Он родился, когда деду исполнилось шестьдесят — день в день. И тогда дедушка стал Иннокентием Михалычем-старшим, а Кешка — младшим, у них даже отчество совпало. Он был не родной Кешкин дед — какой-то мамин дядя. Но мама его очень любила, и Кешка тоже. Хотя они виделись очень давно — Кешка ещё маленький был. Помнил, как дедушка учил его играть в шахматы. Особенные, дедушкины — вырезанные из какого-то необыкновенного дерева, и у каждой фигурки своё личико, даже у пешек. Кешке-маленькому очень нравилось складывать их специальным способом, чтобы ящичек закрывался. Дедушка показал один раз — и Кеша сразу запомнил, как надо. Ему тогда лет пять было… А потом Иннокентий Михалыч уехал в Америку.

Кешка почти совсем не помнил его лица, только круглые очки и маленькую бороду, тоже круглую. Он ждал, что дед когда-нибудь вернётся. Что они познакомятся поближе. Но не дождался — Иннокентий Михалыч умер в Америке два года назад.

Когда Винченцо возвращался домой, на небе уже зажглись первые звёзды. Прямо над его головой — созвездие Близнецов, две звезды: Кастор и Поллукс. Два брата, неразлучные на земле, а теперь и на небе. Винченцо жадно вдохнул холодный зимний воздух, погладил под мешковиной драгоценный подарок — резонансную ель, особое скрипичное дерево. Жаль было старого мастера; но он прожил большую, славную жизнь. А у него, Винченцо, всё впереди! У него есть ремесло, которое прокормит его. А может быть, даже принесёт славу и богатство. Но главное — всего через неделю прекрасная Бьянка станет его женой!.. Дерево, которое он нёс домой, казалось ему лёгким-лёгким, почти невесомым.

Кешка умылся и теперь растерянно стоял в коридоре. Он чувствовал себя нелепо, глупо. В своих чудесных штанах, с которых кусками начала отваливаться грязь, он просто не мог зайти в комнату!

А в Таниной комнате стояло пианино. Ну да, ведь она занимается музыкой… И вообще — в этом доме с парадным подъездом, таинственными лестницами и лепниной на потолке обязательно должно быть пианино. А Кешки в грязных штанах здесь быть не должно! Что же, ему так и стоять здесь, в прихожей?

Помощь неожиданно пришла от Михаила Соломоновича. Он протянул Кешке чистые джинсы, рубашку и даже носки.

— Держи, страдалец! Должно подойти. От Петьки моего осталось…

Кешка никогда в жизни не надевал чужих вещей. Разве что старую мамину куртку на даче, но чтобы рубашку… Он переоделся в ванной и с удивлением обнаружил, что ему даже приятно влезть в одежду неизвестного Петьки, наверное, Таниного брата. Вещи были основательно поношенные, но чистые, глаженые — видимо, давно уже лежали в каком-то шкафу.

Таня уже несла в комнату чайник. Из него уютно поднимался пар.

— А этот Петька — он твой брат? — спросил Кешка на всякий случай, просто чтобы не молчать.

— Нет, не брат. Это ученик папин такой… был… Он у нас жил, долго, лет пять, наверное…

— Как это — был? — испугался Кешка.

— Да он и сейчас есть, — успокоила его Таня. — Просто уехал. Уехал дальше учиться, в Америку.

«Далась им эта Америка», — подумал Кешка, вспомнив дедушку. И тут же представил, как они могли бы там встретиться — дедушка Иннокентий Михалыч и этот Петька… Интересно, а какой же это такой учитель — студенты к нему домой ходят, даже живут у него! Почему-то вспомнились восточные единоборства: ушу, каратэ, Учитель… Именно Учитель, с большой буквы!.. Только вот Михаил Соломонович меньше всего похож на каратиста…

Тут Кешка услышал звонок в дверь, и затем весёлый мужской голос: «Здравствуйте, профессор!»

Кешка удивился:

— Ого, профессор!

— Да нет, — засмеялась Таня, — просто это Сашка пришёл, он так всегда шутит.

Ничего себе — Сашка! По голосу — взрослый дядька. Значит, студент. Наверное, Михаил Соломоныч всё-таки в университете преподаёт. И Кешка не выдержал, спросил наконец у Тани:

— А твой папа — он учитель чего? Чему он учит?

Таня опять засмеялась:

— А это сейчас узнаешь!

Вот ещё загадки! Почему сразу нельзя сказать?

Всё это было таинственно и ни на что не похоже. Волшебный дом, Таня Соловьёва, пианино, Петька, который здесь жил непонятно почему… Таня взрослого человека называет «Сашка». И главное — этот удивительный Михаил Соломонович, профессор непонятно чего, который совсем-совсем почти дедушка Иннокентий Михалыч! И даже говорит так же! И почему Таня сразу не сказала…

Тут и раздался этот звук. Первый звук…

Кешка вздрогнул. Он пока ещё не понял, что это, но почему-то отчётливо вспомнил, с каким звоном лопнуло стекло тогда, в музыкальной школе.

Второй звук, третий… и четвёртый, последний…

Кешка замер и закрыл глаза.

Ему показалось, что вся его жизнь — с того самого разбитого окна до сегодняшнего дня, со всей его дурацкой войной против музыки и глупой обидой на Тигра, — вся его, Кешкина, жизнь с таким же звоном посыпалась, разлетелась на тысячи осколков… Вся его защита от музыки, которую он так старательно возводил, кирпичик к кирпичику, — вся она рухнула от одного прикосновения к струне…

А ведь это была ещё не музыка. Это просто настраивали скрипку.

Кешка даже не удивился. Всё правильно: дедушка — учитель скрипки…

— Кеш, ты чего, а, Кеша? — он на секунду опомнился и увидел Танины испуганные глаза. — Тебе что, плохо?

Кешка мотнул головой, мол, всё в порядке, — что-то в горле мешало говорить, голос не слушался.

— Ты садись лучше сюда, — и Таня заботливо усадила его на диван, — здесь лучше слышно. Я всё время здесь слушаю — вот так, сюда ухом!

Он послушно прислонился головой к стене.

— Грейся, — улыбнулась Таня, набросила на него зелёный плед и сунула в руки горячую чашку.

На чашке был рыцарь в доспехах, а в чае медленно кружилась долька лимона.

И тут началась музыка.

Это было даже нечестно: вот так, без предупреждения… Он был не готов — не успел выставить копьё, опустить забрало! Лишь успел удивиться, что никогда прежде не видел своего врага в лицо, вернее, никогда не слышал.

Ведь оказалось, что концерты по телевизору и неприветливые портреты композиторов в школьном кабинете музыки — это всё не то. Вернее, это вообще ничего!

Выходит, он никогда раньше и не слышал музыки. Чтобы вот так, просто скрипка — и просто за стенкой. И чтобы просто дедушка…

Это потом он понял, что играл на скрипке совсем не Михаил Соломонович, а смешной его студент Сашка Волков. А тогда Кешка об этом не думал. Он вообще ни о чём не думал — как будто кто-то подошёл к нему, взял за руку и повёл за собой. И Кешка пошёл. Пошёл без оглядки, не думая — на край света, в огонь и воду! И идти ему было хорошо.

Кешка очнулся, когда за студентом Сашкой хлопнула дверь. Он увидел у себя в руках остывшую чашку. Таня сидела за столом, грызла ручку и, кажется, не обращала на него никакого внимания.

Кешка нарочно громко отхлебнул остывший чай. Таня подняла голову:

— Ну что, согрелся?

Кешка кивнул и сказал, разглядывая чашку:

— Тевтонский рыцарь восемнадцатого века…

— Ух ты, а я не знала никогда…

Кешка испугался, что Таня сейчас заговорит о музыке. Спросит что-нибудь вроде этого: «Ну что, понравилось?»

Но она не спросила.

Пора было собираться домой.

Пока Кешка в прихожей натягивал куртку, опять вышел Михаил Соломонович:

— А обувь твоя, брат, не высохла ещё. Могу только свои предложить — я тебе и носки шерстяные дам, доковыляешь как-нибудь, всё лучше, чем в мокрых!

Он протянул Кешке кроссовки размера этак сорок третьего. И Кешка поразился — как этот человек, скрипач, Учитель — может думать о каких-то Кешкиных мокрых ботинках!

Таня вышла его проводить на лестницу.

— Кеш… А это, значит, неправда? Мне Тигр говорил про тебя… Говорил — ты музыку не любишь…

— Это правда, — упрямо ответил Кешка.

И добавил не очень твёрдо:

— Музыку я не люблю.

И помчался вниз по лестнице, не дожидаясь лифта, чтобы не думать — зачем он так сказал?

На улице уже стемнело. Снег растаял. Кешка, загребая носками огромных кроссовок, шёл домой и думал — как бы ему хотелось вернуться в этот дом, подняться по этой лестнице! Увидеть этого человека. И услышать это…

Взвизгнули тормоза.

— Жить надоело?! — заорал на него шофёр, открыв дверцу машины. — Думаешь, мама ещё раз родит такого?!

Кешка вжал голову в плечи и поспешно перебежал на другую сторону улицы. Вдруг он поймал у себя на лице улыбку. Довольно глупую, кстати, улыбку.

Нет, жить не надоело. Как раз наоборот — именно сейчас ему очень хотелось жить!

Сегодня Винченцо исполнилось сорок лет. Доволен ли он своей жизнью? Пожалуй, что да. У него есть ремесло, и он всегда делал свою работу на совесть. Большого богатства он не нажил — но, по крайней мере, не приходится ночевать на улице и думать о куске хлеба. Вот сейчас за окном дождь и ветер, а он, Винченцо, сидит у тёплого очага. И ждёт его сегодня добрый ужин. Пожалуй, он заслужил сегодня и стаканчик вина за своё здоровье.

Да, Винченцо встретит свой день рождения в одиночестве. Есть ли у него друзья? Нет — он один; хотя… разве что Джироламо… Да, органист из церкви святого Фомы — он, пожалуй, может считаться другом.

Джироламо — вот кто не страдает от одиночества! У него большая, шумная семья — от неё музыкант изредка сбегает к Винченцо: посидеть в тишине. Он моложе на десяток лет, но с годами разница в возрасте стала не так заметна. В юности Джироламо мечтал о карьере скрипичного мастера. Винченцо не учил его — просто позволял сидеть в мастерской и смотреть, иногда помогать по мелочам. Руки у парня были на редкость неловкие, неуклюжие — сколько раз он резал себе пальцы! Но как только в эти руки попадал готовый музыкальный инструмент — тут-то Джироламо словно преображался. Он был словно создан для музыки: мастерски владел всеми струнными инструментами, а также гобоем; но лучше всего, пожалуй, играл на органе. И как только ему досталось место в церкви, он, по совету Винченцо, не стал бегать от судьбы. Он служил органистом вот уже одиннадцать лет; обзавёлся семьёй, которая всё растёт с каждым годом. Не так уж и часто он забегал к Винченцо: они обменивались парой фраз, иногда за стаканом вина. Джироламо пробовал новые инструменты. Но чаще всего он молча наблюдал, как Винченцо работает. Совсем как прежде. Да, пожалуй, он единственный, кого Винченцо мог бы назвать другом…

Что-то он отвлёкся от работы. Винченцо постучал по деке ещё раз и улыбнулся про себя. «Уже начинает быть на что-то похоже…»

Для обычного человека этот стук ничего не значит. Да что обычный человек — даже господин капельмейстер не услышит никакого тона, не отличит «соль» от «фа-диез»! Винченцо тоже не сразу научился слышать дерево. Простукивал столы, табуретки, лодки на пристани… Постепенно слух его развился: он различал ноты даже в стуке каблуков.

Но скрипка — не деревянный башмак. И для Винченцо звук этот — не просто «соль» или «фа», это голос ангела! И он, Винченцо, должен выстроить ангельский хор. Гибким лезвием — циклей — мастер снимает слой дерева, не толще крыла бабочки. Цвик, цик — поёт цикля. Тук, тук — чуть изменилась толщина дерева, изменился и звук.

В разных частях деки — разные голоса; звук должен отличаться. Цик, цвик — чтобы каждый ангел занял своё место. Когда зазвенит струна, он ответит ей, и скрипка запоёт!

Винченцо погладил деку. Она уже совсем почти как настоящая скрипка, только белая, без лака. Единственно верной, удивительно совершенной формы. По бокам — узкие резонаторные отверстия в виде буквы «f». Они так и называются — эфы. Мастер простучал деку ещё раз — да, все ангелы заняли свои места. Завтра он проверит её ещё раз, на свежее ухо. И уже можно собирать скрипку: соединить нижнюю деку — дно, обечайки — бока и вот эту деку, верхнюю. Шейка и головка уже готовы. Винченцо взял их в руки. Надо же, сколько красоты в математической точности! Завиток головки — логарифмическая спираль. Форма корпуса скрипки подчинена законам акустики.

Винченцо отложил работу, перевёл взгляд к окну. Он никогда не экспериментировал с формой инструмента, работал по лекалам старого мастера. Если есть форма, проверенная временем, к чему эти новшества? Лишь выскочка Страдивари пытался найти свою, лучшую форму скрипки. Что ж, он выиграл, его инструменты великолепны. Но Антонио — гений; такие, как он, рождаются раз в сто лет. А может, и никогда больше…

Да, Винченцо не достиг славы Антонио Страдивари или Николо Амати. Или Гварнери, великого мастера Гварнери по прозвищу Дель Джезу.

Эти трое — самые-самые. Амати, Страдивари, Гварнери.

А вот ещё господин капельмейстер принёс свою скрипку в ремонт. Это она, красавица, висит на струне под потолком. Работы Франческо Руджери, прозванного Иль Пер, знаменитого ученика Амати. Да, вот это настоящая скрипка! Винченцо снял её со струны и неловко провёл смычком по струнам. Жаль, что он так и не научился играть как следует. Завтра забежит аптекарский Джованни, надо будет попросить его. Винченцо измерил Руджери со всех сторон, осмотрел до мелочей — отличная работа. Но как будто, кроме точного расчёта и виртуозного исполнения, в ней есть что-то ещё… Что? Наверное, прав был старый учитель — нужно в каждую скрипку вкладывать всё своё сердце. А он, Винченцо? Отдаёт ли он сердце? Да есть ли оно у него?

Или он похоронил его тогда, девятнадцать лет назад, вместе с женой своей — прекрасной Бьянкой? В страшной лихорадке сгорела она спустя всего два месяца после свадьбы. Сам Винченцо провёл в жару, без памяти долгие дни. Но молодой организм всё же справился с болезнью. Долго не мог понять он — как ему жить теперь, да и зачем? Но тут подвернулся заказ на ремонт инструмента, затем другой, и Винченцо с головой ушёл в работу. С головой, но не сердцем… Со временем боль не то чтобы утихла, просто заледенела — маленький остроугольный кусочек льда поселился в его груди…

Что-то он совсем раскис сегодня. Ни к чему эта болтовня о сердце, о душе — он делает свою работу, и ему не стыдно за неё. Его инструменты — крепкие, звучные, здоровые скрипки, альты, виолончели. Violino, viola, violoncello. Точный глаз и верная рука никогда не подводили его. Сердце? Что такое «вложить сердце»? Руджери, он вкладывал сердце? Ведь не вырвал же он, на самом деле, своё сердце из груди, да и сколько бы понадобилось ему сердец! Чем же отличаются инструменты его, Винченцо, от скрипок великих мастеров? И так ли уж велико это отличие?

Признаться, в молодости он позволил себе одну шутку… не так чтоб очень безобидную. Свой инструмент он подписал фамилией «Гварнери». Не того самого, великого — Дель Джезу, но всё же — мастера из семьи Гварнери. Покупатель быстро нашёлся — и уплатил положенную сумму, не моргнув глазом! Больше таких опытов Винченцо не повторял — те деньги помогли ему окончательно встать на ноги, да и самолюбие его было удовлетворено.

Мастер отвернулся к окну. Шумел дождь, и в окно билась ветка маслины. Потом он резко обернулся и как бы невзначай бросил взгляд на стену с инструментами. И всё же: почему из десятка других инструментов глаз безошибочно выбирает Руджери? Сделать бы такую скрипку! Хотя бы одну за всю жизнь…

В окно постучали. Винченцо выглянул на улицу и различил в тумане дождевых капель две незнакомые фигуры.

Но когда Танин папа раскрыл футляр и развернул шерстяной платок, то он как-то изменился в лице. Кешка даже испугался. Он тоже заглянул в футляр — лопнувшая струна дрожала пружинкой, какая-то дощечка валялась рядом… Кешка побледнел.

— А это можно починить?

— Что починить? — поднял голову Михаил Соломонович и посмотрел на него так, будто впервые увидел. — А, это… Это ерунда — струны сейчас поставим, это мелочи, инструмент в отличном состоянии, — и он зачем-то постучал по скрипке сгибом указательного пальца. Прислушался и постучал ещё, в другом месте. Снял очки.

— Откуда, говоришь, у тебя этот инструмент?

— От дедушки, в наследство…

— А-а, ну да, да. Наследный принц… Похоже, итальянец.

— Дедушка-то? Да нет, он в Америку уехал, но он наш, русский!

Михаил Соломонович улыбнулся.

— Я не про дедушку, я про скрипку. Так говорят — не «итальянская скрипка», а итальянец: значит, инструмент сделал итальянский мастер. Ну, они как живые, понимаешь? У меня вот француз, тоже очень хороший, ещё немец — этот попроще, — он кивнул в сторону шкафа, там на верхней полке лежал футляр, такой же, как у Кешки. — А итальянцы, что говорить, аристократия. Голубая кровь. Кремонская школа… Слышал, наверное, — Страдивари, Гварнери, Амати?

Кешка кивнул — кажется, читал что-то такое.

— Вот, — продолжал рассказывать Михаил Соломонович, — у тебя, конечно, не Страдивари, но всё равно очень, очень хороший инструмент. — Он встал, взял фонарик и зачем-то посветил внутрь скрипки. — Ничего… Здесь обычно мастера ставят клеймо, а у тебя пусто. Но хороший эксперт может определить мастера и без подписи. Безусловно, инструмент настоящий. Я даже и не думал, что у нас в городе бывает такое… А кто, говоришь, у тебя дедушка?

— Иннокентий Михалыч, — Кешка совсем растерялся.

— Ах, это от него тебе имя такое досталось красивое? Иннокентий… Не помню, не помню такого… Он скрипач?

— Я даже не знаю. Я его видел всего несколько раз… Он, говорят, играл на скрипке, но работа у него другая была, кажется…

— Вот что я тебе скажу, братец. Ты кому попало скрипку не продавай — обязательно к мастеру нужно обратиться, к скрипичному. Лучше в Москве. Я тебе дам адрес, позвоню сам — как бы не надули тебя… И не торопись. И лучше бы даже я с тобой вместе съездил, что ли…

— Михаил Соломоныч, — Кешка почему-то смущался попросить. — А вы можете… ну, поиграть на ней. Сейчас прямо, а?

— Если позволишь — почту за честь, — Михаил Соломонович улыбнулся. — Где-то у меня был комплект струн…

Он перебирал скрипки — все подряд, а Борода играл. Играл с удовольствием. И Винченцо решился наконец доверить ему Руджери. Интересно, сможет ли уличный музыкант распознать среди знати короля?

— Вот, попробуй ещё. Не бог весть что, конечно, — он попытался скрыть волнение за напускной небрежностью.

— Красивая, — отозвался Борода. Он принялся подстраивать скрипку и слегка ущипнул пальцем басовую струну. «Соль», — тихонько отозвался ангел внутри скрипки.

— Дай мне эту, — тут же негромко сказал мальчишка и протянул руку. Это был тихий приказ. И Борода тут же безропотно отдал ему драгоценного Руджери. Винченцо и глазом не успел моргнуть!

И тут мастер понял, почему этот юноша показался ему таким странным. Понял по тому жесту, каким он протянул руку за скрипкой. Он не видел её; он вообще ничего не видел. Мальчишка был слепым.

Тем временем он удобно устроил скрипку на левом плече и начал играть. Игра его была странной: он словно пробовал звуки на вкус. Какой из них ниже, какой — выше. Вот так — тише, а так — громче. Медленно тянется нота — и вдруг рассыпается мелкими каплями, сияющим дождём. Владеет инструментом мальчишка, конечно, потрясающе. Но что он играет, чёрт возьми?! Это что — музыка? Какие-то дикие гармонии, рваные клочки мелодии…

Дерзкий мальчишка, надо бы отобрать у него инструмент!

Но почему же не хочется — да что не хочется, просто страшно прервать его?.. Да и кто такой Винченцо, чтобы остановить море? Мастеру казалось, будто его носит по волнам в узкой лёгкой лодочке, и крутит, и выбрасывает вдруг высоко вверх, к самому чёрному небу — и тут же сносит вниз. Сердце обрывается. Бросай, мастер, вёсла и лежи тихонько на дне своей лодки, вцепившись в борта белыми пальцами, замри и слушай.

Мелодия дикая, рваная, как морская пена. Скачет с басовой струны вверх, туда, где кончается гриф и струны испачканы канифолью, и снова — нижняя гулкая квинта. Не похоже ни на что из того, что Винченцо слышал раньше. Но всё же это мелодия, голос чужого языка, а не бессмысленные речи безумца. Винченцо чувствовал, как собирается, как крепнет внутри этих нестройных аккордов упрямая сила, как мальчишка ведёт его за собой, сквозь солёный ветер и звенящую темноту.

Мастер слушал, как заколдованный. Не чувствовал ни ног, ни рук — будто остался один только слух. Да и не ушами слушал он мальчишкину музыку: казалось, пела она внутри него самого. Он ведь знал это, знал раньше, эту смесь горячей смолы и перца, солёных брызг и мокрого песка. Она, выходит, была внутри, в маленьком деревянном ящичке причудливой формы. Странный ящичек, две деки и гнутая обечайка, только и всего, но музыка уже была там, внутри. Винченцо понял это только сейчас, а вот Руджери, наверное, знал раньше, иначе откуда мальчишка вытащил такие звуки?!

Смычок перестал скакать по струнам, как бешеный, мелодия стала ровнее. И Винченцо словно увидел, как из диких скал, причудливо источенных морем, поднимается стройный город. И камень, что казался случайным, оказывается точно на месте. Высокие башни, гулкие винтовые лестницы. Шторм стихает. И горизонт, который море гнуло, как обечайку скрипки, наконец распрямляется и светлеет. И над городом в утреннем тумане пробивается первый луч.

Винченцо и не заметил, как подхватил мелодию второй скрипач, Борода. Вернее, не подхватил, а повёл свою линию — мягко, бережно, и мальчишкина музыка вдруг осветилась, заиграла новыми красками. Видно, они много играли вместе, и младший всегда был главным, а старший привык понимать, чувствовать, где нужно поддержать, а где не мешать. Да, пожалуй, Винченцо поначалу недооценил его! Старший брат тоже тонкий, чуткий музыкант, в совершенстве владеющий искусством быть вторым. Словно серебряная оправа для драгоценного камня.

Хотя нет, младший не похож на бриллиант — он скорее метеор, сияющая комета. А старший… Нет, старший — здешний, земной. Он — как зимнее солнце в дымке. Не бьёт в глаза, но светит…

Слепой музыкант вдруг резко опустил скрипку. Мелодия оборвалась на полуслове. И старший растерялся — попытался что-то договорить, закончить, но тоже бросил и опустил смычок.

Винченцо молчал. Мальчишка протянул скрипку в пространство — возьмите, и мастер бережно забрал её у него.

— Сколько ж тебе лет? — спросил вдруг Винченцо.

— Восемнадцать, — ответил слепой своим стеклянным голосом, и Винченцо словно ошпарили: надо же, у меня мог быть такой сын!

Слишком долго длилось молчание, и старший брат шумно вздохнул и стал собирать свои обломки.

— Спасибо вам, мастер. Мы и так оторвали вас от работы… Нам пора.

— Стойте! — Винченцо вдруг испугался, что они вот так просто возьмут и пропадут навсегда. — Сегодня у меня не простой день. Останьтесь — будете моими гостями.

За ужином — жареная рыба да помидоры с сыром — Винченцо узнал гостей поближе. Он даже открыл бутылку красного ламбруско — ту, что принёс когда-то аптекарь. Пьетро чуть притронулся, зато Марко пил за двоих и уже без стеснения рассказывал про свою жизнь. Мальчики рано остались без родителей; но Марко не отдал больного брата в приют, хотя и сам был совсем ещё ребёнком. Он выучил младшего играть на скрипке.

— Знаете, синьор мастер, Пьетро удивительно способный к этому оказался. Ловкий, как обезьянка — что ни покажешь, всё повторит в точности! К девяти годам уж играл как взрослый. Мы большой успех тогда имели… Сейчас — не то, вырос слишком…

— И что ж, неужели на площади ты играл то, что я слышал сегодня?!

Братья засмеялись.

— Нет, за такое, пожалуй, и поколотить могут крепко…

— Удивительная музыка, — продолжил Винченцо, — никогда не слыхал такой.

— Я тоже, — неожиданно признался Марко, — он никогда раньше и не играл ничего такого…

— Это скрипка, — объяснил Пьетро. — Она как будто вела меня… Скажите, синьор, а ведь это и есть знаменитый Страдивари?

— Нет, юноша. Но скрипка работы большого мастера — Франческо Руджери. Великий мастер… Но скажи, когда ты понял? Как ты узнал, что этот инструмент — особенный? Неужели только от звука одной струны?!

— Я слышу то, что другие не видят, — усмехнулся Пьетро. — Когда ты сказал «не бог весть что», я сразу понял — эта лучшая у тебя. Ну и потом — струна запела… Никогда не держал в руках ничего такого. Как родная мне оказалась…

Фамильярность мальчишки почему-то не смутила и не рассердила Винченцо. Неожиданно дикая мысль пришла ему в голову: а что, если?.. Плюнуть на всё — отдать мальчишке Руджери. Он достоин её даже больше, чем сам господин капельмейстер. И будь что будет. Придумать всё, что угодно: воры, пожар, наводнение — знать не знаю никакой скрипки!

Нет, это, конечно, пустое. Найдут, отнимут, обвинят в краже… Добра братьям это не принесёт. Придётся клеить те щепки, которые они оставили.

Когда за неожиданными гостями закрылась дверь, Винченцо сел в деревянное кресло и долго смотрел на мерцающее пламя свечи. Он думал, что теперь долго не сможет уснуть. Сделал несколько глотков, поставил пустую бутылку на пол — и тут же провалился в глубокий, тяжёлый сон.

— Чем заниматься-то будешь в этих Уточках, умрёшь ведь с тоски! — недоверчиво спрашивал папа.

— Я… А я буду итальянский учить! — неожиданно придумал Кешка.

— Прямо-таки итальянский? Ну-ну, чем это вызван такой интерес к языку Данте? — усмехнулся папа. Но учебниками и дисками для занятий Кешку на всякий случай снабдил.

В субботу папа отвёз Кешку в Уточки. От дома недалеко, всего тридцать километров. Это если на машине.

А в понедельник, как только тётя Аня укатила на работу, Кешка оседлал её велосипед и поехал домой, в город. За скрипкой.

Поначалу было страшновато ехать вот так, прямо по шоссе. Но машины проезжали не так уж и часто, а огромные пыльные грузовики Кешка старался пережидать на обочине. Потом привык и даже не притормаживал, прижимался ближе к кювету — и всё.

Удивительно, как легко он доехал до города. Даже был разочарован немного — хотелось подвига, а вышло так просто, обычно.

Дома не удержался, слопал котлету прямо из холодильника — вряд ли мама их считает, не заметит. Вообще старался ничего не трогать — не оставлять следов. Как разведчик! Повалялся немного на любимом диване ногами кверху. Подумал, прихватить ли с собой томик Брэдбери, о котором он забыл. Но папа, кажется, знает, что книжка осталась дома. Он, в общем, давно уже раскусил, что Кешка таскает книжки с его полки. Лучше пусть сам потом привезёт.

Кешка вздохнул, поставил Брэдбери на место. Устроил скрипку на спину (заранее приспособил к футляру ремни), осторожно закрыл за собой дверь. Оседлал велосипед и отправился в обратный путь.

Поначалу скрипка казалась лёгонькой, почти невесомой. Зато к концу пути ему казалось, что у него за плечами по меньшей мере небольшой контрабас. Было не столько тяжело, сколько неудобно. Вспотела спина. Кешка механически двигал ногами — левой, правой, левой, правой… Старался ни о чём не думать.

Почему-то в памяти всплыл Алексей Маресьев. Потом ещё «Планета людей» — как Гийоме шёл через пустыню, много дней шёл, и всё без еды, питья, без всякой надежды дойти до людей. Дошёл… И Кешка крутил, крутил педали — уже не думая о скорости, лишь бы просто вперёд. Левой, правой.

Последнюю часть пути он срезал по лесной дорожке. Тупо шевелил ногами. Рухнул с велосипеда, зацепившись за корень — и даже обрадовался. Повалился в прохладную траву и лежал так, носом в одуванчики. Кажется, даже заснул. А потом вскочил — как током ударило: скрипка! «Кажется, упал несильно, мягко… И скрипка сверху была, не задела землю», — думал он, лихорадочно выпутываясь из ремней и расстёгивая футляр.

Слава богу, кажется, всё в порядке. Даже не расстроилась. Кешка постучал по верхней деке — скрипкиному животу — костяшкой пальца. Он уже знал — если где-то есть трещинка, то он услышит это по звуку. Как фарфоровая чашка: целая — звонкая, а битая — нет. Кажется, звук хороший, всё цело. Вдруг очень захотелось взять и заиграть, прямо здесь, в лесу. Но он почему-то застеснялся — вдруг всё же кто-то услышит…

Он вернулся за час до возвращения тёти Ани. Спрятал скрипку под кровать и удивился, что нашлись силы выкупаться в довольно холодной ещё речке и даже вымыть велосипед.

Зато на следующий день он с трудом мог стащить себя с кровати. Ныло всё — ноги, руки, плечи, спина… Но Кешка был собой ужасно доволен. Подвиг, конечно, невелик — чего там, шестьдесят километров… Но об этом, пожалуй, стоит рассказать Михаилу Соломоновичу! Ну, и Тане тоже — почему бы не рассказать?

Лето в Уточках действительно оказалось чудесным. Кешка поначалу скрипку и не раскрывал. Просто лентяйничал — то есть совсем ничего не делал, только читал. А потом вдруг и вправду решил заняться итальянским — непонятно зачем, просто из упрямства. Уходил в лес или на речку, брал с собой учебник и наушники. Осилил четыре урока, потом надоело. Только через месяц он наконец впервые достал из-под кровати футляр.

И вдруг понял — как же он соскучился!

И сразу же начал заниматься. Дом пустой, никто не мешает, играй сколько влезет. За неделю выучил всё, что задал на лето Михаил Соломонович. Потом ещё добавил — с собой были ноты, выбрал, что понравилось — из конца учебника, хотелось посложнее. И, честное слово, у него начинало получаться — по-настоящему получаться!

Неожиданно он обнаружил, что может по слуху сыграть любую мелодию, какую хочет — всё, что когда-нибудь слышал. И даже то, чего не слышал никогда…

Вот это было настоящим открытием. Он может сам сочинять музыку! Получилось три хороших мелодии. Попробовал записать, не очень вышло. Но это была его музыка, Кешкина!

И когда позвонил папа и сказал, что они едут все вместе — с тётей Аней! — на море, Кешке даже жаль стало расставаться с этими Уточками.

В последний вечер перед отъездом тётя Аня вдруг сказала ему:

— Только ты уж, мил человек, не повторяй своих марафонов. Если хочешь, скрипку твою я сама привезу.

У Кешки вспыхнули щёки и уши.

— Значит, знала всё?! Откуда?!

— Антиповна сказала. Она в город ездила, на автобусе. Ну и видела, как ты педали крутишь.

Ох, уж эта всезнающая соседка Антиповна! Охота была язык распускать!

— Что же ты мне сразу не сказала… А я, как дурак, играл в партизана… Глупость какая…

— Ну, Кеш, я ж не знала, зачем тебе в город. Сначала решила, у тебя девушка там…

— Ещё чего! — фыркнул Кешка. — Поехал бы я из-за этого, как же! Из-за всякой ерунды, — Кешка смутился, но почему-то было приятно. Непонятно почему.

— А потом я услышала, как ты играешь, — продолжала тётя Аня. — Пришла как-то пораньше. И ушам не поверила.

— Что же не сказала?!

— Подумала — хорошо человеку жить с тайной. Или скажешь, нет?

Вообще — да, и вправду хорошо.

— А тогда сейчас чего?

— Ну, знаешь, не хватало ещё одного заезда! Ещё какой-нибудь грузовик собьёт. Родители ведь не знают про твои увлечения?

Кешка помотал головой.

— Значит, скажешь сам, когда захочешь. Я, знаешь, чужие секреты не выдаю.

— Спасибо, — вздохнул Кешка.

— Спасибом не отделаешься, — тётя Аня улыбнулась и сразу стала очень похожа на маму. — Слушай, Кеныч, ты поиграй мне немножко, а?

Никогда ещё Кешка никому не играл. Было немного страшно и ужасно волнительно. И вместе с тем возникло какое-то новое чувство. Гордость, что ли. Ведь он уже кое-что умеет! Даже руки дрожали почему-то. И всё это вместе было — счастье. Кешка с удивлением прислушался к нему. «Вот, счастье. Оно и есть», — подумал он. Ведь часто вспоминаешь, как было хорошо когда-то, или наоборот, ждёшь чего-то радостного. А тут — вот так: счастье, вот оно, прямо сейчас!

И ещё Кешка подумал: «Как же хорошо, что дедушка придумал мне такую историю!»

Раздался звонок — пора на математику. Кешка было вскочил, но Таня остановила его:

— Кеш… мне тебе ещё одну вещь нужно сказать, важную. Это про Сашку, про Волкова.

Ничего, математика подождёт! У них теперь новенькая учительница Алёнушка, ничего им не будет — она с Кешки буквально пылинки сдувает.

— Так вот, вчера был Саша. Знаешь, папа в последнее время ругает его ужасно. Он, представляешь, вообще перестал заниматься!

— Как же, ведь у него диплом на носу!

— Ага, а потом ещё нужно в консерваторию поступать. А Сашка чуть ли не жениться собрался… Прошлую специальность просто прогулял, представляешь!

— Это наш-то Сашка — жениться?! — Кешка даже засмеялся.

— Ну, и папа говорит — нечего ерундой заниматься! А потом ещё говорил: «Раз тебе дан талант, значит, несёшь ответственность…»

— А ты подслушивала, да?

— Скажешь тоже, — обиделась Таня. — Тут и подслушивать нечего, знаешь, как он кричал — на всю квартиру! Что он на него надеялся… Что у него за всю жизнь таких учеников — Петька да он, Сашка. А потом сказал вот что: «Ну, ещё этот малыш сумасшедший…»

— Это кто ещё? — спросил Кешка. И тут же понял — вспыхнули щёки, уши…

Таня засмеялась.

— У него один малыш, остальные — студенты. А Сашка и говорит: «Этот ваш малыш ещё меня за пояс заткнёт, как пить дать!» А папа отвечает: «Если не перегорит — может, и заткнёт». Ты знаешь, я никогда ничего не спрашиваю, а тут не выдержала и спросила потом, когда Саша ушёл уже: что, ты и правда такой талантливый?

Таня замолчала. Кешка не сдержался:

— Ну, а он что?

— Он говорит — да, очень. Говорит, никогда такого не видел, — сказала Таня тихо. — Разве что один Петька… Папа на тебя дышать боится — не спугнуть бы. Говорит, закончится твоя игра в партизан — кто тебя знает, может, и перестанешь так заниматься… Только он просил, чтобы я тебе ничего не говорила.

— Ну, и зачем тогда говоришь? — Кешка сидел красный, как помидор.

— Папа думает, ты зазнаешься. А я знаю, что нет, — просто ответила Таня.

И Кешке стало вдруг так хорошо-хорошо!

— Не зазнаюсь, — пробормотал он смущённо.

А Таня ещё спросила:

— Слушай, Кеш… Ты вообще как думаешь — потом в училище? Ты бы хотел вообще музыкантом быть?

Кешка пожал плечами. Он об этом ещё не думал. А как же тогда математика?

— Хотелось бы просто научиться играть хорошо. А там видно будет.

— Вот и папа тоже, — вздохнула Таня. — Говорит, ты бросишь потом…

— Не брошу, — сказал Кешка. Как же он бросит всё это? Тем более, если Михаил Соломонович считает, что он…

Михаил Соломонович шёл домой с работы, из училища. Настали первые тёплые дни. И он не спешил, радуясь солнечному теплу.

Вдруг на него налетел абсолютно незнакомый человек и бросился чуть ли не обниматься:

— Иннокентий! Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами?

Михаил Соломонович неловко отстранился и попытался рассмотреть незнакомца. Лет тому было прилично, но язык не поворачивался назвать его стариком. Незнакомец был настоящий франт: и клетчатое пальто, и шляпа, и трость, и — вот удивительно в наше время! — шейный платок. Густые седые волосы из-под шляпы, белые усы… Эйнштейн! Конечно, он похож на великого физика Альберта Эйнштейна. И этот Эйнштейн смотрел на Михаила Соломоновича счастливыми глазами:

— Иннокентий, как я рад! Отлично выглядишь. А мне говорили про тебя всякую чушь…

— Извините, — Михаил Соломонович совсем смутился. — К сожалению, я не Иннокентий.

— Кеша, брось дурить!

— Правда, не Иннокентий — могу паспорт показать!

Кто его знает — сумасшедший какой-то. Симпатичный, конечно, сумасшедший, но ведь не знаешь, чего от него ожидать! Михаил Соломонович развернул паспорт:

— Пожалуйста: Соловьёв Михаил Соломонович, год рождения…

— Кеша, ты что, сменил имя?! — «Эйнштейн» всё не верил и вдруг ахнул. — Простите, ради бога! Вы, наверное, его родственник? Но просто удивительно — одно лицо! Я должен был сам догадаться — вы совсем молодой человек, а мы с Иннокентием… Вы его брат? Племянник? Сходство изумительное… Как он там?

Михаил Соломонович пожал плечами:

— Простите, это недоразумение… Представления не имею, о ком вы говорите!

— Но ведь… Соловьёв же! Иннокентий. Нет?.. Ах, простите. Я понял. Надо же — просто одно лицо! Да ещё однофамилец. Извините…

Я не видел своего товарища много лет, он уехал в Соединённые Штаты. Ещё раз простите…

Незнакомец сразу как-то сник и даже постарел. Развернулся и пошёл своей дорогой. И тут Михаил Соломонович наконец догадался: Иннокентий Михайлович! Америка! Конечно, это Кешкин дедушка!

— Постойте! Погодите! Э… Альберт!.. Ох, извините…

— Ничего, — глаза «Эйнштейна» весело сверкнули из-за очков, — меня все так зовут, даже студенты. Как говорится, партийная кличка. Это мне даже несколько льстит. Ну, так что — вы вспомнили Кешу?

— Он скрипач? — спросил Михаил Соломонович.

— Нет, он физик, как и я… Но он играл на скрипке, вы ведь это имели в виду? Я почему и побежал за вами — вы ведь тоже со скрипкой…

— У меня, понимаете, учится мальчик, Кеша. Мне кажется — он внук вашего друга! Скрипка ему от деда досталась, в наследство…

— В наследство?.. — охнул Альберт. — Что же… значит, он всё-таки умер?.. Ну да, мне говорили…

— Простите, — Михаил Соломонович смутился. — Я не хотел.

— Да что вы, я, в общем-то, знал. Хотелось поверить в чудо. Только, знаете, у Иннокентия ведь не было семьи — ни детей, ни внуков. Одни племянники…

— Кешка! Признавайся — он на самом деле твой дед?

— Да, — Кешка кивнул. — Только не родной… Ну, то есть двоюродный. По маминой линии. Дядя, кажется, мамин.

— А что — я и в самом деле на него похож?

— Вы… Михаил Соломоныч, вы не просто похожи! Вы — как будто он и есть, понимаете? Я сначала думал, что вы — это он, и меня разыгрываете…

— Ах, вот почему у тебя лицо такое было, когда ты у нас появился! А я решил было — мальчик не в себе. Да ещё в глине весь, на чёрта похож… Ну, ладно, слушай дальше.

Они шли вместе с Альбертом, обходя сияющие лужи. Альберт с удовольствием рассказывал про своего замечательного друга.

— Он, понимаете ли, удивительно талантливый человек, просто невероятно! И в науке, и на скрипке ведь неплохо играл. И в шахматы мог, и готовил отлично — всю лабораторию кормил своей шарлоткой, сам пёк! Со скрипкой, кстати, он даже в консерваторию думал поступать. И ещё вот что… А может, вы зайдёте ко мне? Мы как раз пришли. А у меня найдётся что вам показать. Видите ли, Иннокентий оставил мне один очень любопытный документ. Ведь вы скрипач? Значит, по вашей части. Видите, я всегда говорил — случайных встреч не бывает! Очень, очень кстати.

Квартира у Альберта была под стать хозяину — огромные книжные шкафы до потолка, картины на стенах, портреты с автографами… Знаменитый Эйнштейн с высунутым языком. А над рабочим столом почему-то простенькая потрёпанная иллюстрация, вырезанная из журнала: яблоки Сезанна.

— Понимаете, — продолжал Альберт, — Иннокентий оставил мне разные журналы по физике, свои старые записи, тетради… и среди них я обнаружил вот что, — он достал откуда-то с верхней полки потрёпанную тетрадочку. — История этой тетради такова. Один наш коллега как-то привёз из Европы целую охапку всякой канцелярской мелочи. Ручки там всякие, открытки — ну, понимаете, сувениры. И вот тетрадь эту… А у Иннокентия очень странные были отношения с вещами. К чему-то абсолютно равнодушен — ходил, скажем, в одном пиджаке пятнадцать лет. И вдруг — бах! Покупает какие-то сумасшедшие шахматы за свою полугодовую зарплату… И вот здесь тоже, как увидел эту тетрадь — вцепился: продай! А тут как раз день рожденья у него случился. Коллега наш и подарил ему, конечно, эту тетрадь.

Иннокентий обрадовался невероятно. Ну и вещь, говорит! В такую тетрадь можно и роман написать! Пошутили, посмеялись — тоже, Лев Толстой нашёлся. И забыли благополучно.

И вот, представляете, уже после отъезда я обнаружил эту тетрадь в его бумагах. Это невероятно, но он написал-таки свой роман! И ведь не говорил никогда, никому не показывал!

Я ему позвонил сразу же, в Америку, а он отвечает: значит, так надо. Чтобы у меня осталось. Пусть, говорит, лежит — глядишь, до чего-нибудь и долежится. Вот видите — как знал! А тут как раз вы со скрипкой… Думаю, именно вы и должны прочесть.

И он передал в руки Михаилу Соломоновичу зелёную тетрадь с желтоватыми нелинованными страницами, исписанную мелким почерком. На обложке была непонятная надпись по-итальянски: «Quaderno». И карандашом было написано: «Яшке». Какой ещё Яшка? Михаил Соломонович осторожно перевернул страницу…

— Ну, и что там было, Михаил Соломоныч, а?

— Знаешь, Кеш… Тебе бы лучше самому прочесть. Там повесть. Такая необычная, будто специально для тебя. Вернее, для нас с тобой. Мы, пожалуй, вместе сходим к Альберту. Ты прочтёшь, прочтёшь обязательно!

Скрипичного мастера Винченцо никто больше никогда не видел — ни живого, ни мёртвого. Несмотря на это, все формальности с имуществом были быстро улажены. Джироламо всё сделал как положено. Кроме всего прочего, он увиделся с братьями Пьетро и Марко. Органист встретил их с должным уважением — его нисколько не смутил их скромный наряд. Пьетро и Марко получили две скрипки, два замечательных инструмента работы Винченцо. Правда, не совсем те, что предполагал сам мастер. Одна — Поллукс «Зимнее солнце», замечательный, нежный инструмент небольшого звука — тот, что предназначался Марко. Как будто последний и, может быть, лучший инструмент мастера. Вторая же скрипка — из ранних работ Винченцо, очень удачный, замечательный инструмент. Раньше она принадлежала самому Джироламо. Великолепная скрипка. Братья и помышлять не могли о таких подарках! Они пытались расплатиться с Джироламо, но тот не взял ни монеты. Винченцо сказал — за всё уплачено, значит, они в расчёте.

Органист церкви святого Фомы принял участие и в дальнейшей жизни братьев-музыкантов. Он пытался пристроить старшего, Марко, на службу — даже сам выучил его нотной грамоте. Но затея эта оказалась пустой — Марко по нотам играл куда хуже, чем без них. Братья предпочли остаться простыми уличными музыкантами. Джироламо иногда приглашал их на маленькие домашние концерты. И, в тайне от своей суровой супруги, до самой своей смерти выплачивал им небольшую пенсию.

…Что же касается другой скрипки, Кастора «Великолепного», то об этом инструменте более ничего не известно.

Однако спустя много лет Джироламо продал одному знатному иностранцу скрипку. Деньги пришлись органисту как нельзя кстати: у него на днях родились близнецы — десятый и одиннадцатый ребёнок в семье. Покупатель же заплатил немалую сумму — ещё бы, ведь он купил инструмент знаменитого мастера! Внутри на нижней деке стояло клеймо. Посмотрев в узкий эф, можно было прочесть имя мастера: «Francesco Ruggeri detto il Per in Cremona, i'anno 1697».

Так две скрипки, росшие из одного корня, разлетелись по разным дорогам. Поллукс «Зимнее солнце» остался на родине. Он разделил со своим хозяином и горе, и радость. Терпел и зной, и ненастье. Кастор же «Великолепный» под чужим именем покинул родную Италию; его ждало блестящее будущее! Кто знает — встретятся ли они вновь?..

Михаил Соломонович закрыл зелёную тетрадь. На обложке что-то было написано по-итальянски.

Винченцо, Винченцо… Кого из скрипичных мастеров звали Винченцо? Михаил Соломонович никак не мог припомнить.

Да что же это он, в самом деле! Понятно ведь — это выдумка, сказка… Человек сочинил историю. Неплохо сочинил. Или нет? Михаил Соломонович не хотел оценивать. Просто ему казалось, что он написал бы так же. Использовал бы те же слова… Неужели они и в самом деле так похожи с этим неизвестным Иннокентием, Кешиным дедушкой?

Странно: история красивая, но почему у Михаила Соломоновича осталось от неё такое чувство… Будто камешек в ботинке. Что-то мешает; что? Откуда всё-таки Иннокентий взял эту сказку? Придумал от начала до конца, или что-то всё же было такое? А что, если это всё — правда? Нет, не может быть!

И потом, куда исчез этот Винченцо? Ничего не понятно. Намудрил автор, а ещё физик! Не растворился же мастер в воздухе, не разложился на атомы…

Нет, это откровенная выдумка. С первого слова до последнего. Сказка. Только…

Надо бы Кешке показать, обязательно. Интересно, что он скажет?