Жанна Санжихаева:

Меня зовут Жанна. Мне 48 лет. Живу в Улан-Удэ, столице Республики Бурятия, рядом Байкал. Почти половину прошлой жизни я работала журналистом в разных СМИ. И вот уже больше 10 лет на фрилансе. Теперь снова жизнь меняется.

На удаленной работе я редактировала тексты, включая художественные, но теперь начала собирать материал уже для своей книги – о монгольской кухне. Собираюсь на время переехать в Монголию, чтобы исследовать все на месте, хотя традиции моей национальной кухни, бурятской, очень близки монгольским. Монголия совсем рядом, до границы у нас тут не больше 300 км. И поделюсь секретом: еще хочу собрать на книгу о таком феномене монгольской культуры как «сульдэ», о нем наверняка слышали только те, кто читал про Чингисхана. Это довольно мистическая вещь, которая относится к базовым ценностям монгольского мира, но понимание ее может принести пользу и за его пределами. А еще было бы здорово рассказать о том, какие кочевые традиции сегодня применимы, например, в быту. И чем это может быть полезно человеку в любой точке мира. Я убеждена: хочешь сохранить – отдай.

Как я вижу, никто особо сейчас, в середине января 2023 года, не загадывает, что будет дальше. Но хорошо, когда есть чем заняться. Разумеется, я забыла, что когда-то в позапрошлой жизни, в бытность мою поклонницей группы «КИНО», написала письмо Виктору Цою. Накануне моего сорок восьмого дня рождения ко мне в соцсети постучался автор этой книги – Виталий Калгин. Он прислал мне фотокопию найденного среди других моего письма в архиве Цоя. Спустя несколько дней я все еще не решаюсь прочитать это письмо. Слишком много это значит для меня. Но хорошо, что Виталий предложил рассказать мою историю. Так я смогу во всем разобраться. Ведь хороший же повод окинуть беглым взором прошлое и понять, куда ты пришел и почему.

На Цоя меня «подсадила» старшая двоюродная сестра Ольга. Мы были очень близки в те годы, Мне было 13, а Ольге, соответственно, 15 лет. Мы стали слушать «КИНО» и крепко зациклились на Цое. Когда мы написали ему эти письма в 1990 году, мне уже исполнилось 15, и мы были окончательно сформировавшимися «цоеманками».

Обычные фанатские будни. Мы были похожи на сегодняшних поклонниц корейских «айдолов». То есть, по меньшей мере сначала это было что-то сугубо девчачье и возрастное. Поначалу для нас Цой был просто классный взрослый парень с гитарой, который всем нравится. Что еще надо, чтобы влюбиться? Симпатичный, необычный, популярный, да еще и поет. Теперь я понимаю – нам повезло, что нашим «айдолом» оказался именно Цой. Что-то нужное вместе с его песнями было вложено в нас.

Позже многое изменилось. В случае с Цоем иначе и быть не может. Глубина становится доступной не сразу. Я могу говорить только за себя – не знаю, что думает об этом Ольга. Мы выросли и все забыли, у каждой своя жизнь.

У меня развилось увлечение в целом рок-музыкой. В молодости меня можно было встретить в околопанковской тусовке нашего города. В кругу знакомых нашей местной хардкор-звезды – Алексея Фишева, более известного как «Угол». Славные были времена. Во многом именно в те годы и среди тех людей формировалась моя личность. Или одна из личностей.

Там я встретила и ныне уже бывшего мужа, который тоже был поклонником «КИНО». На почве музыкальных вкусов мы поначалу и сблизились. Ездили вместе на концерты. А во время беременности нашей дочерью я часто слушала «Король и Шут» и The Doors, такие вот были причуды между приступами тошноты. Потом наступила взрослая жизнь, работа, дела, стало не до музыки.

У моей дочери уже диплом живописца, но она продолжает учебу по другой творческой специальности. Цоя она тоже уважает. Более того, Виктора теперь слушает и моя племянница 15 лет. Круг замкнулся. Хотя это уже не моих рук дело.

Знаете, как это бывает, когда гонишь от себя воспоминания, а потом оказывается, что именно это и не дает тебе двигаться дальше? Что надо прожить все снова и переоценить, чтобы отпустить. Так что продолжаем вспоминать.

Первой песней «КИНО», которую я услышала, была «Перемен». Не знала, кто исполняет. Был период, когда она звучала, что называется, из каждого утюга. И поначалу я лично не особо впечатлилась. Совсем ребенком была. Но тут Ольга с горящими глазами и кассетой «Группа крови», так началось мое воспитание.

То было время кассетников! Оно заслуживает отдельного описания, но не буду отвлекаться. Замечу только, что магнитофона у меня долгое время не было, а просить у родителей я не решалась. Мы жили очень скромно, нас с моей младшей сестрой тогда растила по факту уже одна мама, она была фельдшером, а по характеру – слишком гордой, чтобы использовать карьерные возможности, которые предоставляла в те времена ей работа. Каких-либо необходимых в нашем городе связей у мамы не было, а подхалимничать она не умеет.

Но у нас было все необходимое, хотя уже наступали голодные времена. Не 90-е, но дефицит повсюду еще советский. Хорошо, что из деревни всегда помогали продуктами родственники, и мы привозили на зиму мясо аж за 700 км. А вот магнитофон мне тогда казался излишеством. Потом, в старших классах, уже после гибели Цоя, кассетник у меня все же появился – перешел от дяди, который купил себе крутой бобинный магнитофон. Я была абсолютно счастлива. Потому что вслед за Цоем стала слушать уже других отечественных рокеров. И все это в итоге очень сильно повлияло на меня. Можно было бы сказать, что без них я была бы сейчас, в мои 48, совсем другим человеком, совершенно иной судьбы. Но, как буддистка, я смотрю теперь через призму кармы. И получается, что я просто не могла не начать слушать эту музыку.

А была же еще виниловая пластинка! Альбом «Ночь». Отец Ольги принес для нее откуда-то. Заслушали до дыр, конечно. А кассетник был у Ольги, и она находила эти кассеты, откуда-то приносила, какой-нибудь неслыханный, практически раритетный «45». Не было счастья, сравнимого с моментом, когда вставляешь эту кассету и нажимаешь на кнопку.

Жизнь у меня тогда стала интереснее. Благодаря состоянию, которое я назвала бы «охота». Наверное, оно знакомо всем фанаткам. Нахождение в настороженном состоянии, пытаясь выловить из пространства какую-либо весть о кумире. Всегда готовый восхититься. Только методы поиска, разумеется, сильно отличаются от методов нынешних «армиз», например. Интернета ж не было.

Зато были библиотеки. Возьмем, к примеру, школьную. У меня дошло до того, что я запросто уходила с какого-то не слишком значимого для меня урока, и прямиком в библиотеку. Там брала подшивку журнала, где хотя бы теоретически могло быть что-то о Цое и группе «КИНО». Наугад. «Пионер», «Смена», «Советский экран»!

Сидишь, внимательно пролистывая страницы, затаив дыхание, в охотничьем азарте. С умным видом листаешь все подряд. Цой тогда был уже настоящей звездой. И, соответственно, в прессе о нем часто писали.

И вот оно! Цой! Его фото! Горячая волна восторга. Но виду не подаешь. А между пальцев зажата булавка английская. И вот незаметно ее расстегиваешь. И будто всей кожей по сторонам оглядываешься, не видит ли кто. Вроде никого. И начинаешь вырезать булавкой из журнала драгоценную добычу – фото Цоя. Несешь потом в кармане фартука, по-прежнему сдерживая сумасшедший восторг, хотя так хочется заорать на всю школу.

Думаю, в те годы усилилась и моя любовь к тексту и письму, которая затем станет профессией. Тогда я впервые стала писать что-то вроде статей – о Цое и рок-музыке – в тетрадочке, которую потом давала читать одноклассникам. Первый опыт публикации, так сказать. На госэкзамене по литературе в 11-м классе я написала сочинение, которое начиналось словами «Мои любимые поэты – Лермонтов и Виктор Цой». И что-то там в аргументации было, кажется, о свободе и тому подобном. Думаю, это был своего рода манифест моих моральных ценностей. Получила «пять»… Так что не зря, может, в библиотеках сидела? Что-то ведь там еще и почитывала. Стыдно, конечно, за порчу периодики. Хотя журналы те в нашей школьной библиотеке, пожалуй, больше никто и не читал. Вот мое фанатское счастье.

Концерт! «КИНО» приедет! В наших медвежьих краях такого сроду не могло произойти! Наш город, пусть и столица Республики, но далеко не миллионник. Но Цой приехал в Иркутск, столицу соседней области, до него почти 500 км. Ходили от нас туда только поезда. Ну, и на своем авто можно было доехать, конечно. Да только кто ж нас, соплячек, повезет. Мне 15, Ольге – 16. Давай отпрашиваться. Но родители и слышать не хотели, конечно.

Ни слезы, ни шантаж, ни угрозы порезать вены и уйти из дома (впрочем, и угрозы такие себе, только насмешить), ни мольбы, ни обещания, ни торг – ничто не могло поколебать родителей в убеждении, что все это дикий бред. И лишь спустя три дня террора с непрекращающимся нытьем моя мама вдруг согласилась. Дала денег, благословение и адрес дальней родственницы. Мы с той и не знакомы были. Приезжаем на рассвете, ни поесть, ни попить, где – не знаем. Нужна база. Концерт вечером, а ночью – уже обратный поезд. Впервые одни без родителей на поезде, да еще в общем вагоне.

27 мая 1990-го. Насколько помню, концерты на том стадионе у «КИНО» шли два дня? И наш день был последним, воскресенье. Было уже по-летнему жарко. И это был особенный день, конечно. Много ли в жизни дней, когда сбывается мечта? Да еще такая, исполнение которой кажется настолько нереальным. Все равно что захотеть ходить вверх ногами или перемещаться в пространстве и времени с помощью плевка. Мне кажется, с тех пор у меня такого и не было.

Спасибо родителям. Тогда они позволили нам пережить опыт, который научил, что мечтать действительно не вредно. Что и для нас, обычных девчонок, возможно невероятное. И Цою спасибо. Думаю, та история до сих пор помогает нам верить в лучшее даже в самые трудные моменты.

Наши места на трибуне оказались рядом с воротами, откуда Цой с группой выходил и куда ушел после концерта. Никто не знал, откуда он появится, а он вышел из этих ворот почти под нами, и посмотрел оттуда вверх, а мы там. И успели вполне еще подбежать и помахать ему. И он вроде улыбнулся. В легкой рубашке с засученными рукавами, весь в черном, как обычно. Только гитара белая. Помню, удивило, какие светлые у него глаза, почти желтые. Когда же уходил, все уже знали, куда, и нас довольно жестко прижали к перилам. Но мы все равно радостно орали вместе со всеми, а он задержался там внизу, у ворот, и помахал рукой.

Визг и рев там стояли, конечно, до небес. Стадион «Труд» в Иркутске вмещает пятнадцать с половиной тысяч зрителей, и, хотя трибуны позади сцены были пусты, мне трудно представить, что подобное там когда-либо повторилось. Да, «BTS» там вряд ли появится, однако стадион этот видывал звезд мирового уровня. Но переорать фанатов Цоя… Мне кажется, это вряд ли. Наша многотысячная масса пела в один голос, вместе с Цоем, каждую песню. Так, что его самого иногда и не было слышно. Отлично помню, как во время «Группы крови» он попросил, интеллигентно так: «Помягче, пожалуйста». Чем вызвал еще более оглушительный рев. Потом все послушались. На время. Узнала, что ладони после аплодисментов могут быть в синяках.

Через 3 месяца Цоя не стало. А концерт этот оказался его прощальным подарком.

Хотя мы договорились, что «Цой жив», а все же… Это было еще одно невероятное событие. Я не помню, откуда мы узнали. 15 августа мы были у бабушки в деревне, шел дождь, когда Ольга пришла и, рыдая, сказала об аварии в Латвии. Наверное, какое-то радио тогда у нас было.

Я не плакала. То есть плакала, но не по-настоящему, что ли. Потому что его гибель казалась мне нереальной, а потому незначительной, наверное. Помню надписи по всему городу: «Цой жив». На стенах домов, на заборах. А потом я заканчивала школу, поступила в институт, пришли «лихие 90-е». В 23 года внезапно стала журналистом, не имея специальной на то подготовки и образования, прошла путь до главных редакторов СМИ. Более 20 лет. А потом все опять поменялось.

Удивительно, что у меня совершенно выпало из памяти, как мы с Ольгой написали и даже отправили эти письма Цою в 1990-м, еще живому. Когда я расскажу эту историю и поставлю точку в тексте, то открою фотокопию моего письма и прочту его. Узнаю, наконец, что там написано. И, кажется мне, начнется что-то… Или вернется? Важное, потерянное мною в течение всех этих странных лет, неизвестно где и когда. То, без чего и жизнь моя складывалась довольно бестолково?

Потому что он – прочитал. И что бы там ни было, в том письме, мои слова коснулись его. Пусть мимоходом, сразу вслед за тем забытые. Я не думаю, что он бы мне вообще ответил, хотя и говорят, что отвечал своим фанатам. Виталий сказал, что Цой просто не успел ответить. Будто я нуждаюсь в утешении. Но это не так. Я счастлива получить от Цоя даже такой привет. Весточку от самой себя, какой была я на заре своей жизни. Полной благоглупостей, надежд и сил.

Я уже большая девочка, мне давно не 15. Думаю, там и отвечать нечего было, разве что заставить себя притворяться. Возможно, он мог бы написать, что уже все сказал – в своих песнях. Совершенно не имеет значения, хотел ли Цой ответить очередной поклоннице его таланта.

Он мне все равно ответил – через 33 года. Ведь как рукописи не горят, так и письма не остаются без ответа. Ни одно написанное письмо, был на него ответ физически или нет – не остается без ответа. Потому что мы, каждый из нас – больше.

Я обязательно еще напишу сама себе то, что мог бы написать мне Цой – но только мне сегодняшней. Думаю, теперь ему было бы что мне сказать.

«Ты – больше. Больше, чем просто тело, чем ситуация, которую проживаешь, чем даже твоя маленькая жизнь, чем время, в котором пришлось родиться. Ты – больше, чем все это. Просто знай и помни. Всегда есть момент, чтобы увидеть это. А теперь иди. Смелее».

Это как проснуться после долгого кошмара и понять, что все страшное было неправдой. Увидеть первозданное вечное солнце, и выйти из дома к нему навстречу. Навстречу настоящей жизни, где возможно все.

Наше поколение многие называют потерянным. Мы родились в СССР, а потом внезапно шагнули в капитализм. Мне кажется, на сломе эпох погибли не только наши пацаны в 90-е, став бандитами или коммерсантами. В некотором смысле мы все – не пережили это, растеряв заложенные с детства ценности или не найдя им применения в жизни. Говорят, рожденные в 70-х ничем особенным в России не отличились. Если это так, то одна из причин в том, что у нас внутри много чего сломалось, многие из нас и сами сломались. Но зато – у нас был настоящий Цой. И это, видимо, компенсация.

Насколько все же он сильная фигура. До сих пор, спустя более чем три десятилетия, он – герой, настоящий, ничем не замаранный. И не только для нас. С тех пор еще не было в стране равных ему. Без компромиссов – герой.

Только что закончился 2022-й. Наверное, еще один перелом в истории России. Видать, уж такая у нас карма – менять эпохи одну за другой, иногда не успевая стать своим в каждой последующей. Цоя нет с нами уже почти 33 года, и все давно забыто, все те мечты. Забыты и надежды того времени, о которых, казалось, тогда и пел он «Перемен». Хотя перемен мы хлебнули даже больше, чем хотелось бы многим.

Тогда казалось, что начинается что-то сложное, страшное, но обязательно прекрасное, большое, ради чего стоит жить и умирать. Но оказалось, все мимо. Сансара всех сделала, как обычно. Что вообще там было, в том прошлом веке, кто вспомнит, кому он нужен, кому мы нужны. Иногда кажется, что у тебя не осталось больше ничего, чем стоило бы жить. Но однажды, беспросветной бессонной ночью бездумно листая Ютьюб, ты вдруг слышишь уже забытый, но такой родной голос: «И есть еще белые-белые дни… Но все, что мне нужно – это несколько слов, и место для шага вперед…».

Встаешь утром, и идешь снова жить, и улыбаешься, и делаешь какие-то дела, чаще суетные, курам на смех, но это не имеет значения. Потому что он уже спел это все – про тебя. И все не зря. Ты – есть. Потому что есть тот, кто тебя понял и рассказал о тебе – тебе же самому. Так, как ты сам и не смог бы рассказать. Вот почему Цой – жив.

Я с благодарностью отпускаю эту часть своей жизни. Которая была забыта, да вот напомнила о себе. Чтобы я успела проститься. И что-то взять с собой.

Смелее.

Теперь я поставлю точку. И открою письмо из прошлого. Письмо к себе самой. Как выразилась Ольга: «Какая-то капсула времени». Она-то свое прочла уже. Оно было короткое. А вот у меня там что-то опять многабукафф, как всегда.

Увижу эти слова, которые когда-то видел Цой. Его глазами. Моими глазами. И все закончится. И все начнется.

10 марта 1990 года из Горьковской области в Ленинград, на адрес рок-клуба, девочка Женя отправила следующее письмо: