Стеклодув живет в крохотном домике в бедной деревушке. Его жена мечтает о лучшей участи для своих детей. Как-то раз семья отправляется на ярмарку, где в праздничной суете дети исчезают. Только гадалка знала, что их судьба предрешена. Ей предстоит переплыть через Реку забвения, чтобы попасть в Город желаний и сразиться со злом. Это необыкновенно поэтичная волшебная сказка о том, куда приводят наши желания, ведь их исполнение далеко не всегда делает нас счастливыми.
…знать ты не должен удел свой грядущий — или забудешь в заботе покой.
Жили они в бедной деревне Нёда, что в Дисебергском приходе, — стеклодув Альберт и его жена София. Было это давно — деревни той уж нет и в помине. Альберт прожил в этих краях всю жизнь, София была родом с севера. Красотой своей она напоминала розу.
Детей их звали Клас и Клара. Такие имена им дал Альберт — чтобы напоминали о его ремесле. Клас похоже на
Альберт был совсем не богат, но имел свой домик и гуту — стеклодувную мастерскую. В крошечном домишке у одной стены теснились широкий сундук и шкаф, у другой — лавка и старые напольные часы, у окна стоял стол. Альберт и София спали на лавке, дети — на сундуке.
Часть комнаты занимала большая дровяная печь. У печи София держала прялку. Над прялкой к двум железным крюкам в потолке была подвешена колыбель. В ней спали дети, когда были совсем маленькие, теперь же София хранила там кое-какие свои вещи.
Возле печи притаилась дверь в каморку, где стоял ларь с одеждой и стул. Вот, пожалуй, и все.
Мастерская была тоже невелика, но в ней запросто размещались Альберт с подмастерьем и даже Клас и Клара, которые любили смотреть на работу отца. Места всем хватало — а это главное.
Здесь рождались изделия невиданной красоты. Альберт творил чудеса со стеклом, да только торговец из него был никудышный. Посуда его не пользовалась спросом, хотя он исправно ездил на ярмарки — и весной, и осенью. Концы с концами кое-как сводили, но излишков у них не водилось.
Когда подходило время, София помогала крестьянам трепать лен и брала детей с собой. После работы их кормили, а за труд София выручала хлеб и пясть льна, так что жизнь их в те дни была похожа на праздник.
Клас был младшим, ему едва исполнился год. Ходить он еще не умел, зато мог часами сидеть и смотреть, как работает отец. С той же легкостью, что ребенок пускает мыльные пузыри, Альберт выдувал сверкающие бокалы и блестящие чаши. Только, в отличие от пузырей, они не лопались — длинными рядами стояли на полках, завораживая своим светом. Это было чудо.
Затаив дыхание, Клас сидел в углу и наблюдал, как из длинной трубки Альберта, словно по волшебству, один за другим появляются мерцающие шары. Шары росли, и Класу казалось, что они парят у него над головой. В глазах его проскальзывало мечтательное выражение, будто он видел что-то далеко-далеко. Что он мог видеть? О чем думал? О небе, а может, о бескрайнем море? Сам он не знал, он был слишком мал, чтобы описать это словами. Но Альберт знал и улыбался — с ним было то же самое. Они видели красоту.
Клара была на год старше брата. Она тоже любила бывать в мастерской, но на месте ей не сиделось. Случалось, она что-нибудь задевала, и стекло со звоном падало на пол, рассыпаясь на тысячи мелких осколков. Клару это не сильно тревожило — она вприпрыжку выбегала из гуты и мчалась домой. Там София давала ей играть с длинными прядями льна, и ничего прекраснее Клара не знала.
Зато с Класом всякий раз, когда разбивалось стекло, творилось что-то странное. Поначалу звон веселил его, но при виде осколков мальчик пугался и плакал, да так безутешно, что его приходилось уносить из мастерской на руках. Альберт очень сердился, но все же надеялся, что со временем Клас привыкнет, ведь стекло часто бьется. Только Клас не привыкал — напротив, с каждым разом плакал все сильнее, и вскоре Альберт уже не решался брать его с собой.
Такая вот у Класа была странность. Но у всех были свои заботы, и никто не обращал на это особого внимания.
Альберт, тот думал о стекле. Только о стекле. Любой формы, любого вида. О сверкающем стекле, блестящем, зеркальном, звенящем, поющем… Стекло. Только СТЕКЛО.
София же считала, что Альберт слишком много думает о стекле, что он любит стекло больше, чем ее. Бывало, луна успевала сменить солнце на небосклоне, а Альберт все трудился в своей мастерской. София сидела у окна и ждала. Да, это случалось слишком уж часто…
Жизнь Клары ничто не омрачало. Она всегда оставалась верна своему имени — светлая и чистая. Все, что ей нужно было для счастья — это прядь льна да осколочек стекла вместо зеркала.
Так Клас и жил со своей маленькой странностью. Никто не понимал его, а он просто-напросто чувствовал, что самое красивое часто бывает самым хрупким. Маленькому человеку, ничего не знающему о свойствах стекла, это может казаться страшным и непонятным. А ведь как грустно, когда самое красивое так легко разбивается!
Но никто об этом не задумывался. Уж точно не София. Последнее время она ходила мрачная и удрученная. Ее все чаще посещали тяжелые мысли. Однажды вечером, вернувшись из мастерской, Альберт застал ее плачущей. Она сидела у окна в темноте, не зажигая свечи. Луна слабо освещала ее лицо, на подоконнике блестели капли. София не подняла глаз.
— Что случилось? Ты плачешь? — испугался Альберт.
— Мне так одиноко — ты никогда не бываешь дома, — всхлипнула в ответ София.
Альберт попытался объяснить, что работает над удивительной чашей, — ничего подобного он еще не делал. Пусть потерпит еще немного, он скоро закончит и сможет проводить с ними больше времени.
София со вздохом отвечала, что знает все наперед. Доделав прекрасную чашу, Альберт затеет что-то еще более удивительное. Это ясно как день — он никогда не остановится на достигнутом, ему всегда будет не до нее…
Альберт не знал, что и ответить. Он стоял в полной растерянности, понимая, что София, пожалуй, права.
— Но ведь с тобой дети, — наконец, сказал он. — Ты не одна.
Не скажи он этих слов, у Софии не было бы повода ответить так, как она ответила.
— Дети, — фыркнула София. — Тоже мне компания. От них только хлопоты…
Она вовсе не думала так — ни одна мать так не думает — и сразу же пожалела о сказанном. Ведь она так гордилась ими, так была счастлива, что они у нее есть. А слова эти сорвались с ее языка лишь потому, что тяжелые мысли на секунду взяли над нею верх. Альберт помрачнел, и остаток вечера оба молчали.
София сильно корила себя, она не могла забыть сказанного. Она была убеждена, что все случившееся потом было наказанием за эти случайные слова.
Неподалеку от деревни высился красивый зеленый холм. Видно его было отовсюду, где бы вы ни стояли. Холм словно бы защищал деревню собою.
На холме росла старая-престарая яблоня. Весной, летом, осенью и зимой на фоне неба вырисовывался ее силуэт, так и притягивая взгляды прохожих, — дерево распускалось, цвело, приносило плоды либо же чернело острыми голыми ветками. Посмотришь наверх, и кажется, что там царят тишина и покой.
Говаривали, однако, что это страшное место: когда-то здесь была висельная горка, куда привозили на казнь преступников. И теперь, мол, на яблоне вызревает столько яблок, сколько преступников простилось с жизнью на этом холме. Каждую осень дерево ломилось от сверкающих красных плодов, но сосчитать их никому никогда не удавалось.
Яблоки были восхитительно вкусные, а с тех пор, когда холм служил местом казни, прошло очень много времени.
Сейчас на холме жил один человек, хотя деревенским было невдомек — как можно поселиться здесь по доброй воле? Наверху стоял едва заметный крошечный домик. Днем он прятался под сенью яблони, ночью его выдавал свет в окошке.
Жила в том домике пожилая и очень необычная женщина. Флакса Мильдв
Флакса по-шведски значит «порхать». Она и правда напоминала птицу — всегда в широком плаще цвета индиго с пелериной, которая колыхалась за ее плечами, как большие крылья. На голове она носила необычную шляпу, похожую на колокольчик: на высокой лиловой тулье бабочки, поля украшены цветами.
А Мильдвэдер, или Теплый Ветер, прозвали ее потому, что появление Флаксы всегда сулило хорошую погоду. Зимой она надолго пропадала, и бывало, неделями не выходила из дому. А вдруг появлялась — спускалась с холма в своем странном наряде, и все сразу знали: скоро потепление. И даже если трещали тридцатиградусные морозы и все было покрыто толстым слоем снега, стоило Флаксе выйти из своей хижины, на следующий день начиналась оттепель. В тех краях Флакса считалась самой верной весенней приметой.
Удивительная была эта Флакса. Например, она умела предсказывать судьбу. Карты она презирала, но по руке и на кофейной гуще гадала охотно. Многие, вопреки страху, пробирались сюда в ночи ради того, чтобы узнать свою судьбу.
Но гадание не было главным делом ее жизни. Флакса ткала ковры. Узоры она создавала сама, и была у этих узоров своя история. Подолгу сидя у ткацкого станка, Флакса размышляла о жизни деревни и ее обитателей. Однажды она обнаружила, что знает их будущее наперед. Об этом рассказывали узоры, рождающиеся под ее пальцами. Флакса увидела все, что ждет этих людей. Грядущие события проступали четко и однозначно, словно она читала в раскрытой книге.
Так и должно быть, решила Флакса. Для нее это не было неожиданностью. Не удивляло ее и то, что теперь, считывая линии человеческой руки или вглядываясь в кофейную гущу, она различала узоры для своих ковров и понимала, как ей расположить нити. Одно рождало другое. Рисунок нитей на ковре и предсказания совпадали, как две половинки одного целого.
Но из какого тайного источника черпала она свои знания о человеческих судьбах и ковровых узорах, Флакса никому и никогда не сообщала, а возможно, не знала и сама. Как бы то ни было, жители деревни старались поддерживать с ней хорошие отношения.
Флакса, надо заметить, никогда не ткала и не гадала только ради денег. На жизнь ей хватало, а больше ей было не нужно.
Хотя она подолгу просиживала у станка, многие ковры так и оставались незавершенными. Те же, что она доводила до конца, были красивы и необычны. На ярмарке Флакса всегда сидела в своем маленьком шатре и гадала, а ковры были вывешены снаружи на обозрение публики.
Глаза Флаксы описать не так-то просто. Всегда разные, они имели над людьми огромную власть. Невероятно, но взгляд ее был мягким и в то же время таил опасность — мягкость и невинная голубизна были видимыми. Похожие на нежные цветки вероники, которые можно найти на лугу в июне, эти глаза умели подчинить себе весь мир. Вот какие это были глаза.
Что и говорить — Флакса была необычная женщина…
В деревне люди часто держат кошек. У Флаксы Мильдвэдер жил ворон. Звали его Клуке, что значит «мудрый». Откуда он взялся — то ли Флакса его поймала, то ли ворон появился у нее как-то иначе, — неизвестно, но он повсюду следовал за ней, и это была удивительная птица.
Клуке умел говорить. Но попусту не болтал. Он отвечал, и всегда очень разумно, когда к нему обращались, — если, конечно, хотел отвечать, ибо был очень своенравен. А порой говорил загадками, так что никто не мог его понять. Никто, кроме Флаксы.
С некоторых пор у Клуке не хватало одного глаза. Ходили странные слухи, будто бы он потерял глаз, когда заглянул в Колодец мудрости. Флаксу очень беспокоило увечье птицы, но не потому, что Клуке стал хуже видеть, а потому, что его характер изменился, причем существенно. Еще бы, у ворона — особенно такого, как Клуке, — должно быть два глаза.
Дело в том, что глаза Клуке обладали разными свойствами.
Один глаз был дневным. С его помощью ворон видел солнце и все, что получает от солнца свой цвет. Видел светлые и теплые тона. Радость, улыбки и смех, хорошие мысли, добро. Глаз этот также мог заглянуть далеко в будущее, он видел грядущие события.
Вторым, ночным, глазом птица видела все, что освещает своим сиянием луна. Цвета темные и холодные. Тени и горе, мрачные мысли, уродство и зло. Этот глаз глядел назад, в прошлое, в самую глубину времен.
Именно ночного глаза и лишился Клуке — лунного, обращенного в прошлое глаза. Злого глаза, как его еще называли. Конечно, это не прошло бесследно. Теперь ворон видел жизнь в розовом свете. Замечал лишь радость и добро. Тени, даже его собственная, перестали для него существовать. Он и себя-то самого теперь, возможно, не видел — ведь он был черный как смоль. Потеряв ночной глаз, Клуке стал несколько легкомысленным. Не пристало ворону легкомыслие, но Клуке был не виноват, и Флакса понимала это.
К тому же это было меньшее из двух зол — ведь потеряй он дневной глаз, жизнь казалась бы ему черной и безрадостной. Только вот мог ли он теперь с полным правом носить свое имя?
Прекрасно, когда видишь светлую сторону жизни, но по-настоящему мудр лишь тот, кто видит жизнь с обеих сторон.
Флакса считала, что взгляд Клуке на мир стал однобоким.
В Блекерюде начиналась осенняя ярмарка. Отовсюду стекались люди. Одни прибывали издалека на повозках, другие шли пешком и тащили за собой телеги с товаром.
Вот и цыгане в своих кибитках — яркие, красивые, с развевающимися волосами и сверкающими глазами. Перекликались незнакомые голоса, звучали песни и музыка, колыхались широкие яркие юбки, звенели украшения.
Все смотрели на них, полные радостных предвкушений.
София и Альберт сидели на козлах. София держала на коленях Класа, Клара расположилась между родителями. Ехали медленно, наслаждаясь путешествием.
Утро выдалось ясное и прохладное, по верхушкам сосен скользило солнце, но лучи не грели. Стояла осень. Воздух, посеребренный пухом чертополоха, казался заколдованным.
Альберт и София улыбались друг другу, дети смеялись.
На ярмарке Альберт нанял для торговли лавку с крышей из дранки. Как и раньше, он делил ее с другим стеклодувом. Альберт расставил свои изделия по полкам. Они были красивее, чем работы второго мастера, да что толку. У соседа торговля шла лучше, он знал, как завлечь покупателя, и уже неплохо подзаработал.
Как всегда, люди долго рассматривали стекло Альберта, но покупали у соседа. Альберт начал падать духом, это было похоже на проклятье. София становилась все бледнее, а ведь она так ждала этой ярмарки.
Чего ради стараться, зачем эта красивая, но никому не нужная посуда?
Почему бы Альберту не делать вещи попроще — такие, какие нравятся людям?
Что теперь с ними будет?
И телегу раздобыли специально для ярмарки, и лавку наняли за большие деньги! Альберт не продал ни одной чаши! На обмен тоже никто не соглашался. Время шло.
Близился вечер. Оставаться на ночлег денег не было. Скоро домой, а они так ничего и не продали.
Дети устали. Весь день Клара бегала по базарным рядам и играла с другими малышами, но теперь сидела с Класом в глубине лавки. Их укрыли рогожкой, им было тепло и уютно, но они чувствовали беспокойство родителей и смотрели на них большими испуганными глазами.
И вдруг что-то произошло.
На ярмарке появился незнакомый господин. По его платью, движениям и походке было видно, что он человек состоятельный. Перед господином, прокладывая ему дорогу в толпе, шел старый кучер. Они двигались медленно, ни с кем не заговаривали и ничего не покупали.
Но вот они оказались у лавки Альберта. Кучер прошел было мимо, но господин остановился и окликнул его. Концом трости господин стал указывать на бокалы и чаши, потом кивнул кучеру, отдал короткое распоряжение, и тот приблизился к прилавку, чтобы купить, то, что ему велели.
Сам господин тем временем стоял чуть поодаль и смотрел на Класа и Клару. Это был молодой человек, но с лицом высокомерным и скупым на радость. Он задумчиво глядел на детей и ни разу не улыбнулся.
Кучер расплатился пригоршней больших блестящих монет. Альберт хотел дать сдачу, но господин жестом остановил его. Покупатели ушли. Сам того не зная, господин облагодетельствовал семью стеклодува. При этом ни словом не обменялся с Альбертом.
Ну и что с того, думал Альберт. Они спасены. За короткий миг они заработали столько, сколько и не надеялись заработать за всю ярмарку.
Муж и жена переглянулись, и, опьяненный удачей, Альберт решил: теперь-то они повеселятся!
Закроют лавку, пойдут в гостиницу и уложат детей, а потом вернутся на ярмарку и в кои-то веки позволят себе немного развлечься. Такой случай им представлялся нечасто…
София засомневалась. Неужто Альберт говорит серьезно? Но скоро розы снова расцвели на ее щеках.
— Думаешь, в гостинице найдется место? — спросила она.
— Иди вперед с детьми, — ответил Альберт, — а я тем временем приберу в лавке и догоню вас.
Смеркалось. Зажгли фонари, на площади горели праздничные огни.
Альберт и София стояли на улице среди ярмарочного люда. Они были свободны и не связаны работой, и Альберт сказал:
— Я хочу сделать тебе подарок.
— Ну что ты, не надо, — покраснев, сказала София.
— Нет, надо, — ответил Альберт.
Только сперва надо было подыскать что-то детям, которые спали в гостинице. Они купили леденцы и деревянные башмаки, а еще лошадку Класу и маленькую тряпичную куклу Кларе. На кукле была рубашечка и юбка с передником, на голове — шаль.
Но что же подарить Софии? Чего бы ей хотелось? София и сама толком не знала… Платок, расшитый розами?
Нет, она еще не сносила старый. Это должно быть что-то такое, чего у нее никогда раньше не было.
Флакончик духов? А что, очень даже неплохо, считал Альберт.
Вот еще, какие глупости, смеялась София.
Альберт и не знал, что еще предложить.
В одной лавке сидел старик, совсем древний старик, и торговал украшениями. Выбор был невелик, да и лавка располагалась немного в стороне от остальных.
Альберт и София несколько раз проходили мимо, не останавливаясь. Фонаря у старика не было, а на улице уже стемнело, так что они его даже и не заметили.
Но вышла луна и озарила старика с его товаром ярчайшим светом. Когда Альберт с Софией в очередной раз шли мимо, они увидели, что он протягивает им кольцо.
— Может, я подарю тебе кольцо? — спросил Альберт и шагнул к лавке старика.
София ухватила его за рукав. Кольцо…
— Альберт, милый, это нам не по карману.
Старик стоял не шевелясь. Он был крошечного роста, почти что карлик. С виду настоящий колдун. Глаза черные, как угольки, седые волосы и борода скрывали лицо и в лунном свете отливали голубизной. Не говоря ни слова, старик протягивал кольцо.
София взглянула. И в ту же секунду ей показалось, будто она всегда мечтала об этом кольце, просто сама того не понимала. Ей так захотелось купить его. Альберт заметил это.
— Узнаем, сколько оно стоит, — сказал он.
София вздрогнула. Она немного побаивалась старика, но вместе с Альбертом подошла к прилавку.
Старик не ответил на вопрос Альберта о цене. Он взял дрожащую руку Софии и надел кольцо ей на палец. Кольцо пришлось в самый раз.
Это был тяжелый серебряный перстень с темным зеленоватым камнем, сияющим неодолимым блеском. София замерла, сложив руки. Альберт обратился к ней с вопросом, но она не смогла вымолвить ни слова. Она стояла, освещенная лунным светом, и взгляд ее утопал в мерцающей бездне камня, похожего на бездонное око. Ей казалось, будто камень смотрит на нее. Время остановилось.
— Нравится? — повторил свой вопрос Альберт. Голос его звучал весело. Пока София рассматривала кольцо, он сговорился о цене. Они могли купить его.
— Спасибо, Альберт, — счастливо вздохнула София.
Кольцо она оставила на руке. Альберт расплатился, и они пошли дальше. Дел на ярмарке у них больше не было, но они все бродили между лавками и радовались.
В следующий раз, когда они проходили там, где стоял старик, его уже не было — ни его самого, ни лавки. Казалось, на этом месте зияет черная дыра. Луна закатилась за лес.
София поежилась и потянула Альберта за собой на праздничную площадь.
На ярмарку, как всегда, прибыла Флакса Мильдвэдер. Она разбила свой гадальный шатер и развесила у входа ковры неярких, но красивых цветов.
Ворон Клуке по случаю ярмарки сидел в клетке. Это была старая золоченая клетка, висевшая над входом в шатер. Заглядывая внутрь, посетители, случалось, задевали клетку, и она начинала качаться. Клуке это очень нравилось, и он представлялся:
— Я Клуке, мудрый черный ворон. У меня ответов больше, чем у вас вопросов.
Кто-то злился, считая это пустым хвастовством, кто-то находил птицу забавной, но многие испытывали почтение.
Флаксе Мильдвэдер это не очень-то нравилось, она считала поведение Клуке легкомысленным. Раньше ворон себе такого не позволял, это было следствием его увечья. Поэтому Флакса объяснила ему, что он не так мудр, как думает, более того, его представление о вещах однобоко.
Ворон, как ни в чем не бывало, спокойно ответил:
— В меру быть мудрым для смертных уместно, многого лучше не знать.
Флакса вздохнула. В этих словах была правда, в этот день она сама испытала это. Она то и дело подходила к ковру, который как раз успела закончить к ярмарке, и напряженно всматривалась в узор. И всякий раз ее взгляд становился обеспокоенным и печальным. Ее шаги были тяжелы, она качала головой, так что крылья бабочек и цветы на шляпе грустно подрагивали.
Клуке пристально посмотрел на нее своим единственным глазом.
— Есть выход получше, чем роптать и страшиться, — сказал он, призывая ее к благоразумию.
— Да, Клуке, — ответила Флакса. — Какой совет ты хочешь мне дать?
— Что, о беде поведал ковер? — спросил ворон.
Флакса молча кивнула.
— То, что видел, о том промолчу, — решительно заявил Клуке.
— Но что, если она придет и захочет узнать свою судьбу?
— О том промолчу! — ответил Клуке, многозначительно мигнув единственным глазом.
Площадь была залита лунным светом, небо усыпано звездами. Иногда одна из них срывалась вниз, и люди могли загадать желание.
— Вот бы мы были богаты! — сказала София.
Альберт же ничего себе не желал. Он считал, что они и так многое получили в этот день.
— Ради детей, — пояснила София. — Я хочу, чтобы им жилось лучше, чем нам.
— А разве нам плохо живется? — тихо проговорил Альберт.
Но София его не слушала. С неба как раз упала звезда, и она прошептала:
— Представь себе Клару в шелке, а Класа в бархате — какие бы они были красавцы! Как я им этого желаю! — Глаза Софии мечтательно блестели в лунном свете.
Они проходили мимо шатра Флаксы Мильдвэдер, и Альберт остановился, засмотревшись на ковры. Он видел, что они красивее, чем когда-либо, но есть в них что-то недосказанное и непонятное. Альберт испытал странное щемящее чувство, словно их узоры сулили беду.
Сама Флакса не показывалась. Ворон Клуке неподвижно сидел в своей клетке. Альберт обернулся к Софии. Он хотел знать, не чувствует ли она того же. Его особенно смущал один ковер.
Но София на ковры даже не смотрела, ее заворожила мелодия скрипки, звучавшей у развилки, где начались танцы.
Она шагнула навстречу музыке и улыбнулась.
— Я хочу, чтобы Флакса мне погадала, — сказала она.
— Ты что, не хочешь танцевать? — спросил Альберт. Ему не терпелось поскорее уйти.
— Потом. Сперва я хочу, чтобы мне погадали.
И София вошла в шатер. Клуке посмотрел на нее, но не сказал ни слова. Флакса сидела в глубине шатра на треногом табурете. На полу лежал один из ее странных ковров. Софии они не нравились, на ее вкус они были чересчур мрачные.
Лицо Флаксы скрывала тень от широких полей ее шляпы, складки пелерины застыли. Флакса смотрела в пол и не подняла глаз на Софию.
— Погадай мне, — попросила София.
— На сегодня все, — коротко ответила Флакса.
— Не может быть, — огорчилась София, — я так хотела…
Флакса на мгновение подняла свои голубые глаза на Софию, но тут же снова опустила их.
— Это ни к чему, — сказала Флакса. — Да ты и сама не знаешь, чего хочешь.
И тут София разозлилась. Она решила, что Флакса говорит с ней так потому, что они из одной деревни. Считает, наверное, что со своими можно не церемониться. Но София не собиралась сдаваться.
— Ну уж нет. Гадай! — сказала она, упрямо протянув руку.
Флакса сначала будто и не видела ее руки. Но потом вздрогнула, заметив у Софии на пальце кольцо. Флакса закрыла глаза и покачала головой.
— Нет! — пробормотала она. — Нет и еще раз нет!
Рука Софии опустилась. Она была опечалена и оскорблена. Ей хотелось отомстить, но она не находила слов для своей обиды. Флакса все поняла и так. Она снова взглянула на нее и прошептала:
— Бедное дитя, бедное, бедное дитя…
София закрыла глаза и поняла, что была неправа. Флакса, наверное, просто устала. Устыдившись, София направилась к выходу. За спиной она услышала мягкий голос Флаксы:
— У тебя на пальце кольцо, София. Если с тобой приключится несчастье, пошли мне это кольцо, и я помогу тебе, где бы ты ни была. Запомни мои слова! Просто пришли кольцо.
Услышав это, София замерла на месте. Она стояла как раз под клеткой с птицей. Клуке спал, глаз его был закрыт.
Когда она вышла из шатра, танцевать ей уже не хотелось. Она обо всем поведала Альберту.
— Ты только представь себе, Флакса вздумала забрать мое кольцо! — возмущалась она.
— Тут что-то другое, — сказал Альберт, — это на нее не похоже. Попрошу ее я — пусть мне погадает. У меня ведь кольца нет.
Альберт вошел в шатер и долго не возвращался. София тем временем решила послушать музыку. Вскоре она вернулась, из шатра как раз выходил Альберт. Он шагал широко, словно ужасно торопился.
Ворон Клуке проснулся и сипло прокричал ему вслед:
— Верь тому иль не верь! Мне все равно!
— Что такое, Альберт? — испуганно спросила София.
— Идем! — ответил он и подхватил ее под руку. Он почти бежал.
— Она тебе погадала?
Альберт не ответил.
— Альберт!
Но он шагал все быстрее, уводя Софию за собой. София больше ничего не спрашивала. Она молча и послушно бежала рядом.
Добравшись до гостиницы, Альберт рванул на себя дверь в каморку, которую они сняли на ночь. Не говоря ни слова, подскочил к кушетке, где спали дети. Вид у него был безумный, склонившись над ними, он прошептал:
— Слава богу… слава богу…
Дети тихо и мирно спали. София взволнованно взглянула на него.
— Что с тобой? Ты думал, что дети пропали?
Альберт отвечал уклончиво. Сказал, что устал и хочет скорее лечь. Просто нашло что-то. Этот ворон, луна, ковры…
— Ты прав, — согласилась София. — Мне тоже не нравятся эти ковры.
Они положили куклу рядом с Кларой, а лошадку — рядом с Класом и легли. Но Альберту не спалось, он долго ворочался.
В каморке не было окна, лишь небольшая форточка. Сквозь нее, пронзая темноту, непрерывно сочился лунный свет — холодный, синий, немилосердный. В конце концов София не выдержала и завесила форточку своей юбкой.
На рассвете Альберт сложил все вещи в телегу. Они покинули Блекерюд до восхода, прежде чем забрезжил новый день.
Альберт переменился.
Теперь он гораздо больше времени проводил дома и с наступлением темноты никогда не ходил в мастерскую.
Он будто бы боялся чего-то. Старательно запирал двери и ставни. Вскакивал при малейшем непривычном звуке и, если детей не было рядом, от беспокойства не находил себе места.
Иногда он прибегал домой средь бела дня просто удостовериться, что все в порядке.
Однако когда София спрашивала, чего он боится, Альберт уклончиво отвечал, что с маленькими детьми может разное приключиться, и лишняя осторожность никогда не помешает.
София понимала, что эта перемена случилась с Альбертом после осенней ярмарки. Что же произошло? Альберт ходил гадать к Флаксе. Не она ли его напугала? Альберт заверял Софию, что нет: ничего необычного Флакса не говорила, теперь он уже и не вспомнит ее слов. И вообще, мало ли что болтают гадалки.
Да, именно это он и сказал — но почему же он так переменился? Для Софии многое оставалось непонятным, и в конце концов ей надоело спрашивать.
Передалось ли ей беспокойство Альберта, или же дело было в другом, но теперь она и сама ничему не радовалась. И это несмотря на прекрасное кольцо. Как можно быть такой неблагодарной? Иногда София жалела, что приняла подарок. На что ей кольцо? Лучше бы они потратили деньги на что-нибудь нужное.
Всякий раз, надевая кольцо, София чувствовала тревогу. Видно, это потому, что она не привыкла носить украшения. Такое баловство не для простого люда. Тяжелым грузом легло ей это на сердце — лучше бы она купила что-то теплое детям на зиму.
Никак иначе объяснить свое беспокойство она не могла. И в один прекрасный день не выдержала, сорвала кольцо с пальца и спрятала его с тем, чтобы никогда больше не надевать. Ей стало легче. Да и Альберт ничего не заметил.
В те дни София, как всегда, ходила к крестьянам трепать лен. Она была рада работе — дела у Альберта той осенью шли не очень.
Зима выдалась длинная, холодная и серая, но вот наконец наступила весна, и все напасти будто разом развеялись.
Прибавилось свету, и Альберт стал снова похож на себя. С весной не поспоришь. Он много и спешно работал, нагонял упущенное за зиму. Пора было готовиться к весенней ярмарке.
Альберт решил, что поедет один. Он был непреклонен. Дети, считал он, слишком малы, уж больно тяжко им пришлось в прошлый раз. София огорчилась, но поделать ничего не могла. Пришлось смириться.
На ярмарку Альберт поехал с крестьянином, торговавшим деревянными башмаками и всякими резными вещицами. Стекла он взял ровно столько, сколько позволил ему взять крестьянин.
Они останутся в Блекерюде на ночь и вернутся назавтра, с утра пораньше.
Весь день прождала София. Не сдержал Альберт слова, не вернулся, как обещал. Сколько раз она бегала к развилке, все смотрела, не едут ли.
В конце концов беспокойство и досада взяли верх, и она забыла приглядывать за детьми, хотя крепко обещала Альберту не спускать с них глаз.
Но Клас и Клара не нуждались в присмотре. Зимой Клас сделал первые шаги, и теперь ходил сам, да и Клара для своего возраста была большая умница.
Она взяла Класа за руку и отправилась на дорогу посмотреть, куда это все время бегает мать. София велела им оставаться в доме, но что с того? На дворе так хорошо. Светит солнце, поют птицы. Под ногами показалась зеленая травка. А вот и мама. Дети пошли за ней, пока та не скрылась за поворотом.
Тут Класу и Кларе встретились две девочки. Они рассказали, что сегодня, когда народ возвращается с ярмарки, можно неплохо подзаработать.
Нужно лишь пойти в лес и набрать цветов, а потом встать у большой дороги, по которой проезжают экипажи и телеги. Надо просто предлагать свои букеты, и люди будут останавливаться и покупать цветы — ведь сегодня карманы у всех набиты монетами. Это же просто чудесно! Матушке всегда так не хватает денег!
Но где же найти цветы?
Ну, конечно, девочки знают где. Они им покажут. В лесу растут самые разные цветы.
Что, даже белые ветреницы и голубые перелески?
Да сколько угодно.
И девочки зашагали впереди, указывая дорогу. Клас и Клара пошли следом. Девочки не обманули. В лесу было все усыпано анемонами — голубыми перелесками и белыми ветреницами, и каждый собрал по большому букету.
Им даже не пришлось ходить далеко — в этом лесу не заблудишься, зря волновались батюшка и матушка. Девочки знали здесь каждое деревце.
И вот они вышли на обочину. Только поглядите! Сколько детей вдоль дороги, все с цветами, и все машут проезжающим мимо повозкам и экипажам.
Довольные и щедрые возвращались крестьяне с ярмарки. Случалось, они даже покупали по нескольку букетов, но то ли Клас и Клара были слишком малы, то ли букеты у них были не такие красивые, но рядом с ними никто не останавливался.
Девочки уже продали свои цветы и сбегали в лес за новыми букетиками — так хорошо шли у них дела.
Клас и Клара встали чуть подальше, вдруг там повезет больше. Рука Класа устала сжимать букет, и он уронил его под ноги. Без воды цветы совсем поникли.
Но дети послушно стояли и ждали. Платье на них было не слишком изящное — они походили скорее на маленькие кульки — если бы не пучки выбившихся волос, полные ожидания голубые глаза, да широко раскрытые рты. Такие вот забавные кульки стояли у дороги в ожидании чуда.
И чудо свершилось.
На дороге появилась красивая повозка — не разбитая крестьянская телега с неуклюжей медлительной кобылой, а элегантный экипаж с кучером, запряженный парой белых лошадей. Лошади мчались во весь опор, копыта вздымали облака пыли, гривы развевались на ветру.
В экипаже было оконце с занавесками, и когда он проезжал мимо Класа и Клары, изнутри кто-то помахал им рукой.
Проехав еще немного, экипаж остановился прямо посреди дороги. Кучер спрыгнул с козел и открыл дверцу.
Набежали дети и окружили карету. Кучер отогнал их, но поманил рукой Класа и Клару. Не может быть — он хочет купить именно их цветы!
В экипаже сидела богатая чета — красивая дама и знатный господин. Улыбаясь, они смотрели на серьезных малышей, раскрывших от изумления рты. Улыбался главным образом господин. Он сказал, что узнаёт их: прошлой осенью на Блекерюдской ярмарке он покупал у их отца посуду. Быть может, они помнят его?
Но нет, Клас и Клара не помнили. Однако господин сказал, что все равно купит у них цветы. Кучер дал Кларе большую монету, но господин распорядился, чтобы тот дал монету и Класу тоже.
Дети настолько оторопели, что так и стояли с цветами в руках, пока кучер не велел им передать букеты даме.
Дама взяла цветы и положила рядом с собой. Она на них почти и не взглянула, но господин сказал, что цветы очень красивы. Потом снова улыбнулся Класу и Кларе и обратился к даме: не правда ли, дети очень милы?
— Да, — ответила та. — Прелестны. Едем же дальше!
— Как тебе будет угодно, дорогая, — молвил господин и кивнул на прощание детям.
Кучер закрыл дверцу. Он был очень старый. Прежде чем залезть на козлы, он сурово взглянул на детей и велел им, пока не обронили монеты, скорее идти домой к отцу и матери.
— Это большие деньги, — серьезно добавил он.
Экипаж тронулся с места, тонкая бледная рука устало махнула из-за занавесок, в окне мелькнуло лицо знатного господина, лошади рванули, и экипаж исчез в облаке пыли.
А Клас и Клара все стояли, раскрыв рты, и молча смотрели вслед. Вокруг них уже столпились дети, желая взглянуть на монеты, и они бы наверняка не уберегли их, если бы в эту минуту на дороге не появилась София, бледная от испуга.
Увидев в руках у детей деньги, она немало удивилась. Но и обрадовалась, конечно, тоже.
— Настоящие золотые монеты, — сказала она.
И они пошли домой ждать отца. Только София не смела больше убегать к развилке, а послушно ждала дома.
Прошел день, настал вечер. Альберт не появлялся. Приехал он только после десяти.
Дети уже давно уснули.
По дороге, оказывается, приключилось несчастье — крестьянин напился в стельку, гнал как оголтелый, и воз угодил в канаву. Разбилось все, да только какая теперь разница — все равно его посуда никому не нужна. На ярмарке не удалось продать ни одного бокала. Как всегда!
Богатые господа не заходили на этот раз в его лавку. Альберт был опечален, ему все опостылело.
София загадочно улыбалась и молчала. А когда Альберт закончил свой рассказ, достала монеты, которые заработали дети.
— Зато богатые господа побывали у нас, — сказала она.
Глаза Альберта округлились.
— Разве тебе было что продавать? — спросил он.
— Не мне, — ответила София и засмеялась. — Детям. Они собрали цветы и продавали их у дороги.
И София рассказала об изящном экипаже, о том, как господа пожелали купить цветы именно у их детей — никому больше подойти не позволили. Софию переполняла гордость, однако Альберт слушал настороженно. Его не порадовала эта история.
Во-первых, София оставила детей одних, без присмотра.
Во-вторых, какие-то увядшие цветы оценили выше, чем его стекло. Какой смысл в его ремесле?
Да, так вот и закончилась весенняя ярмарка.
Пришло и промчалось лето, за ним зима. Год подошел к концу.
На глазах у Альберта и Софии сменялись времена года, росли дети, однако в остальном все было как прежде. Жизнь бежала по накатанной колее.
Был в том смысл или нет, но Альберту приходилось и дальше выдувать стекло. А работая, он всегда был счастлив. Он не думал, продаст его или нет. В мастерской Альберт забывал обо всем на свете, довольный своей работой.
Вот бы вовсе не ездить на ярмарки, вот бы так пропадать в гуте день-деньской. Но в деревне стекло продавалось плохо, только ярмарка давала возможность подзаработать — иначе им было не прокормиться.
Зато София всегда ждала ярмарки с нетерпением. В эти дни она оживала. А нынешней весной Альберт снова обещал взять ее с собой. Дети уже подросли. Да и ярмарка в этом году была позже — в конце мая, когда на улице тепло и хорошо.
В преддверии ярмарки София всегда надеялась, что уж на этот раз Альберту непременно повезет и дела их наконец пойдут в гору. Должен же когда-нибудь настать их черед. Так почему бы не сейчас? Да, сейчас, — всякий раз чувствовала она, — это произойдет сейчас! Альберт продаст все свои изделия, все свои чаши!
Пока собирали повозку, София подбадривала Альберта, и в конце концов ему всегда передавалось ее настроение. Вот и в то погожее майское утро они отправились в путь радостные и полные надежд.
День впридачу выдался замечательный! Только-только расцвела черемуха и разлила вокруг свой аромат. Над ярмарочной площадью парил белый пух одуванчиков. В такой день все должно сложиться как нельзя лучше.
Видно было, что все вокруг думают так же. Народу съехалось как никогда. Да и развлечений на ярмарке было больше, чем обычно. Театр с Петрушкой, настоящая карусель, шатер с факиром и укротительницей змей. Шарманщик с медведем и шарманщик с обезьяной.
Пожалуй, впервые на ярмарке собралось столько детворы. Кроме красивых и нарядных цыганят, которых родители и так всегда брали с собой, приехали и другие дети. Повсюду, куда ни глянь, — шумная и веселая возня.
Увидев все это, София порадовалась: как же хорошо, что они взяли Класа и Клару! Пусть и дети повеселятся. Альберт, конечно же, с ней согласился: тут и детям есть на что посмотреть.
Ах, какая замечательная была лавка с куклами! Куклы сидели и стояли на полках, свисали на нитях с потолка. Все их сшила хозяйка лавки. Большие, почти как живые малыши, с голубыми глазами-пуговицами и кудрявыми волосами. Платье на них было пошито так ладно, что все, кто заглядывал в лавку, только диву давались.
Здесь всегда толпилось много народу — мамы и дочки щупали кукольную одежку, гладили локоны и восхищенно вздыхали. Но не всем по карману такая роскошь — куклы стоили дорого. Многие выжидали, как пойдет собственная торговля. Только богатые городские жители, не раздумывая, покупали сразу.
София и Клара уже несколько раз подходили к кукольной лавке. Они даже сговорились, какую купят куклу, если Альберту удастся что-то продать.
Это была одна из самых больших и дорогих кукол, и, конечно, ни София, ни Клара всерьез не верили, что она им достанется, но мечтать не запретишь. На кукле было черное бархатное пальто, золотистые волосы заплетены в длинные косы, на плечах красовалась кружевная лиловая шаль. Кукла была на редкость хороша.
Всякий раз, подходя к лавке взглянуть на куклу, София и Клара боялись, что ее уже продали. Но нет — подумать только, она так и висела в углу, покачиваясь на длинных нитях. Им казалось, что кукла дожидается именно их.
И когда Альберт, наконец, продал несколько изделий, Клара начала надеяться, что ее мечта и правда сбудется. Надеялась и София — кто знает…
У их соседа по лавке торговля, как всегда, шла лучше, но товара на этот раз он привез не очень много. А в такой прекрасный солнечный день людям хотелось веселиться и делать покупки.
Уже к полудню сосед распродал весь свой товар, и народ стал подходить к Альберту и покупать у него.
Дела шли великолепно, и Софии даже пришлось встать за прилавок и помогать Альберту.
Постоянно приглядывать за детьми она не могла, но велела им далеко не уходить.
Поначалу они держались поблизости. Но потом Кларе захотелось снова взглянуть на куклу.
Прихватив с собой Класа, она направилась к кукольной лавке. Дорогу Клара знала отлично — ведь они много раз были тут с матушкой.
Но сколько же всего вокруг! И сколько народу! Поддавшись всеобщему веселью, дети тоже стали бегать от одной лавки к другой.
Иногда им встречались цыганские дети, и они вместе играли. А потом опять куда-то шли, шли… и снова шли…
Вдруг София поняла, что уже давно не видела детей. Она выбежала из лавки, но их нигде не было. Тогда она стала расспрашивать торговцев из соседних лавок, но никто их не встречал. Не стоит беспокоиться, говорили соседи. Найдутся, куда они денутся. Пусть побегают, им, поди, тоже хочется поглазеть по сторонам.
Чего зря бояться — день-то какой благословенный!
Ну конечно. София и не боялась, но все же предупредила Альберта, что ненадолго оставит его, присмотрит за детьми. Она не стала говорить всей правды. Зачем волновать его понапрасну? По здравом размышлении София решила, что Клара скорее всего отправилась снова взглянуть на куклу.
София помчалась к кукольной лавке. Там все еще толпился народ, но детей она не нашла. София описала, как они выглядели — не встречал ли их кто? Нет, сюда они не приходили, и уже давно.
Быть может, пока она тут бегает, они уже вернулись? И София поспешила обратно. Но вдруг подумала: раз уж она здесь, не взглянуть ли ей на куклу в бархатном пальто? Вдруг, если куклу не продали и дела у Альберта и дальше пойдут так же хорошо, они все же смогут купить ее?
Но куклы не было.
София очень огорчилась. Бедняжка Клара, вот она расстроится. Ну а что, если куклу не продали, а просто сняли? София протиснулась к прилавку.
Да, куклу продали.
— Вот несчастье! Да кто же мог ее купить? — проговорила София, скорее рассуждая вслух, нежели обращаясь к продавщице. Но неожиданно для себя услышала в ответ, что за куклой приходила какая-то маленькая девочка. Возмутительно, добавила хозяйка лавки, что детям позволяют делать такие покупки. Девочка пришла без взрослых, с младшим братиком. Ну как, скажите на милость, можно отпускать детей одних с такими деньгами…
У Софии закралось нехорошее подозрение. Как выглядели эти дети? По описаниям выходило, что это Клас и Клара. София ужаснулась. Откуда у них деньги?
Куда же они пошли потом? Но этого продавщица не знала. Она видела лишь, как девочка, довольная, отошла от прилавка, одной рукой прижимая к груди новую куклу, а другой придерживая брата.
Когда же это было? Продавщица полагала, что тому назад никак не меньше часа.
Задыхаясь, София помчалась к посудной лавке. Дети наверняка уже там. Они просто заблудились. Ну конечно, вокруг столько людей.
Но у Альберта детей не было. Нет, он их не видел. Узнав, что произошло, Альберт побледнел, бросил все дела и выбежал из лавки.
Ярмарка была огромная. Дети могли заплутать. И люди бывают всякие, рассуждал Альберт. Кто здесь только не ходит.
София попыталась успокоить мужа.
Сегодня такой день! Все веселы и добродушны. Кому взбредет в голову обижать маленьких детей?
Альберт промолчал. Стиснув зубы, он продолжал поиски. Он спрашивал всех встречных, но все отвечали одно: детей сегодня полно — всех не упомнишь. Но обещали посматривать. Все обойдется, — говорили ему, — дети вечно убегают и прячутся.
Но за часом шел час, день медленно подходил к вечеру. Альберт и София так и не вернулись в лавку. В кои-то веки им удалось заработать… Видно, слишком они возгордились и за это наказаны.
Словно в лихорадке, метались они по ярмарке. Многие помогали им, понимая, что дело нешуточное. Странно, что дети не показываются так долго. Уж что-что, а есть-то им, наверное, хочется.
Под конец стали искать в повозках, оставленных в лесу недалеко от ярмарки, — вдруг дети забрели туда. Устали, заползли в повозку и уснули.
Но и в повозках детей не было.
Клас и Клара пропали бесследно.
След обрывался в кукольной лавке. Кроме кукольницы, их не видела ни одна живая душа.
День был теплый. Вечер принес с собой прохладу. Поднялась луна, большая и бледная. Прозрачный синий воздух наполнился музыкой, песнями и звуками ярмарочного гуляния. Но Альберт и София не слышали и не видели того, что происходило вокруг.
Сама не своя от горя, София брела рядом с Альбертом. Она еле волочила ноги, и в какой-то миг с ней чуть было не случилось несчастье. Она споткнулась и упала прямо под колеса большому элегантному экипажу, который медленно катил по улице. Это была черная карета, запряженная двумя лошадьми. «Желание — закон» — строгими золотыми буквами было написано на дверцах. Окна были плотно занавешены, карету провожали любопытные взгляды.
Люди, глядевшие вслед таинственному экипажу, немало бы удивились, если б узнали, что внутри, обнявшись, спали глубоким сном мальчик и девочка. Из рук девочки на пол выскользнула большая кукла.
Именно эта карета чуть было не переехала Софию. Человек на козлах успел придержать лошадей, они встали на дыбы, и Альберт вытащил Софию из-под копыт. Кучер равнодушно взглянул на плачущую, рассеянную женщину. Потом покатил дальше и вскоре выбрался из ярмарочной толчеи.
Последнее, что видел кучер, — это как впереди из лунных теней выпорхнула причудливо одетая дама. На даме был плащ с широкой пелериной, и напоминала она большую старую птицу.
Когда кучер проезжал мимо, дама посмотрела ему прямо в глаза, да так странно, что кучер похолодел от ужаса. Не двинувшись с места, дама так и глядела вслед карете, пока та не исчезла за поворотом. Кучер, спиной чувствовавший ее взгляд, с облегчением вздохнул.
Путь лежал сквозь ночь. На север. По никому неведомым дорогам.
Черный лес притих, можно было услышать пение лесной девы. Лесная дева опасна, в особенности для юношей. Но кучер не смотрел ни вправо, ни влево — он был стар и на ее уловки не поддавался.
Карета катилась по залитым лунным светом дорогам, меж лугов и болот, где мерцают блуждающие огни, сбивая путника с верного пути. Луна померкла, ветер разбудил болотные травы, но карета все еще катилась. Катилась, когда настало утро и над дорогой закружили белые бабочки.
Катилась сквозь ночь и день. И всю дорогу в ней тихо спали мальчик и девочка…
Кто не сведущ ни в чем, тот не знает, как часто
Богатство туманит умы.
Один богатеет, другой же нуждается; —
Ни заслуг, ни вины в этом нет.
Это был странный город. Называли его Энскестад, что значит Город желаний. Его давно уже нет.
Город окружала стена с зубцами и башнями, за стеной была вода, ибо стоял Энскестад на острове в реке Глёмминнео — Реке забвения, и говаривали, что город тот неприступен.
Улицы, мощенные серым булыжником, были пустынны. Длинными рядами тянулись черные фонари. Улицы рассекали город вдоль и поперек, но домов, кроме одного единственного Дома, в городе не было.
Вечером зажигались огни, но по улицам никто не гулял. Люди, обитавшие в Доме, редко покидали его, а когда все же выходили за порог, сразу садились в карету.
Это был темный каменный дом. Высокий и громадный в своем одиночестве, он являл мрачное зрелище.
Человек, основавший Энскестад, имел великие планы. Он хотел сделать столько всего, что на одни размышления ушла вся его жизнь. Он дал городу имя — вот и все, что он успел сделать. Дом и улицы построил его сын, но на том и его силы кончились. Остальное было завещано потомкам.
Одним из них был и нынешний Правитель. Его вкладом в строительство города стали фонари. В те времена фонари украшали далеко не всякий город.
Но дальше фонарей дело не пошло. У Правителя появились новые заботы.
Его супруга, Правительница, затосковала.
У нее было все: красота, богатство, власть. Правитель исполнял малейшие ее желания. Одиночество ее не было вынужденным — город, конечно, пустовал, но в его окрестностях проживало много народу. Она же сама не желала никого видеть и всюду ходила одна.
Те, кто ее недолюбливал, говорили, что она просто интересничает. Но они ошибались, Правительница была по-настоящему несчастна.
Все, напротив, жалели Правителя, такого доброго и жертвенного. Что ни день, он ходил к Правительнице и угодливо спрашивал, о чем она мечтает на этот раз. И что же он получал в ответ? В ответ он слышал такие слова:
— К чему мечтать, когда всё можно исполнить?
Или такие:
— Неужели ты не понимаешь, что, принося свои дары, ты крадешь мои мечты?
Нет, этого Правитель не понимал. И никто другой тоже. Окружающие только крестились, всерьез опасаясь за рассудок Правительницы.
Правитель был молодой и красивый мужчина и прекрасно сознавал это. Он родился богатым и могущественным. Никому и ничем он не был обязан в жизни, потому что с самого начала имел все.
Он любил делать людей счастливыми, дарить подарки и исполнять желания. Он делал это всегда — он родился добрым и хорошим человеком.
Ему посчастливилось встретить бедную, одетую в лохмотья девушку, не имевшую гроша за душой, и сделать ее Правительницей Дома и Энскестада.
Он считал, что счастье это должно длиться вечно.
Та, что была никем и ничего не имела, поможет ему переживать это счастье снова и снова…
Взамен он просил лишь одно: чтобы у Правительницы всегда были мечты. Мечты, которые бы он мог исполнить.
Какая пустяковая просьба! Неужто Правительница не может пойти ему навстречу?
Но Правительница вела себя непостижимо. Вместо того чтобы просто мечтать и загадывать желания, она все глубже уходила в свою скорлупу и твердила, что желаний у нее не осталось. У нее отняли все мечты, — говорила она.
Больше других Правитель любил одно слово — маленькое слово «спасибо».
Странное это было слово! Услада для слуха, в его собственных устах оно казалось ему неприятным и непроизносимым. Он пробовал произносить его — он знал не понаслышке.
Однажды Правительница вышила ему в подарок пару туфель и, вручая их, спросила:
— Не хочешь сказать «спасибо»?
Сперва Правитель не понял, что она имеет в виду, и засмеялся. Должно быть, Правительница изволит шутить… Уж не думает ли она?..
Но нет, Правительница не шутила. Она настаивала. Пусть попробует, чтобы понять, каково это.
Да, согласился Правитель, конечно, он может попробовать, если это доставит ей удовольствие.
Но слово комом застряло в горле. В конце концов он откашлялся и словно выплюнул его.
Правительница утверждала потом, что его благодарность прозвучала, как оскорбление. Но к чему было настаивать? Ведь она понимала, что для него это не так просто, ему никогда не приходилось говорить таких слов. Другим это гораздо проще.
Однако любить слово «спасибо» Правитель не перестал. Напротив, с тех пор он нуждался в нем еще острее.
Только теперь он всегда был начеку и старательно избегал подарков и услуг Правительницы.
Он был такой спокойный, тихий и разумный человек. Он никогда не выходил из себя. Правительница должна лишь высказывать все новые и новые пожелания, и все будет хорошо.
Но она высказала только одно желание.
— Мне бы хотелось иметь детей, — сказала она. — Я хочу подарить тебе сына.
Так и сказала:
На этот раз он не дал себя провести, он был слишком умен. Но все-таки желание было высказано, и у него появилась новая забота.
Она получит своего ребенка. Лучше сына. А еще лучше и сына, и дочь. Это выполнимо, хотя и непросто. Придется поломать голову.
В памяти Правителя постепенно всплывала, становясь все четче, одна картина.
Как-то раз на Блекерюдской ярмарке он заметил двух малышей. Это было года два назад. Прошлой весной он увидел их снова, когда они с Правительницей миновали деревню Нёда. Дети торговали цветами, и Правитель остановился, чтобы купить их букеты. На губах Правительницы проскользнула улыбка, она сказала, что дети прелестны. Да, они ей несомненно понравились.
Вот они, дети, которых он искал! Мальчик и девочка! Правитель не был злым человеком — напротив, кто угодно мог подтвердить его доброту.
Однако взгляд его был затуманен. Он видел лишь то, что хотел видеть.
Правитель представил себе стеклодува и его детей. Жену стеклодува он не видел вовсе.
В своем воображении он рисовал их бедный быт. Какое бремя содержать двух детей!
Для работяги-отца будет большим облегчением, если Правитель позаботится о его голодающих детках. Он подарит им блестящее будущее!
Когда-нибудь стеклодув скажет ему «спасибо», хотя, возможно, не сразу поймет, как ему повезло. К сожалению, это неизбежно.
Отец ничего не должен знать, по крайней мере, поначалу. Правитель займется детьми, а стеклодув пусть пока попривыкнет.
Когда-нибудь — почему бы и нет — он потолкует с ним. Или пошлет ему денег, восполнить потерю. Но спешить точно некуда. Пусть стеклодув успокоится и осознает, что такое решение детям только на благо.
Чем больше Правитель думал, тем лучше казался ему план. Именно так он и поступит. Да и дети были просто изумительные. Конечно, не младенцы, но так оно даже и лучше.
Правительницу не будет мучить их крик — у нее так часто бывают мигрени.
К тому же, со взрослыми детьми куда интереснее — они оценят его поступок и будут ему благодарны.
Эта мысль доставляла ему радость, и, довольный, он отдал распоряжение кучеру ехать в Блекерюд.
Вот так-то и вышло, что Клас и Клара исчезли с ярмарки.
Шло время.
Клас и Клара жили теперь в Энскестаде, и Дом стал их домом.
Это были уже не те дети, которые когда-то приехали с родителями на Блекерюдскую ярмарку. Их жизнь изменилась. Они стали богатыми и знатными.
Они принадлежали Правителю и Правительнице.
Они принадлежали Дому.
Из прошлой жизни они не помнили ничего.
Не помнили Альберта и Софию, не чувствовали тоски и желания вернуться, потому что позабыли все, что с ними было.
На ярмарке кучер напоил их сонным зельем, чтобы они всю дорогу проспали.
Проснулись они в кроватях, в большой зеленой комнате. Дети не понимали, ни где находятся, ни откуда сюда попали. Не узнавали ничего и никого, кроме друг друга. Но встали с кроватей и, не задавая вопросов, начали новую жизнь.
Чтобы спрашивать, нужно знать. Клас и Клара не знали ничего. Иногда прошлое приходило к ним, как смутный сон, но, промелькнув, так же быстро исчезало.
Клас и Клара были воспитанными и приличными детьми. На Кларе всегда было шелковое платье, волосы, когда-то заплетенные в короткие куцые косички, отросли и превратились в красивые кудри. Клас носил бархатный костюм.
Они выглядели точно так, как пожелала когда-то София — на ярмарке, когда с неба падали звезды.
Им дарили самые замечательные игрушки. Пряди льна Кларе были ни к чему — у нее появились куклы с настоящими волосами. Класу досталась лошадка, на которой он мог качаться, с виду как живая.
Им подавали их самые любимые блюда, а устав от них, дети выдумывали новые. Каждое утро в детскую приходила кухарка справиться, что подать к столу — ведь угадать не всегда просто.
Со временем детям надоело выдумывать новые деликатесы, и они с кислыми минами ели свои когда-то любимые блюда. Вскоре у них не осталось никаких любимых блюд, и тогда они стали терять в весе. Они не отказывались от еды, потому что всегда послушно выполняли все, что им говорили, но все равно худели. Это была загадка.
Правитель и Правительница были добры, но при том равнодушны. Им нравилось, что у них есть дети, потому что в таком большом доме непременно должна водиться парочка детей. Их приятно показать гостям, если они нарядно одеты и ведут себя прилично. Но, разумеется, дети должны знать свое место, особенно если они приемные, считала Правительница.
Появление детей в Доме не сделало ее счастливой, как предполагал Правитель, но она приняла их. Хотя всегда подчеркивала, что дети не ее, а Правителя, его, как она выражалась, «выдумка».
Поначалу она уделяла им больше внимания. Ей нравилось делать им разные прически и заказывать новые платья. На какое-то время это ее развлекло. Нарядив и причесав их на свой вкус, Правительница позволяла им сопровождать ее на прогулках по зеркальным залам Дома. Иногда, в хорошую погоду, Класу и Кларе разрешалось выходить в садик, который находился внутри здания, как отдельная комната.
Но чаще всего прогулки совершались по зеркальным залам. Дети ходили за ручку, не смея взглянуть ни вправо, ни влево, потому что им велели ходить красиво. Они боялись сделать что-то не так и то и дело искоса посматривали на Правительницу.
Иногда Правительница останавливалась. В этом случае детям тоже следовало остановиться. Правительница на мгновение замирала и задумчиво рассматривала себя в зеркало. Дети не сводили с нее глаз и ждали. Случалось, что Правительница обращалась к ним. Улыбаясь, она говорила:
— Пожалуй, дети мне больше к лицу, чем собаки…
Потом кивала им и снова улыбалась. Это означало, что их возьмут и на следующую прогулку. Она была так красива и так печальна. Клас и Клара радовались, когда она улыбалась, довольная ими.
Раньше она всегда ходила на прогулки с двумя черными борзыми. Это было очень печальное зрелище. Правительница никогда не улыбалась собакам.
Зато Класу и Кларе улыбалась, и все шло хорошо, пока Клас не запачкал вареньем свой кружевной воротничок, а Клара не помяла платье. Тогда дети Правительнице надоели, и она сказала Правителю, что собаки, пожалуй, все же лучше подчеркивают ее красоту.
После этого случая она брала на прогулку только собак. Большие и серьезные, они ходили за ней по пятам, прильнув к земле своими вытянутыми мордами.
Клас и Клара загрустили — им так хотелось угодить Правительнице. Правитель был тоже не в духе, но молчал — он всегда молчал и только вздыхал.
С тех пор, предоставленные сами себе, дети скучали без Правительницы, особенно Клара. Однажды с языка у нее сорвалось: «Матушка!» Смутившись, Клара замолчала — она не знала, откуда взялось это слово, и едва понимала, что оно означает.
Им не позволялось называть Правительницу матушкой. Если их не спрашивали, им полагалось молчать, а если спрашивали, то отвечать следовало коротко: «Да, Правительница» или «Нет, Правительница».
Иногда Правитель шутил с ними, и тогда можно было смеяться, но только так, как подобает воспитанным детям — не слишком долго и не слишком громко. В основном дети говорили Правителю «спасибо».
В Доме были длинные коридоры, огромные залы, а комнат столько, что заблудиться в них ничего не стоило. Повсюду царила гробовая тишина, дети слышали лишь эхо своих шагов. От этого делалось очень страшно, и они пускались бежать и бежали — быстрее, быстрее, но ведь от своих шагов не убежишь.
Иногда в коридорах им встречались незнакомые люди. От этого тоже становилось жутковато, хотя известно было, что Дом для чужих закрыт, и все, кто есть в Доме, принадлежат Дому.
Ходили здесь на цыпочках, чтобы у Правительницы не разболелась голова. Со временем дети тоже научились ходить на цыпочках, и тогда эхо звучало не так громко.
В Доме было много лестниц с мягкими коврами, заглушавшими любые шаги. Клас и Клара часто бывали там. На лестницах их не слышали, они никому не мешали и не мозолили глаза. Они часами могли ходить вверх и вниз, словно карабкались по пещерам в недрах огромной горы.
В городе никто не жил, играть Класу и Кларе было не с кем. А других детей в Дом никогда не приглашали. Но Класа и Клару это не огорчало — они не знали, что бывает иначе.
Иногда с ними приключались странные вещи.
Находиться одним в зеркальных залах детям не разрешалось. После прогулок Правительницы залы запирали. Но в Доме было много других зеркал.
Порой Клас и Клара замечали, как навстречу им по длинному коридору идут два ребенка. Счастливые, Клас и Клара бежали к детям, и дети бежали к ним. Встреча всегда происходила у зеркала.
Когда Клас и Клара останавливались, случалось удивительное: стоило прислонить лоб к стеклу, как они оказывались лицом к лицу с двумя малышами по ту сторону зеркала. Так они подолгу стояли, глядели друг на друга, смотрели в глаза — блестящие и полные ожиданий. Клас и Клара скоро поняли, что, кроме Зеркальных детей, других детей в Доме нет.
Поначалу, с каждой новой встречей, одиночество казалось Класу и Кларе не таким безысходным, словно Зеркальные дети, далекие и недоступные, разделяли его, хотя никогда ничего не говорили.
Но однажды надежда в глазах Зеркальных детей погасла, а вместо нее появились страх и горе. Клас и Клара испугались.
В отличие от Зеркальных детей у них было все, о чем только можно мечтать. Бедные Зеркальные дети! Клас и Клара хотели помочь, взять на себя их горе, и в конце концов им показалось, что у них это получилось, но как это вышло, они не знали.
Только вот после им расхотелось встречаться с Зеркальными детьми, они избегали их и старались позабыть их лица.
На лестницах зеркал не было, здесь им ничто не угрожало. На лестницах можно было просто играть, что Дом — это гора, обыкновенная древняя гора, каких много на Земле. На лестницах они всегда оставались одни. И даже если они были несчастны, то об этом не догадывались.
Потому что несли в себе неведомое горе Зеркальных детей, а не свое собственное.
В Доме было полно слуг, которые по очереди следили за детьми. Однако прислугу часто меняли, подолгу здесь никто не задерживался. Клас и Клара не успевали даже узнать их имен. Их всегда окружали незнакомцы.
Утром в детскую всегда заглядывали новые лица, новые голоса будили их, новые руки одевали и причесывали, подавали на стол и убирали посуду.
Как узнать, какими будут эти лица, голоса и руки завтра — мягкими, добрыми и нежными, или резкими, грубыми и опасными?
В первое время Клас и Клара встречали новых слуг с трепетом, но вскоре привыкли и перестали обращать на них внимание. Какая разница — бойся ты или радуйся, — завтра все равно придут другие.
Меняли слуг, в частности, потому, что они постоянно били посуду. А в последнее время распоясались не на шутку. Повсюду, куда ни глянь, валялось разбитое стекло. Незамедлительно заказывали новую посуду, но ее постигала та же участь. Найти виновного было невозможно — все отнекивались и кивали друг на друга.
Атмосфера в Доме накалилась. Враждебность, подозрения и слежка стали обычным делом, но виновного найти так и не могли. Как это происходит, было загадкой. Может, кто-то делает это нарочно?
Правитель и Правительница поначалу не придавали этому значения. Они покупали новую посуду и молчали. Но дело принимало серьезный оборот, отношения между слугами портились, и скоро весь Дом сотрясался от их склок. Надо было что-то делать.
Втайне от всех Правитель приказал своему верному слуге кучеру узнать, кто бьет посуду в Доме.
Кучер был старый и очень суровый. Застывшие, как мрамор, черты лица никогда не выдавали его мыслей. Он сновал по Дому бесшумно и быстро, наводя на подчиненных ужас. Казалось, будто его сапоги не касаются пола, а ступают по воздуху. Походка была угловатой и резкой. Он двигался по комнатам, как жестяная заводная кукла. Все это придавало его облику что-то нечеловеческое.
У кучера был план, и он не собирался никого в него посвящать. Он знал, как разоблачить преступника.
Во-первых, он запасся стеклянной посудой. Расставил ее по всему Дому и стал наблюдать, в каких комнатах появляются осколки. Так он выяснил, где обитает преступник.
Затем, ограничившись уже только этими комнатами, кучер вновь приготовил посуду и стал ждать. Как черный паук, расставивший паутину для своей жертвы, кучер сновал по Дому и караулил. Бесшумно, будто сами собой, открывались и закрывались двери, на секунду мелькало серое мраморное лицо и тут же появлялось в другом месте.
Слуги смотрели ему вслед и качали головами.
— Стареет, — говорили они друг другу.
Да, кучер был стар, но не слишком. Мало кто из молодых мог передвигаться так же быстро, как он. Это было жуткое зрелище — казалось, кучер присутствует повсюду одновременно.
Почему же ему никак не удается поймать виновного? Чудеса, да и только. Посуда всегда билась именно там, где его нет. Случалось, он слышал, как в соседней комнате вдребезги бьется стекло, распахивал дверь, но злоумышленника и след простыл. На месте преступления никого, хотя пол усыпан осколками.
И впридачу ни звука — преступник, похоже, умел двигаться так же бесшумно, как кучер. И хитер был не меньше.
Кучер ничего не понимал. Неудача терзала его и не давала покоя. Иногда Правитель осведомлялся о его успехах — ну, как, удалось выйти на след? Но кучер отмалчивался. Он был мастером молчать. Эта черта пришлась особенно кстати теперь, когда сказать было нечего.
Но наконец он додумался.
Зря он расставлял посуду по разным комнатам. Противнику это было только на руку.
Стекло должно стоять в одной комнате. И не один бокал, а много.
Кучер накрыл большой стол, будто бы к торжеству, расставил графины и бокалы, зажег канделябры. В свете свечей стекло мерцало особенно заманчиво.
Затем он покинул комнату и плотно прикрыл дверь, чтобы никто не разгадал его хитрость. Но ушел недалеко — в соседней же комнате стоял большой пустой шкаф, где он и спрятался. Кучер медленно затворил дверцу, но оставил небольшую щелку — следить, не пройдет ли кто мимо. Но этого было мало — кучеру пришлось навострить весь свой слух, потому что в комнату вела еще одна дверь, и преступник мог проникнуть через нее.
И вот кучер притаился и стал ждать. Но никто не появлялся. Из соседней комнаты не доносилось ни звука.
Стоять в шкафу было неудобно, и он выбрался. Недовольный, подошел к двери и беззвучно открыл ее.
И тут услышал шорох.
Кучер так и замер в проходе. Лицо его как всегда ничего не выражало, но руки нетерпеливо раскачивались взад-вперед в предвкушении добычи. Он не верил своим глазам и какое-то время еще сдерживался, боясь упустить подробности невероятного действа, которое перед ним разворачивалось.
Комната погружена в полумрак. Зима, вечер, по углам сгустились тени. На столе в канделябрах горят высокие свечи, освещая одинокую фигуру.
Это Клас.
Он стоит у стола на стуле, у него в руке бокал. Бокал мерцает, Клас неотрывно смотрит на него очень странным взглядом. В этом взгляде соединились горе, упрямство и торжество. Вдруг он со всей силы бросает бокал на пол, потом перешагивает на следующий стул и берет еще один бокал.
Так он обходит весь стол до тех пор, пока на нем не остается ни одного бокала. Потом спрыгивает на пол и убегает. Он пришел сюда босиком. Он бегает бесшумно и быстро.
Но на пути у него вырастает старый кучер.
Он похож на одну из теней, населяющих комнату.
Чтобы схватить Класа, ему достаточно просто протянуть руку. Это происходит без слов. Кучер, как известно, молчалив, а Клас потерял дар речи.
В Доме начался переполох. Ну кто бы мог подумать? Слуги были оскорблены и потребовали увольнения: их подозревали в том, чего они не совершали. У Правительницы началась мигрень, и она еще раз напомнила Правителю о том, что дети — его выдумка, и пусть заботится о них сам.
Правитель был удивлен. Он даже несколько раз повторил это. Да, он удивлен. Дети всегда были такие послушные и воспитанные.
Клас, разумеется, должен быть наказан, решил Правитель и надолго задумался. Потом переговорил с кучером, и тот раздобыл розги.
Такое решение причиняло Правителю боль, но Класа, считал он, следует выпороть, тогда его проступок больше не повторится. И велел кучеру высечь мальчика. Но не слишком сильно…
Однако все повторилось снова. Клас снова разбил стекло, и кучер снова выпорол мальчика, на этот раз сильнее. А потом еще и еще сильнее. Но неприятности продолжались. Кларе велели приглядывать за братом. Но что толку? Никто не мог уследить за Класом. Это был удивительный мальчик — хитрый как лис и быстрый как ласка.
Что на него нашло? Что за недуг? Мальчик не выносил вида стекла. А ведь его отец стеклодув! Очень, очень все это странно!
А может, дети слишком часто остаются одни? Может, в этом все дело? Рассуждая так, Правитель решил нанять им гувернантку.
Так в жизни детей появилась Нана.
Когда Клас и Клара впервые увидели Нану, она ела.
Она устроилась у длинной стороны стола, заняв широким задом всю лавку. Смеркалось, свет не горел, комната была окутана мраком. Правитель подвел детей к столу.
За воротник Нана заткнула уголок большой белой салфетки, светившейся в темноте. Сперва дети видели только салфетку.
Над салфеткой зияла огромная широко раскрытая пасть, в которой перекатывалась и перемалывалась белая пирожная масса. Дети завороженно смотрели в эту пасть, пока пирожное не было полностью уничтожено, а рот, закрывшись, не скривился в алчной улыбке.
Нана поздоровалась с детьми, и Правитель передал Класа и Клару на ее попечение.
В эту минуту в комнату вошел слуга с новым блюдом, и Нана одним взглядом оценила и детей, и поданное блюдо: съедобно ли?
Блюдо доверия заслуживало, дети же вызывали сомнения. Увидев ее маленькие острые глазки, Клас и Клара сразу поняли, как они несчастны.
Что думала о детях Нана, значения не имело. Понравились они ей или нет, она в любом случае их уничтожит. Такова была Нана.
Трудно подобрать слова, чтобы исчерпывающе описать пропорции Наны. Она была необъятна — и телом, и нравом.
Гувернантка должна быть толстой, считал Правитель, чем толще, тем лучше. Поэтому выбрал Нану.
Он просил, чтобы его освободили от хлопот с детьми. И его освободили. Ему не о чем беспокоиться. Правитель мог их даже не видеть, если ему не хотелось, потому что отныне дети были прикованы к Нане. Она не отпускала их ни на миг.
У Класа и Клары отняли их жизнь, теперь они жили жизнью Наны. Точно так же, как молчаливый белый какаду, питомец гувернантки.
Эта была маленькая пугливая птица, которая сидела в своей клетке, внимательно слушая все, что говорила Нана. Всякий раз, когда хозяйка обращалась к ней, птица боязливо кивала, желая показать свое участие, судорожно моргала крошечными испуганными глазками, вертелась и поеживалась.
Была ли птица немой от рождения или немой ее сделало Нанино многословие, неизвестно. Единственный звук, который вырывался из ее глотки, — это пронзительный, пробирающий до костей крик. К счастью, кричала она не так часто, только иногда, во сне. Это был невыносимый звук. Кровь стыла в жилах. Казалось, в этом крике собраны все несчастья мира.
Какаду звали Мими.
Клас и Клара очень хотели познакомиться с Мими, но это было невозможно. Взгляд Мими был всегда обращен на хозяйку. Мими никогда не смотрела на детей, будто не замечала их присутствия.
Та же участь вскоре постигла и детей: Клас и Клара тоже всегда должны были смотреть на Нану, иначе это могло плохо для них кончиться.
Каждый второй час Нана требовала есть. Накрывался большой стол, Нана располагалась с одной его стороны, Класа и Клару сажала напротив. Стол ломился от яств — Нана заказывала себе самые изысканные блюда. Дети ели только с разрешения Наны, а в остальное время просто сидели, переводя взгляд с серебряной посуды на ее огромный рот.
На столе рядом с Наной стояла клетка с Мими. Нана кормила ее косточками от фиников, которые вынимала из специального мешочка. Мими щелкала и глотала, глотала и щелкала, послушно и прилежно, с серьезностью маленькой девочки, клюющей знания с руки своей учительницы. Как в нее столько помещалось, оставалось загадкой, потому что, в отличие от Наны, Мими не отличалась большими размерами.
После трапезы Нана начинала зевать, ее одолевал сон, и, чтобы переварить съеденное, она укладывалась спать. Глаза Мими немедленно заволакивала сонная пелена, и вслед за Наной птица засыпала.
В детской стояла громадная кровать с балдахином. На ней отдыхала Нана. Стоило ей улечься, она сразу засыпала. Когда Нана спала, в комнате словно бушевал ураган: он свистел, шумел и, под конец, гремел. Полог от ее дыхания трепало, как парус на ветру, и все ложе раскачивалось, как корабль в жестокий шторм.
Клетку Мими, висевшую на крюке под балдахином, мотало из стороны в сторону, но Мими послушно спала, спрятав голову под крыло. Она никогда не просыпалась первой.
Класу и Кларе тоже полагалось отдыхать, но они не могли уснуть. Дрожа от ужаса, они лежали в своих кроватях и боялись пошевелиться до тех пор, пока ураган не стихал и Нана не просыпалась.
Спала она не больше четверти часа, вслед за ней сразу просыпалась Мими.
После сна, бодрая и решительная, Нана приступала к воспитанию детей.
У нее был большой чемодан, из которого она извлекала кипы книг, счеты и грифельные доски. Здесь будет школа.
Нана экзаменовала детей по разным предметам.
Она спрашивала вразброс — перескакивая с одной темы на другую, переходя от одной книги к другой. Всякий раз книга захлопывалась так резко, что дети подпрыгивали от неожиданности. Это повторялось каждый день. Клас и Клара стояли перед ней, как дураки, — они ничего не знали, ничего не могли, ничего не понимали.
Сделав вывод, что дети глупы как пробки, Нана переходила к собственно воспитанию. Она озверело носилась по комнате, руки летали вверх-вниз, маленькие очочки на кончике огромного носа судорожно вздрагивали.
Потоки угроз и брани лились у нее изо рта. Потом она вдруг останавливалась посреди комнаты и орала:
— ПОВТОРИТЕ, ЧТО Я СКАЗАЛА!
Наступала тягостная тишина. Дети не могли вымолвить ни слова. Они стояли, вжавшись в стену, чтобы Нана не прибила их. От ужаса они каменели. Голова переставала думать.
Не дождавшись ответа, Нана подходила к детям и щипала их.
У нее были на редкость маленькие руки и ноги. В ногах, вероятно, заключалась невиданная сила, раз они таскали на себе такое тело. А силу ее пальцев Класу и Кларе довелось испытать на себе.
Всякий раз, наказывая их, Нана говорила, что у нее никогда еще не было таких трудновоспитуемых детей. «Эти дети не поддаются обучению, — вздыхая, говорила она. — Они неисправимы!»
Но самыми ужасными были уроки пения. В эти минуты Клас и Клара мечтали совсем лишиться голоса, как Мими. Нана же придавала этим занятиям большое значение.
Вообще-то она собиралась стать певицей, рассказывала она. Если бы люди только умели слушать! И Нана проверяла, есть ли у детей музыкальный слух.
Она становилась посреди комнаты и приказывала слушать внимательно. Она пела первая, а дети должны были повторять.
Но она пела так громко, так громко! От страха у Класа и Клары к горлу подступал комок, так что вместо пения раздавался только тихий сиплый писк.
У детей нет слуха, решила Нана. Такие уши надо драть. В жизни своей не встречала таких немузыкальных детей, говорила она и таскала их за уши.
Так проходил день за днем.
Клас и Клара сидели за столом и следили, как Нана ест.
А потом лежали в кроватях и слушали, как Нана спит. Или стояли, вжавшись в стену, пока Нана их воспитывала.
Попытки Наны воспитать детей оборачивались для них пытками.
В целом Правитель и Правительница были довольны своей гувернанткой. Хорошо, что она взялась и за образование детей, хотя это не входило в ее обязанности. Столь частые уроки пения были, положим, немного утомительными — слишком уж громко она пела, но Нана повторяла, что дети немузыкальны и должны много упражняться, так что ее вины тут нет.
С приходом Наны перестала биться посуда. Короче говоря, все домочадцы были самого лучшего о ней мнения.
Трудно было вынести лишь одно. Ладно бы она только ела, но она еще и спала. И ладно бы просто спала, но сон ее был слишком уж шумным. Он мешал всем обитателям Дома.
Каждые два часа вся работа в Доме останавливалась на пятнадцать минут, все в ужасе переглядывались: «Нана снова спит».
Сон Наны можно сравнить с грозой. Мы не в силах ее отменить или повлиять на ее ход, и вовсе она не страшна, но пока не пройдет, мы не можем найти себе места и не можем ничего предпринять.
Вот что чувствовали домочадцы, когда Нана спала.
Хуже всего приходилось Правительнице, чья спальня располагалась под детской. Непогода разыгрывалась прямо у нее над головой. Правительница не считала, что должна переезжать только из-за Наны. Нет, это было бы слишком.
Вместо этого она предложила переселить Нану, разместив детскую в другом конце Дома. Но Нана даже слышать об этом не желала. Она наотрез отказалась. Эта комната, заявила гувернантка, ее устраивает, и точка. Здесь у нее чемодан с учебниками, здесь сундук с нарядами, которые она собиралась носить, став оперной певицей, — и стала бы, если бы не бездарные, лишенные слуха люди, завершила Нана и впилась осуждающим взглядом в госпожу, так что та предпочла ретироваться. У нее не было ни малейшего желания обсуждать с Наной музыкальный слух.
В другой раз Правитель кротко заметил, что и чемодан, и сундук можно, если угодно, передвинуть, но взгляд Наны поверг его в трепет.
— МЕНЯ не передвинете! — загремела Нана в ответ, и больше о переезде речи не заходило. Надо было искать другое решение.
Однажды Правитель раздобыл огромную банку пилюлей, которые, как ему сказали, помогают от храпа. Правитель подумал, что они наверняка помогут и Нане. Нужно лишь убедить ее в их пользе. Нана была мнительна, так что важно было не оскорбить ее чувства.
Как-то утром она пожаловалась на усталость, и Правитель кинулся за пилюлями. Он сказал, что они придают бодрости, и принимать их следует регулярно, за каждой трапезой.
Нана взяла банку. Все напряженно ждали результата.
Однако изменилось лишь то, что вместо пятнадцати минут Нана проспала полчаса. Шум при этом стоял такой же.
Проснувшись, она поблагодарила Правителя и пообещала и дальше принимать пилюли, так как они очень взбодрили ее.
Это означало, что паралич, который на время Наниного сна сковывал жизнь в Доме, теперь будет длиться вдвое дольше.
Дом оказался на грани катастрофы.
Правительница начала принимать успокоительное и приобрела беруши. Она бледнела и худела на глазах. И ничего тут было не поделать. Считалось, будто у Наны такие заслуги, что весь Дом должен подстраиваться под нее. Во всяком случае, так говорили, хотя на самом деле ее просто не смели уволить. Все понимали, что она останется столько, сколько захочет. С тех пор, как Нана воцарилась в Доме, все решения принимала она, и точка.
Только Клас и Клара радовались, когда Нана засыпала. Как ни странно, эти минуты казались им теперь благодатью. Короткой передышкой. Все-таки во сне Нана была наиболее безобидна. И детям было только на руку, что отныне она спала целых полчаса.
Мими, разумеется, спала столько же, сколько Нана, и, стоило им уснуть, как дети выскальзывали за дверь. Когда же Нана просыпалась, дети послушно лежали на своих местах. Клас и Клара очень старались не опаздывать — в эти короткие мгновения они были предоставлены сами себе, и, если бы Нана прознала об этом, она бы это так не оставила.
Делать в Доме было особенно нечего, но свобода — это уже немало. Во всяком случае, для начала неплохо.
Дети как всегда ходили по лестницам и играли в свою старую игру, будто Дом — это гора. За последнее время гора стала опаснее. С каждым новым днем она разрасталась, становилась более мрачной, черной и жуткой. Притворяться, будто это самая обыкновенная гора, было больше невозможно. Она стала очень опасной. Внутри что-то постоянно грохотало, словно в ней притаился великан, спящий великан, который мог в любую минуту проснуться.
Клас сказал, что хочет играть, будто они выбрались из горы. Ему надоело лазить вверх и вниз, хотелось уже наконец выйти наружу. Но в такую игру Клара играть не умела. Такой игры, может, и вовсе не существует. Бывают такие пещеры, выхода из которых нет…
После этого они не знали, во что им дальше играть.
Они стояли посреди Дома на бесконечной лестнице. Грохот нарастал, затихал и снова нарастал. И вдруг они поняли, как одиноки. Не просто одиноки, — ведь иногда люди даже мечтают об одиночестве — а брошены, что куда страшнее, потому что брошенным не хочет быть никто.
Дети опустились на ступеньки.
Только сейчас они осознали, насколько велик Дом. В своей безутешности они думали, что сами становятся все меньше и меньше. Дом поглотил их, им никогда отсюда не выбраться, они скоро исчезнут совсем. Вот что они чувствовали, сидя на лестнице.
Вдруг сквозь грохот они услышали слабые тикающие звуки. Они доносились снизу, сверху, со всех сторон. Дети обратились в слух. Тикали часы, отмерявшие время в Доме. В каждой комнате, помимо зеркал, были часы. В том месте, где сидели дети, все часы были слышны одновременно. Как будто именно здесь сливалось воедино тиканье разных часовых механизмов со всего Дома. Клас и Клара напряженно вслушивались: в этом было маленькое утешение, маленькая надежда.
Часы продолжали идти, несмотря на грохот. Они не собирались сдаваться, как будто речь шла о жизни и смерти.
Лежа в постели, Нана, возможно, почувствовала, что дети слушают не ее храп, а что-то другое. Этого она допустить не могла. Одним-единственным вздохом она заглушила все часы в Доме.
Грохот налетел, как огромная волна, поглотив все остальные звуки. В Доме снова воцарилась Нана.
Клас и Клара встали и взялись за руки. В отчаянии, какого еще никогда не испытывали, они медленно пошли по лестнице. Надежды не было. Даже часы перестали существовать. Нана победила время. Отныне слышно будет только ее одну, и это навсегда.
Клас и Клара свернули в коридор, где когда-то встречали Зеркальных детей. То было до прихода Наны. Тогда они взяли на себя их горести, потому что своих у них не было. Теперь же Клас и Клара чувствовали себя самыми несчастными детьми на свете. Вдруг зеркальные друзья помогут им? Кто знает, может, они снова стали счастливыми?
Точно — им нужно повидать Зеркальных детей!
Они пустились бежать, но быстро устали. Коридор был очень длинный. Они шли и шли. Почему же никто не бежит им навстречу, почему они никого не видят? Клас и Клара дошли до самого зеркала, где раньше встречались с Зеркальными детьми и стояли, прижавшись лбами друг к дружке.
Но Зеркальных детей не было. Зеркала были пусты.
И тогда Клас и Клара поняли, что Зеркальных детей больше не существует.
Правитель ходил от окна к окну, проверяя, все ли фонари зажжены. Он делал это каждый вечер. И каждый вечер фонари горели, но Правитель проверял все равно.
Сверху они напоминали маленькие бледные лимонные косточки, разложенные рядами. Если хоть один фонарь не горел, это сразу бросалось в глаза. Но, как мы уже говорили, такого не случалось никогда, что Правителя очень радовало.
Кроме этого, радоваться ему было нечему.
Правительница болела и лежала в постели. Врачи утверждали, что с ней все в порядке, но вставать она отказывалась.
Ничто не доставляло ей удовольствия. Ничто.
Правитель мерял шагами комнату и думал. Он был спокойным человеком, он никогда не терял самообладания, но теперь ему казалось, что дело зашло слишком далеко.
Он из кожи вон лез, чтобы угодить ей, но в ответ не слышал ни слова благодарности. Последний раз это было так давно. Он был единственным умным человеком на земле. Единственным, кто способен понять, что нужно Правительнице.
Правительница разучилась
Когда Правитель пытался говорить с ней, она только вздыхала или шипела на него, или начинала плакать.
А ведь за детей она так его и не поблагодарила. Вообще-то за ее неблагодарность ему следовало отослать их обратно, но теперь дети уже стали частью Дома. Он даже нашел для них гувернантку.
Нану… Нда…
Правитель беспокойно прохаживался по комнате. Нана тоже стала частью дома, избавиться от нее не представлялось возможным. К счастью, Правительница это понимала. К тому же Нана была замечательным человеком, когда не спала.
Именно — когда не спала, когда не спала…
Наморщив лоб, Правитель несколько раз повторил эти слова.
Дело в том, что Нана как раз только что уснула, и мысль Правителя оборвалась. Он подошел к ближайшему окну и снова пересчитал лимонные косточки. В голове все спуталось, фонари запрыгали, но Правитель все равно их пересчитал, чтобы хоть чем-то занять себя, пока Нана спит.
Когда она проснулась, он вернулся к своим мыслям.
Давеча Правительница ему кое-что сказала, и вот он думал, как это истолковать. Это было совсем недавно. Как всегда, он умолял ее загадать хоть какое-нибудь желание, пусть загадает, и все наладится.
И Правительница ответила:
— Это все равно, что требовать от меня чуда.
Что она имела в виду? Желание и чудо не одно и то же! На следующий день Правитель спросил ее, почему она так сказала, но Правительница только заплакала. Он спрашивал ее об этом много раз, но ответа так и не добился.
Однако вчера она вдруг сказала:
— Дорогой мой, я хотела сказать лишь одно: заставить меня хоть что-нибудь пожелать под силу лишь волшебнику.
Волшебнику! Какому еще волшебнику? Правитель попросил ее выразиться яснее, но она ответила:
— Я сказала ровно то, что хотела сказать. Это под силу только волшебнику.
Ну, как ее изволите понимать?
Правитель должен был это выяснить. Он шагал по комнате, от окна к окну, и думал. Да, нелегко ему приходится.
Атмосфера в Доме царила мрачная. Причины тому было две.
Во-первых, птица Наны кричала во сне. Во-вторых, снова стало биться стекло. Это был настоящий кошмар.
Иногда Мими кричала по нескольку раз в день. Не страдала от этого только Нана, которая от крика даже не просыпалась. Нана утверждала, что Мими кричит потому, что недовольна детьми. Мими всегда кричит, когда дети глупы и невоспитанны, объясняла она. Класу и Кларе становилось стыдно. Крик Мими был страшен, жуток, зловещ, невыносим.
Посуда тоже разбивалась, пока Нана спала. Понемногу, но регулярно, иногда по нескольку раз в день. Происходило это при совершенно загадочных обстоятельствах. Дело в том, что осколки находили не на полу, а прямо там, где посуда и стояла, даже в шкафах — длинные, ровные ряды осколков.
Казалось, будто в Доме орудует привидение. Кучер возобновил свою слежку, но так ничего и не обнаружил. Ловушки были одна другой хитрее, только в них никто не попадался. Кучер подозревал Класа, но разоблачить не мог.
Старик решил, что потерял сноровку, что глаза и слух начали подводить его. Случалось, какой-нибудь бокал разбивался у него прямо под носом, но Класа он нигде не видел. Это было чересчур, кучер не мог понять, как такое возможно, и чувствовал себя никчемным.
Прошла зима, черная безутешная зима, без снега, без солнца, без луны и без звезд.
Правитель метался от окна к окну и считал фонари. Кучер продолжал охоту и в отчаянии заламывал руки. Клас и Клара неслышно бегали по коридорам и лестницам в поисках Зеркальных детей. Кричала Мими. Разбивалось стекло. Нана спала, а Правительница плакала.
В деревне Нёда жизнь шла своим чередом.
Деревья теряли листья и снова зеленели, цветы увядали и распускались, птицы улетали и возвращались.
Не возвращались только Клас и Клара.
София бродила по дому и предавалась тяжким раздумьям, Альберт трудился в мастерской. Он должен был работать дальше. Только чаши его теперь напоминали большие блестящие слезы. Каждая чаша была особенная, одна на другую непохожая, однако все они, и каждая по-своему, походили на слезы. Это всегда получалось само собой, что бы он ни делал, хотя сам он этого не замечал.
Альберт не знал, как такое возможно, но на ярмарках расходились все его изделия — все до единого, сколько бы он ни приготовил. Альберт становился знаменитым. Чтобы купить его работы, люди приезжали издалека.
Они всплескивали руками, восхищались и ахали. Альберта это удивляло. Покупатели прикасались к его чашам так осторожно, будто они были золотые. Альберт только качал головой.
Он не понимал, что люди чувствуют тайну, чувствуют горе, украсившее его чаши. Ведь нас не смущают слезы других людей, лишь бы они были красивы.
Но успех не радовал Альберта. Он не заметил, как прославился, не видел, что люди стали ему кланяться, не слышал лестных похвал.
Он думал только о детях, которых потерял.
Во всем была его вина. Он один знал пророчество Флаксы Мильдвэдер. Флакса предсказала, что дети исчезнут, и он ничего не сделал, чтобы это предотвратить. Сначала испугался, потом перестал верить — просто потому, что сразу ничего не случилось. Как можно быть таким беспечным!
О том, чтобы снова пойти к Флаксе, теперь и речи быть не могло. Флакса с ним даже не здоровалась, будто и вовсе не замечала. Оно и понятно. В деревне Флакса заявила, что больше никогда не будет гадать, и нечего к ней приходить.
София же, как и прежде, корила себя.
Это она навлекла на них несчастье, когда сказала, от детей только хлопоты. И вот поплатилась за это. Никто не может говорить такие слова безнаказанно. День и ночь ее мучили эти мысли — наяву бередили душу, во сне возвращались в виде кошмара. Она сама всему виной — она, и больше никто.
Было и другое, что никак не давало ей покоя, только она никак не могла понять, что именно. Ее не оставляло странное ощущение, будто она что-то забыла. Что-то очень важное.
Стоит лишь вспомнить, и все разрешится.
Но что же это? Что она забыла?
Иногда София делилась своими мыслями с Альбертом, но он лишь качал головой. Ты слишком много думаешь, говорил он. Это вредно. Что ж, наверное, он прав, наверное, она все придумала.
Случалось, на короткую секунду ее охватывала уверенность: да, да, все именно так! Она знает решение! Надо лишь вспомнить!
Но в следующий миг уверенность отступала, и на смену ей приходила еще более отчаянная безутешность.
— Нельзя забыть то, о чем ты даже не знаешь, — пытался убедить ее Альберт. — Твоя фантазия сыграла с тобой злую шутку.
Однажды ночью София проснулась от сильного сердцебиения. Она спала крепко, ей что-то снилось, но она никак не могла вспомнить что.
Растревоженная, встала она с постели, сердце бешено колотилось. Толком не понимая, что делает, София подошла к маленькой колыбели, которая все еще висела у очага. В колыбели скопилась куча ненужных вещей. Через край свесилась желтоватая прядь льна. София искала, искала судорожно, не зная, что ищет.
И вдруг под руку ей попался маленький, холодный и твердый предмет. Она достала его, подошла к окну. Села поближе к лунному свету. Предмет лежал у нее на ладони.
Это было кольцо, которое ей однажды подарил Альберт на ярмарке. Перстень с зеленым камнем. Ах, как же это было давно…
София надела кольцо и задумчиво поглядела на свою руку.
Ей стало спокойнее. Она сидела в лунном свете, припоминая, как все было. Ярмарка в тот год выдалась такая замечательная. Им было так хорошо!
Почему же она перестала носить это кольцо? Вот глупая… Такое красивое кольцо, надо обязательно носить его.
Денег у Альберта тогда не водилось, но он все равно купил его. Добрый Альберт. Погрузившись в свои мысли, София рассеянно крутила кольцо на пальце.
Вдруг она снова посмотрела на него.
Она вспомнила, почему его спрятала… Ей было не по себе.
Вот и сейчас то же самое. Снова всплыло странное ощущение, будто камень глядит на нее.
Ей показалось, что камень мигнул, и София на секунду замерла, не смея шевельнуться.
Затем поднесла руку к свету, чтобы разглядеть получше. На нее словно повеяло холодом. От страха Софию заколотило. Камень излучал блеск — бездонный, невыносимо печальный и не вполне человеческий.
Камень снова как будто мигнул. Это было жутко.
София сорвала кольцо с пальца и бросила. Она не смела больше смотреть на него. Сердце не унималось. Что это значит? Может, она лишилась рассудка?
София вспомнила про зловещего старика, у которого они купили кольцо. Что, если он заколдовал его?
Нет, надо успокоиться, это просто ее воображение.
Хотя все-таки странный был старик! Куда он потом девался? София не видела его ни на одной ярмарке — ни до того дня, ни после.
А Флакса — почему она так странно повела себя, увидев кольцо? В чем дело?
Софии тогда показалось, что Флакса просто хочет заполучить его. Так ли это?
София попросила ее погадать, Флакса отказалась… Но что было потом?
Да — что было потом?
София снова почувствовала, что одна знает решение. На этот раз она была уверена как никогда: ответ где-то рядом, надо лишь протянуть руку…
Но где же, где? Память как будто играла с ней, но София просто спокойно ждала… Потом, не отдавая себе отчета, подняла кольцо…
И вспомнила! Воспоминание поразило ее, как удар молнии. Она вспомнила то, что давно позабыла!
София глубоко вздохнула. Лунный свет дрожал.
Взгляд ее в последний раз падает на зеленый камень, тонет в нем. Где-то вдалеке она слышит забытые слова Флаксы Мильдвэдер. Губы Софии беззвучно повторяют:
«У тебя на пальце кольцо, София. Если с тобой приключится несчастье, пошли мне это кольцо, и я помогу тебе, где бы ты ни была. Запомни мои слова! Просто пришли кольцо».
Воспоминание вызывает у Софии дрожь, она целует кольцо.
Потом встает, одевается и выходит в ночь. Светит луна.
Деревня погружена в сон.
Но на висельной горке из окошка под яблоней струится слабый свет.
Кричит сова.
Яблоня вся в цвету. Пробегает ночной ветер, и лепестки слетают с ветвей, как снежные хлопья.
Свет в окне подрагивает.
Не дождавшись ответа на свой призыв, сова кричит снова.
София идет на свет, в руке она сжимает кольцо — осторожно, не надевая на палец…
Было уже за полночь. Флакса Мильдвэдер сидела у себя, склонившись над ткацким станком. Она задумчиво глядела на рисунок, будто что-то выискивала в нем. Свеча медленно догорала, Флакса поднесла ее к полотну, пламя всколыхнулось.
На станке сидел ворон Клуке и смотрел в окно, на яблоневые лепестки, которые облетали в лунном свете — так медленно и красиво. Он слышал крик совы.
Вздохнув, Флакса поставила свечу на место. Клуке перевел взгляд на луну.
— Смотришь на луну, Клуке? — тихо спросила Флакса.
— Да, — ответил ворон, — но я ее не вижу.
— Да, ты видишь только солнце, — проговорила Флакса, неспешно проводя рукой по полотну. Немного помолчав, она сказала:
— Ты летал в Энскестад, Клуке. Почему ты не расскажешь мне, как там было?
Клуке сидел так же неподвижно, глядя своим единственным глазом на луну. Он молчал.
— Я специально послала тебя туда, чтобы ты рассказал мне обо всем, что увидишь, — продолжала Флакса Мильдвэдер, снова передвинув свечу.
После некоторых раздумий ворон ответил, что видел только детей. Флакса озабоченно посмотрела не него.
— И больше ничего? — спросила она.
Нет, Клуке больше ничего не видел. Флаксе показалось, ворон смущен, и она уже ни о чем не спрашивала, но вид у нее был обеспокоенный.
Она понимала, что значат его слова. Клуке ни видел ничего своим дневным глазом только в одном случае — когда вокруг не было ничего красивого и доброго. Флакса ужаснулась при мысли о том, что рассказал бы ей ворон, будь у него и второй глаз — тот, который видел зло.
Флакса встревожилась. Она подняла с пола маленький бумажный свиток, который Клуке недавно нашел в лесу. Это было объявление, оно висело на дереве у дороги.
Флакса Мильдвэдер уже несколько раз перечитывала его, и сейчас с растущей неприязнью перечитала снова. На свитке затейливыми буквами было написано:
СРОЧНО РАЗЫСКИВАЕТСЯ ВОЛШЕБНИЦА
опытная, мудрая, сведущая в астрологии и других магических искусствах.
Предоставляется жилье с телескопом.
Зачем Клуке принес ей эту бумажку? На деревьях вдоль дороги висит много разных объявлений. Раньше Клуке никогда не обращал на них внимания.
При чем тут она?
Ворон летал в Энскестад, чтобы разведать обстановку, а вернулся ни с чем. Может, он что-то скрывает? В последнее время он на редкость молчалив.
Как бы то ни было — она никуда не поедет. Ни за что. Флакса с отвращением швырнула свиток на пол.
— Мудрая… — фыркнула Флакса. — Все равно никуда не поеду. Раз ты мне ничего не рассказываешь.
Но ворон спокойно ответил:
— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
— Кто бы говорил…
— Клуке хорошо слышит и слов на ветер не бросает, — молвил ворон и в знак того, что разговор окончен, сунул клюв под крыло. Флакса покачала головой. Почему-то Клуке хотел, чтобы она отправилась в Энскестад. Только вот ей этого совсем не хотелось.
Флакса вздохнула и посмотрела на полотно. Работа была не в радость, узор выходил сложный и с каждой новой нитью запутывался все сильнее. Флаксу это очень тревожило, ее силы были на исходе. Сложнее узора у нее еще не было.
Клуке, похоже, хотел спать. Флакса погрузилась в размышления. Свеча дрожала. Время шло.
Вдруг снова закричала сова.
Клуке вздрогнул, Флакса оторвалась от станка. Они переглянулись, прислушались. Тихо…
И тут в дверь постучали — несколько раз.
Флакса и Клуке неподвижно сидят на своих местах. Стук повторяется, теперь стучат настойчивее. Ворон не шевелится, Флакса медленно встает и тяжелыми, усталыми шагами подходит к двери. Колотят так, будто на кону стоит чья-от жизнь. Полная странных предчувствий, Флакса стоит, прислонившись к двери, потом отодвигает щеколду. Внутри нее идет отчаянная борьба. В эту ночь орудуют темные силы, и Флакса пока не знает, сможет ли подчинить их себе.
Стучат. Она отворяет.
Когда дверь распахивается, в комнату проникает лунный свет. На пороге стоит София, жена стеклодува. Она бледна и тяжело дышит.
От лунного света становится светло, почти как днем, София и Флакса молчат, вглядываясь в лица друг друга.
София протягивает руку.
— Вот, — все еще задыхаясь, произносит она, — вот кольцо…
Флакса Мильдвэдер не отвечает, но кольцо берет. Посмотрев на него, быстро кладет в карман юбки.
Их взгляды снова встречаются. Глаза Софии круглые, темные, напуганные и молящие. Во взгляде Флаксы нет ни следа привычной голубизны и нежности.
Возможно, это просто луна придает ему остроту и пугающую резкость. В тот миг во Флаксе что-то меняется, ее не узнать. Она растет, в бездонных глазах светится непостижимая тайна. София преисполняется трепета и в то же время обретает надежду. Она хочет напомнить Флаксе о ее обещании, но замолкает, не успев начать. Она понимает, что слова не нужны.
София просто кивает, разворачивается и, счастливая, бежит назад, вниз с горы. Надежда есть, чудеса случаются, так было и будет всегда!
Флакса Мильдвэдер оставляет дверь нараспашку. Она возвращается в комнату, и вслед за ней, словно мантия, тянется дорожка лунного света.
Свеча почти догорела, Клуке снова спрятал голову под крыло. Флакса молча смотрит на ворона.
Затем подходит к станку и проводит пальцем по черной нити, вьющейся по полотну. Флакса снова спокойна, ее губы беззвучно проговаривают красивые, непонятные слова. Рисунок нитей больше не кажется ей запутанным, в нем все ясно и замечательно просто.
Флакса водит пальцем по ковру, нить за нитью. Они излучают таинственную силу, и, впитав ее, Флакса преодолевает все сомнения. Выпрямившись, она смотрит на Клуке, — а ведь он оказался прав! — берет бумажный свиток и решительно бросает в огонь. Бумажка мгновенно вспыхивает.
— Что ж, тогда в путь, — говорит она спящей птице и поднимает клетку. Клуке даже не просыпается.
Флакса надевает плащ с пелериной, шляпа уже на ней. Сумочка, узелок с двумя стеклянными чашами, завернутыми в тряпье, и клетка с птицей — вот и все, что она берет с собой.
Оглядевшись в последний раз, она останавливается, задумчиво глядя на свечу, пока та не гаснет. Догорает и пламя в очаге.
Флакса выходит на улицу, запирает дверь и отправляется в путь. В клетке спит Клуке. Флакса улыбается…
Они быстро исчезают из виду в облаке яблоневых лепестков и лунного света.
Когда Правитель получил известие, что в Дом прибыла Флакса Мильдвэдер, он сам вышел ей навстречу.
— Милости просим, любезная госпожа, — сказал он. Голос его звучал очень приветливо, однако Правителя немного смущало, что он вынужден обращаться за помощью к такому человеку, как Флакса Мильдвэдер. Это было ниже его достоинства, и он попытался отшутиться.
— В нашем городе, знаете ли, нет ни театра, ни церкви, вот и приходится довольствоваться колдовским искусством, — сказал Правитель и сухо хихикнул.
Флакса взглянула на него своими нежно-голубыми глазами, но ничего не ответила. Впервые в жизни Правитель почувствовал неуверенность. Эта странная женщина каким-то образом вынудила его сказать больше, чем он собирался.
— Не много осталось людей, сведущих в колдовстве, — нервно добавил он, — волшебников старого толка днем с огнем не сыщешь…
Правитель запнулся. Какая ужасная женщина — она так пристально смотрела на него своими чудн
— Лично я, разумеется, не возражаю, чтобы женщины тоже занимались колдовством, — снисходительно добавил он, — совсем нет, но…
Напустив на себя глубокомысленный вид, Правитель прошелся по комнате. Гостья, улыбаясь, смотрела на него. Ну чему она, спрашивается, улыбается? Надо дать ей понять, что он не такого уж высокого о ней мнения.
— Это все капризы Правительницы, — сказал он, — что до меня, то я бы куда охотнее завел шута, хотя с шутами, скажу я вам, тоже нынче не очень…
— Да что вы говорите, — промолвила Флакса Мильдвэдер. — Кто бы мог подумать…
Это были ее первые слова, и Правитель тут же умолк.
Он никогда не утруждал себя тем, чтобы составить мнение о том или ином человеке, и потому хвастался, что «одинаково любит всех людей», но сейчас чувствовал, что эта женщина ему неприятна. Будь его воля, он бы немедленно указал ей на дверь, но ради Правительницы готов был немного потерпеть.
Они поднялись на самый верх башни, где Флаксе предстояло поселиться. В комнате и правда стоял телескоп.
— Дайте знать, если что-то понадобится, — обведя широким жестом комнату, добавил Правитель и собрался было уходить, но Флакса остановила его.
— Мне бы хотелось знать, что от меня требуется, — сказала она.
Брови Правителя поползли вверх.
— Разве я не говорил? Ваша задача, разумеется, вернуть Правительнице способность мечтать.
— Мечтать? И о чем же она должна мечтать?
— Да о чем угодно. У нее нет никаких желаний, она говорит, что заставить ее мечтать под силу лишь волшебнику. Чушь, конечно, но, как бы то ни было, теперь это ваша работа.
Говоря все это, Правитель нетерпеливо прохаживался взад-вперед. Очевидно, он считал, что Флакса Мильдвэдер могла бы сама обо всем догадаться, без столь многословных объяснений.
— Где я могу видеть Правительницу? — спросила Флакса.
— В ее покоях, разумеется. — И Правитель объяснил, как их найти. Потом коротко простился и собрался уходить, но в дверях обернулся и с выражением скуки на лице сказал:
— Имейте в виду, ваша задача — заставить Правительницу мечтать, неважно, о чем. Желания исполнять буду я. Ясно вам?
— Вполне, — ответила Флакса Мильдвэдер и улыбнулась так странно, что Правитель поспешил поскорее закрыть за собой дверь.
Флакса поставила клетку с Клуке на пол. Все это время ворон сидел молча, но это не значило, что ему все равно. Флакса выпустила его и спросила, что он думает о Правителе.
Клуке уселся на телескоп и рассеянно заметил:
— Умом не все вышли. У маленького озерца и бережок невелик.
— Да, — согласилась Флакса. — Пожалуй, ты прав.
Она попросила ворона облететь Дом, в то время как сама наведается к Правительнице.
— Вот как, — зевнув, сказала Правительница, когда Флакса вошла к ней в комнату. Равнодушно отвернувшись и не глядя на гостью, она продолжила: — Фрёкен Мильдвэдер, как я понимаю. Садитесь!
Правительница лежала в постели. Откинувшись на подушки, она устало указала на стул. Флакса молча села, а Правительница скучающим голосом продолжила:
— Фрёкен пришла позабавить меня своими фокусами. Так вот, не стоит утруждать себя! Делайте, что вам угодно, только избавьте меня от колдовства! Я этого не вынесу!
И она закрыла глаза.
— Жизнь слишком сложна. Полагать, что все проблемы можно решить с помощью колдовских трюков, наивно. Хотя фрёкен этого не понять… Да что уж там говорить, этого не понимает никто…
Она замолчала, воцарилась долгая пауза. Флакса пристально смотрела на Правительницу. Та лежала с закрытыми глазами, красивая и томная. Лежала неподвижно, не удостаивая волшебницу ни единым взглядом. Но вот красавица снова заговорила:
— Фрёкен Мильдвэдер не слишком разговорчива. Фрёкен до сих пор не произнесла ни слова.
— Я не говорю с теми, кто на меня не смотрит, — сдержанно ответила Флакса.
Правительница слабо пошевелила рукой, но глаза не открыла.
— Вот и славно, — вяло проговорила она. — Тогда фрёкен будет слушать меня, а мне не придется ни видеть вас, ни слышать. Должно быть, человеку, сведущему в колдовстве, это покажется досадным?
— Напротив, — возразила Флакса Мильдвэдер, — так оно и должно быть.
Тогда Правительница, прикрыв рот ладонью, зевнула.
— Надо же, — разочарованно сказала она, — полагаю, я смогу придумать, как оскорбить фрёкен. Я знаю, что вы состоите в заговоре с Правителем. Но не тратьте свое время попусту, вы не сможете заставить меня мечтать. Неужели вы так ограниченны, что не понимаете этого сами? Быть может, вы считаете и меня такой же ограниченной? Это оскорбительно. Приберегите свои глупые штучки для какой-нибудь дурочки…
Она замолчала и зевнула. Потом вновь затянула ту же песню.
— Я тщеславна, но не глупа. Правитель — тот и тщеславен, и глуп одновременно. Так что, как понимаете, он счастливый человек… Такие люди добры, но я не добрая, я злая… очень злая…
Флакса Мильдвэдер по-прежнему ничего не говорила, но внимательно слушала. Надо же, какая разговорчивая пара…
Правительница повысила голос:
— Я
Ей показалось, что она говорит со стеной. Флакса молчала.
И тогда Правительница, наконец, открыла глаза.
— Я привыкла, чтобы мне возражали, когда я на себя наговариваю, — сказала она, в упор глядя на Флаксу.
— Вот как, — отозвалась Флакса, — а я привыкла соглашаться.
Правительница села в постели, внимательно изучая волшебницу — сперва сверху вниз, потом снизу вверх. Она напоминала избалованную капризную девочку. Но ее равнодушие и высокомерие были напускными.
Взгляд ее застыл на руке волшебницы.
— Что это за кольцо? — спросила она.
— Просто старое серебряное кольцо, — ответила Флакса.
— Это я и сама вижу, но кольцо без камня. Вы что, потеряли камень?
— Да, его нет.
Правительница содрогнулась.
— Ужас, выглядит жутко, — возмутилась она. — Кольцо будто слепое! Немедленно снимите его!
Но Флакса Мильдвэдер покачала головой и кольца не сняла.
Правительница вздохнула и снова откинулась на подушки.
Вдруг, словно тень, по комнате проскользнул слуга. Оставив на ночном столике стакан воды и таблетки, он так же неслышно удалился.
И тут раздался страшный шум. Казалось, будто в Доме начался ураган, все задрожало и заходило ходуном.
Правительница закрыла руками лицо. Потом заткнула уши берушами, дрожа всем телом, поднесла к губам горсть таблеток и проглотила, запив водой. Ее глаза впились во Флаксу, и она раздраженно сказала:
— Можете идти, фрёкен Мильдвэдер, вы слишком засиделись. Зачем вы вообще здесь сидите? У меня нет желания говорить с человеком, который меня не слышит, к тому же я не хочу говорить, не зная, что я говорю, а как мне, спрашивается, знать, когда я не слышу собственного голоса? Как вы не понимаете — уходите немедленно!
Флакса Мильдвэдер встала и поспешно вышла.
Нане удалось пронюхать, что Клас и Клара убегают, пока она спит.
Случилось это так: забыв однажды принять пилюли, она проснулась не через полчаса, а через пятнадцать минут и увидела, что постели пусты, а дети играют на лестнице. Скандал, разумеется, был страшный. Вот почему билось стекло, пока Нана спала, разумеется, решили все. Нана тоже была в этом убеждена.
Она немедленно велела Правителю доставить ей три браслета — один побольше и два поменьше. На каждом маленьком браслете было по крючку, на большом — два крючка. Еще Нана заказала две длинные цепочки.
Теперь Класу и Кларе полагалось всегда носить маленькие браслеты, а Нана носила большой. Ложась спать, она соединяла цепочками свой браслет с браслетами Класа и Клары.
Дети должны были неподвижно лежать в постелях, так как при малейшем движении Нана вскакивала. Несмотря на храп, спала она не глубоко.
Когда Нана шевелилась на своем огромном ложе с балдахином, цепи натягивались, и порой так сильно, что детям приходилось свешивать руки. Иногда детские кроватки даже двигались по полу, так сильно она ворочалась.
Довольная, что перехитрила детей, Нана была уверена, что теперь-то битье посуды кончится. Но она ошибалась.
Несмотря на то, что оба ребенка лежали в своих постелях, прикованные к ней цепями, стекло продолжало биться, причем именно когда она спала.
Никто не мог понять, как такое возможно.
С этой загадкой столкнулась и Флакса Мильдвэдер в первый же день своего пребывания в Доме.
Только она успела выйти из комнаты Правительницы, как Мими закричала во сне. Флакса была не из пугливых, но крик этот был столь жуток, столь пронзителен, что она замерла на месте, словно пораженная ударом молнии.
Придя в себя, она быстро двинулась туда, откуда раздавался крик. Похоже, там же находился и источник страшного шума, сотрясавшего весь Дом.
Сердце Флаксы бешено колотилось, ее переполняли нехорошие предчувствия.
По дороге она не встретила ни одного человека, комнаты стояли пустые, но всюду — на столах, на полках, в шкафах — лежало битое стекло. Выглядело это странно.
На одном столе она обнаружила осколки разбитой вазы — цветы выпали, вода стекала на пол.
В другом месте раскололась надвое пустая чаша. На сервировочном столике стоял поднос с разбитыми графинами. Вино бесшумно капало на ковер, на котором медленно расползалось темное красное пятно. И нигде ни души.
Флакса прибавила шагу, скоро она уже бежала по комнатам. Внезапно ею овладело мучительное беспокойство, хотя вообще-то на нее это было непохоже. Она чувствовала, что скоро разгадает тайну.
Кто разбивает стекло? Кто кричит?
Где дети?
Шум нарастал. Флакса замедлила шаги, понимая, что она уже близко. И тут, откуда ни возьмись, на бесшумных крыльях появился Клуке и молча сел к ней плечо. От этого стало спокойнее.
Они остановились у большого окна с видом на город. Стояла весна. Было не больше трех пополудни — в такое время обычно еще светло, но беспросветный дождь, стекавший по стеклам, окрашивал день в мутные серые тона.
— Ну как, Клуке, ты что-нибудь узнал? — спросила Флакса.
Ворон кивнул и посмотрел на дверь ближайшей комнаты.
— Дети там? Ты был внутри?
Клуке снова кивнул. Флакса шагнула к приоткрытой двери, ворон так и сидел на ее плече. Флакса переступила через порог и оказалась перед тяжелой темно-зеленой шторой. Решительно отодвинув ее, она вошла в комнату.
Окна были закрыты, внутри царил зеленый полумрак. Когда глаза привыкли к темноте, у короткой стены она увидела огромную кровать с балдахином, а по бокам от нее, у длинных стен — две детские.
В тусклом свете поблескивали две цепочки, соединявшие детские кровати со взрослой. Всякий раз, когда человек в огромной кровати делал вдох, цепочки колыхались.
Внутренне содрогнувшись, но не испытывая при этом ни малейших колебаний, Флакса двинулась прямиком к большой кровати. Звуки ее шагов тонули в бушевавшем вокруг урагане.
Флакса была бледна, даже глаза, казалось, потеряли свою голубизну и светились слабым, далеким светом. Ворон неподвижно сидел у нее на плече.
Под пологом качалась клетка со спящей птицей. Клуке внимательно изучал птицу, Флакса смотрела на того, кто спал в постели. Сперва ей показалось, что в полумраке блеснули глаза, но, вглядевшись, она поняла, что это просто стекла очков.
И тут она догадалась, кто лежит перед ней. С выражением невыносимой боли на лице Флакса зажмурилась.
Она провела рукой по лбу, словно желая стереть эту картину из памяти. Но потом открыла глаза, склонилась и грустно прошептала:
— Я так и думала. Конечно же, это ты, Нана, иначе и быть не могло. Что же ты натворила, моя бедная, несчастная сестра?
Для Флаксы, которая очень давно не видела свою сестру и наверняка предпочла бы, чтобы их встреча произошла как-то иначе, это был тяжелый миг. В ее голосе звучала какая-то грустная нежность.
Вдруг Нана зашевелилась во сне, цепочки загремели. Издав предупредительный крик, Клуке сорвался с места и исчез за пологом.
Прежде чем выскользнуть из комнаты, Флакса еще раз посмотрела на сестру взглядом, до краев полным сочувствием и тревогой.
А в следующее мгновение Нана и Мими проснулись, и в Доме снова стало тихо. Но странная была эта тишина. Когда Флакса возвращалась к себе той же дорогой, что пришла, ей казалось, будто вокруг нее витают призраки. Клуке полетел вперед.
Проходя через какой-то зал, Флакса увидела старого кучера — он застыл в неестественной позе с разбитой чашей в руке. Флаксу он не заметил.
Потом она снова увидела его, уже в другой комнате. Теперь он держал в руке осколки вазы, но и теперь не заметил ее.
В третий раз он попался ей с разбитым графином, по рукам стекало вино, и глаз он не поднял.
Как он мог с такой скоростью перемещаться из одной комнаты в другую и выглядеть при этом так, будто не сходил с места? Однако скоро Флакса забыла о нем.
У нее были другие заботы.
Поднявшись к себе в башню, она погрузилась в раздумья. Окна ее комнаты смотрели на все четыре стороны, но днем беспрерывно лил дождь. К вечеру он прекратился, тучи рассеялись, и ночью на небе высыпали звезды.
Флакса подошла к телескопу и направила его вверх.
Ее не удивило, что расположение и движение светил на небе напомнили ей рисунки нитей на коврах, только наверху все было намного больше и красивее.
Некоторые мудрецы утверждали, что люди и звезды взаимосвязаны. Флакса в это не верила. Она даже фыркнула — какая дерзкая мысль. Сходство она видела, но никак не взаимосвязь.
Всему свое место. Здесь, внизу — мирское.
Наверху — небесное. Утешительно думать, что, как бы события ни повернулись здесь, внизу, звезды всегда останутся неизменны.
Клуке был того же мнения.
— Каждый жизнь свою сам проживает, — говаривал он. — Что с того звездам?
Прошел день или два.
Правительница порозовела и начала вставать. Она постоянно посылала за Флаксой Мильдвэдер и все время с ней ссорилась. Это как будто шло ей на пользу.
Сейчас она стояла у открытого окна в своей комнате, теплый ветер играл с ее мягкими волосами. Светило солнце.
— Кстати, как вы меня называете? Фрёкен должна называть меня Правительницей, — раздраженно заметила она.
Флакса Мильдвэдер стояла рядом в плаще и шляпе — Правительница послала за ней, как раз когда она собралась выходить.
— Ну что вы, как же я могу называть вас Правительницей, когда вы даже с собой не можете справиться? — ответила Флакса спокойно и уверенно, без тени грубости.
На улице было так хорошо — это был первый погожий день в нескончаемой череде дней темных и серых. Лето, наконец, добралось и сюда, на север, до самого Энскестада, и здесь, в мрачном Доме, его приход был особенно радостен.
Флакса подняла лицо к небу. Она улыбалась, ее мысли были далеко-далеко.
— Фрёкен дурно воспитана, — слышала она голос Правительницы. — Когда я хочу, чтобы фрёкен мне возражала, фрёкен соглашается, когда мне нужно, чтобы со мной соглашались, фрёкен мне перечит.
— Я просто говорю то, что думаю, — кротко ответила Флакса, продолжая размышлять о своем. Она чувствовала ясность и собранность. Чувствовала, что готова к действию. Она выполнит свою задачу. День для путешествия был самый что ни на есть подходящий.
— Нельзя говорить то, что думаешь. Надо говорить то, что думают другие, неужели фрёкен этого не знает?
— Нет.
— Тогда мне придется заняться вашим воспитанием!
— Вряд ли это имеет смысл…
— В таком случае любые попытки заставить меня мечтать также бессмысленны, — упрямо заявила Правительница.
Флакса углубилась в свои мысли, и голос ее теперь звучал словно издалека.
— Разумеется. К тому же меня это мало интересует. В жизни есть более важные вещи…
Правительница резко подалась вперед и, задыхаясь, воскликнула:
— Как вы смеете такое говорить! Что еще за более важные вещи? Что может быть важнее?
Флакса по-прежнему глядела на небо и ответила не сразу. Она почуяла первые летние запахи — цветущие деревья, жасмин…
— Что важнее?.. — сказала она, наконец. — Многое… Почти все на свете важнее человеческих желаний. Какой в них прок?
Правительница молчала. Вид у нее был удивленный, но не рассерженный. Она совсем запуталась в своих чувствах. Она не понимала эту разряженную, как пугало, женщину — да и саму себя не понимала. В ней боролись смирение и гнев, грусть и ликование.
Раньше было проще. Вот уже много лет она испытывала только досаду, а эти новые чувства были ей незнакомы, она совсем не знала, что с ними делать. Всему виной эта женщина. Правительница хотела обидеть ее, оскорбить, высмеять. Но не могла. Что бы она ни говорила, Флаксе было все равно, как об стенку горох.
Волшебница заявила, что желания Правительницы, видите ли, не самое важное на свете. Какая наглость! Только почему же Правительницу это не рассердило?
Почему она воспринимала подобное унижение почти с облегчением? Ответа у нее не было.
Посмотрев на Флаксу, Правительница равнодушно произнесла:
— Вот вы стоите и пялитесь в небо — что вы там увидели?
— Облака. Они похожи на овечек, пасущихся на небесном лугу там, наверху, между башнями.
Правительница вдруг стала похожа на маленькую девочку. Птичий гомон звучал за окном все громче и громче, Правительница серьезно склонила голову набок и молча смотрела на облака.
Когда же она, наконец, ответила, ее голос зазвучал совсем иначе, чем прежде.
— Знаете, в детстве я пасла овец — конечно, не на небесном лугу, а всего лишь на жалком клочке земли, но все равно красивом. Это было давно, с тех пор прошло много лет…
Ветер подхватил прядь ее волос и закрыл лицо, Правительница отодвинула волосы в сторону и продолжила так же серьезно, под аккомпанемент птичьего пения:
— В то время я мечтала, что разбогатею и буду получать все, что захочу, но я не думала, что эта мечта сбудется. Однако она сбылась, я получила все, и даже больше. Именно поэтому, поймите, я перестала мечтать… а не просто от собственной злости.
Флакса посмотрела на Правительницу, их глаза впервые встретились, и обе поняли, что в глубине души они друзья. Флакса обрадовалась, Правительница же была сбита с толку и испугалась. Когда Флакса ответила ей, та попыталась даже напустить на себя насмешливый вид.
— Желания почти всегда сбываются, — сказала Флакса. — Но мы часто не понимаем, когда и как это происходит. И наши собственные желания порой оборачиваются против нас. Нельзя сегодня мечтать о том, что не сможешь принять завтра. Важно помнить об этом всегда…
Правительница отошла от окна и стала нетерпеливо расхаживать взад-вперед.
— В таком случае лучше вообще не мечтать, — резко ответила она. — Почему никто не понимает, что иногда хочется сохранить свою мечту такой, какая она есть? В этом доме у меня отняли мои мечты, все мои желания сбываются, прежде чем я успеваю их загадать. Это жестоко…
Она снова встала у окна и взяла Флаксу за руку. Глаза ее сверкали.
— Из-за этого я стала злой. Я хочу и должна быть злой, особенно по отношению к Правителю, потому что это он крадет мои мечты. Своих-то у него нет, но он об этом даже не догадывается.
Беспомощно озираясь, Правительница выпустила руку Флаксы.
— Фрёкен, мне нравится Правитель, поэтому я буду злой до тех пор, пока он не поймет. Да, я так решила!
В эту минуту по комнате неслышно, как тень, проскользнул слуга. Оставив на столе таблетки, стакан воды и беруши, он так же неслышно исчез.
Правительница в ужасе проследила за ним взглядом.
— Нана ложится спать, — вздохнула она. — Давайте прокатимся — на улице так хорошо! Я спрошу, не хочет ли Правитель прогуляться с нами.
Она позвонила. Пришел слуга, и Правительница велела ему приготовить экипаж. В ее взгляде появилось испуганное, загнанное выражение, как всегда, когда Нана засыпала.
— И поживее! — крикнула она вслед слуге и обернулась к Флаксе. — Не выношу ее храпа, — объяснила она. — Меня это приводит в отчаяние.
Тогда Флакса решила воспользоваться случаем и спокойно спросила:
— А почему бы вам не попросить Нану уехать?
Правительница занервничала. Видно было, что ее мучают сомнения и чувство вины. Нана принадлежит Дому, объяснила она, к тому же детям нужна гувернантка.
— Так верните детей их родителям! — сказала Флакса, подчеркивая каждое свое слово и вызывающе глядя на Правительницу.
— Скажете тоже, — нетерпеливо ответила та, — можно подумать, это я придумала взять детей, нет, это была его затея, а теперь они принадлежат Дому…
— Вот оно что, — сказала Флакса, — понятно! По-вашему, я тоже принадлежу Дому?
— Конечно, а как же иначе? Ну, пойдемте же!
Но Флакса не сдвинулась с места, и Правительница тоже осталась стоять, против своей воли, словно обездвиженная пронзительным голубым взглядом Флаксы.
— В свое время я объясню вам, кто принадлежит Дому, а кто нет, — многозначительно проговорила волшебница.
Тут раздался первый раскат грома, и дамы поспешили на улицу.
У крыльца их уже ждал Правитель с экипажем.
Расселись, и карета покатилась.
Правитель решил, что будет любезен с Флаксой Мильдвэдер. Колдунья, похоже, времени зря не теряла — здоровье Правительницы явно шло на поправку. А это главное.
Правитель великодушен и не станет демонстрировать свою неприязнь.
Экипаж медленно катился по улицам, и Правитель гордо показывал свой город. Вот здесь когда-то задумывалась площадь, здесь должна была стоять церковь, здесь ратуша, здесь театр, купальня, школа.
Он описывал постройки в малейших деталях: с портиками и колоннадами, арками и сводами, рассказывал о парках с невероятными деревьями и цветами.
Город должен был стать самым великолепным в мире, объяснял он, и Флакса Мильдвэдер сразу догадалась, что именно поэтому он так никогда и не был достроен.
Правительница молча сидела, откинувшись на подушки. Глаза ее были закрыты до тех пор, пока они не выехали за городские ворота.
Как только карета оказалась за городом, Правительница очнулась.
Вокруг царило лето. Приход его был совершенно естественным и в то же время неожиданным. За долгую темную зиму Правительница всегда успевала позабыть, насколько восхитительна эта пора.
Она смотрела на овечек, пасущихся в вышине. Взглянув Флаксе в глаза, она снова почувствовала, что они друзья, только ее это больше не страшило. Она совершенно не понимала, как они могли подружиться, но думать ей об этом не хотелось.
Правительница долго сидела, позабыв обо всем вокруг, вдыхая нежные ароматы и слушая пение птиц.
Она забыла о Городе желаний, о Доме и обо всем, что было. Она припомнила, как бедной девочкой бегала босиком по траве и собирала цветы. Какие это были цветы? Какие нравились ей больше всего? Вдруг Правительница улыбнулась и мечтательным голосом произнесла:
— Вот бы мне букетик шиповника, но только бутоны. Когда я была маленькая, я всегда собирала только бутоны, прежде чем они распустятся…
Правитель очнулся от своих размышлений и посмотрел на Флаксу Мильдвэдер так, будто она сотворила чудо. Потом наклонился к Правительнице и торжественно изрек:
— Дорогая… ты загадала желание!
Правительница в ужасе открыла глаза и снова зажмурилась. Она ничего не ответила, ее губы скорбно дрожали.
Однако Правитель, гордо и победно улыбаясь, заявил:
— Мой друг, я исполню твое желание, как только нам попадется куст шиповника.
В экипаже стало тихо. Слышно было лишь пение птиц. Лошади мчались во весь опор, впереди открывались все более прекрасные виды. Дорога вилась вдоль реки, мимо лугов и цветущих канав. Повсюду в траве мелькали цветы, но шиповника здесь не росло.
Между путниками возникло странное напряжение. Правитель, нервно улыбаясь, смотрел по сторонам, Правительница сидела с закрытыми глазами, а Флакса Мильдвэдер, выпрямившись, глядела вдаль.
Никто не смел произнести ни слова.
Они словно оказались во сне, и стук копыт, птичьи трели и легкое благоухание цветов ограждали их от реальности.
Карета подъехала к рощице, где рос шиповник, и остановилась. Правитель вылез из экипажа.
Правительница не смотрела на него, они с Флаксой сидели неподвижно и не заговаривали друг с другом — что-то удерживало их от разговоров.
Прошло немало времени, прежде чем Правитель вернулся. Руки его были пусты, он шел медленно, низко склонив голову.
Правительница наконец открыла глаза. Ее лицо было напряжено и серьезно.
— Где мой букет? — спросила она.
— Все цветы уже распустились, — виновато ответил Правитель, — я не нашел ни одного бутона.
— У меня не будет цветов? — удивленно спросила она.
— Нет, — проговорил Правитель с болью в голосе.
— Как, вообще?
Правитель был раздавлен. Он пообещал, что пошлет слуг, и они наверняка найдут бутоны, нужно лишь набраться терпения, но Правительница была непреклонна.
— Нет, я хочу букет сейчас! И я хочу, чтобы собрал его ты!
Правитель умолял ее передумать и заказать букет уже распустившихся цветов, но Правительница только покачала головой.
— Зачем мне распустившиеся цветы? — спросила она. — Это желание выполнимо.
Правитель готов был провалиться сквозь землю, но Правительница вдруг протянула к нему руки и улыбнулась.
— Спасибо, друг мой, — мягко сказала она, — спасибо, что ты наконец-то позволил мне сохранить мою мечту.
Правитель оторопел, но в то же время он был счастлив — ему, наконец, сказали его любимое слово «спасибо». Правительница снова улыбнулась и продолжила:
— Ты дал мне то, что никто не сможет у меня отнять. Если бы ты подарил мне бутоны, о которых я мечтаю, то еще до наступления вечера они бы распустились, а назавтра потеряли бы свои лепестки. Теперь же они навсегда останутся для меня маленькими розовыми бутонами, которые никогда не распустятся и никогда не опадут, останутся такими, как я вижу их в своих мечтах. Спасибо, что позволил мне сохранить их!
Правитель взошел в экипаж и посмотрел на Флаксу Мильдвэдер. Он не знал, чт
В его голове промелькнула самодовольная мысль: а что, если мне суждено творить только добро? Но он отмахнулся от нее. Как ни странно, эта мысль не показалась ему интересной. Сейчас для него звучал только голос Правительницы.
— Теперь ты понимаешь? — тихо спросила она.
И он услышал свой собственный голос:
— Нет, пока нет, но думаю, что хочу понять.
Нана не знала, что в Доме поселилась Флакса Мильдвэдер. Не знали об этом и дети, а если бы знали, то не вспомнили бы, кто она такая.
Флаксе предстояло выдержать битву с Наной, и до начала битвы она не собиралась сообщать ей о своем присутствии. Ворон Клуке должен был докладывать ей обо всем, что происходило между Наной и детьми.
Клуке бесшумной тенью проносился высоко под потолком. Никто, кроме Мими, его не видел, а Мими была нема как рыба. Но даже если бы Мими могла говорить, она бы ни о чем не рассказала Нане. Она не имела ничего против того, что в Доме появилась другая птица, и тайно перемигивалась с Клуке.
Флаксе Мильдвэдер таким образом удалось все разузнать о повадках Наны, о ее уроках с детьми и вообще обо всех ее действиях.
Для нападения Флакса выбрала урок пения. Это был любимый урок Наны — отдохнувшая и грозная, на уроке вокала она чувствовала себя на высоте, пение было ее коньком и придавало ей сил.
Но не лучше ли дождаться момента, когда Нана будет более уязвима? Нет, для Флаксы это было неприемлемо. Она хотела играть на равных. В состязании обман недопустим. Однако нельзя давать Нане время на подготовку, как бы Флаксе этого ни хотелось. Бессовестная, хитрая и коварная, Нана не умела играть честно.
И все же они были сестры. Как и Флакса, Нана олицетворяла силы природы, в обеих было нечто сверхчеловеческое, и они понимали это. Сражение между ними должно проходить по законам дикой природы: побеждает сильнейший. Чем бы это ни обернулось.
Поэтому нечестно нападать на Нану в минуту слабости. Чтобы окончательно победить зло, нужно дать ему все шансы и сражаться на равных. Обмануть зло нельзя. Так же и с Наной.
Зная все это, Флакса занялась приготовлениями. Они касались не только Наны.
Во-первых, она попросила Правителя и Правительницу прийти на урок пения.
Они сказали, что им не хочется, — ну что им там делать? Но видя, как серьезно настроена Флакса, согласились. Они вспомнили прекрасную прогулку за городом и пообещали прийти. У них было смутное ощущение, что сегодняшнее чудо произошло не без ее участия, хотя Флакса просто сидела в карете и ничего особенного не делала.
Затем волшебница поспешила наверх в свою комнату и о чем-то условилась с Клуке. После разговора с птицей Флакса предалась раздумьям. Она сидела, распахнув все окна в башне и позволив летнему ветру гулять по комнате. Она готовилась к встрече с Наной.
Начался урок пения, и Флакса Мильдвэдер спустилась в зал, где Нана занималась с детьми. Над ее головой, взмахивая сильными крыльями, летел ворон Клуке. В руках Флакса держала две чаши Альберта-стеклодува. При встрече с Правителем и Правительницей она вручила каждому по чаше и просила крепко держать их в течение всего урока.
Правительница в ужасе смотрела на чаши.
— Они похожи на слезы, — проговорила она.
— Это и есть слезы, — ответила Флакса Мильдвэдер.
Супруги недоуменно взглянули на нее, не понимая, к чему она клонит, но не посмели ослушаться и последовали за ней.
Урок уже начался.
Когда они вошли в зал, ни Нана, ни дети их не заметили. Флакса знаком велела Правителю и Правительнице остановиться и молча ждать.
С улицы в комнату сочился зеленый свет. Снаружи окна закрывали вьющиеся растения; шторы, как и обои, тоже были зеленые.
Посреди комнаты расположилась Нана. Она пела.
Напротив нее, вжавшись в стену и словно окаменев, стояли Клас и Клара. Их взгляды были устремлены на Нану. В клетке под потолком сидела Мими.
Нана допела и впилась глазами в детей. На минуту воцарилась тревожная, дрожащая тишина.
Нана удостоверилась, что пауза возымела на детей должное действие, и, повышая голос на каждом слове, прогремела:
— А теперь мы проверим, как обстоит дело с вашим слухом, дети! Пойте! Пойте! ПОЙТЕ!
Клас и Клара, как всегда, запищали, испуганно и сипло.
Нана затряслась от гнева и, сжав кулаки, медленными шагами двинулась к детям.
Но тут случилось то, что не входило в ее планы. Клас и Клара заметили, что их зовет к себе ворон, и побежали.
Нана Клуке не заметила и вся вскипела от злости. В два прыжка она догнала детей, поймала их своими огромными ручищами и вцепилась им в уши.
— Неужто вы думаете, что такие бездарные, немузыкальные уши могут избежать наказания?! — прошипела она. — Ах вы, пустые горшки! Стойте смирно, жалкие, пустые
И вдруг, откуда ни возьмись, перед ней выросла Флакса.
Прямая, спокойная, натянутая как струна. Пелерина на ее плаще колыхалась, поймав луч солнца, крылышки бабочек на шляпе заблестели.
Увидев ее, Нана отпрянула, но детей не выпустила. Торжествующая злобная улыбка расплылась по ее лицу, рот скривился, глаза зловеще заискрились.
Она ни капли не испугана и вряд ли удивлена. На лице ее только презрение. Она кажется такой огромной, такой могущественной, такой необъятной. Флакса Мильдвэдер рядом с ней ничтожно мала. Нет никаких сомнений, кто из них сильнее и кто победит в этой битве.
Правитель и Правительница замерли на месте.
Но Флакса стоит к ним спиной. Они не видят ее глаз. И не должны их видеть, ибо сейчас ни один человек не смог бы вынести этот взгляд. Его нельзя описать никакими словами.
Нану трясет, но пока она еще держится. Ее взгляд тоже ужасен, но кроме ненависти, жестокости и зла в нем нет ничего особенного. Зато взгляд Флаксы похож на ураган, на извергающийся вулкан, только ее глаза при этом остаются такими же голубыми и безмятежными, как летнее ночное небо. Потушить этот взгляд невозможно.
И вот раздается голос, звучащий словно из глубины веков, размеренный, вселяющий ужас:
— Нана, дети меняются, послушно нашим желаниям. Посмотри на свои горшки!
Нана пытается выдержать взгляд Флаксы, но ее веки подрагивают, она еще сопротивляется, но вскоре сдается. Она опускает голову и ищет детей.
Потом резко подается назад, и злоба в ее глазах сменяется ужасом.
Правитель и Правительница словно окаменели. Это видят все.
В руках у Наны два горшка, которые она держит за ушки. Класа и Клары нигде нет.
И тут вскрикивает Мими. Так громко и страшно она еще никогда не кричала. Но на этот раз она кричит не во сне, и в ее голосе слышится какая-то потусторонняя, неземная боль.
Крик затихает, вслед за ним раздается звон бьющегося стекла. Вся стеклянная посуда в Доме разлетается на мельчайшие осколки. Лопаются зеркала, трескаются и сыплются на пол оконные стекла — такой пронзительный и страшный был этот крик.
В руках у Правителя и Правительницы осколки. Чаши, которые вручила им Флакса, разбились прямо у них на глазах.
Правительница не в силах сдержать слез.
На короткое мгновение все останавливается. Воцаряется тишина, внутри которой нет ничего, кроме пустоты. Словно жизнь остановилась и не может продолжаться. Словно после крика Мими все кончилось.
Но тут ворон Клуке срывается с места, беззвучно подлетает к клетке Мими и открывает ее своим клювом.
Мими вылетает. Она летит на свет, через разбитое окно, через спутанные стебли вьющихся растений. Выбравшись на свободу, она торжествующе взмывает вверх, высоко-высоко в небо. Мими ни разу не оборачивается, просто исчезает вдали, и торжеству ее нет предела.
Клуке сидит на подоконнике и смотрит ей вслед. Когда Мими пропадает из виду, ворон объясняет:
— В стародавние времена мы были молоды вместе, мы понимаем друг друга…
Его слова вызывают странное движение в комнате, Правитель и Правительница растерянно переглядываются, Правитель берет супругу за руку.
Нана словно лишилась рассудка — носится по комнате, хватает свои вещи и что-то бормочет себе под нос. В панике выбегает из комнаты, но тут же снова возвращается. Ее взгляд мечется по сторонам и наконец останавливается на Флаксе. Нана подходит к ней, их глаза встречаются, но уже без ожесточения. Силы оставили Нану, она сдалась.
— До встречи, сестра, — говорит она так, словно для нее очевидно, что их встреча неминуема.
Флакса рассеянно кивает.
— Да, — отвечает она, — увидимся…
И Нана уходит.
Правительница же прильнула к плечу Правителя и плачет. Он гладит ее по голове, но видно, что он и сам расстроен. Он не злой и, когда видит, как Флакса поднимает горшки, сердце его сжимается.
— Это я во всем виноват, — повторяет он, — я виноват, я… Мне нет прощения…
— Бедные дети, — сквозь слезы говорит Правительница, — неужели они никогда снова не станут детьми? Неужели они навсегда останутся горшками, фрёкен?
Прежде чем уйти, Флакса Мильдвэдер подходит к ним. Ее странные глаза полны сострадания.
— Нет, не навсегда, — отвечает она. — Только до тех пор, пока они здесь, потому что в этом Доме они могут быть только горшками.
— А если они вернутся к себе домой? — взволнованно спрашивает Правитель.
— У себя дома они снова станут детьми.
И тогда Правитель говорит то, что в жизни говорить не собирался. Он говорит «спасибо».
А Правительница сбивчиво шепчет:
— Я желаю… я желаю вам счастья!
— И я желаю Правительнице того же, — говорит Флакса и идет к двери. Потом оборачивается и кричит:
— И Правителю тоже!
И Правитель во второй раз говорит ей «спасибо». Флакса впервые обратилась к ним так: Правитель и Правительница — что бы это ни значило…
Расправив крылья, Клуке поднимается в воздух и, словно телохранитель, сопровождает Флаксу. Она устала.
В Доме много лестниц и комнат, слишком много.
В одном из залов Флакса встречает старого кучера. Он стоит, склонившись над круглым столом, по краю которого лежат осколки двенадцати бокалов. Тень старика упала на белую скатерть, напоминая тень от стрелки часов, остановившихся навсегда.
Флакса Мильдвэдер подошла ближе и коснулась его рукой.
— Не стоит ломать над этим голову, — медленно говорит она. — В последнее время стекло билось от крика птицы. Мальчик не виноват. Но птица улетела, и детей больше нет, так что беспокоиться не о чем…
Кучер ее не слышал и не видел. Он был стар, часы остановились, стрелка указывала на семь.
Флакса Мильдвэдер заметила это и поняла, что настал вечер. Надо торопиться.
Флакса покинула Дом через черный ход, она не хотела выходить через городские ворота и нашла в стене небольшую дверцу, которая вела прямо к Реке забвения. Там была причалена небольшая лодка.
Клуке уселся на корме, горшки Флакса поставила на нос.
Отчалили, лодка заскользила по воде.
Ветер, гулявший днем, успокоился, вода была ровной и гладкой, Флакса какое-то время сидела, не опуская весел и глядя на заходящее солнце.
В воде отражался Дом. Каким же невесомым он казался! Отражение мерцало и подрагивало, пока лодка медленно проплывала сквозь него, как сквозь сон.
Флакса начала грести. Спустились сумерки, весла двигались легко и плавно.
Речка была глубокая и таила в себе много давно ушедших воспоминаний. То, что погружается в эту воду, исчезает навсегда. Флакса знала это.
Добравшись до другого берега, она поняла и другое: все исполнено. Она подняла весла на борт и медленно обернулась.
Все было так, как она и думала. На носу спали Клас и Клара. Горшки бесследно исчезли. Флакса взяла плед, лежавший в лодке, и укрыла детей. Клуке следил за ней взглядом.
— Это было колдовство, — сказал он.
— Нет, просто иллюзия, — уточнила Флакса.
— Для других — но не для тебя?
— И для меня тоже — ведь я должна и сама видеть то, что хочу показать другим. Горшки были видением, Клас и Клара все время оставались детьми.
Ворон молча кивнул.
— Клуке знал и на обман не поддался, — заверил он ее.
Флакса улыбнулась и долго смотрела на него, но ничего не говорила. Привязав лодку к дереву, она легла на дно, завернувшись в плащ. Клуке уже спал, спрятав голову под крыло.
Они продолжат путь завтра, сейчас им надо отдохнуть.
«Здорово будет снова сесть за станок, — подумала Флакса Мильдвэдер. — Кроме этого, мне ничего не надо. Надеюсь, колдовать больше не придется. Я слишком умна для этого. Сейчас этого было не избежать, но вообще-то свой челнок стоит держать при себе и не трогать чужого полотна…»
Лодка тихонько покачивалась.
Вскоре уснула и Флакса. Шляпа лежала рядом, ночной ветер играл с крыльями бабочек на тулье. Флакса слегка улыбалась, но спала без сновидений.
…желанное сбудется, если не враг тебе Рок.
Первое, что увидела София, придя на ярмарку, была кукольная лавка. Она почувствовала резкую боль и, не смея взглянуть на кукол, хотела скорее бежать.
Но куклы неодолимо тянули ее к себе, сердце готово было выпрыгнуть наружу. Она будто снова переживала тот страшный день, когда пропали дети. За что ей такие муки?
В том же самом месте, в том же углу лавки висела точно такая же кукла, о которой тогда мечтала Клара. Кукла с длинными золотыми косами, в черном бархатном пальто и кружевной шали лилового цвета. Та самая кукла, которую, как утверждала продавщица, купила Клара незадолго до своего исчезновения. Но вот теперь эта кукла снова висела там, и София завороженно и испуганно смотрела на нее, словно перед ней был призрак. Кукла покачивалась на нитях, и Софии показалось, будто она смотрит на нее своими блестящими голубыми глазами-пуговицами.
В отчаянии София со всех ног бросилась прочь от этого места. Она не станет ничего рассказывать Альберту — зачем бередить его рану, ему и без того слишком горестно.
Не рассказала она ему и о своем ночном визите к Флаксе Мильдвэдер. К чему будить в нем тщетные надежды, которые на долю секунды испытала сама?
Она так слепо доверилась Флаксе Мильдвэдер и, пожалуй, продолжала ей верить до сих пор. Но иногда у нее возникала нехорошая мысль: а вдруг Флакса просто перехитрила ее, чтобы завладеть кольцом? София изо всех сил старалась отделаться от этой мысли, но безуспешно.
Она примчалась в лавку и принялась помогать Альберту. Его изделия, как всегда в последнее время, пользовались большим спросом.
Было лето, вовсю светило солнце. Вокруг мелькали радостные лица — люди ждали вечернего ярмарочного гулянья.
Но когда после полудни Альберт продал всю посуду, София захотела вернуться домой. Что им делать на ярмарке? Какое уж там гулянье. Не до веселья им.
Да, согласился Альберт. Лучше поехать домой. Погода хорошая, их ждет приятная дорога. Можно ехать не спеша, хоть всю ночь, лишь бы не оставаться на ярмарке и не мучиться воспоминаниями.
Он убрал в лавке, и они пошли искать свою телегу, которую оставили в лесу неподалеку от ярмарочной площади.
Они миновали луг, окруженный замшелой каменной изгородью. На лугу раскинули лагерь цыгане. Здесь стояли их кибитки и сохли яркие одежды, развешенные на солнце после стирки.
Из одной кибитки доносилась музыка, кто-то играл на скрипке. Это была грустная мелодия. Скрипач был одинок. София и Альберт не стали останавливаться.
Чуть поодаль на изгороди сидел ворон. Они поравнялись с ним, но ворон не шелохнулся, он серьезно рассматривал свою тень. Он не испугался и не взлетел, хотя слышал и видел проходивших мимо людей.
— Это часом не одноглазый ворон Флаксы Мильдвэдер? — спросил Альберт и остановился, но ворон поднял голову, и Альберт увидел, что у того два глаза.
— Нет, — ответил он сам себе. — Не он. У Клуке только один глаз, а у этого — два.
Альберт хотел идти дальше, но София задержалась. Она подошла ближе к изгороди и внимательно пригляделась к птице. Что-то в ней было знакомое. Сидя к Софии боком, ворон глядел на нее одним глазом, и София никак не могла истолковать его взгляд. Она мучительно пыталась вспомнить, что же он ей напоминает. Сердце ее забилось. Глаз ворона был зеленый. Он мигал. Софию охватило странное, пьянящее чувство нереальности происходящего. Не может этого быть.
Нет-нет, она узнала его, узнала по неясному свету, что видела однажды в лунной ночи. Он тоже мигал, точь-в-точь, как сейчас. Сомнений нет.
Зеленый камень на кольце, который не давал ей покоя, который, как ей всегда казалось, следил за ней, как глаз животного, — глаз птицы.
Был ли это глаз Клуке?
В ее голове пронеслось все, что она когда-либо слышала о вороне Флаксы. Говорили, будто бы он потерял свой глаз, заглянув слишком глубоко в Колодец мудрости. София никогда в это не верила.
Говорили также, что то был ночной глаз, лунный, злой глаз. И потому с тех пор ворон видел только светлое, доброе и хорошее. Даже тени своей — и той разглядеть не мог.
Но этот ворон на изгороди рассматривал не что иное, как свою тень. Он видел ее. И видел много больше. У этой птицы был глаз, который заглянул на самое дно Колодца мудрости. Теперь София знала. Это действительно был глаз Клуке.
Вот почему кольцо так беспокоило ее. Кто же сможет носить на пальце глаз птицы? От этой мысли становилось жутко.
Закатное солнце выстрелило вечерним светом, таким ярким, что слепило глаза. Все небо вдруг озарилось. Каменная изгородь, где сидел Клуке, покраснела. Дорога засияла, словно была покрыта золотом.
Все вокруг затихло. Не слышно было даже шума ярмарки. Только одинокая цыганская скрипка все вела свою песню.
Но мелодия теперь звучала иначе, звуки вступили друг с другом в беспорядочную борьбу, и грусть сменилась ликованием.
Мелодия не отличалась ни красотой, ни отточенностью — ее извлекали грубые руки из простого инструмента, но столько в ней было неподдельного счастья, что сравниться с ней не могло ничто в мире.
Клуке почувствовал, что должен лететь вслед за музыкой, — расправил крылья и взмыл в небо.
Альберт взял Софию за руку и сжал ее ладонь.
Теперь они видели, кто играл на скрипке. Музыкант вылез из кибитки и сел на камень среди луговых цветов.
Это был маленький старичок, почти что карлик. Борода и волосы закрывали лицо и светились в закатном солнце. Старик казался древним.
Это он когда-то продал Альберту кольцо для Софии.
Старик их не видел, он просто играл.
И вдруг, прямо на позолоченной солнцем дороге, Альберт и София увидели двух детей, а за ними Флаксу Мильдвэдер. В последних лучах чернел силуэт ее развевающегося плаща. Заметив их, волшебница развернулась и исчезла.
Дети пошли дальше одни. Альберт и София бросились им навстречу. Это Клас и Клара. Они спокойно идут рука об руку, ни капли не изменившиеся, хотя прошло столько времени.
Альберт и София долго не выпускают детей из объятий. Никто ничего не говорит, но потом Клара берет Софию за руку и тянет за собой — точь-в-точь, как раньше.
— Матушка, мы должны посмотреть на куклу, — говорит она. — Как ты думаешь, ее еще не продали?
И тут София и Альберт понимают, что дети не помнят ничего из того, что с ними было. Как такое возможно?
Они не знают, но тот, кто переплыл через Реку забвения, навсегда забудет то, что случилось на противоположном берегу. Он будет помнить лишь то, что было прежде, на берегу, к которому он причалил.
Клас и Клара никогда не вспомнят Дом, Правителя и Правительницу. Не вспомнят они и Нану.
Все это на веки вечные утонуло в Реке забвения.
Только вот почему-то, поднимаясь по длинной лестнице, они чувствуют иногда необъяснимый страх. Или с замиранием сердца подбегают к зеркалу — и всегда радуются, находя там свое отражение.
А бывает, проснутся среди ночи от того, что им померещилось, будто они прикованы к огромному великану. Тогда София зажигает свечку и говорит, что им это приснилось.
— Это просто сон — пусть забудется он, — нежно шепнет она им на ухо.
И дети забывают.
Это был просто сон — просто сон.
Но сейчас они ни о чем таком не думают.
Садится солнце, они все вместе гуляют по ярмарке. Смотрят на пляшущих медведей и на девушку на ходулях. Катаются на карусели и выбирают подарки.
В кукольной лавке все уже продано. Кроме куклы с золотыми косами, в бархатном пальто и лиловой шали.
Продавщица озадачена. Как же так — она ее и не заметила. Да она и не шила такой куклы к этой ярмарке. Откуда она взялась? Это просто загадка. Но Софии и Кларе нет до этого никакого дела.
Какая разница! Когда Клара взяла куклу на руки, все снова встало на свои места. Круг замкнулся. Больше никто и ничего знать не должен. И понимать тут нечего.
Довольно того, что Флакса Мильдвэдер знала. Это ее судьба — знать и понимать больше других.
В тот вечер она снова стояла под яблоней. Дерево отцвело, но Флакса видела, что яблок к осени уродится очень много. И не сосчитать.
Год будет хороший.
— Клуке, — задумчиво сказала Флакса ворону, сидевшему на яблоне. — Теперь ты знаешь — или нет?
— Да, я знаю, — ответил ворон.
Они переглянулись.
— Твой глаз позеленел оттого, что слишком долго лежал на дне Колодца мудрости…
— Знаю, — сказал Клуке.
— Что ты еще знаешь?
Ворон помолчал, потом, взглянув на нее своим лунным глазом, ответил:
— Все. Солнце не знало, где его дом, луна не знала своей силы, а звезды — своего места, но Клуке уже знал, что такое жизнь.
Внимательно выслушав его, Флакса Мильдвэдер кивнула.
Ворон снова стал самим собой. Он вновь обрел свой второй глаз, древний глаз. Теперь он видел все. Теперь он снова мог смотреть как в прошлое, так и в будущее.
Клуке смотрел на Флаксу своим добрым глазом. Пока это был единственный его глаз, Флакса не доверяла ему. Но теперь верила. В нем светилась надежда. Флакса улыбалась — улыбались и ее нежно-голубые глаза.
— Что ж, тогда я могу снова сесть за станок, — сказала она и пошла в дом.
Клуке остался сидеть на дереве. Он слушал…
Слушал стук ткацкого станка. Слушал шум времени. Слушал, как капает с травы роса…
Мария Грипе (1923–2007) — одно из важнейших имён в истории мировой литературы для детей. Многие её романы — в том числе «Дети стеклодува» — были экранизированы и стали театральными постановками. Её книги удостоены множества литературных наград и переведены на 29 языков. Особенно писательница ценила премию Г. Х. Андерсена, которую получила в 1974 году, ведь это был любимый автор её отца. В 2005 году, ещё при жизни Марии Грипе, издательский холдинг «Бонниер Карлсен» учредил литературную премию её имени. За свою долгую жизнь Мария Грипе написала 38 книг для детей и юношества.