Сейчас мне кажется, что я тогда уже обо всём догадалась.

– С фортепианным квартетом имени Ипполитова-Иванова.

– А кто играет в этом квартете? – спросила я.

И вдруг поняла, что уже знаю кто! Ира, Серёжа и Оля.

Оказалось – и правда, Аня играет с моими однокурсниками!

Мы когда-то давно учились с Ирой и Серёжей, потом с Олей. А с Ирой и Серёжей даже играли трио Бетховена – почти двадцать лет назад!

И у них в программе сказки Сергея Козлова, Евгения Клюева, ещё другие… Аня читает, а мои друзья играют. Разную музыку – и совсем старинную, и современную. Ещё с ними Диана, скрипка, я с ней познакомилась позже. А тогда мне вдруг стало немного обидно. Чего они играют там… сказки с музыкой – и без меня?

Так что в самом скором времени мы стали играть вместе.

Это так удивительно – встретить старых друзей и обнаружить, что с ними так же легко и весело, как раньше! Но главное – с ними можно делать общее дело, играть «сказки с музыкой». Сначала – сказки и рассказы разных хороших писателей, даже классиков, а потом…

А потом Аня попросила и меня придумать истории для наших концертов. Про музыку.

Так что эти сказки сначала были написаны для сцены; и только спустя несколько лет мы решили сделать из них книгу. Вот эту, которую вы держите в руках.

Конечно, я хочу сказать огромное спасибо и Ане Куненковой-Боголюбской, и квартету имени Ипполитова-Иванова – без них этих сказок не было бы. Отдельно поблагодарю Диану Кемальман – она в квартете обычно играет скрипку, но иногда уступает мне; а бывает, что мы играем и все впятером! И ещё хочу сказать, что Ира Грайфер не только прекрасная пианистка, но и невероятно вкусно готовит, любит собирать в своём доме гостей; а дом у неё волшебный – с роялем! Что Оля Коган – не только здорово играет на альте, но ещё и самый надёжный человек в мире. Всегда найдёт все ноты, обо всём договорится, в любое время суток придёт на помощь. А ещё Оля обожает свою собаку. А Серёжа Ананич – не только отличный виолончелист. Он может пробежать марафон, отправиться в далёкий лыжный поход, сплавляться по бурным рекам. Но самое главное – эти академические музыканты готовы отложить все свои нужные, серьёзные дела, если нам надо играть сказки. Потому что сказки – одна из самых важных вещей в мире.

Надо сказать ещё, что сказки на сцене и в книге выглядят по-разному. В спектакле или концерте, в сопровождении музыки они звучат не так, как при чтении с бумажной страницы. Чтобы составить книгу, их пришлось немного изменить. Так что в сказках появились даже новые персонажи, а к тем историям, которые уже несколько лет живут на сцене, добавилась ещё одна, сегодняшняя. Может быть, поэтому она оказалась чуть взрослее, чем другие сказки.

Всё было не так. Всё не то, и непонятно, как дальше. Зачем вообще надо было переезжать?

Женя шла из музыкальной школы. Из новой музыкальной школы.

Не сказать, что в старой было хорошо; а про обычную школу и говорить нечего. Везде было не очень – но, по крайней мере, Женя твёрдо знала одно: на скрипке она играть умеет. Что может – то может. И на всех отчётных концертах, на всех «мероприятиях» – разной степени дурацкости – она шла и играла. Нет, она не вундеркинд, и не так чтобы как-то блестяще получалось. Но – получалось.

Почему-то думалось, что после переезда всё станет лучше. Новая жизнь! Но пока в этой новой жизни ничего хорошего не просматривалось.

Домой идти не хотелось. Само слово «домой» казалось Жене для нового жилья неподходящим. Там вроде бы всё нормально, но… чужое. Чужие обои, чужой шкаф… и запах. Не то чтобы плохо пахнет – кажется, паркетным лаком, – даже приятно, как будто чем-то новым… но не так, как по-настоящему дома. Непривычно и неуместно.

Поэтому Женя пошла не к трамвайной остановке, а наоборот – за школу, туда, где какие-то непролазные кусты. Смело раздвигала их скрипичным футляром – вот, хотя бы какой-то толк от этой скрипки.

Там, откуда она приехала, было совершенно не с кем разговаривать. Был только старый тополь с огромным дуплом: в него можно было залезть и придумывать разные истории. Единственный друг. Но потом Женя из дупла уже выросла. Можно было, конечно, и без дупла – просто рядом постоять, погладить рукой. Но теперь и до тополя сотни километров. И ему уже никак не расскажешь всё-всё: как она надеялась, что тут, в новом городе, у неё появятся друзья. Не только среди деревьев, но и среди людей. И что в музыкальной школе сразу поймут, что она, Женя, умеет. И сразу же попросят где-то выступить – и она согласится, ей очень даже не жалко.

…Неожиданно кусты закончились, и Женя вышла на открытое, ясное пространство. Вот это да – река!

«Вот сюда и буду ходить», – подумала она пока ещё не с радостью, но с облегчением. Найти своё место – про которое будешь знать только ты; и сразу же будет куда спрятаться от любых неприятностей. Ещё бы найти подходящее дерево – где бы лучше устроиться?

А вот!

Корявый ствол разделяется на несколько толстых сучьев, в середине – удобная развилка. Листья больше, широкие… что это? Не дуб, не берёза, не липа, не каштан. Кто?

Через минуту Женя уже сидела в развилке, надёжно устроив скрипку между нижними ветками. Гладила дерево по стволу – кора бугристая, на ней, словно на обоях в Жениной старой детской, проступали лица странных существ, силуэты фигур. Вот – слон. Самый настоящий слон, точно! А рядом – заяц пристроился, одно ухо загнул. А это кто? Крылья… дракон?..

– И всё же – что ты за дерево? – спросила Женя шёпотом.

– Орех, – услышала она тихий шелест внутри своей головы. – Грецкий.

Женя потрогала кору рукой. Интересно – дерево и правда ответило ей, или она разговаривает сама с собой?

– Орех – южное дерево, – уточнила она на всякий случай. – Тут такие не растут.

– Растут, – ответил Орех, – хотя и очень редко. Меня привезли сюда саженцем, издалека.

– Значит, ты тоже переехал, как и я? А ты помнишь, как ты был маленьким?

– Не очень. Помню только, что я не сразу прижился в этой почве и зимой было непривычно холодно – у меня отморозилась большая ветка, её пришлось спилить. Но – оказался в целом морозоустойчив, и вот… расту. И мне даже тут нравится! Здесь река, там город… И ветром музыку доносит…

Ветка шевельнулась, конечно, от ветра, но Женя перевела за ней взгляд в сторону школы. И удивилась:

– Неужели тебе это нравится? Ведь там же дети, это музыкальная школа! Они же совершенно не умеют играть! Ну, не все, но многие.

– А ты строгая девочка. – В голосе Ореха послышалась улыбка. – Не кажется ли тебе, что ты ко всему относишься слишком серьёзно?

И тут Женю прорвало.

– Конечно серьёзно! Ты только представь – я пришла, думала, что мне дадут играть сложный концерт… а мне сказали – будешь играть в квартете. В каком ещё квартете! Ты, наверное, думаешь: как это прекрасно, играть музыку вместе. Но это совсем не то! Это не квартет, а… недоразумение! Ничего не может быть прекрасного, если тебе назначено играть с тремя мальчиками, которые… которые…

– Которые – что? – мягко спросил Орех. – Они как-то обидели тебя?

– Да не меня! Понимаешь… они совсем ничего не могут! Там такой один есть – Никита. Он совсем не умеет считать и все время глупо смеётся – хотя сам же и сбивается. Я ещё только зашла, а он сразу спрашивает: «Это ты, что ли, Женя?» – прямо вот так! А потом – на меня совсем не смотрит, упёрся в свои ноты. А как вместе начать, если не смотреть?!. Потом ещё Митя. Этот с виолончелью, он всё время фальшивит. И, кажется, злится. Вот чего злиться, если сам же и не можешь чисто сыграть?

– Ну, как, – ответил Орех. – Это как раз чаще всего. На себя и злишься, что не выходит.

– Ну да, это конечно… Но мне даже страшно с ним, понимаешь? Так смотрит… кажется, сейчас как швырнёт свой пульт с нотами – прямо в меня!

– Ладно, я понял, – сказал Орех. – Похоже, тебе и правда непросто. Ну, а кто у нас четвёртый? Квартет – это же четыре, так?

– Четвёртый – Серёжа… И этот Серёжа вообще какой-то странный. Он просто молчит, и всё. В окно смотрит. Мне кажется, он вообще ничего не хочет… Только ждёт, пока урок закончится и можно будет идти. И, понимаешь, вот всё равно… они такие разные, но как будто втроём – вместе. А я им мешаю, я им – лишняя.

– Подожди, – остановил её Орех. – Они же только учатся. Ты же не думала, что они сразу заиграют, как большие артисты?

– Нет конечно. Я и сама могу иногда ошибиться. Но, понимаешь… понимаешь, мне кажется – они мне совсем чужие. Все – совсем – чужие, понимаешь? Я тут не могу!

Орех помолчал, а потом заговорил – тихо, будто из самой сердцевины ствола.

– Женя, – сказал он, – ты знаешь, бывают такие грустные дни. Особенно в самом начале. Тебе кажется, что тут чужой воздух, чужая земля – твоему стволу холодно, корни никак не желают прорастать в эту почву. А листья толком ещё не выросли.

– Да… Нет, а откуда ты знаешь, что я Женя?

– Очень просто, – ответил Орех, – мне рассказал твой Тополь.

– Мой Тополь! Вы знакомы! – обрадовалась Женя. – Нет, подожди! Как – рассказал? Вы, что ли, общаетесь… на расстоянии?

– Да, как и люди. Вы ведь давно умеете разговаривать через провода, а теперь и через воздух! А мы – через землю. Земля же общая для всех.

– Значит, ты слышишь мой Тополь! Как он там вообще? У него… всё в порядке? Он меня помнит?..

– Помнит и скучает, – сказал Орех. – Говорит, когда ты была маленькая, любила придумывать сказки. А теперь выросла, но сказочные истории любишь всё равно. Потому что в сказке иногда можно рассказать больше, чем в истории «про настоящую жизнь».

Они помолчали. Женя гладила Орех по стволу, рассматривала причудливые фигуры.

– А ты тоже умеешь? Придумывать сказки? – спросила наконец она.

– Ещё не знаю, – ответил Орех. – Но пока не попробуешь – и не узнаешь. Про кого будет сказка?

– Про слона, – быстро ответила Женя.

– Почему? – удивился Орех.

– Ну, как! Слон же… понимаешь. Он как будто я, – Женя смутилась. – Ну, как объяснить!

– Совсем не похоже, – ответил Орех. – Слон же такой большой! А ты – не очень.

– Понимаешь, Орех, слон… Не в том дело, большой он или нет. Главное – другое…

Женя обняла ствол, прижалась к нему щекой и закрыла глаза.

– Мне кажется, ты сейчас поймёшь.

Она погладила пальцем кору и снова увидела слона. Он был совсем небольшой – скорее даже маленький, – но, вне всяких сомнений, это был именно слон. Ведь главное в слонах – не размер, а что-то совсем другое.

* * *

Карликовый Слон поселился в лесу недавно. Раньше он работал в цирке: жонглировал мандаринами, ходил по узкому бревну и пускал хоботом мыльные пузыри. Но зрители бывали недовольны. Ведь они шли смотреть слона, слон – это что-то о-очень большое! А наш Слон был маленьким. Не так чтобы совсем, конечно, – просто очень маленьким для слона.

«Посмотрите на него! – говорили люди. – Разве это слон? Совсем не похоже. Наверное, это такая собака. Или кошка. Или просто крупная мышь!»

Это было обидно. Просто ужас как обидно! И совершенно несправедливо: слон, конечно, был маленьким, но не до такой же степени!

К тому же он умел и танцевать, и жонглировать, и ещё играл на скрипке! Он специально стал учиться: ему казалось, это так красиво! И зрителям будет интересно.

Но тут он просчитался. Люди, которые хотят слушать скрипку, идут обычно не в цирк, а в филармонию или консерваторию. А в цирк идёт тот, кто хочет увидеть настоящего слона, большого. Преогромного. А наш слон – сами понимаете.

И он ушёл в лес, построил себе там шалаш и вечерами тихонько играл на скрипке. Без всяких слушателей, а просто потому что это красиво. И никто над ним не смеётся.

По правде говоря, смеяться было и некому. Ведь рядом никого не было. Это Слона огорчало. Он завёл себе вафельницу и пил чай с вафлями, и ему ужасно хотелось кого-нибудь угостить. Но никто не шёл.

И вдруг однажды в дверь постучали!

Это только так говорится, что постучали; а на самом деле и двери никакой в шалаше не было. И кто-то просто вежливо покашлял у входа и просунул длинноухую голову внутрь.

– Здравствуйте, Заяц! – обрадовался Карликовый Слон. – Вы любите вафли?

– Я яблоки люблю, – ответил Заяц. И внезапно добавил: – И ещё у меня есть друг Дракон. Он любит и яблоки, и вафли. Он, знаешь, какой большой! Во! А как дунет огнём – во! И от твоего шалаша одни угольки останутся.

Слон не испугался. Он сразу понял, что Заяц сам слегка струсил. Наверное, не ожидал увидеть слона, пусть и не очень большого. И от растерянности соврал. Выдумал себе друга Дракона, сильного и могучего. Для уверенности.

– Может быть, вы хотите чаю? – вежливо спросил Карликовый Слон.

Заяц кивнул, его уши задели блюдце с вафлями, и всё рассыпалось по земле.

– Не волнуйтесь, я сейчас всё уберу! – сказал Слон.

Заяц смутился ещё больше и попытался перевести разговор на другую тему.

– А за той канавой живёт Носорог! – сказал он.

– Я очень хотел бы с ним познакомиться, – сказал Слон.

– Не советую, – сказал Заяц. – Он совсем не то, что мой друг Дракон. Этот Носорог грубый и неделикатный, вот что.

«Странно, – подумал Слон. – Его друг Дракон может спалить мой шалаш до угольков. А грубым и неделикатным считается Носорог. И откуда, кстати, в здешнем лесу взялся Носорог?»

Но вслух он ничего не сказал, чтобы не обидеть Зайца.

Разговор не клеился.

– Хотите ещё чаю? – спросил Карликовый Слон.

И тут… тут послышался топот и грохот! Такой грохот и топот, что задрожали стены шалаша.

А Заяц, кстати, не задрожал.

– Это он, Носорог, – сказал он. – Он всегда так громко ходит, когда злится.

– На что?

– А кто его знает. Я же говорю, неделикатный.

«Странный какой-то гость этот Заяц, – подумал Слон. – Придумывает друзей-драконов, наговаривает на соседей. И потом, не любит вафли. Но, с другой стороны, лучше такой гость, чем вообще никакого!»

– А это что у тебя? Скрипка? – спросил Заяц. – Чья это?

– Моя, – скромно ответил Слон. – Я играю. Пока не очень хорошо, но учусь.

– Можно мне? – спросил Заяц. И, не дожидаясь ответа, схватил смычок.

Тут Слон не выдержал:

– Положи сейчас же! Нельзя! Это же не так просто, это уметь надо!

– А я умею, – нахально сказал Заяц.

«Сколько можно», – подумал Слон; и ещё он подумал: «Если гость может сломать мне скрипку, так лучше тогда не нужно вообще никаких гостей!»

– Скрипку брать нельзя, – тихо, но твёрдо сказал он.

– Ну и не надо, – неожиданно согласился Заяц, – и уйду. И совсем уйду, и пожалуйста!

И он ушёл, а Слон остался один. Совсем.

Он испёк себе ещё четырнадцать вафель, но это не помогло.

Тем временем неподалёку опять раздался топот и грохот, и шалаш опять затрясся. Должно быть, Носорог шёл обратно.

«Ну и соседи у меня, – думал Слон. – Один всё время врёт про друга Дракона, а другой – грубый и неделикатный. И зачем я только ушёл из цирка? Ведь там можно было жонглировать мандаринами, ходить по бревну и пускать хоботом мыльные пузыри. И ведь не все надо мной смеялись, вовсе даже не все! А только некоторые. Вечно эти некоторые всё портят».

Он взял скрипку, но у него сегодня не очень получалось. Скрипка пела не так-то и хорошо, если не сказать совсем честно: плохо. Наверное, когда ты обижен на других, скрипке в твоих руках не поётся. Но Слон не бросил. Он пробовал ещё и ещё, пока не стал думать: «Ведь у меня есть такой славный шалаш, и скрипка, и вафельница. Ведь это не так уж и мало, правда ведь?»

И тут он услышал второй голос. Его скрипке отвечала другая! Откуда она взялась здесь, в этом лесу?!.

Это было удивительно. Вторая скрипка звучала уверенно и ровно, и Слон боялся выглянуть из шалаша – вдруг там никого нет, вдруг ему эта музыка только мерещится.

Но всё-таки выглянул! И от удивления чуть не выронил скрипку.

Перед ним стоял Заяц. Он и правда умеет играть!

– А ведь я тебе не поверил! – Слон покачал хоботом.

– Ничего страшного, – ответил Заяц, – мне многие не верят. Хотя мой друг Дракон говорит, что я самый честный заяц в мире!

«И, наверное, самый скромный», – усмехнулся про себя Слон. Но как же здорово играет этот Заяц!

– Давай поиграем ещё? – спросил Заяц. – Знаешь, ведь мне всегда хотелось вот так, играть с кем-нибудь вместе… дуэтом!

И тут опять, опять послышался грохот и топот. Конечно, это Носорог! Наверное, ему не понравилась их музыка. Может быть, они мешают ему спать?

– Простите-извините, – сказал Носорог (это и правда был он), – но мне показалось, кто-то тут играет на скрипке! И даже на двух!

– Это мы, – сказал Заяц.

– Это мы, – виновато подтвердил Карликовый Слон и сразу добавил: – Но если вы против…

– Нет-нет! – пропыхтел Носорог. – Я не против! Я наоборот… хотел спросить… это… вот что. Можно мне с вами?

Слон хотел ответить, что, конечно же, можно; только на чём собирается играть многоуважаемый Носорог?

– У меня виолончель, – пояснил Носорог.

– Ну, уж этого никак не может быть! – вдруг крикнул Заяц. – Такой, как ты, не может играть на виолончели!

– Такой, как я? А какой я? – спросил Носорог.

И Слон с Зайцем пожали плечами. Потому что не скажешь же – грубый и неделикатный. Потому что вот так говорить – это как раз грубо и неделикатно, совсем.

– Так я принесу виолончель? – спросил Носорог. – Я мигом!

И он помчался; и это был такой топот и грохот, что шалаш заходил ходуном, а вафельница застучала крышкой – как будто требовала испечь новых вафель прямо сейчас.

Но когда появился Носорог с инструментом, они забыли про вафли. До того здорово Носорог играл на своей виолончели.

– Как же это ты так научился? – прошептал Заяц, когда Носорог снял смычок со струны.

– Люблю виолончель, – просто ответил Носорог. И другой ответ был не нужен.

А Слон вздохнул.

– Надо же, у нас есть две скрипки и виолончель. Уже трио. А мог бы получиться настоящий квартет! Не хватает только альта.

– Да, альт редкий инструмент, – ответил Носорог. – Его всегда не хватает.

День клонился к вечеру, стало темнеть. По лесу прошёл небольшой ветер, зашелестели деревья. И кто-то появился возле шалаша.

В сумерках Слон не сразу рассмотрел, кто этот новый гость. Но Заяц обрадовался и закричал:

– Друг Дракон! Наконец-то!

Друг Дракон оказался совсем не таким большим и совершенно не страшным. Он сложил крылья, заглянул внутрь шалаша, подышал тихонько на свечи – и они зажглись, очень кстати, ведь уже совсем стемнело.

– Я испеку ещё вафель? – предложил Слон.

Дракон посмотрел на него, улыбнулся и ловко разжёг плиту.

– Дракон не знает нашего языка, – пояснил Заяц.

– Как жаль, – огорчился Носорог. – Я как раз хотел спросить, не играет ли он случайно… нам ведь нужен альт!

– А чего спрашивать! – сказал Заяц. – Начнём играть, он всё поймёт.

И они начали играть: две скрипки и виолончель. И Дракон догадался, кого не хватает для настоящего квартета. И достал альт из сложенных крыльев.

И они стали играть вместе. А потом пили чай с вафлями и яблоками и смеялись. Друг Дракон смеялся в металлическую вафельницу, чтобы нечаянно ничего не поджечь. А потом опять играли.

А карликовый Слон думал: мы все такие разные. Заяц любит яблоки, а я вафли. И нам совсем недавно было не о чем говорить. И ещё мы думали, что Носорог грубый и неделикатный, но это оказалось неправдой. Зато правдой оказался друг Дракон, а я не верил! И хотя он не понимает нашего языка – сейчас мы играем вчетвером, все вместе, и слова не нужны.

Совсем не нужны.

* * *

В следующую субботу Женя снова ехала в музыкальную школу, но ей уже не было так грустно. Она смотрела в трамвайное окно и думала, что после уроков пойдёт к Ореху и расскажет ему…

– Ой, привет!

Женя обернулась и увидела сначала виолончель, а потом уже и человека, который за ней прятался. То есть не прятался, а держал футляр перед собой и выглядывал из-за него.

Настроение Жени прыгнуло – сначала вниз, но потом сразу вверх. Митя ей улыбался!

Это было так странно, она и не думала, что Митя умеет улыбаться. И Женя попробовала улыбнуться тоже.

– Ты извини, – сказал вдруг Митя, – я вас догоню.

Как это – догонит? Они же в одном трамвае едут!

– Понимаешь, я поздно начал заниматься, третий год только играю. Но я очень хочу, я всё выучу, ты не думай.

Так вот в чём дело – Митя начал играть совсем недавно! Поэтому и не получается, поэтому и злится – не на них, значит, а на себя, на свои руки.

– Конечно, догонишь, – ответила Женя. – У тебя… звук хороший.

Это она просто так сказала, но сразу же подумала, что это правда. Митя иногда не попадал в ноты, но звук у него был такой, какой… какой бывает у человека, который любит виолончель.

– И ещё, – добавил Митя, – про Никиту. Ты не думай. Он нормальный. Просто… мы думали, что ты мальчик!

– Я?!.

– Ну да. Нам сказали, что мы будем играть с Женей. И мы думали, что ты Женя-мальчик!

– А это что… это плохо, что я девочка?

– Ну нет, – засмеялся Митя. – Это… это очень даже хорошо. Просто Никита… ну, ты понимаешь. Ему нужно всегда первым быть. А ты играешь лучше, и ему досталась вторая скрипка… и ещё оказалось, что ты девочка… ну. Вообще он нормальный, ты не думай!

– Я и не думаю, – ответила Женя. – Пойдём, нам выходить.

А сама думала – «ты играешь лучше», «ты играешь лучше», – это так заметно, что ли?

Потом они пришли на урок – и Жене всё казалось, что в классе пахнет свежеиспечёнными вафлями. Конечно, это только в её голове, но настроение стало совсем хорошее. Они достали инструменты, настроили… только Серёжа стоял и всё смотрел в окно.

– Серёжа, – сказала Ольга Геннадьевна, – ты чего?

– Вертолёт летит, – сказал вдруг Серёжа, – слышите?

– Сергей, – сказала Ольга Геннадьевна, – смотри: если ты совсем не хочешь играть в квартете, то можешь не ходить. Конечно, альтистов у нас в школе больше нет, но могу я сама попробовать на альте… тебе не обязательно.

Серёжа помотал головой и достал свой альт из футляра.

…И Жене показалось, что у Серёжи под клетчатой рубашкой вздрогнули крылья.

И ещё ей показалось, что они сейчас возьмут – и заиграют! И всё получится, прямо как у слона, зайца, носорога и дракона – сразу, с первого раза!

И… и всё получилось. С первого раза. Правда, только две строчки – потом всё сбилось и рассыпалось.

Но эти две строчки – были. И уверенный голос виолончели, и нежный альт, и… и Никита.

– Никита, – сказала Ольга Геннадьевна, – какой ты молодец. Почувствовал сам, да?

Да! И Жене захотелось сразу же дальше – потому что Никитин голос был рядом. Они слились вместе – и стало совершенно неважно, кто первая скрипка, а кто вторая; кто альт, а кто виолончель: они играли вместе. Всего две строчки, целых две строчки – удивительно счастливые две строчки они играли вместе.

В перерыве Женя сказала Никите:

– Смотри, если хочешь – в следующий раз поменяемся, я вторую буду играть, а ты первую.

– Не, – качнул головой Никита. – Мне нравится второй голос, я прямо поймал сейчас. Потом – может быть, поменяемся, но сейчас лучше так.

И они играли ещё, и получились ещё две строчки, и ещё… а потом они застряли. Ольга Николаевна считала вслух, хлопала, играли по одному, по двое – никак. Всё развалилось.

Но Женя уже точно знала, что они продерутся и через это сложное место – потому что первые две строчки уже были.

А потом Никита сказал:

– А ещё… а ещё… а ещё у меня сегодня день рожденья.

– И ты молчал! – удивилась Ольга Геннадьевна.

– Вообще-то чуть не лопнул, – засмеялся Никита. – Так что вот!

И он достал пакет… конечно, с вафлями, и они пили чай, и Митя тоже смеялся, – даже Серёжа улыбался и всё прятал крылья под рубашкой.

А Женя думала – как ей повезло. И как она ещё сегодня утром думала, что они ей чужие – но вот, они играют вместе.

И ещё она думала, как хорошо, что у неё есть Орех – и ему можно рассказывать не только плохое, но и хорошее. Ведь хорошее обязательно кому-то надо рассказать!

А потом Ольга Геннадьевна сказала:

– Знаете, такое редко бывает – чтобы квартет вот так сразу сложился. Но мне кажется, что вы теперь ещё долго будете играть вместе.

А Женя подумала: как жаль, что ей нечего Никите подарить. Но когда она убирала скрипку, то заглянула в маленький кармашек для канифоли.

Там почему-то оказался слон – совсем маленький, пластиковый. Откуда он там взялся, Женя вспомнить не могла. Но дарить его Никите было как-то глупо. И ещё… не то чтобы жалко, но… Не то. Хороший такой слон, но нет, не подойдёт.

О! В рюкзаке нашлось яблоко. Конечно, это не подарок… совсем. Но всё равно:

– Хочешь яблоко? – спросила Женя.

А Никита обрадовался:

– Очень почему-то хочу!

И сразу же захрустел этим яблоком, и даже стал похож на зайца.

– Митька, просыпайся! – крикнул папа.

Сонный Митя вылез из машины в снег. Покосившийся забор, кусты какие-то, собаки лают. Обязательно надо было сюда ехать? Но Митя нечаянно посмотрел вверх и замер: на ещё светлом небе загорелись звезды. Как много! В городе такого не увидишь.

– Митя! Шевелись, замёрзнешь! – тормошил его папа.

Вот шевелиться совсем не хотелось. Хотелось упасть в снег и смотреть в небо. Но папа заставил грести снег с крыльца и носить вещи в холодный дом.

– Сейчас, Митька, печку затопим – сразу станет веселее!

Митя здесь первый раз. Сначала ему всё не понравилось: запах старого дома, скрипящие половицы. И темно, пыльно. Хотелось на улицу, где небо и снег, а папа зачем-то гнал его в дом.

Но когда огонёк от зажигалки побежал по старой газете, затрещали, защёлкали сухие дрова, дом ожил, по углам запрыгали тени, – тогда Митя подумал: нет, хорошо, не зря тащились в такую даль.

Он шевелил дрова щепочкой, грел руки, а потом поворачивался к железной печке спиной, чтобы почувствовать тепло как следует.

Это был старый папин дом: в детстве он сюда приезжал на каникулы. Потом в доме жили какие-то родственники – и только спустя много лет он стал опять папин, вернулся.

В кастрюле уже булькали пузырьки, варилась картошка; запел железный чайник. А папа расчищал углы от хлама, двигал стол, протирал чашки. Если бы тут была мама – обязательно растормошила бы Митю, дала бы ему задание, потому что дел полно, нечего сидеть! Но папа понимает – человеку надо первый раз в жизни посидеть у печки, посмотреть, как дрова становятся белыми, седеют; как рушатся огненные замки, как летят искры.

– Согрелся? – спросил папа. – Давай ужинать, картошка сварилась!

…После ужина напились крепкого чаю, и Митя вдруг проснулся, включился. Полез на чердак осматривать владения. Там было темно, и в свете фонарика все вещи казались загадочными. Митя нашёл горы пыльных журналов, новогодний шарик из открыток (да, это папа клеил, когда был как Митя). Блеснул цветными стёклышками тяжёлый паровоз – оказалось, не игрушка, а ночник, такая лампа. Щёлкнул выключателем – работает!

И в тусклом свете цветных стёклышек Митя вдруг увидел непонятный ящик. Или не ящик? С ходу и не сообразишь, что это. Изогнутые бока, длинная тонкая шейка. На гитару похоже, только больше. Длинные отверстия в виде латинской буквы f. А головка! Головка какая красивая, как у скрипки, только больше, закручивается морской раковиной. Точно, это музыкальный инструмент. Кажется, Митя видел что-то такое… Но если это инструмент – где же струны? Как на нём играть?

В чердачном люке появилась папина голова.

– Ну, как ты здесь?

– Пап, – сказал Митя почему-то шёпотом. – Кто это, а?

– Митька! Ты её нашёл, быть не может!.. А я в городском доме у дедушки искал, искал – а она здесь! Как же её оставили… наверное, уже не спасти…

– Кого не спасти? – всё ещё не понимал Митя.

Папа уже влез наверх. Он опустился на колени, прямо в пыль, и поднял инструмент на руки.

– Виолончель это, Митька. Я играл на ней в детстве.

– Ты?!.

Вот почему?.. Почему папа никогда ничего не рассказывал? Взрослые вообще ничего не рассказывают. А ещё родители! Слово «виолончель» Митя, конечно, знал. Но оно настолько не подходило к тому, что вокруг – этому старому деревенскому дому, пыльному чердаку… и потом, неужели папа играл! На виолончели!..

– Ну, как играл, – смутился папа, – учился немного, потом бросил. Непростой инструмент.

– Жалко, – сказал Митя и провёл пальцем по виолончельной голове. Без струн виолончель выглядела немой и несчастной.

– Я ведь её искал, – всё оправдывался папа. – Давай-ка мы её вниз спустим, на свет.

Внизу они аккуратно очистили виолончель от пыли. Митя сунулся было с мокрой салфеткой, но папа замахал на него руками: «Ты что! Нельзя!»

Конечно, от перепадов температуры старая виолончель рассохлась, между виолончельным боком и спиной светилась трещина.

– Вот бы отдать мастеру, – сказал папа. – Привести бы в порядок…

– А струны?

– Струны я и сам могу натянуть, это легко. Вот настроить… тут слух нужен, не знаю, смогу ли… Но вообще давай-ка топай спать, завтра вставать рано.

Утром приедет мама, на первой электричке. Митя попросил, чтобы виолончель спала рядом с ним, на старом вытертом кресле. Погасили верхний свет, и дом погрузился в такую темноту, какой никогда не бывает в городе. Тогда папа включил паровоз-ночник, тот засветился цветными окошками. На виолончели засияли блики – в тех местах, где ещё сохранился лак.

Митя никак не мог заснуть. Он почему-то всё время думал, как виолончель без струн лежала тут много лет и ждала, ждала. Наверное, устала ждать и уже думала, что никто не придёт.

– А я пришёл, – прошептал Митя, – пришёл и нашёл тебя…

«У вас ужасный климат», – вдруг услышал он.

Кто это сказал?..

– У нас ещё ничего, – осторожно ответил Митя, – ещё не самый север.

«Неужели бывает ещё холоднее? Даже не знаю, сохранила ли я голос…»

Голос и правда был еле слышен.

«Там, где я родилась, никогда не было таких холодов».

– А вы… а где же вы родились? – спросил Митя.

«Далеко, далеко отсюда. Там бывает жаркое солнце, а бывают и долгие дожди. Бывает сильный ветер с моря, бывает и засуха. Зимой, конечно, иногда выпадает снег. Но таких морозов там не бывает!»

Митя уже понял, кто разговаривает с ним, и почему-то совсем не удивился. Виолончель, наверное, отогрелась, и голос её слышался всё отчётливее.

Он сказал:

– Простите, что вам так долго пришлось ждать.

И виолончель ответила:

– Ну, ждать для меня – дело привычное. Я с самого начала долго ждала.

– Чего ждала? – не понял Митя.

– Пока меня сделают! Дерево для виолончели нужно долго сушить, выдерживать. Много лет. Но этого я, конечно, не помню. Помню только, как я уже была совсем готова – а на меня никак не натягивали струны. Работал совсем молодой мастер, я была первой его виолончелью… Он носил маленькую чёрную шапочку. И пытался отрастить бороду, чтобы выглядеть старше. Не очень-то у него и получалось. И он очень волновался за меня. И я волновалась – как я заговорю? Каким будет мой голос?

– И какой он оказался?

– Конечно же, не такой, как сейчас! Мой голос был звонким и глупым, как у молодого щенка. Инструмент получает свой голос не сразу… И мой мастер вечерами играл на мне, чтобы научить дерево звучать. Он был… он был хороший мастер, но очень плохой виолончелист! А потом он повесил меня на стену, и я принялась ждать.

– Ждать? Чего?

– Когда меня купят! Я стала ждать своего музыканта. А он всё не шёл и не шёл. У моего мастера выросла наконец борода, рыжая. Он успел сделать и продать несколько скрипок и один альт, а моего покупателя всё не было. Приходили, пробовали играть – и откладывали. А я ждала, ждала – и запоминала всё, что вижу и слышу. Наконец в мастерскую пришёл покупатель – он говорил с незнакомым акцентом… Он был из далёкой северной страны, у него были небольшие руки, и он искал виолончель чуть меньше обычного.

– А вы… вы разве меньше обычного?

– Нет. Мой мастер делал меня по старым образцам, строго соблюдая все расчёты. Но этот приезжий музыкант взял меня в руки – и я сразу поняла, что мы долго будем вместе.

– Так и случилось?

– Да! Так и случилось. Сначала он сомневался и волновался – ему пришлось отдать за меня все свои деньги. И мой мастер сказал: даю вам пожизненную гарантию, если что-то случится – я починю её вам совершенно бесплатно! Мой музыкант улыбнулся и сказал: вряд ли я когда-нибудь ещё проделаю такой большой путь, но всё равно спасибо…

– А потом?

– А потом он забрал меня в свою северную страну. Играл на мне каждый день – и дома, и в театре (он был театральный музыкант). И мне никогда не было холодно. Когда на тебе играют – ты вспоминаешь и тёплое солнце, и ветер с моря… И своего мастера. В общем, это было лучшее время моей жизни.

Виолончель замолчала. Митя подождал немного и спросил:

– А дальше? Дальше что-то случилось?

– Ничего особенного не случилось. Просто виолончели… обычно инструменты живут гораздо дольше, чем музыканты. Вот и всё. Это было давно, давно… и я опять начала ждать. Мне казалось, про меня все забыли. А потом вспомнили – и отдали в музыкальную школу. И я попала в очень неумелые руки. Сначала в одни, потом в другие… да, это были не лучшие времена. Как только попадётся талантливый ребёнок – так сразу он вырастает, уезжает в другой город, покупает другой инструмент… а мне опять нужно учить следующего, с самого начала…

– Так вы, наверное, и попали к моему папе, да?

– Да, наверное. Последний… последний мальчик, кажется, был очень способный. Только он занимался ещё множеством дел: плаванье, радиокружок… И в конце концов он совсем меня забросил. А я ждала, ждала…

– И дождалась, – прошептал Митя.

– Ты… ты, значит, его сын?

– Я Митя, – сказал Митя.

– А ты умеешь играть?

– Нет, – смутился Митя, – но я научусь. Научусь!

Он взял виолончель в руки. Как она изменилась! От трещины не осталось и следа. Тёмный лак сиял, как новый, казалось, в нём отражаются не лампочки маленького паровозика-ночника, а люстра большого концертного зала. И струны. Откуда на ней струны?!

Митя сел на кресло, поставил виолончель между колен и поднёс к струне смычок. И…

– Митя! Вставай скорее, мама приехала!

Митя вскочил. Точно, уже утро! Окна заледенели, но через них видно, как небо светлеет. И виолончель… никаких струн нет, но будто она выглядит по-другому… наверное, это свет так падает. Мама приехала, и хлебом пахнет!

– Свежий привезла, только с завода, – улыбнулась мама. – Я пока не умею варить кашу на этой вашей печке, но мы ведь обойдёмся хлебом и сыром, правда, Митя?

Ещё бы, конечно обойдутся! Митя намазал бутерброд смородиновым вареньем.

И тут мама сказала:

– А это, Мить, твоё. Я курьера встретила у калитки, – и протянула свёрток.

– Курьера? – Варенье капнуло на стол.

– Такой пожилой, борода седая, – вздохнула мама. – Мне даже неловко стало, совсем старенький – и курьером…

– Ты б его к нам позвала, – заметил папа.

– Я и позвала, – кивнула мама. – Зайдите, говорю, чаю с нами выпьете. А он – спасибо, говорит, но время… времени нет, говорит. А ты что заказывал-то, Мить?

Не зная, что ответить, Митя взял квадратный бумажный пакет, аккуратно надорвал его. Внутри оказалась тугая проволока, свёрнутая кольцом. Что это? И зачем ещё эта деревянная дощечка, такая красивая, непонятной формы?

– Ничего не понимаю, – сказал папа. – Это же струны! Комплект струн. И подставка. Митя! – крикнул он уже из комнаты. – Виолончель… виолончель целая! Никаких трещин. Ты только посмотри! Ничего не понимаю, ничего…

«Нет времени, времени нет», – повторял про себя Митя. Он забыл про бутерброды, смородиновое варенье текло на стол и капало оттуда прямо на пол.

Папа разворачивал струны и всё бормотал: «Ничего не понимаю. Невозможно. Этого не может быть!» И всё никак не мог попасть струной в узкую дырочку колка.

И вдруг Митя вспомнил: «Даю вам пожизненную гарантию».

– Мама! А у этого курьера была маленькая чёрная шапочка? И рыжая борода, да?

– Седая, говорю же, старенький совсем. И чёрная шапочка, да… а ты откуда знаешь?

«Пожизненная гарантия, – думал Митя. – Ведь жизнь кончилась, и у музыканта, и у мастера. А у виолончели – нет. Неужели гарантия ещё действует?!.»

Папа тем временем возился с подставкой, натягивал струны, настраивал. Виолончель отзывалась тихим голосом – немного глуховатым, но своим. И Митя понимал, что она вспоминала всех мальчиков и девочек, которые учились на ней играть. И музыканта с небольшими руками, который привёз ее в эту северную страну. И своего мастера – мальчишку в чёрной шапочке, который наконец отрастил себе бороду. И солнце, и ветер с далёкого тёплого моря.

* * *

…Всё это случилось три года назад. Митя тогда был ещё маленьким – не было ни музыкальной школы, ни квартета. А сейчас – снова Рождество, и родители решили отметить праздник в старом доме.

Торопились, папа укладывал в багажник лыжи, мама пыталась поаккуратнее пристроить торт, чтобы не помять.

– Митя! Куда ещё виолончель, ты с ума сошёл? Не будешь же заниматься, мы отдыхать едем!

Нет, им не объяснишь… Дело даже не в «заниматься». Просто виолончель нужно отвезти туда – в старый дом. Вдруг… вдруг она там снова – заговорит?

Митя не очень уже верил, что всё это было на самом деле, что он слышал её голос. Мало ли – приснилось. Но – струны и подставка, старик в маленькой чёрной шапочке… И трещина исчезла, инструмент стал как новый. А голос…

Тут, в городе, Митя пошёл в музыкальную школу, и оказалось – виолончель может говорить, звучать не только во сне, но и в обычной жизни. И у неё красивый голос – особенно если заниматься каждый день. Мама предупреждала, что это большая работа, – но у Мити обнаружились и способности, и слух, его хвалили. Но главное – ему очень хотелось. И вот в этом году он даже играет в квартете! Хотя ребята занимаются уже пять или даже шесть лет, и Женя, например, очень здорово играет. Но Митя их догонит. Ольга Геннадьевна говорит, что главное – это слышать. Если слышишь звук внутри себя – руки найдут способ его сыграть. А Митя слышит.

Но когда он играет один – виолончель звучит пока не в полную силу, не всё получается так, как слышится внутри. А когда они играют все вместе, вчетвером – иногда проскакивает что-то такое… взрослое. Настоящее.

Вот бы их привезти туда, в старый дом, весь квартет! Женю, Серёжу, Никиту… Показать им чердак, потом нарядить ёлку перед крыльцом… Ну, не обязательно ёлку. Можно весной или даже летом. Главное – чтобы дом их услышал. Как они играют все вместе.

– Митя! Ну чего ты застыл, шевелись! Коньки будешь брать? На пруду каток устроим…

– Мне виолончель надо, – упрямо сказал Митя.

– Но там же не город! Дом холодный, а натопим – наоборот, жарко будет. Инструмент может испортиться, такой перепад температуры! Нет, я боюсь её в деревню везти!

«Пожизненная гарантия», – подумал Митя, а вслух сказал:

– Я её в футляре буду держать, а достану – только когда уже натопим. И всё будет нормально. Зато у нас будет музыка!

И вдруг папа согласился:

– Ну, если надо – бери. И правда – поиграешь нам. А ближе к весне, может быть, расчистим там пространство – и можно будет позвать твоих друзей, устроим дачный концерт!

Надо же. Папа его как будто слышит!

– Вечно у тебя грандиозные планы, – улыбнулась мама. – Хотя… кто знает. Может быть, так и получится. Я только об одном всё думаю…

– Как лучше поставить торт? Давай я его просто на руках буду держать, и всё!

– Нет, не про торт. Я всё думаю – кто же на самом деле был тот старик в маленькой чёрной шапочке?

У Серёжи большие руки. Он играет на альте.

То есть вот прямо сейчас не играет. Альт – крупный инструмент, покрытый вишнёвым лаком, с завитой головкой – лежит на столе, в открытом футляре, в синем бархате.

Лёвка подобрался поближе и тихонько потрогал внутренность футляра.

– Руки убери, – крикнул Серёжа, – даже не думай! Сломаешь ещё, такая хрупкая вещь!

Младший братец с обидой на лице ушёл на диван, залёг с ногами на спинку и стал смотреть на альт издалека. Чего вот он всё смотрит, надоел уже.

«Хрупкая вещь» – это Серёжа сказал нарочно, чтоб Лёвка не лез. Вообще-то альт совсем не кажется хрупким – такой твёрдый, основательный. И потом, слово «вещь» ему как-то не подходит. Не вещь, а…

– Серёжа, – мама заглянула в комнату, – если ты не занимаешься, убери инструмент, а то Лёва тут скачет везде.

Лёвка всем своим видом изобразил, как он нигде не скачет, а лежит себе спокойно на спинке дивана.

– Да я буду, буду заниматься, – недовольно проворчал Серёжа и достал смычок из футляра. – Лёвка, уйди уже! – и Серёжа стал канифолить смычок, то есть натирать его специальной смолой – канифолью.

Братец прирос к дивану – ни за что не уйдёт. Старшая группа детского сада, а вредности больше, чем у шестиклассника.

Серёжа пожал плечами, прижал альт к плечу подбородком и начал играть гамму.

– До, ре, ми, фа, – заговорил, заторопился альт.

Серёжа не любил свой инструмент. Совсем ещё недавно он играл на звонкой скрипке, но учительница сказала: большие руки, тебе и инструмент подойдёт большой. И к тому же – альтистов не хватает…

В общем, Серёжа ещё не привык к альту: уставали плечи, спина и руки, пальцы не хотели вставать на нужные места, и Серёжа злился.

– До, ре, ми, фа, – упрямо повторял альт хриплым голосом.

Лёвка скатился со спинки дивана на сиденье, а потом и на пол.

– Да что же это, Лёвка! – Серёжа опустил смычок. – Уйдёшь ты или нет? Мешаешь!

– Лёва! – позвала мама. – Пойдём в ту комнату, папа тебе такой вертолёт купил! Поиграешь!

Вертолёт и правда был отличный. Он здорово жужжал и подпрыгивал на месте, но в воздух пока не поднимался: Лёва ещё не научился им управлять. Серёже очень хотелось его запустить. Но было неловко просить у младшего брата. И мама скажет: оставь ты игрушку ребёнку, что ты как маленький…

Он закончил гаммы и перешёл к упражнениям. И услышал, как в той комнате радостно завопил Лёвка – вертолёт наконец оторвался от пола.

И вдруг у Серёжи получились две ноты, всего две, но настоящие, альт запел своим голосом, будто выздоровел после долгой простуды! Серёжа обрадовался, но тут в незакрытую дверь влетел вертолёт, прострекотал наискосок, впечатался в стену и рухнул на диван, а за ним влетел и рухнул младший братец.

– Лёвка! – закричал Серёжа. – Это просто невыносимо! Ну, что тебе здесь надо, неужели хочется мне назло!..

Лёва подобрал вертолёт и тихо сказал:

– Хочется слушать.

И почему-то заплакал.

* * *

Ночью Серёжа проснулся от странного бормотания – то ли дерево скрипит за окном, то ли… да нет, кажется, это и правда голос. Можно даже различить слова…

Но проснулся он, наверное, не до конца, потому что голос был – не человека. Альт, который лежал на столе в футляре, вслух размышлял о том, в какие неумелые руки он попал и неужели теперь так будет всегда…

Серёже стало даже обидно!

Тут кто-то вроде бы постучал чем-то по металлическому замочку футляра.

– Кто там? – спросил альт.

– Простите, пожалуйста, это я, вертолёт. Меня забыли тут, на столе, а ночь такая длинная! И мне ужасно хочется поговорить. А вам?

– Ах, не думаю, что вам будет интересно говорить со мной, – ответил альт. – Ведь мы с вами такие разные!

– Как раз поэтому и интересно! – отозвался вертолёт. – Если бы одинаковые, то и говорить не о чем!

– Но ведь вы умеете летать, – сказал альт. – Что может быть прекраснее!

– Зато вы, вы! – перебил его вертолёт. – Вы умеете петь! И смеяться, и плакать; и рассказывать истории.

– Ну, – смутился альт, – это очень сильно зависит от того, кто на мне играет. Сегодня, например, это была… сомнительная история.

– Что вы! Мне очень, очень понравилось! Я даже прилетел поближе, чтобы лучше слышать! И потом, я ведь тоже не такой уж самостоятельный. Мною управляют. А когда учишься летать – всё время набиваешь шишки.

– Когда учишься петь – примерно то же самое, – ответил альт.

Серёжа спал и не спал и всё прислушивался.

– Ах, как бы мне хотелось летать! Тогда бы я увидел весь мир! – говорил альт.

– Мне тоже, – отвечал вертолёт. – Ведь пока я летал не дальше нашей квартиры. Зато ты можешь рассказывать истории. Когда я слышу твой голос, мне кажется, что я вижу разных людей, разные города и страны, и моря, и горы!

– Когда ты вырастешь, – говорил альт вертолёту, – ты увидишь весь мир.

– Если я вырасту, – отвечал вертолёт. – Честно говоря, я не уверен, что игрушечные вертолёты вообще когда-нибудь вырастают. Но если я вырасту, то обязательно возьму тебя с собой.

* * *

Утром Серёжа никак не мог подняться. Пришла мама, сунула градусник – и непонятная слабость разъяснилась: конечно, температура. То-то ему слышались всю ночь разговоры эти…

Обидно, да. С другой стороны – зато в музыкалку не идти.

Но суббота – и все дома, и Лёвка не в садике, будет носиться тут весь день со своим вертолётом.

– Лёва, – сказала даже мама, – посиди спокойно хоть полчаса. Не видишь – брат с температурой, а ты летаешь тут.

– Я не летаю, – заявил Лёвка. – Я совершил посадку! – И плюхнулся на пол возле дивана. – Хочешь, я тебе расскажу сказку?

У Серёжи не было сил возражать.

– Жил-был один вертолёт, – начал младший братец. – Он часто летал на Северный полюс. Это такое место, где холодно-прехолодно! Там только снег, и лёд, и белые медведи, и пингвины…

– Нет там пингвинов, – всё-таки возразил Серёжа. – Пингвины на Южном полюсе. А на Северном…

– Полярники, – уверенно договорил Лёвка. – Это такие люди, они там живут и работают. На полярной станции! Поезда туда к ним не ходят, машины не ездят. Только вертолёт прилетает – забрасывает продукты.

Ну, ничего себе, подумал Серёжа. Это их в старшей группе, что ли, развивают так? Про полярников рассказывают?

– И вот однажды вертолёт собирается лететь на Северный полюс. И видит, что к нему идут… музыканты!

– Музыканты ещё зачем? – не выдержал Серёжа.

– Ты не понимаешь? – изумился Лёвка. – У полярников же там только снег… и медведи. А музыку слушать им хочется. И тогда для них решили устроить первый в мире концерт на полярной станции. Музыканты оделись потеплее, а свои инструменты спрятали от холода в такие… такие…

– Футляры, – подсказал Серёжа.

– Футляры, – повторил Лёвка и посмотрел в сторону стола, где лежал альт. – И вот они идут к вертолёту, музыканты эти, а их встречает пилот.

Серёжа посмотрел в сторону стола, где лежал вертолёт.

– Это ты! – неожиданно сказал Лёвка. – Пилот вертолёта! У тебя такой шлем с наушниками…

Серёжа даже поднялся в кровати.

– И толстые перчатки, – продолжал Лёвка как ни в чём не бывало, – потому что холодно. И музыканты подходят, а ты с ними здороваешься. «Привет!» – говоришь. Это твои друзья потому что. Из музыкалки.

– Ты… ты откуда всё это?..

– Ну, я… – Лёвка вдруг как-то сник, неопределённо покрутил рукой в воздухе. Замолчал.

Серёжа с удивлением заметил, что у брата крупная ладонь, длинные пальцы… Большая рука. И сразу понял, что должно быть дальше в его сказке.

– Подходят к вертолёту мои друзья, – сказал он. – И не только. У них инструменты в футлярах. И мы здороваемся за руку, с каждым. Я говорю: здравствуй, Женя! У нас в квартете играет Женя, хорошая… И другие, я им: здорово, Митя! Никита, сто лет не виделись! А потом: привет, Лёвка!..

– Я! – счастливо выдохнул младший брат.

– Да! Я пилот, а ты музыкант. У тебя альт…

– А у тебя вертолёт! И он тоже говорит: привет!

* * *

Привет, – сказал вертолёт. – Не узнал меня?

– Это ты! – глухо удивился альт из своего футляра. – Какой ты стал огромный! А говорил, что игрушечные вертолёты не вырастают!

– Обычно нет, – согласился вертолёт, – но иногда случается. Наверное, это от того, что я в детстве слушал музыку и мечтал о необыкновенном. Ну, что – ты готов лететь?

– Конечно! – ответил маленький альт (теперь он казался совсем не большим инструментом). – Я давно этого жду!

– Тогда летим! – ответил вертолёт.

И они полетели.

* * *

Серёжа опять проснулся. Вроде не спал, не спал, а потом… непонятно. Возле дивана, положив голову на край, дремал Лёвка. Сказочник, надо же…

Мама вошла в комнату, увидела братьев, спросила Серёжу:

– Что?

Он пошевелил головой, поморгал. Приподнялся, покачался сидя.

– Вроде нормально, – сказал тихо. – Уже встаю.

Мама снова сунула ему градусник, но было понятно уже, что температуры нет. Голова не кружится, руки не дрожат, можно заниматься…

– Мам, – сказал он. – Лёвка в музыкалку хочет, давай отдадим?

– А тебя куда? – Мама посмотрела искоса. – В фигурное катание?

Серёжа расхохотался и схватил футляр с инструментом. До Северного полюса ещё время есть, а вот в музыкалку опаздывать неохота.

Он устал от тишины и никак не мог понять – что случилось?

Раньше, бывало, ему хотелось заткнуть уши (хотя никаких ушей у него, конечно, не было) от такого количества музыкальных звуков. Из соседнего класса, номер 33, всё время раздавался голос скрипки. Из класса этажом выше – голос виолончели. Она упирала свой шпиль в пол, пол вибрировал… прямо над головой у рояля, он слышал каждую ноту! И хорошо, если эти ноты бывали чистыми.

Да, работа в музыкальной школе – не подарок судьбы. Он-то думал, что будет стоять в концертном зале. Что будет – блистать! Или достанется какому-то большому музыканту, к тому будут приходить гости, вести разговоры об искусстве. Символизм в музыке Баха. Роль восходящей сексты в творчестве Шопена. Скрябин и Пастернак, Серебряный век, Цветаева. Обэриуты. Шостакович. Политональность у Бартока.

Кофе, музыка при свечах и ночные разговоры…

Всё так и было. Но – недолго. Большой музыкант переехал в далёкую холодную страну, на родину композитора Эдварда Грига. А рояль поступил на службу в музыкальную школу. Где в лучшем случае он слышал про «выше локоть» и «мягче кисть». И про «веди-веди фразу».

И, конечно, соседи. Музыкальная школа – это ведь всегда соседи! Ни минуты покоя. Скрипка, виолончель и альт, а то ещё какая-нибудь валторна. А гобой! Вы когда-нибудь слышали начинающих гобоистов? Ваше счастье…

В общем, рояль не был настроен на дружбу с соседями. Пока… пока они не замолчали все разом.

То есть такое и раньше случалось – музыкальная школа смолкала на ночь, а иногда случалось блаженное время – каникулы. Но уже на третий день каникул рояль начинал скучать, и тут обязательно кто-нибудь приходил. Приходили самые лучшие, те, кто хотел учиться дальше – в Консерватории, или те, кто просто не мог без музыки.

И рояль звучал. Он плыл и растворялся – в Бахе, в Шопене, в маленькой прелюдии Шостаковича.

Он думал – так теперь будет всегда. Но теперь тишина обрушилась на него, она сдавливала его со всех сторон, давила на деку, сжимала клавиши, скручивала струны. И – рояль совершенно не понимал, что случилось.

За окном кружился снег, потом пошли дожди и снег растаял, а потом пыльные окна осветлило солнце. Рояль смотрел на косые лучи в пустом классе и дремал. Что же это… может… это был только сон, а на самом деле никогда и не было никакой музыки?

Но всё когда-нибудь кончается, кончилась и тишина. Дверь скрипнула, и в класс вошёл человек.

– Человек! Человек! – обрадовался рояль. – Конечно же, он пришёл сюда, чтобы играть на мне!

Но человек подошёл к окну, деловито осмотрел раму и дёрнул шпингалет. Тот не поддавался.

– Простите, – не выдержал рояль.

– А? – Человек обернулся.

– Простите! – сказал рояль чуть громче. – Не будете ли вы так добры… объяснить мне, куда вы все подевались!

– Вы разговариваете! – поразился человек.

– Ну, конечно. Я для этого создан. А тут… полгода тишины. Даже чайная чашка заговорит!

– Да, правда, даже и мы! – подтвердили чашки в шкафчике.

– Да… полгода. Понимаю, – сказал человек. – У нас был карантин. Все люди сидели по домам, боялись вируса.

Чашки у себя на полочке задрожали и зазвенели.

– Вируса, – повторил рояль. – Наверное, это очень страшно? Раз вы так боялись.

– Да, – ответил человек. – Это страшно. Примерно так же, как неразрешённый диссонанс.

Чашки уважительно примолкли.

– Но теперь-то карантин кончился и вы сыграете на мне? – с надеждой спросил рояль.

– Нет, вам придётся потерпеть, пока придут музыканты, – сказал человек. – А я всего лишь мойщик окон. Привожу в порядок помещение…

– Зачем вы меня обманываете? – возмутился рояль, и струны его завибрировали. – Вы же знаете про диссонансы! Вы просто… не хотите прикасаться ко мне? Конечно, я всего лишь скромный пыльный рояль из музыкальной школы…

– Нет, что вы! – сказал мойщик окон, выбирая среди своих запасов самую мягкую чистую тряпочку, чтобы протереть рояль. – Я немного учился музыке. Но не на рояле, а на скрипке. Если бы вы были скрипкой! Я давно не играл. Если честно, я так скучаю по музыке!

– Может, я всё же смогу вам помочь? – деликатно поинтересовался рояль.

– А что вы… можете? – спросил мойщик окон.

– Всё, – скромно ответил рояль. – Да, я могу всё. Я могу заменить любой инструмент. А иногда и целый оркестр – знаете, не всегда под рукой в нужную минуту оказывается подходящий оркестр. И тогда я играю за других, приходится выручать. Конечно, моё звучание отличается от звука, скажем, скрипки. Но я могу сыграть её партию. И партию виолончели, и альта. И любого другого инструмента. Я всегда готов поддержать, аккомпанировать другим, мне совершенно не обязательно быть первым. Я хороший актёр, знаете ли… И в случае необходимости могу заменить кого угодно.

Мойщик окон оставил свои тряпки и подошёл к роялю.

– Я боюсь вас расстроить, – сказал он. – Я же… не умею.

– Не бойтесь, – сказал рояль. – Я видел так много тех, кто сначала не умеет. Но зато потом, потом!

– Когда-то я играл на скрипке концерт Вивальди, – робко сказал мойщик окон. – Кажется, он начинался с ноты ми.

И он дотронулся до клавиш.

Конечно, звук был не такой, как у скрипки. Но рояль ответил, запел… и скоро мойщик стёкол услышал в его звуках и скрипку, и виолончель… целый оркестр!

– Здорово, – сказал он. – Спасибо.

– Не за что, – скромно ответил рояль. – Хотя, конечно, больше всего на свете я люблю быть самим собой.

И он тихонечко заиграл. Сам, без всякого человека.

А мойщик окон открыл наконец шпингалет, распахнул окно и впустил в класс солнце. А потом он мыл стёкла, а рояль тихонечко звенел, и ему подыгрывали чайные чашки, и ещё – ложечки.

Когда они закончили, класс сиял чистотой.

– Я обязательно вернусь, – сказал мойщик окон. – Мне теперь ужасно захотелось играть на рояле.

– Все говорят, что вернутся, – вздохнул рояль, – а где их потом носит!

– Ничего, – улыбнулся мойщик окон, – начнётся осень, и ты ещё заскучаешь по тишине!

И точно, уже в сентябре рояль иногда с нежностью вспоминал таинственные, звенящие дни тишины.

Зато мойщик окон обещал вернуться – и вернулся! И очень даже неплохо стал заниматься, хотя иногда всё же прогуливал сольфеджио.

Сначала Никите всё нравилось – тепло, зима кончилась неожиданно, раньше времени. И ещё тут собаки на каждом углу – и всех можно гладить! Еда вкусная, и в школу ходить не надо… то есть надо, но онлайн – а это занимает значительно меньше времени.

Уехали они в марте; первый месяц было очень даже неплохо. Но потом как-то надоело.

Лизе купили квады – четырёхколёсные ролики, и она уходила на площадку кататься целыми днями. У неё уже появились какие-то друзья, Лиза бодро болтала с ними на английском, даже учила грузинский. Максик ходил в какую-то детскую группу, и ему тоже было нормально. Один Никита не мог понять, куда себя деть: южный город перестал радовать, казался чужим. Приехать сюда в отпуск – отлично; но всё время тут жить… как-то странно.

– Чего ты всё в телефоне? Иди погуляй, – гнала его мама. – Такие тёплые дни!..

Дни и правда стояли тёплые. Такая погода, что можно сидеть с телефоном на улице и не замёрзнешь и не жарко. Но идти никуда не хотелось всё равно.

Дома Никита даже начал читать какие-то Лизины книжки, именно потому, что Лиза злилась: «Не трогай, всё равно ничего не поймёшь!» – и Никита изо всех сил делал вид сам для себя, что всё он понимает и ему интересно. Иногда это срабатывало – и становилось интересно по-настоящему.

Книги на русском в квартире были, но в основном по искусству – Никита полистал, бросил. У Лизы интереснее. Но не будешь же все время читать!

Как ни странно, именно сестра в какой-то момент поняла его:

– Что, нечем заняться? Хочешь – поиграем?

– Во что? – не понял Никита.

– Не «во что», а «на чём»! Поиграем – или ты совсем уже забыл, как на скрипке?..

И Никита вдруг обрадовался: точно же, скрипка!

Достал из-под кровати пыльный футляр, открыл… расстроилась. Конечно, давно не брали в руки.

Никита не очень хорошо умел настраивать скрипку – в школе помогала учительница. А на каникулах, когда не играл долго и «соль» превращалась уже в какой-то «ми-бемоль», ходил к Жене, у неё это легко получалось. А тут как?

– Не паникуй, – сказала Лиза, – я сейчас.

Нашла тюнер в телефоне, начала крутить колки – и минут через двадцать строй стал похож на скрипичный. Потом сверила со своей укулеле – подходит, нормально.

– Теперь давай!

– А что давать? – растерялся Никита.

Не концерт же Акколаи… не этюд Мазаса. Чего играть?

– Ну, какие ты песни знаешь?

Песни. Никита никогда не играл никаких песен! Но он вдруг испугался, что Лиза потеряет к нему интерес:

– Включи мне, я подберу!

– Сможешь?

Конечно, в большей части Лизиной музыки никакой, собственно, музыки и не было – Никита не мог уловить никакой мелодии. Сошлись на Цое: Никита вдруг смог подобрать припев в «Восьмикласснице», получилось смешно. С кухни прибежал папа и заорал басом:

– …А мне на это просто наплевать!

Никита не сразу понял, что это слова из песни, а Лиза засмеялась и сбилась. Никита тоже засмеялся, запутался, – но в целом, конечно, вечер прошёл гораздо лучше, чем все предыдущие.

На следующий день Лиза убежала играть в какую-то игру со своими новыми друзьями. Никита пощипал струны её укулеле, потом всё-таки достал скрипку… и отложил через пять минут.

Одному играть неинтересно.

Мама вечером спросила осторожно:

– Может, тебе учителя по скрипке найти? Наверняка тут есть.

Папа хмыкнул. Никита и сам понимал, что денег в обрез и брать уроки просто так, без какой-то серьёзной цели сейчас бессмысленно.

– Не надо, я сам поиграю.

Но самому не очень хотелось. Разве что выучили с Лизой «Happy Birthday» к маминому дню рожденья, а Максимку научили бить в такт по коробке. Самое трудное было – найти время позаниматься, пока мамы нет дома. Но всё получилось. И когда они «выступили с концертом» – мама неожиданно расплакалась, Никите даже было неловко – чего там, две строчки музыки…

А потом папа сказал:

– Надо бы мне уже думать, как ехать в Москву.

В Москву?..

Никита слегка растерялся – ему казалось, что в Москву ещё долго никто не поедет; но папа объяснил: экзамены. Преподавать дистанционно он может, а вот принимать экзамены – обязательно надо ехать.

– Совсем недорого, – сказал папа, – через Владикавказ.

– А можно… Можно – я с тобой?

Никита спросил и удивился – как будто его рот сказал это сам собой.

– Со мной? Зачем? – спросил папа.

– У него там друзья, – ответила мама, – он тут скучает.

Нет, не в этом дело: друзей у него там особо и не было…

– У меня там квартет, – тихо сказал Никита.

…Раньше он об этом совсем не думал. По кому скучает, по чему? Музыкалка, квартет… Они играли вместе полгода, и начинало что-то получаться. Конечно, ребята расстроились, когда он сказал, что уезжает. Но что делать – Никита бросал и музыкальную школу, и обычную; Лиза ушла из своего училища, а мама с работы. Так что квартет был не самой большой потерей.

И только сейчас, когда папа сказал, что через перевал можно переехать на машине, а дальше самолётом из Владикавказа до Москвы, а там уже и до дома недалеко, Никита понял: он очень хочет домой. И скучает по квартету.

Когда каждый ведёт свой голос, кажется, не так уж и интересно, а вместе получается – музыка. Один Никита так никогда не сыграет, как они вместе.

И это… это какое-то настоящее дело. Гораздо более настоящее, чем диалоги на английском, которые Никите приходится учить, или задачи по математике.

– Прямо со скрипкой поедешь? Правда, что ли? – спросил папа.

Никита не поверил своему счастью – и правда поедет! Правда!

Забежал в комнату и от восторга пробил головой бумажный абажур.

– Боже, Никита… ну, как?!.

– Прыгнул просто…

Просто прыгнул. От радости!

И – Никита нашёл в интернете свою партию квартета Шуберта и стал заниматься. Никогда так раньше не занимался!

Что там играть – второй голос, кажется, ничего сложного…

Но – хотелось, чтобы всё было как нужно, чтобы Женя не хмурилась, когда он ошибается. Он даже поборол свою ненависть к метроному. Потому что метроном стучит неровно! Всегда! Вернее, ровно – когда не играешь. Это он только делает вид. Но стоит начать играть – сразу сбивает, мешает! Это он специально!

Через неделю Никите удалось метроном приручить. Но всё ещё не верилось. И только когда купили билеты на самолёт, он написал Мите: «Я, кажется, приеду».

«Ура!» – ответил Митя.

Значит – они его ждут? Да?!

* * *

На границе таможня неожиданно прицепилась к скрипке: куда везёте, зачем.

– Мальчик играет, – объяснил папа, – надо заниматься каждый день.

– Правда играешь? – Никита кивнул. Хотя про «надо каждый день» папа, конечно, приврал.

– Доставай, играй.

– Что, прямо здесь?.. – Никита опешил, потом задёргался, заволновался, чуть не уронил скрипку, забыл натянуть волос на смычке. И смог издать только несколько жалких звуков.

– Красиво, – вдруг сказал усатый таможенник. Он издевается!

– Меня укачало, – попытался оправдаться Никита.

Но таможенник только кивнул задумчиво. Неужели и правда ему понравилось?..

В самолете Никита отключился, открыл глаза – и уже Москва. Ну, вот. Весь полёт проспал; а скрипка? Она спала или что-то там чувствовала в своём футляре?

Потом – поезд, тут уже всё совсем привычно. От вокзала – десять минут на трамвае.

И! Наконец-то! Дома!!!

* * *

Утром Никита сразу так и написал Мите: «Я дома!»

«Хорошо, приходи сегодня на репетицию», – ответил Митя.

Как-то странно. Никакого тебе «ура». И репетиция сразу же… Это когда они успели договориться?

Никита прибежал раньше времени, постоял в коридоре, потом заглянул в класс. Там уже раскладывал свой альт Серёжа; вот странно – он же всегда опаздывал, а тут пришёл самый первый.

– Привет! – крикнул Никита радостно.

Серёжа обернулся:

– О, привет! Ты давно приехал?

– Вчера…

Странно: то есть Серёжа не знает, что он здесь, Митя ему не сказал? А почему тогда репетиция?..

Скоро пришла и Ольга Геннадьевна:

– О, Никита! Как хорошо, что ты зашёл в гости!

В гости? Он думал – домой… неужели нет?

Как-то странно: вроде бы все ему рады, и вот они все вместе – Митя, Серёжа, Женя… Но говорить не о чем. И что-то ещё будто висит в воздухе, что-то непонятное…

Оно разрешилось через минуту: в класс зашла новая девочка. У неё были чёрные глаза, длинная густая коса и сказочное имя – Эльза. Вторая скрипка.

…Конечно. А чего он ждал? Что квартета без него не будет? Что они будут ждать непонятно чего? Он же уехал, уехал – вероятно, насовсем. Его просто заменили, как он сразу не догадался.

Эльза как Эльза. Нормальная. Фальшивит немного, но кто не фальшивит, Никита тоже не образец чистой игры.

Почему-то захотелось плакать.

Пытался отвлечься и просто слушать, слышать музыку.

Пока Никита там, на юге, играл только свою вторую партию – первая скрипка, альт и виолончель в его голове, – тогда всё было… идеальнее, что ли. И – Никита не мог отделаться от навязчивого желания слушать только Эльзу, подмечать её ошибки. Это же его партия, он её знает наизусть!

Ну нет, надо слушать и остальных… Митя стал играть лучше… Женя… Или нет – Женя выглядит так хорошо на фоне Эльзы?

Тьфу, так нельзя. Нельзя думать, что всё из-за неё; если бы не она – был бы другой человек, мало ли скрипачей в школе. И ещё нельзя оценивать каждого по отдельности; они же вместе! Квартет – одно целое. (Нет, думал Никита. Нет, – это с ним они были одно целое, а сейчас нет, не получается.)

– А ты там, на новом месте, занимаешься? Не бросаешь? – спросила Ольга Геннадьевна. – Покажешь что-то новое?

Ну да, скрипку же взял зачем-то. А что показывать? Захотелось сыграть свою партию – ту, которую пока так неумело ковыряет Эльза. Но это было бы глупо. А что ещё? «Восьмиклассницу» Цоя?

Вышел из школы раньше, не дожидаясь конца урока. Сощурился на солнце. Такое здесь… мягкое, не бьёт в глаза. Но тепло. Здесь тоже тёплые дни.

Пошёл домой, а там сразу лёг на диван. Свой диван… Хоть это хорошо. Так бы и лежал, не вставал бы… Хотя потом лежать стало скучно; всё стало скучно. И Никита зачем-то открыл скрипку. И стал играть что попало – просто так.

Не заметил даже, как пришёл папа, – услышал, только когда тот позвал его ужинать.

– Хорошо стал играть, – сказал папа. – Это ты сочиняешь, или мне показалось?

– Пробую, – ответил Никита, про себя примеряя новое слово «сочиняю». Можно ли так сказать? Это он и правда сочиняет музыку? Или так, просто перебирает звуки?

– Как дела вообще? Как в музыкалку сходил? – спросил папа, поливая макароны кетчупом.

– Да так… они теперь с другой девочкой играют. А у тебя?

– Ясно, – кивнул папа, – у меня примерно так же… Мои, похоже, тоже… с другой девочкой теперь хотят играть, вместо меня. Так что моя работа, кажется, закончилась. Но, знаешь – возможно, будет что-то ещё. Что-то новое, потому что друзья всё равно остаются, как бы далеко мы ни разъехались. Мы с Петром начали обсуждать один проект – неофициально, так сказать, не в рамках…

Кажется, папа никогда ещё не рассказывал, как у него дела! Потому что рядом всегда мама или Лиза; а Никита считался «ещё маленьким». Но теперь, кажется, уже нет.

Вечером проверил – не написала ли Женя. Нет. Ну и ладно. Зато у него теперь есть новая музыка.

Новая мелодия крутилась у него в голове, пока он не заснул.

На следующий день просто пошёл ходить. Ходить, ходить – а что ещё остаётся? Дома, дворы, трамваи, мост, деревья. Запомнить.

После моста спустился к реке. Пошёл вдоль неё, продрался через какие-то кусты – и вдруг понял, что стоит у музыкальной школы, ноги сами незаметно принесли его сюда.

Остановился у дерева с большой развилкой. Раньше Никита обязательно влез бы сюда, но сейчас даже этого не хотелось. Просто стоял рядом, прислонился головой к корявому стволу.

Вдруг сзади кто-то тронул за плечо. Обернулся – Женя!

– Вообще-то это моё дерево, – сказала она.

Ну, здравствуйте! Даже дерево теперь её!

– Могу уйти, – хмуро сказал он.

– Нет, я не в том смысле. Просто ты тоже его нашёл – а оно давно моё, с первого дня, что я здесь. Это когда мы ещё все друг другу очень не понравились, помнишь?

Да, было такое. Не понравились… дураки были, вот что.

– Это орех, – сказала Женя.

Орех? Странно, он и не думал, что тут растут орехи. Вот на юге их полно.

– Никита, – вдруг сказала Женя. – Ну, ты пойми, ведь мы не можем сказать Эльзе: извини, Никита вернулся, и мы теперь хотим играть опять с ним.

Обернулся к ней резко и нечаянно посмотрел прямо в глаза. Серые, какие-то… домашние. У Никиты в семье у всех такие, светло-серые.

Медленно-медленно доходило, что это она сейчас сказала. «Никита вернулся, и мы хотим играть с ним». И – откуда-то сверху разлилось тепло, кажется – от дерева, под которым они стояли.

Значит – хотят с ним? Эльза… неважно, всё остальное неважно – они хотят с ним! Главное… Женя хочет.

– Конечно, – сглотнул Никита, – я понимаю. Эльза ни в чём не виновата. Но… слушай, а мы можем просто поиграть вместе? Неофициально, – повторил он папино слово. – Не в рамках… не в школе.

– Конечно! Давай у меня? Давай! Ты ведь не обиделся, да? Никита же!

…Она правда обрадовалась! Прямо честное слово – обрадовалась!

* * *

…Через неделю они с папой уже сидели в самолёте, чтобы лететь обратно. И папа спросил:

– Ну, что, всё-таки не зря съездил?

– Нет конечно!

Конечно, не зря. Они собрались у Жени дома – Митя, Серёжа, Никита. Все вместе. И поиграли старый квартет, и даже попробовали почитать с листа новый. Хотя это было не так прекрасно, как в Никитиной голове, но всё равно – очень хорошо.

Митя звал всех к себе на дачу, не прямо сейчас, конечно, у всех дела, – но чтоб все готовились. Митя прямо загорелся этой идеей: летний концерт на даче! Или зимний… это уж как получится. Так что договорились: в следующий раз, когда Никита приедет, – обязательно съездят туда и устроят концерт.

А ещё Никита начал сочинять музыку. И ещё: они ведь первый раз ездили куда-то с папой вдвоём, и это тоже оказалось очень хорошо.

А перед самым отъездом Женя вдруг сделала ему подарок.

– Помнишь, у тебя был день рожденья и ты угощал всех вафлями? Я тогда пожалела, что мне нечего тебе подарить; думала – на следующий год. Но на следующий год ты, может, будешь далеко, поэтому вот… но это не на день рожденья, это просто так.

Она достала из кармана маленького пластикового слона. И Никита вдруг ужасно ему обрадовался. И подумал, что он почему-то похож на Женю; хотя и не стал говорить это вслух.

…Самолёт оторвался от земли. Неизвестно, когда они вернутся сюда снова. Но, по крайней мере, у Никиты всегда есть маленький слон в кармане. И музыка.

И эти тёплые дни.

* * *

Давайте дружить!

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023