© Текст. Елизавета Трусевич, 2022

© Иллюстрации. Александра Фесюн, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

«…Пятьдесят процентов романов начинаются с описания природы, тридцать процентов — с описания внешности главного героя, двадцать процентов — с описания прямо здесь и сейчас происходящего события, десять процентов — с диалога, и еще десять — с философских размышлений автора. И вот не надо, пожалуйста, говорить, что вышло более ста процентов! Разве мировая литература может уместиться в пределы какой-то жалкой сотни?..» Начало этой невероятной истории — и философские размышления, и прямая речь героя одновременно. Все, что вы прочитали до этого, — мысли очень умного, очень прилежного школьника Степана Тутышкина. Он прекрасно разбирается в математике (еще бы, у него восемь репетиторов!) и при этом совершенно не умеет писать сочинения (мама говорит, что он будет экономистом и литература — пустая трата времени). Поэтому, сидя перед белеющим, как январский снег за городом, монитором, он от руки, по старинке, на клетчатом (как мамина юбка) листе бумаги выводит статистку различных «начал» великих произведений. А поскольку у Степана восемь репетиторов по математике, он в уме уже подсчитал, как начинаются прочитанные им романы из школьной программы.

Как же начать сочинение? Сочинение на небанальную тему: «Образ Дубровского». Степан услышал, как скрипнула входная дверь. Это мама заглянула, в своей клетчатой, как тетрадный лист, юбке. С тех пор как мама и папа развелись, двери везде скрипели — их никто не смазывал.

— Мам, а почему Дубровский на самом интересном месте закончился? — спросил Степа.

— Не помню, посмотри в интернете, — ответила мама, энергично расчесывая свои длинные каштановые волосы.

— Ма-ам, — протянул Степа, — а можно я к папе съезжу?..

Его родители развелись два года назад. Степану тогда было десять лет, и он до сих пор не мог поверить в то, что мама и папа больше не живут вместе. Каждое утро, просыпаясь, он, еще не включив мозг на полную мощность, был уверен, что папа на кухне, как обычно, готовит кофе. Ему чудилось, что он, Степан, встанет, пойдет в ванную и услышит недовольный голос отца: «Поживей, я опаздываю!» И каждое утро, вот уже два года, Степан искренне удивлялся, что на кухне не пахнет папиным кофе, да нет и самого папы.

Степа часто вспоминал последний счастливый вечер в их семье. Нет, развод последовал вовсе не после этого вечера, еще год, а то и два они жили вместе как не очень счастливая не очень семья, но… все же причудливым образом память запечатлела тот вечер как последний вечер в жизни их семьи. Папа, мама и Степа собирались в театр. На пьесу Чехова «Вишневый сад». Степе ужасно нравилось это название — от него во рту становилось сразу сладко и терпко. В этот вечер мама надела прекрасное длинное платье вишневого цвета. И, глядя на красивую маму, на счастливого папу, Степан даже отказался от предложенных конфет — и так было очень-очень сладко, даже чересчур. Правда, тогда папа, восхищенно оглядев маму, все же сделал ей робкое замечание:

— Любимая, а тебе не кажется, что ты платье надела задом наперед?

Степа, внимательно оглядев маму, решил, что папа прав. Спина у мамы была обнажена, и были видны завитки светлых волос от высокой прически, а вот спереди шею закрывал высокий стоячий ворот. Папе почему-то показалось, что должно быть наоборот. Мама в ответ на это рассмеялась и упрекнула папу в том, что он ничего не понимает в моде и ни одна женщина не надела бы платье наоборот. Потом они все втроем, взявшись за руки, пошли в театр. Степан был, конечно, посередине — и навсегда запомнил это счастливое ощущение, когда слева папина сильная и горячая рука, а справа мамина — чуть скользкая от крема и всегда холодная. Счастье! Степану все это припомнилось сейчас, когда он смотрел на пустой лист бумаги.

— К папе? — переспросила мама. — Зачем?

Мама спросила резко и нервно. Ее голос все гда становился таким, когда речь заходила об отце.

— Ну зачем-зачем! Не обнять же его, правда? Чтобы он мне помог сочинение написать.

Дело в том, что отец Степана был бухгалтером и почему-то очень хорошо умел писать сочинения не только за Степана, но и за его одноклассников. Дело в том, что Степан носил очки. Он был единственным очкариком в классе. Со всеми вытекающими из этого последствиями. И потому сделать что-то приятное для одноклассников означало сделать что-то приятное и для себя. Будут меньше бить. И сломанных очков будет на десять процентов меньше. Этот год выдался для Степана очень сложным. Он, с присущей ему любовью к статистике, даже пронумеровал все свои несчастья. Получилось:

1. Развод родителей.

2. Нужно носить очки.

3. Ни одного очкарика в классе, кроме меня!

4. Я — отличник.

5. Друзей нет, а мама не покупает собаку.

6. Не дали роли в пьесе.

Мама, конечно, не видела листок с шестью несчастьями, но она и так о многих знала. Пятую беду она, конечно, за беду не считала: Степану уже все было высказано по этому поводу. Что-то вроде предсказуемого: «Собаку купят тебе, а убирать за ней буду я? И не надо говорить, что ты все сам! Ты и за собой-то не убираешь — вон весь стол захламил. Да и вообще, ни у тебя, ни у меня нет времени на собаку. Она еще тут все и загадит…» И все в таком духе.

А о шестой беде мама даже и не догадывалась. В школе ставили к Новому году спектакль по мотивам пушкинского «Дубровского», и Степану не досталось роли. Ему предложили сыграть роль дуба, в дупле которого Дубровский оставил кольцо для Маши. Более того, препод театрального кружка даже пытался успокоить Степана, уверяя его, что дуб — очень важный персонаж, и вообще фонетически дуб и Дубровский слова однокоренные, а значит, роль дуба и роль Дубровского тоже однокоренные и равные по значению.

Степу все это не очень убедило, и он гордо отказался от роли дуба, которая по наследству перешла Степиному соседу по парте — Юрику. Самое обидное, что по итогам зрительского голосования Юрик в роли дуба был признан лучшим и получил в подарок… собаку! Прекрасного вислоухого щенка с бодрым, виляющим, как у заводной игрушки, хвостиком. Это уже было слишком для и без того разобиженного на весь свет Степана — он ведь так сильно хотел собаку! Теперь Степа никак не мог решить — это седьмое несчастье? Или оно как бы входит в пятое и шестое? А если это несчастье разделить, то их получается уже целых восемь! Нет, это слишком много для одного Степы. Пусть все остается как есть. В конце концов, дело ведь не в том, что у Юрика есть собака, проблема в том, что у Степана ее нет.

Впрочем, обо всем этом мама не знала. Степа не то чтобы скрыл, а просто не рассказал. Да и потом, маму волновало только то, что связано с оценками, с экзаменами… Какое ей дело до дуба и Дубровского?

Мама закончила расчесывать волосы и неожиданно весело сказала:

— А ты можешь вообще не дописывать это сочинение.

— Почему? — настороженно спросил Степан. Мама никогда не славилась легкомысленностью по отношению к учебе.

— А потому. Ты переходишь в другую школу. Лучшую математическую школу, первую в рейтинге. Так что собирайся, нам пора.

— В школу? — удивленно спросил Степа.

На часах было уже четыре — не лучшее время для посещения школы. Мама всегда умела удивить. Вот точно так же она когда-то вошла в комнату Степана и сказала: «Иди закрой за нами. Мы с папой пошли разводиться». Мама умела удивлять. Не всегда приятно.

— Да нет же, к окулисту. Ты забыл? Мы записаны!

Степа надел купленную мамой дутую красную куртку, которую он ненавидел, и через час уже сидел в кабинете врача — ухоженной белокурой дамы, которая указкой показывала на буквы.

— Что ж, у меня для вас хорошая новость, — врач разговаривала с мамой, как будто Степана здесь не было, как будто эта новость его не касалась. — Зрение пришло в норму, и очки больше не нужно носить.

— Как это кстати! — мама даже раскраснелась от радости. — Мы как раз переходим в новую школу… Сами понимаете, какими дети бывают жестокими… Это чудесно! В новую школу без очков!

Когда мама и Степан уходили от врача, мама громко сказала Степану: «Попрощайся!» Она всегда говорила ему: «Поздоровайся!», «Попрощайся!», «Поблагодари». Может, это и имело смысл первые три года жизни Степана, но сейчас, в двенадцать лет, Степан бы и сам догадался сказать «До свидания!», без маминой шпаргалки.

…И все-таки забыть о сочинении не удалось. На следующий день пришлось его писать прямо в школе, что для Степана было катастрофой. Рядом с ним сидел Юрик (он в классе занимал первое место по насмешкам, второе было отдано Степану, или, по другому рейтингу, — Юрик был последний лох в классе, а Степан предпоследний). Дело в том, что Юрик был молчаливый, мечтательный, на переменах читал книги (настоящие, бумажные, со страницами, что само по себе экзотика), немного заикался и вообще сильно отличался от других ребят — поэтому его и задирали. Два аутсайдера — Юра (тихоня) и Степан (зубрила) сидели вместе. Не потому, что они дружили. Просто у них не было выбора.

Минут двадцать драгоценного времени Степан смотрел в окно, грыз ручку, пытаясь что-то придумать, а потом глаза сами собой стали косить влево, а рука сама собой начала списывать те же слова (которые складывались в предложения), что красовались в тетрадке Юрика. Степа очень хорошо умел косить глаза. Он научился этому у мамы — не раз Степану приходилось наблюдать, как, сидя, к примеру, в театре, папа пишет какую-нибудь эсэмэску, а мама с невозмутимым видом косит глаза в сторону телефона.

Надо сказать, что Степан был более прилежный, чем мечтатель Юрик, и поэтому в своем списанном сочинении исправил несколько ошибок Юрика, чуть-чуть переделал предложения, переставил местами абзацы — в общем, неумело и бездарно заметал следы.

Следы, конечно, остались. Варвара Петровна — молодая и хитрая учительница, которая на раз раскусывала тех, кто списывал из интернета (ребята уже бросили это бесполезное занятие — лучше с Варваркой не связываться), конечно же, догадалась, что сочинение списано. Не из интернета. Из чужой головы. Вот только кто у кого списал: Степа у Юры или Юра у Степы? Две фамилии — тихони и зубрилы — были названы ею очень строгим голосом.

— Тутышкин и Ступин. Юра, дорогой мой (она почему-то всегда говорила «дорогой мой», когда злилась), чтобы грамотно списать, нужно быть отличником.

Варварка решила этот спор в пользу Степы. Далее она указывала на смехотворные ошибки. Весь класс потешался над тихоней Юриком, а Степе было немного стыдно. Но только немного. Впрочем, эта история окончательно убедила его в том, что из этой школы пора валить.

Мама никогда не спрашивала мнения Степы — ни по поводу выбора куртки, ни по поводу выбора будущей профессии, ни по поводу выбора школы. Она все решала сама. За Степу все было решено еще до его рождения: он будет экономистом, как папа. Ведь все экономисты хорошо зарабатывают. Аргумент был железный и не раз приводился Степану как неоспоримый довод. Степа был послушный и исполнительный. И хотя в душе ненавидел точные науки, к неточным наукам он тоже не проявлял никаких способностей.

Короче, отличник Степа ненавидел все школьные предметы и, несмотря на стройные ряды пятерок, не ощущал в себе никаких способностей ни к одному предмету. Единственное, что он любил, — это читать рассказы Конан Дойля про Шерлока Холмса, а еще он очень хорошо подмечал незаметные на первый взгляд детали. Но все эти способности были бесполезны в школе, и потому к услугам Степы были восемь репетиторов.

В субботу мама повела его в модный магазин мужских костюмов. Степа ненавидел магазины во всех их проявлениях. Этот магазин он ненавидел вдвойне: здесь работала мамина подруга тетя Ника и их встреча не сулила быстрого возвращения домой.

— Ну, малыш, — тетя Ника коварно подмигнула ярко накрашенным глазом, — какой костюм тебе по душе?

На этот вопрос ответила мама Степы. Пощупав несколько костюмов и несколько подкладок, она сняла с вешалки классический костюм.

— Вот этот, черный, правда, Степа?

Степа мрачно кивнул. Ему было все равно.

— Что ты, это не черный! — немного обиженно сказала тетя Ника. — Называется этот оттенок «оттенок паука, замышляющего преступление». Редкий темно-серый цвет.

— Паука? — переспросил Степа. И даже немного повеселел. Оказывается, выбирать костюм не такое уж занудное дело.

— А еще вот эта замечательная розовая рубашка, — прощебетала мама. И снова тетя Ника, специалист по тканям и оттенкам, искренне оскорбилась.

— Вообще-то, это не розовый. Этот оттенок называется фрезовый. Потому что…

— Fraise — по-французски «земляника», — блеснул Степа. Не зря ведь у него пятерка по французскому.

— Точно! Это цвет раздавленной земляники, — подтвердила тетя Ника.

Итак, костюм и рубашка были выбраны довольно быстро, и все трое переместились на второй этаж. И вот тут-то началось настоящее безумие. На втором этаже продавались женские платья, и Степану ничего не оставалось, как отвернуться к окну и думать о своих шести несчастьях. Седьмым несчастьем было то, что он попал в этот магазин. Теперь фраза «семь бед — один ответ» была кстати. Только вот ответа не было.

— Степа, как тебе? — мама крутилась перед зеркалом, и на ней было очень изящное приталенное платье с высоким воротом нежно-пастельного цвета.

— Это облакотный оттенок, — резко сказала тетя Ника, мельком поглядывая на ценник платья. — Цвет облака.

Степа знал, что мама любит такие платья с высоким воротом и открытой спиной. Маме всегда казалось, что высокий ворот платья подчеркивает ее длинную шею и заостренный подбородок. Степа все это знал потому, что мама уже тысячу раз объявляла папе о своих вкусах и о достоинствах своей внешности. Чтобы он знал, что подарить на день рождения. И на Восьмое марта. И на первый день весны. И на последний день весны. И на Международный день «спасибо». И на День спонтанного проявления доброты. И еще на Международный день числа пи. Конечно же, на Всемирный день шоколада. Еще на Международный день левши или красоты. В общем, раньше праздники и подарки были почти каждый день.

— Ой, Степа, берем все! — радостно объявила мама и обратилась к тете Нике: — Никочка, а какая чудесная сегодня погода, пойдем кофейку попьем. Посмотри, какое небо голубое, ни тучки.

Тетя Ника строго посмотрела на небо и отчеканила:

— Небо сегодня не голубое, а опаловое…

Через неделю Степа с идеальным пятерочным аттестатом перешел в другую школу. Вот он — коронный день! Степа, в новом костюме оттенка паука, замышляющего преступление, и в рубашке фрезового оттенка, а главное, без очков, как на сцену драмтеатра, заходит в новый класс! И… о ужас! Степа медленно обводит взглядом свой новый класс лучшей в рейтинге математической школы… Все двадцать человек в новом классе — в очках. Это похоже на страшный сон, но нет, это страшная правда. Худощавая учительница (тоже в очках) говорит:

— Прошу любить и жаловать, Степан Тутышкин. Степа, садись вон за ту парту…

Степа садится за парту к большому кудрявому очкарику, который тут же делает новенькому замечание:

— Ты похож на идиота.

— Почему? — вполне дружелюбно спрашивает Степа.

— Сразу видно, ты ничего не читаешь… Глаза у тебя, как у дохлой рыбы.

За то, что у Степы нет очков, его незлобно, но обидно отдубасили на перемене, обозвав рыбой из-за чистого цвета голубых глаз, не закрытых толстыми линзами очков. Когда Степа вернулся домой, на новом пиджаке не хватало двух пуговиц антрацитового оттенка.

Ночью Степан смотрел на отвратительный подвесной потолок своей комнаты, который, казалось, вот-вот упадет на Степана и раздавит своим авторитетом, и думал о том, что нужно «становиться как все». И первое, чем нужно заняться, — это испортить себе зрение. Или… или еще проще. Купить очки с простыми стеклами. Это более простое решение. В прошлой школе Степану не удалось влиться в массы. «На этот раз все будет иначе, лопни мои глаза». Степану нравилось это выражение, которое он вычитал в каком-то рассказе Чехова.

Дела шли из рук вон плохо. Если в старой школе его били за то, что он очкарик-отличник, то в новой школе Степа получал за то, что он не очкарик — двоечник. Да, да! В новой школе у него резко снизилась успеваемость, ребята здесь уже дошли до «Войны и мира», а Степан все еще застрял на ненаписанном сочинении о Дубровском. Недаром школа первая в рейтинге. Мама верещала о каких-то репетиторах, но их и так уже восемь!

Степа составил новый список проблем:

1. Родители развелись.

2. Не нужно носить очки.

3. Я единственный в классе не ношу очки.

4. Я — двоечник.

5. Друзей нет, а мама не хочет покупать собаку.

Исчезла только шестая проблема — никакого спектакля по мотивам Дубровского здесь никто не ставил, и еще радовало то, что перед глазами не маячит Юрик, как молчаливое и мечтательное напоминание вины.

В первый же день в новой школе Степа схлопотал двойку по истории. Историк Семен Семеныч — молодой и перспективный, недавний выпускник института, в точно таком же костюме, как у Степана (цвета паука, замышляющего преступление), — пытал новенького у доски. Проходили как раз Великую Отечественную войну. Оказалось, что Степа ничего не знает о войне, — все его ответы были Семеном Семеновичем высмеяны. Тогда историк перескочил в глубь веков и начал пытать Степана о роли Александра Невского в истории Руси. И снова беда! Все, что говорил Степа, поднималось на смех. А ведь в прошлой школе у Степана была пятерка по истории!

— Это не твоя вина, видимо, в твоей предыдущей школе учитель не изучал новые факты истории. Ничего, мы тебя подтянем! — историк дружески хлопнул Степу по плечу. — Кто у вас преподавал историю? Небось какой-нибудь мамонт, который вам почитывал книги с истекшим сроком годности?

Степа вспомнил этого мамонта. Ей было лет двадцать пять, не больше, она была белокурая, веснушчатая и всегда носила однотонные платья в пол насыщенных цветов. Девчонки даже бросились ей подражать в этом. Звали ее Вера Антоновна, и на общих фотографиях с классом даже трудно было угадать, где же учительница.

— Вера Антоновна, — сказал Степа.

— Вера?.. — Семен Семеныч, который имел молодежно-фамильярную привычку сидеть на школьном столе, этим самым демонстрируя близость «к народу», даже соскочил со своего места от удивления.

— Вера Гурьянова?

— Я не помню фамилию, — честно признался Степа. Он, как и большинство учеников, не знал фамилии своих преподавателей. Фамилии им заменяли устойчивые сочетания — имя-отчество, — что сохранялись в памяти на всю жизнь.

— Ну, Верочка, — занервничал Семен Семенович. — Зеленое или красное платье до пят, да?

— Иногда желтое, — улыбнулся Степа.

— Она! Мы же вместе учились! — Семен Семенович улыбнулся каким-то далеким и приятным воспоминаниям. — А ведь мы чуть не поженились. Но это было невозможно… Мы так часто ссорились. А за неделю до свадьбы, дернул меня черт, заговорили об Александре Невском. У нас очень разные взгляды на Александра Невского. В общем, она отменила свадьбу. А я не возражал. Вам это пока трудно понять… Но люди, которые по-разному относятся к Александру Невскому, не могут пожениться…

Девчонки, конечно, начали перешептываться. Как же так? А любовь? Им было очень трудно понять, что из-за такого пустяка можно потерять любовь. Настоящую любовь. А судя по задумчивой улыбке Семена Семеновича, любовь была настоящей.

— Так что, ребята, не влюбляйтесь в парней и девчонок из класса Верочки… Все равно из этого ничего не выйдет!

Звонок прозвенел вовремя. И все ж таки не вовремя!

Степа думал о том, как странно все вокруг устроено. Удивительно, что Вера и Семен Семенович учились в одном вузе и при этом так по-разному понимали историю… Как же быть Степе, кому верить? Верить почему-то хотелось Вере Антоновне. Может, потому, что у нее такое имя, в которое так верится.

Мама не знала о проблемах Степы в новой школе (тем более у него не было ни синяков, ни разорванных рубашек — одноклассники Степана были все сплошь отличники и поэтому гнобили его интеллектуально — придумывая ему все новые и новые словесные оскорбления от «дохлой рыбы» до «Акакия Акакиевича», намекая на главного героя из гоголевской «Шинели»). Ну а мама пребывала в счастливом ощущении того, что она может спокойно заняться своей депрессией, вы званной разводом, — у сына-то все в порядке.

Вечером, за молчаливым ужином, Степа осмелился спросить маму:

— Мам, а Александр Невский был хороший?

— Невский? Полководец? — машинально переспросила мама, думая о чем-то совсем другом. — Пожалуй. Он много делал для Руси, победил крестоносцев. Его даже возвели в лик святых за его заслуги перед Россией.

— А папа тоже так думает?

— Ну конечно!

— А почему же вы тогда развелись?! — закричал вдруг Степа.

Мама молча промокнула губы салфеткой, встала и вышла из-за стола. Конечно, отсутствие логической связи между вопросами она списала на подростковый возраст.

Степа до сих пор не понимал, почему же развелись его родители. Да, они часто ссорились. Но Степа привык к этому. Папа был все время не в духе, срывался на маме. Мама отвечала в таком же тоне. И все эти склоки были нескончаемыми и ужасно предсказуемыми. Степа уже знал все злые и острые слова, которые родители скажут друг другу. И, лежа в постели, тихо, одними губами озвучивал реплику за репликой…

— Если бы не ты… Если бы не ты со своим проклятым нытьем: хочу то, хочу это, хочу квартиру, хочу машину… Прорва! Старуха из «Золотой рыбки»! Я был бы… — папа не мог найти от обиды слов, а Степа уже тихонько шептал сам себе: «другим человеком». — Я был бы другим человеком. Я трачу свою жизнь… Я сгораю на работе… На твои вот тряпки, на новые унитазы и стены… Да пропади все пропадом!

— Нет, это все ты… все ты… — мама рыдала и не могла закончить фразу. А Степа уже шептал сам себе: «сломал мне жизнь». — Сломал мне жизнь! — наконец находилась мама. — Да я… я… со своей внешностью могла бы прожить яркую интересную жизнь… А вместо этого я всю жизнь на кухне, как проклятая.

Мама и правда была очень красивая — высокая, стройная, с длинными каштановыми волосами и зелеными, как у русалки, глазами. Бабушка со стороны мамы говорила, что она похожа на актрису Анастасию Вертинскую, бабушка со стороны папы говорила, что она похожа на Майкла Джексона, сама мама говорила, что она похожа на Николь Кидман, а Степа, который не знал ни ту, ни другую из названных актрис, считал, что мама никакой не Джексон, а вылитая Кира Найтли. Папа ничего не говорил. Он всегда считал маму самой красивой, самой взбалмошной и самой ленивой. В самые острые моменты скандалов папа кричал примерно следующее: «Ты ничего не делаешь! Ты мне даже бутерброда ни разу не приготовила!» Мама на это отвечала: «Я тебе не повариха!» И продолжала принципиально не готовить.

И все-таки в день того последнего скандала между папой и мамой в злых и громких диалогах появилась еще одна фамилия — Игорь Суржиковский (это был последний скандал между ними как между мужем и женой, потом они уже ругались как бывший муж и бывшая жена).

— Да если бы не ты, — кричал папа, — я бы стал как Суржиковский… Я бы… я бы что-нибудь написал.

Дело в том, что папа прочитал книгу своего школьного приятеля — Игоря Суржиковского. Книга была замечательная, получила все возможные призы и вообще была признана почти шедевром («почти» потому, что все же этой книге чего-то недоставало — то ли слог простоват, то ли финал скудноват). Но сюжет был настолько новый и захватывающий, что уносил читателя в другие миры, не бытовые, не однообразные, не украденные из других книг, а придуманные свежей и умной головой. Прочитав книгу, папа загрустил, позвонил Суржиковскому и пригласил его в гости. Для папы была большая честь, что в его дом придет такой большой писатель (и предприниматель по совместительству). Папа умолял маму приготовить что-нибудь вкусное, но она наотрез отказалась (было произнесено коронное «я не повариха», послышался громкий хлопок дверью).

— Па, давай я приготовлю, — предложил Степа.

Степа умел готовить шарлотку. Дело в том, что за неделю до прихода Суржиковского в гости на уроке технологии Степа зачитался рассказом о Шерлоке Холмсе, препод его застукал за этим занятием и выгнал из класса. Степа послонялся по пустой школе и в итоге нашел приют в соседнем классе — на уроке труда у девочек. Из этого класса так приятно пахло выпечкой, что Степа просидел там оставшееся время, наблюдая, как усердно готовят девчонки. Теперь и он был готов показать свои кулинарные способности. Весь воскресный день папа и Степа провозились на кухне, с ног до головы испачкавшись сначала в муке, а затем в получившемся из нее тесте.

В принципе, Степа был не против приготовления пирога, но категорически не хотел чистить яблоки. Папа тоже относился к этому занятию скептически. Как всегда, побеждал сильнейший.

— В города? — хитро подмигнул папа.

— Валяй! — принял вызов Степа.

Это была старинная традиция. Кажется, чуть ли не с детского сада «игра в города» решала все споры между сыном и отцом. Сначала, конечно, побеждал только отец. Но вот уже лет пять, как невозможно предугадать исход битвы.

— Москва, — весьма предсказуемо начал Степа.

— Арзамас.

— Самара.

— Абадан.

— Набережные Челны, — Степа вовсе не собирался загнать папу в ловушку. Просто так получилось. Недавно он закрашивал политическую карту России, и ему очень понравилось причудливое название татарского города Набережные Челны. Но папа был не зеленый игрок и, конечно же, знал парочку городов на коварную букву «Ы». В этих городах он никогда не был, да и вряд ли побывает. Просто, с детства играя в города со своим школьным приятелем (кстати, все с тем же Суржиковским), он привык после каждого проигрыша заглядывать в географический атлас.

— Ыйван, Корея, — небрежно ответил папа.

— Якутск.

— Кадис.

До прихода дорогого гостя Суржиковского оставались считаные часы, а яблоки все еще были не почищены. И папа решился на крайние меры — он поставил сыну мат.

— Санкт-Петербург! — гордо сказал Степа.

— Гусь Хрустальный, — папа забил гол в ворота. Вынудить соперника придумывать город на «Й» — это высший пилотаж. В русском языке всего-то семьдесят четыре слова, начинающихся на букву «Й». Степа молчал целую минуту, никак не желая признавать поражение.

— Сдаешься? — с жестокой усмешкой спросил папа.

Степа кивнул. И тогда отец забил еще одно пенальти!

— Йиндржихув-Градец, — небрежно бросил папа, как бы между делом заваривая себе чаек. — Это городок в Чехии, я как-то бывал там в командировке.

Степа молча принялся чистить яблоки, повторяя про себя сложное название города Йиндржихув-Градец.

Все это время папа (чтобы хоть немного приободрить проигравшего) восторженно пересказывал Степану сюжет гениального романа.

— Да ну! — искренне восхищался Степа. — А дальше?

— А дальше!.. — и папа рассказывал дальше.

И каждый новый сюжетный поворот заставлял Степана застывать на месте, запустив руки в липкое и такое съедобное тесто.

— Ну а потом?

— А потом!

— И чем все это закончилось?

— Никогда не догадаешься!

Папа закончил свой увлекательный пересказ, и на несколько секунд на кухне повисла звенящая тишина. И папа, и Степа обдумывали судьбы героев. Вздохнул папа. Потом вздохнул Степа.

— Ты обязательно должен это прочитать, — назидательно сказал папа. — И как только Суржиковский умудрился? А в школе никакого интереса к литературе не проявлял. Папа, протыкая еще сырой пирог вилкой, пустился в ностальгические воспоминания.

— Всегда у меня, проныра, сочинения списывал. А я по этому делу первый был…

Степа при упоминании о списанном сочинении густо покраснел. Вернее, ему показалось, что он покраснел — ведь так обычно во всех книгах описывают стыд. В действительности Степа просто немного разрумянился из-за того, что на полную мощность работала духовка и на кухне стало очень жарко.

— Ты чего это такой красный, Степа? Жарко из-за духовки? — папа открыл настежь окно, и по кухне заметался морозный воздух. — Я в твоем возрасте был тихий, мечтательный, все что-то фантазировал… Да твои бабушка с дедушкой наняли пятерых репетиторов и сделали из меня экономиста. И я им за это благодарен…

Папа перешел на занудный нравоучительный тон, и Степа слушал его вполуха. Степа наблюдал из окна, как во дворе суетливо припарковалась шикарная машина вишневого цвета.

…Звонок в дверь. И в квартиру входит он — гениальный Суржиковский с букетом цветов «для очаровательной жены друга». Степану этот тип сразу не понравился — самодовольная физиономия, пухлые мягкие руки и суетливый взгляд. Глаза у него были такие же злые и квадратные, как и фары у его автомобиля. Когда все четверо — папа, мама, Степа и Суржиковский — сели за стол, папа произнес пафосную речь о гениальности книги, о литературных достоинствах текста и так далее. Суржиковский слушал рассеянно, а потом в ответ на искренние литературные излияния друга вдруг сказал:

— Да брось ты, старик. И у гениев бывают проблемы… Ты помнишь мой суперкар «Бугатти»? Я еще за него почти два миллиона отдал. Топлива жрет, я тебе скажу, будь здоров! Так вот, какой-то сопляк плелся сзади меня на своем убогом мопеде, ну я его, конечно, не заметил. И что бы ты думал? Пацан мой «Бугатти» покалечил, не сильно, конечно, но выплачивать мне будет лет двадцать, наверное. Сумма, я тебе скажу, будь здоров. Так ему и надо, пусть свои сломанные ноги подлечит — и вперед, зарабатывать! Студентик, — Суржиковский хихикнул и неожиданно обратился к Степану с дежурным вопросом: — А ты кем хочешь стать, когда вырастешь?

— Экономистом, конечно, — ответили хором мама и папа. Степа кивнул.

— Это правильно. Писательство для меня вначале было чем-то вроде вышивания крестиком, то есть хобби.

— Неужели можно написать такую глубокую, такую мощную книгу, если писательство — хобби? — искренне удивился папа, у него времени не было ни на что, даже на жену и сына, не то что на хобби!

— Да если бы я был писателем, я бы себе даже на пуговицы не заработал. Что ты! У меня свое маленькое дело. Вполне прибыльное. Но, конечно, после такого успеха я подумываю полностью посвятить себя литературе. — Суржиковский достал свою замечательную книгу и подписал ее папе: «На добрую память».

— Кстати, а сын мой художником будет. В академию поступил, так что у нас все отлично!

Когда Суржиковский ушел, Степа повертел в руках шедевральный роман в стильной неброской обложке и сказал:

— Па… А мы тут в школе проходили «Маленькие трагедии» Пушкина. Так там одна фраза есть: «Гений и злодейство — две вещи несовместные». Если бы Пушкин знал Суржиковского, он бы так не сказал…

Папа не знал, что на это ответить. Степа был прав. Этим же вечером между мамой и папой разгорелся скандал. Папе не нравилась его жизнь, маме не нравилась ее жизнь. Они упрекали друг друга в том, что какие-то дела не сделаны, какие-то мечты не исполнены… И не было этим упрекам ни конца ни края. В конце концов Степа зарылся головой в подушку и заснул. А когда он проснулся, увидел записку, прикрепленную на холодильник с помощью магнитика «Санкт-Петербург», который Степа привез из школьной поездки. Записка гласила: «Пошли разводиться. Каша в кастрюле. Не опаздывай в школу».

Однако все-таки, несмотря на то что родители разъехались, сына продолжали воспитывать вместе. Они по-прежнему в четыре глаза следили за тем, чтобы Степа готовился к поступлению в финансовую академию, ведь и мама, и папа уже заготовили лекало будущей судьбы своего сына, и Степа не имел права их разочаровывать. Вот он и штудировал математику.

В тот важный день, когда Степа решился на то, чтобы купить наконец очки с простыми стеклами и влиться в массы, он ушел с уроков пораньше и направился на работу к отцу. Папа работал в крупном банке, размещавшемся в красивом блестящем здании, и Степа, стоя перед окнами его офиса, уже набирал знакомый номер.

— Пап… Это Степа… Мне нужно с тобой поговорить. Нет, сейчас. Да у тебя же обед! Ну да, уже здесь.

На банальном офисном календаре — декабрь, за окном жуткий холод и даже выразительный, как на поздравительных открытках, снегопад. Папа, несмотря на погоду, выскочил к Степе в одном костюме, на ходу надевая серый, скучный пиджак. Только горло было замотано длинным вязаным шарфом нелепого зеленого цвета. Папа часто мучился ангинами и поэтому не расставался с этим старым зеленым шарфом, который уже весь был в катышках и затяжках. Из-под шарфа неуклюже торчал официальный бордовый галстук.

— В кафе, а то ангину подхватим, — папа схватил Степу за руку и затащил в ближайшую кафешку — уютную, маленькую, на столах вместо цветов стояли трогательные елочки.

— Пап… А Новый год ты с нами будешь встречать?

— Ты за этим сюда приехал? — несколько раздраженно спросил отец. — У меня важная сделка горит… — папа суетливо искал глазами официанта, а тот невозмутимо стоял за барной стойкой и что-то рисовал.

— Мы его так до следующего Нового года прождем, — пробурчал папа и направился к официанту.

Тот даже не заметил, что к нему движется внушительная и очень злая фигура.

— Жалобную книгу, — скомандовал папа. Официант от неожиданности выронил карандаш.

— Извините, я… я за… задумался, то есть зарисовался.

Карандаш укатился к столику, за которым сидел Степа. Мальчик поднял карандаш, встал и протянул его официанту.

— Па, не злись… Ты только посмотри, какая красота, — Степа видел картину, нарисованную на простом листе простым карандашом, вверх ногами, но и так она была прекрасна. Пустое кафе, снег за окном и легкая поволока праздника в каждом штрихе.

— Ладно, два горячих шоколада, — скомандовал папа, усаживаясь за столик. Официант кивнул и исчез в кухонном тоннеле. — У нас ровно пятнадцать минут, говори, — папа торопливо обратился к Степану.

Степа достал листок, на котором излагались все пять проблем, и начал их зачитывать. Остановившись на беде номер три, Степа замолчал — к столику двигался рассеянный официант, у которого на подносе стояли две чашки горячего шоколада с холодной водой. Когда парень уже подходил к столику, он как-то неуклюже задел большую искусственную елку, споткнулся и… все содержимое бокалов, вязкий горячий шоколад, вылилось на папин скучный, чуть подмокший от снега пиджак.

— Бестолочь! — заорал отец.

Официант, извиняясь и что-то бормоча себе под нос, одной рукой пытался придержать елку, а другой рукой собирал со стола упавшие бокалы.

— Пап, скоро ведь Новый год, не пиши на него жалобу, — попросил Степа.

Он знал, как папа любит писать жалобы. Он писал жалобы во все существующие жалобные книги Москвы, на все жалобные сайты и вообще был профессиональным жалобщиком. Степану почему-то стало жалко неуклюжего, рассеянного официанта.

— Нет, я ему все выскажу… Да он просто опасен!

Папа вихрем подлетел к барной стойке.

— Я требую управляющего!

— Я… я заплачу, — оправдывался официант.

— Да что мне ваши гроши. Вы просто не на своем месте.

— Вы думаете, мне это место кажется своим? — официант раскраснелся от невысказанных слов. — Я… я совсем о другом мечтал. В академию художеств не поступил, больше и пытаться не буду. Хватит, надоело! Да, семь бед — один ответ!

Папа смущенно замолчал. В сущности, чем он отличается от этого официанта? Папа ведь тоже мечтал о другом… И у него тоже на все один ответ: «Что поделаешь, так надо».

Степа стоял за спиной отца и изо всей силы тянул его за полы облитого шоколадом пиджака. Отец сам вдруг стал неловким и нерасторопным и, опрокинув наряженную елку, уселся на свое место.

— Степка, у меня очень мало времени. Говори.

Степа зачитал оставшиеся проблемы и смущенно добавил:

— Правда, бед всего пять, а у этого официанта семь, так что у меня еще ничего…

И тут папа снова предложил свой универсальный «один ответ»:

— Что поделаешь, так надо.

— Па, у меня есть два варианта, — ответил Степа. — Либо я снова испорчу себе зрение, либо ты купишь мне очки с простыми стеклами.

— Ни то ни другое. Учись давать отпор. И вообще надо маме позвонить, а то она волнуется.

Папа позвонил маме, и они договорились, что после работы папа отвезет Степу домой. Как в старые добрые (ну, по правде, не очень-то и добрые) времена.

— А пока пошли, в моем офисе посидишь. У меня очень важная сделка.

До конца рабочего дня оставались считаные часы, и надо же было в эти считаные часы случиться такому… Степа сидел на вращающемся кожаном стуле и решал скучные задачки, которые он ненавидел так же сильно, как и свою дутую куртку, висевшую на резной антикварной вешалке в углу.

Вдруг Степа услышал какое-то странное бульканье. Он посмотрел на отца. Отец сидел перед монитором, и его рука, вцепившаяся в компьютерную мышку, казалась каменной. Лицо выглядело зеленым. А зеленые глаза, напротив, сделались красными. И вот еще что интересно: левая щека у папы дрожала, как новогодний холодец, а правая щека, напротив, была словно мраморная.

— Па… что… что такое?

— Э-э… — промычал отец и быстро куда-то пошел, хлопнув дверью.

Степа еще не знал, что отец обнаружил крупную растрату — со счета банка исчезла такая сумма, которую не каждый школьник сможет даже назвать. Эта невероятная сумма была переведена не куда положено, а на какой-то неизвестный счет. Степа побежал за отцом. На какой-то момент Степа даже потерял его из виду — так быстро передвигался папа и поэтому затерялся в толпе. А все здесь были в скучных серых костюмах и все казались похожими друг на друга, так что найти серого папу на фоне серых коллег было почти что нереально.

И вот Степа увидел рыжеватую папину шевелюру. Папа разговаривал с миловидной девушкой, которая занималась скучной работой — переводила деньги туда-сюда. Такие девушки называются операционистками (вдруг ее лицо тоже сделалось зеленым).

— Василий Васильевич… я… я… — она начала клясться в том, что не специально неправильно перевела сумму, что она ошиблась, что все можно исправить… Что счет другого банка (куда и должны были уйти деньги) и счет этого неизвестного счастливца (на которого в одночасье обрушились такие деньги) отличаются всего лишь одной коварной цифрой. И что это можно проверить… Степа все слышал и тихонько потянул папу за пиджак.

— Па… можно тебя?

— Ты не видишь, я занят! — заорал отец. Да так заорал, будто это Степа украл эти несчастные один, ноль, ноль, ноль и так далее рублей.

— Па, это срочно.

— Минутку, — отец отошел со Степаном к окну. Только для того, чтобы всласть наорать на непонятливого сына. Но Степа не предоставил ему такой возможности.

— Па… она врет.

— Что? — отец от неожиданности даже выронил трубку.

— Она врет, — повторил Степа. — Она заодно с тем типом, которому пришли деньги. Они все спланировали.

— Откуда… откуда ты знаешь?

— Посмотри на ее стол… Там лежит каталог ювелирных украшений. Этот каталог раскрыт на середине, и она зеленым фломастером проставила галочки возле самых дорогих украшений. Каждое украшение стоит… А под этим каталогом… Я случайно пальцем подцепил и увидел туристический проспект. Она собирается в Мексику.

— Я понял, — тихо и почти трагично произнес отец.

— Она знала, что скоро у нее будут огромные деньги, — уверенно сказал Степа, вспоминая гордый профиль Шерлока Холмса.

Папа достал телефон и начал куда-то звонить.

— Па, ты маме? Ты на меня жаловаться будешь? — промямлил Степа.

— Какой маме! Начальнику службы безопасности… Алло!

Степа вдруг боковым зрением заметил, что девушки уже нет на месте. Он жестом показал отцу на пустой стол (только каталог ювелирных украшений по-прежнему лежал там, где и минуту назад).

— Она сбежала! — заорал отец.

— Догадалась, что мы догадались, — на ходу крикнул Степа.

Он и сам не ожидал такой удачи — как в самых крутых боевиках, он, Степа, несется по длинному коридору за красивой белокурой воровкой. Путеводной звездой впереди мелькала алеющая в волосах заколка в виде банта.

— Па, она на первый этаж поехала! — крикнул Степа, увидев, как закрываются двери лифта.

— Там ее и сцапают, можно не торопиться.

Торопиться в таких учреждениях трудно — офисные лифты неповоротливы, в отличие от проворных офисных работников. Степа и папа сели наконец в кабину лифта, и отец вдруг обнял сына, чего давно уже не делал — мешали то ссоры, то плохие оценки, то мамина педагогика.

А девушка действительно спустилась вниз, к проходной, но по суете, по нервной атмосфере (а у воров чутье развито лучше, чем у всех остальных) поняла, что здесь уже все оцеплено. Она побежала к лифту. А Степа с папой только приехали. На их глазах двери лифта с девушкой закрылись. И лифт мчался уже на последний этаж. В этот момент Степе вдруг показалось, что лифт тоже в сговоре с преступниками — из неповоротливого офис ного лифта он вдруг превратился в воровской, мчащийся на скорости погони лифтище.

— Па, в погоню! — заорал Степа. Он, как и всякий мальчишка, мечтал о таком всю свою мальчишескую жизнь. Папа даже не успел опомниться, как Степа уже мчался по лестнице. Как все мальчишки, он не раз соревновался с лифтами и, конечно, всегда выигрывал. Но теперь это было не просто праздное соревнование. Это было то, ради чего любой мальчишка соревнуется с лифтами всю свою мальчишескую жизнь.

— Степа! — кричал папа, с трудом пытаясь угнаться за сыном.

Папа был стройный, моложавый, но все же ему было уже не четырнадцать, наоборот — сорок один. И бежать было трудно. В детстве он наверняка соревновался с лифтами и тоже, конечно, выигрывал. Но потом… В этом проклятом банке забыл о такой простой и важной тренировке, которая непременно пригодится. Папе было уже наплевать на сумму с нулями, наплевать на эту воровку, он боялся только одного — чтобы она не причинила вреда самому любимому, самому славному мальчугану на свете, у которого такая же рыжина в непослушных волосах, и такая же форма пальцев (снизу пухлые, а сверху тощие), и такие же чуть кривоватые ноги (потому что их предки, наверное, много ездили на лошадях), и такие же чуть сросшиеся на переносице брови, и такая же форма носа с аккуратной горбинкой (на эту горбинку можно класть спички — не упадут, проверено).

— Степа, стой!

Лестница была нереально длинной, казалось, она упирается в самое небо. Избитый образ. Избитый до тех пор, пока это образ. А если это реальность?

Папа увидел, что Степа влетел в чуть приоткрытую дверь. Наверное, на крышу. На крышу?! Да мама убьет и папу, и сына, если узнает. Все мамы фанатично ненавидят крыши. У папы то ли открылось второе дыхание, то ли выросли крылья. Он выскочил (на крышу?!) вслед за сыном. И вот тут-то и начинается самое интересное…

— Па… мы же бежали снизу вверх, верно?

— Верно.

— Как же так вышло, что мы вышли?..

Степа и папа выбрались из канализационного люка (какая там крыша!) на пустую дорогу, уложенную новеньким, приятно пахнущим асфальтом.

— Па… это же город! Наверное, тот самый город, который построил Иван Грозный. Мы с ребятами читали в инете.

— Что за бред. Здесь же… лето!

Приятно обволакивающий летний зной, раскаленный асфальт и колышущийся от жары воздух. Вот так новости!

— Наверное, асфальт с подогревом, — уверенно сказал Степа.

— Пошли-ка обратно, хватит на сегодня приключений, — отец дернул ручку люка, но люк оказался крепко вжатым в землю.

— Па, да такой шанс раз в жизни! Это же неоткрытый город!

— Ага, у меня там растрата на столько нулей, что ни один твой репетитор такого числа даже в учебнике не видел! — заорал папа и уже шепотом добавил: — Голова трещит.

— Ну пошли посмотрим! Надо людей найти. По-другому не выбраться. Люк крепко заело.

— Откуда ты знаешь, что крепко?

— Если даже мой самый сильный папа не смог его открыть…

— Подхалим, — папа улыбнулся и потрепал Степана по волосам, которые горели на летнем солнце приятной рыжиной.

Степа и папа шли по пустым улицам странного города. Архитектура этого городка не просто поражала, «сносила башню, крышу и просто голову» (как выразился Степа). Папа был более классичен в определениях и все время повторял: «Поразительно!»

Перед Степаном и папой предстало поразительно высокое здание, которое упиралось в жаркое ярко-синее небо. Здание причудливой формы, которое давило сверху и вместе с тем как бы приглашало взлететь вверх!

— Папа, смотри!

Степа смотрел в противоположную от гигантской постройки сторону — там виднелся чудной мост, который вел к удивительному дворцу, отдаленно напоминающему архитектурные итальянские шедевры. Мост был длинным и вместе с тем каким-то хрупким и миниатюрным, и, казалось, он содержит в себе какую-то заманчивую тайну. Папа и Степа, завороженные увиденным, двинулись к мосту. Как только они ступили на мост (который при ближайшем рассмотрении оказался не таким уж громоздким), земля ушла у них из-под ног (и вовсе не в переносном смысле!).

Мост вдруг ожил, задвигался и понесся на другую сторону реки. Папа, конечно, испугался. Он был уже в том возрасте, когда страхи быстро захватывают человека. А Степа был счастлив, не чувствуя никакой угрозы. Мост несся легко, не быстро, не медленно, как хороший современный лифт, — и Степа мог разглядеть этот удивительный город, который был буквально усыпан шедевральными зданиями разных форм и размеров.

Папа тоже смотрел на все это великолепие, и страх от движущегося моста постепенно отступал. Небо сливалось с водой, казалось, что они отражаются друг в друге. И Степа, вспомнив мамины платья, вдруг подумал, что небо здесь облакотного цвета. А можно ли так сказать о небе? Облакотного цвета? Ведь облакотный — это цвет облаков. А небо и так состоит из облаков? Эти мысли пронеслись в голове Степана вихрем и растворились в облакотном небе.

— Пап, это же просто… просто слов нет! Па, я телефон в твоем кабинете забыл, щелкни меня на свой. Эта фотка взорвет инет!

Папа полез в карман пиджака и обнаружил, что телефона нет.

— Наверное, выронил, когда бежал… Вот невезуха.

Без телефона сразу стало как-то неуютно. Все-таки телефон — это уже часть тела, и без этой части трудно обходиться.

Мост доставил своих пассажиров прямиком к великолепному дворцу.

Возле дворца росли необыкновенные цветы и деревья. Цветы были похожи на розы, но их разнообразие и буйство красок (пастельных или кислотно-ярких) поражали. Деревья вроде бы тоже напоминали привычные плодовые, но вот плоды были необычные. И цвет, и запах — все другое, все удивительное! В конце концов и папа, и Степа устали удивляться и даже уже начали скучать по своему совсем неудивительному банку и своей совершенно неудивительной квартире, похожей на зубной кабинет. Степа почему-то вспомнил взволнованную маму и… квартиру, которая так и не стала после ремонта родной и по которой раньше даже не хотелось скучать. Мама говорила, что белые стены, черные кожаные диваны и пустое пространство — это очень модно. И Степа, в отличие от других ребят, не боялся зубных врачей, потому что чувствовал себя в зубных кабинетах как дома.

Папа и Степа вошли во дворец. Ни охраны, ни людей — это уже начинало пугать. Да, удивление и восторг сменил банальный страх.

Та часть дворца, в которую вошли папа и Степа, оказалась библиотекой. Самой патриархальной и узнаваемой библиотекой — с бесконечными стеллажами книг и вкусным библиотечным запахом. Папа не удержался и начал рассматривать полки, зачитывая вслух фамилии.

— Как я от жизни-то отстал… Ни одной фамилии не знаю, — вздохнул папа. — А нет… Вот и Пушкин. Как мало здесь Пушкина-то, всего восемь книг, не то что у других. — Папа взял на угад томик Пушкина и прочитал: — «Влюбленный бес»[1]. Странно, никогда не слышал о таком… Степа, вы не проходите «Влюбленный бес»?

Степа был занят другой полкой и что-то в ответ промычал.

Папа и Степа совершенно растворились во времени. И вот папа жадно, с упоением читал незнакомое, новое для него произведение такого уже привычного, такого с детства близкого Пушкина. Читал, сидя прямо на причудливом мраморном полу библиотеки-дворца. Степа тоже читал.

— Степа, это просто потрясающе! Это… это шедевр! Это круче, чем «Онегин», круче, чем… чем… «Маленькие трагедии». А ты куда подевался?

— Па, а я тут твоего однофамильца читаю. Пятый том Василия Тутышкина. Крутой мужик, не оторваться! Детективы — покруче, чем у Конан Дойля.

— Однофамилец? — папа взял с полки новенький, красиво изданный том, повертел его в руках и с грустью сказал: — Никогда о нем не слышал.

Она появилась ниоткуда. Наверное, библиотекарша. Высокая женщина, одетая в простое светлое платье (кажется, оттенка гри-де-лень, или, проще говоря, розовато-серого), которое могли носить и две тысячи лет назад, и сегодня. Возраст ее трудно было определить. Но лицо казалось красивым, хотя и без особых примет: нос как нос, глаза как глаза.

— Здравствуйте, рады вас приветствовать в нашей библиотеке.

Степа и папа несколько секунд молчали, пораженные всем увиденным. И вдруг — такая обыкновенная, такая земная женщина, которая своим обликом контрастировала со всеми причудами, окружавшими ее.

— Здравствуйте, мы заблудились… — начал папа, но женщина перебила его:

— Много незнакомых имен?

— Много, — честно ответил папа, хотя ему было стыдно — он и не представлял, что так плохо знает мировую литературу. Даже у Пушкина большинство произведений были ему незнакомы.

— Давайте я вам немного расскажу… лишь о некоторых, конечно. Вся наша библиотека занимает не одно здание и не один гектар… Итак, вот эта книга, к примеру, — она взяла в руки синюю книгу из собрания сочинений. — Одного гениального сказочника — Гоффа Трэверса[2]. Он великий писатель! Написал много культовых сказок, на которых не одно поколение детей воспитывалось. Не слышали?

Папа и Степа отрицательно покачали головами.

— Досадно… Но, наверное, вы читали «Мэри Поппинс»?

— Да! — живо ответил папа.

В детстве это была его любимая книга. И поэтому, когда он встретил красивую зеленоглазую девушку в длинной клетчатой, как тетрадный лист, юбке — ему показалось, что она похожа на идеал его детства — Мэри Поппинс. Знал бы папа, что потом эта прекрасная девушка во время их жестоких, беспощадных скандалов будет в сердцах кричать: «Сам приготовь, я тебе не нянька! Сам погладь, я тебе не нянька!» Нет, она оказалась не Мэри Поппинс. Они, конечно, развелись вовсе не поэтому… Хотя — кто знает?

— Разве это он написал? — спросил папа, глядя на фотографию автора, которая разместилась в первом томе книги.

— Нет, книгу «Мэри Поппинс» напишет его дочь — Памела Трэверс. Но, уверяю вас, ее отец также был великим писателем. А вот книги Грибоедова, их здесь аж восемь…

— Да ну! — папа искренне удивился. — А все знают только «Горе от ума».

— Я вам очень рекомендую произведение «Грузинская ночь»[3]. Это остросюжетная драма о мести крепостной кормилицы своему господину, обменявшему ее сына на коня. Это произведение в чем-то даже сильнее, чем «Горе от ума».

— А я и «Горе» — то еще не читал, — с грустью сказал Степа.

Библиотекарша ничего не ответила Степану, к которому она почему-то относилась с почтением, и продолжила:

— А вот книга, которая называется «Книга» Малларме[4]. Ты, наверное, не слышал о таком писателе? — Степа отрицательно покачал головой.

— Это не страшно. Думаю, его не проходят в вашей школе. Но уверяю вас, эта книга, — она потрясла перед носом Степана средних размеров книжицей, — совершенно бесподобна. Это венец всей литературы вообще. Малларме писал, что все в мире существует для того, чтобы завершиться некой книгой, которая выразит связь всего со всем… Всякий пишущий, сам того не осознавая, покушается создать ее.

Библиотекарша даже немного раскраснелась — у нее дух захватывало от собственных слов.

— Каково, а? Вот она, драгоценная… Интереснейший экземпляр. Этакий «черный квадрат» в литературе.

— «Черный квадрат» — это такая картина, — шепнул папа Степану.

— А, я видел, — разочарованно протянул Степа. — Нас в музей с классом водили.

— Он еще не понимает, мал слишком. Хотя я тоже, признаться, не понимаю, — вздохнул папа.

Библиотекарша снисходительно улыбнулась и продолжила. Она рассказала еще о книге Есенина «Поэма о беспризорнике» и даже процитировала несколько строк. Потом перешла на тексты Пушкина, о которых папа слышал впервые: «История Малороссии» глазами Александра Сергеевича, «Повесть о стрельце» и многое другое.

В какой-то момент Степа и папа почувствовали «перегруз» и Степа попытался вежливо остановить библиотекаршу:

— Нас очень ждут дома.

Папа поддержал Степана.

— Мы хотели бы вернуться обратно, но люк… — начал папа. Он говорил как на родительском собрании — формально и немного монотонно.

— Я знаю. Это я закрыла люк, — ответила женщина. — Вы, наверное, проголодались. Пойдемте поужинаем. Меня зовут Каллиопа. Такое вот красивое редкое имя, — она сдержанно улыбнулась.

Папа и Степа немного напряглись, услышав, что эта дама закрыла люк. Но от мысли про ужин несколько приободрились. Степе давно уже хотелось перекусить (еще с большой перемены). Папе тоже эта идея пришлась по душе. Еда — хороший антидепрессант и отличный способ прочувствовать воздух любой новой страны.

В большом, совершенно пустом зале был накрыт стол. Блюда были приготовлены из привычных и папе, и Степану продуктов, но их сочетание было таким необычным, что порой трудно было догадаться, из чего сделан этот ярко-желтый торт, залитый каким-то кисло-пряным кремом, или из чего сделано это сладко-соленое суфле. Больше всего Степану понравился мутный напиток с удивительно приятным вкусом — чувствовались нотки то ли ореха, то ли жженого сахара.

Пока Степа и папа ели, Каллиопа вела светскую беседу, скорее задавая вопросы, чем отвечая на них.

— Как вам нравится наш город?

— Это какой-то тайный подземный город? — спросил папа.

— У нас красиво, не так ли? — речь и тембр голоса Каллиопы казались мягкими и даже убаюкивающими. Но эта мягкость была лишь иллюзией — Каллиопа твердо стояла на своей позиции не отвечать на вопросы. Она не отвечала на вопросы очень деликатно, и даже папа — в умении вести переговоры стреляный воробей — не сразу понял, что попался в коварные сети очень умного и хитрого собеседника.

— Да, у вас просто обалденно! — искренне сказал Степа.

Папа поддержал его. По залу рассыпалась целая горсть комплиментов и превосходных степеней.

— Это здание архитектора Баженова. Вы, конечно, слышали о таком? — вежливо спросила библиотекарша.

— Конечно! — живо отозвался папа. — Если не ошибаюсь, он построил Царицыно и еще…

— Не трудитесь, — Каллиопа иронично улыбнулась (впервые на ее бесстрастном лице появилась человеческая эмоция, да еще какая эмоция — ирония!). — Большинство гениальных творений Баженова[5] стоят в нашем городе. Кстати (она сказала «кстати» совсем некстати), а как вам блюда?

Снова папа и Степа совершенно искренне, перебивая друг друга, рассыпались в похвалах. Право, даже неловко передавать все те искренние и добрые банальности, которые они говорили в адрес повара.

— Это блюда от разных поваров, — пояснила Каллиопа. — Вот этот чудесный пудинг от Брилья-Саварена[6]. Слышали о нем?

Папа призадумался, пытаясь вытащить из закоулков памяти причудливое имя.

— Да… кажется, это сорт сыра.

— Совершенно верно, Брилья-Саварен был блистательным кулинаром… Вы это только что оценили. Но больше всего блюд здесь от Александра Дюма-отца.

— Писателя? — удивился Степа. — Который «Трех мушкетеров» написал?

— Он отлично готовил, — прошептал папа.

— Все, что на этом столе, — это только песчинка среди грандиозных кулинарных шедевров, которые хранятся в наших специальных холодильниках. Мы, вообще-то, не имеем права что-либо доставать оттуда, но для вас… для вас было сделано исключение, — Каллиопа сделала ударение на слове «исключение», и папа со Степаном одновременно поперхнулись. У Степы слово «исключение» ассоциировалось со словами «жюри», «брошюра», «парашют». Когда в классе Степа старательно выводил эти слова в тетради, то всегда удивлялся: и как так получилось, что такие скучные и незаметные слова вдруг стали носить гордое звание «исключений»? Наверное, по такому же досадному стечению обстоятельств, по которому и Степа, всегда стремящийся быть как все, стал в классе изгоем, проще говоря, «исключением».

— Принимайтесь за десерт, не стесняйтесь! Вы же наши гости. После ужина мы организуем для вас экскурсию по городу. Вы ведь не против?

У шикарных дверей Баженовского дворца папу и Степана ожидала она. И папа, и Степа застыли, разглядывая ее — прекрасную, новенькую, блестящую машину серо-зеленого цвета. Эта машина была совсем крошечная, рассчитанная всего на два места. Но… машина была двухэтажная! То есть габариты автомобиля позволяли экономить место на земле без потери количества перевозимых пассажиров. На втором этаже также могли удобно расположиться два человека.

— Что это? — спросил папа, с удивлением щупая интересный автомобиль. — Что за модель? Такую красавицу не встретишь на наших дорогах.

— Это «Риндт»! — небрежно сказала дама, сидевшая за рулем. — А я, между прочим, ваш экскурсовод, меня зовут Клио. Поехали?

Экскурсовод была очень высокой женщиной, и поэтому ее голова почти упиралась в потолок автомобиля. Клио казалась немного неуклюжей, и с этой неуклюжестью как-то странно контрастировали романтические белые кудри. Она плоховато слышала, и поэтому все вопросы приходилось повторять по два раза — но она все равно отвечала только на те, на которые считала нужным ответить. Большинство же вопросов так и повисали в воздухе — Клио делала вид, что не слышит их. Это был хитрый ход.

В отличие от скромной Каллиопы одета Клио была как на бал — в пышном платье средневекового фасона, причем это неуместное платье с трудом умещалось в салоне машины. В конце концов часть блестящей ткани все равно пришлось прищемить дверцей, и когда «Риндт» несся по широкой дороге, то блестящий серебряный кусок ткани развевался как флаг!

Папа ехал на переднем сиденье, а Степа на втором этаже. Всю дорогу папа и Клио живо обсуждали диковинную модель «Риндт». Папа несколько раз свистел от удивления (свистеть он не умел и делал это в моменты искреннего восхищения — получалось булькающее шипение).

— Вот так модель! И цвет приятный… Такой зеленоватый.

— Этот цвет называется бисквитный, — сказала Клио, несколько оскорбленная тем, что это произведение искусства на двух колесах называют всего лишь «зеленоватым». Это все равно что картину Ренуара назвать просто «голубой». Степа уже был наслышан о том, что видеть мир «синим», «красным», «зеленым» и прочее — это почти что признавать себя дальтоником! От эксцентричной маминой подруги тети Ники Степа услышал, что небо может быть блераймондовым, бланжевым или берилловым, а трава может оказаться цвета влюбленной жабы, выдровой или бисквитной. И упаси вас все это перепутать!

— А как, говорите, эта модель называется? — робко спросил папа.

В ответ молчание.

— Как машина называется?

— «Риндт», — повторила экскурсовод.

— «Риндт»… Что-то до боли знакомое…

— Я подскажу. Йохен Риндт[7], единственный автогонщик, получивший титул чемпиона мира посмертно.

— Точно! Он разбился… Не знал, что в его честь…

— Он изобрел уникальный двигатель, — сказала экскурсовод.

— Кода он успел?.. Я думал, Риндт погиб молодым.

Папа боковым зрением увидел на лице Клио ироничную улыбку. Похожая усмешка блуждала и на губах Каллиопы. Папе хотелось стукнуть кулаком по… по столу или по тому, что было под рукой в автомобиле (то ли перчаточный ящик, то ли бардачок оригинальной формы), и сказать что-нибудь типа: «Да что здесь, в конце концов, происходит?» Но он не делал этого. Покорно и смиренно молчал, угадывая шестым чувством, что с этими безобидными дамами лучше не спорить.

Бисквитный «Риндт» тем временем притормозил на вращающемся мосту. Все трое вышли на свежий воздух, и экскурсовод уже читала монотонную, но безумно интересную лекцию.

— Этот мост сконструировал Леонардо да Винчи[8].

— Крутяк! — восхитился Степа. — Он сегодня услышал столько незнакомых фамилий, что знакомая фамилия подействовала на него успокаивающе. А имя Леонардо да Винчи он хорошо знал. Когда-то в его комнате висела репродукция «Дамы с горностаем», бабушка подарила, между прочим, вместе с симпатичным ручным крысенышем. Крысеныш на картине и крысеныш в коробке — это был реально лучший подарок в жизни Степана! И эта картина висела в комнате до тех пор, пока мама не услышала от подруги, что модно, когда стены совершенно пустые, а лучше белые, никаких безвкусных Леонардо да Винчи. И картина исчезла. Самое ужасное, что бедный крысеныш (которого Степа назвал Лео) не выдержал такого надругательства над искус ством и сбежал… А может быть, просто мамина подруга сказала, что держать крысеныша в доме тоже немодно?! Степа подумал об этом только сейчас.

— Мы сейчас посетим с вами картинную галерею. Уверена, вам понравится! — сказала Клио.

Мост перенес машину и трех человек в ней на другой конец города, и дальше все трое пошли пешком — к величественному и пугающему своей высотой зданию.

— Это Дворец Советов, архитектор Иофан. Четыреста пятнадцать метров[9]. Но не в метрах дело… Это уникальная архитекторская мысль. Место было выбрано катастрофически неудачно, и теперь это произведение искусства стоит здесь.

— А здесь — это где? — осторожно спросил Степа.

— Что? — переспросила Клио.

— Где мы находимся? — крикнул папа, уже и не чая услышать ответ на свой праздный вопрос.

— Как, неужели вам не сказали? — экскурсовод удивленно приподняла белесые брови, выдержала театральную паузу и ответила: — В идеальном городе Шо.

— Интересно… Никогда не слышал о таком, — пробормотал папа. То ли смущаясь, то ли пугаясь неожиданно открытого города, очевидно не существующего на карте.

— А у меня по географии три, — признался Степа. — В новой школе. В старой было пять.

— Идеальный город Шо сконструировал Клод-Николя Леду[10].

— Итальянец? Испанец? — раздались одновременные предположения.

— Француз. Восемнадцатый век. Мне кажется, он был одним из первых сюрреалистов. Спорно, конечно. Но вы ведь не будете спорить?

— Нет, мы не будем, — заверил даму Степа.

— Если шеф разрешит, мы свозим вас и в другие города.

— А что… есть… есть другие города? — не поверил Степа, усиленно вспоминая карту мира и пытаясь прикинуть, где они находятся.

— Конечно, есть, — с возмущением в голосе сказала Клио. — Мы ведь страна. А теперь добро пожаловать в галерею.

Степа и папа переглянулись и покорно пошли за своей проводницей.

Галерея располагалась на последнем ярусе — под самым небом. Убранство пустых коридоров, по которым шли трое, было помпезным, но бесспорно впечатляющим: лепнина, скульптура — все это было ненавязчивой частью декора. Но то, что Степа и папа увидели в галерее, заставило их самих превратиться в статуи от удивления.

…Здесь были незнакомые, никогда не виданные картины, написанные в разных стилях и разными мастерами — но написанные столь искусно, что «Мона Лиза» по сравнению с некоторыми творениями, представленными здесь, казалась всего лишь обложкой журнала. Папа и Степа, пораженные, ходили по залам, жадно вглядываясь в удивительной красоты и мастерства полотна.

На одной из картин Степа увидел очень знакомое лицо — только никак не мог вспомнить, где он это лицо видел. Человек лет сорока, с юношескими чертами лица, курносым носом и очень внимательными глазами. Он смотрел на Степана и улыбался. Его улыбка напоминала улыбку «Моны Лизы» да Винчи, а взгляд — как у «Девушки с жемчужной сережкой» Вермеера. За спиной у человека был черный квадрат. Имя автора Степану ничего не говорило — какой-то Петр Петров. Степа подозвал папу и показал на очень странную, бесспорно, великую картину, в которой были собраны отзвуки всех знаменитых шедевров.

— Так это же наш официант! — вскрикнул папа. — Который нас сегодня облил шоколадом. Только постарше… Ну да, он.

Повисло восторженное и вместе с тем удивленное молчание. Папа и Степа уже забыли, что на картине их знакомый официант, и просто ею любовались. Молчание. Молчание. Молчание. Которое прервал громкий цокот каблуков. К Степану и папе шла маленькая красивая женщина с большой и сложной прической.

— Здравствуй! — она улыбнулась бессмысленной, необходимой в случаях знакомства улыбкой. — Не буду спрашивать, как тебе у нас нравится — все вижу по лицу, — она обращалась только к Степану, как-то ненавязчиво взяла его под руку и пошла с ним вперед.

Папе оставалось только вежливо семенить за ними. У женщины был быстрый говор и тонкий голос. Может быть, из-за щебечущего голоса, может быть, из-за яркого платья она напоминала веселую шумную птичку.

— Ну что ж, настала пора все рассказать? Не так ли? Молчи, ответ не нужен. Конечно, пора, — она умела задавать вопросы за собеседника, ловко на них же отвечать, и отвечать всегда правильно. Степа почувствовал покой и умиротворение. Вот бы так было на уроках — спросила математичка, сама же за тебя ответила, да еще с такой пафосной репликой типа: «Молчи! Все знаю! Ты хочешь сказать, что радиус…» Хорошо иметь такого умиротворяющего и расслабляющего собеседника.

— Итак. Посмотри на эту картину. Видишь, кто автор? Конечно, видишь — Рафаэль.

С картины (новой, не потрескавшейся от времени — словно здешний воздух не разрушал искусство) на Степана смотрела удивительная женщина с фиолетовыми глазами и темными волосами, убранными на затылке. Это была Мадонна.

— Ты, конечно, слышал о том, кто такой Рафаэль? — как назло, она замолчала. Степа, привыкший к манере беседы «вопрос и самоответ», был застигнут врасплох. Он не знал, кто такой Рафаэль. Мама когда-то возила его в Париж (там они купили Степану отличные ботинки) и в Мюнхен (там они ходили по вкусным ресторанам). С папой они никогда никуда не ездили. Дама словно перехватила мысль Степана и с укором сказала:

— Шедевр Рафаэля есть и в вашем Эрмитаже.

Степану почему-то стало вдруг ужасно приятно, что дама сказала «в вашем Эрмитаже». И хотя Степа там ни разу не был, он вдруг почувствовал, что у него есть Эрмитаж.

— Рафаэль умер молодым человеком и не успел там, у вас, на Земле, нарисовать эту Мадонну.

Степу охватило еще более пьянящее чувство — у него есть не только Эрмитаж, у него есть… Земля.

— Это другая планета? — подскочил взволнованный папа. Длинная глуховатая Клио его одернула.

— Помолчите.

Но дама с высокой прической мягко и иронично улыбнулась.

— Степа, твой папа любит смотреть всякую фантастическую дребедень? Про пришельцев и зеленых инопланетян?

— Ага, — вздохнул Степа. — Мама его всегда ругала за это.

— Мы не будем его за это ругать, — дама снисходительно усмехнулась, и эта усмешка относилась к папе.

Мама называла такое кино «фильмами выходного дня». Их обычно показывали в воскресенье, папа и Степа смотрели боевики и ужастики с интересом, папа сжимал кулаки, а Степа качал ногой — таково было напряжение! Свет выключали, и бывало даже немного страшно. Мама в это время лежала на диване, а ее лицо покрывала полезная глина для кожи — синяя или зеленая. Мама сама была похожа на героиню ужастика. При этом она громко (чтобы перекричать телевизор) жаловалась:

— Я не смотрю этот бред, но на потолке я вижу целый фейерверк от экрана. Все время какие-то всплески света, да что там вообще происходит?.. И так громко! Уши закладывает!

Степа вспомнил и эти фильмы, и эти воскресные вечера, и маму с зеленой глиной на лице.

— Мы просто объясним папе, где он находится. Ты ведь уже все понял, да, Степа? — продолжала дама.

Степа нахмурился. Никто за него не отвечал на вопрос. Он почувствовал себя перед картиной Рафаэля как перед школьной доской.

— Все эти здания, которые мы видели… они не построены. Все эти картины… они не нарисованы. А книги не написаны. Верно?

— Умница, — дама с высокой прической легонько дотронулась до плеча Степана. — Наша страна неслучившихся шедевров существует рядом с вашей. В мире все уже есть, все уже сделано, все уже написано… Есть Сверхгений, есть могучий мозг, который все давным-давно придумал. И подгении на Земле должны только выхватить уже существующую мысль из раскаленного воздуха, из апельсинового заката, из нежного девичьего поцелуя или из другой прекрасной картины или сонаты… Как вы это называете?

— Вдохновение, — подсказал папа.

— Иногда это называют нашими именами, — дама робко улыбнулась.

— Муза? — папа почувствовал, что попал в яблочко. Он всегда умел побеждать в викторинах.

— Да, мы музы. Каллиопа — муза политической поэзии, Клио — муза истории, а я Урания — муза астрономии. В общем-то, нас восемь, нет… даже девять. И ты со всеми познакомишься. Мы ведем опись всего этого наследия, которое собрано в нашем хранилище. У нас есть департамент ненаписанных шедевров, или, проще говоря, архив. Этот архив расположен как раз таки в городе Шо, в котором вы находитесь. Когда подгений по той или иной причине не осуществил задуманное или вообще не выбрал ту профессию, которую должен был выбрать, несвершенные шедевры попадают в хранилище на вечный срок хранения. И такое бывает, к сожалению. Знали бы вы, какая у нас картотека на всяких шоферов, которые должны были стать великими живописцами, писателей, которые должны были стать знаменитыми биологами, и прочих и прочих… Это целые именные галереи или молекулярные институты! Как раз именно в этой галерее, куда мы вас привели, собраны неосуществленные картины живописцев, которые большинство шедевров воплотили — поэтому количество единиц их относительно небольшое. У Рафаэля один этаж. У Леонардо да Винчи три этажа… У плотника Антония Саренцо — целая галерея!

— Ага, поэтому в библиотеке у неизвестных мне авторов были целые полки, а у Пушкина — несколько томиков, — вспомнил папа.

Вдруг он вспомнил кое-что еще… Свое имя на двадцати томах. Степа тоже это припомнил и выразительно посмотрел на отца.

— Па… Ты круто пишешь, я и не знал.

— Я тоже не знал, — прошептал папа. — Мои родители хотели, чтобы я стал экономистом, и я…

— И вы вот-вот пополните нашу картотеку навсегда, — строгим обвинительным тоном сказала главная дама. — Как и отец Памелы Трэверс, которая написала «Мэри Поппинс». Он ведь тоже работал в банке, сначала управляющим, потом простым служащим, в голове он написал много интересных историй, на бумаге — ни строчки! А теперь не написанные им сказки хранятся у нас.

Папе стало вдруг нестерпимо грустно.

— А этот наш официант, Петр Петров. Он, оказывается, не официант, а художник, — весело рассмеялся Степа — он был искренне рад за официанта. Но незнакомка вдруг изменилась в лице.

— Клио! Почему в департаменте уже не написанных шедевров затесался еще не написанный?

Степа и папа насторожились, не понимая, о чем идет речь. Клио же покраснела и не знала, что ответить.

— Вероятно, какая-то ошибка.

— Этот Петр Петров, вполне возможно, еще напишет эту картину и… и эту… — суровая дама, которая еще не представилась, разглядывала картины Петрова — здесь были и дивные полупрозрачные пейзажи, и странные геометрические здания. Картин было много.

— Ну конечно, он напишет! Мы его знаем! — соврал Степа. Вернее, он и соврал, и не соврал — они действительно знали официанта, но при этом совершенно его не знали.

— Так с какого такого перепуга вы сдали еще не написанные шедевры в хранилище?

Клио достала блокнот и что-то записала.

— Все исправим, — пробормотала она.

— А та классная машина тоже не… — робко спросил Степа, пытаясь переменить тему и дать передышку перепуганной Клио.

— Не изобретена. Ввиду ранней гибели гонщика. Мы занимаемся не только искусством, всеми сферами жизни. Так уж устроен ваш совершенный и в идеале идеальный мир — каждый человек рождается подгением, у каждого на роду написано великое свершение. Но одни под влиянием обстоятельств выбирают не ту профессию, другие погибают (или их убивают), третьи просто ленятся и так далее… Список длинный, у нас все задокументировано.

— С ума сойти! — прошептал Степа, пораженный услышанным. Ему хотелось о многом спросить, но он не решался.

Ну и дела! От всех этих событий у него даже закружилась голова. Все-все… Все двадцать пять человек в их классе, все четыреста человек в их школе, да все-все на Земле наделены своим неповторимым даром, и большинство из них умирают, так и не узнав, что на соседней планете хранятся их несозданные шедевры, открытия, удачи, успех — в общем, хранится их вполне осязаемое бессмертие. Только они не воспользовались им на Земле. Пронесли свою жизнь через годы, умерли, какое-то время память еще держала их имена в головах других людей, но очень скоро имена эти были навсегда забыты. А бессмертие получили лишь те редкие люди, которые все-таки не побоялись открыть то, что было им предначертано, сумели распознать свой дар, а значит, и обессмертить себя.

— Теперь к главному, — строго сказала Урания. Так это еще было не главное! — Знаешь ли ты, зачем мы тебя пригласили сюда?

— Меня? — удивился Степа.

— Да, тебя. Твой папа попал за компанию. Но ничего, он нам не помешает. Давайте проедем в другое крыло…

Папе вдруг стало ужасно обидно — так сильно обидеть могут только в детстве, когда приходишь записываться в команду по плаванию вместе с другом, а тренер на тебя даже не обращает внимания, а на прощание небрежно так бросает (не тебе, а другу): «Не пропускай занятия, если хочешь, можешь ходить с приятелем, за компанию, он не помешает». Две эти нестерпимо оскорбительные фразы: «не помешает» и «за компанию» — больно резанули папин слух. Но он мужественно промолчал. В конце концов, быть в тени собственного двенадцатилетнего сына… обидно, конечно, но на крайний случай можно представить себя отцом Моцарта.

Довольно долго музы вели Степана и папу в другое помещение, по пути Урания рассказывала о трудностях их работы.

— Второй крупный департамент — еще не свершившихся шедевров. Этот департамент находится в другом городе. Как только на Земле какой-нибудь подгений придумывает, пишет, рисует шедевр из нашей картотеки (а у нас есть все шедевры, и все пронумерованы), этот шедевр, возникший у вас, у нас автоматически исчезает. Но вот уже несколько столетий происходят странные вещи… Мы в панике.

— Что такое? — встревожился Степа.

Ему нравилась эта славная Урания, так похожая на его русичку Варварку. Папа, который попал сюда за компанию, шел сзади, еле поспевая, конвоируемый большой дамой-экскурсоводом — музой истории Клио. Степа слышал его поскрипывающие новые ботинки, и ему было очень радостно, что он не один в этом странном, ошеломляющем мире. Далее Степа услышал еще более шокирующую информацию.

— У нас появился шпион, — Урания резко остановилась.

— У вас? — переспросил Степа.

— Среди нас, — поправилась Урания. — На Земле, в головах людей, того не заслуживающих, стали появляться шедевры, им не предназначенные. Они заполучают их не врожденным даром, предписанным именно им, не трудом, а просто так… За красивые глаза. И таких все больше и больше. И главное, чем человек подлее и наглее, тем больше он создает шедевров. Такого абсурдного перевертыша не было еще ни в одном веке! Мы организовали собрание муз и вынесли решение…

Папа тут же вспомнил своего туповатого одноклассника Суржиковского, который вдруг написал потрясающе тонкий, умный, совершенно гениальный роман.

— Как же так? — почти выкрикнул папа.

Он тоже очень нервничал. И хотя был здесь «за компанию», что его немного обижало, все же проблемы муз принимал близко к сердцу. А сердце у него было доброе — он просто скрывал это под выглаженным костюмом, за бессердечной вывеской на дверях своего кабинета.

— Вот так! Кто-то отсюда сливает информацию на Землю. Шедевр попадает не в ту голову, получается сбой системы: шедевр не исчезает у нас, но появляется у вас на Земле.

— Чистейшая контрабанда, — вставила слово Клио.

— Ну а мы-то здесь при чем? Мы ни в чем не виноваты! — сказал Степа, догадавшись, что их присутствие, видимо, каким-то образом связано с этими пропажами.

Но дамы ничего не ответили. Урания молча достала ключ, открыла огромную дубовую дверь, и все четверо вошли в пыльное хранилище. Здесь хранились разные папки с какими-то бумагами.

Экскурсовод подошла к полке, на которой было написано «Т», и пальцем показала на фамилию «Степан Тутышкин».

— Это… это все я написал? — удивленно спросил Степа, разглядывая папки, папки, папки, которые змейкой тянулись по нескольким полкам.

— Юридический отдел, перед вами дела лучших следователей. Еще не раскрытых и еще не совершенных на Земле преступлений. Это все твои раскрытые дела.

— Гоните! — в сердцах сказал Степа, но папа тут же наступил ему на ногу. — То есть… я хотел сказать… это правда?

— Правдивей не бывает! — ответила Урания. — Ты лучший сыщик двадцать первого века. И мы хотим, чтобы ты помог нам в нашем расследовании.

Степа наугад полистал несколько дел.

Вот дело о пропавшей во время Великой Отечественной войны Янтарной комнате. Степа оты щет ее через двадцать лет! Дело номер двести тридцать один занимало почти два тома. А вот раскрытое дело о пропавшей из Эрмитажа картине Альфреда Дедрё «Мопс в кресле» девятнадцатого века.

— Разве эта картина пропала? — удивился папа, краем глаза рассматривая презабавный шедевр, актуальный во все времена, — на алом бархатном кресле восседал здоровенный мопс, выставив мохнатое пузо, рядом на столике стоял полупустой бокал коньяка, а на полу валялась прочитанная газета.

Папа очень хорошо помнил эту картину: ко гда они еще с мамой были влюблены друг в друга, когда их любовь еще не была осквернена пустыми ссорами, в свой медовый месяц они ездили в Питер и несколько часов ходили, взявшись за руки, по залам Эрмитажа. Там было много всего прекрасного — известного по открыткам, оберткам, репродукциям: и обе великолепные Мадонны Лео нардо да Винчи, и «Даная» Рембрандта, и «Ка ющаяся Магдалина» Тициана, и много чего еще интересного. Но больше всего папу с мамой поразила картина никому не известного Альфреда Дедрё, над которой они смеялись как дети. Тогда же решили обязательно завести дома такого мопса. Но потом… Потом медовый месяц прошел, никакого мопса они не завели, за руки держались все реже и больше никогда так искренне, так заразительно не смеялись. Правда, когда родился Степа, толстый, щекастый, и когда он сидел важно в кресле возле папиной газеты, родители повесили на стену репродукцию «Мопса». Но со временем картинка выцвела, Степа вырос, и мопс с картины уже не был на него похож, а счастливые воспоминания от посещения Эрмитажа выцвели, как репродукция на стене. Папа, увидев сейчас эту картину, вспомнил свою молодость, Эрмитаж, смеющуюся маму, так похожую на Мэри Поппинс, и по думал, что когда вернется, то обязательно съездит в Санкт-Петербург, зайдет в Эрмитаж и посмотрит в глаза этому мопсу — неужели это мопс так жестоко посмеялся над ними? Из оцепенения воспоминаний папу вывела Урания, отчеканившая:

— Эта картина еще не украдена, но ее украдут, и ваш сын блестяще раскроет это дело. Он ведь гениальный сыщик.

Степа продолжал изучать папки.

— Па, чего тут только нет — ограбления века, загадочные преступления… Все это будет мной раскрыто на раз. Да я круче Холмса! Да, я готов! — гордо сказал Степа, обращаясь к музам. — Но для того, чтобы вычислить вашего ворюгу, мне нужно знать две вещи.

— Спрашивай, — одновременно сказали дамы.

— Какой у контрабандиста может быть мотив?

Музы призадумались. На их разных и в чем-то схожих (может, бледнотой — солнца здесь маловато) лицах отпечатались мгновения раздумий.

— Я не знаю, — сказала Урания.

— Я тоже, — подтвердила Клио.

— Могу только сказать точно, что это воровство плохо отражается на делах вашей Земли. Те, кто должны были создать шедевры, их не создают или придумывают то, что уже придумано, за что бывают осмеяны. Они теряют уверенность в себе, так же как способность к созиданию вообще. В итоге наше хранилище несвершившихся шедевров все расширяется и расширяется… Уже девать экспонаты некуда, хранилища ведь не резиновые!

— Понял. Второй вопрос, — Степа чувствовал себя Холмсом из фильма или книги (он смотрел и читал все книги, все фильмы, так или иначе связанные с именем Холмса). — Сколько вас? То есть сколько подозреваемых?

— С тремя ты уже знаком… С остальными познакомишься. Под предлогом большой экскурсии.

— И третий вопрос, — встрял вдруг папа, чем вызвал недовольство Урании.

— Я слушаю, — резво сказала она.

Папа растерялся. У него не было третьего вопроса, и он ляпнул это просто так. В нем бунтовала задетая гордость — он ведь, как выразилась Урания, «попал сюда за компанию».

— Папа хотел спросить, кто из всех муз имеет доступ к информации, — сказал Степа и подмигнул папе.

— Все, — хором ответили обе дамы.

— У нас нет секретов друг от друга. Документация ведется открыто, — пояснила Урания.

Степа вдруг заметил, что за спинами муз промелькнула какая-то тень. Промелькнула и скрылась. Степану показалось, что это ему всего лишь показалось.

— Ну что ж, тогда за работу! — Степа вышел вперед, и, хотя он не знал, куда идти и что делать дальше, походка его была уверенной и гордой. За ним двигались две дамы и папа. Правда, Степа споткнулся, что создало угрозу уткнуться носом в пол. После этого нос, который мальчик задирал, принял свое обычное положение.

Степана и папу поселили в непостроенной башне Никитина — Травуша[11], за городом Шо. Как рассказала глуховатая Клио (слышала она плохо, а вот свое дело знала хорошо), эта башня должна была быть построена в Японии в 1966–1969 годах под руководством главного конструктора Никитина.

— У вас стоит его Останкинская башня, — пояснила она, догадавшись по лицам папы и Степана, что они не знают (или не помнят) Николая Никитина.

Их номер был прекрасно оборудован по последнему слову техники шестидесятых годов. Башня могла вмещать до пятисот тысяч человек, а жили здесь только двое — отец и сын Тутышкины. Бывает же такое! Близилась ночь, и в лучах апельсинового заката (о нем, кажется, говорила Урания) со сто второго этажа был виден весь этот потрясающий, головокружительно-прекрасный и очень-очень разнообразный город Шо.

— Па… Что такое муза?

— Тебе ведь муза объяснила.

— Про закат, про поцелуй… Это все правда?

— Правда. Знаешь, когда я встретил твою маму, я написал, наверное, первую страницу первого тома того собрания сочинений, которое мы видели в библиотеке.

— А как ты встретил маму? — Степа уселся на кровать с ногами и, как в детстве, приготовился слушать.

Он слышал эту историю много раз, но, как всем детям, ему снова и снова хотелось услышать, как это произошло. Ведь когда твои родители разводятся, их знакомство приобретает еще более сакральный смысл, видимо, оттого, что они тогда еще были вместе.

— Она была такая красивая, твоя мама. Она и сейчас красивая. Но тогда я не знал ее, и она мне казалась совершенством. Она хотела быть актрисой. Она и сейчас хочет. Но тогда я не знал ее, и мне казалось, что она обязательно будет актрисой. Она шла по улице — такая тоненькая, в длинной клетчатой юбке, похожая на Мэри Поппинс, с длинным зеленым зонтиком.

— Здорово! — восхищенно сказал Степа.

— Она не плакала, но я сразу понял, что ей очень грустно. Я подошел к ней и сказал: «Вы так похожи на героиню из сказки…» А потом добавил: «Только не плачьте, пожалуйста». А она ответила…

— Я не плачу, с чего вы взяли? — подсказал Степа.

— Точно! Ну, ты все знаешь, я не буду рассказывать.

— Пап, расскажи, я не знаю, честно! Я забыл!

— Ну так вот, я сказал: «Девушка, все у вас будет очень хорошо. Хотите лимонада?»

— Мороженого, — поправил Степа.

— Да? — папа призадумался. — Ах, ну да, конечно, мороженого. Так вот, оказалось, что мама расстроена потому, что она не поступила в театральный институт. Мы проболтали несколько часов, и было такое чувство, что мы давно-давно знакомы. Запомни, Степа, если ты разговариваешь с человеком и вдруг тебе кажется, что вы давно знакомы — это значит, пришла любовь. А когда ты живешь с человеком в одном доме уже десять лет и тебе кажется, что ты его совсем не знаешь… Это значит, любовь уходит.

— Значит, тогда ты маму знал лучше, чем сейчас? — вздохнул Степа.

— Намного лучше…

— Вы познакомились, а потом раззнакомились… — сам себе сказал Степа, даже не зная, слушает его отец или нет. — Разве такое бывает?

— Бывает. А тогда, шестнадцать лет назад, я очень хорошо знал твою маму. Вечером того же дня ко мне пришла муза, и я написал твоей маме стихи.

— Па, а мама не поступила в театральный потому, что там все по блату? — спросил Степа.

В этот момент он говорил словами мамы, и его голос стал похож на мамин: та же капризная интонация и легкое дребезжание в голосе, как от вздрогнувшего во время скандала оконного стекла.

— Нет, Степа. Потому, что у мамы нет таланта, — твердо сказал папа.

— Но почему? — вскипел Степа. Ему стало вдруг так жалко маму, что захотелось не поверить отцу.

— Потому, что у нее талант к чему-то другому. Но она этого просто не поняла. Так часто случается с красивыми девочками — они слишком нравятся самим себе и путают свою красоту с талантом. Поэтому выбирают не ту дорогу… Мы с твоей мамой и развелись потому, что она тосковала о другой дороге. И даже не подозревала, что та дорога вовсе не ее…

— Па, а ты по своей дороге пошел?

Этот вопрос был простым и очень сложным одновременно. Этот вопрос испугал папу. Он съежил ся и хотел увильнуть от ответа, но передумал и сказал честно:

— Теперь не знаю. А давай я тебе почитаю стихи, которые я написал для твоей мамы. И ты мне скажешь, правильную я выбрал дорогу или нет.

Степа закрыл глаза и приготовился слушать.

— Что скажешь? — спросил смущенный папа, который чувствовал себя совсем молодым, начинающим поэтом, который выступает перед искушенной публикой.

— А что такое лобзанье? — спросил Степа.

— Поцелуй, — объяснил папа.

— Па, я не знаю…

— Если после услышанного стиха первым делом хочется узнать незнакомое слово — значит, стихи не очень.

— Я не разбираюсь в стихах, — честно признался Степа.

— Это наша с мамой вина… Она никогда не читала тебе стихов просто так.

— Только чтобы проверить, как я подготовился к экзамену, — усмехнулся Степа.

— Когда читаешь стихи только для того, чтобы получить пять, и судорожно вспоминаешь следующую строчку… Никогда не понять смысла. Мы с мамой тебя этому не научили.

— Наша мама об этом не знает, — вздохнул Степа, вспоминая строгое лицо свое красивой зеленоглазой мамы, которая накрашенным пальчиком проводила по странице учебника, где в нестрогом порядке расположились все тридцать три буквы алфавита, образовав стих Пушкина «Зимнее утро». Степа тогда читал стих, волнуясь, боясь пропустить строчку или перепутать слова. Ни он, ни мама не слышали стихотворение — главное правильно расположить буквы, слова, строки…

— Па, вы не были с мамой счастливы? — неожиданно спросил Степа, и его голос прозвенел совсем по-детски, и вопрос звучал по-детски наивно.

— Знаешь, Степ… Счастье как потерянная вещь, которую ищешь-ищешь, а она находится в самом неожиданном месте, и только тогда, когда о ней забываешь…

Неожиданно раздался вежливый, но настойчивый стук в дверь. Не дожидаясь какого-нибудь вежливого «Войдите!» или другой реплики, в комнату вошла Клио.

— Не нужно ли чего-нибудь? — дежурно спросила она, видимо уверенная в том, что ничего не нужно. Вот тут-то Степа и сморозил глупость:

— Скажите, а там, у нас, время идет, конечно, по-другому?

— Что?

— У нас время идет по-другому? — закричал папа.

— Вы что, фантастики начитались? Мы ведь не инопланетяне. Время, оно и есть время — с вами у нас всего два часа разница.

— Как со Стокгольмом, — машинально сказал папа. Он как раз вел важные переговоры со шведами.

Вдруг и до папы, и до Степана дошло: на Земле их нет!

— Мама! — закричал Степа.

— Босс! — закричал папа.

Эта серьезная проблема — исчезновение Тутышкиных сына и отца — не столько доставит хлопоты им самим, сколько прибавит волнений их близким: маме и… шефу (после развода ближе шефа у папы никого не было).

И вот тут-то Степа и папа устроили скандал. Они требовали главную, Уранию (которая, видите ли, уже спит). Они умоляли отправить их обратно. Они просили телефон. Они пошли на все ухищрения: от просьб до угроз. Ничего не помогало. Клио оставалась непреклонна.

— Чем быстрее вы найдете вора, тем быстрее отправитесь к себе.

Она вежливо закрыла за собой дверь.

Папа со Степой так и сели на удобную японскую кровать. Помолчали. Каждый думал о своем.

Степа: «Мамочка, она так волнуется… У нее появятся морщины, и она мне этого никогда не простит».

Папа: «Босс… Что же он подумает? Исчезла огромная сумма денег, а тут исчезаю я и операционистка…»

Степа: «У-у-у-ужас!»

Папа: «У-у-у-ужас!»

— Мы не имеем права спать! — одновременно сказали папа и Степа.

— Да, время не терпит, — глубокомысленно сказал папа и принялся надевать уже расшнурованные скрипучие ботинки.

Папа и Степа впервые без сопровождающих вышли в город Шо. Под покровом вполне реальной ночи. Ночь была такая земная, такая узнаваемая: легкая прохладца (папа накинул Степану на плечи свой пиджак, и Степа тут же утонул в нем), неяркие городские звезды на небе.

— Я всегда так хотел померить твой пиджак!

— Почему же не померил? — машинально спросил отец, параллельно размышляя о том, куда они идут и что принесет эта нелегальная ночная вылазка.

— Потому что я знаю, как ты всегда беспокоился, чтобы пиджак не помялся. Вы с мамой всегда из-за этого ругались.

— Из-за пиджака? — папа искренне удивился. Он узнавал от сына все новые и новые подробности своей жизни.

— Ну да. Когда вы ссорились, ты всегда кричал: «Ты даже мне пиджаки не гладишь!»

— И как тебе в моем пиджаке?

— Не очень-то… Он какой-то изнутри скользкий.

— Это подкладка.

— Когда я вырасту, то никогда не буду носить пиджаков, — уверенно сказал Степа.

— Я тоже так думал в твоем возрасте, — грустно сказал папа, вспоминая всех своих клерков, заместителей и, конечно, шефа (в пиджаках и галстуках). Все офисные работники тоже в детстве думали, что никогда не будут носить пиджаков.

Наверное, немногие из них выбрали свою дорогу. Дорогу пиджаков и галстуков. Да и те, кто выбрал свою дорогу, не работали с папой в банке, а, наверное, получали Нобелевскую премию по экономике. Ведь каждый может достигнуть вершины — главное, правильно выбрать гору. Папа никогда не думал о Нобелевской премии или о том, чтобы стать, к примеру, министром финансов. Он сразу пошел работать туда, где много платили, — в частные банки или фирмы. Чтобы иметь много денег, чтобы жениться на самой красивой девушке, чтобы иметь большую квартиру и лучшую машину. Все его мечты были не ввысь, а вширь — больше, больше, больше… Так думают все обыкновенные люди, которые даже и не подозревают, что они не обыкновенные. И каждый из них, если очень захочет, сможет получить Нобелевскую премию. Каждый, если будет мечтать ввысь, а не вширь…

Когда у папы мелькнула мысль о Нобелевской премии, он вспомнил о своих важных шведских переговорах и о том, что между этим миром и Землей разница всего в два часа, — так цепочка ассоциаций «вернула его на Землю». Не в прямом смысле, конечно. Земля по-прежнему была далеко, но мысли пришли в порядок — надо сосредоточиться на расследовании.

— Ты же великий сыщик… Придумай — куда и зачем мы идем? Ведь во всех детективах ночью что-то раскрывается или происходит.

— Па, я не знаю… Мы просто осматриваем окрестности, — растерянно сказал Степа.

Ни для пешеходов, ни для машин или лошадей, ни для людей с другой планеты, а только для самого архитектора город Шо ночью был очень хорошо освещен. Это была воплощенная задумка архитектора. Ведь в этой стране все шедевральные мечты сбывались. Эта страна была как мозг гения, в котором все задумки были воплощены идеально.

Папа и Степа прошли мимо расчудесного дома-шара, на котором просто и лаконично было написано: «Дом садовника». В этом доме не было окон — в абсолютно круглом идеальном шаре врезаны дверные проемы, а сам шар утопал в необыкновенно красивом яблоневом саду. Степа сорвал одно оранжевое яблоко одного так и не выведенного сорта, похожее по цвету на апельсин, и с удовольствием его съел.

Далее папа и Степа увидели три дома, расположенные вдоль условной улицы. Все три дома причудливых форм, с еще более интригующими названиями: «Дом братства», «Дом добродетели», «Дом воспитания». Степа, как ребенок (он, конечно, собственно, и есть ребенок, но все же эта банальная метафора здесь очень уместна!), бегал от дома к дому, заглядывая в окна и читая вывески. Папа был более сдержан, только постоянно машинально почесывал правое ухо (привычка, приобретенная еще в школе и доведенная до автоматизма — любое эмоциональное потрясение сопровождалось почесыванием уха).

Путешественники двигались дальше, в поисках неизвестно чего и неизвестно кого. Их глазам открылась поразительная картина: шумел и бился в судорогах огромный горный поток, который на полном ходу врывался в громадный полый цилиндр, «пробивал» его насквозь и, немного успокоившись, вытекал на городские улицы в виде пристойных городских каналов. На указателе было написано: «Дом директора источников».

— Па, пойдем познакомимся с этим «директором источников», — предложил Степа, — порасспрашиваем его… Мы здесь пока что не говорили ни с одним мужчиной.

Папе не приходила эта мысль в голову — действительно, все музы были женщинами и почему-то ни разу не упоминали ни про одного мужчину, тем более про «директора источников».

Путь был неблизкий, но дорогу в гору скрашивали прекрасные ночные виды города. Горный источник, несмотря на свою «природность», тоже являлся частью города и был создан совершенно искусственным образом. Чтобы попасть к дому, нужно было перейти небольшой изящный мостик с резными перилами. Степа замешкался — он несколько секунд с интересом смотрел на бурлящий, клокочущий ручей.

— Вот так течение! — восхищенно произнес Степа.

Папа и Степа добрались до дома директора ручья через час с лишним. Уставшие и обессиленные, они, не переставая, по очереди зевали.

— Па, а зевота заразная, — сказал вдруг Степа, вспомнив, как однажды на первом уроке математики по цепочке раззевался весь класс.

— Ага, — ответил папа, не слушая Степана и даже не зная, что «ага».

Подойдя к двери дома, через который насквозь проходил водный поток, папа пригладил взъерошенные волосы и вежливо постучал. Никто не открыл дверь, но над нежданными гостями зазвучал мягкий мужской голос.

— Что вам?

— Мы бы хотели поговорить, — сказал Степа.

Дверь отворилась, и Степа с папой вошли в странное помещение. Представьте себе самый обыкновенный дом — довольно просторный и даже уютный. Единственная его особенность, что гостиную ровненько пополам делит бурлящий водный поток с чистой прохладной водой. Поэтому в комнате слишком влажно, а диваны с креслами обтянуты полиэтиленовыми пленками, как, впрочем, и стены. На таком вот диване восседал чуть белокурый рослый мужчина средних лет с самым обыкновенным, ничем не выдающимся лицом — в смысле ни нос, ни лоб, ни скулы сильно не выдавались. Все черты лица были банальные и незапоминающиеся.

— Ну и кто вы? — несколько дерзко спросил он.

— Мы в вашей стране и в гостях, и по делу, — отчитался Степа.

— Если вам здесь неудобно, можем пройти в другую комнату. Там не помешают ни брызги, ни шум, — резко сменил тему начальник ручья и почему-то стал вдруг очень дружелюбным.

— Да нет, очень экзотично, — с восторгом сказал папа, стараясь перекричать бурлящую воду.

— Ну что ж, тогда рассказывайте, что вас привело сюда? — спросил начальник ручья.

— Мы бы хотели узнать, есть ли в вашей стране мужчины, — ответил Степа.

— На руководящих постах — одни женщины, — с ироничным раздражением сказал начальник ручья.

— Почему? — удивился папа, вспомнив, что в банке все наоборот. Женщины, конечно, тоже руководят, но все же самые крупные отделы отданы мужчинам.

— Чего ж тут непонятного? Вдохновить может только женщина… Ведь большинство писателей, художников, музыкантов — мужчины. Знаете почему? Да потому, что все восемь муз — женщины.

— И правда, — удивленно сказал папа.

— Вы, конечно, слышали об утечке информации, — Степа решил поменять тему, спорные утверждения о музах и поэтах были некстати и никак не могли помочь делу.

— Конечно, слышал!

— И кто же это, по-вашему, делает?

— Да сами эти музы и делают, — зевнул директор ручья. — Не хотят шедеврами делиться… А когда шедевр незаконно появляется на Земле, то остается и здесь. Вот и ответ.

В окне уже маячил рассвет, и Степа с папой засобирались в гостиницу. Вежливо поблагодарив директора ручья за информацию, они по шли обратно той же дорогой, горячо обсуждая довольно бесполезную встречу.

— А кто он вообще такой? — не унимался Степа, которому директор ручья не понравился.

— Директор ручья, — растерянно ответил папа.

— Надо будет о нем у муз расспросить, — сказал Степа и ступил на крепкий мостик, который вел на другой берег.

Вдруг Степа поскользнулся буквально на ровном месте и… В момент падения он успел ухватиться за перила, но перила были скользкие, как медуза, и Степа, не удержавшись, упал в воду. Течение было бурным и агрессивным, Степа судорожно цеплялся за длинные камыши, но пальцы его плохо слушались.

— Степа! — закричал папа, бросаясь к нему на помощь.

Но как только папа ступил на мостик — он начал выделывать неуклюжие танцевальные па, пытаясь не упасть в воду. На мосту было разлито что-то жирное, скользкое, и каждый, кто ступал на мост, обречен был поскользнуться. Наконец папа выбрался на безопасную сторону, снял с себя теплый вязаный шарф и кинул Степану. Степа схватился за один конец шарфа и таким образом выбрался на берег. Папа и Степа растянулись на влажной от брызг траве, равнодушно глядя на розовеющее блеклое небо.

— Па, кто-то пытался меня утопить, — вдруг сказал Степа.

— Степ, ты слишком подозрительный, ты всегда таким был. Помнишь, как в три года ты выслеживал Деда Мороза?

— И я его выследил, — уверенно сказал Степа. — С этого момента я стал отчетливо себя помнить.

— Но тебе было всего три года, ты не должен бы… — начал было папа, но Степа перебил его:

— Нет, это вы должны были лучше подумать! Я же сразу сообразил — мама рядом, папа рядом… Но эти знакомые серые ботинки, где-то я их уже видел.

— И все-таки не стоило виснуть у Деда Мороза на бороде. Иногда разгадка тайны убивает мечту, — вздохнул папа.

— Папа, надо было дяде Игорю хотя бы валенки надеть. Но эти серые остроносые ботинки… Он до сих пор похожие носит, эти ботинки совершенно не дедоморозовские… Одни эти остроносые офисные ботинки могут растоптать любую детскую мечту, — вздохнул Степа, вспоминая ботинки Суржиковского, которые еще пару месяцев назад стояли в коридоре — между мамиными белыми сапогами и папиными коричневыми ботинками. Теперь… теперь в этом коридоре только мамины белые ботинки. Так ассоциативные мысли снова напомнили Степану о его первой беде — разводе родителей.

— Нам пора, Шерлок, — улыбнулся папа, нехотя поднимаясь и все еще не веря в покушение на жизнь Степана.

Шутка о Шерлоке показалась Степе банальной и немного обидной. Папа как бы подчеркивал, что Степа начитался детективных романов и теперь его мучают беспочвенные подозрения. Собственно, папа не удержался и по дороге так и сказал:

— Твои подозрения беспочвенны.

— Но почву-то кто-то полил маслом. Да так, что почва ушла из-под ног! — горячился Степа.

Наконец папа и Степа снова оказались в центре города — было уже совсем светло, раннее утро, медленно потухали красивые резные фонари.

…Вдруг автомобиль марки «Риндт» с уникальным двигателем вынырнул из-за какого-то шикарного здания с хрупкими колоннами. Автомобиль несся на огромной скорости… Прямо на… Степана. Папа со всей силы отшвырнул его в сторону. Ко гда Степа опомнился, то увидел, что папа лежит на идеально ровной дороге, освещенной бледным фонарем, свет от которого в рассветном мареве почти не был заметен, но все же придавал лицу жутковатое мерцание. Степа подбежал к отцу.

— Па… па… папа! — Степа заплакал. Он давно не плакал, но теперь слезы сами хлынули из глаз — липкие и соленые.

— Как ты думаешь, а если бы мама увидела меня вот таким… Она бы вернулась?

— Каким таким? — рассмеялся Степа.

— Ну… мертвым, — шепотом произнес отец и тоже улыбнулся. Хотя боль в ноге не очень-то способствовала хорошему настроению.

— Папа! — Степа обнял отца за шею, у него была ужасно мятая рубашка, перепачканный галстук и мокрый зеленый шарф.

— Как же давно я не ходил в мятых рубашках, а ведь это чертовски приятно! — засмеялся отец.

— А у меня помялся пиджак! — засмеялся Степа, размазывая слезы по лицу.

— Плохая новость! У меня, кажется, сломана нога.

— Па, нас хотели убрать. Ты понимаешь?

— Нужно позвать на помощь. Попробуй добраться до галереи, сможешь?

— А если тебя… если…

— Меня надо спрятать, — рассудительно решил папа. — Помнишь, мы видели круглый домик? Кажется, это домик садовника. Пошли туда?

Папа, с трудом опираясь на хрупкое плечо сына, маленькими неловкими шажками, скачками и прыжками шел к круглому домику, похожему на вымысел сюрреалиста, а не архитектора восемнадцатого века Клода-Николя Леду.

В домике было уютно и тепло. Пахло медом и цветами. Из круглого окна виднелся бесконечный сад с так и не выведенными сортами цветов и яблок. Степа уложил отца прямо на пол, а сам побежал за помощью.

Нестерпимо ныла сломанная нога, но папа уже начал засыпать, тихо похрапывая, как вдруг услышал приятный вкрадчивый голос.

— Я могу вам чем-то помочь? — папа открыл глаза и увидел перед собой садовника — худого сутуловатого человека в комбинезоне, испачканном землей.

— Я… я сломал ногу, — начал оправдываться папа.

И хотя садовник смотрел на него вполне благодушно, а голос у него был мягкий и тихий, все же папа попытался приподняться на локтях, чтобы хоть как-то уравновесить этот диалог. Когда на тебя смотрят сверху вниз, инстинктивно включается «кнопка страха». Садовник же присел на корточки. Так папа и незнакомец оказались на одном уровне и могли смотреть друг другу в глаза.

— Но кто вы, откуда? — удивился садовник.

— Мы с сыном здесь… на экскурсии, — папа и со врал, и не соврал одновременно. — Нога очень болит, сын за помощью пошел.

— Я вам могу заварить чай из местных цветов, — садовник улыбнулся.

В нем было, с одной стороны, что-то успокаивающее (мелодичный голос и приятная улыбка), с другой стороны, что-то нереально-пугающее. Реальных людей всегда пугает все нереальное. Садовник исчез минут на десять и вернулся с чашкой ароматного ярко-желтого чая.

— По вкусу горько-терпкий, — оправдывался садовник. — Но вам сразу станет лучше.

Папа опасался и этого садовника, и этого чая. Но так хотелось пить и от чашки шел такой аромат (как у маминых самых любимых духов), что папа, была не была, выпил залпом всю чашку…

Часы показывали ровно пять утра, когда папа, опираясь на Клио и Степана, двигался в сторону отеля, слушая упреки музы. Клио, которая ночевала в галерее, страшно злилась спросонья и от этого говорила без умолку.

— Вы что, кем вы себя возомнили? Бессмертными?

— Мы не думали, что здесь наши жизни подвергаются опасности, — сухо сказал папа, превозмогая боль в ноге.

— Мы не думали! — передразнила Клио. — Вы думали, что это другая планета! Вы думали, что мы инопланетяне, или, может, вы думали, что это страшный сон, а во сне не погибают, а просыпаются?

— Ну не такой уж и страшный, — мягко сказал папа.

— Так вот, зарубите себе на носу — это реальность, здесь такое же время, как и у вас, здесь есть смерть и жизнь.

— Здесь может зародиться жизнь? — удивился папа.

— А разве создание шедевра — это не зарождение жизни? — укоризненно спросила Клио.

— Кто этот директор ручья? Он такой странный… — спросил Степа.

Директор ручья у него был первым в списке подозреваемых. Первым и единственным.

— В стране никого нет. Только музы. Визу в нашу страну получить нереально, — резко сказала Клио.

— Но он был! Мы с ним разговаривали! — подтвердил папа. — А еще расчудесный садовник, которого я толком не успел поблагодарить, поил меня чаем…

— Ах да, я, кажется, поняла… Наверное, это все элементы декора. Если архитектор Леду нарисовал или обозначил фигуру директора ручья в своих чертежах, то этот директор автоматически воплощается. Не обращайте внимания. Этот директор ручья — вымысел, иллюзия.

— А я-то подумал, что эта иллюзия хотела меня убить, — огорчился Степа.

Все трое поднялись на лифте в уютный номер на сто втором этаже.

И снова Степану померещилось, что за лифтом промелькнула какая-то тень. Наверное, очередная иллюзия.

— А привидения у вас тут не водятся? — совершенно серьезно спросил Степа.

— Нет, что вы, только иллюзии, — вежливо ответила Клио.

В номере Степа и Клио уложили папу в постель.

— А теперь я вам дам чудесное, не изобретенное Шарлем Жераром[12] лекарство, — Клио протянула папе какую-то таблетку желтоватого цвета.

— Кто такой Шарль? Шарль Перро, сказочник? — спросил Степа.

— Нет, это великий химик, который фактически открыл аспирин. Подгений, умница. Был не признан современниками, умер в нищете в сорокалетнем возрасте. А должен был еще изобрести и вот эту таблеточку…

— Так что это? — спросил папа, понюхав и даже лизнув невзрачную на вид таблетку.

— Через три дня кости срастутся и перелома как не бывало! Если бы человечество вовремя признало Жерара, то переломы сейчас лечились бы быстрее, чем насморк.

Клио протянула папе упаковку таблеток.

— А теперь дайте мне поспать, завтра сложный день.

— Почему? — настороженно спросил Степа.

— Потому, что каждый день сложный, — раздраженно ответила муза.

— А у меня сна ни в одном глазу. Может, вы будете так любезны и дадите мне почитать какой-нибудь ненаписанный шедевр Агаты Кристи? — попросил Степа. Он, как будущий сыщик, обожал детективы.

— Агата Кристи? — муза нахмурилась. — Что-то я не припомню…

Папа и Степа переглянулись. Даже Степа в свои безграмотные двенадцать лет знал Агату Кристи.

— Ну как же! Она написала про Пуаро! — разволновался Степа, жестами пытаясь объяснить, кто такой Пуаро, изображая над верхней губой крученые усики.

— Ах да… Были у нас книги про Пуаро. Автора я уже и забыла. Все книги этого автора ушли на Землю. Она написала все, что было положено, и, кажется, даже сверх того… Спокойной ночи. То есть спокойного дня.

Ошарашенным папе и Степану пришлось выключить свет и, несмотря на все волнения дня, попытаться заснуть.

— Лучше переписать, чем недописать, — глубокомысленно изрек Степа и в ответ услышал басовый храп отца. Степа хотел разбудить его коронной фразой: «Па, не храпи», но успел произнести только «Па, не…», как сам провалился в глубокий здоровый сон без снов.

Утро для папы выдалось прохладным и приятным, как в детстве. И просто приятным для Степана, поскольку он еще не знал такого ощущения — «как в детстве». Мальчик ведь и был в детстве. В дверь без стука вошла Урания, увидевшая Степана с зубной щеткой во рту, а папу — с намыленным пеной для бритья лицом.

— Как ваша нога? — с порога спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Да, уже лучше, но это только благодаря неизобретенному препарату бедного Шарля. Как вы могли без спроса выйти на улицу ночью? Да, вы, возможно, хотели как лучше! Но это вас не оправдывает. Кто… Кто мог это сделать? — как бы между делом она поставила возле кровати новенькие костыли, при виде которых папа недовольно поморщился.

— У меня тоже есть вопрос. Кто имел доступ к «Риндту»? — спросил Степа, глядя вниз через окно. В самом низу со сто второго этажа виднелась единственная припаркованная машина.

— Да все музы! Нам здесь не нужны машины, и у нас одна машина на восьмерых, — без промедления ответила главная дама. — А теперь живо собирайтесь! Клио ждет! Кстати, эта зубная паста не изобретена Вашингтоном Шеффилдом, а должна была быть изобретена!

— Кто это? — устало спросил Степа, уже уставший от такого обилия имен. Тем более во рту была паста, и говорить было не очень удобно.

— Дантист, который подсмотрел у художников идею хранить краски в тюбиках. В тюбиках Шеффилд[13] поместил зубную пасту. Но он не был бизнесменом, свое изобретение не запатентовал, а вот более пронырливый аптекарь Колгейт запатентовал товар и стал продавать пасту в тюбиках по всей Америке. Это, конечно, подкосило Шеффилда, и он не придумал свою гениальную зубную пасту…

— А мама пользуется «Кол…», — начал Степа, но дама уже скрылась за дверью. Ей было совсем неинтересно, какой пастой пользуется мама Степы.

Папа, Степа и муза ехали в другой город. Дорога недолгая. Но все же дорога есть дорога. Муза, зевая после бессонной ночи, сразу описала план действий: этот день будет посвящен знакомству со всеми музами и со всеми департаментами. И Степа, как величайший сыщик, конечно, вычислит преступника.

— Он уже недавно проделывал это… Только посмотрел на мою сотрудницу и сразу определил: виновата! — папа вдруг стал мрачным, припомнив, что дома, на Земле, его ждет неизвестность. Может быть, даже увольнение.

— А что это за река? — спросил Степа, глядя из окна машины на прозрачную голубоватую воду, в которой плавали пастельно-желтые лилии.

— Это канал. Мы подъезжаем к Городу Без Табачного Дыма, который так и не был построен по плану архитектора сэра Эбенизера Говарда[14].

Машина подъезжала к месту, которое издалека не казалось удивительным, но Клио начала рассказывать об этом городе.

— Вот, посмотрите, — Клио протянула Степану карту города, которая была больше похожа на какую-нибудь карту по астрономии. Во-первых, карта была круглая. Во-вторых, в центре карты располагался круг, по окружности которого строго симметрично располагались еще шесть кружков.

— Круги — это города-сады, которые по плану должны опоясывать центральный город. Все города соединены каналами и железной дорогой. Проект не был осуществлен, вам же хуже… Уверена, это большая потеря для Земли.

Клио замолчала, услышав тихое сопение и похрапывание. После бессонной ночи папа и Степа крепко заснули. Клио резко остановила машину и нарочито громко хлопнула дверью. Папа и Степа подскочили на месте — оба с красными глазами, невыспавшиеся и взъерошенные.

— Чтобы немного взбодриться, предлагаю зайти в кинотеатр, — предложила Клио и, не дожидаясь ответа, вышла из машины.

— Перед вами Большой академический кинотеатр[15], так и не построенный в середине тридцатых годов напротив Большого театра. Архитекторы — Великанов, Ткаченко, Щука. Два великих искусства — балет и кино — должны были соседствовать друг с другом.

Здание, которое с удивлением рассматривали папа и Степа, было выполнено в стилистике здания Большого театра, с классическими колоннами, гигантское, совершенное в своей предсказуемости. Венчала эту красоту огромная скульптура женщины с лирой.

— Вперед! — экскурсовод бойко вошла внутрь. Степа вприпрыжку помчался за ней, а папа неуклюже, но тоже весьма энергично заковылял на костылях.

Стены здесь были отделаны мозаичными портретами великих режиссеров — Сергея Эйзенштейна, с прической как у без нескольких букв однофамильца Эйнштейна, Чарли Чаплина и других, которых даже папа не узнал. В зале показывали какой-то фильм, слышалась прекрасная музыка, и, судя по всему, фильм уже заканчивался. Не успел Степа разглядеть как следует мозаику, как из просмотрового зала вышла… девочка лет двенадцати. У нее было милое лицо, черные кудряшки и янтарные глаза, в которых стояли слезы. Девочка была одета в изящное белое платье в причудливый рисунок — мелкие черные квадраты. На ногах у нее были белые нарядные колготки и черные туфли.

Степа с грустью подумал, что она одета во все черно-белое, как девчонки в его классе, которым разрешают вместо школьной формы придерживаться унылого дресс-кода, но они не унывают и все равно то надевают яркие туфельки, то вплетают разноцветные ленты или надевают блестящие ободки. Но девочка вся с ног до головы была в черно-белых тонах. Даже заколка в волосах была черно-белой. Впрочем… Если присмотреться, то можно было увидеть, что кофточка у нее амиантовая, заколка алебастрового цвета, а туфли — бисного оттенка. Так что белый белому рознь! О да, Степа это очень хорошо усвоил.

— Который раз смотрю этот фильм и все время плачу… Вот все время! — она протянула Степану свою руку. Степа не привык к таким рукопожатиям, тем более с девочкой, и поэтому рука его была какой-то растерянно-вялой.

— Ты не умеешь жать руку, — укоризненно сказала девочка. — А еще великий сыщик…

— Откуда ты знаешь? — смущенно спросил Степа, пытаясь придать голосу некую развязность.

— Я все знаю.

— Это наша младшая муза — Технэ.

— Муза кино, — пояснила девочка. — Я родилась позже остальных. Ну что, пойдемте в зал? Я покажу вам лучшие фильмы… Механик, начинаем!

Симпатичный белокурый механик подмигнул девочке, и на несколько секунд в зале потух свет.

— А этот механик… Он тоже иллюзия?

— Да, конечно. Не иллюзии в этой стране только музы, — шепнула Технэ.

Показ начался неснятым фильмом Серджио Леоне «Ленинград. 900 дней».

Первый кадр был совершенно потрясающим: крупный план рук композитора Шостаковича на клавишах рояля. Снят через открытое окно, с вертолета. Композитор ищет первые ноты Ленинградской симфонии, не находит их. Камера переходит с крупного плана на общий, камера «разглядывает» комнату, потом выходит на прохладную утреннюю улицу и молча следует за вооруженными людьми, которые садятся в трамвай. Камера движется за трамваем. В конце трамвайных путей ждут грузовики. Потом камера движется за грузовиками, которые едут к окопам за городом. Музыка звучит все громче, звучит уже не только рояль, но и весь оркестр. Камера поднимается все выше и выше, показывая огромное поле сражения немецких и советских войск. Залп орудий! Занавес поднимается, и четыре одиноких зрителя в зале, рассчитанном на три тысячи мест, увидели премьеру Ленинградской симфонии в концертном зале. Режиссеру удалось, не выключая камеру, перейти от крупного плана — рук композитора — к дальнему плану — полю сражения. Вернее, режиссеру удалось это только в стране несозданных шедевров.

Начало фильма захватило и папу, и Степана. Когда на экране появилось знакомое лицо, то папа не удержался и весело прокомментировал:

— Роберт Де Ниро!

В конце фильма все четверо плакали. Муза Технэ плакала громко, по-девичьи, муза Клио плакала по-матерински тихо, папа пытался скрыть слезы, вытирая их шарфом, а Степа просто всхлипывал, и на его скулах ходили желваки. Зажегся свет. Молчание.

— Это шедевр! — сказал папа, по старой привычке трогая свое правое ухо и обращаясь к Технэ. Она кивнула.

— Ваш сын, конечно, не знает, кто такой Серджио Леоне[16]?

— Ему рано смотреть вестерны, — несколько смущенно ответил папа, не упоминая, что Степа уже давно пересмотрел многие современные ужастики класса «В». Технэ, видимо, догадалась об этом и иронично усмехнулась.

— Хорошо, что он начал знакомство с Серджио Леоне с его лучшего фильма. Неснятого фильма.

— И еще знакомство с этим… как его… композитором Шостаковым.

— Шостаковичем, — поправил папа.

— Хорошо, что муза Эвтерпа этого не слышит! — печально сказала Клио, имея в виду музу музыки.

— Мы займемся его образованием, — рьяно сказал папа.

— Просто мама говорит, что я буду экономистом и всякая там музыка и литература мне не нужны, — простодушно сказал Степа.

— Во-первых, ты понятия не имеешь, кем будешь, — сказала Технэ. — Во-вторых, человек, который умеет понимать искусство, никогда не бывает одиноким или грустным, потому что может в любой момент поговорить с Толстым, поболтать с Моцартом или перемигнуться с да Винчи.

— Да ну! — не поверил Степа.

— Ну да, — ответила Технэ. — Ты ведь сейчас поговорил с Серджио Леоне, он тебе рассказал интересную историю. Разве не так? Ну а в-третьих, твоя мама просто не права, ведь и мамы бывают иногда не правы, — последнее заключение Технэ озвучила неожиданно резко. Возникла неловкая пауза.

— Она просто очень одинока, — грустно ответил Степа. — Потому, что она никогда не разговаривала с Толстым, ей не подмигивал да Винчи и за чашкой чая она не болтала с Моцартом.

— Но мы ее этому научим, — пообещал папа.

Беседа продолжилась в буфете кинотеатра за чашкой вкуснейшего чая глубокого малинового цвета, чая, так и не выведенного одним талантливым селекционером. Когда все четверо спустились в буфет, чтобы просто присесть и пообщаться, оказалось, что стол уже накрыт (как по волшебству, хотя это слово почему-то оскорбляло муз и они настаивали на своей человечности). К чаю были бутерброды с вкуснейшей разновидностью лосося, который так и не был выведен на Земле.

Степа тоже набросился на бутерброды, но разочарованно отдал надкушенный бутерброд папе — Степа, как и многие дети, ненавидел соленую рыбу, пусть даже и уникального невыведенного сладкого лосося. А у папы поначалу даже не было аппетита, так он был взволнован фильмом. Бутерброд так и застыл в его руке. Хлеб, кстати, тоже был из не выведенного одним селекционером сорта кукурузы. Но беседа шла живо и легко, и мало-помалу все начали есть и пить. Все, кроме Технэ, которая, как актриса на сцене, встала перед столиком и весело отвечала на вопросы. Да Степа грустил, что нет на столе конфет или хотя бы колбасы. Не обязательно уникальных. Можно даже самых обычных, придуманных и сделанных на самом земном комбинате.

— А почему Серджио Леоне не снял этот фильм? — спросил папа.

Музы начали одновременно:

— Это очень грустная история.

Обе замолчали, а потом началось вежливое многоголосье.

— Рассказывай, у тебя лучше получится.

— Нет, что ты… Ты лучше знаешь.

— Да говори уже!

— Ты старшая, это твое право!

Обе снова замолчали. Клио незаметно кивнула младшей сестренке, и Технэ начала рассказ.

— Серджио Леоне снял за жизнь всего семь фильмов, у него была непростая творческая судьба. Он мечтал снять фильм о блокаде Ленинграда, прочитав документальную повесть одного американского фотографа, пережившего блокаду и полюбившего русскую девушку. Леоне собирался делать этот фильм с советской стороной, но за два дня до подписания контракта у него случился сердечный приступ и он умер. В нашей фильмотеке хранится очень много его неснятых фильмов.

— Покажите еще! — попросил папа, забыв о времени и о том, что нужно как можно скорее возвращаться на Землю.

— Нет, я хотела вам показать другой неснятый фильм — Чарли Чаплина.

Снова выключился свет, по старинке затрещала пленка, и все четверо уже хохотали и грустили до слез. Это был фильм о девочке, которая однажды утром проснулась и обнаружила… что у нее выросли крылья. Забавная и трогательная история. А с экрана на Степана смотрела милая девушка с большими грустными глазами, чем-то похожая на саму Технэ.

После показа Технэ подробно рассказала о фильме. Она говорила увлеченно, и видно было, что эта маленькая муза обожает свое искусство, ставит его выше остальных, поэтому она, юная и прекрасная, была более дерзкая, чем другие, по-подростковому заносчивая и уверенная в себе.

— В главной роли девочки с крыльями младшая и любимая дочь Чарли Чаплина — Виктория. Фильм не был снят потому, что девушка влюбилась в клоуна и сбежала с ним. Сама стала циркачкой. У этой пары родилось двое детей… Вот такая романтичная история неснятого фильма. Так что не всегда смерть или беды мешают шедевру свершиться. Иногда помехой может быть и счастливая любовь…

Папа и Степа слушали в буквальном смысле с раскрытыми ртами.

— Я сегодня как будто впервые в жизни увидел кино! — Степа был переполнен эмоциями и от этого заметно нервничал. — А у нас на Земле есть такие фильмы или они все неснятые?

— Конечно, есть, — презрительно сказала Технэ.

— Есть, есть, — стыдливо подтвердил папа.

— С некоторыми фильмами Чаплина, которые уже появились на Земле, мне так не хотелось расставаться… — вздохнула Технэ. — Про шло уже почти девяносто лет, как фильм «Огни большого города» Чаплина ушел из нашего хранилища к вам, на Землю. А я до сих пор все помню, как будто вчера смотрела.

Папа и Степа начали в один голос клянчить еще какой-нибудь неснятый фильм, но Клио вдруг резко перебила их.

— Нам пора. Мы держим путь в департамент недоделанных шедевров, — сказала она, вставая и зевая на ходу. — Ну и ночку они мне устроили, сбежали, — шепнула она Технэ. — Неугомонные!

— Я с вами прогуляюсь, — сказала Технэ, на ходу заплетая в косу свои растрепавшиеся каштановые волосы. — Мне тоже нужно заскочить в этот департамент по одному важному вопросу.

В двухэтажной машине ехали все четверо — папа и Клио на первом этаже, на втором — Технэ и Степа.

— А сколько тебе лет? — спросил Степа. Ему казалось, что они с Технэ ровесники.

— Ох, и не спрашивай… Я самая младшая — вот мой возраст. Наверное, тебе и вправду ровесница, — улыбнулась она, угадывая мысли Степана. Перед ними открывался дивный пейзаж городов-садов, которые, как ожерелье, обрамляли главный Город Без Табачного Дыма, где и находилось управление департамента недописанных шедевров.

— А я люблю кино, — сказал Степа только для того, чтобы поддержать прервавшийся разговор.

— Ты? Любишь? Кино? — действительно, после всех слов Технэ поставила обидные вопросительные знаки. — Да ты его никогда не видел!

Степа обиделся и угрюмо отвернулся к окну автомобиля. Со второго этажа обзор был красочнее.

Технэ, резкая и своенравная, вдруг почувствовала жалость к этому неприкаянному мальчишке.

— А ты и правда великий сыщик?

— Не знаю, — Степа умел прощать. Так же быстро он когда-то простил маму и папу за их развод. — Если в вашем архиве нет ошибки.

— Ошибки быть не может, — строго сказала Технэ. — Вас позже свозят в департамент еще не открытых шедевров. Это мой любимый департамент! У каждого из этих шедевров еще есть шанс быть снятыми, открытыми, нарисованными, написанными… И от этого каждый из шедевров звучит ярче, на вкус свежее… Это такие нюансы, трудно передать. Но департаменты еще не открытых и уже не открытых шедевров — это две большие разницы.

Вдруг машина начала вилять как хвост собаки, ее перекосило и вот… бисквитный двухэтажный «Риндт» уже мчится под откос, прямо в канал!

— Что там случилось? — закричала Технэ.

Степа и муза одновременно открыли окна машины и высунулись вниз, никаких признаков жизни.

— Надо что-то делать! — Степа вылез в окно мчащейся под откос машины. Благо окно со стороны водителя было приоткрыто, он буквально ввалился туда (хорошо, что Степа был спортивный парень) и оказался лежащим на коленях у музы и папы.

О ужас! И Клио, и папа крепко спали! Папа даже похрапывал, а Клио во сне улыбалась. Степа развернулся, втиснулся между креслами и вцепился в руль. Он и сам не помнил, на что нажимал и за что дергал: рычаг, кнопки, руль — все мелькало перед глазами. Но машина вдруг резко затормозила, остановившись у самого края водного канала. Технэ выскочила из машины. Степа тоже вышел из автомобиля и, чуть покачиваясь, присел на мягкий пастельный песок. Технэ села рядом и нежно пожала ему руки.

— Ты просто киногерой!

— Нет, это мы с папой виноваты. Хотели ночью поймать преступника, а в итоге сами не спали и другим не дали… И вот результат.

Технэ как-то иронично улыбнулась, глядя Степану прямо в глаза. Он только сейчас заметил, что цвет глаз у нее песочный и даже какой-то рассыпчато-теплый.

— Неужели и правда ошибка в департаменте и ты не великий сыщик?

Степа не обиделся, просто эти слова вдруг взбодрили его.

— А откуда были эти бутерброды и чай — ты приготовила?

— Я не умею готовить. Я подумала, это Каллиопа заказала…

— Думаю, это не Каллиопа, а преступник… Я не ел потому, что не люблю рыбу, а ты почему не ела?

— Теперь я вижу, что ошибки нет. Ты и правда великий сыщик, — Технэ улыбнулась мягкой девичьей улыбкой. — Я не ела потому, что… на диете, — прошептала она, заливаясь краской. Все девчонки не любят говорить, что они сидят иногда на диетах, а по вечерам зубрят уроки. Гораздо приятнее говорить: «У меня такая конституция, а так я очень люблю булочки» или «И как же мне написать эту контрольную? Я же ничего не учила!». Девчонки хитрюги еще со школы — в итоге контрольные написаны на пять (просто удача!), а фигурку не портит даже скучная черно-белая форма (просто я такая!). Она — эта удивительная девочка — вдруг показалась Степану такой родной и предсказуемой, что он засмеялся.

— На… на диете! — повторил он, заливаясь смехом.

Технэ тоже смеялась. А ведь ничто так не сближает людей, как общий смех в тишине. Два смеха разливаются, перемешиваются в воздухе и становятся похожими на музыкальные фуги.

Технэ и Степа решили подождать, когда папа и Клио проснутся. А пока… пока Технэ подробно объясняла устройство их государства. Степа до конца не понимал, сколько здесь департаментов и управлений. Технэ взяла тонкую палочку и на песке начертила условные фигуры.

Первый круг — департамент уже не свершившихся шедевров («Вы только что оттуда — и многие имена вам известны, а еще больше имен вы никогда не слышали и никогда не услышите — это самый трагичный пласт человеческой мысли. Кому-то помешала свершить великое смерть, кому-то — сварливая жена, кому-то — бедность, кому-то — слабость… Мы пользуемся шедеврами из этого круга, чтобы скрасить свою нелегкую службу. Смотрим фильмы, которые никогда не будут сняты, сами ставим оперы, которые никогда не будут написаны, едим блюда, которые уже никогда не будут приготовлены…»).

Второй круг — департамент еще не свершившихся шедевров («Большинство имен вам вообще не знакомы, хотя в картотеке вы можете случайно натолкнуться на имена ваших знакомых. У всех из этого департамента есть шанс. Пользоваться шедеврами из этого департамента категорически запрещено, чтобы они дошли на Землю в новехоньком виде»).

Третий круг — департамент недоделанных шедевров («Это самый забавный департамент — в многочисленных хранилищах только несвершенные части, другие части находятся на Земле. Части недорисованных фигур, недописанных книг, недосочиненных симфоний, недоснятых фильмов…»).

Четвертый круг — департамент утерянных шедевров («Здесь то, что когда-то было на Земле, но навсегда утрачено легкомысленным, злым и глупым человечеством, которое перед Главным Гением защищает только горстка тех редких подгениев, которые вопреки всему нашли свою дорогу и подарили миру самое главное — плоды своего труда. Здесь разрушенные войнами прекрасные здания, сожженные картины, уничтоженные рукописи и многое другое… На вашей Земле все эти здания и полотна остались только на открытках»).

В каждом департаменте есть множество управлений, за каждое отвечает какая-то муза. Причем мы вынуждены ездить из города в город, так как департаментов много, все в разных местах, а управляют департаментами одни и те же музы.

Управления

1. Кино.

2. Музыка.

3. Живопись.

4. Литература (проза, поэзия).

5. Архитектура.

6. Промышленные изобретения.

7. Ботаника и биология.

8. Математика.

9. Физика.

10. Химия.

11. Астрономия.

12. Физическая культура.

13. Гастрономия.

14. Мода.

15. Медицина.

16. История.

— В общем, если я продолжу, то мы проболтаем так целую вечность… — заключила Технэ.

— А нам некуда спешить, — сказал Степа, глядя на спящих в машине Клио и папу.

— А мне кажется, есть куда… Город Без Табачного Дыма уже близко, может, давай доберемся пешком? — предложила Технэ и, не дожидаясь ответа, встала и пошла вперед. Степа пошел за ней, суетливо оглядываясь на автомобиль.

— Да не волнуйся ты так, — Технэ догадалась о его мыслях. — Когда вернемся, они проснутся. Это наверняка какое-нибудь неоткрытое снотворное. Здесь ведь хранится все лучшее, а значит, и снотворное отменное…

— Погоди, я записку оставлю, — Степа сказал это очень опрометчиво. Легко сказать: оставлю записку. Сейчас ведь мало кто носит блокнот и ручку. А как оставить записку, если нет ручки?

Степан взял из рук Технэ палочку и начертил на песке загадочные буквы: П. С.

Степе вспомнилось, что когда папа жил дома, то всегда вставал раньше всех и собирался на работу — ел овсянку, напевая какую-нибудь джазовую песенку, и обязательно прикреплял на холодильник какую-нибудь записку, где давал ценные указания маме. Что-нибудь вроде: «Погладь мою сиреневую рубаху». А в конце записки всегда ставил загадочное: «П. С. Убери тетради с гладильной доски».

Степа всегда был совершенно уверен, что П. С. — это «Папа. Степе». Потом он узнал, конечно, что П. С. — это post scriptum (то есть «после написанного»), или послесловие. Но для Степы эти буквы навсегда расшифровывались только так и не иначе: «Папа. Степе».

На песке возникало послание.

«П. С. Скоро вернемся. Расследование продолжается».

Степа и Технэ довольно быстро добрались до грандиозного замка (Степану, впрочем, уже было лень удивляться и восхищаться — за эти дни у него произошла передозировка прекрасным). Замок был в виде буквы «Г» и смотрелся немного странно, но все равно чарующе прекрасно.

— Это недостроенный замок Азе[17], — пояснила Технэ. — Видишь, это восточное крыло — у вас, на Земле, оно не построено. У вас во Франции на реке Эндр есть только западное крыло. Так что запоминай: когда вернешься домой, съездишь во Францию и посмотришь на вторую часть — две эти части никогда не будут вместе, хотя архитектор задумал именно так.

— Прикольно, — восхитился Степа. — Значит, у нас только половина замка?

— Ага, добро пожаловать в департамент недоделанных шедевров! — заключила Технэ.

Вдруг откуда-то с неба раздался громкий голос.

— Технэ, сестричка! Ау!

С узорчатого балкона на Степана и Технэ смотрела обаятельная толстушка с длинной косой.

— Поднимайтесь ко мне!

Она энергично махала рукой Технэ, как бы зазывая сию же секунду взлететь на балкон второго этажа. У входа в замок стояли одинаковые слуги, которые чинно распахнули перед гостями двери.

Когда Степа и Технэ вошли в замок, Степану стало не по себе: ему неловко было ступать своими видавшими виды кроссовками по тканому ковру с изображением каких-то сюжетов. Если приглядеться, то видно, что все эти маленькие истории, похожие на комиксы, — иллюстрации различных фокусов. Степа как зачарованный смотрел на ковер.

— Это гобелен, сделанный Питером Куком ван Альстом[18], именно ему принадлежали лучшие гобелены того времени. Умер он, к сожалению, молодым, и этот гобелен не был доделан… — кричала с балкона толстушка.

— Это Эвтерпа, муза музыки, — пояснила Технэ. — Она отвечает за отдел музыки и за весь департамент недоделанных шедевров.

Степа как зачарованный разглядывал стены — здесь было много картин, но все они были странные… Вот на пустом белом холсте нарисован ухмыляющийся старик, на руках у него дивный младенец, который выписан с таким мастерством, что кажется, будто в лице этого младенца так или иначе проглядывают все возможные человеческие эмоции — от страха до счастья. Спиной к зрителю стоит женщина в кокошнике и ласково трогает малыша за ножку.

К Степе уже спускалась Эвтерпа, протягивая ему руку еще с третьей ступеньки лестницы и на ходу пожимая ему руку, как взрослому.

— Это картина Василия Перова, большая ее часть находится в вашей Третьяковской галерее… А вот еще один шедевр, тоже из твоей страны, — она кивнула на дальнюю комнату — там красовалась огромных размеров картина, которая еле-еле умещалась на холодной замковой стене. На картине была выписана церковная служба в лучах солнечного света, и с этим настроением контрастировала чернота монашеской одежды.

— Это картина Корина «Русь уходящая»[19], на Земле лишь несколько набросков, у нас — целый шедевр, один из лучших в мировой живописи. Сюжет картины очень нравился Максиму Горькому, но не судьба.

— Жалко, папа не видит! — вздохнул Степа.

— Вы пока можете побродить по окрестностям, а вечером пожалуйте в наш концертный зал, — сказала Эвтерпа. — Там будет финал недописанной оперы Моцарта «Каирский гусь» — мы репетировали этот спектакль полгода и вот наконец-то у нас появился зритель! Все музы задействованы!

— Все, кроме меня, — проворчала Технэ.

— Для тебя там не нашлось роли, — сказала Эвтерпа.

— Вранье, — отрезала Технэ. — Просто я лучше знаю, как работать с актерами, они не хотели, чтобы я была главной. А я бы, конечно, была главной! — Технэ обиженно надула губы.

— Не расстраивайся, — вздохнул Степа. — Меня тоже не взяли играть в постановке Дубровского.

— Почему? — искренне заинтересовалась Технэ.

— Потому что я… исключение, — неожиданно гордо сказал Степа.

— Зато там будут все музы. Вам ведь это и надо, — шепнула Эвтерпа. — Жду вас ровно к девяти.

— А у вас есть продолжение «Дубровского» Пушкина[20]? — спросил вдруг Степа. — Мы как раз сейчас проходим, а все вдруг закончилось на самом интересном месте. Я все нашу училку Варварку пытал, как же так, на самом интересном месте! А она мне: так надо.

— Конечно, есть! Там вся соль во второй части — обчитаешься! Библиотека недалеко от замка. Там есть башня, девяносто метров, она из другого недостроенного замка, Нойшванштайн, возле этой башни рыцарский зал.

— Ну и замков тут у вас, и все недостроенные! — вздохнул Степа.

Ему понравился этот департамент, похожий на департамент пазлов. У входа в этот город можно было бы повесить табличку: «Собери шедевр!» Впрочем, шедевр может собрать только человек с Земли, ведь недостающие части находятся там. И собрать все обломки пазла можно только в голове и только на Земле. Степа это обязательно сделает!

— Ты наверняка видел этот замок. Он прототип замка из мультфильма «Спящая красавица» Диснея, — напомнила Технэ.

Степа зажмурился. Вспомнил!

— Этим замком все мультфильмы Диснея начинаются. Это же их логотип! — радостно закричал Степа.

— Вот он таким бы и был в реальности, каким ты его помнишь по заставке. Но в действительности ему недостает многого… Все это есть у нас…

Степа и Технэ решили вернуться к тому самому месту, где коварным сном в машине спали папа и Клио, разбудить их и отправиться на оперу. Но по дороге все же надо обязательно заскочить в дивный недостроенный замок. И хотя большая его часть на Земле, да что там большая — он весь на Земле в диснеевской анимации, — все же и здесь есть на что посмотреть, тем более там можно дочитать наконец «Дубровского». Говорить почему-то было не о чем. И Степа искоса поглядывал на Технэ: на ветру развевалась ее черная коса, повязанная белым бантом.

— А почему ты вся такая черно-белая? — спросил вдруг Степа, видимо, вспомнив своих одноклассниц, которые так не любили монотонную школьную форму.

— Наверное, потому, что я не такая модница, как Клио, — строго сказала Технэ.

— А Клио модница? — Степану это показалось очень смешным. Эта высоченная неуклюжая муза с неожиданно светлыми романтическими волосами, оказывается, еще и модница!

— Конечно. Она же муза истории, а значит, разбирается в моде всех веков. Ей нравятся разные наряды и образы… Каждый отрезок ткани как отрезок времени. Каждое платье как само время.

Так, болтая о пустяках, Степа и Технэ зашли в просторный рыцарский зал, который весь, до самого потолка был заставлен книгами.

— Ну и где твой Дубровский? Искать и искать, — ворчала Технэ.

Она, как муза кино, прохладно относилась к литературе. А Степа уже тащил длинную лестницу, которая была в несколько раз длиннее самого Степана.

— На «П»… Во-о-он там «П», — Степа приспособил лестницу и уже смело карабкался на нее.

Технэ тем временем нашла и для себя интересное чтение и села у окна, погрузившись в книгу «Последний магнат» Фрэнсиса Скотта Фицджеральда[21]. Это было окончание не законченного на Земле романа о кино, и поэтому для Технэ все подробности были чрезвычайно интересны. Вдруг она услышала грандиозный грохот и пронзительный крик Степана. Лестница лежала на мраморном полу, заваленная книгами.

— Сте… Сте… — вскричала Технэ, не в силах даже выговорить имя друга. Она так и подумала: «друга»… И даже не успела удивиться тому, что у нее появился первый друг, как увидела Степана, висящего на помпезной хрустальной люстре. В кармане пиджака, однако, виднелась книга Пушкина.

— Технэ… Сними меня отсюда!

— Сколько раз тебе говорить, мы обыкновенные музы, не волшебницы и не инопланетянки! — закричала Технэ, и ей вдруг стало стыдно — нашла время лекцию читать.

Вдруг в зал вошла Эвтерпа — очаровательная толстушка, муза музыки.

— Я вот тут подумала, а не помочь ли вам, у нас ведь большая… О, что это? Книги! — она бросилась к книгам, как мать к годовалому ребенку.

— Потом книги! — закричала Технэ. — Степа!

— Где? Где? — засуетилась Эвтерпа.

Технэ молча указала пальцем наверх.

— У меня уже руки устали, — жаловался Степа.

— Надо разгребать лестницу! — Технэ пыталась убрать книги, но их было слишком много.

— Нет, на это нужен весь день! — Эвтерпа была удивительно спокойна.

— Я тут день не провишу! — кричал Степа.

У него с ноги слетел кроссовок и ударил Эвтерпу по голове. Как ни странно, это сработало.

— Есть идея! — Эвтерпа куда-то убежала и через пару минут, мучительных для Степана, вернулась с огромным гобеленом, Клио, папой и еще одной незнакомой дамой, вероятно, тоже музой.

Как земные пожарные, все пятеро развернули гобелен мастера Питера Кука ван Альста, и папа скомандовал:

— Степа, прыгай!

— Бо… бою… — сказал Степа, но, услышав ласковый голос Технэ, сказавшей «Прыгай!», зажмурился, отпустил одну руку, готовый смело прыгнуть. Однако в последний момент дрогнул и, как мартышка, начал хвататься второй рукой за люстру.

— Степа! — услышал Степа журчащий, почти гипнотический женский голос. — Ты когда-нибудь танцевал?

Степа бы ответил, но было слишком высоко для бесед об искусстве.

— Если ты когда-нибудь танцевал, то знаешь, что в танце всегда так — невесомость, полет и совершенно свободные руки и ноги. Это незабываемые ощущения. Если ты никогда не танцевал, то я приглашаю тебя на танец…

В этот момент Степа разжал все десять пальцев, и… начался танец. Он на всю жизнь запомнил состояние полета. Муза обманула — ничего общего с танцем в этом не было: быстро и очень страшно, зато звучало очень убедительно.

Когда Степа открыл глаза, он увидел незнакомое миловидное лицо с чуть заостренным носиком и гладко зачесанными на затылке волосами.

— Меня зовут Терпсихора, — сказала новая знакомая Степана. — Я музыка танца.

— Это не было похоже на танец, — укоризненно сказал Степа.

— Правда? Я не знала… Я никогда не падала с такой высоты, — наивно сказала Терпсихора.

— Зачем же вы говорили… — вздохнул Степа, разминая отекшие пальцы.

— Ведь сработало, верно? — Терпсихора подмигнула Степану и изящно подала ему свою тонкую руку, закованную в золотой позвякивающий браслет.

Степа никогда еще в жизни не танцевал. На школьных дискотеках всегда стоял в сторонке, делая вид, что копается в телефоне или пьет сок. Не танцевал, потому что не умел. Потому что стеснялся. Потому что ему казалось, будто каждое его движение выглядит смешным и нелепым. Поэтому, не танцуя и все-таки оставаясь на дискотеке, важно было сохранить на лице пренебрежительную ухмылку, адресованную танцующим. Но отказать самой музе танца было невежливо! Да и вообще, такой шанс выпадает раз в жизни: танцевать с самим воплощением танца!

Терпсихора, почувствовав руку Степана на своей ладони, вдруг вихрем подхватила его, и они понеслись по залу. Терпсихора кружила Степана изящно и легко, и в какой-то момент Степа вдруг понял, что он сам ведет свою партнершу и у него это получается!

Степа и сам не заметил, как они станцевали сальтарелло, аллеманда, а когда танцоры плавно перешли на вальс, Степа боковым зрением увидел лицо Технэ, которое промелькнуло перед ним так быстро, как будто она была на карусели. Лицо у девочки было совершенно каменным, похожим на все те скульптуры Микеланджело, которые Степа видел в галереях несозданных шедевров. Живым это лицо и совершенно потухшие глаза делали две крупные злые слезинки, которые застыли в карих глазах Технэ. «Ревнует!» — пронеслось в голове Степана, и в этот момент вальс превратился в зажигательный гавот, в котором участвовали все присутствующие.

Степа вспомнил, как однажды мама, стоя у окна с чашкой кофе, увидела, что папа во дворе, прямо под окнами, разговаривает с симпатичной соседкой тетей Алей. Тогда у мамы было такое же лицо, как у Технэ, — совершенно каменное, микеланджеловское. Папа потом объяснил, что у этой соседки есть замечательная собака мопс, в точности как с картинки, и этого мопса в это ревнивое утро тетя Аля и выгуливала (мама мопса с третьего этажа не заметила, зато заметила, что соседка тетя Аля не натуральная, а крашеная блондинка, что у нее короткая шея и некрасивые руки). Папа оправдывался часа четыре — оказывается, он хотел маме и Степану подарить щеночка мопса. В общем, в итоге у Степана до сих пор нет собаки.

Танец гавот был очень веселым, Терпсихора была великолепна, вот только среди танцующих не было Технэ, рядом со Степаном неожиданно оказался запыхавшийся папа.

— Па… Как ты тут?

— Мы с Клио проснулись, ужасно встревожились… Ну и поехали дальше. Ты больше никогда не должен вот так исчезать, дай мне слово, я так волновался! — ответил папа, не сводя глаз с Терпсихоры и в точности повторяя ее движения.

— Пап, даю слово.

— Ты уже давал, — вздохнул папа, вспомнив, как однажды Степа решил прогулять уроки и ушел на весь день, никого не предупредив. Они тогда с мамой чуть с ума не сошли. Степа понял намек.

— Па, так это на Земле было… Здесь же это первое обещание. А где Технэ?

Степа незаметно выскочил на улицу. Там на романтической резной лавочке сидела Технэ. Степа тихонько к ней подкрался и сел рядом.

— Ты чего? — резко спросил Степа, хотя, когда шел, в голове крутилось более галантное: «Ты почему такая грустная?» Но из этого длинного предложения почему-то повылетали слова, и осталось только грубое «Ты чего?».

— Ничего, — в тон Степану ответила Технэ.

— А… А я хотел тебя на танец пригласить, — тихо и очень искренне сказал Степа. — Я еще никого никогда на танец не приглашал, — признался он.

— Правда? — Технэ искоса посмотрела на него своими большими карими глазами.

— Правда, — Степа протянул Технэ руку, и они закружились в юном, немного неуклюжем, но очень красивом вальсе, среди аккуратно остриженных зеленых деревьев. В полной тишине. Угадывая музыку ксилофона в стрекоте кузнечиков, звуки скрипки — в пении соловья, флейты — в завывании ветра.

Пообещав руководившей постановкой Терпсихоре и Эвтерпе вернуться к опере, все четверо уехали на бисквитном двухэтажном «Риндте». Они двигались в сторону департамента исчезнувших с лица Земли шедевров. Степа запоем читал «Дубровского», он ехал с Технэ на втором этаже. Технэ читала «Последний магнат» Фицджеральда — роман о кино. А папа на первом этаже читал книгу «Тайна Эдвина Друда» Чарльза Диккенса. В дороге три книги были проглочены.

— Крутяк как интересно! — восхитился Степа. — Ну и повороты!

На дороге как раз был резкий поворот. Папе тоже книга очень понравилась.

— С детства мечтал узнать, чем закончится «Тайна Эдвина Друда».

— А здесь много неизвестных книг и писателей, — сказала Клио. — Это ведь страна неслучившихся шедевров. Многие книги или картины созданы людьми, которые даже и не подозревали, что умеют писать или рисовать.

При въезде в департамент утерянных шедевров виднелась гигантская статуя Колосса Родосского. Папа и Степа так были увлечены чтением, что не смотрели в окно. А статуя была все ближе и ближе.

В который раз отец и сын пожалели, что у них нет фотоаппарата, но в этот раз сожаление было нестерпимо сильнее.

Степа и папа стояли с поднятыми кверху головами. А статуя словно подпирала головой небо. Вот он… Древнегреческий бог Солнца с факелом в руках.

— Чудо, — прошептал Степа.

— Правда, это одно из семи чудес света. Вы увидите здесь шесть из семи. Ведь почти все чудеса света у нас… Вы себе оставили только одно чудо — пирамиду Хеопса, — объяснила Клио.

Папа, наверное, знал это, да забыл. Степа когда-то вскользь читал о семи чудесах. Но только на обоих эти слова подействовали одинаково сильно. Шесть из семи чудес разрушены, навсегда потеряны, превращены в прах. Как после этого можно простить человечество? Как тот Самый Главный, кто все это придумал, может простить людям такие потери? И как люди еще могут о чем-то просить Главного? Как?!

Наверное, слушая музыку Баха, глядя на «Явление Христа народу» Иванова, читая «Братьев Карамазовых» Достоевского, пересматривая фильм «Сладкая жизнь» Феллини… наверное, только тогда он решает дать человечеству последний шанс. Ведь они сумели, смогли вытащить все эти шедевры из этих поднебесных хранилищ на Землю, они пропустили их через свои кровоточащие, несчастные души. Наши адвокаты. Нас ведь так много! Нас миллионы и миллионы! А наших адвокатов — лишь жалкая горстка. Да и те благодаря большинству недописывают, недорисовывают или вовсе не снимают фильмы, не танцуют, не играют… Моцарт умер в нищете и похоронен в могиле для бездомных, камер-юнкеру Пушкину царь «милостиво» простил долги, даже гонщик и изобретатель Шевроле умер в ужасающей бедности, с ампутированными ногами, музыку Баха забыли на несколько веков, живопись Эль Греко — на три века… Этот скорбный список бесконечен. Большинство из адвокатов человечества ничего не оставляли своим прямым потомкам, кроме долгов, и при этом оставляли человечеству самое большое наследство…

Об этом думал папа. Примерно о том же думал и Степа.

Руководитель департамента Мельпомена появилась неожиданно. Ее походка была танцу ющей, да и сама она, несмотря на то что звалась музой трагедии, казалась легкой, невесомой и очень светлой — светлые волосы и кожа. Как она могла управлять целым департаментом, такая нежная, с таким певучим голосом.

— Рада знакомству, — сказала она, пожимая руку папе и Степану. — Вы еще не вычислили преступника?

Степа покачала головой.

— Ну ничего, торопиться некуда.

После всего увиденного папе и Степану и вправду казалось, что торопиться уже некуда. Все пятеро поехали по окрестностям этого чудного департамента — здесь было очень много городов: Константинополь, Родос, Спарта, Фивы, Город Золотых Врат, Вавилон и другие, и другие, и другие… Терпсихора показала большую, чуть смятую карту и с нескрываемой гордостью говорила о своем департаменте. Папе и Степану было очень грустно, все-таки они были патриотами Земли и сейчас, вдали от дома, глядя на все это великолепие, которое было утеряно или вовсе не построено или на худой конец не достроено, искренне недоумевали, почему там, на Земле, им все это было безразлично.

Степа припомнил, что вскользь читал в учебнике по культурологии о семи чудесах света — и ему в голову не приходило пожалеть о том, что они разрушены и стерты с лица Земли. Но теперь… Теперь даже это банальное выражение — «с лица Земли» — казалось каким-то очень-очень важным. Да, у Земли есть лицо… На нем редко можно увидеть улыбку. И все же… Все же такое бывает. Земля улыбается, когда звучит музыка Моцарта.

Мельпомена сразу объявила, что все объездить невозможно, и останавливала машину (теперь она была за рулем, а Клио расположилась на втором этаже — там было просторнее) только возле чудес света, которые действительно были сказочно красивы. Ни у папы, ни у Степана в голове не укладывалось, как можно было все это потерять.

Храм Артемиды Эфесской, не раз погибавший от рук человека: то от руки психопата Герострата (которого теперь помнят больше, чем храм, который он поджег, чтобы прославиться; Степа, например, Герострата знал, а название храма слышал впервые), то от рук племени готов, которые разорили храм, а довершила свое дело болотистая местность, на которой храм был построен. Теперь в храме располагались исчезнувшие с лица Земли картины. Здесь красовались и полотна Рафаэля, которые были сожжены во время чумы, после смерти самого художника. Удивительные, почти прозрачные лица строго смотрели на обалдевшего Степана, который на Земле никогда не интересовался искусством, зевал в музеях и только здесь впервые открывал для себя Рафаэля, Перова, Тициана и многих других.

Да, все это было очень красиво. Но когда Степа и папа попали в висячие сады Семирамиды, они одновременно произнесли одно слово: «Рай!» Путников окутал дивный тонкий цветочный аромат, в котором переплетались тысячи нот, слов, кадров, мазков — всех возможных «молекул» всех видов искусств. У Степана даже закружилась голова.

— А кино все равно лучше! — вдруг сказала Технэ, немного уязвленная тем, что Степану так нравятся сады.

— Конечно, лучше, — согласился Степа. Ему очень нравилась эта маленькая гордая муза с черными волосами и белой-белой кожей, похожая на Белоснежку. Глядя на нее, Степа вдруг понял, почему она такая вся «черно-белая». Наверное, потому, что лучшие фильмы в мире — черно-белые? Технэ впервые не угадала его мысли, а он вслух и не сказал. Устыдился. Он ведь ни разу не видел ни одного черно-белого фильма, разве что мельком, по телевизору, и сразу же спешил переключить на другой канал. Черно-белое кино для Степана было чем-то старым и поэтому скучным. Глядя на все это… на все эти не просто старые, а древние, даже дряхлые замки, картины, сокровища, он вдруг открыл для себя, что издалека все кажется прекраснее. Наверное, и Технэ издалека ему будет казаться самой красивой девочкой, то есть музой, на свете…

И Степа вдруг понял, что вот сейчас, сидя рядом с Технэ на качелях, увитых каким-то уже исчезнувшим растением, он счастлив.

Терпсихора мельком упомянула о динозаврах, которые расположились в городе Олимпия, и еще о статуе Зевса, у него еще золотой плащ, но Степа уже не слушал ее. Он пытался запомнить вот этот миг. Чтобы потом издалека этим мигом любоваться.

И все-таки путники заглянули в галерею исчезнувших шедевров, из всех департаментов этот департамент был самым печальным: ведь все эти картины, книги и здания когда-то побывали на Земле, но были жестоко и бездарно уничтожены людьми.

Папа и Степа долго смотрели на шедевр Караваджо «Рождество Христа с Лаврентием и Франциском», который постигла печальная участь: картину заказал сицилийский мафиози. Один из преступников признался на суде, что помогал в перевозке картины. Но огромное полотно было безнадежно испорчено при транспортировке, и когда заказчик увидел его, то разрыдался: оказывается, до того, как картину пытались продать, ее прятали в хлеву, и там картину погрызли крысы.

А удивительной красоты картина «Принцесса Клевская» Кранаха была похищена в 2002 году. После ареста преступника его мать отправила картину в измельчитель отходов, чтобы скрыть следы преступления сына. Для матери вора это был не шедевр, а всего-навсего улика. Милое лицо принцессы завораживало Степу, тонким выразительным разрезом раскосых глаз она казалась похожей на Технэ.

А на борту самолета, направлявшегося из Нью-Йорка в Женеву и 2 сентября 1998 года рухнувшего в Атлантический океан, оказалась картина Пикассо «Художник» — это полотно тоже находилось здесь, целое и невредимое.

Степа и папа покидали эту галерею с тяжелым чувством. Да, это была прекрасная и чудесная страна, но вместе с тем это было живое свидетельство глупости, беспечности и жестокости человечества, которое не ценило и не щадило ни гениев, ни созданные ими великие творения.

— Это не просто страна, это Рай, куда попадают призраки утраченных шедевров или неосуществленных замыслов, — шепнула Технэ на ухо Степе, который размышлял об увиденном. Уже темнело, и пора было возвращаться в департамент недоделанных шедевров, на премьеру оперы Моцарта «Каирский гусь»[22]. Мельпомена там играла одну легкомысленную кокетку времен Моцарта. Между прочим, главную роль.

Когда все пятеро прибыли к непостроенной башне Нойшванштайн, Степа и папа увидели, что у замка стоит много чудных машин неизвестных марок — все как одна неизобретенные. Машины были разные. Обычные с виду, причудливые по форме и даже две летающие. Все музы прибыли на постановку оперы. И может быть, очень скоро произойдет момент истины.

В зале, рассчитанном не менее чем на пятьсот тысяч человек, сидели только трое: папа, Степа и обиженная Технэ. На сцену вышла Клио.

— Дорогие гости, мы рады приветствовать вас на нашей гостеприимной земле. Для вас — опера Моцарта «Каирский гусь».

Раздались аплодисменты.

Опера начиналась с середины, ведь начало музыкального шедевра существовало на Земле, было написано Моцартом, а значит, исчезло из этих краев. Гениальная ненаписанная музыка Моцарта увлек ла даже Степана, который вообще не привык к классической музыке. Это было прекрасно, ярко, интересно. «Это могла быть великая опера, — по думал папа. — Хотя почему могла? Она и есть великая».

Актрисы, которые играли и мужчин, и женщин, были одеты в невероятно красивую одежду разного покроя и разных стилей — одежда была вовсе не времен Моцарта. Технэ, которая обычно не угадывала, а предугадывала мысль, тихонько шепнула Степану:

— Это несозданные костюмы… Вон то платье, серо-зеленое, не создал Кристиан Диор. Вообще-то модельеры, в отличие от живописцев, живут долго, но Диор умер в пятьдесят два года, в хранилище огромное количество не созданных им платьев… — у Технэ в глазах играли искорки, и Степа подумал, что девчонки есть девчонки, даже музы все равно девчонки, только и думают, что о платьях.

Сейчас, глядя на сцену, Степа понимал: надо сосредоточиться. Это ему мама всегда говорила: «сосредоточься на математике, сосредоточься на контрольной». Степа не любил это занудное слово, но сейчас сам себе его повторял: «Сосредоточься». А тут еще и папа повернулся к нему и шепнул:

— Соберись! На сцене есть преступница…

Итак, на сцене были все восемь муз.

Каллиопа — муза политической поэзии. Самая старшая, дама с высокой прической и красивыми чертами лица. Та самая, которая спрашивала и сама же отвечала на вопросы.

Эвтерпа — муза музыки. Толстушка и хохотушка.

Мельпомена — муза трагедии.

Талия была музой комедии. У нее была неестественная голливудская улыбка, и, даже когда ее героиня пела печальную арию, Талия все равно улыбалась. Она не умела не улыбаться.

Эрато — муза любовной поэзии.

Полигимния — муза пантомимы.

Терпсихора — тонкая и невесомая. Она спасла Степану жизнь.

Клио — тоже старая знакомая. Она выделялась среди всех огромным ростом: может, поэтому она и была чуть глуховата, ведь до нее не докричишься. Сестры втайне дали ей обидное прозвище «Колосс Родосский», имея в виду ее неженский рост.

Урания — муза астрономии.

Вот и все подозреваемые. Одна из них предательница, коварная контрабандистка, которая «сливает» на Землю шедевры, внося сумятицу в департаменты, заставляя муз краснеть за тех, кто «получал» эти шедевры: недостойные, ленивые, а то и похуже — злодеи. Именно из-за одной преступницы на Земле давно уже смеются над гениальной фразой Пушкина, которую нашептал ему Самый Главный Гений: «Гений и злодей ство — две вещи несовместные»…

Кто? Кто? Кто?

Ах да, еще Технэ, самая молодая муза. Степану не хотелось даже в мыслях бросать тень на эту девочку, которая могла бы учиться с ним в классе — она казалась такой давно знакомой и родной. И все-таки… Степа знал первое правило детектива: преступником всегда оказывается тот, кого меньше всего подозреваешь.

Вот такие невеселые мысли приходили Степану в голову, когда он смотрел веселую оперу «Каирский гусь». Когда у него уже начала болеть голова от всех этих головоломок, он решил расслабиться и просто наблюдать за действием: как обычный зритель в обычном театре.

Это была история про девушку и юношу, которые очень любят друг друга, но отец красавицы против их свадьбы, он присмотрел дочери другого жениха. Много всяких каламбуров, несовпадений и прочих веселостей.

И вот тут-то Степа и заметил одну очень интересную деталь. Заметил, но никому пока не сказал. Степа уже вычислил злодея… Он пока не знал мотива, но знал, наверняка знал, кто это…

Финальная сцена была умопомрачительно смешной. Отец девушки готовится к свадьбе и ждет диковинного золотого гуся, которого заказал из Каира к торжеству. А влюбленный юноша забрался в гуся и таким образом проник в дом, чтобы повидать свою любимую.

Занавес опустился, раздались бурные аплодисменты. Бурные, несмотря на то что зрителей было всего-то трое. Потом было что-то вроде фуршета, все музы, Степа и папа собрались в рыцарском зале на вкусное и скромное застолье. Папа казался очень счастливым, ему льстило, что премьерный показ Моцарта состоялся фактически лично для него! Шутка ли! Вот тут-то Степа, налив себе вкуснейшего сока из морозоустойчивых оранжевых груш, так и не выведенных селекционером Яковлевым, произнес тост:

— Мы счастливы побывать у вас! Я лично столько всего узнал и увидел, что стал совсем другим человеком. Теперь мне всегда будет страшно: а вдруг я проживу сто лет и так и умру, не прочитав «Дон Кихота» Сервантеса или не услышав «Искусство фуги» Баха… Это правда очень страшно. Ведь мы на Земле можем столько всего увидеть и прочитать, но не читаем, не смотрим, не слушаем… Это ведь тоже преступление? А ведь у нас на Земле тоже всего немало создали, и этот страх будет теперь со мной всегда. Итак, завтра мы возвращаемся к себе.

— Как?

— А как же ваше обещание?

— А преступник?

— А мы?

Музы заверещали в один голос, взволнованные этой новостью.

— Преступник найден! — объявил Степа. И повисло напряженное молчание. — Это Технэ!

Все посмотрели на Технэ. Нет, она была не из тех преступников, которые до хрипоты отрицают свою вину. Девочка сделала шаг в сторону Степана и, глядя ему в глаза, призналась:

— Да, это я! Ну и что? Я хотела проверить — что будет, если вот так вот разбазарить все наши шедевры. Ничего ведь страшного не случилось! Не все ли равно, кому достанется слава?

— Как… как ты могла? — толстушка Эвтерпа заплакала, остальные музы тоже казались подавленными и расстроенными. Они не ожидали такого поворота — все любили самую младшую, самую озорную сестрицу.

— Что теперь со мной будет? — спросила Технэ.

— Теперь на Земле не будет снято ни одного шедеврального фильма, — резко сказала старшая муза политической поэзии Каллиопа.

Технэ опустила голову, но не проронила ни слезинки — эта девочка была очень сильной.

— Ты виновата в том, что вот уже полвека не свершалось ничего великого ни в одной области искусства. Ты виновата в этом. Из-за того что ты жаловала шедевры недостойным, все пошло прахом — теперь человечеству понадобится не один век, чтобы доказать, что негодяй не может писать великие стихи, подлец — великую музыку, а подонок — рисовать гениальные картины.

— Я никогда в это не верила, — Технэ вдруг стала настоящей классической злодейкой. Ведь в финале всех хрестоматийных детективов преступник вдруг встает на путь циничных признаний и все рассказывает о своих преступлениях, а потом кричит что-то типа: «Ненавижу, ненавижу вас всех!» Так вот Технэ проделала то же самое.

— Людям не нужны ни великие шедевры, ни великие изобретения, а меньше всего им нужны великие себе подобные. Так что зря стараетесь! И напрасно вы нашептали Пушкину эту красивую фразочку (это было еще до моего рождения): «Гений и злодейство — две вещи несовместные!»

— Но гений и бездарность точно несовместны, — сказала оскорбленная Терпсихора.

— Ты же знаешь главное условие: если человек не сопереживает миру, он не может создать ничего великого, — Эвтерпа еще пыталась вести беседу с Технэ.

— Тот, кто сопереживает миру, — несчастен. Так зачем жаловать дар несчастным? Я хотела дать талант гения глупым и счастливым или на худой конец отъявленным подлецам, они часто бывают умны и несчастливы, но всегда сумеют сами с собой договориться.

— Закончим эту дискуссию. Спасибо, Степан, — Каллиопа кивнула Степе. — Прошу, чтобы все музы до завтрашнего дня разместились в замке. Завтра в полдень состоится большое собрание — будем решать судьбу Технэ, кино и всего человечества. А вам, друзья мои, спасибо… Завтра вы отправитесь домой, — Каллиопа пожала руку папе и Степану…

Каждая из муз, оставшись в одиночестве, плакала. Плакали Эвтерпа, Терпсихора, да все… Даже сдержанная глуховатая Клио проронила пару слезинок, сидя перед зеркалом. Ее комната была самой первой в длинном замковом коридоре, и поэтому кое-какой реквизит снесли в ее комнату, в том числе и гигантского золотого гуся.

Клио посмотрела на себя в зеркало и медленно сняла театральный парик в духе моцартовской эпохи, а потом… потом вдруг сняла второй парик — белокурый. С такими волосами ее знали все музы, и никому в голову не приходило, что это парик!.. Потом она сняла театральную маску и… маску своего собственного лица — искусно сделанную из латекса. В зеркале отражался… мужчина! Широкоскулый, гладко выбритый — настоящий мужчина! (не в смысле «настоящий мужчина», а в смысле «реальный мужчина»). Но что это за лицо?.. Такие до боли знакомые черты… Ах да, это же хранитель источника! Он самый!

Самозванец несколько секунд смотрел на свое уставшее лицо и вдруг увидел в зеркале, что голова золотого гуся приподнялась… И оттуда вышел невозмутимый Степа.

— Здравствуйте, — сказал мальчик.

Уличенный злодей был невозмутим. Он даже не повернул лица, отвечая Степиному отражению.

— А ты хитрый мальчишка оказался… — незнакомец взял в руки белый парик, намотал на руку основание парика и двинулся в сторону Степана, видимо намереваясь его задушить длинными белокурыми волосами.

Вдруг из гуся высунулась Технэ. В руках у нее был маленький аккуратный пистолет.

— Это модель, которую не изобрел Джон Браунинг, очень хорошая модель, я научилась им пользоваться.

Степа невозмутимо подошел к колокольчику, с помощью которого вызывают прислугу, и по всему этажу пронесся звон.

К комнате самозванца быстро сбежались музы.

— Сестрички, вот настоящий преступник! Он изображал из себя нашу Клио! — громко объявила Технэ.

— А… а как же твое признание, Технэ? — удивилась Терпсихора.

— Мы со Степаном это спланировали. Степа, расскажи, как все было! — весело сказала Технэ, довольная тем, что не только все выяснилось, но выяснилось с ее помощью.

— Нет, ты говори, у тебя лучше получится.

— Ты же наш герой, рассказывай!

— Когда Клио играла на сцене, на ней было потрясающе красивое платье… — начал Степа, немного подражая разным сыщикам из виденных им фильмов.

— Серо-зеленое, — подсказала Технэ, которая, казалось, сейчас вспорхнет как бабочка и пронесется у всех над головами — нетерпеливая и счастливая. — Серо-зеленое дивное платье, не созданное Диором… С шикарным стоячим воротом, — защебетала Технэ, ей казалось, что у Степана очень мало подробностей.

— Рассказывай, Технэ, у тебя так хорошо получается! — в голосе Степана чувствовалась обида.

— Ой нет, это же твоя идея, ты лучше знаешь, рассказывай! — начала оправдываться Технэ.

— Но ты так хорошо рассказываешь, а у меня так не получится…

— Мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?! — грозно закричала Каллиопа.

Степа и Технэ робко замолчали. Технэ толкнула Степана в бок, и он продолжил.

— Так вот, это замечательное платье, которое, кстати, вовсе не серо-зеленое. Это бисквитный цвет, как и цвет нашей машины. Так вот, это платье бисквитного оттенка, будем точны, было надето задом наперед, главное украшение — ворот — оказалось на спине!

Степа, конечно, вспомнил вишневое платье мамы, которое она надела в театр. В том платье был точно такой же ворот.

— Ни одна женщина так платье не надела бы! — объяснил Степа, почти дословно цитируя свою маму. — Так я понял, что Клио — вовсе не Клио. Тем более Технэ мне рассказывала, как Клио обожает наряды.

— Это правда! — защебетали музы. — Она всегда была такой модницей!

— Тогда я решил усыпить бдительность самозванца, который строит из себя Клио.

— А для этого преступницей объявили меня! — с гордостью заключила Технэ. — Все как в кино!

— Вот только я не знаю, кто этот человек и где сама Клио. Вернее, мы с папой видели этого человека в городе Шо, он представился как директор ручья… Но когда мы спрашивали о нем у музы, она сказала, что мужчин в стране нет и хранитель источника — это всего лишь чертеж архитектора, который тоже воплотился…

— Кто вам наплел эту чушь? — своим легким танцевальным смехом рассмеялась Терпсихора.

— К… Клио, — заикаясь, ответил Степа, уже понимая всю глупость своего ответа. — Теперь я начинаю понимать… В ту же ночь после разговора с хранителем источника меня попытались утопить, а потом сбить машиной… Теперь все ясно! Вот только кто этот тип… Этого я не знаю.

— Зато мы многое знаем, — спокойно сказала Каллиопа. — У вас на Земле его называют Слуга Мефистофеля…

— А кто это такой? Я не знаю, — удивился Степа.

— Папа тебе расскажет, — усмехнулась Эвтерпа.

— А… а где папа? — только сейчас Степа понял, что в комнате нет папы.

— Он спит, — шепнула Технэ. — Хоть из колокола звони!

Никто не знал, почему папа так крепко спит. Никто не знал, что папа в кинотеатре умыкнул со стола бутерброд с вкуснейшей лососиной и на ночь с удовольствием его съел (хотя знал, какие последствия вызовет этот поздний перекус), но ведь снотворное на ночь — это так естественно!

— Ну что, рассказывай, куда ты дел нашу сестру? — грозно сказал Каллиопа.

— Она в еще не созданном здании «Колыбель человечества». Как только «Колыбель» построят, ваша сестра исчезнет из хранилища вместе с зам ком, на Землю. И одной музы не станет, — сказал Слуга, оставаясь при этом совершенно спокойным.

— Но… но почему Клио? — закричала Технэ. — Она такая славная, такая умница!

— Уничтожить музу истории — это однозначное повышение в моем департаменте… — ответил Слуга.

— А зачем вы «сливали» на Землю информацию? — наивно спросил Степа. Музы знали зачем и не ждали ответа, но все-таки Слуга захотел ответить. Снова, как в классических детективах, он встал на путь циничных признаний и не избежал в конце коронного «сквозь зубы процедил: ненавижу вас!», но это позже.

— Я отдавал шедевры самым худшим, самым недостойным, самым подлым и гнилым людишкам, в которых если и была заложена искра, как во всех созданных тварях, то давно уже погасла… Но те, кто получал от меня информацию, должны были мне одну услугу… Мы подписывали договор, кровью, конечно, я ведь так старомоден! Услугу простую — погубить как можно больше подгениев, чтобы как можно меньше шедевров ушло на Землю… План простой, но виртуозный. Дело в том, что мой шеф, как и всякий богатый человек, коллекционирует произведения искусства… А это ведь так приятно — владеть тем, чем никто, кроме тебя, не владеет. Полвека я делал это безнаказанно! Вы заметили, как на Земле стало мало, ничтожно мало шедевров в кино, в музыке, в литературе… А те, что есть, порой кажутся какими-то убогими. Это потому, что эти идиоты не могли даже как следует списать или переснять то, что я подкидывал!

Степа вдруг вспомнил любимую фразу русички по прозвищу Варварка из старой школы: «Чтобы грамотно списать, нужно быть отличником!»

— Поэтому ворованные шедевры все равно выходили жалкими и не тянули, в общем-то, на шедевры. Но публика хватала что дают — выбора-то не было! А великие современники все равно нужны — поэтому и мои ничтожества с их ворованными, плохо списанными шедеврами годились.

— Ты должен нам показать свои архивы — ты ведь старомоден и наверняка вел учет? — строго сказала Каллиопа и посмотрела на Слугу так, что тот понял — шутки с ней плохи.

— Что, когда и кому я отдавал? Да, пожалуйста — все в «Колыбели»!

— Итак, музы, все собираемся и едем в департамент еще не созданных шедевров, в замок Бури! Там наша бедная Клио! — громко объявила Каллиопа. Но, посмотрев на уставших муз, которые еще даже не сменили театральную одежду, передумала.

— Хорошо, дорогие… Все спать, а завтра в замок! Ну а этого типа буду охранять я и… и Технэ, — Каллиопа обняла младшую сестру и шепнула: — Я так рада, что ты с нами!..

Утро выдалось прекрасным, свежим и ясным. Папа проснулся в добром расположении духа, вышел на террасу и вдруг увидел… что Технэ дает Степану стакан сока и тот пьет его. Если бы этот момент снимали в кино, то, конечно, использовали бы рапид — замедленную съемку, когда быстрое действие кажется медленным-медленным. И мы видим, как папа бежит к Степану и ловким ударом выбивает у него из рук стакан сока.

Технэ, вся облитая соком, заразительно смеется.

— Она же тебя отравит, эта бандитка! — закричал отец. — Разве мама тебя не учила ничего не пить из рук бандитов?

— Па, ты все проспал, Технэ ни в чем не виновата, — зевая, сказал Степа. — Мы тебе в машине все расскажем… О! Да нам пора!

К террасе вышла вся процессия — девять муз вели мужчину в наручниках. Папа с удивлением смотрел на это шествие, чуть сощурив глаза, чтобы повнимательнее разглядеть лицо арестованного. Да это… это же…

— Да, пап, это самозванец. Смотритель ручья, — кивнул Степа.

Ему нравилось, что он такой всезнающий, а папа немного не в теме: обычно всегда было наоборот!

— Вы можете отправиться домой, вы все, что могли, сделали, — ласково сказала Каллиопа. — Но у меня к вам еще одна просьба… Вот настоящий преступник. А мы все хрупкие дамы. Чтобы он не сбежал, нужно его конвоировать… Вы, как мужчина, сможете… Он поедет с вами.

Легкая утренняя улыбка тут же сошла с папиного лица.

— Э-э… я ничего не понимаю.

— Вы все проспали, — мягко сказала Эвтерпа. — Но это ничего, он сам вам все расскажет. Вы ведь поедете вместе.

— А… он кто?

— Па, не волнуйся, это Слуга Мефистофеля… Мне сказали, ты расскажешь, кто такой этот Мефистофель.

Папа сделался бледный, как мамино свадебное платье. Но не мог же он отказать хрупким женщинам!..

В бисквитном «Риндте» на первом этаже ехали папа и Слуга. Вел машину, конечно, папа, ведь Слуга был в наручниках. А на втором этаже расположились Степа и Технэ. Сопровождали «Риндт» музы на лошадях так и не выведенных мастей и на автомобилях так и не изобретенных марок.

Слуга и правда оказался разговорчивым и все подробно объяснил папе. Эта история так увлекла папу, что он даже забыл, что надо бояться, и стал выяснять конкретные фамилии. Это было как увлекательная игра. Папа называл известные на Земле имена, а Слуга отвечал — имел он дело с этими типами или нет.

— Ну а этот режиссер, как его… — папа назвал громкую фамилию.

— Конечно! Да он же придурок! Даже морская свинка снимет фильм лучше, чем он! Я этому кретину все подробно рассказал — и сценарий, и раскадровки, и актеров назвал. Ну, словом, все! Так он какую-то фигню состряпал, недоумок! «У меня свое видение», — говорит. Зато договор выполняет отлично — одного талантливого однокурсника отравил, потом стал преподавать, лучших студентов выгнал, в общем, молоток!

— А вот этот певец…

— Уже давно.

— А художник…

— Еще как! Сам меня призвал, я его не разыскивал. У меня же тоже картотека — я туда заношу самых худших, самых гнилых.

— А еще вопрос, — папа немного смутился, словно раздумывал — спрашивать или нет. — Есть один писатель, он недавно заявил о себе, написал шикарную вещь… Суржиковский его фамилия.

— А, с этим недавно договорились, — махнул рукой Слуга. — Но он уже действует. Одного талантливого архитектора обвинил в том, что тот поцарапал его машину — парень за всю жизнь такую сумму не накопит, а выплатить-то надо! В общем, насколько я знаю из последних сплетен, этот парень уже решился на преступление.

Папа сжимал руль, руки его стали белые-белые, а лицо, наоборот, раскраснелось.

— Но это не все, — продолжал Слуга. — Я этот шедеврик, который потом Суржиковский написал, из-под носа у одного гения выхватил. Этот гений какой-то зануда, даже и не заметил, как у него из-под носа роман сперли, — Слуга хихикнул. — Но Суржиковский молоток! Еще одного подгения загубил — художника. Вместо этого гениального парня в художественную академию поступил сын Суржиковского. Так что он как спрут, свой подарок отработал!

— А зачем же ты сам себя усыпил? — спросил папа. — Ты ведь, в образе Клио, тоже ел этот злосчастный бутерброд.

— Был бы тут твой сын, он бы тебе объяснил. Разумеется, я притворился. А потом подстроил еще одно покушение на Степана, в библиотеке. Но… череда случайностей — и я проиграл! Временно, конечно, проиграл. После моего разоблачения у вас на Земле наверняка наступит а-ля эпоха Возрождения, а здешние архивы обеднеют… Но… это ненадолго. Однажды я снова вернусь, — по законам жанра Слуга должен был страшно рассмеяться, но он даже не улыбнулся, а как-то грустно, по-стариковски вздохнул.

…Вдалеке уже виднелось гигантское непостроенное здание — уникально оно было тем, что архитектор причудливым образом соединил в нем черты всех архитектурных стилей, когда-либо известных человечеству. Здесь не было симметричных колонн — все колонны были разные и все они представляли свою эпоху. Это разностилье было сделано тонко и удивительно гармонично. Перед нами и впрямь здание под названием «Колыбель человечества»!

Вдруг прямо на глазах здание… исчезло. Папа удивленно быстро заморгал. Степа вопросительно посмотрел на Технэ.

— Это нормально, — сказала Технэ, хотя голос ее казался немного взволнованным. — Это значит, что какой-то архитектор на Земле в эту секунду уже создает чертежи здания…

— Не «какой-то архитектор», а негодяй, который с помощью вот этого типа украл чертежи, — зло сказал Степа. Ему вдруг стало ужасно стыдно — он вспомнил, как еще в старой школе списал сочинение у тихони Юрика, тексты получились почти что одинаковыми, но, поскольку Юрик учился неважно, а Степа был отличником, поверили, конечно, Степану…

Снова появились очертания замка, как будто в густом утреннем тумане. Сначала неясные… Контуры проступали все четче и четче, и снова все это великолепие сверкало в лучах закатного солнца.

— Когда здание будет построено, оно навсегда исчезнет, а вместе с ним исчезнет и Клио, — сказала Технэ. — Пойдем скорее? — она взяла Степана за руку, и они побежали к замку.

— Но здания строятся долго — куда торопиться? — Степа еле-еле поспевал за девочкой.

— Каждый раз, когда Клио исчезает вместе с зам ком, она оказывается на Земле. А нам, музам, очень вреден ваш климат, — убедительно сказала Технэ, не сбавляя темпа.

Тем временем папа бдительно караулил Слугу. К машине подскочили Эвтерпа и Каллиопа.

— Скорее, где Клио? В какой комнате? — закричали они, буквально вытаскивая Слугу из машины.

Он упал на траву, неторопливо отряхнулся от грязи и, кажется, не собирался ничего говорить. Но женщины в гневе — зрелище не для слабонерв ных. Слуга, конечно, не был слабонервным. Но музы были так рассержены, так усердно пинали его своими миниатюрными ножками, так громко на него кричали — вообще это зрелище не для «слабо-нервных» и не для «сильно-нервных».

— Без него разберемся, — резко сказала Эвтерпа и обратилась к музам.

— Девочки, разбиваемся на несколько групп — каждая группа по двое. Ты и ты — в западное крыло, ты и ты — в восточное, вы, девчата, обшарите подвалы, ну а мы с Эвтерпой — чердаки. Вперед!

— А… а я? — подал голос папа, но всем было не до него.

Первые полчаса папа ужасно нервничал: его бросили один на один с этим жутковатым типом. А если тот захочет удрать? Ведь папа всего-навсего скромный бухгалтер, и никто его в финансовой академии не учил стеречь слуг Мефистофеля, а потом гоняться за ними по всей несуществующей стране несуществующих шедевров. Но после часа с глазу на глаз со Слугой папа как-то заскучал, зазевал. А когда скучаешь, то страх проходит. А когда проходит страх — проходит и бдительность. И вдруг папа (устав маяться от безделья) первый заговорил со Слугой.

— Может, в города пока сыграем?

Слуга посмотрел на папу так, будто все это время только и ждал этого предложения.

— Городов в мире так мало, — зевнул он. — Давай сыграем в писателей.

— Это как? — не понял папа.

— Так же как и в города. Только вместо городов — писатели. Их гораздо больше, чем городов.

— Хороших мало, — возразил папа.

— А мы сыграем в хороших писателей. Их почти так же мало, как и городов, — Слуга подмигнул папе. Пока мы не закончим — никто из нас не имеет права сдвинуться с этого места и не имеет права ни о чем другом говорить, только фамилии, — объявил правила Слуга.

— Если ты проиграешь, то расскажешь, где Клио, — теперь подмигнул папа.

— А если ты проиграешь? — вопрос повис в воздухе. Папа как-то не ожидал такого поворота.

— Если… если я? То разойдемся по-хорошему, — трусливо промямлил папа.

— Нет. Тогда я подпишу с тобой договор. Кровью, конечно, я ведь старомоден.

Не успел папа ответить на предложение «Нет!», как Слуга сказал:

— Я даю тебе фору, как слабому. Начинай!

— Чехов, — выпалил папа.

Последний раз он ходил в театр на чеховский «Вишневый сад», маме тогда показалось особым шиком надеть вишневого цвета платье. И действительно на нее, прекрасную и экстравагантную, все оборачивались. А папа так и не решился сказать ей, что в пьесе Чехова вишневый сад только зацвел и если уж и играть «в цвета», то гораздо уместнее было бы надеть платье розового цвета только-только зацветающей вишни.

— Вольтер, — парировал Слуга.

— Ремарк.

— Каркавицас, — сказал Слуга, который, кстати, уважал греческую литературу — не только античную, но и двадцатовековую.

— А современных можно? Сазанович, — игра только началась, и папа с легкостью называл имена писателей. Сейчас он вспомнил имя писательницы Елены Сазанович, книгу которой недавно прочитал.

Тем временем музы прочесали весь дом — комнату за комнатой. Степа и Технэ тоже не отставали, исследуя в доме каждый угол, но музы нигде не было. Комнат, кабинетов и залов здесь было неисчислимое множество.

— Где же она? — Технэ села на мраморные ступени и заревела. Степа не любил, когда девчонки плачут или когда плачет мама, — сразу хотелось сделать все-все, лишь бы она перестала плакать (кем бы она ни была — девчонкой, музой, мамой или училкой по «литре» Варваркой).

— Давай соображать логически, — сказал Степа. — Это же непостроенный замок, верно? Зачем ему было помещать музу в еще не построенный замок?

— Может, потому, что еще не свершившиеся шедевры мы знаем намного хуже, чем уже не свершившиеся… Ты же знаешь, что уже не свершившимися шедеврами мы имеем право пользоваться, а еще не свершившимися — нет. Они должны дойти на Землю новехонькими. Поэтому в этом департаменте все как в магазине (все нераспечатанное, новое), а в департаменте уже не свершившихся шедевров все как в антикварном магазине.

— Интересно, — продолжал размышлять вслух Степа, втайне радуясь, что Технэ не плачет. — Значит, в этом замке вы никогда не были, а чертежей нет потому, что они украдены, верно?

— Верно!

— Значит… здесь есть тайная комната! — заключил Степа, вполне довольный собой.

— Ты… ты гений! — Технэ обняла Степана, из-за чего он покраснел. — То есть подгений… Просто я знаю, у вас на Земле есть такое выражение: «Ты гений!»

— Это выражение иногда употребляют незаслуженно, просто так, — скромно сказал Степа.

— Я не просто так, — заверила его Технэ.

Папа играл со Слугой уже не первый час. Слуга не ожидал, что папа окажется таким мощным соперником. Да папа и сам не ожидал от себя такой прыти. Большинство писателей он узнал за несколько дней, проведенных в этой удивительной стране.

Музы, уставшие от бесплодных поисков, собрались возле азартных игроков, спрашивая друг друга: «Что происходит?» Но на все вопросы и даже угрозы и папа, и Слуга твердили свое…

— По, — сказал папа. В юности он очень любил мрачные рассказы Эдгара Аллана По.

— Олеша.

— Андерсон.

— Некрасов.

— Вампилов.

— Вайнеры, — в глазах Слуги вдруг мелькнули хитрые искорки.

— Рильке, — не ожидая подвоха, сказал папа. Когда-то он часто читал маме стихи Рильке. Но Слуга вдруг поднял руку и многозначительно сказал:

— Нет, на книгах написано «братья Вайнеры». Значит, горячая буква «Ы».

Папа почувствовал, что нервы его не выдерживают. Писатель на букву «Ы»! Да даже самый прославленный литературовед сошел бы с дорожки на букве «Ы». На смену отчаянию пришла лихорадочная надежда — нельзя проиграть! Надо выиграть любой ценой! Папа вдруг вспомнил, как когда-то ездил в Казахстан — к своей родной тете. И та подарила ему книгу казахского писателя… Папа тогда еще удивился, что у него такое замысловатое имя.

— Ыскак.

Слуга удивленно приподнял левую бровь. Он-то, наивный, понадеялся на скорую победу!

— Калихан Ыскак, — уверенно сказал папа, вспоминая зеленый корешок книги. Ловушка с буквой «Ы» оказалась не такой уж опасной…

Так ничего и не обнаружив — никакой тайной двери, последними из замка вышли Технэ и Степа.

— Что происходит? — Технэ и Степа с трудом пробивались через толпу муз, которые окружили играющих.

— Они сошли с ума! Они не разговаривают с нами, не отвечают на вопросы, Каллиопа в ярости, — пожаловалась Эвтерпа.

Вдруг с другой стороны к папе и Слуге, которые сидели прямо на траве, друг напротив друга, подскочила Каллиопа — в руках у нее было ведро воды, которое она тут же вылила на папу и Слугу. Папа только отряхнулся от ледяных капель и произнес:

— Экзюпери.

— Ильф.

— Флобер.

И только Степа, кажется, начинал что-то понимать.

— Технэ… Я знаю… Это пари! — Степа наклонился к Технэ и прошептал ей на ухо: — Пусть они играют. Папа хочет что-то выиграть… Что-то важное… Может быть…

— Клио! — одновременно сказали Степа и Технэ. Так прошел день. Минула и ночь. Ранним утром, в пять утра папа был уже почти без сил, с синими кругами под глазами, взъерошенный, он продолжал играть, играть, играть, мучительно вспоминая фамилии.

Музы спали на поляне неподалеку от играющих. В знак солидарности не спал только Степа. А в знак солидарности со Степаном не спала Технэ.

— Алексей Толстой, — Слуга уже который раз называл фамилии писателей на «й», чтобы подловить папу. Но он и на этот раз выкарабкался.

— Йейтс.

— Сандт.

— Треверс.

— Стругацкий.

Снова Слуга заманил папу в ловушку. Снова эта коварная буква «Й». Папа вспомнил, как однажды он ездил в командировку в Болгарию и в последний день, перед отъездом в Москву, всю русскую делегацию повезли в музей какого-то болгарского писателя, в небольшую деревушку. Папа был тогда ужасно недоволен экскурсией — он еще не купил сувенир, а мама просила привезти из Болгарии розовое масло, а без сувениров и розового масла дома после командировки лучше вообще не появляться! И тут эта экскурсия, совсем некстати, дом-музей писателя… Но как же его фамилия? Папа, конечно, слушал вполуха. А потом и вовсе вышел из музея и присел рядом с памятником этому писателю. Памятник тоже сидел и смотрел на папу умными и ироничными глазами. Да, на памятнике было написано…

— Йордан Йовков! — громко сказал папа.

— Вергилий! — небрежно сказал Слуга, понимая, что эта фамилия, возможно, будет последней в решающей игре.

Папа почувствовал, как холодеют руки и сердце колотится все быстрее. Неужели конец? Снова эта проклятая буква «Й». Вот если бы они играли в города… Этих городов на «Й» пруд пруди, больше, чем кажется, — тут тебе и Йенбай, и Йер, и Йена, и Йезд. При игре в города буква «Й» может испугать только дилетанта или ученика седьмого класса. Но игра в писателей совсем другое дело. Тут папа вспомнил, как однажды в аэропорту читал журнал, где была большая статья про нобелевских лауреатов по литературе. Да, да… Там был один писатель, кажется, датчанин. Нобелевский лауреат, по фамилии…

— Йоханнес… Йоханнес Вильхельм Йенсен.

О да! Игра в города натренировала папину память. Впрочем, у него всегда была отменная бухгалтерская память.

— Сэлинджер.

— Реглер (у папы в детстве была редкая марка с портретом немецкого писателя-антифашиста Густава Реглера).

— Райнис.

— Суржиковский.

Папа забил гол! Наконец-то! Главное, чтобы не оказалось — в штангу. Слуга молчал целую минуту, перебирая в памяти писателей на коварную букву «Й». Но все они уже были названы папой, который почти всю игру пребывал в глухой обороне и вот только сейчас нанес решающий удар.

— Я не знаю такого — Суржиковского, — запротестовал Слуга, который тоже уже был на пределе сил — физических и умственных. Этот протест был, конечно, проявлением слабости.

— Недавно у него вышел гениальный роман, который подарил ему… ты.

— Это не писатель! — возразил Слуга. — Он не сам это написал, а с моей помощью.

— Попробуй объясни это миллионам читателей на Земле. И ты уже нарушил правило: ни о чем другом не говорить… Но я даю тебе фору, играй дальше, — папа почти прохрипел все это. Степа, слушая их разговор, крепко сжимал кулаки — на счастье.

Нужно было назвать фамилию писателя на букву «Й», что всегда между игроками негласно считалось задачей повышенной сложности. Поэтому каждый пытался изловчиться первым и назвать писателя с буквой «Й» в конце фамилии — это было ловушкой! И вот… Слуга попался в эту ловушку. Все писатели на коварную «Й» уже были названы. Полная победа!

— Клио в потайной комнате, — тихо сказал Слуга. — В библиотеке на втором этаже есть фальшивый книжный шкаф — внутри этого шкафа комната…

Услышав это, Степа и Технэ бросились к замку, а папа в изнеможении упал на траву. Он не боялся, что Слуга убежит, — оба игрока смертельно устали, и Слуга тоже повалился на землю. Над ними розовело, как цветы вишни, тревожное закатное небо.

Степа и Технэ в поисках фальшивого шкафа вынимали книги с полок. На одной из книг Степа прочитал имя и фамилию своего одноклассника Юрика, у которого он недавно списал сочинение. Думать об этом было некогда, но у Степана все же промелькнула мысль: надо бы позвонить Юрику и попросить прощения. Обязательно. Как только вернемся.

— Нашла! — закричала Технэ.

Один из шкафов был фальшивым — голограмма шкафа и книг была сделана так искусно, что нельзя было заподозрить, что это пустое пространство, которое ведет к потайной двери.

— Но здесь нет ручки! — заволновалась Технэ.

Степа нащупал плинтус, подцепил дверь, и она легко поддалась. За дверью была еще дверь и еще…

И наконец солнечный свет ослепил Степана и Технэ. В комнате сидела высокая белокурая Клио. Увидев ребят, она заплакала.

— Я такая голодная, — только и произнесла Клио, обнимая сестру. — Вот бы еще не приготовленного борща. Помнишь, тот знатный борщ…

— Пойдем скорее отсюда, пойдем… — Технэ обняла сестру, дав ей опереться на плечо.

Все трое вышли из потайной комнаты в зал библиотеки.

Пока музы о чем-то сбивчиво и торопливо разговаривали, Степа искал архивы, в которых было задокументировано, что и когда было отправлено на Землю незаконным способом (все-таки Степа был настоящий сыщик!). До него отдаленно доносился разговор двух сестер.

— Как там без меня наука история? — встревоженно спросила Клио.

— Все очень плохо, ты будешь в шоке. Твоя наука превратилась в балаган, в клоунаду.

— Трактуют исторические события как им вздумается? — разозлилась Клио, и, хотя она очень ослабла, голос прозвучал так звонко, что по залу разнеслось эхо.

— Хуже, сестричка, хуже… Врут, беззастенчиво и нагло врут, пользуясь тем, что тебя нет…

«Надо будет у нее спросить, кто же прав: Семен Семенович или Верочка?» — подумал Степа. Голос сестер стал казаться глуше, и Степа уже не слушал их щебетание — перед глазами у него проплывали несколько томов архивов. Он начал листать эти книги и на первой же странице (где были указаны люди, которые недавно получили краденый шедевр, а также люди, у которых этот шедевр был украден) увидел знакомые лица… Благо в книге были не только фамилии, но и фотографии. Так вот, на первой странице красовалось до боли знакомое лицо. «Где же я его видел? Где?» — промелькнуло у Степана. Двадцать три года, лицо в веснушках, немного курносый нос. Ах да! Это же официант! Тот самый официант, который облил Степана и папу горячим шоколадом. Папа тогда хотел жаловаться, но Степа отговорил его. Папа еще кинул ему напоследок: «Ты не на своем месте!» А ведь парнишка и правда не на своем месте! Он так и сказал: «Думаете, мне здесь нравится? Да у меня вся жизнь наперекосяк. В институт не поступил…» И что-то еще он говорил. Что-то грустное. Степану тогда стало его ужасно жалко.

И вот теперь Степа смотрит на его фотографию, которая напечатана напротив фотографии папиного друга Суржиковского. И в этой ценнейшей книге черным по белому написано, что все шедевры, все полотна, которые должен написать этот официант (который вовсе и не официант, а не справедливо не поступивший абитуриент, и зовут его просто Петя Петров), написаны никогда не будут, ведь парень не поступил в художественную академию только потому, что на его место Суржиковский втиснул своего сына.

А вот фотография и самого папиного друга Суржиковского — хорош гусь! Настоящий каирский гусь — толстый, с длинной худой шеей. Так-с… А напротив его фотографии фотография родного и знакомого лица. Рыжие волосы, нос чуть с горбинкой… Папа! И тут черным по белому написано, что гениальный роман «Приземление» — тонкий, умный, новаторский роман — должен был написать не Суржиковский, а папа Степана!

Не успел Степа как следует переварить полученную информацию, как услышал взволнованный голос муз.

— Скорее! Замок снова исчезает!

И правда: у них на глазах исчезали комнаты. Степа схватил несколько томов, другими нагрузил муз, и все трое понеслись вниз по лестнице, которая исчезала под их ногами.

Они буквально спрыгнули с исчезающего крыльца…

— Успели, — усмехнулся Слуга. — Замок исчез навсегда. Только что разговаривал по мобильному с моим протеже — он завершил макет, — Слуга кивнул в сторону спящего папы. — Его благодарите. Эх, надо было в города играть…

Когда музы проснулись, на месте замка была чуть примятая блеклая трава, на которой расположились Клио, Степа и Технэ. Они… ели. Ели дивные бутерброды с невыведенной лососиной, которые припасла Технэ на дорожку. Без всякого там снотворного. И даже Степа, который, как и многие дети, не любил соленую рыбу, тоже за обе щеки уплетал ценную лососину.

— А у меня в новой школе тройка по истории, — вздохнул Степа, глядя на Клио.

Все-таки настоящая Клио была другой! У нее были глубокие печальные глаза и тонкие черты лица. Теперь, глядя на нее, Степа понимал, что самозванец, притворявшийся музой истории, был просто смешон — ряженый клоун! И как только можно было принять его за Клио?

— Я тебе подарю книги лучшего историка вашего века. Ты прочитаешь и будешь знать настоящую историю. Автор Вера Гурьянова — настоящая умница! Она пока еще не написала, но…

— А я ее знаю! — Степа вдруг засмеялся. — Значит, моя тройка вполне заслуженная. Я схлопотал трояк потому, что отвечал по ее урокам… И мой новый учитель говорил, что все это устарело и неправда!

— Ну вот, очередной самозванец, — грустно вздохнула Клио. — Самозванец на роль учителя истории. Читай Гурьянову! Скоро она закончит свою диссертацию и выйдет ее книга.

Обессилевшего папу музы погрузили в машину, и длинный кортеж из машин и лошадей невыведенных мастей двинулся дальше. За рулем сидела Технэ, на соседнем сиденье с чувством выполненного долга храпел папа, а Степа расположился на втором этаже — в последний раз обозревая удивительные города, замки, деревья… В багажнике покоились несколько томов бесценного архива…

В последний вечер пребывания папы и Степана в удивительной стране в их честь была устроена вечеринка и показ гениального неснятого фильма «Я пришел дать вам волю» Василия Шукшина о Степане Разине. Как и Серджио Леоне, советский режиссер Шукшин, получив добро от киностудии на съемки фильма, неожиданно умер. Фильм так и не был снят. После показа состоялся домашний обед с великолепными блюдами по еще или уже не созданным на Земле рецептам. В знак наказания прислуживал гостям Слуга (не зря же его так прозвали). И хотя он был вовсе не слугой муз, а слугой в совсем другом департаменте, все же со своей ролью справлялся вполне прилично. Никто даже не был отравлен.

Папа и Степа услышали уйму комплиментов, пожеланий и всего такого прочего, что обычно желают на дорогу дорогим, но слегка поднадоевшим гостям. Все были веселы — и музы, и папа, только Степа и Технэ грустно сидели в сторонке. Им не хотелось расставаться, но и говорить тоже почему-то не хотелось: впрок все равно не наговоришься! В конце вечера тост произнесла сама Клио.

— Дорогие мои, если бы не вы… Моя судьба и судьба всей истории была бы печальна. И мы с сестрами решили отблагодарить вас, — Клио подошла к книжному шкафу, который был занавешен блестящим полотном, и эффектным движением фокусника скинула ткань на пол. Перед папой предстала целая полка книг, на которых красовалась его фамилия.

— Это великие шедевральные детективы, которые вы должны написать. Вы знаете, что мы не имеем права сдавать информацию. Но вы также и знаете о существовании скорбного департамента несозданных шедевров… Причины, по которым они не создаются, бывают разные. А мы, просмотрев ваше досье, видим, что вы пошли не по своей дороге… Возьмите эти книги с собой. Они ведь все равно ваши…

— Прочитайте свои книги, они реально интересные! — уверяла папу Терпсихора. — Особенно мне нравится вот эта… Про то, как была похищена картина «Мопс в кресле», финал такой — закачаетесь. Ну да что я вам рассказываю, вы же сами это все и напишете.

— Во всех книгах один и тот же герой. Что-то типа Пуаро двадцать первого века. Только он молодой, рыжий и совершенно гениальный, — сказала толстушка Эвтерпа, скосив глаза в сторону Степана. — Книги правда чудесные — берите, не пожалеете!

Папа несколько секунд растерянно смотрел на свое собрание сочинений. Думал о том, что он с детства любил писать. Думал о том, что с детства любил фантазировать. Но родители заставили его поступать в нужный институт, нанимали несметное количество репетиторов, и в конце концов он стал бухгалтером. Проматывая в голове пленку своей судьбы, папа вдруг понял, что точно так же поступает и со своим сыном!

«Успею ли я все это написать?.. Или уже опоздал?» — промелькнула тяжелая и мучительная мысль.

— Па, бери, — шепнул Степа. — Ты же не напишешь, у тебя же времени ни секундочки нет!

Папа выдержал почти мхатовскую паузу и наконец сказал:

— Нет, спасибо, не надо… Я сам все это придумаю и напишу. Я хотел бы попросить о другой услуге, мы со Степаном хотели бы забрать архивы Слуги и кое-кому помочь… Степа увидел там знакомые лица.

— Конечно, — Клио обняла сначала папу, а потом и Степана.

— А у меня тоже есть просьба, — сказал Степа.

Клио благосклонно склонила голову, готовая выслушать мальчика.

— Вот вы говорите, что каждый человек рождается подгением, но мало кому удается найти себя, свою дорогу…

— Да, это так, — подтвердили музы.

— Вот моя мама… Она себя никак не может найти. К чему у нее дар? Она вот артисткой хотела быть…

— А тебе понравился ужин? Как тебе десерт? — неожиданно любезно спросила Эвтерпа. Она так резко поменяла такую важную тему, что Степа смутился.

— Понравился, — промямлил он. — А десерт так круче всего…

— От него не поправишься, — хохотнула Эвтерпа, для которой это было важно.

— Десерт сделан по еще не открытому рецепту твоей мамы. У нее дар делать вкусные и низкокалорийные десерты, — объяснила Каллиопа.

— Да, мы их обожаем! Когда она откроет наконец эти рецепты, это будет для всех нас большая потеря. Подумать только — пирожные без муки, без масла, без молока, без дрожжей и даже без шоколада… Просто фантастика! — вздохнула Технэ.

И за ней вздохнули все музы. Ведь все девушки всегда сидят на диетах (не едят булок и не лопают конфет в отличие от мальчишек) и потеря таких вкусных рецептов просто невосполнима!

Степа и папа переглянулись, они еще помнили мамины скандалы и ее коронную фразу: «Я вам не повариха!» Она ведь и правда совсем не готовила, пополняя архив новыми несозданными шедеврами. Знала бы она!

— Простите, а Суржиковский… — задумчиво сказал папа. — Если он украл свой замечательный роман у меня, то это значит, у него дар к чему-то другому?

— К чему у него дар? — спросила Клио у сестер.

— Это долго копаться, мы не помним, — сказала муза музыки Эвтерпа.

— Но все же… — настаивал папа.

Это был чисто спортивный интерес: действительно ли у каждого человека есть свой уникальный талант?

— А вот Суржиковский перестанет писать и, скорее всего, займется тем, к чему у него дар! — подмигнула Терпсихора. — Вы узнаете все на Земле.

Затем все музы поочередно обнимали сначала папу, а потом Степана. Не обняла Степана только Технэ, они просто постояли друг напротив друга, посмотрели друг другу в глаза и даже не простились…

И вот… Папа и Степа бегут по лестнице банка… Перед ними впереди маячит светлое платье операционистки. Вот-вот они ее догонят. Папа и Степа вдруг резко остановились, осознав, что они снова находятся дома. В смысле не дома — четыре стены и потолок. А в широком смысле дома — небо и земля под ногами.

— Соврали музы, все-таки это фантастика… — озадаченно сказал папа.

— Н-да… А говорили, два часа разницы во времени, — кивнул Степа. — Развод.

— Померещилось! — одновременно произнесли и папа, и Степа.

— Наверное, горячий шоколад был какой-то бракованный, мне этот официант сразу не понравился! — разозлился папа.

— Па, погоди, — остановил его Степа. — Это самый популярный прием в снятых фильмах, фантастических и совсем не шедевральных… Когда герои думают, что все привиделось, а потом вдруг находят у себя в вещах какую-нибудь вещичку оттуда.

— Архивы! — подсказал папа.

Степа снял свой тяжелый школьный рюкзак и, конечно, нашел там вместо учебников те самые архивы.

— Значит, все правда.

— Так чего мы стоим? Операционистка! — закричал папа и, тяжело дыша, побежал наверх.

Выход вел на крышу. На этот раз железная дверь вывела на обыкновенную типовую крышу банка. Как это ни странно, девушка не пыталась никуда убежать, а просто сидела на пыльном выступе, нисколько не заботясь о своем светлом платье.

— Вы… не убегаете? — искренне удивился папа.

— А куда? — девушка обвела взглядом крышу.

— А зачем тогда побежали? — спросил Степа.

— Нервы сдали.

— Ну да, в снятых нешедеврах преступники всегда бегут, — подтвердил Степа.

Операционистка не поняла причудливо построенную фразу, но ничего не спросила.

— Вас будут допрашивать, вы понимаете? Зачем вы это сделали? — папе стало ее почему-то жалко. — Махинация-то наивная, все равно бы вышли на вас.

— А что было делать? Мой парень должен одному негодяю огромную сумму денег, нам такую за всю жизнь не собрать. Он всего-навсего поцарапал его машину…

Папа насторожился. Где-то он уже слышал эту историю. Ах да, от Слуги. Тот так и сказал: «В общем, насколько я знаю из последних сплетен — этот парень уже решился на преступление».

— Как, говорите, фамилия вашего парня? — торопливо спросил папа.

— Я не говорила фамилию, — резко сказала девушка, думая, что папа хитрит.

— А мы знаем. Ну-ка, Степа… найди в нашем архиве.

— Архиве? — девушка понимала все меньше и меньше.

Степа ловко и быстро нашел фотографию черноволосого парня с острыми чертами лица, как раз напротив фамилии Игоря Суржиковского, там был аккуратный заголовок: «по договору номер 1». Это значило, что Суржиковский заключил со Слугой договор — за контрабандный шедевральный роман Суржиковский должен погубить не менее трех подгениев. Не только папу, идею которого Слуга передал Суржиковскому, но и других подгениев — чем больше будет несвершенных шедевров, тем больше благ сулится Суржиковскому.

— Вот он — ваш архитектор! — папа ткнул пальцем в фотографию, под которой красовалась надпись «Сева Туманов». — Вместо того чтобы грабить банки, лучше бы замки проектировал, у него же дар!

— Дар! И я так говорю! — согласилась операционистка. — Он студент архитектурного.

— Давайте договоримся так, — сказала папа. — Вы должны утверждать, что человека, на чей счет ошибочно — вы меня поняли: о-ши-бо-чно — поступили деньги, вы не знаете. А ему немедленно звоните и приказывайте вернуть все до копейки.

Девушка закивала и начала набирать номер.

— И передайте, что нам надо с ним встретиться, — шепнул Степа. — Завтра в кафе возле банка.

Через несколько минут на крыше появилась служба охраны. А еще через три часа все деньги со счета Севы были переведены обратно на счет банка. Операционистке сделали выговор, поверив в ошибку, и дали ей испытательный срок. Папу поблагодарили за оперативность.

На следующий же день у папы состоялся с начальником неожиданный разговор.

— Михаил Петрович, я решил уйти с работы.

— Что, где-то начальника отдела пообещали? — резко спросил начальник.

— Да нет, я решил стать писателем, — сказала папа.

Начальник потерял дар речи. Ведь для тех, кто никогда не работал писателями, само слово «писатель» — это существительное из учебника литературы, а никак не профессия.

Папа молча надел шляпу, пальто и навсегда ушел из банка.

На улице его ждал Степа, отогревая дыханием озябшие руки.

— Па, я тут подумал… Если есть страна несозданных шедевров, наверняка есть и страна несозданных или разрушенных семей, просто там нечего было расследовать, и поэтому нас туда не пустили. Так вот… Я бы не хотел, чтобы наша семья была в этом архиве. Может быть?.. — Степа с надеждой посмотрел на отца. Папа улыбнулся и ничего не ответил. Он и сам решил еще раз попытаться…

По дороге из банка они заскочили в пустую кафешку. Уже знакомый им официант Петя Петров неуклюже и равнодушно протирал столики.

— Закрываемся, — произнес он, даже не взглянув на посетителей. Но папа и Степа все равно сели за столик у окна.

— Мы ненадолго, за свой столик, — сказал папа.

— Почему-то, единожды сев за столик у окна, посетители начинают называть его своим, — дружелюбно улыбнулся официант, видимо узнав Степана и папу.

— А столики не у окна «своими», значит, не называют? — удивился Степа.

— Представьте себе! — искренне подтвердил официант.

— Да вы философ, — аккуратно сказал папа. Но официант на эту реплику ничего не ответил.

— Что вам? — он снова стал обычным официантом с обычным набором фраз.

Папа и Степа снова заказали по чашке горячего шоколада, и официант скрылся в неизвестном направлении кухни.

— Как ему сказать? — спросил папа.

— Сейчас что-нибудь придумаем, — шепнул Степа.

Официант довольно быстро (видимо, это было выгодно всем, кафе действительно закрывалось) принес две чашки горячего шоколада и два стакана холодной воды.

— А вы присаживайтесь к нам, Петя, — папа подмигнул официанту. — У вас ведь рабочий день кончился, так что можно.

— И то верно, — Петя снял красный фирменный фартук и присел за столик.

— Хотите, я вам на руке погадаю, — предложил вдруг Степа.

— Соглашайтесь, мой сын профи! — подтвердил папа.

Официант пожал плечами и протянул руку, на которой виднелись следы легких пищевых ожогов.

— О! — многозначительно начал Степа. — Вы будете великим художником! Непременно на следующий год поступайте в художественную академию, не сдавайтесь!

— Правда? — с надеждой спросил официант.

— Гарантия! — ответил Степа.

В кафе вошли двое — операционистка Тоня в белом плаще и ее жених Сева в кожаной куртке, легкой не по погоде.

— А! Вот и наши друзья! — папа пожал руку Севе, который был поражен таким приемом. Папа достал из кармана пачку денег и протянул ему. — Держи. Расплатишься с Суржиковским за его машину и занимайся-ка ты лучше архитектурой!

Сева тупо смотрел на пачку денег.

— Вы что, за что? — тихо спросил он, ожидая какого-то подвоха.

— Бери! — сказал папа. — Сегодня особенный вечер. Когда ты станешь знаменитым на весь мир архитектором, все мне вернешь.

— А у меня получится? — неожиданно наивно спросил Сева.

— А тебе парнишка по руке погадает, — подсказал официант.

Степа посмотрел на руку Севы, на которой виднелись мозоли от мотоциклетного руля, и сказал:

— Ого! Дома, которые ты построишь, будут представлять в истории век, в котором мы живем.

Неожиданно зазвонил папин телефон. Папа мельком взглянул на светящийся экран, там было написано: «репетитор по экономике».

— Алло! Да, здравствуйте! К сожалению, нам ваши услуги больше не нужны, да… мы передумали. Кем будет? Наверное, великим сыщиком.

Папа положил трубку и весело посмотрел на сына. Все пятеро неожиданно весело засмея лись в предвкушении новых путей, которых очень-очень много впереди, как в детской игре-головоломке, когда главная задача — это найти правильный путь и выйти к цели.

…Мама никак не могла понять — зачем ей ехать в этот холодный, зябкий Петербург, но Степа ее уговорил — он молил, просил, ругался, и в итоге мама сдалась. Ей казалось невероятно глупым и даже неприличным ехать в Петербург непонятно зачем, да еще и в компании с бывшим мужем.

Поэтому она недовольно смотрела в окно и, хотя там ничего не было видно — только тьма да мелькающие огоньки, упорно не поворачивала голову от окна, чтобы не столкнуться взглядом с папой Степана, который преспокойно читал книгу, и поэтому ее опасение от неловкого столкновения взглядов было напрасным. Степа в это время дремал, прижавшись к папиному плечу.

Ровно в девять утра все трое прибыли в Петербург и, даже не заходя в гостиницу, направились в Эрмитаж. Мама, конечно, протестовала, но ее никто не слушал: она была в меньшинстве. Эрмитаж только-только открылся, и в этот морозный будний день залы были почти что пустые, а смотрительницы — заспанные и невнимательные. Мама снова протестовала, раз уж она против своей воли оказалась в музее, ей хотелось увидеть «Мадонну Литту» Леонардо да Винчи, на худой конец «Данаю» Рембрандта, но папа и Степа почему-то схватили ее за обе руки и поволокли в какой-то дальний зал…

Вон он — «Мопс в кресле». Папа, мама и Степа смотрят в упор на картину малоизвестного художника. И все трое сначала испытывают разочарование. Какая глупая шутка: объевшийся жирный пес, даже не похожий на породу курносых мопсов, развалился на бархатном стуле. На столике, обтянутом зеленым сукном, бокал недопитого коньяка, под столом смятая газета. И над чем только шестнадцать лет назад так заливисто хохотали влюбленные еще не папа и еще не мама?

Но вдруг… Степа улыбнулся. А ведь и наглая же рожа у этой псины, которая даже не мопс! Да, да, настоящий самозванец! Дворняга, которая в названии картины прикинулась благовоспитанным мопсиком. Вот так шутка художника-француза!

Папа в голос расхохотался. За ним прыснула мама. И все трое неудержимо весело, заливисто хохотали над картиной.

— А знаете что, ребята… Как приедем домой, обязательно заведем собаку. Они такие прикольные! — сказала мама, обнимая Степана.

Тогда она не обняла папу, хотя инстинктивно протянула к нему руку, но потом резко ее отдернула и сделала вид, что поправляет волосы. Все-таки неприлично обнимать бывшего мужа. Но все же этот мопс в кресле сделал их ближе. И через три года Степану посчастливилось присутствовать на свадьбе собственных родителей. Согласитесь, не каждому так везет!

Почти пятьдесят процентов книг заканчиваются краткими описаниями судеб главных героев. Не стоит казаться оригинальным, а лучше отправиться по проверенной тысячами писателей дороге.

Первая книга, которую написал папа, называлась «Страна шедевров». В ней папа подробно и красочно расписал их фантастические приключения. Книга вышла в серии «фантастика», хотя это, конечно, была никакая не фантастика. Роман получил много призов.

Сева стал знаменитым архитектором, изобрел новый стиль архитектуры, и теперь изображение одного из его зданий можно увидеть на денежной купюре.

Мама Степана по настойчивым просьбам сына начала готовить. И ей так понравилось это ремесло, что она изобрела несколько потрясающих рецептов. Особенно популярен стал ее фирменный пудинг, который подают только в кафе, которое так и называется — «Пудинг». Мама теперь самый знаменитый повар в Москве. Она опровергла скучный и противоречивый штамп о том, что лучшие повара — мужчины.

Когда мама и папа полюбили свои профессии и свои судьбы, им вдруг стало удивительно, что их судьбы движутся параллельно друг другу, и они снова поженились. Иногда люди несчастливы, и им кажется, что виновник их несчастий тот, кто ближе всех, и чаще всего это муж или жена. А в действительности несчастливость заложена в самом человеке, в неправильно выбранной дороге. Так было и со Степиными мамой и папой. Когда они разобрались в самих себе, то очень скоро поняли, что по-прежнему любят друг друга.

Суржиковский так ничего больше и не написал… Зато его имя до сих пор иногда всплывает в прессе и по телевидению в связи с его единственным гениальным романом. Критики назвали его «писателем озарения». Сам же «писатель озарения» занялся тем, к чему у него действительно был дар, — он возглавил маленькую фирму по вывозу мусора. Сначала в фирме было три грузовичка, потом пять, потом восемь. Это была лучшая фирма по вывозу мусора во всей стране. К нему обращались самые именитые заказчики. А однажды Суржиковский даже получил премию как самый лучший в своем деле!

Петя окончил академию художеств, открыл свой неповторимый стиль в живописи и нарисовал к нескольким книгам Степиного папы потрясающие иллюстрации.

Степа всю свою жизнь был страстно влюблен в кино. Он настолько любил и боготворил этот вид искусства, что, даже когда стал взрослым, никогда не приглашал девушек на свидание в кинотеатр, зная, что молодая десятая муза будет ревновать…

Однажды Степа узнал, что в Эрмитаже украли картину «Мопс в кресле». Ему даже показалось, что счастливой сказке наступит конец и все вдруг опять разрушится — мама с папой разведутся. Делом чести стало найти украденного «Мопса». И первым уголовным делом Степана. Отгадайте, чем оно закончилось?..

А. С. Пушкин, находясь под впечатлением от шедевра И. В. Гете «Фауст», задумал написать философское произведение на аналогичную тему. «Москва в 1811 году. Старуха, две дочери, одна невинная, другая романтическая — два приятеля к ним ходят. Один — развратный, другой — Влюбленный бес. Влюбленный бес любит меньшую и хочет погубить молодого человека. Он достает ему деньги, водит его повсюду. Бордель» — этот сюжетный план, датируемый предположительно 1821–1823 годами, остался неосуществленным.

Гофф Трэверс был отцом будущей писательницы Памелы Трэверс, интересный, яркий человек, фантазер и выдумщик. Ему с его творческой энергий трудно было вписаться в рутинную банковскую систему, в которой он работал сначала управляющим банком, а потом простым служащим. Его образ, его выдумки и сказки оставили неизгладимый след в душе его дочери Памелы. Гофф Трэверс умер в возрасте 43 лет, так и не записав ни одной из придуманных им историй.

Грибоедов работал над трагедией «Грузинская ночь» во время своего пребывания в Грузии с сентября 1826-го по начало мая 1827 года. Вот как пересказывает сюжет трагедии Ф. М. Булгарин: «Один грузинский князь за выкуп любимого коня отдал другому князю отрока, раба своего. Это было делом обыкновенным, и потому князь не думал о следствиях. Вдруг является мать отрока, бывшая кормилица князя, няня дочери его; упрекает его в бесчеловечном поступке, припоминает службу свою и требует или возврата сына, или позволения быть рабою одного господина и угрожает ему мщением ада. Князь сперва гневается, потом обещает выкупить сына кормилицы и, наконец, по княжескому обычаю забывает обещание. Но мать помнит, что у нее оторвано от сердца детище, и, как азиатка, умышляет жестокую месть. Она идет в лес, призывает Дели <Али>, злых духов Грузии, и составляет адский союз на пагубу рода своего господина. В доме появляется русский офицер, таинственное существо по чувствам и образу мыслей. Кормилица заставляет Дели <Али> вселить любовь к офицеру в питомице своей, дочери князя. Она уходит с любовником из родительского дома. Князь жаждет мести, ищет любовников и видит их на вершине горы св. Давида. Он берет ружье, прицеливается в офицера, но Дели <Али> несут пулю в сердце его дочери. Еще не свершилось мщение озлобленной кормилицы! Она требует ружья, чтоб поразить князя, — и убивает своего сына. Бесчеловечный князь наказан небом за презрение чувств родительских и познает цену потери детища. Злобная кормилица наказана за то, что благородное чувство осквернила местью. Они гибнут в отчаянии. Трагедия, основанная, как выше сказано, на народной грузинской сказке, если б была так кончена, как начата, составила бы украшение не только одной русской, но всей европейской литературы. Грибоедов читал нам наизусть отрывки, и самые холодные люди были растроганы жалобами матери, требующей возврата сына у своего господина. Трагедия сия погибла вместе с автором!..» К сожалению, Грибоедов сочинил только план и написал несколько сцен, а современники, зная о его задумке, прочили появление шедевра русской литературы, который он так и не успел дописать.

«Книга» французского поэта-символиста Стефана Малларме — его неосуществленный глобальный замысел. Для Малларме «Книга» выступала венцом и апофеозом искусства и мира вообще: «все в мире существует для того, чтобы завершиться некоей книгой», которая «во взаимном сопряжении страниц» выразит «связь всего со всем».

Великий русский архитектор Василий Баженов оставил после себя огромное количество так и не осуществленных проектов: это и Большой Кремлевский дворец, строительство которого было остановлено в 1768 году в связи с угрозой для древних памятников Кремля, и проект Галерной гавани на Васильевском острове, отклоненный по причине дороговизны, и многие другие так и не построенные шедевры архитектурной мысли.

Жан Антельм Брилья-Саварен (1755–1826) — французский философ, кулинар, юрист, экономист, политический деятель, музыкант. Автор знаменитого трактата «Физиология вкуса». Большую часть своего времени талантливый кулинар посвящал своему основному месту работы — работал магистратским судьей, разрешающим жалобы.

Карл Йóхен Риндт (1942–1970) — австрийский автогонщик, чемпион мира 1970 года по автогонкам в классе «Формула-1». Чемпионский титул получил посмертно, так как разбился при проведении Гран-при Италии, но заработанных на предыдущих этапах очков хватило для завоевания чемпионского титула. Ему было всего 28 лет.

Ученый и художник Леонардо да Винчи планировал построить мост для турецкого султана, который хотел объединить два крупных города — Константинополь и Галату. Леонардо сделал проект 280-метрового моста через пролив. Однако сложность конструкции испугала турецких строителей, и они отказались от проекта.

Дворец Советов должен был стать центром новой советской Москвы и самым высоким зданием в мире, символизирующим победу социализма. В 1931 году на месте предполагаемого строительства Дворца Советов был взорван храм Христа Спасителя, подготовительные работы начались уже на следующий год. Фундамент дворца был завершен в 1939-м, но из-за начала Великой Отечественной войны проект заморозили. В 1941–1942 годах стальные конструкции Дворца Советов были демонтированы и использованы во время обороны Москвы для сооружения мостов.

Клода-Николя Леду (1736–1806) часто называли «проклятым архитектором», так как большинство его произведений было разрушено или не осуществлено. Город Шо, придуманный Клодом-Николя Леду в XVIII веке, — одна из самых загадочных градостроительных утопий, на века предвосхитившая развитие архитектурной мысли.

Один из высочайших когда-либо спроектированных небоскребов. Его расчетная высота составляет 4000 метров. Проект был разработан для Японии в 1966–1969 годах коллективом под руководством главного конструктора Останкинской телебашни Н. В. Никитина и ведущего инженера В. И. Травуша. Работа над проектом была начата 9 августа 1966 года по заказу японской компании. Конструкция небоскреба была рассчитана с учетом предельно возможной величины ураганного ветра и предельного уровня землетрясений на территории Японии. По проекту башня Никитина — Травуша должна была быть жилым зданием и могла вмещать до 500 тысяч человек. Работа по проекту была остановлена в январе 1969 года. Элементы конструкции башни-небоскреба Никитина — Травуша позднее были использованы в предложенном в Японии проекте небоскреба X-Seed 4000.

Ацетилсалициловая кислота (аспирин) впервые была синтезирована французским ученым Шарлем Фредериком Жераром в 1853 году, основой послужила кора дерева ивы. У гениального химика Шарля Жерара была тяжелая судьба — из-за непонимания коллег, непринятия его новаторских идей, из-за отсутствия поддержки он прекратил свои опыты по изобретению идеального болеутоляющего в 1864 году. Тем не менее аспирин стал первым полностью синтетическим лекарством, которое не имеет прямых аналогов в природе. А ученый, подаривший миру это лекарство, умер в 40 лет, оставив вдову с тремя детьми почти без средств.

Вашингтон Шеффилд (1827–1897) — американский дантист, ученый. Изобретатель тюбика для зубной пасты. Основал производственную компанию Shefeld Dentifrice Company, которая выпускала жидкость для полоскания рта и крем для чистки зубов. Получил патент на зубной мост для скрепления нескольких коронок.

Эбенизер Говард (1850–1928) — английский философ и социолог-утопист, известный своей публикацией «Города-сады будущего» (1898), в которой описан утопический город, где люди живут вместе, в гармонии с природой. Публикация привела к основанию движения «Город-сад», а также к попыткам построения подобных городов в Великобритании в начале XX века.

Большой академический кинотеатр по плану реконструкции Москвы должен был быть построен напротив здания Большого театра. Поскольку кино было признано «важнейшим из искусств», новый кинотеатр должен был архитектурно подчинить себе здание Большого театра. Конкурс на проект Большого академического кинотеатра был объявлен осенью 1936 года, однако задумка так и не была осуществлена.

Серджио Леоне (1929–1989) — итальянский кинорежиссер, сценарист, продюсер. Известен как один из основателей жанра «спагетти-вестерн». Последние 15 лет жизни Леоне планировал снять масштабный фильм о блокаде Ленинграда во время Второй мировой войны. В марте 1989 года Леоне приезжал в СССР для переговоров по проекту будущей картины. Однако, вернувшись в Рим, режиссер скоропостижно скончался, так и не успев осуществить свой грандиозный замысел.

Замок во Франции, государственный исторический памятник в одноименной коммуне французского департамента Эндр и Луара, в 20 километрах на запад от Тура в направлении Шинона. Принадлежит к избранному числу замков Луары. Окружен английским парком. Был построен казначеем Франциска I в 1510 году. Шедевр французского Ренессанса. Отдельные разрушенные части замка были заботливо восстановлены.

В 1544 году Питер Кук — фламандский живописец — открыл свою мастерскую в Брюсселе, изготовлявшую живописные полотна, гравюры и гобелены. Среди наиболее значимых — серия гобеленов на темы картин Иеронима Босха. Серия была создана в неизвестных мастерских Брюсселя. В то время Питер Кук был одним из самых влиятельных лиц в брюссельском ковроткачестве.

Неосуществленная картина Павла Корина. Является центральным, но так и не завершенным произведением художника. Корин работал над ней несколько десятилетий, в 1925–1959 годах, создав множество этюдов.

А. С. Пушкин так и не успел завершить свой роман «Дубровский». Произведение было опубликовано после смерти автора, название роману присвоили уже издатели. В том варианте, который мы читаем сегодня, история благородного разбойника неожиданно обрывается: Владимир Дубровский не успевает помешать бракосочетанию любимой Маши и пожилого князя Верейского и возвращается с сообщниками в лес. Там они вступают в ожесточенный бой с солдатами, посланными для поимки Дубровского. После чего Владимир советует своим соратникам начать новую жизнь в других краях. Сам же главный герой, как намекает автор, уезжает за границу. В собрании черновиков Пушкина сохранилось несколько набросков, судя по которым в третьем томе Маша должна была овдоветь после короткого замужества и вновь встретить Владимира в Москве. Он тайно вернулся в Россию под видом англичанина. Очевидно, отношения Маши и Дубровского возобновляются, однако в полицию поступает донос на Владимира. Один из бывших членов шайки узнает бывшего вожака разбойников. После свидания в тюрьме наступает развязка. Вероятно, Пушкин рассматривал разные варианты: и совместное бегство влюбленных на чужбину, и окончательное исчезновение одного только Владимира.

«Последний магнат» — незаконченный роман Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, написанный в 1940 году, рассказывающий о мире американского кинематографа. Создавался в период работы Фицджеральда штатным сценаристом Голливуда. Фицджеральд умер в 1941 году, так и не успев завершить свой лучший роман.

«Каирский гусь» — неоконченная опера-буффа в трех действиях на либретто Джованни Баттисты Вареско. Моцарт окончил только семь из десяти сцен первого акта и сочинил речитативы к нему. Сюжет оперы таков: Маркиз Дон Пиппо держит свою единственную дочь Челидору взаперти в башне. Она обручена с графом Лионетто, которого не любит. Ее истинной любовью является Бьонделло. Последний заключает с Доном Пиппо пари, что если он сможет спасти Челидору из башни в течение года, то тот отдает ему руку его дочери. В результате хитрого плана Челидора выбирается в сад внутри большого механического гуся. Все заканчивается свадьбой влюбленных.