, которых в какой-то момент, возможно, сама оттолкнула. Я загадывала вечную любовь, вечные кухни в лучах рассвета и печенья с шоколадной крошкой, вечные шестнадцать лет. Теперь я почти не ем печенья, да и вообще всё, что с сахаром.

Но моё сердце полнится любовью. И чтение не возвращает её, потому что она никуда не уходила – только указывает один из путей в ту комнату памяти, где живут и всегда будут жить эти люди. Как и четыре года назад, сегодня я люблю тех, кто тогда крепко держал меня за руку.

Я верю, что если любишь, то будешь любить вечно. Человек может измениться, и ты сам меняешься, и в вашем будущем может не найтись ни одного заветного «общего», необходимого друзьям, кроме воспоминаний – а этого слишком мало, чтобы сохранять повседневную близость. Но отказаться от прежней своей любви, от всех слов, которые ты говорил, и от всего, что вы друг для друга делали – значит предать себя. Значит предать и всю ту любовь, которая есть в тебе сегодня. Ведь если ты так легко обесценил прежнее, откуда взять умение ценить настоящее?

Может быть, это мой маленький секрет бессмертия. Всё – бесконечно. Я ни разу не врала, когда говорила, что буду кого-то любить навсегда. Я продолжаю любить буквами писем, сообщений, сказок, строчек в дневниках – буквами, вырезанными на сердце. И всё, что происходит со мной в настоящем, будет происходить вечно – пока не кончится отведённая под это вечность.

Это большая ответственность: знать, что вокруг нет ничего мимолётного. Ни одного взмаха крыльев бабочки, за которым не последует ураган. Ни одной единицы времени, способной исчезнуть, саму себя пожрав.

В этом огромном мире мы – крошечные, но в своих крошечных телах – огромные.

11 июля 2016

Со мной что-то в высшей степени не так. В прекраснейшей степени.

Кажется, я протяну сейчас тебе ладони, и с них пылающей бабочкой взлетит моё сердце. И опалит ресницы жаром своих крыльев.

Кажется, откроются раны всех когда-либо полученных и тысячи раз заживших царапин, и из них хлынет дождевая вода с привкусом цветов клевера.

Кажется, внутри поднимается ураган, в лёгких закручиваются смерчи из эмоций, вызванные просто ярко-голубым небом и зеленью леса на обочине дороги.

Кажется, что, чего бы ни захотеть, оно обязательно сбудется, потому что сил внутри хватит на исполнение любого желания.

Кажется, что я пью свою Жизнь через фиолетовую трубочку из пластикового стаканчика. И растекаюсь по миру миллиардом капелек.

Кажется, что я люблю тебя больше всех, кто встречался и встретится в моей жизни.

Кажется, что это взаимно.

Кажется, что это Космос.

Похоже, я из тех, кто «способен торчать, избежав укола», как в песне у Операции Пластилин[1].

Пишу какой-то психоделический бред, танцую на задворках собственного сознания. Летаю и таю, становясь рифмой в чьих-то стихах. Прекращаю быть ошибкой мироздания. Люблю и живу – и пишу это, как синонимы.

Я просто есть. И это чудо, да?

Моя любимая часть творческого наследия писателя – его дневники и письма. Во-первых, читать их для меня всегда – учёба, но учёба бесконечно личная. Разговор шёпотом на кухне; света нет, горят свечи; шуметь нельзя – стены тонкие – проснутся домашние, наверное, дети будут плакать громко, не успокоятся до утра; чай травяной, а к чаю – ничего. Если читаешь Хемингуэя, то и чая нет, стоит виски, и я смотрю на то, как пустеет его бокал – мне больно смотреть, а я смотрю.

Во-вторых, мне кажется, это История. Для писателя писать – это работа, но буквы – это жизнь. И иногда в его романе встречаешь буквы, которые он прожил (чем лучше писатель, тем больше таких букв). А в письмах и дневниках все буквы – прожитые.

И ведь пишутся они не только для себя и близких. Даже если самому автору кажется, что только для них. Просто есть уже привычка к тому, чтобы каждое слово вытачивать. Не получается относиться к ним пренебрежительно. Переписывают, перечёркивают, забывают черновики в ящиках стола. Забывают – или оставляют, чтобы их потом нашёл тот, кто будет разбирать письменный стол писателя после его смерти?

В литературоведческое понятие «художественный мир писателя» входит и мир каждого из его произведений (не важно, вымышленный ли или заимствованный из реальности), и мир его писем, дневников, заметок на полях, может быть, даже списков покупок. В «художественном мире» живёт каждое записанное им слово.

Иногда мне кажется, что вообще всякий человек пишет свои дневники не для себя. В такие моменты я думаю, что каждая буква должна найти своего читателя, достучаться до своего сердца. Но чаще мне всё-таки думается, что большинство букв отвратительно бездарны, в том числе – большинство моих букв. Хорошо, что их у меня много: есть, что выкидывать. (И всё же на всякий случай каждому другу, с которым я вступаю в переписку, я пишу: если я умру известной, сними копию и продай оригинал на аукционе. Ты разбогатеешь. Это мой подарок.)

А ещё погружаться в личные записи – это способ залезть в нутро. Читаешь письмо Цветаевой, написанное женщине, в которую она была влюблена, и чувствуешь себя: Цветаевой. Кваниной. Вечностью промежутка в 80 лет, прошедших с момента написания (17 ноября 1940 года) до твоего сегодняшнего дня (22 мая 2020 года) – и ничего, ничего не поменявшего.

Это письмо – моё любимое. Из всех писем, прочитанных мною; из всего творчества Цветаевой. Это письмо – тело, и оно болит, и от каждого прикосновения-прочтения ему сначала становится остро-остро, а потом – спокойнее, не так больно. Мне кажется, оно сильнее, чем все стихи, хотя бы потому, что о стихах в нём говорится вот что: «Ведь чтo со мной делают? Зовут читать стихи. Не понимая, что каждая моя строка – любовь, что если бы я всю жизнь вот так стояла и читала стихи – никаких стихов бы не было».

Кстати, спойлер: после слов «До свидания» письмо не кончилось. Вообще не существует менее подходящих слов, чтобы заканчивать, чем прощание.

Я не знаю, как к человеку приходит осознание, что он – Человек. Что он – вот эта большая буква. У меня было так: сначала стена над рабочим столом обросла маленькими бумажками с записками, тексты которых – на полях этой книги; потом июньским вечером 2016 года я начала вести дневник, как в детстве. У этого дневника была задача – исследовательская задача! – поиск Истины. Мне требовалось узнать, как это – понимать, кто ты, зачем ты и что вокруг тебя происходит.

К концу первого блокнота (на него у меня ушло чуть больше двух месяцев) я с досадой резюмировала, что Истина не была найдена, необходимо продолжать поиски. Прошло четыре года. Я не вела дневник последние пару лет до того, как села за эту книгу, но когда ради неё подняла всё, что писала тогда, снова стали получаться записки похожего рода. Того, что искала, я так и не нашла.

В шестнадцать я отчаянно искала себе Учителей. Мне казалось невозможным познание исключительно на собственном опыте. В разговорах со взрослыми, в книгах я искала одного – новых мыслей, которые колыхали бы моё внутреннее море, не давая случиться штилю.

«И мне сейчас так нужно во что-то верить. Хоть чуточку слышать некое кармическое и счастье несущее. Абстрактное. Как Джа, в которого даже не веришь, но поёшь о нём, ибо так легче, чем не петь».

Я давно заметила, что моя память не может объять всю жизнь. У окружающих есть воспоминания из детства, кто-то даже помнит детство в деталях. Мне кажется, что моя «сознательная жизнь» началась тогда, когда я стала её записывать. Вот только даже первые эпохи записей давно стёрлись, возродить их можно, только перечитывая свои детские дневники. Подробная память тянется до начала 2016.

Вот и получается, что в 2016 я будто бы родилась: ещё-не-взрослым пятнадцатилетним человеком без прошлого, которому сразу пришлось осмыслять себя и окружающий мир и искать веру. В окружающем мире и в стихах Толи Царёва, которые наложились друг на друга, совпали во времени, я нашла апрель, весну, вечную юность и безусловную любовь.

Так у меня появилась моя Истина, ещё скомканная внутри, нерасказанная, непонятая, но уже существующая. Она заключалась в том, чтобы никогда не становиться взрослой.

К рваным джинсамИ рваной курткеДобавьСвоёРваноеСердце,Считая минуты,С носками порвавшимисяВыбросиПравду –Она неудавшаяся,Как всё, что ты делаешьИ всё, что ты думаешь…Слышишь, босыми ногамиПо лужеБежит твоёСчастье?А ты остаёшься,Прощаешься с солнцем:Оно не вернётся.Пора бы…Взрослей!15 октября 2016

23 июля 2016

У меня картонные стены, и, лёжа в кровати, я слышу целый мир.

Я слышу, как рычат моторы проезжающих мотоциклов; слышу, как где-то поблизости разбивается стакан; слышу, как соседи звенят ключами, видимо, пытаясь найти замочную скважину в темноте; слышу чей-то разговор на непонятном мне языке.

Я слышу, как медленно движется к горизонту солнце, зевая и глотая горький кофе; слышу, как чьё-то сердце наполняется любовью; слышу, как к людям приходят приятные сны, чтобы они успели выспаться до того, как прозвенит будильник.

Я лежу, закрыв глаза, и смотрю интересное кино про то, как Ты включаешь тусклый свет, выходишь на балкон и достаёшь гитару, чтобы сыграть гимн рассвету; про то, как шуршит бумажками ночной зверь Штиль; про то, как один светловолосый Чёрт, включив панк-рок, замешивает шоколадный крем, а один светловолосый Ангел рисует чёрным маркером руны под симфоник-металл.

Я лежу и вдыхаю запахи, до которых мне несколько тысяч километров: манящий аромат орехового латте, свежескошенной травы, любимого шампуня с привкусом абрикоса, молочного улуна с Твоей кухни, старых, зачитанных приключенческих книг, и самое главное – запах мегаполиса после ливня. Так пахнет моя Жизнь.

Я лежу и чувствую, как меня, словно обёрточной бумагой, окутывает разными цветами: фиолетовым цветом Счастья, шоколадным цветом Тепла, оранжевым цветом Ритма и зелёным цветом Свежести. Словно фейерверк сияют цветные звёздочки перед моим внутренним взором – на чёрном экране закрытых глаз.

Я лежу и растворяюсь в том, как мне не хватает Вас и в том, как я Вас люблю.

Через сутки ровно (минута в минуту) в этом часовом поясе кончится странная весна 2020 года – весна одиночек. Встречи с друзьями, походы за энергетиками в Охотный между парами, фотосессии и даже разговоры на кухне с родителями прекратились два с половиной месяца назад. С тех пор я видела папу три раза, маму и Нину два раза, Варю один раз, Юлю один раз.

И всё же, когда я перечитываю записи 2016 года (тогда мне очень тяжело давалось собственное отсутствие в Москве, где друзья и парень), я понимаю, что скучания в них гораздо больше. Закрывая глаза ночью, я видела перед ними тех, до кого тысячи километров. Как и сейчас, я скучала не столько по лицам, сколько по состояниям и совместным занятиям: как Марго прячет от меня крем для «Праги», Женя заваривает чай, Амур будит по утрам.

Ничего не поменялось – я всё так же зависима от любимых людей. Мне не хватает того, как мы с Борей вместе учимся в кафе, как Варя наклоняется, прикуривая сигарету, а Орлуша, наоборот, закурив, резко вскидывает голову и смотрит вдаль, как Катя во сне сжимает мою руку, Аня выводит рисунок на капучино. Мне не хватает дрёмы в обнимку на задних партах 202-й аудитории, Сониных танцев на широких подоконниках, с Кремлём за спиной, и даже того, как мы с Машей, Кристиной и Лизой, взвинченные сессией, понемногу ссоримся (и с максимально злобным видом подсовываем друг другу ответы), а Лука спокоен и напевает БГ. Мне всегда казалось, что я жутко невнимательная, не могу составить портреты своих друзей, но на самом деле я просто почему-то плохо запоминаю лица, даже самые любимые. Зато я могу написать про каждого своего друга «инструкцию к применению»: что значит тот или иной взгляд, какие жесты говорят о напряжении и расслаблении, каким маленьким сюрпризом можно поднять настроение.

Пока я пишу это, кончики губ (под горным солнцем они перестали болеть от недостатка витаминов) тянутся к ушам, а внутри горячо и нежно, как от чая с мёдом. У меня на компьютере есть папка, в которой по файлу на каждого друга. Это не сталкерское досье, а перепись приятных общих моментов и моих любимых черт и чёрточек этих людей. Первый текст я написала про Егора, когда, придя домой после празднования его рождения, в очередной раз удивлялась, что три года назад я робко подошла к нему предложить написать его биографию (говорила на «Вы» и жутко удивлялась, что он так просто и даже заинтересованно согласился).

Мне не хватает моих друзей и наших моментов, но на самом деле я не скучаю так, как тогда, в 2016 году. И вот что я подумала: все те, по кому мы скучаем, – это один человек. У него брови одного, улыбка другого и глаза третьего. Он пахнет как все они: определённым шампунем, дымом конкретных сигарет, тем самым постельным бельём и настроением, которое имеет запах только в минуты особого счастья. Поэтому, уезжая с разрывающимся сердцем от одного, начинаешь отчаянно скучать по ним по всем. Поэтому, живя даже в такие смутные времена с кем-то из них, о других чувствуешь тепло и нежную тоску, но не боль.

И когда по ночам закрываешь глаза перед сном, представляешь того, кого держишь за руку в этой темноте, а не тех, кто сейчас далеко-далеко. Так я представляла Варю в Париже и Вильнюсе, Катю в Изборске, Виктора в Минске – а последние два с половиной месяца Кирилла и Кирилла, снова и снова, раз за разом, со знанием, что мне никогда не надоест.

Может быть, в детстве мы потому всюду таскаем за собой плюшевые игрушки, что одушевляем их и любим как настоящих друзей – и пока их крошечные мягкие тельца можно прижать к груди, расстояния свербят с меньшей силой?

Для многих людей подростковый период – это период ненависти. Время, когда всех и всё подвергаешь сомнению, и даже тёплые чувства испытываешь с каким-то вызовом, выкрученной на полную громкостью. Я – не исключение.

Под конец 2016 года, сама того не осознавая, я сделала важный шаг в Познании, к которому стремилась: я открыла в себе любовь. Прошло ещё несколько месяцев, прежде чем я научилась использовать её как линзу, через которую смотрю на мир. Но уже того, что она у меня появилась, пока неприменимая, было достаточно, чтобы отложить линзу ненависти.

В 2017 протестные песни для меня зазвучали тише, зато родители из смертельных врагов на полставки превратились в лучших друзей. Я чувствовала то же, что Левин, когда Кити согласилась выйти за него замуж: все люди вокруг вдруг стали добрыми, казалось, каждый прохожий желает мне счастья, а я того же желала ему.

Оказалось, что видеть через призму любви – гораздо лучше, чем через призму ненависти. Потому что встречаются иногда мутные, бесцветные какие-то люди, и только от вас зависит, в какой цвет их покрасить, какими они будут с вами. А теперь представьте, что мутного человека из раза в раз каждый новый знакомый красит в яркие, благородные и добрые цвета: краска перестаёт перебиваться. Человек таким и остаётся.

Иногда мы с Полиной пересматриваем свои старые записи, в которых восхищались общими знакомыми. И в душе щемит от того, что на поверку многие из этих знакомых оказались совсем не такими хорошими, как мы тогда думали. Некоторые – беспросветно, злобно глупыми, некоторые – даже подлыми. Когда я спрашиваю себя, отчего так, мне кажется, что секрет – в линзах. Эти люди уже тогда, когда мы восхищались ими, смотрели на мир сквозь ненависть. Может быть, просто не вылечились от этого с подросткового возраста.

Наверное, именно потому так больно было включать «Голодным и злым» и тем более «Рейв» после «Волны», «Эйфории», «Маяка»[2]… Не потому, что на новых альбомах плохие песни – я иногда заслушиваюсь ими – но потому, что это песни ненависти, тогда как раньше пелись гимны любви.

Всё это – что-то из курса школьной физики: у нас была прекрасная учительница, но единственная тема, которой я заинтересовалась и которую усвоила – это оптика. Сидя в кабинете на пятом этаже школы, я фотографировала небо, отражённое линзой на белый листок бумаги.

24 августа 2016

Когда я по утрам открываю глаза (не всегда в хорошем настроении и почти никогда не выспавшись), вокруг меня всегда светло. Даже если это утро – учебной зимой в полседьмого.

В жизни каждого человека иногда начинается тёмная полоса. У меня в столе висит бумажка с какими-то датами. Обычно я говорю, что не помню, что они значат. В любом случае, они вызывают у меня негативные эмоции. Ещё я говорю, что эти даты ограничивают тёмные полосы в моей жизни. Последнее там – 25.10.2015, день, когда мы с людьми, которые когда-то были активистами ролевой под названием «Племя Журчащих Ручьёв», а теперь стали просто главными маячками в моей жизни, удалили эту самую ролевую, связавшую нас – кого-то ещё в 2012, а кого-то в течение последующих лет.

После этого дня, 25 октября, было ещё полтора соответствующих месяца. Но однажды утром я проснулась лучом солнца, осознав, что мир вокруг нуждается в нас так же, как мы – в нём. В тот день я шла по улицам, а люди оборачивались, и какой-то дедушка улыбающимся голосом сказал очаровательной бабушке, шедшей с ним: «Ты только посмотри, какая рыжая!» И все вокруг улыбались.

И мне казалось, что, если люди вокруг улыбаются, видя меня, значит, я отвечаю миру на его нужду во мне. Пусть на одно мгновение, но я делаю кого-то немного теплее. Задумайтесь: если бы утром ваше настроение не подняли несколько приятных мелочей, сколько хороших дел вы могли бы не сделать?

вы тянули меня за тысячи рук и ногэти руки и ноги было моё тело – оно бесконечноеу каждой клеточки вырастали руки и ногии каждая из них состояла из новых клеточека под всем этим нагромождением жила душаноги случайно пинали её, а руки царапали, пытаясь зачто-нибудь ухватитьсядуша терпеливо молчалаей когда-то отрезали язык – и тогда дали телопривычка к молчанию не открываласьно душа не умела мыслить голосом, она видела картинкии душа сходила с ума, загнивая глубоко внутри месива из руки ногтех самых, за которые вы тянули, когда я пыталась ничегоне помнитьдуша ненавидела тело, ставшее её тюрьмой5 декабря 2016

(лучшему другу. пускай не видит)

Напиши у меня в некрологе: «разорвало от безусловной любви». Собственно, даже не важно, как я на самом деле умру. Это всё равно так или иначе будет так. Вечный кайф. Лучший кайф. Главный кайф.

Чувствуешь, как сыплются с неба звёзды? Падают в меня. Горят в моих венах. Звучат музыкой – из сердца в сердце. Дарю их Тебе, бери, скорее же, ну! Этого так много внутри.

Я целый огромный мир, весь – Твой, заходи и живи, когда захочешь. Больше говорить о любви. Чаще говорить о любви.

13 декабря 2016

Удивительно, но если тебе хватает сорока минут на сборы в школу, скорый завтрак и потанцевать под Операцию Пластилин, это не значит, что сорока минут утром хватит перед вылетом во Францию.

Я забыла: второй аккумулятор и зарядку для мыльницы, портативку, лавашик и чашку любимого чая (не надо приезжать за человеком на пять минут раньше, он собирался в эти пять минут накраситься, надеть верхнюю одежду и покушать).

Попыталась вспомнить, когда кушала – вчера на завтрак. Ну спасибо, аппетит, теперь терпи до «сегодня на ужин».

Мама попросила не брать работу и насладиться отпуском. «В дороге можно книжку почитать». Сочиняю рекламу для Егора и редактирую фото с «Элли Смит». Куда же без меня моя работа?

Мне не нравятся машины с кожаными сиденьями. В них очень холодно кожаной попе без колготок в короткой куртке в –10°. Спать час в сутки мне, кстати, тоже не нравится.

Мне бы понравилось перекусить, но нечем.

«Только бы всё прошло без приключений», – сказала Наташа, и через пять метров мне сообщили, что не выпустят из страны. Но выпустили, даже лично проводили до следующего контрольного пункта.

Пришла Ася. Мы не опоздали на самолёт. Ура!

Нам в самолёте принесли меню. Эти голландцы – странные люди, но мне они нравятся.

Голландцы – странные люди. Я тут до унитазов не дотягиваюсь… Зато в книжных есть оригиналы новых книг Роулинг! Двух!

Нам отменили рейс. Без приключений, да?

Объявили новый рейс. На пять часов позже. Ничего, прорвёмся! Дали талончики на еду. Еда вкусная и очень натуральная.

Голландцы – странные люди. У них диванчики в аэропорту. И ковры. И классные кресла. Я бы не отказалась тут пожить… Молчание. Подобные мысли сегодня уже пагубно на нас сказались.

Самолётик Амстердам-Париж показался каким-то не очень устойчивым (пардон, улётчивым), но мы долетели.

Моей соседкой была чудесная пожилая дама, уточнявшая, на русском ли я читаю, а долго я его учила? Всю жизнь, милая дама, всю жизнь. И не выучила.

Нам не привезли багаж.

Нам привезли багаж!

«Карма обнимет меня» (с) Оля Маркес

Милые друзья-хозяева купили нам еду. За это мы отдали их очень стеснительному сыну сушёную воблу и сгущёнку (на самом деле мама передала).

Я купила хиппи-пончо в кришнаитском магазине, уииииииии, оно такое классное, мы с ним точно созданы друг для друга.

Сегодня мы: бегали по лестнице к Сакре-Кёру с визгом, фотографировали в метро незнакомых людей, почти залезли на приватную жилую лодку, зашли в какую-то огромную дверь и посмотрели в огромные тёмные зеркала, обходили все столбы с одной стороны (спасибо Маше), постучали три раза по дереву в лавке ночного продавца фруктов, а потом убежали со смехом (кажется, он подумал, что мы украли грейпфрут – гнался за нами).

Девочки теперь тоже хотят пончо.

Мы легли спать.

Мы проспали Сен-Шапель. Точнее, свет в её витражах.

Мы едем на кладбище. Мама подумала, что мы туда ночью ходили и очень удивилась, услышав «едем».

Кстати, вопреки всеобщему убеждению, мало что в мире проще парижского метро.

Решила обзавестись общими внуками с Асей. Внукам придётся заработать нам на общий фамильный склеп на Пер-Лашезе.

Кстати, если мой прах не развеять, а сохранить, то хорошо бы перемешать его с прахом мужа. Это очень романтично (находясь в Париже, о романтике надо беспокоиться).

Купили Джиму Моррисону цветы. Мне несколько раз успели сказать, пока я их несла, что они мне идут. Это плохая примета – сочетаться с будущими могильными цветами?

Вообще, я за сегодня придумала столько плохих и хороших кладбищенских примет!

Оказалось, могила Моррисона огорожена (иначе фанаты исписывали все окрестные памятники). Пришлось перелезть через ограждение, чтобы почтить могилу цветами.

Доползли до дома, купили еды, оказалось, что ресурсы не позволяют её приготовить. Пришлось вусмерть застеснять хозяйского сына, что вусмерть застесняло нас с Асей. Наташа весь день устало закатывает глаза на наше поведение.

Мы, кажется, целыми днями только и делаем, что хохочем. Замечательный отдых!

Кажется, я съела всю еду.

Оказывается, я обожаю покупать платья. И скоро буду обожать носить… надеюсь.

Нас покормили эклерами, которые вкуснее, чем некоторые мои мечты.

Нам отчаянно не везёт на блошиные рынки, возможно, это знак свыше. Зато на всё остальное очень повезло.

В местной Великой опере совсем не сочетаются общий декор и потолок. Я умею спать в опере… ужас.

Я вообще везде умею спать (а ведь ещё даже не студент).

Мы нашли птичий рынок, там (внимание!) птички такие классные. Оранжевые попугаи!

А на улице рядом – классные жирные воробьи.

И Нотр Дам.

Нотр Дам!

Нотр Дам!!!

Очередь в него закрыта, посмотрим со стороны…

Я всех бросила и уехала в Лувр. Мона Лиза мне не понравилась. Всё остальное – очень. Ника особенно.

Теперь я уехала в Помпиду. Самая романтичная штука, которую я когда-либо творила – прождав полчаса в очереди и прометавшись час в поисках по центру, найти Поллока, порыдать над тем, что я вижу оригиналы Поллока, потом над тем, что их всего два, уйти пробовать фалафель.

Я почему-то умудрилась ни одну музейную кассу не найти и везде протопать контрабандой…

Мы снова поехали в Нотр Дам. Очередь такая, что мы быстрее приземлимся в Амстердаме, чем войдём в собор. Мы не попали в Нотр Дам…

Мы покидали в реку денег, чайки попытались их съесть, но надежда на возвращение у нас осталась. Факт – чайке пофигу, даже если ей в бок случайно прилетает монетка, пока она летит. Чайка и клювом не поведёт.

Мы снова в кришнаитском магазине. Из меня получается хорошенький кришнаит, вроде.

Гранадиллы в лавке зеленщика! Мои гранадиллы!!!

Хозяйский сын и его девушка посадили нас в такси. Париж, ты что, прощаешься уже?

Полтора часа сидения в аэропорту. Почему мы не могли эти полтора часа гулять?!

Супер-пробежка по Амстердаму, ибо один наш самолёт опоздал к другому. Но мы покупаем мамам цветы и бежим. Бежииииим.

Здравствуйте, дорогая Москва.

Не спать ещё несколько часов, топя маму во впечатлениях и подарках.

Я прошу, объясни,От чего мне так больно,От чего разверзаетсяМежду рёбрами пропастьИ голова кружится так сильно,Что я перестаю видетьЯ прошу, объясни,От чего мне так страшно,От чего я содрогаюсьИ молчу громче,Чем когда-либо умелаНе_молчатьЯ прошу, вылечиИстерический стук крови в ушах,ВыключиРазмеренный ход часов,ВысмотриВо мне свой последний шанс,ВызволиДушу из тела её оков,ВытриС меня свой взгляд.8 февраля 2017

До официального начала весны – 1 марта – осталась неделя. Люди вокруг меня, с ума сходя от предвкушения, чувствуют запах этого чудесного времени года, шепчут тихо уже мантрические фразы из песен: «уснём под снегом в январе, проснёмся в марте», «когда придёшь ты, весна?», «первое марта на календаре», «любая зима однажды закончится»[3]… И я шепчу, конечно – а как ещё-то? Считаем понедельники до лета: уже всего четырнадцать. Через девять понедельников мотор будет пульсировать в груди (да, ещё быстрее), а впереди останутся только дни улыбок.

Пока – последние несколько глотков едкого февраля. Как противное лекарство, особенно осточертевшее под конец болезни. Заставляешь себя каждое утро щуриться, дышать, вставать с постели и жить этой дурацкой зимней жизнью, которую из всех моих знакомых любит, по-моему, один Егор Гугаев.

Но на улице действительно совершенно особенный мартовский ветерок. И настроение внутри – открыть глаза! влюбиться в жизнь! танцевать, поймав экстаз! Оно не приходило ко мне с декабря. Радоваться весне – это так по-ОПшному[4]. Наверное, просто потому, что нет никого более гармоничного, открытого и честного среди знакомых мне собирателей больших залов, чем состав Операции Пластилин. Какими титаническими усилиями они остаются такими?

То, что внутри, пытается превратить пост в очередное признание в прайдолюбви, но удержусь: я начинала не для этого.

Какой человек придумал календарь? Вот уж действительно был гений! Так искусно заставить людей (и котов) учащённо дышать просто от того, что злые двадцать восемь февральских дней почти канули в Лету, и на пороге стоит он, Март! В ярких салатовых джинсах, свитере и лёгком шарфе, без куртки, дурачок, и в тонких тряпочных кедах: такой же смешной и совсем-скоро-простуженный, как мы.

Я в восхищении. Это же искусство манипуляции во плоти. Сквозь века. Повсеместно. Пожмите от меня руку его реинкарнации, те, кто рядом, прошу! Даже часы ускоряют свой бег от того, что это последняя неделя зимы. И кажется, что мы будем счастливы всегда.

Иду ставить чайник, настежь открываю все окна и дверь, выношу из дома накопившийся хлам. Здравствуй, весна, пойдём гулять?

Интересно, как надолго хватит радостного запала, и скоро ли мы снова начнём мёрзнуть и прятаться по чьим-то прокуренным подъездам просто чтобы согреться?

такие мы сумасшедшие: всё время куда-то мчащиеся, что-то придумывающие, поющие, ловящие солнце, курящие весну

доверчивые: зачем-то же доверили друг другу весь свой мир, весь этот мир, все эти жизни, одну за другой, вечность

бесконечные: ведь у нас со всех сторон начало, мы не умеем стареть, мы из взрослых становимся не пожилыми, а снова юными, мы даже разучимся однажды разговаривать, но никогда – понимать друг друга

влюблённые: в каждое чайно-кофейное утро, в глаза своих друзей и улыбки незнакомцев, в города, в страны и просто в дома

нематериальные: просыпающиеся через утро в новых постелях, областях, регионах, мирах, телах

забытые: именно и только теми, кто клялся не забывать, потому что любому дураку ясно – никогда, никогда, никогда не надо верить в слова

рассеявшиеся: в запахе апреля, в свете и смехе, в километрах между, километрах от, километрах до

тёплые: даже в самый разгар зимы способные согреть друг друга, растопить лёд, которым так и норовит покрыться мир

и просто счастливые: потому что наши дороги друг друга нашли

21 февраля 2017

Ох уж эта сумасшедшая моя жизнь! Я стекаю лишней водой с батареи огромной реальности. Каждый день оборачивается миллиардом событий, и среди всего этого так сложно не разбиться об очередной острый угол или край.

Я уже много лет твержу, что не умею завидовать. Нет, правда, ни один чужой успех никогда не вызывал во мне ничего, кроме искренней радости. И уж тем более я ни разу не удовлетворялась чужим несчастьем. Марго считает, у нас с ней нет совести, хотя на самом деле наша совесть работает просто наповал. Но иногда ей так хочется доказать всему миру вокруг, что мы бесстрашные, всесильные, что нас можно убить, а мы спустя одну самую короткую на свете ночь вновь пустимся в пляс, что я даже не спорю. Конечно, нет, какая совесть, Марго, ты о чём?

И всё же иногда у меня внутри саднит. Не от зависти к людям, а от чего-то вроде зависти к самой себе. Всё чаще я слышу восторженные, грустные или завистливые комментарии от окружающих, что им бы хотелось жить так, как я живу. Я же сгораю – а вокруг меня люди, которые прогорают ещё в несколько десятков раз сильнее. Настоящие герои, героизм которых, правда, чудовищно безразличен большинству людей на свете.

И так мне иногда не хватает правды в чужой зависти. В чужих требованиях. Ведь большинству людей кажется, что «талантливым» всё даётся легко. Я же знаю, что это не так – уж сколько талантов вокруг меня! А я к тому же ещё и совершенно без таланта. Возможность вытягивать домашнее обучение даётся лишь тем, что в свободное время я учусь, как будущий нобелевский лауреат, а ведь и в подмётки не гожусь людям с таким званием. Сказки пишутся и улучшаются от постоянной работы над ними и от попыток, ломая себя, учитывать чужие советы.

Вдохновение на всю мою жизнь берётся из одного – из людей. Из моих друзей, которых горячо люблю и которыми очень горжусь – честное слово, они классные! Из моих героев, таких, как Операция Пластилин или ПорноФильмы, настоящие гении, к тому же сумевшие достучаться до десятков тысяч сердец. И из любого незнакомца, на которого просто нужно посмотреть в подходящий момент. Часто вы смотрите в глаза случайным людям на улице, в автобусах и метро, в очередях за очередной пачкой Шалфея не проходящему несколько месяцев горлу?

Всё это, собственно, к чему? Нет ничего такого, чего вы не можете добиться. Я достигаю лишь минимальных вершин, и если кто-то считает, что для этого нужно быть гением – он ошибается. Требую признать меня как антипример этому тезису.

Иногда собственная жизнь кажется мне жутко скучной. Не в сравнении с чьей-то, да и вообще не в сравнении – просто я порой могла бы жить в десятки раз быстрее, и, оглядываясь с высоты этой воображаемой скорости на реальную, я чувствую, что ползу.

Я, честно, не люблю сравнения, но удивительность собственной жизни познаю только тогда, когда мне на неё указывают другие. Байрон, Шелли и Кольридж были прекрасными поэтами, исторически относимыми к одному периоду и одной школе. О них читают общие лекции. Они были знакомы. Все трое черпали вдохновение в путешествиях, но тогда как Байрон был лордом, а Шелли – хоть и бедным, но баронетом, Кольридж – десятый сын девонского пастора. И пока первые отправлялись в путь на кораблях, дороги Кольриджа были проложены между книжных строк. Будь я завистливой, я бы жутко завидовала Кольриджу: как я ни люблю читать, книжных строк мне недостаточно.

В конце 2016 я влюбилась в музыканта. Всеми правдами и неправдами мне хотелось быть с ним рядом, и я придумывала самые разные способы делать это: брала у него интервью, мирила с группой, в которой он играл задолго до того, и даже сочинила тур. Сначала я свела его со знакомыми музыкантами в Рязани и Тамбове, и мы съездили в эти города. Потому у меня появилась идея фикс – добраться до Перми, и мы набили точек на пути к этой цели. Тур состоялся в мои школьные каникулы, был не особо удачным (хотя в Перми я стояла на входе, ставила печати «оплачено», и туда действительно пришло много народу, а в Кирове, где вход был бесплатным, собрался целый зал).

Самое главное – в Перми моя подруга Катя Дроздова, к которой я так стремилась попасть, познакомила меня со своим другом Владом, а он – со своей подругой Катей. Той самой Катей, что через месяц стояла у меня на кухне (это было её первое путешествие) и убеждала издать книжку, на мои протесты в духе «а кто её верстать будет…» отвечая: «Я! Я научусь!» Той самой Катей, которая вдохновляет меня изо дня в день, умеет и нежно утешить, и решительно пнуть работать. Той самой Катей, которой покупают билеты в Москву, желая сделать мне сюрприз: завязав глаза, вложить в мою ладонь её ладонь, а потом вызвать нам общее такси до дома.

За ту неделю я успела побывать на концертах в четырёх городах. Всю дорогу было очень холодно, чем дальше – тем хуже; тем временем я ходила в катастрофически драных джинсах на капроновые колготки и рубашке на футболку. Для сравнения, сейчас я не то что в –30° в таком виде не выйду, даже в –5°. Во Владимире мы жались по магазинчикам и ночевали в самой дешёвой стрёмной съёмной квартире. У меня бзик на чистоте, мне страшно было принимать ванну, которую неизвестно-кто-неизвестно-когда, и Тоби положил на дно свою футболку и надел на меня свои носки. Хорошо, что ни один из нас тогда не знал, что ткань не спасает от грибка ногтей, или чего я там боялась.

В Нижнем Новгороде мы ночевали два часа в закрытом Макдональдсе на вокзале (вокруг кипела уборка, но нам разрешили остаться) и шесть – в сидячке очень красивого нового поезда. Настолько красивого и нового, что даже в туалетах там не пахло и было чисто, как в хорошем отеле. Концерт давали в единственном в России храме макаронного монстра – бога пастафарианцев. Меня забавлял местный жаргон и географические названия: «Я на свободе, еду на стрелку». А ещё было очень здорово кататься на фуникулёре из Нижнего в Бар, и я никак не могла поверить, что эти подвесные фургончики для кого-то – часть ежедневного пути на работу. (Три года спустя я увидела самолёт-маршрутку на Алтае).

В Кирове у Тоби был друг, который занимался покупкой квартир в строящихся домах, их отделкой и перепродажей. У него как раз была готовая квартира: нам притащили надувной матрас, бельё и два стула. Чтобы сварить себе пюрешку доширак, пришлось купить в ближайшем супермаркете кипятильник (и пакет батончиков рот-фронт – последнее, на что у нас оставались деньги). А ванна была вся в строительной грязи, но я это обнаружила, когда уже туда залезла, а Тоби и его рюкзак со всеми футболками были в магазине.

На самом деле Киров был хорош. Например, мы почему-то без денег до вечера гуляли, ели и даже катались на колесе обозрения – за красивые глаза в ворохе заснеженных ресниц, наверное. А вечером Тоби не только заплатили гонорар в пять тысяч, но и сообщили, что нас будут кормить. В итоге мы сидели с шеф-поваром ресторана и обсуждали нюансы приготовления салата «Цезарь» в монастырях Черногории[8]. Есть было неловко, потому что на самом деле концерт вышел убыточным: собравшаяся аудитория школьников не отбила бар, потому что заказывала в лучшем случае чай, а потом засидевшиеся гости прожгли кальяном диван.

Следующая ночь прошла в поезде до Перми. Утром я набрала в термос какого-то дикого на вкус кипятка: казалось, что он настаивался на мышиных трупах. Я сидела с соответствующим вкусу лицом в поезде и пыталась пить это, когда нам объявили, что мы доехали. И на вокзале оказалась Катя – моя Катя, с которой я переписывалась ежедневно уже несколько лет. В Перми мы ходили на конфетную фабрику, пили восхитительный ореховый какао, ночевали с Владовой кошкой-инопланетянкой и ели борщ его мамы. Я впервые увидела знаменитую планировку, когда между кухней и ванной окно, и пробовала легендарную местную шаурму ростом почти с меня.

На обратной дороге я сутки решала пробники ЕГЭ по математике и ни разу не ела, а потом мы не могли выйти из поезда и попасть на вокзал, потому что утром в Питере взорвали метро, и мы – мальчик с гитарой и девочка с рюкзаком – выглядели, по мнению охраны, как заправские террористы.

Это всего лишь неделя весенних каникул в десятом классе, пока одни мои одноклассники нежились на пляжах, а другие сидели дома. Никто из них не мог поверить в это приключение – только Макар, просто потому, что он был моим главным боевым товарищем по болтовне на уроках и чёрному юмору и знал, что я не вру. Но даже тогда мне казалось, что я жуть как скучно живу.

А если бы я хотела вывести из этой истории мораль, она была бы такова: скучать можно и перед телевизором дома, и перед окном скорого поезда, за которым стоит на речной воде Церковь Покрова на Нерли, столь любимая составителями тестов по истории. Но между этими двумя местами для скуки есть огромная разница, и вряд ли я когда-нибудь выберу дом.

4 апреля 2017

Около года и семи месяцев назад я в очередной раз познакомилась с Человеком, живущим за тридевять земель – в Перми. Встреча казалась мне невозможной, ведь я ни разу не выезжала по России дальше, чем до Петербурга.

Год спустя карта моих передвижений всё ещё не выходила за пределы центральной России, да и тут была ничтожно маленькой. Зыбкая надежда на встречу, ради которой нужно ехать на поезде сутки, таяла на глазах.

Но ещё через некоторое время в моей жизни откуда ни возьмись появился Антон (ТОБИ). Он оказался настолько приятным и внутренне близким мне человеком, что ни разу ни у меня, ни даже у моих родителей не возникло сомнений в том, что я могу на него положиться. И, начав с маленького – соседней Рязани – мы с ним потихоньку стали планировать тур. Я могла предположить Тамбов, могла даже представить, что мы доедем до Саратова, но это было пределом.

А потом, пока ещё даже не верилось, что это не просто мечта, Антон прислал мне билеты Владимир-Нижний-Киров-Пермь. До последнего я не могла начать собираться, планировать, и в итоге рюкзак заполнился необходимым только утром перед выездом, а еда в дорогу была куплена и вовсе по пути на вокзал.

Колючий, но прекрасный Владимир, ветреный, но очень весёлый Нижний Новгород, холодный, но невероятно приветливый Киров – и я уже смотрю в узкое окно верхней боковушки до Перми. Просыпаюсь в ужасе, что мы могли проехать свою станцию. Падаю с верхней полки на спящего Антона, чем его и бужу. Выглядываю в окно поезда Своего Человека. Душу в объятиях.

Даже сейчас, на следующий день после возвращения, всё это не кажется мне полностью реальным. Смешной Ё-бар, где музыкантов заставляют выступать в сменке, как школьников, трёхэтажный иконостас и ангелы с поросячьими рожицами, пермские конфеты со сгущёнкой, ореховый какао, уши и медведь, постоянная фотокорреспонденция друзьям Антона, вкуснющий ночной плов – всё это стало возможным благодаря моей чудесной Кате и её не менее чудесным друзьям. Спасибо ей и этой поездке за то, что я познакомилась с Владом и – удивительно, но так, кажется, зовут всех моих знакомых девушек в Перми – Катей[9].

Эти люди и события сделали мои выходные одними из лучших в жизни. Тяжёлый рабочий вдох перед следующими выходными, которые, увы, последние в этом туре. Но я очень надеюсь, что в скором времени мы с Антоном снова начнём заполнять собой пустоты на пути следования бесконечных электричек и поездов.

И никогда не нажимать на стопкран.

На грани сознанияЯ шепчу строчки,Которые когда-нибудь станут стихами,Но не моими.Я не умею.Тишина разрушается,Разбивается,Дребезжит,Моё время дрожит, трепещет, проситПризнаться тебе в любви.Я не умею –Стоит начать с этого.Я уже несколько лет отчаянно боюсьОмерзительного:«Ты слишком маленькая».Я чувствую себя чьим-то флешбеком.Здравствуй, с добрым утром.Проходи.Ты долго меня искал?Отвечай шёпотом.Облака обрушились.Свинцовые.Тяжёлые.Как то, что я к тебе чувствую,Что гремит у меня внутри.ЯТебяНенавижу.С добрым утром.Один шаг.16 марта 2017

В детстве мама запрещала мне даже в сердцах говорить «ненавижу сестру» и другие злые слова. Крикнув такое, я всегда после раскаивалась и извинялась, и даже в момент крика в глубине души знала, что это неправда. Но всё-таки я не понимала, почему эти слова запрещены.

Теперь, правда, у меня тоже есть речевые табу. И слово «ненавижу» запрещено, как когда-то было запрещено у мамы. Потому что – об этом я уже говорила – нельзя смотреть через призму ненависти. Нельзя даже простым криком впускать в свой мир зло.

Правда, причина появления у меня табу в другом. Однажды – 7 февраля 2015 года – парень, в которого я была влюблена (и с которым, вроде как, встречалась несколько месяцев), сообщил мне, что у нас ничего не получится, потому что я «слишком маленькая», и он «не может воспринимать меня как девушку».

«Слишком маленькая» – это всего два слова. Но эти два слова ещё почти пять лет горели на мне свежевыжженным клеймом. Что бы я ни делала, я помнила: я слишком маленькая. И причину всех моих проблем во взаимоотношениях с людьми я видела в том, что я слишком маленькая.

Через двенадцать дней после 7 февраля Женя писал мне, что я слишком долго страдаю по поводу этих слов. Если я не ошиблась в подсчётах (я не сильна в математике), то прошло ещё примерно 140 раз по двенадцать дней, прежде чем я перестала страдать от этого – не напрямую, конечно, но страдать.

Мой комплекс на эту тему был таким глубоким, что его чувствовали другие. Доходило до того, что люди, перед которыми я отчаянно не хотела быть маленькой, воспринимали меня так. Когда кто-то переживает за меня, я часто говорю: «Посмотри – ну кто захочет меня обидеть? Все хотят только защищать, ведь я такая милая и маленькая». На самом деле эта шутка насквозь просолена слезами, которые «слишком маленькая» Арина лила несколько лет, закутавшись в те слова, как в покрывало из тёрна. Я неосознанно, но специально вела себя как «слишком маленькая», повесив на себя это клеймо.

По правде говоря, всё это до сих пор мне аукается. Друзья по-прежнему виновато смотрят на меня и говорят что-то вроде «малыш, мне кажется, мы тебя портим», а некоторые стабильно хотя бы раз в два месяца пишут удивлённое: «Боже, в моей голове ты всё ещё маленькая для этого!» Что бы они не имели в виду под «этим» – о, там миллионы вариантов.

У меня большие проблемы с «эйджизмом». Отвечая штампом на штамп, я обзывала «эйджистами» всех, кто пытался убедить меня в чём-то, апеллируя к своему старшинству. «Эйджистами» были даже родители с их мудрыми взрослыми советами и учителя, но с родителей и учителей этот штамп упал в первую очередь. Хотя когда фразы в духе «поживёшь – увидишь» мне говорит любимый человек, у меня до сих пор внутри рушатся небоскрёбы. Хорошо хоть, я научилась не реагировать на это истерическим криком: «Скажи ещё, что я для тебя слишком маленькая! Ты ведь так подумал?!»

В общем, к чему я это: «я ненавижу» – очень сильные слова. Мне страшно, когда их в сердцах говорят при мне, потому что я знаю, как больно бьют слова – а слова, сказанные в горячке, бьют ещё больнее. Даже куда более слабые и страшные, чем «ненавижу» – например, слова «маленький» или «слишком».

А вот так вот просто – пустота. Всё и всех поглощающая. Безмолвная, великая и прекрасная. Пустота.

Такая добрая, всех готовая принять в свой дом, всех обнимающая, всех называющая своими детьми. Пустота.

И вот уже она – это и ты, и я, и тот твой друг (ты уже не помнишь, как его зовут, да?), он канул туда, в эту пустоту.

Мы боимся, трясёмся от ужаса в грязных переулках своей памяти, видя, как она поглощает день за днём и человека за человеком. А потом – даже улицу за улицей, город за городом, однажды – целые планеты, хорошо, что мы уже не увидим, сердце бы от страха разорвалось.

Пытаемся что-то выкрикнуть, чтобы остаться здесь, на этой земле. Некоторым удаётся – и нам, возможно, удастся. Я напишу книгу, ты будешь висеть в третьяковской галерее, в золочёной рамке, сама – среди своих картин. Я даже не сразу задохнусь бумажной пылью, а тебе ещё хватит ненадолго крепости шеи, но потом… пустота.

И у всех у них – пустота. У Баха, у да Винчи, у Аристотеля, даже Клеопатру не спасёт её тысячи лет спустя известная красота.

Потому что кто и что не делал бы, всё канет в Лету. И Лета тоже канет сама в себя. Ты можешь остаться в человеческой истории, но человек не останется в мировой.

Потому что человек – страшный вирус, от которого должна однажды всё-таки избавиться планета (ведь всё всегда хорошо кончается).

Потому что нет ничего лицемернее, чем нам кричать о том, что мы должны спасти Землю, потому что это мы каждым вдохом, каждым шагом, каждым своим днём убиваем её, насилуем, оставляем на ней глубокие страшные шрамы. На память.

До тех пор, пока она не зайдётся в бреду настолько сильно, что потянется таки за антибиотиком, и за три дня тремя таблетками всех нас наконец сотрёт, забудет.

Чтобы мы стали пустотой.

Чтобы мы замкнулись в том, чем всегда были.

Больше всего на свете я боюсь пустоты.

(Больше всего на свете я боюсь себя.)

Подводя итоги в конце каждого года, я признаюсь, что измеряю его не в успехах, не в прочитанных книжках и сданных экзаменах, не в событиях даже, а в людях. Ещё на этапе черновика я отправила эту книгу пяти людям: четверо следили за ней по мере появления новых глав, один стал редактором. Эти люди – мои самые близкие друзья: Варя, Катя, Орлуша, Полина и Боря.

Сейчас я вспоминаю 2017 год, первую половину которого мне срывало крышу внезапно обретённой свободой: от точки на карте, безвылазного сидения дома, секретности своего творчества (в начале я очень стеснялась его показывать), секретов в принципе. Вторая половина получилась куда хуже – начался выпускной класс, а заодно трансформации в Операции Пластилин, которые я, как и многие в прайде, долго не могла принять.

Помню, как в октябре мы с Полиной рыдали в клубе RED под «Придурка»: «Я сам придумал / и сам же рушу / осенним ливнем / все наши храмы»[10]. Нам тогда казалось, что именно это Толя и делает: сам же рушит, осенним ливнем, наши храмы. Трагедия, которую мы во многом сами себе надумали, была для меня такой огромной, что вслед за храмами порушилась я сама.

Хотя сейчас, если честно, уже так сложно всё это вспомнить… Потому что главный и почти единственный итог 2017, который сразу возникает в моей памяти – это Катя. Подарок судьбы, который я даже не сразу смогла оценить по достоинству: в смысле, я, конечно, была в восторге от этой девушки, но нельзя было и представить (до сих пор сложно), какую важную роль она сыграет в моей жизни.

Мы познакомились первого апреля. У моей первой Кати, ради которой и была придумана вся эта сложная поездка не то в Пермь, не то до Перми, заболела бабушка. Катя ночевала в больнице и не могла принять нас у себя дома, поэтому попросила друга Влада сделать это. Влад помимо нас позвал ночевать ещё одну свою близкую подругу, тоже Катю.

Через месяц эта новая Катя сидела у меня на кухне. Мне с ней было очень приятно и очень неловко ещё в первую встречу от того, что я ей нравилась гораздо больше, чем готова была нравиться чужому человеку. У меня сложные отношения со словом «фанат», но если использовать его в положительном ключе – думаю, Катя была моим первым фанатом до того, как стала моим другом.

Тогда она провела у меня почти неделю, и всё это время мы почти не спали, потому что ночи напролёт читали друг другу стихи, рассказывая, что они для нас значат. Катя стала первым человеком, которому я читала собственные стихи, и первым, про кого они ясно писались. С тех пор после каждой встречи с ней я что-то пишу, потому что она: влюблённая в то, что делает и в тех, кто её окружает, самоотверженно кидающаяся в любую новую интересную работу, авантюристка и странница по натуре, настоящий друг – моё вдохновение. А больше всего вдохновляет её позиция «пока не умею, но через несколько дней буду уметь». Когда Катя говорит так, не нужно бояться, что через несколько дней она будет уметь тяп-ляп. Она успеет изучить огромное количество информации, попрактиковаться и стать виртуозом.

Мне даже кажется, что она умеет абсолютно всё. Ей просто нужна пара дней, чтобы откопать в себе нужное умение.

Ещё одна удивительная черта – это умение смотреть «над». Приехав ко мне в первый раз, она спросила, почему же я не издаю свою книгу сказок. Я принялась придумывать причины – потому что не понимаю процесс, некому верстать, создавать дизайн, собирать концепцию, да и средств нет… Через полтора месяца был объявлен сбор денег, и хотя процесс оказался гораздо сложнее и дольше, чем думала я, окрылённая подаренным Катей всемогуществом, книга действительно увидела свет.

Настоящий ответ на вопрос «Почему?» звучал так: потому что я не верю, что это сейчас возможно, и никто не верит. Я мечтала издать книгу; Женя хотел сделать мне подарок на день рождения, заказав книжку с моими сказками маленьким тиражом «для своих». Но на самом деле нужно было не мечтать, а делать – и тогда маленького тиража оказалось недостаточно. Мы заказали 500 экземпляров, а год спустя у меня на руках остался только брак.

Распродать тираж в 500 книг за год – не так-то много? Наверное. Но мы не рекламировали его, не продавали в книжных магазинах – во-первых, не умели, а во-вторых, в этом просто не было нужды.

Благодаря Катиной, может, немного наивной вере в меня я получила крылья. И какой бы прекрасной ни была эта история, она – только один из примеров того, как удивительно этот человек влияет на мир вокруг.

Провожая её на вокзале, я зашла в поезд и села. Мы держались за руки, обнимались и, наверное, плакали; несколько дней назад я встречала на Ярославском знакомую, а теперь отпускала один из центров своей Вселенной. Отчаянно хотелось притвориться, что у меня есть билет, и когда проводники призывали провожающих покинуть вагон, я пропустила их крики мимо ушей. Наверное, тот вагон я так и не покинула, частью себя доехав до Перми вместе с Катей.

А самое смешное – я не разобралась тогда в своих чувствах. И, снова оказавшись в сутках пути друг от друга, мы почти не общались – по моей вине. Мне было очень приятно и интересно с ней, но тогда казалось, что нет необходимости в общении; впрочем, у меня тогда вообще толком не было этой «необходимости» (на самом деле: желания и осознания важности).

Через полгода мы ехали в трамвае от Бауманской, сидя на колёсном горбе между сидениями, снова держась за руки – в тот день я писала Кате шуточные стихи:

Знаешь, Катя, я теперь знаю, что значит слово «боль».

Это когда в туалете веганского кафе

Ты открываешь бутылку с надписью «корвалол»,

И этиловый спирт

                               на твоей

                                                    губе.

Единственное собственное стихотворение, которое я знаю наизусть.

Творчество – может быть, только моё, но я верю, что творчество вообще – держится на людях – главных героях жизни автора. В том, что сегодня представляет из себя мой проект «Ритм Фиолетовых Сердец», первым протагонистом стала Катя.

А теперь – о том же самом, но словами трёхлетней давности…

Ноутбук пожаловался, что недостаточно памяти.

Довольно сложно – заполнить всё хранилище относительно мощной машинки из яблочной линейки, да? Ещё сложнее – заполнить его фотографиями. И уж чем-то совсем немыслимым кажется перспектива заполнения памяти неудачными, смазанными, тысячу раз одинаковыми карточками, сброшенными сюда со старого телефона и забытыми.

Сейчас-то я смотрю как на дуру на ту девчонку, с которой вижусь по утрам в зеркале, если она предлагает заснять что-нибудь на телефон. Как можно – без хотя бы полупрофессиональной камеры, продуманного света, чёткого фокуса?..

А ведь я даже фотографом значусь меньше года. И пройдёт ещё миллион таких периодов, прежде чем то, что рождается от симбиоза моего пальца и затвора, можно будет назвать настоящей фотографией. Достойной выставок хотя бы в онлайне.

Подумала, конечно: «Ха, легко избавлюсь от всего этого старья; хотела бы повесить на стеночку или распечатать в фотоальбом – давно бы это сделала; жаждала бы со слезами ностальгии просматривать всё это раз за разом – годы назад выучила бы каждую линию каждой из этих фотографий. А мне это, видимо, не нужно – хлам, накопившийся в тёмных углах ноутбука!»

Открыла, широким жестом снесла несколько сотен фото (все от одного дня, между прочим), на задворках сознания успев поставить галочку: «У меня ВКонтакте есть скрытый альбом, где всё это – без разбора – хранится. Не пропадёт!» И принялась мести и выметать дальше, вот только…

Иногда эти фотографии открываются – почему-то сами, я, честно, даже не думала нажимать на них. И я вижу: свои впечатления, эмоции, события, которые неверная человеческая память потеряла уже давно. Смешные селфи с друзьями, с которыми не виделись и даже не списывались годы, случайно сохранившиеся скрины каких-то дорог из гугл-карт, бесконечные повторения любимых лиц – в основном Марго и Амур. До рези в сердце душевные фото с мамой и папой (и почему только мы фотографируемся вместе так мало, когда взрослеем? а как же потом вспоминать?)

И вот уже жалко удалять это всё. Хочется, как раньше заполняли ящики непроявленной плёнкой, накопить десятки и сотни карт памяти. Распечатать так много фото, чтобы стены обросли ими с пола до потолка, а может, даже и сам потолок ими оброс. И не важно, что камера тут телефонная, относительно старого уже телефона, не новомодных карманных фотоаппаратов с выезжающим прям из айфона объективом; не важно, что света иногда нет от слова совсем, а чтобы найти фотографию, которая хорошо сфокусирована, нужно промотать миллион кадров.

И я наконец понимаю, почему в старых родительских альбомах так много счастливых лиц и так мало – улыбок в фокусе, незасвеченных, не дополненных блеском красных глаз.

И в этот момент в душе свербит одновременно приятная и ненавистная мысль: ну вот, наконец, пришла пора, ещё в одном вопросе я повзрослела.

Сколько стоит карта памяти на тысячу гигабайт, па? Маленькая, но вместительная, как сумочка Гермионы Грейнджер – чтобы заправить в дурацкий медальон и, как любовь всей своей жизни, носить всегда при себе. Потому что кто же главная любовь всей моей жизни, если не вся моя жизнь?

Господи, скольких жеглупых,невинных,маленькихТы растерзал,Забирая данью их счастьеИ даруя им бесконечные страдания;Сколькихбеззащитных,одиноких,поломанныхТы уничтожил в своей бесконечной игре в Милосердного;СколькихТыВозлюбил,Чтобы продать на органы,Чтобы совратить их души,Чтобы почувствовать себя:жесткогосмертногобезотцовщинуПолноценным?Имя им – весь Твой подзвёздный, весь Твой бессмысленныйМИР.14 июня 2017

У меня не бывает половин. Не бывает по чуть-чуть. И пока кто-то трясётся над важными званиями, годами не в состоянии кому-то их присудить, я шепчу их легко и спонтанно, трепетно хватая за руку, горячую от кофейного стаканчика, коленкой прижавшись к чужой коленке.

Один мой ученик говорит, что у человека не может быть двух и более друзей. И рассказывает о трёх своих лучших друзьях: у него совершенно одинаковые отношения со всеми. Я его спрашиваю: «Погоди, но в чём разница? Почему один из них – твой друг, а двое других – просто знакомые?» Он мне отвечает: «Потому что настоящий друг может быть только один. Только одному человеку можно доверять свои тайны». – «То есть, с остальными ты не говоришь по душам?» – «Нет, говорю, но… Но это неправильно! Друг может быть только один. Точка. Точка-точка-точка. У Вас что, много друзей?!» Я улыбаюсь. В этом разговоре я, мой способ жить – это почему-то «неправильно», опять.

Мой способ жить – это кито-тонны любви вокруг.

А его сердце весит 700 килограммов.

Никогда не думала, что можно ограничиться одним лучшим другом, не говоря уже о том, чтобы в принципе иметь только одного друга. И тайны мои – не тайны, ведь если бы я поверяла их только одному человеку, то этой книжки не было бы. Зато я считала, что если сегодня люди – твои самые близкие друзья, то так будет всегда. И ты, во-первых, никого другого в их звание возвести не можешь, а во-вторых, что бы ни произошло, не можешь их разжаловать.

Из-за такой установки у меня в своё время случился целый кризис звания «лучший друг». Одних людей я называла так по привычке, по остаточному принципу, а других, которые на самом деле были самыми близкими, продолжала звать «просто» друзьями, а то и знакомыми. И сегодня я жутко путаюсь во всех этих званиях.

«Называть его лучшим другом ещё было «вредной привычкой». Ещё было попыткой что-то вернуть. А потом уже не было»[13].

Ведь правда в том, что «просто» друзей не бывает. Мне кажется, что нельзя пустить человека в своё сердце наполовину или две трети; нельзя оставить его стоять на пороге, переминаясь с ноги на ногу.

Эту главу я пишу, наверное, чтобы оправдаться. Если вы читали «Сказки на ночь для одного Евгения», то наверняка помните предисловие, в котором объяснялось, что Евгений – мой лучший друг. Теперь, читая «обрывки газет», вы видите, что лучшими друзьями я называю несколько других человек. В то же самое время я, по правде сказать, не могу ограничиться ими, если лучший друг – это тот, кто читает тебя, как открытую книгу, и за кого ты болишь душой, волнуешься, за кого всегда готов вступиться.

Вообще-то однажды я решила, что каждый человек для меня – друг, пока не заставил относиться к себе иначе. У меня плохо получается держать секреты о себе, потому что я привыкла выписывать душу на бумагу. А дружба моя, кажется, выражается в чтении стихов – ночами в пижаме на кухне, на коврике на полу ванной комнаты во время телефонного звонка или просто голосовыми, записанными телефону, лежащему на подушке. Иногда я встречаю людей, которым с первого разговора хочется читать стихи; таких людей я сразу считаю своими.

Раньше я не давала сказкам названия, а большинству стихов не даю и сейчас; герои жили на моих страницах безымянными, а людей в своих записях я сокращала до первых букв. С каждым новым текстом я учусь называть – но если бы я уже умела называть правильно, я бы, наверное, не имела ни одного лучшего друга. Потому как что это за критерий такой – «лучший»? Называя тут своих главных людей, я бы представляла их вам вот так:

Знакомьтесь, это Варя – моя душа.

Или:

Знакомьтесь, это Егор – моя душа.

Это было бы гораздо честнее.

А ведь мы до мозга костей

про-мёр-з-ли.

Сегодня, например, в Москве +25° градусов. Обычное дело в такую погоду – ходить в коротких шортах, тонких маечках, босоножках. Люди же почему-то до сих пор в куртках, закутанные, как в +4°. Отогреваются. И отогреться не могут.

Мне, напротив, хочется, буквально, раздеться. Всегда была мерзлявой, снимала штаны только ближе к +30°, а сейчас закрыла бы их на замок и бросила на дно Москвы-реки. В +20° уже, если не меньше.

(Но привычный холодный страх побуждает, выходя из дома, брать с собой запасную пару джинс.)

Итак, в Москве +25° градусов. Выхожу из литературного клуба (из паба, кхе). Поверх плотной футболки натягиваю джинсовку. И трясусь от холода. Ноги покрываются мурашками. Если бы не интересная книга, мечтать бы мне о ватнике или пуховике.

И вот что получается – промёрзли! Отвыкли «бегать в плохую погоду плохо одетыми»[14], ведь она больше не застаёт врасплох. Зонт и дождевик приросли ко дну рюкзака, стали его обязательной частью, сделав вдвое тяжелей. Стиранные в начале лета кеды не в дорожной пыли (этот изящный наряд достался непромокаемым кроссовкам). Платья не ношены ещё сильнее обычного.

Я уже готова поверить в очередные обещания конца света, прелюдией которого являются эти катаклизмы, ливни и холода. Иначе как это всё объяснить?

(Очередные уверения, что Тебе, Внутренний Человек, не_надо_тонуть_в_панике, и так потонешь в дожде.)

«Добрый боже», который «никого не убивает дважды»[15] (прости, дорогой, мне больше винить некого), как же так случилось, что ты за эти месяцы уже несколько десятков раз убивал:

Того Несчастного, Который Верил В Тепло?

А может, это отчаянная попытка снова научить нас, глупых маленьких человеков, греть друг друга без солнца и батарей?

Уроки истории начались у нас в пятом классе. Преподавательница досталась строгая и несправедливая, что я испытала на себе после первого же домашнего задания. Она попросила нас составить семейное древо. Одноклассники принесли красиво нарисованные дубы с яркой зелёной кроной, на которую наклеили по три, в лучшем случае по десять картинок: «мама-папа-я», иногда расширенное с учётом бабушек, дедушек, братьев, сестёр или домашних животных. Такая работа стоила твёрдой пятёрки.

Мы с мамой провели все выходные, прозвания родственников. Некоторых – в первый раз, потому что мы только что о них узнали. Мама составила огромный список имён и фамилий; я нарисовала две страницы А4 мелких квадратиков, куда аккуратный мамин почерк (моим бы просто не поместилось) записал семь колен до меня и моё поколение; одна линия квадратиков осталась пустой – скоро мы вписали туда моего первого племянника Тимура. Каждое поколение было выкрашено в свой цвет.

«Что это такое? Где дерево? Два», – резюмировала учительница. Потом подумала и исправила в журнале на четвёрку.

А файл с теми двумя листами у меня, между прочим, до сих пор лежит в письменном столе. И я периодически с радостью пририсовываю туда сиреневые – моё поколение – и красные – мои племянники – квадратики.

Всех родственников, которых я знаю хотя бы заочно, хватило бы, чтобы заселить большую деревню. И мне точно известно, что среди них нет ни одного цыгана. А мне всё-таки кажется, что что-то упущено, и цыганская кровь во мне не просто есть, но очень сильна. Во-первых, потому, что при виде коня мне всегда хочется его украсть. Во-вторых, потому, что мне ни в какую не сидится на месте.

Мой папа родился в Тольятти, его папа – под Рязанью, а мама – под Великим Новгородом. Дедушка по маминой линии, почти всю жизнь проживший на улице Молостовых (улица меняла своё расположение: сначала была в Перово, потом в Ивановском – и дед менял вместе с ней), родился на Амуре. Я родилась в Москве, но моё ощущение Родины так широко, что может покрыть полмира.

Родителям не сиделось на месте, и маленьких нас с сестрой они возили с собой. Привычку к дороге мне привили с ранних лет, и я была уже во многих странах, когда наконец познакомилась со своей. До 2017 года я не знала России: география ограничивалась золотым кольцом, двумя столицами и Смоленском, который стоит на дороге в Литву. И вдруг я начала ездить сама, а у меня не было возможности сесть на самолёт и улететь за границу. Зато вместе с туром ТОБИ я объехала множество городов, познакомилась вживую со своими друзьями из интернета, а потом в августе мы с родителями отправились на Алтай.

Кажется, за полторы недели, проведённые здесь, я полностью переродилась. Мои дневниковые записи за те дни полны открытий и откровений. «Мои мысли – то, что у меня внутри – за это время успели отдохнуть», – писала я. «Я – горец, впервые в жизни спустившийся на уровень моря и захлебнувшийся кислородом. Меня не учили дышать полной грудью. И вот это количество воздуха хотелось бы кому-то завещать».

От Горно-Алтайска до Усть-Коксы мы ехали на старой маршрутке, на которую сверху были навязаны наши вещи. Водитель лихо брал повороты, не снижая скорости, и в лобовое стекло, уже покрытое сеткой, летели камушки, усложняя узор из трещинок. На особо пыльных участках дороги приходилось, несмотря на жару, закрывать окна и делать себе маски из мокрых футболок. Я отбила ухо, подпрыгивая сквозь сон на плече у Марго, и не смогла прочитать ни строчки за восемь часов пути. Это была лучшая автомобильная поездка в моей жизни.

Я не смогу описать те приключения, которые ждали нас на месте. Подъёмы в горы, сплав по горной речке на рафтах, небо, которое здесь гораздо ближе, чем в Москве – кажется, в безоблачную ночь можно разглядеть не только звёзды, но мудрые лица этих звёзд. А больше всего меня тогда поразило знакомство с Раисой Кучугановой, хранительницей мудрости уймонских старцев и автором книги «В поисках Беловодья». Мы пришли к ней на экскурсию по Музею истории и культуры Уймонской долины (на первый взгляд показалось – экскурсию по избе), но это было гораздо больше, чем просто экскурсия. В увлекательном и добром рассказе об Уймонской долине и собственной жизни Раиса Павловна ответила или подтолкнула меня к ответам на все вопросы, которые тогда передо мной стояли. Закончив беседу с нами, она повела рассказ для новых гостей, а мы с Марго примостились рядышком слушать всё во второй раз.

Алтай стал для меня волшебным местом роста, и казалось, что нельзя «просто так взять и» вернуться сюда, как в отпуск. Здесь началась моя отчаянная влюблённость в горы, но всякий раз, когда горы звали к себе, я отправлялась куда-то ещё. И вдруг посреди самоизоляции мне пришло сообщение от Полины: «Мы хотели позвать вас изолироваться в Горный».

Нам понадобился месяц, чтобы принять это предложение: потому что оно было слишком прекрасным, потому что Москва не отпускала. Наконец, когда заочное обучение у меня уже кончилось, да и от сессии осталось совсем чуть-чуть, мы сели в зелёненький самолёт S7. С тех пор, как год назад я узнала о существовании арт-резиденций, я мечтала пожить в такой, и Усть-Кокса стала для меня арт-резиденцией. Я пообещала себе, что до возвращения в Москву закончу эту книгу.

Здесь – в горах, под низким небом, между глубокой Коксой и широкой Катунью – я больше, чем просто девочка. Выходя утром на улицу босиком приветствовать уже высоко поднявшееся солнце, я чувствую, как становлюсь сильнее и крепче. А вечером, кажется, лучше не выходить вообще – красота выжигает глаза. И буквы, которыми полнится моё тело, растут, словно Бог нажимает «увеличить размер шрифта».

Чёрт знает, кто в нашей семье первым заболел тягой к словоблудию. Я не вела ни поисков, ни раскопок, даже вопросы не задавала, так что мои знания заканчиваются на деде. Мама пишет стихи. Иногда на заказ, а иногда для души: когда мне было 13–14, ей было очень плохо, и я находила тетрадки со стихами у неё под подушкой, когда убирала её кровать, или на столе, если мы с сестрой вставали в школу, пока мама ещё дремала. И то, и другое случалось редко – думаю, стихи появлялись чаще. Ещё однажды я почему-то читала их в заметках у мамы в телефоне. Несанкционированно, а потому урывками и с большим недовольством в свой адрес в последствии, потому что лезть в чужой телефон для меня – самый мерзкий из возможных поступков. Я предпочитаю не знать паролей телефонов никого из своих близких людей.

Короче говоря, те стихи я не помню, но помню, что они были очень сильными. И хотя я – ярый противник искусства страдания, выступаю за то, чтобы не отдавать людям то, что ты пишешь только из-за боли и тьмы (ибо вместе с тем ты отдаёшь им боль и тьму – и только, ведь больше ты ничего был не в силах вложить), мне жаль, что те стихи так и остались в заметках телефона. А телефон в прошлом году выпал у придорожного магазинчика по дороге в Литву, и хотя каким-то чудом на обратном пути мы забрали его дома у белорусской семьи, хозяев магазина, память была стёрта: они хотели включить его, чтобы найти информацию о владельце, а айфон запустил противоворовскую систему.

Но главное вот что: мамины стихи у меня никак язык не повернётся назвать словоблудием. И свои сказки (очень грубо – называть словоблудием дело жизни). Это я так написала, ради слова, ради дедушкиной лукавой улыбки. Не чтобы подольститься, а потому что под впечатлением. Если я что и могу назвать словоблудием – так это «обрывки газет». И дедушкины мемуары. Он не обидится, знаю, потому что именно с таким отношением он их и написал.

«Вряд ли это будет интересно моим внукам», – пишет дед, а я понимающе улыбаюсь. У меня нет мемуаров, но есть твиттер, и пару дней назад я, оторвавшись от работы над книгой, публично задалась там вопросом о том, кому вообще, блин, будут интересны мои обрывки. Это же не сказки. И не сборник стихов. Не публицистика. А исповедь. Но что серьёзного можно наисповедовать в девятнадцать лет?

Несколько человек (и первым – дед) говорили мне, что в своих сказках я «заигрываю с нечистой силой». Мне так не кажется, точнее, не кажется, что это плохо и опасно. Я человек такого поколения и такой веры, что для меня в нечистой силе нет никакого зла. Я сочувствую антигероям, и иногда сильнее, чем героям; мой любимый персонаж российской истории – революционер Сергей Нечаев. Самый жестокий, самый безнадёжный революционер. И вот за эту-то безнадёжность мне его жалко: он, может, мечтал неправильно, не о том (Но кто мечтает о том? И кто решает, что – то?), но зато как сильно! И его пример так хорошо доказывает теорию об антигероях: то, с чем борется добро, для кого-то и было добром. Кто-то видел в этом спасение мира, идеальную версию жизни. Трагедия – не в том, что кто-то рождается злодеем, а в том, что он родился таким же хорошим, как и всякий, а воспитан был в злодея: обстоятельствами, людьми, непрощёнными детскими обидами. Очень страшно обозлиться и со злости выбрать неправильный рельс.

Поэтому если мои ведьмы, черти, драконы и кобольды ведут себя порядочно, чего же плохого в том, что они – мои? А вот если они начнут творить зло (и если зло начнут творить люди, эльфы и ангелы), обо мне пора будет беспокоиться.

Мемуары деда вызывают у меня очень много мыслей. Прочитав три страницы, я откладываю их, чтобы отдохнуть и подумать. Дед рассказывает о своих детских кошмарах: погоне льва, падающих самолётах. У меня в детстве тоже повторялись два кошмара. В одном был пожар, мы убегали из дома, а папа всех нас вытаскивал, потом помогал пожилым соседям, и в итоге сам не успевал убежать. И вот дом уже догорал, а я всё стояла рядом и плакала, ждала, когда же из этих сожжённых остовов выйдет папа – только чуть-чуть чумазый. У меня есть сказка «Костик» про пожар, она написана не без частички этого сна.

Второй кошмар – это всемирный потоп. Жёлтое небо, жёлтое море, всё мерзкого грязного жёлтого цвета, и медленно тонет наш огромный корабль: уровень воды поднимается, но корабль от этого не всплывает повыше, он остаётся на прежнем месте. В другой версии сна я плыла не на корабле, а в квартире из театральных декораций: пол, две стены. Там всё тоже было жёлтое.

Дед родился на Дальнем Востоке, а в наши края, в тот же район, где живёт и сейчас, переехал в два года. И всё равно у него была эта тоска по далёком: «…и я, гордый дальневосточник, опять среди своих». Читать интересно, потому что всё время сравниваешь с собой. А это у меня от деда? А это? А может, у нас обоих это от ещё более давних предков? А может, это просто есть у всех? Ведь и с Хемингуэем, и с Цветаевой, и с другими любимыми классиками я чувствую общность, когда читаю публицистику и письма.

Наверное, всё-таки не у всех. Есть во мне гордыня, которая твердит: ты по-особому чувствуешь. Лучше, глубже или просто по-другому. Ты такая не одна, но от этого гордыни ещё больше: ведь лучше сравнивать себя с великими, чем быть одиноким на своём продуваемом ветром пьедестале.

Читаю «Исповедь сына века» де Мюссе и тоже чувствую: дяденька сел за эту книгу несколько веков назад. В другой стране, в другом типе общества, в другие волнительные времена. Между нами ничего общего, а всё равно он почему-то написал обо мне. Я могу сколько угодно иронизировать над собой и своей гордыней, но во мне есть всё, о чём говорят учебники по романтизму – сочувственно, но в то же время неодобрительно. Такие трогательные они, эти романтики. Такие непрактичные и глупые!

«У меня было счастливое детство, и я его помню лучше, чем остальную жизнь», – пишет дед. Удивительно, какие мелкие детали он помнит из своего ещё дошкольного возраста. Я и сейчас, в девятнадцать, не могу воспроизвести себя с такой точностью. Может быть, как раз к старости вспомнится? Мне кажется, у меня очень короткая память, и я вечно ощущаю её кризис. Чувствую себя компьютером с переполненной оперативкой. Сохраняться некуда. Порою события утра кажутся мне такими далёкими, что я думаю: а это разве сегодня было, не на прошлой неделе? Что уж говорить о детстве.

Бабушка Л. часто рассказывает мне, как я себя вела, когда меня оставляли у неё ночевать. Как требовала бананы посреди ночи, и вот обязательно сейчас надо, да. Как плакала и просила показать фотографии папы, потому что я не видела его полдня и уже соскучилась, но молодого папу на фотографиях не узнавала. Бабушка помнит, что я говорила и как картавила. А у меня обо всём дошкольном возрасте только одно чёткое воспоминание (и ещё набор «мы делали такое-то там-то с теми-то», но без образов и деталей).

Раньше у нас на даче не было забора; папа и оба деда его поставили в тот год, когда я пошла в школу. Уверена в этом только потому, что мне всё время хотелось помогать, я пыталась забивать двухметровые чугунные колышки молотком для гвоздей, и когда папа купил семикилограммовую кувалду, он поставил её передо мной со словами: «Это для тебя. Видишь, написано: семь лет».

Ещё раньше у нас не было машины. Первая синяя «Нива» появилась примерно одновременно с сестрой, значит, мне уже было четыре. Когда машины ещё не было, мы ездили на дачу на электричке, и с её стороны гораздо удобнее было войти на огромный участок через «поле», а не через «ворота» (ворот не было, зато была доска через канавку рядом с домом. Кажется, со стороны поля не было канавки, зато до дома было топать, топать и топать по высокой некошеной траве – косил её папа, и когда мы с бабушкой Н. долго жили на даче вдвоём, трава отрастала).

Бабушка качала меня на качелях, и я просила повернуть меня спиной к дому, лицом к полю, ибо знала, что в тот день должны приехать родители. Мне не терпелось их увидеть. Бабушка качала меня, а я смеялась, сжимая в лапках розовые верёвки качелей. Потом бабушка отошла снять с плиты (электрической плитки на две конфорки) гречку, завернуть в полотенце и поставить ко мне в кровать. Я давно умею варить гречку сама, и, если честно, не знаю, зачем было её «одевать», но у бабушки дома есть даже специальные платьица для кастрюлей с гречкой.

Бабушка отошла, качели сильно замедлили полёт, мне взгрустнулось, и тут вдруг я увидела родителей в поле. Я увидела! Первая! Одна! Спрыгнув с качелей на ходу (я была очень трусливым ребёнком, осторожно слезала с них, только когда совсем остановятся), я бросилась бежать к маме и папе через траву вдвое выше меня ростом. На папе была раскрашенная в «милитари» панамка, которая ещё долго лежала на даче, кочуя по случаю с одной головы на другую. Не помню, чтобы её носил папа – чаще мама или дед. Но она для меня всегда оставалась папиной.

Не помню только, была ли мама уже беременна сестрой, поэтому не могу определить свой возраст.

Когда вспоминаю это (да и вообще сейчас, то ли в силу взросления, то ли из-за коронокарантина), очень хочется на дачу. Что называется, «сосёт под ложечкой» от тоски по нашему Мочихино. А ведь я не была там, кажется, с 2016, и меня туда совсем не тянуло. Теперь хочется ставить крыльцо (даже самой пилить доски и забивать гвозди), чистить от метрового слоя пыли наш давно опустевший, только дедом хранимый дом, превращать его в настоящее жильё, откуда можно было бы не уезжать даже зимой. Мы на дачу никогда зимой не ездили – холодно. А я бы хотела, когда у меня появятся свои дети, проводить там хотя бы половину времени.

Карантин показывает: кроме капучино в кофейнях старой Москвы и памятника Ломоносову во дворе журфака я в этом городе – как в городе – ни по чему не скучаю.

Несколько дней назад я получила тройку за экзамен по истории российской журналистики. Очень обидную тройку: у меня залагал браузер, минут пять (из тридцати) время отсчитывалось, а на вопросы я не отвечала, и в итоге не успела закончить тест. До четвёрки не хватило одного правильного ответа.

Вчера я получила четвёрку за экзамен по французскому. Ответила на всё правильно, при переводе статьи посмотрела в словаре всего два слова. Я свободно читаю на французском «Гарри Поттера» и пою «Дон Жуана». Очень обидная четвёрка стоит у меня за то, что некоторые слова я произношу с испанским акцентом: que как «ке» вместо «кё». Интонации в длинных словах у меня уже получается контролировать, а вот во вспомогательных – пока нет.

У меня синдром отличника, и из-за обеих этих оценок я ревела, как маленькая. Пошла каяться родителям. Мама сказала: «Ты у меня молодец, не вздумай расстраиваться!» Папа сказал: «Ариша, я тобой горжусь, важны только знания, а их ты демонстрируешь на отлично!» Я стояла в темноте на улице, пытаясь убедить себя, что я давно не живу в том мире, где циферки в дневнике играют какую-то роль.

В третьем классе на холодильнике висела распечатка, куда я переписывала все оценки из дневника. Когда я получила первую тройку по математике, мне было страшно туда её вписывать, и я скрыла «позорную» оценку. За скрытую тройку меня лишили телевизора на полтора месяца. Для этой истории существует уйма оправданий: например, за то время я так отвыкла бежать после школы включать «Мухтара», что вообще перестала смотреть телевизор и до сих пор не смотрю. И наказывали меня не за тройку, а за то, что я обманула родителей, умолчав о ней. И масштабы наказаний уменьшались по мере нашего с сестрой взросления.

Вот только то, что уже в третьем классе я скрывала тройку как «позорную» оценку, – страшно. В первом классе вместо оценок нам ставили печати разных цветов и форм. Сломанный синий компьютер означал тройку, зелёный первобытный человечек – четвёрку, красная пчёлка – пятёрку, а улыбающийся красный смайлик – пятёрку с плюсом. Моя тетрадка по математике почти вся была в зелёных человечках, и я видела, как это расстраивает маму. Ведь мама считала, что у меня должны быть только пчёлки и улыбки. И я тоже стала так считать.

Первую двойку я получила за контрольную по информатике в пятом классе, которую потом переписала на пять. Узнав об этой оценке, я сказала деду, забиравшему из школы, что не могу поехать домой. «Я теперь буду жить на улице», – смиренно призналась я. Человек, получивший двойку, не имел права переступить порог дома и расстроить маму – так мне казалось. Получив год назад первую университетскую тройку (единственную на девять пятёрок), я снова не хотела идти домой.

Спустя одиннадцать лет школы и два года университета мне всё ещё страшно получать плохие оценки. Знаете, сказочное чудовище боггарт, принимающее образ твоего самого главного страха, Гермионе являлся в виде профессора Макгонагалл, говорящей, что Гермиона завалила все экзамены. Я хорошо это понимаю.

Не удивительно, что в год ЕГЭ я просто сходила с ума. Мне казалось, что я работаю слишком мало, чтобы позволить себе отвлекаться на сон или еду. Я почти перестала общаться с друзьями и даже со своим молодым человеком, зато никогда не оставляла домашнее задание невыполненным. В каком бы страшном состоянии я ни была, я могла пропустить школу, но никогда – курсы на журфаке и репетиторов. И всё равно я была уверена, что ничего не сдам, и заперта в чёрной-чёрной комнате – в собственной голове.

У меня была только одна отдушина, в существовании которой меня постоянно упрекали в школе: Модель ООН. Ради неё я даже сдавала ненужный мне ЕГЭ по истории, предполагая, что в случае успеха могу в последний момент сменить журфак на международные отношения (хорошо, что историю я написала только на 64 балла). В мире Моделей я познакомилась с удивительными людьми, прошла все возможные стадии журналистского карьерного роста (так наигралась, что вспомнила, что не хочу быть журналистом) и научилась светской жизни: балы с иностранными дипломатами, дебаты на «Вы» и «мы». Это была Вселенная, в которой я забывала о домашних работах, оценках и пробниках, но всегда помнила, что на пути из комитета в комитет надо заварить Дане чай, а в сумку утром закинуть печенье.

Благодаря Модели в мае 2017 года я начала танцевать, и танцы стали моим вторым спасением от демонов. Шесть дней в неделю я училась, не вставая от рабочего стола, ела только в обед в школе, если не забывала взять что-нибудь с собой, и почти не двигалась, даже на физкультуре используя тренажёры для того, чтобы усесться на них с книжкой. По воскресеньям я танцевала не меньше трёх часов, выходила с тренировок голодная, как дьявол, а вечер проводила в ванной с книжкой – и никакой учёбы.

Из-за пандемии в 2020 году отменили ОГЭ для девятиклассников. Я очень радовалась за детей и была бы всеми лапами за то, чтобы эти экзамены – хотя бы ОГЭ для тех, кто не уходит из школы после девятого – вообще упразднили. Ведь результаты ЕГЭ и ОГЭ совсем не отвечают реальности: доведённые до нервного исступления дети ошибочно заполняют бланки, от волнения не могут написать сочинение или просто отлично знают предмет, но не структуру экзамена – и вот уже на будущем ставится жирный крест, потому что на бюджет не хватило баллов, а на платку – денег.

В начале одиннадцатого класса у меня было два кризисных вопроса: почему всю свою будущую жизнь мы должны определять в 16–17 лет и какой толк от тех двадцати заданий базовой математики, за которую я получила пятёрку в конце десятого, если кроме них из всей «царицы наук» я не помню и не понимаю ни одного правила? Ответа на эти вопросы так и не нашлось.

У меня через неделю кончается четверть; два месяца пролетели так быстро, так быстро в последний раз озолотилась за окном кабинета алгебры листва и так быстро стала опадать; так быстро за этим окном деревья станут голыми, приоденутся снегом; так быстро.

Раньше трудно было себе представить, как тесно может оплести человека железная проволока бумажных листов. Как легко синие клетки тетрадей превращаются в тюремные решётки.

Я хочу. Я столько лет хочу поступить на этот журфак, с тех, наверное, пор, как мама меня туда впервые привела. Я думала: под такими высокими потолками у людей воспитываются такие высокие души, ну или умы, я тогда не видела особой разницы.

Хорошо бы не видеть и сейчас.

«Видно, нужно быть под кайфом, чтобы не думать о плохом»[17].

Тонем в чёрном юморе, собственных тупых от недосыпа взглядах, желании стереть каждое слово, потому что оно употреблено не по адресу: это не то. Всё не то.

И чем больше я учусь, тем меньше мне нравится это делать. Я не ною от усталости, я вовсе не ленюсь. Я вообще говорю сейчас только о тех предметах, которые мне не сдались ни к чёрту.

Ну зачем?

И эти настройки выхода в мир с двадцатью заданиями ЕГЭ и пустотой на месте других знаний, которые в меня якобы должны были вложить. Куда обратиться, чтобы этот псевдо равноценный обмен совершить в обратную сторону?

Чем больше я учусь, тем больше сквозь мои пальцы утекает дружеских встреч, интересных практик, вдохновляющих моментов. Всякий образ отправляется в долгий ящик, чтобы потонуть там под затыкающей все дыры, сквозь которые должно бы бить вдохновение, усталостью.

Не разбираться в собственном почерке, собственных словах, собственных днях.

Но ещё хуже – неотвратимое влияние того, чем, кажется, я люблю заниматься. С каждым днём я всё меньше умею читать, не глядя на авторские недочёты, чувствуя написанное, а не осознавая. Я слишком понимаю текст.

Конструктивность, аналитичность, вычленение основного выживают умение того, что внутри меня, болеть.

Хочется, чтобы кто-нибудь доказал – доказывал долго и методично – что это не навсегда, что кончится через год, что всё вернётся на круги своя. Быть профессионалом такой ценой – не хочу.

«Как это всё отвратительно, чёрт бы его побрал».

С утра и до вечера, учебники-книжки-тренировка-книжки-учебники-чай-чай-кофе-холодные матрас и подушка, которые не успеваешь согреть своим теплом. Мне жарко и душно, чего никогда не бывало, жарко и душно каждую секунду, в каждом месте, изо дня в день.

«Как это всё одинаково, тащишь за кругом круг».

Осенние стихи – великолепие – значимость – боль. Осенней прозы я не могу создать. С каждым днём всё больше умею в аналитические сочинения, статьи, публицистические тексты и всё меньше – в себя, в образы. Было. Всё было.

Проблемы и фабулы. Ночь.

«Судьба человека – собой разрушать миры».

А мне бы, мама, хотелось бы их создать!

Населить теми, кого люблю, кто нужен, кого не хватает сейчас 24/7, кого неосознанно почти перевёл в какявстретилвашумамовское «беспокоить только по проблемам, оценимым от восьми баллов».

Населить лучшими частями того, кто зовётся «я» (и пусть он каждый день другой, мы всё же, наверное, немножко знакомы).

«С кого бы спросить за свой дефицит добра».

Пришёл сегодня мой усталый мозг к мысли, наверное, тысячи раз оговорённой и изъезженной, но мне об этом рассуждать пока не приходилось. Да и чужих рассуждений я не встречала.

«Мой дом – моя крепость», – сказано было Эдуардом Коком где-то между шестнадцатым и семнадцатым столетиями. С тех пор это выражение превратилось в пословицу, как только не толковалось. Начальное значение: «мой дом – это то место на земле, где я могу и должен чувствовать себя в безопасности».

Вообще-то с этим, может, и не всякий согласится. Популярны такие объяснения, как «дом – это там, где тебя ждут», «дом – это где твоя семья / любимые люди», «дом – это просто здание», «дом – это где ты можешь побыть один» и так далее, и тому подобное.

Не могу сказать, что я исключительно за какую-то одну трактовку. Было бы глупо. Ведь твои любимые (а это – те люди, кто согласится с твоим правом на личное пространство и даст побыть одному, когда необходимо) ждут тебя там, где всем вам вместе уютно – то есть, там, где вы чувствуете себя в безопасности – а это так или иначе какое-то здание. Ну или целый город зданий. Вы давно последний раз встречали человека, который заявил бы: «мой дом – измайловский лес»?

Но дом, который объединил бы все понятия, есть далеко не у каждого. Для большинства же это квартира, комната, студия, где можно провести время с вечера до утра и ленивый выходной. А также место, куда человек стремится вернуться, если он потрясён, напуган, разбит.

Черепаха, улитка прячутся в свой вечно носимый с собой домик от каких-либо непривычных обстоятельств. Так же делает и человек, овладевший пространством в частности для того, чтобы даже на другом конце мира быть недалеко от дома. Что значат наши четыре часа на самолёте и даже двое суток в поезде в сравнении с неделями и сезонами, которые тратили на путешествие от точки до точки наши предки?

Получается, человек ищет у своего дома защиты. Даже такое сомнительное жилище, как арендованная на неделю комната в чужой стране, кажется оплотом спокойствия и безопасности в сумасшедшем мире.

Что же может заставить человека покинуть дом? Бросив всё, бежать, ехать, лететь прочь?

Конечно, я не говорю сейчас о тех, кто вышел замуж или женился и переехал, кто купил новую квартиру, кто пропил своё жилище и остался на улице.

Меня волнует вопрос о людях, которые бегут. Которые напуганы так сильно, что не могут найти покоя даже в собственной крепости, не могут вернуться в неё ни на минуту. Способны ли они хоть где-то обрести покой?

Мне, если честно, уже даже расхотелось искать ответ на этот вопрос. Но, думаю, ответ этот звучит как «нет». Ведь крепость, которую делает своим домом человек – это его внутренняя защита. По-хорошему, стены наших квартир не могут спасти от бытовых ужасов, от наваждений и от грабителей, убийц. Но нам хочется так думать – и мы думаем. Дом может укрыть от всего мира, как одеяло – от темноты и подкроватных монстров нашего бессознательного.

И если кто-то потерял защиту там, где был его дом, значит, он потерял перегородку между своим страхом и своим здравым умом. Самые страшные травмы, самое страшное насилие – то, что происходит дома. От этого некуда бежать, негде скрыться.

Сломать человека в его крепости – значит открыть все окна и двери его внутренним демонам, впустить их и запереть. Не в стенах даже. В голове.

К крушению чьего-то дома причастен каждый.

Тёплые свитера.Дороги от «А» до «Бэ».Сломанная игра,Где каждый день – флэшбек.Кофе и крепкий чайВ дыме от сигарет.Ты говоришь «Прощай»Там, где меня нет.Этот кошмар – зима.В сером шарфе петлёйТихо шептать: «сама!»,Но следовать за тобой.Нервы – на километр.Душу брось за порог.Не сможешь меня согреть.Да и себя не смог.31 октября 2017

«Бунтари» так же обязательны для театрала, как «Ревизор» в классической постановке, для панка – как знакомство с творчеством Лу Рида, для любого, кто осмелится назвать себя бунтарём – как чтение и анализ трудов идеологов революции.

Пусть текст выше будет называться очень странным лидом, а текст ниже – моей первой рецензией.

«Бунтари» в МХТ имени Чехова – пожалуй, самая необычная из всех постановок, которые мне доводилось видеть. С первой же сцены происходящее открывает зрителю его самого: одни начинают смеяться в голос, другие – зажимать уши руками, третьи – неловко ёжиться, четвёртые пугаются, а пятые сразу встают и выходят. Такая палитра реакций изобличает в Александре Молочникове талантливого режиссёра.

Этот спектакль весь направлен в первую очередь внутрь зрителя. Бунт должен быть в действиях – кричит он – бунт должен быть беспощаден! Но страшная, неприятная большинству правда, правда, которую не примет девять десятых современных бунтарей, подана под таким вкусным соусом из шуток, классики русского рока и хронологического сумасшествия, что она становится приятнее всего на свете. Очарование, из которого создан образ кровожадного и крайне харизматичного Сергея Нечаева (Александр Кузнецов), доказывает общеизвестный тезис о том, что зло всего привлекательнее.

На малой сцене МХТ два часа творится невероятный хаос. Кажется, пол вот-вот проломится под актёрами, то пляшущими, то катающимися на роликах, то «играющими в снежки» подушками. Молочников в утрированной форме демонстрирует своему зрителю всю хаотичность жизни, которая для каждого состоит в первую очередь из таких вот ярких, безумных моментов.

В то же время перед зрителем развенчиваются практически все, кто когда-либо был причастен к бунту в России: декабристы (такие нелепые в тонких мундирах, натянутых спросонья наизнанку) на площади трусят и жмутся друг к другу, пока их диктатор дома завтракает яичницей; в революционной пятёрке Нечаева всякий в первую очередь очарован роскошной Катериной Ивановной и только потом – революцией, да и кто набран в эту пятёрку? Дочки высокопоставленных богачей, дворник и несчастный студент – единственный, кто здесь не ограничен слепой верой в явившегося из ниоткуда руководителя и потому обречён на смерть. Сам Нечаев изобличён во лжи, в выдумке душераздирающих историй о Петропавлоской крепости и ивановских мальчиках, настолько великий в собственных глазах и один из немногих деятелей революции, кто не получает улицы в свою честь ни в Петербурге, ни в каком другом городе (а ведь его становится жалко!) И даже Пушкин, что кажется уж совсем дерзким ходом, обвинён автором спектакля в пресмыкании перед Николаем I из-за страха «глубины сибирских руд».

От чеховского у Молочникова – ирония над человеческим мировоззрением, его идеалами и мечтами, осознание комичности самой жизни. В рамках такой интерпретации «Бунтарей» можно даже назвать комедией. Хотя тонкий юмор – последнее, на что здесь стоит обратить внимание. Постановка, без сомнения, вполне достойна быть частью репертуара МХТ Чехова.

«Бунтари» – спектакль беспроигрышно актуальный, ведь революции будут готовиться и совершаться до тех пор, пока существует хоть какая-то форма власти. Собирая практически всех русских бунтарей на одной сцене, смешивая их при помощи участия одних актёров в событиях разных эпох, Александр Молочников выводит в главные проблемы, затронутые в постановке, Замятинскую идею о бесконечности революций. И действительно – как же им кончиться? Этого не случится по крайней мере до тех пор, пока вся страна, весь мир не поднимутся вместе, все люди не перевоспитаются.

Одна из самых любопытных и в то же время, на мой взгляд, вообще единственная, в которой становится скучно (впрочем, только на фоне общей динамики представления) сцена – это пародия на телепередачу «Музыкальный ринг». «Нас всех тут изнасиловали», – заявляют герои, и именно это думает о спектакле значительная часть зала. Та часть, которая не способна его понять. Не даром «критиками» в программе становятся люди очевидно ограниченные. Каждый из них замкнут в своём узкопонятном мирке, зациклен на скотоводстве и домашних животных, на новогодней теме и так далее.

Стоя в очереди в гардероб, я услышала позади себя следующие слова: «…и когда он пойдёт убивать Молочникова, я встану рядом…» Вот он – страх перед правдой, неприятной и в то же время очаровательной, поданной столь эпатажно в этом салате из визга, барабанов и тарелок, тяжёлых гитарных рифов. «Бунтари» непросты для понимания и не всякому зрителю доступны. Они не для консервативных людей. Но именно с таких спектаклей, как этот и «19:14» того же режиссёра, начинается новое общество, просвещённое по меркам XXI столетия. Зрителю, который для этого открыт, Молочников в лучшую сторону меняет мировоззрение.

Ставить подобное на сцене театра, писать о таком и петь, всячески нести искусство революции в массы – это то, что стоит сейчас делать в первую очередь. Ведь без изменения сознания людей все митинги, выступления, лозунги приводят только к метаморфозам внешней оболочки всё того же содержания. Поистине, подобный спектакль, вроде бы даже высмеивающий и осуждающий бунтарство, могли создать только настоящие бунтари, лишённые наивной веры в то, что народ любит их уже просто за существование и желание этому народу абстрактной свободы.

В одиннадцатом классе я почти перестала писать. Не разрешала себе тратить время на строчки, принадлежащие мне больше, чем многочисленные сочинения по русскому, английскому и литературе. Доходило до того, что тексты начинали рвать меня изнутри – я писала их в лихорадке, производя так много слов в минуту, что зависал компьютер. И тогда я наговаривала их на диктофон. От творчества у меня поднималась температура.

Всё остальное время я давила в себе тексты и чувствовала, как мой внутренний мир превращается в кладбище нерассказанных историй. Только прошлым летом, когда я сменила установку с «образование прежде всего» на «я – писатель», это кладбище стало медленно зарастать цветами. Тогда, осенью 2017, я придумала Роман – «На дне моего океана». Его главный герой Кит сопровождал меня, когда по вечерам, в темноте, я одна возвращалась от репетитора домой. В моей голове Кит спорил, плакал и тонул в черноте своей боли.

Концепцию Романа я рассказала только одному человеку – названному брату. В этом тексте (уже почти не верю, но ещё надеюсь, что однажды допишу его) я утверждаю: любое страдание существенно. Тогда я ещё не знала, что об этом пишут в учебниках по детской психологии: нельзя обесценивать трагедию ребёнка. Если он плачет над упавшим в дорожную пыль леденцом, значит, для него это повод плакать. Такой же уважаемый повод, как любые другие проблемы. Но ведь это касается не только детей!

«Понимаешь, – объясняла я брату, – каждый человек способен на трагедию разного масштаба. Не всем хватает глубины оплакивать судьбы народов, но ведь и сломанные ногти кто-то должен оплакивать. И глупо доказывать вторым, что их трагедия меньше, чем у первых, потому что их трагедия предельна для их сознания». Наслушавшись моих объяснений, брат резюмировал: «Ты могла бы защитить докторскую диссертацию по страданиям». «Сначала надо её написать», – ответила я.

На днях я как раз задумывалась об этом тексте и о том, почему он – такой продуманный, ожидаемый моими читателями, важный – ни в какую у меня не рождается. Ведь когда я начала писать его в первых числах 2019 года, я делала перерыв только из-за дикой боли внутри. «На дне моего океана» живо отзывался во мне, каждая строчка физически давалась трудно – потому что он был настоящий – но остановиться всё равно было невозможно. Как бы пафосно это ни звучало, свой Роман я писала кровью.

А потом он вдруг перестал получаться. Несколько раз я возвращалась, снова писала две-три главы, снова входила в нужное русло, но снова из него вылетала. «Ты просто не способна написать Роман», – обвиняла себя я. Или подбадривала: «Однажды дорастёшь до крупного жанра, а пока просто отложи текст. Тебе есть, что писать». И только теперь до меня вдруг дошло: Роман, начатый человеком в тяжёлой депрессии, роман, который вырастает из этой болезни, не может дописать здоровый человек. В этом тексте герой должен был найти – или не найти, в зависимости от моего состояния – дорогу к свету. К несчастью для него, я нашла эту дорогу первой.

Прежде чем начать писать, я вынашивала идею романа полтора года. Сначала мне казалось, что я ещё слишком маленькая, чтобы за него сесть; надо было копить материал. Потом мне было просто некогда. Потом казалось, что я больше не умею писать. Летом 2018 года я думала, что выменяла талант на высокий балл ЕГЭ по русскому и литературе: всё, что я писала, звучало в ритме шаблонных сочинений. Приходилось устраивать челленджи, чтобы просто выписать из себя в подкорку вдолбленные клише.

В дневнике есть запись, сделанная после похорон друга моих родителей. В тот день я уже не в первый раз заметила, что моя скорбь не имеет никакого отношения к восковой фигуре в гробу, ничуть не похожей на живого человека. «Он выглядит точно так же, как дед», – думала я, глядя на куклу в траурном костюме. «Один в один». Своего деда Палыча на похоронах я не узнала; знакомого с трёх лет большого доброго друга – тоже. И тогда я подумала: все мы умираем во что-то одинаковое.

Внутри тоже.

Одним осенним вечером в 2017 я шла по берегу Балтийского моря, пиная песок кроссовками, и мне казалось, что я вот-вот начну сочиться стихами. Стоит отметить, что я только в конце лета 2019 разрешила себе писать стихи, а всё, что было до этого, прятала в ящики как неудачные опыты, и мне очень-очень страшно публиковать это.

Всякий раз, когда мне страшно публиковать что-то, я иду к Боре и начинаю канючить, пытаясь объяснить, почему тот или иной текст не должен попасть в книгу. Боря заставляет меня быть честной и последовательной, поэтому в «обрывки» попали все обрывки.

Тем вечером мне было просто необходимо начать читать «Завтрашний ветер» Евгения Евтушенко. Казалось, если я не начну, мир, который и так держится на развинченных ножках, рухнет. Но с публицистикой советских поэтов есть одна маленькая проблема: никому не приходит в голову заняться её переизданием. У меня в электронной книжке был файл, перепечатанный с книги кем-то исключительно неграмотным, читать это оказалось невозможно. Можно было заказать книгу на Озоне, но её не было в наличии – я регулярно проверяла.

В Юрмале есть один антикварный магазин, куда мои родители наведываются в каждый наш приезд в поиске оригинальных кружевниц для коллекции подруги. Кружевницы – фарфоровые фигурки, созданные по уже умершей технологии. Их юбки повторяют рисунки тончайших кружев и очень легко бьются.

Приезжая, мы начинаем с того, что пьём глинтвейн и заказываем ужин в ресторане с гордым названием «Дворец пегаса». Когда мне было десять, «Пегас» походил на королевский замок. Не думаю, что его хоть раз реставрировали за это десятилетие, так что теперь он не особо похож на дворец снаружи, но внутри всё ещё производит исключительное впечатление. «Наглинтвейнившись», как говорят родители, мы отправляемся гулять по побережью, делаем променад через весь городок и возвращаемся на ужин по местному «Арбату» – крошечной улице кофеен и магазинчиков. К тому моменту, как мы дошли до антикварного, я уже минут сорок читала папе стихи – все, которые были в памяти – и крепко держала его за руку, потому что мир вокруг был таким поэтичным, что у меня кружилась голова.

Родители отправились исследовать полки в поисках новых старых кружевниц, а я осталась в предбаннике магазина, как всегда: мне страшно задеть что-нибудь и разбить. Тем более что в том состоянии я легко могла споткнуться об одно из облаков, в которых витала, и порушить полмагазина. В предбаннике полки с книгами – ничего примечательного: куча советских учебников по физике, потрёпанные томики-сиротки из собраний сочинений классиков, Карл Маркс в десятке вариаций – во всех этих антикварных книжные полки выглядят одинаково. Я рассеянно гладила корешки монохромных книг.

На одном из корешков значилось: «Завтрашний ветер. Евгений Евтушенко».

Это был первый раз в истории, когда я не торопила мысленно родителей, завозившихся в антикварном. Напротив: в дверях папа взял меня за руку, а я посмотрела на него жалобно и предложила им идти гулять и ужинать без меня и зайти на обратной дороге. «Завтрашний ветер» делится на секции из стихов и статей, статьи я тогда пролистывала, понимая, что у меня нет времени, но стихи нельзя было отпустить. В тот день я так много раз подряд прочитала «Балладу о штрафном батальоне», что до сих пор её помню.

Ещё несколько часов я бродила по Юрмале в поэтическом тумане, ловила, вспоминала и перекатывала на языке строчки. На обратной дороге настрочила в телефоне «В этом городе неистово пахнет осенью» – первое стихотворение, которое я признала и удостоила называться стихотворением.

Мне даже в голову не пришло тогда купить эту книжку. Судьбу не купишь. Но когда мы вернулись вечером домой, я снова нашла её на Озоне – на этот раз «Завтрашний ветер» был в наличии.

В этом городе неистово пахнет осенью.Цветными листьями деревьев с проседью,Солёным дымом крепких приморских костров,Зажжённых для погребения летних мостов,Фонарями в пять вечера.Он идёт под бескрайним небом, и делать нечего:Он укутался в толстые пледы из одиночества,Он почти забыл про свой дом и про имя-отчество,Он свободен – а значит, чуть больше, чем мыЧеловечен. За стенами нашей тюрьмыДля таких, как он, не проложено троп и дорог.Он по-настоящему радостно одинок.Он – Сиреневый Бог.Он, наверное, дноокеанский Джа.На любую просьбу скрипит прокуренно: «да»И от ярких глаз цвета летний аквамаринРазбегаются улочками нитки святых морщин.Эти впадины вытертой жёлтой кожи –Как картина, на которую нет похожих,Плоды радости. Нежного пьяного «доброй»В четыре утра. Из улыбок слагается вечнаяНаша игра.В жизнь.Он приходит ко мне во сне. Три часа молчит.Только дует сквозь трубку тёмный пурпурный дым.Я считаю волны в его глазах и стены кирпичи,Он уходит.И сегодняЯ ухожу с ним.7 ноября 2017Снятся сны – оборванные, весенние;Снятся сны: про Виана да про Есенина;Снятся сны, «сворачиваются башнями»;Снятся сны. Засыпать мне почти не страшно.7 ноября 2017

В августе 2017 года мы с друзьями катались на велосипедах в окрестностях их дачи. Приехали на заросшее травой болото, гордо называемое озером, побродили в траве выше нас ростом и засобирались домой. Я наклонилась поднять с земли свой велосипед, когда Никита через него перешагивал. Тр-р-р-р-рах – соприкоснулись его коленка и мой нос – и посыпались звёздочки из глаз.

Крови не было, но голова постоянно кружилась, а боль не становилась меньше, поэтому на следующее утро я пошла в трамвпункт. От дома до поликлиники мне идти три минуты неспешным шагом. Поставив чайник и залив кипятком овсянку, я оставила завтрак остывать на столе, надела кеды и прям в пижаме отправилась на приём. Врачи испуганно взмахнули руками и вызвали скорую до детской хирургической больницы, где меня обследовали по второму кругу, объявили нос сломанным, а мозг – сотрясённым, прописали постельный режим и назначили госпитализацию через пять дней. У меня, кстати, не было с собой ни проездного, ни денег, так что я не помню, как добралась до дома через полмосквы.

Каждый врач, медсестра и фельдшер скорой помощи с пристрастием допрашивали о том, как был сломан нос. «А точно друг?!» – не верили они. – «А точно не нарочно?» Я была в шаге от того, чтобы придумать альтернативную историю случившегося, в которой коленка Никиты не была бы задействована. Тем более что накануне поездки на дачу были «Панки в городе» и около пяти групп подряд, под которые я, конечно, полезла в слэм.

Следующие четыре дня я решала пробники ЕГЭ по английскому, гуляла с Марго и даже сходила на концерт Леры Баниной – всё это с таким шумом в голове, будто бы я лежу между рельс, а надо мной проносится поезд метро – бесконечный поезд. Голова беспросветно болела.

Когда меня госпитализировали (а это была первая госпитализация в моей жизни), выяснилось, что операция по восстановлению свёрнутой перегородки в носу представляет из себя повторную его поломку. После Никитиной коленки у меня не было ни крови, ни ощущения расквашенного лица; после врачебного перелома кровь шла несколько дней, а в носу каким-то немыслимым образом были закручены три метра бинта. Перед выпиской их доставали из меня минут пять, не меньше.

В основном в детском отделении «ухо-горло-носа» лежали малыши с аденоидами и их мамы. Днём дети кричали, а ночью храпели эффектнее, чем легендарный сосед по плацкарту. Уже к вечеру первого дня в больнице мама привезла мне беруши.

Первые три дня после операции я очень пафосно страдала. Мне не хотелось есть, бодрствовать и уж тем более с кем-то разговаривать (только пить по 7–8 литров воды в день; привезя мне воду, Женя открыл все бутылки перед входом в палату, и я полвечера гордилась своей богатырской силой; потом Марго рассказала мне об этой маленькой хитрости). Как маленькая, я лежала на своей детской кроватке (на взрослые клали мам с малышами, и хотя в моей палате была пустая взрослая койка, считалось, что свободных нет) и плакала маме по телефону: заберите меня, мне тут очень плохо.

Мою страдальческую идиллию нарушали часы проветривания и кварцевания, когда медсестра поочерёдно выставляла население каждой палаты в коридор «гулять». Я гуляла, сидя на скамейке с «Тихим Доном»: сцены жизни казаков прочитывались легко, а вот над описанием расстановки войск в гражданской войне я сидела с таким видом, будто читаю на древнегреческом. Каждый раз на «прогулке» ко мне подходил парень очень грозного вида из соседней палаты и спрашивал, как дела. Я огрызалась, тщательно демонстрируя, что нахожусь при смерти.

Когда добрые врачи и этому мальчику сломали нос, мне стало стыдно за своё поведение. «Ну что, как теперь твои дела?» – ехидно спросила я с доброй интонацией, а потом поделилась печеньем «Oreo» и своими секретами облегчения жизни с дважды за неделю сломанным носом. Мы стали общаться, и этот парень познакомил меня со всеми остальными ребятами в отделении. Оказалось, что девушки моего возраста обычно не ломают носы, так что я была единственной девчонкой в мужской компании. Мои маленькие рыцари заботились обо мне: открывали бутылки с водой, носили сок из столовой, кипятили чайник (он был только в сестринской, и если хотелось не подслащённого до уровня варенья чая, приходилось выпрашивать кипяток у медсестёр) и учили играть в карты. «Леди не играют в азартные игры», – сердито отказывалась я, а потом уделывала их, как первоклассников. Они всё пытались найти игру, в которую я бы не выиграла, а я каждые правила слышала впервые и всё равно побеждала.

В мой последний день ломали нос нашему «младшенькому» – одиннадцатилетнему Ромику. Считалось, что нам нельзя было друг к другу в палаты – ведь мы дети разного пола – но я сидела возле мальчика, который метался по кровати и всё порывался встать и идти куда-то, несмотря на местный наркоз (я под местным наркозом просто проспала полтора дня). Раз в десять-пятнадцать минут Ромик садился и, не открывая глаз, испуганно вопрошал: «Ну что? Уже сделали? Как мой нос? А что с Валерой?» Я отправляла его обратно в лежачее положение и в очередной раз отвечала на вопросы, уверяя, что у него самый красивый нос в мире. Раз на шестой стало скучно, он ничего не запоминал, и тогда мы стали придумывать новые ответы. Валера (у него было что-то с ухом, и в тот день должно было решиться, вылечилось ли ухо и выпишут ли его) в красках рассказывал спящему Ромику о том, как потерял ухо в кровавом бою с главврачом.

Когда Ромик пришёл в себя, меня выписали; казалось, что я вернулась в мир, пройдя через муки перерождения. В тот день воздух был особенно свежим, а люди – особенно красивыми. Вместе со мной из больницы приехали беруши, и я стала надевать их, когда рано ложилась спать и дома ещё шумели.

К концу 2017 года я стала надевать беруши каждую ночь, потому что мне мешали заснуть ветер за окном, кошачьи шаги, дыхание уже спящей младшей сестры и ток воды по трубам – не знаю, слышала ли я его на самом деле или он мне только мерещился. Беруши помогали плохо; даже сквозь них я слышала миллиард звуков, которые сбивали меня, не давая провалиться в сон.

После Модели ООН в апреле 2018 я стала спать не только в берушах, но и в маске: сначала мне мешал заснуть утренний свет, потому что я засиживалась за учёбой до утра, потом – свет ночных фонарей в окне. Вскоре даже в кромешной темноте, в комнате с чёрными шторами я не могла заснуть без маски, потому что не чувствовала себя в безопасности. Только осенью 2019 я стала ложиться без своих «доспехов», если Кирилл спал рядом, и только весной 2020 смогла засыпать без беруш и маски одна. Когда мы поехали на Алтай, я забыла взять беруши с собой.

Я сегодня проснулся с утра и понял, что потерял. Дом тускнел поминутно, кружилась по полу пыль снегопадом из серого. Рушилась тишина, разбиваясь о крики снизу и свёрла ввысь. На соседней подушке пустел лишь примятый след. Листопад превратился в дождь и сошёл на нет. В чуть открытую щёлку окна завевали ветра. Вся квартира моя – проигранная игра. Стынет кофе прогорклый и не закипает чай. С Ярославского эльф мне кричит «прощай».

Новый год 2018 мы справляли в Друскининкае. Российское телевидение не ловило, так что шампанское разливали под поздравление Лукашенко. Сразу после ужина я пошла в комнату читать «Мёртвые души» и спать, ведь обещала Вэлу выспаться в новом году. Мне нравится примета «как встретишь», я в неё верю, поэтому всегда очень тщательно готовлюсь к празднику.

Во-первых, стараюсь в новогоднюю ночь читать что-то лёгкое и волшебное. Как правило, Макса Фрая. В 2017 году я читала книжку о Короле и Шуте и полгода провела в музыкальных разъездах с ТОБИ. В 2018 сама была мёртвой душой.

Во-вторых, вскоре после полуночи я иду заниматься делами. Обязательно занимаюсь делами в новогоднюю ночь. Сейчас я иду писать сказки, в 2017 разбирала фотографии – и именно в тот год стала подрабатывать фотографом, даже когда у меня не было своего фотоаппарата.

В-третьих, мой Новый год обязательно должен быть связан с дорогой. Если я провожу его в Москве, надо посреди застолья уйти собирать чемодан. Я сделала так в 2020, и теперь даже на карантине умудряюсь путешествовать.

Как видите, справить Новый год – настоящее искусство. В 2018 я провалила миссию. Зато второго января мы сменили Друскининкай на Вильнюс… Это был наш третий приезд. В первый раз этот колдовской город запутал меня, но не успел очаровать. Во второй – влюбил по уши, нашёптывая свои небылицы. В третий – позвал замуж. В четвёртый раз я ехала в Вильнюс не в гости, а домой.

Незадолго перед Новым годом я выкупила у Тоши Елисеева фотоаппарат. Гуляя по Вильнюсу, я не расставалась с камерой, и ещё долго снимки тех дней попадали на обложки моих сказок. Пока Pentax висел на груди, в чехле от него ездили бумажные стаканчики для Кати Чуненковой[23]. Мы пили кофе чуть ли не на каждом шагу, чтобы знатно пополнить её коллекцию, а потом ночами я писала сказки.

Уезжая, я надела кеды, платок вместо шарфа и старую зимнюю куртку, износившуюся до осенней (теперь я вообще хожу в ней летом). Шапки у меня не было. В Друскининкае меня невозможно было заставить выйти на улицу, так я мёрзла. В Вильнюсе при той же погоде я ходила без куртки. Мне было по-апрельски жарко от любви.

Пётр Первый крестил дедушку Пушкина, Ганнибала, в Пятницкой церкви в Вильнюсе. Церковь эта стоит на пересечении улиц Пилес, Бокшто и Латако, и в тот раз она была напротив наших окон. Утром последнего дня поездки, пока папа загружал вещи в машину, я целовала город в каменные щёки стен, розовые от смущения и мороза.

Когда в 2018 году мне было совсем плохо, я напоминала себе, что стоит только закончить с экзаменами – и я приеду в Вильнюс. Самолёт, кофе в оранжевом стаканчике и дворы Ужуписа были фонарями на моём пути, и когда я вернулась, чтобы разглядеть их отчётливее, я увидела: это дорога к свету.

Слова, слова, слова – везде вокруг.

Я представляю себе писателя, поэта, журналиста героем одного из фильмов про высокотехнологичное будущее. Кажется, такое было в «Железном человеке»: голубые электронные буковки висят прямо в воздухе, и это – больше, чем просто компьютер с сенсорным экраном, больше, чем планшет. Это – отдельное измерение.

Слова болтаются в воздухе, бессвязные, независимые, ни-о-чём-ные. Я хватаю их судорожно, беру вдумчиво, в некоторые тыкаю наугад: глаза закрыты, стою на одной левой ноге, выбираю одной левой рукой. На удачу. Кидаю всё перед собой, в прямое поле зрения.

Получается немыслимое. Получается текст. Сказка ли, эссе, сочинение, новость. Разрозненные, в одиночестве многие совершенно бессмысленные, они вдруг становятся тем, что правит миром. Не целым, конечно же. Но хоть чьим-то, хоть пятнадцать минут. Вдруг.

«Мои мысли – это звёзды, которые я не могу собрать в созвездия», – писал вымышленному писателю вымышленный умирающий мальчик в романе Джона Грина «Виноваты Звёзды». Хороший мог бы быть роман, кстати. Под тоннами обыкновенной подростковой мишуры – важные мысли и проблемы. Вы пробовали читать, не относясь к этому как к «сопливой книге для двенадцатилетних девочек»? Попробуйте. Так вот, моя работа (надеюсь, через пять или десять лет я всё ещё смогу назвать это «своей работой») – собирать созвездия. Из своих звёзд, из звёзд интервьюируемых людей, из звёздочек каждого из вас, которые с трудом проглядываются через всю мою галактику, но – проглядываются. Ибо там, за тысячи буквенных километров от моего сердца-мозга-сверхкомпьютера, они горят невероятно ярко.

Слова. Две недели назад я писала одному Человеку слова, извиняясь за то, что слова ничего не значат. Мне казалось, больше значат оранжевая бумага или корявый (от волнения – особенно) почерк, или сам факт наличия этого письма. Неделю назад я писала Ему же, как, оказывается, много эти слова значат. Сегодня мне не хочется писать. Мне хочется иметь возможность просто отослать нужный пакетик слов со своего сверхкомпа на Его сверхкомп. Вжух.

Отослать звёзды, из которых нельзя было бы ошибочно сложить созвездия. Позволят ли однажды это человеческие технологии? Я могу только надеяться. Позволяют ли сердца? Однозначно – да.

Проверь свою внутреннюю почту, Друг. Слышишь – там сказано – Ты прекрасен и я Люблю Тебя – две точки – сообщить о получении.

Я еду в метро. У меня в руках старая книга. Ей около тридцати лет, может, тридцать один. Я люблю старые вещи: свитера своих друзей, папины почти-рваные футболки, ботинки, купленные младшей сестрой, которая никогда не может решить заранее, не узка ли ей новая обувь. Я люблю, когда у вещи есть история, когда она становится «Вещью» с большой буквы. Я люблю спокойно, без какой-то малодушной жадности, получать и отдавать что-то, будто бы книга, толстовка или чашка – это нечто более долговечное, чем человек, и я просто один из перевалочных пунктов на пути такого вечного.

Но я не люблю эту книгу. Я купила её на ОЗОНе – уже старую – всего 64 рубля – и я люблю Евтушенко, её автора. Я люблю Евтушенко нежной любовью весны 2016-го: холодных апрельских рук, первого осознания глубины чувств к людям и к поэзии, больничных коридоров и чтения стихов под ливнем. Я люблю статьи и стихотворения в этой книге. Но я не люблю её.

Я не знаю, кто владел ей до меня. Кто читал её. Иногда мне кажется, что я – первый её читатель, а до этого были лишь хранители. Было бы здорово думать, что они хранили её для меня, способной оценить это по-настоящему. Но – нет. Когда я дочитываю очередную до слёз верную статью и закрываю книгу, мне хочется бежать мыть руки.

Когда-то я уважала книги. Трепетно, как учила бабушка, оберегала их от грязи, влаги, жирных пальцев, карандашей. Тряслась над каждым загнутым уголочком.

Потом я стала карандашом подчёркивать красивые цитаты.

Потом я стала красной ручкой исправлять ошибки.

Потом я стала капать на страницы кровью из носа.

Потом появились книги, из которых страницы хотелось вырывать и складывать из них бумажных журавлей – так от этих бессмысленных букв было бы больше пользы.

Потом что-то случилось, и я стала снова уважать книги.

Сейчас я достаю из рюкзака ручку – простите, Евгений Александрович, я снова забыла положить сюда карандаш – и рисую кривые линии, уникальный узор которых диктует резонанс дрожащих от холода рук и дрожащего от вечной спешки вникуда поезда. Это не акт неуважения. Это наоборот.

Вычерчиваю ручкой линии и не могу избавиться от ощущения, что весь вагон смотрит на меня осуждающе. Поднимаю глаза. Ряд сидений передо мной полностью занят. Каждый человек бегает пальцами по экрану смартфона. Соседи справа и слева заняты тем же – у обоих открыты какие-то игрушки. Я пытаюсь высмотреть в своём вагоне или хотя бы в соседнем – через стеклянные двери – кого-то с книгой. Не нахожу. В груди будто бы даже колет.

Наконец взгляд цепляется за даму с каким-то толстым красным томом. Страницы его такие же старчески-жёлтые, как у моего Евтушенко. Вздыхаю облегчённо. Думаю: может быть, я первый читатель этой книги за тридцать лет. Ей повезло с автором, но могло не везти с хозяевами.

Скорее всего, я её последний читатель.

Скорее всего, только я и увижу эти кривые линии, когда возьму её снова в руки – а я возьму. И не для кого хранить жёлтую белизну страниц, «девственность» которых комична: разве кого-то она ещё заботит, когда проступили крошечные деревянные чёрточки, бумажные морщинки? Так проступают на лицах стариков давно, кажется, потерянные эмоции подростков.

Мне страшно. Мне семнадцать, и я не готова пока думать о детях, но сейчас я думаю: неужели они не будут читать книги? Конечно, я постараюсь привить им любовь к литературе. Но не рассмеются ли они мне в глаза (в которые из-за трусливого консерватизма до сих пор не встроены микрокомпьютеры), когда я попытаюсь протянуть им бумажный томик, который старше их отца и матери?

Здесь, в «Завтрашнем ветре», много таких мыслей. Точнее – много мыслей о ядерной войне как о конце света, о нейтронной бомбе как о конце света, о тотальном обескультуривании-обездушивании как о конце света. Тридцать лет спустя я хотела бы пожать Евтушенко руку (как страшно, что мне уже никогда не удастся этого сделать – разве что на Том Свете) и добавить к его списку ещё один конец света: обезбумаживание.

Обезбумаживание, наверное, просто ещё одна форма обездушивания, но мне хочется выделить её в отдельный конец света. Недавно я писала письмо юноше, который почти год находится в СИЗО. Писала одно и то же (но совершенно разное по содержанию, поскольку мысли мои меняются чаще, чем моется чайная чашка) письмо дважды: первый – бумажно, на оранжевом листе, и старый друг сказал про конверт, что от него пахнет моими волосами. Второй – вот этими электронными символами, красивыми, верными, но пустыми – так письмо дойдёт гораздо быстрей.

Гораздо быстрей летит компьютерное письмо, выложившее груз корявых от волнения букв, вычерненых до нечитаемости слов, случайно проставленных лишних точек, запаха волос (мне кажется, бумага всё же должна обязательно чем-нибудь пахнуть, хоть консервированной кукурузой, только не СИЗОшным принтером, это уже слишком жестоко).

И мои дети, конечно, гораздо быстрей прочтут и поймут (я надеюсь) электронные книги, облегчённые, потому что в них нет ни запаха типографии, ни запаха книжной пыли, в них нет симбиозного искусства дрожащих рук и дрожащего поезда, нет тонких деревянных чёрточек, мятых бороздок загнувшихся листов, случайных линий, прочерченных крашенным ногтем, и даже крови, которая всего лишь полилась из носа, но, кажется, была необходима здесь, как призрак геройства на страницах, которым посвящены «Книжные дети» Высоцкого.

Я еду в метро, в руках у меня старая книга – вечная душа поэта – мне хочется запереть её в сердце, мне хочется впитать из неё каждую букву, мне хочется отмыть от неё руки, мне хочется отмыть руки от своих мыслей о будущем, где не будет бумаги и не будет души, как нет больше души в школьных классах, где меловые доски заменили на электронные.

(2020) Если посмотреть на здания, которые теперь строят, не останется сомнений: зодчество умерло. Не знаю, книга ли его убила или то же, что книгу, но Гюго был прав. В прошлом году Нотр-Дам горел. Я не спала, верстая выпуск ежедневной газеты Модели ООН МГИМО, и целую ночь обновляла новости. Наверное, тогда вместе с Собором горел целый мир.

Интересно, что бы сказал Гюго, увидев, как теперь книга умирает на руках полупризрака-зодчества, убитая тем, что люди слишком упорно мечтали, ночуя в тёмных кабинетах, изобретая технологии будущего.

Здравствуй, мама. Я – умирающий лисёнок.Дрожащие уши. Батальоны комнат и полок.Пыльные книги. Пыльные души. И люди.Мама, у меня завтрашнего дня не будет.Здравствуй, мама. Я – огромный раненый кит.В самое сердце. В исписанные страницы.Пульс мой бьётся, не может остановиться.А время уже отсчитано до конца – в больницах.Здравствуй, мама. Я – отстреленная собака.За меня решили, каким быть моему утру.Знаешь, на что похоже ружейное дуло?Лучше не знать тебе, мама. Ты будешь плакать.Здравствуй, мама. Я – все убитые за идею:За безопасность, за право охотиться и за деньги.Мама, я – средневековые и гитлеровские евреи.Каждую клеточку мою приставляли к стенке.И расстреливали.И морили голодом.И выкидывали на берег.Здравствуй, мама. Я рожусь у тебя завтра.19 февраля 2018

У меня часто спрашивают, что такое модель ООН. Я теряюсь и отвечаю сбивчиво: «Международная конференция… игра по мотивам заседаний и повесток Организации объединённых наций…» Дело не в том, что у меня проблемы со словами. Просто модель ООН – это понятие, описать которое можно исключительно эмоциями.

«Содом и гоморра!» – отвечает Соня, в этот раз – Бельгия из Совета по правам человека. «Семья», – часто повторяет Варенька, горячая Испания в самом горячем комитете. И то, и другое – это правда. Модель ООН МГУ 2018, двенадцатая модель МГУ и моя – десятая (хотя острое ощущение, что парочки я не досчиталась), в очередной раз помогла мне сформулировать, что же она есть такое. Ловите – по горячим следам.

Модель ООН – это абсолютная любовь. Задерживаться даже до девяти вечера, когда имеешь полное право уйти, просто потому, что без них не хочется уходить, потому что сердцем ты привязан к этим людям крепче, чем связаны шерстяные шарфики ваших нервов.

Модель ООН – это быть счастливым несмотря на недосып, что в остальное время для меня невозможно. «Как же мы все здесь одиноки, когда кого-то ждём»[24], – поётся в одной моей любимой песне. В обычные недели я всегда жду моделей. Как встречи с хорошими друзьями, как погружения в любимую работу, как сильнейшей эмоциональной разрядки. На моделях у меня не бывает ни минутки, чтобы поотвечать на сообщения ВКонтакте, заняться делами, иногда даже поесть. Я и в простой жизни часто не нахожу на это время, а потом испытываю дьявольские угрызения совести (казалось бы – они вообще из ничего взялись). В эти недели чувствуешь себя таким абсолютным, вокруг тебя столько действительного удовольствия и ярчайших эмоций, что вечером последнего дня обретаешь дзенское спокойствие: всё в тебе и ты во всём, некуда спешить и торопиться, эндорфины в каждой клеточке. Нечего ждать, когда у тебя и так есть всё.

Модель ООН – это «якать» в комитете, а потом дома, на работе и учёбе быть не в состоянии преодолеть постоянное «мы» и «вы».

Модель ООН – это когда твоя кровь на 100 % из кофеина, все чаи и кофе знаешь наизусть по малейшей тени запаха, а людей узнаёшь по почерку из дипзаписок – потом, когда ты наконец не смог больше терпеть и прочитал свой суверенитет[25].

Ах да, Модель ООН – это перечитывать суверенитет, плакать, смеяться, умиляться до того, что сводит щёки.

Кто-то ходит на модели ради возможности высказаться по повестке. Кто-то – только из-за неофициального закрытия. Кто-то просто хочет попрактиковаться в языках, международных отношениях или журналистике. Я хожу на модели ради людей, их улыбок, солнечных глаз и высоко поднятых табличек. Ради шуток про «нам больно» и «воду». Ради внезапных поправок про лепреконов посреди серьёзной резолюции, достойной самой ООН.

Обычно журналисты стоят несколько обособленно от комитета, но с моей первой университетской модели Настя Спиридонова, бывшая тогда председателем Генеральной Ассамблеи, зарядила меня верным примером. Поэтому я, как истинный делегат, задерживаю дыхание при голосовании за итоговый проект резолюции, поднимаю что-нибудь в поддержку процедурных предложений, сплю и играю в мафию в коридоре во время согласительной комиссии и слышу в свой адрес «к порядку, пожалуйста» от членов президиума.

Для меня Модель – это мир, где хорошо, и жизнь, которую отчаянно хочется проживать раз за разом.

Наверное, каждый человек, страдающий или страдавший от расстройств психики, слышал в свой адрес упрёк о том, что он «всё выдумал». «Посмотри на себя, ты не можешь быть в депрессии», – говорят сетевые эксперты, которые, конечно, разбираются в твоей психике лучше, чем ты сам или твой врач: «Ты просто привлекаешь к себе внимание». Другие «профессионалы» спешат дать дельный совет: «Займись чем-нибудь, и сразу вылечишься. Депрессия у тебя от безделья». Однажды мы с Аней Афонькиной написали целый тред[26] таких высказываний.

В одиннадцатом классе я была «сетевым экспертом» для самой себя: участвовала в Моделях ООН, заводила кучу новых знакомств, побеждала в олимпиадах, ходила на концерты (где садилась в дальнем углу зала и писала эссе для ЕГЭ по английскому), ездила с ТОБИ по его подмосковным концертам. Когда в начале года, ещё на новогодних праздниках, я была на приёме у врача, и он впервые заговорил о депрессии, я рассмеялась ему в лицо и сказала, что такие глупости ни в коем случае нельзя говорить маме (которая и записала меня на приём, когда я плакала ей, что не могу контролировать агрессию). Нет у меня никакой депрессии, я же живу прекрасно, да и вообще, на вашу депрессию у меня нет времени!

Перечитывать дневники того периода мне больно. Пока я широко улыбалась на фото, под которыми друзья озабоченно писали, что я похудела до болезненного вида (Антон смотрел на меня и просил: «Пожалуйста, не надо больше худеть, ну»), пока ездила между школой и репетиторами пить чай и читать Бродского с Даней Паняшкиным, пока танцевала до упаду на воскресных тренировках и всюду восторженно писала о том, что жизнь без танцев – не жизнь, в дневниках появлялись такие строчки:

«Стараюсь давить своё состояние, ведь никто не должен из-за него страдать».

«Моё единственное желание – заорать. До звона в ушах, хрипа, кашля, вкуса крови во рту».

«Я разрушительна.

«Рядом с монстром тебе не место. Ты лишишься всего, оставаясь с таким, как я», – эти строки Таирни будто бы про меня написаны. Я – монстр».

«Иногда мне хочется кричать от ужаса только потому, что я постоянно что-то слышу. На кухне двигаются табуретки. Больно. Я бы хотела размозжить себе голову».

«Ничего не могу делать без поощрения. «Ну-ка, кто тут хороший мальчик, я хочу это знать», — поётся на новом альбоме Операции Пластилин».

«Посмотри мне в глаза перед тем, как меня усыпят. Я так много хотел бы сказать, но могу лишь скулить…»[27]

«Не знаю, как дожить до весны».

«Внутри так больно и сумбурно, и я не знаю, о чём говорить».

«Вчера в шесть утра я возвращалась домой на такси. Водитель ехал очень быстро. Мне казалось, что нельзя заснуть, потому что если засну – мы разобьёмся, будто бы это я за рулём. Закрыла глаза. Смерть – это просто сон. И совсем не страшный».

В темноте меня окружали демоны и не давали заснуть. Ещё почему-то казалось, что по ночам, пока я чищу зубы, в трубах поют тонкие неживые голоса.

Конечно, я всё это выдумала, чтобы привлечь к себе внимание. Ведь моя жизнь в картинках в инстаграме была такой яркой и привлекательной!

Дорогой Даня,

Я хотела бы начать это письмо с объяснения тебе, что такое Апрель, потому что на моём языке это самое главное слово.

Для начала: апрель – это +10/+17, весенние ливни с солнцем и футболки в самые жаркие часы дня, но вечерний ветер, толстовки, куртки. Апрель – это люди в цветных пальто, это рок со скрипкой и клавишами, это не учиться, а читать сутками стихи, это засыпать в кресле, а просыпаться от того, что папа несёт в кровать, как маленькую.

Я помню всего один такой апрель – в 2016-м. Но я ждала такой каждый раз и до, и после; я жду и сейчас. На дворе одиннадцатое марта, лёгкий минус, нежный ветер и солнце. Я знаю, что апрель будет правильным.

Но что, если моё знание окажется ошибочным? Иногда я думаю, что такое не пережить.

Далее. Сейчас – апрель. Вильнюс – это апрель, любовь – это апрель, Макс Фрай и «Набережная неисцелимых» – это апрель, кино про войну, которое кончается хорошо – это апрель, кино, которое кончается плохо – это всё равно апрель, хорошая музыка и стихи – апрель, и писать письма, и холодные руки, и целоваться, прощаясь, и долгие взгляды глаза в глаза с незнакомцами в метро, и улыбки случайных прохожих, и цветной кофе, и кофе с лавандой, и засыпать на рассвете, и покупать платья, и писать добрые сказки, и возвращаться домой в четыре утра из бара, где покупал папе пиво и танцевал с мамой под джаз, и сам джаз, и…

Это бесконечный список, потому что апрель – квинтэссенция всех радостей, всех слёз от чистого сердца, всех вкусных запахов и всех порывов танцевать вальс в метро, даже когда не умеешь танцевать вальс. Ты можешь подумать: ничего себе, она целую страницу посвятила описанию месяца – но я могла бы посвятить книгу (однажды я так и сделаю)[29], могла бы посвятить жизнь.

Учиться играть на укулеле и называть тебя лучшим другом – тоже апрель. Потому что апрель – символ возрождения.

Захотела написать письмо, такое обычно посвящают детям (даже если их нет, если их не может быть и не будет, если ненавидишь и запрещаешь себе детей – всё равно), потому что кто ещё станет читать исповедь о каждом нашем дне, кому ещё это надо?

Но глупо думать, что это надо детям. К тому же, такое письмо читалось бы целую жизнь, потому что в нём было бы каждое слово, которое у меня внутри, а их бесконечно много, гораздо больше, чем снаружи, а ведь это я ещё что-то (тоже много) выпускаю наружу.

Гуголплекс[30] слов.

(…)

Эта зима была ещё в тысячу раз хуже [чем любая другая]. Потому что эта осень была самой осенней в жизни: мой мир рушился, и умирал, и умер. Мои герои стали вчерашними, а новых не появилось. Мои друзья тоже почему-то стали становиться вчерашними.

(…)

Я боялась звуков и почти перестала снимать беруши. Мне было сложно общаться с людьми, я перестала куда-либо ходить. Я брала у всех телефоны и снижала яркость. Я даже художественную литературу не читала. Только училась и истерически смеялась, а все думали, что я весёлая.

Когда доктор сказал, что у меня депрессия, ему в лицо я тоже рассмеялась, выкинула рецепт, никому ничего не сказала: ни маме, ни Антону, ни друзьям, ни даже себе.

Впервые рассказала всё другу восемь дней назад, потому что уже неделю[31] не ненавидела, не кричала от боли внутри, не боялась необъяснимого. Зима кончилась. Я вышла в кедах на снег, и они промокли, но они были кеды, а я была в апреле.

Сейчас я впервые написала всё от и до, как я это помню. Это надо было написать в письме, потому что даже исповедь меньше похожа на исповедь, чем длинные письма. Я даже чувствую, что слов стало меньше.

Когда я назвала тебя лучшим другом, я почувствовала себя вдовой, которая снова влюбляется после смерти мужа. Смущалась и нервничала (ей опять кажется, что это первая любовь и у неё правда бабочки в животе), ругалась на себя и запрещала себе (как?! ведь жена мертвеца – всё ещё его жена; египтяне своих хоронили заживо), я была абсолютно счастлива (она же думала, что больше не может любить), и я есть абсолютно счастлива. (…)

Дорогая Катя,

Я состою из слов, но я не знаю, почему это так. Из-за того, что я писатель? Из-за болезни? Мне не хочется их говорить и не хочется слышать свой голос, мне не хочется их даже писать, но если вскрыть мои вены, то польётся не кровь, а чернила, они найдут свою бумагу и перейдут на неё. Только от такого вскрытия я умру, потому что они питают меня жизнью, потому что я есть, пока не умолкает печатная машинка в моей голове.

Я люблю Олю Маркес за то, что её тексты – это вскрытые вены. А ещё, конечно, за то, что она беспредельно красивая. Беспредельно.

Катя, а нормально ли, что мне иногда хочется, чтобы все люди мира в меня влюбились? Я знаю, как тяжело, когда ты одному-то человеку не можешь ответить взаимностью, да и на кой чёрт оно мне сдалось, но мне всё равно хочется, чтобы все в меня влюбились. Я ничего не могу с собой поделать, но я люблю касаться людей, вдыхать их, волноваться за них, а ещё флиртовать и писать, что я добралась до дома. Даже одна из причин ходить на танцы – это право по несколько минут не отпускать чьи-то пальцы, это то, с каким серьёзным лицом всегда танцует Саша (мне смешно, потому что, по-моему, он пытается этим добавить в танец страсти), то, как Алёна подбирает носки под цвет футболок, как Ваня придерживает меня за плечи, будто боится, что я упаду.

Саморазрушительной любовью я люблю правила, извращённой – людей, которые эти правила придумывают. Поэтому мне очень понравился роман «Жутко громко и запредельно близко». Я отлично понимаю всех его героев. Люблю, когда мои люди запоминают мои правила. Когда папа разувается на коврике, когда Нина захлопывает дверь в комнату, Артём становится на ступеньку ниже в метро.

От чего мне хочется, чтобы все в меня влюбились? От избытка самооценки или от недостатка? Мне всегда так хочется быть не как все, а это обычно не нравится людям, но мне так нравится им нравиться. Чужое отношение – микшерный пульт моего настроения, и, увы, абсолютно у всех есть возможность подвинуть фейдер или нажать кнопку. Почти все используют эту возможность.

Как много я ревную! Мне кажется, ревность – побочный эффект болезни, но, может, всё как раз наоборот. Я ревную Даню к другим его подругам и к девушке, которая ему нравится. Ревную Катю Молочник к людям в её инстаграме. Ревную Марго к Жене. Ревную Артёма к Навальному. Ревную родителей к Нине. Ревную Катю Чуненкову к той девушке, которая сфотографировала её новую аватарку. Ревную Женю ко всем людям в нашей группе, потому что мне бы хотелось, чтобы он учил меня одну. Ревную Антона к девушкам, которых он вписывает на концерты. Ревную Антона ко всем, с кем он общается. Ревную Антона к гитарам. Ревную Антона к моему отсутствию у него в квартире. Ревную его ко всему миру.

Ревность – это доказательство любви или того, что её утрачиваешь?

Я не ревную тебя. Я в тебя верю, как в сказку, Кать. Можно представить, что ты не человек, потому что ты невозможно далеко. Но представить, что тебя нет – равносильно смерти.

Хочу написать письма всем в мире и под каждым подписаться, таким образом исповедовавшись во всей своей жизни. Но я никогда так не сделаю. Есть вещи, о которых нельзя говорить; есть вещи, о которых нельзя молчать; и когда это одни и те же вещи, ты просто пишешь о них. Но есть вещи, о которых даже писать нельзя, и это – твои главные демоны.

Я хотела бы исповедаться в каждой секунде своей жизни. Но вместо этого я завариваю демонам чай, подтыкаю одеялко, готовлю завтраки, обеды и ужины. У меня легион демонов. Некоторые из них безобидны.

Ёжи, например.

Кит, про которого я однажды напишу роман.

Фиолетовый ктулху в моей ванной, который танцует, пока я моюсь, если только Тузик не лежит в это время на коврике за шторкой (может, потому он уже несколько месяцев ходит со мной в душ и мяучет за дверью, если я его не взяла).

Но есть демоны, от которых очень страшно. Пение, которое я слышу в трубах, когда чищу зубы. Раздражительный убийца, который агрессирует на всех. Сон, который не отпускает меня, сколько бы я ни спала.

Безобидные демоны есть. Но опасных гораздо больше.

Прямо сейчас я слышу гудки за окном. Кто-то бесконечно жмёт на клаксон. Бип, бип, бип. У меня от этого темнеет в голове. Почему я устала от письма, как от физического труда? Бип, бип, бип. Меня скоро стошнит на бумагу, если он не заткнётся. Разбив окно, я сделаю только хуже, но я так хочу разбить окно.

Парадокс, трагедия и всё остальное – в том, что внутри меня мир куда больше, чем снаружи, и людей больше, и даже меня больше. Вроде, так и должно быть. Но внутри меня больше трагедий.

Американцы сбрасывают бомбы на Хиросиму.

Самолёты врезаются в башни-близнецы.

В Освенциме сжигают евреев.

Тонут корабли.

Срывается лента эскалатора на Авиамоторной, и все люди падают в мясорубку.

Кипят адские котлы.

За каждого из них умираю я, но ещё я убиваю каждого из них.

Я никогда не задумывалась, ехал ли тот эскалатор вверх или вниз. Я почему-то знаю, что вверх. Если это не так, то ошиблась не я, а катастрофа.

Из бездны – станция была одной из самых глубоких – они поднимались к солнцу.

И упали ещё глубже.

Я боюсь эскалаторов, но без них не выйдешь из метро, и я езжу на них каждый день. Ступеньки сворачиваются, я падаю, шестерни двигателя превращают меня в щепки и фарш, эскалатор кончается, минут через десять всё это повторяется снова.

До середины эскалатора надо стоять, отклонившись назад, а после неё – бежать вперёд.

Я не вегетарианец, не веган, но я не ем мясо, не ем яйца, не ем овощи, не ем фрукты, я больше не могу есть шоколад, и даже пить мне все сложнее. Поесть – это подвиг, но я не умираю, я чувствую себя лучше, пахнет весной, я люблю жизнь.

Если однажды я сойду с ума, проследи, чтобы у меня всегда были бумага и чернила. Возможно, тогда я наконец создам что-то действительно прекрасное.

Вот только чего боюсь. Отвлеклась от письма на секунду и испугалась. Желание исповедоваться на сотнях страниц и написать всем людям, такое безобидное несколько часов назад, испугало меня своей похожестью на крик самоубийцы о помощи. Конечно, я не буду себя убивать. Конечно, я буду отрицать всякую помощь. Но, пожалуй, я всё же съезжу опять к тому врачу.

Прости, что гружу тебя этим. Ты всегда сможешь сказать, что письмо не дошло или испортилось в пути. Я не обижусь, честное слово.

P. S. Фонари – это наши маяки, маленькие надежды. Почему я боюсь фонарей? И ездить одной в такси? И признаваться в любви?

P. P. S. Я забыла, что P. P. S.

Я есмь текст.И это то, о чём нужно помнить;И это то, с чем нельзя безбожно(Тогда останется невозможнымИзвлекать из себя буквы, творить);И это то, что уничтожит меня изнутри.Смотри./Сотри.11 марта 2019

Антоша,

(…) Я пытаюсь говорить себе, что всё хорошо, но вокруг меня бездна, которая ест бездну и становится ещё больше бездной.

Не хотела говорить тебе, чтобы не пугать, но, может, ты станешь пугаться меньше от того, что я сказала. Я боюсь только покровительственной жалости, попытки объяснить меня диагнозом, а не мной. Возможно, боюсь потому, что сама сейчас этим грешу.

Если захочешь объяснить меня депрессией – лучше вообще больше никогда со мной не говори.

Мне чрезвычайно важно, чтобы ты объяснял меня мной. Пытался объяснить, искал объяснение. Мне абсолютно не хватает тебя каждую миллисекунду. Когда мы вместе, а ты не вылезаешь из телефона или играешь на гитаре, я ненавижу нас с тобой обоих, потому что так я гораздо более одинока, чем когда ты пишешь мне с другого конца страны. Я понимаю, что это работа, но мне всегда хочется напомнить: между работой и личной жизнью есть грани!

Разве я не важнее работы? Хотя бы иногда?

Ты ревнуешь меня к друзьям, что совершенно глупо, потому что у меня нет ни одного друга ближе тебя. Ты отнял у меня весь остальной мир. Женя перестал быть мне не только лучшим, но вообще другом, Марго стала очень далеко, кого ещё я называла близкими друзьями – я и не помню уже. Ты забрал все мои эмоции, всё моё время.

Когда я танцую, я ненавижу своих партнёров за то, что они не ты. Когда обнимаю людей, ненавижу их за то, что обнимаю не тебя. Ненавижу всех не-тебя, которые помогают мне надеть куртку или держат двери в метро. Всех не-тебя, с кем я засыпаю рядом: за то, что они – не ты, за то, что я не могу прижать к сердцу их руки.

Я перестала общаться с Прайдом, почти никого не вписываю, сто лет не была в гостях без тебя. Ты – весь мой мир, и представь себе, каково мне, когда вместо того, чтобы быть со мной, даже если просто молчать со мной, ты проверяешь новые подписки в инстаграме или берёшь чужие гитары.

Смешно, как, бросив офис ради беспокойной работы музыканта, ты куда больше карьерист, чем тысячи, десятки тысяч офисных работников. Ведь они возвращаются домой к семье, а ты не возвращаешься ко мне, даже когда я часами еду в электричке только для того, чтобы побыть с тобой. Разве я не твоя семья?

Я пробовала упрекнуть тебя в том, что ты никогда не назначаешь встречи. Попробую опять. Понимаешь, я чувствую себя собакой, выгулять которую забыли, напившись с друзьями. Все мои чувства, всё моё одиночество – это моча, которую слишком сложно держать в себе, но невозможно и выпустить, ведь это расстроит хозяина. Твоя работа – это бар моего хозяина, где он остаётся неделями, месяцами.

После Модели ООН МГУ мне ненадолго стало лучше. До этого две недели я без остановок слушала песню «Пёс» Операции Пластилин, я ничего не слушала, кроме этой песни, я была этим псом, просила посмотреть мне в глаза перед тем, как меня усыпят, а ты отворачивал мою морду, тихо прикрывал снаружи дверь кабинета, где я оставалась наедине с врачами и шприцом, в котором смертельная доза снотворного.

Модель, точнее, моделисты немного возродили меня. Не было времени на боль, я любила их, испытывала необходимость о них заботиться, абсолютно сопряжённую с любовью: заваривала чай, приносила печенье, давала таблетки от горла и обезбол. Но эта неделя кончилась, а её энергии хватило ненадолго. Она подействовала как кофе: взбодрила на полчаса, чтобы потом утопить гораздо сильнее. (…)

Однажды у меня не останется воли и сил на внешний мир, я перестану говорить, вынимать из ушей беруши и даже покидать комнату, но пока я ещё до такого не докатилась.

«Ничего хорошего не случается после двух часов ночи», – такому правилу научил меня сериал «Как я встретил вашу маму». Но много всего хорошего случается в районе шести утра. И пусть сутки, которые я опишу сейчас, начнутся именно в шесть.

Я спускаюсь в холл и вижу, что он залит светом. За окном уже новый день, и первые капли урагана, который начнётся несколько часов спустя, падают мне в дреды. В зеркальных стенах отражаются белые кеды, расстёгнутое белое пальто, белое платье и белое, бледное лицо. Я не могу уехать домой из-за какой-то катастрофы с такси. Я почти паникую, но у меня на это уже просто сил нет.

Когда такси наконец приезжает, я обнимаю Сашу, Ваню и Варвару, потом я обнимаю Сашу, Ваню и Варвару и обнимаю Сашу, Ваню и Варвару, а дальше обнимаю Сашу, Ваню и Варвару, матрица ломается, всё это, кажется, длится несколько минут. Они просят написать, когда я доеду до дома.

Ровно в 6:00 я сажусь в такси.

В 6:21 я стою в коридоре своей квартиры, прислонившись к стене, закрыв глаза, не в силах ни отложить клатч, ни снять пальто, ни хотя бы подвигаться. Кот плюхается мне в ноги. Шебуршит. Несколько минут спустя я вижу, что он развязал мне шнурки (узел и двойной бант, я сама не всегда могу это развязать). Я с трудом выбираюсь из одежды, путаясь в платье, падаю в кровать, завожу будильник на девять утра следующего дня и пишу Варваре и Саше, что я дома. На часах 6:34.

Я засыпаю. И там…

В 8:03 я пишу Диане, что опоздаю на летучку, потому что весь транспорт сошёл с ума, у меня ничего не едет, и я шла до метро пешком. Я открываю в плотно забитом вагоне метро «Мать» Горького, потому что у меня ещё есть силы читать, и еду в МГИМО.

В 8:14 Катя просит меня купить торт, но я не могу найти на Вернадке хоть один магазин, который до девяти утра в воскресенье уже начал работать. Несколько минут спустя я обнимаю ту часть Секретариата, с кем была знакома раньше. Оно начинается.

Я задаю вопросы о том, как работать с сайтом информационного агентства, а потом иду на лекцию Горелика писать оттуда репортаж. Я беру у Вари и Маши интервью для первого модельного выпуска Вестника.

В 11:30 C – MIMUN2018 объявлена открытой. А Андрей в блиц-опросе отвечает мне, что лучший режим для установления Мирового гуманитарного порядка – это анархия (и даже если бы можно было не любить Андрея до этого, теперь точно нельзя).

Я пишу нонстопом сообщения Варе и обнимаю её, несмотря на то, что между нами – все 193 страны и 4 наблюдателя Генеральной Ассамблеи.

В 12:16 я сижу с одноклассниками в МГИМО на лекции Уполномоченного по правам человека в РФ, пишу Жене Севастьянову, в МГИМО ли он, а оказывается, что он среди тех, кто эту лекцию организует.

В 12:32 я скидываю Даше Хрящёвой фотографии, потому что в 2017 году на регистрации не было фотографов, а я вечером ехала снимать мероприятие, и техника была при мне.

В 13:26 Варя пишет мне, что хочет стать экспертом на C – MIMUN, в 4 ГА эксперта не было, но её не взяли, потому что она не студент. В этот момент я сижу в ECOSOC’е модели РГГУ за журналиста и Чехию одновременно. Варя ещё не знает, что несколько месяцев спустя станет экспертом Генеральной Ассамблеи, где я – журналист.

В 14:41 Даша читает речь, которой закрывает эту Модель.

В 14:55 я бегу из типографии МГИМО в конференц-зал с коробкой вестников.

В 15:10 Даша объявляет и почти сразу закрывает собрание Секретариата, и не разрыдаться на месте многого стоит. Я снова обнимаю весь Сек, но теперь здесь нет незнакомых мне, нелюбимых мною людей. Я задаю вопрос: «А можно мне стать частью Сека?» и мне отвечают, что я уже эта часть.

В 15:47 я получаю сертификат об участии в роли журналиста и бегу из Спортцентра в Конференц за пальто, захватить его и ехать брать интервью у лучшего во всех смыслах делегата Генеральной Ассамблеи, Васи.

В 16:29 я заканчиваю брать это интервью, сажусь в метро на Юго-Западной, включаю в наушниках Alai Oli, и что-то во мне в очередной раз надламывается.

В 16:31 я приезжаю в Секретариат сдавать Нессе экзамен, чтобы стать частью Информагентства в 2017 году.

В 16:37 Настя Спиридонова создаёт группу для журналистов Генеральной Ассамблеи.

В 18:19 я пишу Жене Севастьянову, что хочу стать частью команды. В 19:28 он добавляет меня в беседу информсектора 2017 года.

В 19:00 я рыдаю над своим суверенитетом.

В 19:38 мне пишет Андрей Гладилкин, делегат от Соломоновых Островов, и говорит, что хотел бы прокомментировать события дня в Генеральной Ассамблее.

В 21:47 Катя принимает меня в информсектор модели 2018.

В 21:48 Диана предлагает мне стать частью Вестника (я отправляю первую статью, про охрану материнства в США, в 0:33).

В 23:34 я сижу у себя на кухне и заканчиваю этот таймлапс.

В 23:56 Андрей твитит, что не может перестать смотреть клипы Glee и HSM и начать работать. Я читаю и по необъяснимой причине вдруг понимаю, что эта модель будет восхитительной.

В 4:58 Костя наливает мне горячий чаёчек (да, я пью горячий чаёчек на неофициальном закрытии).

Через час день зацикливается, но не заканчивается: в будущие годы он ещё плотнее наполнится минутами, а может, даже секундами.

Я не знаю, когда это началось: когда первого сентября 2007 года я стояла на линейке в ММГ, когда в четвёртом классе нас выслали на экскурсии в Клин и Жостово из-за какой-то непонятной модели, когда в 2015 я была наблюдателем у Насти Спиридоновой в Совете Безопаности или когда в 2016 Серёжа Ларин сказал мне обратиться по поводу журналистики на «большой модели» к Нессе, а Несса – к Жене Севастьянову. Но я знаю, что это никогда не закончится, даже после того, как я тоже скажу страшное: «это моя последняя модель». Потому что последних не бывает: «Никогда, никогда, я повторяю снова…».

У саппорта «Операции Пластилин» есть много нежных традиций (и плевать, что суровые панки): «облепиха» – массовые обнимашки посреди танцпола, лежание всем вместе на «заплёванном, грязном полу» друг на друге, окружение защитным кольцом рыдающего на коленях от переизбытка чувств человека. Такие выражения просто необходимы, когда вы семья. И вчера я увидела, что секрет – не в любвеобильности прайда. Секрет – в человеческой способности любить. А семьи может быть много.

Это была сложная неделя, и часто было ощущение, что до завтра ты уже не доживёшь. Сейчас всё, что было до C – MIMUN2018 (а было ли вообще?) кажется мне другим миром, другой галактикой и другой эпохой. До этой недели были месяцы подготовки. С нашей стороны – лихорадочный поиск журналистов (помню, как я пришла в китайский, испанский и арабский комитеты в МГУ и пыталась объяснить, что нам нужны люди, что такое Вестник и Информагентство), статьи для двух домодельных выпусков Вестника. Диана Ковалева, Катя Чуненкова и Вика Лбова сделали так много, что перестаёшь удивляться: почему сертификаты с игрового студенческого мероприятия котируются в передовых изданиях?

А сколько же сделали другие члены Секретариата, все Президиумы и, конечно, Даша Маликова, Генеральный Секретарь. Я помню, как ещё в прошлом году отмечала её красоту. Эта яркая, обаятельная, такая творческая (чего только стоила её речь на открытии!) девушка, весь её позитив, жизнерадостность, активность сложно соединяются в моей голове с объёмом её работы. Потому что сама Даша – уже невероятно много. А Даша-Генсек – это безгранично.

Описать этих людей можно строчкой из одной песни Alai Oli: «Когда ты живёшь и дышишь любовью». Уже стала поговоркой фраза Алины Павловой: «любите модель, живите моделью». И в этом мире, в общем-то, «модель» и «любовь» – синонимы. Потому что моделям отдаёшься весь, без остатка, потому, что здесь встречаешь самых близких и родных людей (Катя, Даня, Варя, эти слова в первую очередь о вас), потому, что здесь – дом.

Здесь становишься родным. Здесь подходишь на регистрации к президиуму Генеральной Ассамблеи, а уходишь от Вари, Марины, Андрея и Даши. Не можешь перестать писать Варе, будто ты прилип к диалогу с ней ВКонтакте, не можешь на неофе перестать обнимать и целовать в макушку Дашу, не можешь перестать жалеть о том, что не успел сфотографироваться с Мариной. И думаешь про них, когда едешь на такси домой: «Спи, моя Вселенная, мы ещё встретимся, я точно знаю».

«Моё государство не имеет границ и точки на карте» – эта строчка как нельзя лучше описывает происходящее в комитетах. Когда ты встречаешь Гора, которого впервые видела, кажется, в роли Джибути, но кем только он уже ни был с тех пор. Или Соню, которая играет за Сьерра-Леоне, но ты чуть не отправил в Вестник статью, где подписал её «Бельгия». Когда под вечер «КНДР» начинаешь расшифровывать как «Канадская Народная Демократическая Республика». Когда встречаешь ребят-студентов и даже иногда ребят-школьников, которые знают положение дел в стране и во внешней политике страны так, как, мне кажется, я не знаю о России.

Даже когда тебе кажется, что у тебя уже полно опыта, когда ты постоянно сбиваешься в подсчётах своих моделей, здесь ты не перестаёшь ежедневно узнавать очень много нового. Обо всём мире. Обо всех возможных темах, ибо круг интересов моделистов невероятно широк и относит тебя в очень разные дебри. Вот ты пускаешься с Гором в полемику об анархизме, вот обсуждаешь литературу своего любимого, но малоизвестного писателя, вот встречаешь делегата с прошлой модели ООН на концерте «Операции Пластилин», вот друг с Лиги Наций кидает тебе аккорды для укулеле, вот Саша Перебейнос говорит тебе после неофа «до завтра», имея ввиду концерт Аивер, вот, вот, вот…

За эту неделю было столько знакомств, что точки на карте потерялись ещё сильнее. Я получила огромное удовольствие от заседаний в Генеральной Ассамблее, от работы с моими коллегами: фотографом Лерой и журналистами Юлей и Настей. Юля написала в моём суверенитете: «кажется, мы знакомы всю жизнь». А мне не кажется. Потому что эта неделя затмила всё, что было до неё, и на данный момент «вся жизнь» началась в шесть утра в воскресенье. Что было до этого – я пока не помню. И единственное, о чём я жалею – это что нельзя размножиться, сидеть во всех комитетах одновременно, чтобы наблюдать и комментировать для информационного агентства и Вестника работу всех комитетов. Не потому, что я не оценила работу других журналистов, они были блестящими! Особенное уважение тем, кто писал и редактировал в одиночку. Но просто так много родных мне людей было раскидано в эти дни по корпусам МГИМО, а я даже не успела добежать до всех залов заседания…

Зато я могла наблюдать их успехи в плодах работы моих коллег. Пролистнуть двойной выпуск вестника и увидеть там сплошь знакомые лица – будто бы знать весь мир. Но самым прекрасным, что я увидела, было, наверное, выражение лица Кости Несмияна, когда его пригласили на сцену как лучшего делегата. Конечно, я не слишком близко знакома с Костей, но таким счастливым я его точно никогда не видела.

Я написала вам об этом. Я сказала вам об этом. Но не могу не повторять, потому что это вибрирует у меня внутри и не отпускает: я люблю вас. Я так вас люблю!

Последнее, что я прочла перед включением авиарежима – тред о расстройствах пищевого поведения («не бывает бывших») и горячей линии по работе с больными («эти люди невероятно хрупкие»). Это будет, наверное, самая тяжёлая глава этой книги, потому что она про тех демонов, чьи имена я обычно называю только в шутку – демонов, в заигрывании с которыми меня упрекает дедушка. Я улыбаюсь и молчу о том, что заигрывание – просто способ вести войну. Наверное, я перестала писать в дневник, когда эта История достигла апогея. Потому что даже дневнику я не могла рассказать об этом.

У моей сестры есть подруга (мы не знакомы с ней лично, но переписывались в сети), которая иногда спрашивает у меня жизненные советы. Она – один из главных людей в моей жизни, хотя я, если честно, не знаю, как её зовут (только ник). Однажды моя сестра рассказала, как читала сказки этой девочке, чем отвлекла её от попытки совершить самоубийство. Когда Нина говорила мне об этом, я подумала: «Значит, жизнь прожита не зря. Я выкупила своё право рождения, когда спасла кого-то ещё. И ты выкупила, сестрёнка, ведь это ты читала вслух».

В одной из бесед я рассказала этой девочке что-то про своё бытовое раздражение. Мол, меня бесят соседи, и вот как я пытаюсь – только пытаюсь – с этим справляться. Она удивилась: «я не думала, что ты тоже бываешь раздражена». Эту главу я не смогу писать без слёз, и я посвящаю её этой девочке.

У меня есть знакомая, которая напрямую говорила мне о своей ненависти и объясняла, что её причина – зависть. Впервые я услышала о ненависти в таком контексте: «она терпеть тебя не может, потому что ты всё время радостная и у тебя всё время всё хорошо». У меня правда всё хорошо: понимающие и заботливые родители, любящие друзья, которые остались рядом, даже когда я больше полугода не общалась с ними, потому что во время подготовки к ЕГЭ и после него у меня почти никогда не было сил на это общение. Моя семья – не из тех, кто может позволить себе кидаться деньгами, зато родители с детства привили мне единственно верный приоритет: «Лучше максимально бюджетное путешествие, чем сидение дома на золотом сундуке». Впервые мне вкололи Дорогу в семь лет, и с тех пор я объездила много стран.

И несмотря на всё это – мне кажется, я видела дно. У меня не было оправданий, чтобы поехать крышей, но даже то, что я ищу оправдания, говорит: она не на месте. Дорогая девочка, ты удивишься, когда я скажу: я впервые осознанно причиняла себе вред ещё в средней школе. Однажды мудрый взрослый, которому я доверяла и буду доверять всю жизнь, сказал шестикласснице, сжимая игрушечного тигрёнка с кучей углов: «крепко сжимая его, я чувствую очень сильную боль в руке – и боль в сердце становится слабее».

У меня был шприц с толстой иглой. Этот шприц использовали как тару, чтобы поделиться со мной кремом – я с детства от нервов расчёсывала руки до болячек, а он должен был помочь. Крем скоро перестал выдавливаться, но шприц я не выкидывала ещё несколько лет. Им я выцарапывала на себе слова и «резала» запястья. Я всегда знала, что их невозможно вскрыть таким образом – на самом деле это просто было удобное место, хотя после я стала царапать ноги, чтобы не было видно.

Было девятое мая, и мы с друзьями родителей традиционно отправились в Парк Горького, чтобы поздравить и поблагодарить ветеранов. Давая мне гвоздики, мамина подруга спросила: «Ты что, вскрывала вены?» – «Что ты! – улыбнулась я. – Это я с котом играла». Я много своих грехов повесила на кота; надеюсь, он сможет меня простить.

Марго всё время требовала от меня выкинуть шприц, даже когда я перестала так делать. Она боялась, что, пока он у меня будет, я всегда найду повод вернуться к нему – и, собственно, была права. Жалко только, что шприц – не единственный способ навредить себе, а порезаться при желании можно даже бумагой.

Когда мы с Дашей Рыжовой снимали клип на первые главы «Алисы» Alai Oli, а потом я смотрела эти невозможные фотографии (лучшие мои фотографии, потому что в них столько света, сколько бывает во мне только в лучшие времена – а это были худшие), я ненавидела себя и думала: «На самом деле я гожусь только для того, чтобы сниматься в клипе про четвёртую и песню «В кольце»». Четвёртая глава и «В кольце» – это и есть дно.

[Я слушаю этот альбом третью весну, и всякий раз, когда главы из него включаются, я плачу. В день полугода отношений с Кириллом я отметила, что целых полгода не слушала «Алису» целиком. Сегодня я сделала это, чтобы вывезти главу.]

Дорогая девочка, одна фраза может разрушить дружбу длинною в жизнь. В моей жизни был человек – я до сих пор сделаю ради него всё возможное, и ещё долго после того случая я пыталась чувствовать по-прежнему, но это были фантомные чувства на месте отрезанных – человек, который сделал так в попытке показать, что он мой друг и хорошо меня знает.

Это было в тот самый день, когда мы снимали клип, но вечером. Мы собирались на концерт и встретились перед ним покушать с человеком, которого я очень люблю сейчас, а тогда едва знала, но относилась с большим уважением. Впрочем, как бы ни относилась. Лучший друг, о котором речь, присоединился и, вскинув брови, своим громким голосом воскликнул: «Ничего себе, ты ешь!»

Знакомый рассмеялся. «А обычно – не ест?» – «Вот увидишь! Сейчас поест, а потом пойдёт в туалет блевать». Не уверена, что треснувшее тогда во мне уже срослось. В своей жизни я помню три предательства, это – второе. До той минуты только один человек знал об этой моей стороне, и я научилась говорить о ней самым близким, когда превратилась в «бывшего» – одного из тех, кого не бывает, потому что рецидивы неизбежны, особенно если считать за рецидив мысли, которые успеваешь пресечь.

Я знаю, о чём говорю, когда называю ЕГЭ психологически невыносимым. Сначала мне казалось, что нельзя тратить время на еду, и тогда я придумала жить на «детоксе» и питаться одними огурцами (ведь их надо только помыть и отрезать хвостики!) Но на одних огурцах далеко не уедешь, и я неизменно врывалась голодная в фастфуд или магазин, где закидывалась шоколадками. Ела я только на ходу.

Потом меня начало тошнить от любой еды, особенно накануне экзаменов. Терпеть тошноту было невозможно, и я стала вызывать рвоту. А потом то, что делалось нарочно, стало рефлексом: например, рвотные позывы сопровождали каждую чистку зубов. Очень скоро я знала наизусть, какой едой тошнит наименее больно, а какой – наименее мерзко. Не буду объяснять, потому что по себе знаю, что это может стать для кого-то подсказкой. Но подсказка только одна, дорогая девочка: ты не в порядке. так бывает. тебе нужно просто попросить о помощи.

Не думай, что знаешь, что за просьбу о помощи тебя разлюбят. Что твои родители, которые считают, что между здоровым человеком и опасным психопатом, которого пожизненно сажают в психушку, нет бесконечно долгой серой полосы, откажутся тебе помочь. Если что, ты можешь сказать об этом мне.

Когда я почувствовала себя безвозвратно мерзкой, я изобрела два способа «помочь» себе. Для начала я придумала себе множество аллергий. «Я не ем мясо, потому что у моего организма плохие с ним отношения», – говорю я. И это правда: я так и не научилась снова есть баранину и свинину, а ещё тысячу других вещей – от них у меня болит живот и накатывает тошнота такой силы, что руки сами тянутся к горлу. «Так пустота во мне вечно тянется к тьме, – говорит Алиса»[33].

Второй способ – это известный многим подсчёт калорий. Кажется, Варя подхватила меня на руки, а Лиза позвонила Диме поделиться этой победой, когда я сказала им год назад: «В день последнего экзамена я перестану считать калории и не буду считать их до конца поездки в Париж. Во Франции просто непростительно ограничивать себя в еде». Я перестала даже на пару дней раньше и до сих пор не начала (точнее – до сих пор помню свою дневную норму, знаю, сколько «стоит» каждая моя тренировка и на глаз определяю «цену» каждого кусочка еды; но теперь я помню, что моя дневная норма – это не тысяча калорий, а желание поесть – это повод поесть и полюбить свою еду и себя).

Я не научилась врать, но я хорошо блефую. Блефовать, делая вид, что ты хорошая и здоровая девочка – мой конёк. Помню, как у меня потемнело в глазах от поиска оправданий, когда год назад на выходе с концерта Операции Пластилин я привычно лизнула крышку антисептика, куда выдавила средства ровно на глоток, а мои друзья увидели это.

Иногда я забываюсь, и мне приходят в голову мысли наказать себя за неудачу или плохое самочувствие отсутствием еды, диетой из кофе; когда я очень сильно злюсь или реву не к месту, я машинально впиваюсь в ладони открытыми ручками; пару дней назад я заказала в Лавке швепс, открыла его и стала пить, не продизенфицировав баночку – я пошла в ванную с целью помыть язык с мылом и опомнилась в последний момент.

Принудительная самоизоляция показала, как легко меня разрушить. Показала, что Бог, которого я начала растить у себя внутри, сидя на подоконнике в Вильнюсе, когда Варя была в душе и мне приходилось бороться с тошнотой (одна из тайн про Варю – в том, что рядом с ней мне всегда удавалось побороть своих демонов, несмотря на то, что она узнала о них, когда война уже кончилась), это всё ещё Бог-младенец, не способный сразить легионы черноты разом.

К счастью, помимо маленького внутреннего Бога с ними борются мои близкие – те, чьими глазами на меня смотрит Бог внешний. Благодаря им я забываю, какого цвета дно.

Сегодня я – «бывшая». Но я знаю, как легко мне бывает сорваться.

Дорогая девочка, если кто-то кажется тебе волшебником, помни: мы колдуем себя сами. Если я справилась – значит, справишься и ты: просто потому, что это возможно.

У меня была только одна тайна от моей мамы. Когда она прочитала эту главу, тайн не осталось.

Первая «взрослая»[35] Модель ООН, в которой я участвовала – это модель G20 в МГУ. Строго говоря, «большая двадцатка» – это даже не ООН. У меня ещё не было понимая, что играть в Модели – значит из раза в раз встречать одних и тех же активных делегатов, «старичков», в разных ролях в разных комитетах.

Модели МГУ отличаются тем, что у них нет пресс-центра или другой формы организации СМИ как части Секретариата. Здесь журналисты тоже играют в своём специальном «комитете журналистики». Четыре информационных агентства (как правило, CNN, BBC, RT и Al Jazeera) соревнуются за первенство: лучшее СМИ делегаты выбирают голосованием.

На Модели G20 список информагентств был немного другим. Я играла в Reuters, куда пришла попрактиковаться перед своей первой С – MIMUN, один из участников пресс-центра которой возглавлял наше агентство. В первый же день выяснилось, что Егор то ли слишком занят, то ли не слишком ответственен, то ли очень слабо заинтересован в нашей победе – он появился, дал задания, и больше мы его не видели. «Начальник» не озаботился заранее обеспечением нашей команды фотографами, так что я вызвалась добавить к своим обязанностям прогулки с камерой по всем комитетам. К слову, я тогда обрабатывала фото по жуткому алгоритму: с фотоаппарата кидала их на компьютер, оттуда – в сеть, оттуда – на телефон, где редактировала в VSCO, а после загружала обратно в сеть. Удивительно, что качество после всех этих манипуляций оставалось на высоте. Фотошоп появился у меня несколько месяцев спустя.

Поскольку все моделисты хотят увидеть себя на фото, результат моих трудов нужно было выкладывать незамедлительно. Егору было не до того, чтобы этим заниматься, и он дал мне админку Reuters. Заодно на меня легла задача публиковать чужие новости, а значит, и вычитывать их на предмет ошибок.

На четвёртый день Модели у меня поднялась температура, начался жуткий насморк – я чувствовала себя так плохо, что доехала до дома Жени (что гораздо ближе, чем до собственного) и не могла уйти оттуда. Последние два дня я пропустила. Возможно, именно поэтому разыгравшаяся маленькая война с участием Reuters не слишком отразилась на моём будущем…

В комитете, с которым у нас начались проблемы, заседали министры финансов. Там случился конфликт между Японией и США, о котором мы, конечно, поспешили написать. Автором новости была я и, каюсь, эта новость была не беспристрастна. С моей точки зрения Япония была абсолютно права. Оскорблённый министр финансов США провёл в комитете кампанию против «некомпетентных СМИ» и добился того, что Reuters вход к министрам стал закрыт.

Несколько месяцев спустя на Модели ООН РАНХиГС мы сидели в столовой с ребятам, которые играли на G20, и вспоминали ту Модель. Я тогда узнала Тимофея, в прошлом – «Владимира Владимировича Путина», теперь – члена президиума Совета по правам человека. Мой будущий лучший друг Даня Паняшкин был в СПЧ экспертом, и мы только что познакомились. Вместе с нами обедала ещё одна девушка, очень яркая, очень горячая – с такой, сразу видно, не надо спорить.

«Это была моя первая университетская Модель, – призналась я. – Я играла за журналиста Reuters». «Ооо, агентства на той Модели жутко меня бесили! Мы даже от одного закрылись!» – сказала девушка, сверкая глазами и активно жестикулируя. Мне стало очень смешно и неловко. Не помню, призналась ли я ей уже в той беседе, от кого именно они закрылись.

Наверное, вы уже поняли, что именно эта девушка играла за министра финансов США на Модели G20. И за Испанию в СПЧ Модели ООН МГУ ещё через полгода после описываемых событий.

Девушка, которая потребовала закрыть комитет от Reuters, недовольная именно моими новостями – моя лучшая подруга Варя. Так мы познакомились. Возможно, если бы я не заболела в тот день, когда они от нас закрылись, мы бы запомнили друг друга и невзлюбили. Иногда я болею очень вовремя.

Варя очень мне нравилась. В моих дневниках за весну 2017 мало положительного, а всё, что есть, написано в основном про них с Даней Паняшкиным. Я надолго, а может, и навсегда запомнила, как Варя взяла меня за руку и потащила танцевать на дискотеку C – MIMUN: больше нельзя было бояться танцев. И как она улыбалась на открытии той Модели, знакомя меня с друзьями, и как материлась, читая горе-резолюции Генеральной Ассамблеи, где была экспертом. Без преувеличения можно сказать, что я в неё влюбилась, как влюбляются в весеннее солнце, первые в сезоне сочные персики и хорошеньких барышень, случайно встреченных на берегу Сены – любовью, которая бьёт под дых и запоминается на всю жизнь, даже если проходит за несколько дней. Разница только в том, что я люблю Варю уже больше двух лет, и всё это время люблю по нарастающей – сильнее и сильнее.

В июне 2018 я сдавала ЕГЭ. С конца C – MIMUN, с двадцатых чисел апреля, я не писала ни сказок, ни статей на ЖЖ, ни стихов, ни писем, ни дневников. Меня не было – мне казалось, что меня уже и не будет. Я жила только одной надеждой: что, когда всё это закончится, я уеду в Вильнюс. Мне уже не хотелось ни сдавать экзамены, ни поступать в университет. Нужно было уехать, исчезнуть, убежать. Лишённая путешествий, я садилась с учебниками на МЦК и ездила по кругу, решая домашние работы, потому что в поездах МЦК можно представить себя в настоящем поезде или даже самолёте – если не смотреть в окно. Я впервые почувствовала, насколько зависима от дороги.

Мне нужен был попутчик. Сначала я хотела ехать с Даней – что-то у него не срослось, с Катей – у неё не было заграна и возможности приехать даже в Москву. Варя предложила свою компанию. Мы купили билеты в тот день, когда я получила результаты ЕГЭ по литературе, подтверждающие олимпиаду и освобождающие меня от вступительных на Факультет журналистики МГУ. До этого я ещё думала: может, в последний момент всё же пойти в Литинститут, против которого я так яростно выступаю последние годы? Но мы улетели уже через пару дней, я счастливо пропустила все ДВИ – и ни на мгновение не пожалела.

Когда самолёт взлетает или садится, ухает в пятки сердце, и хотя я не боюсь – напротив, люблю почти больше всего на свете! – летать, в этот момент мне становится страшно. Варя взяла меня за руку и держала весь взлёт, а потом всю посадку. Наверное, именно в это время из просто знакомых мы стали лучшими друзьями. За ту поездку, названную мамой «творческим отпуском», я возродилась: сначала писала о том, как Вильнюс приключается с нами. Первую сказку напечатала в телефоне на ходу, бродя вслепую по городу – гуляя, мы с Варей часто руководствуемся светофорами: куда раньше загорится пешеходный зелёный, туда и пойдём – она получилась нескладная, незапоминающаяся, и назвала я её соответствующе: «Чёрте-что». Зато у меня была возможность шутить, что я спонсорские деньги отрабатываю. На следующий день, сидя на широком подоконнике нашей квартиры, попивая сваренный Варей какао, я написала очень важную сказку, даже серию из четырёх сказок: «Дорога за твоей дверью». Эта серия была про надежду, и каждый следующий текст в ней сильнее прежнего.

В «Дороге» я осмысляла песню Alai Oli «Поток». «Мы все ждём Той Самой Встречи, Тот Самый Город, Тот Самый Путь, чтобы заполнить Пустоту, стараемся сделать хоть что-нибудь…» Это песня про Бога, в которого я не верила с тех пор, как в четырнадцать лет молилась ему ночи напролёт, по-детски обещая быть самым верным, самым набожным человеком, если он мне поможет. И он тогда не помог. Теперь, сидя в Том Самом Городе с Тем Самым Человеком, ползком и со сбитыми коленками пробираясь обратно на Тот Самый Путь, я – нет, я не поверила в Бога и тем более в какую-то из религий – но я почувствовала Его в себе. Я назвала Его Вселенной, но с тем же успехом могла назвать «Провидением» и как угодно ещё. Главное – он был.

Был улыбкой в широко открытых глазах девушки, которая кормила меня сыром вперемешку с малиной в Бернардинском саду, пока я читала ей вслух «Сказки старого Вильнюса» – сказку, действие которой в этом самом саду происходит.

Утро началось не с кофе, не с чая и даже не с апельсинового сока. Не с поцелуя, не с нежного шёпота в ухо, не с крика, не со звона будильника. Утро началось не с запаха булочек из соседней пекарни и не с вони неубранного вчера кошачьего лотка. Утро не началось – ни с чего. Вообще.

Утро не началось, потому что вчерашний день не кончался, если, конечно, не считать концом лёгкий и короткий налёт лихорадочного сна. Такого, который утомляет ещё сильнее бодрствования. Утро не началось по пути в аэропорт (первое, что я сделала – перепутала терминалы, благо, соседние). Утро не началось со встречи с Варей, и дикого торможения, и омлета-импотента в шереметьевской «Шоколаднице», и с непрерывного разговора обо всём на свете, разговора лучшего сорта.

И не успели мы свернуть себе челюсти зевотой, как диктор в самолёте уже объявил посадку. Серьёзно, не успели. Я только кеды развязала. Варя не успела ни поспать, ни почитать Ремарка, я не успела ни поспать, ни почитать – давясь смехом, но всё равно хохоча слишком громко для рамок приличия – Фрая. Даже чай в моём пластиковом стаканчике не успел остыть до состояния питебельного.

И мы прилетели. И мы дольше всех стояли на границе, отвечая на тонны идиотских вопросов, поясняя все-все-все штампы в Варином паспорте и пытаясь предъявить билеты, которые – упс – распечатаны-то только в один конец…[36] И мы выбрались из аэропорта, и сели в автобус, и играли в бильярд чемоданами (та самая игра, в которой ты – шар, а не кий и, тем более, не киедержатель), и позавтракали счастливым билетиком, и доехали.

Я перепутала две улицы с похожими названиями, когда радовалась, что мы так удачно забронировали квартиру в самом центре Старого Города, на одной из моих любимых улиц (с точки зрения гуляния и жилья) и нелюбимых тоже (с точки зрения уровня оценки сказки, написанной про эту улицу). И хотя в этот раз сказка нравится мне больше, было:

«Варя, кажется, мы живём не на той сказке…»[37]

Зато новая улица оказалась в трёх минутах (пятнадцати, если у вас два чемодана, сигарета и незакрывающийся болтливый рот, весь этот груз – на двух маленьких девочек) от автобусной остановки. И пусть до центра переть через полгорода – пятнадцать минут неспешным шагом, срезая каждый раз через новые улочки, путая следы, по которым идёт завтрашний день – и пусть за окном вместо человеческого говора и звуков поздних кофеен (мостовая, кебы, цокот копыт) – крошечное полутораметровое шоссе, и пусть улица попала в список улиц Старого Города только по злой шутке или нелепой случайности, здесь прекрасно. Здесь дышится – любовью – Литвой – Вильнюсом – любовью – Вилем – любовью.

Мы проверили, что система добычи ключа работает, но честно пошли гулять до тех пор, пока не настанет время въезда. Почти час гуляли восьмиминутный путь, посидели на скамеечке, погуляли огромными кругами, так и не дошли до улицы Пилес (обязательно ли – в первый день – с чемоданами – через весь город?), но нашли прекрасное кафе, поели и собрались в обратный путь – въезжать.

Интересный факт: почти все кофейни в Вильнюсе называются «книжными». Это вовсе не значит, что они совмещены с книжным магазином, или полки там уставлены книгами, или стоит ящичек для буккроссинга[38], или ещё что. Там может вообще не быть книг. Но это всё равно книжное кафе. Может, потому, что лучший писатель в мире выдумал их так же, как выдумал улицы, на которых они стоят, и людей, которые в них работают, и Вильнюс, и нас, приснившихся ему в один из сотен снов про туризм.

Интересный факт: настроение всё-таки портится, даже здесь, если четыре с половиной часа шляешься по жаре с тяжёлым чемоданом, а погода не может определиться, что у неё сегодня – солнышко припекает или ливень льёт.

Интересный факт: запах обоссанного подъезда, тёмные лестничные пролёты, отсутствие лифта (плевать, что наш «верхний этаж» – это второй, лифт бы нам не помешал), измазанные сажей потолки и большая бродячая собака, живущая в том же дворе, не поднимают настроение.

И вот ещё один, напоследок: всё это может быть прихожей к самой уютной квартире в вашей практике. Во всяком случае, к одной из. Хотя, если честно, я ни разу не жила в плохой квартире в Вильнюсе. Не может он так со мной, у нас – Любовь.

Прежде чем разобрать чемоданы, мы порядочно залипли, борясь с отсутствием сна и всё же ему проиграв – надо ещё сходить в магазин. Снова вооружившись чемоданом, но в этот раз пустым, мы идём (за честные восемь минут, как и положено) до магазина и скупаем всё самое вкусное: малину, арбуз, гранат, грейпфрут, конец этой эпохе сыроедения, мороженку, котлеты, замороженные овощи, джугас. И снова тащимся: чемодан стал тяжелее прежнего, а наши халкообразно накачанные мышцы только сделали глубокий вдох.

Стоит нам подняться домой, как начинается бесконечный, многоминутный раскат грома, и ливень, и приготовленный Варей ужин, пока я штудирую интернет в поисках новых приключений на наши чемоданы – всё это создаёт именно домашнюю атмосферу, счастье, покой.

Потом мы устраиваем встречу с Вариными родственниками, и болтаем часами, и время летит незаметно, и вот пора наконец свернуть если не челюсть, то себя – об подушку, загадывая, чтобы следующий день был попроще, но не хуже, точно не хуже, нет.

Я проснулась в десять утра. Очень рано, учитывая мой режим, и очень поздно, учитывая, что легли мы ещё до одиннадцати. Почитала, умылась, стала соображать завтрак, потихонечку проникаясь собой в роли идеальной жены (которая не может порезать мороженку и арбуз, открыть сама дверь и вообще, кажется, настолько слаба, что в пору сдавать в утиль). Ближе к часу разбудила Варю.

Пока позавтракали, пока вышли из дома – было почти два.

Мы дошли до центральной площади и только начали закупаться сувенирами на аутентичной местной ярмарке, как нам позвонили Варины родственники – они уже ждали около подъезда, чтобы (весьма насильно) увезти нас смотреть Тракай. Тракай – это такой местный замок, провести экскурсию по которому у бедных литовцев не получилось: я знаю историю этого места и легенды о нём лучше, и, кажется, даже была там большее количество раз, чем они.

Повернули, дошли до дома, взяли с собой всё самое необходимое (арбуз), поехали. Нас накормили крутым национальным блюдом (татарскими пирожками), мы побродили по самому замку (точнее, по-шли-шли-шли-гуляли), пообещали младшему Вариному родственнику подарить ему на свадьбу «такую рубашечку» (доспех), отправились домой.

Уже традиционно залипли на час с чем-то.

И пошли искать, где же поужинать. Так старательно выбирали место, что прошатались по городу до тех пор, пока кухни всех кафе, баров и ресторанов не закрылись. Решили, что ладно, есть не очень хочется, просто чаю с фруктами попьём, зашли в круглосуточный Макдональдс (оный у нас практически во дворе, плюсы близости с ж/д и автовокзалами) за напитками, объелись там.

Болтали «о своём, о девичьем» – то есть, о том как мы стебали[39] Даню – задумывая ещё один сувенир для нашего любимого лучшего друга, ждали заказ, смеялись. На нас со страшной лыбой смотрел местный мужик. Не то что бы мы любили вешать ярлыки, но такой абсолютно типичный наркоман-алкоголик-бродяга, разве что не слишком вонял (хотя мы и не принюхивались…) Получив свой заказ, он подошёл ко мне (так, будто собирается схватить, утащить и приручить при помощи героина в ближайшей подворотне), обнял (очень похоже было на «схватить, утащить») и проникновенно, очень вдохновляюще прошептал: Не бойся, милая, он тебе всё простит…

Кто такой «он», мы уточнять не стали. Ясное дело, Даня. А вот Варю, кажется, он не простит…

Видимо, именно в тот момент нам передалась особая форма местной заразы – мы начали ржать. Дико ржать. Обычно я избегаю этого слова и пишу «хохотать», но мы именно ржали. Не впервые за два дня, конечно, но настолько, что я упала на пол, что у меня кружилась голова, что Варин поход покурить откладывался несколько часов, что мы задыхались…

Что Андрей Гладилкин, наверное, умер, икая, скрючившись где-нибудь на полу в ванной…

Мы не хотели убивать Андрея, он первый на наш твиттер отвечать начал…

И не важно, что прежде мы его там отметили…

И я не знаю, что это был за дух Вильнюса – все вы, и Безымянный, и команда Стефана, и Тони с обитателями его бара, и уж тем более Нёхиси – казались мне намного серьёзнее, строже, чище, аккуратнее и краше (хотя, какими ещё быть в шестидесятых цифрах Пилимо, даже городским духам). Но этот дух точно порядочно продлил нам жизни, может, даже навечно, чудесная, я скажу вам, вечность, даже на Пилимо, даже на самом её краю.

Как и вчера, минуточка для интересного факта: название нашей улицы переводится как «льющаяся» или «льёт»: видимо, именно поэтому льёт как из ведра вот уже второй день, и обещает лить все последующие. Хотя нечестно было бы не отметить, что льёт только когда мы дома. Вильнюс нас бережёт, не мочит. Видимо, хочет, чтобы были красивыми. А мы и так.

Не запивая обезболом и конопляным чаем колющее смеховое похмелье в животе, ложимся спать.

И я продолжаю думать: мы, конечно, не на Вису Швинтую были, а в Макдональдсе на Железнодорожной, но отличное предсказание – «Милая, не бойся, он всё тебе простит» – отличный ответ, на совершенно любой вопрос.

И мне всё кажется: что должно быть у тебя внутри, чтобы ты улыбался максимально очаровательно (и пусть получилось жутко) двум молоденьким девчонкам, чтобы ты сказал им то, что тебе сейчас показалось самым для них важным, чтобы ты подарил им своё тепло (и пусть абсолютно хлыстовское, надновское – тепло оно и по-Гиляровски, и по-горьковски всё равно – тепло)? Пингвины должны быть и единороги, и вся на свете прочая вильнюсская красота – тоже.

Вот так вот, испугались до полусмерти доброты, душевного порыва. Я что, также смотрюсь в чужих глазах в такие моменты? Хах.

«Сегодня не мой день, но что такого – а мы попробуем снова…»[40] – напеваю я, рассыпая по кухне порвавшийся чайный пакетик, и Варя чуть ли не на пол падает от смеха.

Потому что вчера мы тщательно спланировали новый день, а потом так долго и неуёмно хохотали, что поотошли лишь к пяти утра – и, как следствие, проспали сегодня до обеда. Выползли с трудом из дома, чтобы продолжить вчерашнюю эпопею: мы так долго искали ужин, что доискались до закрытия кухни везде, кроме Макдональдса; сегодня – обошли полгорода, прежде чем нашли себе завтракообедоужин.

Мы уверенно двигались в сторону Ужуписа, придерживаясь плана; впрочем, в Ужуписе только и сделали, что купили открытки – дальше полил дождь, довольно толсто намекая нам на то, что поесть всё-таки надо.

Нашли отличное место, которое вписали в свой маленький путеводитель «для тех, кто спросит». Оно открылось совсем недавно; здесь замечательный дизайн и, определённо, лучший в мире тыквенный суп; и если вы представляете себе классическую «комнату» в Икее или новые точки «Шоколадницы» с несколько минималистичным дизайном и элементами геометрии, если вы бывали в лофте или фотостудии, где стены, пол и потолок выглядят фоном для фотографий – то вы поймёте, как неуместно среди всего этого смотрится двухметровый дяденька с серёжками до плеч в фиолетовых клетчатых штанах, подпоясанный ремнём с огромной рокерской пряжкой, в кожаных сапогах до колена. Над дяденькой висит не только полочка с бокалами, уютно оплетённая искусственными виноградными листьями, но и флаги Украины и «The South will rise again» («Юг поднимется снова» – о гражданской войне в США). Флаг Украины мог бы нас испугать, но этот картинно-классически-рокерский дяденька был абсолютно мил и почему-то заметно смущался.

После еды мы предприняли ещё одну попытку посетить Ужупис – но не стали в итоге гулять по нему, чтобы не разбивать «осмотр» на несколько дней: мы спешили посмотреть матч. Так спешили, что по пути в бар успели зайти в аптеку, магазин мармеладок и двухэтажный обувной, который обошли целиком… В своё оправдание можем сказать, что он назывался «Даня». Мы просто не могли пройти мимо.

Варя привезла французские флаги и мелок, который рисует французский флаг на щеках. Но мне тоже немножко повезло: хорватский флаг – это вертикальный французский с гербом, который отлично рисуется краем красной полоски. Вообще-то я не только не фанат Хорватии, но, главное, не фанат футбола. Просто Варя болела так активно и заразительно, что я распалилась и стала так же болеть против неё…

Выше я уже написала: сегодня – не мой день. Не только с футболом не повезло, но и с баром: полгода назад я попробовала там лучший в своей жизни чизкейк, пряный и политый вареньем из моей любимой голубики. С тех пор в этом баре поменялось меню. И такого чизкейка там больше нет…

Но какая разница, когда ты в лучшем городе земли, и можно с горя накупить чизкейков всех видов в лучшей сетевой кофейне в мире, и идти под прекрасным закатом, шутя про то, что Варя переезжает на диван, здороваясь со счастливыми французами, борясь с московской привычкой залипать на пешеходных переходах.

Мне сегодня всюду мерещится запах раскуренной травки. То ли духи с ароматом «Амстердам» на свежем воздухе наконец реально начинают пахнуть каннабисом, то ли французы так отмечают, то ли мы слишком часто мимо заброшек проходим. В любом случае, эти запахи навели на мысль познакомить Варю с Денисом Лопатиным, «Марлинами» и Alai Oli, и это родило лучший саундтрек нашей ночи.

Дома мы обнаружили, что сломался интернет. Почитали энциклопедию по религии на английском, остановившись для углубления на растафарианстве. И пошли гулять в поисках свободного вайфая, чтобы предупредить о причине нашей пропажи с радаров родителей. Ничто не сочетается лучше, чем Виль в тёмные часы, Оля Маркес в наушниках и рождённое этим союзом чувство абсолютной любви внутри.

Продолжая от смеха сваливаться со стульев, кресел, скамеек и ног, мы завершили этот день. Вернулись домой, устроили маленькую уборку. Теперь я пишу отчёт под страшные звуки стиральной машинки, которая намекает, что хочет убить наши вещи. На льющейся улице Пилимо снова гремит гром и идёт дождь.

В моей головеГолоса пустотыГоворят с Иисусом, Буддой и Джа,И каждый из них,Обращаясь на «ты»,Просит и требует,Сейчас и всегда,Слушать его,И слышать его,И молиться ему на его языке.В моей головеНекому отвечать,Некому шептать молитвы,Но иногдаЯ всё-таки слышу внутри:Why? Почему? /…/ ¿Porqué?16 июля 2018

Начинать день утром мы пока не научились. От слова совсем. Не поспособствовало изменению биологических часов и отсутствие интернета, который отрубился на третий день вечером и, теоретически, должен был подогнать нас подняться с кровати. Хотя бы ради его поиска. Но – нет.

Мы отправились (снова, да!) в Ужупис, и Ужупис встретил нас хорошей погодой, уютными дворами, жарким солнцем… Правда, длилась эта красота всего минут двадцать. А дальше ливануло, да так, что улицы затопило уже через пару минут (впрочем, здесь это – нормальная практика). Мы пробовали спрятаться под козырьком, но сухое местечко стремительно превращалось в огромную лужу. Пришлось возвращаться – хоть куда-нибудь – в поисках тепла, сухости, а может, и сухой одежды…

Машины не особо заботились о том, что нам хочется дойти до ближайшего кафе если не сухими, то мокрыми хотя бы по колено. Нет; они окатывали нас с головы до ног, и голову в этом деле спасали только дождевики. В какой-то момент мы, визжа и хохоча, отпрыгивали от очередного джипа в двери барбер-шопов (вы знаете, нам даже предложили войти), в какой-то – громко благодарили единственного водителя, сбавившего при виде нас ход (по совместительству – единственную, кроме нас, женщину в этой истории), и наконец вошли в кафе, где полгода назад мы с родителями пили кофе, тоже укрываясь от погоды – холодного ветра.

Мы взяли по какао, спустились в подвал и оказались в другом мире. Из эффектного и слегка пафосного кафе – в мрачный, но уютный офис, где компания ребят не сильно старше нас разрабатывает дизайн, прописывает продажи, в общем – занимается каким-то своим маленьким бизнесом. Ужупис, что ещё сказать.

Тот самый Ужупис, где у бомжа на стенах картины эффектнее, чем у иного бизнесмена в квартире, а в заброшке, мимо которой постоянно ходят солидные взрослые люди, четырнадцатилетние подростки распивают пиво. Буквально на глазах. Мы проверили. Тот самый Ужупис, где направо пойдёшь – окажешься на Монмартре, а налево – в Ховринской больнице.

Не сильно подсохшие, но полные сил для новых приключений, мы покинули кафе, покинули Ужупис, и… пошли по магазинам. Кто-нибудь должен вставить здесь «ох, девушки», потому что сбивать такую романтическую погодную красоту магазинами – не лучшая идея, конечно. Но в Вильнюсе самый классный английский книжный из всех, что я видела!

Да и магазины одежды тоже ничего.

Чтобы добить шоппинговые стереотипы, мы завершили поход по магазинам пироженками в подвальном этаже ТЦ. И отправились домой. Обсуждая – такая уж у нас улица – проблемы местной проституции, обнаруживая, что бродячая собака из нашего двора, оказывается, домашняя, очень милая и трусливая, знакомясь с соседями.

«Бандюша боится шариков… Он ходит гулять только ночью, когда их нет… Бандюша, на тебя не будут падать с неба шарики…»

Что это за шарики такие – мы спрашивать постеснялись. Ну, знаете, у нас в подъезде второй день стоял сильнейший запах марихуаны, и вряд ли к этому причастна сорока-с-лишним-летняя милая полная дама, хозяйка Бандюши, но вдруг ей хватило одного запаха.

Мы поднялись в квартиру, спасли интернет (сутки паники и изощрений, таких, как походы ночью к уже закрытым, но всё ещё раздающим вай-фай кафе, и мы просто нашли роутер, просто выключили его и включили. Ага).

Взяли самый большой из двух наших чемоданов и отправились в магазин за продуктами. Вежливо просили дяденьку дать нам молоко (на английском), он наехал на тему «А чё, на русском нельзя, чё ли?», набрали вкусняшек, захватили пятилитровую баклажку воды, поехали домой.

(Чтобы к утру от этой баклажки уже и половины не осталось.)

Кино, романтический ужин при свечах и трубке мира (потому что искусно приготовленные Варей стейки мы сочетали с моими острыми кесадильями), обжорство, чревоугодие и прочие прелести – это было финалом нашей ночи, но, тем не менее, она на этом не закончилась.

Впрочем, то, что было дальше – уже совсем другая история…

Последние несколько дней посвящены работе. Они менее динамичные, но более продуктивные, занятые и вдохновенные. Так что я просто не успевала вести путевые заметки. К тому же, они должны были сильно пострадать от того, что мы смирились с болтливостью местных пожилых прохожих, пьяниц и прочих неприятных, но душевных личностей.

После случайного шоппинга в понедельник на пятый день мы поддались своей женской природе и поехали в Acropolis – самый большой Торговый Центр в Литве. Думали оправдать расточительность тем, что до туда спортивно доберёмся на велосипедах. Но автоматы попытались списать у нас с карт залог в 159 евро за каждый велик. Мы, извините, не так богаты. Пришлось ехать на автобусе.

Тут же выяснилось, что +20° на улице – это около +45° в автобусе. И мы готовы были всё на свете отдать за шорты, майки или хотя бы ненавистный мне кондиционер, потому что лучше простудиться, чем провести здесь полчаса с лишним. Зато на воздух мы вышли как в рай.

В Торговом Центре мы прошли абсолютно чистыми (то есть, без примерки и попытки купить что-то) несколько магазинов и уже начали гордиться собой и своей внезапно появившейся шоппингонезависимостью. Но потом мы попали в магазин сумок (Факт: мне не нравятся все большие и все тёмные, особенно – все большие тёмные сумки, но мы таки смогли найти подходящий вариант мне для учёбы. И Варе. И ещё купили сумку моей маме), в очередной громадный H&M и в продуктовый…

Короче говоря, из магазина мы ехали на такси. Благо Литовский Uber уютнее нашего и опровергает теорию о сверхдорогом такси в Европе. Получилось, что домой мы вернулись рано, в кои-то веки поужинали не в час ночи, посмотрели кино. И оказалось – целый вечер ещё впереди, сна, конечно, ни в одном глазу – с нашим-то режимом. И мы пошли гулять.

Я слушала, как шумят улицы: играют уличные музыканты, от одиноких аккордеониста или скрипача до целого оркестра, в котором все ребята восхитительно не сочетаются ни друг с другом, ни со своими инструментами. Кажется, именно в этом и заключалось их искусство. Журчали ручейки разговоров – быстрее, тише, на разных языках разного цвета воды, в эту музыку врывались проигрыватели кофеен и ресторанов, звон тарелок, выкрики официантов. Откуда-то звучал Боб Марли. Неожиданно в моей голове стали складываться слова, и дыхание захватило.

Потому что так уже давно не было. Начинало казаться, что никогда. Потому что я ехала в Литву за регенерацией, но кроме этих заметок (которые с каждым днём становились всё суше) снова ничего не писала. И тут вдруг – буквы. Буквы, заполняющие меня по самое горло, блокирующие речь, призывающие сесть на землю посреди улицы и начать писать. Я достала телефон и пропала из реальности. Ноги куда-то шли, и я следовала за ними, но внутри меня другой человек двигался своей дорогой, переживал свои волнения, ссорился и мирился со своей женой, переезжал.

В какой-то момент Варя предложила выпить по кофе. Потом по второму. Мир понемногу врывался в мою голову, переплетаясь с сюжетом сказки, но именно она владела сознанием в тот момент. Когда мы вернулись домой, кроме неё закончилось вообще всё. Я очнулась только через несколько часов.

На следующее утро, утро шестого дня, Варя наконец познакомилась с моими самыми странными сторонами. А именно – взобралась со мной на холм Гедеминаса, побыла моделью, пофоткала меня, спустилась на пару метров вниз на прекрасную полянку. В её центре из камней сложен круг – основа для костра. В нём стояла баночка, в баночке горела свеча, хотя людей вокруг не было. Кстати, она горела и полгода назад. И её не тушил ни ветер, ни дождь.

Разогнавшись бегом по кругу, я начала танцевать. Просто потому, что здесь по-другому нельзя – эта полянка специально для того, чтобы глупо и смешно выражать своё счастье кривыми движениями. «Смейся, пари, танцуй, пока не свалишься с ног», – пел Толя[41], и я честно следовала инструкции. Когда небо кружилось надо мной слишком сильно, я спотыкалась и с трудом ловила себя.

Через несколько минут этого шаманского танца с идеально-чистого неба полил дождь. Капли падали сквозь листья невероятно красиво, а мы оставались абсолютно сухими, хоть и тормозили доставать дождевики.

Потом мы снимали маленький дождевой ручей на асфальте. Русло – размером с расстояние от большого пальца до мизинца моей руки. Но как хотелось лечь в эту воду и стать ей. И течь, пока не стечёшь в Вилию, пока из Вилии не впадёшь какими-нибудь путями в какое-нибудь море.

Потом мы стояли на мосту между старым городом и Шнипишками, кидали монетки, заклинали себя вернуться. Потом мы читали в тени в Бернардинском саду. Потом мы снова кидали монетки, уже с Ужупского моста. И, как всегда, когда мы приближаемся к Ужупису, снова пошёл дождь. На этот раз мы намокли, но в +30° это было невероятно приятно.

Ещё один уютный ужин с кино и при свечах, ещё один ночной поход за вдохновением и работой. Не совру, если скажу, что это всё олицетворяет мою мечту: ужинать свежими фруктами, сидеть в литовских кафе с ноутбуком, пить кофе или чай, читать, не понимая, но попадая в транскрипцию, все записи на здешнем языке, угадывать, что они значат. И уже не «сочинять» сказки (которые всегда получаются банальными и скучными, если их сочинять), а записывать – за разговорами городских духов, за голосами своих внутренних людей и за песнями в кафе.

Кстати, о кафе. Мы с Варей ведём записи о местах, которые особенно нам понравились. И если пропустить перепись многочисленных Кофеинов (лучший из которых – внизу дворцовой улицы Пилес), местных монополистов среди «кофе с собой», с оранжевыми стаканчиками и волшебными кофе, чаем-латте и десертами, то вот наш топ:

Cait Blu Cafe, который я почему-то называю «У Лоренцо» – на углу улиц Бокшто, Пилес и Латако. Пожалуй, самое «позднее» место в Вильнюсе: оно работает аж до часу ночи. Всё остальное, что мы тут видели, закрывается в лучшем случае в одиннадцать (исключение – круглосуточный Макдональдс). Здесь самый вкусный на свете тыквенный суп[42], неоднозначный дизайн и очень приятный персонал. Несколько дней назад мы уже описывали это место подробно.

Coffee 1 в Ужуписе, который мы с родителями открыли ещё зимой. О нём я уже тоже рассказывала – в тот день, когда ливень в Ужуписе застал нас всрасплох, а «добрые» водители добили, разбрызгивая лужи. Я уже пробовала тут капучино, латте, какао и чай-латте, и по всем этим пунктам кофейня признана одной из лучших в моей жизни. От Вариного чая тоже чарующие запахи доносились минут сорок назад. Ещё мне понравился печеньковый[43] десерт. И главный плюс этого места: плейлист! Он настолько хорош, что я скачала шазам и записываю каждый трек. В основном это ненавязчивые регги-каверы на популярные современные группы или просто регги. Так и закрываются глаза, чтобы унести меня в мечты о Ямайке. [Да, вы догадались правильно, прямо сейчас мы сидим тут.]

Bookafe на Стиклю, 16, куда мы попали в первый день, с чемоданами. Кофе там очень хороший, круассаны – самые свежие, а ещё невероятно красивые тортики и тыквенный пирог, но мы так и не смогли их попробовать: кафе закрывается очень рано, в восемь, в такое время нам либо ещё не хочется есть, либо хочется уже как следует поужинать. Если вы зайдёте и сформируете своё мнение – просим рассказать. Серьёзно, нам хочется знать всё про этот пирог!

Во всех этих местах работают очень приятные люди, максимально уютный дизайн, есть вайфай, а цены за кофе – около полутора евро за чёрный и двух евро за капучино, латте и так далее.

Сегодня мы проснулись поздно, собирались долго, а отправившись гулять, снова попали под дождь в Ужуписе, и в итоге засели в Coffee 1 работать. Готова поспорить, что после ужина под хороший старый фильм я снова выйду из квартиры в ночь с ноутбуком и гавайской музыкой на душе. Ритм жизни, который максимально мне подходит.

В тот год мы с тобой никогда не спешили домой:Мы курили на выходе, у метро, у метро и у дома.И попрощаться было для нас – затяжная кома:Неверный, вредный, ненужный обоим покой.Я помню, как губы дрожали, дрожали веки,Как перед прощаньем дрожала в руке рука,Я помню, но скоро забуду, но помню – пока,Как глупо было смотреть лекарства в аптеке.Каждое утро искали повод для встречи –Почему-то тогда для неё нам был нужен повод –Безвстречье тянуло на дно в безобразный омутИ было скорее страшно, чем по-человечьи.Помнишь, пропускали автобусы, переходы метро,Стирали в кровь ноги ботинками, теряли заначкиНа вызов такси, ты помнишь, что это значит:Мы остаёмся вместе, пока не станет светло.В тот год мы с тобой никогда не спешили домой.В тот год мы с тобой вообще никуда не спешили.Мы шли по течению вниз, не считая мили,Сливаясь друг с другом, небом, ночной Москвой.28 июля 2018

Аккуратные легковые автомобили никогда не нравились мне – ни минуты за всю жизнь. Когда Нина, моя младшая сестра, только родилась, папа купил огромную (особенно по сравнению с нами) синюю Ниву. С тех пор у нашей семьи менялись автомобили, но это всегда были внедорожники.

Однажды, когда я ездила в Зеленоград писать пробник ЕГЭ, ко мне в качестве такси приехала громадная машина – знаете, бывает, колёса такие огромные, что под дверью есть ступенечка? Даже на эту ступеньку было тяжело запрыгнуть, и таксисту пришлось подсаживать меня. Не знаю, как его вообще занесло в Яндекс, тем более в тариф «эконом», но это однозначно была самая классная машина, которую мне когда-либо присылали в качестве такси.

Ещё когда я училась в начальной школе, родители стали ездить на автомобиле в Финляндию. Вначале мы добирались в два броска: до Питера и оттуда до конечной точки. Потом мой героический папа научился преодолевать этот путь разово. С каждым разом мы уезжали всё дальше. Первое место (мы называли его «У Кайсы») было почти на границе с Россией. Там мы с Ниной и Наташей, убедившись, что родители заняты поеданием супа или ужина, катались с заснеженной крыши банного домика на ледянках. А после искали подводную лодку на берегу озера, катались по нему на коньках и даже расчищали лёд, чтобы папа ледобуром мог организовать себе прорубь для рыбалки. Помню, что очень болезненно воспринимала ловлю рыбы ради развлечения, поэтому настаивала на том, что всю пойманную рыбку надо съесть. Да, даже если она размером с мой детский мизинчик. Либо не ловить!

Каждый раз мы уезжали дальше (а потому покупали больше таблерона в дьюти-фри на границе). Однажды у папы заглохла машина, Денис пристегнул её к своей и долго гонял по кругу. Мы ничего не понимали, так что было очень весело. Самая дальняя поездка была в Лапландию: целых две ночёвки по пути к цели. Северное сияние мы так ни разу и не посмотрели, зато прятались от монстров, которых, разумеется, полно в огромном доме, если вы только что впервые в жизни начитались Геймана. А ещё играли в снежки в сауне, намочив всё вокруг и организовав океан на полу. От мам потом досталось и нам с Ниной и Наташей, и моему папе, чьей идеей было принести детям в баню ведро снега «для растираний». Пишу это и не могу сдержать смех, потому что картинка до сих пор стоит перед глазами.

Через пару лет после первой Финляндии появилось новое направление: Латвия. Набрав целый багажник конфет, мы поехали в Ригу к родственникам. Где-то там, пока родители ходили за миногами и чёрным хлебом на рынок, а я сидела в машине, бойкотируя запах рыбных рядов, я впервые представила Ёжи. Чем-то запал мне в душу проходивший мимо человек, и я сочинила про него историю, которую вспомнила много после, когда новый персонаж показался мне старым знакомым.

В Ригу мы с тех пор ездили почти каждый год. Загадывали, чтобы школьные каникулы совпали с датами, когда у четвероюродной сестры Али, стюардессы, не было рейсов. Плели в темноте в дороге фенечки – я была тогда просто одержима этим делом, даже продавала их по цене рублей в 15–30 в школе (и куда у меня потом исчезла бизнес-жилка…), а в Ниночке воспитывала себе подмастерье. Сначала мы каждый год ездили в Сигулду, проезжая через пещеру, возле которой жил лебедь. Взрослые предложили купить печенье – маленьких песочных рыбок с маком – и угостить им птицу. Я пошла кормить лебедя, и, высыпав ему чуть ли не полпачки, отправила одну рыбку себе в рот. Гордая птица не смогла простить такого неуважительного отношения – ведь она думала, что всё печенье для неё! – и погналась за мной. К родителям я прибежала уже без печенья, заплаканная и с покусанной лебедем попой. Вот так[44].

Недалеко от Сигулды есть ещё один средневековый замок – Цесис. Там озеро с прекрасными чёрными лебедями (они меньше и добрее белого монстра-соседа) и каменные пыточные подвалы. Я была очень трусливым ребёнком, и, когда мы спускались по железной лесенке в подвал, а на мои ладошки падали капли дождевой воды, я плакала: «Мама, мама, что это! Что это!» Добрая мама ответила с завыванием: «Кроооооовь замуууученных детииииишек!» Следующие пару ночей я никак не могла заснуть. «Кровь замученных детишек» мы с мамой по сей день припоминаем друг другу.

Наши латвийские родственники, какими бы далёкими географически они ни были, для нас одни из самых близких людей. Пусть мы видимся в лучшем случае раз в год, связь не прерывается, и при встрече кажется, что мы не расставались с тётей Машей, Наташей, моими сёстрами Алей и Машенькой, их мужьями и моим старшим племянником Тимуром.

Летом 2018 года мы отправились в первый Евротур – долгую автомобильную поездку по Европе. Дорога началась с уже родной Риги, куда мы приехали гулять на свадьбе: Маша выходила замуж за Игоря! Это, наверное, самая красивая свадьба, какую я видела: Маша напоминала королеву лесных фей, по деревьям были развешаны, как огромные снежинки, конфеты, солнце обжигало плечи, а Тимур так серьёзно помогал ставить и накрывать столы, что не оставалось сомнений, кто тут главный организатор.

На следующий день после свадьбы устроили семейный пикник у Маши с Игорем во дворе: жарили шашлыки в +34°, объедались арбузом, а вечером мы с Наташей поехали в Юрмалу, а молодожёны – на концерт Brainstorm, где их выхватили лучи прожекторов и толпа кричала: «Горько!» Не помню, чтобы Балтийское море ещё хоть раз было таким нежным и тёплым, как в те дни – оно будто тоже принарядилось, выплюнув тёмные водоросли и украсившись белыми барашками волн.

На следующий день я лежала в холодном песке на Колке и жевала жвачку. Весь день жевала жвачку, как и следующие несколько дней. И всё, никакой больше еды. Нас с мамой хватил солнечный удар. Оказывается, не стоит полдня играть с племянником в догонялки под солнцем в +34° с дредами на голове. Через несколько дней в Друскининкае папа купил мне объёмный шёлковый платок, и я весь тур мочила его по утрам и повязывала, как тюрбан – это был единственный способ спасти голову от перенагревания.

Конечной точкой нашего путешествия была северная Германия. Мы поселились в деревне, от которой удобно ездить в разные стороны: Дрезден, Берлин, Лейпциг, замки, снятые в кино. Германия – совсем не моя страна, и единственный город, который мне там понравился – это Дрезден, потому что он совсем не похож на остальные. Тёмный, торжественный, готический, он ассоциируется с «Собором Парижской Богоматери» Гюго куда больше, чем Париж; кажется колдовским – наступит вечер, спрячется солнце и проснутся чёрные от копоти и времени фигуры на фасадах зданий.

В Берлин мы ездили дважды: один раз в зоопарк, второй – чтобы погулять по городу. Но «погулять по городу» осложнилось тем, что папа припарковал машину в дальней дали, за районами, где живут мигранты. И мы часами под палящим солнцем шли в сторону злополучной Унтер ден Линден через кварталы, в которых постоянно что-то страшно кричали. Каждый раз, когда я куда-то еду, я создаю у себя в голове романтический образ этого места при помощи песен и книг. Миша Панюшкин тогда ещё не выпустил свою песню (это случилось только через год) «Унтер ден Линден», но я попросила прислать мне черновую запись перед выездом из нашей деревни в Берлин. К сожалению, эта песня так и осталась самым красивым, что я могу сказать об этом городе и об этой стране.

Мне не понравились огромные, ненастоящие улицы. В детстве у меня был деревянный конструктор, где на гранях кубиков нарисованы фасады зданий: булочная, пожарная станция, музей… Картинки, хоть и помещаются в детские ладони, кажутся торжественными, огромными и очень правильными. На самом деле они плоские и неживые. Мне показалось, что Берлин собран из этих кубиков, и если хорошенько потереть стены пальцем, то они протрутся, обнажая цветное – зелёное или жёлтое – дерево кубика. Лейпциг кажется живее, но не сильно.

Образцовые домики в деревнях мне тоже не понравились. Их стены, кажется, двухметровой толщины, а окошки совсем крошечные: такие узкие, ещё и не на каждой стене. Аккуратные, раскрашенные в ровный голубой, окружённые ровно подстриженным газоном, эти дома похожи в лучшем случае на коровники, а в худшем – на тюрьмы. Засыпая в комнате с узкими и плотно закрытыми окнами с прибитыми ставнями, я боялась, что на следующий день мира за дверью не окажется. Ведь он так недостижимо далеко сейчас: не заметишь, когда придут его похитить[45].

Традиционная немецкая еда, особенно эти огромные жирные колбасы, при одном воспоминании вызывает у меня на лице выражение отвращения. Помню, что в той поездке я питалась либо мороженым в Макдональдсе, либо фруктами дома на ужин, либо рисом без масла на завтрак. В качестве обеда в дорогу я нарезала морковку и яблоки. После того, как солнечный удар на несколько дней лишил мой организм возможности есть, вернуться к тяжёлой пище было очень трудно.

И даже люди мне там не понравились. В первую очередь – потому, что они говорили на этом жутком гаркающем языке. Только один раз я приятно разговорилась с ребятами, которые работали в кафе в Дрездене. Мама курила на улице, Нина сидела с ней, папа искал парковку, а я по возможности избегала находиться на солнце[46], поэтому заняла столик внутри. Мы обсудили Энди Уорхола (на крыше кафе была репродукция его знаменитой банки с томатным супом), битников, автомобильные путешествия, после чего официант спросил меня одновременно восторженным и сюсюкающимся тоном: «Деточка, сколько тебе лет?! Ты так хорошо говоришь по-английски, не хуже носителей! Где ты его выучила?!» Я рассмеялась и ответила, что мне восемнадцать и пару месяцев назад я закончила языковую гимназию, где учила английский одиннадцать лет. «Восемнадцать!!!» – выражение лица официанта сменилось, и он больше не сюсюкался со мной, как с маленькой. Теперь он отчаянно флиртовал.

Наверное, Германия изначально не могла мне понравиться. Ещё в дошкольном возрасте я прочитала все доступные ребёнку книги о Великой Отечественной войне. Это была моя любимая тема, и мы активно обсуждали книжки с дедом, который – во всяком случае, мне это так запомнилось – жутко не любил немцев (за войну) и американцев (за искажение её итогов). Когда перед подготовительным классом меня спросили, в какой школе я хочу учиться: в немецкой (которую закончили мама и дядя) с двоюродной сестрой или в английской одна, я сделала страшное лицо и трагичными тоном поклялась: «Язык фашистов учить не буду!»

С фашистами немецкий у меня больше не ассоциируется, но я рада, что не стала его учить. Честно говоря, и хотелось-то всего раз, когда влюбилась в Германа Гессе.

Из Германии мы на пару дней уехали в Чехию к маминой однокласснице Ольге. Какой контрастной показалась Прага по сравнению с Берлином! Уютная, сказочная, черепичная – она со всех сторон нашёптывала истории, и хотя за все предыдущие дни тура я ни разу не достала ноутбук, там тексты писались всю ночь напролёт. В Праге хотелось фотографировать всё, ни на минуту не выключая камеру, и везде побывать, не проходя без осмотра ни один двор. Хотя она была наполнена туристами под завязку, улицы чуть ли не раздвигались от количества китайцев, было ощущение, что мы наедине с городом. Такая любовь случалась у меня лишь однажды – с Вильнюсом. Появилось желание однажды приехать и пожить здесь. А ещё мы с сестрой на пару влюбились в Ольгу: элегантную, немного саркастичную и, кажется, напрямую причастную ко всем чешским чудесам – при виде её они строятся и идут случаться.

На обратной дороге мы отмечали день рождения Нины в Вильнюсе. Снова сняли квартиру на Пилес, прямо посередине в старом доме, который когда-то был монастырём. У нас под окнами был бар с классным названием «Семь пятниц», где ночь напролёт раздавались радостные крики, громкие разговоры и классический рок. Мы писали названия песен, которые хотели услышать, на бумажных самолётиках и пытались попасть ими в раскрытые двери бара. Я была дома.

Жить жизнь своей мечты: просыпаться в Вильнюсе, засыпать в Вильнюсе, ловить объективом волшебный свет в половине пятого утра, писать сказки в парках и кофейнях, петь на улице вслух песни Аивер и Alai Oli, смеяться с Варей, валяясь на полу, шаманствовать, вызывать дождь, оставлять на улицах свои книги, диктовать, как пройти.

Всё это можно мне – сейчас. Можно, чтобы снова быть собой. Можно, чтобы возродить меня. И можно, чтобы разбить мне сердце, если вдруг это закончится.

Виль – абсолютная магия. В одном дворе это Париж, в другом – Греция, в третьем – Копенгаген, в четвёртом – Вьетнам. У него тысячи лиц, как у Бога или у абстрактного «самого любимого на земле». Впрочем, почему как.

Genius loci[48], которых выдумал здесь однажды такой же, как я, влюблённый сказочник, заходят по утрам, варят нам какао, объясняют, как избежать встречи с Бездонной Тьмой, куда сходить за лучшим в мире кофе, откуда берутся такие красивые люди на улицах и почему здесь в +17° жарко в коротком платье, когда в Москве – холодно в свитере.

Хочется привезти сюда каждого, кого я люблю, и прожить с ним целую жизнь, а потом очнуться однажды утром, сесть на поезд или самолёт всего на восемь часов старше, чем когда эта жизнь только-только начиналась.

Каждое утро я просыпаюсь от нежности солнечных лучей, влюбляюсь, к обеду выхожу замуж за Виль, к ужину старею, умираю с рассветом, просыпаюсь снова, снова живу эту жизнь. И люблю.

Как давно уже не получалось её любить.

Я так люблю вдыхать Твой запах.

Щуриться в лицо Твоему солнцу.

Закусывать губы, ёжась на Твоём ветру.

Мне без Тебя – как без дома, без воздуха, без воды.

У меня, наверное, по венам течёт Вильня, а в лёгких цветёт Бернардинский сад.

В твоих костёлах я даже верю во что-то Большее.

Я выбираю Тебя для своей следующей реинкарнации.

И на жизненном пути, один конец которого – тьма, а другой – свет, я из черноты иду к Тебе. Я знаю, что Ты каждый раз ждёшь. Я так Тебя люблю.

Мой Виль.

9 сентября 2018

Я плохо отвечаю за себя, за свои эмоции. Мама говорит – я эмоционально распущенная, но это неправда. Я эмоционально слабая. Если бы мне не хотелось держать себя в руках – другое дело. А мне хочется. И не получается. И оттого я не только в постоянной ссоре со всеми, но ещё и болю по этому поводу безумно. На душе от этого тоскливо и устало. Хочется плакать и (или?) просто лежать в темноте, а я не могу.

Прекрасен вчерашний вечер: концерт в честь дня рождения Егора. Столько ностальгии, что она буквально напечаталась во мне рваными буквами. Песни, от любви к которым болит душа и текут слёзы.

И много людей, подошедших сказать мне «спасибо» после чтения моей сказки, получивших в подарок книжки и пытавшихся отблагодарить куда большей суммой, а ещё заказавших мне кофе.

Спасибо. Я теперь снова помню, зачем надо творить.

(…)

Сегодня в Просто Таке был юноша Савелий, год назад скинувший деньги на издание книжки, я ему её отправляла в Питер. А теперь он переехал и живёт в Москве! Я не сразу его узнала, а он подошёл и спросил афтограф в блокноте, где было написано: «А. К., лучший автор на свете».

Настроение было дерьмовым, а я прям посчастливела.

Когда люди узнают, что я не хочу быть журналистом и даже испытываю некоторую неприязнь к этой профессии после летней практики в 2019, они крутят у виска пальцами и спрашивают, на кой чёрт мне тогда журфак. Строго говоря, спрашивали ещё до того, как я туда поступила и даже до того, как начала ходить на подготовительные курсы. «Ты и так уже всё умеешь», «Тебе надо в литинститут», – и десятки других вердиктов от тех, кто знает лучше, чем я.

Но вот позади два курса журфака МГУ, за которые я окончательно разуверилась в том, что мне интересно заниматься журналистикой. И ни на мгновение не пожалела, что поступила именно сюда, ни разу не захотела переиграть или бросить университет. Больше того, я думаю, что если бы 2018 не закончился в стенах старинного здания на Моховой, у меня бы вообще не хватило сил его закончить.

Факультет журналистики – это жаловаться Лизе в час ночи, что хочешь хотя бы онлайн-коллоквиум в Zoom, только не письменно отвечать на вопросы, ведь коллоквиумы с вашим преподавателем (которым, кстати, пугают абитуриентов) – это праздник души. Это спустя одиннадцать лет отчуждения и ощущения, что нельзя любить коллектив, в котором учишься, попасть в группу, собранную из самых талантливых, красивых и добрых ребят. Это смахивать слезу, когда, сидя на карантинной онлайн-паре, видишь в окошке Zoom Луку, который дома в далёком Севастополе. Это самые яркие преподаватели, которым действительно не наплевать на студентов, интересные и живые семинары, ораторские практики на балюстраде с Григорием Владимировичем Прутцковым, творческие работы на очень сложные темы (мы, например, делали лонгрид про бессознательное: так старались объяснить читателям, что сами поняли!) Это пить в девять утра кофе, в двенадцать уже шампанское под памятником Михаилу Васильевичу Ломоносову, а ночью лежать на постаменте на коленях Луки и считать звёзды. Это даже на каникулах созваниваться со Студсоветом, а практику проходить на горячей линии сказок на ночь для малышей. Это не прогуливать видео-лекции даже когда тебе заранее известны ответы на контрольные вопросы, ведь никто не читает лекции так интересно, как Елена Николаевна Корнилова и Наталья Эдуардовна Микеладзе. Это писать реферат по Тристану и Изольде и плакать, потому что тебя до глубины души поразила прочитанная об этой легенде лекция, через год снова идти слушать её, а ещё постоянно прорабатывать в своих текстах эту историю. Это учиться в самом красивом здании в центре Москвы, напротив Манежа и Кремля. Наконец, это приходить на пару с часовым опозданием, потому что вчера твой день рухнул и ты рыдала всю ночь, а всё утро читала маме стихи и снова рыдала, и услышать от преподавателя не распекания по поводу твоей халатности, а заботливое: «Шагом марш в буфет за вкусненьким! И чтобы больше не плакала!»

Может быть, я не вижу для себя лично никакого толка в многочисленных лекциях по основам журналистики, теории журналистики, этике журналистики и прочее, потому что не собираюсь посвящать себя этому. Но иногда то, что тебе читают, становится совсем не важным из-за того, как тебе читают, кто это делает и кто окружает тебя в этот момент. Журфак – мой второй дом, а в иные периоды, может быть, даже первый дом в большой и страшной Москве. И сейчас, на карантине, я безумно по нему скучаю.

Осенью 2018, когда я попала в эти стены как настоящий студент, стала фотографировать солнечные блики от окон на огромных стенах елизаветинской аудитории, корчиться в попытках издать нужные звуки на французском, выходить на переменах в Охотный Ряд и «Советы»[49] за кофе и бежать после третей пары в подвал занимать места для себя и одногруппников, я действительно начала новую жизнь. Жизнь, где «я – писатель» – не просто игра на лето[50], а истинное бытие, где друзья каждый день рядом, а с великими людьми можно поздороваться в коридоре, вместе выйти покурить[51] или оказаться рядом в очереди в столовой.

Закрывая глаза, дышать своей историей, листать носом выпавшие-выцветшие календарные страницы.

Зима пахнет утренним морозом, красными каплями прошлогодней рябины в снегу, тональным кремом на синяках под глазами, бессилием и последними рывками Надежды на что-то большее. Зима пахнет кровавым железом треснувших губ и пальцев, ослепительными солнечными бликами, красной помадой от KIKO, пиджаком лучшего друга и телешоу о поэтах. Зима пахнет январскими баррикадами и февральским миром, новогодней хвоей, горячим ореховым какао, шоколадными фабриками на Урале, недолгим просве-теплением, жаркими шарфами и куртками и талым печеньем в поезде Пермь-Москва. Зима пахнет ночёвками в Макдональдсе на вокзале, съёмными одноночными квартирами, квартирами без мебели, квартирами с безумными котами, квартирами людей, которых ты не знал ещё утром, пловом, блинами со сметаной, шоколадом и вареньем и стихами в рязанском подвале. Зима пахнет спагетти, красивыми кладбищами, прогулами школьных дискотек, шутками про географию Нижнего Новгорода, сбитыми ботинками с порванными шнурками, облегчающим теплом метро. Зима пахнет отменёнными от слишком усердных мечтаний рейсами, пятиминутным аэропортным Амстердамом, картинами Поллока, Третьяковкой, эклерами и фалафелем. Зима пахнет растаманскими благовониями, огромными подсолнухами, сыростью итальянской архитектуры, манго, малиной и Нотр-Дамом. Зима пахнет волшебным превращением историй из нерассказанных – в рассказанные. Навсегда.

Весна пахнет эйфорией, просыпанным сахаром, первым тёплым дождём и радугой, цветными стикерами на стене, жёлтыми листьями из-под талого снега, клетчатыми рубашками, студенческими театрами, первой любовью, сиропом от кашля, конверсами и резиной велосипедных шин. Весна пахнет больничными коридорами – Высоцким, пустыми автобусами – Котляровым, танцами под гремящим небом – Пастернаком, проснувшимся от зимы парком и холодными пальцами – Царёвым, бесконечно долгими прощаниями «до завтра» – Евтушенкой, и ещё апрельским Максом Фраем над обрывом в Нескучном саду. Весна пахнет криками прилетевших уток, беличьим хвостом по лицу, сладкой ватой в зоопарке и потёкшими чернилами. Весна пахнет одновременно: космосом, красными гвоздиками, военной формой, ещё горячими, только из типографии, хрустящими табличками Мира, переваренной мягкой гречкой, дымом голубого Camel и памятью. Весна пахнет питерским сумасшествием, кофе с фундуком и корицей, тёмным шоколадом, невыученными именами, пьяными пивом и утром очередями перед Музторгом, поэтическими музеями. Весна пахнет Коломенским парком, кострами в поле – ночью, ладаном и платками на надушенных головах, немного сухими от времени конфетами, перерытым полем, очищенными от коры ветками, перепадом температур, выхлопами мотоциклов и щелчками фотоаппаратов. Весна пахнет рельсами на Ленинградском, книжными развалами, чулками, новорождённой Вселенной и восторгом – просто от того, что этим утром ты снова пришёл в Мир.

Лето пахнет манговым чизкейком, иностранной литературой, холодными волнами по пальцам голых ног, морскими медузами и подмосковными водорослями, влажным песком, сношенными до ночнушек толстовками, пролитой текилой. Лето пахнет сгоревшими комбиками, дикомятным костром, то замёрзшим, то обожжённым солнцем носом, пантенолом, перьями ловцов снов, веснушками, дредами всех цветов и зелёной тушью. Лето пахнет чуррос с французской карамелью, Би-2 и Brainstorm, раздавленными ягодами, зелёным чаем, самой чистой в мире водой, салоном самолёта, самой искренней дружбой и котлетами из Тамбова. Лето пахнет кофеином, брауни и чизкейком, оранжевым цветом, холмом трёх крестов и ночными разговорами с духами-хранителями Виля, овсяным молоком, примерочными магазинов. Лето пахнет страницами самых интересных книг, самыми тёплыми текстами, неправильными делами и солнечным светом сквозь окна, прокуренными марихуаной подъездами восемнадцатого века, петровскими церквями и костёлами в готическом стиле. Лето пахнет деньрожденными тортами, беспамятством, акварелью, многочасовыми дорогами, дикими лисами и танцующими деревьями, цветущим Алтаем, лошадиным потом, арбузом и кукурузой, жаркими, как объятия дьявола, электричками, случайно встреченными рассветами, абсолютно нестатичным ощущением покоя.

Осень пахнет огромной пиццей в Бибирево, разбитыми расстоянием сердцами, нитками мулине, из которых в темноте плетутся фенечки, амбициями вперемешку со смешным героизмом, мокрой листвой, полуразвалившимися лодками. Осень пахнет лиловым светом и жёлтыми трамваями, маршмеллоу и тёплыми шапками, разочарованием и открытостью любой, даже самой маленькой, радости. Осень пахнет потрёпанными страницами Дюма, всеми производными от слова «чёрт», цветным простотаковским кофе, новыми знакомствами, маленькой вселенной в фотоаппаратном чехле. Осень пахнет шуршащими стихами ночами, слезами прощания на ярославском вокзале, бардовской музыкой в «Точке сборки», «Археологии» и «Дредноуте», мантрами-молитвами песен, листьями в соусе «Цезарь» и прокуренной, проавтостопенной толстовской сибирского мечтателя. Осень пахнет театральным сезоном, объятиями посреди слэма, первыми концертными травмами, автобусами, горящими китами, резкой до слёз типографской краской. Осень пахнет заклятиями «не влюбляться до декабря», согретыми пушкой коридорами РАНХиГС, полным чая термосом, затхлой древностью музея РГГУ, взятыми дрожащим голосом интервью, пуэром в Сколково, крафтовыми блокнотами. Осень пахнет тысячи раз проклятыми тучами – и очарованием, о котором думаешь: «пожалуйста, не будь последним, пожалуйста, просто Будь».

А ночами то июль, то октябрь, то декабрь пахнут апрелем; сиреневыми божествами; замирающим сердцем.

Каждое время года пахнет – скромно, ощутимо, навязчиво, неистово – счастьем. Космополитизмом бесконечных путешествий, кофеен в аэропортах по всему миру и самолётов из февраля – в май. Сезоны замешивают в мой флэт-уайт свои ароматные специи: Венецию Бродского, фраевский Виль, Париж из воспоминаний Патти Смит и учебники по истории Валинора.

Утром – после бессонной ночи, после посмертного восстания от будильника, после лимонно-медового чая больному, после такси до дома в 6:22 утра, после плацкартного вагона, после Риги, после Питера, после фотосессии в солнечных бликах и тенях от эстетично обнажённых ветвей – необъяснимое чувство счастья, лёгкая боль в ногах и синие ниточки наушников Боба Марли – я ложусь на асфальт напротив Забелина, дом три, строение семь, под церковью, откуда пахнет талыми свечами и пирожками с капустой – я всем телом целую свой Мир, свой Бесконечный Дом.

Пьяняще пахнет святой Апрель.

Карманы набиты карандашами.

Я соткана из стихов поэтов двадцать первого века, поэтов-мальчиков и поэтов-девочек, юных, ещё обречённых на вечный смех, как создана Цветаева из стихов Пушкина, прочитанных украдкой сквозь стёкла родительского книжного шкафа.

«Неужели ты правда всегда чувствуешь себя счастливой?»

Не чувствую, самый любимый Творец на земле. Больше нет.

Но твои стихи, какими бы грустными они ни были, как бы они ни раздирали душу, всё ещё – делают. Это всё равно что открыть их случайно ночью (тебе пятнадцать), так и не суметь закрыть до рассвета, смеяться, плакать, дочитать до самого их истока, не суметь остановиться и тогда, не суметь остановиться до сих пор.

Это всё равно, что превращаться в святого от того, что поёшь в метро, что провожать закат на крыше и засыпать под мантрующий Jenoth на полу Гластона[53] в день рождения женщины, которая скоро станет самой главной Волшебницей души моей, самой большой любовью.

Это всё равно, что греть дыханием чужие холодные пальцы, стёртые о гитарные струны на холодном воздухе, кормить белок в Нескучном, петь, пока тебе ещё можно, о том, как гаснет свет, когда у тебя кармический карт-бланш.

Это всё равно, что танцевать на заднем дворе Археологии, гладить беременную кошку, целовать улыбки лучших друзей и срываться в бешеном беге с места под сто девяносто ударов в минуту, выбиваемые собственным сошедшим с ума сердцем.

Это всё равно, что уметь быть Другом. Даже когда друзей не останется, не дай Бог.

Это всё равно, что каждое утро просыпаться с улыбкой.

Всё равно, что однажды приехать в Твой город и среди 330 тысяч 25 его жителей, зафиксированных на 2018ый Википедией, найти тебя по Голосу – идти на Голос, даже когда молчишь – обнять и признаться в любви, слишком большой для того, кто «маленький-маленький и не знает, как стать большим»[54]. И сказать, чтобы Ты вспоминал каждый раз, когда будешь думать, что стихи – это не Твоё, что «Ты любим сильнее всех».

Сильнее всех своих героев, всех их разбитых и склеенных в неправильном порядке судеб, сильнее всех прочих Его Учеников.

Ты.

В пятнадцать лет я повадилась не спать ночами. Читала, пока не разгорался рассвет, а потом – пока папа не вставал утром на работу. Ночь была моим временем, только моим: для подростка, который слегка ненавидит всех вокруг (ведь они его не понимают) это было чрезвычайно важно.

Самые толстые книжки кончались за сутки. Но в ту ночь книжка не кончилась: отложив её, чтобы написать сообщение другу ВКонтакте, я увидела в ленте забавное стихотворение про Профессора[55]. Перешла в паблик поэта, который написал его – и всё. Я читала паблик, пока он не кончился, а потом снова читала: с конца в начало. К утру я знала некоторые стихотворения Таирни наизусть. Прошло пять лет, но я всё ещё их помню.

Я стала самым преданным читателем. Не думаю, что кто-то может оспорить у меня это звание. Его строчки вросли в меня, и иногда, разбираясь в мыслях, я сама не могу отличить, где он – а где я. Слова могут часами вертеться у меня в голове, напрашиваясь быть написанными, пока я не вспомню: «Они уже написаны Таирни». Бывает и наоборот: я ищу цитату по его паблику часами, прежде чем осознаю, что выдумала её сама. Бывший молодой человек ревновал меня к нему, потому что иногда я бормотала стихи Таирни во сне.

Тщеславие моё безгранично, поэтому иногда мне кажется, что я его выдумала. Мой любимый поэт прячет имя, лицо и место, и в 2020 году Владимир Маяковский ощущается реальнее физически, чем Таирни, хотя последние стихи Маяковского опубликованы лет сто назад, а Таирни – в прошлом году.

Когда мы с Тоби и Егором ездили давать концерт в Минск, где, по моим вычислениям, должен был обретаться – хотя бы время от времени – Таирни. Я позвала его гостем или артистом, как захочет, но он всё-таки не обретался в Минске в тот момент, а даже если бы обретался – думаю, не пришёл бы. Зато он передал мне подарок. И когда я потом открывала его, по-драконьи спрятавшись в тёмной комнате, внутри коробки была я: фиолетовая гирлянда, ручной блокнот с дверью Бильбо, шоколадки любимых вкусов, какао, бенгальские огни… их я так и не сожгла, кстати. Очень хотелось сделать это под Эйфелевой башней глубокой ночью, и я, конечно, не подумала, что огни отнимут на таможне, если взять их в ручную кладь.

Мама проникла в мою пещеру и поинтересовалась, от кого это подарок: от Вари или Тоби. «Нет, не от Вари и не от Тоби», – неопределённо сказала я, потому что хотелось сохранить секрет. «А кто ещё знает тебя так хорошо?» – спросила мама.

В день концерта я передала ему свою книгу. Если бы я подозревала о такой возможности заранее, то тщательно подготовилась бы. И написала письмо, но никак не на страницах собственных сказок – потому что где я, а где… В итоге весь концерт я строчила на полях слова, которые казались гораздо важнее, чем содержание самой книги. «Невероятно красивая история получилась», – сказал Егор, когда мы стояли ночью на трассе и ждали починки сломавшегося автобуса. Пить чай на заправку мы не пошли. Он – потому что курил. Я – потому что в –30° на улице мне было слишком жарко в свитере, и, кажется, меня так и трясло от жара, пока мы с Таирни не поговорили месяц спустя ВКонтактовскими сообщениями: о подарке и о записях на полях.

Так что знайте: слова на полях этой книги – ода. Ода сказке о самой прекрасной моей любви: ученика к Учителю, Спасителю и безымянному Другу.

«Я очень люблю красивые жесты, но больше всего я люблю любить», – так я написала сегодня в самом личном письме, которое когда-либо отправляла. Все мои посты про то, как я люблю своих друзей – это как раз из разряда красивых жестов. Но без них я была бы не я.

Сегодня я слушала наш минский концерт и поняла для себя кое-что. Зная все тексты Егора и Антона наизусть, подпевая им в очередной раз за эти два года я переосмыслила один из своих главных принципов.

Это почти библейская тема. Потому что всю жизнь слова «кумир» и «фанат» вызывали во мне отвращение, сколько я себя помню. Когда лет в тринадцать я по-настоящему фанатела от смазливых глэм-рок исполнителей, я готова была с кулаками кидаться на каждого, кто назвал бы меня их фанатом. Со временем я стала относиться к любимым исполнителям спокойнее, но эта тема не стала менее болезненной.

Теперь у меня есть только два человека, которым я готова писать о том, сколько они для меня значат, хотя они не мои друзья – это автор и исполнитель культовых для меня лично песен Оля Маркес и мой любимый поэт Таирни.

Все остальные люди, творчество которых восхищает меня до блеска в глазах – мои друзья. И это сейчас будет не обычный любвипост, а пост любви к этим лампочкам моей души.

Моей последней фразой на концерте в Минске было: «Я горжусь тем, что могу быть фанатом своих друзей». Потому что стыдно было бы не фанатеть от них! И сейчас я понимаю, что ничто не мешает быть периодически фанатом человека, которого будишь с утра словами: «Ну свари мне кофе, ну пожалуйста, иначе я не поеду на пары». И человека, который мешает тебе украшать новогодний торт, снимая с него бананы и мандаринки и набивая тебе в рот. И человека, который лежит на пуфике в баре и пытается тебя застебать. И человека, который месит с тобой тесто для печенек. И человека, на которого ты двадцать четыре раза в неделю ругаешься, что он не пропылесосил. И человека, который даёт тебе почитать комиксы. И человека, которого зовёшь переночевать у себя. И человека, который учит тебя незаметно красться по крыше.

Я так благодарна вселенной за то, что не только сердцем, но всеми органами чувств я могу ловить восхищение от своих друзей. Мои ушки слышат их музыку, мои руки держат их руки, когда мы танцуем, мои глаза видят их картины и фотографии, и вся я чувствую, как весенний воздух, их стихи. Прекрасно помню, как я боялась подойти к Егору и обнять его. Как я могла только мечтать о том, чтобы Крис однажды прочитала мои сказки. Как я смотрела сайт с Дашиными фотографиями и вздыхала от восхищения. Какую эйфорию я испытывала, созваниваясь с Антоном, как круто было кататься в носках по залитому силиконом полу в квартире Жени и Даши, как мы с Ниночкой вместе учились рисовать, как я впервые слушала стихи Инны со сцены.

Когда ты творческий человек, а вокруг тебя такие крутые ещё более творческие люди, часто чувствуешь себя неуютно. Начинаешь равняться и думать о том, достаточно ли ты хорош, чтобы не просто быть их другом, но быть их другом и коллегой по цеху искусств? Может, лучше быть только первым?

Но – нет. Нужно же как-то отзываться на ту магию, которую творят люди, близкие мне.

Этот текст такой бессвязный, потому что моя голова разбегается по трассе Москва-Минск. По трассе из крохотного, но чудесного приключения – обратно в рутину. По трассе, по которой я ехала всего сутки назад, но бесконечные сутки. Как никогда здесь верна строчка из «Чистого полёта» Толи Царёва: «Когда вернёшься, это будешь не ты, ведь всегда возвращается кто-то другой – вместо тебя». Даже из столь недолгого путешествия.

Иногда я думаю о том, что, даже если в абстрактное «сегодня» всё счастье кончится, я ничего не потеряю: у меня же уже было столько счастья! И у меня останется ваше творчество, так чего ещё желать? Хотя хочется, конечно, попросить счастье не кончаться. Клянусь, мы его ещё много заслужили и продолжим заслуживать.

В общем: «Это сказка о самой прекрасной любви», ребята.

Я тебя помню.Но только оперативно, моментально и кратковременно.Я тебя помню,Как помнят задачу до выполнения, как помнят бремя.Я тебя помню,Но помню лишь для того, чтобы вскоре забыть.Я тебя помню,Я пока (ненадолго) помню, как нужно тебя любить.Человечье словоМоё услышишь ли? Отзовёшься ль, ответишь ли?Человечье слово,Маленькое, но вечное, как дорога в тысячу миль.Человечье словоМоё, пропитанное всей человеческой нежностью,Человечье слово,Запомнившееся честностью и безгрешностью.Только позватьИ просить не смотреть в глаза – всё, что должен ты.Только позвать –А про всё остальное стих давно уже сложен был.Только позвать:Хоть кричать, хоть приказывать тихим шёпотом.Только позвать.И пойду я бездумно, бесспорно, безропотно.И буду молить.Забыться скорее.Уйти.Из моей.Головы.Прочь.Чтобы я вдохнула,И мне апрелемМоглоВсю головуЗаволочь.Бес-толочь.27 ноября 2018

Говорить с тобой? В общем-то, нет, не имеет смысла. Я всё равно не смогу ничего сказать. Резать себя на десятки ванильных мыслей проще, чем встать и сорвать печать с губ, привыкших к молчанию. Впрочем, нет. Не к молчанию, к мучительной болтовне, к словам, вылетающим без остановок вовне, короче – ко мне. И к тому, что душа, зарытая под эти пустые смешные слова, не звучит, лишь болит, как там у Т.[56] – метастазирует в мозг. Плавится от меня незажженных свечей воск, так – горю, когда пытаюсь выкинуть из головы, но, увы, не могу. Не выкидываешься. Читаешь свои стихи, медленно тянешь строчки, а голос меняется ветрено, потому как я никогда. тебя. не. слышала. И не услышу, что уж себя обманывать. На чём мы там? Поговорить с тобой? Я бы и рада, да как же себя заставить, если правда сворачивается скиснувшим молоком… И потом. Сформулировать мысли чертовски сложно, когда каждое слово весит под сотню тонн. Да, говорю спокойно. Да, не меняю тон, но… Знал бы, какая буря сейчас внутри! Хочешь? Да не проблема, срывай и смотри: кожа прилеплена плохо, прослойки из жира нет, весь мой скелет видно на солнца просвет, внутри – бред. И только. Сколько? Тринадцать лет? Ну, немножко больше. Хотя… Если говорить серьёзно, а не шутя, правда тринадцать, когда читаю твои стихи. Потому что внутри, как у маленькой, танцы стихий. И как у большой – темнеет в глазах волна. Неистова, и всесильна, и так темна, что вот уж затопит тебя и меня саму. Хочешь, вместе пойдём ко дну? Если хотя бы ко дну – я уже всё отдам, я за тобой и в Помпеи, и в Нотр-Дам, всюду – зови-не зови, можешь хотя бы смотреть. Из меня теперь, увы, невозможно стереть твоих строк. Я опоздала родиться – семидесяток, Вудсток, самый Серебряный век. Может, если б успела, не выстрелил б человек, не повесился б человек на верёвке лучшего друга, может, сумели бы вырвать себя из круга, я бы шептала ласковое, людское, я бы их успокоила. Что-то тебе сказать? Надо, конечно. Я же ещё успею хоть одного поэта спасти от петли.

Или?…

«Пли»?…

28 ноября 2018

Если творческий человек не мечтает о славе, он, может, и не мечтает зазвучать на устах и запестреть на ватманах. Но всякое творчество по своей сути уже есть мечта быть хотя бы выписанным в блокнотик. Можно аллегорически. Завести блокнотик у себя внутри.

Я не могу поставить себя в одну цепочку с теми, о ком пойдёт речь ниже, но, как сказочник, я знаю, о чём говорю. Иногда меня отмечают в постах в Инстаграме, где в подписях – мои слова. И это – самое приятное чувство на свете.

Поэтому я хочу сказать кое-что людям, которых растаскиваю практически безбожно, потому как отрывать цитаты от целого – уже против правил. Но как их не отрывать, когда они болят внутри и метастазируют в мозг?

Во-первых, Таирни. Я могу часами думать его стихами, характеризовать ими своё состояние, засыпать и просыпаться с ними. Я в очередной раз листала их с Эстеан группу и увидела там свой (покрывшийся столетней пылью) наивный вопрос о том, можно ли я самоиздам книгу с их стихами. Знала бы я, как сложно самоиздать книгу, господи!

Но теперь эта мечта снова бередит мне душу. И есть одна мысль…

«Мне всё так же мучительно нравятся эти стихи»[57].

Во-вторых, Толя. Я никогда не устану повторять, что для меня его стихи – это мантры. Это что-то святое, что-то, что каждым прочтением вычёркивает из списка один понедельник до лета. Потому что лето – оно здесь и есть, в этих строчках.

«И тогда казалось, что можно ещё всё успеть. Что ещё долго кулак будет точен, а голос юн».

В-третьих, Володя. Автор самых редких, но самых душераздирающих строк. Таких отрезвляющих в тяжёлые моменты. Прочитал, вспомнил – и становишься сильнее. Современная поэзия в моём понимании начинается с него.

«Разве люди знали меру, возводя бетонный ад?..»

В-четвёртых, Крис. Моё светлое волшебство. «Свят – кто стоит обнявшись под козырьком. Свят – кто поёт в метро». Свят – поэт, который умеет задеть за самые глубокие струны души. Сколько бы я ни ходила на её выступления, ни слушала стихи в записи, ни читала их, каждый раз они выжимают слёзы. Потому что это невероятно сильно.

Мои любимые поэты на этом не кончаются. И современные поэты на этом не кончаются. Но именно этих четверых я перечитываю каждый, без преувеличений, день. Их строками я живу, дышу и помню. И мне просто очень захотелось сказать им об этом. Произнести то самое «ласковое, человечье», без которого – никак нельзя.

И пусть всех их, кроме Крис, я едва ли знаю, они – бесконечно мне родные. Потому что моя Душа говорит на их языках.

Спасибо.

Я обожаю приключения.

Когда мы только познакомились с Тошей Елисеевым, мы говорили о походах. На самом деле я ждала его возвращения из похода, чтобы познакомиться. Для Тоши походы были неотъемлемой частью жизни, такой же обязательной, как еда (а иногда и более обязательной). А всё, что я могла сказать про себя – это что мне понадобится отдельная сумка влажных салфеток на спирту, чтобы осмелиться пойти в поход.

Обсессивно-компульсивное расстройство, выражающееся в первую очередь в повышенной чистоплотности – это не так уж страшно. Этой осенью я устроила дома всего две генеральных уборки, потому что времени катастрофически ни на что не хватает, но я обожаю убираться, прихожу в восторг от запаха моющих средств. А вчера я приехала в больницу, и там у каждого врача в кабинете было специальное докторское дезинфицирующее мыло – мне так хотелось попросить разрешения помыть с ним руки!

Конечно, есть и побочные эффекты, особенно в путешествиях. Однажды я чуть не умерла от голода, потому что все едальни у нас на пути казались мне недостаточно стерильными. Я видела, что женщина накладывает еду без перчаток, рис и макароны одной и той же ложкой, и после этого содержимое тарелки вызывало у меня только рвотный рефлекс, а никак не аппетит.

Да, стоит отметить, что летом все мои тараканы отрывались особенно сильно. Университет же каким-то магическим образом сразу от всего излечил.

Сейчас мне в голову пришла мысль о том, что я обожаю приключения, обожаю довольно вспоминать о том, как обстоятельства вынудили покинуть зону комфорта. Однажды мы с Антоном жили в квартире, где из мебели – надувной матрас и один стул, а ванная была вся в строительной пыли. Совсем недавно ездили в Минск, где спали на полу в креслах-мешках, укрывшись моим шарфом, а зубы я чистила в туалете кафе и института Сервантеса. Прошлой весной в Питере у нас с Женей была на двоих одна подушка и одно одеяло (одеяло досталось ему, но он всё равно заболел!) А на прошлой дикой мяте было так холодно, что мылась я не под душем (он же ледяной и намочит голову), а пропитанными антисептиком влажными салфетками… А ещё, кстати, мы спали в заплесневевшей палатке. Для меня это один из самых стрессовых моментов за всю жизнь, а я, между прочим, сдала ЕГЭ!

Отдельные приключения – это фотосессия. Как-то раз мы с Антоном и Женей залезли в заброшку из трёх стен и на каждом шагу рисковали провалиться сквозь снег куда-то очень глубоко… Ещё один раз поднимались с инструментами на крышу Крымского моста – это было безумно страшно. Когда снимали с Дашей Рыжовой клип на Alai Oli, залезали на крышу на лифтовую шахту (это тот домик Карлсона) и в бомжатник, а ещё я сидела, свесив ноги на рельсы на действующей станции (на другой фотосессии пришлось сидеть посреди шоссе); потом уже с другой Дашей мы снова оказались в бомжатнике, когда её фотографировала я.

Красивые магические осенние фото были сделаны в 0°, в дождь, когда я болела – пришлось сидеть в луже и кататься по грязи. Дополнительным квестом стала задача не растерять мамины украшения, которыми меня увешали для создания образа. Уже дома нам с Катей, которая ездила «ассистировать», не могли найти янтарную серёжку. Мы вызвали такси обратно в то болото, где были съёмки, когда серёжка выпала из моих спутавшихся от ливня волос.

Однажды в университете мы с Даней ради фото придумали историю о каком-то проекте, чтобы нас пустили в запретный зал библиотеки, где самые старые и редкие книги. Гордились, что наша способность убеждать выявляет в нас профессиональных журналистов.

С Катей Чуненковой и Марго уехали в Быково, в красивую заброшенную усадьбу в пышных платьях в ливень, а потом с трудом вернулись в Москву. Не представляю, как Катя отмывала наши тюли и шлейфы перед тем, как сдать платья арендодателям.

А сколько было случайных приключений во время прогулок с друзьями! Самое удивительное, конечно – забрести на закрытую военную базу. Или подвергнуться преследованию сумасшедшей старухи, которая уверяла всех прохожих, что мы рисуем на стенах? Или случайно познакомиться с легендарным Колей Васиным?

Даже несостоявшиеся приключения шикарны. Например, однажды мы с Марго собрали спальники, палатки, еду, чтобы уехать на фестиваль… В итоге три дня спали в спальниках на моей кровати и запивали консервы и дошираки дорогим чаем, заваренным во френч-прессе. И ещё волосы Марго перекрасили.

Ну и отдельной книги достойна поездка с Варей в Виль…

Люблю приключения, короче. Только и всего.

У меня есть плюшевые единороги, которых зовут Артано и Маэдрос, Жало Бильбо Беггинса и Кольцо Всевластия. У меня нет карты Средиземья, но зачем, если я знаю её наизусть – лучше, чем карту Земли.

Сколько бы мне ни было лет, с тех пор, как в три года я впервые увидела на экране прекрасных эльфов и милых хоббитов, мой мир – там. Знакомый до каждой травинки, пересмотренный столько раз, что последовательно четыре набора дисков пришлось выкинуть от того, что их слишком часто крутили, а пятый жив только потому, что стало возможным смотреть кино с компьютера. Зачитанный до дыр во всех возможных переводах, выученный местами наизусть, родной.

И до сих пор мурашки от криков Теодена, от житейской мудрости Сэма: «Но в конце даже самый неприглядный мрак рассеивается». От того, как Арагорн воодушевляет войско перед битвой. От смешных споров Леголаса и Гимли.

Спасибо, Профессор, за эту не Историю, но Жизнь, на которую всегда можно было и можно будет опереться.

Странно, но я почти ничего не помню про начало 2019 года. Это время я провела в таком отчуждении, словно не просыпалась. В ночь на первое января – для нас оно наступало дважды с разницей в час, потому что мы были в Каунасе и отмечали по московскому и литовскому времени – я запила шампанским горелую бумагу после первой полуночи и спряталась ото всех на кухне, где читала «Тяжёлый свет Куртейна» Макса Фрая. Это был мой ритуал. Поместить в безвременье, в этот растянувшийся на час бой курантов добрую сказку о любимом городе, чтобы и год был доброй сказкой. Пусть не сразу, а только в сентябре, но загаданное сбылось. Ритуал удался.

После второй полуночи я снова спряталась, на этот раз в тёмной спальне, и села за сказку. Следующую неделю провела «на дне океана», каждый день по несколько часов рассказывая историю Кита – об этом вы уже читали. Потом была сессия, пара фотопрогулок – и уже почему-то февраль. Мы с родителями и сестрой полетели в Пьетрасанту обнимать нашу тёплую и смуглую итальянскую семью. За неделю поездки я ни разу не написала Тоби и, кажется, вообще почти не выходила в сеть: вставала в полседьмого утра, читала Гессе на пустой кухне; потом просыпалась Даша, собиралась в школу, мы завтракали вчерашними булками из кафе Герберта; потом просыпался Женя, они уезжали учиться, и я шла к Жене в комнату качать пресс. Было очень холодно, а потом начались ливни, и нам с Ниной пришлось переехать на второй этаж Жениной кровати, а Даше – оставаться у подруги, потому что вход в Дашину комнату залило водой. Вечерами мы долго пили чай с мёдом.

В день, когда мы возвращались в Москву, Тоби нашёл в Facebook Люду, маму Даши и Жени, и писал ей, чтобы узнать, в порядке ли мы и когда возвращаемся.

Кроме той первой недели, из всего февраля я помню только один день: мы сидели с Аней Афонькиной в Surf[58] на Бауманской, держались за руки и молчали, потому что у обеих не было ресурса говорить. Тогда домой возвращаться не хотелось, и я ночевала то у Тоби, то у Вари, то у Лизы, то у Кати Чуненковой. Дома протирала ручки дверей антисептиком прежде, чем взяться за них, и каждый день мыла унитаз, ванну и пол в своей комнате. Учиться не получалось, работать тем более – если нужно было провести дома шестнадцать часов, час я убиралась, а ещё пятнадцать спала. Почти каждый вечер я проводила в «Просто Таке» или факультетской библиотеке, где могла хотя бы читать и писать конспекты.

Начался март, запахло весной, хотелось гулять и держаться за руки, неловко целоваться холодными от мороза губами. Впервые с осени 2017 я завела новых друзей. Ими стали люди, с которыми мы учились уже полгода – мои прекрасные одногруппники. Мы пели на улицах с Лукой «Героев рок-н-ролла»[59], опаздывали вместе с Лизой на первые пары – мои французские, её английские – и смешно отбивали Машу у юноши, который слишком настойчиво подкатывал к ней в клубе. Мы танцевали ночи напролёт, и мне всё казалось, что моё сердце не выдержит этих танцев.

23 марта у Операции Пластилин был концерт в Стадиуме[60]. Хотя эта группа сыграла самую большую роль в моей музыкальной истории, а прайд стал самой близкой компанией людей, я шла туда и чувствовала себя чужим человеком. Но когда мы лежали на полу, обнявшись, как всегда лежим под конец концерта, я была на своём месте и среди своих людей: держала их за руки, целовала в потные лбы и рыдала на коленках у Полины от того, как меня разрывает изнутри.

«Мне кажется, что через несколько дней наступит апрель, и всё будет хорошо. Но я пока не знаю, какой ценой», – шептала я голосовыми сообщениями Орлуше.

На этом концерте случилось страшное: я влюбилась. Точнее, мне казалось, что я влюбилась. Я почувствовала заботу, весну, любовь и то, как за меня волнуются – мне так отчаянно не хватало этого в моих отношениях, что пары часов в такой атмосфере хватило, чтобы потерять голову. На следующий день у нас дома отмечали день рождения бабушки. Дед пел ей романс, тот же самый, что и пятьдесят лет назад, а мама и тётя подпевали ему. Бабушка краснела и улыбалась, как девочка.

Вечером, когда гости уже разошлись, мы с мамой мыли и расставляли посуду. «Как ты поняла, что папа – это навсегда?» – спросила я. Мама рассказала, как однажды представила, что его не будет дома, и ей стало смертельно страшно и пусто. Мама до сих пор не ложится спать, пока папа не пришёл домой. И если у него на работе корпоратив и гуляют до утра, она не спит до утра.

Бабушка умеет любить навсегда. Мама умеет любить навсегда. Может быть, это умение передаётся по наследству, по женской линии? Но я не умею. Я бракованная, с изъяном.

Я расплакалась. «Мне кажется, я скоро разлюблю Антона», – прошептала я маме.

Чужие тела летят в меня, но не накрывают, разбиваясь о твои руки. твои большие и сильные руки с резкими сеточками вен. Я чувствую себя хранимой и значимой, когда это кольцо отгораживает меня от мира. Вылетающие откуда-то спереди мужики впечатывают моё маленькое избитое тело в тебя, я чувствую под лопатками твои рёбра, и если поднять глаза, то увижу твой острый подбородок и светлые ресницы.

Вы бьётесь на полу в агонии, и кто-то хочет спасти вас, остановить этот «эпилептический припадок», а я бью этого человека по рукам. Я чувствую себя тигрицей, готовой порвать за этот сумасшедший танец всем телом на полу. Я чувствую себя нежной матерью-тигрицей, чьи пока невинные дети играют в уже кровожадные игры. И я люблю вас – я стою и кричу от любви.

Ты лежишь головой у меня на коленях, ты смотришь в сторону сцены и поёшь, и пока ты не чувствуешь мой пристальный взгляд, я смотрю. Я смотрю на тебя и считываю, считываю, чтобы запомнить навечно, потому что вдруг такого момента больше не будет? У тебя светло-голубые глаза, белые ресницы и красиво оттененные скулы. Меня трясет всем телом в истерике по поводу того, о чём нельзя и никогда не будет можно говорить, и только правая рука не в треморе – правой рукой я заправляю волосы тебе за ухо.

Я хочу переплетать с твоими пальцы. Я хочу целовать эти тонкие губы, но, говоря по правде, стоит тебе встать – и я до них просто не дотянусь. Я просматриваю старые фотографии, и на одной ты обнимаешь меня: твои ладони – каждая – не уже моей спины. На мне смятый пиджак. Я вспоминаю, как смешно мы обычно стебём друг друга.

Я думаю о том, как хорошо тебе было бы засыпать, обнимая меня. Почему нет?

Я пью антисептик, чтобы не думать об этом, давлюсь Дон Кихотом и шепчу о том, как я люблю всех, а не только Тебя одного.

Я достаю ластик и стираю тебя из своей головы. В ней должен быть не ты. Не ты.

Лучшая лекция, которую я слышала в университете, была о Тристане и Изольде. Её нам читала Наталья Эдуардовна Микеладзе, мой самый любимый преподаватель по литературе за всю жизнь[62]. С 24 марта и до конца весны 2019 у меня очень плохо получалось учиться. Я вставала утром, читала стихи Толи Царёва маме за завтраком, не могла остановиться. В итоге я постоянно опаздывала. А придя в университет, снова читала стихи или добрые детские сказки, которые кончаются хорошо (мой фаворит– «Ходячий замок» Дианы Уинн Джонс). Даже за первой партой на лекции любимого преподавателя я держала на коленях книгу Толиных стихов.

Но когда я сидела 27 марта на той лекции, я конспектировала с удивительной скоростью. Записала каждое слово. И каждое слово залила слезами. Я писала сообщения об Изольде Кате:

«Им чуждо раскаяние: они безгрешны, так как не в их силах противостоять зелью. Но в то же время они виновны».

Изольда была женой короля Марка, а Тристан – его наследником, но, выпив случайно зелье, они полюбили друг друга до гроба. «И так же сгинем мы, любя: ты – без меня, я – без тебя».

Теперь тут ещё веселее. Король Артур рассудил, что полгода Изольда будет принадлежать Марку, а полгода – Тристану. Марк выбрал осень и зиму, ибо тогда ночи длиннее, но Изольда силой любви отменила смену времён года. Моё сердце разорвётся от этой лекции.

Мне очень нужно было поговорить с Тоби, потому что казалось, что я ещё могу остановить то, как с бешеной скоростью и оглушительным треском у меня внутри расползается дыра. Я чувствовала себя виноватой за то, что чувствую «не как должно»: виноватой в первую очередь перед Надеждой Николаевной, мамой Тоби, и своей мамой, и только во вторую – перед ним. Я просила встретиться, а потом требовала встретиться, а потом мне стало всё равно. Все его сообщения разбивались о меня и падали с хрустальным звоном, битым стеклом ложась под мои голые пятки.

«Мне некогда». «Сейчас на это нет времени». «Я не смогу на этой неделе». «Я соскучился». «Я люблю тебя».

Наверное, – отвечала я. Мне было не особенно интересно.

Предавать гораздо больнее, чем быть преданным. Я была предателем и узнала это на собственной шкуре.

Когда мы наконец встретились, у меня не хватило сил попробовать снова. Я была виновата. Моя болезнь была виновата, ведь это она сделала меня слабой и злой и всё разрушила. Из-за неё я перестала чувствовать. Садясь в метро на Китай-Городе, я, как обычно, встала к краю платформы. Зарёванная до изнеможения, я начала падать под поезд, и какой-то мужчина поймал меня за воротник и почти нежно попросил быть осторожнее. Вместо «спасибо» я накричала на него. Падая, я думала: «Как же он будет без меня».

Ночью я написала преподавателю, который вёл у нас лекцию первой парой, что заболела и не приду. Но на вторую пару всё-таки приехала – с опозданием на час. Преподаватель по фото взял меня за плечи и, внимательно изучив лицо, сказал: «Ты, кажется, вчера макияж плохо смыла. Иди умойся». Я ответила, пытаясь изобразить ироничную улыбку: «Да нет, я просто ревела всю ночь». «Шагом марш в буфет за вкусненьким!» – потребовал он. – «И чтобы больше не плакала!»

После этой пары у нас было окно, и я, конечно, проревела всё окно, насквозь намочив Лизе толстовку. А потом мне вдруг стало легко. Полтора года до этого я провела в затворничестве, постоянной учёбе, и Катя Чуненкова шутила, что меня надо бронировать за полгода, чтобы встретиться. И вдруг у меня появилось время на то, чтобы гулять каждый день, а потом успевать после домашки по французскому переводить на него тексты песен Операции Пластилин, чтобы показать их французам, с которыми я познакомилась в Tandem[63]. 31 марта мы с Артёмом пили на Кропоткинской ореховый капучино, и я боялась, что апреля не будет, потому что всё очень плохо, и плохо из-за меня. Но уже третьего апреля я держала Полину Беляеву за руку в «Просто Таке», холодный весенний ветер хлестал по голым ногам под юбкой, а солнце светило в окна. Пахло – незнакомый, почти забытый запах – жизнью.

Держать Тебя за руку. Кофе-кофе-кофе, который нам нельзя, но к чёрту, мы не обязаны об этом помнить. Очень много слов, невысказанных потому, что временно́й пробел, потому, что больше некому их высказать, только Тебе. А иногда и без слов, просто рыдать в Твои коленки и, нарыдавшись, взлетать.

Пришла весна, Полина. Мы будем жить. И любить будем до тех пор, пока пульс не закончится.

Обнимаю.

Моя Эйфория. Мой Лев.

Я больше не хочу ничего делать, только пить чай и посвящать тебе стихи (свои или чужие – это уже не важно). Хочется не издавать звуки: не биться браслетом о стол, не стучать по клавишам и даже не дышать – слушать весну за окном. Капает что-то. Стучат по асфальту каблуки. Проезжают по лужам машины. В детском саду напротив, гуляя, визжат дети. Звучит счастливо.

Я будто вышла из комы и родилась заново: не помню, как жить, говорить, ходить (вот чёрт, оказывается, дойти от комнаты до кухни было так просто), но вспомнила, как чувствовать. Мне снова то ли шестнадцать лет, то ли шесть месяцев, и я смотрю на мир широко открытыми глазами, а они немного слезятся от солнца. Достать солнечные очки? Нет, нельзя. Нужно смотреть так, как есть.

Я потеряла в этой коме столько времени, страшно подумать! Что я всё это время делала? Не могу вспомнить. Мне хочется искупить вину за потерянные дни или даже годы, признаваясь в любви. Выйдя из комы, где я была бесконечно одинока, я вдруг обнаружила: вокруг столько людей, которые меня любят и которых умею любить я. Всё это время они были рядом, заботились обо мне, закачивали в меня по трубочкам питательные вещества и лекарства, поправляли одеяло, меняли цветы на тумбочке возле кровати, чтобы всегда ослепительно пахло ландышами или пионами.

Мне нужно срочно вернуть им всем долг. Гулять за руки, прыгать по лужам, смеяться, пить на улице кофе и говорить. Говорить, даже когда нет слов, когда не можешь открыть рот, говорить глазами и душой. Вот, смотрите, я здесь. Это я, это снова я, я вернулась, я вернулась другой, конечно, но это всё равно я, я здесь.

Я шепчу любимые свои имена, ваши имена, последним весенним льдинкам и первым апрельским утрам. И всё, что я делаю – это огромная молитва о том, чтобы вам было хорошо.

Год назад я уже стояла вот так: в этом коридоре, в этом пальто, после этих событий с этими людьми. У меня не было сил, я подпирала собой стену, а кот, играя, развязывал шнурки моих белых кед: пора спать.

Сегодня кеды чёрные, а мой организм, уже привыкший работать в это время, не хочет спать, хотя за неделю ему не выпала даже двухдневная норма сна. Я дышу весенним воздухом, фотографирую юные зелёные листья и слушаю, как поют утренние птицы: в моём лесном районе это прямо-таки симфония.

Год назад я уже фотографировала такие листья. Выложила в инстаграм, подписав: эти зелёные малыши – это я. Те малыши выросли, отцвели, умерли, и деревья стояли долгие месяцы серыми в траур о них, но вот они здесь – опять. И что-то похожее произошло за это время со мной. Сейчас эти зелёные малыши – это снова я.

Я шла на C – MIMUN с мыслью о том, что это – моя последняя Модель, что уже хватит. Мне хотелось остаться в этой вселенной, помогать, быть рядом, рассказывать, что всё не страшно, что будет не больно в конце, вести журналистам тренинги, но больше не быть частью этого организма. Потому что нужно становиться взрослой, искать работу, двигаться дальше, делать что-то ещё.

И я не знаю, где на самом деле я буду через год. Там ли, где я сейчас? Где была в 2018? Где в 2017? Где отчаянно хотела быть в 2016, но побоялась подать заявку?[64]

Я имею дурную привычку постоянно всё сравнивать. Это не была Модель Гаечки, после которой я каждый день всё больше влюблялась в движение, в «старичков», в их сплочённость, в уютные видео в группе Секретариата, в тех, с кем собиралась работать весь следующий год бок о бок, в тех, кому писала нежные слова в табличках и на бейджах (в этот раз – впервые за все свои Модели – я не подписала ничего, только сертификаты журналистам).

Но это была Модель Саши Макшейн. Модель, на которой я узнала, как, оказывается, умею работать. Модель, после которой я собиралась возненавидеть «Вестник», вёрстку, свою команду, но в итоге по дороге домой я уже начала трудиться для майского номера, и я надеюсь, что наши котята придут в Модель в следующем году уже не новорождёнными комочками, а юными львами с пушистыми гривами, и когда я обо всём этом думаю, я не пытаюсь обмануть себя тем, что отдам доделывать внешний облик последнего номера кому-то ещё. Это была Модель, после которой, я думала, меня отпустит. Не отпустило. Спасибо.

Я имею дурную привычку сравнивать, привычку, которая чуть не убила меня на этой неделе, ведь я не Саша Рыбин[65].

Я не Саша Рыбин, чьи «Вестники», мне кажется, будут эталоном до тех пор, пока технический прогресс и C – MIMUN не перерастут этот формат. Я много переживала, перечитывала постоянно номера 2015 и 2016 годов, боялась, что всё делаю плохо, всё делаю не так, и в мои несчастные два часа нервного дневного сна я постоянно просыпалась от того, что мне снился этот-идеальный-главред и ругал за все ошибки.

Но теперь, когда всё закончилось, когда мне сказали столько раз простое, но прекрасное «спасибо» или «ты молодец», я вижу: эта работа была проделана хорошо. Эта работа была проделана так хорошо, как только я могла.

И если бы к завтра нужно было сделать ещё один «Вестник», он был бы лучше того, что мы раздавали сегодня. Как сегодняшний был лучше вчерашнего.

Когда-нибудь я буду писать обращение Главредам следующих лет. И вот, что я там скажу: никогда не думайте, что вы выше своей команды. Не пытайтесь в одиночку сделать всё, не бойтесь делиться работой и делегировать обязанности. Даже если вам удастся вывезти одному, это будет не то.

Со мной были прекрасные журналисты, которые искренне старались и становились лучше изо дня в день. Исправляли ошибки, усваивали организационный процесс и успевали заботиться обо мне несмотря на то, что я ругалась на них как проклятая. Каждый из них заслужил того, чтобы навсегда запомниться своему комитету как часть семьи – но ещё они часть моей семьи.

Со мной была моя Варя, которая забрала на себя редактуру английского отдела, даже зная, что на этой Модели в руководстве много тех, кто не очень её любит и вряд ли скажет «спасибо». Со мной была моя Катя Чуненкова, которая подходила ко всей работе с наибольшей ответственностью и при этом успевала послушать мои переживания на тему «я не очень» где-то в пять утра, успокоить и отправить работать дальше. Со мной был Андрей Козаредов, который с ума меня свёл качеством своей работы, ведь каждое слово, каждый знак препинания он не просто правил – он исправлял, давая колоссальную обратную связь, объясняя, почему именно так. Он не переписывал текст, а учил свою журналистку писать его лучше.

Со мной были люди, которых я почти не знала раньше: эксперт французского комитета Настя и Полина, лучшая подруга моей Кати, Ариша, которая создала дизайн «Вестника», делала обложки и научила меня половине всего того, что я сейчас умею в индизайне (за один день, между прочим), Серёжа, который почти переехал к нам жить, исправляя арабские статьи и помогая мне их верстать, и Егор Ганага, человек, без которого моя работа вообще бы не состоялась, ведь именно он договаривался с типографией, выбивал тиражи побольше и успевал вовремя принести газеты. Я была всю эту неделю такой ответственной, как никогда в жизни, и всё же очень важный пласт ответственности он с меня снял: доделав очередной выпуск, я могла лечь, и я знала, что делегаты всё равно его получат.

Арина, Егор и Серёжа, я познакомилась с вами только на этой сессии C – MIMUN. Вы – лучший подарок, лучшая ответочка за все вложенные силы, которые только могла дать мне эта Модель.

Со мной был Андрей Гладилкин, который заботился и опекал так, будто бы был всё время рядом, а не в Германии. Да он и был рядом, просто на каком-то особом, высшем уровне, у меня внутри. Он и поддерживал, и успокаивал, и всегда предлагал помощь, и даже следил, чтобы я не забывала поесть. Я не знаю, чем я заслужила такую безграничную заботу.

Со мной были люди, которые отвечали на истерию в твиттере, которые подходили и благодарили за «Вестники», которые сказали очень много всего тёплого мне в течение недели и сегодня. Со мной была Несса, которая поддерживала на протяжении всего этого пути (с тех пор, как в 2017 сказала на экзамене: «Ну чего ты так нервничаешь, ты же всё прекрасно знаешь!»)

Говоря начистоту, со мной был даже испанский Председатель: как бы я ни ненавидела его за то, что не могла прогнать несколько часов прошлой ночью, он ведь не уходил потому, что думал, что успокаивает меня[66].

И, конечно, со мной была Саша, вторая мама наших котят-журналистов, которая очень многое за этот год и за эту неделю разделила со мной.

На балу один из тепло любимых с прошлого года «старичков», Давид, спросил, как я и мои дела. В ответ я просто показала бейджик с надписью «главред» – это всё объясняло. На прошлой неделе я походя говорила: спать будет некогда, я же буду работать до десяти утра, а это уже следующий рабочий день. И я даже не могла осознать, что это – не шутка и не гипербола. Что мне реально придётся работать в таком режиме.

Я теперь знаю: я непотопляемая; возможности мои безграничны; (какой бы страшной ни была ответственность ещё год назад, когда я пришла к Акопу собеседоваться,) с любой ответственностью я справлюсь.

Но не сама.

А только благодаря вам.

Так здорово иногда просто обнять вас, когда голос снова без повода начинает слёзно дрожать – потому, что ты устала, как не устал Сизиф за все тысячелетия в Аду. Так здорово ощущать сейчас то, что я ощущаю: бесконечную, с ума сводящую нежность.

Моё. Всё моё. Всё это чертовски моё, и я благодарна Моделям всех лет за то, что в моей жизни есть они: эти прекрасные люди.

Любую историю можно рассказать очень красиво, а можно – так, что от неё будет тошнить. Или даже захочется подать на героев в суд, хотя бы для профилактики. Нет ни одной, даже самой мерзкой истории, которую не захотел бы повторить, романтизируя, читатель, если как следует её рассказать. И нет ни одной, даже самой святой и чистой истории, которую нельзя было бы опошлить.

Весной 2019 как раз закончилась одна из моих историй. Её можно месяцами пересказывать каждый вечер, и она всякий раз будет представать в новом свете. Сегодня я расскажу вам о том, что девушки гастролирующих музыкантов хорошо понимают жён моряков, ведь тоже месяцами ждут чужого возвращения, превращаясь в ожидание, теряя себя в нём, верные и вечные, как Пенелопа. А завтра это будет история про двух людей, которые думали, что любят друг друга, но даже без туров и концертов могли не видеться месяцами – потому что не было такого отчаянного желания, чтобы Вселенная послушно столкнула их, желания, которого всегда бывает достаточно, чтобы обстоятельства сложились во встречу.

Оглядываясь на ту историю теперь, когда я знаю, что бывает по-другому, я думаю, что в ней на самом деле отчаянно мало красивого и хорошего. Не потому, что она о плохих людях, а потому, что она о людях, которые не умели быть героями хороших историй – ни один из них – и потому не могли научить друг друга.

Я бесконечно рада, что она закончилась. Но когда она заканчивалась, я ненавидела себя и думала, что я всё разрушаю (думала, что было, что разрушать). Для самой себя я стала мировым злом, а моя боль – этаким кольцом всевластия, которое для своего хозяина и великое оружие, и страшное проклятие, потому что когда носишь кольцо, не быть злом ты уже не можешь. У Милана Кундеры в романе «Невыносимая лёгкость бытия» о чувствах героя сказано так: «Но была ли это любовь? Ощущение, что он хочет умереть возле неё, было явно преувеличенным: он тогда виделся с ней лишь второй раз в жизни! Уж не истерия ли это человека, осознавшего свою неспособность к любви и потому разыгравшего перед самим собой это чувство?»

Год назад я осознавала свою неспособность к любви с такой силой, что разыграла её перед собой четыре раза подряд. Первый стал точкой, поставленной между моей долгой, единственной на всю жизнь, как казалось, историей, и эмоциональным взрослением-возрождением, которое научило меня быть героем хороших историй. В тот первый раз никто не пострадал.

Про второй моя мама сказала так: «А ты уверена, что вся твоя любовь не сводится к тому, что ты пытаешься доказать себе, что тебя можно любить?» – «Не смей так говорить!» – грубо ответила я и ещё пару недель избегала разговаривать с мамой, дулась, а любила очень сильно – даже, наверное, немножко ей на зло. А потом всё закончилось в один день. И я лежала на полу и целыми днями думала: «Я всё разрушаю – и это уже система. Беги от меня, пока ты нравишься мне»[67]. Этот человек тогда снова начал курить после большого перерыва и почему-то заботливо меня спрашивал о том, «смогу ли я дальше». А я уже давным-давно была дальше – может быть, до того, как всё началось. В тот второй раз пострадал другой человек.

Третий раз был очень и очень глупым. Я твердила, будто других слов не знаю, о том, что это всё не по-настоящему, что ничего между нами быть не может, что мы из разных вселенных; а потом пила какао на вокзале в его стране, пока наполнялся людьми мой автобус домой и прикидывала, какая вероятность, что я в него не сяду.

Большая была вероятность, но я села и так и провела всю ночь – без сна, потому что, проваливаясь в сон, я соскальзывала по шёлковому платью, и оно начинало душить меня – и без ботинок, которые так тяжело было надеть, так тяжело выйти на землю не-той, своей страны, что на одной из остановок проводник подошёл ко мне и спросил, хорошо ли я себя чувствую, не купить ли мне кофе – я посмотрела на него и заплакала – рядом со мной ехала женщина лет пятидесяти, по уши влюблённая в своего «Серёженьку», не говорить с которым даже двух минут было ей тяжко, и я думала, что это у неё какой-то роман, свеженький, как у школьницы, а «Серёженька» оказался отцом двух её взрослых сыновей.

Герой этого раза проехал за мной четыре страны, подружился с моим папой и сестрой. На протяжении четырёх стран я сказала ему не больше четырёх тысяч слов, первые две с половиной – как только он приехал, когда мы сидели в кофейне в Праге в восемь утра и крепко держались за руки. А потом – в тот же день – всё закончилось. Он ездил и жил с нами, кормил меня сладостями и старался, несмотря на свой двухметровый рост, сидеть в машине так, чтобы мне удобно было засыпать на его плече. Я за четыре страны поцеловала его один раз: в щёку, неловко, на прощанье, в пять утра в Минске.

В тот третий раз тоже пострадал другой человек. Гораздо сильнее, чем во второй. Простить себя мне не разрешают ни его слова о том, что это лето он всегда будет вспоминать как одну из самых лучших своих историй; ни то, что я предупреждала его: «Я всё разрушаю, и это уже система. Беги от меня, пока ты нравишься мне»; ни то, как, глядя на меня на подоконнике своей комнаты ранним утром, когда мы только пришли с автовокзала, он убирал мои волосы за уши дрожащими руками (будто бы это очень страшно – касаться меня, будто бы я – древний японский фарфор в музее): «Однажды, когда я буду читать твои книжки, мировые бестселлеры, своим детям, я смогу сказать: знаете, а ведь давным-давно у меня был роман с этой писательницей…»

Попрощавшись с ним в пять утра в Минске, я села в машину, допила кофе, который он принёс мне на последней общей заправке, и написала «На алый свет Маяка» – сказку про дракона, которая олицетворяла мою любовь к другому человеку. Четвёртый раз был уже в самом разгаре – точнее, я была в самом разгаре, каждую ночь мне снились кошмары, в которых с любимым человеком случалось что-то ужасное. А он играючи, сам едва это заметив, начал мой четвёртый раз – и перестал быть его персонажем. Потому что проявлял такое слабое участие, что его трудно назвать героем этой истории. В четвёртый раз пострадала я – так сильно, что на психосоматической боли в теле чувствовала, как искупаю страдание героев второго и третьего.

Я читала Бегбедера в надежде найти там доказательство того, что любовь не может жить больше трёх лет. Что мои родители и их родители – просто сбои системы. Что не бывает такого, когда твоим детям самим уже под пятьдесят, внукам по двадцать, а он смотрит на тебя влюблёнными глазами и дрожащим голосом поёт романс, который пел ещё тогда, когда вы ходили на первые свидания. И Орлуша, может быть, помнит, как я приехала домой, сотрясаясь от слёз, и швырнула книгу с криком о том, что она не должна была заканчиваться хорошо, что её единственный минус – это хороший конец.

Этим летом я решила, что не унаследовала от мамы и обеих бабушек этот баг – «настоящую любовь на всю жизнь». Помню, как ехала в электричке, где ревел ребёнок, и мне отчаянно хотелось его успокоить, укачать, шептать, что он – самое прекрасное существо на земле, попросить нанять меня его няней, потому что я в тот момент знала: у меня не может быть семьи, не может быть детей, ведь я не могу любить. Я открыла телефон, чтобы написать лучшему другу: «А давай, если вырастем и ты ещё не женишься, заведём детей? Без влюблённости между родителями получатся, но зато чертовски красивыми. У нас – чертовски красивыми». Не написала, потому что хотела сказать лично, чтобы можно было к зеркалу подвести и показать: у нас – чертовски красивыми.

А потом мы встретились, выпили почти литр фильтра на двоих, пошли в музей – и как-то не до детей стало, и так я ему и не сказала этого. Ни в тот раз, ни потом, когда так эмоционально читала, что на его чертежи сыпались с моих щёк блёстки, ни когда в первый сентябрьский холод грелись одним шарфом на двоих. Право, неловко бы вышло. Тем более что я очень жду, когда он женится, и очень люблю его будущую жену. И их будущих детей: не только чертовски красивых, но и чертовски счастливых, потому что у влюблённых родителей – только так. А до решения о том, что мы выросли, мы, думаю, не доживём – не в этот раз. Так долго ещё будет вертеться, проигрывая за жизнью жизнь, наш круг.

Ко мне же очень скоро пришло новое осознание: моё сердце – это озорное и ласковое море любви – самой настоящей любви. И я снова плакала, но теперь от того, каким огромным оказалось чувство: оно не вмещалось в душу и, разрастаясь, тянуло её во все стороны, а душа боялась, что лопнет. И пока некоторые мои друзья делали ставки, протяну ли я хотя бы месяц, я просыпалась счастливой и знала, что буду просыпаться счастливой бесконечно.

Ведь конца нет, пока ты его не выдумал.

Часто люди задаются вопросом: а тем ли я хотел быть в детстве, кем стал? К сожалению, обычно они отвечают отрицательно. Стать писателем было одной из моих первых детских идей. Я долго в ней зрела, и уже в пятом классе решила: филфак – это очень занудно, но нужно получить «соответствующее» образование. Так я и оказалась на факультете журналистики (о существовании Литинститута узнала позже и скоренько в нём разочаровалась).

Потом почему-то мне стало казаться, что моя творческая деятельность – это нечто второстепенное. Что моей задачей будет обеспечивать семью, дожидаться из очередного тура мужа-музыканта, а вовсе не писать. «Учиться, учиться», – загоняла я себя, сдавая школьные экзамены, а потом ЕГЭ, а потом сессию. Звоночек прозвенел только под конец второго семестра обучения на журфаке. Сначала я начала жалеть о том, что никогда не стану писателем.

Скоро мысль немного поменялась: а что, если я никогда не стану великим писателем? Такая формулировка подразумевала, во-первых, что могу и стать, во-вторых, что невеликим-то точно стану. Как раз в это время у меня начались проблемы с организацией Фиолетовых Чтений, приуроченных к моему девятнадцатому дню рождения. Значительную часть организационных вопросов раньше брал на себя Тоби, и мне казалось, что без него я не справлюсь. Как нарисовать афишу? Как разослать приглашения? Как, в конце концов, настроить комбик[69]?

Честно говоря, я была в отчаянии. И тут на помощь пришли мой названый брат и Катя – «оперативный штаб». Они написали план и заставляли меня его придерживаться. Пока я проводила время в апатии, с кровати сползая на коврик для йоги, а с него кочуя за рабочий стол с конспектами к экзаменам, которые писались уже без всякого осознания содержания, брат приезжал, вытаскивал меня кататься на велосипедах, а потом заставлял работать. Писать посты. Редактировать то, что написали они с Катей. Договариваться с музыкантами. Параллельно он организовал нам рекламу, и в итоге это получились самые масштабные Чтения в истории.

Конечно, не обошлось и без забавных ляпов. Обычно на день рожденные мероприятия я зову своих любимых музыкантов, которые уже у меня выступали. В 2019 это были Денис Лопатин, Егор Гугаев, Аивер и Костя Плуталов. Я много раз шутила, что, чтобы послушать последнего, мне приходится организовывать концерты с его участием – это правда так. Перед теми Чтениями я написала Косте, а потом, спустя какое-то время, начала анонсировать артистов в группе, собрала в фотошопе афишу – Костя значился как мой музыкальный гость. Однажды я захотела выложить его стихотворение, зашла попросить прислать мне что-нибудь… и обнаружила, что согласия на участие Костя не давал. «Штаб» шутил, что Арине так не хочется общаться с людьми в реальности, что она поговорила с артистом в своей голове, обсудила детали, услышала согласие и на этом успокоилась. К счастью, Костя всё-таки выступил на Чтениях.

Пока мы всё это организовывали, я ничего не писала, кроме анонсов и конспектов к экзамену по русскому языку. И всё равно чувствовала себя о-го-го каким писателем: деловым, серьёзным, востребованным. Под конец эпопеи с организацией я и забыла сомневаться, что это – моё дело. Моё единственное дело. Если я не писатель, то кто же я тогда?

Даже прежде, чем это произошло, я записала в дневнике: «Мне нравится учиться, я обожаю журфак, но теперь я стала бояться: а что, если здесь меня заставят стать журналистом? Теперь, когда я вспомнила, что не хочу?»

23:39 Искусство не тождественно боли.

02:37 Никто не умирает от страха. Умирают от испуга, от моментального дикого ужаса, который останавливает сердце, но не от страха. От страха живут долго и мучаются, мучаются, потому что страх – слишком сильный парень, чтобы уступить жертву юной дурочке-смерти.

02:38 Думаю, страх был раньше, ведь он был ещё до того, как первое живое существо умерло. Первое живое существо боялось смерти раньше, чем познало её.

02:41 Вся жизнь – это обратный процесс, и на самом деле мы глупеем год от года.

02:42 Ребёнок слишком умён, чтобы бояться. Старики впадают в детство – это будто бы награда тому, кто не окончательно отупел за свою жизнь. В детстве не боятся разбитых коленок, маньяков, пауков и смерти[70], ибо в детстве ничего этого ещё нет – страх появляется после первой мимолётной встречи.

02:43 Кстати, я была очень трусливым ребёнком. Но взрослые называли это «осторожностью» и «чувством самосохранения».

С возрастом иррациональных страхов стало меньше, объяснимых – больше. Но вот что я всегда умела, даже в детстве – взять страх под контроль. Иногда тебе просто невыгодно бояться.

02:44 «Вечная молодость в награду тому, кто ничего не боялся»[71], – это неправда. Правда: в награду тому, кто плевал в лицо своему страху, будто бы заигрывая с ним. Ну, сможешь стать сильнее? Не сможешь?

02:45 «Делай то, чего боишься». Классный девиз, но из-за него я периодически боюсь, что однажды моё сердце разорвётся от страха, не вынесет того, что я делаю.

Страх – постоянный спутник и уже почти друг.

«Я боюсь, что я трус», – мой брат Федя в три года (мои десять). Высечено в памяти.

02:46 Конспектирую свою голову.

02:55 В пене времени ты – сущий пустяк, но в этом моменте ты, скорее всего, чей-то единственный (или хотя бы основной) повод вставать по утрам. Выбираешь пену времени или момент?

03:03 Ирония в том, что чем ты образованнее, тем сложнее тебе стать гением: всё чаще понимаешь, что ты – только повтор, всё уже сделано и сказано сотни и тысячи лет назад.

03:06 У меня на стене есть стикер с надписью: «мой дом – сумасшедший». Когда я писала это, я думала над игрой слов и поговоркой «как в сумасшедшем доме». Но в то же время это могло бы значить: «я воспринимаю как дом человека, который сошёл с ума». И это было бы больше правдой.

03:09 Моя голова – река, а мысли – кровь, которая не сворачивается.

03:10 Гемофилия мысли.

Каждый троллейбус, в котором ты едешь – даже если это один и тот же троллейбус с одними и теми же номерами и одним и тем же водителем – это отдельный социум. Больше того, каждый троллейбус, в котором ты едешь от остановки к остановке – это отдельный троллейбус с отдельным социумом. Проезжая девять остановок, ты проходишь через девять кругов «общения», и созвучие с девятью кругами Ада тут почти случайно; хотя в начале я хотела написать «восемь».

В троллейбусе едет женщина с коляской, её маленький ребёнок истошно кричит от духоты – ему не важно, какое сейчас время года: летом душно априори, весной и осенью – от этих батарей, в которых пыли больше, чем тепла, зимой – от пальто, пуховиков и шуб. Хуже всего (ребёнок этого не знает, потому что пока не дотягивается), конечно, пушистые воротники. Люди не задумываются о том, сколько в них пыли – будто бы став частью поверхности, которую легко отмыть от грязи даже влажной салфеткой, ты приобретаешь её свойства.

В троллейбус, истошно матерясь, вваливается существо неясного пола. В отличие от ребёнка, существо неясного пола имеет вполне очевидный временной срез: за редкими исключениями оно появляется только летом. Разумеется, неправдоподобно тёплые оттепельные деньки зимой – это тоже лето. Его демо-версия. Существо пугает особенно сильно, потому что больше других воздействует на твои рецепторы при помощи запаха. А нос у человека не для того, чтобы бояться.

Люди с громкой музыкой в наушниках напрягают. Я редко слушаю музыку в транспорте, но иногда то, что должно, по идее, вливаться им в уши, я слышу сильнее, чем то, что ставлю себе. И они хуже, чем идиоты, которые просто смотрят что-то вслух – тех ты можешь попросить выключить, это правила социального поведения, но ты не можешь сказать человеку: «Сделайте музыку в своих наушниках потише, мне от неё больно».

Раньше я очень любила барабаны, я хотела стать барабанщиком, но теперь мне от них больно – я предпочитаю акустические концерты без ударных, даже без кахона или там-тама, хотя можно было бы и вообще без звука: концерты тишины. Приходите послушать нашу тишину, отборную тишину, победительницу европейских конкурсов тишины, мы делаем тишину лучше всех[72].

Точки – это разновидность тишины, но многоточия и знаки вопроса – уже нет. Восклицательный знак просто кричит, он невыносим.

Я часто чувствую себя неискренней, когда ставлю восклицательные знаки. Посмотрите, как я выражаю вам признательность! Как рада, что вы мне написали! Как много я испытываю эмоций!!!

В школе я писала сочинения лучше всех, но за диктанты никогда не получала пятёрки – мне снижали баллы за пунктуацию, потому что я не воспринимала восклицательную интонацию. Я пыталась обманывать учителя, логически вычисляя, в каком из этих монотонных предложений автор мог поставить восклицательный знак, но когда я придумала это, тексты перестали быть однотипными по структуре. Зато я хорошо высыпалась на диктанте. Я засыпала, писала во сне, и все запятые стояли правильно, а что строчки сползали – так это, наверное, от нервов.

Мои буквы в тетрадях полюбили танцевать до того, как танцевать полюбила я.

Молодой человек в троллейбусе пытается открыть верхнее окно. Окружающие руководят им: каждому нужно вставить своё слово. Это похоже на семью. Все друг в друге заинтересованы, но на самом деле каждый хочет только победить, задавив своим авторитетом. Соревновательность в семье, в кругу старых друзей и в отношениях влюблённых необходима – иначе станет очень скучно.

Когда живёшь с кем-то, ты с ним всё время соревнуешься, а ссоры рождаются там, где расходятся векторы соревнования. Мы с сестрой ссоримся, потому что я соревнуюсь в том, кто больше уберётся или прочтёт, а она – в том, кто посмотрит больше серий или выпусков очередного шоу. Зато мне нравится жить с моими подругами, когда мы соревнуемся, кто первый сделает на двоих чай или положит завтрак. Моя сестра не завтракает – она вообще не ест, но потребляет готовые фасованные продукты: сухарики, пельмени, etc[73]. В процесс еды входит процесс создания еды. Она восхитительно готовит, но наедается этими глупостями до того, как закончит готовить еду – поэтому едим потом мы, а она просто потребляет. Это грустно.

Завтрак – это искусство. Однажды я увидела, как папа размораживает горох в сковородке, а потом заливает его омлетом и кладёт сверху укроп. Папа мог бы сжечь этот омлет, приготовить его со скорлупками или допустить ещё какую-то фатальную ошибку, и завтрак всё равно был бы идеальным, потому что папа занимался искусством, когда готовил его. Но папа не допускает таких ошибок.

Хуже всего в троллейбусе – бабушки. Я люблю бабушек, и не только своих, но бабушки в троллейбусе – это хуже всего. Они разговаривают. Иногда люди говорят по телефону, и ты пытаешься успокоить себя тем, что они не выбирали, когда им позвонили (ты слишком веришь в людей, чтобы думать, что у кого-то хватает хамства звонить самому из троллейбуса и просто болтать), но бабушки делают выбор – они выбирают говорить сейчас. Я никогда не видела, чтобы бабушки сидели и беседовали на лавочке, как в анекдотах (возможно, проблема в том, что лавочки у нас во дворе – территория, оккупированная алкоголиками; алкоголики оказываются даже сильнее бабушек, выше в дворовой иерархии). Но незнакомых друг с другом бабушек, беседующих в троллейбусе, я вижу каждый день.

– Я доеду до такой-то улицы? – спрашивает одна. Ей отвечают, но через несколько секунд она повторяет вопрос: – Как вы думаете, я доеду?

На самом деле ей не интересно. Может, она вообще никуда не едет – она просто проводит время – и это меня тоже пугает, потому что я никогда не провожу время, я только пихаю в него события, людей и разговоры, хотя на самом деле разговаривать я даже не люблю. Я начинаю болтать, чтобы заполнить тишину, и иногда я развиваю свои мысли в разговорах, и я могу говорить бесконечно, и я не могу долго молчать, но самые лучшие диалоги я всегда веду у себя в голове. Даже не веду, нет, я просто слушаю чьи-то диалоги в своей голове, а потом их записываю.

Вчера я шла в метро и чувствовала, как у меня в голове ведутся беседы. Я называю плоды этих бесед «внутренней философией», потому что они действительно звучат как что-то дельное, хотя может, только для меня. Я не чувствовала этого очень давно – я не понимала, что со мной не так – конечно, беседы в голове были, но в них я разговаривала с кем-то, участвовала, и это была болтовня на пустые темы: «Представляешь, снова не могу решить, что завтра надеть – утром слишком холодно, днём слишком жарко, а лучше всего, конечно, просто не выходить из дома». Теперь беседы вернулись, и я снова чувствую себя целым человеком.

Когда в твоей голове всё время кто-то разговаривает с кем-то на всякие высокие темы, рассуждает, ты уже не можешь абстрагироваться от творческого процесса, и поэтому гораздо проще позволяешь себе заниматься им в реальности. Если, пока я пишу билеты, я уделяю больше внимания не им, а этой беседе – почему бы не уделить его беседе целиком, а потом в оставшееся время всё внимание отдать билетам? Так гораздо рациональнее.

Раньше я часто удивлялась тому, как воспринимаю мир и думаю текстами. Теперь это вернулось: я будто бы стою в стороне от самой себя и своих чувств, я – это мысль. Сидя во дворе университета со стаканом кофе, я не думаю о том, что я сижу там со стаканом кофе, и даже не осознаю это – но у меня в голове в одной из рассыпанных книг, которые я читаю все одновременно, написано: «Она сидела во дворе университета со стаканом кофе. Ей было немного жарко, она слышала дым дешёвых сигарет и ещё почему-то запах свежей жареной рыбы и картошки, в сочетании с ветром и закрытыми глазами создающий ощущение пляжной таверны на Крите». Я ощущаю себя на Крите – только потому, что там так написано.

В одной из других книг говорится, что она – то есть, я – думала о вечерней тренировке, и только поэтому я думаю о вечерней тренировке. Ещё какая-то книга рассказывает, что было вчера, и только поэтому я помню вчерашний день, etc.

Хуже бабушек в автобусе – только сумасшедшие бабушки, а хуже них – только сумасшедшие агрессивные бабушки. Они просто ведут беседу вслух сами с собой. Они могут начать чему-то тебя учить: например, тут слишком темно, чтобы читать – а ты уже даже не читаешь, ты просто пялишься в книгу, не в состоянии составить даже одно слово, потому что от этих разговоров тебе страшно. И ещё иногда они начинают материться.

Есть много категорий людей, которым не идёт материться, особенно вслух – в тексте это как-то проще воспринимается – но меньше всего материться идёт бабушкам. Они же родились и выросли в те времена, когда принцессы жили в замках, рыцари совершали благородные поступки, царили мир и любовь, а вместо домашних животных люди заводили гербовых львов и драконов. Нецензурную лексику, а также секс, наркотики и рок-н-ролл тогда ещё не придумали – хотя в то же время дедушкам порой очень идёт материться, курить травку, пускать дым и быть рок-н-ролльщиками – больше, чем подросткам.

Наверное, бабушки и дедушки – существа из разных синхронно-временных срезов.

К сожалению, старики, как и существа неопределённого пола, воздействуют не только на слух. Зрение вообще не считается – ты можешь закрыть глаза или хотя бы надеть солнечные очки, и вот поэтому я могу идти по солнцу без них, но надеть их при входе в транспорт или большую аудиторию. Можно попытаться заблокировать слух берушами, хотя это так себе помогает, а ещё мне часто говорят, что ехать в метро в берушах – это опасно, хотя наушники никому не кажутся опасными, и я этого просто не понимаю.

Но слух – это в любом случае орган страха. Мне нравится тишина, и иногда я жалею о том, что люди вообще выходят на улицы: на улицах могли бы только щебетать птицы, тереться друг о друга ветки и листья, возбуждаясь от ветра, и иногда кричать дворовые коты – и тогда страха бы не было, и я всегда сидела бы с открытым окном и слушала. Мне нравилось это время, когда в шесть утра я всё ещё редактировала «Вестник»: общага МГИМО ещё спала, я – ещё не спала, а мир уже не спал, и был звук, чужеродный человеку и от того прекрасный. В семь утра уборщицы пылесосили ковролин в коридоре, сотрясая стены, в восемь на парковку под окнами начинали приезжать машины.

У старых городов в нетуристический час есть своя мелодия, и она – прекрасна. Вильнюс в пасмурный или холодный день до обеда – это больше не творение рук человека, он будто бы выходит из-под контроля, он становится чужеродным, превращается в явление природы – как и ночной Париж, как и московские окраины в час, когда рассвет уже начался, но солнце ещё не взошло. Поэтому будет неправильно сказать, что я не люблю город – быть может, я самый городской человек на свете, просто я по-настоящему нахожусь под воздействием того, что в экологии называют «шумовым загрязнением».

У нас в квартире не бывает тихо из-за кошек. Даже если они не двигаются и просто спят, они начинают сопеть. И у них всегда бурчит в животе. Абсолютной тишины вообще не существует, но бывает, что ты слышишь тишину движения – всё, кроме ветра, замирает, не двигается и не двигает голосовыми связками – и эти моменты я всегда запоминаю и хочу сохранить навечно.

Но, в общем-то, быть в квартире хоть как-то спасает, поэтому я люблю сидеть дома, захлопнув все промежуточные двери и выключив телефоны.

Меня беспокоят повторяющиеся «расслабляющие» звуки, любая монотонность развивает панику; музыка мешает беседам в голове; слух очень редко приносит мне удовольствие, поэтому иногда мне приходится думать о том, как здорово было бы его отключить.

Вы же замечали, что лучше всего с любимым человеком – просто молчать? И, может, читать каждый свою книжку, обнявшись и доставая из сумки виноградинки, пока где-то за спиной течёт из Ужуписа в Шнипишки маленькая игривая магическая река, и всё это ещё так гордо называется: Бернардинский сад. А если сад – значит, в нём могут жужжать шмели, но даже шмели не жужжат, а наслаждаются тишиной. Вот это вот – лучше всего.

Кто любит доставлять удовольствие – так это обоняние. Несколько дней назад я думала о том, что, кажется, не существует типа людей, который воспринимает мир через призму запахов: только кинестетики, визуалы и слушатели. И я. Но потом я прочла «философию» Уорхола и выяснилось, что есть кинестетики, визуалы, слушатели и мы с Уорхолом, а когда твоё социальное одиночество разделяет Энди Уорхол, почувствовать себя одиноким уже не получается, и я перестала беспокоиться.

Мы запоминаем запахами. Я действительно всё представляю себе запахами, и люди для меня – запахи, и текст всегда чем-то пахнет, и иногда я так сильно чувствую запах своих или чужих эмоций, что не могу поверить, что его чувствую только я. Самые лучшие и самые худшие дни всегда пахнут так, что запоминаешь запах на всю жизнь.

«Из пяти чувств обоняние ближе всего к полной власти прошлого. Запах действительно перемещает во времени»[74].

Ирония заключается в том, что носом я чувствую хуже всего. Моё зрение выше, чем сто процентов, и у меня удивительно острый слух, особенно по утрам, и очень чувствительная кожа – я вижу, слышу и даже трогаю обострённо. Но в носу у меня всё время какая-то сухость, и дышать тяжело, и в жару и духоту развивается насморк от пыли, и единственная моя связь с обонянием – это то, наверное, что я не могу его заменить.

Я могу не посмотреть и потом послушать пересказ.

Я могу не послушать или не сказать и потом прочитать или написать.

Я могу не потрогать, а представить себе прикосновение, или могу потрогать носом, щекой, лодыжкой вместо руки.

Но я не могу не-понюхать. Я даже в дыхание через рот не верю, потому что воздух, который ты вдохнул через рот, не пахнет, а значит, не существует.

Так вот, если в транспорте кто-то воздействует на моё обоняние – вот тогда становится по-настоящему страшно. Закрыть глаза немного помогает от панической атаки. В крайнем случае ты можешь зажать уши. Ущипнуть себя или заплакать, чтобы почувствовать какое-то ощущение на коже. Но ты не можешь не дышать.

Ты можешь зажмуриться и стереть увиденное до того, как оно оформилось в твоей памяти. То, что ты слышишь, вообще можно направить на выход через другое ухо – этому ещё в детских книжках учат. Ты можешь отмыть прикосновение, хотя этот момент, конечно, самый сложный. Особенно если душ светит тебе только вечером, а сейчас восемь утра. Но ты, в конце концов, это не тело, ты – его содержание, и от тела можно просто абстрагироваться. Представь, что снимаешь его, как одежду.

Но ты не можешь выдохнуть запах. Он уже в тебе. И там, внутри, он уже принялся тебя убивать своей ядовитой мерзостью.

Я люблю бумажные книжки за то, что в транспорте их можно использовать как ингалятор.

Мне бы хотелось написать об этом – описать свою коллекцию запахов на все случаи жизни – и я часто вплетаю это в сказки. Но до тех пор, пока ты не становишься суперзвездой, люди не хотят читать о тебе – они хотят читать тебя, твой продукт. Парадоксально, учитывая, что в каждом продукте они пытаются отыскать текст о тебе, хотя его там на самом деле нет. Мы пытаемся всё воспринимать через призму жизни автора, но на самом деле истинное искусство вообще не имеет этой призмы. Истинное искусство – искусство создания, а писать о себе – значит заниматься искусством боли. Просто пускать свою боль (сильные эмоции, какими бы они ни были, – это всегда боль) в производство, делать из неё вторпродукт.

Когда я встречалась с музыкантом, мне часто говорили: «Как мило, что эту песню он написал про тебя». Некоторые песни правда были похожи на меня или сюжеты из наших отношений, но на самом деле почти все они были написаны ещё до нашего знакомства. Так что скорее даже я была про эти песни, чем они – про меня.

Искусство создания сложнее, оно требует большего профессионализма, но оно – энергия, которая заполняет человека. Искусство боли изначально заполнено кем-то конкретным, и поэтому единицам оно резонирует в разы сильнее, но общей массе читателей, слушателей, зрителей остаётся неблизким или непонятным.

Искусство создания берётся из тишины. Я всегда создаю в абсолютной тишине, плотно закрыв все двери, убедившись, что никто, включая котов, ко мне не попросится, вставив беруши. Но искусство боли берётся из звука или из песни, и даже то, что я пишу сейчас – это искусство боли, потому что оно родилось из паники в метро.

Мне нравится контролировать тишину. Сидеть в абсолютной тишине и вдруг начать стучать по клавишам или просто по столу, а потом резко остановиться. Но, к сожалению, обычно получается наоборот: звук контролирует меня. Поэтому мне страшно в метро, особенно в час-пик. Периодически я рационально замечаю: вот сейчас – очень удобный случай, чтобы всех нас взорвать. Нас так много в одном месте. Мы не успеем эвакуироваться. Мы впадём в панику. Смотрите, я уже.

Но я этого не боюсь. Не боюсь, что может произойти теракт и что я умру из-за него. Я боюсь умереть просто так, не выдержав силы страха.

«Я боюсь, что я трус».

От неконтролируемого ужаса, который появляется, когда шелестят трением пуховиков, вплывая в метро, люди. От неконтролируемого ужаса после того, как кто-то кашлянул или чихнул в одном воздухе со мной. От неконтролируемого ужаса, когда моя голая рука прижимается к чьей-то ещё голой потной руке, и это отвратительно, потому что касания приятны только тогда, когда ты их выбираешь – иначе это смертельно мерзко. Если изнасилование – это принудительный физический контакт, то каждая моя поездка в метро, каждая плотная очередь и каждое случайное столкновение на улице – это изнасилование.

Я люблю одежду, люблю обувь, люблю юбки в пол и длинные рукава, люблю куртки, перчатки и колготки. Не потому, что они прячут моё тело – я могла бы надеть их, даже если бы они были прозрачными – а потому, что они создают барьер между мной и всем, чего я касаюсь, а это: люди, поручни, сидения, асфальт, осторожно-двери-опять-закрываются-чтобы-открыться-вдавливаясь-в-тебя, парты, столы, домофоны, etc, etc, etc.

Свободу иногда ассоциируют с возможностью ходить полностью голым, и для меня это похоже на правду тем, что это – свобода сознания от страха. Когда ты готов позволить любому предмету на улице тебя коснуться, именно тебя, не твоей одежды, ты действительно свободен от страха. Для меня же любое прикосновение к чему-то чужеродному – это только повод принять душ с каким-нибудь оглушительно пахнущим гелем. Мне нравится шоколадный, но больше всего чистоты почему-то в запахе клюквы.

Терпеть не могу деньги, и в том числе потому, что их невозможно помыть. Ты можешь опустить в физраствор монетки, но их трогали такое бессчётное множество раз, что это тебе не поможет – а бумажные деньги ты даже не можешь опустить в физраствор.

Задумывались ли вы когда-нибудь о том, что десятка, которую вам только что выдал в качестве сдачи кофейный автомат, уже была в ваших руках? Четыре года назад вы передали её за проезд в маршрутке. А ещё за шесть до этого отдали на кассе в супермаркете, оплачивая хлеб; тогда она была такой новой, золотой и блестящей, что вы даже подумали: «Этот хлеб точно стоит того, чтобы с ней расставаться?»

Говорят, чтобы побороть страх, нужно говорить о предмете страха чаще. Теперь собеседники внутри меня периодически заводят разговор о деньгах, потому что я безумно их боюсь – я хотела бы жить в эру бартерных отношений. Я бы гладила вам рубашки, а вы за это разгребали мои переписки. Я бы писала за вас рефераты и курсовые работы, а вы кормили бы меня в течение всего времени, что мне на это потребуется. Я знаю, к сожалению, что эта система невозможна, но разве она не прекрасна?

Мой самый большой секрет в том, что я – отчаянный трус.

В моей комнате мне максимально комфортно – тут есть всё, чтобы учиться или работать без остановок, и если для работы мне более-менее подходят почти любые условия, то учиться я нигде не могу так хорошо, как тут. Мне не понять людей, которые выходят писать билеты или читать учебную литературу в кофейне, библиотеке или подольше остаются в пустых аудиториях университета. Мой дом – моя крепость, и отбиваться от всех этих учебных атак удобнее всего из неё.

Но вот работать (курсивом), писать (курсивом) я совершенно не могу дома. В лучшем случае – путешествуя с ноутбуком по квартире, но на самом деле – чем дальше уедешь – тем лучше! Тёмные чужие спальни, уютные кресла, с которыми ты не по любви, а по счастливой случайности, кофейни и даже просто скамейки в парках, дорога в машине, электричке, самолёте: мне всё время хочется как-то буквально облегчить процесс, найти себе рабочее устройство покомпактнее, уменьшиться, деть куда-нибудь ноги, только бы менять обстановку стало проще. И дело не в том, что дома вдруг почему-то становится плохо; прекрасно из дома пишется при условии, что ты давненько тут не бывал и успел соскучиться. Просто для Текста (курсивом, с большой буквы) необходимы впечатления. И не столько глобальные, не какие-то потрясения (они как раз профессионально отбивают желание творить, нашёптывают: «Я – больше, чем то, чем можно поделиться!»), а именно маленькие бытовые впечатления.

Новый вкус кофе. Новый звук музыки нового уличного музыканта (желательно, чтобы и улица была новой). Новые объятия и тёплые ладони держат тебя, когда между строчками ты вдруг исчерпался почти до дна, и тебя срочно нужно наполнить если не до краёв, то хотя бы до крайности. Новые буквы, которые по-новому пахнут и трогаются тоже по-новому: «а» вдруг стала лохматой; «о», которой не положено, отрастила хвост.

Собственно, неплохой был бы круговорот меня в природе, если бы всё работало так, как я сейчас хочу, мечтаю (и по мере наглости – как это ещё назовёшь? – тихонечко, божественными пинками брата, Кати и Вари реализую; хотя скорее всё же «мечтаю», просто так сильно, что осадок выпадает в реальную жизнь). Чтобы сегодня ты творишь, завтра купаешься за это в лучах славы, послезавтра лучи славы монетизируются, на третий день монетки превращаются в билеты, на четвёртый билеты становятся дорогой и её конечной точкой, на пятый твой организм перерабатывает всё это в отменные свеженькие приключения, на шестой приключения снова становятся творчеством; седьмого нет. Седьмой день – для отдыха, а разве можно позволить себе такую оплошность, как отдых от того, что есть сама жизнь?

Не сдержалась, пишу. Помню, что обещала без бумаги, обещала посылать воздушные поцелуи такой силы, чтобы пролетали 950 километров и не развеивались, а следом приезжать сама – но пока не приеду. Мир такой огромный, и я, маленький и глупый ветреный псих, иногда всё же изменяю Тебе с ним.

Но я решила напомнить – вдруг Ты забыл? – как сильно я Тебя люблю. Другие девчонки влюбляются в человеческих существ, но я же не умею по-простому, не умею как все. Моя самая большая, моя единственная вечная любовь, которую никогда и ни на что нельзя променять – Ты. Говоря по правде, опиши я наш роман, никто бы и не удивился такой силе чувств.

Ты так не понравился мне в первую встречу. Я была подростком в переходный период, подростком с температурой 39°, простудившимся в собственный день рождения, а Ты творил чудеса, заводил меня в несуществующие бары и путал на улицах Шнипишек. Кому нужны Шнипишки, когда есть Старый Город? Я не знала тогда просто, где надо гулять. Я не знала, как здорово пить кофе, как в тысячу раз лучше – пить его с Тобой.

Во второй раз был лютый холод, а я всё равно в Тебя влюбилась. Мы с Тобой гуляли по развалинам средневекового замка, которого на самом деле нет, читали книжки в остывших кафе, бегали от одних тёплых дверей к другим и плутали в поисках пончиков по улицам, которые я знала лучше, чем московские. И с того момента – с той пары дней – я живу Тобой.

В нашу третью встречу я дерзко спросила, можно ли к Тебе переехать. А Ты не менее дерзко ответил мне обручальным кольцом – лежащей на тротуаре открытой коробкой с кольцом, без шуток – и, обрученная с Тобой, я получила столько нежности, заботы и магии, что ни одной девушке во вселенной никогда и не снилось. Я гуляла с Тобой, целуя Твои стены, пела на улицах, творила чудеса, привезла к Тебе самую лучшую женщину своей жизни – не прогадала, вы друг другу понравились – и каждой мыслью клялась в любви. И мне не нужна была никакая изнанка, никакая магия Этой Стороны, чтобы так Тебя любить – я люблю человеческое Твоё лицо, обычное, из той вселенной, где за чудесами нужно ещё старательно побегать. Я бегала; и именно у Тебя я училась их творить.

Я знаю, сначала Твои Духи-хранители даже стали меня ревновать. Потому что я каждый раз приезжала любить Тебя так, что нельзя хотя бы одной улицей не уехать потом со мной в Москву. «Так ведь всего развезёт!» – суетился Нёхиси, а Иоганн-Георг пытался напугать, являясь во всяких непотребных видах. И даже Стефан лично пришёл в одном из снов, чтобы задержать меня – не тут-то было! Тогда и познакомились наконец, и подружились. Один только Тони сразу понял, что я – свой человек; неизменно открывал двери своего волшебного кафе для невидимок, тащил внутрь, кормил эфемерными пирогами[76].

Потом все смирились; знают, что при мне красуешься, чудесаешь ещё больше обычного, да и заезжим девчонкам головы всё равно кружишь: просто так, без задней мысли почему бы и не покружить? А я и потом, когда перееду, не стану запрещать. Я же не ревнивая. Я всей душой знаю, что каждым камушком мостовой, каждой каплей кофе, каждым кусочком Джугаса, каждым крошечным фонариком Ты – мой.

Передавай им всем привет, хорошо? Скучаю жутко. Просто Ты же знаешь, мне всё время кажется, что я вот-вот умру, так и не повидав мир. А если не умру, то приеду к Тебе насовсем, так, чтобы не было обратных билетов в условное «домой» с маленькой буквы, и тогда мне уже никогда билетов из Тебя не купить. Наверное, мне их даже продавать не станут. Просто не будет такой ссылки в интернете, такой позиции на вокзале – из Тебя дальше, чем в Клайпеду, к морю, нельзя. Вот и пытаюсь наездиться куда-то сейчас.

Так странно и глупо, только теперь вспомнила: я ведь и в своей большой человеческой любви боялась только одного – что он между нами с Тобой встанет. И никогда его к Тебе не звала, что за глупость, дураку же понятно, что человека нельзя любить так сильно, как Тебя, а он не дурак, всё бы понял, расстроился. Зато теперь совершенно спокойно могу переехать, Ты только дождись.

Смеёшься, да? Над этим вот «только дождись». Говоришь: «Сотни лет ждал, а теперь одну половинку человеческой жизни не прожду? Маленький мой параноик», – и если бы я была рядом, в этот момент Ты бы потоком ветра потянулся почесать меня за ухом, как тёплого рыжего кота.

Не хватает вот этих вот Твоих невесомых прикосновений. Не хватает того, как Ты изменяешься за домами, зарастаешь морем, вроде, незаметно, но мы-то всё знаем, знаем, что это море у Тебя вымечтал Иоганн-Георг, когда ещё был на порядочную долю человеком. Даже отсюда чувствую запах моря. Только Твой запах моря, особенный: от других морей не пахнет горячим кофе, на других морях не делают настойку, в которой закупорены июльские ночи, лучи маяков и выполненные обещания. Другие моря – дилетанты, школьники по сравнению с Твоим.

Вообще все по сравнению с Тобой дилетанты и школьники. Ты умеешь так сниться, что выходишь из снов и являешься мне здесь наяву. Кричишь с вершины холма, от Трёх Крестов: «Она меня любит, слышите, люди?!» – так, что я просыпаюсь, просыпаюсь только для того, чтобы чувствовать Тебя, чтобы Ты вместе со мной ставил на плиту джезву, резал хлеб для бутербродов, чтобы из окна моего дома на Молостовых была видна Пилес и солянка из мелодий её баров и кофеен залетала ко мне в кухню, обманывала меня, делая самой счастливой на свете.

Там, где весь мир – чёртов чёрный Вавилон, тяжёлый, как чугунная пушка, острый, как осколки разбитого сердца, холодный, как лёд Девятого Круга, у меня остаёшься Ты: мой Бог, мой славный земной рай, моё огромное сердце, моё вечное счастье. Счастье, которое не нужно вымаливать или заслуживать, потому что оно мне положено по праву рождения. Счастье, которое моё просто потому, что оно моё.

Никогда не уходи из моей головы, слышишь? Я без Тебя просто не смогу, не вывезу, упаду на асфальт и растекусь радужной бензинной лужей. Ядовитой и вонючей. А я ведь не такая, Ты это знаешь! Мне и так иногда не помнится, что Ты у меня есть, и это самая страшная амнезия, самая тёмная тьма: лучше забыть себя, чем Тебя.

Я – бездна, а Ты – бесконечность, и только Ты можешь по-настоящему меня заполнить. Без Тебя я тщетно пытаюсь набить чем-то эту пустоту: кофе из чужих кофеен, синяками на панк-концертах, мигающими по ночам жёлтым светофорами и целой армией демонов.

Когда встречаешь демонов, думаешь: может, они такие же чудесные и ласковые, как Иоганн-Георг и Нёхиси? Но нет – такие милые демоны могли завестись только у Тебя.

Чернила кончаются, милый, а других у меня нет. Посылаю Тебе с этим письмом горячие девичьи слёзы, горячее которых – только девичьи же поцелуи, их тоже посылаю; если сожгут бумагу, не страшно, всё равно прочтёшь.

Не знаю, когда, но знаю: скоро буду. Ты – мой воздух. Мне без Тебя долго нельзя, я просто не проживу.

Скучай как можно сильнее, чтобы почаще мне сниться – ну, сам знаешь.

Твоя я.

Съездила к бабушке и дедушке. Поделилась своими мечтами, которые так недавно по-настоящему во мне открылись благодаря Кате с братом и Варей, открылись и начали не просто дышать, но пылать с неистовой силой.

Я их не мечтаю, а представляю – чтобы наверняка исполнились.

Бабушка и дедушка реагируют на мечты очень здорово. Во-первых, они, может, и не очень со мной согласны (дедушка видит все эти путешествия опасными, например), но у них вместе со мной загораются глаза. Когда несу какую-то околесицу, которая заведомо их шокирует (например: своих детей и внуков не заведу, буду нянчить подруженских!), мама картинно просит «никогда больше ей такого не говорить», бабушка с дедушкой смеются в сторону – им хватает мудрости в это не верить.

Потом дед читал свои дневники. В том числе запись о Фиолетовых Чтениях – тех, что под Новый Год 2017–2018 были. В дневниках очень верные мысли, я почти со всем согласна и уж точно ничего не отрицаю.

А вот что там написано обо мне: с моим «гением» нужны очень большие здоровье и здоровый ум, чтобы не оторваться от реальности. Как же это верно! Я уже оторвалась, конечно. Но иногда появляется немного здоровья и ума, чтобы ненадолго примагнититься обратно.

Одно из главных летних событий для меня – Дикая Мята. Когда я впервые попала на этот фестиваль в 2017, у меня рухнули все границы. В те три дня практически всё было в самый первый раз: спать в палатке, просыпаясь в шесть утра под настройки сцены, учиться слушать вибрации земли, как Арагорн в погоне за орками Изенгарда и хоббитами, танцевать в пыли, босиком натаптывать десятки тысяч шагов.

Мы приехали на фестиваль в музыкантском автобусе утром первого дня. На входе у нас отобрали банку тушёнки – а вдруг мы ей убьём кого-нибудь? – и мы уже приготовились голодать, но ближе к ночи приехала Оля Хейко с помидорками и бутербродами. Не знаю, как ей удалось провезти их на фестиваль. А ещё не знаю, как в те дни питались Марлины, потому что они стояли в очереди перед нами и у них отобрали, наверное, целых десять банок тушёнки. В общем, совсем другой разговор.

Для музыкантов существовал отдельный лагерь, но мы и Лера Банина поставили палатки в обычном, где ночью, после закрытия сцен, пелись песни под гитару. По дороге в автобусе мы знакомились с разными артистами, играя в игру «угадай, на какой сцене они выступают». А замечательнее всего было встречать знакомых на этом бескрайнем поле.

Дикая Мята удивила меня своей чистотой. Я много слышала о фестивалях, и, когда ехала туда, готовилась к встрече с ужасным ужасом. А в итоге даже на третий день в поле не было ни одной втоптанной в землю бумажки, ни одного брошенного стаканчика. И пьяных людей, которые ассоциируются у большинства с музыкальными фестами, тоже не было. И хотя, казалось бы, это уже верх осознанности слушателей, с каждым годом Мята становится только чище.

В том году Тоби поехал домой на музыкантском автобусе, а меня подбросили до соседнего района Оля и её друзья. Я ехала босиком, и потом от их машины до машины родителей тоже шла босиком, потому что мои одичавшие ступни не хотели помещаться в кроссовки. А ещё у меня был ожог второй степени на лице, но в скорой помощи меня развернули, сказав: «Девушка, это называется загар. Успокойтесь».

Я влюбилась в Мяту, и невозможно было поверить, что через год это событие не разочарует меня. А оно оказалось ещё круче. В 2018 на фестиваль поехал фотографом Женя Христолюбов. Мы ехали в музыкантском автобусе, он – в техническом, и мы соревновались, кто доберётся до Мяты быстрее. И до, и после тех дней у меня были экзамены; я, не разгибаясь, ботала к ЕГЭ год, мои друзья успели привыкнуть, что даже на концертах и посиделках в кафе я с ними только одним ухом, одним глазом и параллельно пишу сочинения или решаю тесты. И тут вдруг – три дня свободы. Литературу я сдавала последней, но на фестиваль принципиально взяла с собой не что-то из программы, а любимую книгу любимой Патти Смит – «Just kids». Перед выездом Антон потерял паспорт (в рюкзаке, в отделе для документов), а я сидела на полу и играла сама с собой в виселицу на английском.

Доехав, мы отправились в технический лагерь ставить себе жильё. Антон куда-то исчез, Женя стал помогать мне. Мы развернули палатку, а она оказалась заплесневевшей и полной песка… В то время моя голова разъезжалась во все стороны, и все три дня я спала, задыхаясь от ощущения, что плесень заползает мне в лёгкие, хотя Антон как мог очистил её. Мы уже поставили горе-жилище, когда он пришёл, и я устроила допрос на повышенных тонах:

– Почему ты не просушил палатку после Шокофеста?!

– Я не ночевал на Шокофесте!

– Мало ли, что не ночевал, ты же её там ставил!

– Да у меня её даже с собой не было!

– Окей, значит, ты намочил и не просушил её где-то ещё!

– Да она сухая была! Я её не открывал с Крыма в прошлом году! Наверное, это сырость на балконе зимой!

– Зимой на балконе холодно, а не сыро! Ну, ладно. Песок-то ты почему в Крыму не вытряхнул?!

– Да потому что был жуткий ветер, гроза и ливень стеной, я сворачивал её насквозь мокрый, мне не до песка было!

– …

– …

– …

– …ага.

Повышенные тона закончились, потому что было очень смешно.

В тот год я танцевала хастл с Дашей Рыжовой и Женей, заново влюбилась в Браво[77], лежала на пуфике прямо под сценой, где пела под гитару Земфира, у которой сломался звук, а ещё мазала носы кремом от солнца всем артистам малой сцены и организаторам во главе с генеральным директором фестиваля. Пока Женя и Антон ели в технической столовой, я проходила опросник Бека. Он показал мне 51 из 63 – отметка выросла до 60 из 63, прежде чем я забила тревогу[78]. Несмотря на пугающие результаты, мне было отчаянно хорошо.

Домой мы тоже возвращались на музыкантском автобусе. Тоби выступал утром третьего дня, поэтому в расписание на возвращение нас встроили на после обеда – мы должны были уехать, не послушав ещё не знакомую мне группу Brainstorm и ростовский регги Глобальное Потепление, что волновало меня гораздо больше. К счастью, я проснулась под их настройку звука. Накануне в самый жаркий час было +9^o, я ходила в двух свитерах, термобелье и зимней куртке и сожгла подошвы любимых кед, пытаясь согреть ноги возле костра. А воскресенье вдруг выдалось жарким, настолько, что в полвосьмого утра я выкатывалась из палатки, раздеваясь на ходу чуть ли не до трусов, и бежала к малой сцене, подпевая: «Работа, работа, перейди на…»

А потом случилось великое изменение расписания, и мы с Антоном остались на фестивале до самого вечера. В автобус и мы, и Глобальное Потепление залезали уже на закате, под финальные аккорды «На заре»: это было очень красиво – какая разница, по какому случаю заливается розовой краской небо, когда для тебя дни давно слились воедино. В тот день я узнала, что половина репертуара Brainstorm ещё в детстве была выучена мной наизусть.

Через год, в 2019, путь на Мяту казался закрытым. У меня не было ни звания пожар-менеджера выступающего артиста, ни просто вписки, ни палатки, ни билета, ни денег. А в списке выступающих значились Аквариум и Alai Oli… Но что самое страшное – фестиваль проводился с 28 по 30 июня: в мой день рождения и выходные после него, когда мы обычно ездим к Дане Паняшкину на дачу отмечать его (27 июня) и мой дни.

За неделю до фестиваля, 22 июня Боря – тогда ещё смутно мне знакомый – купил два экземпляра «Сказок на ночь для одного Евгения». Мы с братом договорились, что поедем на Мяту на один день, последний: можно было извернуться и устроить массовую облаву зайцев, поймав в итоге всех, кроме Аквариума. На следующий день кончилась сессия, мы с одногруппниками отмечали сие событие и день рождения Маши, и весь мой литературный гонорар ушёл на то, чтобы доказать Луке и Ане, что я могу сколько угодно пить настойку, не поморщившись. В лучших, знаете ли, традициях, как завещали классики.

К счастью, ещё через день мне пришла стипендия, и билеты мы всё-таки купили. Отметив свой день рождения 28 числа, но не успев съесть торт, я запихала коробку «Персидской ночи» в рюкзак и села на последний поезд метро, чтобы добраться до Алтуфьево и пересесть в машину к Даниным друзьям. Первые шесть часов по приезде на дачу ребята употребляли авторскую настойку Вариного папы, а я пила чай и пыталась подружиться с собакой, коих на самом деле боюсь. Утром (то есть, часа в три или четыре) мы принялись резать салаты, запекать бутерброды с сыром и периодически выбираться на станцию встречать гостей.

Было холодно – чёртовы +8^o градусов и дождь – так что Варя привезла мне шарф и всем – ягоды для глинтвейна. Прошёл год, а мой термос по-прежнему им пахнет.

Даня купил для праздника ящик энергетиков и в начале вечера выдал нам с Варей пол-литра на двоих: мы планировали отбыть на первой электричке в полпятого утра. В ночи Даня решил отвоевать нам ещё банку, после чего отправился спать – мы тоже, было, отправились, но получилось, что ночевать на моей кровати в дальней комнате было неудобно, ведь мы собирались уехать в то время, когда все только-только заснут. Так что мы собрали рюкзаки, стащили из той комнаты одеяло и легли на большой диванной подушке прямо на полу. Странно, что после той ночи Варя меня не убила: кажется, я колотила её все полтора часа, во сне-кошмаре убегая – буквально – от ответственности.

Около полвосьмого утра мы приехали на площадь трёх вокзалов, где Варя села в такси, а я встретилась с братом. У меня в рюкзаке всё ещё была не начатая «Персидская ночь» – гастрономический запас на фестиваль. Через час мы уже пили кофе, сидя на асфальте в Аннино, и ждали последний дикомятный автобус 2019 года. Автобус запаздывал; я переживала, что мы не успеем послушать Марлинов; брат смеялся, что надетая на мне футболка с надписью «ИСТЕРИКА» должна стать мне похоронным нарядом, ведь всего одним словом полностью передаёт мой характер.

На фестиваль мы приехали даже немного раньше, чем к началу выступлений. И сразу же на входе встретили Егора Гугаева в костюме зебры и с волынкой и Полиночку на ходулях. Предложили им разделить с нами торт, но они отказались. Торт, кстати, так и вернулся со мной в Москву, и ещё в Париж бы улетел, если бы утром ко мне не пришёл Боря и не помог справиться наконец-то с житейской, но такой внезапно невыполнимой задачей задувания свеч и употребления торта с воском.

Свою самую короткую Дикую Мяту я, наверное, запомню лучше всего. Потому что пришлось в один день урвать трёхдневную дозу радости, сумасшествия и музыки. Мы не пропустили ни одного выступления, включая всех артистов на детской сцене. Больше всего мне запомнилась даже не Оля Маркес, ради чьей музыки в единственный раз за день разошлись тучи, а разноцветная банда, исполнившая хит «Я люблю торт! Каждый день, круглый год! На завтрак и на обе-ед! Я люблю торт! Вот мой ответ!» А когда все гости фестиваля уже собрались слушать Мумий Тролля на главной сцене, на детской виртуозно играл на гитаре кудрявый парень, который весь день настраивал там звук[79]. Тут во мне проснулся самый настоящий грязный панк – в смысле, я немножечко попрыгала в грязи, отчаянно тряся головой под тяжёлые гитарные риффы, поскользнулась и с головой искупалась во взбитой ливнем и десятками тысяч ног земле-матушке. Причина, по которой домой я вернулась без штанов (в колготках), футболки и свитера (в куртке и термокофте).

Когда на следующий день Боря пришёл ко мне домой, я, проспавшая часов четырнадцать, закрутив волосы в пальмочку посреди головы и надев старую спальную толстовку, пыталась оттереть грязь от ботинок.

«Ой, прости, я сейчас, я тут ботинки мою, проходи пока на кухню», – виновато и стеснительно пролепетала я, а Боря спросил: «Хочешь, я помою?» После этих слов, ещё больше смутивших нас обоих, у меня появился лучший друг. Правда, мы оба тогда этого не поняли.

А в автобусе с Дикой Мяты я в тот день потеряла паспорт. И узнала об этом уже в Париже, когда организаторы фестиваля нашли меня ВКонтакте.

Год назад мы с Варей поехали в творческую командировку в Вильнюс, и (почти) каждый вечер я писала отчёты о наших путешествиях. Сегодня мы прилетели в Париж, а значит, самое время восстановить традицию!

Говорят, два раза – это совпадение, три раза – закономерность. Для того, чтобы я решила, что Париж избегает встреч со мной, остался ещё один раз. Мы должны были прилететь в час, в два часа быть в квартире и не позднее трёх отправиться гулять. В итоге мы так и не погуляли сегодня – оказавшись дома, умирали от голода, сходили в магазин да покушали – и свалились спать. Ещё я теперь боюсь по возвращении не влезть ни в одну свою одежду, ведь я живу с лучшим шеф-поваром Парижа. Варя готовит так вкусно, что я умираю – что угодно, от тортов и сложных блюд до готовых ужинов из супермаркета. Ну потому что это Варя, you know[80].

Нашу поездку хочется забыть скорее, как страшный сон, но прежде я подробно всё опишу. Чтобы потом перечитывать и думать о том, что на самом-то деле это смешно, а не чудовищно – когда-нибудь так и будет!

Правда в том, что наши приключения начались ещё первого июня, когда мы купили билеты: тридцать раз перепроверив мои данные, Варя знала, что не могла ошибиться при вводе своих – но именно это и случилось. В итоге пришлось менять фамилию в билете, точнее, приписывать к нему пометку, которая видна всем полицейским и регистрирующим стюардам всех аэропортов, через которые у нас рейс. Это оказалось бесплатно и нестрашно, хоть и геморно – в общем, следите внимательно, но если что – не пугайтесь.

Вот только когда я уже собрала чемодан, потренировалась и ложилась спать, мы с Варей выяснили, что наш рейс из Вены в Париж отменён, а вылет из Москвы откладывается. И лететь придётся через Франкфурт. Когда мы покупали билеты, мы старательно выбирали такие рейсы, чтобы обошлось без Франкфурта. Как знали, что это – не наш город!

Из-за переполоха с рейсами и смены авиакомпании (Австрийские Авиалинии на Люфтганзу) нам не удалось зарегистрироваться на рейс онлайн. Правда, на месте, приехав за три часа, мы управились за двадцать минут, сидели в домодедовском Иль Патио, где не было в наличии 90 % меню, и отмечали места будущих визитов на карте Парижа.

В нашем аэропорту происшествий, можно сказать, не было. Никто не говорил «мы не выпустим вас из страны» и не откладывал рейсы, всё было чистенько и гладенько – проблемы прошлого полёта в Париж почти забылись. (В тот раз мне не было восемнадцати, у меня было разрешение на вылет «во Францию и другие страны Евросоюза», но рейс был с пересадкой, и в аэропорте сказали: «Вы летите до Амстердама, а у вас не написано, что мы имеем право выпустить вас в Нидерланды».) В этот же раз мне только намекнули, что таких, как я, разворачивают сразу на входе в аэропорт, и мне очень повезло, что они добренькие.

Такие, как я, подумали, что было бы круто жечь по бенгальскому огню в каждом городе, который я посещу этим летом, и делать короткие красивые видео про это – и взяли с собой бенгальские огни, подаренные ещё на Новый Год любимым поэтом. За то, что у меня отобрали Таирнины огни, я их, конечно, никогда не прощу, но что было поделать?

Контрабанда мечты, как говорится.

Мы сели в самолёт, взлетели, и я жмурилась от утреннего солнца, сжимая Варину руку, потому что у меня прекрасно и немного страшно ёкает сердце каждый раз, когда самолёт при взлёте или посадке резко перекладывается с одного крыла на другое, и слушала «французский плейлист» Егора Гугаева, который успела выучить наизусть, потому что включала каждый раз, когда в очередной раз ложилась спать всего на пару часов из-за домашки по французскому и первой пары по нему же.

Это было прекрасно.

Я дочитывала прекрасный «Властелин Колец», хотя не собиралась брать его с собой – увы, всю прошлую неделю было не до чтения.

Мы смотрели прекрасные видео, которые сделали в Вариной школе в честь их выпуска.

У нас были прекрасные барские места перед аварийным выходом, и это, конечно, смешно, ибо мы наверняка были самые коротконогие «взрослые» в самолёте. Рядом с нами было место милейшей стюардессы – немки в возрасте с очень ласковым взглядом. Я танцевала прямо в кресле от удовольствия, и даже когда нам принесли еду, это была поистине прекрасная еда.

Мы похвалили Люфтганзу.

Но это было всего лишь затишье перед бурей…

По изначальному плану у нас было два с половиной часа между рейсами: спокойно выстоять паспортный контроль, спокойно погулять по аэропорту Вены, спокойно выпить кофе, спокойно пройти паспортный контроль ещё раз и спокойно улететь.

В новых билетах у нас было всего пятьдесят минут, а по факту – около сорока, ибо рейс капельку задержался.

Немцы были очень красивыми, но издавали это вот своё мерзкое «карр, карр» и хамили окружающим. Больше всего порадовала полицейская дама на паспортном контроле, которая орала на женщину: «SHUT UP[81]!!! Я разговариваю со своим коллегой!!! SHUT UP!!!» – за то, что дама… пыталась пройти контроль, да. Просто. Протягивала. Паспорт. Молча.

Нас погоняли из очереди в очередь, и советы канадских молодых людей, туристов, были информативней и полезней, чем советы работников франкфуртского аэропорта. «Лишние» окна закрывались прям перед носом длинных очередей, которые гнали в конец других, хотя они уже выстояли в своих по несколько десятков минут. Наконец, мы встали в нужную очередь, и она двигалась довольно быстро, пока полицейская дама в окне, в которое мы стояли, не начала проверять девушку перед нами.

«Кажется, успеваем!» – выдохнула я и отправила маме фотографию: девушка стоит на паспортном контроле, а мои старые белые конверсы стоят на жёлтой «сигнальной линии».

Кадр получился бы один в один через десять минут.

И двадцать.

И тридцать.

И только через почти сорок эту девушку… отвели в головной офис аэропорта, так и не пропустив. Зачем только мусолили всё это время?

Мы опаздывали на рейс. Когда я прошла на контроль, до вылета было минус две минуты (то есть, мы были не уверены, что он не улетел без нас).

Люди за нами опаздывали на рейс.

Люди в соседней очереди опаздывали на рейс, пока их полицейский почти двадцать минут флиртовал с русской девочкой-гимнасткой. Она пыталась сбежать от него и не опоздать на рейс, а он пытался её склеить, даже не смущаясь того, что тут, блин, десятки опаздывающих на разные самолёты людей. Ну не прелесть ли!

Когда я прошла контроль, мы сорвались и побежали. Срывая голоса криками «Sorry»[82], надеясь, что Варю не накроет приступом астмы, а талантливая я не потеряю на бегу очередной паспорт или билеты, заставляя очереди расступаться от одного нашего загнанно-нервно-арина-почти-в-слезах-вида. Нас пропустила перед собой куча людей на входе в зелёный коридор, и когда мы попросили работника аэропорта проверить нас первыми, так как никто не против, он…

Решил пораспинаться на тему того, что «вы выбрали неудачный путь для выхода в гейт А, отсюда очень далеко, вам надо было идти по-другому, ваш рейс может улететь без вас». Минуты бежали, я не могла восстановить дыхание из-за того, что от истерического состояния оно сбивалось ещё сильнее (я тот ещё любитель понервничать, ага), а Варя – заткнуть этого дебила словами о том, что его же коллеги и направили нас «этим путём». Наконец, он пропустил нас в коридор, заставив выпотрошить рюкзаки (не помню, когда меня в последний раз проверяли так дотошно, кажется, когда в третьем классе я разом положила в рюкзак канцелярские и маникюрные ножницы, нож для бумаги и пару циркулей).

В коридоре с меня сняли часы и проверили их, с меня сняли тряпочную резинку, на которой нет даже железной заплатки, а с Вари – тряпочные кеды-тапочки. Не стоит говорить, что они больше никого не проверяли так дотошно – уж мы-то насмотрелись, пока Варя пыталась заткнуть этого немца. Видимо, у двух раскрасневшихся от бега подростков в миленьких футболочках лица прожжённых террористов, иначе как это объяснить?

Следующие двенадцать минут мы бежали, и в какой-то момент я развернулась и поняла, что Вари за мной нет настолько, насколько простирается видимость. Я испугалась, что Варе стало плохо и она остановилась, если не упала, где-то там, тысячу километров чёртова франкфуртского аэропорта назад, стояла, потому что на то, чтобы побежать обратно, в моих обожжённых бешеной скачкой лёгких уже не было воздуха, но Варя наконец-то появилась, и можно было снова повернуться в сторону гейта А34.

Я не драматизирую, товарищи – я так в жизни не бегала, ни один школьный норматив, даже когда честно пыталась их сдавать, а тут было не триста и не пятьсот метров, а «ну вы очень долго идти будете, почти полчаса быстрым шагом, тут лучше бы вообще на автобусе через улицу, неудачно вы путь к гейту выбрали, неудачно» – сильно больше.

И когда мы наконец добежали (с опозданием на двадцать три минуты), нашего рейса, конечно, не было.

Сначала мы подумали, что просто опоздали на него. Потом оказалось, что его отменили – не объявляя об этом ни по электронной почте, ни вслух в аэропорту, ни на табло, просто вычеркнули со словами: «Из-за осложнений с секьюрити половина пассажиров не пришла на посадку, наверное, рейс отправится позже. Может быть. Погуляйте тут недалеко, возможно, будет какая-то информация. Либо полетите следующим, 36-м, вас перенесут автоматически».

В конце концов порешали на том, что мы полетим следующим рейсом до Парижа – он был через полтора часа. Мы связались с трансфером, объяснили ситуацию, я пошла себе за кофе (а то так расстраивалась, что не успею попить его на пересадке, ага), Варя – за водой.

Когда я уже озвучила свой заказ на кассе, мужчина, стоявший в очереди за мной, со словами о том, что он «опаздывает на рейс», протянул продавщице бутылку чая и деньги и потребовал, чтобы его пропустили первым. Наверное, я не смыслю в европейской вежливости, но на его месте я бы спросила у девочки передо мной, не против ли она его пропустить. Она была бы не против, она сама только что опоздала на рейс и прекрасно понимает, что это такое. Кассирша спросила, платит ли он за нас двоих. Было бы неплохое извинение за хамство, но мужчина ответил: «Ноу, просто пробейте меня первым», – командным тоном. Кассирша спросила, не против ли я, и мне оставалось только пожать плечами. Мне уже всё равно.

Я получила свой кофе, взяла горсть таблеток сахарозаменителя, которые в детстве были для меня просто каким-то наркотиком, и стала шлифовать ими стресс.

Пришла Варя, ушедшая за водой, со словами: «Я купила пакет таблерошек и вино» (воду она не купила). Мы сели ждать свой рейс, который снова перенесли на полчаса. Я начала писать Кате письмо, пока в голове крутились «Город не принимает» и «Треш, это евротреш, я евробомж»[83].

Ещё в Москве нам сказали, что из Франкфурта мы полетим на отдельных местах, но Варя предложила спросить, вдруг, ситуацию можно изменить. Я не стала делать жалобные глаза – они у меня уже и так были – и пошла задавать вопрос.

«Хмм, – сказал немец, – да без проблем. Только вы знаете, что вы не зарегистрированы на этот рейс? Вы вообще-то должны были лететь другим. Вы на него опоздали».

Мы: офигеваем, ведь час назад на этой же самой стойке этот же самый мужчина в костюме этой же самой Люфтганзы сказал, что если никакой инфы не будет, мы полетим следующим рейсом.

Мы: офигеваем, ведь пятьдесят минут назад нам сказали напрямую, что мы летим следующим рейсом

Мы: офигеваем, ведь даже папа в Москве нашёл информацию об отмене нашего рейса, а сотрудник авиакомпании якобы ничего не знает.

Мы: офигеваем.

Я: хочу истерически заплакать или поорать, да не могу уже.

Мужчина: «Окей, я вас быстренько зарегистрирую».

На самом деле он был очень милый, спокойный и вежливый. Он дал нам новые билеты, перекинул на них старые багажные талоны, сказал подходить на регистрацию через пятнадцать минут. Я продолжала писать письмо на информационной стойке и потом на коленях, сидя в очереди. Пятнадцать минут спустя наши билеты не сработали; нас не пускали на рейс.

Я перестала вводить маму в курс дела, чтобы не волновать её.

Наконец, мы сели в самолёт (где Люфтганза сказала: «На этом рейсе мы не можем предложить вам еду или напитки, ибо мы не успели их подготовить»), взлетели и (всего лишь шатаясь на четырёхминутном взлёте как пьяницы) долетели до Парижа.

Почти не успев убедиться, что наши чемоданы до него не долетели, узрели, как на ленту был исторгнут наш багаж. Я даже узнала свой новый скучно-серый чемодан, непривычно обычный после фиолетового якобы крокодилокожаного красавца – пусть не с первого взгляда.

Наш трансфер стоял в пробке ещё час и постоянно спрашивал, не хотим ли мы аннулировать оплаченный заранее на сумму в 62 евро заказ.

Мы сидели, как бродяги, в аэропорту на чемоданах и пили самое мерзкое вино в моей жизни – а абсолютно всё вино, кроме гранатового грузинского искусства, кажется мне мерзким[84] – закусывая бананом и шоколадками.

Трансфер приехал, «Властелин Колец» кончился, мы промучились в пробке всего лишь чуть больше часа и оказались дома.

Получили ключи от квартиры, внесли оплату, сгоняли в магазин (два с половиной года спустя я всё ещё ориентируюсь в этом районе, вот это шок!) – сил на вечернюю прогулку не осталось, а день оказался полностью протрачен.

И только в супермаркете нас настигло что-то хорошее (но это неточно): я взяла тележку для продуктов (Варя предлагала ограничиться корзинкой, а мне нужна куча литров воды), но кассы были на отдельном этаже, куда тележка не поднимается. С трудом объясняясь на французском, мы катали тележку вверх-вниз на лифте для инвалидов, который двигался с такой скоростью, что я быстрее и с меньшим позором отнесла бы её на руках. Варя делала вид, что она не знает «эту тупую девочку», а я сползала на пол от смеха.

Мозг в нашей с ней семье достался не мне.

Что мы говорим этому дню? «Если больно, durge, пой»[85], «Спокойной ночи» и «Париж уже не кажется такой уж хорошей идеей».

Хотя кому я вру? За всю эту нервотрёпку карма должна нам ещё семь отличных деньков во Франции и Австрии, и мы их возьмём, даже если брать придётся насильно!

Париж похож на Москву – я заметила это ещё в свой первый приезд. Похож тем, что он – большое живое существо, иногда дружелюбное, но не влюбчивое: как в «Московской» Сердца Дурака. У них есть метро, куча людей, духота и нагнетающее чувство паники в толпе. Это не так уж плохо: в конце концов, привыкнув, ты уже не представляешь «нормальной, нескучной» жизни без всего этого. Но это утомляет.

Париж прекрасен. Даже когда он дует раскалённым ветром тебе в лицо, заставляя плутать по переполненным людьми улицам, его нельзя не любить – за то, какие тут дома, за то, как оформлены булочные-кондитерские-мясные-овощные-алкогольные-сырные лавки, за то, сколько истории в его достопримечательностях. И – над этим – за то, что его любили и им вдохновлялись Дюма и Верн, Хемингуэй и Фицджеральд, Рембо и Верлен, Патти Смит и Джон Бакстер, десятки других писателей и поэтов, а ещё художников, режиссёров, фотографов, музыкантов и просто талантливо влюблённых людей.

Но – я всё сильнее осознаю это с каждым днём – это не город моей мечты. Город моей мечты – Вильнюс, конечно, в первую очередь, а ещё Прага, например – должен обходиться без метро[86]. Потому что (почти) ежедневная необходимость спускаться в подземку лишает и сил, и вдохновения; да, это долгое предисловие я написала для того, чтобы оправдаться, почему новые части о наших приключениях выходят не ежедневно.

Мы с Варей не умеем в ранние подъёмы, Парижу больше идёт вечерняя темнота, а гулять с утра и до вечера по такой жаре невозможно. Так что мы выползаем из дома около часа, чтобы предельно жаркие четыре-пять переждать где-то на кофе или обеде. Варя готовит самые вкусные и самые красивые завтраки в мире – если бы впереди нас не ждали приключения, я бы вставала только ради них.

В свой первый настоящий день в Париже мы проверили сохранность Нотр-Дама и отправились на поиски «Шекспира и компании», того самого книжного, который стал символом эпохи Гертруды Стайн, Сильвии Бич и, конечно, Хемингуэя. Обнаружить его удалось не сразу, мы успели пройти через несколько фандомно-комиксовых книжных магазинов и купить Гарри Поттера на французском на книжном развале. Примечательно, что все книги на развале хоть и не новые, но упакованы в индивидуальную обёртку и выглядят более ухоженными и свежими, чем новые книжки из магазина! Мы не стали ничего покупать у Шекспира (иначе стояние в очереди затянулось бы на целый день), но прошли весь магазин, и для меня очень многое значила возможность приобщиться к этой атмосфере. Может быть, я всё придумала, но она там действительно особая.

Вообще-то я пока не успела запойно зачитаться никем из перечисленных выше писателей первой половины двадцатого века, но «Лучшая на свете прогулка. Пешком по Парижу» Джона Бакстера, которую я начала читать в начале поездки, чтобы полнее проникнуться атмосферой, наполненная любви к Хемингуэю и его цитатами, влюбила меня и в этих людей, и в Париж этих людей. На очереди теперь «Праздник, который всегда с тобой».

После «Шекспира» мы ещё зашли в известный пятиэтажный книжный, и я присоединила к Гарри Поттеру Патти Смит и Бориса Виана – буду пытаться читать любимцев на французском и прокачивать язык. Вообще, мечтаю прочитать «Просто Детей» Патти Смит на как можно большем количестве языков.

Мы вернулись домой, поужинали и отправились гулять по ночному Парижу. Эйфелева башня совсем недалеко от нашего дома, и мы лежали под ней, глядя, как она блещет огоньками – такая огромная и такая новогодняя, хотя на дворе июль. Конечно, такое хочется наблюдать в одиночку, в смысле – в узком кругу своих-людей, и хотя нет на свете человека более моего, чем Варя, единственными туристами мы тут, мягко говоря, не были. Ну ничего: однажды о нас будут снимать кино с нами же в главных ролях, и тогда всех случайных чужих людей обязательно уберут из кадра!

Когда огоньки погасли, мы отправились гулять дальше. Людей на улицах становилось всё меньше. Мы смеялись и дурили, и я во второй раз на своём опыте убедилась, что ночной Париж – совсем другой город. Собственно, это город только днём. Ночью же он становится не местом, а игрой – игрой в чудеса, суеверия и пьянящий счастьем воздух. Это на 10/10 передано в фильме «Полночь в Париже» Вуди Аллена.

Вы, наверное, слышали фразу: «Всё, что случилось в Париже, остаётся в Париже». Это правда так. Её смысл в том, что в Париже случаются такие простые, почти до глупости, маленькие прорывы реальности в сторону фантастики, что ими не получается даже как следует поделиться. Читатель и слушатель не поймёт, ведь ты в момент свершения чуда был в Париже, а он – нет.

Ближе к двум часам ночи мы приползли домой без сил, выпили по чашке чая и легли спать. Следующее утро началось с похода в лавку зеленщика, о которой я грезила все последние два с половиной года. Именно в ней самые свежие и вкусные манго и гранадиллы, малинка, клубника. В этот раз я впервые попробовала маракуйю – fruit de passion, фрукт страсти – в, так сказать, оригинале. Я не узнала этот фрукт со стороны, ибо видела его только на картинках, и продавщица разрезала один плод, чтобы объяснить мне, что это. Подцепив ножом мякоть, она поднесла лезвие к моему носу, чтобы я могла понюхать, и я с трудом сдержалась от того, чтобы облизать нож. Маракуйя пахла так, что от восторга у меня затуманились глаза.

Наша прогулка в этот день должна была стартовать на территории ЮНЕСКО, но когда мы подошли ко входу, улыбчивый и максимально спокойный охранник посоветовал нам «гулять отсюда скорее, бегом». Оказалось, им позвонили и сообщили, что здание заминировано. «Мы тут, видите, ждём бомбы, заходите попозже», – объяснил он таким тоном, будто бы организация всего лишь закрылась на обед. Вообще-то, мы сомневались, что нас туда пустят, и уже придумали, как будем убеждать охранников, что мы «из молодёжной организации, которая распространяет идеи ООН в России», рассказывая про Модели ООН. Так что Варя уточнила:

– То есть, мы можем войти, просто не сейчас? Мы можем вернуться?

– Да, конечно, где-то через часик.

– Через часик? Бомб уже не будет?

– Я надеюсь! А то у меня смена через два часа заканчивается, – объяснил охранник и похлопал себя по часам, показывая, что торчать лишнее время на работе из-за каких-то бомб ему не хочется. Мы понимающе улыбнулись и пошли в сторону Дома Инвалидов – и только тогда осознали, что здание оцеплено, вокруг полно других «охранников» (на самом деле на всех была форма полицейских). И убежали с криками: «Это не мыыыы заминировали!»

До ЮНЕСКО мы в тот день так больше и не дошли, но вечером я погуглила новости на этот счёт: их нет. Видимо, информация была ложная – надеюсь, у ребят всё хорошо, и наш охранник успел вернуться со смены вовремя. В понедельник проверим сохранность ЮНЕСКО, хочется верить, что на этот раз и изнутри.

В Доме Инвалидов мы застали репетицию парада по случаю Дня Взятия Бастилии. Очень красивые солдатики (кстати, не меньше четверти – женщины; разделения на мужские и женские полки нет) очень вяло и вальяжно маршировали во дворе. В сувенирной лавке я купила себе детскую фигурку – Арамиса верхом на лошади, вставшей на дыбы. Счастью моему не было предела, и я ещё полчаса ходила с игрушкой в обнимку, пока не заменила её на фотоаппарат; когда написала маме, что «купила себе мужчину мечты», оказалось, что природа «мужчины мечты» для мамы была ясна изначально. «Я так и поняла, что ты про Арамиса».

Могила Наполеона и его генералов превращена в отдельный роскошный храм. Каждая гробница выполнена по-особому, оформлена с отсылкой к деятельности захоронённого лица. Здание огромное, в нём приятная прохлада и очень красивый свет – я всё не могла перестать снимать скульптуры, хотя раньше такого направления в фотографии не понимала – и я даже завела бедной Варе шарманку о том, почему мне обязательно для создания творческой атмосферы нужно в этот храм переехать. Но, кажется, комнаты в нём не сдаются, особенно живым…

Мы заглянули в Икею в самом центре города (треть помещения занимала IKEA FOOD, и если бы Бакстер рассказывал об этом в своей книге, он бы приписал, что «в этом все французы»), прошлись немного по магазинам, включая гастрономический отдел Галереи Лафайет. Больше всего запомнилась лавка со специями – запомнилась умопомрачительным запахом малиновой соли для приготовления белого мяса, на который мы и пришли. Сначала просто нюхали, голова кружилась от запахов, и я чувствовала себя кроликом, потому что, как они, дёргала носом, целиком обращаясь в обоняние. Потом я не удержалась и попробовала некоторые сорта соли и специй на язык (ох, пить потом очень хотелось) и, пока продавщица надписывала составы солей на наших баночках, я «отшлифовала» всё это дегустацией запахов зелёного чая.

Наконец, мы купили эклеры, за которыми пришли в Галерею, и поехали ужинать ими домой. Эти эклеры, любимый сверхэстетичный фильм «Шоколад» и чай (мне Варя заваривает зелёный с маракуйей) – залог роскошного вечера. Берите на заметку!

Был план ещё погулять, но, во-первых, мы заужинались допоздна, а во-вторых, сил не осталось. Пообещав себе сегодня начать день пораньше (ха-ха-ха), мы легли спать.

Каждое утро я тренируюсь, пока самый прекрасный в мире сосед досматривает последний сон и начинает суетиться по хозяйству. Люди, которые видят наши завтраки в сторис в инстаграме, думают, что это в каких-то дорогущих ресторанах. Но правда в том, что еда ни в одном ресторане, сколько бы там ни стоило блюдо, не будет такой вкусной и так красиво сервированной, как то, что готовит Варя! Я могу часами петь оды её поварскому таланту!

Сегодня мы начали день с того, что пешком дошли до фирменного магазина Дисней, где у нас была важная дипломатическая миссия – докупить подарок на день рождения Дане, нашему лучшему другу. И, если честно, я с трудом сдержалась от того, чтобы ещё купить себе толстовку с Королём Львом. Это из тех любовей, что с годами не проходят, а может, даже становятся сильнее.

Дальше был Монмартр, и это моё пока единственное разочарование за два визита в Париж. Именно потому, что в первый раз было лучше: весенние февральские +16^о, Наташа и Ася, с криками взбегающие к Сакре-Кёру и пытающиеся объяснить непросвещённой мне отсылку к «Амели» (тем же вечером мы посмотрели фильм), и я, отсылку не понимающая, но заряжённая их восторгом. +32^о и летние туристические толпы для прогулки по Монмартру подходят плохо. Мы поспешили уйти – настроение было паршивое, а из-за жары клонило в сон и не было совсем никаких сил – и забрели в бедные кварталы, где только песня «Про Ману Чао» Alai Oli поддерживала во мне дух. Вскоре мы нашли симпатичный бар, кондиционеры и холодные напитки которого немного подняли нам настроение, и отправились навстречу новым приключениям.

Зимой я начала использовать приложение Tandem для того, чтобы практиковать испанский и французский. Я познакомилась и некоторое время поддерживала общение с несколькими людьми из Франции и Аргентины, и когда мы взяли билеты в Париж, написала одному из них, что скоро приеду, предложила встретиться. На вай-фае в баре мы договорились с ним о месте встречи, куда предстояло добраться пешком, найти нужную скульптуру и узнать нашего друга. Заходя в каждый магазин, шоколатерию, останавливаясь возле открытых фруктовых лавок (всё потому, что кондиционеры и холодильники делали эти заведения оазисами на нашем пути), а также перекусив по дороге, мы добрались до Шатле и уже через несколько минут встретились с Мо.

Лично для меня это было крайне волнительно, потому что языковой барьер, потому что незнакомый парень в чужой стране, потому что «культурная разница» и так далее. Но всё это обернулось чудесным вечером в компании чудесного человека: мы болтали без умолку, рисовали алфавиты на салфетках, шутили политические и лингвистические шутки, а меня даже напоили горячим шоколадом, о котором я (всё из-за того же Бакстера, заразы) грезила последние пару дней несмотря на жару.

Как это водится, мои друзья сходятся на возможности меня постебать, и вскоре Варя и Мо уже топали за мной к метро, шутя о том, что я обязательно заведу их чёрт знает куда, потерявшись (ага, из нас троих к метро нас вела я), и тогда с меня вызвать всем по Уберу. До метро мы дошли без потерь, довольно скоро, хоть и до третьей по дальности станции от того места, где пили шоколад, как потом выяснилось. Договорились попробовать встретиться ещё вечером воскресенья.

Кстати, когда мы входили в метро, там было два турникета и один просто проход. Мо сказал пойти в просто проход («Why not? So you would not need to pay»[87]), так что мы успели покататься по парижскому метро зайцами.

И хотя сегодня у меня весь день было настроение уйти в себя (одно из последствий жары, реакция организма на которую похожа на огромную усталость, просто несовместимую с жизнью), в этом тоже было особое счастье: сидеть возле центра Помпиду, зная, что в пятидесяти метрах от тебя висят картины Поллока, и через пару дней ты пойдёшь снова их смотреть; пить вкуснейший горячий шоколад, облизывая шоколадные губы шоколадным языком; выпадать из разговора, который ведут попеременно на английском и французском Варя и Мо, вставляя то русские, то арабские слова; делать вид, что напряжённо слушаешь, но на самом деле лишь изредка вылавливать фразы на неидентифицируемом языке (языках?), удивляясь, что вообще их понимаешь; просто быть на своём месте.

Лучшая валюта для писателя – впечатления. Есть места, которые работают по принципу электрошока: впечатление даёт тебе разряд (бьёт по голове или и вовсе избивает целиком). Есть места, которые сносят крышу, заставляя любить себя больше жизни и потом годами писать прощальные письма любовника с разбитым сердцем. А есть места, которые впечатляют тебя просто тем, насколько ты в них свой, родной, той же самой породы и среды; и вот к этим местам для меня относится Париж.

Спасибо.

Пустые люди стремятся заполнить свою пустоту бесконечной болтовнёй; и поэтому, думаю, особенно ценны те моменты, когда они вдруг наполняются тишиной и молчат. Меня сегодня наполнил Хемингуэй: его «Праздник, который всегда с тобой», пропитан молчанием, там молчат даже разговоры, потому что говорят люди глубокие и умные. Ты – это те, кто тебя окружает, кто звучит вокруг тебя, и потому нужно окружать себя с умом, не кем попало; это звучит высокомерно но, в конце концов это всё-таки так; правило необязательное, но значимое.

Асфальт дышит в меня жарким солнцем, плавит подошвы кед. Я могла бы жаловаться на погоду, но я помню, что холод нравился бы мне меньше. Единственный настоящий минус – в том, что под таким жарким солнцем мне сложно фотографировать; здесь у меня есть настроение видеть город чувственно, не просто щёлкать затвором, а заниматься искусством, и потому из-за света мне действительно обидно. Ещё не уехав, я решаю вернуться: вернуться тогда, когда будет лучший свет.

Каждому человеку искусства нужно ещё одно искусство, которым бы он занимался, хобби. Моё – фотография. Мне так нравятся уличные музыканты, что я иногда мечтаю стать одной из них, но знаю, что мне это не дано. Зато фотография получается и, кажется, не так уж плохо.

Когда мы гуляли с Никитой Болотовым, он кое-что объяснил мне в настройках моего фотоаппарата. Я всё поняла и ничего не запомнила, ничего не могла применить. Здесь мне отчего-то вспомнились его уроки: диафрагма, выдержка, свет. Навык открылся тогда, когда полезен. Возможно, потому, что моё подсознание гораздо умнее меня.

Я вернулась бы сюда весной или даже осенью, в холод и дождь. В Москве сейчас +12о, ливни, и нам, конечно, повезло больше, но я завидую той погоде. Вместо шорт я могла бы носить длинную юбку, тёплые колготки и бежевый тренч; дождь загнал бы в номера толпы туристов и опустил пыль. Парижу особенно идёт дождь.

В супермаркете здесь почти все продукты – готовые. Ты можешь купить поллитра горячего шоколада, chocolat chaud, в стеклянной бутылке и разогреть его в микроволновке. Мой рюкзак хорошо сохраняет температуру. Разогрев шоколад, мы взяли бы клеёнки и дождевики, отравились бы в парк и искусственно грелись бы после того, как искусственно замёрзли – искусственно, потому что без надобности – маленькая, но такая хорошенькая ложь.

Мы и сейчас сидим в парке. В Люксембургском саду, где голодный Хемингуэй выгуливал сам себя после работы, сожалея о том, что у него нет денег ни на собаку, ни даже на кошку. Горячий ветер дует горячей пылью в лицо, и из-под колёс детских колясок тоже летит пыль. Пыль и жёлтые, будто бы осенние, сухие листья.

Внутренний конфликт писателя неизбежен, необходим, и раньше мне казалось, что моя жизнь слишком благополучна для такого конфликта. Потом оказалось, что это работает по-другому. Нельзя не подходить конфликту, можно просто не успеть его дождаться (или просто не быть настоящим писателем).

Конфликт начинается там, где осознаёшь, что ты абсолютно непригоден для реальной жизни. Тебе нужны опека и забота, как вечному ребёнку, тебе нужны новые и новые учителя, сколько бы тебе ни было лет. Ты отрицаешь это и пытаешься быть сильным, храбрым, независимым, воином – без них. И это тоже хорошенькая ложь.

Можно обмануть себя так, чтобы осознавать это лишь подсознанием, но не понимать самому. Наверное, тогда конфликт будет иногда отступать – но он будет ещё сильнее, когда рядом. Это я тоже поняла из каких-то тридцати страниц Хемингуэя. Как и то, что он – моя новая литературная любовь.

Приятно осознавать, что ты похож на хороших писателей, даже если похож в каких-то плохих вещах. В непригодности к жизни, в эгоизме, в зависимости от своих близких или даже от чужих людей или в том, что лунный свет мешает тебе заснуть. Когда закрыть глаза не помогает, можно надеть маску, но и она не спасёт: лунный свет видишь не глазами, а кожей. Так же, как чувствуешь приближение осени, которая вовсе не в этих сухих золотых листьях.

Я стала осознавать себя писателем. Если вы спросите, кто я, я скажу: писатель. Совсем неизвестный, но уже неплохой – потому что не стыдно признаться. И однажды обязательно стану хорошим. До той поры я буду стесняться дать такой ответ, потому что мне всё ещё страшно в него поверить: где писатели, а где – я. Но я действительно коллега и Толкина, и Патти Смит, и Достоевского, и Хемингуэя, и Цветаевой. Мы с ними – из одного материала. Секретная вневременная семья.

Мне очень нравятся люди на улицах, в метро. Они такие красивые! Я подхожу и говорю им об этом, иногда даже пытаюсь сказать по-французски, и может, когда я говорю: «У вас очень красивая улыбка», – на самом деле получается что-то обидное. Тогда неловко и грустно ещё сильнее, чем вообще не сказать, но я предпочитаю говорить. Чужая красота для меня – материал. Я могу заимствовать её ненадолго из реальности, сделать литературную или фото-копию; но я не успеваю подворовать этой красоты у всех. Так что пусть знают о ней, пусть подчёркивают её почаще и случайно покажут кому-то ещё; во-первых, это снова будет красиво; во-вторых, это будет полезно, потому что миру нужна красота; в-третьих, это превратит меня из жадного одиночки в честного члена огромной воровской организации. Пусть эту красоту утащит в своё искусство кто-то ещё.

Вы смотрели «Полночь в Париже» Вуди Аллена? Это один из моих любимых фильмов, и дело вовсе не во Франции. Дело в цитатах, вложенных в уста Хемингуэя, которого я раньше не читала, в поиске своего места юным писателем и в том, как это до тошноты знакомо – то, как до тошноты больно влюбиться в чужую эпоху.

Мне нравится выходить из дома, имея чёткий план; всё на своих местах, включая выверенное до минуты время на часах – а значит, я спокойна. Но по плану получается очень редко: заранее тебе всегда кажется, что день длиннее, что успеть можно больше, и (за редким исключением, когда нарушения плана принесли слишком внезапное и большое удовольствие) вот ты сидишь вечером и сам себе грызёшь кости: не выполнил, не молодец. И я уже молчу о том, что за последние годы пунктуальность из моего конька превратилась в моё проклятье; выходить из дома вовремя я больше не умею; если такое и происходит, то по чистой случайности.

Без плана мне нравится больше, но дома, где есть дела, задачи, учёбы и работы, без плана не получается. Ты выезжаешь в путешествие и привычно расписываешь день: сегодня надо успеть в такие-то музеи, а между ними выпить кофе и перекусить в таких-то кафе. Уже во второй раз в жизни Париж отказывается слушать мои (наши, но общие с разными людьми) планы и диктует что-то своё. В один момент подчиняешься ему – и сразу получается гораздо, гораздо лучше.

Это город, по которому нельзя гулять от точки до точки. Можно поставить себе одну задачу на день, а потом выбирать самые красивые и безлюдные улицы от этой задачи. И просто позволять волшебству Парижа случаться с тобой, обманывать тебя и влюблять.

Хочется посетить так многое: магазины, из которых обещал привезти сувениры; музеи, дворцы и парки, названия которых выучил аж в начальных классах – тогда, когда они ещё не были туристическими местами (в смысле, когда ты читал книги Александра Дюма и думал, что вырастешь и никогда не будешь пить алкоголь, но обязательно будешь пить вино; и ещё что папу нельзя называть «папкой», как герои других, дурацких, книжек, потому что «папка» – это для бумаг и неуважительно); а ещё с десяток кафе, ресторанов и баров, перечисляемых у Бакстера и Хемингуэя, потому что есть магия в том, чтобы выпить любимый горячий шоколад Пруста в его любимой «Ангелине» и даже в том, чтобы попробовать виски в «Динго», где Фицджеральд надирался за свой счёт, а Хемингуэй за его счёт выпивал, чтобы дотащить его, спящего, домой. Но Париж не слушается, и шоколад (прекрасный, чего скрывать) ты пьёшь в каком-то совершенно другом месте, а виски не пьёшь вообще – зачем оно тебе? – тем более, «Динго» давно сменил название и хозяев, можно сказать, закрылся. И в магазины в эти не попадаешь. И даже из Помпиду куда-то исчезает любимый Поллок…

В субботу мы с Варей вышли из дома очень, очень поздно, почти в пять, собрав целый букет причин. Во-первых, мы проспали, потому что ответственный за будильники (то есть, я) спросони не «отложил на десять минут», а выключил. Во-вторых, потому, что за ночь у нас успел сломаться холодильник: я спустилась к коменданту, потому что у администратора выходной, скромно объясняя, что холодильник течёт, а лёд в морозилке обвалился, и когда пришёл ответственный за холодильники, он с мирной и спокойной улыбкой развёл руками: «Сломался. Устал, наверное, работать. Сейчас новый привезу», – вот и всё. Привёз минут через десять, переустановил. Так, будто делает это по несколько раз в день, и в подвале у нас целый склад новых – или просто отдыхающих – холодильников. В-третьих, было очень жарко, самый разгар дня, и мы решили уж переждать эту жару, пошли в магазин – и увидели там мышь. Жирный тёмно-серый зверёк деловито сновал между прилавками супермаркета самой приличной и распространённой местной сети.

«И каждый сам ведёт свой бой, но кто с плитой, а кто – с драконом», – поёт Егор Гугаев в старой песне «Маленький принц», и это чем-то похоже на нас с Варей, только мой уровень пока до драконов не дотягивает – я веду бои с мотыльками, гигантскими божьими коровками и, видимо, мышами.

Об обнаруженном животном я посчитала нужным сообщить (скорее сердито, чем испуганно, но получилось просто спокойно, видимо, прониклась местными реакциями на происшествия): «У вас там… зверь, который ест сыр». (Слова «мышь» по-французски я не знаю, мы ещё не учили названия животных.)

Сотрудница супермаркета взволнованно направилась к сырному холодильнику. Обошла его несколько раз вокруг, открыла, пошарила по полкам – мышей не было. «Да нет же, вот тут, в проходе», – с трудом объяснила я. «А, – ответила она, – тогда окей». «Что? То есть, это нормально?» «Это не нормально, но это Париж, тут везде так. Главное, что оно не в сырном холодильнике, не ест сыр», – пожала плечами и пошла обратно на своё рабочее место.

«Это Париж, тут везде так», – нервно повторили мы и поняли, что странный запах, который плохо замаскирован очень сильно распрысканным освежителем воздуха – запах мышей.

Мы отправились гулять. В прошлом году мы сидели в Бернардинском саду в Вильнюсе, пили холодный карамельный латте макиато, ели ягоды и сыр и читали – я читала последние «Сказки старого Вильнюса» Фрая, и там была глава про этот сад. Здесь мы сидели в Люксембургском саду, и я читала «Праздник, который всегда с тобой», и Хемингуэй писал о том, как гулял в этом саду, пытаясь прогулкой заглушить бесконечное чувство голода. Нам было жарко; в такую погоду хотелось не гулять, а просто не-быть, и уж тем более не читать на скамейке в парке, но атмосфера располагала: на множественных стульчиках и лавочках сидели и читали люди; чуть дальше, в «шумной» зоне, старики играли в шахматы на деньги, а дети купались в песке. На выходе из сада была одна из «Ангелин» Пруста, но она была закрыта.

Мы гуляли, добавляя себе сил на борьбу с жарой визитами в закрывающиеся кондитерские. Кстати, интересный факт: когда вы читаете что-то французское или о Франции, вам сложно понять, почему переводчик оставил часть слов непереведёнными или даже автор сам их так написал. Но вот сейчас я должна была сказать не «кондитерские», а pâtisseries – это совершенно другое. В моём рюкзаке росла стопка бумажных стаканов для Кати Чуненковой, и я волновалась, что Катя будет ругать меня и все их выбросит, а не возьмёт в коллекцию – проклятье, каждый из них остался чем-то запачкан, хотя я их протирала, мыла и пила особенно аккуратно…

Мы так и не вошли в метро. Решали, что каждая станция нам не подходит, а потом нам уже не станции не подходили, а бары, и я, наверное, раздражала Варю, потому что всё останавливалась, чтобы поймать в объектив фары велосипедов или самокатов, размытые в вечернем свете[88].

Я сидела за столиком и рисовала в блокноте солнце и чьи-то лица, и это было необъяснимо важно, хотя рисовать я не умею; просто для фотографий было уже темно. От бара мы догуляли до дома, долго ждали лифта и всё смеялись: мы только второй раз возвращались домой поздно, но оба раза – в смену одного и того же коменданта. Уже и не объяснишь, почему это было смешно.

Дома мы варили глинтвейн из невкусного вина, купленного ещё во Франкфурте, и невкусного а-точно-ли-это-вообще-сок’а, купленного уже здесь. Ночью было очень жарко, а я всё не могла перестать читать – становилось понятно, что если гулять по этим улицам пра-виль-но, то и сам станешь Хемингуэем, и Скоттом Фицджеральдом, и Зельдой, и Гертрудой Стайн – мы и стали – ненадолго.

В воскресенье мы снова встретились с Мо и вместе отправились в Помпиду. В мой прошлый визит я поехала в Лувр одна, без Наташи и Аси, и почему-то прошла туда, минуя кассы – я не поняла, где платить. Потом я решила посмотреть ещё на Поллока (остальное современное искусство было мне неинтересно), и та же магия с билетами произошла в Помпиду. В этот раз Мо объяснил нам, что я не преступник, просто тогда тоже было первое воскресенье месяца, и многие парижские музеи работали в честь этого бесплатно.

Мы прошли всю постоянную и всю временную экспозицию. Мой «современный» кругозор несколько вырос с тех пор, и я с удовольствием встретила знакомых любимцев – например, Уорхола. Было и кое-что жуткое (картины и скульптуры, от которых хотелось бежать или тошнить, и я выбирала бежать, не читая названия и имена авторов). Было и кое-что необычное (например, Матисс, писавший маслом так, будто бы создавал мозаику). Было и кое-что прекрасное: Кандинский.

Я прочитала в начале зала, что он создал систему цветов, которая определяла воздействие определённых оттенков на сознание человека, и выбирал такие тона, которые поднимали настроение. Прочитала и тут же забыла минут на тридцать, до тех пор, пока не обнаружила себя стоящей уже больше пяти минут перед очередным его полотном и ощущающей, как счастье заполняет меня с головы до ног, и вдруг почему-то хочется смеяться, хотя нет никакого повода, даже хорошего настроения особо нет. «В следующий раз, – сказала я, – я закажу себе на день рождения торт с Кандинским»[89]. И это, между прочим, высшая похвала.

Теперь мы с Варей были для Мо не такой хорошей компанией, как в прошлый раз: в музеях мы обе отключаемся и ходим в своё удовольствие, не ориентируясь на темп друг друга, выходить-то всё равно в одном месте, а здесь лучше побыть наедине с искусством. У Мо так не получалось, и он метался между нами двумя, пытаясь как-то объединить и склеить. Это немного напрягало, делая общую обстановку крайне неловкой.

Ни Поллока, ни витрины с письмами Маяковского в музее не оказалось. Они, единственные просмотренные мной в предыдущий раз, просто исчезли. На вопрос о картинах Джексона Поллока в Помпиду гугл отвечал, что «они есть», а сотрудники музея непонимающе разводили плечами: «Что? Какой Поллок? Вам, наверное, во временную композицию?»

Мы проверили всё. Видимо, Поллок мне прибредился. Его не было.

После музея я отправила Варю и Мо курить на улицу, а сама пошла в сувенирный магазин – купить что-нибудь с Ван Гогом сестре, его преданной поклоннице. Я стояла в очереди, голова немного кружилась от перегруза вос-при-я-ти-ем, а с прилавка возле кассы на меня смотрел Хемингуэй – «Праздник, который всегда с тобой» на Французском. Я с трудом поборола искушение купить его, зная, что у меня и так теперь куча книг на языке, на котором я ещё не скоро смогу читать «взрослые» книги[90].

После музея мы побродили, выпили по холодному кофе и стали снова бродить. Было очень стыдно, но мы с Варей ужасно устали от общества Мо, хотели гулять, как обычно, заходя во все подряд магазинчики и шоколадницы (chocolaterie) и молчать по-русски, а не говорить по-английски. В какой-то момент я не выдержала и зашла в книжный – там были старые альбомы художников, в том числе Ван Гога, и я присоединила альбом к подарку сестре. Он был выпущен в 1963 году, на первой странице там море подписей. Сомневаюсь, что они несут какую-то большую ценность, потому что иначе на этот альбом у меня никогда бы не хватило денег, но выглядят они потрясно.

«Ты такая хорошая сестра», – с уважением произнёс Мо, а мне оставалось только грустно пожать плечами: «Нет, не хорошая; но я неплохо притворяюсь. Я надеюсь, что однажды буду хорошей».

А потом мы с Варей второпях насочиняли какого-то вранья (точнее, «вспомнили» о планах, которые были у нас на самом деле только на следующий день) и сбежали. Нам было очень стыдно (и будет особенно стыдно, если однажды Мо выучит русский и прочтёт это). И всё, что я могу сказать в наше оправдание: мы просто устали от общества постороннего, пусть и очень милого человека.

Потом мы окольными путями гуляли в сторону еврейского квартала, где собирались поужинать знаменитым фалафелем – через разные магазинчики, в том числе винтажные, и хотя я испытываю неприязнь к секонд-хендами и вообще всему вторичному (я просто не могу перестать думать о том, что от этих вещей избавились прежние хозяева – конечно, вещи могли им просто не подойти, но, может, напоминали о чём-то плохом; да и какую энергетику в них вложили, пока носили?), мне вдруг показалось просто необходимым сделать там какую-то покупку, ведь это было бы так символично: винтажный магазин в Париже!

Мы выбрали тот, где вещи не просто перепродают, а переделывают местные дизайнеры, и Варя купила пару сумок, а я – прекрасную юбку (которую мне совсем не страшно носить, потому что кажется, что никакой энергетики в ней после всех метаморфоз нет).

Когда мы наконец добрались до фалафеля, то решили, что в кафе действует система самообслуживания, и я пошла на кассу заказывать нам ужин. В это время к Варе подошёл официант, который всё-таки есть. В итоге мы получили нашу еду быстрее и дешевле, чем планировали, но без права оставаться есть за столиками. Кушать пришлось в сквере за углом, на лавочке, с опаской глядя на плотоядного вида голубей, всегда готовых разделить с нами ужин (а может, и поужинать нами; кто их знает?)

Потом мы поехали домой, наелись мороженого под «Магию лунного света» (ага, мы слегка переусердствуем с Вуди Алленом) и собирались пойти поискать ночного вдохновения (и красивый литературный бар, который, судя по гугл картам, был ещё открыт). Искали долго, какими-то окольными путями, и вместо бара сначала нашли загон с козами и индюками – это в полдвенадцатого ночи в десяти минутах от Эйфелевой Башни в самом престижном спальном районе Парижа. Постояли, подышали деревней, поблеяли с козами о своём, о девичьем, отправились дальше, уже отчаялись найти литературный бар (да и время, до которого мы пообещали вернуться коменданту, приближалось), так что мы просто зашли в магазинчик с целью выбрать что-то к чаю, но вместо сладостей купили огромную бутылку мартини и потопали домой.

За следующие несколько часов Хемингуэй познакомился с Фицджеральдом, разошёлся с первой женой, закончил первую часть своей жизни в Париже, а я окончательно влюбилась в его слог – и, начитавшись, отправилась спать. Тем временем Варя воевала с нечеловеческим обилием переписки, вопросами о том, в каком кафе нам готовят такие шикарные завтраки (но вы же помните: Варя – лучше любого шеф-повара и дизайнера блюд) и с жестокостями, которыми снабдил жизнь своих героев Джордж Мартин.

Я всё думала – и думаю – о том, какое же это счастье, вот так вот просто валяться на кровати или ехать в метро вместе, но читать каждая своё (половину – вслух), потому что вы, во-первых, всё на свете уже обсудили, во-вторых, никуда не торопитесь и знаете, что всё на свете ещё можете обсудить, и не нужно натягивать истёртые слова на усталые скелеты бесед: ваша дружба уже такая крепкая, что её не нужно скреплять словами. И когда отрываешь взгляд от книжки и смотришь на Варю, читающую на противоположном сиденье в метро, думаешь: с кем-то достаёшь в транспорте книгу из-за незнания, чем заполнить пустоту, а с Тобой – потому что никакой пустоты нет, не существует и никогда не существовало, я с Тобой могу быть собой, и неважно: я – писатель, который, увлёкшись текстом, не может даже за стаканом с водой или мороженым встать и выпрашивает их принести; я – влюблённый во всё кругом ребёнок, который всякими мелочами восторгается аж до визга, я – рассеянное молчаливое создание, ни один светофор не способное преодолеть без риска для жизни или я – зануда, спешащая скорее уткнуться в книжку. Какой бы из разновидностей этого сомнительного для спутников-собеседников удовольствия я ни была, Ты не против. И откуда Ты, такое абсолютное и самое любимое на свете счастье, свалилась мне на голову?

Сегодня у нас был последний день. Но почему-то без горечи прощания, без чувства потери – такое бывает, когда и весь мир, и ты сам знаете, что ты обязательно вернёшься. Досмотрев «Магию» на завтрак, мы поехали в ЮНЕСКО – на этот раз никто его не подрывал и минами не обкладывал, но там была какая-то конференция. «Вы можете пройти, но только в книжный магазин», – сообщил охранник. А тётенька на ресепшен окинула нас критическим взглядом, послушала мини-речь о том, как мы интересуемся культурой, ЮНЕСКО, ООН и как участвуем в Моделях и сказала (на русском): «Я могу выдать вам бейджи, но вы должны будете оставить в залог какие-то документы. И если вы будете вести себя très (очень) жентильно, то можете пройти. Вот там висит Пикассо, там – японский садик, а там…» – она составила краткий список основных достопримечательностей.

Мы пообещали вести себя «жентильно», оставили загранпаспорта и прошли внутрь, крича друг другу шёпотом о том, что мы, о боже, в настоящем ООН!

Наверное, наши разговоры можно было записывать, чтобы издать специальный сборник местных анекдотов. Мы:

– удивлялись, что сотрудники ЮНЕСКО, о боже, покупают сникерсы и кофе в автоматах;

– решили, что фотографироваться, да и вообще доставать телефоны тут не-жентильно;

– стеснялись очень настойчиво открывать двери;

– приходили в восторг от того, как мужчина просто. вышел. покурить. игнорируя. то. что. он. курит. прямо. на. скульптуру. Церетели;

– заключили, что пойти в туалет, вход в который расположен напротив огромной (площадью чуть меньше нашей московской квартиры, я думаю) картины Пикассо – тоже не-жентильно;

– представляли, как Варя будет тут работать, а я буду сидеть в японском саду и писать и буду личным домашнем писателем ЮНЕСКО, она договорится, чтобы меня пускали;

– впадали в шок от того, что кто-то говорит тут не шёпотом, да ещё и по телефону;

– решили, что для посещения местной библиотеки мы недостаточно жентильны;

– я ещё вошла из сада обратно в здание в солнечных очках и запаниковала, что это не-жентильно;

– всё ждали, когда нас выгонят, не отдав документы, за то, что мы где-то всё же плохо себя повели.

Обменяв пропуска обратно на паспорта, мы заглянули в книжный, купили себе памятные сувениры (я – детскую, на 12–14 лет футболку), а Варя, человек серьёзный и заботящийся о делах, ещё и часть подарка лучшим делегатам Модели 1529 следующего сезона.

После чего мы покинули ЮНЕСКО, сбросили с себя всю жентильность и отправились искать холодный кофе, туалет, напротив которого не будет никаких произведений искусства, остатки нужных нам магазинов, сигареты для моего брата и почту.

Мы отправили море открыток и писем, причём во Франции до сих пор используются марки, которые надо облизывать, а марок у нас было так много, что мы, можно сказать, ими пообедали. И просто гуляли по району, где на каждом углу успел пожить или поработать Хемингуэй, совали носы во всякие милые местечки и отмечали места, знакомые по кино и книгам. Мы выпили кофе и горячий шоколад, сидя на улице и читая, а рядом с нами болтали две пожилых французских дамы. Одна из них – вы об этом ещё услышите – была как две капли воды похожа на Тётушку Тори. Это может прозвучать странно, но я только на 80 % была увлечена шоколадом и Прилепиным, а ещё 20 % меня всеми органами чувств ловили соседство с этой дамой – слушали её низкий голос, дышали её сигаретами, восхищались тем, как красиво высушили годы её загорелую кожу, запоминали её реплики.

В этом городе я – маленькая и обычная я – писала мало, но была настоящим писателем – и в этом его особая магия. Ты приезжаешь просто побыть туристом, не ожидая, что тебя (как это банально, хуже Питера!) вдохновит Париж, но он вдохновляет – уже просто ощущением того, как хорошо ты с ним знаком по книгам и кадрам кинолент и как плохо с ним, огромным и шальным, на самом деле знаком каждый.

У каждого города – свой характер. У Парижа он лукавый, Париж смотрит на вас, прищурив хитрые глаза, и любит показывать, кто тут хозяин. Париж не пытается нравиться – он слишком хорошо знает, что и так нравится всем – но он любит кружить головы, а потому всё равно показывает себя с лучшей стороны. И когда приходит пора прощаться, он не прощается. Он дует тебе в лицо тёплым ветром со стороны, где потонувшее в горизонте солнце розово растекается по небу, и игриво шепчет: «Ты же не думаешь, что уедешь отсюда, глупый? Часть тебя я навсегда оставил себе. Спрятал в своих тайниках».

Ты мог бы обидеться и потребовать, чтобы тебя вернули домой целым, но ты не будешь этого делать; не в этот раз. Ты обязательно вернёшься, чтобы найти потерянный кусочек себя; может, найдёшь, а может, и нет; но в конечном итоге не просто не заберёшь его, а растеряешь ещё.

В случае с другим городом эта сцена могла бы показаться романтичной. Но Париж, потянув за ниточки твоей влюблённости и сентиментальности, привязав тебя к витым зелёным столбам-стеблям на входах в метро, вдруг смеётся тебе в лицо, когда ты проходишь мимо однополой пары с детской коляской, оглядываешься посмотреть на малыша – и видишь, что в коляске за ошейник привязан кот, и смеёшься от восторга.

Вечером Варя готовит ужин, ты пишешь, и вы не включаете ни музыку, ни кино: вы слушаете, как морскими волнами накатывает на ваш двор ветер.

Чемоданы собраны, но на самом-то деле именно в этот момент всё только начинается.

10 июля 2019

«Всё кончается», – шепчешь растрескавшимися губами. И для начала кончаются чернила. Ты могла бы написать столько честных признаний в любви, если бы чаще бралась за ручку… Но ты – бездна.

Каждый вечер, ложась в кровать, делаешь две вещи (или хотя бы одну из двух): благодаришь за всё, что было сегодня – за всех, кто сегодня был, – и мечтаешь, как кто-то прижимает тебя к себе, обнимая, и ты будто засыпаешь любимой. Думаешь, оно тебе правда нужно? Или опять, стоит кому-то посчитать тебя своей, ты взбунтуешься: я – только моя!

Так тебе нравится следовать, повторять. А своё – что? Есть вообще хоть что-то своё? Придумала новую игру: на этот раз – в двадцатые и Хемингуэя. Хорошая игра; ты для неё слишком плохо умеешь пить, слишком мало пьёшь.

Всё пытаешься что-то совершить. Быть большой и сильной. Быть писателем.

А являешься каким-то одновременно инфантильным и циничным существом. Мама, как это получилось? Я у тебя плохая дочь. Я часто думаю об этом, но, кажется, даже такие мысли – часть огромной системы моего эгоизма. Я же не хочу быть эгоистом, мам. Я хочу быть собой, а как это – не разобрать…

Думаю, если бы была хорошим человеком, можно было бы влюбиться. Есть один человек с дырой в душе – мне бы очень хотелось её залатать, но я не умею, как это сделать – я же ему чужая.

Вместо того, чтобы латать чужие дыры, я наношу людям новые. Вот почему я – плохой человек. И я могла бы оправдываться: мол, нож не виноват в том, что он ранит – виновата направляющая рука. Но я – нож с самозанятостью. Распущенный и не умеющий себя контролировать.

Переходя дорогу, я больше никогда не смотрю по сторонам, не жду зелёный – я иду.

Во-первых, если мне суждено умереть на этом переходе, я в любом случае умру.

Во-вторых, мне стыдно умереть из-за родителей и друзей, но, если бы не они, мне бы очень хотелось умереть. Я – зло. Зачем я этой земле?

Пешеходные переходы – моя русская рулетка. Однажды я в неё проиграю.

Или это называется «выиграю»?

Чрезвычайные происшествия – это, кажется, такая обязательная составляющая моего беллетристического творчества. Я уже несколько дней не могла взяться за описание нашего с Варей обратного перелёта, но только сейчас из-за косяка с отделом практики у меня наконец появилось немного свободного времени.

Ещё когда мы выбирали самолёты, появилась идея сделать длинную пересадку с выходом в город. Авиакомпании предлагали на выбор рейсы через Франкфурт и Вену; так как мы обе не очень любим Германию, выбор пал на Вену. И то ли от неопытности, то ли потому, что это в целом идея так себе, но реализация плана нам не понравилась.

Не спав всю ночь (мы попытались прилечь где-то на полчаса, но просто полежали с закрытыми глазами в полудрёме), мы вышли в аэропорт Вены голодными, сонными и довольно злыми. Я попыталась купить билеты до центра на немецком, в итоге взяла до ближайшей станции внутри самой Вены, а проехали мы дальше центрального вокзала. Уснувшая в электричке и потому не следившая за дорогой Варя поворчала на меня (ага, даже это мне нельзя доверить, такой уж я бесполезный в хозяйстве человек), проложила маршрут и не тайными, но тягучими в нашем паршивом расположении духа тропами довела до центра. Сил на поиск оптимального места для ужинозавтракообеда не было, поэтому мы просто зашли в Макдональдс.

Немного очухались там и попытались отправиться познавать город. Который совершенно нам не понравился. И, конечно, в этом виновата не столько Вена, сколько наше настроение, но:

– погода в тот день никак не могла определиться, дуть ей холодным ветром или печь жарким солнцем. Лично я переодевалась (снимала и надевала джинсовку и шляпу) не реже, чем каждые пятнадцать минут.

– половина центра Вены была перерыта, и при всём желании ты не мог спокойно гулять, шёл возле стройки по одной стороне улицы и грустно косился на достопримечательности и милые аутентичные магазины на другой стороне.

– вряд ли Вена больше привлекает туристов, чем Париж, но в Париже мы нигде не видели такую толпу народа. Возникало ощущение, что мы приехали посмотреть на людей, других туристов, а не на город. При этом людьми мы, конечно, не очень-то интересовались, когда ехали.

– и вишенкой на этом торте разочарования было то, что мы обе тащили тяжеленную ручную кладь, не решившись отправить в чемоданах ноутбуки и фотоаппарат.

Конечно, кое-что хорошее в этом городе мы отметить успели: например, лёгкий доступ к вай-фаю почти повсеместно. В Париже ты иногда целый день не можешь выйти на связь, и, помнится по прошлогодним путешествиям, в Берлине ситуация ещё хуже. Здесь же интернетом снабжено буквально всё, каждое более-менее общественное место, он в свободном доступе и очень быстрый.

Архитектура в Вене торжественная, аккуратная, красивая, но не располагающая к себе. Прогулка по центру мимо Оперы напомнила мне знаменитую Унтер-ден-Линден в Берлине: вроде бы и здания там роскошные, и чисто очень, и красиво, но как-то бездушно. Все эти выточенные строго геометрично громады плюс-минус одинаковой формы «гигантский квадрат» больше похожи на массивный картонный макет, чем на город – город, мне кажется, должен быть немного кокетливым и игривым, показывать себя разным и обязательно изобиловать маленькими зданиями и домиками, особенно в центре.

В какой-то момент мы с Варей сдались: сели в ближайшем кафе и достали книжки. К чёрту эти прогулки, не так уж они нам и нужны! Почитать в своё удовольствие в новом городе – лучшее с ним знакомство!

И в этот момент Вена наконец нам улыбнулась. Приветливой, нежной и яркой улыбкой-кофейней в каком-то мексиканком стиле, с красивыми и очень приветливыми официантами в цветных фартуках, самым лучшим и оригинально поданным за эту поездку кофе и видом на огромный больше-не-собор с зелёными куполами где-то за маленьким сквериком. Так мы там и сидели, пока прохладный ветер не согнал нас с уличных столиков и не отправил опять в путь.

Мы прошли всю Вену – от местного «Бутово» до центрального вокзала, который вовсе не в центре. Прошли быстро, почти не останавливаясь для фото, подгоняемые прохладой и усталостью, но после кофейной улыбки город всё-таки стал лучше, и уезжали мы с лёгким сердцем.

Захочется ли вернуться сюда? Я понимаю, что такое знакомство было максимально неудачным и вообще, наверное, не должно считаться. Но знаю теперь, что так не понравившаяся мне немецкая атмосфера царит и в Австрии, и даже длительное знакомство вряд ли влюбит меня в Вену. Зато я очень хочу в Грац, на огромную шоколадную фабрику Зоттера, ням-ням! Может быть, удастся заехать туда в августе[91].

Обиднее всего за всё наше Приключение и за Венский День в частности было, конечно, прощаться с Варей. Без неё рядышком я будто бы не на своём месте, так однозначно хорошо рядом с этим родным человеком.

Так что мы не добежали – мы остановились отдышаться и набрать свежего воздуха в лёгкие. И уже совсем скоро начнём планировать что-то ещё…

Есть люди, которые называют «друзьями» от силы двух-трёх человек за свою жизнь, то ли не умея их заводить, то ли жалея для большинства этого звания.

Есть я, и у меня много-много друзей, и все они правда Друзья; и каждый новый человек для меня друг, потому что нет поводов не быть другом.

Есть люди, которые открещиваются от родных братьев и сестёр, есть люди, высмеивающие концепцию «все мы братья и сёстры».

Есть я, которая, как дракон – золото, старательно собирает и копит себе Семью. Родных, чувствуемых и чувствующих, бесконечно любимых, своих людей, по ошибке или в шутку получивших другие фамилии и гены. Но – братьев и сестёр.

У одной моей Сестры сегодня день рождения. Может быть, нам обеим было бы лучше, не будь у нас поводов для родства – правда? – но я безмерно благодарна Вселенной за то, что Ты у меня появилась, Аня. Появилась, чтобы разговаривать самые честные разговоры, кричать в подворотнях и арках от боли, которую нельзя высказать, прыгать ночью вокруг машины, отрабатывая, оттанцовывая свой вечный рейв, ловить блики солнца в Твоих глазах, сжимать холодные пальцы, пить горячий какао, вопреки всему транслировать свет и веровать, веровать, веровать в чудеса.

Я не желаю – я знаю (и говорю, чтобы Вселенная не забыла), что вся боль снимется и пройдёт, и внутри будет бесконечное тёплое лето, не то, которое маленькое и дождливое, а то, которое с шаловливой улыбкой выполняет все мечты, кажется дерзким, щекочется солнечными зайчиками, а на самом деле таит дыхание и ждёт: понравится? похвалят? запомнят? – такое чудесное и нежное лето, лето-мохнатый-щенок-золотистого-ретривера, лето-глупый-жёлтый-шмель.

И Ты, моя прекрасная и всесильная, моя храбрая и могучая Любовь, справишься со всем, что задумала, и со всем, что даже боялась загадывать, и даже если иногда кажется, что счастья нет, что нет выхода из круга, Ты будешь самой счастливой на земле.

[И тут обязательно нужно добавить про то, что адрес моей кухни Ты знаешь, ситцевое платье найдём, коридор кедами я закидаю – всё как у классиков, ну или не классиков, не важно, ты меня поняла.]

И пальцы ног будут облизывать морские волны. Солнечно и тепло.

Прямо так, как Ты.

Будь.

Знакомство с Егором Гугаевым, моим бесконечным другом, вышло феерическое: оно началось с моего фанатского письма. В долгих выражениях я рассказывала Егору про то, какой он замечательный, светлый и вообще молодец. Вместо ответа Егор позвал меня в Крым с его друзьями. Мне только исполнилось шестнадцать, я ещё была очень даже домашней девочкой, но на всякий случай предприняла поход к маме за разрешением. Мама – кто бы сомневался! – отказала. Но не округлив глаза от ужаса, не запрещая раз и на всю жизнь, как я могла ожидать. Моя мама, волшебная женщина с восхитительным чутьём на людей, отказала мне мягко, оставляя надежду на будущее. Уже тогда Егор, пока незнакомый, ей импонировал[93].

Несколько недель спустя Егор отмечал день рождения, куда я пришла и призвала любимых друзей. Замечательный был концерт (к несчастью Егора, на нём я узнала о «Блюзе банановой шкурки»). В один из перерывов, дрожа от волнения, я подошла к нему и спросила, можно ли мне написать его биографию в форме интервью. О, у меня была мания таких биографий. Я просто мечтала написать хоть одну! Егор (как чертовски удивительно это для меня было) согласился и неделю спустя дал первое интервью. Оно же последнее (прошло четыре года). Сначала не получалось снова встретиться, а потом я решила, что ему пока рановато писать биографию, и мы отложили это до лучших времён.

Место для того первого интервью выбирал Егор. Он прислал мне адрес, и я очень удивилась, потому что гугл карты воспринимали «Просто Так» как магазин необычных подарков. Я представляла, как буду пытать Егора вопросами, сидя прямо в витрине, и осторожненько крутила у виска. А когда приехала в магазин, обнаружила, что там внутри очень милые люди и мини-кафе.

Егор опаздывал. «Возьми себе цветной кофе!» – приказал он сообщением. Я попросила кофе. Ребята сказали, что у них сломалась кофемашина, но они варят себе какао и с удовольствием со мной поделятся. Потом выяснилось, что сломалось всё и какао тоже не будет. Мы пили чай.

Через день я вернулась в это место (кофемашина всё ещё не работала, но чай у них тоже прекрасный). И потом ещё через пару дней, чтобы наконец выяснить, что это за зверь такой кофейный. Было время, когда я ходила в «Просто Так» каждый день и даже немножко влюбилась в бариста Диму, который всегда носил рождественские свитера и тайком от начальства выключал санкционированную музыку и ставил мою любимую. Помню, как однажды в –30^о я сидела за стойкой и пила чай «Поцелуй пегаса», который (то ли от сочетания трав, то ли от сочетания надписи «вдохновляющий» на упаковке и моего плацебо) чертовски вдохновлял, через стойку кормила Диму печеньем «Юбилейное» в шоколадной глазури и слушала Orange House. Это была почти медитация.

Недавно я узнала, что «Просто так» закрывается. Он работает до 27 июня 2020 года – к тому моменту, как вы возьмёте в руки эту книгу, дата станет давно прошедшей. Я не знаю, когда вернусь домой, но точно много позже, поэтому не смогу попрощаться. «Просто Так» был для меня то домом, то лекторием, то тайной, то едва ли не личной гордостью, местом встречи с друзьями, знакомства с друзьями, инициации близких людей. И просто любимым местом. В его стенах моё сердце бессчётное количество раз разбивалось, а склеивалось ещё более бессчётное количество раз.

Когда в апреле 2019 «Просто Так» отмечал день рождения, меня позвали как одного из почётных гостей. На празднике я встретила Егора и познакомилась с Полиночкой. Мы с Егором не виделись пару месяцев, за которые в моей жизни произошёл переворот с ног на голову, и нам было, о чём поговорить. Перед тем, как я ушла, он позвал меня на Ужин. Завсегдатаем Ужинов я стала только через несколько месяцев, уже летом.

Самый прекрасный Ужин, который я помню, был 22 июня 2019. На нём я познакомилась с очень важными для себя людьми, на нём лежала ночью в Зарядье на рюкзаках Кирилла и Марка, слушая, как Стася учит немецким местоимениям, и была абсолютно счастлива. Так счастлива, что следующим утром у меня было истинное похмелье (и сушняк – очень удачно именно в этот день у нас дома из-за ремонта кухни оказалась выключена абсолютно вся вода), хотя единственное, что я пила – какао. Но у меня тогда небо в глазах кружилось, и звёздочки щекотно по нему прыгали, и я читала Кириллу на французском отрывки из книги, которую в университете задали на лето, и думала, что он говорит по-французски (а он не говорит), и Марк водил нас смотреть подвал Black Swan, закинув меня на плечо («Вообще-то мы уже работаем только на выход! – Так она и не входит!») Домой я ехала, танцуя.

Не один раз я спешила в Москву к Ужину, даже из других стран. Чаще всего у меня не было никакого особого повода спешить на эти встречи, кроме того, что я очень-очень полюбила и люблю тех, с кем там встречаюсь. Где бы я ни была и где бы мы ни Ужинали, сердце, а вслед за ним и ноги, срывалось на эту встречу. Почему? Просто так.

Однажды Полина учила нас ходить на ходулях по ночному Китай-Городу. На следующий день у меня должна была начаться практика в Вечерней Москве (не началась, потому что про нас, студентов, забыли). Я рассказывала об этом Марку, а он бородато улыбался и говорил: «Тебе туда совершенно не надо! Зачем? Это всё не твоё. Ты же писатель!» Мне ещё неделю казалось, что моё, а потом практика началась – и сомнений наконец не осталось: мне не место в этой профессии. Я же писатель!

Люди, которых мне подарил Егор и его Ужины – это прекрасные люди. С ними можно просто так не спать ночь напролёт, говоря о своих страхах и мечтах, просто так влюбиться в Грузию, потом просто так уехать в Грузию, просто так обниматься часами и просто так танцевать до самого утра.

Потому что самое большое счастье всегда происходит Просто Так.

Пока, огромный любимый друг. Я всегда буду по тебе скучать.

Для меня всегда было очень важно не повзрослеть. Казалось (и продолжает казаться), что стать по-настоящему взрослым – значит предать себя и облачиться в костюм из лжи. Потому что взрослые – они всегда скрывают правду. Осознанно или нет.

Мы боимся делать или просто откладываем множество дел, которые в детстве выполнили бы незамедлительно. Почему? Взрослея, начинаешь разделять «хочу» и «делаю» бесконечной вереницей «нерационально», «а лучше», «прежде всего». И ломаешься.

Потому что не должно быть вот этого вот пространства для размышлений. В него закрадываются «не справлюсь» и «не умею». Меня вдохновляет Катя – Катя по-детски просто принимается за всякую задачу. Она может всё. А что не может, научится за несколько дней и сможет. Это не обсуждается.

Быть невзсрослым – значит говорить правду. Ещё не научиться врать, скрывать, взвешивать. Частенько это звучит нетактично, зато дети всегда уверены и в своих, и в чужих словах. Обмана не существует.

Быть маленьким – значит любить беззаветно, потому что ещё не порезался и не обжёгся. Нуждаться в заботе и нежности, просить их всем своим существом, заглядывая в усталые родительские глаза. И знать, что их любовь и нежность по праву принадлежат тебе: их не надо заслуживать.

Иметь своё место. Без всяких секретов и тайн. Чёткие представления о том, кто ты на самом деле.

Доверять.

Всё это – про меня. Я маленькая. И очень долго я боялась этого, пыталась замаскировать и скрыть. Я кричала, что это неправда, с тех самых пор, как в феврале две тысячи пятнадцатого моя первая настоящая, псевдо-взрослая влюблённость сказал мне: «Ты слишком маленькая. Я не могу воспринимать тебя как девушку».

А потом вдруг внезапно поняла, что в этом и есть моё главное достоинство. Что любить взрослых необязательно, опасно и, может, даже ошибочно. Любить надо маленьких, любить надо детей с их вечной не-храбростью-но-неумением-долго-бояться и прямотой. Детей, проблемы которых всегда решаются не потому, что они проще, а потому, что их решение при неосуществимости всегда можно призвать из области невозможного. Оно услышит и придёт.

Мне очень нравится «Король Лев». Это мультик про настоящую детскую правду. Симба, который пытается сбежать от себя в «Акуну Матату», не становится по-настоящему счастливым, потому что теряет себя. И Тимон с Пумбой в итоге находят счастье не в «Акуне Матате», потому что она – только взрослая попытка симулировать детскую беззаботность.

А настоящая беззаботность – там, где о всех проблемах заботишься гораздо больше, чем они того стоят. Там, где те, кто просто делают мёд, на самом деле твои смертельные враги.

Вспомнила ещё один важный момент. Быть маленьким – это всегда интересоваться. Задавать вопросы и ждать, что, если будешь достаточно любопытным и настойчивым, мир ответит тебе на все. Быть открытым новым знаниям, потому что уверенность – это всегда самообман. И всегда по иронии оказывается, что самый глупый герой – тот, который знает больше всех.

Иногда мне даже неловко от того, сколько вопросов роится в моей голове. Бывает, тебе рассказывают что-то очень серьёзное и очень важное. Или стихи. Или нежности говорят. А ты вместо того, чтобы воспринимать мысль, сидишь и думаешь: «Господи, сейчас взорвусь, остановись, объясни мне скорее, а в чём разница, а что это такое, а почему, почему, а как?!»

Быть маленьким – это быть самым умным. Потому что, в конце-то концов, возвращаемся к предыдущей мысли: даже если всё на самом деле не так, как тебе объяснили, пока ты веришь в объяснение, мир меняется. Деды Морозы существуют, Зубные Феи – тоже. И детей приносят аисты. И это не ложь, это всего лишь разновидность правды.

Потом объяснят и докажут новую, будет работать новая.

Пока – так.

Иногда я думаю, что хотела бы жить в коммуне.

Вообще-то я тот ещё одиночка. Всё всегда не по-моему. И почему ты пьёшь из моей чашки. И зачем ты свои вещи сюда положил. И о чём ты думал, когда творог на сырники утром пускал.

Но всё равно иногда думаю, что хотела бы жить в коммуне. Так здорово, когда выходишь из метро, случайно встречаешь Орлушу, а потом вы добираетесь до дома и видите, что к Нине пришёл общий друг, и вот вы уже сидите вчетвером вокруг табуретки и жуёте неудачную дыню, и так хо-ро-шо. Можно ничего больше не делать. А можно делать. Как бы то ни было, вы вместе.

И так приятно приболевшему человеку заваривать терафлю или чай с мёдом и рижским бальзамом. И так приятно, когда утром тебе готовят завтрак или вручают в дорогу термос с кофе. И так приятно, когда есть, кому похвалиться: смотри, я развесил стирку, помыл посуду и пол, такой я сегодня у тебя молодец.

Так здорово, когда тебя будят и не дают заснуть, отключив будильник. Но ещё лучше, конечно, будить самому: щекотать пятки, склоняться над пахнущей сном щекой и шептать в ухо, что пора вставать, пришёл новый день, солнце светит ярче вчерашнего, а что за тучками не видно – не беда, пройдёт.

Меня вообще-то очень раздражает, когда все вот эти вот кучи обуви в коридоре, и курток так много, что они завесили проход.

А всё же здорово, представь: стоять утром, переворачивать одинаковые кеды, пытаясь угадать, какие из них – твоего размера. И в куртках, которые пахнут друзьями, искать свою собственную.

И приходить из магазина со словами: «Я купила, как ты и просил…»

Или когда к тебе приходят: «У меня тут было настроение взять мороженого, держи пакет, выбирай…»

Я, может быть, даже жадная. Мне очень неприятно представлять, что кто-то чужой зашёл к кому-то своему в гости и, ничтоже сумняшеся, ему предложили мои конфетки. Даже если они не мои, а это только я так решила, планируя вечером их доесть. Но если правда мои – за это ведь можно и не простить.

Но только знать, что вот эти вот две банки чая – моё главное богатство, моя панацея, лекарство от всех болезней, даже от тоски, моя личная разновидность магии, и заваривать из одной из них чай Орлуше, или бабушке, или Боре – это такое абсолютное счастье. Уютное, маленькое, но затопляет всю грудь, самое простое счастье – поделиться своей драгоценностью и магией с любимым человеком.

Разделить любимый торт. Достать из рюкзака коробку подарочной карамели.

А подумай, как здорово, когда вы не расстаётесь «до свидания» – вы знаете, что встретитесь уже вечером. Или хотя бы завтра. Вы знаете, что будете рядом, как только снова перешагнёте этот порог. Жить в коммуне – и всегда быть уверенным, что тебе есть, кому в грудь прошептать сюжет разбудившего ночью кошмара, вокруг кого прыгать от счастья, когда купил билеты в город мечты, у кого на коленях лежать без сил после тяжёлого рабочего дня.

Я иногда думаю, что я хотела бы жить в коммуне: мне бы не пришлось вешать на стенах афиши и фотографии друзей, потому что они были бы рядом по-настоящему, не в 2D, и иногда даже соглашались бы сыграть пару песен, пока я варю им индийский кофе. Или, наоборот, от них бы не было спасенья, потому что репетируют уже восьмой час, чёрт бы их побрал, да чего уж там, пойду и поберу, проберу, то есть, до самых костей, смехом от щекотки проберу.

Может ли дом быть крепостью, если в нём нет тех, кого ты готов и жаждешь защищать?

Я еду на велосипеде прямо в солнце, солнце слепит и не даёт открыть глаза, и вместо того, чтобы видеть перед собой дорогу, я вижу серебро брызг на асфальте и золото солнечных крошек в моих ресницах. Воздух вокруг меня ясно, юно, по-весеннему хохочет. Спальный район притворяется чем-то бо́льшим, чем ему никогда не быть: бескрайней дорогой, проложенной в полях между Москвой и Минском. Вот уже много лет все мои приключения начинаются либо на взлётной полосе, либо на этой дороге.

В последнее время я как-то слишком заранее собираю вещи. И слишком быстро. Наверное, потому, что во мне тысячи струн, натянутых готовностью в любую минуту отправиться в путешествие. Несколько дней назад я лежала и не могла заснуть, потому что рассвет заливал комнату, за окном каркали птицы, а у меня с собой не было ни маски, ни беруш. Я приняла волевое решение всегда иметь их при себе. И зубную щётку.

Как и загран, который нужен даже при выходе из дома за хлебом – этот секрет Толя раскрыл уже много лет назад[95]. И я беру с собой загран чаще, чем российский паспорт.

Мои солнечные очки уже в рюкзаке; в рюкзаке мои книжки – последний нечитаный Макс Фрай из запаса, чтобы сидеть на улице в Праге[96], уложив голову на плечо Виктора, читать и делать вид, что всё так, как оно и должно на самом деле быть; в рюкзаке зубная щётка, и маска, и беруши, и телефон, и зарядка, и большой блокнот А4, и стопка сиреневых конвертов, и связка гелиевых ручек – это для того, чтобы всем мешаться, садиться на чужие мостовые попой в цветастых шароварах, долго ловить слова, а потом отправлять письма.

Я кручу педали, щурюсь на солнце, нежно улыбаюсь задорному смеху воздуха, совсем закрываю глаза, разгоняюсь так, что время может за мной не угнаться, еду. Я представляю, как из-под колёс идёт не жар свежезалитого асфальта, а пыль старой дачной дороги, пахнет лесом, и когда я устану, можно лечь прям на траву нашего огромного участка и кричать бабушке, что я вернулась, и ждать, пока она позовёт пить сладкий чёрный чай с молоком – лучший десерт.

Еду так быстро, как, может, никогда ещё на велосипеде не ездила, и когда меня заносит на повороте со сбитым асфальтом, сердце бьётся о рёбра, вдох получается тяжёлым и резким, я думаю, что могу упасть и не разбиться, не пораниться, не сломать велосипед, но порвать штаны, а мне в них вообще-то ещё из страны сегодня уезжать, и в голову приходит странное: мама будет ругаться. Из-за штанов.

Никакого маме нет до них дела, конечно. Но мне восемь, я на даче с бабушкой, и у меня тут одежды почти нет, и бабушке придётся отстирывать штаны, а потом печалиться, потому что она не попадает ниткой в игольное ушко, а потом в неверном свете местной лампы зашивать и, может, уколоть себе палец. И вот из-за этого всего мама, когда приедет, будет ругаться – даже если она никогда, ни разу в жизни не ругалась на меня из-за вещей.

Паркуя велосипед, ложусь на асфальт и думаю: боже, как много тебя вокруг, тебя во всём, как много мира, как мне успеть познать его весь, если и сотой части познать нельзя?

Думаю: боже, как я хочу рассказывать, как хочу рассказать всё-всё-всё, взять ручку и записать, всем поведать, всем признаться, чтобы у всех была правда, чтобы читали и знали – мир с каждым словом становится лучше.

Думаю: боже, как перестать быть маленькой, как дорасти хотя бы до своих девятнадцати, где взять правду, чтобы рассказывать – ту, которой ни у кого нет, кроме меня? Что я такого успела прожить, чего ни с кем не было? Важное и неповторимое, то, которое правда надо записать?

Думаю: ничего.

Страшно.

Столько во мне слов, а сказать ими нечего, потому что выдумывать нет больше мочи, сказка – ложь, а мне нужно так, будто леской трут по сердцу, такой острой.

Мама, мне восемь, и у нас на даче вторую неделю ливень, свет отключили, мы не можем сходить в магазин, скоро чай кончится, а мы если выйдем за порог – утонем. А ты не знаешь, потому что ты далеко, в Москве, дома, и с тобой такого не приключается; мне сейчас кажется, что никогда и не приключалось, такое только со мной и бабушкой, хотя потом я вырасту и пойму: ха, ха, ха.

Боже, я такая маленькая, и такая маленькая буду через десять лет, через двадцать, две сотни, две тысячи, всегда буду перед тобой маленькая, я, твоё дитя.

Почему ты играешь со мной, щекочешь меня солнцем, гладишь ветром, поёшь мне смехом воздуха, скрипом резины об асфальт, чем я заслужила?

Боже, я ещё не знаю, как пахнут руки после того, как танцуешь с человеком, который одну за одной курит синий Camel.

Наматывая километры дороги прочь, дальше, дальше от тебя, я всё равно постоянно на тебя смотрю: смешной двадцать первый век даёт все возможности, но и без интернета я всегда могу закрыть свои цветные испуганные глаза и увидеть твои – карие, большие, тёплые. Ты говоришь, что такие глаза для мужчины – минус, но я думаю, что всё как раз наоборот: когда смотрят такими глазами, чувствуешь себя любимой и всесильной, защищённой, хранимой, настоящей взрослой женщиной, нашедшей гармонию.

Рано или поздно я смогу вести обратный отсчёт до встречи, но сейчас впереди ещё почти месяц. И это будет прекрасный месяц: месяц дорог, песка на морском берегу, любимых людей, всего, что приносит впечатления и потом оседает в памяти, чтобы остаться во мне навсегда. Только я сейчас переживаю, что увижу очень мало нового. Я в эту сторону уже смотрела, я уже ходила этими тропами. Иногда душа болезненно ноет, просит возвращения, но не сейчас; сейчас я хочу умчаться на другой конец света, в другой мир, я хочу увидеть то, что никто никогда не видел; я хочу смотреть на это твоими глазами.

Я знаю, что между нами нет любви. Потому что ты для меня слишком взрослый, потому что у тебя не разбитое даже, а выжатое, сморщенное печалью сердце, шесть лет любви, которую у тебя забрали, даже не спросив разрешения, и отдали вдруг другому – что, что в нём есть такого, чего в тебе нет – спросишь ты. Между нами нет любви, потому что я маленькая, я лёгкая, как пёрышко, и моя душа никогда, ни за кого больше не цепляется надолго, и когда я представляю себя целующейся на крышах, я представляю себя не с тобой. У меня есть мальчик, он любит меня безмерно, любит так сильно, что мне становится страшно, и он думает, что может меня любить всегда, а я думаю, что могу перестать любить его уже завтра, уже сегодня вечером, и я думаю так каждый день вот уже месяц.

Несколько дней назад я радовалась, что уеду и долго-долго тебя не увижу, ты забудешь, как держал меня за руку под подушкой и как я, смущаясь взгляда солнечных лучей, лениво целовала тебя в нос: молчи, спи. Теперь я ревниво смотрю, как ты держишь какую-то девушку за руку крепко-крепко и ведёшь её над мостом.

Успокаиваю себя тем, что ты, взрослый, ты, давно наживший себе целую философию о таких вещах, в которых я до сих пор разбираюсь не больше, чем созревающий зверёк, чем кошка, которую вот-вот отведут на стерилизацию, уже почти пора – ты можешь держать за руки каких угодно женщин, кого угодно можешь целовать и трогать, сжимать в объятиях, засыпая в ночи – но никого из них ты не будешь неловко и смущённо, прощупывая границы возможностей, юно, как в средней школе, целовать, спрятав за спинами своих друзей. Тем себя успокаиваю, что с любой женщиной ты можешь поговорить, поболтать, любую спросить, как у неё дела, но только меня будешь каждый раз спрашивать о таком, на что нельзя отвечать без слёз, и только мои тонкие детские ладошки сжимать с осторожностью: поддержать, но не сломать.

Я перекатываю на языке, в голове, в сердце как карамельку слова писателя, чью книжку только что начала читать. Он говорил о том, что тебя – большого, сильного, храброго – можно щипать, тыкать пальцами, щекотать, можно делать с тобой что угодно, с тобой ничего не будет; на меня страшно даже слишком пристально смотреть: вдруг я сломаюсь от этого взгляда или об него испачкаюсь. Я – хрупкая, прозрачная, лёгкая, думайте так, думайте, даже если это неправда, думайте, я буду стараться соответствовать, буду носить белые платья и шёлковые рубашки, буду смотреть прозрачными глазами, наливая их, как август наливает яблоки, алой нежностью, и может быть, нежность моя от чего-то тебя да спасёт.

Раньше мне казалось, что лучшее, что можно чувствовать – это, стоя на обрыве над миром, шептать другу в ухо: «А вот теперь открывай глаза, можно, я тебя довела до нашей цели, смотри», – и чтобы он открывал глаза, и видел такую красоту, какой никогда ещё в его жизни не было, и плакал от восторга, и был самым счастливым на свете, и знал: ты для него открываешь мир.

Теперь мне кажется, что в тебе я нашла человека, который откроет мир мне. Покажет такое, в существование чего я даже не верила. Ты привёл меня к людям, к любому из которых я могу прибиться и просить: «Показывай!» – и они покажут, и это будет здорово, но я хочу, чтобы мне показывал ты. Так и чувствую, как тяжёлые твои ладони лежат на моих щеках, закрывая глаза, так и жду, когда скажешь смотреть и взглянешь на меня в поисках признания, что никогда ещё я такого не видела, никогда ещё не была так счастлива.

Я каждый день стараюсь заново ответить на твой вопрос о том, что я больше всего люблю в самой себе. В прошлые два раза я отвечала тебе – я не знала правил игры и пыталась вспомнить, что же ответила в первый раз, чтобы повторить – что мне нравится, как я радуюсь мелочам вроде любимых мюслей на завтрак даже тогда, когда мне совершенно плохо, даже вопреки диагнозу, даже в самый разгар депрессивных периодов, потому что знаю: не можешь радоваться большому – радуйся хотя бы мелочам и благодари.

Вчера мне отчаянно нравилось, что у меня тонкие запястья и лодыжки, будто бы я то насекомое – палочник. Я махала руками и глядела на свою тень. Никаких мыслей, никакой глубины, зато косточки суставов выступают – кажется, меня можно сломать – но я такая сильная, даже сама не знаю, какая – впечатление обманчиво.

Сегодня мне нравится то, как я думаю, как я проживаю каждую секунду этого обычного в целом дня. Я будто бы смотрю со стороны. Я описываю спустя время. Я всё вокруг воспринимаю текстами. Я – писатель.

Есть ещё один вопрос, на который я хотела бы отвечать каждый день: что мне больше всего нравится в тебе. Однажды я вернусь, я приеду и буду смотреть – и отвечать.

«Скажи, ты меня ждёшь?»

Дорогой (? – к этому вопросу мы вернёмся в конце),

Ты говорил, что тебе нравятся бумажные письма, а у меня в кои-то веки есть возможность написать письмо так, чтобы оно приехало раньше меня (во всяком случае, у него есть шанс).

Я постоянно думаю над твоими вопросами и над тем, что на них нужно по-особенному отвечать. С первого раза я не поняла правила игры. Говорю: я же уже отвечала! – а сама судорожно пытаюсь вспомнить, что же ответила (вспомнила). И вот я теперь себя каждый день спрашиваю: а сегодня – что? Сложно, потому что прежние ответы не успеваю забыть. Иногда совпадаю, а иногда думаю о том, как «это» вообще нравиться могло. Иногда совсем не получается найти ответ.

Проехав 700 км в день, и так несколько дней подряд, папа становится раздражительный и злой. Язвит, ссорится с моей сестрой (оба вредные, неуступчивые и резкие). Очевидно, что в окружающем мире ему сейчас ничего не нравится. А в себе?

Когда человек в себе что-то ценит, у него с миром просыпается гармония. Хотя бы немножко. А злой человек ни вокруг ничего не любит, ни в себе; самого же себя при этом любит – ну или просто жалеет, но жалеет с та-а-а-аким упоением.

[Хотя вообще папа очень добрый. Просто какой-то неуклюжей добротой. Но даже сейчас, когда злится и вредничает, он добрый.]

Много думаю о тебе и твоих крыльях. Понимаю, что это не метафора должна быть, а правда. Что нужно разработать, чтобы они случились? Самое сложное – то, что они тяжёлые, будут перевешивать назад. Наш каркас под это не предназначен, нужно уравновешивать. Наверное, где-то идут такие разработки. Я могла бы им помочь. Ни знания физики, ни знания биологии во мне нет, но я умею мечтать очень качественно, так, что сбывается. Буду варить им кофе в офисе, рассказывать какие-то небылицы, в остальное время просто сидеть тихонечко и что-то писать. Талисманить.

Или, в конце концов, просто спонсировать разработки. Постарайся не убить себя в одном из твоих приключений, потому что на поиск тех самых разработчиков понадобится время, а потом им нужно будет закончть дело – но всё обязательно сбудется, нет сомнений.

[Тут могла бы быть реклама Газпрома, ха-ха.]

У меня есть такое правило: каждый день нужно хотя бы полчаса заниматься текстами. Писать или редактировать; сказки, письма, дневники, хоть что-нибудь. Рабочее не в счёт (только работа над личными проектами, такими, как Фиолетовые Чтения). Я его не всегда соблюдаю, если честно: бывает, что нет вдохновения, времени, да и просто сил. Но сейчас ситуация гораздо лучше, чем всего пару месяцев назад: я могла ничего не писать неделями, пока буквы не разрывали меня изнутри. Если собрать всё: творческий паблик, ЖЖ, статьи на личной странице, тетрадь с письмами – получится достаточно внушительно. У меня есть тщеславный план: стать известным писателем, умереть на пике славы и дать всем своим друзьям издать, пока эта слава не утихла, мои письма – и заработать на этом. Деньги, конечно, глупость, но пусть будет такой посмертный подарок.

Мои друзья смогут потратить их на важное, я знаю.

[Такая вот шутка с долей правды.]

Обычно, приступая к переписке, я обозначаю этот план. Даю разрешение: умру, издавай. Иногда делаю особые пометки: издавай, когда умрём я и мои родители, а то им будет печально и стыдно[97]. Потому что мама у меня очень хорошая, принципиальная, добрая и открытая, почти идеальная, а я – совсем не такая, как она.

Иногда кажется, что мне принадлежит весь мир – преподнесён на блюдце, а я не умею его взять. Но выхожу на улицу из метро под моросящий дождь и чувствую: это всё, всё вокруг – моё. Могу делать, что захочу. А сама даже не знаю, что же такое сделать – делаю всё как всегда. И удовольствие получаю, и тем, кто вокруг, хорошо, а словно бы что-то всё равно проходит мимо. И вот тогда мне кажется, что крылья-то есть, вот они, тянет от тяжести в лопатках. Только я зачем-то куртку на них надела, а у неё сломалась молния. И ни расстегнуть, ни снять, ни крылья расправить. Пытаюсь сквозь куртку – не рвётся. Добротная, гадина.

Знаешь, у меня есть несколько друзей, которым, так уж вышло, изначально было выдано меньше мира, чем мне. И мне очень хочется его им отдавать и дарить. У нас дома постоянно кто-то живёт, приезжая из других городов. Кто-то хочет посмотреть Москву, а кто-то только использует как перевалочный пункт. Здорово, когда, начав с первого, они возвращаются за вторым. Периодически мы берём кого-то из моих друзей в семейные путешествия; я подбиваю их сгонять вместе куда-нибудь: в соседний город, на музыкальный фестиваль. Однажды я организовала музыканту, своему Человеку, тур до Перми, и это мне доказало, что финансовая составляющая не играет роли. (…)

Со своей Катей (той самой девушкой, которая про любые задачи говорит «умею, сделаю» или «дайте два дня, научусь и сделаю») я познакомилась как раз тогда, в Перми. У моей подруги попала в больницу бабушка, подруга ночевала у постели в больнице и не могла нас вписать, устроила к своему другу. А Влад позвал к себе ещё и Катю.

ты будешь вытирать и раскладывать? – спросила я, пока Влад показывал Антону, как пользоваться душем. Через месяц Катя впервые выехала из Перми в Москву. Сейчас это самый любимый гость моих родителей, а для меня – один из самых преданных друзей. Хотя она уже и без меня отлично справляется, я думаю, что до сих пор являюсь для Кати компасом, который указывает не на Север, но на большой мир.

Это самая приятная роль, которая только может быть, и уже только для этого стоит расширять свои горизонты. Хотя мне, наверное, не хватает самой такого компаса. Раньше им были родители, но я уже несколько лет не помещаюсь в их мир. Дело в том, что им всё чаще хочется не открывать, а возвращаться, я же могла бы не возвращаться даже к себе домой. Есть места, которые я хотела бы увидеть снова, которые храню в шкафу для нужного времени года и моей жизни, нужного настроения или человека. Как вечерние платья. Но удобный старый костюм, который мне хочется носить, не снимая, только один – Вильнюс.

Не все люди так понимают путешествия, как Катя. Есть, например, ещё одна моя подруга, лучшая подруга детства – Марго. (…) Я ей кажусь слишком ветреной, невзрослой со всеми моими мечтами и дорогами – и глупой.

Иногда мне правда кажется, что я очень маленькая, маленькая до ничтожности. В иные моменты я чувствую себя огромной, озером, у которого не видно берегов. Хочется лечь, растечься и пригласить всех на водопой. Меня в такие моменты хватит на восемь миллиардов людей и всех животных – и нисколько не убудет.

Помнишь, в очередной раз тщетно пытаясь уснуть, ты сказал, что почти счастлив? Не могу сказать, чувствовала ли я себя особенно счастливой в тот момент или нет: вечером в кровати и за утренней чашкой кофе я думаю о всём том и о всех тех, за что и кому благодарна. Говорю Вселенной «спасибо». Это всегда делает меня счастливой.

Зато я точно знаю, что была бесконечной тогда (и на следующее утро, и до сих пор, особенно ночью четверга и утром пятницы). Весь мир принадлежал мне, весь мир и был я, и мне безумно хотелось подарить его тем, кого я люблю. И тебе тоже, хотя я думаю, что у тебя мира даже больше, чем у меня.

И все же какое это прекрасное чувство – дарить. Сейчас в городе дождь, такой важный после +33^о и ясного неба. Асфальт блестит водой (ты знал, почему в кино так часто снимают мокрый асфальт? Он отражает фонари и витрины, упрощая работу техников по свету). Мне хочется снять с него слой бытия – тонкий-тонкий – и использовать в качестве обёрточной бумаги. Будет очень красиво.

Сейчас мне больше всего в себе нравится то, как легко я могу взять любой кусочек мира – дерево, панораму города, лист папоротника, что угодно – и подарить [можно сказать, что я говорю о фотооткрытках, и это неплохое решение, но я могу и без них].

Как часто меняются твои ответы? Или ты не задаёшь этот вопрос сам себе?

Нужно заканчивать письмо, потому что я хочу успеть этот асфальт сфотографировать. В «Республике» есть обёрточная бумага по фото. У меня тоже может быть.

Возвращаясь к вопросу из самого начала. Как тебя на самом деле зовут? Какое из имён, которыми тебя называют, твоё – не записанное и не привычное, а твоё? Можно я буду называть тебя им?

P. S. Я не перечитываю письма, усидчивости не хватает. Надеюсь, тут не много описок-ошибок.

P. P. S. Я часто слышу, что Москва – злой и неприветливый город, но мне кажется, что даже только воскресной компании хватит на то, чтобы растопить сердце любого города. Мне хочется спросить, например: как может быть неприветливым город, в котором кто-то держит за руку так, как Полина? Говорит голосом Кирилла? Радуется появлению ещё одного друга как Егор? Готовится ко дням рождения друзей как Коля и Мариночка? Носит плед на Настин манер? Город, где есть человек с твоими тёплыми глазами и добрыми руками?

Глупые, глупые, как они ошибаются!

Пожалуй, самым шокирующим историческим открытием для меня был факт, что в Советском Союзе велась «борьба с космополитизмом». Я-то наивно думала, что к званию гражданина мира стремятся все вокруг. Во всяком случае, все хорошие и правильные люди вокруг. Тем более – в стране, которая объединяла множество народов и прошлых-будущих государств.

Я, по правде говоря, патриот. Люблю Россию прям очень-очень. Природу, культурное наследие, историю. Я очень хочу однажды объехать эту страну из конца в конец, посмотреть всё-всё-всё. Сравнить, скажем, Волгоград и Владивосток. Портреты их написать. Мне никогда не нравились люди, которые из-за каких-то проблем в стране хотят из неё сбежать.

Вы же видите эти проблемы! У вас глаза есть, идиоты! Тут таких, как вы, не хватает, а вы уехать хотите!

Потому что увидел проблему – решай. Как можешь, хоть как-то, даже если только словом – решай.

А бежать от проблем – это, извините, про трусость.

Но секрет в том, что я так не только к России отношусь. Вообще ко всем странам, хотя есть, признаюсь с сожалением, мои личные исключения.

Все страны хочу объехать. Все портреты нарисовать, все истории рассказать, написать много-много книжек про дороги и их конечные точки.

Всю эту восхитительно разную природу люблю. Везде бы жила. Везде считаю, что видишь проблемы – решай. Хоть как-то. Даже если только словом умеешь (только говори тогда так, чтобы услышали и стали делать дела).

Потому что я патриот. С самого детства. Вот правда, спросите у мамы, всегда такой была.

Просто паспорт у меня «гражданина РФ», а сердце – «гражданина мира».

В слово «космополит» я влюбилась, как только его услышала. Даже когда смысл ещё не знала.

У меня таких слова всего два.

Второе люблю гораздо дольше, с дошкольного (!) возраста.

Второе слово – революция.

Мы в Словении около часа с того момента, как пересекли границу (событие, отпразднованное штрафом в 300 евро, мило сниженном до 150 евро, который нам выписали за то, что мы проехали Австрию без специальной марочки на стекле). И эта страна уже успела впечатлить меня сильнее, чем Польша (Краков) и даже любимая Литва (Друскининкай), в которых мы ночевали три прошлые ночи, вместе взятые – за всё это время.

Невыносимо красивая, такая, что хочется выбежать на улицу и кричать. Огромные моря подсолнухов и кукурузы, горы с густыми лесами на склонах, уютные домики, больше похожие на дачные. Весь день тут лило, как из ведра. Но дождь прошёл. Пахнет нежной свежестью с такой силой, с какой пахло на моей памяти только на Алтае. Только что я выходила из машины, на ходу откручивая от фотоаппарата обычный объектив и прикручивая зум, и снимала, как внизу, в поле, пасутся лани. Лани!

Через пятнадцать минут после границы мы приехали по адресу, указанному в аренде домика на две ночи. Вышли из машины в уютном посёлке, и пока папа пытался найти дом с нужным номером, я прыгала по заброшенным путям тупикового узла электрички, лавируя между разноцветными – вся палитра жёлто-коричневого – слизнями. По моей скромной оценке и дурной памяти, в детстве на даче такого разнообразия не было.

Дом номер девять мы так и не нашли, и половина посёлка – милые пожилые люди и один не менее милый мальчишка лет двенадцати – подключилась к поиску. Наконец, две дамы объяснили нам, что в доме номер девять живут они, никто его не сдаёт. «Посмотри, – говорила одна другой, – на фото наш бассейн или просто похожий?» Они сказали, что здесь поблизости есть посёлок с такими же улицами, и отправили нас туда.

Ещё пятнадцать минут спустя я стояла в траве по колено, чувствуя, как мокнут в росе и грязи белые кеды, скатывалась с холма с фотоаппаратом на перевес. На одном из столбов был красивый жёлтый почтовый ящик, а ещё мы проезжали мимо почты. Мне нужно туда заехать, но от всего этого мне захотелось срочно написать ещё одно письмо. Я уже начала сочинять все вот эти строки для Кати и Бориса, но поняла, что, во-первых, меня разорвёт, если я не буду смотреть на эту красоту во все сто пятьдесят четыре глаза (по одному на каждый сантиметр роста), во-вторых, меня разорвёт, если я не поделюсь Словенией со всеми.

Правда, потом мы позвонили хозяину, говоря, что не можем найти дом – навигатор говорит, приехали, а тут только тридцать девятый. И олени. А он нас послал обратно на первый адрес, оказавшийся вообще третьим по итогу. Не знаю, как моя семья, а я уже готова заночевать посреди улицы на своём коврике для тренировок – тут и без крыши над головой хорошо.

Пока я печатаю, небо темнеет ежесекундно. В горах закаты всегда быстрее. Но какие тут облака – синие, чёрно-серые, лимонные, кремовые, розовые! Ещё немножко, и они сведут меня с ума. Хочется добыть откуда-то велосипед и проехать весь этот город, каждую улочку на нём. В Друскининкае Валера дал нам велики, они были очень тяжёлые и старые, на моём произвольно крутилось кресло, и из-за этого в определённый момент я устроила небольшую, но жутко болезненную аварию с мамой. Так что если скажу о велосипеде вслух, меня высадят из машины. (Шутка, но не очень.)

А мы приехали уже на третью вариацию нашего адреса. Такие тут все приветливые, честное слово, они вот выходят на улицу всем домом (дедушка, бабушка, внук, собака, кошка), встречают случайно проезжающего тебя, машут руками и подсказывают дорогу. Мои хорошие.

В самом Мариборе (и название-то у города какое сказочное, вы послушайте!) шестиэтажные «высотки» выкрашены так, будто бы их выварили, как джинсы. Дома фиолетово-зелёные, охрово-медные, сине-малиновые. Очень странное, яркое и красивое зрелище.

А у нас уютный этаж с косыми потолками и мягкими коврами; перед входом на лестницу написано, что обувь нужно оставить здесь. Всё, как я люблю – даже столы предусмотрены в каждой комнате. А на кухне – широкая столешница, переходящая в подоконник. Я пришла, легла на неё животом, подтянулась к краю, свесила плечи и голову из окна. Вдыхаю запах гор после дождя, слушаю стрёкот цикад, созерцаю асфальт, развалившуюся на нём серую кошку, фонари и бесконечное прекрасное небо. И чувствую такую гармонию с миром, которая в письме к Борису выражается словами:

«Если бы мне дали тут спать, я бы уже через неделю стала Буддой».

Прямо сейчас хочется только одного: остаться тут наподольше!

Дорогой Боря!

Мы в Словении. Берусь писать письмо раньше, чем подключусь к интернету, потому что не могу. Хочу тут остаться. Давно у меня не было городов, где хочется на какое-то время просто остановиться и стать своим.

Буду коротка, потому что меня трясёт от эмоций, а всё самое сильное я ещё в машине выплеснула в текст на ноутбуке – не могла дотерпеть до бумаги. Прыгаю и визжу.

Тут природа сумасбродная: поле подсолнухов, ярко-ярко жёлтых, прям до кромки асфальта, а следом чётко расчерченные пшеничные поля, а потом огромная кукуруза, а две минуты и один поворот спустя ты уже видишь справа – гору, слева – долину, уходящую вниз, к лесу, и там – оленей! Ну, безрогих оленей, ланей. Как мамы Бэмби!!!(!)[98]

Выходишь, на ходу перестёгивая объектив, скатываешься по мокрой траве вниз, не знаешь, как будешь потом вылезать… Туда хочется на велосипеде. С гранатовым вином, книгой, арбузом и печеньем. С лоскутным пледом и лучшим другом. Такой прекрасный мир.

(…)

У нас невероятно уютный домик. Точнее, этаж домика. Правда, из всех спальных мест (а их тут полно, хватит на мою группу в университете) я выбрала ни одно… Хочу спать на кухне, на столешнице, переходящей на подоконник. Я на неё легла животом, подкатилась к краю (падай – не хочу), лежу и думаю: вот тут, вдыхая запах гор после дождя, слушая стрёкот цикад, созерцая асфальт, серую кошку и небо, я чувствую себя одним целым с миром…

Если бы мне дали тут спать, я бы уже через неделю стала Буддой.

В наших горах гроза и дождь. Все насекомые забились под крыши, но их не хочется ни прогонять, ни бояться, потому что перед лицом стихии мы не враги, поедающие друг друга, а одинаковые цветные крошки. Капли вогнали в землю запахи, которые я чувствовала во время пробежки всего пару часов назад: восемь метров коровы, два метра дикой мяты, шесть метров свежего мёда, метр жареного мяса, три метра арбуза, дальше опять корова.

В наших горах ветрено, мокро и оттого холодно. Во время ужина мне пришлось достать из машины плед, ибо голые плечи, на которых у платья не хватило ткани, замёрзли. А потом мы впервые с Москвы пили чай, потому что околели за полуминутную пробежку от бассейна до дома. Окно в моей спальне всё равно открыто – лучше несколько одеял, чем пугающая меня духота – и я слушаю, как звуки дождя сливаются в единый шум – помехи на радио вселенной.

В наших горах можно замёрзнуть – но не мне, потому что у меня внутри горячо-горячо греется что-то новое, странное и пока непонятное, но удивительное; что-то женское. Полчаса назад в этом часовом поясе закончился июль – месяц, за половину которого я успела изойтись в истерике о том, что я маленькая и никогда не повзрослею, закрыться в детском возрасте, насовершать пубертатных поступков и, наконец, почувствовать себя женщиной.

Чувствовать себя женщиной – значит знать, что этому безродному ребёнку – имя его мир – ты могла бы одна стать матерью, и ты бы любила его как мать, и ты любишь его как мать уже сегодня. Ты едешь, пересекая по несколько стран в день, выходишь размяться в парковочных «конвертах» на дороге, смотришь с гор на бескрайний простор, утыканный муравьями крошечных белых домиков, разглядываешь жужжащих в подсолнухах пчёл с расстояния своего указательного пальца – и всё это кажется тебе родным настолько, будто бы ты выносила, выстрадала и выкормила бытие.

У тебя внутри, как и у всякой матери, нежности втрое больше, чем может вместить её ребёнок. А втрое больше чем мир – это уже не шутки. Хочется объять этой нежностью каждого, напитать ей, как молоком. А потом всему миру вытирать испачканные носы, заправлять кудрявые пряди за уши, целовать его в макушки, вдыхая запах детства, и подкладывать яблоки в школьные рюкзаки. Я знаю, что буду хорошей матерью, когда до этого дойдёт дело, потому что своих детей, нерождённых ещё следующие лет десять, я уже люблю запредельно.

Такое настроение, такое ощущение, словно всё вокруг: тексты книг и песен, солнечные лучи, ветер и воздух, пушистые хвосты пшеничных колосьев, трава, камни городских мостовых, запах фруктов, мороженое в вафельных стаканчиках – всё тебя целует. Нежно, игриво, настойчиво, с вызовом, робко, беспечно, совсем мимолётом и долго-долго, воздушно, смайликами и по-французски, со вкусом жвачки, сигарет, клубничного сидра, кофе, ментоловой зубной пасты, беззвучно, с придыханием, звонко чмокая, только в щёчку, кусая губы, стучась зубами, горизонтально, вертикально, в любом пространстве и плоскости, холодными губами дождя, горячими губами солнца, сжимая тебя за руки, поглаживая твои плечи, держа в ладонях твоё лицо, так, что хочется скорее забыть, так, что хочется навсегда в этом моменте забыться, так, что от тебя вообще ничего не остаётся, только душа. Мир так старался, так состоял из губ, что сцеловал тебя всю – только самое внутреннее, самое честное и чистое осталось стоять посреди альпийского луга, босое, пятки пахнут мятой травой, клевером и деревней. Ничего в тебе нет, маленькая бескрайняя женщина, кроме любви.

И я, неделю назад рыдавшая в метро от того, что я слишком маленькая, слишком невзрослая на всю следующую жизнь, я знаю: в каждом атоме вокруг заключены мои гены, всё это – я.

И всё это нуждается в моей заботе.

Я прыгаю от счастья, танцую в темноте в одной спальной футболке, веду себя как существо без толка, кусаю маму за обгорелые плечи, выхожу на пробежки вечером, ношу юбки в пол и короткие шорты, дышу полной грудью – хорошо-то как! – читаю стихи соблазняющим голосом, загораю с игривыми полосами на худых плечах, заливаю зелёный чай, смотрю так, что мурашки по коже, тепло внизу живота и… хочется защищать.

Я – тающий шоколад на кончике языка, шёлк, ласкающий шею, корица и кардамон, и если я заболею, то скорую в каждый дом: у мира поднимается температура! Звоните скорей врачам!

Моя

Вселенная

Немыслимо

Горяча.

Катя,

Мой прекрасный малыш. Пишу тебе из машины: мы в дороге Марибор – Пьетрасанта, к самой далёкой и ключевой, но одновременно самой знакомой точке маршрута.

Только что дочитала книгу Димы Иуанова «Вокруг света за 100 дней и 100 рублей». Ты обязательно тоже должна прочесть, это прям твоё. Дима пишет неумело: столько штампов, клише и неуместной напыщенности. Но это неважно, потому что он пишет честно.

Знаешь, тело – условность. Отбросив страхи и стыд, я могла бы выйти на улицу голая. Конечно, мне хотелось бы выглядеть в этот момент получше. Я бы втягивала живот, напрягала пресс. Так я больше нравлюсь себе самой. Но границы бы не было.

Тело – это так неважно, Катя.

В своих текстах я стараюсь выходить с голой душой. Вот что по-настоящему страшно. Но такая эйфория…

Почему мне сейчас кажется, что всё возможно? Что сбудутся все мечты? Мои, твои, Орлушины, Варины, Анины и вообще всех, кто, собрав рюкзак, выходит ночью в неизвестность, зная только одно: в конце этого пути без рамок направления, времени и средств ждёт сбывшаяся мечта.

Познакомившись с Димой и прочитав его книгу, я поняла, что он – очень родной мне человек. Мы похожи. Только в нём куда меньше страхов и куда больше свободы, но я тоже буду учиться быть такой. Читая, я постоянно думала о тебе.

Эта книга, мои родители, творческий вечер Димы, заложенная ещё в детстве Толкином мысль о том, что дорога только одна и она всегда начинается сразу за порогом, «Дорожная» Егора, возможность делать свой дом перевалочным пунктом для друзей – всё это открывает мне мир и концентрирует мир во мне. Так производство собирает ресурсы с десятков других производств, а после должно поставить свои ресурсы на следующее производство или в магазин.

Моё следующее производство – это ты. Не знаю, почему, но с момента твоего первого приезда в Москву я чувствую какую-то дорожную ответственность перед тобой. Надеюсь, тебя не задевает такой расклад. Раньше я чувствовала подобное ещё к Марго, но Марго оказалась невосприимчивой. Когда мои родители предлагали ей мир, она отмахнулась, сказала, что мы по-идиотски расставляем ценности. Ты же, наоборот, стремишься к миру не меньше, чем я, а то и больше. И я хочу отдать тебе его весь. Я люблю тебя той любовью, которой Сэм из «Властелина колец» любил подарок Галадриэли – плодородную Лориэнскую землю. С одной стороны, я не верю в твоё существование. С другой, восхищаюсь твоими способностями, во много раз превышающими способности обычного человека. С третьей – считаю лучшим в мире, самым светлым подарком. С четвёртой – тщеславно-заботливо «возделываю», рассказывая истории, сажая в тебе семена дорожного сумасшествия (тут было бы уместно прошедшее время: семена взошли уже в 2017). С пятой – жадничаю делиться тобой. С шестой – хочу поделиться (рассадить, познакомить) со всеми. Кажется, в первой половине этого лета я обманулась, вдолбила себе в голову, что я – эгоист и абьюзер[99]. Я и забыла, что жизнь моя завязана на любви, направленной во вне. Что всё, что я делаю, всё моё творчество – это признания в любви, мой способ о ней прокричать. Я не виновата, если в каких-то функциях оказываюсь непригодна[100]. Зато я умею другое.

В дороге всегда испытываешь состояние уверенности в своей судьбе. Думаю, поэтому хронотоп дороги – главный в мировой литературе, а потом и в кино, а потом и в видеоиграх. Все мы всё время в пути. Вопрос – насколько ты готов принять и прочувствовать свой путь.

Кто-то ломится через поле, по болотным топям, по бездорожью. Мудрее и увереннее тот, кто идёт по дороге. Она прямее и легче. На ней есть блага цивилизации, которые упрощают жизнь. На ней встречаются попутки, которые могут подбросить до цели, упростив и ускорив путь. На ней встречаются попутчики.

Так почему в жизни мы постоянно пытаемся ломиться через леса и прочую глушь? Ведь жизнь-дорога сама нас ведёт и подбрасывает всё правильное и необходимое. Судьба не пойдёт за тебя твоими ногами, но даст ботинки, силы и карту, на которой отмечены все нужные повороты. Просто умей принимать и слушать. Твой компас, твой навигатор – в сердце.

Дома я почему-то всегда забываю про эту философию. Выхожу из течения и путаюсь, а в итоге лежу без сил, прибитая к берегу, в иле и тине. В этот раз постараюсь сохранить сознание на подольше.

У меня нет никаких проблем, никаких неразрешимых вопросов – только канавы и заборы на прямом пути, но канавы эти шириной в руку, а заборы – высотой по колено.

Все решения придут. Когда они приходят вовремя, приходят сами, они всегда верные.

Три вещи вызывали во мне неконтролируемый страх и содрогания при одной мысли о них: американские горки, дно и скопления дыр. Я, в принципе боязливый человек, могла преодолеть любую боязнь, если нужно. Просто взять контроль над ужасом – это умение пришло само собой ещё в детстве. Но не эти три страха. Нет, нет, нет.

Потом добавился ещё один: непроветриваемые помещения. Всё внутри меня напрягается уже в тот момент, когда я спускаюсь в бар или кафе в подвале. В апреле я жила в общежитии в МГИМО, где все окна были заклеены скотчем. Первое, что я сделала, придя в комнату – оторвала скотч и распахнула их, чтобы проветрить душную комнату с застоявшимся воздухом, которым было просто страшно дышать. Кстати, за следующую неделю бессонных ночей под окном я выяснила, что оно даже не сквозит. Чёрт знает, зачем там был нужен этот скотч.

В последние полтора года паника накатывала на меня постоянно и далеко не только по описанным выше поводам. Наверное, это началось из-за нервотрёпки, связанной с ЕГЭ, а потом не прошло. Самым большим испытанием стало метро, куда мне некомфортно заходить в любое время, а теперь пришлось дважды в день спускаться туда в час-пик, ведь я стала учиться в университете в центре Москвы. С середины октября по апрель почти все люди в метро носят пуховики и стёганые куртки, которые трутся друг о друга и шелестят, как змеиное гнездо. Когда десять минут пытаешься «втечь» в метро, стоишь и слушаешь это, становится очень страшно – иногда я не могла сдержаться и, рыдая, поднималась на поверхность, чтобы подождать полчаса на холоде, пока человеческий поток иссякнет, и опоздать на эти полчаса на очередную первую пару французского.

Конечно, я не могла позволить себе быть настолько слабой каждый день – приходилось бороться с животным ужасом, который меня охватывал. Борьба с паникой настолько вошла в привычку, что к сезону, когда скользкие пуховики сменяются на мягкие и менее громоздкие пальто, я поняла, что не боюсь ничего.

То есть, я могу испугаться, ощутить вполне логичный страх перед змеёй или крупным неизвестным насекомым, но нет ничего, что испугало бы меня уже просто в моём воображении, как было раньше. Что бы я ни представляла, получалось только пожать плечами. Паника прошла.

Я понимаю, что бояться – это вполне естественно и нормально, и не нужно этого стесняться. Боятся все. И я боюсь. Но теперь страх – это не повод опустить руки, заплакать и сбежать от того, что мозгу кажется опасностью. Вместо паники голова подкидывает варианты решения вопроса. Как продолжать делать свои повседневные дела, обойдя объект ужаса или переступив через него?

Все эти изменения, а ещё общение с несколькими удивительными людьми, их методы борьбы со страхами и вынужденное столкновение с одним из моих старых ключевых страхов привели меня к решению поставить на себе опыт. Последние несколько лет мы как-то мимо моря проезжали (точнее, встречались только с холодной и прекрасной Балтикой, на которую можно любоваться со стороны, но вовсе не обязательно в неё заходить), друзья только один раз смогли закинуть меня в пруд, а реки попадались горные и такие холодные, что в них сводит ноги. В общем, мне везло, и я не встречала дна. (Каждый раз это так пафосно и смешно звучит).

Попробую описать этот страх. Даже мне самой толком не ясно, чего я боюсь. Опускать голову под воду или нырять, смотреть на дно – страшно. Осознавать, что подо мной неясное количество метров – страшно. Касаться дна там, где камни, а тем более водоросли – страшно. Видеть поросшие водяным мхом днища лодок и других водных объектов – страшно. Не видеть дна из-за мутной воды – страшно. Опускать ноги на плаву – страшно. Но страшнее всего, конечно, закрыть глаза и лишить себя даже тщетных попыток контролировать ситуацию. А ещё (дополнительно, полный пакет) я очень боюсь медуз и прочего, что может ткнуться о тебя в воде, даже если при этом не обожжёт. И медуз я начала бояться как раз после того, как приехала в Италию четыре года назад, меня оставили на целый день одну на пляже и взяли клятву, что я зайду в воду. Я зашла. И выбежала через минуту, потому что от меня отпружинила (к счастью, не щупальцами) огромная медуза. В диаметре больше моей стопы.

Я прошлась по берегу – каждые два-три метра были отмечены очередной гигантской медузой.

Следующие две недели я упрашивала не отвозить меня на пляж. Лучше, право слова, дома почитаю.

И вот я снова на этом пляже. Под тем же самым тентом – они тут покупаются на семью, как дома или участки земли. Точно не могу сказать, но, кажется, даже купальник на мне тот же. Подходим с папой к морю. Я решительно настроена ничего не бояться (и никакой заведомой паники нет), а море приветливо встречает нас засоленным трупом птички и красными водорослями, которые, прилипая к телу, становятся похожи на кровоточащие царапины. Вода мутная. Милота!

Я капризно обошла заросли водорослей и зашла в воду по песку. Отплыла туда, где не достаю до дна, нырнула и плавала с закрытыми глазами, потому что, просоленные, они отказывались открываться.

Страшно было только немножко и только вначале. Обратно из воды я гордо шлёпала по кустам красных водорослей. По спине ползли боязливые мурашки. И заползали обратно в воду.

Прошлым летом я вдруг стала огромной. Бескрайней. Безбрежной. Это случилось где-то между Москвой и Парижем, Минском и Марибором, а ещё Сан-Франциско и Грузией, где я пока не была. Это случалось, копилось, капалось в меня с неба: когда считали звёзды над Манежной площадью, лёжа на основании памятника Ломоносову (а маме написали, что уже вернулись домой и ложимся спать, и смешно было на следующее утро увидеть, в какую неправдоподобную рань мы это сделали); когда Марк кормил меня пирожными на Центральном Рынке, а я всех уговаривала попробовать у меня горячий шоколад (ах, как я хочу сейчас этого шоколада!); когда танцевала на набережной Парка Горького и на дискотеке нашей школы «В Норе»; когда младший брат Виктора убегал, сообщив, что «он всё знает: и про то, что мы скоро поженимся!»; когда потом ночью мы ходили в магазин за водкой, чтобы мальчики проводили Серёжу в семейную жизнь, и шоколадками мне; когда я плела косички Егору, пока мы смотрели с ним и Марком ужастики; когда пила кофе на улице Правды, мимикрируя под журналиста; когда нас с Варей в Париже все принимали за пару, а мы подыгрывали; когда смеялись ночью, вжавшись в стены Rue de la Tour; когда я, электрическая, пыталась дышать ровно в своей комнате в Словении и – не могла. Но больше всего, наверное, в тот вечер, когда Дима, выдав нам бокалы, разливал в них грузинское вино, прежде чем приступить к своему творческому вечеру.

Тогда я поняла кое-что очень важное: почему после Фиолетовых Чтений люди остаются и помогают убраться. Мне вдруг захотелось помыть бокалы за всех гостей, пока ещё незнакомый мне Дима раздавал автографы и улыбался на селфи с чужих телефонов. Мои друзья всегда позволяют мне «побыть звездой» и ни о чём не беспокоиться, ведь я знаю, что мы не оставим помещение грязным, как бы поздно я ни спохватилась. Они – моя спина и моя сила. Протирая прозрачные стёкла розовой от вина губкой, я становилась спиной и силой для этого прекрасного мальчика, влюблённого в дорогу и встреченных на ней сегодня-не-незнакомцев, задающего вопросы, от которых у каждого хмурятся брови. Полгода спустя (я прочитала про его привычку хмурить чужие брови этими вопросами в одной дурацкой книжке – не этой) Егор, Василиса и Уля играли на укулеле и пели, а мы все лежали в повалку на огромном диване, Дима спал и улыбался, и я разглаживала пальцами морщинки веселья на его лице, чтобы этот мальчик – мальчик! – навсегда оставался мальчиком. В ту ночь я была всемогущей и загадывала движениям своих пальцев, чтобы его взгляд всегда-всегда по-мальчишески загорался – не так уж и важно, чему: бескрайнему простору или просто гигантскому фруктовому мороженому.

Огромной и всемогущей, такой, что тесно в собственном сердце, я стала благодаря морю, которое игриво лизало мне коленки и ветром задирало платья; благодаря солнцу, которое обжигало руки, заставляло раздеваться и разуваться, голыми пятками топтать траву, голыми плечами резать раскалённый воздух; благодаря горам, в которых – нет сомнения – тысячу лет назад построил себе каменный домик с большими окнами Бог – чтобы однажды, увидев там меня, поцеловать дождём, показать, какая я крошечная – какой огромный вокруг меня мир – как на весь его меня – моей любви – должно хватать.

На чердачном этаже квартиры пахнет кофе, потому что на первом папа открыл вчерашний дорожный термос. Запах поднимается вверх, кружит голову и щекочет. Даже начинает казаться, что в жизни есть что-то хорошее. Голова ватная и настолько полна отчаянием, что больше не получается даже злиться. Начинаешь понимать, каково это – «когда меня поправит тлен».

Глупые, в сущности, причины. Просто иногда не всё сбывается так, как ты, маленький и всемогущий, нафантазировал, и с этим давно пора бы смириться. А вот и проблема: смиренным был всю жизнь, молча и мирно всё принимал. А потом вдруг заметил, как точно оно, с какой нечеловеческой силой сбывается – и поверил, глупый, что так будет всегда. Дали поиграться во всемогущество месяца полтора, потом игрушку забрали. Но ты больше не помнишь, как без неё жить.

В университете, когда деньги есть только на чёрный кофе (и то – в знакомом кафе по скидке, хорошо хоть, именно там он самый вкусный), привыкаешь разбавлять горечь вкусом просмотра всяких авиасейлс. Тратишь свои пятьдесят рублей на 0.4 американо без сиропа, а получаешь будто бы те самые сто тысяч до Окленда: выбрал билеты, выбрал жильё, составил туристический маршрут. Сделал вид, что всё это возможно – прямо здесь и сейчас – и нос отворотил: нет, спасибо, мне в Новую Зеландию сейчас не хочется. У меня неотложные дела в Москве. Какая очевидная, в сущности, ложь.

Единственное неотложное дело – это, мать вашу, не сдохнуть. Продержаться до следующего выезда или хотя бы приезда друзей. Забирать с поезда, дышать вокзалом, высунув язык, пробовать солоновато-масляный запах поездов, пить на морозе энергетики пополам с крутым чёрным чаем, заваренным в термосе где-то под Ярославлем, до сих пор остающимся кипятком.

Привыкаешь себя обманывать и вечную панацею искать в этом чёрном кофе, в этом просмотре билетов.

А потом кофейное лечение стократно распаляет чтение любимого Макса Фрая – по четыре чашки на одну страницу, и всё это с пометкой о том, что герой вообще-то не любит кофе. И ты тоже не уверен, что любишь. Ты привык его любить и бежать к нему, как к доктору, от всех проблем. Считать, что умеешь варить его невозможно вкусно, потому что тренируешься на родителях с шести лет и потому что это единственная область готовки, в которой ты с удовольствием изучаешь и применяешь новые рецепты, чем экзотичней – тем лучше. А на самом деле корчишься даже не на последнем, а на предпоследнем глотке. И если пьёшь залпом перед выходом в университет, то, когда грохаешь чашку о дно раковины, ещё минуту стоишь, зажмурившись, пока к горлу подкатывает тошнота, пошатываешься.

Но все вокруг знают (и ты тоже знаешь), что кофе – самая большая твоя любовь, самая (а может, единственная) верная, вечная, в любом настроении и при любой погоде заслуживающая того, чтобы за неё воевать – с очередями в кофейнях, с непонятливыми незнакомыми бариста, с чужими языками и ценами в незнакомых валютах, с обжигающим язык жаром, с назойливой человеческой болтовнёй прямо в ухо и, конечно, с самим собой.

Поэтому когда ты лежишь на чердачном этаже ужасной – скрипучей, тесной, грязной – съёмной квартиры на коврике для тренировок, пытаешься поднять чугунную ногу и при этом не дать подняться температуре (из этих двоих активность проявляет только вторая), но чувствуешь спасительный запах вчерашнего папиного кофе, пришедший в стальных доспехах термоса, чтобы победить твою безмерную тоску и головную боль, рука сама тянется открыть авиасейлс и смотреть билеты – куда-нибудь в тёплые горы. В Армению или Грузию. А ещё, конечно, в Новую Зеландию. До Окленда. И в Данидин. А там, по-хорошему, можно и сгинуть, отличное название для города, в котором собрался умирать, созвучное с гордым арагорновским «дунадан». Потом, в одной из следующих жизней, поедешь умирать в Варанаси, выйдешь из круга Сансары и никогда больше не будешь лежать на полу и глупо, по-девчоночьи страдать[102]. А пока лучше добраться до Данидина, оставаться в кольце, любить боль.

И хотя одна сторона тебя молит скорее вернуться домой, спасибо, хватит, напилигримился, устал от людей и их разнообразия, на самом деле домой ты хочешь в последнюю очередь. Дома есть только одна драгоценность – несколько человек, способных немножечко тебя подлечить. И так невообразимо хочется собрать их поцелуи, собрать поцелуями их слёзы, сложить всё это в чемодан и смотаться куда подальше.

Дом – это всё-таки не про меня.

У меня есть всё, что нужно, чтобы светить ослепительно.

Я есть всё, что нужно, чтобы светить ослепительно.

Шепчу очередное лохматое «спасибо» Вселенной, но звучит почему-то неискренне. Внутри дыра такой глубины, такой черноты, что вся я превратилась в её кривой, покосившийся местами край. Берег, к которому нет возврата.

В детстве у меня было два хронических кошмара. В одном (весь он был в жёлтых тонах, и много лет спустя я всё ещё перекашиваю тона на фотографиях в синий, слишком ухожу в болезненный синий, убегая от кошмарного жёлтого налёта) всегда были море и небо (жёлтые море и небо). И между ними – пароход, лодка или плот, а чаще – остатки комнаты (пол и угол из двух стен): «судно» плывёт медленно-медленно, бесконечно-бесконечно, и с каждой болезненно затянутой секундой всё сильнее идёт ко дну. Предсмертные минуты растягиваются на вечность. Я знаю, что никто не спасёт ни меня, ни других пассажиров. И, может, проще броситься в море, захлебнуться, приблизив неизбежный финал. Но сойти со своего тонущего «судна» я не могу. Между мной и водой невидимая, но очень отчётливо ощутимая стена – упругая, как резина.

В другом кошмаре – он закончился гораздо раньше – мы с мамой гуляем по обрыву на даче, внизу – бездна. На обрыве растёт одна-единственная берёзка-палочка. Но полоска земли такая узкая, что обойти деревце ты не можешь. Обняв его и стараясь не переносить на него вес, мы переступаем с «земли до дерева» на «землю после дерева». Я оступаюсь и падаю. Берёза падает вместе со мной. А внизу так горячо, там потрескавшаяся от жары красная глина, и от неё валит пар, и берёзка сохнет, пока мы летим, а я свариваюсь вживую.

Ещё мне иногда снились кошмары, в которых что-то охвачено пожаром, и мы бежим, а папа не успевает убежать.

Когда идёшь ночью по улице, фонари светят болезненным жёлтым светом. Больше не страшно, потому что я теперь ничего не боюсь, пока не сплю. Но закрадываются в душу слоящиеся кошачьи когти.

У меня есть друг, который очень любит рисковать собой. Ночами (каждую чёртову ночь) я просыпаюсь от того, что мне снится, что с ним что-то случилось. Пару недель назад я впервые в жизни проснулась с криком. И хотя сон был вовсе не про него, проснулась я от ощущения, что он в горах и сорвался с горы. Дрожащими пальцами я писала сообщения, спрашивая, всё ли хорошо. Не отправила – он был онлайн, значит, жив, и незачем его пугать.

Вчера я сидела на полу в пустой холодной ванной и ревела, ревела от усталости и страха, ревела от отчаянного желания пустить себе кровь и терять связь с реальностью, пока кровь во мне не кончится, не вытечет вся, просто потому, что я больше не могу это выносить. Я кричала маме: «Мама, если он не может вести себя по-другому, пусть хотя бы перестанет мне сниться! Пусть перестанет мне сниться!»

Каждый раз, когда он умирает у меня во сне, я сама просыпаюсь менее живой. Иногда это случается по несколько раз за ночь. Впрочем, уже реже: я почти перестала спать.

«Я хотел бы, чтобы мы все жили в одном доме»[103], – годами пела я вслед за Толей, но никогда не думала, что эта фраза может значить следующее: «Давай, пожалуйста, жить вместе, неважно, где, неважно, сколько ещё там будет людей, я научусь готовить тебе ужины и завтраки, если хочешь, я буду работать твоим будильником перед важными встречами и твоей колыбельной после тяжёлых дней, хочешь, буду читать свои новые сказки на ночь, хочешь, буду мёрзнуть и выходить с тобой покурить на балкон, хочешь, буду вообще не спать, охраняя твой сон, только, пожалуйста, перестань умирать в моих снах или хотя бы будь рядом, когда я просыпаюсь от очередного кошмара о тебе – будь не дальше, чем в соседней комнате – чтобы я могла прийти и проверить, что ты жив, и, успокаивая себя, коснуться пальцем мочки твоего уха или волос, убедиться, что ты – настоящий, не моя иллюзия, не мой больной бред».

Сейчас, в конце лета, мне страшно, что скоро наступит зима. Уже через несколько недель все станут в разы занятее обычного, и в том числе я. А потом не только рабочее и учебное время, но и холод встанут преградой между людьми. Мы станем реже выползать друг для друга из дома, перестанем гулять по улице долгими вечерами, кататься на велосипедах, кормить уток с мостов, брать кофе на вынос, забывать про автобус и топать до дома пешком, наматывать круги вокруг станции метро или подъезда, откладывая момент прощания. И единственное, что у нас останется в память о лете – это перекуры, но ведь я не курю. Встречаясь во много раз реже, мы будем иногда выходить на улицу перекурить, и я буду обнимать ладонями свет вокруг зажигалок моих друзей, греть остывшие пальцы.

Я вообще ничего не боюсь, но одновременно боюсь так многого – только не наяву. Я – воин, который бесстрашно кидается в бой, но и через двадцать лет после конца войны просыпается в холодном поту, чувствуя затылком горячий воздух из ноздрей загнанного до кровавой пены коня своего врага.

Бесконечно маленькие, сможем ли мы когда-нибудь взяться за руки и выйти в открытый космос? Будем когда-нибудь сидеть на причудливо изогнутой скамейке на самом краю луны и смотреть, как мимо пролетают, игриво виляя хвостами, кокетливые кометы? Есть люди-кометы: они появляются в твоей жизни моментальными вспышками, но длинный хвост их света остаётся с тобой надолго, может быть, навсегда. Хочется быть такой кометой для как можно большего количества людей, раздарить всем вокруг ниточки своего хвоста – с огненной кисточкой, как у льва. В то же время хочется, чтобы в твоей жизни комет было как можно меньше: то есть, хочется этих людей хватать за их огненные хвосты, притягивать к себе, обнимать, навечно оставлять солнцами на своём небосводе. И пусть у меня будут десятки солнц – обо все я буду греться, свет каждого буду любить до чёртиков, и после каждого заката я обещаю пускать скупую воинскую слезу – ждать рассвет.

Но иногда мне кажется: а вдруг нельзя распыляться? Вдруг кому-то одному нужно так много моего света, что он травмируется о каждую ниточку кометного хвоста, отданную кому-то ещё? Иногда хочется всецело посвятить себя одному другу, одному родственнику или одной Любви. Только я, маленький вечный странник, стираюсь от такого и списываюсь, как мелок по школьной доске. Под моими ногами вечно должна петлять тропа. И пары кед должны снашиваться одна за другой, а носки – протираться до дыр. И в рюкзаке за спиной должны всегда лежать пачка «Юбилейного» в молочно-шоколадной глазури, зажигалка, чтобы греть остывшие пальцы, стопка открыток для самых близких, блокнот А4 и куча гелиевых ручек, чтобы писать письма о вспышках света, случившихся в очередной день на моём пути.

Пройдёт время – ещё несколько месяцев – и выпадет снег. Он будет отражать жёлтый свет фонарей и очищать его, морозить, сбивать настройки в синий. Он будет липнуть к ботинкам, таять в наших горячих пальцах, украшать Варины ресницы серебряными каплями и – несмотря ни на что – согревать. Он будет поводом пережить декабрь, просыпаться в январе и даже вывезти февраль. Поводом дожить до весны, выйти в апрель, достав из ящика протёртые в прошлом сезоне кеды и притащив с балкона запылившийся велосипед.

И если иногда я бываю болезненно холодной, пусть я буду холодной как этот снег, а не как лезвие ножа, касаниям которого о ладони и коленки выводишь себя из истерики, чтобы найти силы прожить в этих бесконечных страхах ещё один день.

Сегодня я писала ему письмо о том, как мне сложно о нём написать. Б., мой Б., не Бальмонт, а Боря – соткан из солнечных лучей. Год назад он вдруг пришёл в мою жизнь и обосновался, как Ёжи в первой сказке «Меня двое». 30 июня я его ещё не знала, второго июля уже писала ему письмо, сидя в аэропорту во Франкфурте.

Во второй половине августа я фотографировала Борю в лесу. Он – рыцарски и прекрасно – не только говорит и делает, но и выглядит. Я пыталась это передать: бледное лицо под маской из теней веток, надменный взгляд… Или на другой фотографии – Боря с усталым видом курит, откинул капюшон плаща, у него круги под глазами – будто с войны вернулся. На следующий день я дома смотрела фотографии: ослепительный солнечный свет сплетается с ним так, что сложно различить – где кончается солнце, где начинается Боря. Эта фотография оказалась правдивой, остальные – только красивыми.

В моём сердце он всегда так и выглядит: ослепительный солнечный свет.

Август 2019 катал меня на американских горках (а я их боюсь). Сначала было очень, очень хорошо. Я была – целый мир, обнимала мир, просыпаясь на залитой солнцем подушке. А потом вдруг – с этой непередаваемой высоты – на самое дно, когда лежишь на полу в ванной, остужая лоб и щёки о кафель, и ничего тебе не помогает. Каждую ночь мне стали сниться кошмары, в которых дорогой для меня человек умирает – и за это (за то, что всякий раз, просыпаясь, думаю только о том, как его спасти) я в него влюбилась. Мне нужно было лекарство, нужна была таблетка, чтобы вылечить меня от этой ужасной любви, чтобы чувствовать на сердце объятия чужих горячих пальцев, а не иглотерапию.

Такой таблеткой стал для меня Боря. Он водил меня гулять, провожал до дома, ставил песни Аквариума, отказывался от какао на моей кухне, а когда отказаться не получалось, пытался его «отрабатывать» и чистил морковку. Боря стал хранителем всех моих историй – и красивых, и страшных – я стала хранителем его историй – но на самом деле мы были вообще не про истории. Однажды (17 сентября 2019 года), обнимаясь с ним перед тем, как войти в подъезд (шёл дождь, и мы прятались под Бориной курткой), я подумала: «Этот человек – мой лучший друг, но я всё равно ничего о нём не знаю». На самом деле, о нём я знаю всё, может быть, с первого чая на моей кухне. О его быте – очень мало. Но бывают отношения, которые вообще не про быт, и у нас – так.

В тот день, вбежав в подъезд, я написала:

18:09 Я добралась до дома, всё хорошо!

18:10 Ну слава Богу, а то я уже успел разволноваться.

18:16 Дождь, кстати, закончился после нашего прощания. И открылось безумной красоты небо. Метафора на всю жизнь, не иначе.

18:17 Когда я входила в подъезд, ещё задул такой прям с завихрениями ветер – тоже метафорично.

Секрет про Борю в том, что от разговора с ним становишься вдвое выше душой. И так каждый раз. Он расправляет тебя, если ты сгорбился, и помогает расти, когда ты стоишь прямо. И вот уже лужи под твоими ногами – не лужи, а зеркала, в которые кокетливо заглядывает город. Разбросанные тетради – не тетрадки, а пока не рождённые (дело за малым) рукописи.

И даже домашняя работа по ненавистному французскому вдруг выглядит так:

Je suis grièvement blessée avec Vous – Я тяжело ранена Вами.

Боря появился у меня так, будто бы всегда был, и теперь я помню его даже там, где мы ещё не были знакомы: как мы вместе до рассвета читаем «Бесов», как он заходит ко мне на чай после лицея, ведь лицей этот у меня во дворе… Он говорит: хорошо, конечно, что мы тогда ещё не были знакомы. Я знаю: хорошо, конечно. Но всё равно чувствую – не тоску по несбывшемуся, нет, но ощущение, что мы – мы – были всегда, и с этим как-то невозможно спорить, без этого как-то невозможно жить.

Ещё в сентябре я писала Орлуше: «Катуш, я люблю его такой любовью, что не могу на эту любовь налюбоваться».

У меня во дворце… не дворец у меня, а башня: чёрный шпиль и холодный бетонный пол. Проходящим мимо, наверно, бывает страшно, и, придя домой, пьют они корвалол. Я и сам иногда пугаюсь, когда под утро ветер воет в прихожей и хлопают ставни крыш. Я боюсь, что разбудит тебя, но вот же: в тёмной спальне, зарывшись в перину, спишь.

У меня во дворе вянут яблони и тюльпаны. Только лютики лютыми жёлтыми пятнами сыплются меж камней. Дом мой страшен, состоит из одних изъянов, но ведь ты почему-то вернулась тогда ко мне.

У меня на тебя ни права нет, ни управы. Ты построила дом мой так, как удобно тебе одной. На моём чердаке ты сушишь хмельные травы, на моих тараканов вечной идёшь войной. Но когда ты однажды ушла за печеньем в город и гроза на три дня задержала тебя там, я был так же измучен, как голый фонарный провод, бился током, молился земным богам…

У меня во дворце… не дворец у меня, а башня, но ведь башню проще обнять крылом… есть принцесса – из тех, что идут бесстрашно в дом дракона за отцовский любимый дом. У неё тихий голос, осанка как у царицы и улыбка – такая, что за неё раз в неделю приходит сразиться рыцарь, возвращается несомый своим щитом.

У меня внутри живёт человек, он в омут прыгнул тысячу лет назад, а взлетел – дракон. Он тогда не думал, что будет время – время было оставлено на потом – когда он себя проклянёт за прыжок без страха, вытирая огненный нос о ребро крыла. Много лет спустя в его чёрном драконьем сердце та принцесса юная расцвела.

У меня во дворце… не дворец у меня, а башня. Если б был дворец – мы бы свадьбу сыграли в нём. А сейчас я люблю тебя издали, сон вчерашний, по утрам проклинаемый брошенным королём. Что поделать, если уж я – дракон.

Про взаимосвязь любви и текста. Про то, что каждая моя сказка – способ сказать «люблю» одному из моих прекрасных людей: друзей, учителей, замечательных незнакомцев на улице, влюблённостей, родственников, любимых музыкантов и писателей, etc.

В последнее время я так резонирую, что просто не могу перестать писать. Даже когда кажется, что слов во мне вообще нет. Когда хочется молчать, а если я и говорю, то что-то неважное и лишь затем, чтобы не звенеть от этой чёртовой пустоты внутри.

Этим утром ушёл один очень важный для меня человек. Как это всегда бывает при осознании финала, меня всю забили воспоминания.

Она шила кроватки для моих кукол.

Она приносила мне журналы «Наука и жизнь» и фотокниги про природу России: тайгу, Камчатку, Алтай, Урал.

Она была моим первым любимым человеком с Урала.

Она учила меня жарить яичницу, делать омлет и тушить овощи.

Однажды в жуткую грозу мы с ней прятались в подвале какого-то дома, и там нас увидела тётенька-собачница и предложила переждать грозу у неё. У неё дома было около сорока собак. Всё было в собаках. Мы сидели на балконе в пропахших собаками пледах, и всё моё платье пропахло собакой, а это было моё лучшее платье. И потом мы проветривали его, подвесив под потолок на люстру. Мне было, кажется, пять или шесть.

Она водила меня в музеи, на аэробику, забирала из детского сада и начальной школы.

У неё всегда было каре цвета красного дерева.

И я пишу обо всём этом в прошедшем времени.

Однажды я подумала в ответ на рассказ Бориса: «То смешное чувство весомости и власти, которое мы, ещё даже не двадцатилетние, испытываем, говоря о прежних наших друзьях и возлюбленных в прошедшем времени: «ей нравилось», «он всегда так делал», – будто прожили огромные жизни с тех пор, как всё это нас касалось».

Но только в такие моменты, как сегодня, вдруг начинаешь заново осознавать силу прошедшего времени. И думать: больше никогда, никогда не скажу в прошедшем времени о тех, кто пока есть – чтобы не сглазить, не приблизить неизбежное. Потом, конечно, забываешь. Уже к утру.

Замкнутый круг.

– это строчка из песни АлоэВера, но речь тут пойдёт не о Вериных стихах.

Сегодня я прочитала «Любовь живёт три года» Фредерика Бегбедера. Она совсем маленькая, на пару часов. И очень стоящая. Может, потому, что в тему для меня сейчас. Мне даже было жаль, что автор испортил книгу хорошей концовкой.

Вот в чём дело: она про то, что пишется от любви. Шутки в стиле «я-то произвожу от женщин кое-что получше детей: книги». И восхитительные цитаты:

«Я понял, что человек, когда он влюблён, пишет слова, которым нет конца, и некогда ставить точки, надо писать, писать, бежать впереди собственного сердца, и фраза тянется и тянется, в любви нет пунктуации, и страсть истекает слезами; когда любишь, обязательно пишешь и не можешь остановиться».

Это чертовски сильно так! Вот даже сегодня. Днём (так бесконечно давно) я написала стихотворение, с тех пор успела: принять гостей, съездить на ужин, прочитать книгу, разрыдаться в метро, запустить в производство мерч, тысячу раз переосмыслить смерть важного для меня человека, случившуюся утром, объесться стекла… В общем, под вечер я уже и забыла, что писала когда-то стихи. Сижу и думаю: наверное, в кои-то веки засну без единого текста.

Как бы не так.

Когда любишь, просто не можешь остановиться. Иногда бывает абсолютное счастье, такое, что его и не высказать словами – молчится и не пишется – но большую часть времени любовь режет тебя и колет, разрывает и истерзывает. И ты думаешь: какого чёрта всё ещё не хорошо, если я потратила на Тебя так много слов?..

Потому что я – и правда – люблю словами. Так уж вышло, что я мало могу дать миру вещественного. Но я даю слова – изо дня в день – потому что это самое большое, что у меня есть.

Всё моё творчество завязано на любви. Сказки начались с того, что я пыталась очень нежно, очень полно сказать лучшему другу Жене, что я его люблю и переживаю за него. Публичные чтения начались с того, что любимый мой человек прочёл сказки и подтолкнул меня выступать. «У них есть проект Прозаик», – написал Антон. «Про заек», – ответила я. Рост зиждется на любви к моей маме, которая никогда не скупится на жёсткую критику, не жалеет меня. Первая книжка вышла из того, что Катя полюбила меня и сказала: «Ну издай книжку, делов-то? Я научусь верстать!» Деньги на книгу появились благодаря тому, что многие люди любили меня и верили в меня. И, конечно, каждая сказка – это признание в любви. Я говорила уже много раз и всегда буду повторять.

У моего творчества есть маленький секрет: я постоянно влюбляюсь. Тут важно сделать пометку, что «влюбиться» – это не только про начало Любви. Это про то, как ночью Орлуша кормит тебя мороженым, про то, как Варя протяжно зовёт тебя «ребёёёёёёнок», про то, как Катю хочется уберечь от всего мира, про то, как Борис записывает голосовые по пути в автошколу, про то, как ловишь солнце в его волосах, про то, как раз за разом фотографируешь привереду-сестру, про то, как варишь маме кофе перед работой, а она – тебе, когда на часах три часа ночи, а ты всё ещё пишешь конспект, про то, как иногда пьёшь кофе только ради коллекционных стаканов для Катюши, про то, как много лет спустя Амур покупает тебе мармелад, про то, как сбегаешь на концерт Егора из больницы, про то, как читаешь стихи рйна ночами, про то, как люди ради тебя начинают вести твиттер, про то, как приносят тебе какао или чай-латте, когда ты грустишь в университете, про то, как привозят воду в больницу, про то, как вы с братом едете веломарафон, договорившись накануне вечером, про то, как ты приезжаешь к Ане на работу поорать в подворотне за кафе, про то, как папа, не умеющий поддержать словом, просто кладёт свою тяжёлую ладонь тебе на макушку, и ты пахнешь его сигаретами… Про много, много, много всего.

Если коротко – про то, как мы дорогими сердцу и простыми в выполнении мелочами даём друг другу немного заботы. Немного напоминания: я думаю о тебе, ты мне нужен, я без тебя не могу. Немного тёплых воспоминаний. Немного себя.

А иногда мои творческие влюблённости вообще поверхностны. Иногда это – так запойно читать писателя, что начать думать его стилем и объёмными буквами о своей повседневности. Иногда это – увидеть девушку в метро, улыбнуться ей, переглядываться всю дорогу, флиртовать взглядами, а самой в это время придумывать про неё: куда она едет? почему так на меня смотрит? если бы я спросила у неё, для чего она просыпается по утрам, что бы она ответила? Иногда это – просто хорошенько потанцевать хастл в Парке Горького.

Некоторые люди просят, чтобы я написала о них, посвятила им текст. Или, во всяком случае, намекают. Это – самая большая ошибка. Тексты исчерпывают. Влюблённости – такой расходный материал… Люди приходят, становятся частями текстов и уходят. Я обмениваю свои чувства на вдохновение, а его – на буквы. Такая у меня работа. Как и с фото: лучшие фотографии получаются тогда, когда ты влюблён в свою модель, видишь её с лучших и самых ярких сторон[106].

У Фрая об этом было в «Тяжёлом свете Куртейна: жёлтом». Там один герой занимается рекламой. И он прям такой весь из себя маркетинговый гений. Его секрет в том, что он заставляет себя влюбиться в рекламируемый предмет. Сдаёт работу, и вскоре любовь проходит.

Поэтому я не верю, что любовь живёт три года. То, на что у Бегбедера и его героя уходило три года, у меня может длиться три недели, три дня и даже – о ужас – всего несколько часов.

Совсем другой вопрос – то, из-за чего он признал свою ошибку. Отбросил теорию о трёх годах. Та Любовь, которая с большой буквы. Может быть, не вечная, но навечно заряжающая тебя вдохновением. Та, о которой будешь тепло вспоминать даже через много лет после её конца. И снова вдохновляться. Снова черпать образы. Снова пускать их в работу. Может быть, даже не по первому кругу – но всякий раз они будут звучать по-новому.

Есть люди, от которых безотрывно пишется неделями. Вот сейчас у меня есть такой человек. И мне так чертовски из-за него больно, что я просто не могу больше это терпеть. Я думаю: может быть, если я закроюсь в комнате на неделю, если безотрывно буду о Тебе писать, это переболит, Ты пройдёшь? Я выпишу каждую секундочку времени, проведённого вместе, каждый мой кошмар о Тебе и каждый крик пустоты, неизбежный, когда Ты не даёшь мне быть рядом.

Я почти хочу этого. И вот тут снова вступает чёртов Бегбедер: обещает, что большие страдания сулят ту самую Любовь с большой буквы. Потому что когда любовь даётся тебе легко и сразу, её не хватает надолго. Максимум – три года. Из которых один вы тратите на то, чтобы постепенно друг друга возненавидеть. Какого чёрта, Фредерик? Неужели мне не удастся выписать и забыть?

Ведь есть ещё люди, мои чувства к которым не исчерпает ни один текст. Те, отсылки к которым будут пронизывать творчество ещё долго после того, как мы друг для друга станем прошлым. Как сейчас: я слишком хорошо помню то, как Марго картинно вскидывает брови при удивлении. Я слишком хорошо помню то, как в ужасной съёмной квартире во Владимире Антон постелил на дно ванной свою футболку, чтобы я наступила на неё, а не на грязную ванну, и могла принять душ. Я слишком хорошо помню то, как давно покойный дедушка называл меня «ягодка-малинка». Я слишком хорошо помню, как когда-то ролевая игра по котам-воителям под названием ПЖР была для меня всем миром.

Я забываю море мелочей и почти всё, что говорю. Но если уж отложилось в памяти, то выложено в ней настоящей бетонной плитой. Навсегда. Я слишком хорошо помню.

И буду помнить.

И буду снова и снова писать об этом тексты.

Потому что – вступает Цветаева – «я, когда не люблю, не я».

И Бегбедер отвечает своему товарищу, не влюблявшемуся ни разу, что завидует ему.

А я в унисон с этим другом отвечаю Бегбедеру: глупый, это он должен завидовать тебе. Потому что даже если ты сегодня несчастлив, у тебя, в конце-то концов, есть Текст.

Аминь.

Мне хочется быть открытой и прозрачной, как мультифора. Иногда я думаю, что в этом выражается эгоцентризм. Помните, около года назад в моде были прозрачные сумки? Встретив девушку с такой сумкой в метро, очень сложно отвести взгляд. Тебе никогда не стало бы интересно, что она носит при себе, будь у неё обычный рюкзак, дамская сумочка или даже чемодан. Но прозрачный материал компрометирует. Ты видишь её паспорт, ключи от дома, помаду, упаковку носовых платочков. Выйти на улицу с такой сумкой – чертовски смело! Я не ношу с собой ничего запретного, неприличного или неприятного, но я бы не хотела, чтобы содержимое моего рюкзака было выставлено на всеобщее обозрение. Выйти на улицу с такой сумкой – чертовски грубо, потому что ты заставляешь всех мало-мальски любопытных людей пялиться на неё, высматривая всё, что ты взяла с собой.

Я ношу свою душу в такой сумке. Ничего не прячу. День за днём выкидываю в сеть очередные тексты, истории, твиты. Я кричу: смотри-ка, я счастлива! Или: ты не поверишь, как я люблю эту прекрасную девчонку! Или: меня не надо жалеть, но мне так больно, что я не могу об этом молчать. Я записываю любимые цитаты в комментариях к постам и на запястьях. Вырываю из контекстов строчки, которое особенно сильно резонируют сию минуту с тем, что внутри. Иногда я пишу что-то очень личное и решаю не выкладывать это в открытый доступ, только прислать ссылку на пост паре друзей. Потом не сдерживаюсь и вывешиваю на стену (иначе – нечестно, иначе – я что-то скрываю?!). Это может кончиться плохо или, по крайней мере, странно. Несколько дней назад в попытке поддержать не слишком тактичная девушка написала мне, цитирую: «я не знаю, какими способами и антидепрессантами подобное, как у тебя, лечится, но с этим, вероятно, нужно что-то делать, как-то обследовать это».

«Подобное» – это она о любви. Пост, на который она отвечала, был о любви. Я читала много книжек, признававших любовь болезнью, но не умеющих дать руководства к лечению. Конечно, они все не вчера написаны. Но, кажется, лекарства пока не нашли.

И хотя ситуация получилась неудобная и грустная, а сообщения девушки вызвали во мне несколько волн истерического хохота (вот я какая; может, правда полечиться, а?), я только ещё раз утвердилась в своём мнении: если моё место – писать Тексты, а мои Тексты – это моя Правда, а моя Правда – это моя голая, словно её только что родили, Душа – значит, Душу эту нужно держать нараспашку.

Не является ли это грубостью? Не компрометирует ли? Подобно барышне с прозрачной сумкой, всеми своими постами, статьями, сказками, твитами, фотографиями чужих стихов я кричу: ЧИТАЙ МЕНЯ! Или: ЧИТАЙ ТО, ЧТО ОТВЕЧАЕТ МОЕЙ ДУШЕ НЕ ХУЖЕ МОИХ СОБСТВЕННЫХ СЛОВ!

Мы сидели сегодня с подругой в кафе и говорили о стихах. Я вообще – вы, наверное, заметили – о стихах говорю очень часто и читать их могу практически без остановок. Стихи – мой фундамент, мои вода и пища, мои суставы и мышцы, мои кости, моя кровь. Стихи – это причина, по которой я есть. И вот мы говорили о том, что чужие слишком личные стихи было бы логично не понимать, если не знаешь автора и его жизни лично, но мы будто бы понимаем, потому что проецируем на себя. Каким бы повёрнутым вовне, каким бы альтруистичным и внимательным к другим ты ни был, стихи всегда пропускаешь через призму самого себя. Следующая фраза может показаться грубой, я, честно, никого не хочу ей обидеть – я просто не встречала иных случаев. Люди, которые не понимают стихи, не могут пропустить их через себя – это поверхности. Они могут быть чудесными. Но чудесными настолько, насколько чудесен новый, отполированный до блеска, ещё пахнущий деревом паркет, под которым нет ничего. Ни земли, ни бетона, ни брёвен. Пустота! Дырка! Ступив на такой пол, провалишься чёрт знает куда – и грош цена его внешнему качеству, красоте.

Я стараюсь быть честной. Я честная до боли. Я честная настолько, насколько моих сил хватает эту боль терпеть. Я честная текстами и цитатами, а ещё жестами, конечно – говорить честности напрямую мне сложно, потому что во время беседы не успеваешь взвесить слова. Но зато я могу так честно держать за руки, целовать в макушки, поправлять волосы. И просто так честно смотреть…

Но честно ли по отношению к тем, кто вокруг, быть постоянно честным? Иногда так звенишь собой, своим желанием не_соврать, не_обмануть, не_подвести, что забываешь прислушаться к чужому звону. Может быть, своей честностью, а ещё своим желанием не поступать бесчестно, быть хорошим, не причинять боль, не ломать ты на самом деле ломаешь куда сильнее, поступаешь куда хуже? Может быть, то, что кажется тебе преступлением по отношению к человеку, будет для него благом, исполнением мечты, тем, о чём он молится по ночам?

И к выводу всё это должно вести примерно такому: зачем тебе эта чёртова прозрачная сумка, если всё, что в неё помещается – это только твои вещи, и ты не можешь предложить другу, который тащит пять килограммов яблок или пятнадцать книг, переложить часть ноши к тебе?

Этой строчкой из Маяковского можно было бы описать последний день моего лета. Это было самое страшное утро, может быть, в жизни, хотя под утро мне уже было абсолютно наплевать на всё. На всё вокруг.

Знаете, я много лет до дрожи в коленях боялась мотоциклов, а вчера просто села и поехала. И через минуту сидения за Егором, когда мы вырулили из двора и он впервые газанул, моё сердце ёкнуло вниз – с тех пор я его, слава богу, больше не чувствую – мне захотелось разжать руки, откинуться назад и позволить ветру сдуть меня с мотоцикла. Это было абсолютно не страшно. На велосипеде, между прочим, и то страшнее.

Постепенно я становлюсь человеком, который гонится за адреналином. Потому что раньше боялась всего вокруг, а в последние месяцы становлюсь в этой области спокойнее самого дьявола… Брат говорит, что у меня долбанутые друзья, а я постоянно хочу себя убить.

Это неправда.

Мои друзья чудесные и очень трогательные.

Даже если иногда постфактум понимаешь, что об их поступках можно было бы написать роман из той серии новой классики, где обычно фигурируют имена Хантер Томпсон, Том Вульф или Кен Кизи… Но хорошие же романы, правда? Прекрасные. Несмотря ни на что!

Сегодня я весь день отходила от этого последнего дня лета, от этого лета. Читала книжку, составляла резюме, ходила по маминому поручению в магазин и просто долго сидела в пустоте. Всё, что я делаю, кажется какой-то чужой функцией. Будто бы это не я, это так… Мне удалось всё отпустить. Я прочуствовала Толину строку: «я – волна, ворошащая ил». Так спокойно, так мирно, так пусто: волна, ворошащая ил. Отпустившая и отдавшая всё на свете.

Завтра предстоит прийти в университет, потом встретиться с Варей, во вторник – с Борей. А у меня такое чувство, будто со всеми мне придётся знакомиться заново. И не только потому, что я изменилась за лето – за лето всегда немного меняешься. Но я изменилась за эти сутки с 22:30 пятницы по примерно то же время вчера. Изменилась так резко и сильно, как не менялась ещё никогда в жизни – обычно это довольно плавный процесс.

Я ещё сама толком не знакома с этой новой девушкой. Как и всему новому, я не очень-то ей доверяю. Как и со всем новым, я должна с ней смириться. Как и всё новое и неизвестное, она – и её жизнь – мне нравится. Пусто, ибо она ещё не обосновалась в этом теле, в этом жизненном контексте. Но образуется.

Наверное, я никогда ещё не была так близка к потоковому состоянию. Меня так трясло, была такая буря, а потом выкинуло на берег… Я откашлялась солёной водой, лежу и понимаю: остров-то необитаемый. И чёрт знает, когда придёт корабль. И придёт ли. Отчаяние испытывать бессмысленно, всё слишком не-окей. Надо как-то жить.

И вот я… живу?

«Спасибо всем, кто предал меня и сделал в тысячу раз сильней».

«То, что тебя не убивает, ты больше не бери»[107].

Осень – это всегда непросто, но после вчерашнего сложное уже не существует. Чувства слегка атрофированы. А я по необъяснимой – после всего этого дерьма – причине чувствую себя хорошо. Отчаяние испытывать бессмысленно. Нужно жить. И вот я… живу.

Есть даже какое-то извращённое удовольствие, которым можно упиваться, во всём этом.

К тому же я вышла из дома в своих самых старых джинсах, самой старой и нигилистской футболке, в толстовке студсовета, в не очень любимых кедах – вид 2/10 – а выгляжу чертовски хорошо, о чём мне несколько раз сообщили и с чем не могу не согласиться.

Можно радоваться хотя бы этому, правда же? Да.

Это не больно. Это как стоять в апрельские шесть утра на улице под своим подъездом и знать, что в ближайшие несколько часов ты никак не попадёшь домой. Зато солнце уже встало, и самые красивые дети на этой Земле – нераскрывшиеся ещё зелёные листья – тянутся к тебе своими весенними ладошками. И хотя воздух вокруг как никогда насыщен этими природными красками, цвет, в котором ты воспринимаешь их – розовый. Это не только про очки, но и про прекрасный рассвет, который кажется самым первым в истории. Хотя, конечно, и про очки тоже.

Помнишь, как в апреле незнакомый прекрасный мальчик обнимал тебя, приглашая потанцевать медляки на панк-концерте, прерывая этим мош, которым командовал именно он? Вы не знали друг друга, видели в первый и, может, последний раз, и твоё сердце (как и почти всегда) принадлежало конкретному – другому – человеку.

И всё равно в этом было – как в песне, под которую вы танцевали – «они не знают, что это, никто не знает, что это – быть мной, когда я вижу тебя»[109].

Моя прекрасная юность в моментах коротких влюблённостей: от нескольких недель до нескольких минут. Моя прекрасная юность. Не кончайся, а?

Несколько лет назад на свой день рождения я приглашала только членов семьи. Потом стала звать друзей. Потом мне уже хотелось позвать так много друзей, таких разных друзей, что я стала проводить праздничные Фиолетовые Чтения, но узкий круг по-прежнему приглашала домой. В прошлом году мой узкий круг не помещался за столом, так что по всей гостиной мы с мамой и сестрой расстелили пледы (Бедные пледы! Что только мы на них ни уронили, что только ни пролили!) – было очень волнительно, что мои друзья не уживутся друг с другом. И почему это они должны были не ужиться? А всё-таки каждый год мне так кажется.

Брат привёз мне две бутылки гранатового вина из «Хачапури и вино» – тут могла бы быть ваша реклама – одну из них я заныкала, чтобы распить с папой, когда он придёт вечером после работы. Другая улетела за несколько глотков. От этого вина у меня всегда счастливо кружится голова и такое ощущение, будто кто-то не переставая щекочет пятки: с невероятной лёгкостью танцуется, прыгается, смеётся и шепчется. Так я, кажется, и провела тот день: поочерёдно со всеми своими друзьями перешёптываясь с заговорщическим видом. И с папой, конечно, тоже.

Одно из моих перешёптываний оказалось роковым. Утащив маму на кухню, я с горящими глазами рассказала ей: Орлуша хочет переехать в Москву работать, но не может найти квартиру для съёма. Может быть, она пока?.. Мама посовещалась с папой, и Катенька переехала к нам.

Я часто задаюсь вопросом: могла ли я в 2016 подумать, что…? Я узнала Катю как художницу Операции Пластилин, а потом мы стали общаться, делиться друг с другом роковыми секретами – я не могла поверить, что она – она! – просто так болтает со мной, называет сестрёнкой. Тогда это была для меня немыслимая близость с человеком искусства.

Орлуша переехала к нам, пока я была в Париже. С тех пор наша спальня превратилась в богемную тусовочку на минималках: ночами я писала, Катя рисовала, сбегала на перекуры, мы танцевали и пели в подъезде. По всей комнате были рассыпаны акварельные карандаши и блёстки, которыми мы рисуем себе веснушки, по вечерам часами одна за одной заваривались чашки чая. Мы жарили зефир над конфорками газовой плиты и топили шоколад, чтобы макать в него бри, который я привезла из Франции.

Жить с другом – особенный опыт. Сколько бы вы ни были вместе: выходные, неделю или два месяца – это время бесконечного смеха, сна в обнимку и маленьких бытовых сюрпризов вроде: «Ставь кофе, я купила мороженое, будем творить гляссе!»

К тому же всю нашу совместную жизнь – может, время такое, а может, влияние творческого симбиоза – я состояла почти только из идей и текстов. Мы успели запустить мерч: футболки и открытки, я написала десятки текстов и начала писать стихи. Орлуша рисовала картинки для сказок Грина[110], АлоэВеру, портреты в своих блокнотах. Во мне в те дни было очень мало жизни, а Катя была – моя жизнь, изъятая и устроенная рядышком, и я пела ей на французском о Дон Жуане и его любви – это так к месту было прошлым летом.

Когда она уехала, я почувствовала себя как никогда одинокой. Разучилась засыпать одна, на неразобранной односпальной кровати, варить кофе в турке на одного; мне не хватало возможности спросить, как лучше нарядиться на следующий день, и нежных разговоров о любви по вечерам. За скучанием по всем этим бытовым мелочам скрывалась огромная тоска по любимому другу.

В последний день перед Катиным отъездом мы вышли на балкон покурить – все три кота мирно спали на диване в гостиной – а вернувшись, обнаружили оба наших стакана разбитыми.

Впереди ждало счастье – это правда – но как же больно было прощаться, когда казалось: счастье уже со мной.

Все вы наверняка знаете про такую болезнь – синдром дефицита внимания. Когда вашего внимания слишком мало, чтобы с успехом его сконцентрировать, вы прыгаете по строчкам текстов, картинкам, окружающим вас вещам, задачам, ничего толком не видя и не делая. СДВ диагностируют многим детям и подросткам, обычно ещё вкупе с гиперактивностью. На мне тоже висел ярлычок «СДВ», и я продолжаю иногда его чувствовать.

Так вот, как человек, страдающий дефицитом внимания, я хотела бы по-другому расшифровать смысл этой болезни. Мне кажется, она заключается в следующем: вашего внимания слишком много. Так много, что оно плещется через край, брызжет, как из садовой поливалки, во все стороны, и вы мечетесь между всем тем, на что эти капли падают.

По аналогии с этим у меня работает дефицит нежности. Он полярен (напоминаю: вашего внимания так много, что вам его не хватает) – в вас так много нежности, что вам становится невозможно её мало. Вам так не хватает нежности, направленной на вас, что вы начинаете транслировать нежность вовне с утроенной силой.

Синдром дефицита нежности – самый осенний из всех возможных синдромов. Погода портится, и солнце перестаёт ласково кусать вас за плечи и щиколотки. Робкая нежность пробуждающейся весной природы, игривая жаркая летняя нежность – всё это остаётся позади. И вы вдруг находите себя стоящим посреди улицы, по которой ветер гоняет осенние листья, и слушающим: нежность? ты? куда ты запропастилась?

И молчание в ответ. И не известно, как быть.

И становится физически необходимо: засыпать в объятиях, отдавать свои перчатки на чужие замёрзшие пальцы, читать вслух, забирать из школы, делиться шоколадом, который взял в университет себе на обед, быть встречаемым по вечерам у метро, платить за чужой кофе, посвящать тексты, читать стихи о себе, обнаруживать в карманах подброшенные глазированные сырки, учиться готовить чьи-то любимые блюда, смотреть кино под глинтвейн и блины – греться, греть.

Аня сегодня спросила меня: «Может, тебе не важен объект нежности»?

А я думаю: (думаю о том, как она крепко, до сладкой боли сжимает своими длинными мои маленькие пальцы; думаю о том, как Варя вручает мне с собой в университет коробку с тортом на завтрак; думаю о том, как брат приносит к моим блинам сгущёнку; думаю о том, как Борис наматывает на меня шарф; думаю о том, как мама по пути от метро на работу покупает мне кофе; думаю о том, как папа возвращается в ночи домой с цветами; думаю о том, как Лука записывает видео, чтобы я научилась играть на укулеле; думаю о том, как Маша печёт нам хачапури, панкейки и брауни; думаю о том, как сестра будит меня поцелуем в щёку, чтобы сообщить, что на кухне лежит мой любимый торт; думаю о том, как Лиза никогда не едет домой, не дождавшись Диму, и как Дима поднимается из метро, чтобы забрать её от университета, чтобы гулять до другого метро; думаю о том, как Егор уходит гулять и возвращается с горячим шоколадом, как он даёт концерт, обвешавшись фонариками; думаю о том, как Орлуша приносит с работы вино и рисует мне открытки, пока я неизвестно где шатаюсь; думаю о том, как Катя засыпает в Изборске, сжав мою руку в своей, и как добавляет мёд мне в чай) думаю – как это «не важен объект нежности»? Конечно, важен!

А потом копаю туда, где ещё честнее и глубже.

И пишу ей: только сам факт нежности ещё важнее.

В этом сезоне – в пору её дефицита, когда чемоданом нежности хочется отвечать на каждое [так невероятно сильно необходимое] объятие – это так.

И где-то посреди концерта самого любимого моего музыканта, самого родного, которого я даже не могу послушать, где-то посреди зала, где собрались самые любимые мои люди, на общение с которыми этим вечером мне не хватает спокойствия и мирных сил, где-то посреди одновременно робкой и требовательной, как уличная кошка, юности – где-то посреди – я по-пёсьи смотрю на Мариночку (любимую, но всё ещё почти не знакомую мне девушку) и спрашиваю: «Можно тебя обнять?»

Мариночка отвечает согласием, и на десять минут я растворяюсь: в тепле её плеча, в запахе её волос, в нежности – и покое.

А дальше – снова: от дефицита то ли нежности, то ли всё-таки внимания не могу и двух минут просидеть на месте, прыгаю из одного конца зала в другой. В зале жарко. А внутри так холодно-холодно – можно засыпать землёй.

Фиолетовые Чтения для меня – это не концерт, который я могу послушать. Меня лихорадит, коротит током, и я мечусь между гостями, стараясь хотя бы пару минут посидеть, пообниматься с каждым. Меня очень много – и меня совсем нет, потому что я держусь за землю только нитками рисунков, вышитых на носках. На Чтениях 27 июня 2019 – лучших из всех – в одном из этих безумных прыжков я припала щекой к плечу Кирилла Гугаева, брата моего любимого друга Егора. Я видела этого человека во второй раз в жизни, но мне казалось: здесь – возле него – спокойно – останусь. Я ни с кем в тот вечер не оставалась так надолго. И ещё – в этом я кокетливо отчитывалась брату по дороге домой – мне показалось: он так на меня смотрел!

Иногда я бываю такой электрической, что влюбляются за один вдох. Это может, это должно быстро пройти, но один такой вдох – священен. И когда в такие дни в меня влюбляются, это всегда – даже если только минуту – взаимно. То был один из таких дней.

Прошло несколько месяцев, прежде чем я снова нашла покой в мягком объятии этого человека. Мы традиционно отмечали день рождения Егора концертом, и я чувствовала всё то же самое, что на Чтениях – болезненную неприкаянность. В зале были все мои близкие московские друзья, моя мама, а я не могла и одного глотка просидеть с ними за одним столом. Боря поставил нам с его девушкой Настей стулья возле сцены – я едва высидела одну песню, спасаясь только тем, что расчёсывала ему волосы – мне нужно было что-то делать.

И когда Коля попросил подписать открытку, я нарисовала судорожные буквы, зарядилась объятием Мариночки и хотела снова куда-то бежать. «Может быть, посидишь со мной немного?» – спросил Кирилл. Я задохнулась своей лихорадкой и молча, обессиленно согласилась. А потом снова начала кочевать по залу, но теперь – шагом. И с ним вместе.

Под конец концерта, когда все прощались, мне очень хотелось его поцеловать. Просто так: что будет? Но вокруг было так много моих знакомых – почти весь мой маленький мир – что совершенно нельзя было целоваться из любопытства.

Орлуша уже уехала. Вернувшись домой, я писала ей ночные сообщения. Сказала: «Эй, Вселенная, если он напишет мне и предложит пойти на свидание, я соглашусь и честно постараюсь влюбиться в него». Мне, лихорадочной, казалось: какая знатная выйдет шутка – хоть замуж выходи!

Он позвал, и мне даже стараться не пришлось: я не могла не. Меня вдруг – за всю боль, может быть, но я всё равно задавалась вопросом: «Чем я это заслужила? Вся боль не стоит и минуты с ним» – наполнило таким счастьем, будто я – колокольный звон в Пасхальное воскресенье. Возвращаясь домой посреди ночи, я, извиняясь, писала маме письма: «Это – не любовь, потому что любовь – слишком слабое слово, слишком много раз сказанное, и оно в тысячу раз меньше, чем то, что я сейчас чувствую». Любви, действительно, пришлось старательно реабилитироваться, чтобы дорасти значением до моего нутра. Во мне было – и есть – так много, будто я проглотила Бога.

Несколько дней назад я разбудила Кирилла посреди ночи, чтобы сказать ему: «Я поняла разницу! Всех, кого я раньше любила – хоть сколечко – я любила болью, а тебя – с первого вдоха – счастьем».

Жёлтой осенью, белой нежностью, что в преддверии зимней снежности замирать заставляет медленно на моей стороне подветренной, я тебя обнимаю ветками, я тебя обнимаю листьями, я по-своему, я по-лисьему, грея воздух своим дыханием, замыкаюсь непониманием на твоём на краю Земли.

У меня по карманам спрятаны фонари и огни, что пятнами солнца зимнего согреваются, улыбают твои глаза. Я по-прежнему, я по-нежному, я по правде да по отчаянью в сентябре растворяюсь в чаянии одиночества декабря. Поскользнувшись на счастье ро́злитом, расцветая осенней розою, я последний цветок пред ночию, долгой ночью до той поры,

Как апрелем проснутся улицы, как расправит тех, кто сутулится, холодящею шею каплею от капели и от любви. А пока этой мягкой осенью, этой музыкой, этой проседью, этим златом покрытым куполом, охраняющим вешний звон, я останусь последней весточкой, я останусь зелёной веточкой, я останусь письмом из августа – танцевать у тебя в груди.

Я сидел в высокой траве, на её коленях головой, и моё небо было – облако её белых волос. Я мечтал о мечах, о копьях и стрелах, а она твердила: «забудь про войну, нет ничего, кроме любви».

Я уходил из дома, целуя её на прощанье в лоб, отпечатывая в памяти родное лицо. Она не отпускала моей руки и снова и снова шептала: «забудь про войну, нет ничего, кроме любви».

Я бежал в бой, я зажимал курок, я купался в кровавой реке. В моей памяти она плела васильковые венки и пела: «забудь про войну, нет ничего, кроме любви».

Я прошёл мир из края в край, я повернул назад, я победил. Я ждал возвращения домой и её долгожданных слов: «забудь про войну, нет ничего, кроме любви».

Я сидел в высокой траве, коричневой от запекшийся крови, соседские дети рассказали мне всё. Когда её пришли убивать, поставили к стенке, она рассмеялась и в ружейное дуло сказала: «забудь про войну, нет ничего, кроме любви».

Её язык пробило пулей за эти слова.

Кто бы ты ни был, забудь про войну, нет ничего, кроме любви.

Иди домой.

Под огромным куполом в самом центре Москвы – дыши: чувствуешь, пахнет морем?

За окном, ты знаешь, прохладный осенний день. Впервые за две недели сегодня жарко в пальто, но не так жарко, чтобы его снять. Белый ветер перемен в твоей – частности – жизни скоро принесёт циклон. Будет осеннее, мокро, холодно и, может быть, даже снежно.

Но тебе останется хорошо.

У тебя есть эта бесконечная, безграничная, нескрываемая, бьющая из тебя лучами тайна: у тебя есть море. Загорелые руки, влажные волосы, солёный запах. И так горячо, что печёт пятки, бёдра, лопатки, шею – печёт в животе, в голове, в груди. И если это – море, то ты – раскалившаяся на солнце галька, сыпучий песок, веточки выброшенных на берег водорослей. А если это – солнце, то ты – блеск его бликов в волнах и глубоко под водой, на чешуе красивых сверкающих рыб, ты – белые полоски от купальников на тонких шеях. А если это – лето, то ты – его звенящее звучание, тот затяжной момент, ради которого встают по утрам в феврале, выходят на улицу в минус тридцать, ищут монеты в карманах окоченевшими пальцами, переживают весенние вселенские сбои и осенние сплины.

У тебя есть эта тайна: море. Ты не умеешь хранить секреты. Море льётся из тебя через край, бежит волной с третьего этажа на первый, смеётся, танцует, целует кончики пальцев тех, кто не боится их протянуть.

Ты чувствуешь: этой осенью не будет больно. Не будет никакой смерти ни в тебе, ни в природе. Ты говоришь, запахиваясь в бархатный шарф ночной Москвы: «Я просто не верю в смерть».

«Я верю в море».

Ты веришь в море. В высушенную солнцем краску, облупливающуюся когда-то красными хлопьями с деревянной мебели на палубе корабля. В то, как раскрываются на камнях яркие морские звёзды и в то, как едят арбуз и смеются от щекотки, когда вместе с соком по подбородку, по животу катятся вниз, в воду, маленькие чёрные косточки. А потом и сами они скатываются в воду с горячих белых бортов.

Ты веришь в море – и, странное, удивительное, это взаимно: море тоже верит в тебя. Смотрит болотно-зелёным мягким теплом водорослей. Улыбается – нежно. И пахнет.

Чувствуешь?

Ты только, пожалуйста, дыши.

Вот уже месяц я не видела родителей, Варю, Егора и Полиночку. Два месяца – Колю, Мариночку и Катс. Три с половиной – Борю, Луку, Лизу и Машу. Четыре – Катю и Полину. Пять – Орлушу и Аню.

От невысказанности, невыплеснутости, необнятости во мне столько нежности, что я от неё задыхаюсь. Этой ночью мне снилась Варя; прошлой – как мы с Борей вместе пьём кофе. Время от времени (мне здесь очень хорошо, гораздо лучше, чем в Москве, свободнее, светлее, но) я вдруг зажимаю рот руками, чтобы не закричать, и плачу: мне кажется, что Москвы нет больше. Что всех своих друзей я выдумала. «Это мы тебя выдумали!» – успокаивает Орлуша. Сегодня говорила со знакомой, которая уже два месяца в Таганроге. У неё тоже ощущение, что Москвы нет.

Летом 2019 мне казалось, что меня не может быть больше, что я – горы: тысячелетние каменные громады, и в каждом атоме – нежность. Но тем летом у меня, какой бы я ни была необъятной, были мои друзья. Оказалось, что неприкаянность горной любви решается просто – морем.

Сейчас у меня есть только море – и если бы его нежные волны не оттачивали мои острые углы, я давно бы нечаянно, от неловкости, а не со зла, изрезала бы окружающий мир.

Моё море – Любовь такой силы, такой бескрайности, что она гораздо больше меня – о ней даже писать неестественно, потому что я без неё немыслима больше – Кирилл.

Плачу. Часто плачу, может быть, за прошлые годы: Тоби запрещал плакать, говорил, что не знает, что делать, когда я плачу. И потом, в один из последних дней: «У меня к твоим слезам особое отношение… они меня не злят обычно».

«Прости, прости, что я плачу», – плачу Кириллу в плечо. «Плачь! От слёз душа становится больше». «Я скоро перестану, прости». «Пока плачется – плачь!» И целует слёзы. Я, наверное, всю жизнь мечтала, чтобы целовали слёзы – они от этого правильно высыхают.

Может быть, я слишком часто слабая, зато моя душа растёт постоянно. «Это для того, чтобы ты помещался – весь». Где-то я читала (или не читала, а придумала?), что свой настоящий запах человек носит за ухом. В этом месте Кирилл особенно пахнет морем.

Дело в том, что Вильнюс – кошачий город. Дело в том, что, мягким метя хвостом, они ходят по улицам, ищут повод, промурлыкав песенку, стать концом. «Забираем, – шепчут. – Пойдём скорее, лучше нам закончить до темноты». И идёшь, послушный, оголив шею, не совсем, не в целом, совсем не ты.

Пахнет вечностью (старый табак рассыпан, и крошится мелко иссохший лист; чуть зацветшей влагой от волн Вильняле тянет – воздух звучит как свист). Пахнет терпко: влажной кошачьей шерстью, тыквой с перцем и октябрём, и они мурлычут: «Послушай, Нежность, мы пойдём, попрощаемся да умрём».

Но в последний момент кто-то звонко лает; чьи-то лапы чеканят по мостовой быстрый шаг; и коты уходят. Остаёшься потерянный, но живой. «Рано, милый, ещё не время», – лижет щёку плавящим языком пёс из местных бродяг. Обнимая загривок его, ты спросишь: «Кто о ком заботится – кто о ком?»

Так привыкли: осень, значится, мёртвый сезон – готовим гробы с середины августа, если не с мая. Собираем гвозди, молотки выбираем получше, тренируемся заколачивать и тихонечко самим себе подвывать: у-у-у-у.

А потом она приходит – непостоянная, ветреная, яркая, и все планы портит. Оказывается почему-то счастливой. И даже если снаружи на тебе зимнее пальто с мехом, внутри печёт от палящего солнца. По дому ходишь босой и в шортах – длишь пляжный сезон. В окно видно, как лучи топят в своём обманчивом тепле высотные дома нежно-жёлтого, как тесто для печенья, цвета. Два балконных стекла преломляют прямую проводов, и чёрная точка сидящего на них голубя превращается в маленький танцующий торнадо. Вытяни шею – опусти – вытяни – видишь, как пляшет?

Каждая маленькая осенняя оттепель пахнет весной. И это, может быть, самый ценный апрель из всех возможных, ведь в своё время он наступает единожды, а тут – до двух раз в неделю. Возвращаться домой не хочется, не хочется ни засыпать, ни просыпаться, только дышать запахом желтеющей листвы и ходить, взявшись за руки, где-то по цветному московскому центру, перед каждой станцией метро переглядываясь и шёпотом – это же секрет! – утверждая, что будете гулять до следующей.

Музыка. Ценнее, чем для уличных музыкантов, эти оттепели только для уличных влюблённых: наступит зима, и морозы скуют пальцы, посадят звонкие голоса – непросто будет перебиться до весны, затянутся пояса потуже; зато напишутся новые песни о том, как это тяжело – жить – таким, как мы.

Так тяжело, что ни за что и ни на что не согласились бы променять.

Проводя большим пальцем по линии твоих губ, я сохраняю для своей внутренней палитры эмоций и нежностей твою улыбку – мне пригодится – греться долгими вечерами. И если есть на свете чудо, то чудо – сидеть перед незнакомой аудиторией и читать стихи о тебе, каждую секунду ожидая, что голос сейчас пропадёт – и дочитать их.

Так привыкли: умирать осенью. Сколько раз это уже с нами случалось? И вводили себе глупые правила: «не влюбляться до декабря», например. Потому что думалось, что с августа по декабрь нет любви – есть одни ошибки. И счастья нет – есть только натёртая маслом, чтобы лучше скользилось, горка с высоты летних волн на депрессивное тёмно-серое дно. Небо казалось красным, и единственное тому объяснение – оно алеет от нашей неумело выпущенной крови. Кашель сковывает грудь, дышать трудно, и следующий вдох может оказаться последним;

не оказывается. Потому что вместе со следующим вдохом в меня попадает запах твоих волос, вмятинки между большим пальцем и запястьем или запах воротника твоего пальто. Потягиваясь под ярким солнцем, распрямляющим самые усталые спины, иду ставить чайник. Даже выйти из комнаты, где ты остаёшься сидеть – уже расставание длиной в вечность.

Казалось, осенью надо свернуться калачиком на залитый грязью коврик у входной двери и кричать. А случается почему-то счастье. И я не уверена, законное ли это право каждого – быть счастливым; зато я точно знаю, что в нашем случае это больше, чем право – это благодать.

Всякий раз, когда в голове снова встаёт вопрос, чем же я это заслужила, смейся: от твоего смеха у меня выступают веснушки.

Рано или поздно всё равно наступает ночь. И это, конечно, не только про закат солнца.

Человек сидит перед белым листом бумаги, смотрит – не видит пустых строчек, не говоря уже о том, чтобы увидеть, чем эти строчки заполнить. «Опустошения» почему-то нет в списке негативных состояний, хотя что может быть негативнее и печальнее, чем вот эта вот вязкая темнота во взгляде, когда ничего нет ни снаружи, ни внутри? И что, как не опустошение, не пустота порождает в нас: зависть – к тем, кто полон; раздражение – на тех, кто колеблет границы пустоты; тоску – по заполненности; обиду – на самого себя и на тех, кому удаётся по-другому – Быть… Быть хорошо.

Полнота – умение быть счастливым. Во всяком случае, не отвлекаться на мысли о том, что ты не-такой, а это уже полдела.

Задача человека – написать на этом листе, какие негативные эмоции и состояния он испытывает. С трудом преодолевая туман во взгляде, он вдавливает ручку в бумагу; того и гляди чернила пройдут сквозь неё и протекут внутрь, в стол; он изменит цвет.

Человек пишет: я устал. я болен, и я хочу спать, и чтобы, проснувшись, я никуда не должен был спешить. я хочу – в горы. туда, где солнце растекается по небу, как проткнутый вилкой желток в глазунье. туда, где, танцуя, пятками давят виноград, а потом держат вино в огромных погребах. туда, где пишут картины, потому что там их нельзя не писать.

Человек мечтает. А задача его совсем не в этом. От него этого не хотят, не просят. И всем, в общем-то, всё равно, что он устал, болен и хочет спать. Человека просят написать: я злюсь, я всех вас виню в том, что со мной что-то не так, я встревожен, я раздражён, я не понят миром…

Но это неправда.

Это неправда!

Такое открытие! Открытие, от которого вдруг непонятно откуда берутся силы. И человек, распрямив спину, закрывает ручку колпачком, сминает листок бумаги – все эти пустые строчки.

Потому что каждый имеет право быть несчастным, конечно. И каждый, конечно, периодически таковым бывает. Но как можно заставить его быть несчастным тогда, когда в нём – уж извините – ни несчастья, ни пресловутых «негативных эмоций» нет!

И оказывается, что только что человек от обратного доказал себе: я – счастливый. Потому что нет поводов таким не быть.

Потому что даже если бы были поводы, они – не причины.

Потому что даже если бы были причины, у него есть одно более веское право: быть беспричинно счастливым. Вопреки всему.

Каждый человек – это творческий процесс. Позволь себе происходить.

За последнюю неделю я выпала из привычной рабоче-учебной жизни из-за кучи необычных событий и отъездов (которые ускоряют ощущение времени) и при этом болезни и того состояния, которое я назвала «эмоциональным похмельем» (оно затягивает ощущение времени). Кстати, термин «эмоциональное похмелье» оказался если не реально существующим, то, во всяком случае, широко применимым: мы обсудили это состояние с юношей, который на каникульной школе преподаёт что-то вроде вырезок из клинической психологии (называется курс «Галлюцинации», но мы вышли за рамки темы). Это именно та область знаний, которая привлекает меня больше всего, заставляет включиться в процесс обучения, задавать вопросы и даже полемизировать с преподавателями – почему-то это самый продуктивный способ осознания и усвоения информации. Здорово, что я приехала сюда прочитать курс лекций и уже успела получить бо́льший багаж знаний, чем то, что привезла для других.

Здесь я могла бы сделать отступление о том, что для меня умный человек – тот, кто не считает свои знания пределом. Возможно, вы замечали: в какой-то момент многие очень умные люди доходят до точки, когда им кажется, что они знают уже всё или хотя бы некое «достаточно», могут больше не учиться. Они меняют свою человеческую роль со слышателя Вселенной (и тех, кто говорит, показывает и пишет её устами) на учителя Вселенной: всем и вся пытаются навязать своё знание, не принимая никаких сомнений и споров. И именно в этот момент они становятся безнадёжно тупы. До мерзости.

Мысль, собственно, до боли избитая, про знаменитые афоризмы о том, что истинный мудрец учится до старости. Но это случай, когда избитость, мне кажется, подтверждает верность.

На ЖЖ[116] у меня обычно попадают два рода текстов: статьи-рассуждения с одной стороны и что-то на языке чувств – с другой. Тут должно было быть второе, а получается первое; придётся надвое разбивать статью.

Я сижу в коридоре каникульной школы, потому что одна девочка плохо себя чувствует и её уложили спать в нашей преподавательской комнате. Тут есть стол – собственно, всё, что мне нужно. И ещё тут есть чьи-то совсем маленькие дети, которые с громкими криками носятся по коридору. Это немножко мешает, конечно, но кажется мне скорее прекрасным, чем досадным. Может быть, потому, что мне бы хотелось, чтобы каждый «взрослый» человек мог позволить себе бездумно носиться по коридору с громкими криками, когда внутри живёт такая необходимость.

В последнее время у меня невероятное настроение. Когда мы с Никитой говорили об эмоциональном опьянении, одна девочка попросила объяснить, как это. «Ты влюблялась когда-нибудь?» – спросил лектор. После этого я задумалась о том, что, кажется, никогда не творила «эмоционально трезвой». А если творила, то получалось что-то паршивое, не про Творчество, а про механическую работу с текстом. И это если не учитывать, что мою голову практически всегда легко пьянит сам рабочий процесс.

Каждый раз, когда случается плохое, кажется, что ничего хуже с тобой ещё не было. Каждый раз, когда случается хорошее, кажется, что с тобой ещё не было ничего лучше. Не знаю, обманываюсь ли я (может быть, это просто всякий раз новый, высший уровень чувств?), но сейчас у меня получается именно так: мне ещё никогда, ни в одном времени, ни в одной компании, ни в одной точке пространства, ни при одних целях и основном занятии не было так беспрекословно хо-ро-шо.

Что-то происходит; возможно, то, что происходит, неправильно для чьих-то представлений о «нормальности», «правильности», даже «моральности». Возможно, даже для моих – прежних. Начать хотя бы с того, что в мои обычные представления об ответственности не входит концепция «плохо себя чувствуешь – останься дома поспать на полтора часа дольше и приезжай в университет к концу пары, чтобы только отметиться». Но ведь это лучше, чем бездельно лежать в университете на паре и страдать?

И вот, выпав из привычного рабоче-учебного процесса, но зато быстро вылечив простуду парой дней валяния дома, приезжая в разные места с огромным опозданием и не поев, зато счастливой, потому что сборам я предпочла чтение стихов, разговоры по душам или объятия любимого человека, позволяя себе забить на некоторую учёбу, зато заниматься творчеством, совершая прочие безобидные поступки, которые раньше казались мне неправильными, я чувствую себя очень здорово. Я чувствую себя, как ни парадоксально, правильно. На прошлой неделе на лекции по психологии в университете нас для практикума попросили выписать свои регулярные негативные эмоции и внешние раздражители, которые приводят к их появлению. И я не смогла выполнить это задание.

Конечно, я человек, и то, что называется «внешними раздражителями», влияет и на меня. Скажем, я переживаю, опаздывая, расстраиваюсь, потеряв зонт, злюсь, когда мне отдавили ногу в метро и обижаюсь, когда друзья ведут себя, как капризные дети. Но всё это длится какие-то недолгие минуты, не копится, не становится регулярными эмоциями, не влияет на меня. Негативные состояния вообще приводят к тому, что мы спим как не в себя, наша продуктивность падает, нам хочется уйти от раздражителей в условное пространство «ирреальности»: для кого-то это сон, для кого-то – алкоголь, компьютерные игры, другие способы «убить время» и «отключить голову». И вот этого со мной не происходит: моё время не нужно убивать, а моя голова всё время включена – и ощущение включённости не утомительно, а вдохновляюще.

Я чувствую себя процессом. Творческим, конечно. Я происхожу в такт со Вселенной. Как и всякий процесс, я контролируюсь не изнутри, а извне. Никаких «да» и «нет» во мне не существует – я только слушаю то, что есть вокруг меня. Часто новые состояния вдруг объясняются строчками из песен, которые ты слушал годами, но никогда не выделял особо. Сейчас для меня это «Космонавты» Операции Пластилин: «Всё перестало делиться на твоё и моё, и нет запретов. Вокруг космос».

Эта песня, конечно, всегда была про описание лучшего, что происходит в жизни; про баловней судьбы, пульсирующий в груди мотор и кармический карт-бланш. Но сейчас – сейчас вдруг осознаёшь, насколько верно: «то, что тебя не убивает, ты больше не бери, и от того, что не вставляет, беги-беги-беги». Сейчас ничто не заставит меня отказаться от приятного или согласиться на неприятное. Зачем, если я могу делать только то, от чего мне и окружающим становится хорошо, и быть хорошо?

Кажется, я хочу сделать себе день без «нет». Лучше, конечно, об этом не говорить, чтобы никто не понял, что это день без «нет», а то это уже станет нечестная какая-то игра.

Когда я пришла в танцы, мне, как и большинству девушек, сложно было начать вестись. Сейчас я ведусь очень чутко, и если партнёр просаживает ведение, не даёт нужного импульса, то я просто остаюсь на месте. Я даже не понимаю, что именно танцую, когда танцую, не фиксирую в голове элементы: я просто получаю удовольствие, улыбаюсь и быстро-быстро дышу.

И если вы помните…

«Жизнь – это танец. Не бойся, танцуй…»[117]

Быть творческим процессом – значит позволить себе выключить голову, но настроиться всеми локаторами на импульсы, которые даёт тебе Вселенная. И просто танцевать с ней в такт. Ощущения восхитительные.

Что будет, если совсем отключить контроль – кто будет, если я совсем отключу контроль?

– А где тут добывать чай? – спрашиваю я у Кирилла, отрываясь от работы над сказками, которые войдут во второй сборник. Он объясняет, и я выхожу из аудитории на несколько минут.

Возвращаюсь. Ставлю на стол кружку. Жадно вдыхаю запах и довольно объясняю:

– Чай заварила. Чёрный, как моя душа!

В чашке, конечно, не чай – кофе. Он стоит возле меня всего пару минут, когда я уже вместо одного из готовых документов открываю чистый и начинаю писать сказку. Это совсем не входило в мои планы. Просто вместе с запахом я вдыхаю какое-то особое вдохновение… «Каждый имеет право быть несчастливым», – гласит пункт челленджа об Ужуписе, для которого я пишу этот текст.

Или всё-таки не каждый. Не я.

Я не знаю, как это работает. Если честно, я даже не уверена, что люблю кофе. Когда пью его, мне далеко не всегда вкусно. Бывает горько, бывает кисло, но…

Есть одно чудесное интервью Макса Фрая – называется оно «Космополитическая чухня». Ей задают вопрос о «мистической связи с кофе». А она говорит: «Связь у меня не мистическая, а химическая». В моём случае, кажется, всё же мистическая: иначе как объяснить, что даже тексты иногда пахнут свежемолотыми кофейными зёрнами?

Короче, кофе. К чему я всё это?

Чтобы творить, начать нужно с создания атмосферы. Иногда тексты льются из меня практически насильно, я не могу прервать этот процесс и не-писать. Останавливаюсь с блокнотом или телефоном посреди толпы в метро и остервенело кровоточу буквами. Но это, конечно, редкое состояние, и обычная его причина – то, что я долгое время не выпускала из себя тексты более «естественным», безболезненным путём. И вот для него-то как раз и нужна атмосфера.

Для меня это: тёмная комната, абсолютная тишина, запах кофе и лёгкое чувство голода – ещё не голода даже, а летучести. Очень хорошо пишется на природе: вроде, тихо, но при этом воздух полнится звуками и запахами. Особенно сильно – в горах. Про горы я ещё обязательно расскажу. Но сейчас мне пора: слышу, кофе на плите вскипает, вот-вот убежит.

Чёрный, как моя душа; душе убегать нельзя.

Это мы – такие смешные и глупые! Всё спешим, измеряя пространство минутами, всё торопимся, бегаем, задыхаемся, маемся.

Майемся – с сентября по февраль – таем под горячими печками-пушками, а в кроватях лежим неподвижными тушками, не имея сил ни подняться, ни даже заснуть.

Любишь? Любишь меня? Ничуть!

Все ромашки заварены в чае; не по чему гадать. Тут окно запотело, за окном же – снежная рать, мир кружится, ветрится, обманывает опять, и теперь никакие ни пледы, ни батареи нас уже не согреют.

Онемели от холода руки, пальцы двигаются с трудом. Обнимаю тебя, мой бескрайний-безбрежный дом, и стучу зубами в такт твоему пульсу.

Обнадёживай. Но февраль по-прежнему прямо по курсу,

И когда мне становится до одурения страшно,

Любишь? Ты меня любишь? Это не важно…

Я – тебя – я – тебе – я – в тебе – и во мне прорастает свет: я спрошу ещё раз – ты не сможешь ответить «нет».

15 ноября 2019

«Этот город, который ночами не спал со мной, провожал до вокзала тысячами огней…»[118] У меня был совершенно конкретный план на этот день: встретиться с Катей и Денисом, быстренько раздеться посреди улицы, сделать пару фото – и всё. В пятницу я почему-то решила, что снимать будем на набережной, и сегодня мы рандомно выбрали подходящую площадку. Вместо пары фотографий – 46. У ребят получилось что-то невероятное. Я себе безумно нравлюсь на этих фото.

И не только я себе, но и Москва – мне. Хотя на фото попали только Кремль и Храм Христа Спасителя, места, которые вызывают такие неоднозначные социальные чувства, что на восхищение просто не остаётся эмоций. Я понимаю где-то на подкорах, что они умопомрачительно красивые, но не принимаю этого.

И тут вдруг – на этих фото – я по новой в них влюбилась. Это моя Москва, и я могу себе позволить ходить по ней в любом виде, носить в своей голове любые мысли, а в сердце – любые привязанности. И так обязательно будет.

С тех пор, как Таирни выложил стихотворение «Дом», я ни разу не примеряла его к Москве. Оно для меня всегда было – про Виль. И сегодня впервые его строки прозвучали в голове в связи с локациями города, где я родилась. «Этот город не мог позабыть меня, потому что я его не забыл». У нас с ней не всегда всё хорошо и просто. Но она – тоже дом. Даже: тоже Дом. Здорово вдруг посреди ночи это понять.

Я надеваю беруши и продолжаю социально функционировать – через сугробы тишины у меня в ушах – всё слышно, а что не слышно – ну, значит, не так уж оно было и нужно.

Обманчивое холодное солнце стучится лучами в окна машины. Дорога – я это уже много раз говорила – мой основной хронотоп, естественная среда и контекст. Хотя в последнее время сорваться, забыть(ся), укатиться чёрт знает куда хочется меньше обычного. Может быть, дело в холоде – но когда меня останавливал холод? Может быть, я чувствую глубоко внутри себя Дом.

Мама переживает и обижается, что я почти перестала бывать дома. Но у меня ощущение, что я вообще из него не выхожу, где бы я ни была. Мне свободно и уютно почти повсеместно, а ведь именно этих двух показателей мы ждём от Дома. Спустя несколько лет, в течение которых даже беруши и маска не всегда спасали меня от раздражителей и давали возможность уснуть, я снова стала засыпать спокойно не только в кровати, но и в поезде, машине, на парах, в кафе. Иногда я по-прежнему использую маску или беруши, но как средство комфорта, а не спасения.

Хотя иногда я выпадаю из смыслов со страшной силой. Даже выспавшаяся, я могу потерять куртку и вспомнить о ней, когда уже выхожу в мороз на улице. Вчера я хотела рассказать Кириллу, чем занималась весь день (а я занималась какими-то очень важными делами, которые долго откладывала, потому что не знала, как к ним подступиться – и наконец подступилась). И я вспомнила вот эту характеристику – но не вспомнила, что же я делала. А уже в ночи Аня спросила, почему мы не ложимся спать, а я не ложилась спать, потому что забыла переодеться, когда ходила в ванную.

При этом все мои чувства чрезвычайно обострены. Я воспринимаю запахи, светотени и звуки так, что иногда во мне кроме восприятия ничего не остаётся – я вся на него настраиваюсь. Так бывает, когда я жду его дома: сквозь все метры и двери я слышу, когда открывается входная и различаю, кто это пришёл.

Я путаю места, время, даты, людей. Сижу и напряжённо пытаюсь вспомнить, что происходило несколько секунд назад. И могу выйти с пары в туалет и забыть вернуться – просто сесть в холле и воспринимать. Мир образов гораздо сильнее реальности. «И лучше бы в последней она проводила больше времени…»[119]

Или не лучше?

Мир образов гораздо сильнее меня, и мне это нравится – я его слушаю(сь).

У тебя ничего нет, у тебя никого нет, и тебя – нет. Пробивая грудную клетку, рвётся наружу свет: ослепительно-жёлтый, горячий, такой, что больно смотреть и не верится, что с вот этим светом приходит Смерть. Пусть тебя представляют в чёрном плаще до пят, пусть рисуют капюшоны и косы тебе опять, я-то знаю – ты голая и смугла, ходишь в том, в чём мамочка родила (потому что и Смерть когда-то пришла в мир). Поцелуи твои слаще всех сладкогласных лир, хорошо, о них некому рассказать – я хотел бы один во всём свете тебя целовать – я уже четырнадцать раз умирал и ещё умру, заигравшись в твою игру.

У тебя ничего нет, но тебе отдают всё. Ты выходишь из дома рано, идёшь босой по траве, асфальту, по небу, земле, воде, я тебя встречал уже вообще везде, всякий раз глядел – ты меняла опять лицо – я менялся весь – но во мне всё так же любовно играла спесь, из тебя по-прежнему лился свет. Я пытался схватить тебя за руку – толку нет – ты скользишь сквозь пальцы мои, как вода ручья. Тебя встретит однажды каждый, но ты – ничья.

У тебя ничего нет, и поэтому, говорят, о тебе не пиши – мол, пытайся хоть тысячу лет подряд, не получится – люди – вещи, которыми им довелось владеть. Ты же выше, тебе – над землёй звенеть, и нельзя описать тебя словом, но молчать не могу, я же видел твои глаза – я с тех пор ни разу не смог посмотреть назад – хотя столько жизней прошёл, что устал считать. Я тебя люблю, ради встречи пройду опять, но свидания раз в столетие, хоть людское… пусть я твой по-прежнему, ты для меня – чужое.

У меня тебя нет, и, по правде, не может быть. Но я стал бы землёй, обещай на меня ступить, и я стал бы плащом, если б в плащ облачилась ты. Жаль, что глупо лелеять свои мечты. Я бросаю ручку, сминаю бумагу и, дрожа, зажигаю свечи.

Потому что стоишь посреди дороги – вечная.

Потому что будешь стоять.

Я боюсь тебя, потому что люди боятся смерти. Каждый год по новой: прихожая, белый свет, и в четвёртом часу утра открываю двери, за которыми

никого

нет.

Время кажется необратимым, бесповоротным, линейным – дорога в один конец, но ведь каждый год в свой собственный день рожденья повторяю это.

(А фантазия где, творец?)

Это какой-то цикл, из которого мне не выбраться, проклятое кольцо; я всё делал не так и все башни сыплются – потому, может быть, что ни разу в детствах не слушал матушек да отцов.

В бесконечной окружной жизни, от которой чертовски устал, я забуду свой страх (подумаешь! по ту сторону смерти не раз бывал),

и пока кто-то станет квасить

на очередных моих похоронах,

я уеду умирать в Варанаси.

Свет не выключу

впопыхах.

Это был очень красивый год.

Каждый год я измеряю в людях: тех, кто был рядом со мной и тех, кто случился одним из новогодних подарков – праздник, растянутый с января по декабрь. И при этом в саму новогоднюю ночь я обычно тот ещё интроверт.

Между Московской и Литовской полночью 2019 я сидела на кухне на первом этаже дома (все остальные праздновали на втором) и читала «Тяжёлый свет Куртейна. Синий» Фрая. Обеспечивала себя сказкой. Это был чётко продуманный план.

После второй полуночи я отправилась в комнату. Выключила свет. Надела беруши. Достала ноутбук. И начала писать. Обеспечивала себя творчеством. Это был всё тот же план.

Помните же: как год встретишь, так его и проведёшь?

И хотя в 2019 были, конечно, разные периоды (очень-очень разные): от мыслей о том, что я не напишу больше ни строчки, до нескольких полноценных текстов в день; от абсолютного дна, когда не встаёшь с кровати, не выходишь из дома, не едешь на пары, Модель или встречаться с друзьями, потому что не видишь смысла и просто лежишь в кровати – спать уже не получается, но тело будто бы спит, и не хватит сил поднять даже руку; и до такого оглушительного света, что на несколько дней выпадаешь из реальности от того, как всё звенит у тебя внутри – моменты, когда ты, конечно, всё ещё человек, но уже немножечко Бог.

Я поняла в очередной раз – и наконец-то запомнила – что мой основной хронотоп – дорога.

Что я – процесс.

И, может быть, со мной ничего не происходит; это я происхожу с миром, который вокруг.

Я потеряла дом. Потому что весной куда бы я ни пришла – там не было моего дома. Максимум – моё спальное место. Или друзья, с которыми хорошо засыпать, держась за руки. Но не дом…

А потом я снова нашла его. И даже не один. Я узнала, что дома у меня как минимум два.

Но ненадолго – потом я выяснила, что мой дом вообще везде. Даже не выезжая за пределы Москвы, я остаюсь странником. Так что не спрашивайте, почему у меня такой тяжёлый рюкзак… Приходится таскать с собой почти весь свой материальный мир.

Ещё в 2019 было очень-очень много книг. Всего парочки не хватило до ста. И учёбы тоже, конечно, много. Но я вдруг поняла (вспомнила!), что журфак для меня – не про профессию. Про людей, про интересные лекции, про челленджи на выживание.

Но моё место – это быть писателем.

А ещё – фотографировать.

И танцевать!

2019 был ужасно переломным. Про изменения. Про открытия.

Я не только вспомнила, что никогда не хотела быть журналистом. Не только определилась с кафедрой, которая продиктует моё «дипломное» занятие – фотографию. Было очень, очень много моментов, связанных с людьми.

Что-то заканчивалось.

А ещё в какой-то момент пришлось с огромной болью в сердце узнать, что «друзья навсегда» – это тоже ограниченная бесконечность. И она кончилась.

Но рядом была новая бесконечность, чтобы не дать тебе упасть: быть рядом, обнимать, поддерживать, кормить завтраками, уезжать в путешествия, записывать целые часы голосовых и писать сообщениями, что пора приходить за свежезаваренным чаем.

2019 я с особой силой убедилась, что бесконечности кончаются.

2019 взорвал меня бесконечностями.

Это был год про тотальное обновление. Про тот самый момент, когда всё разрушено, и ты сидишь даже не в отчаянии, а в полной пустоте, и не помнишь, как пользоваться своим телом. И это был год про сотворение нового.

От слова «творить».

От слова «творчество».

От слова «любовь».

Я начала его второго января, когда шла по проспекту Гедиминаса в Вильнюсе и танцевала на ходу под «Парламент птиц». Я протанцевала его весь. И мантра, заложенная в тот шаманский танец (а в Виле любой мой танец невольно становится шаманским), тысячекратно сбылась:

«Как хорошо, что в пределах Вселенной мы уже одно целое»[122].

«Огромная разница! – сказал Друг. – Одни города совершенно картонные, бездушные, кажется, их декорации смоет первым дождём. Может, именно поэтому только в дождь они хоть на что-нибудь годятся… Другие города живут, дышат, разговаривают с тобой на языке, понятном только вам двоим: городу и тебе. Вильнюс – из таких».

И если вдруг тебе кажется, что ты не поймёшь его язык – не переживай, ты абсолютно прав. Не поймёшь, конечно, потому как кто же осваивает новый язык по щелчку пальцев? Но у меня есть инструкции, даже не так, у меня есть ритуал, который поможет тебе понять.

Может быть, только Город. С большой вероятностью – себя в придачу. А если будешь стараться, то – вообще всё.

0. Приезжай. Не распаковывая, брось чемодан в съёмной квартире где-нибудь на границе Старого Города, выйди, в первом же попавшемся Кофеине возьми себе кофе на вынос в оранжевом картонном стаканчике, пей на ходу, подолгу оглядываясь по сторонам, замирая посреди шага, с уже занесённой ногой, заглядывай во все дворы, не опасаясь, что их ворота захлопнутся у тебя за спиной. Наглей, заявляй Городу о себе, требуй внимания – этим вы с ним будете похожи, и ты ему понравишься.

1. Дойди по Бернардинскому саду до последнего моста через Вильняле, в то место, где она впадает в Нерис. Если вдруг в твоих карманах сохнет недоеденный круассан или багет, купленный не от голода, а исключительно за прекрасный запах, поделись хлебом с утками. Кто знает, может, одна из них к вечеру обернётся местным духом низшего ранга? Так здорово будет осознать, что ты её уже задобрил.

2. Стой на мосту, гляди в воду со стороны Старого Города, шепчи: «Я вижу, как утекает боль, я вижу, как утекает страх, и остаётся только любовь, и сам я ведаю, как». Повторяй, пока не закружится голова.

3. После этого развернись, встань лицом к Нерис, к Старому Городу спиной, достань из карманов монету самого маленького номинала, желательно медную, ничего не загадывай, но точно знай, что вернёшься. Вытяни руку и кинь монету себе за спину.

4. Досчитай до трёх, повернись, проверь: не зависла в воздухе?

5. Удовлетворившись результатом, переходи на сторону Холма Трёх Крестов. Игнорируй асфальтированную дорогу и по тропинке, вытоптанной такими же, как ты, дураками (например, автором текста), забирайся по склону. Будь осторожен, но не сворачивай с пути – балансируй на льду, поскальзывайся в грязи, поднимай пыль с высушенной солнцем тропы – какой бы ни была погода, ты должен следовать этой дороге.

6. И тогда в один момент, чуть-чуть не дойдя до вершины, ты обнаружишь полянку, на которой горит ведьмин огонь. Он горит с утра и до утра, в любое время года, он – вечен, и ты, раз уж дошёл сюда, тоже. Бросай на землю рюкзак, снимай куртку, положи телефон на камни, в которых стоит огонь, включай: Spasibo za kosmos[123]. Самую старую, самую домашнюю запись.

7. А дальше – смейся, пари, танцуй, пока не свалишься с ног. В смысле, натурально: разведи руки в стороны, будто хочешь обнять весь мир, и кружись. Смотри в небо, пусть начерченные карандашом ветви деревьев на фоне бледного неба танцуют у тебя в глазах.

8. Повторяй до тех пор, пока не упадёшь. При особом врождённом мастерстве ты пошатнёшься и свалишься на той самой строчке; подгадывать не имеет смысла.

9. Лежи, смотри на бешеный танец неба, помни: если кому и суждено сохранить эту странную дискотеку, то только тебе. Ты теперь – Бог. Нет, не так. Ты, конечно, всегда был Богом, просто теперь – вспомнил.

Шаманские пляски вызывают дождь. Или снег. Дождавшись желаемого результата, вставай и иди смотреть кресты. Но это уже не инструкция – так, дружеская рекомендация.

Есть у меня особый блокнотик, куда я записываю промелькнувшие образы, обрывки хороших снов, подслушанные на улице или в метро фразы и прочие волшебные мелочи, которые могут пригодиться для текстов. В конце августа 2019 я записала там:

«Кружились на моём холме. Упали. Лежали в обнимку, держась за руки, дышали друг другом и осенней листвой. Потом гуляли грязные и октябрьские, как бродяги. Лучше не было ничего».

Вильнюс – моя любимая компания для того, чтобы встретить Новый Год и отметить Рождество (в первую очередь папино – так совпало). В начале 2020 я радостно выпрыгнула из машины на мостовую Старого Города. Мы с Кириллом сняли квартиру в мансардном этаже: чердачная спальня, окна в потолке – всё как я для себя мечтаю – лучшую, что пока у меня была в Вильнюсе, да и вообще лучшую, что пока у меня была. В нашем дворе была личная, спрятанная от всех чужих прохожих скульптура – каменные литовские ангелы.

Про Вильнюс всегда казалось: между нами такая любовь, что нельзя привезти к нему возлюбленного – не миновать дуэли. Кирилла мой Город принял как родного: манил дворами, поил глинтвейном на рождественской ярмарке, давал силу. Мы просыпались от колокольного звона и солнца в окно на крыше спальни, потягиваясь, выходили из дома, а дальше просто шли, куда глаза глядят – таковы правила игры.

Когда повела показывать свою колдовскую поляну – обложенный камнями, на ней круглый год горит огонёк, даже в ливень и снег – волновалась, конечно: я на ней особенно сильно не чувствую себя сумасшедшей, когда чудю и чудесаю, но понимаю, что со стороны меня за свою ни один нормальный человек не примет – только местные духи-хранители, genius loci.

Может быть, я сама – genius loci Вильнюса, работающий на удалёнке?

Поскальзываясь на тонком свежем снегу, поднялись на мой холм. Кружились, пока не упали, а когда упали – лежали в обнимку, держась за руки, дышали друг другом и осенней листвой под снежной сахарной пудрой. А потом гуляли грязные и октябрьские, как бродяги – бродяги – без как. И зашли по дороге домой за какао, и отогревались им, сидя в подвале любимого Coffee 1. И лучше не было ничего.

Где-то через месяц, листая дома блокнот с идеями, я увидела там эту заметку – для текста ещё не написанного, но уже сбывшегося.

Орлище сказала, что переслала тебе мои сообщения с шуткой про горы и танцы. Когда я шутила её, я так и представляла себе неких дагестанцев, которые танцуют свои народные в белых овечьих шапках. Во вторник от клуба и бесед с Наташей я очень разнервничалась, не могла уснуть и даже успокоить пульс, я долго-долго сидела в ванной и рассказывала Орлуше обо всех открытиях этого дня.

Мне очень неприятно от образа, который теперь сложился. Всю жизнь бесили девочки, которые живут только для того, чтобы выйти замуж. Я вообще-то против радикального феминизма, за классику и патриархат и вот это вот всё, но считать, что единственное предназначение и главная мечта любой девочки – построить семью, это, мне кажется, бред. (Кажется или казалось?) У меня были куклы, но только на даче. Мы играли в них, когда погода не позволяла отстреливать мишени из луков, драться на высохшем борщевике – наших мечах – и имитировать конные скачки. Я была мушкетёром, а не принцессой. Мне нравился ремейк на мушкетёров, один из последних фильмов Старыгина (Арамис) – там дочь д’Артаньяна выдаёт себя за сына и в мужском костюме отправляется спасать королеву. Вот это была я.

Мне казалось, такого, как с теми девочками, со мной никогда не случится. Что я всегда буду находить людей, вдохновляться о них один-два раза, исчерпывать и не ненавидеть, но не выносить больше. Ты помнишь с летних чтений историю про Тётушку Тори? Я ведь её о себе придумала. Она нянчит внуков лучшей подруги, ибо всегда мечтала о своих, но даже детей так и не завела. Влюблялась – часто. Постоянно. Нон-стопом. Любила – да никогда она не любила.

Мама Кита, главного героя моего романа – тоже такая. Всегда в дороге. Вместо любовников – города. И сыну с детства сказала, мол, так бывает, что без семьи и без любви даже заводятся дети. Ну, потому что абстрактные, далёкие дети, а скорее даже сразу внуки в моих представлениях о будущем всё же были.

Концепция мамы Кита мне нравится. Но в ней я смиренно отказываюсь от одного – от любви. Потому что «нельзя всё и сразу». И вот к чему это приводит: человек берёт отпуск на свой день рождения, тратит почти все свои деньги, чтобы прилететь и провести этот день с тобой, потому что ты взяла и уехала. А ты с трудом заставляешь себя с ним хотя бы разговаривать, не выражая при этом лицом и тоном полнейшее отвращение. Потому что вокруг – горы Австрии, старая Прага, дождь в Варшаве – каждый второй день новая любовь с головы до ног, с которой разве может сравниться человек, тем более – позволяющий себе тебя от этой любви отвлекать?

Не разделять её с тобой, а отвлекать, пытаться переключить на себя. Это же не Варя. [И не Кирилл, который сделал Вильнюс ещё прекраснее, чем тот был без него – но это уже совсем другая, неизвестная тогда история.]

У АлоэВера есть песня: «На границе забрали вино и бутылку воды, сказали: «билет на одного и нужно выбросить тебя из своей головы». Перевес слишком дорог, и хоть Вы и славный, пора, пора мне в свободное плаванье! (…) Я Вас носила по городам и горам, Вы промчались со мной в самолетах, плацкартах и скором, и хотелось дышать и вдохнуть корабли, свежесть моря с полуденным жаром сиесты, и во мне для Вас не осталось места»[125].

Семейная жизнь снится мне в кошмарах, и однажды я сижу ночью с Марком и рассказываю ему об этом. И о том, что я не верю в «люблю», «навсегда» и проч. – настолько остро, что не только для себя, но для всех: зачем, мол, люди занимаются самообманом, всё равно однажды удалят друг друга из телефонных книжек, все прочие современные маркеры любви тоже сотрут. И Марк по-своему пытается меня переубедить, а только убеждает сильнее.

А потом ты (почти чужой! мы разговаривали три раза, хотя два из них – долго и взахлёб) просто говоришь мне, бьющейся в непонятной даже мне самой агонии одиночества среди кучи, кучи моих друзей и близких: посиди со мной недолго. И я остаюсь. И уже постфактум вспоминаю, как такая же агония била меня на Фиолетовых Чтениях, когда я подошла к тебе сказать «привет» – а потом я осталась и долго-долго (в рамках ФЧ, на деле же пару минут) с тобой сидела, и это было спокойно. И я думала: как хорошо, второй раз в жизни вижу, а будто родной. Как хорошо. Спасибо, что пришёл.

И вот это – спокойно, даже, я бы сказала, безмятежно, чисто, светло – ты со мной сделал. Будто бы я была старой циклорамой, которую ты по новой покрасил. Снова сделал белой, как полотно под роспись. И ты не просто покрасил меня и передал под следующие фотосессии, ты стал каждое событие моей жизни проверять на вшивость: собираешься рисовать красивое – рисуй. Собираешься пачкать – вали отсюда.

Шутки – в них ведь всегда есть доля правды. И мне нравится эта прекрасная игра-практика, в которой я утром спрашиваю, что ты хочешь на ужин, в которой твой запах окружает меня с утра и до вечера, и я просыпаюсь в твоих объятиях, и весь мир вокруг может перестать существовать, а я останусь на своём месте. Потому что моё место – это там, где ты; это ты. И в этой игре, выучив её правила, в какой-то момент обнаруживаешь, что они становятся правилами остальной твоей жизни. Есть игры, на которые подсаживаешься, как на иглу. А есть игры, которые совсем не вредят тебе зависимостью, но в которые ты готов играть вечность.

«Люблю», «навсегда» нет, а люди сталкиваются со мной только для того, чтобы стать призраками в текстах и остаться – либо с гордым: «Смотри, сын, в этой книжке есть история про меня. Я целовал когда-то её автора» – либо с чем-то куда более болезненным, либо с равнодушием – так, что ли?

Не так больше, потому что теперь я тоже (верю? обманываюсь? «вру себе и другим»?) – потому что Ты.

Я сегодня впервые водила по Москве экскурсию. Настоящую: на английском языке, с историческими фактами, с заходами в значимые здания, с каверзными вопросами и изящными ответами. Это случайно получилось – мы договорились о фотосессии с гостями из другой страны. Я в итоге почти не фотографировала, с погодой не повезло, но формат мне понравился.

Некоторое время назад я пыталась зарегистрировать свою экскурсию на Airbnb. Хотела водить людей по Москве, но не столько по её истории, сколько по её чудесам. Сказкам, которые известны всем; или только моим читателям; или только мне. Airbnb не одобрил заявку, потому что в моей экскурсии не было чётких точек. Мне кажется, движение всегда должно быть завязано на интересе гостя, на погоде и прочих нюансах. В этом месте я могла бы предложить вам советовать мою экскурсию гостям Москвы. Ну а вдруг. Красивые про-фоточки участников экскурсии прилагаются. О цене, как говорится, договоримся.

Но суть не в этом. Мне очень понравилось вести экскурсию, потому что я смотрела на то, что мне самой давно приелось, стало настолько знакомым, что почти нелюбимым, глазами иностранцев. Я читаю сейчас книжку-блог о путешествиях, автор которой много рассказывает о себе и таких как она… все они с неприязнью относятся к стране, откуда родом – к России.

Я не могу этого понять. Да, больше всего на свете я люблю уезжать (из страны, из города, из точки). Но чтобы уехать, нужно сначала вернуться – и мне нравится место, куда я возвращаюсь. Мне нравится Москва, мне нравится путешествовать по России. Я считаю, что у нас плохие отношения с Питером, но и Питер мне нравится – хотя бы ощущением знакомства.

Отрываясь от книги, я смотрю в окно автобуса на свой такой обычный, непоэтичный, некрасивый район. И вижу его интересным, наполненным историями, потому что точно такие же районы за сотни километров от дома свели бы меня с ума. Так почему не он, почему не свой собственный?

Пока я говорила об этом только Орлуше, потому что для меня это страшная-страшная тайна. Но вот признание: в свою последнюю поездку в Виль я не сразу смогла почувствовать ту магию, ту эйфорию, которая раз за разом тянет меня в мой город. Не сразу смогла почувствовать его моим.

Что было тому причиной? Может быть, Вильнюс уже «приелся» мне? Нет, ничуть! Может быть, летнее впечатление от гор перебило даже любовь к нему? Может быть, не надо было пытаться учиться в поездке? Может быть, проблема была в том, что я нарушила своё правило – не привозить любимого мужчину в любимый город, чтобы последний не ревновал? Но ведь Вильнюс понравился Кириллу, очень понравился. И принял его, показывал свои дворы.

Просто я приехала в него не как друг, не как возлюбленный гость, но как «свой человек». Почти как «хозяин» (какого бы то ни было пространства). И это, конечно, было ошибкой: если хочешь любить что-то, люби так, будто оно скоро закончится, будто тебе в любом случае этого не хватит.

Если речь о городе – люби так, словно в конце недели навсегда из него уедешь, и мечтай вернуться.

А не можешь смотреть с любовью – закрой глаза и вообще не смотри.

3 февраля 2020

С детьми, которые читают много книжек, рано или поздно случается «жизнь как в книжках». Просто потому, что:

1. Вселенная любит, когда её любят.

2. Вселенная верит, когда в неё верят.

3. Вселенная исполняет мечты – надо просто успеть вычитать, о чём мечтать, пока она не разочаровалась в тебе и не повернулась в другую сторону – она любит исполнять мечты.

Все мои мечты – это вежливая постановка целей на будущее. Мы сами свои волшебники, так, Солнечный Ветер?

В электричках чем дальше едешь, тем сложнее, будто бы ты садишься в них с личным запасом кислорода, и он постепенно кончается.

Почему-то что-то такое прям набухает внутри.

В окне электрички отражается электричка и отражение в противоположном окне. Если смотреть вниз, можно разглядеть снег. Если смотреть вдаль, то только далёкие огоньки – знаешь, как бывает на море, когда ты стоишь на берегу залива или, наоборот, выступа… Короче говоря, я на море. Проводник что-то там про Люберцы передаёт, но какой дурак поверит в голос за наушниками, когда у него перед глазами совсем другая правда.

«Просто от каждого следующего, с собственным опытом, ты ждёшь большего. Лучших качеств всех предыдущих. Всё больше критериев – всё меньше шансов».

Такие штуки вообще очень страшно говорить, потому что ощущение вечности одним человеком – это всегда груз для другого.

Но мне нравится, что в тебе нет лучших качеств всех предыдущих, а есть качества лучше всех хороших, что в них были.

Если можно здесь остановиться, я остановлюсь.

Помнишь, были когда-то кочевые народы, а потом они все почему-то стали станами на одной земле и больше не снялись? И появился такой статичный мир, как у нас сейчас?

Я – потомок кочевых народов, и мне кажется (я надеюсь), что моё тело никогда не замкнётся в стане.

Но моя душа нашла тот стан, который уже превратился в деревню, и даже маленький город, а однажды станет большим мегаполисом и целой страной.

Во всяком случае, должен стать, ведь так получается у тех, кто умеет строить – и кто не строит на болотах (Петра не трогаем; допустим, энергетически он был сильнее всех нас).

Мой стан – это ты.

Я помню, как ты провожал меня на танцы, я тогда ещё в Минск уезжала, кажется. И я не сдержалась и сказала под звук закрывающейся двери, что люблю тебя.

А потом не могла танцевать и звонила Боре ругать себя.

Боря говорил, что я дурочка, и удивлялся, что в наших с тобой отношениях такое прозвучало впервые. Милый Боря думает, что люди всегда сначала говорят про любовь, и только потом…

Дверь закрылась, а я боялась, что это вот и будет ответом на мои слова, и что мы вообще больше никогда не поговорим (когда в последний раз до этого мне признавались в любви, внутри меня в ответ на это вот так же хлопала дверь).

Это не специально, но каждый раз, когда я говорю, что люблю тебя, я ставлю опыт: каждый раз перед ответом проходит меньше времени.

Я знаю, что очень много болтаю, но с тобой мне не хочется экономить молчание – я люблю словами, я писатель – и к тебе во мне всегда слишком много слов.

Я так испугалась, когда вчера сказала, что не хочу с тобой разговаривать.

Потому что это неправда, я всегда-всегда хочу.

Сейчас как приеду домой зарёванная…

Расскажи мне, отец, про горыДа про лёгкие корабли.Я отсюда уеду скоро –По весне, по большой любви,Буду мчаться перекладнымиНа Восток, на родной Кавказ,По пути я найдусь с такими,Кто поёт, как в последний раз.Будем ночью стоять на трассе,Вытанцовывая огонь.За спиной – 50 литров, красен –Улепётывать от погонь.Я собью себе пятки, папа,Пробегая по мостовым.Был – в столице, теперь – в Карпатах,Морской пеной зовёт Крым…И себя потеряю, может,Я существенней, чем найду.Только слышишь: нутро гложет.В городах – это как в Аду!Расскажи мне, отец, про мореДа про пики средь облаков.Мы с тобой запиваем горе.Я в путь собран – и будь таков.5 февраля 2020

5 февраля 2020

Мне кажется, если очень долго на что-то смотреть, твои глаза становятся отражением того, на что смотришь. И вот в этот момент начинается отчаяние, потому что смотреть зеркалами невозможно. Кроме этой статичной картинки у тебя больше ничего не остаётся.

Поэтому отворачивайся, смотри по сторонам и позволяй себе остановиться только на самом прекрасном.

Поэтому уезжай.

Была весна 2016, и во мне, маленькой, впервые в жизни веснело. Веснела сама моя жизнь. Я впервые почувствовала, как это, когда любишь (не кого-то, не что-то, а самое Мир) до крика; как это, когда лежишь в три часа ночи на кафельном полу ванной и плачешь – не от обиды, не от физической боли, а тоже от Мира. Меня выворачивало наизнанку, и голое красное нутро, способное порезаться даже от воздуха, надо было как-то тащить в жизнь. Я провела три недели на больничном, не выходя в школу, отменяя репетиторов, но гуляя под ливнем и каждый день сбегая из дома на свидания.

А ещё я впервые Видела. Я пересыпала сахар из банки в сахарницу, и я видела каждую его песчинку, я была каждой этой песчинкой. Крошечные, но так ослепительно сверкающие на бьющем в окно апрельском солнце – они демонстрировали меня, а я была ими.

И именно тогда, в эту без остановок кружащую голову весну, в моей жизни появилась самая весенняя из всех музыкальных групп. Как Некоторое отсутствие пуговиц – для осени, Orange House – для зимы, а АлоэВера – для лета, так Операция Пластилин – для весны. А я живу только от весны до весны, ищу весну во всех оттепелях зимы и осени, во всех летних прохладах, и когда от сердца попеременно то в голову, то вниз живота – горячие пульсирующие импульсы – это называется: меня веснит.

Самое прекрасное, что у меня есть – это осознание глобальности своей юности и власти продлить её до последних седых волос и даже дальше. Безумная дискотека, хранимая не менее безумным богом, танец в темноте и при ослепительном свете, стёртые от танцев в кровь подушечки пальцев ног, синяки на плечах и коленках, трещины на рёбрах, полученные через любовь – такую Любовь, что не можешь уснуть ночью и, раскинувшись звёздочкой по кровати, забываешь дышать и кричишь в потолок, не можешь ни уснуть, ни встать, потому что каждая твоя клеточка отзывается бешеным ударом тока на касание простыней и твоих собственных щекотных волос.

Я и сейчас это чувствую, когда от солнца, плескающегося в лужах талого снега, у меня сводит мышцы сердца и слёзы переполненности в глазах. Я знаю, что я есть во Вселенной затем, что кто-то должен чувствовать всю эту огромную, куда больше меня самой, бешеную Её любовь.

Была весна 2016, и я училась любить по песням «Операции Пластилин».

Расцветает сирень в груди.Я отвык просыпаться один.Как же в этой жестокой войнеТы, победа, досталась мне?Я по коже твоей чертитьЧёрной копотью от свечиСтихотворные письмена…Ты-то помнишь, как спать одна?В тишине зацветает май.Брось всё, глупая, приезжай,Я запру тебя в комнате, чтобыНикогда не вернулись сугробы.Буду петь тебе про Кавказ.И про то, что, как в первый раз,Как в свои девятнадцать лет,Я в тебе вдруг увидел свет.Я не помню, как спать одному.Дай, апрельная, обниму,Дай шепнуть тебе пару слов,Запретить во Вселенной зло.У рассвета твои глаза.Что могу я ещё сказать?Ты, как розовый в небесах,Бесконечная на часах.В мягкой сумерек темноте,Растворяясь совсем в тебе,Я вдыхаю, делаясь в миг моложе,Аромат перламутровой кожи.Поцелуи твои по утрам…Я за них всё, что скажут, отдам.Я отвык просыпаться один.Прорастает сирень в груди.23 февраля 2020

В течение последнего года я постепенно осознавала, как много весят мои слова. Этот год почти замкнул круг, а я не устаю удивляться, а иногда и ужасаться магической силе мыслей, шуток, задумок, идей и случайно брошенных слов.

Сначала ты учишься тому, что каждое сказанное вслух слово имеет вес. И это не самый нежный урок: из него выходят с синяками на сердце и иногда – с ночными кошмарами.

Но это только первый уровень, а дальше – сложнее. Всё так же болезненно, на опыте проб, ошибок и платы за эти ошибки ты учишься тому, что вес имеет даже каждая мысль.

Я стала мечтать очень осторожно. Только о хорошем, о светлом, о чистом. Если в мою голову приходят мысли, которые кажутся «преступными», не отвечают моим принципам и представлениям о прекрасном, я выгоняю их из головы с настоящей паникой. Наверное, это уже доведено до абсурда и перестаёт быть нормальным.

Вчера я что-то шутила Кате в метро, а потом просила за эти шутки прощения у Бога. Это относится к тем особенностям веры, которые я обычно не применяю к себе. Моя Вселенная, мой Бог – в заоблачной вышине. Они могут наблюдать, помогать, испытывать или игнорировать, но с ними нельзя так панибратски вступить в диалог.

Я уже не помню эту шутку; но мне всё ещё страшно, что мои извинения могли не быть услышаны.

Наша реальность – это то, что мы сами моделируем в своей голове. И то, что внутри, происходит снаружи. Очень редко случается спасительный обратный перелом. Мне повезло: у меня он произошёл. Сначала «снаружи» у меня появился Кирилл, а потом – очень скоро, в считанные дни – внутри воцарился мир, и с тех пор это только дорога вперёд, вверх.

Но знаете, что самое страшное? Даже Кирилла я себе вышутила. Такого прекрасного, что хоть в рамочку вставляй и вывешивай на стене музея, со всем тем благом, что он принёс в мою жизнь. Вышутила.

А до него половину лета у меня творился такой лютый кавардак, и я героически несла «наказание», страдала за то, что… сама запрограммировала себе «вину», которую надо «искупить». И Вселенная услышала, и мигом организовала мне таких страданий, что от воспоминаний крыть будет ещё не один год.

И со сказками так выходит – перечитываешь их год спустя и осознаёшь, что всё случилось по писанному. А иногда не год, а куда раньше. И с ума сходишь от собственной силы. Или, точнее, от осознания, что через твои буквы проходят божественные нитки, которые эти буквы с реальностью связывают.

Это запись-предупреждение, запись-просьба: пожалуйста, будьте осторожны. Пожалуйста, будьте внимательны в своих мыслях, желаниях, мечтах. Экономьте плохие эмоции и транслируйте хорошие. Вдруг ваше минутное раздражение на незнакомца в метро действительно его «сглазит»? Не лучше ли «благословить» человека и сделать его лучше? Не для себя, так для тех, кто встретит его после вас?

Будьте осторожны, потому что двери Вселенной не закрываются. Более того, в них ни консьержки, ни привратника, ни стражника, никого. Полная свобода действия. Приходи кто хочет.

А плохое очень часто хочет прийти, используя нас как каналы. Но быть каналом добра в тысячу раз приятнее, правда же?

Знаешь, однажды на концерте Операции Пластилин, ещё в мой первый год членства в их саппорте, я обнаружила в себе удивительное чувство: тигриную нежность.

Тигриная нежность – это когда ты с детским восторгом и самой безграничной, как только у родителей бывает, нежностью чувствуешь себя с людьми, обнимаешь их часами, лёжа (тогда) в трёхместной палатке всемером с гитарой друг на друге, а потом, когда один из них входит на концерте в такое исступление, будто у него эпилептический припадок, и его хотят чуть ли не пинками выпинать из зала, а ты оцепляешь круг и тех, кто посмел, готов уничтожить, порвать зубами… а через несколько минут уже обнимаешь этого человека, лёжа с ним на полу в кругу, и целуешь мокрые от пота виски, успокаивая.

Я очень долго чувствовала к прайду тигриную нежность. Это значило: быть слабой и нежной, когда всё хорошо, и стеной неприступной крепости, с которой отстреливают врагов, в напряжённый момент.

У меня была эта нежность: самая крайняя нежность от нахождения рядом, совершенно не гиперболизированное ощущение, что за этих людей я готова пойти на войну, если, не дай бог, она случится, – к большой компании людей.

А потом она сократилась до узкого круга и стала появляться «по необходимости». Я чувствую это к Варе, Кате, Орлуше, Ане, Боре, Полине. Время от времени. Оно есть во мне 24/7, но не лежит на поверхности.

Она не на даче, не на антресолях и даже не в шкафу. Она в ящике письменного стола, за которым я сижу постоянно.

И только к тебе я чувствую её «без выходных», не убираю даже в ящик, даже не кладу на стол. Она у меня не дальше, чем Carpe Diem на запястье[127], который я не снимаю даже перед душем и на ночь, когда сплю одна.

Дорога – это лекарство. И не только потому, что (я сегодня где-то прочитала эту замечательную фразу) «разбитые подлокотники побеждают разбитые сердца». Подобно антисептику, дорога убирает с нас бактерии суеты.

Я мечтала о Грузии с двадцатого июня. Двадцатого июня я сидела у себя в комнате и готовилась к экзамену по географии Новой Зеландии, изучая карты. Моё сердце сводило от её пейзажей, особенно от гор. Чтобы отвлечься, я зашла в инстаграм, открыла истории своего друга Марка, и мне показалось, что в его историях – те же самые пейзажи. На самом деле моё неопытное сердце не смогло отличить горы юга от гор востока: на мой вопрос о том, где он, Марк рассказал легенду о грузинской горе Ушбе.

Полтора месяца спустя я и сама попала в горы. В Словению влюбилась с первого взгляда, в Австрию – со второго: в июне мне не понравилась Вена, в августе я сошла с ума от Кальтенбаха. Я просыпалась, опускала ноги на деревянный пол и подходила к балкону, за которым ещё холодный горный воздух прогревало ослепительное жаркое солнце. Я выходила на пробежки в горах, плавала под небом, вдали расчерченном молниями, и, укутавшись в три пледа, готова была спать прямо на улице.

Я мечтала о Грузии, когда мы с Орлушей пили грузинское вино, мечтала о Грузии, когда Дима Иуанов рассказывал о ней на своих чтениях, мечтала о Грузии, когда пересматривала фотографии Ушбы от Марка, мечтала о Грузии, когда писала статьи об арт-виллах (грузинских в том числе), мечтала о Грузии, когда кто-то при мне говорил «горы»… Это стало почти привычкой. В грустном настроении я тихонечко вопрошала Борю и Луку: «Уедем в Грузию? И не вернёмся?» Я мечтала о Грузии, когда Полинушка предложила посмотреть вместо студии для фотосессии квартиру на Airbnb, и я нашла подходящие варианты… в Тбилиси. В тот день мои мечты превратились в смутные планы, а ещё через несколько месяцев – в сообщение от Коли, в котором он просил данные моего паспорта. Мы купили билеты.

Когда пришла пора вылетать, я не была несчастным человеком, совсем не была. Меня не нужно было лечить от разбитого сердца, сессии, собственного абьюзивного поведения в адрес других людей, выгорания или одиночества. С некоторых пор, около полугода, я вообще счастливый человек. Исключения бывают – в лице коротких помутнений на пару часов или дней – но всегда проходят.

Но вокруг меня в последние полтора месяца образовался какой-то хаос. Дикий калейдоскоп событий, планов, людей, задач. Я обросла работами, благодаря которым теперь могу без зазрения совести тратить деньги на свои пути-дороги, я познакомилась с новыми удивительными человеками, я влюблялась каждый день, я нашла новый ресурс на французский и даже испанский языки, я вписалась во множество всяких проектов. И я совру, если скажу, что успела перенасытиться всем этим, растратиться, выгореть. Но я запуталась. У меня такая каша была в голове. Так много всего, что перестаёшь различать, где правда, а где белый шум. Шум, шум…

Когда мы приехали в Грузию, я не обнаружила себя в стране мечты. Но я обнаружила себя… в естественной среде. Полуразваленные домики в старом Тбилиси, от которых пахнет то хлебом, то могильной влагой, оказались моими домиками. Горные пейзажи на горизонте – моими пейзажами. А пахло апрелем. И вы знаете, что это значит. Апрель – моё время.

По правде говоря, четыре дня в Тбилиси не стоили столько, сколько несколько пятнадцатиминутных остановок в горах, на которых Мариночка выходила покурить, а я – попытаться поймать неуловимое в объектив своего дорожного мини-фотоаппарата. Вся вкуснейшая еда, которую Коля выбирал нам изо дня в день, не стоила хрустящего фантика отвратительного сырка «Простоквашино», съеденного для того только, чтобы не дегустировать вино на голодный желудок. И самое прекрасное, что мне вспомнится – это как меня подмывало потрогать пушистый нос коровы[128], гулявшей у горного монастыря, название которого вылетело из моей головы ещё до того, как Коля его произнёс; как мы с Мариночкой, сидя на бетонных ступеньках, запивали сваренным на песке кофе с корицей огромный лаваш, стоивший нам 23 русских рубля и одну быстро откинутую мысль о том, что руки, которыми его выдали и, наверное, испекли тоже, были далеко не чистые.

Я уже очень хочу вернуться, потому что военно-грузинская дорога теперь вместе с Мультинскими озёрами возглавляет мой список необходимостей, половина дворов Тбилиси не исследована изнутри, но главное – потому, что я хочу приехать в этот город, почувствовать ветер в волосах и приоткрывающихся крыльях, и тут же уехать из него. В горы. В безлюдную пустоту. Я согласна на палатку и даже не мыться неделю, питаться сухпайком из рюкзака, только бы забраться повыше, переодеться из удобного дорожного в платье, бьющееся бабочкой на ветру, презрев логику, и не спускаться вниз, пока можно будет не спускаться.

Когда выходишь на русско-грузинской границе, чтобы поставить в паспорт розовенький штамп, ветер насильно вдувает тебя обратно в Россию. Можно воспринять это как плохой знак, развернуться и поехать обратно. Можно упрямо выстоять, отрываясь от земли на пропеллере своих взбитых ветром волос, и почувствовать, что твоё городское человеческое тело через границу не пропустили, но вот этот орёл, резко пикирующий мимо окна машины вниз, – это и есть ты.

Неделю спустя я сижу в торговом центре во Владикавказе. За окном – влажный туман, будто бы это пасмурный день на море, а не в Северной Осетии. Мы встали в четыре утра, одиннадцать с половиной часов назад, проспав около трёх. Сегодня я питаюсь кофе из баночки и холодным вчерашним хачапури. На границе Коля запрещал мне танцевать, напоминая, что «Россия для грустных», а нашего водителя на целых три часа заперли в комнате «паспортного контроля», не давая пересечь границу, но и не запрещая этого. Три часа спустя он сказал, что ему ничего не объяснили, просто выдали наконец паспорт и грубое «езжай».

Во мне тихо и покойно. Вчера я полвечера писала стихи, сидя на ступеньке в будке фуникулёра и в кресле в нашей покосившейся деревянной квартире. А потом, переместившись на пол (с таким углом, что никаких горнолыжных курортов не надо – можно привезти сноуборд и кататься прямо тут), пятнадцать минут рассказывала голосовыми Боре о том, как мы пили чачу на местном рынке.

Когда у тебя всего-то и есть интернета, что пара часов в день, из которых ты полтора делаешь домашку по французскому, и даже те полчаса, что остаются, жалко тратить на социальные сети – куда они денутся? а Грузия ведь денется – сокращаешь общение с «не своими» людьми до минимума. Фотографируешь Варе кокосовое молоко, родителям – вкусняшки, Кириллу – закаты, Боре – наименования литературных улиц, и успокаиваешься.

И, как и всегда в конце дороги, непонятно, как (да и зачем?) возвращать всю эту кутерьму. К чёрту. На почте уже лежат новые билеты, и я улечу раньше, чем успею постирать, высушить и погладить джинсы, в которых ходила в Грузии.

Однажды вы прочтёте в моих сказках о старушке, похожей на родную бабушку, которая грязными пальцами и грязной водой мыла грязные стаканы, чтобы налить нам вина «в чистенькое». А перед чачей даже не мыла. Прочтёте о ребятах, которые прятались от стаи дворовых собак на заводе Киндзмараули, и о городе, где улица Сталина отличается от улицы Иосифа Виссарионовича Джугашвили. Как и всякий город, под моими летающими по клавиатуре пальцами Тбилиси запахнет кофе. Дома, которые состоят только из фасадов и пустоты за ними, заполнятся легендами, а встреченные на улице дети в старых спортивных костюмах превратятся в бездомных цыганят.

Но это будет в какой-нибудь другой раз.

Мне без тебя холодно и туманно.Безды́ханно пахнут обманомКузовы душных такси(Сдачи у них не проси).Зимний шарф в +14^оКажется неуместным.Мне повторяли шёпотом:«В России тебе не место».Но – по небу и океанам,По горам и по дорогам,Вся покрываясь ранами,Беззвучно молясь богу, –Я возвращалась к тебе.Бока нарастали медленноНа узком лунном серпе,Погода была ветреной…И я ведь была когда-то.А стала какими-то солдатом,Следующим присягеОставаться всегда бродягой,Даже когда сердцеНашло наконец свой Дом.Встретишь меня на станции?Поговорим потом?

6 марта 2020

11 марта 2020

Однажды ты будешь разрушен и пуст.

Ты продолжишь имитировать самого себя и случайно наткнёшься на дружбу там, откуда никогда не стал бы её ждать.

Неумелые руки возьмут твои осколки и попытаются склеить. У них ничего не получится. Плохо склеенный и пущенный таким в оборот, ты разобьёшься ещё во много раз сильнее.

Но если даже у камня и воды есть память…

Твои осколки будут помнить, как это – принимать помощь. И когда рядом наконец появится мастер, ради которого ты-материал когда-то был создан, ты в несколько счётов примешь нужную – свою – форму.

Ты не просто будешь собран, но срастёшься по всем швам.

Там, где ты всё ещё будешь помнить и видеть шрамы, мастер увидит чистоту творения. И понемногу ты научишься ей, чистотой, быть.

Однажды ты будешь цел и до краёв наполнен любовью.

12 марта 2020

Разговор с учеником:

– Мне кажется, гораздо тяжелее быть немым, чем слепым. Если ты немой, ты не можешь рассказать любимому человеку о том, что он для тебя значит, о том, как ты его ценишь.

– А если ты слепой, ты не можешь его увидеть.

– Да, но ведь ты можешь его потрогать!

Слушаем мы, значит, конференцию в Сочи. Слушать надо по всей форме: вечерние платья, каблуки, смокинги – всё, как я люблю (выяснилось, что больше всего из мира Моделей ООН мне не хватает вот этих вот посиделок в платьях и пиджаках друзей, переодетых с жаркого мужского плеча на моё замёрзшее). И вышли мы пообедать. Проверили: дождя нет. Чтобы не терять время на поход за ботинками и переодевания, я пошла в туфлях. Дошли, покушали, вроде, наелись, хотя можно было бы добить. Но уже пора возвращаться, а я ещё хочу в Surf за кофе. (За какао, но спать хочется жутко, на какао не вывезу). Выходим. Ливень.

Через три минуты приходим в Surf. Туфли у меня насквозь мокрые. Переживаю. Что там с замшевыми туфлями может сделать ливень? А они у меня, между прочим, тридцать третьего размера. Чёрную классику тридцать третьего размера я искала несколько месяцев.

Заказываю воронку. Ждём-с.

Про круассаны думаю, но пассивно как-то. Хочется, но всё равно же повторно ужинать потом.

– Ребята, хотите круассаны? – спрашивает бариста. Это знак. Соглашаемся. – И сколько мы вам должны? – Да нисколько! Спасибо, что пришли!

Лопаем круассаны. Ждём-с. Долго.

– А это вы воронку ждёте? Мы её запороли. Перезавариваем. Давайте мы вас пока какао угостим?

Кирилл говорит: я вот у Вселенной просил только чтобы ты сухой дошла. А ты, кажется, позаботилась обо всём остальном.

Пью какао. Ждём-с. Болтаем. Воронку вторую быстро сделали, какао даже не кончилось ещё. А дождь – кончился. Не считая туфель, дошли сухими.

Это не я позаботилась, а Вселенная. Такие вот дела.

Младенцы всеязычны. Этот факт будоражит меня уже несколько дней. При рождении ребёнок одинаково восприимчив к фонемам всех существующих языков, а со временем становится менее чутким к чужим и более чутким к родным. Всем известны дети-билингвы, у которых родители говорят на разных языках. А дети-трилингвы, катро-лингвы могут быть?

Мне хочется (для начала – доучить до виртуозности испанский и французский), когда появятся дети, говорить при них не только на русском, но на французском, испанском и английском. Вырастали же в императорской России дети, знавшие французский не хуже, а то и лучше родного. Для меня родной, разумеется, важнее всех, но ведь это облегчит детям процесс обучения языкам в будущем.

А ещё это, конечно, часть моего кокетства. Я тяжело переключаюсь между языками, поэтому после усердных занятий французским могу случайно обратиться на нём к Кириллу, а насмотревшись кино на английском думаю тоже на английском. И бывают у меня такие настроения, когда я на своей двуязыкой границе застреваю, путаюсь в языках, акцентах, фонемах.

В марте мы с Кириллом ездили в Сочи на конференцию. Точнее, он ездил, а я присоединялась на выходные, тоже слушала, вела записи и даже несколько раз брала слово. Мы ходили нарядные (я в день успевала выйти в двух платьях), почти не спали и по ночам играли в мафию с представителями настоящей мафии. Такую жизнь я себе, конечно, тоже вымечтала – моя сказка о не-сейчас и не-здесь, а прекрасном вневременном времени (главное – все на «Вы»! Мы и друг с другом на «ты» говорить перестали) и месте, за которое я продала бы – подарила бы – подарила, без бы! – душу.

– Пора вставать!

– А если я открою глаза, то увижу горы?

– Увидишь!

– Это веский повод открыть глаза.

За окном – заснеженные каменные пики и много хвои.

Там, в Сочи, я постоянно говорила на французском. Не на конференции, а с Кириллом, таксистам, бариста в кафе… Никто меня не понимал, и я, медленно подгружаясь, неловко извинялась и переводилась на русский. Или, если совсем была в своей голове, не переводилась – иногда махнуть рукой на сказанное куда проще.

Меня из гор увезти очень сложно. Горы из меня вывезти – невозможно по определению. Мы вернулись в Москву, торопясь к моим занятиям, и тут же вздохнули об этом с грустью: объявили карантин, университет закрыл двери, а мои занятия с учениками переехали в скайп. Гор за окном не было.

С августа я ношу кольцо на обручальном пальце. На нём написано: «танцуй», покупалось и надевалось оно с протестной целью: жизнь – это танец, вечный танец, который я продолжу танцевать, даже если под ногами моими будет могильная земля, в которой зарыт мой же гроб. Мне казалось: я не умею любить человека, но я люблю танец, и пусть я буду с эти танцем повенчана: маленькая цыганка в кедах, на пятках протёртых до дыр.

Сейчас, после месяца на Алтае, мои руки почти чёрные, а под кольцом – белая полоска. Даже если снять его, даже если потерять – от неё никуда не денешься. Но в Сочи я носила кольцо на левой руке, потому что не нужно было лишних вопросов. Мой самолёт прилетал ночью, потом ещё час я добиралась из Адлера в Красную Поляну. Когда посреди ночи Кирилл – белая рубашка, смокинг, пальто – привёл меня – джинсы, толстовка, чужая горнолыжная куртка, без багажа (платья мои он привёз раньше) – в отель и спросил, нужно ли регистрироваться, администратор, милостиво улыбаясь, ответил, что это лишнее. Утром мы, уже собранные для конференции, вышли на завтрак: я была в платье и на каблуках. Администратор неловко покашлял и сказал: «Если вы тут… остаётесь, а не на одну… в общем, нужно всё-таки зарегистрироваться».

Я рассмеялась и продиктовала паспортные данные. А потом потребовала зайти в Surf за кофе прежде, чем мы уедем на конференцию. «Для девушки на одну ночь я слишком капризная, да?» – спросила я Кирилла, с размаху целуя его в ухо (Мама запрещает мне так её целовать: говорит, ещё долго в ушах звенит и она ничего не слышит. Мне нравится, когда от меня звенит в ушах – когда я сама в этих любимых ушах звеню). В тот день я узнала, что выхожу замуж.

Полгода, как я не слушала «Алису» по порядку, от и до, на репите. Не ходила к врачам. Не была несчастной.

Считается, для развития привычки нужен 21 день. У меня было гораздо больше; я так и не привыкла. Я продолжаю изо дня в день удивляться и, прикладывая твои ладони к своим щекам, проверять их на знакомость запаха. Его я способна чувствовать даже тогда, когда между нами тысячи километров и государственные границы. И когда ты засыпаешь, а мне не спится, я много раз закрываю и открываю глаза, чтобы проверить, будешь ли ты всё ещё лежать рядом, не пропадёшь ли. Ты навёл во мне порядок и дал храбрость и силу лететь. Я ещё не привыкла к порядку.

В то же самое время я гораздо раньше, чем на 22-й день, привыкла, что весь тот сгусток восторга в моей груди, который принято называть сердцем, отныне принадлежит тебе. И если бывают межличностные отношения, похожие на дурные и даже пагубные привычки, то ты – та привычка, которая превращает меня в Человека с большой буквы, воспитывая все положительные качества.

Полгода назад в этот день я видела тебя в пятый раз в жизни, обнимала не ради приветствия или прощания во второй, целовала в первый. Это был единственный раз в моей жизни, когда, придя домой с первого свидания, я сказала маме, что была на свидании. Никто ничего не говорил о том, что такое произошло в этот вечер. Просто гулять с тобой поехала ничья-я, а до дома ты довёл твою-меня.

За эти шесть месяцев я научилась очень многому. А польза ото всех этих знаний одна: у меня есть самое драгоценное, что вообще могло обнаружить человечество.

У меня есть – Любовь. И когда все вокруг задают нам каверзные вопросы, я сжимаю твою руку и с гордостью, но без гордыни цепляюсь взглядом за точку, где будущими морщинками собирается улыбка (та, которую я увижу на фотографиях совсем других Людей через много-много лет). Я-тебя-я-в-тебе-ты-во-мне. «Женщины любят громко».

Знаешь… а ведь я не верю в атеистов. Просто, мне кажется, у каждого свой пантеон и свой способ молить богов…

Мой – это выходить на улицу на рассвете апрельской ночью, ещё не превратившейся в утро, сжимая в руках яркий стакан то ли с чаем, то ли с кофе, то ли с вином [стыдно признаться, но однажды в этом сценарии снималась даже водка] – какая разница, когда тебе нет ещё двадцати – смотреть на новорождённые зелёные листья и целовать их высохшими от недосыпа губами.

Потому что верховный бог моего пантеона – Апрель.

Мне снится, что мы с тобой залезли на телеграфные столбы, сидим, перемотанные старыми порвавшимися проводами, чтобы не упасть. И руки у нас срослись. И если начнём целоваться – когда начнём, больше тут всё равно делать нечего – губы срастутся тоже. Я тобой стану, а ты – мной. Нет, даже не так, потому что не будет никакого ни «я», ни «ты»… уже нет.

Я всё ещё не понимаю, как работает [и как ломается] детство. Всё моё тело ломит от фантомной боли прошлой весны. Я боюсь, что ты привыкнешь, что я каждый день плачу, но у меня внутри дрожит от озноба весь мир – и та маленькая девочка, которую хоронили заживо события годовой давности. Сегодня детство по-прежнему живо; может быть, оно даже бессмертно.

Есть водоросли, которые умирают, если их не гладить. Я – что-то вроде этой водоросли, только мне ещё важнее, может быть, чтобы дышали горячо в уши, забыв, что хотели сказать, посреди слова. Лежали молча в оборванном не-до-го-во-ре-ни-и, в ожидании, когда буквы вернутся.

Ещё один бог моего пантеона – солнечный тёплый Дождь, под которым гуляют, взявшись за руки, и плачут от счастья. Этот бог носит венки из одуванчиков и расклеившиеся палёные конверсы грязно-белого цвета. Шнурки развязались, и кажется, что он вот-вот споткнётся. Этот бог уже много лет не может избавиться от дурной привычки курить сигареты – синий Camel. Слушай, их вообще ещё делают? Такие немодные, без кнопок…

Чувствуешь, как железные решётки, вырастающие на наших окнах, не дают всему этому случиться? Кто-то сжигает на костре мой славный околоязыческий пантеон. Весело хрустя, горят еловые боги лесных прогулок с кофе в термосе за спиной. Каждый день Апреля, сгорев, пахнет по-своему, потому что каждый из них – это особый день, особый праздник, особый маленький бог.

Если я растаю, влей меня в маленькую бутылочку и всюду носи с собой. Даже если носить теперь придётся в пределах комнаты.

Кто посадил полмира под домашний арест?

Знаешь… а ведь я умудряюсь чувствовать одиночество даже когда ты рядом, если ты редко на меня смотришь. Наверное, я хуже, чем капризная роза маленького принца, но что поделать?

В моём пантеоне умирают боги. Сугробы засыпают улицы тридцатого марта. Осталось совсем немного времени, чтобы всё поправить. Пару ночей назад ты видел, как я целую распускающиеся листья у нас во дворе. Если меня запрут в комнате, кто будет желать им «доброго утра самого первого дня в мире»? В моей вере тоже есть крестины: юные зелёные листочки юные зелёные человечки крестят солёными от слёз губами.

Шнурки развязываются, а пальцы слишком болят от ожогов о горячие бумажные стаканчики, чтобы их завязать. Каждому миллиметру меня своя боль, а каждой боли – своё имя, и если Апреля не будет, то единственное лекарство от всей этой боли – ты…

Когда игра становится слишком сложной, её разрешают сохранить. Я брожу, слепая, и не могу найти кнопку save, которая позволит мне вернуться в Весну, когда всё это закончится. Я буду лежать на асфальте посреди опустевшей дороги, обнимая жёлтую разметку, и безумно смеяться.

Человеку свойственно спустя время романтизировать даже самые трудные времена. И мы когда-нибудь найдём красивые слова, чтобы описать всё то, что происходит сегодня. Я рада, что мы встречаем апокалипсис вместе, хотя хотелось бы вместе встречать Апрель.

Жизнь короче, чем смерть, mon ami…[129]

Самое большое богатство – моя несвобода.

Я подстраиваю под тебя свои планы и не могу заснуть, когда тебя нет в кровати. Ты отрываешься от работы и идёшь к метро, если я возвращаюсь домой затемно, и созваниваешься с клиентами в прокуренном подъезде, пока я сплю.

У меня нет от тебя свободы – и у меня нет ничего дороже, чем это её отсутствие. Человек не создан для одиночества. Даже самый самодостаточный, завтракая в зимние семь утра, садится лицом к окну: высматривать горящие лампочки чужих кухонь.

В сентябре мы с Аней внезапно случились счастливыми. И Аня просила сделать кнопку сохранения, чтобы мы такими не перестали быть… Открыв один из своих «блокнотов для всего», я нарисовала кнопку «SAVE».

В апреле нужна другая кнопка – «остановить и начать с начала». Может быть, у нас получится по-другому во второй раз. Лучший месяц года утекает сквозь пальцы, бессильно прижатые к стеклу.

Тем, кто со средней школы строил себя песнями, в которых главные ценности – свобода и любовь, в которых дома – бетонные коробки, а установки общества – закрученная стеклянная банка, не выжить в четырёх стенах. Родившиеся в благополучных семьях, любимые родителями, всегда имеющие двери, готовые открыться и принять, мы – бродяги.

У меня нет дома, потому что мой дом – дорога. Я привязываю его к людям, городам и иллюзиям, но стены крошатся, когда о городах приходится забыть, а к людям перестают быть применимы слова «встретиться», «обнять», «подержаться за руки».

Для них у меня осталось одно слово – молиться. Я чувствую себя слабой, почти ничтожной, когда не могу спасти мир. Как бы мне ни хотелось с каждым днём становиться сильнее, мне не кажется, что мы продержимся до конца.

Я fragile[132], но весенний ветер делал меня сильнее.

Иногда так сильно хочется выйти на улицу, что почти не чувствуешь разницу: через дверь на первом этаже или в окно на десятом. Это не суицидальные мысли, это – мысли о побеге.

Pray for young lovers. И ответь, пожалуйста, потому что я не выдержу сейчас на Твоей линии долгие гудки.

Кризис слова «Дом» я впервые ощутила в июле 2016 года. Тогда я замёрзла, гуляя в парке, и Артём привёз мне свою старую толстовку, которую так и не забрал потом (она до сих пор служит мне ночнушкой). Я вела дневник, куда записала несколько дней спустя:

«По своей привычке, вызванной любовью к запаху чистых вещей, я понюхала её прежде, чем надеть.

Она пахла домом.

Этого запаха я не чувствовала в собственном доме уже очень давно. Да, тут хорошо, я люблю проводить тут время. Но наша квартира больше не пахнет ТАК».

Я тогда впервые поняла (и, разумеется, ещё не могла увидеть в этом закономерность), что Дом – это место рядом с любимым человеком. Место, где ты концентрируешься на нём, где цепляешься за него взглядом, подняв голову от своих занятий, где учишься чему-то ради него и у него и чувствуешь, как он чему-то учится у тебя.

Новый кризис слова «Дом» появился в начале 2018. Мы уезжали из Вильнюса, и я знала, что душой остаюсь там. Гуляя по Вишу Швентую – улице Всех Святых – я спрашивала Город, позволит ли он мне однажды остаться в себе жить. Мечту съездить в Вильнюс на год я лелеяла ещё с 2016 года (тогда этот город впервые влюбил меня в себя). Но когда оказалось, что любовь прожила два года разлуки и стала только сильнее, пришло время говорить о чём-то более серьёзном.

Отвечая на мой вопрос, улица-пророчица Вишу Швентую рассыпала пакет с продуктами у прохожего. Помимо овощей на асфальт выпала маленькая бархатная коробочка, раскрылась, и в ней оказалось обручальное кольцо.

«Согласна!» – сказала я Вильнюсу и до появления Кирилла ни разу не хотела привезти туда юношу, который бы мне нравился. Потому что не возят к мужьям любовников.

Правда, Кирилла всё-таки привезла. И мы стали любить Вильнюс вместе и вместе планировать однажды там пожить.

Третий кризис слова «Дом» случился весной 2019. Из-за тяжёлых обстоятельств я стала ненавидеть место, где живу. Я любила свою комнату, нашу кухню, на которой папа сделал неоновую подсветку по периметру, наших котиков. Но воздух в квартире душил меня, и я ничем не могла заниматься в ней, кроме как спать, пока не придёт время выходить на улицу. Иногда я спала по шестнадцать часов подряд. Я протирала антисептиком ручки дверей, мыла унитаз и раковину всякий раз перед тем, как ими воспользоваться, переобувалась в уличную обувь на входе в туалет. Я почти каждый день ночевала у подруг, потому что там было больше Дома, чем дома.

Этот кризис длился очень долго, почти полгода, пока я не почувствовала себя «на месте», на пару дней попав в Альпы. Я окончательно влюбилась в горы и решила, что обязательно должна жить там. Потому что в Москве бывает, что не для чего вставать утром. А в горах вставать обязательно, чтобы посмотреть на горы. Эта любовь живёт и крепнет при каждом взгляде на пики гор – живые или сфотографированные.

А потом я начала жить на две квартиры. Я стала чувствовать себя вечным странником, в каждый выход из дома собирая рюкзак с ноутбуком, зарядкой, какими-нибудь вещами, которые не нужны мне, чтобы просто доехать до универа. За полгода я только один раз жила на месте целую неделю – на съёмной квартире в Тбилиси, где не было шкафов, и мы хранили вещи в чемодане. И всё-таки кое-что не давало мне упасть, насовсем потеряв своё место:

А потом Вселенная жестоко пошутила над человечеством, в том числе – над моей проклинаемой бездомностью: нас накрыло Covid-19 и самоизоляцией, и, выйдя в самом обычном порядке из одного дома на пару дней, я больше не смогла туда вернуться.

Самое странное: я не чувствовала дискомфорта. Я приняла эту статичность с надеждой на то, что однажды она променяется на отдельную квартиру, а потом на отдельный дом (конечно – не без гор), но с абсолютной удовлетворённостью сегодняшней географической ситуацией.

Потому что какая разница, где я проснусь сегодня, завтра и через месяц, если я просыпаюсь со своим человеком?

«Ведь ты – мой дом. Ты теперь – мой дом», – Толя Царёв.

– А ещё обещай: будем ходить по центру, держась за руки, немного продрогшие в сгущающейся темноте, пить молочный кофе, чтобы некрепко, чтобы получилось заснуть ночью, обниматься в метро, а потом всё равно не спать, потому что какая разница, капучино или эспрессо, если ты и есть – мой кофеин, а я – твой?

– А ещё обещай, что всякий раз будет казаться, что я вижу тебя впервые, может быть, в третий раз, что эти губы ещё ни разу мной не целованы, что уж говорить обо всём остальном, что меня ещё нет в этих руках, в этих глазах – отражение уже есть, а меня ещё нет, что впереди бесконечно-много, весь май и ещё целое лето, а осенью придётся делать вид, что мы друг друга не знаем, и так сотню маев, лет и осеней подряд, потому что секрет – в том, что за августом снова следует апрель, когда я – это ты.

– А ещё обещай смеяться, как дурак, и в промежутках между поцелуями творить глупости: лежать на траве в минус четыре, ходить босиком по песку январской Балтики, приходить домой не просто заполночь, а задваночи, забывать написать родителям, а соседям не давать спать (песнями. конечно, песнями). И стоять под дождём, вдвоём застегнувшись в одном пальто, и спорить о том, какими будут наши внуки – ещё не наши, а просто собирательные твои и мои.

– А ещё обещай: будем просыпаться в горах, залитые солнцем, завтракать свежей выпечкой и фильтром на эфиопии прямо в подъёмнике, а на обед покупать огромный горячий хлеб, завёрнутый в распечатку учебника по английскому за пятый класс. И притворяться неместными, где бы мы ни были, на французском пытаться узнать дорогу где-нибудь в Тамбовской области, объясняться жестами, строить потерянный вид.

И хотя всё это мне, конечно, нужно сию секунду, а не когда-нибудь потом, обещай – и я найду силы пройти через конец света, чтобы снова сидеть на асфальте на Забелина в парадных джинсах и, заткнув уши шумом машин и прохожих, писать сказки – те, которые мы прочтём в следующие «смутные времена».

Однажды все станут буквамиВ потрёпанных дневниках,Залитых случайно кофе(Да пофиг, сойдёт и так),И может быть, это грустно,Печальный такой конец:Однажды все станут памятьюНебьющихся больше сердец.Однажды все станут датами,Просроченными давно,Однажды все станут музыкойВ старом немом кино,Однажды все станут листьямиВчерашних календарей,Однажды всем будет некуда«Сильнее, умней, взрослей».Однажды все станут прошлым.А может быть, даже мусором.Но мне без тебя всё ещёБудет отчаянно пусто.Пусто.Пусто.22 апреля 2020

23 апреля 2020

Год назад был очень хороший день: стихи на завтрак, прогулянные (не нами, преподавателем!) пары, Дом актёра на Арбате, удивительная музыка, поднимающаяся по спирали вверх, красные штаны в клетку, кудряшки после дред, карточки от Дани, мороженое из Макдональдса, странное серьёзное кино на французском («Avec cette journaliste!»[134] авторы субтитров перевели как «С этой шлюхой!», мы с Катей и Полиной немного обиделись), огромное ведро попкорна (наверное, Катя доедала его ещё неделю) и уже наутро – завтрак от Кати, экстренные сборы к первой паре французского, конечно, опоздание. А ещё Лука, увидев меня, спросил: «Вы что, из Аббы?» Я сохраняю оптимизм, привыкаю к новой системе жизни (не-жизни?), но всё равно каждый день меня тянет поплакать (Кирилл считает, что это полезно, так что я не слишком себя сдерживаю) от того, что ни одного по-настоящему хорошего дня в этом апреле – в моём, моём, моём [в этом месте она стучит розовыми пятками по полу и бьёт кулаками воздух, растрёпанная и сердитая, как в детском саду] месяце! – не будет.

Это не нытьё, это какое-то отчаяние, отрицание Толиного: «А мне кажется, если вдруг больше не будет Весны, то никто из них ничего и не заметит», потому что я замечаю, я очень замечаю, и мне плохо, ведь именно весна обычно напитывает меня на целый год вперёд. Весной я могу не спать, почти не есть, состоять из мороженого, кофе, клюквенного редбулла и урванных у программы строчек стихов, детских книжек, прочитанных почти тайком на паре, вместо которой я ушла в кофейню с Аней.

И мне кажется, что я ничего не чувствую, рецепторы притупились, слух меньше слышит, глаза меньше видят, и в какой-то степени так и есть, ведь теперь сигналов, которые они привыкли распознавать, стало во много раз меньше. И мне не пахнет ничем, кроме комнаты и пронзительного ветра, выламывающего окна, а должно бы пахнуть хрустящим свежим хлебом, который руками разрываешь прям на улице, мокрой землёй в лесу, обязательно – ореховым капучино. Мне больше не нравится кофе с сиропами, но, боги мои, ореховый капучино с Артёмом, у которого аллергия на орехи, где-то на улице, с зажатым подмышкой пальто, с холодными руками и бесконечным спором на языке.

Годами терпеть, пытаясь дотянуть до весны, а потом просто не обнаружить её в один год, потеряться, слепо тыкаться носом, ища дорогу по сторонам, не видеть, не слышать, не чувствовать пути, лежать лицом в пол, в землю, кричать беззвучно (соседи же) на полу и закусывать футболку своего человека, чтобы не вырвалась наружу эта боль, и быть даже не в состоянии спросить себя: «А дотяну ли я до следующей, если этой не было?»

24 апреля 2020

Обрывки меня.

Я не могу объяснить, что значить быть писателем. Откуда берётся вдохновение? Как этому научиться? Я даже не уверена, что меня, с моим опытом из одной самоизданной книжки со сказками для неопределённого возраста, можно считать писателем. Мне хотелось бы, чтобы это было моим единственным делом. Чтобы я могла, встав утром, потренировавшись и приготовив завтрак, садиться за ноутбук и писать. Чтобы могла менять города и пейзажи за окном кофеен, в которых я растягиваю чашку капучино на десять страниц. Без дедлайнов по ненужным мне предметам в университете. Без метро.

Сейчас, когда я уделяю своему Делу столько времени, сколько некоторым не хватает на их хобби, я чувствую себя неполноценной, недовысказанной. Я знаю, что не реализую свой творческий потенциал, и во мне червячится страх того, что всё нереализованное умирает.

Сегодня хотели поехать на велосипедах в Surf (полчаса в одну сторону), рискуя быть арестованными за нарушение карантина. Но за окном дождь, холодный серый воздух, и мы никуда не едем. Завтра будут первые Фиолетовые Чтения онлайн. Нужно быть тёплой, необъятной, яркой, чтобы долучиться до людей сквозь экраны и километры сети, а меня ничтожно мало. Я – маленький мокрый комочек.

Думаю, моё творчество – это мои идеи, взятые из моего жизненного опыта, и дыхание Бога. В последнее время то, что я пишу – это не альтернативный способ признаться в любви, а альтернативный способ встать на колени и посмотреть в небо. Между мной и небом – потолок и ещё несколько этажей (если честно, я не знаю, сколько этажей в доме, где мы живём). А также московский смог, тучи, космос… В горы хочется ещё и потому, что небо там гораздо ближе. Когда смотришь в него ночью, кажется, что можно дотянуться рукой, снять луну и положить в карман. Я, может, и не дотянусь, но вот Ваня Юрчев со своей высоты точно дотянется. И – верю – поделится и луной, и звёздами.

По правде, для того, чтобы быть писателем, не нужно писать грамотно. Письма Буковски «с сохранением авторской орфографии» полны ошибок, а ведь в английском ошибки делать сложнее, чем в русском. Не нужно писать много. От Грибоедова только и осталось, что «Горе от ума», но и это куда больше, чем оставляют после себя 98 % людей. Не нужно изобретать невероятные идеи (потому что обо всём было написано задолго до рождества христова), не нужно разрабатывать удивительный слог (любой слог кому-то да понравится). Только и нужно что – слышать.

Уметь забыть, отодвинуть на задний план себя и растворяться в других, становясь ими. В дедушкиных мемуарах есть такая фраза: «Выйти за пределы своего и понять другого – основа душевного общения». А писательство – это тоже форма общения. Меня и листа бумаги, меня и читателя. Только здесь непрямой обмен: понять нужно одних, а рассказать – другим.

Иногда мне кажется, что я всё время живу за пределами себя. А какая-то чрезмерная рутина и усталость загоняют в эти пределы, но мне в них тесно и душно. «Вызывает протестное настроение».

Это может пугать, но, наверное, скорее хорошо. Вот ещё из дедушкиных записей (вообще-то они очень впечатлили меня, и мне жалко, что в стопке бумаги было всего двадцать страниц, на обратных сторонах которых – мои детские карандашные рисунки): «Самое страшное – это пустота наших деревень. И разносят эту пустоту цыгане с палёной водкой и наркотой. Впрочем, нечего на наших будулаев бочку катить – не было бы пустоты в душах, некуда было бы и палёнку наливать». У меня нет пустоты в душе, напротив, в ней так много, что девать некуда. Если купить за раз двадцать килограмм картошки, большая часть сгниёт. И у меня внутри тоже гниёт, когда нет возможности писать от утра и до утра, отсюда и берётся эта бесконечная тоска-боль-боль.

Весна ведь создана для того, чтобы ходить на свидания в лес и, не посмотрев погоду, вымокать под солнечным дождём. А мы сидим дома. И даже погода на карантине: уже двадцать четвёртое апреля, а до сих пор не было ни одного солнечного дождя. Всю прошлую неделю погода каждые полчаса сменялась с вьюги на град, потом на дождь, а потом на тёплое солнышко. И всё это – и град, и снег – в плюс десять.

На следующей неделе буду заниматься испанским на час меньше обычного, и, может быть, «прогуляю» какую-то из зумовских пар. На меня очень давит то, что теперь все десятки людей, с которыми я пересекалась в день, находятся у меня в комнате. Каждый видеозвонок впускает сюда чужих людей. А я здесь и ем, и люблю, и сплю, и плачу. И вот, вроде, никогда мне не было сложно выворачивать душу наизнанку и ходить с ней, оголённой, по улице, но ведь раньше можно было прийти домой, отряхнуть душу от дорожного песка, отмыть от чужих рук.

А теперь она вся в тяжёлой человеческой пыли. И защитный слой уже промялся.

Сейчас нет тех, кому просто, я в это верю. И мне очень хочется отдавать тепло, даже если во мне его нет (этот как раз отличный повод произвести хоть немного). Заказывала бабушке с дедом кулич; пела подругам на личные прямые эфирчики под укулеле, терзая слух бедных людей и бедную гитарку; отправляла мерчевые футболки. Но этого очень мало. Не этого мне хочется, а дарить цветы и целовать морозные обветренные щёки.

Последняя на сегодня цитата дедушки. «Общая светлая печаль облагораживает поганую водку в красивых бутылках, и мы все понимаем, что главное событие в нашей жизнь впереди, и это событие – смерть».

И мы все понимаем, что главное событие в нашей жизни впереди, но это не смерть, дедушка. Это наше следующее рождение. Ты помнишь Палыча, моего второго деда? Однажды (ты будешь в этот момент стоять рядом, серьёзно придерживая очки) я возьму его на руки, маленького, с пухлыми пальчиками и пяточками, кричащего от восторга и боли – от того, что слепит глаза впервые увиденный Мир.

Я – абсолютный достигатор. У меня просто не получается получать удовольствие от жизни в статике, а «остановиться и подышать» звучит как смертельный приговор. Разве это не пустая потеря времени?

Постоянно кажется, что жизни отведено слишком мало, что отсчитанные уже двадцать лет – не сокровища опыта, а забитый в колени песок. Потому что каждый день, не прожитый «в плюс», прожит в минус.

Когда мне было шестнадцать, я установила правило: каждый день делать что-то в самый первый раз. Очень несложно следовать этому правилу в шестнадцать. С одной стороны, море неопробованных возможностей; с другой – ты уже более-менее взрослый и в состоянии постоянно находить что-то, на пробу чего не понадобится спрашивать разрешение родителей. Но время идёт, и либо ты теряешь энтузиазм, либо «новое» вокруг тебя потихоньку подходит к концу.

Нет, думаю, попробовать всё на свете невозможно чисто технически. Даже если тогда же, в шестнадцать, из этого списка вычесть особо неприятные штуки вроде наркотиков и уголовных преступлений. Но когда человека на несколько месяцев запирают в одной комнате, не лишив, вроде бы, права выходить на улицу, но объявив это право незаконным (вслед за ним голова скоро делает незаконным и право выхода в коридор-кухню-туалет, и вот я уже трясусь перед дверью в спальню, когда мне надо из неё выйти), близкое «новое» быстро подходит к концу.

Полтора месяца назад мы впервые ходили на университетские пары онлайн, впервые переводили в онлайн занятия со своими учениками, концерты, походы в кино и театр, и вообще много чего делали впервые, не выходя из комнаты. Но всё уже перепробовано – и поле новых свершений у меня теперь лежит разве что в гастрономической области. Понятно, что от этого никаких впечатлений.

У меня большой кризис из-за того, что я не могу сейчас жить одна. То есть, «одна вдвоём» – ну, вы поняли. Я этого жажду и требую даже не потому, что мы уничтожаем друг друга, по двенадцать часов подряд по очереди зависая на звонках, лишая комнату тишины и при этом не давая себе возможности выговориться – к этим двенадцати добавьте, пожалуйста, ещё время на то, чтобы поговорить друг с другом друг о друге, и получится, что кроме разговоров есть только сон. Я жажду и требую «одиночества вдвоём» по очень простым бытовым вопросам: мне хочется, чтобы было всё время чисто, полный порядок и ничего лишнего, но я смогу этого достичь, только если буду ответственной – и буду хозяйкой – всего пространства вокруг себя, а не крошечной его части.

Это я уже давно заметила. Чем хуже мне внутри, тем больше требуется, чтобы всё сияло и пахло средствами для мытья. Отчаянные попытки хоть как-то вернуть спокойствие, которые разбиваются в дребезги о чужое нежелание убирать за собой. Понятное ли, хотя бы в целом?

Если отбросить все рвущие душу «но это же поведение не человеческое, а свинское!» – да, понятное. Убираться не все любят. Убираться, если по-хорошему, даже я не люблю – мне не нравится действие, но нравится результат. Вот только когда он важен только мне, все усилия мгновенно отправляются коту под хвост. И уже нет сил заставлять себя действовать, просто вырабатываешь ненависть ко всему вокруг.

Но вообще-то я люблю жить с кем-то. Я люблю жить с людьми более опытными хотя бы в бытовых вопросах. Приходить, жалобно мяукая, и спрашивать, советоваться, просить рецепты. На выходные мы выбрались к Катс на дачу, и я, истосковавшаяся по такой возможности, донимала всех вопросами.

А как готовить карри? А как пользоваться кухонным комбайном? А что это за агрегат такой, а это, а вот? А что такое кафир и куда его кладут? А можно таким средством помыть вот это? А почему сюда такая вода? А как работает, функционирует, при помощи чего, зачем, почему?

И ещё так здорово иногда – спрашивать разрешение. Можно я возьму эту чашку? Можно в этих тапках выйду во двор? И ещё так здорово иногда – получать большую чашку бамбла (ничего сложного: тот самый мерзкий кофе из кофемашины, тоник, апельсиновый сок, лёд) с голубой трубочкой, сделанную для тебя другом. Или лопать испечённые подругой блины.

Не потому, что не можешь сам – всё ты уже можешь. А потому, что нельзя всё время всё делать самому.

И об этом мы, не дай бог, позабудем на карантинах, когда все вынуждены стать самостоятельными и научиться делать то-самое-необходимое, для чего обычно вызывали помощь в лице друзей.

Ведь бывает немыслимо приятно – приехать на дачу, выяснить, что вас забыли предупредить о генуборке, проспать до обеда, погулять вокруг дома, много часов подряд убираться, а потом валяться на полу, отнимая друг у друга попкорн, и смотреть кино. Тогда как ту же самую генуборку, с тем же самым попкорном и кино ты мог бы получить-проделать и дома – но дома всё это не в охоту, влом, да и вообще: так уже было. И можно пойти работать и достигать.

Я думала, может, научусь не бегать ужаленной собакой, пока сижу на карантине? А я просто бегаю ужаленной собакой по малому кругу, по малой линии даже: из одного конца комнаты в другой конец.

Когда мне было шестнадцать, меня познакомили с буддизмом. И я очень серьёзно отнеслась к трём заповедям: не жалуйся, не обвиняй, не оправдывайся[135]. Так серьёзно, что выполнение первой не довело меня до добра, и потом очень долго приходилось учиться снова жаловаться, чтобы удержать ускользающую крышу.

Но в последние время мне (как и многим сейчас) так плохо, так плохо, что я жалуюсь круглыми днями. Не вслух даже, не кому-то (хотя и такое тоже бывает), а просто про себя. Жалуюсь да ною.

Стала читать «Жалобную книгу» Фрая, чтобы запугать себя накхами[136] (интересно, как им на карантине живётся? что кушают?) Потому что мне вдруг пришло в голову, что я, наверное, уже по инерции ищу поводы пожаловаться, когда их нет.

Пока никто толком тебя не видит и не трогает, можно практиковать новые методы управления реальностью. Например, говорить: «Я так решила». Я свалю к чертям из Москвы как можно скорее – я так решила. И не важно, как оно случится, потому что оно случится. Я и список вещей написала, чтобы наверняка (и чтобы получилось собраться за полчаса). Осталось только кофе хорошего в дорогу купить.

У меня будут этим летом поводы ходить в платьях, да в длинных, чтобы можно было сидеть на каменном остове памятников, пить кофе (или вино пить, или даже, чем чёрт не шутит, ром с Лучиком) и не париться, что они грязные. Я так решила.

И горы у меня будут. Я так решила. И массовое празднование дня рождения – я так решила. Может, не день в день, а вообще хорошо бы день рождения провести в горах, но это я пока не решила ещё[137].

Я не могу решить за весь мир, что он поправится и зафункционирует по-прежнему. Или по-новому, но хорошо и здо́ро́во. Но могу решить за себя, что всё у меня вокруг будет как следует – а миру придётся подстроиться и, может, даже прогнуться.

Вы там попробуйте тоже для себя железно что-нибудь общественно важное решить. Колдовать окружающую нас реальность – это всё-таки общий труд.

А тем временем сегодня очень хороший день. Вообще не на что жаловаться, кроме того, что уже 19:42, а я так и не принялась за дело. Но это, кажется, повод радоваться, а не дуться.

Спасибо моим Кириллу и Егору за то, что так хорошо.

Не стой. Уходи. Вот зачем ты тут стоишь? Холодный и каменный, как мраморный пол в декабре. Что толку: всё это из меня тянуть, мучить меня, чтобы потом всё равно развернуться и не хлопнуть даже – тихо, трусливо прикрыть дверь. Уходи сейчас. Зачем ты тут стоишь.

Я всё понять пыталась – потом уже устала, наверное, понимать – тебя. Пустоту твою, вечное это отчаяние в серых, как старый доспех, глазах. То, какое бремя ты несёшь и то, для чего: ведь никто его на тебя не вешал, ты сам взял.

И выписывала. Старательно так выписывала: на стенах, на потолке над кроватью, на памяти. Тихо. И слова твои тихие, будто бы не предназначенные для говорения вслух, и долгие, и сочные: раз пригуби их, два, три, тысячу – не иссякнут.

Но только мне бы звенеть – и я звеню – когда чувствую на кончиках пальцев твоё присутствие, твои губы, шепчущие мне стихи – даже если я, словно слепая, никогда тебя не увижу – звеню, потому что звенит, дрожа от страха, хрустальная, до смешного хрупкая моя душа.

Мне бы звенеть – громко! – колокольным звоном, разнесённым по миру Волгой, в тумане необозримой от одного берега до другого. Но не слышно звона, потому что он теряется в мягкости стен. И я – тише росы, саму себя плачущей ранним утром. Тише вечности.

Я сижу на кровати в комнате и слушаю онлайн-концерт Alai Oli. Играют последнюю на сегодня – Сибирскую Раггу. Первую песню группы, в которую я влюбилась, но не в оригинальном исполнении, а в перепевке Полинушки и Заркова. Такой домашней, тихой, без концертного и альбомного звука.

Думаю о том, как всё циклично. Четыре года назад я слушала кавера Полинушки, которой я всегда не нравилась. Потом я продолжала любить песни других авторов в её исполнении – но не Alai Oli. Почему-то не получалось поверить, что она их слушает по-настоящему, и про кого-то чужого я бы наверняка подумала, что этот человек случайно наткнулся на песню моей любимой группы.

А потом я ходила к Полинушке на концерты и чуть ли не пряталась в углу, потому что знала, что она не любит меня, хотя я люблю её, и мне казалось, что я прихожу послушать её незаконно, как мелкий воришка.

Тоби не нравилась Alai Oli. Ему не нравилось, когда я накладывала цитаты на свою или нашу жизнь, потому что для него это была «сопливая девчачья музыка». Марго выбралась со мной на концерт всего раз. В итоге так получилось, что эта группа стала первой, на которую я покупала билеты одна. Я знала, что встречу на концерте много знакомых, приводящих меня в восторг людей (слишком классных и взрослых, чтобы общаться со мной – думала я тогда. А в прошлом году ездила с ними на концерт в Минск).

Музыка, которая лечит, которая становится ближе самых близких людей, и которую ты при этом ни с кем не можешь разделить.

Но время шло. Менялись люди, которых я держу за руки, когда мне больнее всего на свете – и когда я счастливей всего на свете. И, сидя на полу на пенках в ночь с осени на зиму 2019, мы пели эти песни с Кириллом, Егором и Полиной, и это больше не только-мои песни, а то, что я от души делю с родными людьми. То, что мантрую вместе с Аней, шёпотом, но хором.

Первое признание в любви Кириллу было строчкой из Сибирской Рагги: «И место там, где ты, будет моим домом». Я ехала от него к себе домой и с каждой минутой была всё дальше от дома. Кирилл ответил: «И место там, где ты, будет моим домом».

А потом, второго февраля 2020, мы сидели на концерте Бухлисиков, истории про которых я слышала от Егора, Коли с Мариночкой и Катс задолго до знакомства. Я пришла туда с опозданием, даже не знала, куда я еду, это был ужасно дождливый, абсолютно осенний день посреди обычно затяжной российской зимы. Я была в жутком смятении, одном из самых жутких смятений в своей жизни. В красивом белом шёлковом платье и зимних ботинках я целый день тонула под ливнем, то и дело теряясь на улице, ни разу не придя никуда вовремя и сразу на верное место. В тот день я перепутала два конца Москвы из-за созвучия Ленинского и Ленинградского проспектов. А после Егору пришлось выйти на улицу и найти меня, потому что гугл карты не видели нужный бар.

И вдруг Василиса сказала, что следующую песню они сыграют для меня, потому что нашли её на моей странице (когда мы, кстати, ещё не были знакомы), и им очень понравилось. Это была одна из главных теперь для меня песен: Sad Princess. Когда альбом вышел только для патронов, а мы с Кириллом встречались меньше месяца, был тёплый октябрьский день, утром мы проспали мои пары и его военкомат, я доехала до дома, потренировалась и не выдержала, поехала к нему на работу, потому что очень соскучилась. Потом он провожал меня на вечерние пары и ждал с них: сидел во дворе журфака и программировал.

У меня были новые песни. Я слушала их в неправильном порядке, с конца к началу, отдав ему один наушник. «Ты мне слишком сильно нравишься, я не могу собраться», – пела Оля, а Кирилл на этих словах посмотрел на меня и сказал: «Да уж, не могу». И эта песня стала для меня «нашей песней». И девочки её перепевали, немножко посвятив мне.

Тогда, в тот день круг замкнулся – круг, но не кольцо. У моей души был маленький праздник – может быть, даже маленький день рождения. Иногда музыка играет большую роль в жизни. Иногда – жизнь играет большую роль в музыке. Иногда это сливается, и получается поистине целительный свет.

Из меня всё чаще выпадают знаки препинания. Я пишу без них, будто бы шепчу эти строчки в болезненном бреду (может быть, я правда шепчу их в болезненном бреду?)

Мне очень громко от простых сообщений, и я не понимаю, нормально ли это: сжиматься в комочек страха от необходимости ответить на переписки ВКонтакте. По работе общаться проще, чем со знакомыми и иногда – с друзьями. Я придумываю проекты, а потом молчу, когда мне пишут те, кому я предложила вместе их реализовать.

Хорошо было прошлым летом: приезжая на практику на Савёловскую, я выходила из метро и десять минут пути и три минуты приготовления кофе в «Добром дне» слушала голосовые от Бори, а на обратном пути сама записывала ему сообщения. Боря – одна из моих самых красивых историй.

Можно сказать, что мы и не знали друг друга до этого (того) лета (чувствую, вы улыбнулись). Были знакомы, даже общались пару раз, и я думала: «Какой он хороший, можно было бы пообщаться побольше, стать друзьями». Но я живу в панцире, из которого часто не видно новых друзей. Боря взял всё в свои руки, когда пришёл ко мне домой за книжками и – не предложил свою дружбу, нет. Просто показал, что она уже есть.

Полторы недели до этого состояли из дней, которые вошли в мою историю. Каждый день – исторический день. А ночью мы с Варей улетали в Париж. Только что помытые волосы были кое-как собраны посреди лба, старая тёмина толстовка с закатанными рукавами, которую я таскаю как спальную уже пятый год, домашние штаны все мокрые – я мою от дикомятной грязи ботинки.

– Прости, – говорю. – Я тут ботинки мою. Подождёшь?

– Хочешь, я помою? – спрашивает Боря. Чужие люди так не спрашивают.

Потом мы ели торт, который за три дня побывал в Москве, Твери и Туле – и если бы мы его не съели, поехал бы в Париж. А ботинки я домыла уже вечером. Боря с тех пор писал мне сообщения, больше похожие на письма. А потом и письма тоже.

На следующей неделе мы улетим на Алтай. У нас билеты в один конец. Вчера я ревела из-за этого несколько часов. Друзья сказали, что я – дурная от такого реветь, а мне кажется, что это последний способ стать ещё бездомнее. Это всего лишь билеты в один конец с расчётом вернуться через месяц-другой, но чудится, что я не смогу вернуться, потому что мне некуда возвращаться: у меня есть люди, но нет места.

Я сдам сессию за две недели обязательной изоляции, и у меня останется звенящая горным воздухом пустота от ненужных мне на самом деле учебных и рабочих дел. Время, чтобы вставать утром без будильника, варить кофе в джезве, заливать в термос и уходить в горы до тех пор, пока не сядет ноутбук и рука не отсохнет строчить в тетради. Буду заканчивать книгу.

Как всегда мечтала, я еду в горы, чтобы Делать Своё Дело.

Вчера Jérôme (принудительно выданный псевдоним) спрашивал меня уже не в первый раз, почему мне не страшно быть такой открытой. А правда в том, что мне куда страшнее перестать такой быть. Я всё время чувствую себя голой перед толпой людей с ружьями. Но правда в том, что вместо того, чтобы стрелять в меня, им хочется меня защитить, спрятать и согреть – надо только поверить в это, преодолевая стыд и страх, и так и будет.

Я боюсь не быть открытой, а стать закрытой, и перестать всеми клеточками чувствовать боль и ловить свет.

Существует множество способов разбить человеку сердце. Один из них – принять разом отвратительно-трагичное и удивительно-возвышенное родство: породниться с его матерью. Среди моих друзей есть люди (гораздо больше, чем один человек), которые признавались: им моя мама ближе, чем их собственная. Моя мама – как цветаевская Москва, как сама Цветаева – странноприимная. Я тоже унаследовала от неё эту черту.

Двери дома моей мамы всегда открыты. Она самозабвенно заботится о десятках людей: самозабвенно, то есть – себя не помня. Иногда я думаю, что кто-то должен запретить ей (хотя бы ненадолго!) помогать другим, ведь они её – не желая ей зла – выпьют!

Такое родство удивительно, потому что я знаю: моя мама – лучше всех мам на свете (хотя и её мама – бабушка – лучше всех мам на свете, и папина, и вообще всякая мама, если она Мама!) И такое родство отвратительно, потому что больно осознавать, что у людей мама – не Мама, и Мама для них – чужой по рождению человек.

В последние годы я, наверное, больше мамина дочка. Мама для меня – без преувеличения лучший друг (говорю не от того, что она будет читать, а по сердцу). И мне очень радостно, что мою маму можно не просто знакомить с друзьями, зная, что они будут взаимно очарованы, но и целенаправленно звать на праздники и посиделки, которые я организую для друзей, на концерты. Некоторые мои друзья, даже если мы с ними начинаем общаться и видеться меньше, приезжают в гости уже к маме.

Но маленькая я была абсолютно папина дочка. Однажды мы с папой сидели на кухне посреди ночи, и он со слезами на глазах вспоминал, как это было: как я ехала у него на плечах, а потом он меня снял, взял за руку и засеменил короткими шагами – иначе я за ним не успевала. У меня у самой влажнеет душа от того, как он тогда сказал о внезапном осознании ответственности за то, я – его маленький человек. Не ребёнок, а человек.

Быть ребёнком для меня всё детство было обидно. Среди родительских друзей я больше любила тех, кто со мной говорил на равных. За одного такого парня, их студента Сашу, я даже собиралась замуж в дошкольном возрасте (когда много лет спустя он действительно женился, смущался сообщать об этом – боялся, видимо, что разобьёт мне сердце). По этой причине сама я всегда говорю с детьми на равных – знаю, как это важно.

От папы я унаследовала две основных черты: исключительную вредность и чувство юмора. В детстве мне его шутки казались непростительными: такие злые! Как можно! Потом я доросла до старшей школы. Ещё одно папино «наследство» – солнечные мальчики. Если на весёлого папу посмотреть, он до сих пор кажется солнечным мальчиком: русо-рыже-серая борода, русые волосы, летом не подсвечиваемые – высвечиваемые солнцем. Папа улыбается и лучится. У меня есть Боря и Лука, про которых с первого взгляда было ясно: мои! Лучатся как папа. А потом они начинали шутить, и мнение утверждалось.

Лука – не только солнечный, но и морской. Не потому, что он приехал учиться с нами из Севастополя, наскоро сменив один журфак МГУ на другой. А потому, что он мурчит, как морские волны тёплым утром, и солоно-песочно всыпается тебе в душу – не сразу, понемножку, но заполняет её целиком. Из Луки, кажется, прекрасный вышел бы моряк (мы даже однажды подарили ему тельняшку). В порту он бы с солёным взглядом рассказывал о море, а в море – пел бы о земле, играя на четырёхструнной гитаре. Мой папа действительно моряк.

И когда я думаю (с неизменной нежностью) о своих друзьях, я понимаю, что они параллельны моим родителям, словно не случились со мной волей Провидения, а были подобраны «по образу и подобию». Либо громкие, яркие и необъятные, как мама, либо глубокие, с неожиданными душевными открытиями, и солнечные, как папа.

Каждого человека, который начальную букву этих прекрасных простых слов не может посреди предложения сделать большой, мне не жалко – мне разрывно, раскольно, распадно, как трещине, которая, рождённая молнией, пронзает насквозь гиганта-гору и – крошечная, бестелесная вспышка света! – разламывает пополам.

Внутри меня так много, что всё это нельзя наполнить одной любовью. Год назад это было кризисом и ночным кошмаром: мне казалось, я – бездна, которая способна только пожирать, пожирать, пожирать чужой свет… Может быть, я и была бездной, но света окружающих оказалось так много, что он наполнил бездну и зажёг её, как новогоднюю гирлянду.

Меня так много! Как и у всех, иногда это «много» – про боль, но гораздо чаще – про любовь. Когда прошлым летом в моей жизни появился Боря, и я, задыхаясь от нежности, фотографировала его солнечность, подчёркнутую августовским светом, и беспрестанно выкладывала в Инстаграм, многие мои знакомые думали, что я в него влюблена. Я соглашалась. Я и сейчас соглашусь: да, конечно, влюблена, а как же не? В его шутки, в его эфемерное восприятие, в мраморные руки. Я влюблена в Орлушу: блёстки на веках, кисточки в руках, умение оставаться несерьёзной в любых ситуациях. Влюблена в Катю, которая в семь утра будит вас в вашей кровати, хотя ещё вчера была в Перми. Влюблена в Аню, особенно когда у неё жёлтые цветы в руках, в её хождение по кромке абсолютной боли и умение не быть при этом болью. В Егора, с жаром рассказывающего новости про мотоциклы, или настраивающего волынку, или, разумеется, поющего, зажмурив глаза, а ещё в спящего, свернувшись в комочек, как кот. В Луку, который случайно прогуливает пары по пути на эти же пары, его пшеничные волосы, и бороду, и голос, обнимающий, как пушистый плед. В Полину, её тонкие изящные пальцы, талант верить в сказки и цветные концы волос. В Лизу, которая всё воспринимает так остро, что о неё можно было бы порезаться – но волшебным образом она не ранит, а вдохновляет. И, конечно, в Варю, её улыбку, то, как она машет рукой, когда зажгла сигарету, называет меня «ребёёёёёнок!», готовит завтраки… И в каждого своего друга, с которым я пила вместе утренний кофе (а с Колей – чай), в каждого друга, которого ловила в объектив фотоаппаратика, каждого друга, с которым танцевала, гуляла часы напролёт и просто обнималась.

Каждый день – это как витаминки или мой любимый кофе – я трачу хотя бы час на то, чтобы быть влюблённой в своих друзей и сочинять об этом слова. Именно это превращает меня из бездны в бесконечность.

Дорогой Боря,

Мне вдруг стало отчаянно необходимо написать тебе бумажное письмо (хотя через пару дней я обязательно буду его перепечатывать – а ты получишь так нескоро). Под воздействием Цветаевой, конечно.

Мне про тебя нужно написать – не могу. Я вдруг поняла, что мы друг другу про жизнь – только как средство художественной выразительности. Ты про отражения, которые я вижу в лужах, знаешь гораздо больше, чем про мой быт. Это волшебное что-то, надчеловеческое.

Когда написала тебе стихи, показала маме. Спрашивает: «Кирилл не ревнует»? Я ей: «Зачем?..» Не поняла даже. Конечно, я в тебя влюблена – до чёртиков, и ты в меня тоже влюблён (не отпирайся, знаю), но это другое: влюбляться хоть каждый день можно, любить – как женщина мужчину, как мужчина женщину – всеобъемлюще – раз и навсегда, на вечность… Вечности кончаются – у меня одна кончилась – но навсегда остаются. Я в тебя влюблена, как в весенний воздух, как в солнечные лучи на белых простынях, не любовью – апрелем.

Апрелем.

Три дня с нами жила пара с ребёнком. Чудесные. У неё – синие волосы, у него – огромная тёмная борода, он поёт «Элизиум» и «Мельницу», им больше тридцати, наверное, но они мои сверстники. Мы могли бы стать друзьями. Их сын, Костя (год и десять месяцев), заобожал меня. «Арина, идём! Уезжаем! Арина!» – хотел меня увезти. «Нет, Костя, Арина остаётся… Хотя одно место в машине у нас есть».

Веришь? Будь я тут одна и не будь это шуткой – согласилась бы. Почему у меня нет старших друзей с детьми? Все дети, на чьих родителей я подписана в инстаграме, мои. Я их люблю, как родных, я знаю всё, что им нравится.

Вчера после ужина (кормила Костю арбузом) я долго играла с Костей. Когда вернулась – не могла работать. Меня разрывало от нежности, меня убивало нежностью.

Мне такой нельзя своих детей – я умру. Я от одного взгляда на них умру, просто сольюсь с воздухом.

Снился флэт-уайт. Хочу сидеть с тобой в StS[138] (пахнет морем) и пить кофе.

Но мне кажется, Москвы уже нет. И возвращаться некуда.

P. S. Отстаю на день. И на год. Вчера вспоминала день, когда впервые влюбилась в М. и К., а он и был вчера.

Весна 2020 не завершилась первого июня, потому что этой весны не было. Когда всё закончится, мне кажется, нам должны загрузить место последнего сохранения. Для меня это – аэропорт в Сочи. Наверное, я развернусь и уеду обратно в горы: смутная не-память подскажет, что обучение бывает дистанционным, а значит, можно не возвращаться в Москву и в университет.

Впрочем, я всё-таки попала в горы, несмотря на режим самоизоляции и весь этот вирусный фарс. Когда в детстве мы мечтали жить в удивительные времена, мы совсем не это имели ввиду…

В 2016 я записала в дневнике: «искусство – как ингаляторы и кислородные маски». Каренина и Вронский снимают палаццо в Италии, и мне кажется, что я тоже там. Эсмеральда пляшет по мостовой Парижа – мы пляшем вместе. Путешествия – игла, на которой я очень плотно сижу, и в комнате в Москве я чувствовала такую ломку, что в глазах темнело от крика, и приходилось утыкаться в подушку сухим горлом, чтобы не закричать вслух.

Мы уехали; меня поправило; но очень скоро стало казаться, что Москва не существует, все мои друзья – воображаемые, а прошлое, жизнь – плохо забытый сон. Я честно призналась друзьям в своей житейской глупости, и они согласились собраться, когда я вернусь. Этот день – день возвращения к реальности, излечения от сумасшествия бездомности, сумасшествия карантинности, сумасшествия фантазии – последняя глава. День, когда можно собрать все обрывки (всех любимых людей, из тёплых объятий на изоляции превратившихся в печатные строчки) в одно целое – и не склеить, но срастить.

Я начала собирать «обрывки газет», о чём ещё год назад говорила с Борей. Взяв маленькую бледно-голубую самоклеющуюся бумажку для заметок, я написала на ней искусно-небрежным почерком это название, и так у нас появилась рабочая обложка.

Изначально «обрывки газет»[140] – одна из миллиардов моих отсылок к Операции Пластилин[141]. Так я назвала вкладку в авторском паблике ВКонтакте, куда публиковала то, что страшно было выложить на стену: слишком личное, слишком эфемерное. Туда же стали попадать все стихи, и в последний год «обрывки» превратились в сборник моей неровной, но очень искренней поэзии.

Ещё одно название этой книги – «Исповедь городского сумасшедшего» – отсылка ко французскому исповедальному роману и к тем страницам моей новорождённой юности, когда одноклассники сообщили брату, что я «немного не от мира сего». И ко всем, кто после них говорил такое лично мне – укрепляя во мнении, что это отличная характеристика.

В эту книгу вошли дневниковые записи, стихи и тексты из моего ЖЖ (может, он мёртв, но я безостановочно пляшу на его могиле), а ещё немного заметок с Patreon’а. Когда Jérôme в следующий раз спросит, не страшно ли мне обнажаться душой, я дам ему эту книгу.

Как может всё снова стать по-прежнему плохо, когда было так – сравнительно – хорошо? (Почти) закончив эту книгу, я отложила её на две недели, чтобы дать «настояться», а ещё – чтобы прожить и прочувствовать последнюю главу. Теперь пришло время её написать.

Внутри я – затянутый до треска комок нервов. Мне столько всего предстоит сделать, стать такой взрослой, тогда как сейчас я… Сегодня утром сказала маме, что хочу отдать кому-то куртку, купленную на свой первый поэтический гонорар: очень красивую дублёнку на –20°, о которой я тогда почти мечтала. Дублёнка короткая и не закрывает даже поясницу. Наверное, она для автомобилистов, но точно не для меня. «Мне тоже очень нравится дублёнка! Может, лучше купить машину?» – шутит мама, и я тут же начинаю реветь. Мне плохо от слов «купить» и «деньги». Мне плохо от Москвы, хотя я, кажется, правда люблю (любила?) её.

Но всё-таки есть кое-что, от чего мне хорошо. Например, пока я набираю в телефоне набросок этой главы, рядом Орлуша читает со своего телефона первую. А ночью она обнимала меня, потому что я призналась, что за четыре месяца отвыкла спать не в объятиях, и «пустой» сон ни капли меня не восстанавливает. Мои друзья оказались настоящими, невыдуманными, тёплыми и вкусно пахнущими. В воскресенье вместе с ними я танцевала на первой собственной вечеринке, целовала их красные от жара щёки. Даже можно было не надевать маску.

Кажется, что я написала всю эту книгу о себе. Я действительно отчаянный эгоист: всё должно быть по-моему, и только попробуйте не дослушать, что я сказала… Вот только эта книга – о том, как любимые улыбки из ползающего превращают в парящее.

На Алтае мы были вне времени. В Красноярске, куда после заехали на неделю – над временем: вставали в два часа ночи по Москве и часами лазали по скалам. Раскидывая руки над пропастью, забываешь, что есть какие-то отдельные «вчера», «сегодня», «завтра». В Москве время ощущается очень остро, и как бы быстро ты ни бежал, оно наступает на пятки и покусывает локти. Кирилл вернулся как раз за этим ощущением, потому что оно важно в его работе. Мне, напротив, стало казаться, что я могла бы никогда не возвращаться в Москву.

Если бы не. Только здесь можно в один день и договориться, и пойти гулять, только здесь – щёлкать любимых людей фотоаппаратом, а не скриншотом в зуме, только здесь – целовать перед сном маму и папу.

И как бы я ни отрицала это, как бы ни чувствовала обратное, Москва – мой дом. Может быть, я действительно тут не на месте, но я тут вместе. А это стоит гораздо дороже.

Однажды я навсегда поселюсь в горах; куплю маленькую винодельню или кофейную плантацию; близкие будут приезжать ко мне в отпуск и отправлять детей на каникулы. И даже тогда я не смогу обрести статичность, потому что меня продолжит мотать по свету в поиске друзей: старых и новых.

Несколько дней назад я почти не в шутку предлагала переехать в Красноярск. «Твоим друзьям придётся ездить к тебе в гости очень издалека», – улыбнулся Кирилл. В тот день Орлуша была в Воронеже, Варя в Москве, Катя в Перми, Полина в Тамбове, Боря в Балашихе, Лиза в Чите, Лука в Крыму; все – дома. Компания друзей выехала в Тулу, а Аня отправилась в Краснознаменск в гости к Сергею и Наталье. «Им в любом случае приходится ездить издалека», – ответила я, и у меня было солоно в груди.

У меня было по-прежнему солоно в груди, когда вечером после вечеринки я спросила Полину: «А ты сегодня домой – куда?» – «В двадцать лет так у всех, да?» – написала она в сети на следующее утро. Мы хотели быть пилигримами, а оказались бездомными.

18 января 2021

Судьба «Обрывков газет» изменилась в один из последних дней 2020, за несколько часов до начала печати. Если честно, я даже не сразу поняла, что произошло – понадобилось несколько недель. Сегодня я ещё раз подписываю договор, ещё раз утверждаю макет и обложку, ещё раз завершаю процесс подготовки.

И я, и спонсоры, поддержавшие наш краудфандинговый проект, думали, что к этому дню уже будем держать книгу в руках. Пришлось ждать дольше, и всё это время вы продолжали меня поддерживать, подбадривать; вместе со мной восхищаться произошедшим переменам.

Хочется поблагодарить вас – и каждого читателя «Обрывков». Подарить что-то сверх ожиданий. Поэтому здесь, после финала, мы печатаем стихи, вошедшие в сборник «Забытая строка» – ограниченный бонус к «Обрывкам газет». Проза из этого сборника остаётся маленьким секретом для тех, кто приобрёл его в краудфандинговом проекте.

Спасибо, что прошли этот путь вместе со мной!

[Так и мы остаёмся бездомными, не умея остаться дома, не умея остаться домом, не сумев ни упасть, ни взлететь.]

В племени Тотту мальчишек с рожденья готовили к бою. Стоило встать на дрожащие ноги, учили ходить маршем. В восемь каждый из них овладевал стрельбою, в девять сражался двуручным и врукопашную. Мальчики нынче носят штаны и футболки; мальчикам Тотту мамы не шили ни шаровар, ни кафтанов; мальчики Тотту не надевали шапки, кепки, ермолки; мальчики Тотту носили круглые шлемы, похожие на каштаны. Их отводили в кузни ковать доспехи. Пламенный жар играл на недетских лицах. Мальчики трудились в кузнечном цехе (только после заката было можно остановиться). Зато вырастали мальчики – всем на диво. В одиннадцать каждый из них был отличный воин. Как взрослые, мальчики пили в тавернах пиво, утирая перчаткой пустые бороды после боя.

Политика племени Тотту предельно ясна. Земля – либо наша, либо следует сделать нашей. Вы наверное слышали, что политика – это грязно, но не грязно, а страшно – безличной кровавой кашей. Даже женщины племени Тотту росли жестоки. Отправляя детей на бой, заклинали грозно: не приходи без победы, не таи в себе мысль о боге, не гляди по сторонам, не смотри на звёзды. Женщины Тотту не плакали, ведь за слёзы старейшина племени мог отрубить им руки. И пока их мужья, их сыновья и братья и в снег, и в грозы не прекращали похода, женщины тоже не предавались скуке – они отливали пули, точили мечи и строгали стрелы. Женщины Тотту ходили весь год босыми, и потому, может быть, особенно были белы. Хобби девушек Тотту показались бы вам мужскими.

Но вот время прошло, а о племени Тотту известно мало. Все забыты победы, все присвоены снова земли. Племя Тотту когда-то полмира завоевало – и само с собой не сумело ужиться племя. Потому что ни юные мальчики, в кровавых постелях почившие, ни победе служившие холодные белые девы не умели сказать ни «прости», ни «люблю», не умели бороться с бушующим бурно гневом. И они не знали, что кроме в жестокой битве добытой победы есть высшее счастье: никого оружием не заканчивать и впервые самим начаться.

Цитата из песни «Шелест Утренних Звёзд».

Названия альбомов Операции Пластилин.

Строчки из песен Операции Пластилин.

Вы, наверное, догадались – но речь снова об Операции Пластилин.

Было время, когда каждый второй мой текст – не меньше – назывался «текстом прайдолюбви». Из раза в раз находить новые слова, чтобы рассказать своим людям о том, что они для тебя значат, кажется огромным трудом. Пока ты не открываешь запись, в которую новые слова сыплются сами собой. Поскольку все эти тексты полны имён, которые, кроме как в них, нигде тут не фигурируют, я опустила большинство. Но автобус, нарисованный Васей и собранный у меня в гостиной на премьеру «Пилигримов», до сих пор кажется одной из самых замечательных вещей, к которым я в буквальном смысле приложила руку. Его историю я не могла вырезать из своей.

Прошло несколько лет, но, кажется, мы до сих пор там.

На этом фестивале я впервые услышала вживую Операцию Пластилин.

Замените салат «Айсберг» на квашенную капусту, черри – на вяленые томаты, вместо пармезана потрите самый дешёвый сыр, который обычно плавят на тостах, в качестве жареной курочки используйте вот ту странную из столовских бутербродов, которая на вкус как плохая ветчина, заправьте всё это майонезом вместо уксуса и украсьте хлебушком крупными кусками – сушить до сухарей вовсе не стоит. Возможно, вам нравится «Цезарь» с перепелиным яйцом? Положите куриное. Целиком, резать не надо. То, что у вас получится, будет немного вкуснее, чем «Цезарь» из столовой монастыря в Черногории.

Осенью 2018 выяснилось, что у меня также могут быть пермские подруги по имени Лена.

Цитата из песни Операции Пластилин.

Цитата из песни «Я привык улыбаться людям».

Отчуждение = отсутствие эмоциональной вовлеченности.

Из записей, сделанных в 2018.

Цитата из песни Егора Гугаева «Делать неправильно».

Цитата из песни Аивер «Улыбайся».

Моё стихотворение является ответом на стихотворение Таирни, заглавная строчка которого использована в качестве названия.

Эта и следующие цитаты, использованные в главе, принадлежат Таирни.

Строчка из песни Alai Oli «Дома быть».

Цитата из спектакля МХТ Чехова «Бунтари».

Строчка из стихотворения «Революция», записанного на альбоме «Lucky 7s» Операции Пластилин.

Ответ на стихотворение рйна «Поэты ломаются так».

Стихотворение содержит отсылку на стихотворение «Знаешь, Джош, говорят…» Таирни – которое, в свою очередь, содержит отсылку на серию книг автора Николаос.

Моя подруга Катя собирает коллекцию бумажных стаканчиков с логотипами кофеен. Я стараюсь брать кофе в свой многоразовый стакан, но на новинки для этой коллекции у меня экологический карт-бланш. Моя миссия – в каждой поездке найти как можно больше уникальных экземпляров для Кати, а главное, не помять их и не испачкать. Взгляд, которым Катя смотрит, если на стенке осталось пятно от кофейной капельки, разрывает душу.

Это песня Alai Oli «Поток».

Так мы называли таблички с названиями стран или должностями (для президиума и журналистов), которые моделисты подписывают друг другу в последний день. Считается, что нельзя читать суверенитет сразу – зато можно годами перечитывать, когда Модель кончится.

Длинная ветка из коротких записей, созданная в социальной сети Twitter.

Эта цитата, как и приведённая на строчку выше, взяты из песни «Пёс» Операции Пластилин.

В марте 2018 я написала друзьям серию писем, которую озаглавила «История болезни». Как бы плохо мне ни было, эти письма писал счастливый человек – ведь ему было, кому их отправить. Чертовски хорошее «кому».

Как видите, делаю. Не соврала.

Гуголплекс – самое большое в мире число.

Гораздо проще, чем поверить, что ты заболел – поверить, что ты выздоровел, когда тебе вдруг ненадолго стало лучше.

Цитата из песни Alai Oli «Хочу остаться». В этой главе также используются цитаты из «Никогда», «Варшава» и «Счастье» (в соответствующем порядке).

Alai OLi, «Алиса», глава вторая.

Женщина моей жизни (перевод с французского).

Московская международная школа, где я училась, а также Грибоедовская гимназия школа № 1529 проводят Модели ООН, которые курируют члены Секретариата главной московской модели – C – MIMUN на базе МГИМО. Все остальные (университетские) Модели и организуют, и проводят студенты, основная часть делегатов – тоже студенты, а не школьники. Поэтому я делю модели на школьные и «взрослые».

На таможне от нас требовали обратные билеты. Видимо, боялись, что не вернёмся.

Мы поселились на улице Пилимо вместо улицы Пилес.

Буккроссинг, или книговорот – хобби и общественное движение, суть которого заключается в передаче прочитанных книг. Один человек оставляет книгу в специальном «домике» на улице, полке в библиотеке, кафе или музее. Другой забирает и оставляет что-то своё. Одна из самых необычных точек буккроссинга, которые я видела – на Пушкинской, 10 в Санкт-Петербурге.

Очень по-доброму подшучивали над ним в его же присутствии.

Цитата из песни Alai Oli «Снег и пепел».

Толя Царёв, солист и автор текстов Операции Пластилин, пел у меня в наушниках любимую песню «Спасибо за космос».

Полгода спустя он превратился в двуцветный суп из тыквы и красного перца (тоже очень вкусный), а что там теперь, я совсем не знаю. Как видите, никому нельзя доверять, даже супу.

Теперь я знаю, что он называется «шоколадная колбаска».

Несколько дней назад я отправила родителям фотографию, где на меня смотрят телёнок и козлёнок. Телёнок облизал меня с головы до ног своим чудесным шершавым язычком, и я приписала компрометирующий вопрос: «Угадайте, кто из трёх девочек на этой картинке кого съел?» На всякий случай сразу же и дала ответ. Папа написал: «Спасибо, что пояснила: я думал, козочка на тебя напала». Моя история помнит не одно преследование козами и козликами, первое – ещё в дошкольном возрасте. Я гладила козочку, а козёл приревновал и забодал меня: порвал варежки, содрал кожу на ладошке. Почему-то я регулярно подвергаюсь нападениям животных…

Я читала в исследовании о детских страхах: маленьким детям важно представлять, что они будут делать завтра. Родителям рекомендуется перед сном рассказать им о планах на день. Иначе ребёнок не чувствует уверенности в том, что завтра наступит, что мама с папой, комната и он сам завтра ещё будут. С детства и до сих пор я, засыпая, рассказываю себе, что случится на следующий день. Наверное, я всё ещё боюсь, что за ночь и мир, и любимые люди могут исчезнуть.

Забавный факт: мой организм очень хорошо запоминает ситуации, когда ему было некомфортно. После того солнечного удара я не могу долго находиться на солнце без шляпы: начинается насморк, постоянно чихаю, голова ватная, как при простуде. Через часик в хорошо проветренном прохладном помещении всё проходит. Ещё в 2017 году на Алтае мы ездили на Мультинские озёра, где снимали маленький домик с печкой-буржуйкой. Предупреждённые, что такие печки остывают на раз-два, мы с Марго попросили папу затопить нашу печь как следует. Папа затопил как следует, а печь оказалась внезапно хорошей. Всю ночь мне снилось, что мы горим, я просыпалась в поту от того, что задыхалась. При этом я спала на втором этаже трясущихся хлипких деревянных нар, которые рисковали рассыпаться, если часто туда-сюда лазить, а ещё мне не хватало сил открыть входную дверь, чтобы проветрить (окна не открывались в принципе). С тех пор у меня начинается паника в маленьких душных помещениях, особенно если там нет источников естественного света.

Это замечательное стихотворение, одно из моих любимых, к тому же целиком подходящее Вильнюсу. Просто свинство с моей стороны цитировать только начало, но вам придётся самим отыскать его в интернете и прочитать до конца.

Гений места, добрый дух-покровитель (перевод с латыни). Духов Вильнюса придумала Макс Фрай.

Кофейня во дворе нашего факультета. Её стены расписаны вдохновляющими, мотивирующими и просто смешными советами для тех, кто не мыслит себя без кофе. Каждый раз я беру там капучино в свою чашку и конфетку, и прекрасный бариста, который уже давно знает мой выбор, сочувственно спрашивает, что случилось, если капучино вдруг меняется на фильтр, а конфетка, не дай бог, и вовсе исчезает из заказа. Бывают кофейни, куда приходишь за кофе, а бывают – такие, где ищешь в первую очередь настроения, а идеальный капучино является просто приятным бонусом. «Советы» – как раз такое место.

В июне 2018 года я каждый день звонила ругаться с типографией. Иногда у меня не хватало сил на борьбу с ними, и я просила папу «поорать на этих идиотов». Папа разговаривал очень спокойно и обычно сдавал позиции, которые мне казалось необходимым отстоять. Они обожали говорить с папой – в сравнении со мной, стервозной истеричкой, он был «золотой клиент». 30 июня я впервые держала книги в руках. В июле провела официальную презентацию в «Просто Таке» на Китай-городе. Отвозила книжки в магазины, раздавала автографы, в общем – была звездой. А осенью стало как-то не до этого, и казалось, что всё должно закончиться, но не закончилось…

Моя мама начала курить в студенчестве из-за того, что самые интересные разговоры в Университете всегда в курилке. Я пока держусь и начинать не планирую, благо, наша курилка – свежий воздух под ясным старомосковским небом, но это не повод пропускать перекуры.

Поднимайся и отпразднуй свою жизнь (перевод с английского строчки из песни «Ritual» Black Veil Brides.

Московского паба Glastonberry, где периодически звучат концерты Аивер. В следующем предложении речь о Крис.

Цитата из стихотворения рйн «Набивая шишки и ссадины». Уже приводилась выше.

Джона Рональда Руэла Толкина.

«У кого-то души словно нет, а у кого-то она болит. И болит до того, что метастазирует в мозг, словно опухоль, что ни вырезать, ни лечить», – Толя Царёв.

Здесь и ниже приведены цитаты поэтов, о которых речь.

Surf – моя любимая (наравне с литовским Кофеином) сеть кофеен.

«Герои рок-н-ролла» – песня Аквариума, наш с Лукой гимн марта 2019.

Самый большой крытый клуб в Москве.

Цитата из стихотворения Толи Царёва «Или выйти на улицу в дождь».

Какое-то время литературу у меня преподавала мама, но это не считается. Маму я люблю без всяких лекций.

Приложение для практики в изучении языков.

Спойлер: через год мне уже не хотелось прийти на Модель даже гостем. Впрочем, через год Модели и не было – случился короновирусный карантин.

Легендарный в мире C – MIMUN главный редактор «Вестника» и создатель mimun.news.

Это прекрасная история про испанца Мануэля, который пришёл в нашу с Сашей комнату в общежитии и на протяжении нескольких часов на смеси его ломаного английского и моего ломаного испанского крутил по кругу одни и те же темы про обмен опытом. К тому моменту, как мы наконец его выпроводили, я была уже в истерике, а он, казалось, даже не понял, что что-то не так. Утром я узнала, что мою истерику он всё же заметил. «О, Ману сегодня сильно опоздал, он объяснял, что проспал, потому что полночи успокаивал истерику бедного главреда. Говорит, тебе надо больше отдыхать», – так сказали мне его коллеги по комитету. Истерика началась по второму кругу.

Строчка из песни Alai Oli «Howl in despair».

Мнение автора может не совпадать со мнением автора год спустя. В смысле, не совпадает.

Усилитель звука, благодаря которому на музыкальных мероприятиях артиста слыш1но сильнее, чем дыхание (или болтовню) его гостей.

Оказывается, большинство детей узнаёт, испытывает и переживает страх смерти в возрасте до семи лет. Только немногие дураки вроде меня почему-то боятся его вплоть до восемнадцати. Ближе к старости страх возвращается у тех, кто думает, что плохо прожил жизнь. Остаётся один вопрос: разве можно прожить жизнь плохо? Если ты веришь в посмертный суд, то веришь и в то, что твоими действиями руководит Бог, и всё совершается с его молчаливого согласия. Если же в твоём представлении после смерти ничего нет – то какая разница, насколько «хорошо» ты прожил жизнь? Отчитываться-то не перед кем.

Цитата из песни Операции Пластилин «Танцевать».

Я видела, что во время карантина стали проводить молчальники в Zoom. Вы созваниваетесь и вместе молча медитируете.

Ложь и провокация! Теперь она ест то, что готовит (очень вкусно) и питается в основном фунчозой.

Философия Энди Уорхола.

Всё ещё как в первый раз, когда открыла для себя это, внутренне ликую от того, что Твоё имя – переход от улыбки к воздушному поцелую. Вильнюс.

Весь этот абзац – отсылка к «Сказкам старого Вильнюса» и «Тяжёлому свету Куртейна» Макса Фрая.

Моя первая любовь к этой группе случилась в первом классе.

Шкала Бека помогает выявить депрессию. Ставить себе диагноз по итогам опроса нельзя, но результаты теста – весомый повод обратиться к специалистам. 51 из 63 означает «выраженная тяжёлая депрессия». Для сравнения, мой карантинный результат в 2020—10 из 63.

Любопытно, что два с половиной месяца спустя мы с Борей встретили этого юношу на музыкальном выставке-ярмарке NAMM.

Вы знаете (перевод с английского).

Заткнитесь (перевод с английского).

Извините (перевод с английского).

Строчки из песен Alai Oli «Город не принимает» и «Евротреш».

Уже не кажется…

Снова цитата из песни Alai Oli – на этот раз «Durge».

Я была очень удивлена, когда полтора месяца спустя обнаружила в Праге метро. Придерживаюсь идеи о том, что метро не существует, пока ты в него не спустился. Я не стала спускаться.

«Почему нет? Тогда не придётся платить» (перевод с английского).

Получились одни из лучших моих фотографий, их даже Владимир Юрьевич Вяткин, известнейший фотожурналист и самый строгий преподаватель фотографии на нашем факультете, полусловом похвалил.

На совершеннолетие у меня был торт с картиной Джексона Поллока.

И тысячу раз потом пожалела. До сих пор мечтаю купить «Праздник, который всегда с тобой» на французском. Тем более, что я на нём уже достаточно свободно читаю.

Спойлер: не удалось. Зато я влюбилась в австрийские Альпы.

На самом деле в оригинальной фразе «человек», но содержание главы потребовало от меня немного исказить цитату.

Однажды Егор убирался в комнате и рассказывал мне какую-то жуткую жуть (а какую – я уже и не помню), пока я валялась у него на кровати, имитируя выполнение домашки по французскому. И то ли мне позвонила мама, то ли Кирилл пришёл и возмутился теме нашего разговора, то ли я сама пригрозила, что пожалуюсь маме. На что Егор уверенно ответил: «Твоя мама прекрасно знает, что я тебя плохому не научу!» – и был, в общем-то, прав. Хотя бы потому, что осенью никто так пристально, как он, не следит за наличием у меня на голове шапки – мама вот ну совершенно не следит!

Бывают такие разговоры по душам, которые вспоминаешь через какое-то время с ностальгической тоской и жалеешь, что тогда нельзя было включить в своей голове диктофон, чтобы никогда-никогда не растерять сказанные слова.

Во время таких разговоров прекрасно думается, но ещё лучше – основательнее – думается потом, когда вспоминаешь их и шлифуешь каждую мысль, которая тогда впервые тебе пришла, каждое откровение.

Из таких слов получаются самые честные тексты. Такие, про которые Хемингуэй сказал бы, что с них можно начинать рассказ.

«Так делал мой хороший друг, он горя никогда не знал: он пил Те Гуань Инь и медитировал, практиковал. И вот однажды, выйдя за хлебом, навсегда пропал. (…) И выходя за хлебом, я всегда беру с собой загран!» – Операция Пластилин, «Гоа»

По прекрасному стечению обстоятельств действия этой книги – «Ключ из жёлтого металла» – больше чем наполовину происходят в Праге.

По этой причине в процессе работы над «обрывками газет» я тысячи раз просила Борю не использовать тот или иной текст. Боря был непреклонен. Надеюсь, мои родители поленятся это читать, но я слишком хорошо знаю их, чтобы в это поверить. Кстати, хочется попросить прощения у тех, письма к кому опубликованы в этой книге: кажется, я лишила вас части будущего дохода…

Это восклицательный знак в факториале. Так оно у технарей называется?

Человек, совершающий моральное насилие над другими людьми.

Летом 2019 года я страдала от собственной «непригодности в хозяйстве» как от гамартии, фатального недостатка. Страдала так усердно, что действительно постоянно проявляла эту непригодность. Например, однажды в Париже я «сломала» микроволновку, когда подогревала в ней молоко для какао. Я плакала, мучилась, но так и не сумела открыть дверцу. Варя вышла из душа и спокойно поддела кнопку открывания ножом. «Да я давно заметила, что она западает», – объяснила она.

«I’m so sick and tired (Я такая больная и усталая). Люби меня или проваливай! И я тебя прощаю за все разы, когда ты меня оставил. / I’m so sick and tired. Не бросай меня, я буду хорошим другом, когда меня поправит тлен», – Alai Oli, «Тлен».

Дима Иуанов на своём творческом вечере рассказывал нам о том, что в Варанаси приезжают умирать – считается, если умереть там, можно выйти из круга Сансары. Я записала в список дел в телефоне: «умереть в Варанаси». Марк, заглядывавший мне через плечо, спросил: неужели я уже хочу выйти из круга? «Не обязательно же ставить галочку в этой жизни», – объяснила я. Тогда Марк тоже записал этот пункт в свой список дел.

Строчка из песни Операции Пластилин «Регги».

Великое товарищество (перевод с французского).

Относится к следующему тексту. Написано одновременно с ним, (ночью на) 26 августа 2019.

А всё таки есть влюблённости, которые не исчерпываются, сколько о них не пиши – только растут. Такие случаи называются «лучшими друзьями». Вот и конец кризиса термина.

Цитаты из песен Операции Пластилин «Spasibo!» и «Космонавты».

«Оставайся юным, оставайся панком, поймай свой огонь и никогда не отпускай», – Операция Пластилин, «Stay young».

Цитата из песни «Вижу тебя» группы Тени Свободы.

Мой друг Григорий Грин, поэт и писатель, сочиняет удивительные сказки про принцесс, драконов и рыцарей на современный лад.

Один из пунктов Конституции Независимой республики Ужупис в Вильнюсе.

Через текст рефреном проходит строчка из одноимённой песни «Немного Нервно».

Один из пунктов Конституции Независимой республики Ужупис в Вильнюсе.

Один из пунктов Конституции Независимой республики Ужупис в Вильнюсе.

Один из пунктов Конституции Независимой республики Ужупис в Вильнюсе.

То есть, в мой профиль на платформе LiveJournal.

Цитата из песни Операции Пластилин «Шесть».

Здесь и далее – циаты из стихотворения Таирни «Дом».

Цитата из «Главы 1» Alai Oli.

Один из пунктов Конституции Независимой республики Ужупис в Вильнюсе.

Один из пунктов Конституции Независимой республики Ужупис в Вильнюсе.

Цитата из песни Alai Oli «Парламент птиц».

Песню Операции Пластилин «Спасибо за Космос».

Цитата из песни Кирилла Комарова «Мы никогда не умрём».

Цитата из песни АлоэВера «Дочь моряка». Мой папа, кстати, моряк.

Мы влюблены (перевод с английского).

Лови момент (перевод с латыни). Я уже несколько лет ношу браслет с такой надписью.

Несколько месяцев спустя я наконец удовлетворила желание погладить нос коровы, и корова – телёнок – облизала меня с головы до ног своим шершавым тёпленьким язычком. Было смешно, нежно и восхитительно.

Строчка из стихотворения Толи Царёва.

Один из пунктов Конституции Независимой республики Ужупис в Вильнюсе.

(Перевод с английского.)

Хрупкая (перевод с английского). Пометку «FRAGILE» часто можно увидеть на упаковке.

Один из пунктов Конституции Независимой республики Ужупис в Вильнюсе.

С этой журналисткой! (Перевод с французского.)

Я три с половиной года думала, что это буддистские заповеди, потому что прочла их в твиттере, который «цитирует Далай Ламу». А это никакие не буддистские заповеди – это советы Бернарда Шоу.

Накхи едят судьбы людей, которые жалуются на жизнь.

Мой день рождения завтра. Я проведу его в горах, в одном из двух самых красивых мест своей жизни – на Мультинских озёрах. А когда вернусь, у меня будет вечеринка с гостями. В нашем последнем разговоре Корней спросил, умею ли я контролировать мир и повелевать им. Я ответила твёрдое: «Да». Корней послал меня к психиатру. Больше мы не разговариваем.

See the Sea, кофейня на Бауманской в Москве.

Alai Oli – «Последняя Песня».

С маленькой – потому что все буквы равные.

«Человеческий бред / Из обрывков газет / Или пуля в висок / Или просто…»

Один из пунктов Конституции Независимой Республики Ужупис в Вильнюсе.

Один из пунктов Конституции Независимой Республики Ужупис в Вильнюсе.