© Д. Сорокотягин, 2024

© ИД «Городец», 2024

биба и боба были подарены Аркадию в том самом возрасте, когда жизнь только и делает, что отбирает: пять лет назад умерла от рака жена, в прошлом году ушел из дома кот. Как плакал и убивался Аркадий по любимому кошаку. Если бы видела жена, засмеялась бы ему в лицо. Или вообще плюнула бы в него. Да она и плюнула. Ушла туда, где ее ценят и ждут другие, поднебесные человеки. Жена Аркадия долго уходила из этого мира, сначала смирилась, но ждала, потом слегла и ждала, потом в первый раз взлетела и тоже ждала – раскаяния, доброго слова от мужа, на дорожку, на прощание. Но Аркадий после ее улета в поднебесье зажил с удвоенной силой. Забыв о своем восьмом десятке, он зарегистрировался на сайте знакомств «Любвеобильный пенсионер» и ждал, ждал, ждал чуда, что кто-нибудь напишет ему. Писать первым – было выше его мужского достоинства.

Он пробегал странички любвеобильных пенсионерок, дивился своему организму, что тот способен еще что-то чувствовать, «фунциклировать» от вида завлекательных аватарок. Аркадий знал, что повсюду ложь и обман. Он сам поставил на главную фотку себя десятилетней давности, в костюме, при галстуке. Аркадию хотелось большего. Леди пенсионного возраста – это, конечно, надежно, но скучно, пресно, второсортно. Вот бы кого помоложе – лет тридцать, тридцать пять. Сорок – это уже потолок.

Давно известно, если чего-то сильно, неистово, до сведенных зубов хочешь – то сразу не получишь. Вот он и получил не сразу. Не пенсионерку, не сорокалетку, а молодую, горячую кровь. И не одну, а две горячих крови. Бибу и Бобу. Они сами постучались к Аркадию в друзья. Вот так подарок. В графе «возраст» у Бибы и Бобы было написано, что им тридцать два года. В скобочках приписка – на двоих.

– Это что получается, им по шестнадцать лет, что ли? Фу-ты ну-ты, малолетки. Вот что за народ растет, потерянное поколение. Срамота. Шестнадцать лет, и уже лезут. Постарше им подавай. – Аркадий говорил все это своему ожившему, набухающему, раздувающемуся чувству. – Вот так Биба и Боба. Вот так девушки-красавицы, душеньки-подру…

Только вот что было странным: Биба – просто одно лицо с его умершей женой, когда та радовалась чему-то. Это случалось так редко в их совместной жизни, что Аркадий не мог этого не помнить. А мордочка Бобы была такой же, как у жены во время лютого гнева. Конечно, не в сами моменты крика и ора – тогда бы Боба явно потеряла всю свою привлекательность. Бобино лицо застыло в той фазе, когда конфликт уже бывал почти исчерпан, когда чайник ссоры остывал на плите, еще пофыркивая от злости. Молодая, горячая, плотная, сильная, злая, как собака, – такая жена Аркадию нравилась. Но когда это было? Не в этой жизни. Да и греть себя воспоминаниями Аркадий не любил. Зачем? Вот Биба и Боба – молодые, дерзкие – пишут не когда-то там, а сейчас. Чего ж они пишут?

– Привет, Аркадий. Можно просто Аркаша? Или Аркашик? Какой ты сладкий на аватарке. Просто краш. Мы хотим тебя (смеющийся смайлик) спросить, можно ли у тебя переночевать сегодня. Наша злая мачеха выгнала нас из дома. Я и сестричка мерзнем на вокзале. Тут столько странных. Один даже пытался к нам приставать. Но ты ведь не будешь, да? Ждем ответа, как соловей лета. Твои Биби и Боби.

Биби, Боби. Аркаша, Аркашик. Аркадий не верил своим глазам. Боясь, что счастье обманет, он начал печатать ответ. Толстые пальцы не слушались, текст подчеркивался красной волной. Приходилось перенабирать его снова и снова, но Аркадий чувствовал в этом перенабирании какую-то истому, кайф, приход. Он был вознагражден за долгие дни и ночи одиночества, одичания, без теплого бока рядом, без двух теплых боков, без четырех. Господи, спасибо тебе! – хотел бы написать Аркадий шрифтом размером со свой возраст, но написал лишь такой ответ для Бибы и Бобы:

– Дорогие девочки! Вот вроде бы вы мне первый раз написали, а я уже чувствую, что вы мне родные души. Сразу, как прочитал вашу печальную историю, сам захотел предложить вам приехать ко мне. На день, на неделю, да хоть на сколько. У меня двушка. В одной комнате – я, в другой будете вы, мои дорогие. Поскорее приезжайте. Нечего торчать на вокзале. Это рассадник заразы. Если что, я привитый и анализы хорошие. (Эмодзи – бьющееся сердце.) И вообще, я еще огого! (Эмодзи – бицепс.) Жду. Ваш Аркаша.

Через тридцать секунд ответ:

– Аркашик, мы уже стоим у твоей двери. Открывай.

Аркадий протер глаза. Как это? Уже у двери? Как разузнали адрес? Вот молодежь прыткая какая. Конечно, они теперь все могут определить по своему интернету, даже где живет человек. Выследили! И прибраться не успел, хоть бы причесаться дали, в ванную забежать, рубашку парадную набросить. Биба и Боба звонили в дверь беспрерывно. Мало ли, может, Аркашик туг на ухо или на оба. Надо звонить, пока не отопрет.

Расческа выпала из рук и завалилась за тумбочку в ванной – Аркадий кое-как пригладил волосы пятерней. Новая рубашка оказалась мятой – ее заправил в трико, которые натянул за резинку почти до самой груди. И сердце, как назло, стало покалывать, как будто приговаривая: ну, ну, ну, ну. Баранки гну. Таблетки эти сердечные забыл выпить. Как проснулся – сразу к компьютеру, к «Любвеобильному пенсионеру».

Дверь наконец открылась.

– Девочки, простите меня, грешного. Девочки? Ау?

У дверей и на лестничной клетке никого не было.

– Биба? Боба? – прокричал Аркадий. – Биби, Боби?

Никого. Только эхо разносит два желанных имени, а сердце опять покалывает и похихикивает над Аркадием: ха-ха-ха, раскатал губу, старый хрен.

Открылась дверь напротив. Это была соседка Люба в красном халате, изгвазданном в муке. Она не была такой старой, как Аркадий, до старости ей было еще далеко, но и от молодости Люба тоже успела отплыть прилично.

– Че орешь?

– Девочек зову.

– Дочек, что ли? Они ж вчера к тебе приезжали. Видела из окна – мешки с продуктами из машины выгружали.

– Да каких дочек. Девочек. Бибу и Бобу. Что, я тебе еще объяснять должен, кого я жду и почему. Старая выдра! – Аркадий закрыл с грохотом дверь.

Люба была женщина незлобивая, с умершей женой Аркадия дружила, знала, что та любила своего мужа, пусть странной, чрезмерной любовью, все ему прощала, даже самое страшное – нелюбовь. А раз подруга любила Аркашу, так и Люба тоже относилась к нему хорошо, со всем уважением к его преклонному возрасту.

«Плохи дела. Белка прискакала к Аркадию. Надо девочкам звонить, чтобы следили, а то газ еще откроет, дом нам спалит», – думала Люба, оставшись одна.

Опечаленный, Аркадий вернулся к компьютеру. Надо же, как дурак купился, развели старика две малолетние потаскухи, шалавы, да сгорите вы обе в огне, демонические отродья. Аркадий печатал яростный ответ обманщицам, пальцы тряслись и не хотели попадать по клавишам, текст, казалось, горел красным пламенем, но Аркадий не хотел его перепечатывать, еще чего! Перебьются, и так все поймут, а если не поймут, значит, совсем конченые.

– Аркашик! Дорогой! – зазвучали два сладостно-нежных голоска рядом.

– Кто здесь? – Аркадий уставился в одну точку на стене. Он знал, что этот момент рано или поздно наступит. Он всегда наступает, если до него доживешь. Голоса в голове – явный признак начинающейся болезни. Они преследовали, не замолкали, звали.

– Аркаша, ну повернись же ты к нам, что ты как бука! Мы здесь на кровати лежим, на перинке твоей, мерзнем без тебя, сладкий, согрей нас!

Аркадий все не поворачивался к кровати, оттягивал момент, испытывая какую-то очень странную боль, от которой становилось только лучше. И сердце покалывало так благостно, в нужный такт, и кровь по венам перекатывалась, как в молодости, и сила появилась в ногах и там, повыше. Аркадий закрыл глаза. От компьютерного стула до кровати было несколько шагов, дойдет, но если вдруг поведет в сторону и упадет навзничь – тоже не страшно, бояться ему было уже нечего.

Шаг, еще шаг. Аркадий нащупал панцирную сетку кровати и плюхнулся на нее. Пружины начали вздыхать и переговариваться, к говору пружин добавились два знакомых сладких голоса. Один шептал Аркадию в левое ухо, другой – в правое. Аркадий лежал на подушке, не открывая глаз, вслушивался в голоса. Ему хотелось только одного, понять, в какое ухо шепчет Боба, а в какое Биба, но голоса были неотделимы друг от друга, сбивались в шепчущий колтун, и сердце покалывало, будто останавливая оба голоса: тссс, тсссс, тсссс.

И остановило.

Голоса перестали перешептываться, заговорило больное сердце:

– Аркаша, ты хоть сейчас глаза открой. Неужели все закончится, а ты так и пролежишь с закрытыми глазами.

– Девки ушли срамные? Не хочу на них смотреть. Блудницы они.

– А ты сам-то какой, любвеобильный ты мой пенсионер. Сам же их ждал, звал, приманил, а потом испугался.

– Ничего я не испугался, это я… Ай…

– Тише, тише, тише. Еще не все завершилось, потому и больно.

– Что завершилось? Что ты городишь? И кто ты вообще?

– Открой глаза, все поймешь.

Аркадий послушался, открыл глаза. В его ногах, на кровати стояла жена Света, в белом платье в голубой горошек, молодая. Она пружинила на панцирной сетке, и от этого казалось, что она в любую минуту может взлететь. Так оно и было. Аркадий молчал, вглядывался в лицо жены. Правая сторона лица у нее была Бибиной – радовалась уголками губ, смеялась одним глазом, непосредственно и естественно. Левая – вылитая Боба, хмурилась бровью, крутила желваком, замирала слезой, которая вот-вот грозила сорваться вниз, в ноги Аркадию, но не падала, держась на последнем, пока еще не сказанном, честном слове.

– Ты когда-нибудь любил меня?

– Светка, я что, умираю? Забирать меня пришла?

– Нет-нет, даже не думай. У меня теперь своя жизнь. Я долго ее создавала, училась жить без тебя.

– И как? Научилась?

– Как видишь.

– И что? Опять меня бросаешь? Живи как хочешь, умирай как хочешь?

– У тебя есть Биба и Боба, Биба и Боба, Биба и Боба…

Слеза упала прямо на носок Аркадию, в то место, где из дырки выглядывал отросший желтый ноготь.

Соседка Люба позвонила тем временем одной из дочек, сказала, что Аркадий странный сегодня, звал каких-то Бибу и Бобу, старой выдрой назвал. Дочь приехала через час. Открыла квартиру своим ключом, готовясь увидеть самое худшее, но вместо этого увидела отца, в сознании, в разуме, в новой отутюженной рубашке, причесанного, бодрого, на своих ногах.

– Пап, с тобой все в порядке?

– Да, как видишь. А ты чего сорвалась?

– Проверить. Мне тетя Люба сказала…

– А, понятно. Не даю я ей покоя, старой!

– Папа! А ты чего такой…

– Какой такой?

– Нарядный.

– А что, нельзя? Больной, хромой – плохо. Нарядный – тоже плохо!

– Папа… да ну тебя. Ты таблетки для сердца выпил?

Аркадий ничего не ответил. Из вредности, из гордости, из нежелания признавать себя больным и списанным со всех счетов. На самом деле он выпил таблетки сразу, как только жена оттолкнулась от кровати и улетела назад.

Он подошел к компьютеру, увидел открытые вкладки новых анкет на «Любвеобильном пенсионере». Быстро закрыл, чтобы дочь не заметила. Склонил голову к груди, чтобы послушать, как оно там, сердце. Сердце мерно и молча стучало, наговорилось на сегодня.

Вот, казалось, настал последний день, жизнь наконец кончится, и больше ничего не будет. А нет, что-то держит здесь, что-то держится в нем на последнем, пока не сказанном честном слове, потому и не пускают туда, в поднебесье, где тоже мучительно трудно. Аркадий теперь это знал.

нина приходила в кинотеатр «Иллюзион» вместе со своей кошкой Кошечкой. Шестой по счету кошкой в ее жизни.

Каждая из кошек жила у нее ровно десятилетие, а потом уходила из дома (или на радугу), пропадала, терялась, исчезала.

И, слава кошачьим богам, Нине не приходилось хоронить своих кошек.

Начиная с первой Кошечки, которая сидела весь вечер под дверью их коммунальной квартиры, и никто даже не поинтересовался, откуда она такая здесь взялась.

Кроме Нины. Нина рыдала, просила маму-папу приютить Кошечку, билась головой о стену, так что даже сосед-забулдыга дядя Толик пришел на громкий, тупой звук. Дядя Толик любил громкие, тупые звуки и часто сам издавал их. Первая Кошечка жила десять лет вместе с Ниной, мамой и папой. Потом папа ушел из дома: то ли на радугу, то ли к коллеге по работе Светлане. Пусть лучше на радугу. Это красивее.

Туда же ушла и первая Кошечка. Она жила во всю мощь своего кошачьего организма, рожала котят, трижды за свою десятилетнюю жизнь. Среди первого помета был мертворожденный котенок. Первая смерть, которую Нина увидела своими глазами. Боялась зайти в комнату, из которой мама уже давно вынесла котенка. Нина сидела в прихожей, оплакивала пушистика, пока дядя Толя не подошел к ней, не навис своим телом и не попросил копеечку. Нина вбежала в свою комнату и закрыла дверь на петлю.

Потом были еще пять других Кошечек, любимых Нининых девочек. Каждая со своей судьбой, характером, вкусовыми предпочтениями, запахом, но все они – наверное, из-за общности имени – Кошечка – слились в одну мохнатую судьбу, Нинину жизнь.

Последняя Кошечка сидела в Нининой сумке и слушала Виталия Арнольдовича – неизменного тапера, игравшего перед киносеансами. Виталий Арнольдович был большим мужчиной, с крашенными хной волосами, напоминал престарелого героя оперетт. Мистер Икс с толстыми, но беглыми пальцами, небрежно джазующими по клавиатуре, то вправо, то влево, то снова вправо. И банкетка под массивным клетчатым (костюм-тройка) задом Виталия Арнольдовича поскрипывала в тональности звучащего произведения.

Кошечка за минувший год сдала, как и хозяйка. Роковой десятый год. Для Нины – семидесятый. Ослабли ноги – и у Кошечки, и у Нины. Кошка по большей части спала, Нина, напротив, не могла уснуть, боялась принимать снотворное: вдруг не проснется, а как же Кошечка без нее? Кто, кроме Нины, ее разбудит, покормит, погладит?

Нина пришла смотреть «Параллельные матери» Альмодовара. Впрочем, ей было не важно, какой фильм идет сегодня.

Важно, что билет стоит сто пятьдесят рублей, что не спрашивают эти самые коды, что Виталий Арнольдович так же, как и прежде, играет Азнавура (любимая Нинина мелодия) в своей аранжировке, что делает эту музыку отдаленно узнаваемой, новой. И, конечно, девочка-деточка Кошечка рядом в сумке. Ее тайна.

Легкая, за последний год сбросившая полкило, а то и больше, Кошечка не доставляла никакого беспокойства, спала мирно, дышала через незакрытый отрезок молнии и никуда не собиралась выбегать.

Нина знала, что кошки видят все в черно-белых тонах, поэтому обычно выбирала старые фильмы, но сегодня «Параллельные матери», яркий, очень яркий фильм.

Нина не любила рекламу перед киносеансами. Там анонсировали фильмы будущего, которые выйдут весной и даже летом. А вдруг Нины уже не будет? Нина не загадывала и не заглядывала так далеко. Перезимовать бы.

Она никогда не была матерью, тем более параллельной. Она не любила Пенелопу Крус не потому, что та ее не устраивала как актриса, нет, Пенелопа, по мнению Нины, потеряла одну из неоспоримых человеческих данностей – стареть. Пенелопа была дикой кошкой, проживающей еще одну киношную жизнь, и у нее жизней явно больше, чем девять.

В зале «Иллюзиона» было холодно, немноголюдно, Нина завернулась в пуховик и, поглаживая сумку с Кошечкой, уснула.

Ее разбудила уборщица, коренастая узбечка. Она готовила зал к новому сеансу. Нина огляделась – в зале только она и уборщица, бродящая по рядам с мусорным пакетом в руках. Ну и Кошечка, тайный зритель. Как ты там, девочка? Проголодалась, моя хорошая?..

Это конец. Роковой десятый год. Нина шарила рукой в сумке. Кошечки не было. Нина крикнула узбечке, мол, так и так, я тут кошку потеряла, посмотрите между рядами, у меня ноги больные, я не смогу одна, ее Кошечка зовут, серого окраса, небольшая, худенькая.

Кошечка, девочка, родная, где ты? Вернись, кс, кс, кс. Узбечка уставилась на Нину, не меняя выражения лица, и не могла понять, зачем эта женщина смотрит на нее, мяукает и подставляет ладони к вискам, делая ушки. Узбечка надела наушники и включила пылесос.

И ни у кого не спросишь: ни у администратора, ни у кассира, ни у баристы. Вы тут Кошечку не видели? Ведь не пустят больше на сеансы, скажут – больная. Ни в фойе, ни в зоне буфета Кошечки не было. Нина купила стаканчик молока, села в кресло, незаметно поставила стаканчик под ноги, вдруг Кошечка придет, она так любит молочко, но Кошечки не было, и Нина сама залпом выпила молоко. И оно показалось ей горьким.

Вышла из «Иллюзиона». И громко, во всю мощь (какая там мощь) голоса крикнула:

– Кошечкааа!

– О, вам тоже нравится этот фильм с Ефремовым? Блистательная работа. А как вам «Параллельные матери»? Мурня полная, но Пенелопа еще ничего, ух.

Нина обернулась и увидела Виталия Арнольдовича. Он как раз говорил это самое «ух», описывая восьмерку своим выдающимся задом (засиделся). Он стоял в распахнутой дубленке, с запорошенными снегом волосами. Нина посмотрела на него и увидела, что вместо лица у Виталия Арнольдовича кошачья морда, отъевшаяся, наглая, по-мартовски развязная. Он (кот?) крутил зажатую в зубах сигарету и напевал, нет, намурлыкивал Азнавура, в своей аранжировке. Нину чуть не вырвало. Она бросилась от Виталия Арнольдовича прочь, хотя он за ней и не гнался.

Нина ехала домой на автобусе. Левую руку опустила в сумку, закрыла молнию до запястья, «собачка» зажевала кожу. Нина хотела, чтобы ей было больно не только морально, но и физически. Она должна быть наказана за то, что недосмотрела, уснула, не уберегла свою девочку. Она гладила воздух внутри сумки, и ей казалось, что шерсть Кошечки скользит между ее пальцами. Казалось.

Придя домой, Нина бросила сумку, села в прихожей. И разрыдалась, как и тогда, в коммунальном детстве. Вот-вот сейчас придет дядя Толик, дохнет на нее перегаром и попросит копеечку. Но дядя Толик давно вышел из окна и не вернулся (даже на радугу).

А явилась Кошечка. Она подошла к Нине, боднула хозяйку в ногу, а потом медленно поплелась по направлению к кухне, мяукнув пару раз на своем языке, который Нина изучала с самого детства и которым теперь владела в совершенстве. На нем говорили все шесть ее Кошечек. Этот язык был шершавым и самым независимым в мире. На нем говорят и не ждут ответа. Но Нина не могла не ответить и тихо сказала:

– Мяу мя.

В переводе – «прости меня».

Кошечка сделала вид, что ничего не услышала.

когда любимый человек мамы умирал, я жила у моей подруги Светы. Моя мама договорилась об этом с мамой Светы, как раз в то время папа Светы ушел из семьи на какое-то время, искать себя, как он сказал. Вот в это самое время, пока он искал себя, я и могла пожить у них в доме.

Я пришла в новый дом, как думалось мне и приютившим меня – на короткое время, но оно растянулось. Любимый человек моей мамы умирал очень долго. Нет, я не хотела, чтобы его смерть наступила как можно быстрее, я знала, что маме очень дорог этот человек, так и не ставший мне близким, просто мне было неудобно перед подругой Светой, ее семьей. К тому времени папа Светы уже вернулся, сказав, что может найти себя только здесь, дома, рядом с семьей. Вернувшись, он нашел не только себя, но и меня. Я чувствовала себя лишней, я кормилась чужой едой, мама переводила мне деньги на карманные расходы, и наверняка она переводила на карту маме Светы – не станет же она кормить меня четыре месяца, что я нахожусь у них, бесплатно? А может быть, так и было. Мама у Светы добрая, и Света никогда не говорит о ней плохого, они как подруги, слышат друг друга, обмениваются шутками, которые понятны только им. Даже Светин папа не понимает их юмора и смеется просто так, из чувства семейной солидарности. Я думаю, этот смех тоже помогает ему каждый день находить себя и больше не терять.

Когда любимый человек мамы умирал, она попросила его, уже лежащего в постели, об одной важной для нее вещи. К этому можно относиться по-разному: можно покрутить у виска, сказав, что моя мама верит во всякую ерунду, можно посочувствовать, поняв весь ужас ситуации, в которой она оказалась, представив, как бы ты повел себя на ее месте, если бы твой любимый человек умирал, и умирал долго, а можно просто услышать то, о чем я сейчас скажу, и не отнестись к этому как-то предвзято, просто услышать и принять, не делая никаких выводов, потому что любой из выводов будет ложным.

Мама сказала своему любимому человеку, что… Важно сказать, что я сама не знаю, что именно моя мама говорила, я не смогу воспроизвести в точности ее разговор с мамой Светы, они говорили об этом по громкой связи, и непонятно, зачем мама Светы включила в этот момент громкую связь, наверное, она просто не думала о том, что моя мама может сказать что-то такое. Я и Света были в соседней комнате и занимались своими делами: Света переписывалась с кем-то и улыбалась, я лежала на разложенном диване-кровати и читала «Обломова». Услышав мамин голос, деформированный громкой связью, я прислушивалась, но так и не смогла толком ничего разобрать, я слышала только мамины интонации, обрывки слов, она говорила что-то про часы, что они пойдут, голос был спокойный, сдержанный, без слез и надрыва, неужели любимый человек моей мамы умер и она таким голосом говорит о его смерти, этого не может быть, моя мама наверняка бы плакала, а мама Светы успокаивала бы ее и отвечала на мамины рыдания не через громкую связь и не занимаясь посторонними делами: мытьем посуды или забрасыванием грязного белья в стиральную машину, а говорила бы в трубку, и, скорее всего, шепотом, чтобы я не услышала через стенку. Хотя мне было все равно. Я злилась, что тот день, когда я могла бы вернуться домой, сегодня не настал. Я злилась еще из-за того, что даже если бы любимый человек моей мамы умер сегодня, я бы не вернулась в квартиру сразу. Что бы я ни говорила, что бы я ни думала, я боюсь смерти, ее близкого присутствия, не хочу почувствовать ее запах, ведь он не выветрится из нашей квартиры еще какое-то время, а может быть, он будет присутствовать там теперь всегда. Я хотела домой и в то же время не хотела возвращаться.

Я всегда любила и продолжаю любить маму, но боюсь увидеть в ее глазах отражение глаз ее любимого человека, который так и не стал мне любимым. Я не называю его имени, потому что это не важно, не важно для меня. Нет, это не подростковая ревность, не зависть тому, что у мамы есть любимый человек, а у меня нет. Скорее это просто – несовпадение.

Я почувствовала это несовпадение сразу, когда любимый человек мамы впервые пришел к нам в гости и сел с нами за стол. Я почувствовала это даже раньше, когда только вошла в квартиру и ощутила, что плотность воздуха, нашего с мамой мира будто бы увеличилась, стало меньше свободного места. Это трудно объяснить, но я почувствовала себя шаром, который должен находиться по центру, в специально отведенном для него месте, но мой шар не слушался и не желал вставать в центр, а все жался по углам, как бедный родственник, то в один угол, то в другой, где было тесно и неуютно. Я перестала ощущать свой дом как родной, я уходила утром в школу раньше положенного, возвращалась, запиралась в своей комнате и слышала голоса за стенкой, тембр мамы перемешивался с тембром ее любимого человека, постепенно его тембр набирал силу, становился смелее и громче, плотность моего мира становилась все нестерпимее. Моя голова болела каждый день, и я постепенно привыкла к этой боли. Ведь это не та боль, к которой невозможно привыкнуть.

Любимый человек моей мамы умирал от рака. Я не буду уточнять, что за рак у него был, скажу только, что, по словам врача, ему оставалось не более трех месяцев. С того момента, как доктор произнес эти страшные слова, прошло четыре месяца.

Я первая обнаружила его лежащим в ванной без сознания. Пришла из школы, увидела, что его ботинки стоят в прихожей, сразу же прошла в свою комнату, сделала уроки на завтра, проголодалась, пошла на кухню за бутербродом и увидела, что дверь в ванную приоткрыта и через щель видны его ноги, точнее, желтоватый натоптыш на левой ноге. Я смотрела на этот натоптыш, и он разрастался в моей голове. Меня чуть не вырвало. Я побежала в комнату, позвонила маме. Та была рядом, в продуктовом магазине, тут же прибежала, вызвали скорую.

Нет, я даже не думала, что он мертвый. Честно, я просто испугалась, у меня тряслись руки и до конца дня тошнота подкатывала к горлу. Только потом я уже начала думать, что лучше бы он умер тогда и не проходил через все то, что было потом: операцию, лечение, облучение. Сказать по правде, я думала не о нем, а о маме. Мне казалось, что смертельная болезнь передастся ей. Я знаю, что это невозможно, но ведь все от нервов. Я видела, как мама меняется, как она забывает о себе. Она отсутствовала для остального мира, для меня, она хотела спасти своего любимого человека. И если бы она могла его спасти, я бы, наверное, тоже была счастлива, что у нее получилось. Теперь я не знаю, что чувствовать. Я живу и жду, но жить у меня не получается, поэтому я жду.

Когда любимого человека мамы забрали в больницу, она не могла быть рядом: ковид, все дела, ее не пускали к нему. Она была дома, я старалась не оставлять ее одну, в школе училась дистанционно. В эти дни, когда мы были с мамой вдвоем, все вернулось на круги своя, плотность воздуха стала прежней, как до прихода третьего в нашу семью, тот третий был лишним. Хотя были моменты, когда я считала, что этот третий лишний – я. Хотела уйти из дома, договорилась со Светой, что поживу какое-то время у нее. Света поговорила с мамой, и мама Светы сразу позвонила моей маме и сдала меня. Я не знала, что буду говорить своей маме, по-моему, я так ничего и не сказала. Я осталась третьей лишней в своем родном доме, но потом случилось то, что случилось, и я переехала уже не по собственной воле, а по воле рака, рока, ужасное слово.

Когда любимый человек моей мамы умирал, он похудел, перестал быть тем любимым человеком, в которого влюбилась моя мама, менялся внешне, но внутри он был тем же, и мама, кажется, любила его с каждым днем все больше. Он уменьшался в размерах, истончался, мама клеила обезболивающий пластырь на его тонкую кожу, через которую были видны вены, напоминавшие ниточки, его острое плечо было похоже на угол, в который закатывался мой шар. Мой шар до сих пор в этом углу, когда же он обретет прежнее место, по центру?

На стене в комнате висели часы с маятником.

Корпус был сделан в виде черного кота, а вместо маятника была толстая мышь, держащая в лапах сыр. Эти часы помню с детства, они были с нами всегда, и я даже перестала их замечать, а потом в какой-то день остановились, надо было заменить батарейку, но мы с мамой этого не делали, потому что узнавали время по часам на микроволновке или на телефоне.

В тот день я, как обычно, вернулась из школы. У меня был свой ключ, я привыкла возвращаться в чужой дом. Света после школы пошла гулять со своим парнем. Он влюблен в нее по уши, а она в него нет, но, может, это мне только так кажется и я просто завидую. Мама Светы была дома, работала за компьютером, мы поздоровались, я прошла в комнату. Легла на диван, надела наушники, включила подборку из любимой музыки, по-моему, тогда звучала Нина Симон. Я люблю слушать ее низкий голос, он меня успокаивает. Потом в комнату вошла мама Светы со скорбным лицом и сказала, что все, что приносит мне свои соболезнования, потом крепко обняла меня. Я так и осталась лежать на диване, как лежала, все слышала, понимала. Хорошо, что Нина Симон продолжала петь где-то там, вдалеке, и мне становилось спокойнее. В тот же день я собрала свои вещи и уехала из квартиры Светы, хотя ее мама не хотела меня отпускать, но в то же время понимала, что моей маме сейчас нужна поддержка. Они не хотели брать у меня ключи. «Оставь себе, – говорили, – вдруг что», но я положила их на тумбочку у входа и ушла.

Нет, смертью не пахло. Ничем не пахло. Все было по-прежнему. Я думала увидеть маму в слезах, боялась встречи с ней, вдруг смерть ее любимого человека оставила на ней свой отпечаток. Я несу бред, но вы ведь понимаете, о чем я хочу сказать, но просто не могу это в полной мере выразить.

Мама была странной для положения, в котором она оказалась, а может, так и нужно вести себя в такой ситуации, я не знаю и не хотела бы знать. Она была деловой, точной, решала вопросы с похоронами, созванивалась с бывшей женой любимого человека, даже смеялась, аккуратно и в меру. Когда закончила все дела, села на диван, и я видела в ее глазах то другое, настоящее, которое происходило у нее внутри, что спрятано так глубоко и грозит вырваться, но мама держит это в себе, под замком. Мама смотрит на часы. Часы стоят.

Я рядом.

В один из дней часы пошли, никто не вставлял в них батарейку, сами.

В это время мы завтракали. Мама первая услышала тиканье, плавно встала из-за стола и подошла к часам. Я тогда ничего не знала. Я смотрела то на нее, то на часы, на мышь, на сыр, на кота. Мама села на диван и произнесла на выдохе:

– Долетел.

Потом перевела взгляд на меня и улыбнулась, ее глаза блестели.

Я тогда ничего не знала. Я понимала, что происходит что-то странное, жуткое, но в то же время очень важное для мамы.

Потом она рассказала мне, что в один из вечеров она говорила со своим любимым человеком о смерти. Обычно она старалась говорить только о хорошем, но в тот вечер он заговорил о смерти сам. Мама старалась сменить тему и перевести разговор в шутку. Она попросила его, видимо, тоже в шутку (ну и шутки), как только он прилетит на тот свет, если тот свет вообще существует, дать ей какой-нибудь знак, чтобы она знала, что у него все хорошо. Вот, например, раскачать мышь, запустить часы, стоящие вот уже несколько лет.

И у него получилось.

Я вспомнила обрывки разговора моей мамы и мамы Светы, который я пыталась подслушать тогда, месяц назад: часы, пойдут… пошли.

Как это объяснить, как реагировать на все это, я не знаю.

В какой-то момент мне стало жаль всех – и маму, и ее любимого человека, который так рано умер, и себя почему-то.

Часы так и идут. Когда-нибудь они опять остановятся, и я точно замечу, когда это произойдет, заменю батарейку и не скажу об этом маме.

он знал, что еще рано, что и не нужно об этом думать, думать – значит призывать события, торопить их, кликать не радость (об этом он в последнее время думал мало), а звать беду. Все могло кончиться для него в любой момент, как, впрочем, и для каждого из нас, но он не думал о каждом. Думал только о себе. Наступило такое время – призывное. Либо ты думаешь о себе, либо не думаешь, и тогда время призывает тебя, берет в расход. А он так и не снял фильм. Написал книгу, вырастил, как мог, сына, который, как может, растит уже своего сына, он стал дедом, но, как оказалось, время, отправив его в отставку, выкинув на обочину жизни, как он думал, вдруг вспомнило о нем и нашло его в своих призывных списках, но пока не призвало к ответу, и он может успеть снять кино. Пусть это будет вдали от дома. Там, где он не молодой и не старый, промежуточный, может быть, в относительной безопасности, где время, окинув своим новым, все тяжелеющим взором, не увидит его ни с первого, ни со второго раза.

Он прилетел в Душанбе. Когда-то он уже бывал здесь. Выйдя из самолета (вопросы на паспортном контроле: зачем, почему, на сколько дней, есть ли обратный билет; ответы (как у доски) – по работе, вернусь, да, конечно; он не стал говорить, что едет снимать кино, он вообще об этом никому, ни слова), спускаясь по трапу, он жадно глотнул таджикский воздух с примесью пыли, серый воздух, здесь не о блеклости и бедноте, а о цвете восприятия, фактуре ощущений. Он помнил, что его всегда здесь кормили, как говорят, до отвала, это переощущение он нигде больше не испытывал, только на этой земле. Здесь же он напивался, как говорится, «до чертиков» (кто был этим чертом? он сам?), что делал в своей жизни крайне редко, может быть, это было всего один раз, когда жена сказала ему, что больше не может и уже все про него и про себя давно поняла. Уйдя от него, она называла тот прощальный, ставящий все по местам (повторюсь – для нее) день самым счастливым в жизни. Кто-то передал ему это по доброте душевной, и тогда он напился. Ни резюмирующие, острые как скальпель, реплики, ни все это мелодраматическое «прости-прощай» не взволновали его так, как этот «самый счастливый день». Это было пьянство отчаяния. В Душанбе, когда-то давно, в прошлой жизни, он пил от нахлынувшей радости, находясь в компании малознакомых ему людей, и будто бы сам был не до конца себе знаком. Дастархан ломился от закусок, каждый норовил подлить ему: слеза соловья – обычай, чтобы рюмка при каждом новом тосте была полной, не оскудевала. Нет, он не был душой компании, два-три слова, поддерживающие разговор, но весь его вид, светлый, теплый, опять речь о фактуре ощущений, внушал окружающим какую-то уверенность во всем сказанном в этот вечер, давал право на праздное пиршество в эти последние, горящие времена, он излучал странное спокойствие и силу. Ноги затекали от долгого сидения в неудобной позе, он выходил из дастархана и шел подальше от людей звонить, он звонил, как обычно, своей бывшей жене, набирал номер, снова и снова, забыв, что абонент давно сменил номер телефона, мужа и того, кто был после него, а впрочем, это не его дело. Это все не войдет в фильм.

Зачем снимать кино про себя? Это сможет каждый, как и написать книгу о самом себе. Речь не о качестве текста, а о рассказанной истории. Прожитая жизнь, пусть и не богатая на события – уже сама по себе весомый повод для фильма, остальное в руках режиссера – загубить эту маленькую жизнь или, наоборот, превратить житейскую правду в крепко сколоченный сюжет, от которого нельзя будет оторваться. Если бы нашелся такой режиссер, оператор, которым бы он смог доверить свою не молодую, не старую, промежуточную жизнь, тогда бы все срослось. Но таких нет. Поэтому он будет снимать сам – свое кино – не о себе – ни для кого. Он решил, что никому не покажет снятый материал, должно же быть в его жизни что-то такое, что принадлежит исключительно ему.

Нужно было поторапливаться. Снимать, а не пить с друзьями, складывая свои промежуточные, негнущиеся ноги на дастархане, затекающие теперь уже гораздо быстрее, чем в прежние времена, варикоз, малоподвижный образ жизни и прочее, прочее. В новый приезд он пил, но не пьянел, не звонил жене, не по причине отсутствия побуждающего на звонок хмеля, просто жена умерла полгода назад, просто ее призвало к себе время, и она не смогла ничего ему (времени) ответить, после этого он (готовящийся к съемке) стал думать только о себе, о своем призыве, конечно, он скорбел, даже плакал, как без этого, сблизился с сыном, с которым бывали терки, но после смерти мамы – бывшей жены их отношения будто бы наладились, они попытались понять друг друга. Сын, успевай жить, уделяй внимание своему сыну, жене, не избегай их, ты не заметишь, как быстро время объявит свой призыв, ты даже не заметишь, как это наступит, – говорил отец сыну. Учил его, неуместно и запоздало. А сын отвечал: «Мне уже будет все равно. Правильно?» Отец молчал и крутил в своей голове ленты не снятого за жизнь киноматериала.

Он гулял по берегу. Вокруг были горы, серые, как и воздух. Женщина гуляла с коровой (зовут Снежок, серо-белая в черную крапину), держала ее на длинной веревке, струящейся как змея по земле, веревка волочилась за коровой и поднимала пыль. Было прохладно, быстро вечерело, и казалось, что земля дышит, изо рта у нее шел пыльный пар. Он хотел было погладить корову, но та нервно замахала ушами и попятилась. Обычно животные тянулись к нему, не боялись: собаки, кошки, птицы, белки.

– Она ждет теленка, поэтому боится вас, – сказала женщина, улыбнулась и поспешила увести корову подальше.

Он кивнул и про себя подумал, что он, как корова, тоже ждет свой фильм, вынашивает его и боится, что так и не сможет его снять, и вообще, почему он решил, что он – режиссер, откуда это знание? Даже земля перестала дышать, даже земля будто не верит ему. Не верит?

Он хотел снимать свой фильм на камеру телефона, могло бы получиться неплохо. Он навел камеру на горы, приближал, отдалял, выстраивал картинку, крутил настройки цвета и света, но ему ничего не нравилось, он чувствовал, что готовность снимать «здесь и сейчас», приход Божественного вдохновения в нем напрочь отсутствуют, лишь одно принуждение, вызванное страхом не успеть. А может быть, бросить уже это все, и вниз туда, в обрыв, а потом в реку. Нажать кнопку «rec» и довериться лучшему режиссеру – его отсутствию – падать и ничего не играть, все будет сыграно за тебя. Когда-нибудь твой телефон, если ему будет суждено выжить (в отличие от тебя), найдут и увидят то стремительное, оборванное кино про тебя, его посмотрят в отсутствие исполнителя главной роли и ничего в нем не поймут, как и всегда. Поэтому нужно снимать кино не для чужих глаз – зачем множить количество непонявших? Пусть будет один такой – ты. Ты ведь тоже ничего не поймешь, как ни стараешься.

Он наткнулся на адресную книгу, увидел телефон жены, как некстати и как вовремя. Снова посмотрел эсэмэски, его поздравления с праздниками, ее скупые ответы, она всегда находила время написать ему хотя бы пару слов, ведь он так осчастливил ее, освободив от себя. Кривая улыбка не сходила с его рта, вот что нужно снимать, и пусть зритель думает, что же у героя там, в телефоне, что заставляет сердце замирать и разгоняться вновь, все это видно по его то сужающимся, то увеличивающимся зрачкам, как время мучительно трудно прокладывает мосты через реку забвения, эти мосты из серого, душанбинского воздуха, выходящего из его ноздрей, он, как бык перед корридой, знает, что умрет, и бросается на время, не дождавшись его призыва, но все напрасно. Время бессмертно. Мосты из воздуха рухнули, весь снятый материал уничтожен.

Он улетает из Душанбе, так ничего и не сняв. Садясь в самолет, он пишет эсэмэску сыну о том, что любит его. В первый раз формулируя это. Вот так просто и мелодраматично, но, кто знает, вдруг время захочет призвать своего промежуточного подопечного именно в этот промежуток, когда он зависнет между небом и землей. Пусть признание будет сказано до, еще на земле, пусть и чужой. Сын ответил сразу, сказал, что тоже любит, потом спросил «как сам», отец рассказал в двух словах о том, как он сам с усам, о Душанбе. О не снятом фильме не говорил, зачем, и так список не сделанного (в глазах сына) полон другим, более весомым. Сын пообещал встретить отца по прилете и довезти до дома, благо завтра у него выходной.

– Как отдохнул? Чего это ты вдруг решил?

– Ты знаешь, хорошо. Места молодости. Даже какие-то друзья нашлись, ну как друзья. Я-то их не помню, а они меня – да. Странно, забавно это все.

– Ты какой-то разобранный.

– Ну да. Перелет, наверное. Да и вообще. Время такое. Как тут еще.

– Здоровье как? Не болит ничего?

– Болит, но это нормально. В моем возрасте тем более. Что все обо мне? Как у тебя?

– Лучше не спрашивай. Все по силам.

Он мог бы вставить этот диалог с сыном в свой будущий (когда-то) фильм, но он всеми силами сопротивлялся тому, чтобы снимать фильм о себе, и так и не снял его.

Как хорошо, что у него есть сын.

Как хорошо, что что-то все-таки остается и не входит в финальный монтаж.

Как хорошо, что время не говорит, когда оно призовет нас, и мы не теряем интереса к процессу жизни (есть исключения, и их много), и страха тоже не теряем, порой он полезен, в малых терапевтических дозах.

Как хорошо, что что-то рождается, зреет внутри и выходит наружу тогда, когда мы совсем не ждем этого.

Как хорошо, что мы не разучились плакать, помнить, забывать и вспоминать снова, смотреть на горы, лететь вниз с этих гор, разбиваться вдребезги, потом собираться у подножия в нечто целое и снова подниматься наверх в точку, откуда было совершено падение.

Как хорошо, что кино еще не снято.

Как хорошо, что земля имеет удивительную способность дышать и говорить этим дыханием с нами, как хорошо, что когда-то нам все-таки удается перевести это дыхание на наш, человеческий, язык и что-то понять. Вот только мы неучи, не молодые, не старые, промежуточные, все, зависшие между знанием и незнанием, верой и равнодушием, мыслью о скором конце и сладкой грезе о возможном начале всего с чистого листа, с первого, не замутненного кадра.

Как бы взять и все переснять, переписать заново.

Невозможно. Пыльно. Снято. Смена окончена.

на носу вылез прыщ. Это значит, что кто-то в тебя влюбился. Или это значит, что жирный крем (синяя «NIVEA»), который ты нанес на свое … (он не будет материться в этом тексте, я ему не позволю этого, только в жизни), спровоцировал закупорку поры и последующее нагноение. Ты выдавил прыщ, выкурил последнюю … (он больше не будет курить в этом тексте, только в жизни) и вышел из квартиры, впервые за долгое время домашней отсидки, вышел по весомой причине – купить три пачки сигарет, он еще не знал, что в этот день он на несколько часов вообще бросит курить.

На улице стоял дубак. Когда говорят дубак, сразу становится понятно, как это. Это когда ресницы слипаются от мороза и глаза становятся похожими на слипшиеся пельмешки. Да, надо сварить пельмешки – сказал он себе, полпачки с прошлого раза оставалось в холодильнике. Пельмешки без спешки, вот только бы не залипнуть, как в прошлый раз, за компом и не переварить. Да, впрочем, ему было … (он не будет материться в этом тексте и в жизни тоже не будет, по крайней мере несколько часов он может прожить без мата, как мне известно).

Рядом с его домом, там, где раньше была детская площадка, на которой стояли деревянные, вырезанные местным умельцем фигуры, теперь был раскинут самый настоящий гастрольный цирк, такой красно-белый, как заморский леденец. Если долго смотреть на него, может стать дурно. Он бросил беглый взгляд на цирк и сплюнул, плевок хотел было застыть на лету, но упал мутной кляксой в снег. Цирк должен был уехать, вместе с клоунами, еще неделю назад, но до сих пор стоит и воняет; бедные животные томятся в клетках, это не они воняют, нет, это цирк, животные тут ни при чем, они – жертвы, их выпускают на арену, они бегают по кругу за кусочек сахара. А им ведь мало, и потому они кричат ночами. Но он всего этого не слышит, потому что спит крепко, да и не … это его (он не будет материться в этом тексте, он скоро потеряет все слова: и те, которые норм, и матерные).

Вдруг его кто-то окликнул. Не голосом, а такой пищалкой детской. Вроде пропищали, но как будто сказали в спину: «Привет, брат!»

Он повернулся и увидел перед собой клоуна. Такого, какой раньше, в прежние времена, был на рекламе «Макдоналдса». Вот бы сейчас двойной чизбургер, тот самый, как будто надувной, не такой, как сейчас, похожий на что-то съедобное, а тот, от которого потом метаболизм с утроенной скоростью запускается – об этом он думал, сглатывая слюну, пока клоун не подошел к нему и не протянул первым руку. Произошло рукопожатие. Без слов. Пищалка во рту клоуна проговорила что-то наподобие «ну вот наконец и встретились». Потом Клоун сплюнул пищалку, та сделала сальто-мортале в воздухе, перелетела клоуну на красный, поролоновый нос, и все благодаря изворотливости и мастерству Клоуна. Слюна на пищалке тут же застыла, и ловкий незнакомец убрал ее к себе в карман, успев при этом улыбнуться желтыми, на контрасте с белым гримом, зубами.

– Тебе не холодно? – спросил он у клоуна, потому как сам задубел: забыл надеть подштанники.

– Меня улыбка согревает, – сказал клоун. Он постепенно распрощался с согревающей его улыбкой и превратился в серьезного, даже хмурого человека средних лет, с заметной залысиной (снял парик) и натруженным от оптимистического задора голосом.

– Вот мы и нашлись с тобой. Не грех обняться, – сказал клоун.

Произошло объятие. Он (наш герой) не почувствовал ровно ничего из ряда вон выходящего, просто объятие с лысым клоуном, больше ничего, объятие, которого могло и не быть. Он спросил его:

– А мы разве знакомы?

Обычно, если он говорил с кем-то на улице, а это было крайне редко (почтальон, однокашник, да и все), он закуривал сразу после первой сказанной ему фразы, а тут даже курить не хотелось. Он думал сплюнуть, но и плевать при постороннем человеке тоже было бы невежливо.

– Я брат твой. Клоун Геннадий. Ну, в смысле Гена, работаю вот… клоуном. Если бы не эти гастроли, не свиделись бы. Мы ведь из Амурской области приехали, должны были тигра вам привезти, но нам не дали на это разрешение, потому что мы частная лавочка.

– А тигр у вас откуда? Их же охраняют.

– Да … его знает (клоун выматерился, но не как обычные люди, на помощь ему пришла застывшая в кармане пищалка и произвела подобие звука, но каждый понял, что за слово предполагалось).

– Ты это, не матерись. Ты же клоун, с детьми там возишься. Чему ты их научишь.

– А это они меня научили. Ты не слышал, как они кричат со своих мест, когда я выхожу на арену. Приходи, услышишь. Тоже мне дети.

– Я не люблю цирк. Не люблю, когда над животными издеваются и, судя по твоим рассказам, и над людьми.

– Понимаю тебя, брат. Мы сегодня играем последнее представление, и все, домой. Хорошо, что обнялись, успели. Тебе как, не холодно? Дрожишь весь. Я закурю, не против? Будешь?

– Мне норм, и я не курю (на самом деле ему было …, но он не будет материться в этом тексте и курить тоже не будет, и почему он сказал, что не курит, вот она извечная тяга приукрашивать свой облик).

– Молодец, брат. Молодец, что не куришь. И не пьешь, наверное, и женщин не …

– Слушай, заткнись, прошу тебя. Если тебе нужны деньги, знай, что у меня их нет. То, что тебе слон на голову наступил и ты возомнил себя моим братом, это ведь не мои проблемы, да? Поэтому ступай куда шел и дури голову своими россказнями кому-нибудь другому.

Во время этого длинного монолога (он давно не говорил так длинно, эмоционально и красиво) лицо клоуна постепенно сжималось, как губка при особо тщательном мытье посуды, а потом из его глаз выстрелили две упругие струи бутафорских или настоящих (кто его знает) слез.

– Ты… это… как… его… – Он не мог сказать ничего внятного, стоял, облитый клоунскими слезами, которые тут же застывали ледяными сосульками-подтеками, что-то даже в рот попало, но он успел сплюнуть, не почувствовав, были ли слезы клоуна солеными на вкус.

– Ты не думай, что это глицериновые слезы, это настоящие слезы, слезы радости от нашей долгожданной встречи и слезы боли от такой быстрой разлуки. Прости, брат, что помешал тебе.

– Я и не думаю. Просто ты идиот, а не клоун. Я в управу напишу, чтобы ваш цирк закрыли. И никакой я тебе не брат. Хватит! Хватит меня так называть!

Клоун достал из кармана упаковку влажных салфеток и вытер с лица названого брата свои ледяные слезы. Нельзя сказать, что названый брат испытывал неприятные чувства, прикосновения клоуна были нежными, даже не братскими, а почти материнскими. Потом клоун достал из пачки еще несколько салфеток и принялся стирать грим уже со своего лица. Кто же знал, что этот процесс такой залипательный? Кто знал, что лицо под толстым слоем белил мало похоже на настоящее лицо? Покончив с разгримировкой (движения клоуна были нарочито замедленны, всему виной мороз, дрожали руки, уже красные, как нос клоуна, который пришлось снять, чтобы убрать грим, забившийся в ноздри), клоун сказал:

– Ну теперь-то ты видишь.

– Вижу.

– И что теперь думаешь?

– Честно, никаких и слов нет. Получается, что только сегодня-завтра, и все?

– Да, сегодня-завтра, и все.

– Ну, тогда пошли ко мне. Ты сможешь отпроситься? У меня пельмени есть. Полпачки, но можно в магаз метнуться.

– Не, пошли к тебе. Я сегодня свободен. Завтра утреннее представление, «зеленка», так сказать, и усе.

– В смысле?

(Это они все говорят, идя по направлению к квартире.)

– Ну это когда можно играть и допускать всякие вольности, фишечки какие-нибудь вставлять. Это только людей касается, понятное дело, животные работают в прежнем режиме.

– Понятно. Бред какой-то. А почему «зеленка»?

– Не знаю.

– Заходи давай.

Пили чай, закусывали пельменями, терли за жизнь. Клоун рассказал о своем кочевом житье, как не поступил в путное место после школы, но поступил в цирковое училище, про своих женщин рассказывал – прошлых и нынешних, про ту, к которой приходил во время гастролей. Названый брат улыбался, даже смеялся, реагируя на клоунские репризы (то ли долгожданное тепло после холода, то ли тепло от их встречи было этому всему причиной, как будто выпил что-то крепкое, но никто в этот вечер ни-ни).

– Я вот одного не могу понять, прости меня, Гена, с какой стороны ты мне брат и как ты меня нашел. Это мой папка, земля ему, нагулял?

– Не, мама-папа тут ни при чем. Я твой ментальный брат. Мне оттуда крикнули. – И клоун показал на потолок.

Названый брат тут же перевел взгляд туда, откуда раздается избранным тот самый крик, и увидел отошедшую плитку пластикового потолка с подтеком клея на сколотом уголке.

– Ты наркоман, что ли, Гена? Завязывай с этим. И с цирком тоже завязывай, видишь, кукуха поехала. Чужого человека братом назвал. Это все от одиночества, Генка (ему захотелось называть его Генкой, почему нет). Одичал ты в своем цирке.

– Я занимаюсь искусством, а не это вот все.

– Ладно, не обижайся, а то снова слезами своими бутафорскими обольешь меня.

– Они не бутафорские. А самые настоящие. Приходи завтра в цирк, и увидишь меня в деле. Я – клоун высшей категории.

– Не пойду, не проси. Ни за какие деньги не пойду.

– Денег не надо. Я тебе пригласительный выпишу.

– Не надо мне ничего выписывать, отвали со своим цирком.

Клоун Гена ушел. На прощанье обнял брата, опять долго и нежно. Брат стоял как вкопанный, в этот раз объятие показалось ему неуместным. Снова захотелось курить, а еще спать. Сигарет не было, в магаз идти было лень, тем более дорога шла мимо цирка, без вариантов обхода, поэтому он уснул и проснулся утром по звонку будильника, который не ставил вот уже полтора года с тех пор, как перестал работать (сократили, закрыли отдел, все туманно). Такое бывает, ни с того ни с сего срабатывает будильник как звонок с того света. Удивительное дело, ведь это отличный момент, чтобы выматериться, бросить будильник об стену (классический, с ушами-дребезжалками), но он не сделал этого. Встал, пошел в туалет, отлил, почистил зубы, мастерски выдавив остатки пасты (пельменный дух во рту напоминал перегар), рука машинально опустилась в карман трико за пачкой сигарет, но обнаружила там свернутую в трубочку бумажку. Он развернул ее и увидел синюю надпись, выполненную печатью-трафаретом – «приглашение в цирк».

– Ну, Генка. Ну, кадр. Это пока он меня обнимал, сработал как вор, а я и не заметил.

Он глянул на часы, представление должно было начаться через десять минут. Он набросил куртку и, снова не надев подштанники, вышел из дома, чтобы… чтобы купить сигареты. Три пачки, а лучше пять, и ничто и никто не сможет его остановить. Проходя мимо цирка (сиял завлекательной иллюминацией), он замедлил шаг, не по своей воле. Он услышал знакомую пищалку, в этот раз она не говорила «заходи», нет – она просто создавала ритм и, кажется, управляла его ногами, потому как они, против его воли, повернули и пошли по направлению к главному входу. Он зашел внутрь. Знакомый запах, который теперь не вызывал в душе нервических чувств. Пищалка продолжала звучать в воздухе, он сел на первое попавшееся место (зал был пустой, все люди, живущие в его городе, уже успели посмотреть представление, только он один остался неохваченным). Звук пищалки разросся до приветственного tutti оркестра, сейчас начнется, нет, нет, нет.

– Я ненавижу цирк, ненавижу, – говорил он вслух, потому как мог себе это позволить: оркестр заглушает любое сказанное слово. Он зажмурил глаза, и, если бы он умел плакать, как клоун Геннадий, он бы заплакал двумя струями и затопил все пространство цирка.

Но вдруг музыка стихла, пищалка тоже, наступила тишина, она длилась недолго (секунд восемьдесят, но ему показалось, что она длится вечность). Он открыл глаза из тревожного интереса и из чувства самосохранения – вдруг на него идет амурский тигр, а он не видит.

– Тигра не привезли, я же тебе говорил.

Видимо, про тигра он тоже сказал вслух, потому как клоун Гена, стоящий внизу, на арене, смог услышать его или же просто прочитал мысли – наверное, на это способен ментальный брат.

– Зачем ты притащил меня сюда? – Он кричал, и голос отзывался эхом, пропадая где-то там, под куполом.

– Это не я, это ты сам! – Клоун Гена был вынужден тоже кричать, точнее, говорить с особой подачей голоса, не щадя натруженные за время гастролей связки. – Брат, я реально устал, можно я воспользуюсь своей помощницей?

– Нет, убери ее или засунь ее себе в …

Клоун успел пропищать нужное брату слово и тут же убрал пищалку в карман. А потом спросил:

– Ты ничего не замечаешь?

– А что я должен заметить?

(Звучит как начало парного номера.)

– Посмотри на меня. Разве ты не угадываешь, в чьем я сегодня образе?

– Какой-то наркоман, похожий на Пуаро. Нет? Я просто еще не привык к тебе, да и вообще, почему я должен… кто я тебе…

– Ментальный брат. Почти копия. Спустись поближе, присмотрись ко мне.

Он спустился ближе.

– Не бойся, ты можешь зайти на арену. Прости, брат, представления не будет, билеты не проданы.

– Она красная…

– Ты про арену? Да, какой ей еще быть.

И он ступил на красный ковер арены. Мир не рухнул.

– Ну ты чего, брат, эй.

И они снова обнялись, но теперь инициатива шла от названого брата. Гена старался подбодрить его очередным рассказом, то ли правдой, то ли фантасмагорией:

– У меня вчера ночью скрутило живот, представляешь, от твоих пельменей. Я с ней был. Сразу после тебя позвонил. Ну, пришел, там, пищалка, все дела, она так хохочет, идиллично так, заводит меня ее смех, а потом чувствую – ну все, все, не вышел каменный цветок, всю ночь бегал туда-сюда. А у тебя как?

– А я спал, проснулся, цирк.

– Повезло, брат. Железный желудок. Повезло.

– Давай я заплачу за билет, а то как-то неправильно. А кстати, где животные?

– Их уже увезли. Цирк, по правде сказать, тоже уехал, а я остался.

– А как же ты теперь?

– Так они вернутся.

– А ты почему не уехал с ними?

– О, на этот вопрос трудно ответить, хотя на него есть всего один ответ, и тот – вопрос.

– Вопросом на вопрос, ну давай, валяй.

– А почему ты не сказал мне, как тебя зовут?

– Ну… ха… ты и так знаешь, раз называешь меня своим ментальным братом, копией.

– Почти копией.

– Ну хорошо. И как меня зовут, моя почти копия?

– Гена. Тебя так назвали в честь Крокодила.

– Правильно. А тебя в честь кого?

– В честь Геннадия Гора. Был такой поэт. Вот слушай:

– Генка, скажи, а почему ты стал клоуном?

Генка, а научи меня плакать этими дурацкими струями: чтобы было кому-то смешно, а мне не так грустно.

Генка, а скажи ей, что я не амеба, а любить тоже умею, что я ее не только хочу, но и люблю. Вот у меня прыщ вылез, видишь? Это значит, и она меня тоже, Генка.

Генка, а я курить бросил, уже день не курю. И не матерюсь. И не пью.

Генка, а загримируй меня, и давай все переиграем, мол, это я к тебе приехал, а не ты ко мне.

Генка, а бывает так, что ты хочешь стереть с лица грим, нос этот свой снять, а не получается, намертво и ни в какую?

Генка, а ты чего молчишь? Ты же брат, моя почти копия, ментальная связь, все дела.

Клоунская пищалка (устало, едва различимо). Гена, не грузи меня. Я тебя услышал. И сделаю все, что в моих силах. Вот только красить тебя не буду. Грим кончился. А цирк с новыми белилами приедет не скоро. Пельмени вот-вот всплывут. Не забудь вовремя выключить.

11.01.23

и что ей стоит не смотреть на эту группу людей, состоящую из мужчины (он плачет и тянет руку в неизвестное), женщины (она вцепилась в скользкую ткань его плаща) и еще одной женщины, которую она (смотрящая) будет называть Другой, чтобы не путать ее с той первой.

Сама смотрящая никого не зовет, никуда не рвется, она сидит на летней прохладной траве, возле дома, который она безумно любит, да, именно это чувство она испытывает к этой «сталинке», про которую ровным счетом ничего не знает, кроме того, что она построена в 1948 году. Смотрящая уверена в точности года не только потому, что гуглила, но и потому, что на самой «сталинке» висит уже порядком облупившаяся табличка, на которой остались три цифры – 948, к сожалению или к счастью, единица отпала, и именно поэтому она гуглила (сомнение), не может же здание быть построено в 948 году, хотя, наверное, может, дело же совсем не в этом.

Она живет в похожей «сталинке» (именно поэтому знает, как называются дома такого типа, об этом ей говорила мама, «нашу „сталинку“ не будут сносить, только если после нашей жизни», потом мама назвала свою дочь по имени, но мы не будем называть никаких имен. Смотрящая не знает, в каком году умер Сталин, и много еще чего не знает, как и все мы, не потому, что она юна или, не дай бог, глупа, просто это не входит в круг ее интересов, так бывает). Она сидит на прохладной летней траве и смотрит на свою любимую «сталинку», точнее, на дверь запасного выхода, давно заколоченную, не имеющую никакой функции, правда, она ни разу не дергала эту дверь за ручку (выкрашена ярко-оранжевым), потому что ей хочется оставить эту дверь для себя недосягаемой, не до конца объясненной, эта дверь только объект ее видения, своего рода медитация, она смотрит на эту дверь и вопреки всем законам открывает ее в своем сознании, заходит в здание, видит стоящую у радиатора коляску, сложенную пополам для удобства хранения, ничего необычного, она просто зашла с заднего входа и увидела коляску, кстати, она не любит детей, даже страшится (она так не формулирует, только чувствует), не столько их слез, жалоб, капризов, сколько ей неприятен, а точнее, непонятен детский смех, да, он такой очаровательный (она даже это понимает и совсем не чувствует), но отделить этот смех от дикой действительности вокруг она не может, это никакая не надежда на будущее, что вы, это просто – детский смех незнания – всего того, что ждет (поджидает, точнее) впереди. Незнание для нее – страшная вещь. Она хочет знать больше, у нее есть эта потребность, но она так много и не узнает. Сейчас она хочет узнать, что там за закрытой дверью. Проверять снова и снова: не изменился ли порядок вещей с прошлой медитации. Все по-прежнему. Дает ли это какое-то знание о жизни? (Здесь без ответа.)

Но сейчас она смотрит на группу людей. Вспомним их.

Плачущий мужчина в плаще из скользкой ткани, женщина, удерживающая его от стремления рвануться в неизвестное, и Другая, которая, в свою очередь, удерживает Ее (это не было видно при первом взгляде на группу людей). Ей (смотрящей) досадно, что медитация кончена, что новый вход в дверь был прерван коллективными криками, ей даже не удалось снова увидеть коляску и наконец разложить ее, сделать видимой, она хотела назвать коляску одной буквой «К», как в детской азбуке, и перерисовать ее под себя (темно-синий сменить на оранжевый), в духе иллюстраций Юрия Васнецова, репринт детской азбуки с иллюстрациями этого художника был когда-то у нее в детстве (кажется, что давно, но не так уж), но среди всех картинок-букв ей больше всех нравилась буква, с которой начиналось ее имя, тогда ей еще оно нравилось, но теперь она бы оставила от него только одну первую букву, она, наверное, так и сделала бы, но крики, крики, крики, пустопорожний надрыв в пустоту не дает ей задержаться на этом.

Зачем он плачет и куда он рвется? Он не стар и не молод, у него красивый череп в рыжей щетке волос, как в панировке, кажется, он начал ржаветь, такое наверняка бывает с людьми, а слезы усугубят и ускорят процесс ржавления. Этот нестарый и немолодой человек очень похож на местного алкоголика Сергейчика, наверное, это и есть он. Сергейчик. Да, почему-то его все именно так называют: и те, кто питает к нему нежные чувства (наверное, эти две женщины в групповой композиции знают толк в таких чувствах), и те, кто посылает Сергейчика куда подальше. Сергейчик не устает плакать, рыжий бритый ребенок (теперь он будто бы помолодел), она (любящая смотреть на дверь) знала, что Сергейчик рвался недавно на контрактную службу, даже записывался у волонтеров, похожих на подростков, стоящих у метро, но волонтеры прогнали его, потому что он был пьян, но в тот день Сергейчик сделал все возможное, чтобы протрезветь, и это решение было принято им в трезвом уме. Это потом он уже, конечно, напился, его не взяли, он не испытывал никаких патриотических чувств и на самом деле просто хотел быть убитым (он обо всем этом говорил сам с собой, лежа на траве, поэтому смотрящая не только все это видела своими глазами, но и слышала), для него процесс жизни перестал иметь смысл, счастливый день был лишь раз в месяц, когда Она (удерживающая его за скользкую ткань) брила его станком (почему-то для стрижки собак, или он так шутил), и только из-под ее рук на голове Сергейчика появлялся такой ржавый ежик, кто-то сказал, что рыжим везет больше, чем блондинам и брюнетам. Что же ты тогда плачешь, Сергейчик?

Если оставить Сергейчика с его тягой ринуться в неизвестное в покое и взглянуть на женщину, держащую его за скользкую ткань его плаща, можно подумать, что эта женщина чем-то глубоко оскорблена, у нее что-то украли – честь, деньги, родину, смысл жизни, ее желание понятно и кажется стопроцентно оправданным – поймать обидчика, нарушителя ее внутреннего порядка, она уверена, что это все сделал Сергейчик, его слезы (раскаяния или непонимания) говорят о том, что он включен в эту историю и что-то все-таки понимает, в его пустячной на первый взгляд жизни вдруг прорастают зачатки смысла – сопротивляться лживому обвинению или же бежать, бежать, бежать от этой женщины куда глядят глаза. Что удивительно, вся эта троица – мужчина, Она и Другая – находится в постоянном движении, пребывая в неоспоримой статике, они как застывшая картина, оживающая в сознании девушки, любящей смотреть на любимую дверь в «сталинке», но теперь смотрящую на эту так и неразгаданную троицу. А может быть, это вообще что-то из сфер духовного и Сергейчика изгоняют из его жизни в жизнь вечную, пусть не на войну, так куда-то еще, рая ему не видать, а до ада еще так далеко, Сергейчик стремится в вечное неизвестное, и все ее попытки что-то понять кто-то невидимый обнуляет.

Кто же эта Другая? Вот здесь реально трудно: она может быть кем угодно, она даже может не иметь с Сергейчиком и женщиной никаких точек соприкосновения, кроме точки захвата (она держит женщину за руку), может быть, всему виной одиночество и тяга к прилипанию к кому бы то ни было, к женщине прилипнуть легче, точнее, не так болезненно, мужчина расценит все прямолинейно, подумает покровительственно: «Вот, снова мне надо выходить из зоны комфорта из-за очередного объекта противоположного пола, пусть и приятного на вид». Все это так ужасно, все эти нотки, мудацкое восприятие и опоэтизированная оптика насилия. Та Другая хочет спасти женщину, остановить, ее взгляд будто бы говорит: «Не держи этого мудака Сергейчика, побудь со мной, узнай меня, ты просто не видишь, что он не принесет тебе счастья, вместе с ним ты не найдешь искомой тобой гармонии, самое лучшее, что ты можешь сделать для него – обрить его под ноль машинкой для стрижки собак и поцеловать его в родничок на прощание, не держи его, не держи». Та Другая очень злилась, и, кажется, только ей одной из этой троицы надоел этот статичный бег.

Она (смотрящая на дверь, на группу людей) забывает, что когда-то так любила смотреть на дверь с оранжевой ручкой, входить в своем сознании в «сталинку», она подумала, что, если ей когда-то и придется раскладывать коляску для своего ребенка, пусть в коляске будет девочка, по многим понятным ей и нам причинам, отчего плачет мальчик, она, наверное, в этой жизни и в этой реальности не поймет, она, конечно, разрешит ему плакать и ни в коем случае не будет корить его, как другие яжемамочки во дворе, «это что за слезы, ты же – мужчина, будущий воин, а плачешь», она просто будет смотреть на ручейки его слез и в какой-то момент перестанет пытаться понять их значение, она знает, что лучшее спасение от слез – переключение на смех (что ей стоит скорчить рожицу), но про ее отношение к детскому смеху вы уже знаете. Потом мальчик будет рваться всю жизнь в какую-то только ему понятную неизвестность, забудет о своей матери. Вообще, все это дико сложно для нее, такая распаковка жизни, такое непрекращающееся в своих трансформациях житейское поле проблем, горизонта не видно, где каждую секунду необходимо принимать какое-то судьбоносное решение. И как мало от всего этого пользы, и как много суетного, абсолютно ненужного для нее. Так она понимает жизнь. И понимает, что понимает.

Она ведь знает, что плачущий мужчина потерял своего друга – бывшего собутыльника (здесь это не имеет значения, важно, что друга), от него ничего не осталось, только цинковый гроб, взятый в аренду у смертельной покорности. Она, держащая его за скользкую ткань его плаща (вы слышите этот звук-шелест), давно любящая его женщина, у них ничего не было, она просто живет с ним в одном подъезде, въехала в эту «сталинку» год назад. Однажды она увидела его лежащим на траве, во время жуткой жары, вот в этом самом плаще, она подумала, что он умер от солнечного удара, тогда она еще не полюбила его и испытывала одно лишь чувство беспокойства за другую жизнь, только когда он раскрыл глаза и улыбнулся, смахнув со лба рыжую, пропитанную потом прядь, она поняла, что для начала хочет его побрить, накормить, привести в порядок, чтобы увидеть за всем этим опустившимся обликом его настоящего. Сегодня она впервые его коснулась (точнее, ткани его плаща, она тоже запомнила шелест), это их первое прикосновение, она боится, что его сердце не выдержит, она знает, что он может сказать что-то лишнее и его арестуют, она никогда не поддерживала его стремлений служить по контракту (это все было пьяное фрондерство и какая-то горькая отчаянность или же попытка встречи с другом, «встретились бы, потерлись цинковыми стенками», – думала Она), сейчас она была уверена, что удержит его, развернет к себе и даст ему пощечину, временами хорошая (как понять степень ее хорошести?) пощечина способна вернуть человеку себя самого. В эти моменты она (смотрящая или какая-то другая она) понимает жизнь и понимает, что понимает.

А Другой была сама она, любящая смотреть на дверь (такая разгадка даже для нее самой неожиданна), именно поэтому она так мало понимала об этой третьей, так же мало, как и о самой себе. Просто ей казалось, что, побывав внутри, включившись в эту статично застывшую гонку, она сумеет приблизиться к этим малознакомым ей людям, до которых ей не должно быть никакого дела, все должны заниматься своей жизнью, а не заходить в чужие подъезды, не хватать чужих рук, не смотреть так долго и пристально. Тоже мне долгое вглядывание.

Под ней еще летняя трава августа, долго сидеть на земле опасно для ее здоровья, мама ей говорила: «Не сиди на холодном, не будет детей», она сразу вспомнила о так и не разложенной коляске и сразу представила множество других вариантов несбыточного. Она понимает, что благодаря процессу долгого вглядывания в предметы, в группы людей, в лица, в движения этих людей ей удается увидеть не один, не два, а больше трех вариантов своей возможной жизни, и есть вариант, который вдруг вопреки возьмет и порадует ее. Вот тогда наворачиваются слезы, конечно, она не плачет так отчаянно, как Сергейчик, но они ее собственные и не могут не пролиться. «Попробуйте сами», – говорит она всем нам, но мы пытаемся решить выпавший нам жизненный вариант и старательно делаем вид, что что-то понимаем. И понимаем, что делаем вид.

Она оставляет от своего имени лишь первую букву и вглядывается в нее.

В букве (не скажет, не ждите) как в капле отражается вся ее прошлая, настоящая и будущая жизнь, без возможных вариантов, она уже кем-то прожита, проверена, «тест-драйв пройден, теперь ты», – говорит жизнь в букве. Ей она кажется невообразимой и невозможной, начиная с того, что она живет вот в этой «сталинке» и смотрит на все вокруг с балкона третьего этажа, и это новое для нее вглядывание пока не может быть долгим, как это было прежде. Из комнаты, примыкающей к балкону (ее комнаты?) доносится плач ребенка. Девочка.

В детстве у меня был хвостик

Завиток русых волос, прикрывающих шею

Он очень нравился моей маме

Она сажала меня на табурет в коридоре,

накрывала простыней и стригла аккуратно по всем правилам (полубокс)

Но всегда оставляла сзади хвостик маленькой, мнимой свободы

Хвостик все рос и рос и однажды превратился в длинный и густой хвостище

Которого я очень стеснялся, будучи подростком

Я прятал его под воротом рубашки

Он был странным довеском к моему и без того женоподобному, кукольному лицу

Гендер был размыт

Меня часто путали с девочкой

Странно, что у меня не было мысли взять ножницы

И наконец отрезать его, взбунтоваться

Нет

Мне казалось, что если я это сделаю

То сразу потеряю что-то самое важное

Как Самсон, лишившись волос, потерял свою силу

Так и я боялся потерять свое детство

Моему прадеду Алексею, которого я помню смутно

Не нравилась моя прическа со странным завитком

Он был православным старцем с огненно-рыжей бородой в свои восемьдесят лет

Все, что выбивалось из нормы, дед Алексей считал проделками беса

Родители часто оставляли меня с прадедушкой и прабабушкой

Те жили в своем доме, в деревне под Первоуральском

Мне было тогда лет пять

Помню, как дед Алексей поставил меня перед собой

Развернул

Обхватил мой хвостик пятерней, оттянул его

И срезал одним движением большими портновскими ножницами

Плакал ли я? Наверное

Плакал и смотрел на дым

Завиток тлел в пепельнице, по дому разносился жуткий запах жженых волос

И почему волосы так пахнут, ведь мама мыла их шампунем «Джонсон Бэйби»?

И почему нельзя было их просто выбросить?

Зачем нужен был этот странный обряд сожжения?

Мама, узнав об этом, была обескуражена и,

Вопреки запугиваниям прадеда, снова начала растить мой завиток

Он рос-рос-рос

И его уже можно было заплести в тугую, толстую косу

Я рос-рос-рос

И носил этот хвост, который уже покрывал плечи, а в длину доходил до лопаток

Я был уверен, что, если вдруг кто-то снова захочет его срезать

Хвост тут же регенерирует, но уже с утроенной силой и густотой

Однажды мы с друзьями гуляли во дворе

Нам было лет по тринадцать

И тут во двор пришла компания отморозков с одинаковыми ежиками на головах

Они были не старше нас, но по их виду было понятно, что жизнь их уже изрядно побила

И, конечно, их внимание привлек мой хвост

– Что это за зверек такой?

– Ни рыба ни мясо

– Ни пацан ни девка

– Слышь, ты, хвостатый?

Один из пацанов решительно подходит ко мне

Я ни с места

Будь что будет

Подходит и обхватывает мой хвост рукой

Руки пацана в цыпках и кровоподтеках от драк

Я впервые вижу такие руки

И мне почему-то они кажутся красивыми

Он оттягивает мой хвост, я перегибаюсь пополам

Мои друзья стоят в оцепенении, боятся сказать слово

Это все было не столько больно, сколько унизительно

В этот момент мне хотелось иметь на голове такой же ежик

Как у нависшего надо мной парня

Мне даже хотелось провести ладонью по его колючей голове и спросить его:

Пацан, где твои портновские ножницы?

Режь давай, чего ты медлишь?

А нет ножниц, доставай зажигалку

Они прогорят быстро, я знаю

Только будет запах-запах-запах…

Тут к нам подбежала старшая сестра моей подруги

И сказала пацанам прокуренным голосом

Непечатно-непечатно-непечатно

И что она отрежет им яйца

Пацаны не стали вступать в полемику и тут же смылись

Лучше бы она отрезала мой хвост

Мой хвост умрет вскоре

Когда я захочу сделать мелирование (тогда это станет модным, других причин не было)

В парикмахерской передержали краску, и мои волосы сгорели

Гори, мой хвост, гори

Он стал напоминать пучок соломы

И был срезан в той же парикмахерской

И больше уже не воскресал

Никогда

Да и не надо

Только мама вспоминает о нем

Я люблю наблюдать за молодыми людьми

(Главное топливо в актерской профессии – это наблюдение)

Какие же они свободные в своих внешних проявлениях

И хочется верить, что они такие же и внутри себя

Бирюзовые, розовые, оранжевые волосы

Неожиданные стрижки асимметричной формы

Я им по-хорошему завидую

И хочу тоже покраситься

Или вообще побриться «под ноль»

Или оставить трехмиллиметровый ежик (пацаны, привет, где вы сейчас, пацаны?)

Но через три дня у меня спектакль, где я должен быть

Привычным и аккуратным в своих внешних проявлениях

Но у меня остается святое и неоспоримое «внутри»

Где маленький хвостик свободы

Растет и крепнет

Растет и крепнет

р

а

с

т

е

т

голоса из прошлого стучатся в мою дверь. Тихохонько. Только так и нужно стучаться из прошлого. Сначала ты слышишь отдаленный голос и только потом дорисовываешь забытый образ. Припоминаешь черты лица, детали одежды, а тембр первым вырывается из небытия. Стучится из того времени, когда ты был маленьким, когда Петруля еще не установил на двери подъезда домофон. (Петруля – фамилия директора компании, обслуживавшей домофоны в Екатеринбурге.) Теперь и Петрули нет. Обанкротился. Но у него, как и у всех нас, есть свое прошлое.

Сегодня из прошлого постучала она. Агния Яковлевна. Все детство мне казалось, что старше ее никого нет в нашей хрущевке. Она жила в пятом подъезде. Он был уникальным, потому что многие жившие там считали его первым, хотя нумерация начиналась с другого конца дома. В том конце жил я.

Агния Яковлевна была старшей по подъезду. В обязанности старшего входило следить за порядком. Поразительно, я помню всех пятерых старших. В первом – Нина Викторовна, которая всегда звала меня Денисик. Сейчас так меня называет мой суровый с виду тренер. И мне это теперь нравится. Во втором – тетя Зоя, ругавшая нас за то, что мы, дети, рвем листья с кустов перед ее домом. Мы просто играли в банк, тетя Зоя, и нам очень нужна была валюта. Да и сейчас она бы тоже пришлась нам кстати. В третьем – тетя Оля, с чьей дочкой Сашей мы очень были дружны. Саша была одной из первых моих актрис. Играя в моей постановке роль Дюймовочки, она пряталась до своего выхода в коробке из-под телевизора, добытой нами с помойки, и в один момент, когда публика ничего не подозревала, прорастала из нее. Девочка-росток. Когда б вы знали, из какого сора… В четвертом – тетя Валя Пайвина – санитар двора. Все пустые бутылки под лавками всегда были ее. И чисто, и монетка в кармане. А какие у тети Вали были блины. Тоненькие, прозрачные на просвет. И, наконец, в пятом – Агния Яковлевна.

Ей было глубоко за семьдесят. Я ее помню трогательной, милой старушкой. Всегда на каблуках, в платье, сшитом ею самой в духе кинодив пятидесятых. Всегда при легком макияже, который делал ее постаревшие черты выразительными. Недавно я был в Театре Образцова. Когда устаю от людей на сцене, иду к куклам. Я забываю, что кукла тоже ведома человеком. Да, я вижу актера, работающего в живом плане, он держит куклу, он оживляет ее, но я обманываюсь, как ребенок. И верю кукле, и только ей. Так вот, в Театре Образцова есть замечательный музей старых кукол. В одной из витрин я увидел Старушку, сделанную самим Сергеем Образцовым. Рядом с куклой был помещен двойной портрет – создателя, держащего на руке свою подопечную. Я узнал в ней Агнию Яковлевну, узнал в ней свою постаревшую бабушку. И самого Образцова тоже узнал. Поразительно, как время беспощадно стирает индивидуальности. Как поразительно похожи между собой люди в преклонном возрасте. Или мне так кажется, глядя с колокольни молодости. Стареть нужно красиво, умеючи. А как этому научиться? Черты нашего характера проявляются в чертах нашего лица. Образцовская Старушка постарела красиво. Просто она такой родилась, и все. И Агния Яковлевна как будто бы так же.

Человек с огромным сердцем, всю жизнь прожившая одна, без семьи и детей. В юности работала бухгалтером, все счета у Агнии Яковлевны были в полном порядке. В роду у нее были немцы (часть родственников жила в Германии). В доме царил идеальный порядок. Агния Яковлевна была пунктуальна и точна, как швейцарские часы. Она приходила к нам в один и тот же день месяца, брала нашу квитанцию на квартплату и шла на почту платить. Так почему-то повелось. Ей нравилось быть полезной. Было несколько хозяев квартир, которые доверяли ей это нехитрое дело. И были ей за это благодарны. От каких-либо поощрений Агния Яковлевна всегда отказывалась. Одно лишь слово – спасибо. Этого было предостаточно. Остальное не входило в систему ее координат.

Я был всего лишь раз у Агнии Яковлевны в гостях. Что мне запомнилось? Порядок. О нем не грех сказать еще раз. Накрахмаленные белые скатерти с обвязанными мелким крючком краями. Запах «Красной Москвы» – любимого аромата Агнии Яковлевны, который не казался мне тяжелым и приторным. Он органично дополнял ее платья с кружевными рукавчиками. И помню Буратино. Опять кукла. Он сидел на телевизоре. Телевизор Агния Яковлевна не смотрела, или мне хочется так думать. Никак он не вяжется с ее обликом. Буратино был добротным, пластмассовым, ярким. Сделан был в Германии, это было видно. У него был задиристый характер, глаз блестел, как и золотой ключик, которым можно было открыть не только чулан, а все двери мира. Агния Яковлевна заметила, что я не свожу глаз с Буратино. Может быть, это вообще был Пиноккио? Для меня тогда не было никакой разницы. Вот Буратино уже в моих руках. Я держу его. Он такой легкий. Его руки и ноги гнутся. Он живой. Вот-вот рассмеется.

В то время мне было тринадцать лет. Не маленький мальчик.

В подвале третьего подъезда был когда-то красный уголок. Моя бабушка долгое время была председателем нашего дома. Она-то и разрешила мне открыть летом в красном уголке музей кукол и игрушек. Что-то мы находили на помойках, что-то доставали с пыльных антресолей жители нашего двора и приносили нам коробками. У нас была чудесная и дружная команда. Катя, Света, Саша – та самая Саша, которая прорастала Дюймовочкой. И я. По-видимому, я был куратором. Тогда это слово еще не вошло в обиход, но я выполнял схожие функции. Музей был уникальный. В коллекции были куклы из ткани, куклы советского периода всех мастей и расцветок волос, и даже были Барби с гнущимися со специфическим хрустом коленями. Не хватало только его. Буратино.

Агния Яковлевна умела сдерживать свои эмоции, но в тот раз не смогла. На мои уговоры одолжить мне Буратино для музея отвечала строгим отказом. В голосе звучали металлические нотки.

В раннем детстве, когда мне было лет пять, у меня тоже был Буратино. Не такой холеный, но тоже с виду ничего. Правда, резиновый. Очень было с ним удобно играть в ванне. Ставишь Буратино на бортик, сам уже лежишь по шею в воде, берешь в рот свисток и даешь команду. Задача Буратино – спрыгнуть с бортика и поплыть. Всего-то. Но Буратино – парень вредный и строптивый, стоит себе на бортике, не моргнет глазом. И нос еще победно вздернул. Хулиган. Тогда я своими руками (точнее, пальцем) подталкиваю Буратино и сбрасываю его в пенное море. И это не помогает. Он просто лежит на спине и отказывается двигаться. И нос из воды торчит, как буек. Я беру Буратино в руки и долго смотрю в его наглые резиновые глаза. Бесполезно. Ни капли понимания и сочувствия. Я не выдерживаю и откусываю ему нос. Потом плачу. Громко. Мама заходит в ванную. Стоило оставить ребенка на три минуты. Что случилось? Я молчу. Я не могу говорить. Нос во рту мешает.

Теперь все становится более или менее понятным. Тема Буратино – одна из болевых в моей жизни. Она не раскрыта до конца. Отказ Агнии Яковлевны я воспринял как страшную месть. Не надо было калечить игрушку. Но ведь мне тогда было пять, а сейчас тринадцать. Совсем другое дело!

Наступил день, когда Агния Яковлевна пришла к нам за квитанцией. Снова на каблучках, в аккуратном розовом платье-халате, с мелкими барашками-кудряшками на седой голове. Я был в своей комнате и ничего не ждал. По правде сказать, я дулся на нее. И сам же злился на себя, прекрасно понимая, что Буратино дорог Агнии Яковлевне как напоминание о ее родственниках. Но вот меня позвали. Я вышел в коридор и увидел их. Парочку. Теперь я понимаю, что передо мной тогда стояли две игрушки, две куклы. Самые живые и настоящие. Агния Яковлевна, образцовская Старушка, и Буратино с нахально вздернутым носом. Уж он-то знал, что в моем музее кукол ему будет отведено особое место. Так и случилось. Агния Яковлевна передала любимую игрушку в музей. Пусть Буратино, как и его хозяйка, служит людям, радует детей.

Выставка закончилась, как и то неповторимое лето. Помню, к нам приезжали три городских канала, и каждый снял о нас сюжет. В одном из них нас назвали «детьми подземелья». Мое первое появление на экране. Где-то хранится диск. Надо найти его, пересмотреть, взглянуть на себя, вспомнить экспонаты и, конечно, снова увидеть пластмассового друга.

Пройдет несколько лет. Я буду учиться в музыкальном колледже на пианиста. Агния Яковлевна по-прежнему будет ходить на почту. Вот только каблуки сменятся удобными лодочками. Она не будет тратить драгоценные силы, чтобы подняться к нам на второй этаж. Бабушка сбросит пакетик с денежкой, и Агния Яковлевна быстро подберет его. Она, как и Майя Плисецкая, до последних дней следила за своей фигурой, рассыпала спички на пол и собирала. Без осиной талии не поносишь любимые фасоны. Ей к тому времени было восемьдесят три года. Она уже начинала заговариваться, забывать. Но держалась молодцом. Я очень любил смотреть на ее руки. Тонкий шелк кожи с рассыпанной крошкой пигмента, нитки сосудов, по которым бежала молодая кровь. Тело нагло лжет. Оно скрывает главное. Внутри все иначе. Жизнь кукле дает Мастер. Он – ее образцовская и образцовая кровь. Я боялся лишь одного. Что Агния Яковлевна спросит, где же ее любимчик Буратино. Он был в подвале первого подъезда. И был не на выставочной полке, а в коробке, рядом с другими куклами и прорастающей в мешках картошкой. Наверное, он тоже прорастал. Не одной же Дюймовочке за всех отдуваться.

Агния Яковлевна ни о чем меня не спрашивала. Брала квитанцию и медленно шла на почту. Платить по нашим счетам. Плыла на своих лодочках. До буйков и обратно. Сколько могла.

И вот сегодня снова постучала в мою дверь, чтобы сказать, что квартплата давно выросла, а я и не заметил. Я дам ей больше, учту цену двух несчастных Буратин. Агния Яковлевна не заметит этого или сделает вид, что не заметила. А потом все же вернется и отдаст мне все то, что ей не принадлежит. Я давно знаю, что все уговоры бесполезны. Я возьму эти купюры обратно. Положу их в шкаф. Всякий раз буду его открывать и слышать запах «Красной Москвы».

вдохни, выдохни, закрой глаза, открой, снова посмотри в зеркало и увидь, что ты теперь другая. Прикоснись к зеркалу и смахни свое новое лицо, так же как перелистываешь сторис в инстаграме[1]. Что ты видишь? Проходит пятнадцать секунд, ровно столько лицо остается неподвижным, и вот перед тобой уже новое лицо. Это все ты, ты и еще раз ты. Но в этом «ты» очень сложно узнать себя.

– Я тебя не узнаю. Ты ли это? – спросила я тебя вечером, когда ты вернулась домой. Ты не отвечала на мои звонки. Я оборвала трубку. Я помню, что ты в девятом классе, что ты давно не ребенок, но именно поэтому я хочу знать, где ты. Я – твоя мама, и я многого не вижу и не понимаю. Так ты считаешь. Прости. Так мы считаем. Я подхожу к зеркалу, встаю рядом с тобой, кладу руку тебе на плечо. Ты похудела, осунулась. Смотрю на твои новые лица в зеркале. Я, как и ты, обретаю тебя заново. Я что-то припоминаю. Мне кажется, я тоже проходила через это. Но в мое время были другие зеркала. Было все другое – это твои слова.

Ты возвращаешь меня из раздумий и говоришь:

– Мама, ты потеряла лицо.

И убираешь мою руку со своего плеча, та плетью падает. Я смотрю в зеркало и вижу вместо своего лица – чистую болванку, обезличенный манекен с неестественно приделанными волосами.

А ты продолжаешь листать свои лица, свайп вправо, свайп влево, ты ищешь себя и никак не можешь найти. Мне показалось, что среди твоих новых лиц я увидела свое. Помоги мне. Теперь я нуждаюсь в твоей помощи. Я пропала в тебе.

Вдох-выдох. Ты снова не отвечаешь на мои звонки, тридцать два пропущенных. На часах полночь. Какая-то девочка заходит в нашу с тобой квартиру, снимает мокрые кроссовки, вставляет в них сушилки. Она ведет себя так, как будто всю жизнь жила в этом доме. Она даже не бросила на меня взгляда. Потом она идет на кухню, пьет воду из носика чайника. Набирает полный рот воды и выплевывает фонтаном на меня. Мне становится легче. Я поняла, что это была ты, и решила оставить тебя в покое в надежде понять что-то утром.

Проходя в свою комнату, увидела свое отражение в зеркале.

Эта прическа явно не идет к моему новому лицу.

открыл глаза на станции Переделкино, вышел из электрички, пошел по узкой колее, ноги так и норовили провалиться в снег, перешел дорогу, повернул на улицу, ведущую к Дому Поэта.

«Доктора Живаго» не читал, в школьное время пролистывал при подготовке к ЕГЭ, увидел в конце романа подборку стихов и сразу же зацепился за них, запомнил с того времени стихотворение «Гамлет» (эта роль – мечта каждого актера, даже если актер не хочет в этом признаваться. В то время я поступал на подготовительные курсы в театральный институт и, конечно, грезил Гамлетом, произносил знаменитый монолог с воображаемым черепом). Еще в романе «Доктор Живаго» было знакомое – «свечагореланастолесвечагорела» – сплетенье слов, рук, в исполнении Аллы Борисовны, где вокализ в проигрыше для меня был дороже всех слов. Тогда.

Мечта – оказаться одному в Доме. Не поворачивается язык назвать его музеем. Взять ноты, лежащие в шкапике, играть Трио для фортепиано, скрипки и виолончели Петра Ильича на огромном рояле, похожем на корабль, представляя, что умеешь играть и на виолончели, и на скрипке, и делаешь все это одновременно, одномоментно. Потом зайти в столовую и смотреть в окно на снег, под которым отдыхает земля в ожидании огородной поры – сколько в этом «огороде» прозы (на мой взгляд), но Борис Леонидович ждет, когда можно будет наконец склониться над грядкой с тяпкой и делаться все смуглее, дичать под солнцем, теряя свои привычные, поэтические черты. Это будет летом. А теперь я смотрю на снег, который летит с неба. Он похож на шарики пенопласта. Снежная крошка ложится на снежную кожу. На столе у окна стоит ваза с ирисами. Вчера был день рождения Бориса Леонидовича.

Перед самым Рождеством ко мне подошел один очень хороший человек, работающий со мной в театре, и попросил прочесть «Рождественскую звезду». Для него (нее) это особый ритуал, каждый год слышать этот стих в мужском исполнении. Без этого – звезда не взойдет, чуда не будет. Прочел с листа, осторожно, как будто шел по колее, боясь утонуть в снежной каше смыслов. Хороший человек слушал меня, держа в руках бумажные платочки, слезы подступают всегда в одном и том же месте. У каждого это место свое. Когда читал стихотворение, был уверен, что это Бродский, одно из его рождественских стихотворений. А это Пастернак. Стыдно не знать. Мои слезы подступили позже, на целый месяц, когда я посмотрел в то самое окно и увидел отблеск той самой звезды.

В комнате, где поэт провел последние дни, висит посмертная маска. Лицо, освобожденное от страданий, чистая, снежная кожа. Молодое, скуластое, одухотворенное лицо. Так, наверное, нельзя говорить. Но в этом лице так много жизни, глубинного духа. Лицо, на котором записываются все наши жизненные перипетии, фиксируются следы наших телесных и душевных болезней, с приходом смерти преображается, становится почти детским. Я замечал это не раз, провожая своих любимых людей в дальний путь. Может быть, дело в любви.

Мне захотелось провести рукой по маске БЛ. Почувствовать тепло.

Но мы в музее.

Не трогайте руками экспонаты. И вообще, соблюдайте дистанцию полтора метра.

Открыл глаза на станции «Киевская», вышел из метро, пошел в сторону Театра Фоменко. Вечером я должен посмотреть премьеру «Доктора Живаго» в постановке Евгения Каменьковича. Очень хотел увидеть Лару в исполнении Оли Бодровой (дочь Сергея Бодрова). Или же Олю, играющую Лару. О Ларе я не знаю ничего, обрывки фильмов, экранизаций, хотел познакомиться с ней через Олю. Кто же она, эта муза Поэта. Подойдя к театру, увидел, что сегодня дают «Чайку», заглянул в билет и понял, что спектакль завтра в то же самое время, когда у меня свой спектакль. Продал билет через интернет и пошел по направлению к Новому Арбату. Через час увидел сообщение, что спектакль у Фоменок отменен. Вспышка омикрона. Не доставайся же ты никому, мой билет.

Шел и вспоминал знаковый для меня спектакль, который я, к своему счастью, видел дважды – на прогоне и самом показе. «Вакханалия. Пастернак», Малый драматический театр, режиссер – Валерий Николаевич Галендеев. Есть в жизни каждого человека, любящего театр, такие сцены из спектаклей, чаще всего даже слова, интонации, которые попадают с первого просмотра, это как загибы на страницах, я знаю, что так делать нельзя, книге больно, но я делаю, и вот это тот случай, когда загиб огромен, на всю область, куда могут уместиться до сих пор звучащие в голове строки. Не напечатанные на бумаге, сказанные актером Сергеем Курышевым (Пастернак в спектакле МДТ), а рядом молчаливый ответ Ирины Тычининой (Лара, Тоня), только глазами, в которых стоят слезы, а потом стекают, как воск, в самом конце монолога (загиба).

«Поднятая к потолку выше, чем это бывает с обыкновенными смертными, Тоня тонула в парах выстраданного, она как бы дымилась от изнеможения. Тоня возвышалась посреди палаты, как высилась бы среди бухты только что причаленная и разгруженная барка, совершающая переходы через море смерти к материку жизни с новыми душами, переселяющимися сюда неведомо откуда. Она только что произвела высадку одной такой души и теперь лежала на якоре, отдыхая всей пустотой своих облегченных боков. Вместе с ней отдыхали ее надломленные и натруженные снасти и обшивка и ее забвение, ее угасшая память о том, где она недавно была, что переплыла и как причалила».

Этот камерный спектакль – о травле, которая развернулась после присуждения Пастернаку Нобелевской премии. В основе его стенограммы заседаний членов Союза писателей, где, кажется, нет ни одного живого слова, а есть ржавые гвозди, вбиваемые в судьбу. Судьбу Поэта.

Зашел в Дом книги, купил «Доктора Живаго», пролистал и понял, что на этот раз готов. Обычно книга сама мне говорит – бери/не бери. Если «бери», книга пульсирует в руке, от нее идет тепло в центр ладони. Сегодня рука горела, рука горела.

Шел по Калашному к автобусной остановке. Остановил мужчина, попросил открыть дверь. Дрожит от холода и от похмелья. Вглядываюсь. Это же Алик. Он жил в выемке ИТАР-ТАССа многие годы, но в этом году пропал. Грешным делом, я думал, что Алик уже где-то там, а он в Калашном, недалеко от бывшего пристанища.

– Почему не на прежнем месте?

– Там задувает ветер. Помогите мне, возьмите меня к себе домой.

– Алик, не смогу, к сожалению.

Он не реагирует на то, что я знаю его имя. Видимо, привык к «славе».

– Я вам буду готовить. Знаете, как я готовлю…

– Алик, вы ведь раньше пели. А сейчас что-то сдали…

– Постарел. – И запел «Свеча горела», ту самую…

Я просто слушал, не думал о совпадениях, скрещеньях, знаках, которые повсюду. В последнее время я иду по этим знакам, как по чьим-то следам в снегу. Кто протоптал для меня эту дорогу?

Потом Алик запел про «ветер злых перемен», который снова уносит его с Калашного, «позови меня с собой, я приду сквозь злые ночи». И я подумал, что Алику надо бы петь вместо «позови» – «забери». Из подъезда, у которого мы стояли, вышел бритый мужик и сказал быстро и непоэтично, куда Алик должен проследовать. Я спросил:

– Алик, а где Светлана? Вы ведь дружили, она помогала вам.

Светлана приносила Алику еду, теплые вещи, была его Музой, они вместе пили и пели.

– Умерла.

И Алик ушел. Встретимся ли мы еще? Мне бы очень этого хотелось. Ведь я забыл сказать ему новость, которая должна его обрадовать. Текст о нем вошел в мою книгу прозы, которая выйдет в этом году большим тиражом, на всю Россию.

«Алик, о тебе узнают столько людей. Вот только надо бы вернуться на прежнее место. Все будут искать тебя у ИТАР-ТАССа, а ты в Калашном», – не сказал я ему.

«Вернусь. Когда ветер злых перемен стихнет», – не ответил он мне.

Открыл глаза на станции «Фонвизинская», вышел из метро, пришел домой, лег на кровать, открыл «Доктора Живаго» на 63-й странице, четвертая строчка (неизменные цифры для гадания), но прочел целый абзац:

«Однажды ей снилось. Она под землей, от нее остался только левый бок с плечом и правая ступня. Из левого соска у нее растет пучок травы, а на земле поют „Черные очи да белая грудь“ и „Не велят Маше за реченьку ходить“».

Лара, ты?

А на земле поют «Свеча горела», «Позови меня с собой».

Света, ты?

Что от нас останется, когда наступит лето: левый бок, ступня, пучок травы? Что?

Пока же февраль.

Метет, плачет, марает чернилами наши руки и души.

мама работала в фирме, занимающейся продажей кондитерских изделий.

Брала меня с собой на работу.

Мы засиживались до поздней ночи.

Мама за компьютером оформляет акты, сверки, отгрузки, погрузки, возвраты, обзванивает должников.

Я за соседним компьютером, за которым в рабочее время сидит тетя Света, а сейчас вечером, после семи, – я, мне позволено, только осторожно: никакие кнопки не нажимай, только те, которые знаешь.

Игр на компьютере не было, был интернет, я находил картинки в «Яндексе», обязательно черно-белые, которые потом, когда они выйдут из принтера (со скрипом), можно будет раскрасить, представляя, что ты учишь кого-то рисовать.

Здесь главное слово – учишь.

На компьютере тети Светы я собрал свою первую книжку – учебное пособие по математике (с ума сойти).

Стоит сказать, что по математике в начальной школе у меня была тройка, но это не остановило меня от создания учебного пособия.

Я с детства был неравнодушен к раздаточным материалам: и в садике, и в школе.

Меня завораживали нарисованные мячики, вишенки, герои мультфильмов: Мурзилка, Том и Джерри, Незнайка, Знайка.

Они, герои моего детства, были всегда обклеены скотчем, их «раздаточная жизнь» тянулась на многие поколения учащихся.

Мы не были у них первыми.

Крепились они к доске таким зеленым пластилином, похожим на козюльки, помню, что он был на вес золота, и воспитатели, педагоги собирали его по зернышку, после того как мурзилки сходили с доски, преподав нам свой урок.

Часто я неправильно выключал компьютер тети Светы.

Мы собирались с мамой домой (наконец-то), было за полночь, и я, обрадовавшись, забывал об этой нехитрой последовательности: пуск – завершение работы – вы точно хотите завершить вашу работу? – да.

Выключал через кнопку на системном блоке.

На следующий день меня ругала тетя Ирина, бухгалтер в маминой фирме.

От такого неправильного выключения обнулялись какие-то отчеты в компьютере тети Светы, и тетя Ира не могла их восстановить.

Я очень любил и люблю тетю Иру (шлю привет).

Она читала книги, вязала очень красивые вещи крючком и спицами (потом и я научился).

Тетя Ира помнит, что я когда-то пообещал жениться на ней.

Уверен, что такая клятва была когда-то мной произнесена, но только тетя Ира помнит о ней с доброй улыбкой.

Наверное, я сделал ей это пролонгированное предложение после очередного неудачного завершения работы компьютера.

Когда компьютер надоедал, в ход шел рабочий телефон.

Я набирал придуманный номер.

Трубку на том конце брали, и я с серьезным видом начинал диалог с незнакомцем:

– Алло. Это морг? Места есть?

Чаще всего трубку бросали.

Я сам, на том конце провода, услышав весь этот ужас, тут же бы бросил (и перекрестился, наверное).

Но я был на другом конце и набирал снова и снова.

– Алло, морг? Места есть? – спросил я.

– Чтоб ты, сука, сдохла! – женским голосом.

Теперь уже я от испуга бросаю трубку и тут же снова набираю тот же номер.

Я его запомнил (тоже от испуга).

– Алло, морг?..

– Я сейчас милицию вызову!.. (мат-перемат)

Кладу трубку, внизу живота что-то сжалось оттого, что я делал что-то запретное, что-то такое, что нельзя, а хочется. Это было так приятно – не описать.

У мамы на работе был склад, где хранились кондитерские изделия.

Шоколадные конфеты, карамельки, ириски, щербеты и т. д.

Боишься забыть какие-то позиции и тем самым оскорбить чувства сладкоежек.

Сладости меня мало интересовали, хотя нет ничего вкуснее шоколадного батончика «Бабаевский» со сливочной начинкой.

Однажды мама дала мне задание.

Оно было серьезным, секретным, о нем нельзя было разбалтывать направо и налево. Все должно было происходить на складе.

Все инструкции я получил от начальника склада.

Берешь хлорку (только аккуратно), берешь тряпочку, макаешь тряпочку в хлорку, самый кончик, и стираешь срок годности вот у этих коробок. Понял?

Задание нехитрое и понятное.

Сейчас я смотрю на срок в магазине, но что-то такое подозреваю, что-то знакомое с детства.

С работой я справился прекрасно.

Все коробки были обработаны и ждали продления своей официальной жизни (штемпеля кладовщика).

Вернувшись со склада, отчитался о проделанной работе перед мамой и, наверное, перед всеми мамиными коллегами.

Мне и тогда нужна была массовость признания, без нее успех – не успех.

Но хлорка все испортила.

Одна капелька, попавшая на новые, синие-синие джинсы.

Как напоминание о том, что болтать надо было меньше, точнее, вообще надо было держать язык за зубами, ходи теперь запятнанный.

Идеальные синие-синие джинсы и маленькое пятнышко как бельмо.

И кажется, все его видят.

Все всё про меня понимают.

Что я меченый.

И кто-то скажет:

– Опять он пишет о детстве.

– Да, – отвечу.

И больше ничего.

Потом позвоню маме, скажу, что выложил новый текст о ней, о нас, о прошлых наших версиях.

Но прежде чем сделать звонок, выключу компьютер так, как меня научила тетя Ира.

Чтобы все сохранилось.

соль, соль, соль, ми-бемоль, фа, фа, фа, ре – так могла стучать в дверь или судьба, или Нина Викторовна – своим ключом по нашей двери. Казалось, дверь соскочит с петель на этот самый ми-бемоль, первые три соль Нина Викторовна примеривалась.

Нина Викторовна – наша соседка: сначала с третьего этажа (однушка), потом с четвертого (трешка Нины Алексеевны, за которой Нина Викторовна долгое время ухаживала, как за родной матерью). Нина Алексеевна оставила ей квартиру, заполненную антикварной мебелью, духом старины и семи своих кошек. У самой Нины Викторовны было две кошки (в однушке) плюс семь кошек Нины Алексеевны. Девять кошек, девять жизней, нехитрая математика.

Нина Викторовна – единственная подруга моей бабушки, с которой та могла быть самой собой, освободившись от всех «рабочих» масок. Они сидели часами на кухне, только в дневное время, пока дед Игорь не приезжал с работы. Тогда кухня освобождалась, муж приехал, его надо бы покормить, но муж ел в основном то, что приготовил себе сам, еще вчера – украинский борщ, с хрустящей квашеной капустой. Нина Викторовна очень любила этот борщ. Борщ для нее был веской причиной гостевания у нас. Но чаще всего Нина Викторовна и моя бабушка ругались, причина была всегда одна – политика, внешняя или внутренняя, бог его знает. Нина Викторовна трясла перед бабушкой газетой «Правда», которую они вскладчину выписывали. Не добившись той самой или какой другой правды, уходила, громко хлопнув многострадальной дверью (ми-бемоль), в свою квартиру, где всю жизнь жили одни только кошки. Семьи, детей у Нины Викторовны не было.

Судьба закрывала дверь дружбы Нины Викторовны и моей бабушки на месяц, не больше, когда пар вылетал из всех мест, когда причина ссоры забывалась (на следующий день), когда длить разрыв было уже бессмысленно, потому как вышел новый номер «Правды», Нина Викторовна его уже успела прочесть, перехватила у почтальонши, и ей не с кем было обсудить новую вступительную колонку Проханова (помню фамилию с пеленок), а вообще, развалили такую страну, Денечка. Какую такую страну? Денечке и не снилось.

Нина Викторовна звала меня не Денечка (это оставим бабушке), а Денисик.

– А Денисик дома? – спрашивала она первым делом, заходя к нам в квартиру.

Денисик был дома: играл на фортепиано гаммы, сочинял песни или стихи, рисовал что-то наивное на досках, добытых на помойке, собирал минералы (подарок Нины Викторовны «набор кристаллов») и делал в кладовке Музей уральского минерала, вырезал из книжек портреты композиторов (бедные книжки) и превращал комнату в класс музыкальной литературы. Нина Викторовна приносила мне альбомы с картинами передвижников, «мирискусников», Врубеля (помню отдельно), открытки с жостовскими подносами, с гжелью, хохломой, финифтью – все эти странные названия предназначались для каких-то избранных людей, откуда-то оттуда, из другой, потерянной, разваленной страны, так мне тогда казалось. Я рассматривал альбомы быстро, непоследовательно, наскоком. Мне было десять лет. Главное сделано: точка отталкивания найдена, импульс творчества запущен – мне хотелось быть художником, скульптором, передвижником. Что-то передвинуть уже наконец. И, кажется, бесповоротно сдвинулось (в голове).

Однажды я слепил из голубой глины бюст Екатерины Второй. Открыл альбом, посвященный Третьяковке, взглянул на портрет императрицы кисти Боровиковского. К тому моменту я уже был в Питере, посетил Эрмитаж и примерно помнил, как выглядят скульптурные портреты. Хотелось иметь такой же у себя в комнате. Портрет удался, Екатерина была похожа на себя «альбомную», имела немалый вес (две пачки глины). Загвоздка была в том, что требовался немедленный обжиг, а духовки у нас в квартире не было, все жарили-шпарили на сковородке, и вообще, основа всему – борщ. Духовка была у Нины Викторовны. Бабушка нехотя договорилась об обжиге по-соседски. Я торжественно нес Екатерину по лестничным пролетам на четвертый этаж, чтобы забрать императрицу ровно через два часа.

Это одна из трагических страниц моего детства, после которой я долгое время (больше месяца точно) не хотел говорить с Ниной Викторовной, не мог видеть ее, не хотел слышать ни одного упоминания о ней.

– А Денисик дома?

– Неееееет!

Бабушка поднялась к Нине Викторовне, традиционно неся в руке тарелку с гостинцем (на этот раз – плов), какое-то время гостила у Нины Викторовны, но, не стерпев въедливого кошачьего запаха, быстро ушла (мне хотелось, чтобы это случилось еще быстрее, ведь я ждал встречи с Екатериной – первой и единственной моей скульптурой).

Императрица раскололась на две части. То ли из-за неверной температуры, то ли от скопившегося внутри воздуха, то ли от рук скульптора, растущих из (нет), то ли оттого, что Нина Викторовна, вытаскивая изделие из духового шкафа, не удержала его, и оно рухнуло на пол (да, да, да). Наверное, никто, никогда, ни в этой стране, ни в прошлой, ни в позапрошлой не лил столько слез по Ее Императорскому Величеству, как я в тот день «раскола».

Это всего лишь один эпизод, а сколько их было потом. Нина Викторовна всегда приходила на мои концерты в подвале дома, покупала мыло, которое мы с девчонками со двора перепродавали с мизерной наценкой, но нам тогда казалось, что мы открыли свой мыльный бизнес. Нина Викторовна всегда сидела за нашим новогодним столом и боялась, что мой кот Степа снова укусит ее за ногу. Степа еще котенком невзлюбил ее и был верен своей нелюбви все восемнадцать лет своей жизни.

В последние годы Нина Викторовна болела, в основном лежала. Ее навещали сестра и племянница, к которым я очень тепло отношусь с самого детства, хоть мы и не общались уже сотню тысяч лет. В день смерти моего деда Нина Викторовна, узнав от бабушки о случившемся по телефону, вдруг встала с кровати и спустилась с четвертого этажа на второй, не могла не поддержать. Тот случай, когда звонка явно недостаточно, когда нужно личное присутствие. Нина Викторовна и бабушка, как и прежде, сидели на кухне, наверное, о чем-то говорили, наверное, о деде, о чем же еще, а потом Нина Викторовна, оглядевшись, спросила бабушку:

– А где Игорь?

Сегодня Нины Викторовны не стало. Она ушла в то самое время, когда мы снова, не по своей воле, становимся жителями какой-то другой страны, о судьбе которой, если бы были силы и время, поспорили бы моя бабушка и Нина Викторовна. Все когда-нибудь кончается: жизнь, правда этой самой жизни, вот только подписка на газету «Правда» никогда не кончится (наверное).

Соль, соль, соль, ми-бемоль.

Фа, фа, фа, ре.

В последние годы Нина Викторовна, ярая атеистка и комсомолка (как и моя бабушка), пришла к вере, ходила в храм в Собачьем парке, читала духовную литературу, собирала старинные иконы, что было так странно, так ново и непривычно.

Вспомнил о Собачьем парке и сразу увидел глаза собаки Нины Викторовны – Дины. Большая, красивая дворняга, чем-то похожая вытянутой мордой на борзую, с такими человечьими, неповторимыми глазами. Я всегда боялся собак, а вот Дину никогда.

Не могу говорить за тех кошек, что были у Нины Викторовны и Нины Алексеевны. У кошек своя радуга. А вот за Дину решусь сказать. Она снова счастлива. Ведь она встретилась со своей Ниной после долгих лет вынужденной разлуки. В том новом отечестве, где они встретились, нет отчеств, но есть правда (наверное). Хочется в это верить.

она вздумала умереть в начале февраля. К тому времени мы не созванивались уже дней десять или больше. Мы даже не заметили этого, потому как каждый были заняты собой, она одинокой, бессобытийной старостью, я – одинокой, событийной молодостью. Она – моя бабушка, я – ее внук. Она – полковник милиции в отставке, я – актер, умело маскирующийся под режиссера. Между нами города, годы, любовь, ненависть, прощение и прощание. В детстве мы спали вместе, у меня не было комнаты, мы спали на одном диване: женщина шестидесяти лет и десятилетний мальчик. Я не мог заснуть без тепла ее руки в моей руке, она отворачивалась к стене, но перекидывала ко мне свою шершавую (от «Белизны», которой она обрабатывала углы после кота) руку, и я засыпал, но прежде произносил молитву, которую сам сочинил, мантрочка на сон грядущий, два предложения, текст, который я никому не скажу, не передам, не опубликую, единственный сакральный текст, неспособный покинуть меня, иначе мне настанет крышка, ночь превратится в затяжной кошмарный сон, и в этом сне я умру или еще чего хуже. Что это – хуже, – я до сих пор не знаю.

Теперь ей восемьдесят один, и она вздумала умирать. Утром встала с кровати, закружилась голова, упала на пол. Так ломается кукла на шарнирах, складывается в горстку дряблых мышц под тонкой кожей, и, кажется, не найдет в себе сил встать. Но вдруг находит. Переползает на кровать, лежит на кровати, на той самой кровати, на которой мы когда-то лежали вместе, лежит и протягивает руку не внуку, а смерти, на вот, бери, забирай, сколько я буду здесь так лежать, сильная, с железной волей, полковник милиции, прожившая свою жизнь без слез и слабостей. Но никто не берет руку, как ни зови. Остается лежать и ждать, не есть, почти не пить, терять и без того потерянную форму, размывать свои краски, как будто кто-то тебя разбавил водой и от твоего первого цвета ничего не осталось. Какая ты была? Зачем такой стала?

– Похороните меня, вот и все, что еще тут говорить? – раздается в трубке на мой переставший быть дежурным вопрос «как ты там?».

– Бабуль, я хочу тебя попросить, как прилетишь туда (показываю на небо, она, понятное дело, не видит, да и не верит), держи там за меня кулаки.

– Прежде чем держать кулаки, мне надо умереть, – отвечает и кладет трубку. И мне здесь крыть нечем.

Это был ковид. Притом что она не выходит из дома уже несколько лет, кто-то заразил, наверное, соседи. Она пролежала две недели, не вставая с постели, за ней ухаживал ее сын, мой отец, и его жена. Она не принимала таблетки, не кашляла, не задыхалась, почти не разговаривала, а потом в один день все само собой разрешилось. Она встала и раздумала умирать. Вдруг откуда-то появился азарт, так чувствуют себя победившие. Перемены слышались в голосе, он стал звонче, моложе прежнего, наполнился обертонами, красками. В лежачем двухнедельном состоянии в редких фразах, сказанных по телефону, не было и капли жизни. Если смерть и не брала ее за руку, то наверняка сумела проникнуть в голос, я не узнавал ее артикуляцию, манеру говорить, строй предложений.

Голос – индикатор наших болезней, тревог, побед и поражений. Если ты умеешь слышать голос другого, понимать другого по голосу, есть большая вероятность, что ты сумеешь услышать себя.

По китайскому гороскопу моя бабушка – змея. На восемьдесят первом году она подтвердила это своей почти-смертью. Это какая-то уникальная способность: спрятаться в песок, превратившись в могильный холмик, затаиться, регенерироваться, сбросить отмершую кожу и выйти из песка живой и новой.

Здесь важно сказать, что в какой-то из дней февраля, когда каждый наш разговор был «как бы последним», я отпустил ее туда (снова показываю на небо, она не видит и снова не верит), я прожил ее смерть, выпустил свою руку из ее руки и, прочитав самодельную молитву, заснул без тревоги и волнения. Ушедший туда мне видится живущим (существующим) в безопасном месте, он менее уязвим, чем находящийся здесь, на земле. Мы пребываем в перманентной опасности, в разбавленном слезами страхе, что новой регенерации не будет и мы так и останемся в одинокой, бессобытийной молодости, потом старости, а потом и вовсе превратимся в мелкий песок.

Два дня назад я созвонился с бабушкой. Когда почти-смерть сменилась для нее жизнью, ее новым, змеевидным витком, наше общение снова свелось к двум-трем звонкам в месяц. Между нами так и осталась стена непонимания, но мы стали ближе. Почти-смерть помогла нам услышать друг друга. Мы обсудили с ней, как жить в новое время. Уйти с головой в песок и задохнуться там или же продолжать верить в мировую регенерацию. Почти-смерть себя, своего дела, стремлений, мечт – все это так сейчас знакомо и осязаемо. Сколько продлится наша почти-смерть? Она невсамделишная, понарошковая, ты как будто снова в детстве, в кошмарном сне, в битве со злом: оно тебя или ты? Где та рука, которая вытащит из этого морока?

Моя бабушка, всю жизнь говорившая словами из телевизора, впервые заговорила своим, новым голосом. На девятом десятке. Пройдя почти-смерть и выйдя из этого сражения победительницей, она больше не хочет никаких войн. Она хочет мира. Пусть одинокого, пусть бессобытийного, пусть мира только для себя, в этом возрасте можно иметь на это право, мира, раскрашенного редкими звонками внука-артиста (что с него взять), двумя-тремя фразами, брошенными ей соседями, бегущими по лестницам, вверх, вниз, вверх, вниз, вверх, вниз.

начну с наблюдения. Точнее, открытия.

Когда открываешь баночку с кока-колой, делаешь первый глоток, попадаешь в детство. Когда ставишь баночку на стол, рядом с книжкой Лидии Чуковской «Записки об Анне Ахматовой», слышишь, как в баночке лопаются газовые пузырьки. Так звучат капли дождя, падающие на жестяную крышу твоего детства. Неминуемая близость тепла, лета, скорых каникул будто ставится под сомнение такими дождливыми, по-осеннему вымученными, хмурыми днями в начале мая.

На Девятое мая, сколько себя помню, всегда шел дождь. В этот год дождь – не какая-то системная ошибка, не сентиментальный, размытый фон. Дождь, несмотря на свое постоянное стремление к бесформенности, готовности перелиться через край, сегодня особенно четок, выверен, вступает в нужных местах, обозначенных в сценарии (кем-то, зачем-то), вдруг польет и замолчит, вставит реплику и отойдет назад, крикнет и будто бы исчезнет, но вновь появится в самый подходящий момент.

Лежал на диване в своей съемной комнате. Думал о том, что нужно когда-нибудь описать свою комнату, сохранить ее дух, попробовать перенести его на бумагу. Ведь комната съемная, когда-то меня в ней не будет, и, может быть, это случится скорее, чем я предполагаю. Уже семь лет мы вместе – она и я, и пыль на чешской стенке, которую так никогда и не видел в глаза, мои книжки, костюмы, роли, несыгранные и сыгранные. Все это нужно укомплектовать, систематизировать, сделать опись. Вдруг все в один ужасный день взлетит на воздух, но никуда не исчезнет, только распадется на части, куски, и ты каким-то чудом останешься относительно жив и цел и в этом хаосе разрушения сможешь собрать разрушенный пазл своей комнаты, чтобы укрыться. Былого не вернешь, но опорные точки наверняка останутся прежними.

В это Девятое мая я думаю о чем-то другом, но не о том, о чем не могу сегодня думать. Не могу не потому, что не хочу. У меня просто нет сил.

За стеной квартирная хозяйка включает телевизор. Я слышу звуки парада, музыку гимна, только музыку, без слов, слова будто отменены, но каждый из нас, слышащий эту музыку, не может освободить ее от вживленных намертво слов. Я прокручиваю эти слова в голове, по ходу мелодии, понимаю, что они идут вразрез с действительностью, они разрезают не только действительность, но и меня, на два куска, лежащие на диване. Мне плохо, меня тошнит, я выхожу из дома на воздух.

В Гончаровском парке, рядом с домом, есть пруд, фонтан, утки, кофе в стаканчике, вот только покоя, тишины, молчания – нет. По аллеям прогуливаются девочки-девушки-женщины-полицейские (без возраста, без пола и будто без цели), с резиновыми дубинками, покачивающимися между юбок. Кого они ждут, кого ищут, кого охраняют? Вдруг срываются с места и по чьему-то зову прекращают меланхоличное праздношатание и бегут куда-то на другой конец парка, не меняясь при этом в лице (одном на всех). Их дубинки кажутся мне эмоциональнее, чем они сами. Наверное, они предчувствуют скорую работу, им тоже надоело болтаться без дела и прятаться за юбку.

В вагоне метро напротив сидит молодая женщина, ярко накрашенная и одетая по-праздничному. Рядом с ней девочка, лет восьми, в гимнастерке, пилотке, две косички закручены бубликами. Понимаю, что дочка. В руках у девочки четыре красные гвоздики. Взгляд озорной. Для нее это какая-то игра с переодеванием, в которую можно поиграть только раз в году. Мама девочки отходит к коляске, в которой расплакался годовалый карапуз, сынок. Мамочка достает его из коляски, и я вижу, что он тоже не отстает от сестры: при полном параде: пилотка, георгиевская ленточка, любовно завязанная бантиком на крошечной гимнастерке. Все ведь хорошо, но вот только почему-то плачется, и остановиться все никак не можешь. Сестренка смотрит на братика и, кажется, становится еще счастливее от его плача, ведь она взрослее и может то, чего он не может, вот, например, держать эти четыре гвоздики, держать в уме выученный стих о какой-то далекой войне, за который учительница поставила пятерку с плюсом. Насмотревшись на детей (со стороны наверняка выглядело странно), перевожу взгляд на маму и понимаю, что не вижу ее лица, точнее, вижу, но не могу запомнить, оно какое-то стертое, нарочно неприметное. Семья выходит на «Боровицкой», я еду дальше. И все думаю, за какой стих девочка получила пятерку. Мне бы очень хотелось, чтобы за этот:

Виктор Кривулин

Я бы не стал писать этот текст

Если бы другой текст

Который я вынашивал весь день

Собирал по строчке

Прыгая с ветки на ветку метро

Не удалился из моих заметок

Без объяснения причин

Моргание экрана, секундный глюк

И все, текста как не бывало

Значит, не время писать о том, другом

То, о чем пишу сейчас

Могло быть не написано

Его бы вытеснило другое

Но то другое исчезло

Но все еще внетекстово внутри

Зреет, пульсирует, ищет новую форму

Если бы было возможным смять электронный лист

Бросить под электронный стул

А потом поднять и перечитать отвергнутое

И вернуться к прежнему варианту

Невозможно. Глюк и все пропало

Все ненаписанные тексты всегда с нами

Шел в сторону ВДНХ, проходил мимо Останкинского парка

На лавочке возле кофеточки сидела женщина средних лет

Точнее, неопределенных лет

У таких женщин не спрашивают о возрасте

Они сами обо всем говорят, не скрывая «ни годочка»

Но эта так ничего и не сказала

Точнее, сказала много чего другого, но про возраст не говорила

Хотя могла бы, но можно прикинуть

Но это и не важно

Жара. Июнь. Тополиный пух в самом своем девственном начале

Когда пух еще умилительно прекрасен

Когда пух – свидетельство лета, его продукт

Вот оно наступило

Привет, аллергики

На женщине – черный купальник, точнее, его верх

Может быть, есть и низ

Но это и не важно

Женщина загорает, пьет капучино

На талии перевязана куртка с брендовым принтом –

На черном фоне сплетение цепей, растительных элементов, золотых бляшек

Что это за бренд? Или подделка под бренд?

Но это и не важно

На коленях у женщины сумка из прозрачной резины, на которой написано:

A sleek revealing clear no privacy honest knapsack bag

Сумка забита под завязку, поэтому открытость нарушена

Ничего не видно, только очертания паспорта

Но это и не важно

Хотя паспорт важен, его нужно иметь при себе

Рядом с женщиной стоят кроссовки модного фасона

Напоминающие два изогнутых утюга

В таких могла бы ходить супергероиня

Из комикса

Но ходит женщина

А может, и не ходит

Сейчас она сидит и говорит мне: молодой человек вы можете меня сфотографировать спасибо огромное нет нет фотографируйте снизу только так фотографируют женщину снизу спасибо огромное а теперь теперь я буду молиться подождите все я молюсь теперь можно а теперь вы можете отправить это моим детям спасибо огромное запишите номер 89… это номер моей дочки я родила ее когда мне было двадцать восемь а это номер второй дочки пишите 89… я ее родила в двадцать шесть а это номер сыночка Сашеньки вы знаете моего Сашеньку его многие знают он был другом Лимонова запишите его номер он очень общительный вы можете съездить с ним на шашлыки у вас такой учтивый тон разговора ваши предки были дворянами такой тон только у дворян у вас есть дети как это нет вы такой молодой красивый здоровый высокий у вас должно быть много детей у меня два сыночка и две дочки как в фильме доживем до понедельника помните ой кофе пролился ну все теперь я буду мыть асфальт как в Европе знаете там с мылом моют асфальт сегодня все падает из рук и духи у меня разлились видите на носок а я жадная собираю на носок духи чтобы от меня хорошо пахло отправили?

Что написать?

Напишите: «Мама всегда с вами»

Пишу:

«Шел по парку.

Ваша мама попросила сфотографировать

Просила передать: „Мама всегда с вами“»

Отправляю

Через десять секунд первый ответ:

«Благодарю Вас»

Говорю женщине: один номер ответил, на двадцать пять оканчивается

А, это Саша, сынок. Напишите ему, договоритесь о встрече. Он добрый

Через день еще один:

«Благодарю)»

Третий номер ничего и не ответил. А я ждал

От этого текста надо оставить одну строчку

Вы знаете какую

Другой текст так и не написан

Но это и не важно

Он со мной

какие-то всполохи, нет, уже не огня, ветра степного, полынного, а посреди поля мельница, новая, не наша, жерновами вертит, что ими – не нами движет, кто ими – не нами правит?

Этим всполохом мы вспахивали друг друга, сначала в мыслях, украдкой, этот всполох был самый первый, подлинный, самый порочный, низменный, неизменный, как им – не нам казалось, потом всполох лег бороздой в отеле на фрунзенской, с плохой звукоизоляцией, с плохим мальчиком и девочкой, мальчик запрягает девочку, как лошадь тягловую, та почему-то не против, не сопротивляясь, бороздит она тугую землю, ломает стены отеля на фрунзенской, кричит от сладкой натуги, бороздит, выходя в открытый космос поля, где рядом свободные вольные пахари, пусть только на этот час борозды, мальчики, девочки, девочки, мальчики, мальчики, мальчики, девочки, мальчики, комбинации кубика-рубика, не собирающиеся в единый цвет, бороздят друг друга, вспахивают плугом, мотыгой, тяпкой, натирают мозоли, обливаются потом.

Потом.

Мельница крутится, жернова трутся друг о друга, когда ты так делаешь, крылья нашей мельницы пробиваются, им – не нам немного больно, я это чувствую, малыш, малышка, пошлый порядок слов и незапланированных движений, им-нам, им – не нам, по кругу, по плугу, по лугу, пойду ль я, выйду ль я да.

Это просто время такое: трудное, землистое, все труднее бороздить, все сложнее быть нежным, мягким, ласковым. Какой же это труд. На моем языке шипы будто наросли, я царапаю тебя, твои, твой, я прокладываю маршруты, брожу без цели по твоей коже, мне так много нужно тебе сказать, но мой рот занят, мне так много дано чувств, понимания, но я ничего не чувствую и не понимаю.

Я поджигаю мельницу, хватило одной спички, крылья сгорают первыми, экстаз ветра и огня уничтожает все, им – не нам не спасти ничего, но можно выбраться и смотреть на это бесконечно, им – не нам тлеть, тлеть, тлеть.

Потом.

Ты замираешь, я замираю, мы смотрим на наши борозды, на их неприглядность, вспоротость, как они некрасивы при дневном, тьма укрывала их от глаз наших, и кожа твоя должна отдохнуть от меня, зажить снова, пусть ветер подует на нее, им-нам, им – не нам, им-нам, им – не нам.

– вот ты разбил стекло. Что это, зачем?

– Чтобы проникнуть к тебе.

– Ты мог зайти через дверь, как все нормальные люди.

– Ты знаешь, что я ненормальный.

– Знаю. Дай мне один из осколков.

– Какой из?

– Любой.

– Мне нравится этот.

(Дает.)

– Да, неплох. Все, готово. Обычно я обрываю нить руками, мне всегда хватало на это сил, но, видимо, не сегодня.

– Сегодня силы покинули тебя?

– Как видишь, нет. Я в силах. Но оборвать нить я сегодня не смог. Мне еще никогда не приходилось обрезать нить осколком стекла, это так опасно, безрассудно, так странно, тебе не кажется?

– Мне кажется странным, что ты вяжешь в этой комнате вот уже столько лет и не выходишь на Божий свет.

– Ты считаешь свет Божьим? Когда же ты успел в это уверовать?

– Я считаю, что ты сходишь с ума. Мы давно не виделись. Ты заколотил дверь, никого к себе не впускаешь, поэтому мне пришлось разбить окно, чтобы увидеть тебя.

– Увидел?

– Да.

– Доволен увиденным?

– Да, потому что готовил себя к худшему. Кто-то сказал, что ты похоронил себя в четырех стенах.

– Так и есть.

– Но ты живой.

– Ты уверен в этом?

(Пауза.)

– Давно ты вяжешь?

– С шести лет. Меня научила мама. Она показала мне самый простой узор на спицах. Этим узором я и вяжу все эти годы.

– И тебе не скучно?

– Нет. Мне может быть больно, горько, тоскливо или, наоборот, радостно до дрожи, но никогда – скучно.

– Ты серьезно? А быть одному – не скучно?

– Мне интересно с самим собой. Если сравнивать время, проведенное без тебя, с тем временем, которое длится сейчас, сравнение будет не в твою пользу. Сказать по правде, мне скучно с тобой. Прости.

– Ничего. Я все понимаю. Просто я хотел удостовериться, что с тобой все в порядке.

– Спасибо за заботу. Теперь можешь идти.

– Да, конечно. Ты не скажешь, где у тебя хранится коробка с инструментами?

– В нижнем ящике, там же, где и всегда. А зачем она тебе?

– Хочу взять гвоздодер и вытащить гвозди, заколоченные тобой.

– А… А я думал, что ты не будешь себя обременять этим, просто выйдешь через окно, благо мы на первом этаже.

– Смешная шутка. Ты видишь окно, точнее, то, что от него осталось. Повсюду осколки, и я могу порезаться, к тому же меня могут увидеть.

– Ты стыдишься заходить ко мне?

– Нет же.

(Пауза.)

– Да, ты прав. Подумают еще, что ты – вор, что обчистил меня или убил, вот этими спицами, например. (Показывает, как это могло выглядеть.)

– У тебя нечего брать, ты гол как сокол. И этими спицами не убить, они пластмассовые.

– Как уж постараться. Есть умельцы.

– Сейчас мне нужно вытащить гвозди из двери и уйти.

– Ты еще заглянешь ко мне когда-нибудь, или это наша последняя встреча?

– Не знаю.

– Я тоже. Не знаю. Наше первое совпадение, мы оба не знаем. Это так мило. Примерь.

– Ты знаешь, что я не ношу беретов. Они мне не идут.

– Да, но этот берет тебе непременно должен пойти. Ну как?

– Ты связал его специально для меня?

– Ну для кого же еще? Ты видишь здесь еще кого-то, кроме нас?

– Может быть, для себя.

– Нет, я еще не сошел с ума, чтобы вязать береты самому себе. И потом, я тоже знаю, что мне не идут береты и другие головные уборы. Ну как?

– Идеально. Сел как влитой.

– Прекрасно. Окружность твоей головы не изменилась за эти годы. Дарю.

– Ты намекаешь, что я не поумнел с годами? Спасибо.

– Ты сегодня очень смешно шутишь. Я рад тебя видеть. Пусть это будет и в последний раз. А теперь прощай. В двери нет никаких гвоздей, она открывается как самая простая дверь, гвозди – сплетни дураков. Не слушай их.

– Я никого не слу… (Пауза.) Спасибо за берет. Это так странно. Не обещаю, что буду его носить.

– Это не важно, ты знаешь. И вообще, не принимай это близко к сердцу. Я просто связал берет, и все.

Человек смотрит на другого человека.

Один в комнате, другой – вовне.

Один сидит на стуле, в его руках спицы. Он вяжет, если приглядеться внимательнее, самым простым узором. Связанное напоминает хрустальную гладь озера, а нить – скопление крошечных оконных осколков, будто перетертых.

Человек вовне стоит у разбитого окна, смотрит с интересом на вяжущего человека, следит за его работой, и, кажется, может простоять так вечность.

Полотно разрастается с каждым новым провязанным рядом, теперь оно напоминает стекло, которое можно вставлять в раму, что человек в комнате и делает. Полотно идеально помещается в раму.

Человек обрывает руками стеклянную нить. Нить рвется. Сегодня человек в силах. На его ладони капелька крови. Порезался нитью, это бывает. Значит, работа действительно удалась.

Окружность головы не увеличивается, как бы человек ни старался. Он понимает, что теперь стекло ему ни за что не разбить, да и нет никакого смысла, когда можно зайти через дверь, как ненормальные люди.

23.07.22

ты ведь, наверное, знаешь, что случилось со всеми нами. Давай я не буду рассказывать тебе об этом, хотя я привык делиться с тобой всем переживаемым. Я в Москве, в пончиковой на Камергерском, которая больше не носит названия «Крайспи Крим», а называется как-то по-другому, как-то коряво, так, что даже сотрудники не до конца понимают, где они работают.

Я дал себе слово каждый год, в день твоей смерти, писать маленькое письмо тебе, и вот прошло два года, а кажется, что сто два, кажется, что за этот год я повзрослел на десять лет и боль нашей разлуки притупилась и почти (ты представляешь? и, наверное, все во благо) исчезла, на нее навалились другие боли-беды, но в то же время я еще никогда не ощущал так остро твое живое присутствие во всем, что я пытаюсь делать сейчас.

Я сею добро, жду всходов, искореняю из себя зло, которое как сорняк лезет сквозь чудом восстановленную почву. Я ухожу от стороннего зла, несу в себе свет (фонарь, ночник, огонек, долгий блик). Я стараюсь всеми силами светить, лучеиспускать, обнимать и принимать тех, кто летит на этот новый для меня самого свет. В этом году я отчетливо понял, что я не из тех, кто летит, а из тех, кто стоит и светит другим. Я должен светить, наверное, в этом и есть главная задача моей жизни.

С самого детства я узнал, что такое травма войны, «афганский синдром», видя своего папу (твоего сына), считывая тот системный сбой, который произошел во всем его жизненном устройстве. Он был как сложносочиненная фигурка из тетриса, никак не попадающая в имеющиеся пазы, на которую наваливаются другие фигурки, еще и еще, игра кончалась, а зияющие просветы, дыры так и остались. Они вторгаются и в мои сны сейчас.

Мне снится дача, лето, какая-то понятная всем идиллия отдыха, я сижу на металлической скамеечке, которая сохраняет прохладу, несмотря на то что стоит на солнцепеке и должна уже была нагреться. Я загораю и параллельно мою тарелки, заляпанные жиром и кетчупом, остатками от шашлыка, беру отмокающие тарелки из вытянутого, странного таза и натираю, отражаясь в них, видя себя почему-то в военной форме, в фуражке, обритого по уставу, перевожу взгляд на тазик и вижу, что это никакой не тазик, а гроб, а скамеечка подо мной – другой гроб. Точнее, они части одного, цинкового, того самого, и, судя по всему, сделанного кем-то под меня по спецзаказу. Солнце продолжает светить на тарелку, на красные (это не кетчуп) и коричневые (не шашлык) пятна.

Я просыпаюсь и показываю средний палец изготовителю этого всего. Рядом со мной мои дети, твои правнуки, я смотрю в их смелые глаза, слежу за их свободными руками, они лучше меня, ты видишь это сам, они всегда желают отличиться (в хорошем и даже плохом), боятся быть похожими на родителя (это пока), и у них это получается, но здесь они солидарны со мной (и с тобой). Один на всех – жест несогласия. Одно на всех – желание, чтобы это все поскорее кончилось и что-то другое началось: осторожно, бережно, с трепетом и покаянием. Но конца не видно. Сон во сне все же сумел кончиться.

Написал и задумался (на секунду), а зачем тебе это все. Тебе ведь хочется о чем-нибудь хорошем: о спектаклях, о готовящихся премьерах, о книгах, которые скоро выйдут, о замечательных людях, о моих друзьях, без которых бы ничего этого не случилось. Каждый спектакль, текст, книжка, добрая встреча – живое доказательство моего присутствия здесь, в этой точке пространства.

А сегодня был на пробах в кино. Это, наверное, мои третьи пробы за восьмилетнюю жизнь в Москве (я расценил их как подарок от тебя в день твоего ухода, ужасный оксюморон, но ты со своим фирменно-странным юмором точно оценишь его).

Никогда не ищу возможности сниматься, обычно возможность сама находит меня. Это был разговор с режиссером, знакомство. На первый его вопрос «как дела?» я ответил: «8 из 10». – «О, а куда делись еще два пункта?» – спросил он меня. «О», – глубоко выдохнул я, зная, что и «8 из 10» – это заранее придуманная и, как выяснилось, рабочая схема, чтобы не поехать кукухой, все видеть, слышать, знать, не соглашаться, но всеми силами сберечь себя для какого-то мифического будущего (10 из 10). Будет ли в нем кино, для меня не так важно. Будем ли в нем мы – вот что меня волнует.

И классно, что сегодня случился этот теплый разговор режиссера и актера, который еще и что-то пописывает (я рассказал, что должен написать «Второй слой»), внимательный, острый по мысли диалог, наполненный неподдельным (теперь я уже научился различать) интересом друг к другу. Так хорошо мне давно не было. Если ты все это подстроил оттуда, «сверху», спасибо тебе.

Надо заканчивать, иначе есть риск превратить письмо в подобие проповеди. В заключение хочу привести стихотворение Инны Лиснянской. Я открыл ее стихи в этом году и полюбил, наверное, на всю жизнь. Когда в жизни вдруг появляется что-то вечное, желание жить вдруг становится таким острым, что даже чуточку страшно. А в хороших стихах и не может быть иначе:

чтобы себя успокоить или обезопасить, бабушка повесила в коридоре милицейскую фуражку. Подобную я видел в музее Андрея Сахарова в Нижнем Новгороде. Но та лежала на стуле, ожидая своего хозяина (смотрящего за жильцами в рамках горьковской ссылки), вышедшего курнуть у подъезда, а эта – наша, но не моя – висит на крючке, меньшая по размеру, малахитового оттенка, может быть, она вовсе не милицейская, а какая-то другая, но у нее получается сразу притянуть к себе внимание вошедшего в квартиру, немного устрашить, легонько припугнуть, сковать движения хотя бы на первое время. Это как в метро, видишь людей в форме и думаешь, что сейчас могут остановить, хотя и не знаешь (и не узнаешь) за что – но перед тем как начнешь думать, в тебя войдет секундный страх, как гиря, брошенная в море, пойдет на дно, по прямой неуклонной линии, и в животе так потом странно: как будто пронеслась стая парнокопытных, но ты не успел понять, каких именно.

В одной из своих последних записок дед пишет: «Саша! Пора прекратить искать в нашей квартире ценности, деньги, предметы. У нас их нет! Все, что ты забрал, нам нужны, как память. Для тебя это утрата здоровья. Только мы можем остановить этот процесс разложения…» А дальше – потеряно. Я случайно удалил фотографический снимок записки, оставленной моим дедом на столе, обращенной непосредственно к самому вору, так эмоционально, с огромной надеждой на перевоспитание адресата, с речевой ошибкой. Не видел никогда в лицо этого Сашу, знаю только, что этот маргинализованный человек что-то украл, а что – неизвестно, наверное, деньги, ордена или медали (сейчас не важно). Саша орудовал не один, а с подругой, имени которой я не имею права называть, да и не хочу, ведь тогда в тексте появится какая-то конкретика, на которую мне, увы, предъявить нечего. Если бы дед не упоминал в записке имени Саши, я бы и о нем хотел бы умолчать. Дед оставляет записку на письменном столе (стол для писем), уходит из дома, идет на автомобильную стоянку к своей машине, садится в нее, наверное, разогревает, не мерзнуть же, все-таки зима, потом открывает банку пива, выпивает ее, смотрит вперед, видит заиндевевшее переднее стекло, засыпанное к тому же снегом. В этих узорах, и под действием пива, можно увидеть будущее, можно войти в прошлое, поймать преступника, надрать ему задницу, а потом незамедлительно начать процесс перевоспитания. Пока дед сидит в машине, какой-нибудь Саша зайдет в квартиру, снимет свои отсыревшие кеды, в которых ходит и зимой, и летом, проследит, пока бабушка, находящаяся в квартире, отвлечется на что-нибудь или запутается в каком-то ворохе мыслей, даст сигнал подруге-сообщнице и начнет свое дело, но прежде, чем его начать, прочитает письмо, лежащее на столе, ведь он должен уметь читать, должен сделать над собой хоть это минимальное усилие, но у него на счету каждая секунда, поэтому, может быть, письмо так и осталось непрочитанным. Дед вернется домой, перекинется парой слов с бабушкой, пройдет в свой кабинет, его шаги будут легкими и пружинистыми, так ходят, когда уже нечего терять, когда выпили и забыли об этом. Он подойдет к столу, увидит на столе письмо, почувствует, что что-то снова покинуло дом, что-то очень ценное, дорогое, хранимое годами, оно вдруг исчезло, а что это, уже нет сил понять. Только горько на душе, тоскливо, чувствуешь себя жестоко обманутым, брошенным на полдороге, побитым обстоятельствами, пожилым, без каких-либо видимых признаков счастья, пожухлым листом на бугристом асфальте. Дед, чувствуя все это, решает запить горе, берет с полки коричневую стеклянную шашку, наполненную коньяком серьезной выдержки, и выпивает, наверное, прямо из горла, там, где рукоять. На дне остается несколько граммов, так оставляют любимые духи, которые вот-вот кончатся, а возможности купить такие же больше нет, их больше не делают. Потом с дедом случится инсульт от выпитого, невысказанного, неисправленного и неисправимого.

Милицейская фуражка появится на крючке позже. Когда уже и брать из квартиры будет нечего. Когда злоумышленников как языком слижет время. Бабушка говорит, что они оба уже умерли, тем самым примиряет этот жестокий мир с его суровой действительностью, всем воздалось по заслугам. Но потом оказывается, что все относительно живы, просто не вылезают из своих нор, охраняют награбленное, боясь лишиться и этого. А может быть, все дело в милицейской фуражке. Ух, какая строгая, ей бы еще дубинку в пару.

Дед очень хотел остановить процесс разложения. А возможно ли это? И как это сделать? Мне давно хочется об этом написать, только и всего. Никакой мести, никаких судов и разбирательств, просто написать и даже не отпустить привычным образом, как это все отпустишь, если ничего не видел, а всего лишь домыслил.

В свой недавний приезд в город моего допрежья я мог увидеть человека, который косвенным, а может, прямым образом связан с укравшими (такого и слова нет, все мираж), но не увидел, потому что не хотел смотреть злу в глаза и множить зло в себе. Человек просто стоял возле моего допрежнего и своего всегдашнего подъезда и курил, а до этого снимал показания счетчиков и записывал эти показания в тетрадь. Но в какой-то момент все счетчики Допрежья на минуту, а то и меньше остановились, зафиксировав, что процесс разложения все-таки может быть остановлен, не только теоретически, но и практически, но человек с тетрадью этого не заметил, никто этого не заметил, а мир на минуту, а то и меньше завис в своем потоке мыслей, перестав развиваться и разлагаться. Этот текст, это рваное (по сути) письмо обращено к конкретному человеку, но он его не прочтет, а прочтут совсем другие. Как я ищу в дедовом письме, в этой чужой односторонней переписке, свои сюжеты и узоры, запуская процесс раскладывания прошлого на свои покинутые ранее места. А снег все это заметает. И ледяной дождь, ледяной дождь, ледяной дождь.

Продукт компании Meta, признанной экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории России.