Эта история началась ясным осенним днем, когда земля еще тепла и в прозрачном воздухе плавают, как золотые кораблики, желтые листья.

Именно в такую приятную погоду малыши из подготовительной группы детского сада пришли в парк собирать желуди. Парк этот находился на окраине небольшого научного городка, а сам городок располагался в получасе езды от крупного города.

Малыши рассыпались по парку; они ползали на коленках, шурша сухими листьями и выискивая среди них блестящие твердые желуди, темневшие среди зеленой еще травы.

Один мальчик по имени Котя, а по-настоящему его звали Константин, собирал желуди в кепку. Он волок ее за собою, старательно сопя, а девочка, с которой Котя обычно ходил в парк, шла за ним и бубнила:

– Котя-обормотя, Котя-обормотя…

Девочку звали Леной. Поняв, что Котю трудно вывести из равновесия, Лена остановилась и сказала с отчаянием:

– Котька-обормотька!

На этом последнем слове что-то ударило «обормотьку» по затылку. Тут же на траве перед его носом появилось блестящее серебряное яблоко, сделанное будто из шоколадной обертки. Из яблока торчал маленький хвостик. Яблоко подпрыгнуло и откатилось, причем в этот миг Котьке почудилось, что чей-то тоненький голосок крикнул:

– Ай!

Котька, недолго думая, прыгнул к яблоку и накрыл его кепкой. При этом он рассыпал желуди. Затем он начал осторожно сквозь кепку ощупывать яблоко. Оно похрустывало и слегка проминалось под пальцами.

Котька отглянулся. Лена не спускала глаз с кепки. Котька подгреб кепку с яблоком под себя и на всякий случай сказал:

– Мое.

Спорить с ним было трудно, но Лена наморщила нос, собираясь обидеться и, может быть, даже заплакать, если появится настроение. Тогда Котька пообещал:

– Я дам тебе посмотреть.

Лена тотчас опустилась на коленки рядом с Котькой. Тот осторожно приподнял кепку. Яблоко было целым и невредимым, если не считать вмятины на боку.

– Давай посмотрим, что у него внутри, – сказал Котька, облизывая губы. – Там, наверное, конфеты.

– Оно красивое. Жалко ломать, – сказала Лена.

– Оно мое, – напомнил Котька.

Он уже прицелился к яблоку, соображая, с какой стороны его лучше распотрошить, как вдруг рядом на траву с легким металлическим хрустом упало второе яблоко. Точь-в-точь как первое.

На этот раз Лена оказалась проворнее. Она оттолкнула второе яблоко подальше от Котьки и накрыла его, как вратарь, крепко прижав к себе.

Теперь они сидели под деревом друг против друга, каждый со своим яблоком.

Первым делом Лена и Котька посмотрели вверх. Откуда же падают эти серебряные яблоки? Ветки дерева покачивались над ними, но никаких яблок в густой листве больше не было видно.

– Давай поменяемся, – предложил Котька.

– Мое новее, – сказала Лена.

– Зато в моем конфеты!

– А в моем… – Лена зажмурилась, – …золотые часики на серебряной цепочке!

Котьке стало обидно. Он наморщил лоб, соображая, что ответить Лене, как вдруг серебряная кожура его яблока прорвалась и изнутри высунулась наружу тоненькая-претоненькая зеленая рука с пятью маленькими пальчиками.

Рука деловито отогнула край надорванной кожуры и попыталась разорвать ее дальше.

– Будьте добры, помогите мне отсюда выбраться, – донесся из яблока тоненький голосок.

Котька обомлел. Он оглянулся по сторонам, ища воспитательницу, и уже готов было заорать, но тут Лена бросилась к говорящему яблоку и мигом надорвала кожуру. Из яблока выглянула круглая голова величиной с грецкий орех – сплошь зеленая, но с темно-коричневыми глазами. На голове было нечто вроде широкополой шляпы с загнутыми вверх краями, как сомбреро у мексиканцев, а точнее – маленькое блюдечко с дыркой посередине. Нос был пуговкой, а рот – до ушей, будто у Буратино. В целом голова производила благоприятное впечатление, поскольку глаза смотрели на Лену и Котьку с любопытством и доброжелательностью.

– Где я нахожусь? – спросила голова.

– В парке Дружбы, – ответила Лена.

– Дружба – это прекрасно! – заявила голова. – Но я имею в виду другое. На какой я планете?

Лена и Котька переглянулись. Они еще не знали, что живут на планете, которая называется Земля.

– Кстати, меня зовут Мананам. Будем знакомы.

С этими словами существо, назвавшееся Мананамом, ловко выпрыгнуло из яблока и предстало перед ребятами целиком. Ростом оно было с карандаш, на ногах имело присоски и по цвету напоминало молодой весенний побег.

Лена разгребла листья, чтобы лучше видеть Мананама, а он, с достоинством поклонившись, торжественно проговорил:

– Наш дом – Вселенная. Наш мир – един. Здравствуйте, братья по разуму!

– Здравствуйте, – проговорили братья по разуму, то есть Лена и Константин, хотя ничего не поняли.

– Где-то здесь должен быть мой братец, – сказал Мананам.

– По разуму? – робко спросила Лена.

– Не только по разуму, но и по дереву.

– По дереву? – удивился Котька.

– Ну да. Мы выросли на одном дереве, – объяснил Мананам.

– Наверное, он сидит там, – догадалась Лена, указывая на второе яблоко, которое мирно лежало в сторонке.

Мананам взвился в воздух, точно кузнечик, и одним прыжком оказался у яблока своего братца. Изо всей силы он забарабанил зелеными кулачками по серебряной кожуре.

– Выходи, Пататам! Мы прилетели! – закричал он.

Второе яблоко с треском лопнуло, и из него выскочило точь-в-точь такое же зеленое существо, только чуть потолще. С радостным криком братцы заключили друг друга в объятия и принялись кататься по земле. Они совсем утонули в ворохе листьев, слышалось только шуршание. Наконец они поднялись на ноги и повернулись к ребятам.

– Пататам, приветствие! – подтолкнул Мананам братца.

– Наш дом – Вселенная. Наш мир – един. Здравствуйте, братья по разуму! – быстро проговорил Пататам, вскинув вверх маленький кулачок, и добавил: – Я Пататам – покоритель космоса.

– Меня зовут Лена, а это Котька, – сказала Лена, кивнув в его сторону.

– Этот будет мой, – вдруг заявил Котька, указывая на Пататама. – Я его в аквариум посажу, а то у нас все рыбки сдохли, – и Котька схватил Пататама за туловище.

– Прошу вас, поставьте меня на место, – холодно проговорил Пататам в Котькином кулаке. – Мы с вами не настолько знакомы…

– Ты плавать умеешь? – спросил Котька.

– Разве мы с вами на «ты»? – с ледяным спокойствием заметил Пататам, глядя в глаза Котьке.

Котька пришел в некоторое замешательство.

– Нет, я хотел вас… в аквариум… Воду выливать или нет? Или ты… или вы в воде поживете?

Пататам только усмехнулся.

– У нас иные планы, – сказал Мананам. – Говорю вам русским языком – опустите братца на землю. Будьте так добры.

Котька нехотя поставил Пататама на землю.

– А кто вы такие? – спросил он подозрительно.

– Откуда вы? – спросила Лена.

– Мы выросли на этом дереве, – Мананам устремил пальчик вверх. – А вообще мы с планеты Талинта. Не слыхали? Впрочем, прошу прощения, вы не знаете, что такое «планета».

В это время послышался голос воспитательницы:

– Дети, собираемся на аллее! Пора в сад!

– Кто это? – спросил Пататам, выглянув из травы и разглядев на аллее воспитательницу Маргариту Петровну, которая возвышалась над стайкой малышей.

– Это наша воспитательница, – ответила Лена.

– Какая большая!

– Она взрослая.

– Так-так, понимаю! – воскликнул Мананам.

– Она где-то взросла. Слышишь, Пататам?

– Хотите, мы отнесем вас в детский сад? – спросила Лена.

– В сад? Это чудесно! Мы обожаем сады! – воскликнул Пататам.

– Я положу вас в карман. Можно? – вежливо осведомился Котька.

– Пожалуйста. Только не показывайте нас пока никому. Договорились? – сказал Мананам.

Котька вздохнул. У него в голове была полная неразбериха от этих братцев. Кто они? На зверьков непохожи. На игрушки – тоже. Говорят как-то странно… Он осторожно положил братцев в карман своей курточки, и они с Леной поспешили к воспитательнице с видом заговорщиков, знающих важную тайну.

Взявшись за руки, группа направилась в детский сад. Пататам и Мананам тихо сидели в кармане, прислушиваясь к разговорам детей. В кармане было полно всякой всячины: монетки, пуговицы, ржавый гвоздь, обтрепанный календарик и несколько желудей. Пахло карамелькой.

В раздевалке детского сада Котька снял курточку и повесил ее в шкафчик, на дверце которого был изображен зеленый танк.

– Мы идем обедать, – шепнул он, наклонившись к карману, и плотно прикрыл дверцу.

Мананам выглянул из кармана курточки и осмотрелся. В шкафчике было темно. Мананам разглядел вблизи пуговицу, дотянулся до нее и вылез из кармана.

– За мной! – бросил он Пататаму, а сам ловко полез вверх по курточке, цепляясь за пуговицы.

Вслед за Мананамом по пуговицам полез Пататам. Братцы добрались до воротника и увидели над крючком, на котором висела курточка, деревянную полочку. Они вскарабкались на нее, помогая друг другу. На полке лежали кепка и вязаный шарф Котьки. Пататам и Мананам уселись на кепку и начали разговор.

– Как ты думаешь: Лена и Котька мыслят? – спросил Пататам.

– Да, это мыслящие существа. Только на низкой ступени развития, – ответил Мананам.

– Не повезло! – огорчился Пататам.

– Не спеши с выводами. На этой планете много разных деревьев. Вполне возможно, что на них растут разные породы людей.

– А вдруг они не растут на деревьях?

– Скажешь тоже! А как же они растут?

– Не знаю… Нужно узнать, как они питаются. От этого все и зависит. Кстати, нам бы тоже подкрепиться, – заметил Пататам.

– Да, последний раз мы питались два миллиона лет назад.

Дверца шкафчика вдруг приоткрылась, и братцы увидели Лену. Она приложила палец к губам, сунула руку в карман фартука и достала два кусочка сахара.

– Ешьте, – шепнула она, кладя кусочки на полку. – Это сахар.

– Как вы предлагаете его есть? – спросил Мананам.

– Зубами. У вас есть зубы?

– Зачем нам зубы? – удивился Пататам.

– Грызть… Значит, у вас нет зубов? Жалко, – огорчилась Лена. – Тогда я принесу молока.

И она исчезла, прикрыв дверцу шкафчика. Пататам слез с кепки и ощупал сахар.

– Твердый. Белый. Не пахнет.

– Я понял! – воскликнул Мананам. – Они питаются ртом. Ведь зубы – во рту! Они принимают пищу через рот!

– Оригинальный способ… – удивился Пататам.

Снова приоткрылась дверца, и Лена поставила на полку блюдечко с молоком.

– Пейте, – сказала она. – Я пойду обедать, а то Маргарита Петровна заругается.

И Лена ушла. Пататам и Мананам в задумчивости посмотрели друг на друга, потом подошли к блюдечку.

– Жидкое. Белое. Пахнет приятно, – отметил Пататам.

– Без сомнения, перед нами вещество, которым они питаются. Как пытливые и бесстрашные исследователи, мы должны его попробовать, – подняв указательный пальчик, проговорил Мананам.

– А сахар? – спросил Пататам.

– Сахар тоже.

– Ну давай… – с сомнением отвечал Пататам.

Они взялись с двух сторон за кусок сахара, приподняли его и перевалили через край блюдечка. За первым куском последовал второй. Затем Пататам и Мананам забрались в блюдечко сами и оказались по колено в молоке.

– Приятного аппетита, – сказал Мананам. – Как тебе травится?

– Вкуснотища! Это сладко. Ты чувствуешь?

– На мой взгляд, слишком сладко.

– А мне нравится. На этой планете совсем не так плохо. Жить можно. У меня даже защекотало в присосках, – сказал Пататам.

Он приподнял ногу и вытянул правую присоску из молока. С присоски капало.

В шкафчик заглянул Котька. Увидев братцев по разуму, стоящих в блюдечке с молоком, он остолбенел.

– Что вы делаете? – спросил он.

– Питаемся, – отвечал Мананам.

– Как? – не понял Котька.

– Обыкновенно. Как все разумные существа растительного происхождения, мы питаемся с помощью корней, – указал Мананам на присоску Пататама, которая все еще болталась в воздухе.

– Впитываем потихоньку, – добавил Пататам, снова опуская присоску в молоко.

В это время хлопнула дверь, послышался шум шагов и чей-то сердитый голос сказал:

– Костя! Ну-ка марш спать! Что ты тут делаешь?

– Маргарита Петровна! – в ужасе прошептал Котька, а братцы по разуму мигом выпрыгнули из молока и спрятались под кепку.

Оттуда они услышали:

– Почему у тебя в шкафчике блюдце с молоком?!

– Это котенок… Я – для котенка… – лепетал Котька.

– А где же он?

– Убежал.

– Ты же знаешь, что нельзя приносить в садик животных с улицы. Никогда больше этого не делай!

С этими словами Маргарита Петровна сняла блюдце с полочки и, подгоняя Котьку, вышла из раздевалки. Братцы вылезли из-под кепки и, вытерев мокрые присоски о Котькин шарф, снова уселись рядышком.

– Как ты думаешь, не следует ли нам познакомиться с Маргаритой Петровной? – спросил Пататам.

– А вдруг она примет нас за животных с улицы?

– Да, пожалуй, не стоит, – согласился Пататам.

– Нам нужно побыстрее вступить в контакт с тем, кто сможет представить нас всей планете. Я боюсь, что на Земле у нас будет не очень много времени.

– Почему ты так решил?

– Питательные почвы. Много солнца. Температура плюсовая, – перечислил Мананам. – Мы можем созреть и расцвести за неделю.

– Неужели так скоро?! – испугался Пататам. – Тогда нужно торопиться. Чего же мы здесь сидим?

– Неучтиво покидать дом хозяев, не предупредив их об этом и не поблагодарив за прием.

– Ты прав, – сказал Пататам.

Они просидели в шкафчике еще несколько часов, оживленно разговаривая и вспоминая разные случаи из жизни на Талинте. Им было никак не наговориться. Ведь они не виделись два миллиона лет.

– Я уже соскучился по дому, – вздохнул Пататам.

– Я тоже, – сказал Мананам. – Неизвестно, как сложатся наши дела. Главное, это вовремя отправить Зерно Разума.

Братцы услышали шум в раздевалке. Хлопали дверцы шкафчиков, раздавались голоса взрослых и детей. К Пататаму и Мананаму заглянула Лена. Она успела раньше Котьки.

– Хотите, я отнесу вас домой? – тихо спросила она. – У меня есть брат. Он уже в пятом классе. Он знает все-все!

– Нам нужен человек, который знает все-все, – кивнул Мананам.

– А я? – вдруг возник за спиною Лены Котька.

– Давай ты возьмешь одного, а я другого.

– Я не совсем вас понимаю, Константин, – сказал Мананам. – Что значит «возьмешь»? Мы последуем туда, куда захотим и куда нам необходимо следовать, чтобы выполнить задание.

– У вас есть задание? – подозрительно спросил Котька.

– А как же? Каждое разумное существо имеет задание. У вас оно тоже есть.

– Задание дают в школе, – сказала Лена. – Но мы еще не учимся.

– Шпионское задание? – спросил Котька, прищурив глаза и в упор разглядывая братцев.

Сзади уже толпились любопытные, стараясь разглядеть, с кем же беседует Лена и Котька. Мананам оборвал разговор:

– Мы принимаем предложение Лены.

– А как же я? – опять повторил Котька.

– Увы, не можем ничем помочь. Нам нельзя разлучаться, иначе мы задание не выполним, – сказал Мананам.

– Спасибо за встречу, – сказал Пататам.

Лена подставила открытую сумочку, и братцы один за другим прыгнули в нее. Щелкнул замочек. Лена надела пальто и вышла из детского сада, попрощавшись с Маргаритой Петровной. Дом ее был недалеко, поэтому она приходила и уходила одна, а Котька остался ждать свою маму.

Так начались в городке удивительные события.

Но прежде чем рассказать об этих событиях, познакомимся с далекой планетой, откуда прилетели к нам в гости братцы по разуму, и узнаем о том, какое задание они имеют.

Лет тридцать тому назад на Землю из космоса упал небольшой округлый предмет величиною с каштан – такой же блестящий и гладкий, но с маленькой дырочкой посредине. Это и было Зерно Разума, о котором уже упоминали братцы. Зерно летело с огромной скоростью и, повстречавшись с Землей, прочертило в ночном небе яркий мгновенный след, как падающая звездочка. Увидев такой след в небе, принято загадывать желание. Но мало кто видел эту короткую огненную черточку, потому что Зерно приземлилось в глухом месте, в лесу, неподалеку от большого города.

Упав на землю, Зерно несколько минут как бы приходило в себя, остывая от жара, рожденного соприкосновением с атмосферой, а потом начало мелко дрожать, вибрировать, трястись, вертеться на месте, пока под ним в мягкой земле не образовалась ямка. Зерно уходило в землю, как крот, роющий норку. Прошло еще полчаса, и на месте падения Зерна осталась лишь круглая дырочка в земле, которая постепенно скрылась под разным лесным сором, заросла травою и уже через месяц совершенно исчезла.

А через год на этом самом месте из земли проклюнулся зеленый росток, похожий на ростки всех деревьев. Росток тянулся к солнцу, пустил первый лист, начал ветвиться и медленно, но неуклонно набирал силу и высоту, занимая свое место среди деревьев, росших в лесу.

Сменялись времена года, росли деревья и люди, в мире происходили события. Прямо в лесу возник завод, вокруг него выстроили дома и научные учреждения, в них стали жить и работать люди. Из Зерна Разума в лесу вырастало дерево, а сам лес потихоньку превращался в парк: проложили аллеи, поставили скамейки, сделали игровые площадки для детей.

Дерево Разума почти ничем не отличалось от других деревьев. Правда, оно никогда не цвело. С тополей летел в начале лета белый легкий пух, клены сбрасывали двукрылые семена, дубы роняли желуди, а Дерево Разума лишь зеленело по весне новой листвою и осыпало ее осенью на землю. Однако никто не замечал необычного поведения дерева, потому что деревьев в парке много, поди уследи за каждым!

Лишь однажды весной, через тридцать лет после падения Зерна Разума, Дерево Разума зацвело. На нем появились два небольших цветка, спрятанных среди листьев. Лепестки их быстро осыпались, и на месте цветков остались две блестящие завязи, похожие на ртутные капли. Они росли до осени и превратились в серебряные яблоки, из которых, как мы уже знаем, появились Мананам и Пататам.

Братцы по разуму были космонавтами с планеты Талинта. Эта замечательная планета находится очень далеко, в другой галактике. Она отличается от нашей Земли тем, что разумная жизнь там возникла в растительной форме. Проще говоря, растения там умеют мыслить, а до животного царства дело так и не дошло – на Талинте живут деревья, кустарники, цветы, травы, овощи и фрукты, и не простые, а разумные и даже высокоцивилизованные.

Талинтяне научились отправлять в космос зерна, называемые Зернами Разума. Таким путем они решили проблему длительности космических перелетов. Зерно Разума может лететь в космосе как угодно долго, тогда как живым существам не хватает всей их жизни, чтобы преодолеть расстояние между галактиками. Говоря научным языком, Зерно Разума несет в себе не жизнь, а информацию о жизни. Попав на другую планету, Зерно Разума прорастает и превращается в дерево, которое рождает космонавтов.

Эти космонавты тоже по сути своей растения, но они умеют двигаться и разговаривать. Им необходимо вступить в контакт с представителями иной разумной жизни и выполнить задания:

1) узнать, как устроена жизнь на той планете, куда они попали;

2) сообщить жителям планеты об устройстве жизни на Талинте;

3) вырастить новое Зерно Разума и отправить его дальше в космос.

В этом новом Зерне Разума будет содержаться вся информация, полученная космонавтами на планете. Через много тысяч или миллионов лет Зерно попадет на другую планету, там вырастет дерево с серебряными яблоками, а из них появятся новые космонавты. На самом деле новыми они будут только по рождению, а разумом своим, своей памятью останутся прежними, ибо они помнят все, что случилось с ними на всех планетах, которые они посетили.

Однако откуда Пататам и Мананам знают русский язык?

Оказывается, Дерево Разума, появляясь на чужой планете, обладает способностью слышать листьями все звуки вокруг. А так как Дерево обладает разумом, то может постепенно научиться чужому языку, как учится ребенок. Дерево, выросшее в парке научного городка, на протяжении многих лет слушало разговоры прогуливающихся в парке людей. В основном это были ученые и дети. Вот почему братцы по разуму родились говорящими на русском языке. Правда, они иногда делают ошибки, но это вполне простительно: ведь их никто не учил специально, они научились понимать язык и разговаривать на нем из случайных разговоров!

Брат Лены Пашка Булкин, ученик пятого класса, был ужасным изобретателем. По большей части он изобретал ужасные штуки, которые могли стрелять и взрываться. Последним Пашкиным изобретением был миномет, сделанный из куска водосточной трубы. Миномет стрелял камнями, картошкой, детскими кубиками, огрызками яблок и вообще всем, что влезало в трубу. Словом, это был замечательный миномет, который при испытании чуть не оторвал Пашке голову. По счастью, голова осталась на месте, чтобы иметь возможность изобретать новые замечательные вещи.

Именно эту голову первым делом увидели братцы по разуму, когда через некоторое время щелкнул замочек и Лена открыла перед старшим братом сумочку. Вернее, они увидели сначала голубые глаза, которые были широко распахнуты и глядели на них не мигая. Волосы у Пашки были всклокочены, на носу сидели веснушки, а кончик языка изо рта высовывался. Пашка был страшно заинтересован – природа еще не подсовывала ему таких загадок.

Пататам и Мананам вылезли из сумочки и оказались на письменном столе. Они встали во весь рост, как два зеленых карандаша, и смотрели на Пашку улыбаясь.

Лена знала своего брата лучше, чем маленькие космонавты, поэтому она быстро проговорила:

– Не трогай их. Это Мананам и Пататам. Они выросли на дереве.

– Врешь! – естественно, проговорил Пашка.

– Уважаемая Лена не врет, – учтиво произнес Мананам.

Пашка отпрыгнул от стола и сел на тахту, совершенно ошарашенный. Его глаза распахнулись еще сильнее, а в голове наперегонки побежали разные мысли, причем каждая из них имела хвостик в виде восклицательного или вопросительного знака. «Куклы? Кто их смастерил? Неужели на дереве? Вранье! Разобрать на части и посмотреть! Почему они говорят? Это – роботы! Разобрать немедленно! Где отвертка? А если сломаются? Куда бы их спрятать, чтобы не сбежали?»

Пашка сорвался с места и побежал на кухню. Там он схватил глубокую кастрюлю и, держа ее за спиной, вернулся в комнату. Пататам и Мананам все еще стояли на столе, приветливо улыбаясь. Пашка подскочил к столу, выдернул из-за спины кастрюлю и с грохотом накрыл ею братцев по разуму. После этого Пашка взгромоздился на стол и сел на кастрюлю. Он перевел дух. Теперь можно было не торопясь поразмыслить, что делать дальше.

Лена тут же заплакала и попыталась столкнуть Пашку с кастрюли.

– Что ты делаешь? Они же живые! – сквозь слезы говорила она.

– Не мешай! – крикнул Пашка, отпихивая ее.

Лена хотела позвать маму, но раздумала. Неизвестно, что может из этого получиться.

Она отошла от Пашки, вытерла слезы и сказала:

– А они мне рассказывали интересно-интересно!

Пашка недоверчиво взглянул на сестру. Он уже понял, что сидеть на кастрюле и сторожить зеленых человечков скучно. Ему самому хотелось потолковать с ними. Он слез с кастрюли и осторожно приподнял ее.

– Эй, вы меня слышите? – позвал он.

– Наш дом – Вселенная. Наш мир – един. Здравствуйте, брат по разуму! – услышал он в ответ.

Пашка снова прихлопнул кастрюлю и посмотрел на Лену.

– Чего это они?

– Дурак! Они с тобой здороваются.

Пашке смертельно захотелось посмотреть на братцев, но выпустить их из-под кастрюли он не решался. В душе он даже немного побаивался их.

– Не трогай кастрюлю. Пусть сидят. Они могут быть опасны, – сказал он Лене тихо.

– Я же несла их в сумочке!

– Ничего не значит. Могут рассвирепеть. Я сейчас.

И Пашка снова ушел на кухню.

В это время Пататам и Мананам совещались в кастрюле.

– Неслыханное хамство! – сказал Пататам. – Мы летели миллионы лет, чтобы встретиться с ним, а он нас под кастрюлю! Яне хочу вступать с ним в контакт.

– Придется, – вздохнул Мананам. – Не может быть, чтобы люди не понимали хороших слов.

Пашка принес из кухни пустую трехлитровую банку. Держа ее обеими руками, он сделал знак сестре, чтобы она сняла кастрюлю. Лена убрала ее, и в тот же миг Пашка накрыл братцев банкой, ловко перевернул ее, на секунду сбив космонавтов с ног, а горлышко банки накрыл учебником русского языка для пятого класса.

– Вот теперь поговорим! – удовлетворенно заявил он.

– Они же задохнутся! – воскликнула Лена.

– Нет-нет, не волнуйтесь, – сказал Мананам из банки. – Мы потребляем мало кислорода. Нам хватит.

Пашка сел на стул, подпер голову руками и уставился на братцев, внимательно их изучая. Он встретился с Мананамом глазами и вдруг не выдержал, отвел взгляд. Ему стало стыдно. Ощущение было настолько странным, что Пашка поспешно сказал:

– Не бойтесь. Я вас не трону.

– Спасибо, – сказал Мананам.

– А мы и не боимся, – добавил Пататам.

– Кто научил вас говорить? – спросил Пашка.

– Листья, – ответил Мананам. – А вас?

– Постойте! – Пашка заерзал на стуле. – Для чего вас изобрели? Что вы должны делать?

– О-о, мы должны много чего делать, – отвечал Мананам. – Мы должны путешествовать, разговаривать, думать, любить…

– Верить, помнить, учиться, учить… – помог ему Пататам.

– Понимать, читать, писать, удивляться, радоваться, грустить…

– Мы должны выполнить программу, – подчеркнул Пататам.

– А вообще – просто жить, – заключил Мананам. – А вас изобрели для других целей?

– Нас никто не изобретал. Мы сами все можем изобрести, – сказал Пашка.

– Вот как? – улыбнулся Мананам. – Вы в этом не сомневаетесь?

Пашка даже вспотел от напряжения мысли. Он начал понимать, что перед ним не игрушки, не зверьки, не роботы, а мыслящие существа, которые, может быть, умнее его. Пашке стало не по себе. Неужели эти говорящие карандаши в самом деле живые?

– Скажите, а вам не странно, что вы посадили нас в банку? – так же вежливо и учтиво продолжал Мананам. – У вас принято именно так встречать космических пришельцев? Согласитесь, это не очень воспитанно. Ведь мы прилетели к вам с другой планеты. Вы и ваша сестра – первые разумные существа, с которыми мы встретились. И вот, пожалуйста, – сидим в банке!

– Вы прилетели из космоса? – пролепетал Пашка. – А Ленка сказала, что вы выросли на дереве.

– Сначала прилетели, а потом выросли. Что здесь удивительного?

– Тогда, пожалуйста. Что же вы сразу не сказали?! – Пашка снял с крышки книгу и наклонил банку. Братцы по разуму выбрались из нее и снова оказались на столе.

Пашка встал со стула. Он не знал, что ему говорить. Впервые он почувствовал себя представителем человечества. Это было настолько непривычное ощущение, что у него пропали все слова.

Его выручил звонок, раздавшийся в прихожей. Пашка побежал открывать. На пороге стояла женщина и держала за руку мальчика лет шести.

– Лена Булкина здесь живет? – спросила женщина.

– Здесь, – кивнул Пашка.

– Где она? – Женщина с мальчиком вошли в прихожую.

Пашка в растерянности показал на дверь комнаты. Женщина направилась туда, Пашка – за ней.

– Леночка! – укоризненно воскликнула женщина, увидев Лену. – Котя пожаловался, что ты отобрала у него игрушечного человечка, которого он нашел в парке. Некрасиво с твоей стороны!

– Вот, вот они! – Котька указал маме на стол.

– Вы, кажется, изволили назвать нас человечками? – обратился к женщине Пататам, скрестив на груди руки. – Это не так!

– Какая прелесть! – всплеснула руками Котькина мама. – Котя, который из них твой?

– Этот, – Котька ткнул в Пататама пальцем.

– Леночка, так будет только справедливо. – Котькина мама подошла к столу, сняла с него Пататама и спрятала его в полиэтиленовый мешочек.

– Что вы делаете?! – вскричал Мананам.

– Этот останется тебе. Видишь, он тоже умеет говорить, – кивнула на Мананама женщина.

– Мы не имеем права расставаться! – взволнованно кричал Мананам. – Мы должны быть вместе! У нас программа!

– Глупости! – заявила женщина. – Я не дам Котю в обиду.

– Я умоляю вас! – Мананам упал на колени, протянул руки к Котькиной маме. – Во имя разума!

– Замечательные игрушки, – улыбнулась Котькина мама, выходя из комнаты.

Дверь за ними захлопнулась, Пашка стоял, как пришитый к полу. Лена тихо плакала.

– Ну и порядочки на вашей планете, – покачал головой Мананам, поднимаясь с колен. – Вы понимаете, что произошло?! Мы должны вместе вырастить Зерно Разума!

– Павлик, кто там пришел? – раздался из соседней комнаты голос мамы-Булкиной.

– Спрячьте меня скорей! – приказал Мананам. – Я не хочу больше никаких контактов!

Лена раскрыла верхний ящик письменного стола, на котором стоял Мананам, и он прыгнул туда. Лена задвинула ящик.

– Все в порядке, – ответил маме Пашка. – Ничего не случилось.

– Вот так летишь миллионы лет, – сетовал в ящике Мананам, – и попадешь в дикую историю. Невероятно!

Первую ночь на планете Земля Мананам провел за шторой на подоконнике в горшочке с кактусом. Пока родители Булкины не угомонились, он сидел в ящике письменного стола, а Лена потихоньку оборудовала там комнатку для жилья, делая вид, что наводит в ящике порядок. Она застелила ящик бархатной ворсистой бумагой из набора для ручного труда, поставила игрушечный набор мебели: кровать, стол, стулья, шкафчик. А Пашка мигом соорудил из проволоки торшер с лампочкой от карманного фонарика, питаемой от батарейки. Когда Мананам улегся на кровать, а Лена задвинула ящик, маленькому космонавту его новое жилище очень понравилось: лампочка освещала уютную малогабаритную квартирку с бархатным «ковром» на полу и деревянными стенами, которые кое-где были испачканы чернилами. Если бы не беспокойные мысли о Пататаме, хозяин квартирки был бы просто счастлив. Однако он надеялся, что Котька со своей мамой тоже позаботятся о Пататаме, а потом все устроится. Главное, не терять друг друга из виду!

И все же Мананам не пожелал спать в удобной кроватке, а предпочел горшок с кактусом. Необходимо было пополнить запас сил. Пашка, по указанию Мананама, принес из кухни зеленый кактус с плоскими мясистыми листьями, похожими на ласты моржа, из которых торчали редкие, но крепкие иголки. Земля в горшочке ссохлась и потрескалась. Лена тщательно взрыхлила ее и полила водой, после чего Мананам зарылся присосками в землю и встал рядом с кактусом, как часовой на посту.

Дети убрали горшочек за штору, улеглись спать и потушили свет. Но заснули не сразу. В темноте они долго вели разговор с Мананамом, рассказывая о себе и слушая рассказы про планету Талинта. Мананам рассказывал им о Зерне Разума и добавил, что каждый из двух космонавтов обладает лишь половинкой этого Зерна, вот почему им необходимо быть вместе, чтобы запустить Зерно в Космос. Лена плохо поняла про космос и планету Талинта, но главное усвоила правильно: разлучить братцев нельзя.

– Я завтра скажу Котьке, чтобы он принес Пататамчика, – сказала она.

– Да, сделайте милость, – сказал Мананам.

– А почему вы все время так говорите? – спросил Пашка несмело. Он уже привык называть Мананама на «вы», это его ничуть не удивляло, но к оборотам его речи никак привыкнуть не мог. – «Сделайте милость», «будьте так добры»… Странно!

– А разве на вашей планете не все употребляют эти прелестные слова? – спросил Мананам.

Пашка и Лена подтвердили, что нет, далеко не все.

– Вот это действительно странно… – задумчиво проговорил Мананам. – Должен вам сказать, что на нашей планете такого рода выражения чрезвычайно распространены. Мы просто не мыслим, как могут иначе общаться разумные существа. В нашем языке несколько тысяч оборотов вежливости. И наше отчее дерево…

– Отчее дерево? – переспросил Пашка.

– Ну да. Дерево, на котором мы выросли… Оно было весьма довольно, когда услышало сходные обороты в русском языке от одного пожилого ученого. Его звали Сигизмунд Робертович. Он часто прогуливался в парке со своими учениками. Кстати, ученики тоже были очень корректны.

– Корректны? – опять переспросил Пашка.

– Вот именно. Учтивы, вежливы, сдержанны. Это очень понравилось нашему дереву, и оно охотно ввело услышанные слова в наш лексикон.

– Угу… – промычал Пашка, усиленно вспоминая, какие из этих оборотов он употребляет в повседневной жизни. Припомнил мало.

– Скажите, пожалуйста, Мананам, – спросила Лена, – а что это у вас за блюдечко на голове? Почему оно с дыркой?

– Во-первых, это орган слуха и обоняния…

– Чего? – не поняла Лена.

– Это ухо и нос одновременно, – пояснил ей Пашка.

– Ухонос? – спросила сестра.

– Если угодно, можно назвать это ухоносом. Но главное его назначение совсем другое… – начал рассказывать Мананам, как вдруг дверь в комнату отворилась и на пороге возникла Булкина-мама в халате.

– Дети, что за писк? Почему у вас что-то пищит? Вы слышите? – спросила она взволнованно.

– Мыши, – сказал Пашка.

– Ох, ты господи! Куда смотрит Красавец?! Полон дом мышей!

И мама отправилась в другую комнату сообщить про мышей папе.

– Кто этот Красавец? – спросил Мананам после паузы.

– Наш кот, – сказала Лена.

Мананам помолчал. Его несколько задело, что голосок его был принят за мышиный писк. Но что поделаешь? Он вздохнул и пожелал детям спокойной ночи.

Наутро, после того как Лена вымыла Мананама под краном по его просьбе и насухо вытерла махровым полотенцем, у братца по разуму состоялся короткий разговор с Пашкой. Пашка торопился в школу, и ему очень хотелось взять космонавта с собой, чтобы познакомить с друзьями, но Мананам мягко отклонил это предложение. Он сказал, что поработает дома.

– У вас есть орган общественной мысли? – спросил он.

– Что это такое?

– У нас на Талинте это такое дерево, которое знает все новости на планете и сообщает их другим деревьям.

– У нас нет такого дерева, – сказал Пашка.

– Как же вы узнаете новости?

– Из газет… Или по радио и телевизору.

– Что такое газета?

Вместо ответа Пашка показал ему газету. Он развернул ее и положил на стол. Мананам прошелся по газете, читая заголовки.

Пашка принес ему еще газет для знакомства с последними новостями, а заодно прихватил в отцовском шкафу толстый том энциклопедии Брокгауза и Ефрона, изданный много лет назад.

– Вот здесь про все написано, – сказал он и убежал в школу.

– Энциклопедический словарь, – прочитал Мананам на корешке. – «Бос – Бунчук». Любопытно…

Дело в том, что это был том на букву «Б», единственный в библиотеке папы Булкина.

Мананам приступил к чтению. Он прохаживался по газете, заложив руки за спину, и смотрел себе под ноги. За этим занятием и застал его кот, выползший из-под дивана.

Этот кот по кличке Красавец Мужчина был черным ангорским котом с белой кисточкой на хвосте. Кличку свою он получил от мамы Булкиной за надменный взгляд и эгоистичный характер. В желтых глазах Красавца Мужчины можно было прочесть самодовольство, переходящее в глупость. Вчерашним вечером Красавец сидел под диваном и наблюдал за событиями. Зеленый космонавт не понравился ему тем, что отвлек на себя все внимание детей, так что коту ничего не осталось. Кот никак не мог взять в толк, почему с этим говорящим карандашом возиться интереснее, чем с ним. Итак, он сидел под диваном и раздраженно бил хвостом по пыльному полу, отчего кисточка на кончике стала серой. Это еще больше разозлило Красавца, потому что он не любил мыть хвост.

Когда хозяева разошлись, Красавец Мужчина выполз из-под дивана, выгнул спину и посмотрел на Мананама полуприкрытыми глазами. Мананам остановился и с доброжелательным любопытством взглянул сверху на кота.

– Здравствуйте, брат по разуму, – сказал он.

Кот промолчал.

– Меня зовут Мананам. А вас как? Не откажите в любезности.

Красавец Мужчина кинул на Мананама презрительный взгляд и издал пронзительное мяуканье.

– Мурмяу? – повторил Мананам. – Вчера вас называли по-другому.

Кот не спеша направился к столу на мягких лапах.

– Удивительно неразговорчивы коты на этой планете, – отметил Мананам как бы про себя и снова углубился в чтение. Он читал о международных событиях.

Кот присел на задних лапах и, распрямившись, одним махом очутился на столе рядом с Мананамом. Вид у него был угрожающим. Мананам повернулся к коту и предостерегающе поднял пальчик.

– Прошу прощения, вы хотите мне что-нибудь сказать?

Красавец Мужчина заиграл шерстью на спине и зашипел, как яичница на сковородке. Мананам понял, что разговор принял нежелательный оборот. Мананам не спеша, стараясь сохранять достоинство, отступил на подоконник и отломил от кактуса длинную колючку.

– Если вы пожелаете драться, вам будет больно. Не лучше ли решить наши проблемы мирным путем?

Ему самому понравилось, как ловко ввернул он в разговор слова, только что вычитанные в газете. Однако кот не внял голосу разума, а бросился на Мананама, стараясь обхватить его лапами. Мананам увернулся и ловко вонзил колючку в морду Красавца как раз в том месте, откуда растут усы. Кот завертелся на столе, свалился на пол и снова уполз под диван, стараясь смахнуть колючку.

– Извините, я предупреждал, – сказал со стола Мананам.

Пашка влетел в комнату, когда Мананам дошел до слова «Брахикефалы».

– Существа с коротким черепом, – прочитал он.

– Господи, куда мы попали? Павел, кто такие «брахикефалы»? Я теряюсь в догадках.

– Н-не знаю… – Пашка увидел в ящике стола письмо и начал читать его, холодея от предчувствий.

– Передайте это в газету, будьте любезны, – кивнул Мананам на письмо.

– Не поверят, – покачал головой Пашка.

– Вы можете оказать нам такую услугу? – спросил Мананам сухо.

– Я окажу, – вздохнул Пашка. – Мне не жалко.

Он нашел конверт, написал на нем адрес газеты, а внизу свой обратный адрес, писать который ему очень не хотелось. Он уже представлял себе, какие разговоры начнутся вокруг этого письма. В школу сообщат наверняка. Потом выкручивайся. Но слово есть слово. Пашка заклеил конверт и отправился опускать письмо в ящик. Всем своим видом он выражал сомнение в успехе.

Конец дня прошел в чтении энциклопедии на букву «Б». Пашка пытался делать уроки за своим письменным столом, а Мананам поглощал знания. Время от времени они обменивались замечаниями.

– Буддизм? – спрашивал Мананам.

Пашка пожимал плечами.

– Былины русские?

Пашка окончательно понял, что он ничего не знает, и решил на досуге почитать энциклопедию.

Вернувшуюся из детского сада Лену Мананам встретил вопросом:

– Как мой братец? Что говорит Константин?

– Не волнуйтесь, они играли вместе. Котька говорит, что он неисправен. Мама хочет отдать его в починку.

– Этого только не хватало. А сама мама исправна? – спросил Мананам.

– Котька не говорил…

Кот выдернул наконец колючку и злобно заурчал.

– Лучше было бы вам заняться мышами. Говорят, в доме полно мышей, – посоветовал ему Мананам. После этого он дочитал до конца газету, принесенную Пашкой, и глубоко задумался.

Новости озадачили его. Он понял, что они с братцем попали на планету, которая сильно отличается от их родной Талинты. Изумило его главным образом то, что в мире, куда они попали, было полно конфликтов, начиная от международных и кончая спортивными. Мананам подумал, что они с братцем могут помочь землянам, если расскажут о своей планете, где ничего подобного не случается. Он нашел на письменном столе грифель от карандаша и листок бумаги, после чего спрыгнул в свою квартирку, то есть в ящик стола, предусмотрительно оставленный открытым. Там он уселся за стол, положил перед собой листок и, держась за грифель обеими руками, начал писать письмо.

Вот что он написал:

«Уважаемые братья по разуму!

Мы прилетели к вам с планеты Талинта, что означает на вашем языке – планета Растений. Очень бы хотелось вступить с вами в контакт. Как мы уже поняли, у вас на планете еще не все благополучно, тогда как на Талинте проблемы в основном решены. Нас удивляет и огорчает здешняя обстановка, ибо ваша планета понравилась нам с первого взгляда. На ней много симпатичных людей и животных, включая котов. Мы желаем вступить со всеми в контакт и ждем ответа.

Наш дом – Вселенная. Наш мир – един!

Покорители космоса Мананам и Пататам».

Когда Пашка вернулся из школы, Мананам уже читал энциклопедию, прогуливаясь по ее страницам. Надо сказать, что, поскольку словарь был издан в 1891 году, многие статьи в нем устарели, но Мананам поглощал новые знания, время от времени восклицая:

– Ботаника! Отрасль естествознания, исследующая растения… Феноменально!

Или:

– Браво-Мурильо! Испанский государственный деятель.

– Надо скорее сообщить Земле о нашем прибытии, – сказал Мананам. – Иначе будет плохо. Пататама явно принимают за кого-то другого. Мы сюда прилетели не в игрушки играть.

Пашка оторвался от тетрадки и сообщил, что у него есть идея: Мананаму, не дожидаясь ответа из газеты, надо познакомиться с писателем. В доме, где жили Булкины, двумя этажами ниже жил писатель-фантаст, который писал книжки для детей. Пашка тут же показал Мананаму одну книжку писателя.

– Про что он пишет? – спросил Мананам.

– Про пришельцев.

– Про нас? Он знаком с пришельцами?

– Нет. Он фантаст. Он их выдумывает, а потом пишет про них.

– Браво-Мурильо! – воскликнул Мананам. – Про нас ничего не надо выдумывать. Напишет все как есть. Надо с ним познакомиться.

– Я пойду узнаю, дома он или нет. – Пашка с удовольствием оторвался от уроков и побежал вниз по лестнице.

Писателя дома не оказалось. На звонки никто не отвечал, лишь за дверью лаяла собака. Пашка наведывался туда еще дважды, но безрезультатно. Визит к писателю отложили до утра.

Наутро, когда из квартиры все разошлись, Мананам остался наедине с Красавцем. Кот ушел в кухню и лакал там свое молоко, обдумывая планы мести. Мананам стал гулять по квартире.

Он обследовал комнату родителей, залез в сервант, походил по полкам, рассматривая посуду, потом перелез на книжный стеллаж и отправился гулять по нему, читая названия книг на корешках. Надо сказать, что по гладким вертикальным стенкам, например, по стеклу или по полированной поверхности серванта, Мананам ходил, пользуясь присосками, так же легко, как по полу. Потом он спустился вниз, вышел на балкон и принялся рассматривать окрестности.

Вдруг он услышал внизу чей-то хрипловатый голос:

– Не покормил я тебя вчера, Джеки… Ешь… ешь…

Мананам вылез на карниз балкона и свесил голову вниз. Двумя этажами ниже на таком же балконе стоял человек в пижаме, сладко потягиваясь. «Писатель… – сообразил Мананам. – Ну что ж, отправимся в гости».

Дверь квартиры, естественно, была заперта. Тогда Мананам нашел катушку ниток и прикатил ее на балкон. Зацепив ее за балконное ограждение, он принялся тянуть за нитку. Катушка вертелась на месте, нитка разматывалась. Мананаму удалось отмотать несколько метров нитки, после чего он обрезал ее бритвой, найденной в ванной комнате. Все это потребовало труда и времени. Один конец нитки Мананам привязал к ограде балкона, а другой спустил вниз, предварительно обвязав им для тяжести стиральную резинку.

Нитка натянулась.

Мананам крепко ухватился за нее и осторожно начал спускаться? Он увидел, что писателя на балконе уже нет, а дверь в комнату раскрыта. Мананам благополучно добрался до писательского балкона и спрыгнул на него. Стараясь не шуметь, вошел в комнату.

Писатель сидел в кресле, откинув голову назад. На лбу у него было мокрое полотенце. Не успел Мананам как следует разглядеть обстановку, как из угла комнаты на него с лаем бросилась огромная лохматая собака желто-белой масти. Мананам сам не понял, как оказался на стенке платяного шкафа, по которой он быстро взбежал вверх, перебирая присосками. В один миг он очутился на шкафу. Собака прыгала под ним, издавая громкий лай.

– Джеки! Что случилось?! – писатель оторвал голову от кресла и замахнулся на собаку мокрым полотенцем. – Прекрати! – Он перевел взгляд вверх, поняв, что собака обеспокоена чем-то, находящимся на шкафу, и увидел Мананама. – Та-ак… Чертики мерещатся… – огорченно констатировал писатель и снова уронил голову на спинку кресла, прикрыв глаза.

– Наш дом – Вселенная. Наш мир – един! Здравствуйте, брат по разуму! – проговорил Мананам со шкафа.

Писатель только тяжело вздохнул. А Джеки снова начала лаять.

Мананам сел на шкафу, свесив вниз ноги. Он не понимал такого поведения писателя и его собаки.

– Разрешите представиться: Мананам, – сказал он.

Писатель приоткрыл один глаз и взглянул на Мананама.

– Опять… – хрипло протянул он, закрывая глаз.

Писатель был не первой молодости, с редкими волосами и немного опухшим от сна лицом. Под глазами были мешки.

– Вы меня слышите? – спросил Мананам. – Я прошу простить меня за вторжение. Мне сказали, что вы писатель…

– Что же это делается… – простонал писатель, срываясь с кресла.

Он подбежал к шкафчику, распахнул его, что-то булькнуло, и писатель залпом выпил какую-то жидкость из стакана. «Лекарство», – подумал Мананам.

Переведя дух, писатель снова взглянул вверх.

– Сидит, – сказал он себе. – Что тебе надо?

– Собственно, я с визитом доброй воли, – проговорил Мананам. – Мне нужно поговорить с вами.

Писатель снова упал в кресло.

– Говори, – сказал он.

– Дело в том, что мы прилетели с другой планеты… – И Мананам начал рассказывать о космическом путешествии братцев по разуму, о планете Талинта и ее обитателях.

Писатель некоторое время слушал неподвижно, потом тряхнул головой и перебил Мананама:

– Ладно. Кто это подстроил?

– Клянусь честью, я – пришелец, – сказал Мананам.

– Честью! Ха-ха-ха… – Писатель рассмеялся, глаза его оживились.

– Мне сказали, что вы пишете о пришельцах, – несколько обиженно отвечал Мананам.

– Пишу… Только не пишется. – Писатель с тоской взглянул на свой рабочий стол, где стояла пишущая машинка и были разбросаны листы бумаги.

– А в чем дело? Какие трудности? – поинтересовался Мананам.

– Придумать не могу. Каюк, – признался писатель.

– Зачем же придумывать? Я вам говорю чистую правду. Напишите про нас с братцем. Нам нужно, чтобы жители Земли узнали о нашей планете.

– Зачем это вам нужно?

– У нас такое задание. Программа, – объяснил Мананам.

Писатель задумался. Он поднял полотенце и вытер лицо. Потом подошел к столу и уселся за него.

– А что, это идея… Талинта, говоришь? – Он взялся за перо.

И Мананам продолжил свой рассказ. Писатель некоторое время водил пером по бумаге, конспектируя историю планеты Талинта, но потом отбросил авторучку.

– Нет! Все не то. Где проблема? Где идея? Это – не литература.

– Это – правда, – сказал Мананам.

– Нужен конфликт.

– Послушайте, почему вы так любите конфликты? – спросил Мананам.

– Читатель любит конфликт, – снисходительно отвечал писатель.

– Тогда вот вам конфликт. – Мананам рассердился, но по его тону этого нельзя было понять. – Я заметил, что на вашей планете с нами обращаются не совсем… так сказать, уважительно. Чем это объяснить?

Писатель поднялся с кресла и подошел к шкафу. Мананам на всякий случай взбежал на потолок.

– Ишь ты! Как муха! – воскликнул писатель. – Знаешь, я мух не уважаю. Не привык.

– Уважения достойны не размеры, а мысль, – сказал Мананам.

– Ах ты шпендрик! – улыбнулся писатель.

Он вернулся в кресло, закинул ногу на ногу и сказал:

– Согласен. Поговорим уважительно. Допустим, что вы – пришелец.

– Допустим, что вы – писатель, – сказал Мананам с потолка.

– Что значит – допустим? Я писатель и есть.

– А я – пришелец.

– Чем вы вооружены? – спросил писатель.

– Не понял.

– Какое у вас оружие?

– Зачем нам оружие? – удивился Мананам.

– Мало ли что может встретиться во Вселенной! Знаете, сколько там опасностей! – воскликнул писатель.

– Догадываюсь. Но мы на Талинте исходим из убеждения, что разум – самое надежное оружие мыслящего существа. Если нам встретятся разумные существа, мы сумеем убедить их в своем дружелюбии, а неразумных мы просто обхитрим.

– Смотрите, как бы вам не откинуть присоски с такими убеждениями, – проворчал писатель.

– Мы совсем и не собираемся кидаться присосками, – серьезно сказал Мананам.

– Не-ет, дорогой… – Писатель встал и принялся ходить по комнате. – Здесь вы не правы. Другие планеты надо завоевывать. Силой! Если вы стоите на такой высокой ступени развития, что можете передвигаться в космосе без помощи ракет, то все остальные для вас – тьфу! Муравьи. И обращаться с ними нужно, как с муравьями.

– Ну что вы. Вы – совсем не муравей, – сказал Мананам. – Я же вижу, что вы мыслите.

– Спасибо, – сказал писатель. – И все же экспедиция в другой мир сопряжена с таким риском, что лучше себя обезопасить. Бронированный корабль, знаете ли… Лазерная пушка. Икс-лучи… Я бы начал рассказ о визите на Землю примерно так: «Рано утром шестого сентября в бронированном космическом корабле, вооруженном лазерной пушкой, на Землю прибыла экспедиция с планеты Талинта…».

Мананам коротко рассмеялся, представив себя с Пататамом в бронированном корабле. А писатель внезапно сел за машинку, лицо его озарилось, он бросил радостный взгляд на Мананама.

– А что? Я так и начну! – И он с бешеной быстротой забарабанил по клавишам, забыв о Мананаме.

Мананам вздохнул и по занавеске перебрался к открытой балконной двери. Качнувшись на ней, он прыгнул на подоконник, оттуда перебрался на перила балкона, уцепился за нитку и быстро пополз вверх. Через минуту он был дома. Подтянул нитку к себе, отвязал стиральную резинку и отнес ее обратно на письменный стол Пашки. На душе у него было грустно…

Когда он вошел в комнату, то там, к своему удивлению, увидел Лену, хотя Лене еще рано было возвращаться из садика. Лена горько рыдала.

– Я здесь. Не плачь, – сказал Мананам.

Лена подняла голову, но слез не вытерла.

– Мананамчик, миленький! Пататама продали, – сказала она и снова уронила голову на подушку.

А с Пататамом случилось вот что.

Когда Котькина мама и Котька принесли его домой, Пататам был вынут из мешочка и поставлен на кухонный стол. Котькина мама внимательно осмотрела космонавта, надеясь найти дырочку, куда вставляется ключик. Дырочка была обнаружена в ухоносе. Котька принес ключик от заводного автомобиля и по совету мамы вставил его в ухонос.

– Я прошу вас осторожнее, – предупредил Пататам, который не без интереса наблюдал за их действиями.

– Смотри-ка, Котеночек, он уже заговорил, – сказала Котькина мама. – А ну-ка, поверни ключик!

Котька повернул. Пататам выдернул ключик из ухоноса и забросил его подальше.

– Не хочет, – сказала мама. – Может быть, он электрический?

– Может быть, – сказал Пататам.

Котькина мама перевернула Пататама вниз головой и стала искать место, куда вставляются батарейки. Пататам вздохнул. Ему это стало порядком надоедать. А Котькина мама, недолго думая, схватила за присоску и принялась ее отвинчивать. Нога Пататама скрутилась как резиновый жгутик.

– Помилуйте, гражданка! – сказал Пататам.

– Говорит, говорит… – прошептала Котькина мама, отпуская братца. Пататам присел на краешек тарелки и выправил скрученную ногу.

– Опять молчит! – с досадой сказала Котькина мама. – Хоть бы инструкция была, как им пользоваться!

Она опять схватила Пататама и поставила его на ноги, затем неожиданно подтолкнула его в спину. Пататам растянулся на столе. Это окончательно вывело его из себя.

– Прекратите ваши шутки! – воскликнул он, поднимаясь.

– Котя, почему он не ходит? Он раньше ходил? – спросила мама.

– Ходил… – ответил Котька.

– Они уже успели его испортить, – сказала мама, имея в виду Лену и ее брата.

Она ухватилась за присоски и стала передвигать их по столу, как бы обучая Пататама ходить. Котька принес из своей комнаты грузовой автомобиль. Видя, что Пататам ходить не желает, мама посадила его в кузов, и Котька повез братца по квартире. «Есть в этом нечто унизительное, – думал Пататам, сидя в кузове игрушечного автомобиля. – Хотя, если быть честным, мне немного приятно. Однако стоило ли преодолевать миллионы километров в космосе, чтобы развлекать дикарей на планете Земля?»

Он выскочил из кузова и направился к двери.

– Рад был познакомиться с вами, – поклонился он. – Но меня ждут дела. Откройте мне, пожалуйста, дверь.

Но тут Котька накрыл его сачком для бабочек. Пататам запутался в розовой марле, а Котька, перекинув сачок через плечо, отправился в свою комнату, где на подоконнике стоял круглый аквариум с зеленой водой и игрушечным гротом.

Недолго думая, Котька вытащил Пататама из сачка и бросил в аквариум. Естественно, Пататам не утонул, поскольку был растением, но возмутился страшно.

– Константин, может быть, вы прекратите ваши эксперименты?

– Мама, он плавает! – заорал Котька.

– Очень хорошо, Котеночек, – отозвалась из кухни мама.

Пататам подплыл к стенке бассейна, уцепился за край и подтянулся на руках. Глядя Котьке в глаза, он проговорил раздельно:

– Немедленно выньте меня и оботрите. Иначе вся планета Земля перестанет вас уважать.

По правде говоря, особым уважением планеты Котька не пользовался и раньше. Однако такая постановка вопроса озадачила его. Он вытащил Пататама из воды и вытер его носовым платком.

– Поставьте меня куда-нибудь, – сказал Пататам.

Котька поставил его на стул, а сам уселся рядом на тахту.

– Теперь поговорим, – сказал Пататам и убедительнейшим образом объяснил Котьке, что его необходимо тотчас отнести назад к Мананаму, в противном случае программа космических исследований окажется под угрозой.

Из этой речи Котька не понял ничего – за исключением требования вернуть его Лене. Он нахмурился и засопел. Котькина мама уже стояла в дверях. Услышав длинные объяснения пришельца, она сказала:

– Как хорошо он говорит. Умеют же делать!

Пататам еще раз повторил свою просьбу. Но мама будто не слышала его. Она лишь спросила у Котьки, где он намерен держать новую игрушку.

– У тебя в комнате нельзя. Еще убежит. Давай поставим его в бар. Когда придут гости, он будет с ними разговаривать.

– Никогда! – вскричал Пататам. – Вы не услышите от меня больше ни одного слова! – И с этими словами как подкошенный рухнул на мягкое сиденье стула.

Мама потрясла его и, вздохнув, отнесла в бар, где стояли бутылки и рюмки. Она положила его на стеклянную полочку и плотно закрыла дверцу.

– Может быть, отлежится, – сказала она.

Но Пататам решительно не подавал признаков жизни. Он лишь презрительно смотрел в глаза Котькиной маме, когда она вынимала его из бара и встряхивала, как термометр. Наконец она не выдержала, снова завернула Пататама в полиэтилен и вышла на улицу.

Через десять минут Котькина мама была у двери, рядом с которой имелась табличка «Ателье по ремонту бытовых приборов». Неизвестно почему она решила, что Пататам – бытовой прибор. Приемщик ателье, пожилой мужчина в черном халате, устало взглянул на Пататама и спросил:

– Чего вы хотите?

– Ровным счетом ничего! – заявил Пататам, думая, что вопрос обращен к нему.

Приемщик не обратил на его слова никакого внимания.

– Нужно его починить, – сказала Котькина мама.

Приемщик лениво покопался в ящике стола, достал лупу, пинцет, отвертку и плоскогубцы. Он расстелил перед собою чистую тряпочку, положил на нее Пататама и принялся рассматривать его в лупу. Пататаму стало весело. Он вдруг показал приемщику язык – нежно-зеленый, как весенний листок.

Приемщик и на язык не обратил внимания.

– Чье производство? – спросил он Котькину маму.

– Я не знаю… Нам из-за рубежа привезли… знакомые, – застеснялась Котькина мама.

– Японский, должно быть, – предположил приемщик.

«Интересная у него психология, – думал в это время Пататам, лежа на тряпочке и разглядывая через лупу огромный, наклонившийся над ним глаз приемщика. – Неужели он ничему не удивляется? Не может быть, чтобы он каждый день встречался с представителями иной цивилизации»

Приемщик сжал Пататама пинцетом и повертел перед носом.

– Какой у него гарантийный срок? – спросил он.

– Да он же японский! – воскликнула Котькина мама.

Приемщик потрогал Пататама отверткой и, не найдя ни одного винтика, снова положил на тряпочку.

– А что не работает? – спросил он.

– Не ходит, не разговаривает, – пожаловалась Котькина мама.

– Контакт, значит, где-то… – пробормотал приемщик. – Но мы их не ремонтируем, таких…

– А что, вам уже приносили?

– Приносили, – соврал приемщик. – Не берем. Сложная схема.

– Что же мне с ним делать?

– Отнесите в комиссионный, – посоветовал приемщик. – Там возьмут. Кто-нибудь купит, есть любители.

– А сколько он стоит? – с интересом спросила Котькина мама.

– Японские, они дорогие…

Пататам в разговор не вмешивался. Он решил понаблюдать за жителями Земли со стороны. В конце концов можно и таким способом узнать о жизни на планете. Он снова дал завернуть себя в мешочек, и они с Котькиной мамой пошли в комиссионный магазин.

Вскоре Пататам предстал перед молодым человеком с быстрыми глазами. Он кинул взгляд на Пататама.

– Что это такое?

– Японский сувенир, – ответила мама.

– Семь рублей, – коротко оценил Пататама молодой человек.

– Он говорящий, – запротестовала мама.

– Не слышу.

– «Вы слыхали, как поют дрозды? Нет, не те дрозды, не полевые…» – заорал Пататам. Ему стало вдруг ужасно весело.

– Вот! Вот! – воскликнула Котькина мама.

– Семьдесят пять рублей, – изменил свое мнение молодой человек.

На этом и согласились. К Пататаму прикрепили ярлык с ценой и надписью «Сувенир японский говорящий», Котькина мама получила квитанцию, а Пататама поставили в магазине на полку рядом с магнитофонами, фотоаппаратами и радиоприемниками.

Весь следующий день, когда Мананам ходил в гости к писателю, его братец провел на полке магазина с ярлыком на шее. Несколько раз его показывали покупателям. Те вертели его в руках, пожимали плечами и возвращали обратно. Цена была слишком высока. Одна девушка подмигнула Пататаму и сказала:

– Привет, Буратино!

Пататам ответил: «Здравствуйте, мадемуазель!», чем привел девушку в восторг. Но денег у нее не было.

Продавец сердито отобрал Пататама у девушки, сказав:

– Вы что, какой это Буратино?! Он же без носа!

– Сами вы без носа! – сказала девушка и ушла.

Пататам огорчился.

Наблюдая с полки за людьми, толпящимися у прилавка, Пататам думал о том, как много вещей, оказывается, нужно для счастья обитателям этой планеты. Люди толпятся у прилавка, считают деньги, с завистью смотрят на бездушные предметы со множеством ручек… А с ними ни поговорить, ни посмеяться… Пататам пробовал установить контакт с магнитофонами и убедился, что они совершенно мертвы.

Под вечер в магазин пришел юноша в очках. Он потолкался у витрины, разглядывая магнитофоны и фотоаппараты, и вдруг увидел Пататама. С минуту он смотрел на него, о чем-то размышляя, потом спросил:

– Скажите, пожалуйста, вы действительно умеете говорить?

– Честное слово, – ответил Пататам. Ему понравилось, что юноша обратился к нему вежливо.

Юноша снял очки и протер их.

– У него глаза умные, – пробормотал он.

– Спасибо за комплимент. У вас тоже неглупые глаза, – сказал Пататам.

Юноша сорвался с места и побежал к кассе, на ходу роясь в карманах. Он бросил на тарелочку кассира семьдесят пять рублей, приготовленных им для покупки фотоаппарата, причем от волнения не мог даже назвать номер отдела. Он только махнул рукой в ту сторону, повторяя:

– Японский… Говорящий…

Пряча Пататама в портфель, Он сказал:

– Меня зовут Юра Громов. Я – аспирант.

– Пататам, покоритель космоса, – представился пришелец.

И Юра поехал к себе домой, в общежитие, время от времени раскрывая портфель и заглядывая в него. Увлеченный своей покупкой, он не заметил, что из магазина за ним вышел мальчишка лет двенадцати, с веснушками на носу. Мальчишка сел в тот же автобус, вышел вместе с Юрой на одной остановке и шел за ним до общежития. Внутрь его не пустила вахтерша. Мальчишка постоял у двери, затем дошел до угла и внимательно прочитал табличку с адресом. Лицо его выражало озабоченность.

– Его купил очкарик! – доложил Пашка, прибежав домой. – Он живет в общежитии на улице Академика Королева, дом семь.

– Очкарик – это профессия? – спросил Мананам.

– Нет. Это значит – он в очках.

Мананам задумался. Он встал из-за стола и принялся, заложив руки за спину, ходить в ящике по бархатной бумаге. Лена и Пашка молча следили за ним. Мананам остановился.

– Сколько он стоил?

– Семьдесят пять рублей, – ответил Пашка.

– Это много?

– Очень. Можно купить пять радиоконструкторов.

Мананам снова принялся ходить. Лицо его выражало озабоченность.

– Все-таки нас ценят, – наконец сказал он. – Но неизвестно, что за человек очкарик. Можно ли вступить с ним в контакт?

– Я украду его, – сказал Пашка.

– Кого? – спросил Мананам.

– Пататама.

– Красть нельзя. Это еще хуже, чем врать.

– Красть нельзя! Врать нельзя! – возмутился Пашка. – А продавать живых людей можно?

– Мы не люди… – с грустью сказал Мананам. – Мне нужно подумать. Задвиньте, пожалуйста, ящик.

Лена задвинула ящик, и Мананам остался в темноте. Лампочку он не включил. Ящик пахнул сосной, деревом, лесом… Мананаму стало грустно. Он вдыхал ухоносом запахи сосновой смолы и вспоминал густые леса родной планеты. Там прошла первая жизнь Мананама. Там он вырос на дереве, там узнал о своем Задании, там встретил братца по разуму Пататама. Страшно даже подумать, сколько лет назад это было! Миллиарды и биллиарды лет. А потом, когда кончилась первая жизнь, они с Пататамом летели в космосе в виде Зерна Разума. Как радостно было после этого вновь встретиться с Пататамом на Земле и начать вторую жизнь! И вот Пататама продали…

Мананам тяжело вздохнул и закрыл глаза.

Однако на следующее утро он снова был бодр и деятелен. Как бы там ни было, нужно выполнять программу. Потерпев неудачу в контакте с писателем и не дождавшись ответа из газеты, Мананам отправился с Пашкой в школу. С одной стороны, Пашка этому радовался, потому что могло получиться замечательное происшествие, но с другой – он уже догадывался о записи в дневнике, которая после этого происшествия должна была появиться.

Пашка принес Мананама в школу и посадил в парту, никому не показывая. Так они договорились.

Раздался первый звонок, и в класс вошла учительница труда Светлана Николаевна. Она была небольшого роста, пухленькая, с круглыми испуганными глазами за толстыми стеклами очков. В руках у нее была большая матерчатая сумка, набитая чем-то мягким. Испуганный вид Светланы Николаевны объяснялся тем, что сегодня впервые на ее уроке присутствовали мальчики, которые обычно занимались столярным делом. Но учитель мальчиков Валентин Федорович заболел, и ей пришлось согласиться, чтобы мальчики остались в классе на уроке шитья. Светлана Николаевна мальчиков побаивалась и ждала от них самого худшего. Но действительность превзошла самые ужасные ее ожидания.

Учительница поздоровалась с классом и проверила по журналу присутствующих. Пока все шло хорошо.

Светлана Николаевна вывалила на стол из сумки груду разноцветных лоскутков, ниток, иголок и пуговиц.

– Тема сегодняшнего урока – пришивание пуговиц, – сказала она. – Дежурные, раздайте учебные пособия.

Дежурные принялись разносить по партам лоскутки с пуговицами и нитками. Светлана Николаевна взяла в одну руку иголку, а в другую – нитку.

– Смотрите на меня и повторяйте мои движения. Вденем нитку в игольное ушко…

И тут она увидела, что на крышку первой парты, за которой сидел лохматый веснушчатый мальчик, вылезло что-то маленькое, зеленое, с округлой блестящей головой и маленьким блюдечком на ней. Эта штука направилась по парте к столу, перепрыгнула на стекло, покрывавшее учительский стол, и деловито направилась по классному журналу к Светлане Николаевне.

– Ай! – закричала учительница и пулей отлетела от стола к доске. Весь класс, затаив дыхание, смотрел на зеленое существо.

– Уважаемая Светлана Николаевна, – подчеркнуто официально начал Мананам, остановившись посреди стола. – В вашем лице я хотел бы вступить в контакт с той частью мыслящего человечества…

– Ой! – еще громче закричала учительница и замахала руками на Мананама. – Прекратить! Прекратить! Мальчик, как твоя фамилия? – Она уставилась на Пашку.

– Булкин, – нехотя сказал Пашка, вставая.

Начинается!.. Пашка даже удивлялся, как это Мананам с его умом не догадывался о последствиях своих контактов со взрослыми. Ничего иного нельзя и ожидать. А отдуваться придется Пашке.

– Меня зовут Мананам. Я прилетел с планеты Талинта, – упорно продолжал гнуть свою линию пришелец.

– Булкин! Выключи его! – крикнула Светлана Николаевна, прижимаясь к доске.

– Меня нельзя выключить. Я не торшер, – мягко проговорил Мананам, в то время как Пашка уже теребил в руках дневник, с тоской глядя на непонятливого космонавта.

– Светлана Николаевна, он хочет вступить с вами в контакт, – жалобно проговорил Пашка.

– Я тебе покажу контакт! – осмелев, воскликнула учительница.

Она шагнула к столу, схватила Мананама за ухонос и потрясла им в воздухе.

– Без родителей в школу не приходи! А вот это я отнесу директору! – И она швырнула Мананама в матерчатую сумку.

– Опять двадцать пять, – с досадой сказал Мананам, влетая в сумку.

Учительница выбежала из класса. В коридоре застучали ее каблуки.

Светлана Николаевна ворвалась в кабинет директора. Сидевший в темноте Мананам почувствовал, как сумка с размаху шлепнулась на что-то твердое.

– Как хотите, Афанасий Петрович, я в этот класс больше не пойду! – услышал он взволнованный голос учительницы.

– В чем дело, Светлана Николаевна? – спросил другой голос. Спокойный.

– Булкин! – выпалила учительница.

– Что Булкин?

– Посмотрите, что у меня в сумке!

Мананам ощутил движение. В сумку влезла пятерня с короткими пальцами и плоскими, коротко остриженными ногтями. Мананам вздохнул и обхватил указательный палец руками.

– Ой! – крикнул директор, выдергивая руку из сумки.

На его пальце висел Мананам. Директор в ужасе затряс рукой, и Мананам упал на стол, но тут же вскочил на ноги и учтиво поклонился директору.

– Добрый день!

– Здрасьте… – оторопел директор.

– Я – Мананам, покоритель космоса. Наш дом – Вселенная. Наш мир – един, – с достоинством продолжал Мананам.

– Ну, теперь вы видите? – проговорила учительница. – Булкин принес этого говорящего таракана и напустил на меня!

Хорошо, что Мананам не совсем ясно представлял себе тараканов. Иначе бы он сильно обиделся. Однако по тону учительницы он понял, что она не испытывает к тараканам никакой приязни, и поспешил рассеять недоразумение:

– Я думаю, вы ошибаетесь, называя меня тараканом. Я не имею чести знать братцев по разуму, именуемых тараканами, но уверяю вас, что не принадлежу к их числу.

Взор учительницы помутился, и она рухнула на кожаный диван у стены. Директор кинулся к ней со стаканом воды. Светлана Николаевна проглотила какую-то таблетку. Директор погладил учительницу по голове.

– Светлана Николаевна, миленькая! Ну зачем же так? Давайте посмотрим на вещи с другой стороны. Булкин сконструировал любопытную модель, ему захотелось вас удивить… Нет, в самом деле, очень занятный человечек! – воскликнул директор, оглядываясь на Мананама. – Вам следовало похвалить Булкина. Может быть, он будущий академик Королев?… А эту вещицу мы выставим в музее. Скажите, ведь я прав?

Светлана Николаевна кивнула, всхлипывая.

Директор вернулся к столу, взял Мананама за туловище и поднес к носу, внимательно разглядывая. Он ощупал его ноги и руки, попытался отвинтить ухонос, дернул за пальчик, бормоча:

– Очень, очень тонкая работа… Интересно, как он управляет его речью?

– Кто управляет речью? – спросил Мананам..

– Ну, Пашка этот! – рассмеялся директор. – Постреленок!

– В таком случае я вынужден предположить, что кто-то управляет вашей речью, – сказал Мананам.

– Ах, негодяй! Ах, поросенок! – обрадованно вскричал директор, имея в виду Пашку. – Это ведь не автомат, Светлана Николаевна, а робот, управляемый по радио. Большая разница! – обратился он к учительнице.

Учительнице было все равно – что автомат, что робот. Говорящий таракан по-прежнему пугал ее.

– Ладно, отнесем его в музей и пойдем разбираться с вашим пятым «б», – сказал директор.

Он вырезал из плотной бумаги прямоугольник, написал на нем: «Радиоуправляемая модель робота. Изготовлена учеником пятого класса „б“ Павлом Булкиным», положил этикетку с Мананамом в футляр очков и пошел в школьный музей.

Когда директор водрузил Мананама среди приборов и моделей, изготовленных учениками школы, Мананам умоляюще простер к директору руки и быстро-быстро заговорил:

– Я ничего не понимаю, извините меня! Вы – мыслящее существо?

– Мыслящее, – подтвердил директор.

– Почему же вы отказываете в этом мне? Я проделал огромный путь в миллионы световых лет. Я прилетел с другой планеты. Мы должны вместе решать проблемы Вселенной…

– Ох, у меня своих проблем хватает, – вздохнул директор.

– Я – пришелец, клянусь вам!

– Пришельцев нет, – директор погрозил пальцем Мананаму. – Наукой доказано.

Отдохнувший и окрепший Пататам проснулся в кастрюле с землей, которую Юра с вечера принес в комнату общежития. Настроение у Пататама было превосходное. Он резко выдернул присоски из земли, сделал несколько энергичных движений руками и спрыгнул вниз. «Миллион, миллион, миллион алых роз…» – мурлыкал он песенку, услышанную вчера по радио. Песенка чрезвычайно понравилась космонавту. Она напоминала ему о родной планете, о миллионах цветов, которые остались на ней миллионы лет назад.

Постель Юры была аккуратно заправлена, но хозяин отсутствовал. Пататам осмотрелся. Неподалеку на тарелке лежали три апельсина. Пататам подошел к ним и на всякий случай произнес космическое приветствие.

Апельсины молчали. «Ишь, какие важные! Не хотят разговаривать», – подумал Пататам.

– Вы здесь в гостях или по делу? – спросил он.

Апельсины не отвечали.

Дверь комнаты отворилась, и на пороге появилась девушка со спортивной сумкой через плечо. Пататам вздрогнул. Он узнал девушку – это она приходила в комиссионный магазин, улыбалась ему и назвала странным именем Буратино. Девушка подошла к столу и заметила маленького пришельца.

– Какая встреча! – удивилась она. – Ты меня помнишь?

– Помню… – Пататам почему-то смутился.

– Как ты здесь оказался?

– Юра меня купил. – Пататам опустил глаза.

– Вот молодец! Как тебя зовут?

– Пататам – покоритель космоса.

– А я – Маша. Оператор вычислительной машины. Где Юра?

– Не знаю. Я проснулся, а его нет.

– Наверное, пошел в магазин, – догадалась Маша. – Сейчас будем завтракать.

Она достала из сумки бутылку молока, булку и сыр, поставила на стол тарелки и стаканы.

– Мы будем с тобой дружить? – спросила Маша.

– Если вы этого хотите, то я – с удовольствием, – отвечал Пататам.

– Ой, как ты странно говоришь! Как старичок. Зови меня на «ты».

– Я постараюсь, – обещал Пататам.

Маша сняла с тарелки апельсин и катнула его по столу к Пататаму.

– Хочешь? – спросила она.

– Откуда он? – задал вопрос Пататам, останавливая апельсин.

Для этого ему пришлось упереться в него обеими руками – апельсин был тяжелый и неповоротливый.

– Он из Марокко.

– Это такая планета?

– Нет. Это государство в Африке.

– Африка – это планета?

– Почему ты все считаешь планетами? – засмеялась Маша.

– Я привык иметь дело с планетами, – гордо сказал Пататам. – Я – покоритель космоса.

– Ах, ну да! – кивнула Маша.

– Почему апельсины такие неразговорчивые? – спросил Пататам.

– Они не умеют говорить. Это же растения, – опять улыбнулась Маша.

– Я тоже растение. И не вижу в этом ничего плохого. – Пататам обиженно засопел.

– Конечно, конечно! – воскликнула Маша, нежно дотрагиваясь до ухоноса. – Но ты – умное растение. Ты умеешь говорить. А наши растения – глупые. Мы их едим.

– Вы едите растения? – в ужасе вскричал Пататам.

– Да… А что!? – удивилась Маша.

– Интересно! А что вы еще едите?

– Колбасу, сыр, мясо… – принялась перечислять она.

– Это – не растения?

– Нет. Это пища животного происхождения.

– Какого?

– Животного, – сказала Маша растерянно.

– А что это такое?

– Коровы, куры, овцы…

– Постойте, постойте! – остановил ее Пататам. – А сами вы кто?

– Мы – люди… Зачем это тебе?

– Не растения и не животные? – уточнил Пататам.

– Ну, животные мы, животные! – чуть не плача закричала Маша. – Чего ты ко мне пристал!? Мы не такие животные, как они…

– Откуда вы это знаете? – спросил Пататам.

– Это же само собой понятно. Мы говорим, мы думаем…

– Говорить и думать – это не одно и то же, – изрек Пататам.

Маша задумалась. Тут появился Юра с яблоками, колбасой и печеньем.

Он взглянул на стол и поцеловал Машу.

– Молодец, Машенька. Спасибо.

Пататаму сделалось неприятно. «Перебил на самом интересном месте», – подумал он.

– Юрик, он довел меня! – пожаловалась Маша. – Почему вы едите растения? Почему вы едите животных? – передразнила она Пататама. – А почему мы их едим?

Юра сразу стал серьезным. Он снял очки и протер их, собираясь с мыслями.

– Видите ли, Пататам… – медленно начал он. – Это непростые вопросы. У нас на Земле так устроена жизнь.

– Какая же это жизнь! – буркнул Пататам.

– А разве у вас не так?

– Мы помогаем друг другу, растем рядом и радуемся жизни и свету. Наше солнце и почва дают нам все, что нужно…

– Вам хорошо, – выкрикнула Маша, – присосался к земле и сыт. И совесть чиста, главное! Никого они не едят, видите ли. А мы так не умеем!

– Погоди, Машенька… – возразил Юра.

– Может, мне самой жалко всяких цыплят и телят! – Маша вдруг заплакала. – Я об этом не хочу даже и думать. А тут явился этот… вегетарианец.

– Он даже не вегетарианец, – улыбнулся Юра.

Пататам взглянул на всхлипывающую Машу, и ему вдруг до невозможности стало ее жалко. Он рассердился на себя за то, что довел ее до слез. «Пускай ест кого хочет, – подумал он. – Пускай даже меня съест – лишь бы не плакала. Зачем она плачет?»

Юра стер слезы с Машиных щек и снова поцеловал ее. Пататаму стало тоскливо. Он оперся на круглый бок апельсина – тот был бугристым и влажным. «Эх, брат апельсин! – подумал Пататам. – Мы с тобой – растения. Нас можно есть, но любить нас нельзя!»

Сквозь кожуру апельсина просочилась прозрачная крупная слеза.

Юра с Машей быстро позавтракали, причем Пататам снова попробовал молока из блюдечка, после чего Юра стал собираться в свой институт к профессору Стаканскому, чтобы доложить ему результаты работы. Он исследовал поле тяжести Земли, надеясь найти в нем небольшие дыры, где сила тяготения пропадает. Если бы их удалось найти, то можно было бы летать в космос без ракет. Но Юра пока не нашел таких дыр в поле тяготения.

Он представил себе, как профессор Стаканский опять хихикнет и скажет, потирая руки: «Опять в чудеса ударились, любезный Юрий Глебович! Пора с этим кончать», – и хлопнет ладонью по своей монографии, которая всегда лежит у него на столе.

Юра взглянул на часы и сказал:

– Мне пора.

– Юра, можно я Пататама с собой возьму? – спросила Маша.

Пататам насторожился. Опять его не спрашивают! Но Юра, мягко улыбнувшись, только покачал головой:

– Нет, не надо. С ним может что-нибудь случиться.

Маша надула губы, а Пататам решительно выступил вперед и заявил:

– Я пойду с Машей. Или вы считаете, что я теперь ваша собственность на том основании, что заплатили за меня семьдесят пять рублей? Это не дает вам права распоряжаться моей свободой.

– Ничего я не считаю! – рассердился Юра. – Можете идти куда хотите.

– Вот и чудесно. Спасибо! – Маша поцеловала Юру в щеку. Пататама передернуло. «Что это они все время целуются!?» – с досадой подумал он.

Маша взяла Пататама и, недолго думая, продела его в пуговичную петлю на лацкане своей куртки. Пататам повис в петле, удобно опираясь локтями. Над лацканом осталась торчать его голова с ухоносом и сложенные на груди руки.

– Все будут думать, что ты – брошка, – сказала Маша.

Пататам усмехнулся. «Ладно, пусть брошка! Я выше этого!»

– Всего хорошего, – сказал он Юре.

– Не потеряй его! – сказал Юра. – И вообще, будьте благоразумны.

Маша вышла на улицу и пошла, помахивая сумкой. Из лацкана торчала голова Пататама. Маша косилась на нее и улыбалась пришельцу. Она радовалась, что никто во всем городе и на всей Земле не догадывается, какое чудо висит у нее на куртке.

Пататам задрал голову и посмотрел на Машу снизу. Только тут он заметил, что Машины губы выкрашены в красный цвет. Это его заинтересовало.

– Почему у тебя губы в краске? – спросил он и смутился, ибо впервые обратился к Маше на «ты».

– Я – женщина, – сказала Маша.

– Женщина… – повторил Пататам.

Ему понравилось это слово. Он уже хотел выяснить, что же такое женщина, но тут Маша наклонилась к нему и дотронулась губами до ухоноса.

– А ты порозовел. Местами, – сказала она. – Почему?

– От свежего воздуха, – смущенно пролепетал Пататам.

– А сейчас на тебе появились синие пятнышки. Ой, как интересно! – воскликнула Маша, глядя на Пататама.

– Ничего интересного, – буркнул Пататам и отвернулся.

Он-то хорошо знал причину, из-за которой появились эти пятнышки! Дело в том, что жители Талинты выражают свои чувства не только словами, но и изменением цвета кожи. В обычном состоянии все талинтяне – зеленые, но когда влюбляются, то становятся розовыми, а потом и красными – в зависимости от силы чувства. Если талинтянин врет, то на нем немедленно проступают синие пятнышки от стыда, а если испугается, то на время чернеет. Видимо, Пататаму очень понравилась Маша, вот почему он порозовел, а потом смутился, соврал и покрылся синими пятнышками.

– Ты ужасно смешной, – сказала Маша… – Мы поедем в парк кататься на карусели.

– Хорошо, – кивнул Пататам, слегка обидевшись на слово «смешной» и от обиды становясь на миг сиреневым.

Но Маша не заметила этого. Она села в трамвай, и они поехали.

В этот час в парке было пусто. Старик, обслуживающий карусель, оторвал Маше билет, и она устроилась на висячей скамейке, пристегнувшись толстым ремнем.

– И охота одной кататься… – проворчал старик, включая карусель.

Колесо медленно сдвинулось с места, заскрипело, пустые скамейки на цепях качнулись и разошлись веером по сторонам. В лицо Пататаму подул встречный ветер, и он вспомнил о космосе, о бесконечном полете во Вселенной. У него дух захватило.

Они катались и разговаривали, Пататам рассказывал Маше о родной планете, о дереве, на котором они выросли, о своем братце по разуму Мананаме. Старик сидел в будке, удивляясь. Странная девушка в одиночку кружилась на карусели и разговаривала сама с собой.

– А где же твой братец? – спросила Маша.

– Он остался у Лены и Пашки.

– Где это?

– Не знаю… – Пататаму стало в этот миг совестно, потому что он совсем забыл о Мананаме – так хорошо ему было с Машей. – Я должен его разыскать, – добавил он.

– Разыщем… А сейчас мне нужно на работу.

– Я хочу с тобой, – быстро сказал Пататам, снова розовея.

Маша только улыбнулась. Она сошла с карусели, поблагодарив старика, и медленно пошла к выходу из осеннего парка.

– Тебе не холодно? – спросила она Пататама.

Не дожидаясь ответа, Маша вынула пришельца из пуговичной петли и переложила к себе за пазуху курточки. Пататаму стало тепло. От Маши вкусно пахло незнакомым запахом, как от цветов на планете Талинта. Пататам спрятал ухонос у нее на груди и задремал, вдыхая сладковатый запах духов.

– Дурачок… – нежно прошептала Маша, поглаживая Пататама, как котенка. Если бы он слышал, то наверное обиделся бы, но Пататам уже спал, тихонько посапывая.

Маша села в трамвай и поехала на работу.

Профессор Стаканский принял Юру в конце рабочего дня в своем кабинете на третьем этаже Института космических исследований. Юра коротко рассказал, как в течение месяца, пользуясь физическими приборами, он пытался обнаружить дыры в поле тяжести. Профессор слушал, нетерпеливо барабаня пальцами по обложке своей монографии. Наконец Юра признался, что никаких дыр не нашел, но надежду еще не потерял.

– Неудивительно, – сказал профессор, – вы бы еще, голубчик мой, искали следы пришельцев. Это антинаучно! – вдруг вскрикнул он высоким голосом и хлопнул-таки по монографии.

– Пришельцы уже есть. Это не проблема, – понуро проговорил Юра Громов.

– Ну знаете! – развел руками профессор не в силах подобрать слов.

– У меня дома живет пришелец, – сказал Юра.

– Где же вы его взяли? – язвительно спросил профессор.

– Купил в комиссионном магазине.

Профессор молча снял телефонную трубку и набрал две цифры. При этом он смотрел на своего аспиранта очень внимательно.

– Скорая медицинская помощь? – сказал он в трубку. – Немедленно приезжайте! Случай серьезного помешательства. Адрес…

Договорить профессору не удалось – Юра опустил ладонь на рычажки телефона.

– Я здоров, Сигизмунд Робертович!

– Не уверен, Юрий Глебович. Вы переутомились. Не взять ли вам академический отпуск? Или, может быть, совсем уйти из аспирантуры? Наука – дело серьезное. Это вам не фантастика какая-нибудь…

– Хотите, я приведу вам пришельца из комиссионного? – дерзко спросил Юра.

– Буду рад с ним познакомиться, – иронически отвечал профессор. – Извините, у меня нет больше времени.

– До свиданья, Сигизмунд Робертович! – Юра кивнул.

– До скорого, Юрий Глебович. Подумайте над моими словами.

Юра вышел из института и в отчаянии стукнул кулаком по водосточной трубе. Она загудела. «Ладно. Я им покажу… Я им докажу!» – думал он, шагая к общежитию. Внезапно он увидел Машиного брата – Кольку Белоусова, который со всех ног мчался по тротуару.

– Колька, стой! – крикнул Юра.

Колька остановился, тяжело дыша.

– Ты откуда такой?

– Из школы. У нас сегодня такое было!

И Колька, размахивая руками, вращая глазами и подпрыгивая, рассказал Юре об уроке труда, на котором появился маленький зеленый человечек, напугавший до смерти Светлану Николаевну.

– Так это же Пататам! – воскликнул Юра. – Как он у вас очутился? Я дал его Маше.

– Нет, его звали по-другому, – Колька потер лоб. – Мататам. Нет, Маманат.

– Мананам! – закричал Юра. – Значит, это – его братец! Нужно скорее сообщить Пататаму!

И он со всех ног кинулся к Вычислительному центру, где работала Маша. Колька с удивлением смотрел ему вслед.

А Маша с Пататамом в это время с увлечением работали. Маша очень любила свою машину. Вернее сказать, уважала ее, потому что математика всегда была для Маши наукой не совсем понятной, а машина так ловко умела вычислять, что невольно вызывала почтение.

Маша не зря взяла Пататама с собой на работу. Ей хотелось удивить пришельца достижением человеческого гения. Пататам с интересом осмотрел пульт управления, приборы, шкафы с магнитофонами и спросил:

– Зачем это вам?

Естественно, он имел в виду человечество, а не Машу лично.

– Как зачем? Она помогает людям мыслить.

– А разве нельзя самим научиться мыслить лучше?

– Как?

– У нас на Талинте знания передаются по наследству. Если одно поколение растений чему-нибудь научилось, то следующему учиться этому уже не надо. Оно может идти дальше. У нас есть древнейшие династии математиков, поэтов, инженеров, сеятелей…

– Сеятелей? – переспросила Маша.

– Это одна из самых почетных профессий на нашей планете.

– Значит, ты – потомственный космонавт? – улыбнулась Маша.

– Нет, я основатель династии космонавтов. Вернее, мы с Мананамом.

– Вот видишь, а нам приходится изобретать разные машины, облегчающие человеку жизнь.

– Мне кажется, что ваш способ… Как бы это выразиться?… Он опасен для человека. Разум может добиться всего сам. Стоит только захотеть. Машины приучают вас к бездействию.

– Но не можем же мы летать без самолетов? Смотреть кино без телевизоров?

– Разум может все. Нужно только потренироваться. И сильно захотеть. Мы же можем летать без ракет. Вернее, умеем запускать в космос Зерна Разума.

Пататам находился в это время в лацкане белого халата, который Маша надела, когда пришла на работу. Его зеленая голова резко выделялась на белоснежном фоне. Сотрудники Вычислительного центра украдкой поглядывали на Машу. Со стороны им казалось, что у нее отличное настроение и она разговаривает сама с собой.

К Маше подошел инженер Виталий Константинович – весьма неприятный тип, не любивший ни свою работу, ни машину. Он, правда, говорил, что любит Машу, но она ему не верила.

– Приветствую хозяйку машины! Это что – новая мода? – указал он на Пататама.

– Теперь так носят, – кивнула Маша.

– Зеленое вам к лицу. Вы вся как зеленая ветка! – фальшиво воскликнул инженер.

– Что вы понимаете в ветках? – не выдержал Пататам. Инженер ему сразу не понравился.

– Как вы сказали? – переспросил Виталий Константинович. Ему показалось, что отвечала Маша.

Маша быстро отвернулась, делая вид, что перебирает перфокарты.

– Молчи! – шепнула она Пататаму.

Виталий Константинович обнял Машу. При этом его ладонь легла на голову Пататама. Космонавт задрожал от негодования и изо всей силы ущипнул руку инженера.

– Ох! – испуганно вскрикнул Виталий Константинович, отпрыгивая от Маши. – Ваша брошка колется. Почему я такой несчастный? Мне так не везет. Брошки колются, задачки не решаются, а вы, Машенька, меня не любите…

Маша повернулась к нему. Виталий Константинович взглянул на нее и испуганно отшатнулся. И Маша и ее брошка смотрели на него одинаково суровыми, презрительными глазами.

– Я люблю вас, Маша! – неубедительно воскликнул инженер.

– Разве вы не видите? Вы неприятны Маше, – сказала брошка. – Вам, как воспитанному человеку, давно следует уйти. Или я ошибаюсь относительно вашей воспитанности?

Инженер без сил опустился на стул.

– Меня не любят даже брошки… – прошептал он.

В зал влетел Юра. Увидев его, инженер сполз со стула и тихо убрался восвояси. Но Юра не обратил на него никакого внимания. Он подбежал к Маше, увидел Пататама, облегченно вздохнул и выпалил:

– Мананам нашелся! Он находится в школе.

– Что с ним? – быстро спросил Пататам.

– Арестован учительницей, – ответил Юра.

И он тут же пересказал – со слов Кольки Белоусова – историю с уроком труда. Пататам закрыл лицо руками и слегка посинел.

– Мне стыдно, – признался он. – Мой братец героически пытается выполнить Программу. В одиночку! А я тут прохлаждаюсь.

– Ты не прохлаждаешься. Мы вступаем в контакт, – сказала Маша.

– Короче говоря, быстрее в школу! – предложил Юра.

Маша отпросилась у начальника на часок, и они втроем поехали на автобусе в школу, где учился брат Маши и где произошло странное событие, слухи о котором благодаря детям уже начали распространяться по городу.

Пататам сидел в боковом кармане у Юры.

– Пока не выдавайте меня, – сказал он. – Но я буду тайно руководить вашими действиями.

– Хорошо, – улыбнулся Юра.

Маленький космонавт почему-то смешил его. И хотя Юра относился к нему с полным уважением, но без улыбки смотреть не мог.

Они вошли к директору, когда тот серьезно разговаривал с отцом Пашки Булкина. Сам Пашка томился в коридоре перед директорской дверью.

– Но вы должны были видеть, когда он мастерил робота?

– Обычно я интересуюсь… – папа Булкин пожал плечами, – но тут ничего такого…

– Простите, мы к вам, – обратился к директору Юра.

– Вы по какому вопросу?

– Мы хотим узнать о судьбе бесстрашного покорителя космоса Мананама, – подсказал Пататам из кармана.

Директор вздрогнул, услышав какой-то писк, который напомнил ему инцидент со Светланой Николаевной.

– Мы относительно человечка зелененького… – И Юра показал на пальцах величину человечка.

Пататам в кармане потряс кулачками от возмущения.

– Робота? – переспросил директор.

– Ну да. Что с ним?

– Полный порядок. Он у меня в музее.

– Нельзя ли на него взглянуть? – спросил Юра.

– А вы, простите, откуда? – насторожился директор.

– Я – аспирант Института космических исследований Громов.

– А-а… Пойдемте. И вы, товарищ Булкин. Посмотрите, какими вещами занимается ваш сын, – директор старался быть суровым.

Они всей компанией направились по коридору к дверям музея. Впереди – директор с ключом. Он повернул ключ в замке и распахнул дверь.

– Пожалуйста, – сказал он, заходя последним и указывая на полку, где стояли приборы и модели. И замолчал, вытаращив глаза.

На том месте, где он оставил Мананама, теперь была только табличка с надписью «Радиоуправляемая модель робота. Изготовлена учеником пятого класса „б“ Павлом Булкиным».

Мананама нигде не было видно.

Зато на стене, прямо над моделями автомобилей, кораблей и ракет, цветным красным мелком было начертано размашисто и крупно:

«Наш дом – Вселенная. Наш мир – един! Эх вы, братья по разуму!»

Что же случилось с Манананом? Почему его не оказалось в музее? Куда направила братца по разуму безумная жажда вступить в контакт с человечеством?

Оставшись на полке музея, Мананам первым делом попытался осмыслить происходящее. Итак, ему не верят. Его и Пататама принимают за кого угодно, только не за космонавтов с другой планеты. Почему так происходит? Он не находил ответа на этот вопрос. Казалось бы, они с братцем уже продемонстрировали людям возможности своего интеллекта и нельзя сказать, что Лена, Пашка, Котькина мама, учительница и фантастический писатель были выше их по уровню сознания. Скорее, даже ниже. Почему же они их игнорируют?

Оставалось познакомиться с техническими достижениями людей.

Мананам отправился по полкам. Больше всего экспонатов было на космические темы. Стояли ракеты, модели ракет, висели на проволочках маленькие межпланетные станции, ряды причудливых вездеходов топорщились антеннами. «Странно… Они так интересуются космосом, но не желают вступать с пришельцами в контакт, – подумал Мананам. – Может быть, они считают, что кроме них разумных существ в космосе нет? Очень с их стороны нескромно».

Он дошел до модели двухступенчатой космической ракеты. Рядом с нею имелась, табличка: «Действующая модель двухступенчатой ракеты. Изготовлена учеником 5 „б“ класса Колей Белоусовым». Ракета находилась на стартовой установке со штурвалом и смотрела носом в потолок. Мананам покрутил штурвал – ракета медленно изменила угол наклона. «Любопытно… Неужели она на самом деле летает?»

Он тщательно осмотрел двигатели и убедился, что в баках имеется горючее – серные головки, срезанные со спичек.

Мананам почесал ухонос. У него зародилась идея. Он осмотрел помещение музея. В нем было два окна с большими форточками. Одна из них была распахнута. Мананам еще раз крутанул штурвал и убедился, что нос ракеты смотрит прямо в открытую форточку. Он приспособил к двигателю ракеты запал, проверил рули…

Но как поджечь? Мананам забегал по полкам. Спичек не было. Он спустился вниз, добежал до шкафа, проник в него и – о счастье! – обнаружил там коробок со спичками. Взвалив его на спину, он добрался до ракеты и сел передохнуть. Взгляд его упал на коробку с цветными мелками. Мананам выбрал маленький стертый кусочек красного мелка и взошел с ним на стенку входной двери. Передвигаясь по стене на четвереньках, он начертал крупно: «Наш дом – Вселенная. Наш мир – один! Эх вы, братья по разуму!».

На это у него ушло полчаса.

– Будут знать! – сказал он вслух, возвращаясь к ракете.

Он вытянул спичку из коробка, отошел на несколько шагов и, держа спичку наперевес, как копье, обеими руками, ринулся к коробку. Серная головка ударилась в бок коробка и вспыхнула. Мананам со спичкой, которую он теперь держал, как олимпийский факел, подбежал к запалу и поджег его. Огонек заструился по шнуру. Мананам не без труда сбил пламя со спички, засунув ее под колесо стоящего рядом вездехода, а сам проворно полез по ракете вверх. Он забрался в кабину и, посмотрев вниз, убедился, что огонек подползает к двигателю.

– Поехали! – крикнул Мананам, и в ту же секунду со свистом и шипеньем в баке загорелось топливо.

Ракета дрогнула, поползла по стартовой установке, потом резко рванулась и стрелой вылетела в открытую форточку. Шум двигателя продолжался секунд пять. Потом Мананам почувствовал, что первая ступень с ускорителем отделилась и полет продолжается по инерции.

– Ай да Коля Белоусов! – воскликнул он.

Внизу мелькали машины, прохожие, дома, улицы…

Потом ракета стала терять высоту. Мананам попробовал изменить положение рулей, однако ракета уже плохо слушалась управления. Земля приближалась все стремительнее – надвигались крыши домов, кирпичные стены… «Будет скверно, если я вляпаюсь в какой-нибудь…» – успел подумать Мананам и почувствовал удар, от которого вылетел из кабины.

Он тут же вскочил на ноги и огляделся. Вокруг было пустое ровное пространство, огражденное по бокам высоким деревянным забором. Но Мананам чувствовал, что движение продолжается. Посмотрев себе под ноги, он убедился, что стоит на деревянном полу, который трясется и дрожит. Метрах в двух возвышалась гора брезента, валялся моток толстой веревки. Деревянный забор возвышался со всех четырех сторон, но с одной стороны в нем было окошко.

Мананам добрался до окошка и заглянул в него. Сквозь стекло он увидел двух мужчин. Они были одеты в серые ватники. Один держался руками за круглое черное колесо с большой кнопкой в центре, другой курил. Сквозь стекло, находившееся перед незнакомцами, Мананам увидел набегавшее на него полотно дороги. Он понял, что находится в пустом кузове грузового автомобиля, а сам автомобиль едет по городу.

Грузовик остановился перед воротами и дал гудок. Надпись над воротами Мананам успел прочесть: «Овощехранилище». Ворота распахнулись, и грузовик въехал во двор.

Мананам увидел, что задний борт грузовика отвалился, и один из мужчин в ватнике – это был грузчик – залез в кузов. Пришелец бросился к горе брезента и спрятался за нее.

Из белого строения вышли люди с ящиками. Они подавали их грузчику, находящемуся в кузове, а тот ставил ящики один на другой правильными рядами. В ящиках были блестящие гладкие плоды. Грузчик закончил принимать ящики, подошел к брезенту и накинул его на кузов от борта до борта.

Мананам просунул руку между досками нижнего ящика и погладил красный атласный бок.

– Помидоры! – узнал он. – Бедные, за что вас так?

Между тем грузчик прихватил брезент веревкой, спрыгнул на землю и закрыл борт. Грузовик снова поехал.

Мананам побежал по узкому проходу между ящиками, стуча кулачками в сырые доски:

– Братцы, вставайте! Проснитесь! Я привез вам привет с планеты Талинта! Вы слышите меня?

Но братцы лежали в ящиках молча. Ни один не пошевелился. «Неужели они мертвы?» – с болью подумал Мананам.

Грузовик затормозил, и грузчики принялись снимать ящики. Мананам успел юркнуть между досками в один из них. Там был зеленый лук. Мананам спрятался в длинных мясистых стеблях, так что его невозможно было заметить.

– Лук… Лук привезли, – зашумела очередь.

Рука продавщицы в перчатке обхватила пучок лука и бросила вместе с Мананамом на весы.

Мананам крепко держался за лук. Покупательница оторвала верхушку стебля и пожевала его.

– Хороший лук, – кивнула она.

У Мананама перехватило дыхание. Он почернел от страха. На его глазах растение гибло на зубах разумного существа! Он хотел крикнуть: «Опомнитесь! Что вы делаете?!» – но испугался зубов женщины.

Пучок лука вместе с Мананамом благополучно опустился в хозяйственную сумку. Мананам оказался рядышком со стеклянной банкой, в которой находилось что-то бледное, изрубленное на кусочки. Если бы он знал, что это – кислая капуста! Рядом с Мананамом лежали свекла, репа, вскоре сверху свалились и помидоры – целый десант.

– Осторожнее, – сказал он, отодвигаясь в угол сумки.

Овощи молчали. Они были совершенно безучастны к происходящему. Мананам вспомнил талинтские овощи с их высоким интеллектом – научные труды помидоров, стихи капусты, луковую музыку…

– Послушайте! – сказал он, обращаясь к овощам. – Так дальше продолжаться не может. Я призываю вас одуматься.

Но овощи никак не реагировали на слова Мананама. Похоже, они были вполне равнодушны к собственной судьбе.

– Либо вы мертвы, либо не хотите внять голосу разума, – сказал Мананам. – В обоих случаях мне с вами не по пути. Прощайте!

Сказав это, Мананам вскарабкался вверх и выглянул из сумки. Женщина шла по оживленной улице. Вокруг была масса ног. Мананам выпрыгнул на тротуар и спрятался за чугунной урной, стоявшей у столба.

На секунду ему стало страшно в этом огромном пугающем мире. В любую секунду он мог попасть под чей-нибудь башмак. Толстые подошвы мелькали туда-сюда, стучали острые каблуки с металлическими набойками, проплыли мохнатые собачьи лапы…

Мананам пошел вокруг столба и, улучив момент, кинулся поперек тротуара к стене. Он продвигался короткими рывками, иногда замирал и падал, притворяясь сучком. Таким образом ему удалось добраться до большого здания, рядом с подъездом которого была вывеска: «Институт космических исследований».

– Это то, что мне нужно, – прошептал Мананам.

Из института выходили люди. Видимо, только что кончился рабочий день. Мананам подождал, пока поток иссякнет, и проскользнул в приоткрытую дверь. В вестибюле никого не было, кроме усатого вахтера в форменной синей фуражке. Мананам дождался, когда тот отвернется и шмыгнул мимо него к лестнице, покрытой ковровой дорожкой.

Юра, Маша, Пашка Булкин и Коля Белоусов гурьбой ввалились в отделение милиции. Там было тихо и пусто. Дежурный старшина смотрел по телевизору хоккей. Увидев посетителей, он выключил телевизор, надел фуражку и уселся за стол перед барьером, разгораживающим комнату на две части.

– Я вас слушаю, – сказал он.

– Товарищ старшина, вы нам не поможете? – взволнованно начал Юра. Пататам высунул голову из его кармана.

– Что случилось? – спросил милиционер, придвигая к себе журнал для записи происшествий.

– У нас пропал… друг, – Юра замялся, не зная, как назвать Мананама.

– Когда?

– Сегодня.

Милиционер что-то черкнул в журнале, видимо, поставил дату.

– Фамилия?

– Мананам, – сказал Юра.

– Имя и отчество?

– Мананам Мананамович, – сказал Юра, чтобы избежать лишних расспросов.

– Узбек, что ли? – удивленно спросил милиционер, записывая имя Мананама в соответствующую графу. – Возраст?

Юра пожал плечами и покосился на карман, откуда выглядывал Пататам.

– Если считать с полетным временем, то около двух миллионов лет, – подсказал Пататам.

– Два миллиона лет, – вздохнув, сказал Юра.

– Старенький он у вас, – отозвался старшина. Но служба есть служба – и занес в книгу возраст.

– Скажите, что чистое время жизни на планете Земля около двух лет, – продолжал Пататам.

– Вообще-то ему два года, – исправился Юра.

– Не путайте меня, гражданин. Скажите точно: два миллиона или два года?

Пататам что-то быстро заговорил писклявым шепотом, размахивая руками, но понять его было трудно.

– Оставьте, как было, – сказал Юра.

– Та-ак. Профессия? – милиционер поднял глаза.

– Космонавт.

– Адрес?

– Планета Талинта.

– Улица, дом? Точнее!

Юра посмотрел вниз. Пататам пожал плечами и поскреб ухонос.

– Лес небесных утопий, изумрудная поляна, – сказал он.

Юра не решился этого повторить.

– Что это у вас там пищит? Транзистор? – поинтересовался милиционер. – Адрес вы мне скажете или нет?

– Я не знаю точно.

– Он что, приезжий?

– Да, он гость нашего города.

– Тогда надо найти, – озабоченно сказал милиционер. – Рассказывайте, как он пропал, откуда…

И Юра рассказал историю, произошедшую на уроке труда вплоть до водворения Мананама в школьный музей. Некоторые подробности он опускал, опасаясь, что милиционер их не поймет. Кое-что подсказывали Пашка и Колька. В частности, Колька напомнил, что его модель ракеты исчезла из музея вместе с Мананамом.

– Запутанный случай, – вздохнул старшина. – С этими пришельцами всегда столько возни…

– А что, уже пропадали? – спросила Маша.

– Пишут в газетах. Но много неясного. То появятся, то исчезнут, – пояснил старшина. – На нашем участке первый случай. Постараемся найти. Служба такая.

И он попросил нарисовать словесный портрет исчезнувшего пришельца. Тут Юра, и Маша, и Пашка, перебивая друг друга и водя в воздухе пальцами, принялись описывать Мананама, но скоро убедились, что старшина ничего не понимает, хотя и слушает очень внимательно.

– А! Была не была! – Юра вытащил из кармана Пататама и поставил на барьер. – Он точно такой, товарищ старшина!

Милиционер внимательно оглядел Пататама, сокрушенно покачал головой.

– Маленький больно. Трудно искать. Легче иголку в стогу… Кем он ему приходится? – кивнул он на Пататама.

– Братом, – сказал Юра.

– Охо-хо… Значит, запишем: рост двенадцать сантиметров, цвет зеленый, глаза карие, на голове шляпа бурого цвета…

– Какого цвета? – испуганно спросил Пататам, дотрагиваясь до ухоноса.

– Ну такого… Неопределенного. Буроватого, – сказал старшина.

– Зеркальце! Маша, скорее зеркальце! – в страхе закричал Пататам.

Маша мигом вытащила из сумки зеркальце и поставила его на барьер рядом с Пататамом. Маленький пришелец взглянул на себя и в отчаянье закрыл лицо руками.

– Что случилось? Пататамчик, родной! – испугалась Маша.

– Ухонос созревает, – трагическим голосом проговорил Пататам.

– Ну и что?

– Когда это случилось? Маша, ты не помнишь? Когда мы катались на карусели, ухонос был еще зеленым?

– Да, я помню точно. С розовыми пятнышками.

– Я сам только что заметил, что он слегка побурел, – сказал Юра. – Но что это значит? Почему ты так расстроен?

– Это значит, что созревает Зерно Разума!

– Ну и прекрасно! Что в этом плохого?

– Когда оно созреет, ухонос станет коричневым. Это произойдет дня через два. В тот же день мы должны отправить Зерно Разума в космос, иначе оно не полетит. Но у меня только половинка Зерна. Другая – у Мананама…

– Постойте, постойте, – поднял руку старшина. – Я что-то ничего не пойму…

– Товарищ старшина, нужно срочно искать Мананама! Иначе космическая экспедиция будет сорвана! – закричал Юра.

– Понял! – старшина сорвал трубку телефона и принялся диктовать приметы Мананама в другие отделения. Другой рукой он нажал кнопку звонка, и из соседнего помещения появился молоденький сержант в лихо заломленной на затылок фуражке.

– Бурилов, возьми Карата и следуй с товарищами, – сказал старшина, прикрыв трубку ладонью. – Разыщем, не волнуйтесь! – напутствовал он уходящих на поиск.

Через несколько минут Бурилов с огромной милицейской овчаркой на поводке в сопровождении всей компании уже спешил к школе. Музей был обследован самым тщательным образом. Конечно, Бурилов тут же обратил внимание на то, что стартовая установка ракеты указывает на открытую форточку. Естественно было предположить, что Мананам ускользнул именно этим путем, тем более что на полке, где стояла ракета, нашли спичечный коробок и след от сгоревшего запала.

– Какая у твоей ракеты дальность? – спросил Бурилов Кольку.

– Метров на двести может улететь, – ответил Колька.

– Вперед! – скомандовал Бурилов.

Они отмерили от школы двести метров в предполагаемом направлении полета и оказались на соседней улице.

– У вас есть какая-нибудь вещь, принадлежавшая разыскиваемому? – спросил милиционер.

– Нет, ничего нету, – пожал плечами Юра.

– Придется собаке понюхать его брата.

– Пататам, вы не разрешите розыскной собаке вас обнюхать? – обратился Юра к пришельцу.

– Зачем? – удивился Пататам.

– Нужно взять след.

– Не имею ничего против.

Пататама поставили на тротуар. Карат подошел к нему, опустил морду и принюхался.

– Карат, это свой! – сказал Бурилов. – Ищи, Карат!

И Карат задрав морду, потянул сержанта по улице, прямо по проезжей части.

– Он у вас летать не умеет, этот Мананам? – спросил Бурилов. – Странный какой-то след. Поверху. Ракета здесь должна была упасть?

Юра только руками развел.

Шли по следу довольно долго. Бурилов уже решил, что след ложный, как вдруг уперлись в закрытые ворота, над которыми было написано «Овощехранилище». Они прошли на территорию. Карат побежал, натягивая поводок, и через минуту оказались у длинного белого склада. Карат с лаем бросился куда-то, волоча Бурилова за собой и заливаясь лаем.

– Вот она! – Бурилов поднял с земли ракету.

– Моя ракета! – подтвердил Колька.

– А Мананам? – спросил Юра.

– А Мананама нет… – развел руками Бурилов. – Ищи, Карат!

Но Карат только лаял и бегал вокруг да около, отказываясь брать след. Бурилов заглянул на склад, втянул ноздрями воздух.

– Все ясно. Зеленый лук. Он нам след и перебил!

Мананам начал свое знакомство с Институтом космических исследований поздним вечером. Где-то внизу, при входе, мирно дремал вахтер, а здесь, на этажах института, не было ни души. Двери отделов и кабинетов были заперты, но Мананам легко проникал внутрь сквозь нижние щели.

Начал он с отдела астрофизики. Это была большая комната со множеством столов и шкафов. На стене высели портреты ученых, исследователей космоса. Мананаму понравился портрет бородатого старика по фамилии Циолковский.

Заглянув в открытый книжный шкаф, Мананам увидел там живое существо серого цвета с острой мордочкой и длинным хвостом. Оно с аппетитом грызло корешок толстой книги.

– Добрый вечер! – поклонился Мананам и произнес космическое приветствие.

Мышь оторвалась от книги, дернула носом и, мелко семеня лапками, подбежала к Мананаму. Обнюхав его, мышь неожиданно вцепилась ему в ногу острыми зубами.

– Эге-ге! Мы так не договаривались! – закричал Мананам и дернул мышь за уши.

Она отскочила, но тут же вновь кинулась на Мананама. Космонавт ловко увернулся и успел вспрыгнуть мыши на спину.

Мышь пулей понеслась по проходу между столами. Мананам сидел на ней, как на лошади, держась за уши. Мышь добежала до стены и юркнула в дырку. Мананам хлопнулся всем туловищем о плинтус и упал на пол.

– Странные какие-то здесь братья по разуму… – пробормотал он, вылезая под дверью в коридор.

Следующим был кабинет астроботаники. Название привлекло Мананама, потому что он уже знал, что ботаникой называется наука, изучающая растения. Следовательно, астроботаника изучает растения в космосе и на других планетах. А так как Мананам сам был растением из космоса, то он поспешил узнать, что же известно об этом людям.

Из табличек он узнал, что на других планетах растут мхи и лишайники. Образцы их лежали тут же – буровато-серые клочки чахлых мхов, отвратительная сухая плесень лишайников… Мананама передернуло. Он вспомнил буйную растительность Талинты – цветы, листья, стволы и ветви.

– Хорошенькие дела! – воскликнул он. – У жителей Земли совершенно неверное представление о нас!

Возмущенный до глубины души, он покинул отдел астроботаники. «Необходимо рассеять это недоразумение», – думал он. Взгляд его упал на дверь с табличкой «Заместитель директора по научной работе профессор Стаканский Сигизмунд Робертович».

Мананам подлез под дверь.

В кабинете находились письменный стол, кожаный диван, стулья, сейф в углу. На столе возвышался макет межпланетной станции. Он был отделан блестящими никелированными накладками. В одной из них Мананам увидел свое отражение. Он приблизил лицо к пластинке и вдруг в ужасе отпрянул.

Его ухонос изменил цвет!

Мананам прекрасно знал, что это означает. В космическом центре Талинты им с Пататамом показывали учебный фильм, где была изображена гибель Зерна Разума. Это было ужасное зрелище. Перезревшее Зерно было похоже на сухой гриб-дождевик, «чертову табакерку». Оно лопалось и из него выходил черный дым. Созревшее Зерно по инструкции необходимо было немедленно отправлять в космос, где без кислорода оно могло сохраняться как угодно долго. Но в одиночку отправить Зерно невозможно.

Что делать? У него в запасе всего три дня. Программа не выполнена. Планета Земля не знает о прибытии пришельцев. Пататам неизвестно где. Было от чего прийти в отчаяние.

Мананам взглянул на телефон. А что, если позвонить этому профессору? Мысль ему понравилась. Он нашел на столе справочник, перелистал его и разыскал фамилию профессора. Так и есть! Вот он, домашний телефон – 23– 35.

Мананам подбежал к аппарату и попытался снять трубку. Она была слишком тяжела. Тогда космонавт подлез под верхнюю мембрану, уперся в нее руками и резко толкнул вверх.

Трубка соскользнула с аппарата, прокатилась по нему, съехала со стола и повисла на шнуре, не доставая до пола. Мананам начал набирать номер, изо всей силы упираясь руками в прорези диска. Диск вращался с трудом. Наконец Мананаму удалось набрать последнюю цифру, и он быстро съехал по шнуру аппарата к трубке. Сидя на ней верхом и легонько покачиваясь в воздухе, он прислушивался к длинным гудкам. Наконец раздался щелчок и сонный голос произнес:

– Я слушаю… Алло!

– Это квартира профессора Стаканского? – прокричал Мананам в трубку.

– Да, это я. Девочка, что тебе нужно?

– Я не девочка! – обиженно заявил Мананам, окрашиваясь в сиреневый цвет.

– Ну, мальчик! Что за шутки? Ты знаешь, который час? Сейчас два часа ночи.

– Дело не терпит отлагательств, – сказал Мананам.

– А кто это говорит?

– Говорит Мананам, покоритель космоса. Наш дом – Вселенная. Наш мир – един! Здравствуйте, брат по разуму!

– Ну, знаете! – рассердился профессор и бросил трубку. Раздались короткие гудки.

Мананам вздохнул и полез по шнуру вверх. Пришлось начинать все сначала. Снова с большим трудом набрал он номер и вернулся на трубку.

– Прекратите безобразничать! Я сообщу в милицию! – закричал профессор.

– Сигизмунд Робертович, выслушайте меня, а потом сообщайте куда хотите.

– Что вам от меня надо? – жалобно произнес Стаканский.

– Я хочу вступить с вами в контакт.

– А вы не могли бы вступить в контакт утром?

– Нет. Мне некогда. Я говорю из вашего кабинета…

– Что-о?! – вскричал профессор.

– Дело в том, что вы, судя по вашему отделу астроботаники, совершенно неправильно информированы о растительной жизни в космосе. Это первое. А во-вторых…

– Вы были в отделе астроботаники?

– Только что, – сказал Мананам.

– Как вас туда пустили?

– Я прошел сам.

– Так-так-так… – профессор что-то обдумывал. – А не разыгрываете ли вы меня, молодой человек? Простите, я не уловил вашего имени…

– Мананам.

– Мананам, голубчик, вы не могли бы повесить трубку, я вам сейчас перезвоню. Я желаю удостовериться, что вы в моем кабинете. Простите старческую подозрительность.

– Я бы с удовольствием, но трубка тяжелая. Мне не поднять. Можно я сяду на рычажок?

– Как это – сяду на рычажок? – удивился профессор. – Впрочем, дело ваше.

В трубке снова раздались короткие гудки. Мананам вскарабкался вверх, влез на телефонный аппарат и присел на один из рычажков, на которых лежит трубка. Рычажок утонул. Гудки в трубке прекратились. Через несколько секунд телефон зазвонил. Мананам поднялся с рычажка и скользнул к трубке, как гимнаст в цирке.

На этот раз голос профессора был совершенно паническим:

– Кто вы такой?! Что выделаете в моем кабинете?! Ночью! Как вы туда попали?! Отвечайте!

– Вам хорошо говорить, а я прыгаю туда-сюда… Минуточку… – проворчал Мананам, поудобнее устраиваясь на трубке.

– Куда вы прыгаете?! Зачем?! – профессор был в ужасе.

– Значит, слушайте. Я – Мананам, покоритель космоса. У меня есть братец Пататам. Мы – пришельцы…

– Молодой человек, оставьте ваши дурацкие шутки! Я вас серьезно спрашиваю!

– А я вам серьезно отвечаю.

– Голубчик Мананам, – профессор вдруг заговорил ласковым голосом. – Не лучше ли нам будет встретиться лично? Я сейчас же приду. Только вы никуда не уходите, договорились?

– Собственно, я этого и хотел, – ответил Мананам.

– Вот и прекрасно. Посидите там, почитайте журналы.

Профессор повесил трубку. Мананам взобрался на стол и направился к макету межпланетной станции. «Пока профессор едет, можно познакомиться с ней поближе», – решил он. Мананам ступил ногою на маленькую лесенку, забрался в станцию и прикрыл за собою дверь. Из иллюминатора станции кабинет выглядел необычно.

Вдруг Мананам увидел, что дверь кабинета распахнулась и в него вбежали три человека: вахтер и два милиционера с пистолетами.

– Руки вверх! Оставаться на месте! – крикнул один, оглядывая кабинет.

– А где же он? – спросил второй растерянно.

– Я же говорил – никого нету. У меня мышка не проскочит, – сказал вахтер. – Сигизмунд Робертович вечно чего-нибудь напутает…

– Приснилось ему, что ли… – недовольно проворчал первый милиционер, пряча пистолет.

Вахтер ушел, а милиционеры уселись на стулья, ожидая профессора, который, прежде чем приехать самому, позвонил в охрану института и поднял по тревоге наряд, сообщив, что в его кабинет проник злоумышленник. Профессор потребовал злоумышленника задержать, а сам обещал приехать через пятнадцать минут.

И действительно, через четверть часа в кабинет вбежал запыхавшийся профессор Стаканский.

– Ну что? Взяли?

– Никак нет, Сигизмунд Робертович. В кабинете никого не обнаружено, – доложил милиционер.

– С кем же я разговаривал? – Стаканский бросился к столу и увидел болтающуюся на шнуре трубку. – Вы снимали трубку?

– Никак нет.

– Неужели действительно пришелец… – пробормотал профессор. – Чушь! Пришельцев нет!

И тут в кабинете раздался тоненький голосок:

– Есть пришельцы!

Дверца макета межпланетной станции распахнулась и оттуда вылез маленький зеленый космонавт. Он не спеша спустился по лесенке, повернулся к профессору и поднял руку:

– Наш дом – Вселенная. Наш мир – един! Здравствуйте, братья по разуму!

Профессор Стаканский нащупал в кармане скляночку с валидолом, вытряхнул таблетку и сунул ее в рот.

– Здравствуйте… – пролепетал он.

С утра Институт космических исследований бурлил. Весть о странном зеленом существе, пробравшемся в кабинет профессора Стаканского, разнеслась по этажам. Сам профессор Стаканский из своего кабинета не выходил. Стучать или входить туда никто не осмеливался, лишь наиболее любопытные сотрудники на цыпочках подходили к двери и приставляли к ней ухо.

– Разговаривает, – говорили они.

– С кем?

– Вроде сам с собой, – отвечали любопытные, поскольку тонкий голос Мананама не проникал наружу.

Наконец в одиннадцать часов утра дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился профессор Стаканский. Глаза его странно блуждали.

– Юра Громов тут? – спросил он.

– Нет, еще не пришел, – ответил кто-то из толпы, собравшейся в коридоре.

– Немедленно пошлите за ним, – сказал профессор.

Несколько человек сорвались с места и побежали по коридору. Профессор потер подбородок ладонью.

– Дела… – сказал он.

– А что такое, Сигизмунд Робертович? – спросила молодая лаборантка по имени Эльвира, девушка смелая и предприимчивая.

– Да вот полюбуйтесь… – произнес профессор, показывая рукой внутрь кабинета.

Эльвира, стрельнув глазками по сторонам, впорхнула в кабинет, и через секунду сотрудники в коридоре услышали ее пронзительный визг. Эльвира пулей вылетела из кабинета. Лицо у нее покрылось пятнами.

– Он… говорит! – возмущенно выкрикнула она.

– В том-то и дело! – вздохнул профессор.

– «Наш мир – един! Наш дом…». Я не понимаю! – заплакала она.

– Успокойтесь, деточка. Я тоже не понимаю, – сказал профессор.

Сотрудники окружили Сигизмунда Робертовича.

– Можно нам посмотреть?

– Ну, пожалуйста, профессор!

– А-а, валяйте! – махнул рукой Стаканский и пошел куда-то по коридору. – Я пойду отдохну. Если появится Юра Громов, гоните его ко мне.

Сотрудники стали несмело заходить в кабинет.

Мананам сидел на столе на монографии профессора. Увидев людей, он поднялся и произнес космическое приветствие. Кто-то вскрикнул, кто-то засмеялся, кто-то сказал: «Здравствуйте».

– Во дает! – воскликнул один.

– Кто дает, простите? И что дает? – спросил Мананам, наклонив головку с ухоносом.

А в кабинет валили новые и новые посетители.

Профессор Стаканский в это время уже отдыхал в кабинете директора. Сам директор института находился в командировке, в том самом городе, возле которого находился научный городок. Прежде чем прилечь на диван, профессор позвонил туда и доложил директору о неожиданном госте.

Директор выслушал Стаканского молча, потом спросил:

– Вы не переутомились, Сигизмунд Робертович?

– Очень устал, – признался профессор. – Такая ночка!

– Отдохните, – посоветовал директор. – Это пройдет. И пришельцы пройдут, и роботы. Нужно только хорошо выспаться.

– Я вам не мальчик! – заорал профессор. – Он сидит у меня в кабинете на столе! Что прикажете с ним делать?

– Хорошо, хорошо. Сейчас выезжаю, – сказал перепуганный директор.

– Захватите с собой кого-нибудь из Академии наук и журналистов. Он говорит, что у него мало времени, – сказал Стаканский, положил трубку и рухнул на диван.

Он вздремнул коротким тревожным сном, и снилось ему, что он, профессор Сигизмунд Робертович Стаканский, в виде плоского тыквенного семечка летит во Вселенной. Все знания профессора, весь его опыт, характер, взгляды и привычки заключены были в этом семечке, чтобы через миллиард лет на какой-нибудь далекой планете выросла огромная бледная тыква, а из нее в назначенный срок вышел наружу он сам, собственной персоной, – профессор Сигизмунд Робертович Стаканский.

Так повлияли на него ночные разговоры с Мананамом.

Между тем Мананам, не зная усталости, вступал в контакт с научными сотрудниками. Кабинет профессора был переполнен. Стояли у стен, сидели на диване, стульях и даже на мягком синтетическом ковре, покрывавшем пол кабинета. Мананам по-прежнему находился на столе, но перед ним поставили микрофон, чтобы его рассказ могли слышать все сотрудники института, находившиеся на других этажах. Тоненький звонкий голосок звучал из динамиков во всех отделах и лабораториях. Мананам уже рассказал о планете Талинта, о своем братце по разуму, о космическом путешествии…

– А как вам у нас понравилось? – спросил кто-то.

– Гм… – задумался Мананам, приставив пальчик к ухоносу. – По правде сказать, мы еще мало вас узнали. Но то, что мы узнали… Как бы вам сказать? У вас, на мой взгляд, слишком много лишних вещей. На каждом шагу – магазины: комиссионные, овощные… Особенно меня поразило отношение к овощам и фруктам. Какие-то жалкие мхи и лишайники лежат под стеклом в вашем институте, а прекрасные фрукты и овощи продаются в лавке. Их едят! Да-да, я сам видел, не пытайтесь меня убедить в обратном!

– А что же с ними делать? – недоуменно спросил кто-то.

– Вы пробовали когда-нибудь поговорить с помидором? Узнать мнение капусты о последней книге? Поделиться с морковью своими горестями?

– Так они ж не поймут…

– Кто вам сказал? Ха-ха-ха! – демонстративно рассмеялся Мананам, и смех его разлился тоненьким колокольчиком по всему институту.

От этого смеха профессор Стаканский и проснулся. С минуту он тупо смотрел на динамик, из которого вылетали слова:

– У нас бананы пишут массовые песни, персики выделывают ковры, арбузы читают лекции о спорте…

– Боже, боже… – прошептал профессор.

Из оцепенения его вывел директор института – энергичный, небольшого роста, плотный человек с короткой стрижкой. Он вошел в кабинет и весело обратился к профессору:

– Ну, где ваш пришелец, Сигизмунд Робертович?

Следом за директором в кабинет вошли три академика в черных шапочках и оператор телевидения с камерой.

Стаканский кивнул на динамик. Оттуда доносилось:

– …А если вы, например, тюльпан, то вам лучше всего заведовать небольшой цветочной дискотекой где-нибудь на клумбе городского парка. Если вы – тюльпан, а не роза, потому что розы у нас преподают вышивание в младших классах…

– Слышали? – сказал профессор. – Вот так, товарищ тюльпан.

Директор повернулся и выбежал из кабинета. Следом за ним, пыхтя, вывалились академики. За ними мчался, разматывая шланг телекамеры, оператор телевидения.

Директор вбежал в кабинет профессора, перешагивая через сидевших на полу сотрудников.

– Прошу всех выйти!

Сотрудники принялись неохотно расходиться. Академики вытирали пот с лица черными шапочками.

– Наш дом – Вселенная! Наш мир – един! Здравствуйте, братья по разуму! – радостно крикнул Мананам в микрофон.

– Здравствуйте, здравствуйте… – сказал директор.

Он жестом пригласил академиков сесть, а оператора пока выставил в коридор. Двери кабинета закрылись. Оператор навел камеру на лаборантку Эльвиру и начал брать у нее интервью о встрече с космическим пришельцем.

По институту уже шныряли журналисты из газет, выспрашивая всех, кто видел и слышал Мананама.

Профессор Стаканский поднялся с дивана и вышел в коридор. Остановившись в дверях, он громко провозгласил:

– Я – репа, товарищи! Я – брюква! Прошу записать в протокол!

До самого вечера Бурилов в сопровождении своих добровольных помощников занимался поисками Мананама. Они обошли многие дворы, расспрашивали детей и взрослых, но нигде следов пришельца не обнаружили. Непонятно было следующее: каким образом ракета оказалась во дворе овощехранилища, за два километра от школы? Колька уверял, что сама долететь туда она не могла. Значит, кто-то ее принес? Но кто? И куда девался Мананам?

Наступил вечер, и Бурилов, извинившись, отвел Карата на пост. По ночам Карат нес службу в ювелирном магазине.

Однако на следующее утро они встретились опять, теперь уже без мальчишек, которые ушли в школу. Вид у Пататама был грустный. Он поминутно требовал у Маши зеркальце и озабоченно разглядывал ухонос, который становился все темнее.

И на этот раз поиски не дали результата.

Пататам мрачно выглядывал из отворота Машиной куртки. Непрерывная беготня утомила его морально. Вид проносящихся по улицам автомобилей наводил космонавта на мрачные мысли. Он опасался, что его братца постигло несчастье, иначе бы он дал о себе знать.

А как раз в то время, когда Мананам выступал по микрофону в Институте космических исследований, посланные профессором люди безуспешно пытались разыскать Юру в общежитии, – они с Машей и Пататамом пришли домой к Белоусовым.

В молчании сели обедать. Пататаму налили теплого чая с вареньем, и он, сидя на краешке блюдца, погрузил туда присоски.

За окнами летали желтые листья.

– Что ж, вероятно, наша экспедиция потерпела неудачу. Мы не успеем отправить Зерно Разума, – сказал Пататам. – Остается выполнить первую часть Программы. Я должен сообщить планете о нашем появлении…

– Подождите, Мананам найдется, – сказал Юра.

– Нет… – покачал головой Пататам.

– Пататамчик, а сколько на Талинте времен года? – спросила Маша, чтобы отвлечь братца от мрачных мыслей.

– Пять, – сказал Пататам. – Называются они примерно так – в переводе на ваш язык, разумеется, – радость, веселье, счастье, грусть и тоска.

– А тоска-то зачем?

– Я же не спрашиваю, зачем вам осень. Она есть – и все.

– Радость – это вроде весны? – спросил Юра.

– Примерно. Почки лопаются, ручьи бегут…

– А грусть – это осень. Правильно? – спросила Маша.

– Приблизительно.

– Пататам, а вы хотите вернуться на Талинту? Может быть, останетесь у нас? – спросил Юра.

Маша под столом толкнула его ногой. Она испугалась, что Пататам опять загрустит, вспомнив о доме.

– Вряд ли это теперь возможно, – ответил космонавт. – А через каких-нибудь триста тысяч лет мы были бы на родной планете…

– Через триста тысяч лет! – ахнула Маша.

– Это совсем скоро.

– А вдруг там за ваше путешествие что-нибудь изменилось? – спросила Маша.

– Что?

– Вдруг там уже никого нет. Космическая катастрофа или война?

– Война? – удивился Пататам. – Мне трудно это представить. Зачем война? Из-за чего? Нам совершенно не из-за чего воевать друг с другом. У нас есть только любовь, дружба и счастье. Это я точно знаю. – И он украдкой взглянул на Машу.

Прибежали из школы взволнованные Колька и Пашка. Оказывается, Пашка утром нашел в почтовом ящике ответ из газеты на письмо Мананама. Вот что там было написано:

– Пишут о пришельцах все, интересуются пришельцами все, а настоящих пришельцев не замечают! – вскричал Пататам.

– Мы же заметили, – мягко сказала Маша.

– Прости меня, – опустил голову Пататам.

Из соседней комнаты показался отец Маши и Кольки пенсионер Белоусов. Он был в тренировочных брюках и подтяжках.

– Слышали? Отросток к нам залетел какой-то. По телевизору говорят.

Пататам возмущенно засопел. Юра незаметно спрятал его в рукав.

Все переместились в соседнюю комнату, где светился экран телевизора. На экране был диктор института.

– …Имеются разные мнения, – говорил диктор. – Некоторые ученые считают, что разумные существа с других планет при известных условиях могут достичь Земли. Однако подавляющее большинство ученых отвергают эту гипотезу…

– Во! Отвергают! – сказал пенсионер.

Маша тихонько погладила Пататама по ухоносу, чтобы пришелец не злился.

– Сейчас мы с вами побываем в актовом зале нашего Института космических исследований, где сегодня проходит встреча с загадочным существом, утверждающим, что оно прилетело к нам с другой планеты. Мы включили эту передачу в программу без предварительного объявления, поскольку о пришельце, как он себя называет, стало известно только сегодня, а уже завтра он отбудет с комиссией ученых в Москву, чтобы участвовать в научных опытах…

– Как в Москву?! – закричал Пататам. – Ну уж нет!

Белоусов-старший удивленно завертел головой.

– Начинаем прямую трансляцию из Института космических исследований, – сказал диктор.

На экране появился зал, полный народу. Камера приблизилась к сцене. Там стоял стол, за которым сидело человек семь, из них трое – в черных шапочках – по виду академики. На столе был установлен микрофон. Перед микрофоном находилось что-то маленькое и зеленое.

– Мананам! – закричали Пашка и Пататам.

Поднялся с места один из академиков и поднял руку:

– Внимание, товарищи! Мы собрались здесь, чтобы присутствовать на встрече с товарищем Мананамом. Вот он перед вами. Он появился в нашем институте прошлой ночью, многие из нас успели с ним познакомиться. Вы знаете, что Мананам, по его словам, прилетел с планеты Талинта…

– Что значит «по его словам»? – возмутился Пататам. – Он что – ему не верит?

– Разрешите предоставить ему слово, а потом он ответит на вопросы ученых и журналистов. Пожалуйста, товарищ Мананам, прошу вас!

Раздались бурные аплодисменты.

Оператор навел камеру на Мананама. Его фигурка заняла весь экран. Фигурка стояла не шелохнувшись, и глаза фигурки были неподвижны.

– Это не Мананам! – завопил Пататам так, что Белоусов-старший подпрыгнул на стуле. – Его подменили! – кричал Пататам.

И действительно, внешне фигурка была точной копией Мананама, но она была явно неживая.

– Машка, кто это?! – вскричал отец, увидев Пататама.

– Я требую выдачи Мананама! Они ответят! – кричал пришелец.

– Папа, подожди! – умоляюще воскликнула Маша.

Тем временем аплодисменты в зале стихли, наступила тишина. Фигурка на столе не шевелилась. Академик, кашлянув и опершись руками на стол, попытался помочь Мананаму.

– Товарищи! Очевидно, наш гость волнуется…

Тут он нечаянно сдвинул скатерть на столе, отчего фигурка перед микрофоном качнулась и упала. Всем в зале стало ясно, что фигурка эта – кукла.

– Очевидно, наш гость… – повторил академик, оторопело глядя на фигурку. – Очевидно, это не наш гость! – заключил он.

В зале возник страшный переполох. Еще больше волновались в президиуме. Профессор Стаканский схватил фигурку и поднес ее к очкам. Подергал ее за руки – никакого эффекта!

Вдруг изображение исчезло. На экране появился диктор.

– По техническим причинам передача из Института космических исследований переносится. Смотрите научно-популярный фильм «Сигналы Вселенной».

На экране замелькали кадры кинофильма.

– Немедленно в институт! – крикнул Юра.

Друзья пришельцев вылетели в прихожую.

– Так он у вас, значит?! Это вы его украли! – загремел отец Маши, бросаясь за ними. – Немедленно вернуть! Это дело государственное!

– Папочка, это не он! Это другой! – кричала Маша, впопыхах не попадая рукой в рукав плаща.

– Успокойтесь, брат по разуму! – крикнул Пататам, находившийся у Юры в руках. Все выбежали из квартиры и, стуча башмаками, побежали вниз по лестнице.

Космического пришельца Мананама похитил Федор Черемисин, человек с темным прошлым. Вот как это произошло.

Федор работал в Институте космических исследований и официально числился слесарем, а работал неофициально мастером на все руки. Не было такой неисправности, которую не мог устранить Федор, – от перегоревших пробок до отказавшего телескопа; не было такой вещи, которую он не мог бы изготовить собственными руками. В институте так и говорили: «Пойдите к Федору – он сделает», «Это дело для Федора» и тому подобное.

Федор был человеком лет сорока пяти, высокого роста, с хмурым некрасивым лицом, которое лишь изредка расплывалось в непонятной ухмылке. Обычно он пропадал в своем подвале-мастерской, где можно было обнаружить любой инструмент, любую железку или деревяшку.

Мало кто знал, что в далеком прошлом Федор был преступным элементом, попросту говоря, вором. Первый раз в детскую колонию Федор попал в тринадцать лет за мелкую кражу. В дальнейшем он часто оказывался в колониях за кражи, причем непременно с применением технических средств. Он неделями и месяцами обдумывал технический способ кражи, а потом осуществлял его. Обычно после удачной операции он терял бдительность и попадал в руки милиции, чтобы отбыть в колонию, где вел себя исключительно примерно – мастерил, ремонтировал, возился с инструментами, за что его нередко освобождали досрочно. Последней его кражей было похищение нескольких ценных картин из музея, причем в этом деле Федор с успехом применил лазерную пушку.

Но это было давно, лет десять назад. Выйдя последний раз из колонии, Федор твердо решил покончить со своим прошлым, приехал в молодой научный городок и устроился слесарем в Институт космических исследований. Работа была творческая, интересная, и, хотя украсть что-нибудь тянуло, Федор справлялся с этим желанием.

Узнав о появлении в институте непонятного человечка, Федор пошел на него взглянуть. Он пришел в кабинет профессора, когда там уже набилось много народу, и его сразу же попросили установить для Мананама микрофон. Федор спустился в мастерскую, нашел микрофон со шнуром и, вернувшись в кабинет, в две минуты все устроил. При этом он обменялся с Мананамом приветствиями: космонавт сказал ему космическое, Федор свое обычное «Будь здоров», а про себя усмехнулся: «Ишь какой махонький! Такой в любую дырку пролезет».

Последняя мысль обожгла Федора и засела в его голове крепко. Федор вернулся в мастерскую, включил динамик и, слушая Мананама, попытался от «мысли» избавиться. Он сидел, обхватив голову руками, мычал что-то, в то время как голова помимо его воли уже строила план похищения.

Федор снова поднялся из мастерской наверх. В институте было суматошно, бегали сотрудники и журналисты. Федор остановил за рукав фотокорреспондента, обвешанного аппаратами:

– Мил человек, расскажи, что стряслось?

– Пришелец! Сейчас с ним будет встреча для телевидения. Знаешь, какой умный! Напичкан информацией. Академики наши перед ним – фуфло! Он сегодня даст шороху…

– Слушай, ты его на фотку снимал? – спросил Федор.

– А как же! У меня автомат. Десять секунд – и готово! – Корреспонденту хотелось похвастаться.

Он достал из кармана карточку Мананама во весь рост перед микрофоном. Федор повертел ее в руках.

– Подари.

– Берите, мне не жалко.

Федор вернулся в свой подвал, поставил фотографию Мананама на верстак и принялся копаться в инструментах. Он нашел деревяшку и выточил из нее на токарном станке шарик. Потом выточил маленькое блюдечко. Просверлил в нем дырку. Поглядывая на фотографию, он вырезал из дерева фигурку Мананама: туловище, ручки с пальчиками, ноги с присосками. Приклеил к туловищу голову и ухонос. Перед ним была точная копия Мананама, только деревянная, некрашеная. Федор загрунтовал фигурку и покрыл ее зеленой нитрокраской. Нарисовал на голове рот и коричневые глаза. Приглядевшись к фотографии, он заметил, что ухонос отличается по цвету от туловища, и добавил к его окраске коричневого.

Теперь фигурку было не отличить от настоящего Мананама с той разницей, что настоящий Мананам был живым, мог двигаться и разговаривать, а фигурка была простой деревянной куклой.

– Ну вот… Теперь посмотрим, – удовлетворенно сказал Федор.

По лесенке к нему кто-то спускался. Федор спрятал фотографию, а фигурку накрыл картонной коробкой из-под обуви. В мастерскую вошел заместитель директора по хозяйственной части.

– Федор! Быстрее! У нас встреча с пришельцами, нужно подготовить микрофон в зале.

Федор ухмыльнулся своей непонятной ухмылкой. Он знал, что так оно и будет. Без него не обойдутся.

В актовом зале было пусто, лишь академики на сцене готовились к телевизионной пресс-конференции. Там стоял стол, накрытый красной бархатной скатертью. На столе торчала фигурка Мананама. Пришелец был неподвижен, он пребывал в глубокой задумчивости, приготовляя речь, с которой обратится к жителям Земли. Академики старались ему не мешать. Они совещались в сторонке, какие вопросы следует задавать Мананаму.

Надо сказать, что пресс-конференция готовилась в спешке. Академики настаивали на том, чтобы немедленно отправить Мананама в Москву, но директор института, профессор Стаканский и сам космонавт твердо заявили, что Мананам должен выступить здесь.

– Приоритет у нас, наш город заслужил почетное право встретить гостя! – сказал профессор.

А Мананам, конечно, надеялся еще встретить братца и запустить в космос Зерно Разума. Расчет был на телевизионную передачу. Мананам предполагал, что очкарик, купивший Пататама в комиссионном, увидев передачу, все поймет и явится с Пататамом в институт.

Вот почему Мананам так тщательно обдумывал речь, с которой он обратится к людям.

Федор появился на сцене с микрофоном и шнуром. Тяжело ступая, он приблизился к столу.

– Тише! Не мешайте ему! – воскликнул профессор Стаканский.

Федор кивнул.

Он подсоединил шнур микрофона к розетке и поставил микрофон перед космонавтом.

– Так хорошо будет? – спросил он.

– Прекрасно. Благодарю вас, – кивнул Мананам.

И в ту же секунду Федор, прикрыв своим телом Мананама от академиков, смахнул его широкой лапой в передний карман своего фартука – Мананам не успел даже крикнуть. Другой рукой Федор мигом вытащил из бокового кармана куклу и поставил ее перед микрофоном.

– Все в порядке, – сказал он, оборачиваясь к академикам.

– Спасибо, – шепотом сказал один из них.

Федор на цыпочках удалился со сцены. Академики продолжали тихо гудеть в сторонке. Директор института взглянул на часы.

– Будем начинать? – спросил он.

– Товарищ Мананам, вы не возражаете? – обратился Стаканский к пришельцу.

Фигурка не прореагировала на эти слова.

– Думает… – шепотом сказал Стаканский и сделал знак рукой дежурным, стоявшим у дверей зала: – Запускайте!

В зал повалила публика. Академики заняли свои места в президиуме. Зеленая фигурка перед микрофоном стояла все так же неподвижно, будто не замечала происходящего в зале. Один из академиков открыл пресс-конференцию…

А Федор в это время лихорадочно торопился. В мастерской он извлек из кармана пришельца.

– Ну, не задохся? – спросил он.

– Не беспокойтесь, – ответил Мананам. – Правда, я не совсем понял причину столь поспешного…

– Помолчи, милок…

Федор достал катушку с тонкой стальной проволокой и обвязал ею Мананама. Узел затянул крепко и для верности стиснул плоскогубцами. Затем он вывалил из пластмассового ящичка сверла и надфили, днище ящичка застелил ватой и положил в него Мананама вместо с катушкой проволоки.

– Куда вы собираетесь меня транспортировать? – заволновался Мананам.

– Куда надо.

– Мне надо на пресс-конференцию. Вы знаете, что мы потерялись в вашем городе с братцем. Нам необходимо встретиться…

– Ничего, перебьетесь.

– Вы меня не так поняли. Мы не хотим биться. Нам нужно отправить домой Зерно Разума.

– Дело сделаем – отправишь свое зерно.

– Какое дело? – удивился Мананам.

– Дело как дело. Обыкновенное. Воровское, – пояснил Федор.

– Будьте милосердны! У нас остался один день! Я вас очень прошу! – взмолился Мананам.

– У меня тоже только один день. Вернее – ночь, – сказал Федор, закрывая ящичек крышкой, опустил его в карман, запер мастерскую на ключ и покинул здание института в тот момент, когда в актовом зале началась паника, вызванная похищением Мананама.

Федор поехал домой. Жил он один, занимая комнату в деревянном доме, находившемся у железнодорожной станции. Он собрал в чемодан самые необходимые вещи и оставил чемодан в автоматической камере хранения на вокзале. После этого Федор зашел в привокзальную столовую. Там было совсем немного посетителей. Федор уселся за столик в углу и заказал себе обед.

Часы на станции, видимые в окна столовой, показывали без пяти минут шесть.

В девять часов вечера Федор покинул столовую на вокзале, успев выпить шесть кружек пива и вдоволь наговориться с Мананамом.

Маленький пришелец был поражен противоречивостью натуры Федора. С одной стороны, Федор удивлял пытливостью ума и смекалкой, но с другой – повергал в смятение отсутствием нравственных устоев.

На этот раз Федор решил ограбить ювелирный магазин. Тот лишь недавно открылся в городке, и с того самого момента Федор потерял покой. Обокрасть магазин казалось делом невозможным: железные двери, секретные замки, сигнализация… Неудивительно, что, увидев пришельца, Федор сразу вспомнил о магазине. Мананам еще не кончил разговора в кабинете профессора, а в голове Федора уже созрел реальный план ограбления. Первую часть этого плана Федор осуществил, изготовив куклу и заменив ею Мананама.

Федор понимал, что подозрение непременно падет на него – его воровское прошлое было кое-кому известно. Он надеялся выиграть время, а потому быстро покинул институт и забрал вещи из комнаты, где жил. Оставалось набить карманы золотом с помощью Мананама и навсегда улизнуть из города. Федор еще не решил, что делать потом с пришельцем. Оставлять свидетеля было нельзя. Проще всего – бросить его в печку, когда он будет ненужен. Но можно забрать с собой. Как знать, может быть, еще пригодится? Да и жить вдвоем веселее…

Федор поведал Мананаму о своих планах, не сказал только, что отпускать его на свободу он не собирается.

– Значит, если я окажу вам эту услугу, вы не будете больше меня задерживать? – спросил Мананам.

– Гуляй на все четыре стороны! – отвечал Федор. А сам подумал: «Придется все же кинуть в печку. А то житья потом не даст, ныть будет…»

Без пяти минут девять Федор сказал:

– Ну, ни пуха ни пера, стручок. Пошли! – и, спрятав Мананама, вышел на улицу.

Он сразу заметил, что в городке неспокойно. По улицам разъезжали милицейские машины, на перекрестках, несмотря на поздний час, дежурили постовые. «Ишь сколько шума из-за стручка!» – подумал Федор и пошел к ювелирному темными дворами.

Ювелирный магазин занимал отдельное одноэтажное здание с плоской крышей. Федор подошел к магазину сзади, со стороны дворов, и, удостоверившись, что поблизости никого нет, взобрался на крышу по пожарной лестнице. Пригнувшись, чтобы его не было видно с улицы, он перебежал к вентиляционной трубе и там залег. Теперь ни с улицы, ни со двора увидеть его было невозможно.

Федор вынул из ящика Мананама вместе с катушкой и начал его инструктировать.

– Слушай, стручок, Я тебя опущу в трубу и буду помаленьку разматывать проволоку. Увидишь вентиляционную решетку. Она крупная, тебе пролезть – раз плюнуть.

– Я не умею плевать.

– Никто тебя не просит плевать. Пролезешь – и ты в магазине. Там светло, лампы на ночь не выключают… Заберешься на витрину, там под стеклом лежат колечки с камушками. Бери, сколько унесешь, и дергай за проволоку. Я тебя подниму. Понял?

– Нет, не понял. Зачем вам эти колечки?

– Дурачок, это же деньги!

– Ага, вы хотите что-нибудь купить и у вас нет денег?

– Во! Оно самое.

– Тогда продайте меня. Мой братец стоил семьдесят пять рублей. Тогда еще не знали, что он пришелец. За пришельца больше дадут.

– Кто ж тебя купит? Кому ты нужен? – искренне удивился Федор.

– Государству.

– Ага, я тебя государству продам, а оно меня – хап! – и в кутузку…

– Не исключено, – согласился Мананам.

– То-то и оно. Потому полезай в трубу.

И Федор опустил Мананама в вентиляционную трубу, а сам стал потихоньку отматывать проволоку.

– Бери только желтые колечки, золотые! – спохватившись, крикнул он вдогонку пришельцу.

Мгла была кромешная. Мананам касался пальцами стенки трубы, грубого кирпича с прокладками цемента и чувствовал, что опускается в преисподню. Наконец, внизу забрезжил свет. Вскоре перед лицом Мананама оказалась грязная решетка, сплетенная из толстых железных прутьев. Мананам просунул ухонос сквозь прутья и выскользнул из трубы. Он повис под потолком торгового зала, держась за прутья, в то время, как Федор продолжал стравливать проволоку вниз.

Мананам подумал, что если лечь на решетку поперек прутьев, то Федор не сможет его вытащить наверх, не воспользоваться ли этим, чтобы обнаружить преступление? Но Мананам тут же отверг эту возможность, сообразив, что у Федора хватит силы перерезать стальной проволокой его туловище пополам.

Мананам содрогнулся, вспомнив могучие руки Федора, его широкое, будто приплюснутое, лицо, и тут же в его памяти всплыла картинка из энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, который он штудировал у Пашки: неприятная приплюснутая физиономия и голова, поросшая короткими волосами… Брахикефал! Значит, Федор – брахикефал?! Существо с маленьким черепом!

Мананам дернул два раза за проволоку. Это был условный сигнал – тяни вверх.

Через три секунды он был уже на крыше.

– Ну? Есть? – с горящими жадными глазами спросил его Федор.

– Я хотел бы получить некоторые гарантии свободы, – сказал Мананам.

– Чего-чего? – не понял Федор.

– Я не знаю, отпустите вы меня или нет, когда я окажу вам услугу. Я предлагаю сделать так: вы отвязываете от меня проволоку и даете ее конец мне в руку. Я спускаюсь с ней, а там, в магазине, навязываю на нее сколько смогу колечек. После чего вы поднимаете их наверх, а я, с вашего позволения, остаюсь в магазине до утра.

– Эге-ге! – помахал пальцем Федор. – А ежели ты в магазин пролезешь, а колечек не привяжешь? Тогда что?

– Я даю вам слово джентльмена.

– Ой, не могу! Ай да стручок! Насмешил! – Федор давился со смеху. – Джентльменов нет!

– Ничего у вас нет, – покачал головой Мананам. – Пришельцев нет, джентльменов нет… Тогда последний вопрос. Скажите, пожалуйста, вы – брахикефал?

– Чего? – прорычал Федор.

– Значит, брахикефал, – убежденно произнес Мананам.

– Я тебе покажу бра…хе…кахал! – брызжа слюной, ответил Федор и швырнул Мананама обратно в трубу.

На этот раз пришелец буквально долетел до вентиляционной решетки, а дальше стал спускаться по стене уже медленно. Когда он был в двух метрах от пола, то увидел, что из дверей, ведущих в служебные помещения, вышла огромная собака и с интересом уставилась на Мананама.

Мананам снова дернул два раза за проволоку и взвился на крышу.

– Там собака! – крикнул он, появляясь из трубы.

– Тьфу ты, черт! – рассердился Федор. – Долго ты будешь туда-сюда прыгать?! Не бойся! Она тебя не тронет.

– Почему?

– Потому что ты – стручок! – прошипел Федор, снова швыряя Мананама в трубу. Пришелец, кувыркаясь, полетел в темноту. Он опять очутился на стене в магазине и начал осторожный спуск прямо в пасть собаке. Так выразиться можно, поскольку собака стояла под ним, задрав морду и раскрыв пасть, из которой вывалился на сторону длинный узкий язык.

Мананам коснулся присосками собачьей морды и зажмурился в страхе. «Сейчас оттяпает ноги как пить дать!» Но собака лишь обнюхала Мананама, а потом завиляла хвостом, будто узнала хорошего знакомого.

– Почему вы не лаете? – спросил Мананам. – Кто так сторожит?

В ответ собака лизнула его в лицо.

Мананам опустился на пол, подошел к витрине и забрался на стекло. Витрина была почти такая же, как в Институте космических исследований, но на этот раз под стеклом лежали не мхи и лишайники, а золотые кольца, броши, кулоны, сережки с изумрудами и бриллиантами. Мананаму они очень понравились, он только не мог сообразить – зачем они людям и почему стоят так дорого.

Он разглядывал колечки, но вдруг почувствовал, что Федор нетерпеливо дернул за проволоку, подгоняя. Что делать? Приходилось подчиняться обстоятельствам, хотя Мананама это прямо-таки переворачивало и бесило. Он, представитель иной цивилизации, становится на одну доску с брахикефалом!.. Но он вспомнил один из космических законов: «Программа должна быть выполнена при любых условиях и обстоятельствах, если только ее выполнение не связано с гибелью обитателей планеты, на которую попал космонавт». От того, что Федор украдет колечки с его помощью, вроде бы никто не погибнет. Зато это даст Мананаму желанную свободу и возможность выполнить задание… И все же пришельцу смертельно не хотелось красть.

Федор подергал сильнее. Мананам уже хотел было спускаться в витрину, как вдруг его внимание привлекла собака, которая стояла под электрическим щитом, уставившись на пробки так, будто там было что-то особенно интересное. Собака увидела, что Мананам обратил на нее внимание и коротко залаяла, указывая мордой на электрический щит.

Мананам сразу все понял.

– Ай да собачка! Браво-Мурильо! – вскричал он и, прыгнув на стену, присосался к ней присосками. А затем по стене перебрался к электрическому щиту. Там под пробками находился огромный рубильник, посредством которого в магазине включалось и выключалось электричество.

Мананам ухватился за ручку рубильника, повис на ней, подтянул проволоку, которая тянулась за ним и, обхватив ручку рубильника ногами, наклонился к контактам с проволокой в руках.

В это время Федор дернул опять. «Дергай, дергай! Сейчас я так тебя дерну!» – подумал Мананам, замыкая проволокой контакты рубильника.

Ослепительная вспышка озарила магазин, проволока перегорела в одно мгновение, рассыпавшись искрами в стороны, а Мананам свалился на пол с коротким проволочным хвостиком, обхватывающим его за пояс.

В этот же миг наклонившийся над вентиляционной трубой Федор почувствовал острый удар электрического тока в руку. Из его пальца выскочила искра и вонзилась в трубу, а сам Федор повалился без чувств на крышу.

Секундой позже над дверями магазина завыла сирена сигнализации.

Когда через несколько минут к магазину подкатила милицейская машина, выскочивший из нее сержант Бурилов увидел сквозь стекло, что в торговом зале, виляя хвостом, бегает его пес Карат, а на спине Карата, вцепившись в шерсть, сидит зеленый человечек, точь-в-точь похожий на разыскиваемого космического пришельца.

Вскоре привезли директора магазина с ключами. Директор отпер двери, выключил сигнализацию, после чего бросился к витрине, чтобы пересчитать драгоценности.

Бурилов подошел к Карату.

– Здравствуйте, брат по разуму! – приветствовал его Мананам.

– Ваше счастье! – сказал Бурилов. – Если бы здесь была другая собака, она бы вас разорвала в клочья.

– За что? – удивился Мананам. – Этот брат по разуму оказался очень мил. Он меня лизал.

– Если бы он не понюхал вашего родственника, он бы вас не лизал, а кусал, – сказал Бурилов.

– Он нюхал моего родственника? – изумился Мананам.

– Мы вас ищем уже двое суток. Как вы сюда попали?

Вместо ответа Мананам указал Бурилову на проволоку, свисавшую из вентиляционного люка.

– Та-ак, – помрачнел Бурилов. – Знаете, как это называется? Попытка ограбления!

– Вот именно! – обрадовался Мананам. – Я должен был украсть колечки.

– Драгоценности на месте. Не успел украсть, – сказал директор магазина. – Надо же! Такой маленький, а туда же! Золото ему понадобилось.

– Постойте! Может, это не ему? Вас кто-нибудь заставлял? – обратился милиционер к Мананаму.

– Это не имеет ровно никакого значения. Колечки на месте, – уклонился от ответа пришелец.

– Для вас не имеет, а для меня имеет, – Бурилов внимательно взглянул на вентиляционный люк. – А ведь у этой проволочки должен быть другой кончик! – воскликнул он и выбежал из магазина.

Через две минуты ошеломленного электрическим разрядом и появлением милиции Федора усадили в милицейскую машину – в заднюю ее часть с зарешеченными окнами. Мананама Бурилов крепко держал в руках. Машина поехала в отделение. Карат остался в магазине нести караульную службу.

Дежурный лейтенант, выслушав рапорт Бурилова, снял трубку и позвонил Юре Громову.

– Разыскиваемый по вашему заявлению гражданин Мананамов Мананам Мананамович, космонавт с планеты Талинта, возраст два миллиона лет, найден и находится в отделении милиции, – сказал он.

– Можно его забрать? – обрадовался Юра.

– Забрать пока нельзя. Он магазин хотел ограбить.

Милиционер повесил трубку и принялся писать протокол о попытке ограбления ювелирного магазина, в чем обвинялись Федор и Мананам, и о похищении пришельца, в чем обвинялся один Федор.

Федор сказал, что ничего не видел и ничего не знает, как оказался на крыше ювелирного, сказать затрудняется.

– Шел домой. Устал. Решил прилечь, – кратко объяснил он.

– На крышу? – уточнил лейтенант.

– А нам все равно. На крышу, так на крышу…

– А проволока?

– Какая проволока? Проволоки в глаза не видел.

Когда с вопросами обратились к Мананаму. он заявил, что дело было не совсем так, как описывает Федор, но как именно – ответить он не может.

– Почему? – удивился лейтенант.

– Это неэтично, – ответил пришелец.

– Как?

– Видите ли, мы с гражданином Федором были вместе. Я не могу на него наговаривать.

– Но он же вас заставлял, должно быть? Вы не по своей воле там были?

– Может быть, и так. Но я не хочу говорить.

– Ишь стручок… – покачал головой Федор, уважительно ухмыляясь.

– Дело ваше. Только вам это боком выйдет, – сказал лейтенант. – Получили бы годик, а так придется тянуть все восемь лет.

– О чем вы говорите? Я завтра улетаю, – сказал космонавт.

На этот раз ухмыльнулся лейтенант:

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь.

Дверь с шумом распахнулась – и в отделение милиции вбежали Юра и Маша. Маша на ходу, волнуясь, расстегивала сумочку. Она выхватила из сумки Пататама и с размаху припечатала его присосками к барьеру, точно поставила штемпель.

– Вот!

Мананам стрелой взвился на барьер со стола лейтенанта, и они с Пататамом заключили друг друга в объятия.

– Братец, ты нашелся… – нежно твердил Мананам.

– Нет, это ты нашелся, братец, – отвечал Пататам.

– Я так рад. Больше мы никогда не будем разлучаться… – И они, уткнувшись друг другу в плечи, бормотали что-то ласковое.

– Бурилов, в камере их держать нельзя – сбегут. Приготовь сейф, – сказал лейтенант и набрал по телефону номер. – Алло! Институт космических исследований? Товарищ дежурный, говорят из милиции. Ваши человечки тут. Мы их подержим в сейфе, утром можете забирать, если прокурор не возбудит дело… Ну, а если возбудит, тогда до суда… Нет, второй не замешан. Второй в вашем распоряжении.

Пататам и Мананам, оторвавшись друг от друга, с недоумением глядели на лейтенанта. Юра и Маша тоже оцепенели. Бурилов в углу деловито освобождал сейф от бумаг. Он вытащил несколько папок, на их место поставил блюдечко с водой, а рядом положил корку хлеба.

И вдруг космонавты с неимоверной быстротой кинулись по барьеру к стене, вспрыгнули на нее, перебежали на потолок и бросились по потолку к открытой форточке окна, находившегося за спиной лейтенанта. Никто не успел и вскрикнуть, как они спрыгнули с потолка на ребро форточки, балансируя, прошли по нему, уцепились за раму и вылезли наружу.

– Бурилов! – в отчаянии закричал лейтенант, вскакивая со стула и размахивая руками.

Но было уже поздно. Мананам на секунду задержался верхом на раме и успел сказать:

– Рады были познакомиться. Извините за внимание. Прощайте, братья по разуму!

– Всего хорошего, Маша! – донесся уже из-за окна тоненький крик Пататама.

– Гоп! – воскликнул Мананам, подмигнул лейтенанту и провалился за окно в темную осеннюю ночь.

Бурилов, Юра, Маша, а следом и лейтенант выскочили из отделения на улицу, обежали дом и, тяжело дыша, остановились перед окном, где исчезли космонавты. Их, конечно, и след простыл.

– Эх, нету Карата! – сокрушенно шептал Бурилов. – Карат мигом бы их нашел.

Они тщательно оглядели стенку, поискали в траве, но безуспешно. Темно было вокруг, деревья тяжело шелестели листвой, собирался дождь. Лишь окно с открытой форточкой ярко светилось, напоминая лейтенанту о служебном упущении.

– Прыткие… – зло сказал лейтенант. – Как таких пускают на Землю!

– Юра, я так рада… – шепнула Маша, пряча лицо на груди Юры. Вдруг она всхлипнула: – Как жалко! Мы не смогли с ними проститься.

– Ничего. Теперь они все сделают как надо. Они молодцы. Вот что значит – стремиться к цели, – сказал Юра.

А космонавты в это время сидели в водосточной трубе, в двух шагах от Юры и Маши, и слышали весь разговор. Пататам хотел что-то крикнуть Маше, но Мананам крепко сжал его руку.

Они дождались, когда люди ушли, и вылезли из трубы.

– Тут неподалеку есть отличное место. Санаторий. Я присмотрел, когда гулял по городу, – сказал Мананам и повлек братца за руку по улице.

В этот поздний час на улице не было ни души. Космонавты шли по проезжей части, прижимаясь к поребрику тротуара и обходя канализационные люки, чтобы не провалиться сквозь решетку. Наконец они увидели длинное строение со светящейся треугольной крышей.

– Это парник, – сказал Мананам.

Они влезли по стене на крышу и отыскали в прозрачной полиэтиленовой пленке небольшую дырочку. Космонавты пролезли в нее и очутились, вниз головой, на потолке парника. Под ними было море зелени. Лампы дневного света освещали буйные заросли огурцов. Мерно колыхались листья, обдуваемые теплым ветром обогревателей, а сами огурцы, длинные, темно-зеленые, висели на специальных подпорках.

Пататам и Мананам спрыгнули с крыши на землю. Она тоже была теплой, мягкой, жирной на ощупь…

Космонавты зарылись присосками в землю и блаженно прикрыли глаза.

– Как много удобрений… – сказал Пататам.

– Калийные, фосфорные, азотные, – определял Мананам.

– Подкрепимся на славу!

Они помолчали, утоляя первый голод и собираясь с силами. Огурцы висели вокруг, как зеленые космические ракеты.

Мананам открыл глаза и взглянул на ухонос Пататама. Тот был почти совсем коричневым.

– Завтра в полет.

– Не хочется… – вздохнул Пататам.

– Что ты говоришь! Я жду не дождусь, чтобы поскорее убраться с этой ужасной планеты, – возразил Мананам.

– А мне здесь понравилось, братец.

– Странно! Я не понимаю. Расскажи, что тебе тут понравилось.

И Пататам стал рассказывать братцу о своих приключениях… Когда он дошел до знакомства с Машей, то очень оживился, слегка порозовел, глазки его заблестели, он начал энергично жестикулировать.

– Здесь есть женщины, Мананам! Это самые нежные и добрые существа. Как жаль, что тебе не удалось познакомиться с Машей! Честное слово, если бы не Задание, я бы еще остался на Земле!

– О чем ты говоришь, братец? – укоризненно промолвил Мананам. – Нас ждет родная планета.

– Все-таки милых людей здесь очень много. Посуди сам: Лена, Пашка, Колька Белоусов, на ракете которого ты летал… Юра Громов, чрезвычайно умный человек. Маша… А милиционер Бурилов… Знаешь, как терпеливо он тебя разыскивал!

– Не знаю… – с сомнением проговорил Мананам.

– Мне встречались другие люди. Они не видят дальше своего носа. И писатель, и профессор… А Федор? Представь себе, он хотел украсть с моей помощью много золотых колечек, нацепить их на себя и ходить! Ему совершенно наплевать на человечество! Он похитил меня перед пресс-конференцией, сорвал контакт…

– Контакт состоялся, – улыбнулся Пататам.

Он рассказал братцу, как они с Машей, Юрой и мальчишками прибежали в институт, как представили Пататама профессору, как тот успокоил разволновавшихся зрителей и вновь объявил выступление пришельца. А дальше Пататам произнес речь, обращенную ко всем людям, и оператор телевидения снимал его своей камерой.

– Спасибо тебе, братец, ты выручил нас, – сказал Мананам.

– Мне помогли мои друзья.

– Значит, по-твоему, эта планета хорошая?

– Замечательная! – сказал Пататам.

– На Земле хорошие сторожевые собаки, – заметил Мананам, – но здесь едят овощи, ты заметил?

– Ну, нельзя же быть такими тупыми, как здешние овощи! – воскликнул Пататам, указывая на висящий рядом огурец. – Погляди. Он толстеет, ни о чем не думает, его не волнуют никакие проблемы…

– Это еще не повод, чтобы его есть, – сказал Мананам.

– Космический закон говорит, что нельзя уничтожать разумную жизнь. Про неразумную ничего не говорится.

– С разумной жизнью здесь тоже не церемонятся, – проворчал Мананам. – Слышал про войны? Убийства?

– Слышал, – печально кивнул Пататам. – Мне Маша рассказывала. Знаешь, по-моему, на Земле не все еще поняли, что разум должен быть добр. Он не может нести зла. Мы-то с тобой это знаем.

– Правильно! Я им это говорил! – воскликнул Мананам.

– Я слышал даже такое слово: «собственность»! Многие говорили: «Драться за собственность!». Смешно, правда? Наша собственность – мы сами. Другой нет. Мы не можем взять с собой в космос ничего, кроме наших мыслей, памяти, чувств…

– Люди называют это одним словом: душа, – сказал Мананам.

– Душа… – повторил Пататам.

– Завтра мы покинем эту жизнь, – сказал Мананам. – Мы прожили ее неплохо, хотя и быстро.

– Очень быстро, братец, – согласился Пататам.

– Легкого сна, Пататам.

– Спокойной ночи, Мананам!

Юра позвонил в квартиру Белоусовых. Дверь открыла Маша. Она выглядела вялой, больной.

– Машенька, пойдем в кино, – сказал Юра.

– Не хочу.

– Почему?

– Настроения нет… – Маша повернулась и побрела в свою комнату. Юра двинулся за ней.

– Не расстраивайся, – сказал он. – У них все хорошо.

– Да?! Откуда ты знаешь? Они такие маленькие, беспомощные… Юрик, как же можно? Объясни. Они улетают на миллионы лет от своей планеты, могут попасть куда угодно…

– Ну и что?

– Они же ничем не вооружены! Беззащитны!

– Они умны, – сказал Юра.

– Любой может их украсть, засадить в ящик… А они все понимают, а сделать ничего не могут.

– Зато они воспитанны и интеллигентны.

– Да как же они не понимают, что во Вселенной не все воспитанны и интеллигентны! Их птица может склевать! Зверь может проглотить! Я ужасно за них волнуюсь. Хоть бы они благополучно улетели.

– Будем надеяться, – сказал Юра.

Маша подошла к окну. В городке хозяйничала осень. Листья метались по тротуарам, скрипели под ветром деревья. Маша задумчиво теребила занавеску.

– Знаешь, чего я боюсь… – сказала она. – Я боюсь, что мы им не понравились.

– Ты и я?

– Нет. Мы все. Люди. Человечество.

– Они же не видели всего человечества!

– В том-то и дело. Они видели только нас: тебя, меня, мальчишек, твоего профессора, милиционеров… Но разве мы – не человечество? Разве мы за него не отвечаем?

– Машенька, только не нужно отвечать за все человечество, – с улыбкой сказал Юра. – Достаточно отвечать за себя.

– А вот и нет! Я, например, очень хочу, чтобы о Земле узнали на Талинте только хорошее. Мне стыдно, что у нас живут такие люди, как Федор. Да все мы хороши! – Маша раскраснелась, заговорила громко. – Мы обращались с ними, как с детьми. Нет, хуже! Как с котятами. А они, между прочим, умнее нас в тридцать три раза!

– Ты считала? – опять улыбнулся Юра. Ему хотелось развеселить и успокоить Машу.

– Да! Считала! Только они не показывают своего ума, не хотят хвалиться и выставлять нас дураками. Они тактичны, вот! А мы думаем: раз мы прячем их в карман, носим в руке, то значит мы выше их, главнее! Мы же просто больше. Больше. И все…

Из соседней комнаты появился Колька с какими-то реечками в руках.

– Маша, будь так добра, у тебя не найдется куска материи? Вот такого, – показал он.

– Зачем тебе?

– Обтянуть крыло. Я планер делаю.

Маша порылась в тряпочках, лежавших в ящике стола, и протянула Кольке кусок ткани.

– Премного благодарен, – сказал Колька и ушел.

– Вот видишь! – наконец-то засмеялась Маша.

– Колька и Пашка совершенно переменились. Теперь они только и твердят: «будьте добры», «очень вам обязан», «не сочтите за труд». Это они у Пататамчика и Мананамчика научились. Вот что значит космическая вежливость.

И в точности на слове «вежливость» в квартире раздался звонок. Маша пошла открывать. Она распахнула дверь – на площадке никого не было. Маша повернула голову и вдруг прямо перед носом, возле кнопки звонка, увидела стоящих на стене Мананама и Пататама. Они вежливо и несколько смущенно улыбались.

– Ой! Я знала, что вы придете! Милые вы мои!

Маша сгребла пришельцев со стены и расцеловала их в ухоносы.

– Видите ли, мы решили, что улететь навсегда, не простившись, – большое свинство, – сказал Мананам.

– Я же говорил, что она обрадуется! – воскликнул Пататам.

Маша, как на крыльях, вернулась к Юре и вытянула вперед обе руки. На каждой ладони стояло по пришельцу. Юра поздоровался с ними за руку.

– Друзья мои, – начал Мананам, – у нас очень мало времени. Наш отлет должен состояться через час. Старт на том же месте, где мы приземлились. Нам бы хотелось написать жителям Земли прощальное письмо.

– Колька, скорее сюда! – позвала Маша.

Появился Колька. Увидев космонавтов, он едва не пустился в пляс. Но Маша остановила его.

– Дай бумагу и чернила и беги за Пашкой и Леной. Можно, они тоже проводят вас? – обратилась она к космонавтам.

– Непременно, – сказал Пататам.

Колька принес лист бумаги и маленькую шариковую ручку. Пришельцев поставили на стол и покинули комнату, оставив их наедине с мыслями, которые они хотели сообщить человечеству.

Пататам и Мананам начали трудиться, держа ручку всеми четырьмя руками. На бумаге появились первые фразы:

Зерно Разума и сейчас летит во Вселенной. Впереди еще долгий путь. Настанет день, когда на планете Талинта вырастет новое дерево, на нем появятся серебряные яблоки, а из них выйдут на волю Мананам и Пататам. Они расскажут жителям планеты о нашей Земле.

А здесь, у нас, с героями этой истории произошли разные события. Юра с Машей поженились, у них родился сын, которого они назвали Митей. Юра защитил диссертацию, научно доказав существование дыр в поле тяжести. Она работает в том же институте. Маша закончила педагогическое училище и стала учительницей. Она частенько рассказывает ученикам о космических братцах.

Пашка и Колька после школы стали учиться на летчиков, чтобы потом стать космонавтами.

Лена учится в шестом классе.

Каждый год ранней осенью друзья собираются вместе в парке, откуда улетели в космос Мананам и Пататам. Отчее дерево давно спилили – оно высохло на следующий год. Выжженное пятно на земле осталось. Рядом с ним поставлен скромный памятник, на котором высечено: «Здесь пришли на Землю и ушли с Земли покорители космоса Мананам и Пататам».

На каменном постаменте под стеклом укреплено письмо, которое написали пришельцы жителям Земли.

Юра и Маша со своим маленьким сыном в коляске, повзрослевшие Пашка и Колька, Лена Булкина с той самой корзиночкой, в которой отправились на «космодром» братцы по разуму, подходят к памятнику и минуту-другую стоят в молчании. Но так кажется только со стороны. На самом деле, они не молчат, а повторяют каждый про себя космическое приветствие. И каждый из них слышит, а может это им только кажется, как сквозь время и пространство долетают до них звонкие тоненькие голоса братцев:

– Наш дом – Вселенная. Наши мир – един! Здравствуйте, братья по разуму.

Эту историю я узнал благодаря неисправному лифту.

Но обо всем по порядку.

Я живу в новом доме на одиннадцатом этаже. У нас два лифта – маленький и большой грузовой. Однажды я возвращался домой поздно вечером. Нажал кнопку и стал ждать лифт. Подошел грузовой и с шипением распахнул дверцы. Я зашел и уже поднял руку, чтобы нажать кнопку, как вдруг услышал крик.

– Подождите!

В кабину влетел мальчишка лет двенадцати. Он был растрепан и возбужден, обеими руками прижимал к груди большую картонную коробку из-под макарон. Он осторожно поставил коробку на пол и, обернувшись, спросил, тяжело дыша:

– Вам какой?

– Одиннадцатый, – сказал я.

– Мне выше, – сказал он и нажал кнопку одиннадцатого этажа.

Мы поехали. Мальчишка наклонился к закрытой коробке и прислушался. Коробка вела себя тихо. Я понял, что внутри что-то живое.

– Там что – хомяк? – спросил я, улыбаясь.

Мальчишка презрительно взглянул на меня, будто хотел сказать: «Сами вы хомяк», но не сказал.

И тут лифт остановился, однако дверцы не раскрылись. Видимо, он остановился между этажами.

Мальчишка снова надавил на кнопку. Никакого результата.

– Что же они делают?! – вскричал он в отчаянии и стал нажимать на все кнопки подряд.

Лифт стоял намертво. Он не собирался никуда ехать – ни вверх, ни вниз.

Потом мы снова нажимали на все кнопки, в том числе и на кнопку «вызов» и кричали в сеточку, за которой микрофон, что мы застряли, но никто не отзывался. Потом мы устали.

– Теперь все пропало… – прошептал мальчишка и уселся прямо на пол рядом с коробкой, прислонившись к стене.

Я посмотрел на часы. Была полночь.

– Придется, видимо, сидеть здесь до утра, – сказал я.

– Утром будет поздно… – пробормотал он.

– А что случилось? – полюбопытствовал я.

Мальчишка поднял голову и взглянул на меня.

– Вы писатель, да? Я вас знаю.

Я неуверенно кивнул. Не люблю называть себя писателем. Странная профессия.

– У вас ничего нет почитать? – он указал на мой портфель.

Я удивился, но раскрыл портфель и извлек из него журнал «Нева», где печатался мой роман.

Я протянул журнал мальчишке.

– Это тебе рано, наверное…

Он как-то странно усмехнулся, потом раскрыл коробку и сунул журнал туда. В коробке что-то зашевелилось.

– Ты… зачем? – не понял я.

– Хотите расскажу?… Напишите, чтобы они знали!

В коробке зашелестели страницы.

– Да что у тебя там? – я подошел ближе.

Мальчишка пошире распахнул картонные створки крышки. В коробке сидел потрепанный и слегка облезлый пингвин. Он переворачивал клювом страницы моего журнала.

– Сейчас вы все узнаете.

И мальчишка начал рассказывать.

Позже я записал его рассказ и даже разбил на главки. Все это я узнал за одну ночь в остановившемся лифте от мальчишки, которого зовут Боря Быстров.

По мере того как ночь набирала силу, а история – загадочность и необычность, Борька все более воодушевлялся, приходил в возбуждение, потом сникал и замолкал надолго, переживая заново все повороты этой странной и отчасти фантастической истории.

Я однажды из школы пришел. Прошлой весной было. Пришел и стал смотреть в окно. С шестнадцатого этажа здорово видно! Щекотно внутри, когда вниз смотришь. Небо совсем близко. Я окно раскрыл, оно еще ближе стало.

Как вдруг смотрю – в воздухе какая-то пыль. Мелкая-мелкая. И будто золотая. Поблескивает на солнце. И сразу же запахло озоном. Знаете, это газ такой. Он получается, когда электричества много. От искры, что ли… И когда сваривают трубы, всегда озоном пахнет.

Не успел я удивиться, как в кухне что-то загремело, будто кастрюля упала на пол. Может, Рыжий хулиганит? Это наш кот, вы его должны знать, он по всем этажам шастает. Но тут в кухне что-то зашевелилось, потом кто-то сказал: «Ну а левую мне долго ждать?».

Честное слово, не вру!

Я замер весь, не дышу. Как вдруг в комнату влетает Рыжий. Шерсть дыбом, глаза дикие. Под тахту юркнул и там притих.

А голос в кухне говорит: «Нога пропадает, слышите? Какая-какая! Тоже левая… Не могу работать».

У меня сердце в ушах – бух, бух! Грабитель? Шпион? Как он на кухню попал? Дома никого нет, кроме меня!

Тут голос позвал: «Мальчик, иди сюда! Не бойся. Я знаю, что ты дома… Мальчуган, на помощь!».

Я понял, что это меня.

Жутко не хотелось идти. Если бы я знал, чем все это закончится, убежал бы из квартиры! Но я от кресла отлепился и на цыпочках в кухню. Подхожу к двери, вижу сквозь стекло: на полу, рядом с холодильником, лежит абсолютно лысый человек в синем комбинезоне. Точнее, не человек, а инвалид, потому что у него нет левой руки и ступни левой ноги!

Он меня увидел и поманил правой рукой.

– Заходи, – говорит, – быстрее!

Я открыл дверь и зашел. Озоном пахло бешено.

Тут только я заметил, что здесь тоже полно золотых пылинок, как и за окном. Они плясали в воздухе и притягивались к человеку в комбинезоне, как к магниту. Они прилипали к нему и гасли. Они будто лепили его, понимаете? Рука у него появилась прямо из ничего.

Он приказал мне выключить холодильник и убрать антенну с телевизора. Наверное, они мешали ему превращаться в себя.

Я выдернул вилку холодильника, переступил через этого и снял с телевизора комнатную антенну.

– Отключи ее совсем! – крикнул он.

Я дернул за шнур. Штеккер вывалился из гнезда. Вокруг поднялся рой пыли и тоже осел на него. А я так и стоял с антенной в руках, не знал, что мне делать.

Этот все лежал на полу. Лицо гладкое, блестящее… Он ждал, когда пылинки его долепят. А они прыгали вокруг, суетились, закончили руку – и как бросятся к ноге! Этот лежит, морщится, как от боли. Минуты через три он был уже целый – с руками и ногами.

– А прическу?! – заорал он и схватился за лысину. – Вечно им на волосы энергии жалко! Они думают, и так сойдет!

Он пошевелил руками и ногами, потом на ноги вскочил.

– С благополучным воплощением. Марцеллий!

Он протянул мне короткую руку – силища в ней была ужасная! Он так пожал мою, что у меня пальцы хрустнули.

Марцеллий улыбнулся.

– Прошу прощения, – говорит, – я только что с планеты каменных идолов. Вот те руку жмут – ого-го!

Он был ростом с меня, но гораздо плотнее. Возраст трудно определить. Наверное, лет тридцать. С лысиной он выглядел старше.

Марцеллий осмотрел меня, как экспонат. Губу выпятил – видно, я ему не очень понравился.

– Да-а, экземплярчик, – говорит.

– Кто экземплярчик? – не понял я.

– Ты экземплярчик! Я им говорил: нечего играть в демократию! Надо назначать солидных людей… Ну да ладно, – говорит. – Мое дело маленькое. Бумага, карандаш есть?

Я сбегал в комнату и принес Марцеллию бумагу и карандаш. Он уселся за кухонный стол, листок перед собой положил, взглянул на меня, как учитель.

– Значит, зовут тебя Боря, – говорит. – Какие еще параметры?

А я не понимаю – что такое «параметры».

– Ну как тебя еще называют? – объяснил он.

– Отчество – Александрович, – говорю. – Фамилия – Быстров.

– Еще? – строго так спрашивает.

– В школе зовут Бепс, – говорю.

– Вот как? Почему? – а сам что-то на листке пишет.

– Откуда я знаю! Проходили по истории народности… А я не знал. Мне стали подсказывать: «Вепсы, вепсы!». А я сказа «бепсы». Ну и…

– Понятно, – говорит. – Еще?

– Мама зовет Бабася, – говорю. Я это имя ненавижу!

– Ха-ха-ха! Бабася! – он как расхохочется. – А это почему?

– По кочану! – заорал я. – Она меня так грудным называла! Я за это не отвечаю!

– Не груби, – сказал он.

Марцеллий спросил еще, где я учусь и сколько мне лет. Потом спросил, как называются город и страна, где я живу. Я, конечно, удивился. Неужели он не знает? Все это он записал на листке, и там получилось:

Он листок приподнял – любуется. Доволен страшно! Я немного успокоился, понял, что он не грабитель и не шпион. Наверное, какой-нибудь научный сотрудник, а это у него такой эксперимент. Но как он все же без разрешения в нашей квартире оказался?

Он листок отложил, вздохнул тяжело.

– Теперь самое трудное, – говорит. – Попытаюсь объяснить. Ты физику знаешь? Биологию? Астрономию?…

Я плечами пожал. Бог их знает! Вроде что-то проходили.

– Я так и думал. – Он огорченно вздохнул. – А что тебе известно про Вселенную?

Мне совсем не по себе стало. Что это за экзамены?

– Она большая, – говорю.

Он чуть с табуретки не свалился от хохота.

– Большая? Ох-хо-хо! Большая! – прямо рыдает.

– Это ты верно заметил, Бабася! Я так и передам в Центр – большая! Это войдет в историю!

Я уже обидеться хотел. Что такого сказал? А Марцеллий насупился и постучал пальцем по столу.

– Ты даже не представляешь себе, Бабася, какая она большая! – говорит он грустно. – Слушай меня внимательно.

Я, конечно, слушаю. А что делать? Интересно же!

И он рассказал, что прибыл прямо из Центра Вселенной. В виде золотой пыльцы – энергии. Это я и так понял, фантастику читаю, как они по Вселенной перемещаются – то лучиком, то пыльцой. Там, в этом Центре, оказывается, находится хранилище информации о разумной жизни во всей Вселенной. Что-то вроде библиотеки, понимаете? Туда стекаются сведения со всех планет, где есть цивилизация. Они там открыли галактические волны разума. Знаете, что это такое?… Каждое существо, как родится, испускает свою волну. Они ее там регистрируют под своим номером. Мой номер Марцеллий написал на листочке сверху. А сведения о жизни на планете поступают от Хранителя. Так называется один из жителей планеты. Его центр назначает. Последним Хранителем планеты был один индус, он недавно умер…

– Теперь вот назначили тебя, Бабася, – сказал Марцеллий.

– Почему… меня? – говорю. Этого мне только не хватало!

– Понимаешь, Бабася, у нас процедура автоматическая, – говорит он. – Машина берет номера всех жителей планеты, перетасовывает и… выкидывает номер. Как в «Спортлото». Выпало на твою волну. Ты уж прости.

– А меня вы спросили?! – кричу. – Может, мне это в лом!

Не поняли? Сейчас так говорят. «В лом» – это значит «не в кайф».

– Видишь ли, – говорит, – чтобы спросить у тебя, пришлось бы транслировать меня лишний раз на Землю. А это дорогое удовольствие. Это энергия! – он важно поднял палец. – Да ты не бойся, Бабася. Работа не пыльная.

– А что я должен делать? – спрашиваю.

– Сообщать обо всем, что ты посчитаешь важным для планеты. Если центр сочтет, что необходимо вмешать, он вмешается…

– Как?

– Много будешь знать – скоро состаришься, – говорит. – Я сам не все знаю. Я простой рассыльный по Галактике. У меня еще сегодня в наряде пять планет. Мне рассусоливать некогда.

– А как же сообщать? – я опять удивился.

– Вот. Это дело… – кивает. – Сейчас вызовем передатчик.

Лезет он в карман комбинезона и вытаскивает тоненькую дудочку вроде флейты, с несколькими кнопками. Приложил ее к губам и дунул – дудочка засвистела еле слышно.

И сейчас же сквозь окно в кухню проник серебряный лучик. Точно так, как в книжках пишут. Лучик уперся в стол перед Марцеллием и принялся мельтешить – туда-сюда, туда-сюда!.. Через несколько секунд я увидел на столе странный рисунок – будто перепончатые птичьи лапы! А лучик бегает себе и шипит. Прошло еще немного времени, и на столе стали образовываться самые настоящие птичьи лапы. Они росли снизу вверх, перышки появлялись, коготки…

Я понял, что лучик транслирует из Вселенной какую-то птицу. Белое брюшко, черные кончики крыльев… Никак было не угадать, что это за птица. Только когда лучик добрался до головы, я ее узнал. Это был королевский пингвин, тот, что в коробке. Я таких раньше видел по телевизору.

– Пингвин… – вырвалось у меня.

– Не пингвин, а ПИНГВИН, – Марцеллий нарисовал это слово большими буквами на листке и расшифровал: – Передатчик Информации На Галактических Волнах Инопланетного Наблюдения. Понял, Бабася?

Не понял я ничего. Мне жутко не нравилось, что Марцеллий называет меня Бабасей!

ПИНГВИН вразвалку подошел к краю стола и пощелкал клювом. Он тогда толстый был, не то что сейчас. И перьев больше.

– Есть просит, – сказал Марцеллий.

– А что они едят? – спрашиваю.

– Не знаю, что едят они, – ехидно отвечает, – а ПИНГВИН питается информацией.

Отщипывает он кусочек черного мякиша от буханки, разминает в пальцах и приклеивает этим кусочком листок с текстом, им написанным, к стене. ПИНГВИН сразу – к листку, замирает перед ним и глазами прямо впивается! Неужто читает, думаю. Во дело!

А ПИНГВИН текст прочитал и свистнул.

– Вот так и будешь его кормить, – говорит Марцеллий, – не реже одного раза в сутки. Можешь делать порции поувесистее. Он переварит… то есть передаст в Центр. Там разберутся…

А сам уже укладывается на пол вверх лицом.

– Вы… зачем? – спрашиваю.

– Дела. Пять планет еще, а рабочий день кончается. Ты давай самостоятельней, Бабася. В случае чего, я прилечу. Только не дергай по пустякам…

Он опять в дудочку свистнул – и лучик принялся по нему бегать. Только на этот раз он не прибавлял, а убавлял от Марцеллия по маленькому кусочку.

Рассыльный улыбался.

– Улетать приятно, – говорит. – А вот прилетать – не очень.

А мне неприятно стало. Он разваливался и превращался в пыльцу. Ведь только что живой был!

Я и отвернулся.

– Нервишки! – хихикает он сзади, а его уже почти нет. – Ну пока!

Я обернулся. В кухне уже никого. Золотая пыль за окном исчезла в небе. На столе торчал и смотрел на меня во все глаза ПИНГВИН.

– Куда же я тебя дену? – говорю ему.

Он только клювом пощелкал.

Первое время я жутко мучился с ПИНГВИНом. Пришлось показать его родителям. А что делать? Он живой, разгуливает по комнатам. В холодильник не спрячешь. Да еще клювом стучит – пищи требует. То есть информации, чтоб она провалилась!

Пришлось врать. Я сказал, что пингвина принесла Дуня Смирнова из нашего класса. Вы Дуньку не знаете? Мы с ней дружим. У нее папа – антарктический летчик, недавно вернулся из экспедиции. Я сказал, что пингвина привез Дунин папа, но у них уже есть маленький тюлень, поэтому пингвин лишний.

Родители поверили. Мама даже не спросила, каким образом Дунька дотащила этого пингвина. Он весит, наверное, килограммов десять.

Вы мою маму наверняка видели. Она всегда с сумками. У нее лицо такое… озабоченное. Мама у меня врач-психиатр. Попробуй скажи ей, что к нам залетал рассыльный из Центра Вселенной, тут же поставит диагноз и начнет лечить от психики.

Папа – другое дело. Он бы понял. Но не могу же я говорить маме одно, а папе другое! Наверняка они между собой совещаются.

Мама тут же собралась кормить ПИНГВИНа. Позвонила знакомому зоологу, спросила, чем питаются пингвины. Тот говорит: «А зачем вам, Светлана Викторовна?». Мама ему рассказал, что у нас теперь живет замечательный королевский пингвин. Прямо с Южного полюса. «Не выживет», – сказал зоолог и посоветовал кормить рыбой.

Мама купила салаки и сварила одну порцию Рыжему, а другую – ПИНГВИНу. Кот салаку съел, а ПИНГВИН только посмотрел на маму и поковылял за кресло. Он облюбовал себе местечко за креслом в моей комнате.

Пришлось мне самому съесть эту салаку, когда мама ушла в кухню. Мама удивилась ужасно, увидев косточки.

– Как же он их обглодал? – говорит.

Потом мама стала придумывать ПИНГВИНу имя. Она сказала, что он на музыканта похож. Ну вроде как фрак у него черный на спине, а грудка белая.

– Давай назовем его – Глюк!

– А что это такое? – спрашиваю.

– Не что, а кто. Был такой композитор. Кроме того, это означает «радость» по-немецки.

Может, по-немецки это и означает радость, не знаю, у меня никакой радости не появилось.

В общем, назвали космический передатчик Глюком. Он быстро научился откликаться. И родители быстро к нему привыкли. И даже кот привык. Сначала он попробовал подраться с космическим прибором, но получил клювом по башке и смирился. Рыжий теперь ел рыбу за двоих – за себя и за Глюка. А ПИНГВИН ждал информации.

Марцеллий наврал. Он сказал, что кормить нужно раз в сутки, а Глюк требовал новостей постоянно. Любознательный оказался, гад! Как приду из школы, он за мною по пятам и клювом щелкает. Если я внимания не обращаю – начинает умирать. Может, притворяется, не знаю. Падает на пол, раскинув крылья, и жалобно хрипит. Как умирающий лебедь.

Я тащил его за кресло и начинал кормить.

За креслом я соорудил маленькую подставочку, как пюпитр у музыкантов. На него ставил тексты для чтения. Рядом поставил настольную лампу, чтобы ПИНГВИНу было светлее. Маме сказал, что это для обогревания Глюка.

Кормить его – замучаешься. Надо, чтобы родители не заметили. Мама же в обморок упадет, если увидит, как он читает!

Но это все ерунда. Главное было – что давать ему читать?

В первые дни я совал ему все, что попадало под руку. Газеты, книги из нашей библиотеки, телефонный справочник, мамину диссертацию «Шизофренический шуб у подростков», журналы мод и даже мамины театральные программки. Она их собирает.

ПИНГВИН пожирал тексты с огромной быстротой. Он сразу научился переворачивать клювом страницы. Он даже газеты сворачивал и разворачивал самостоятельно. Способный попался пингвинчик! Я только успевал подносить.

За неделю он прочитал полное собрание сочинений Пушкина и приступил к Толстому. Я понял, что очень скоро Глюк истребит всю информацию в нашем доме.

Как назло, родители обнаружили мой интерес к журналам и книгам. Раньше я только фантастику читал, а теперь каждый день являлся в родительскую комнату и вытаскивал из шкафа классику.

Мама даже удивилась.

– Неужели ты так быстро читаешь? – говорит.

– Я картинки смотрю, – отвечаю.

– Какие же картинки в сочинениях Пушкина?

– Ну и… почитываю немного, – говорю.

Вот подсунули работенку! Им хорошо в этом Центре сидеть, читать Пушкина, которого ПИНГВИН передает. А мне тут отдувайся! И отказываться нельзя, а то опять насыплют на пол этого Марцеллия с золотой пылью – неизвестно, что он со мной сделает.

Если бы я хоть знал, какие новости нужны в Центре Вселенной. Может, они Пушкина давно читали? И вообще, если даже не читали, написано ли у Пушкина что-нибудь важное для планеты? Это неизвестно.

Я подумал и решил, что важное написано в энциклопедии. Как раз к тому времени Глюк прочитал всего Толстого в двадцати томах.

Энциклопедии у нас дома нет. Я пошел к соседу Ивану Христофоровичу Буневичу. Вы его должны знать, он профессор. Живет с дочерью и внуком Вадиком. Мы однажды заходили к ним с мамой. Профессор попросил определить – нормальный Вадик или нет, потому что Вадик налил воды в пакет и бросил его с шестнадцатого этажа. Пакет взорвался и обрызгал пенсионерку. Скандал был ужасный.

Мама определила, что Вадик нормальный. Хотя я сомневаюсь.

Так вот, захожу к профессору и интересуюсь энциклопедией.

– Какое тебе слово нужно? – спрашивает он важно.

– Мне все слова нужны, – говорю.

– Вот как? – удивился он. – Там триста тысяч слов.

– Вот и хорошо, – говорю. – Будет что почитать на ночь.

Я за Глюка радуюсь. Этого ему надолго хватит!

Буневич губами пожевал, но за энциклопедией ушел. Приносит первый том в красном переплете.

– А можно сразу три? – спрашиваю. – Я быстро читаю.

У него очки на лоб полезли. Но ничего не сказал, принес еще два. Он интеллигент. По-моему, обиделся на меня за что-то, но виду не показал.

Принес я ПИНГВИНу энциклопедию, поставил первый том на пюпитр.

– Подавись, – говорю, – птица заморская!

Он глазом не моргнул, клювом открыл обложку и давай читать! А я время засек, чтобы определить, долго ли он будет глотать эту информацию.

На этот раз он медленнее читал, чем Толстого и Пушкина. Понятное дело. В энциклопедии информации больше. На одну страницу он затратил минут десять. Я рассчитал, что целый год могу быть спокойным. Если, конечно, Буневич будет выдавать мне очередные тома.

Ну, а мне-то что делать в это время? Только подносить ПИНГВИНу книги? Обидно. Зачем же тогда меня назначили Хранителем? Как же мне планету хранить?

Ужасно хотелось кому-то обо всем рассказать. Но кому?

Родители отпадали. С учителями тоже лучше о таких делах не советоваться, особенно с Татьяной Ильиничной, нашим классным руководителем. Не поймет. И в книжках про мою профессию еще не пишут. Она сравнительно новая и не очень распространенная. Хотя, если посчитать, то таких хранителей, как я, во Вселенной – миллиарды. Планет-то много! Вот если бы всех хранителей собрали на слет, тогда бы выпустили методичку. Вроде тех, что получает Татьяна Ильинична из роно.

Но такого слета пока не было. Пришлось действовать самостоятельно. И я решил поделиться с Дуней.

Какой все же я дурак!

Никогда ничего нельзя рассказывать девчонкам!

Дуня Смирнова у нас – активистка. Я ее с детского сада знаю, лет уже десять, наверное. Она такая худая и длинная, на полголовы меня выше. Мама говорит, что я потом ее догоню и перегоню в росте. Но когда это будет! Мне бы сейчас нужно.

Дунин папа, когда из Антарктиды прилетает, приходит к нам в школу и рассказывает про Южный полюс. Мы про этот полюс уже наизусть все знаем, он для меня родней, чем бабушкина деревня под Угличем.

Сейчас у Дуни живет тюлень, я уже говорил о нем, его Федором зовут. Она его воспитывает, хочет потом в зоопарк передать. Тюлень в ванне плавает, высовывает из воды голову с усами. Из-за этого тюленя Дуня и ее мама три месяца ванной не пользовались, ходили в баню. Но Дуня терпела героически. Она вообще очень героическая. Книжки про первых пионеров читает.

Конечно, Дунька – отличница. У девчонок такая манера. А я это презираю с первого класса. Но, в общем, Дунька – ничего, дружить с ней можно. И политически подкована. Если бы еще не была как жердь…

Конечно, я ей рассказал. Прямо на переменке. Так, мол, и так, прилетал лысый пришелец по имени Марцеллий, назначил меня Хранителем планеты. И подарил космический передатчик информации в виде пингвина.

Дуня посмотрела на меня сверху и говорит:

– Поздравляю, Бепс! Наконец ты прочитал эту книжку.

– Какую книжку? – не понял я.

А она и говорит, что есть такая фантастическая книжка, там про Центр Вселенной написано. Но я же не читал такой книжки! Это же на самом деле было!

– Не морочь мне голову, – Дуня устало так говорит. – Мне нужно к сбору готовиться про наш моральный облик.

И убежала к Татьяне Ильиничне.

Зло меня взяло. Совсем чокнулась со своим моральным обликом! Жизни не знает.

После уроков я уговорил ее пойти ко мне и показал ей Глюка.

ПИНГВИН стоял за креслом и читал энциклопедию. На нас он не обратил никакого внимания.

– Ну, пингвин… Дрессированный… – говорит Дуня, но не очень уверенно.

Глюк на нее злобно посмотрел и клювом щелкнул.

Тогда я показал Дуне листок, на котором Марцеллий записал мои «параметры».

Дуня повертела листок в руках.

– Сам написал.

Будто я надуть ее хочу! До чего же девчонки недоверчивые!

– Я думала, ты уже поумнел, Бепс, – говорит. – Такие сказки рассказывают во втором классе. Почитал бы ты лучше «Астрофизику» Шкловского.

Между прочим, там написано, что разумной жизни нигде во Вселенной нет. Только на Земле. Мы в космосе – одни. Вот так!

Больше всего меня разозлил ее противный тон, будто она уже побывала во всех закоулках Вселенной!

– Одни, да?! – заорал я. – Ну смотри!

Хватаю я листок, переворачиваю и на обратной стороне пишу крупными буквами: «Марцеллий, будь добр, прилетай! На одну минуточку!».

И ставлю этот листок на пюпитр взамен энциклопедии. Глюк на меня покосился, переступил с лапы на лапу, но текст проглотил.

Дунька насмешливо наблюдала за мною. И бедрами покачивала, как королева красоты.

– Ты сядь, Дуня, – говорю. – А то упасть можешь.

Конечно, я рисковал. Никакой уверенности в успехе не было. Во-первых, я не знал, за какое время эти волны идут до Центра. Во-вторых, сколько нужно Марцеллию, чтобы добраться сюда. Может, он вообще в командировке? Или в отпуске?

Но не успел я это подумать, как заструилась, заблистала вокруг золотая пыльца и стала стягиваться к керамическому блюду. Оно всегда стоит на журнальном столике, мама туда яблоки кладет. Но тогда блюдо было пустое, потому что яблоки я уже съел. Валялись только два хвостика и пара семечек.

И вот рядом с этими хвостиками и семечками стало вдруг лепиться из пыльцы что-то непонятное. Как в пластилиновом мультфильме. Еще секунда – и я узнал лысую голову Марцеллия.

– Что случилось, Бабася? – спросил он недовольно.

Я на Дуньку посмотрел. Она хотела вначале улыбнуться, да так и забыла, стояла с открытым ртом. И еще начала бледнеть.

– Она говорит, что мы одни во Вселенной, – указал я на нее.

Дуня медленно попятилась к двери спиной, приседая при каждом шаге.

– Абракадабра! Ананас! – вскричала голова на блюде. – И поэтому ты вызываешь меня с другого края света?!

– Как же мне доказать иначе? – спрашиваю, а сам дрожу от страха.

– Это не нужно доказывать! Амальгама! – кричит. – Ты – Хранитель планеты, чего тут доказывать! Какие еще вопросы, антракт? Мне некогда.

Наконец до меня дошло, что из Марцеллия сыплются слова на букву «А» из первого тома энциклопедии. Это Глюк постарался!

– Что давать читать… этому? – спросил я и кивнул на Глюка.

А ПИНГВИН уже тут как тут. Вышел из-за кресла и смотрит на Марцеллия, как песик.

– Я же сказал – важное для планеты! – отрубил Марцеллий. – Для разумной жизни! Аберрация!

Марцеллий на Дуньку взглянул и наконец улыбнулся.

– А Шкловскому передайте, – говорит, – что мы его книжку в Центре читали. И очень смеялись… Абсурд! У него написано с точки зрения людей. А людей действительно во Вселенной больше нет. Это я вам точно говорю. Но это не значит, что нет разума!

Марцеллий хотел, наверное, в этом месте палец поднять, но вспомнил, что пальца нет.

– Тьфу ты! Экономят энергию. Стали посылать в короткие командировки одну голову, – говорит. – Ну бывай, Бабася! Прошу тебя – самостоятельней!

Он сосредоточился, потом скомандовал:

– Вира помалу!

Золотой лучик уперся ему в макушку и стал бегать по лысине. Голова Мерцеллия исчезала, как рисунок под ластиком.

У Дуньки глаза остекленели.

Еще секунда – и рассыльный исчез.

Дунька повалилась в кресло. Глюк потопал к своему пюпитру и снова впился в энциклопедию.

– Ну, теперь поверила? – спрашиваю.

Она не отвечает. Впечатлительные эти девчонки! Подумаешь, пришельцев не видала! Ничего он ей плохого не сделал, только покритиковал профессора Шкловского.

– Значит, ты – Хранитель планеты… – шепчет наконец Дуня, а сама глядит куда-то мимо меня.

– Ага, – говорю.

– Хранитель… – повторяет, как загипнотизированная.

Потом встает с кресла и направляется к двери.

– Постой, – говорю я ей. – Мы же еще не поговорили.

– Поговорим, – сказала она, портфель подняла с пола и исчезла из квартиры. Прямо как Марцеллий.

Ну и ладно! Сам разберусь. Все такие слабонервные стали!

На следующий день в школе Дуня вела себя вполне дружелюбно. На переменках расспрашивала про Глюка. Я, как дурак, ей рассказал, что ПИНГВИН передает мою информацию в Центр. Похвастался, что в Центре уже прочитали Толстого и сейчас прорабатывают энциклопедию.

– Очень хорошо… Молодец, – кивала Дунька, а глазки у нее были узкие-узкие.

После уроков Дуня объявила, что сейчас состоится пионерский сбор на тему «Моральный облик товарища». И пошла в учительскую за Татьяной Ильиничной.

Не люблю я наших сборов! На задней парте вечно сидит Татьяна Ильинична и подсказывает нам, про что говорить. И мы говорим, как заведенные. Получается, что это она говорит, только нашими голосами. Я считаюсь неактивным, потому что всегда отмалчиваюсь.

Пришла Дуня с Татьяной Ильиничной, все расселись, и начался сбор.

Дуня прочитала повестку дня. Там оказался один пункт: моральный облик пионера четвертого звена Бориса Быстрова.

Мой моральный облик? Во дела! Я, конечно, рот открыл от удивления – не ожидал такого.

Почему меня? Мой моральный облик не хуже, чем у других. Я даже макулатуру собираю. Потрошу каждую неделю Буневича, он мне дает связки научных журналов… Вообще-то я был уверен, что будем обсуждать Юрку Родюшкина. Он связался с фарцовщиком по кличке Панасоник, и они торчат по воскресеньям у гостиницы «Прибалтийская».

А Дуня читает дальше:

– В отряде случилось чрезвычайное происшествие, – говорит.

Дальше выложила все, что я ей рассказал про Марцеллия и про Глюка.

– Пионер с таким общественным лицом, – говорит, – не имеет права быть Хранителем планеты. Особенно в период сложной международной обстановки.

Про то, как появилась на блюде голова Марцеллия, она ни слова не сказала. Вспомнила, наверное, как у нее поджилочки затряслись!

Ну, наших-то никакими пришельцами не проймешь. Им все до лампочки. Сидят, пялятся, ждут, когда сбор кончится.

Юрка Родюшкин обрадовался, что его не трогают, хлопнул меня по спине:

– Проси, чтобы Марцеллий приволок оттуда телевизор в часах, – говорит. – Там есть, я знаю!

Откуда он знает, фарца несчастная! Я сидел, как пришибленный. Вот уж не ожидал, что Дунька меня заложит! С младшей группы детского сада вместе. Какое ей дело, как распорядились в Центре Вселенной? Назначили меня, значит, так надо. Верно я говорю?

– Я предлагаю Быстрова переизбрать, – говорит Дуня. – Пусть подтянет учебу, дадим ему общественное поручение. Может быть, потом и станет снова Хранителем планеты.

– Ты, что ли, меня избирала?! – заорал я. – Кто избирал, тот пускай и переизбирает!

– Если хочешь знать, мне стыдно за человечество! – кричит она мне в ответ. – Если такие, как ты, станут представлять нашу Землю в космосе…

Короче, завела свою шарманку. Наши, у которых электронные часы с мелодиями, стали на кнопки нажимать. По классу музыкальные отрывки запищали. У нас так на любую болтовню реагирует.

– Ты сам должен отказаться, – сказала Дуня.

Вот уж фиг! Небось самой захотелось передавать в Центр информацию!

– Не имеете права, – говорю.

Дунька на Татьяну Ильиничну смотрит. Выручайте, мол! Та поднялась из-за парты и вышла к доске. По-моему, она тоже растерялась.

– Дуня, – спрашивает она, – почему ты меня не предупредила о вашей инициативе? Я и не знала, что у вас новая пионерская игра…

Хорошая игра! Видела бы она голову Марцеллия на блюде!

– Это не игра, Татьяна Ильинична. Это взаправду, – Дунька говорит.

– Я понимаю, понимаю, – кивает учительница. – Ко всему нужно относиться ответственно. Боря, конечно, поторопился взять на себя обязанности… Как это?

– Хранителя планеты, – Дунька подсказывает.

– Вот-вот… Мне кажется, один человек вообще не должен… Это же большой объем работы, отчетность… А что, если взяться за это начинание всем отрядом?

В классе опять электронные мелодии запищали.

– Соберем информацию о жизни в капиталистических странах и у нас, проведем сбор… – размечталась Татьяна Ильинична. – Можно написать письмо президенту Рейгану с требованиями…

– Мы уже писали, – встрял Родюшкин. – Он не ответил.

– Помолчи, Родюшкин! О твоих связях с иностранными туристами мы еще поговорим!

– Рейган – не турист. Он президент. И я с ним лично не знаком.

– Не исключено, – говорит, – что с этой инициативой можно будет обратиться в ООН. Поедем в Соединенные Штаты… Помните спектакль «Дитя мира»?

Тут все оживились. Кому же неохота прокатиться в Штаты?!

Вскочила Маша Сумская, она всегда лезет первой, затараторила:

– Я считаю, что Татьяна Ильинична права! Давайте возьмемся всем отрядом! Выступим с пионерским почином, чтобы хранить планету от войн и экологии! Про нас «Пионерская правда» напишет.

И села.

Я страшно разозлился. Втянут в это дело пионерскую печать, потом хлопот не оберешься. Ну я и дурак! Кому проболтался – девчонке!

Все сделали задумчивые лица, смотрят на Татьяну Ильиничну.

– Молодец, Маша, – говорит она. – Очень дельная мысль. Надо, чтобы все знали. Теперь у нас гласность.

– Но ведь не каждый достоин быть Хранителем, – гнет свое Дунька.

– Далеко не каждый, – согласилась Татьяна Ильинична.

Она снова пошла на заднюю парту, а наши стали выбирать хранителей планеты. Причем про планету никто не думал. Думали о поездке в Штаты. Все понимали, что поехать могут человек пять, не больше. И принялись бороться. Поднялся страшный крик: выдвигали кандидатуры, обсуждали, голосовали… Про меня никто и не заикнулся. В результате избрали Дуньку, Машу Сумскую, Витьку Куролесова, у него папа в ТАССе работает, и отличника Мишу Валиха. Татьяна Ильинична сказала, что куролесовский папа поможет нам доставать важную для планеты информацию. То есть не нам, а им.

Наконец Дуня обратила на меня внимание.

– Боря! Ты как пионер обязан подчиниться решению сбора отряда, – говорит.

Глаза сделала такие принципиальные, что хоть топись!

– А теперь вопрос о ПИНГВИНе… – добавляет она, как бы между прочим.

– Держите карман! – заорал я. – ПИНГВИН мой, личная собственность! Мне подарили!

– Постойте, какой пингвин? Ничего не понимаю. При чем здесь пингвин? – это Татьяна Ильинична с задней парты волнуется.

Дунька ей снова объяснила, что это тот самый передатчик информации, который передаст их паршивые заметочки в Центр Вселенной.

– Ну, пингвин поживет в зооуголке, – Татьяна Ильинична рукой махнула и на часы смотрит. – Давайте заканчивать.

Вопрос о ПИНГВИНе проехали.

Все, как и Татьяна Ильинична, думали, что это такая игра. Только мы с Дунькой знали, что все взаправду. Поэтому она и старалась захапать ПИНГВИНа, понимаете? Знала, что без него все их сведения равны нулю. Тут даже тассовский папа не поможет.

– Ладно, потом решим о ПИНГВИНе, – сказала Дунька и закрыла сбор.

В раздевалке она не постеснялась подойти ко мне и заявить, что действовала, мол, из принципа. Значит, я не имею права обижаться.

Если бы не девчонка, стукнул бы!

– Я вот сейчас Глюку все опишу про тебя на бумажке, – говорю, – а он в Центр передаст. Про твой моральный облик. Хочешь?

– И пожалуйста! Если там наши, они поймут. А если какие-нибудь не наши, то и разговаривать с ними не о чем!

Выпрямилась и ушла, как ходячая каланча.

Вот так они меня переизбрали.

Сначала я не придал этому значения, хотя и обидно было. Лезут не в свои дела. Дома я и вправду написал, что было на сборе. Но ПИНГВИНу не стал пока показывать. А то подумают там про нас бог знает что! Я все еще надеялся, что они пошумят и успокоятся. Никто же не знает, как хранить планету!

Но я ошибался.

Поначалу наши хранители развили бурную деятельность. Они раструбили о своем почине на всю школу, а потом и на район.

Корреспондентка приехала. Такая молодая, с диктофоном. Они ей наговорили: «Миссия доброй воли… Ответственность перед будущим…». У нас говорить умеют.

Каждый отряд провел выборы пионерских патрулей. Хранителей планеты развелось, как муравьев. Вот в Центре обхохочутся, когда узнают! Мне пока весело было. Я знал, что ПИНГВИН при мне, а мои параметры – в Центре Вселенной. Что хочу, то и делаю.

Дуня и ее команда клеили альбом с важными для планеты сведениями – сведения доставал куролесовский папа: уровень безработицы в капиталистических странах, советские мирные предложения… В общем, сами знаете.

Мне тоже поручение дали. Я должен был собрать материал о советской космической программе. Дунька сказала, что если справлюсь, они меня примут кандидатом в Хранители! Пожалела!

Я рассмеялся ей в лицо.

– Единственный законный Хранитель планеты – это я, – говорю. – Все остальные – самозванцы. ПИНГВИН принадлежит мне, что хочу, то и передаю в Центр! Вот так.

Сказать-то сказал, но на душе стало тоскливо. Вовсе я их не испугался. Знаю я эту организованную активность! Я оттого тосковал, что не мог для себя работу придумать. Какие сведения в Центр передавать? Не вечно же Глюку читать энциклопедию! Кстати, и с энциклопедией этой я намучился: приходилось прятать ее от мамы и не позволять Глюку читать, когда родители были дома.

Как вдруг приглашает меня в гости Дмитрий Евгеньевич, наш историк!

Он у нас странный. Одни учителя любят отличников, другие – тех, кто думает по-своему. А Дмитрий Евгеньевич любит одну Катю Тимошину. За что – непонятно. Она не отличница, тихоня, от нее и слова-то не добьешься.

Когда Хранителей выбирали, Кати будто в классе и не было. Сидела в уголке и смотрела в окно на воробья.

Ну ладно! Это его дело – кого любить. Катю так Катю. Но после выборов хранителей, когда моя тайна раскрылась, чувствую, Дмитрий Евгеньевич стал ко мне внимание проявлять. Раньше спросит пару раз за четверть, выведет тройку, и привет! А теперь стал поднимать на каждом уроке. Пришлось учебники читать. Скоро я на четверку выполз. Но без всякого удовольствия. История – это же такая скука!

Но главное – Дмитрий Евгеньевич стал смотреть как-то ласковее. Называл при всех Боренькой. В общем, стал выделять. Мне неудобно было, а что делать – не знал.

И вот он пригласил меня домой. Тайком! Остановил на лестнице и сунул бумажку с адресом.

Мне это не понравилось. Чего ему нужно? Никогда меня учителя домой не приглашали. Нечего мне там делать! А попробуй не пойди. Обидится.

Вечером я энциклопедию у Глюка отобрал и оставил его с родителями дома. Папа уже привык, что Глюк смотрит вместе с ним телевизор. А Рыжий терпел. Помнил про крепкий клюв.

Я сказал, что иду заниматься к Дуне по математике. И ушел.

Дмитрий Евгеньевич меня встретил, как родного. Помог куртку снять. Жене представил по имени-отчеству:

– Борис Александрович, – говорит.

Знаете, есть такая картина: «Военный совет в Филях»? Нам Дмитрий Евгеньевич показывал. Стоит Кутузов в избе, а перед ним – генералы. Он им сказал, что нужно Москву отдать Наполеону. Ненадолго, потом обратно заберем. А они за столом сидят, ошарашены.

Такой же вид у всех был, когда я им сказал, что Пушкин, Толстой и этот… Все фамилию забываю!.. Данте, вот!.. Они, можно сказать, мне родные братья.

Татьяна Ильинична чуть под стол не упала.

Но это не сразу. Сначала, когда я вошел, помолчали для порядка. А я соображал: врать или не врать? Решил правду говорить. Будь что будет!

– Боря, где ты был? – спросила мама.

– У Дмитрия Евгеньевича, – говорю.

– У нашего преподавателя истории? – уточняет Татьяна Ильинична.

– Ну да. У историка.

– А почему ты нам сказал, что идешь к Дуне заниматься математикой? – говорит мама.

– Чтобы не волновать, – отвечаю.

Папа шумно вздохнул и положил кулаки на стол. Все за столом скорбно так переглянулись, будто я при смерти.

– Теперь скажи, – мама продолжает, – откуда у тебя эта птица?

– Прилетела, – говорю.

– Неправда. Пингвины не умеют летать, – покачала головой Татьяна Ильинична.

– Ты сказал, что пингвина привез Дунин папа. Но Дуня это отрицает. – Мама перевела взгляд на Дуньку.

Дунька башкой качает, мол, не было такого.

– Почему ты вступил на путь обмана? – строго спросила мама.

А на какой же мне путь вступать, когда никто в пришельцев не верит?! Я же маму и берег, чтобы у нее крыша не поехала! Ну, чтобы она не свихнулась, значит…

– Я больше не буду, – говорю.

– Тогда объясни все это, – сказала Татьяна Ильинична.

Я объяснил все в натуре, как было. Показал им блюдо, на котором стояла голова Марцеллия. Мишка с Машкой хихикали тихонько. Витька Куролесов рот раскрыл, то на учительницу посмотрит, то на меня. Дунька кивала.

Мне маму было жалко. Она оцепенела и не сводила с меня глаз. Я этот взгляд знаю. Когда я ногу сломал в прошлом году, у мамы был такой же взгляд. Желание спасти пополам с ужасом.

Татьяна Ильинична что-то записывала в тетрадку.

Ну а когда я им сказал, что попал в компанию с Данте, тут все и отвалились. Немая сцена, как у Гоголя. Я по телевизору видел.

И вдруг папа как засмеется!

– Ну, молодец! – хохочет. – Я и не знал, что сын у нас – сочинитель. Это не вранье, а художественное творчество, – начал объяснять он маме.

Но у мамы глаза стеклянные, не слышит.

– Боря, мы эту сказку уже знаем, ты хорошо это придумал. Благодаря твоей фантазии наш класс стал зачинщиком движения по сохранению планеты. К сожалению, тебя не выбрали хранителем, но ты можешь бороться за это звание, – начала свое занудство Татьяна Ильинична. – Но сейчас нас совсем другое интересует. А именно – эта птица. Пингвин… Почему он здесь? Может, он из зоопарка сбежал. Или из цирка. Пингвины у нас не водятся.

Глюк, склонив свою головку, смотрел на учительницу с сожалением. Наверное, ему хотелось сказать, где он водится. Но Глюк не умел говорить, он умел только читать.

– Татьяна Ильинична, можно мне? – вдруг возникла Дунька.

– Говори, Дуня.

– Татьяна Ильинична, мы же за другим пришли! Где водятся пингвины, мы знаем. Может, Боря его на улице нашел и говорить не хочет. Но нам пингвин нужен для дела. Вы же помните, что он является как бы прибором… таким космическим… информацию передавать, помните? Боря должен нам его отдать, потому что он сам не хранитель.

Я сразу понял, куда она клонит. Дуньке невыгодно было, чтобы все узнали правду. Тогда ПИНГВИНа могли потребовать в Академию наук или еще куда.

– Борис, ты не должен срывать мероприятие. Ты сам придумал, что птица передает эту… информацию другим планетам. Так что будь любезен… Вы не возражаете, если мы заберем птичку? – обратилась Татьяна Ильинична к маме.

– Ну уж нет! – заорал я. – Только через мой труп!

Мама вздрогнула.

– Борька, да отдай ты его… – сказал папа. – Не будь жмотом.

– Нет, пусть она скажет – прилетал Марцеллий или нет! – закричал я, указывая на Дуню. – Вспомни, пожалуйста! Сама с ним разговаривала!

– Я не разговаривала! – орет Дуня. – Это он говорил про Шкловского. Абракадабра, анонс… – Дунька вдруг заревела.

– Дуня, успокойся… Я не понимаю… Ты его действительно видела? – спросила Татьяна Ильинична.

– Видела… видела… Как вас… Вот здесь башка торчала и говори… говорила… – всхлипывала Дуня.

Мама вдруг встала. Вид у нее был самый решительный.

– Все! Надо принять срочные меры. Это уже массовый психоз!

– Света, да погоди… – сказал папа.

– Я лучше знаю. Я врач!

ПИНГВИН вдруг повалился набок, прямо на столе, и стал хлопать себя крыльями по бокам. При этом хрипел.

– Водички, водички ему! – закричала Татьяна Ильинична.

– Какой водички! – я ору. – Дайте что-нибудь почитать! Ну! Быстро!

Учительница испугалась, кинулась к сумочке, сует мне методичку из роно. Я ее раскрыл наугад, сунул под нос ПИНГВИНу. Тот голову поднял, читает. Опять немая сцена, Глюк клювом пощелкал благодарно, на ноги поднялся. Я его снял со стола и унес за кресло.

– Видите… я же говорила… – всхлипнула Дуня.

А мама уже крутила диск телефона. Палец срывался, она била по рычажкам, снова набирала…

– Павел Тимофеевич? Это Светлана Викторовна. Павел Тимофеевич, я прошу вашей помощи… Как врач и как мать…

Короче говоря, нас с Дунькой поместили на обследование в больницу – в психушку. В детское отделение.

Дуньку провожал ее папа, антарктический летчик. Он все ее успокаивал и обещал, что привезет настоящего пингвина. Дунька опять ревела. Она говорила, что ей нужен передатчик из Центра Вселенной.

Мама в белом халате привела нас в палату.

Там уже было двое. Пацан лет десяти и девочка-дошкольница. Потом мы познакомились. Пацана звали Рудольф. Он зациклился на кубике Рубика. Вертел его днем и ночью, не мог отцепиться. А если отнимали – то бился в конвульсиях. Он никак не мог его собрать, вечно один кубик был не на месте. У него уже руки сами собой делали вращательные движения. Схватит кусок хлеба за обедом – и давай его крутить!

А девчонка вообще-то нормальная была, только пела все время Гребенщикова: «Возьми меня к реке, положи меня в воду, научи меня искусству быть смирной…». За это, наверное, и попала в больницу. А так – отличная девчонка. Музыкальная. Кристиной звали.

Мы с Дунькой устроились на своих койках, и мама ушла готовить обследование.

– Вот видишь. Допрыгалась, – говорю Дуньке.

– Ничего, разберутся. ПИНГВИН все равно наш будет. Я сама Марцеллия вызову и все ему расскажу. Он против пионерской организации не пойдет, – говорила она.

– Ты себя с пионерской организацией не путай, – сказал я.

А Рудольф все кубик вертит под песенку Кристины: «Когда наступит время оправданий, что я скажу тебе, что я скажу тебе…»

Стали нас обследовать. Сначала температуру, потом анализы и рентген. Будто рентгеном можно увидеть, что у нас в голове делается. А на третий день назначили электроэнцефалограмму. Я это слово целый день учил, чтобы правильно выговаривать.

Хорошо, что я договорился перед отъездом в больницу с папой насчет Глюка. Его же надо кормить текстами. Я это потихоньку от мамы сделал. Папа обещал Глюку энциклопедию.

Время от времени приходили профессор и три его ассистента.

Они с нами разговаривали. Мы с Дунькой все им рассказали про Марцеллия, ПИНГВИНа, галактические волны разума…

– Редкий случай двойной мании, – сказал профессор.

Но вообще-то их больше волновал Рудольф. Он почти не спал – все пытался кубик собрать. Ассистенты хотели ему помочь, но тоже не умели. Рудольф есть перестал, осунулся.

Наконец мне это надоело. За завтраком, перед самой энцефа… В общем, понимаете… я отобрал у него кубик, оторвал зеленую нашлепку в центре грани – там есть винтик такой, повернул его вилкой, и кубик рассыпался.

– Теперь собирай, – говорю Рудольфу.

Он, как ненормальный, накинулся на рассыпанные маленькие кубики, в два счета собрал их правильно, захохотал как бешеный, а потом к окну подбегает и вышвыривает этот кубик на улицу.

– Ура! – кричит и как накинется на кашу с котлетой!

Вот так я его и вылечил. Через день Рудольфа выписали. Его бабушка мне коробку конфет подарила.

Но это потом. А тогда, после завтрака, нас с Дуней повели в кабинет, где стоял аппарат. Он вроде как тоже волны разума регистрирует и записывает их на длинную ленту.

Сначала посадили Дуньку и стали ей к голове прилаживать электроды. Много электродов, штук сорок. Дунька стала, как в бигудях. Сидит серьезно, о чем-то важном думает. Хочет, наверное, чтобы ее важные мысли записали.

Включили ток, и бумага поехала, а перышки стали на бумаге чертить линии. Одна – почти прямая, другая – волнистая, а третья с зазубринками. Аппарат гудит, Дуня думу думает.

– Не лопни от мыслей, – говорю я ей.

Она глазами зло стрельнула, и сразу одно перышко подпрыгнуло и нарисовало загогулину. Я эту загогулину расшифровал: «Сам дурак!».

Потом от Дуньки долго отлепляли электроды, бумагу свернули в рулон и куда-то унесли.

Принялись за меня. Я решил думать о том, как буду хранить планету. Пусть они запишут и убедятся, что я не дурак.

Вспомнил, что мне Дмитрий Евгеньевич говорил, а еще вспомнил почему-то бабушкину деревню под Угличем. Вот там планета так планета! Просторная, зеленая. Мы с бабушкиной козой играли в корриду. Она меня бодала, а я уворачивался и махал перед ее носом полотенцем.

Дуня ревниво смотрела, как перышки чертят мои мысли.

– Интеллект – ноль, – говорит.

Ну, это мы еще посмотрим, у кого – ноль!

Меня отсоединили от электродов и нас с Дуней повели обратно в палату. Через час пришла мама. Глаза зареванные.

– У Дуни отклонений не обнаружено, а у тебя синусные волны эпилептического характера, – говорит.

Дунька мне язык показала.

– Все равно ПИНГВИНа не отдам, – сказал я. Мне и с этими волнами хорошо.

– Откуда у тебя это? – Мама опять собралась плакать.

– Мама, неужели ты веришь этому аппарату? – спросил я. – Что для тебя важней – я или электроды?

– Я верю в науку, – всхлипывает мама.

– Тогда почему не можешь понять, что Марцеллий – это правда!

– Опять… – вздохнула мама.

Дуньку выписали и Рудольфа выписали. Остались мы с Кристиной. Мне стали давать таблетки. Я их под языком держал, пока медсестра не уходила, а потом выплевывал и выбрасывал в форточку.

Горькие такие. И Кристину научил, а то она их глотала, как дурочка.

Я ей тоже про Марцеллия рассказал. Кристина даже петь перестала, слушает. Потом спросила:

– А планета – это что?

– Здрасьте! – говорю. – Гребенщикова поешь, а таких простых вещей не знаешь. Планета – это большой шар, на котором мы все живем. Он летит по Вселенной неизвестно откуда и куда. А на нем города, страны и люди, как приклеенные. Вокруг шара – пустота, а в ней другие шары летают во всех направлениях. Некоторые их них раскаленные. Это звезды. Видела на небе?!

Кристина уже плачет.

– Ой, как страшно! Они же все друг с другом перестукаются!

– Ничего. Может быть, проскользнем, – говорю ей.

Кристина задумалась, потом затянула: «Под небом голубым есть город золотой…»

– Погоди, – говорю. – Чего ты все одно и то же!

– А что же петь? Я другого не знаю, – говорит.

– Пой свое.

– Я не умею.

– Давай сочиним!

И мы стали сочинять песню. Кристина мелодию, а я слова. Про то, как мы в больнице лежим, а вокруг нас шары летают, раскаленные. Веселая получилась песенка! Вскоре мы ее уже хором пели. То есть дуэтом.

Нянечки сбежались, слушают. Потом профессор пришел. Я думал, он уколы нам назначит, это было бы неприятно: укол не выплюнешь.

Но профессор послушал наше творчество, улыбнулся и говорит:

– Кажется, на поправку идет. В песнях появился смысл!

Я так понял, что мы с Кристиной круче Гребенщикова текст сочинили.

Однако нас продержали еще три дня, пока мы не выплюнули свои баночки с таблетками до конца. За это время мы сочинили еще пять песен. Из других палат психованные дети приходили их переписывать и разучивали наизусть. Профессор сказал, что нас с Кристиной надо выписывать, а то мы их всех заразим.

Когда прощались с Кристиной, она мне говорит:

– Я тебя прошу, пожалуйста, следи за планетой! А то залетим куда-нибудь не туда.

Я же говорил – нормальная девчонка!

За мной в больницу приехал папа. Он был какой-то хмурый и виноватый. Я ему сказал:

– Как там Глюк?

Папа вздохнул, глаза прячет.

– Понимаешь… Как бы тебе сказать… В общем, не уследил я за твоим Глюком.

– Как не уследил? – У меня аж поджилочки затряслись!

– Нету его.

– Подох?! – кричу я.

– Нет-нет! – испугался папа. – В общем, забрали его.

– Кто?! Дунька?! – ору.

– Не знаю. Меня дома не было. Разговаривай с мамой.

Ну, все, думаю. Это конец. Они меня специально в больницу упрятали, а сами разделались с Глюком. Я разозлился страшно. Вот родители попались!

Мама встретила меня ласково, целует, обнимает… Я вырвался и сразу к креслу. Смотрю – там никого, только – энциклопедия стоит на пюпитре. Я к маме обернулся.

– Где Глюк? – спрашиваю. Мама сразу стала неприступной, как крепость Измаил, которую Суворов брал.

– Его унес хозяин, – говорит.

– Марцеллий? – я ничего не понимаю.

– Почему Марцеллий? Скворцов.

– Какой Скворцов? Не знаю никакого Скворцова! Да расскажи же наконец!

И мама рассказала, что вчера приходил молодой человек. Вежливый такой. Одет хорошо, в кроссовках. Сказал, что его зовут Скворцов, работает он в биологическом институте. У них недавно пропал пингвин, и вот он узнал, что птица у нас.

– Ну, я ему вернула… – мама говорит.

– Врет он все! ПИНГВИН у нас на кухне возник! Из лучика! Я сам видел! – кричу я.

– Опять ты за свое, – жалобно сказала мама.

– Как он выглядел, этот Скворцов?

– Да аккуратный такой. Пингвина в сумке унес. «Адидас».

– «Адидас»! Вот он, вот кто! Наверное, его Дунька подослала, – говорю я.

– Нет-нет, это не Дуня, – покачала головой мама.

– Почему?

– Потому что она тоже расстроилась, когда узнала, – отвечает мама.

– Откуда она узнала? – насторожился я.

И тут мама рассказала, что пока я в больнице был, Дуня приходила, ухаживала за Глюком, кормила его…

– Чем это она его кормила? – удивляюсь.

– Ну, я не знаю…Они там за креслом прятались.

– Какие-то листочки ему показывала, – объяснил папа.

Все понятно стало. Дунька подсовывала ему ту информацию о планете, которую они в классе собрали. Наверняка – уровень безработицы в капиталистических странах.

– Вчера Дуня пришла после этого… Скворцова. Я ей сказала, так она даже заплакала, – говорит мама.

Значит, не Дунька ПИНГВИНа свистанула…

Тогда кто же? Ничего не понимаю. Кому он нужен? Может, узнали в Академии наук? Тогда плохо дело. Оттуда его не выцарапать.

Но он ведь у них подохнет без информации!

Весь вечер я промучился в догадках, наутро в школу пошел.

Встречаю в коридоре Дмитрия Евгеньевича. Историк обрадовался, что меня увидел. Мы с ним в сторону отошли, как заговорщики.

– Ну как, – спрашивает, – ваше самочувствие?

– Да ну их! – говорю. – Думают, что я сумасшедший!

– Тернист путь Хранителя, тернист… – улыбнулся Дмитрий Евгеньевич.

– Чего? – спрашиваю.

– Это только первые трудности. Дальше будет хуже, – успокоил меня историк.

– Уже хуже, – сказал я. – ПИНГВИН пропал.

– Какой пингвин? – Он забыл видно, что я ему рассказывал.

– Ну, тот, который у вашего отца паучком был.

– А-а, передатчик…

– Ну да! Что мне делать, Дмитрий Евгеньевич?

Историк задумался. Смотрит на меня оценивающе. Наши мимо проходят, думают, он меня прорабатывает.

– А зачем вам ПИНГВИН, Боренька? – вдруг он спрашивает.

– Как зачем? Информацию передавать.

– Какую?

– Ну какую-нибудь. Энциклопедию.

Он грустно головой покачал.

– Для того чтобы приносить вашему ПИНГВИНу энциклопедию, совсем не обязательно быть Хранителем. Это может любой человек. Даже ваш Юра Родюшкин.

– Конечно, может! – говорю. – Но назначили-то меня!

– В том-то и дело, что тебя! – рассердился Дмитрий Евгеньевич. – А ты за ПИНГВИНа борешься, вместо того чтобы задуматься, как стать настоящим Хранителем!

В общем, все-таки стал меня прорабатывать. Все только прорабатывают! Никто помочь не хочет.

– Нужно собрать свои духовные силы, – говорит историк.

– Да зачем они мне? Без ПИНГВИНа?

– ПИНГВИН – просто прибор. Механизм. От него ничего не зависит. Станешь Хранителем – найдешь способ девать важное для человечества! – сказал Дмитрий Евгеньевич и пошел дальше.

Озадачил он меня.

Прихожу в класс, на меня смотрят, как на Валерия Леонтьева. Герой дня. Так мне сначала показалось. Но потом понял, что хуже смотрят.

– Что, – говорят, – Быстров, вылечил свои мозги?

– Ага, – говорю, – прочистил. А вы так и живете с замусоренными?

Галдеж поднялся. Видят, что я не желаю раскаиваться. Стали издеваться. Дунька уже всем растрезвонила, что у меня какие-то синусные волны не в порядке. Я сначала отшучивался, а потом взбесился, когда Витька Куролесов сказал, что у меня в голове – только один шарик, да и тот квадратный.

Я ему, конечно, сумкой по башке. Он – мне. И покатились с ним по полу. Подкатились прямо к дверям, под ноги Татьяне Ильиничне. Она как раз в класс входила.

Вскочили, отряхиваемся.

– Значит, ты, Быстров, опять за старое? – говорит она. – Давай дневник.

– Можете его себе оставить на память, – говорю.

Положил на стол дневник и вышел из класса с сумкой. Только меня и видели.

Целый день проболтался у Петропавловки на берегу. Сидел, смотрел на воду. По воде щепки плывут. Рядом «моржи» купались – тетенька и дяденька. Толстые такие. Они растирались полотенцами и смеялись. У самих жир так и трясется.

Плюнул я в воду и поехал домой.

Смотрю, у нашего подъезда стоит Катя Тимошина. Помните, я говорил? Тихоня наша. Вообще она недалеко живет, может, случайно здесь оказалась?

– Ты чего здесь делаешь? – спрашиваю.

– Тебя жду.

– Зачем?

– Бепс, тебя из пионеров хотят исключить, – говорит она.

– За что?! – Я остолбенел.

– За то, что ты не уберег общественное имущество. То есть ПИНГВИНа, – объясняет она. – И еще за грубость и прогул.

– Они тебя послали это сказать? – говорю.

– Нет. Я сама, – и смотрит жалостливо.

– Так. Жди меня здесь. Я сумку оставлю и отмечусь, что пришел. Расскажешь все подробно, – я говорю.

– Хорошо, – она кивнула.

Я домой поднялся. На пороге – мама. Я по глазам понял, что уже все знает. Кто-нибудь позвонил, доложил – или Дуня, или Татьяна Ильинична.

– Бабася, господи, как я волновалась! Ты где был?

– В школе, – говорю.

– Опять ты врешь! Ты сбежал с уроков!

– Я ПИНГВИНа искал, – опять вру.

– Я не хочу слышать про этого пингвина! – закричала мама. – Пойдем, пойдем!

Хватает меня за руку и ведет в комнату. А там сидит маленький такой волосатый человек с черными глазами. Сидит и чай пьет.

– Вот он, – говорит мама. – Можете приступать, Аркадий Семенович.

– Мама, мне некогда… – пытаюсь обороняться.

– Молчи! – сказала мама и подтолкнула меня к Аркадию Семеновичу.

А он встал с места – ростом с меня, ей-богу, не вру! – подошел и положил обе свои маленькие ручки на плечи. В глаза смотрит. Я, конечно, стою, как дурак.

– Слушай меня внимательно, – говорит, а сам глазами так и сверлит. – Успокойся, расслабься… Тебе хочется спать…

– Нет, не хочется, – мотаю головой.

– Тебе неудержимо хочется спать! Слушай только меня. Ничего вокруг не существует. Только мой голос, только мой голос…

В общем, это гипнотизер оказался, понимаете? Мама решила меня гипнозом лечить от пришельцев и плохого поведения. Ну уж нет! Я так просто не дамся!

– Глаза закрываются, веки тяжелеют… – поет он и пальцами мне в плечи впивается. Вдруг как рявкнет:

– Ты спишь!

Я испугался. Надо его перехитрить, думаю. Закрыл глаза, делаю вид, что сплю.

– Спишь! – шептал он. – Спишь и слышишь только меня. Марцеллия нет, ПИНГВИНа нет, пришельцев нет… Подчиняешься только мне.

Этого только не хватало, думаю. А сам стою, не шелохнувшись, с закрытыми глазами.

– Он спит, Светлана Викторовна, – говорит гипнотизер.

– Что же, он так стоя и будет спать? – спрашивает мама.

– Ничего, это не страшно… Думаю, за три сеанса мы его поправим… Ты не Хранитель планеты, ты Боря Быстров, пионер… – снова мне говорит.

«Ага, пионер, – думаю, – уже почти не пионер и еще не Хранитель».

Чувствую, что спать все-таки хочется. Губу прикусил до крови, сон как рукой сняло.

– Пускай он немного поспит, не будем ему мешать, – говорит гипнотизер.

Я слышу – они на цыпочках уходят на кухню и там продолжают беседу. А меня Катька внизу ждет. Надо срываться. Я глаз приоткрыл, оглядел комнату. Вижу, у моей тахты на столике, рядом с блюдом, целая гора лекарств – баночки, упаковочки и ампулы со шприцем.

Ну и влип, думаю, с этими пришельцами. Размышлял я недолго. Тихо-тихо подкрался к входной двери, отодвинул задвижку – и был таков! Лифта не стал дожидаться, побежал по лестнице вниз.

Катя героически дожидается у подъезда.

– Бежим! – говорю ей. И мы – на пустырь.

У нас на пустыре между домами – трубы, видели? Бетонные такие, огромные. Целый большой штабель. Строители их забыли. Мы в этих трубах в разведчиков играем. Там целый лабиринт. Мы молотками дырки в них пробили, путешествуем из трубы в трубу. У меня там одно место было секретное. Никто о нем не знал. Нужно просунуться в верхнюю трубу, проползти по ней, там дырка вниз, в толстую, где почти стоять можно. По ней в самый конец и направо, в другую трубу. И опять до конца. Здесь труба кончается расширением. И главное – иллюминатор вверху имеется, из которого свет. Там у нас в прошлом году штаб был: три ящика из-под бутылок, накрытые старым одеялом, и огарки свечей.

Мы с Катей туда заползли. Я думал, она испугается. Ползли в полной темноте – я впереди, она за мной. Но ничего. Ни слова не сказала. Пыхтит сзади, но ползет.

Залезли в штаб. Я спички нашел, зажег свечу. Из иллюминатора слабый свет пробивается.

Уселись мы на ящики. У Катьки глаза блестят.

– Рассказывай, – говорю ей.

И Катя рассказала, что после уроков был сбор отряда, на котором Дуня предложила исключить меня из пионеров, а также сообщить в милицию о пропаже ПИНГВИНа. Татьяна Ильинична возражала, не хотела беспокоить милицию по пустякам. Но Дунька проявила твердость и поставила вопрос на голосование. У нас теперь демократия и большинством голосов решили искать ПИНГВИНа через милицию…

– Милиции нам только не хватало… – пробормотал я.

– Татьяна Ильинична попросила только не говорить в милиции, что ПИНГВИН – это космический прибор, – сказала Катя.

– Ты-то хоть в это веришь? – спрашиваю.

– А то нет! – говорит Катя. – Я сразу поняла, что это правда.

– Ну слава богу. Хоть один человек верит… – вздохнул я.

– Почему один?! А Дуня?

– Дуня – предательница! – говорю.

– Бепс, что дальше будешь делать? – спросила Катя.

– Не знаю. Домой не пойду. Заколют лекарствами. А гипноз вообще ненавижу!

– Какой гипноз?

Я ей рассказал про гипнотизера. Катя нахмурилась, потом говорит:

– Сиди здесь. Я сейчас приду.

И уползла по трубе.

Через полчаса она вернулась с портфелем. Там был фонарик, книжка о дореволюционных подпольщиках, бутылка пепси-колы, колбаса и хлеб. И еще какой-то рваный свитер.

– Ночью будет холодно, – сказала Катя.

– Катька, да ты прямо боевая подруга! – обрадовался я.

– А то нет! – отвечает.

Вот вам и тихоня! Уселись мы рядышком при свете, стали вместе книжку читать, как революционеры скрывались от преследования жандармов. Такие книжки только в трубе и читать! И колбасу с хлебом жуем. Отлично!

За иллюминатором уже вечер. Холодно стало. Катя ежится.

– Ты иди домой, – говорю. – Тебе-то за что страдать? И дома будут волноваться.

– А у тебя не будут?

– Ничего. Сами виноваты. Нужно доверять детям, – говорю. А у самого кошки на душе скребут. Мама там, наверное, с ума сходит.

– Вот что, Катерина, – говорю подруге. – Иди домой, по дороге позвони из автомата моей маме. Скажи, что я жив-здоров, но эмигрировал по идейным соображениям. Нашел политическое убежище.

– В трубе? – спрашивает.

– А что? Но про трубу – ни слова.

– Хорошо, – кивнула она.

– Ползи. Завтра принеси чего-нибудь поесть. И бумагу с авторучкой.

– Зачем?

– Писать буду. Для планеты.

И Катя уползла. Мне сразу тоскливо стало. Фонарик зажег, направил луч в трубу. Труба длинная-длинная. И тихо, как в могиле. Неприятно.

Вдруг слышу – писк. Смотрю – из дальнего конца трубы на лучик шагает котенок. Храбрый такой. Я ужасно обрадовался. Все же живая душа! Пригрел я его на груди и растянулся на ящиках. Ничего! Революционеры за правду тоже страдали.

И только я улегся, как в темноте заблистали золотые пылинки, вихрем пронеслись по трубе, взметнулись столбом и стали быстро-быстро лепиться друг к другу.

– Марцеллий! – закричал я.

Точно, это был он – мой рассыльный. В темноте от него исходило сияние. Я обрадовался ему больше даже, чем котенку. А тот, наоборот, испугался – выгнулся подковой и шерсть вздыбил. Шипит от страха.

– Да тихо ты! – котенку говорю. – Это свои.

Марцеллий к нам шагнул, молча руку пожал. Мне показалось, что он чем-то недоволен.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает. – Как сюда попал?

– Нет, это ты как сюда попал?! – кричу я радостно. – Никто же не знает, что я здесь! Кроме Катьки Тимошиной.

– Тимошина? Не слыхал, – покачал головой Марцеллий.

– Да ты садись, садись… – я засуетился, подставил ему ящик. – Колбасы хочешь?

Марцеллий уселся, погладил котенка. Вижу, все еще хмурый. От колбасы отказался.

– Ну рассказывай, – говорю. – Как там на воле?

– Да так себе, – отвечает. – Вчера космические террористы взорвали планету в системе Альфы Центавра. Мы не успели вмешаться.

– Люди погибли? – спрашиваю.

– Там не было людей. Там был общий разум.

– В каком виде?

– В виде запаха, – говорит. – Мылом пахло.

«Ничего себе – разум!» – думаю. Но уточнять не стал. Мне бы с нашим разумом разобраться.

– А как ты меня нашел? – спрашиваю.

– Ну, это просто… – отвечает нехотя. – По твоей волне. От тебя же биологическая волна исходит. Забыл? На нее и лечу. От нас никуда не спрячешься. Пока жив, – добавил Марцеллий.

Последние слова мне не понравились. Что это значит – «пока жив»? Я умирать не собираюсь.

– Ты мне лучше скажи, Бабася, – задушевно так спрашивает Марцеллий, – как поживаешь? Мы в Центре волнуемся.

– А что? – я насторожился. – По-разному поживаю.

Не буду же я ему выкладывать, что меня гипнозом лечат! Стыдно за человечество. Они там небось думают, что все мы на Земле уже подрубились насчет космической цивилизации. А мы – ни бум-бум!.. Не понимаете, что значит «подрубились»? Ну, это значит – имеем понятие.

– Ты что, японский язык изучаешь? – вдруг спрашивает он.

Я глаза выпучил.

– С чего взяли?

– Последняя информация от ПИНГВИНа на японском была, – сказал он. – Реклама какой-то фирмы. «Тошиба», кажется.

– А когда она была? – спрашиваю.

– Сегодня.

– Жив, значит! – я обрадовался. – Слава тебе, господи!

– Кто жив? – не понял Марцеллий.

– Да ПИНГВИН! Его же сперли, – говорю.

– Не понимаю.

– Ну, украли! Пришел какой-то тип, положил в сумку и унес.

– А ты где был?

– А я… был в одном месте. Долго рассказывать.

– Когда это случилось? – спросил Марцеллий.

– Три дня назад.

– Так-так-так… – произнес Марцеллий.

А дальше он рассказал, что в Центре заметили изменение в передаваемой информации. Сначала все было спокойно, читали энциклопедию, дошли до буквы «В», а потом началась неразбериха. Пошли сообщения о женевской встрече, наркомании в капиталистических странах и борьбе сандинистов…

«Дунькина работа! – думаю. – Пока я в больнице был».

А потом ПИНГВИН стал нести и вовсе какую-то околесицу. Передал счет из ресторана, журнал «Плейбой» за позапрошлый год, какие-то объявления о продаже и еще что-то. В Центре за голову схватились. Если у них, конечно, голова есть. Не знаю, чем они там думают.

И вот, наконец, сегодня ПИНГВИН передал русский текст: «Прошу выслать телевизор в наручных часах. Бепс». А еще через некоторое время – рекламу «Тошибы».

– Так, значит, это не ты телевизор просил? – сказал Марцеллий. – Тогда кто?

– Стой! – закричал я.

Марцеллий поднялся на ноги, смотрит.

– Да сиди! Это я не тебе! Я знаю, кто Глюка украл! Юрка Родюшкин, вот кто! Он сразу про телевизор заговорил, когда о тебе узнали!

– Родюшкин? Номер волны? – спросил Марцеллий.

– Откуда я знаю! Это вы там ищите!

– У нас фамилий нет. Только номера. Чтобы сопоставить номер волны и фамилию, мне нужно находиться с этим человеком, – сказал Марцеллий.

– Он не человек. Он паразит! – сказал я.

– У паразитов тоже есть номер, – заметил Марцеллий.

– Ну ладно! Я ему покажу, – говорю.

Марцеллий в комбинезоне порылся, достает часики в целлофане. С виду обычные, циферблат темный. Нажал он кнопочку, на циферблате дикторша возникла. Людмила Жулай. «А теперь познакомьтесь с программой наших передач на завтра», – говорит. Марцеллий другую кнопку нажал, дикторша исчезла, на циферблате цифры появились: 00.05. Это время, значит.

– Давай спать, – говорит Марцеллий. – Время позднее.

– А ты что, со мной останешься? – недоверчиво так спрашиваю.

– У меня командировка на сутки, – сказал он.

Я обрадовался. Все же не одному в этой трубе пропадать! Соорудил пришельцу топчан из ящиков, одеяло постелил.

– Мне не надо, – сказал Марцеллий. – Ложись сам.

– А ты?

– Мы во сне плаваем. Для здоровья полезней, и постель не мнется. Сейчас я от гравитации отключусь…

Он полез рукою за отворот комбинезона, чего-то там переключил и вдруг медленно оторвался от пола и принял горизонтальное положение вдоль трубы. Ровно посередке.

– Ложись, ложись, – говорит. – Чего рот раскрыл?

Я улегся на топчан. Марцеллий надо мною парит, как дирижабль. Котенок снова от страха ко мне прижался. Неприятно, когда над тобою здоровый дядька висит.

Марцеллий понял – поплыл по трубе подальше. Там остановился и затих.

Мы с котенком кое-как заснули. Жестко и холодно. Но ничего. Раз подался в подпольщики – надо терпеть.

Утром Марцеллий уже на ногах, колбасу нам с котенком режет. Сам ничего не ест.

– Как же ты… Как же вы без пищи? – спрашиваю.

– Меня энергией подкачивают. Вместо пищи, – отвечает.

– Значит, вы там, в Центре, ничего не едите?

– А зачем? Понимаешь, наличие пищи создает неравноправие и порождает вражду. Одному всегда лучше кусок достанется, чем другому. Зависть начинается, обжорство… У нас такой проблемы нет. Каждый получает столько энергии, сколько ему нужно. Качество энергии для всех одинаково. Спорить не о чем. Вот у вас утюги, скажем, между собой не воюют?

– Утюги? Не замечал, – говорю.

– Потому что одинаковым электричеством питаются. Двести двадцать вольт, пятьдесят герц…

А я раньше думал, что утюги по другой причине не дерутся. Потому что у них головы нет. Видно, ошибался.

– Вы на Земле тоже к нашей системе придете. Только нескоро. И если мозгов хватит, – сказал Марцеллий.

– Как же… Хватит у нас мозгов… – ворчу.

После таких разговоров колбаса поперек горла стоит. С отвращением жуешь. Вот, оказывается, в чем причина всех несчастий! В колбасе! Потому что у одних она по девять пятьдесят, а у нас с котенком – по два двадцать.

Короче говоря, отправился я Юрку Родюшкина искать, чтобы ему рыло начистить. Марцеллий по хозяйству остался. Я сказал ему, что сдаваться не стану, буду пока соблюдать конспирацию. А то опять куда-нибудь засадят.

В школу нельзя было, схватят сразу. Мама наверняка уже сообщила, что я сбежал. Пробрался к школьному двору, сижу за кустами. Надо Катьку вызвать. Увидел первоклашку, сунул ему записку. «Передай, – говорю, – Тимошиной из шестого „б“. Только чтоб никто не видел!»

На переменке Катька из школы выбежала, озирается. Я ее из кустов поманил. Спрятались мы подальше, я ей все рассказал.

– Ладно! – говорит. – Я Родюшкина живым или мертвым притащу.

– Лучше живым, – говорю. – Мертвый он нам не нужен.

Подождал я следующей переменки, смотрю – Катька с Родюшкиным выходят. Она ему что-то рассказывает, глазки строит. А он уши развесил. Идет за ней, как на ниточке.

Я затаился, словно тигр в засаде. Проходят они мимо, слышу – Катя ему поет:

– …Они на липучках, такого небесного цвета. Очень приятные шузы…

Знает Катька, чем его можно достать! И тут я как брошусь на него сзади! Обхватил обеими руками и потащил в кусты. Катька мне помогает. Родюшкин пикнуть не успел.

А мы его прямиком – во двор соседнего дома и там в подъезд затащили. Приперли к стенке.

– Где ПИНГВИН? – спрашиваю.

Юрка только глазами хлопает.

– Отвечай! – Катька прикрикнула.

– Не знаю… Честное слово, это не я…

Я его тряхнул, а Катька такие глаза сделала, что даже я испугался.

– Не выйдешь отсюда, – говорит, – пока не расколешься!

Ну, в общем, раскололи мы его. Все выложил, как миленький! Но от этого нам легче не стало. Наоборот.

Юрка сказал, что он проговорился про ПИНГВИНа Панасонику. Ну, тому фарцовщику, помните? Панасоник вначале не верил, а потом решил рискнуть. Мало ли, вдруг правда? Узнал от Родюшкина мой адрес и явился к маме под видом биолога.

Дальше ПИНГВИН жил у Панасоника, тот ему подсовывал, что под руку попадется. То счет из ресторана, то американский журнал. А сам в это время связывался с иностранцами. Он хотел обменять ПИНГВИНа на видеомагнитофон. ПИНГВИН-то Панасонику ни к чему.

Юрка Родюшкин Панасоника убеждал, что лучше не менять ПИНГВИНа, а попросить в центре чего-нибудь для фарцовки. Панасоник не верил, что пришлют. Тогда Юрка написал записку про телевизор в часах и сунул Глюку. Тот записку передал, и Юрка с Панасоником стали ждать результата.

Они же не знали, что Марцеллий на мою волну прилетит!

Короче, не дождались они ничего, и вечером Панасоник отнес ПИНГВИНа к одному японцу, представителю фирмы «Тошиба». Тот ему плейер за Глюка дал. Видик пожалел.

– В общем, у японца он теперь, – сказал Юрка.

Не успел я опомниться, как Тимошина так влепила ему по физиономии ладошкой, что даже у меня в ушах зазвенело!

– За что?… – заныл Юрка.

– Как зовут японца? – спросил я.

– Господин Мацуката, кажется…

– Кажется или точно? – я его опять встряхнул.

– Точно.

Я отпустил Родюшкина.

– Можешь идти. Если скажешь кому-нибудь, что видел меня… В общем, если пикнешь – испепелю!

– А ты умеешь? – испугался Родюшкин.

– Чего?

– Пепелить…

– А то нет! – Катька отвечает. – Мы уже двоих испепелили!

Юрка задрожал, как щенячий хвост, и сбежал из подъезда. Вот бы его испепелить!

Я возвратился в трубу, к Марцеллию. Но сперва позвонил маме на работу. Она ведь там с ума сходит, наверное. Первый раз я дома не ночевал. Не считая поездок в пионерский лагерь.

– Мама, это я, – говорю.

– Бабасечка! Господи! Ты где? Что с тобой? – а сама уже плачет.

– Я неподалеку, – говорю.

– Сейчас приду. Скажи только, где ты?

– Не надо, мама. Я выполняю миссию, – сказал я сурово.

– Какую?! Боже мой!

– Я храню планету, – отвечаю еще суровей.

– Ну храни ее, пожалуйста, дома. Ведь ты можешь дома жить? Никто не запрещает, я узнавала, все хранители дома живут, – запричитала мама.

Опять она обманывает… Зачем собственного сына обманывать, вот скажите? Нигде она этого не могла узнать, придумала на ходу, лишь бы я вернулся. Подрывает доверие.

– Нет, я вернусь, когда найду ПИНГВИНа, – отвечаю.

– Мы тебе купим другого! Дунин папа привезет!

– Мне другой не нужен. Не волнуйся: у меня все в порядке. Живу хорошо, – сказал я и сразу повесил трубку, потому что сил не было слышать, как мама рыдает.

Залез в трубу. Марцеллий читает книжку про дореволюционных подпольщиков.

– Интересные, – говорит, – факты вскрываются!

– Сейчас я еще интереснее расскажу, – отвечаю. Уселись мы на ящики, и я поведал ему про Панасоника. Стыдно было – не передать! Представляете, в кои-то веки появилась возможность космического контакта! И все срывается! Из-за кого? Из-за фарцовщика! В голове не укладывается.

– А что, у вас так принято? – осторожно поинтересовался Марцеллий.

– Что принято?

– Ну… воровать… Вещи выменивать у иностранцев… – говорит Марцеллий, но мягко, чтобы человечество не обидеть.

– Не принято, но делают, – отвечаю.

– В энциклопедии про это не написано.

– Еще бы! – говорю.

– Чего же ты нам не дал знать? Это важно для планеты, – упрекнул Марцеллий.

– Мы с этим боремся. Скоро искореним, – говорю. – Зачем вам знать лишнее?

Марцеллий обиделся.

– В жизни ничего лишнего не бывает, Бабася. Ты уж, пожалуйста, правду нам передавай…

– Как мне ее передавать? ПИНГВИН-то у японца!

Стали мы думать. Сначала хотели, чтобы нам прислали нового ПИНГВИНа из Центра. Но с этим сложно. Все ПИНГВИНы на учете, по одному на планету. А тут получится два – у японца и у меня. И неизвестно, что станет передавать японский ПИНГВИН. Не информация будет, а каша.

Тут приползла по трубе Катька. Принесла с собою хлеба и яиц.

– Яйца вареные? – спрашиваю.

– Сырые. Не смогла сварить. Подозрительно, – отвечает.

– Эх, яичницу бы сейчас… – вздохнул я.

Марцеллий оживился.

– Давайте сделаю вам яичницу, – предложил он.

– В чем только?

– Сковородку могу дома стащить, – сказала Катя. – А где газ достать?

– Ничего, я без газа, – говорит Марцеллий.

Катька тут же исчезла, через десять минут возвращается с алюминиевой сковородкой. Из Катьки подпольщица бы получилась крутая! И даже масла кусочек принесла!

Марцеллий ставит сковородку на ящик, разбивает яйца – и туда!

Достает из кармана ту самую дудочку, что я у него в первый раз видел. Нажимает какие-то кнопки на ней, потом свистит.

И сразу же вокруг сковородки образуется легкое сияние, а яйца с маслом начинают шипеть. Аромат в трубе возник очень приятный. Через минуту яичница изжарилась. Марцеллий дунул в трубочку – сиянье пропало.

Мы с Катькой на яичницу навалились. Прямо из сковороды.

– Как это делается? – спросил я, жуя.

– Очень просто. Это энергетический клапан, – показал Марцеллий дудочку. – Вроде бы как водопроводный кран. Набираешь программу, задаешь координаты, и энергия стекается куда нужно. Можно что-то подогреть, можно заморозить, а можно кусочек пространства перенести в другое место.

Он набрал на дудочке новую программу, свистнул, и над нашими головами на потолке трубы зажегся светящийся шарик. Почти как электрическая лампочка. В трубе светло стало.

– Классно, – говорит Катька.

От этого светящегося шара потеплело. Сидим мы втроем, нам уютно. Хотя, если вдуматься, картина дикая! В бетонной старой трубе сидят космический пришелец, Хранитель планеты и девчонка. Связистка с волей… Кстати, связистка рассказала, что выпытала у Родюшкина дополнительные сведения об этом японце. Господине Мацуката. Оказывается, он представитель фирмы «Тошиба» на выставке, которая в Гавани. Средства вычислительной техники и связи.

– Завтра я к нему наведаюсь, – говорю. – Разговор есть.

– Ой, смотри! – говорит Катька. – Не отдаст он ПИНГВИНа так просто.

– Почему просто? Я его обратно на часики выменяю, – показал я подарок Марцеллия.

Марцеллий стал собираться в дорогу.

– У вас тут хорошо, а дома лучше, – говорит.

– А кто там вас ждет? – поинтересовалась Катя. – У вас есть близкие?

Марцеллий как расхохочется.

– У меня там все близкие, дальних нет, – говорит. – Мы все – одна семья. Вы тоже к этому придете, только не скоро.

– И если мозгов хватит, – добавляю я. – Знаем.

– А шарик будет гореть, когда вы улетите? – спросила Катька.

Марцеллий задумался, вздохнул, потом снова вынимает дудочку из кармана.

– Вот что, – говорит, – я вам ее оставлю. Может, пригодится.

И он объяснил, как пользоваться энергетическим клапаном. Все кнопочки показал. Штука действительно классная! Качает энергию прямо из космоса. Может даже перемещать энергетически с места на место, хоть на другую планету.

– Только нужно правильно задать координаты, чтобы не промахнуться, – сказал Марцеллий.

– И к вам в Центр можно попасть? – спрашиваю.

– Почему нет? Только не советую, – сказал Марцеллий. – Во-первых, мне потом не отчитаться, слишком много энергии растратите. Во-вторых, там у нас форма жизни другая.

– Как это? – спрашиваем с Катькой.

– Ну, не в виде людей. Это я здесь такой – с головой и руками. Чтобы легче было с вами общаться. А там я… другой, – Марцеллий загадочно пошевелил пальцами.

– Какой? – Катька не выдержала.

– В виде света. Мы все в виде света. Но это долго объяснять. – Марцеллий заторопился, лег на ящики, набрал координаты на трубочке и свистнул.

Он успел сунуть дудочку мне и начал быстро растворяться в воздухе.

– Прилетайте еще, не забывайте нас, – сказала Катя.

– Пока! – Марцеллий помахал уже почти растаявшей рукой.

Он исчез. Остался только светящийся жаркий шарик над нашими головами, освещающий длинное дуло трубы. И дудочка с кнопками у меня в руках.

Мы погрустили немного, когда одни остались. Я попытался представить, как Марцеллий в Центр прилетает, где все в виде света… Светло у них там, наверное! Не то что здесь, в трубе, хотя ихняя лампочка и горит.

А дальше мы с Катькой на дудочку перекинулись. Стали ее исследовать. Зажгли еще пару лампочек. Стало жарко, как в бане. Мы лишние лампочки потушили.

И тут у меня родился план.

– Если этот Мацуката ПИНГВИНа менять не захочет, – сказал я, – то придется выкрадывать.

– Ой! А как? – Катя спрашивает.

– С помощью дудочки. Мне главное – до Глюка добраться. А там я быстренько кусочек пространства с собою и Глюком перекину в другое место.

– Куда?

– Да хоть обратно в трубу. Или домой, – говорю.

– Надо попробовать. Так сразу может не получиться, – сомневается Катя.

Вообще она правильная девчонка. Рассудительная. На велосипеде ездить – и то надо учиться. А тут путешествие без колес и дороги. Надо испытания провести.

Но как? Вылезать из трубы опасно, могут обнаружить. Катька сказала, что меня уже милиция ищет вместе с ПИНГВИНом.

Решили провести малые испытания прямо здесь, в трубе. Катька ушла в дальний конец, отсчитала шагами двадцать метров. А я стал координаты на кнопочках набирать.

Там система простая. Задаешь сначала радиус в метрах. Он отсчитывается от кончика дудочки. Это значит, что кусок пространства в виде шара с таким радиусом будет перемещен. Потом задаешь расстояние, на которое нужно переместиться, а направление указываешь дудочкой. А можно задавать точку пространства в виде географических координат.

Ну, наших географических координат мы не знали. Решили по направлению. А в качестве объекта эксперимента избрали котенка. Животные не раз служили науке.

Радиус котенка, то есть радиус шара, в котором он помещается, я взял на глаз. С небольшим запасом. Я взял двадцать сантиметров. Затем я приставил дудочку к уху котенка, чтобы отметить центр шара, и набрал радиус. Котенок сидел на ящике, ничего не подозревая…

– Ну? – спросила Катя с того конца трубы.

– Сейчас…

Я набрал расстояние в двадцать метров, направил дудочку вдоль трубы к Катьке и дунул.

Котенок шерсть вздыбил и… исчез вместе с куском одеяла и ящика. Смотрю – на том месте идеально круглая дыра.

– Ой! – кричит Катя.

Я к ней. А котенок уже у нее в руках. На полу валяется круглый кусочек одеяла и планочки от деревянного ящика. Аккуратно так по кругу вырезаны, будто лобзиком.

– Не слабо, – говорю, а у самого мурашки по коже. Все-таки немножко сверхъестественно. Но надо привыкать.

– Давай теперь ты, – говорю Кате.

– Что я?

– Отправляй его назад, – и протягиваю ей дудочку.

Катька испугалась. Я ее подбодрил, показал, как надо транслировать котенка, и ушел назад, к лампочке.

Через пять секунд смотрю – прямо перед моим носом появляется в воздухе едва светящийся шар. В нем котенок и еще что-то. Свечение тут же исчезает – и котенок плюхается вниз на все четыре лапы. А вместе с ним грохнулся кусок бетона из трубы. Вырезан аккуратно в форме чечевицы.

Котенок мяучит. Наклонился я к нему и вижу – нету кончика хвоста! Будто отрезало. Тут Катька подбегает, плачет. В руках держит этот самый кончик, сантиметра два. Он, как видно, в шаре не уместился, махнул им котенок, что ли?

Я похолодел. Опасный приборчик оставил нам Марцеллий! А что если бы Катька промахнулась и котенок с куском бетонной трубы попал внутрь меня?! Ему же все равно, где образовываться – в воздухе или в желудке! Кошмар! Этак, если координаты задать неправильно, вполне можно без башки куда-нибудь залететь!

Котенок мяукать перестал. Катька ему кончик хвоста перевязала тряпочкой, от носового платка оторванной. С энергией шутить нельзя!

В общем, сидим мы с Катькой в трубе, и впечатление такое, будто у нас за пазухой атомная бомба! Представляете?

Вскоре Катя ушла. Я соорудил себе с помощью дудочки кубик пространства с температурой плюс двадцать пять по Цельсию, лампочку убрал, и мы с котенком в этом кубике уснули.

Утром я дудочку в карман – и на выход. Вылез из трубы, осмотрелся и поехал в Гавань. Там стоит стеклянный павильон для выставок. Денег у меня не было, кое-как протырился мимо контролерши. Народу – тьма! Я хожу, а дудочка в кармане прямо шевелится. Чувствую себя этим… всемогущим. Могу любого забросить хоть на Луну. Даже милиционера.

Нашел павильон фирмы «Тошиба». Стоят телевизоры цветные, на всех экранах Брюса Ли показывают. А я сейчас сильнее, чем Брюс Ли! Прямо зверское чувство силы. Хочется применить, но лучше бы в мирных целях.

Японцы все при галстуках, одинаковые. Я подошел к одному, спрашиваю: «Не знаете ли, где господин Мацуката?». И тут он меня огорошил.

– Господин Мацуката, – говорит, – вчера улетел в Токио.

– Как улетел?! – кричу.

– Самолетом, – отвечает, а сам по-японски улыбается.

– Он с птицей улетел? С пингвином?

– О да! Йес! С птицей.

Ну все! Кранты! ПИНГВИН в Токио попал! Панасоника испепелю! Напущу на него энергию из космоса в миллион градусов! Будет знать.

Поехал я без билета домой. То есть в свое убежище. По дороге думаю: что делать? Надо лететь в Токио, не иначе. У меня опять мурашки по спине.

Еле-еле дождался Катерины. Она опять приползла с едой – мне и котенку.

– Вот что, Катя, – говорю. – Ползи в библиотеку, узнавай координаты Токио. Только поточней. С точностью до секунд. И заодно наши координаты, чтобы мне назад возвратиться.

– Ты что задумал?! – у нее глаза квадратные.

– Слетаю в Токио. Ненадолго.

– А международный паспорт?

– Плевал я на паспорт. У меня дудочка волшебная.

Катьки долго не было. Я успел собраться с духом, прикинул мысленно, как я там буду искать этого господина Мацукату. Хорошо бы переводчика с собой захватить. Но где его взять? И кто согласится? Вот вы бы согласились ни с того, ни с сего в Токио лететь? Да еще не самолетом, а неизвестно как!

Катька приползла, запыхавшись. Совсем я ее загонял своими поручениями. Но держится героически. Принесла листочек, на котором координаты Токио, Ленинграда, Москвы, Нью-Йорка, Парижа и Лондона.

– Зачем так много? – спрашиваю.

– На всякий случай. Мало ли куда этот Мацуката вздумает прогуляться.

– Где взяла?

– В библиотеке Пулковской обсерватории. Сказала, что работаю красным следопытом.

Я ее похвалил. Катька вынимает из кармана плаща маленькую такую сумочку. Косметичку. А в ней нитки и иголка. Берет она мою куртку и начинает зашивать – хлястик оборвался, и клапаны на карманах болтаются.

– Чтобы ты в Японии выглядел прилично, – говорит.

Я чуть не прослезился. Все-таки у девчонок это в крови. Я имею в виду – забота. Правда, не у всех.

Пока она шила, я дудочку настраивал на координаты Токио. Кусок пространства, который я туда хотел захватить, ограничил радиусом в два метра. Чтобы с запасом, а то оттяпает чего-нибудь, как котенку хвост.

– Когда буду улетать, отойди подальше, – наставляю Катьку.

– Угу, – она нитку перекусывает.

– Если меня долго не будет, маме позвони. Скажи, что я выехал за границу, чтобы она не волновалась.

– Поняла.

– Ну, присядем на дорожку. – Я куртку надел и уселся на ящик.

Катерина рядом уселась, опечалилась.

– Что я тут без тебя делать буду?

– Будешь котенка кормить, – отвечаю.

Только я хотел ее отогнать, чтобы без помех улететь в Токио, как в трубе раздался крик:

– Вот они!

И сразу же из темноты показались две морды – Юрки Родюшкина и Панасоника. Свирепые, как акулы. Выследили!

– Вот этот меня бил, – Юрка ткнул в меня пальцем и назад отступил.

Я слегка растерялся. Захотелось сразу их испепелить, но надо дудку настраивать. На ней же координаты Токио!

Панасоник шагнул ко мне, увидел дудку и вырвал ее у меня их рук.

– Отдай назад, урла несчастная! – закричал я.

– Урла? – он улыбается. – А ты, оказывается, музыкант, Бепс? Вот не знал. Фирменная флейта.

Я только хотел на него броситься, как он поднес дудочку по рту и дунул в нее. Проверить хотел, наверное.

Представляю изумление Юрки Родюшкина, когда перед ним образовалась круглая дыра радиусом в два метра! Не хотел бы я быть на его месте!

Да и на своем не хотел бы я быть! Потому что мы втроем, конечно, тут же улетучились. Катька, я и Панасоник. Точнее – вчетвером, потому что котенок тоже в этот шар попал.

Теперь-то я знаю, что это длилось ровно одно мгновение. Но ощущение я запомнил на всю жизнь.

Во-первых, меня не стало. И в то же время я был. Не знаю, как объяснить. Я почувствовал легкость, меня будто оторвало от земли и стало затягивать вверх, в какую-то воронку. То есть не меня самого – меня-то не было! – а что-то другое, что от меня осталось… Нет, это невозможно объяснить… Надо почувствовать.

Ни рук, ни ног, ни головы! Одна душа. Вы не знаете, что такое душа? А я знаю. Это когда все видишь и чувствуешь в тысячу раз сильнее, чем раньше, но тебя нет. Мне почему-то песенка вспомнилась, которую Кристина пела: «Я был сияющим светом, я был полетом стрелы…».

И Землю я увидел – сразу всю – такой красивый голубой шарик, почему-то очень маленький. Он летел в кромешной тьме, и за ним оставался шлейф из света. Жутко красиво!

Я раньше знал, что Земля – планета, а тут наконец это понял. Маленькая одинокая планета в черном космосе.

Беречь ее надо.

Но эти мысли потом пришли, а тогда размышлять было некогда, потому что нас швырнуло прямо в Токио.

Вы никогда не образовывались из пустоты? Ну, как в телевизоре: только что не было никого, и вдруг человек в кресле сидит? Не пробовали так?

А я пробовал.

Мы возникли в Токио одним щелчком, будто нас включили. И не просто в Токио, а на ровной зеленой лужайке. Травка пострижена, умыта, из травки камни торчат. Не очень большие, но и не маленькие. Типа валунов.

Я потом узнал, что это у них называется «сад камней».

Конечно, нам жутко повезло. Могли бы возникнуть посреди улицы, а движение там – ого-го! Или плюхнуться в пруд и сразу пойти ко дну. Обидно – в кои-то веки прилететь в Японию и сразу пойти ко дну!

Значит, оказались мы в саду камней. В этот сад японцы ходят отдыхать душой. Допустим, у них неприятности на работе, стачка какая-нибудь – они идут себе в сад камней и созерцают. От этого им легче становится. Понимаете?

Теперь представьте японцев, которые отдыхают от стачки, смотрят на свои валуны. И вдруг – трах-тарарах! Прямо посреди лужайки появляется кусок русской бетонной трубы, а в том куске – три человека и котенок!

Может, японцы сразу не сообразили, что труба – русская, но все равно страшно!

К тому же мы с Панасоником рвем друг у друга дудочку, а Катька молотит его кулаками по спине. Котенок шипит, естественно.

У японцев челюсти отпали. Японцы сами стали, как валуны. Такие же неподвижные.

Тут мы замечаем, что мы в Японии. Перестаем драться, озираемся из трубы. Появляется даже желание раскланяться, как на сцене, потому что японцы смотрят на нас со страхом и восхищением.

Японцев немного было, человек семь.

– Вылезай из трубы! – это я шепотом Панасонику.

– Где мы? – он трясется от страха.

– Где-где?! В Токио, не видишь?!

Тут Катька меня просто поразила! Выпрыгнула из трубы на зеленую травку с котенком на руках, сделала перед японцами книксен и говорит:

– Господа японцы! Мы прибыли к вам с визитом доброй воли из Советского Союза. Кто из вас говорит по-русски?

Японцев как ветром сдуло. Женщины подхватили свои кимоно – и бегом по аллее! Катька удивленно посмотрела им вслед:

– Что я такого сказала?

Панасоник наконец очухался, тоже вылез на траву, нагнулся, пощупал.

– Хы! – говорит. – Настоящая…

Смотрим, от домика с черепичной крышей, что вдали, бегут к нам трое. Пожилой лысый японец и два полицейских в касках. Подбежали, быстренько сложили ладони, поклонились. И лысый что-то залепетал по-японски.

Я толкнул Панасоника.

– Ну ты, фарца! Скажи им что-нибудь. С туристами-то ведь общаешься.

Панасоник и вправду что-то вякнул по-ихнему. Японцы переглянулись.

– Что ты им сказал? – спрашиваю.

– Спросил, нет ли у них чего на продажу.

Тут Катька наконец догадалась. Она ткнула себя пальцем в грудь, потом указала на нас и отчеканила громко:

– Ра-ша! Ю-эс-эс-ааа!

Японские полицейские разом выхватили из карманов портативные рации и стали в них что-то говорить.

И началось!

Через три минуты приехали два фургона и легковой автомобиль. Из одного фургона высыпали полицейские, из другого – врачи. Из легковой машины вылезли три хорошо одетых японца. Один из них оказался переводчиком.

Пока полицейские зачем-то устанавливали вокруг сада камней сетчатое ограждение, а врачи возились с какой-то аппаратурой, мы беседовали с господами через переводчика. Они оказались из министерства иностранных дел.

Вокруг сетки уже бегали журналисты и фотографировали нас издали через сетку. Полицейские их ближе не пускали.

Господа сначала обратились к Панасонику, считая его старшим. Но этот гад только тыкал в меня пальцем и плаксиво приговаривал:

– Это все он! Я не виноват!

Японцы начали переговоры со мной. Я решил говорить правду, только немного соврал. Я не хотел рассказывать, зачем мы прибыли в Японию. Сказал, что назначен Хранителем планеты, обследую свое хозяйство, решил заглянуть в Японию… Эти товарищи, что со мной, мне помогают. А котенок просто так. За компанию.

– Как вас зовут? – невозмутимо спросил переводчик.

– Бабася, – почему-то сказал я.

– Бабася-сан, представьте нам своих помощников, – попросил переводчик.

Ну, я представил. Моих помощников звали Катюша-сан, Панасоник-сан и котенок-сан. «Сан» – это такое словечко, которым японцы пользуются, чтобы выразить уважение. Вроде как «уважаемый товарищ».

Японцы глазом не моргнули. Записали наши имена в блокноты. Сказали только, что Панасоник – тезка известной ихней фирмы, которая магнитофоны делает. Затем они попросили разрешения увезти наш летательный аппарат на обследование.

– Какой летательный аппарат? – спрашиваю.

Они на огрызок бетонной трубы показывают. Думают, что мы в ней прилетели. Я разрешил. Пусть обследуют и удивляются, как это у русских даже бетонные трубы летают!

Про дудочку я им – ни слова. А то плюнут на международное право и украдут. Знаю я их! ПИНГВИНа уже украли.

Правда, о ПИНГВИНе и господине Мацукате я пока тоже помалкиваю. Говорил о биополях, биоволнах, о Центре Вселенной и о том, как нужно хранить планету. Главным образом, не ссориться по пустякам. Японцы кивали, записывали. Потом трубу погрузили краном на грузовик – увезли.

К нам врачи подступили. Мы отказывались, а они очень вежливо, но твердо говорят: надо! Вы, мол, приехали издалека. Может быть, больны. Чего доброго, нас заразите.

Стали кровь брать на анализ, мазки из горла, рентгеном просветили. Все это прямо здесь, среди камней для созерцания, внутри железной сетки.

Народу вокруг нее собралось – тьма! Все глазеют, прямо как у нас. Делать им, что ли, нечего?

Под конец сделали нам каждому по три укола каких-то прививок. И разрешили общаться с журналистами.

К этому времени уже телевидение приехало, стулья поставили, столики. Операторы бегают, снимают… Мы потихоньку освоились – каждый уже с тремя журналистами сразу разговаривает. Я им что-то про экологию вкручиваю, Катюша-сан рассказывает о проблеме эмансипации женщин… Катька-то, оказывается, начитанная! А этот гад все про шмотки – где, что и почем.

Катька вдруг в ладоши захлопала, чтобы внимание привлечь, и говорит:

– Граждане японцы, может, накормите котенка? Он проголодался с дороги!

Переводчик перевел. Японцы забегали, заулыбались, принесли котенку специальных кошачьих консервов и молока.

Заодно догадались, что мы тоже голодные. На столики тарелки с бутербродами поставили и бутылки с соками.

Сижу я в саду камней, тяну из соломинки ананасовый сок и ем бутерброд с крабами. Хорошо быть Хранителем! И все на халяву, заметьте!.. Не понимаете? «На халяву» – значит даром.

Панасоник – ногу на ногу, американской сигаретой дымит, автографы раздает направо и налево. Смотреть противно! А телевидение все это снимает. Я не удержался, шепнул ему:

– Ты не очень-то разъедайся! Фирма счет пришлет. Мы-то с Катькой здесь в служебной командировке, а ты – частное лицо!

Он аж дымом поперхнулся.

На прощанье хозяин сада камней, тот лысый старичок, сказал, что установит мемориальную табличку. Что, мол, так и так, побывал здесь Хранитель планеты со своими соратниками…

А потом нас под ручки – и повезли в отель.

Расселили нас по одному в отеле «Фудзи». Хорошо хоть комнаты рядом! К каждому приставили гида – ну, это провожатый – и переводчицу. Мне симпатичная такая попалась, звали ее Тэйко-сан.

Отсчитали каждому по сотне иен на карманные расходы. Я поначалу не хотел брать, но потом передумал. Сказал только Катьке и Панасонику, чтобы они все расходы записывали – до последней иены. Наверняка отчитываться придется!

Панасоник сразу по магазинам побежал, гид и переводчица за ним. А мы с Катюшей уселись у меня в номере за полированным столом. Тупо сосем пепси-колу из соломинок. Катя котенка гладит. Ну почти как в трубе.

Обслуживающий персонал – в сторонке. Сидят, ждут. Ловят каждое наше движение.

– Господа, – говорю, – шли бы вы к себе. Мы хотим остаться наедине. Эскьюз ми, плиз.

Они поклонились все и вышли гуськом.

– Вот влипли… – Катька вздыхает.

– Можем хоть сейчас назад, – я ей дудочку показываю.

– А ПИНГВИН? Давай узнавай быстрей, где этот Мацуката!.. И распорядись, чтобы телеграмму домой дали. Родители там с ума сходят, – Катька командует.

– Вот ты и распорядись, – говорю я.

– Ты у нас главный. Я, что ли, Хранитель?

Вот так вечно – за все отвечать Хранителю.

Я стал раздумывать, как лучше: дать домой международную телеграмму или вызвать Ленинград по телефону? И так и так родители будут в обмороке. Это факт.

Тут приходит Панасоник. Рот до ушей, доволен жутко. Показывает нам какую-то фигню, запечатанную в целлофан.

– Что это? – спрашиваю.

– Горнолыжные крепления, фуфло! Знаешь, за сколько их у нас можно толкнуть?

– Сам ты фуфло! Тебе все бабки!

Панасониковская переводчица глазами хлопает: не понимает нашей речи. Ее таким словам в университете не учили, понятно…

– Ладно! Давайте отдыхать! – командую я. – Завтра во всем разберемся.

Соратники ушли.

Горничная принесла ужин: рисовые котлетки и желе из морской капусты. Я котлетки съел, а желе выбросил в унитаз.

Посмотрел перед сном японскую рекламу по телевизору и заснул на широкой кровати.

Спал поперек, назло их буржуазным предрассудкам.

Непривычно, конечно, было. Сроду такой истории со мной не случалось. Чувствуешь себя, как во сне. Хорошо хоть, что в любой момент проснуться можно. Свистнул в дудочку – и улетел домой, к маме…

Хотелось, чтобы в Токио мне приснилась мама. Но она не приснилась, а явилась во сне Дуня Смирнова с крокодилом величиною с электричку и стала бранить меня за низкий идейный уровень. Утром опять появляются все: горничная с кофе, гид с рекламными проспектами и Тэйко-сан с пачкой газет. Улыбаются по-страшному, будто я ихний японский бог. Кто у них там? Будда, что ли?

Пью кофе, просматриваю газеты. На первых полосах – наши фотографии в саду камней. Панасоник бутерброд заглатывает, Катька с котенком и я – важный такой, щеки надуты. Под фотографиями – иероглифы японские.

– Что там написано? – спрашиваю у Тэйко.

– «Бабася-сан – Хранитель планеты из России», – переводит Тэйко-сан. Я попросил ее перевести всю статью. Она мне милым своим голоском передала все то, что я вчера рассказал журналистам. Про Центр Вселенной, про Марцеллия и экологию. Все так серьезно, с полным доверием.

Не успела она дочитать, как открывается дверь и в комнату вбегает человек в сером костюме. Я сразу понял, что наш. Такое у него лицо было. Советское.

Дышит тяжело, вспотел. Увидел японцев, что-то им сказал по-японски и ко мне обращается:

– Ты как сюда попал? По какой линии? Как тебя зовут?

– Позвольте, – отвечаю вежливо. – Мы с вами не знакомы. Представьтесь, пожалуйста.

– Бубликов, – отвечает. – Сотрудник советского посольства… А ты вправду русский?

– Прошу вас, господин Бубликов, мне не «тыкать», а называть на «вы». Так естественнее для человеческого достоинства, – говорю. – А оно от возраста не зависит.

Это мне Дмитрий Евгеньевич вспомнился, наш историк.

Бубликов еще больше вспотел. Вижу – убить меня хочет, но пока не может.

– Назовите вашу фамилию, – говорит грозно. По какой линии вы прибыли в Японию? Где ваш международный паспорт?

Я фамилию назвал и даже сказал, где живу. А в Японию, говорю, прибыл по космической линии.

– По космической программе? – он не понял. – Какое вы к ней имеете отношение?

– Я – Хранитель планеты, – заявляю.

– Перестаньте дурака валять, Быстров! – шипит он. – Это не игрушки! Дело пахнет международным скандалом!

Совсем меня заманал! Что, вы опять не понимаете? Почему вы наших слов не понимаете? Сейчас все так говорят. «Заманал» – это что-то вроде «надоел», «сильно пристаешь».

– А эти ваши… соратники? Они кто? – спрашивает.

Я ему сообщил данные Тимошиной, а с Панасоником, сказал, пусть сам разговаривает. Я, кроме клички, ничего про него не знаю и знать не хочу.

– В общем, – говорит Бубликов, – я все сейчас передам по дипломатическим каналам. А вы пока собирайтесь. И из страны вас будут выдворять. В двадцать четыре часа.

На меня такая злость напала! Как он смеет разговаривать так с Хранителем планеты! Я дудочку в кармане нащупал. Дай-ка, думаю, выдворю из страны самого Бубликова. И не в двадцать четыре часа, а мигом. Вышвырну его, как котенка, пускай он в своем министерстве объясняется!

Но не стал. Пожалел. Выгонят ведь Бубликова из дипломатов. А у него, наверное, семья, дети…

– Можете передавать все, что угодно. Не забудьте оповестить наших родителей, они волнуются, – говорю Бубликову. – А уеду я отсюда с соратниками не раньше, чем закончу дела по хранению планеты.

– Опять ты за свое?! – шипит.

– Вы газеты читаете? – спрашиваю. – Вот тут везде написано, что я – Хранитель.

– Да они напишут, что ты Иисус Христос! Лишь бы сенсация! Лишь бы деньги заработать!

– Напрасно вы так о журналистах дружественной державы, – укоряю я Бубликова.

Бубликов плюнуть хотел, но сдержался. Вспомнил, что он дипломат.

Опять что-то сказал японцам и ушел.

Вот что мне нравится в японцах – так это воспитанность. Не лезут они не в свои дела. У нас бы сразу накинулись: «Что он сказал? Зачем приходил? Чего хочет?». А эти – сидят, улыбаются. Им до лампочки, зачем Бубликов приходил. Или делают вид.

Тут двери снова распахиваются, входят вчерашние министерские чиновники и приглашают на пресс-конференцию. Говорят, что журналисты из семидесяти трех стран хотят со мной говорить. А тринадцать телекомпаний будут наш разговор записывать на пленку.

Ну, я, конечно, похолодел, как стаканчик с мороженым. Но виду не подаю.

– Я согласен, – отвечаю сурово.

Пока меня везли в лимузине на пресс-конференцию, я думал.

Понял, что теперь мне не выкрутиться. Японцы меня достали. Раньше я все доказывал, что я – Хранитель. Тратил на это силы и энергию. И нервы, кстати. А мне никто не верил, задвигали меня подальше. Пока в трубу не задвинули.

А тут – нате, пожалуйста! Никто бровью не повел. Сразу во всех газетах напечатали. Со всех стран сбежались на пресс-конференцию. Говори, мол, Бепс! Мы тебя внимательно слушаем.

А что я им скажу?!

Короче говоря, привозят меня на машине к какому-то многоэтажному зданию из стекла и алюминия. Открывают дверцу. Я выхожу, как президент, и направляюсь к дверям в сопровождении японских чиновников. Хорошо, что Катька хоть куртку подшила, хлястики не болтаются. Но курточка все равно грязноватая и поношенная.

Ничего! Пусть видят, что Хранитель шмотками не интересуется.

Сзади подкатывает еще один лимузин, из него Катьку с Панасоником высаживают. На лимузинах, между прочим, красные флажки Советского Союза и белые с красным кругом – Японии.

Я курточку снимаю, остаюсь в школьной форме. При пионерском галстуке. На ладони поплевал, волосы пригладил. Где журналисты? Давайте их сюда!

Ввели нас в зал, прямо на сцену, где длинный стол стоит, уставленный микрофонами. А в зале – полно народу с магнитофонами и фотоаппаратами. Телекамеры стоят, яркие лампы светят.

Я Панасонику успел шепнуть:

– Будешь трепаться, что у нас с вещами туго, – испепелю!

Уселись.

Мы – в центре, чиновники – по краям. Маленькие наушники на голову нацепили, чтобы понимать, что происходит.

Главный чиновник встал и начал говорить по-японски. В наушниках переводят по-русски, чего он там говорит.

А говорит он, что вчера, мол, приборы зафиксировали жуткую магнитную бурю, после чего в саду камней был обнаружен летательный аппарат в виде обрезка бетонной трубы из Советского Союза, а в нем – находящиеся здесь лица.

Тут он указал на нас.

Поскольку средствами обнаружения Японии, говорит, не было зафиксировано нарушение воздушной или морской границы, то остается предположить, что указанные господа прибыли в Японию каким-то космическим образом. Руководитель экспедиции по имени Бабася-сан утверждает, что является Хранителем планеты Земля. Назначен на эту должность Центром Вселенной. Этот факт, говорит главный чиновник, вызвал большой интерес прессы. Поэтому, мол, мы и пригласили вас, господа, на пресс-конференцию. Можете задавать вопросы.

И уселся.

«Ну, держись, Бабася!», – подумал я про себя. Весело стало и горячо, как перед дракой.

В первом ряду дядечка с бородкой руку вскинул. Спросил по-английски.

– Почему вы решили, что труба из Советского Союза? – слышу перевод.

– Потому что во всем мире давно уже применяются трубы из пластика, – отвечает японец. – Бетон только в СССР.

А дальше вопросы посыпались, как из ведра.

– На каком принципе работает космический летательный аппарат?

– Кто отбирал вас для участия в экспедиции?

– Какое у вас задание?

– Что хочет передать Катюша-сан сверстницам из Сингапура?

Тэйко-сан только успевает вопросы по-русски записывать и подсовывать мне.

Я ладошку поднял.

– Тихо, господа, – говорю. – Давайте по одному.

Смотрю, в зал вбегает Бубликов. Чем-то взволнован. Держит в руках листок бумаги.

– Разрешите мне! – кричит. – У меня заявление ТАСС!

– Пусть зачитает, – разрешил я.

Бубликов встает перед сценой лицом к залу, подносит листок к глазам, как близорукий, и начинает читать:

– «Как стало известно в советских информационных кругах, вчера на территории Японии, в городе Токио, обнаружены трое советских граждан: Борис Быстров, Екатерина Тимошина и Виталий Скворцов, причем первые двое являются несовершеннолетними. ТАСС уполномочен заявить, что указанные лица попали в Японию без ведома соответствующих советских органов, следовательно, противозаконным путем. Советские органы ведут расследование. ТАСС категорически опровергает слухи, что указанные лица имеют отношение к советской космической программе, и требует немедленного возвращения советских граждан на Родину».

Наступила тишина. Журналисты в блокноты строчат. Телеоператор – к сцене и снимает меня крупным планом. Камера у него на плече. А Бубликов перевел дух, вытер платком лоб и говорит:

– Наше посольство считает, что притязания пионера Быстрова на хранение планеты являются надуманными и беспочвенными. Перед нами несовершеннолетний авантюрист!

Меня прямо подкинуло на стуле! Рука сама в карман полезла за дудочкой. Сейчас заброшу Бубликова на Луну! Будет знать, какой я авантюрист!

Не успел я ничего сделать, как Катька хватает микрофон и кричит на Бубликова:

– Как вы смеете! Нам Марцеллий яичницу жарил! Яичница тоже, по-вашему, надуманная? А мы ее ели! Вот! Бепс правду говорил, а ему никто не верил. Ни школа наша, ни ваш ТАСС!.. Бепс, докажи им!

– Ладно, – говорю. – Сейчас узнают… Подойдите ко мне, пожалуйста, – это я Бубликову.

Тот подходит к самой сцене, но с опаской. Я поднимаюсь из-за стола, подхожу к Бубликову, смотрю на него со сцены сверху вниз. Потом дудочку достаю, обернутую в Катькину записку с координатами разных городов.

– Видели? – говорю. – Сейчас будет фокус-мокус.

Набираю я на дудочке координаты города Москвы, приставляю кончик ко лбу Бубликова и задаю радиус – два метра, хотя Бубликов и до ста восьмидесяти не дотягивает.

Бубликов застыл, как кролик, смотрит на меня снизу.

– Ты чего это… – бормочет.

Я отскочил от него подальше, чтобы тоже не улететь, да как свистну в дудочку!

Шар-рах!

Был Бубликов – и нет его! В полу дыра, из сцены полукруглый кусок вырезан. Края слегка оплавлены и легкий дымок.

В зале – мертвая тишина. Все смотрят на то место, где только что стоял Бубликов. А ведущий, заикаясь, по-японски спрашивает:

– Где… Бубликов-сан?

– Бубликов-сан в Москве, – говорю я, пряча дудочку и возвращаюсь на свое место.

Да, это было эффектно, я вам скажу!.. Ползала журналистов, как корова языком слизнула. Побежали куда-то, топоча башмаками.

Потом я понял, что они торопились сообщения передать в свои газеты. Другая половина дыру фотографирует.

Обо мне даже забыли.

Вдруг вскакивает Панасоник и давай орать:

– Видели?! Все видели?! Вот так он и меня в Японию угнал! Требую отобрать у него оружие! А также прошу политического убежища, потому что возвращаться домой после заявления ТАСС я стремничаю!

Пока японцы переваривали слово «стремничаю», которое означало в данном случае «опасаюсь», Панасоник ко мне подбежал, кулаками размахивает.

Я быстренько навел на него дудочку, зафиксировал центр шара, отпрыгнул и – снова свистнул!

Панасоник тоже в Москве оказался. Будет знать, как предавать Родину. На полу сцены еще одна дыра образовалась. Сильно я им зал для пресс-конференций попортил. А что делать?

– Ну, кто еще хочет?! – заорал я, размахивая дудочкой, как пистолетом.

Главный японец ручки сложил, умоляет:

– Бабася-сан, успокойтесь! Сядьте на место, я вас прошу.

– Кончай, Бепс, – тихо сказала Тимошина. – Разошелся.

Мне сразу стыдно стало. Веду себя, будто я из самого Центра Вселенной. Такого себе даже Марцеллий не позволял.

Я занял свое место. Японец успокоил журналистов. Пресс-конференция дальше потекла. Дыры в полу прикрыли пластиком.

Поднимается женщина. Говорит, что она из итальянского телевидения и очень хотела бы знать, каким образом я собираюсь хранить планету? Что входит в мои функции?

Вот и дождался я этого вопроса. Больше всего боялся. Думал, проскочит. Но отвертеться не удалось.

В зале опять все притихли. Я на микрофон смотрю. Микрофон молчит.

– Понимаете, – говорю. – Я как раз над этим и думал.

– Вот как? – она удивилась. – У нас, например, когда назначают людей на должность, дают инструкции. Или работник сам вырабатывает свою программу. А у вас?

– И я сам вырабатываю, – сказал я. – Я ее обязательно выработаю, вы не волнуйтесь. Планете плохо не будет. Только вы верьте мне, пожалуйста. Если верить не будете, то я с работой не справлюсь. Когда люди друг другу верят, они дружить могут. Вот как мы с Катюшей. А Панасонику я не верю, так я с ним и не дружу… Вообще, вы знаете, для меня это работа новая. Планету хранить… Но она и для всех новая. Мы раньше-то ее не очень хранили. А теперь видим – от нее рожки да ножки остались. Надо беречь… Надо потихоньку к свету стремиться, как в Центре, у Марцеллия. Хватит про себя только думать, надо и про зверей, и про птиц. Мы ведь летим куда-то. Некоторые думают, что никуда. Просто в пустоту. А мне больше нравится, если к цели. Вот я вам и говорю как Хранитель – давайте лететь к свету!

– И к любви! – это Катюша как крикнет! Не ожидал от нее.

Корреспонденты вспышками засверкали.

Аплодируют.

Я вдруг почувствовал, что устал страшно. Будто мешки с ватой грузил. И сам стал ватный.

– Пресс-конференция объявляется закрытой, – сказал японец. – Хранителю планеты необходимо отдохнуть.

На следующее утро Тэйко-сан опять появилась с пачкой газет – не только японских, но и наших.

– Бабася-сан, почитайте «Известия», – говорит.

Я раскрыл «Известия» за вчерашнее число, а там на второй странице, в полный рост – «Заявление ТАСС», что вчера Бубликов читал, комментарии специального корреспондента Японии, а чуть ниже – письмо моей мамы в редакцию! Так и подписано «С. Быстрова».

Я, конечно, сразу же на мамино письмо накинулся, читаю. А в письме написано, что ее сын, Борис Быстров, то есть я, в последнее время страдал нервным расстройством. И даже были случаи психических припадков. Ну, заскоки, понимаете? Мама не сомневается, что, пользуясь этим, реакционные силы вывезли ее сына в Японию. И Катю Тимошину прихватили. Мама выражала протест и требовала вернуть сына на Родину.

Я чуть не заплакал. Во-первых, от жалости, во-вторых, от обиды. Маму было жалко, а обидно за себя. Конечно, она все своей психиатрией меряет. Ее научили, что у нормального человека не может быть такого желания – хранить планету. А если кто чуть-чуть выделяется, то он – псих! Да разве ж так можно? Тогда и Пушкин – псих! И этот… опять забыл… Данте, вот!

– Тэйко-сан, – кричу, – ну скажи, похож я на психа?!

– Нет, но вы похож на немножко не в себе, – отвечает.

Читаю дальше. Комментарий корреспондента. Он, оказывается, был на пресс-конференции и все успел передать, пользуясь разницей по времени. «Не подлежит сомнению, – пишет он, – что Борис Быстров страдает аномалиями умственного и душевного развития, плохо контролирует свое поведение, хотя некоторые его способности не до конца объяснены наукой…».

Ну, это он имел в виду, когда я Бубликова с Панасоником на Родину закинул.

Короче говоря, корреспондент предлагал не портить дружественных отношений и быстрее вернуть больного мальчика родителям, чтобы они его подлечили. Понимаете?

Я помрачнел.

– Что Катя делает? – спрашиваю.

– Катюша-сан передает котенка в дар Обществу охраны животных, – говорит Тэйко-сан.

– Молодец, – похвалил я.

Вскоре приходит Катька, а с нею вместе входят в номер три японца, один из них – в военной форме. Ладошки складывают перед грудью и кланяются мне. Я тоже ладошки сложил, поклонился.

– Это кто такие? – шепчу Тэйко-сан.

– А это, – говорит, – представители фирм и министерства обороны.

– Ага, понятно. Кать, ты посиди пока, – говорю Катьке. – Я слушаю вас, господа.

Первым военный заговорил. Тэйко-сан переводит. Я сначала ничего не понимал, потом вник. Японцев надо уметь слушать. Они каждую мысль обкладывают гарниром вежливых оборотов. Военный японец говорил минут пятнадцать, а мысль была очень простая: не продам ли я ихнему министерству дудочку, поскольку мне она ни к чему и даже опасна? А заплатить они готовы три миллиарда иен.

И чековую книжку показывает.

Конечно, упаковал он все это красиво: «Вы не сочтите… Если нам будет позволено… Бабася-сан может не сомневаться…». Короче, лапшу на уши вешал.

– А зачем вам дудочка? – спрашиваю.

– Видите ли, нашим экспертам показалось, что этот прибор можно использовать в целях всеобщего и полного разоружения…

«Ага, разоружения! – думаю. – А сами небось космическую энергию хотят себе захапать, чтобы потом нас пугать…»

– Нет, – говорю. – Рад бы, но не могу.

– Пять миллиардов иен, – набавляет цену японец. Тэйко-сан тут же пояснила, что на эти деньги я могу купить пару миллионов видеомагнитофонов, дом, земельный участок, а на остальное хорошо пообедать в ресторане с русской кухней.

– Зачем же мне столько видеомагнитофонов? – говорю. – Нет-нет, не просите. Не продам. Это подарок.

Это он сразу понял. Подарок есть подарок, даже в Японии.

Начал говорить второй. Он сказал, что понимает мои чувства по отношению к другу, подарившему мне дудочку, поэтому не просит ее продавать. Дудочка останется у меня. Но я могу с помощью его фирмы организовать свой концерн. Фирма меня финансирует, а прибыль будем делить вместе. Японец предложил назвать концерн «Бабася инкорпорейтед».

– А чем он будет заниматься, этот концерн? – спросил я.

– Грузовыми и пассажирскими перевозками, – отвечает. он, не моргнув глазом. – Мы уже имеем известия, что ваши соотечественники Бубликов и Скворцов благополучно оказались в Москве. Сейчас оба в больнице – с непривычки. Но состояние их удовлетворительное. Наши эксперты полагают, что с помощью вашего прибора можно доставлять людей и грузы в любую точку Земли за минимум времени.

– Это они правильно полагают… Но я капиталистом никогда не буду, – сказал я.

– Простите, а как же вы будете жить здесь, на какие средства? – спрашивает он вежливо.

– А я здесь жить и не собираюсь. Мы домой вернемся, правда, Катя? – говорю Тимошиной.

– А то нет! – отвечает она, листая в кресле японский журнал.

– Разве вы не понимаете, что после письма вашей мамы-сан, – тут он кивнул на «Известия», – вас на Родине отправят в лечебницу?

Я вздохнул. Есть такая вероятность.

– Кроме того, учтите, – продолжает он, а сам улыбается сладко-сладко, – вы незаконно пересекли границу с неизвестным нам оружием. Только наша врожденная вежливость позволяет нам вести с вами переговоры и предлагать выгодные условия. Но наше терпение не беспредельно…

«Ага! Пугать начал, – думаю. – Дело дрянь. Отобрать у меня дудочку – пара пустяков. Даже каратиста присылать не надо. Втроем они вполне справятся».

– Ну, а вы что хотите предложить? – спрашиваю у третьего, чтобы время выиграть.

– Я продюсер, – говорит. – Предлагаю вам контракт на гастроли по Японии, Европе, США и Канаде. С вашей дудочкой. Тимошина-сан будет вашей ассистенткой…

– Фокусы, что ли, показывать? – спрашиваю.

– Вот именно. Оплата в долларах. Полмиллиона в месяц.

Я на Катьку посмотрел. Она в журнал уткнулась, делает вид, что не слышит.

– Подумайте, Бабася-сан, – сказала переводчица.

При этих словах в номер вошли двое могучих японцев с бицепсами. Остановились у дверей, руки скрестили и на меня смотрят. Покачиваются слегка с пятки на носок. Натуральные японские гангстеры. Как я не подумал! Эти господа сами у меня дудочку отнимать не станут. Можно в международный скандал влипнуть. Вот они мафию и наняли.

– Я согласен вести переговоры об использовании прибора только с фирмой «Тошиба», – говорю. – Желательно с господином Мацукатой.

Катька на меня радостный взгляд кинула. Поняла с ходу.

– Что ж, ваше право, – японцы говорят. – Мы подождем пока.

Ладошки перед собой сложили, поклонились, попятились задом в коридор.

И мафия попятилась.

Тэйко-сан сняла телефонную трубку и стала связываться с «Тошибой».

Когда ехали в машине на фирму «Тошиба», мне грустно сделалось. Вспомнил мамино письмо в редакцию. Конечно, мама меня любит, о чем разговор… Но если любишь, то надо же человеку верить, правильно я говорю? Написала бы она: «Мой сын – Хранитель планеты, и отстаньте все от него! Попал в Японию, значит, так нужно!». Вот это было бы да…

Катюша рядом сидела. Сразу заметила, что я губы надул. Девчонки вообще чуткие. Придвинулась ко мне, шепчет:

– Ничего, Бепс, вот вернемся, мы им покажем, как планету хранить!

– А может, остаться хочешь? – шепнул я. – Накупим электронных игр, будем с утра до ночи играть…

Она как отпрыгнет от меня. Глаза круглые.

– Да ты что! А мама?!

– Мама думает, что я больной.

– Передумает. Маму не выбирают. Какая есть, такая есть… Ничего, мы им простим… – Катька отвечает рассудительно.

Мы друг к дружке склонились и стали план вырабатывать. Тэйко-сан впереди сидела. Ушки свои японские навострила, но мы тихо шепчемся, она ничего не слышит.

Самое главное, надо было сработать четко. Я незаметно еще в машине на дудочке координаты Ленинграда поставил и положил дудочку в карман, под руку.

– Следи за мной, – наставляю Катьку. – Как только я скажу «гуд бай» – ты уж ни секунды не медли.

– За меня не бойся, – Катька говорит.

Приехали на фирму. Японцы к дверцам подбегают, распахивают, ведут куда-то… Я дудочку в кармане сжимаю, даже пальцы вспотели.

Представляют нас директору, или кто там он у них – не знаю. Снова вежливые обороты. А я их уже не слушаю, мне бы только до ПИНГВИНА добраться.

– Хочу говорить с господином Мацукатой, – заявляю.

Опять нас ведут по коридорам и приводят в электронную лабораторию. Наконец я этого Мацукату увидел. Маленький такой японец, довольно молодой.

– Я намерен с вами сотрудничать, – говорю ему. – Только покажите сначала, над чем вы работаете.

Катька рядом со мною, ни на шаг не отходит. Но и сопровождающие тоже не отходят ни на шаг.

Мацуката повел нас в соседнюю комнату. Смотрю, а там на пластиковом столе, в окружении каких-то приборов, топчется мой Глюк. Исхудал, бедный, глаза тоскливые и нервные. Японцы его рентгеном просвечивают. На экране – что-то невообразимое. Какая-то электронная схема, сложней, чем в телевизоре.

– В настоящее время, – говорит Мацуката, – мы исследуем сложный электронный прибор. Судя по всему, это некий передатчик, но зачем он сделан в форме пингвина и на каком принципе работает – пока загадка.

– А где вы его взяли? – спросил я как бы между прочим.

– Мы получили его по обмену от дружественной фирмы, – ответил Мацуката.

«Вот врет! – думаю. – Это Панасоник-то у них – дружественная фирма?!»

– Мы могли бы, – говорит, – заняться также исследованием вашего прибора…

– Ну что же, господа, – начал я важно, а сам ближе к ПИНГВИНу подбираюсь. – Ваши деловые предложения очень заманчивы. Они вполне в духе японского гостеприимства. Однако, вы сами понимаете, их надо хорошо обдумать…

Я уже был рядышком со столом, на котором стоял ПИНГВИН. И не успели японцы опомниться, как я схватил ПИНГВИНа в охапку и прокричал скороговоркой:

– Я у себя дома подумаю, хорошо? ПИНГВИН мой, учтите! Спасибо за внимание! Гуд бай!

Катька ко мне бросилась, я ее сграбастал, мы пригнулись к полу, сжались в комочек. Я молниеносно выхватил дудочку и дунул в нее…

Радиус пространства, которое я хотел отправить домой, был совсем маленьким. Я его заранее выставил, чтобы не дай бог, кого-нибудь из японцев не прихватить. Или кому-нибудь ногу не оттяпать. Поэтому мы и сгруппировались.

Раздался шип, треск, грохот. Прощай, Япония! Прощай, котенок! Я у увидеть перекошенное лицо Тэйко-сан – и мы исчезли. Очень бы хотелось посмотреть на японцев, как они на это среагировали, но – увы! Мы домой отправились.

Прилетаем через секунду в Ленинград и – попадем в шкаф!

Во дела! Тут нам повезло меньше, чем в саду камней. Барахтаемся в каких-то тряпках, платьях, костюмах… Ничего не понимаем, темно… Вдруг дверца распахивается, мы вываливаемся на пол. И тут же – дикий крик!

Кричала девочка лет шести. Она сидела за столиком рядом со шкафом, что-то рисовала, а тут мы вывалились с ПИНГВИНОМ. Каждый бы испугался.

Смотрю – квартира незнакомая, девочка тоже мне абсолютно неизвестна. И орет вдобавок. Не успели мы опомниться, как в комнату вбежал человек в брюках и в майке. Наверное, папа девочки.

– Что такое? Почему ты…

Тут он нас увидел. И остолбенел, конечно.

– Вы кто такие? Что здесь делаете?

А я так обрадовался, что он на русском говорит, а значит, мы дома, что даже хотел его расцеловать. Бросился к нему, руку протягиваю.

– Мы из шкафа! – кричу. – То есть из Японии! Понимаете?

Тут его тоже перекосило, как Тэйко-сан. На ПИНГВИНа обалдело посмотрел, к шкафу кинулся. Распахнул обе дверцы, а там – ужас! Весь их гардероб сильно попорчен. Ведь мы же своим пространством ихнее пространство выжгли! А в нем костюмы были, платья. Остались одни ошметки. Причем висящие на плечиках. Полпиджака, кусок свитера, юбка с выжженым полумесяцем…

Дядька аж зарычал! Кинулся к двери, кричит:

– Ксения, вызывай милицию! Быстро! Я их подержу!

– Что случилось?! – откуда-то женский крик.

В общем, переполох. Прибежала тетенька, заголосила, потом она принялась по телефону милицию вызывать. Дядька нас сторожит, жена в трубку объясняет, что у них в шкафу завелись преступники из Японии… Девочку они, слава богу, увели в другую комнату.

Вскоре приехали милиционеры, осмотрели шкаф с одеждой, спросили, откуда мы взялись. Я сказал, чтобы они позвонили в Министерство иностранных дел. Что там про нас знают.

– Ладно, поехали в отделение, – лейтенант вздохнул. – Покою нет от этих неформалов.

Очень обидно мне стало. Почему-то казалось, что на Родине должны цветами встретить. Ведь мы с победой вернулись. ПИНГВИН снова наш, и можно спокойно хранить планету! А тут опять разборки начинаются!

– Смываться будем, – шепчу Катьке. – Не отходи от меня.

А сам уже дудочку в кармане настраиваю на отклонение гравитации. Вывели нас во двор. Стоит милицейская машина. Нас подвели к ней сзади, стали дверцу открывать. И тут я достал дудочку, Катька сделала ко мне шаг, и я свистнул.

Мгновенно вокруг нас с Катькой возник светящийся шар. Мы оторвались от земли и в этом шаре поплыли.

– Стой! – лейтенант закричал.

Но было уже поздно. Мы поднимались все выше. Милиционеры задрали головы, у них даже фуражки попадали – мы были на уровне восьмого этажа.

Приятно лететь в невесомом шаре! Правда, страшновато немного. Внизу дворы и улицы, дома, деревья, а ты плывешь, как семечко одуванчика по ветру, и светящийся мир слегка потрескивает электричеством.

– Куда полетим? – спросила Катя.

– Летим к Дмитрию Евгеньевичу. Надо все разузнать, – сказал я и направил кончик дудочки к Петроградской стороне, а мы в этот момент над Васильевским островом летели. Мимо нас проплыл золотой ангел на шпиле Петропавловской – вблизи он оказался огромным. Я направил кончик дудочки вниз, и мы приземлились в парке вблизи памятника «Стерегущему».

В парке было пусто и темно. Мои часы с телевизором показывали половину девятого вечера.

Дмитрий Евгеньевич чуть не прослезился, когда нас увидел. Засуетился, пальтишко с Катьки снимает.

– Дети вернулись… – бормочет. – Счастье-то какое! Я так за вас волновался. Живы-здоровы… И с ПИНГВИНом…

Он проводил нас в кабинет, крикнул жене и дочери, чтобы нас покормили быстренько. В кабинете поставил перед ПИНГВИНом книгу «Наполеон Бонапарт», чтобы птицу подпитать информацией. Нас с Катькой на диван усадил.

– Ну рассказывайте! Здесь ходят дикие слухи.

А жена с дочкой уже котлеты несут с макаронами, чай, бутерброды с сыром… Мы с Катькой как накинемся! Давно нормальной еды не видали. В Японии все крабы да кальмары.

– В общем, все в порядке, – говорю я, а сам жую. – Японцы отнеслись к нам неплохо, хотя и пытались купить с потрохами…

– Вот-вот! Этого я и боялся! – воскликнул Дмитрий Евгеньевич.

– Но мы не поддались и удрали! – сказал я.

– Они со мной тоже долго беседовали, чтобы я на Бепса повлияла, – вдруг призналась Тимошина.

– Что же ты им отвечала? – заинтересовался историк.

– Я сказала, что лучше у себя дома в бетонной трубе сидеть, чем у них в Японии – в видеобаре!

– Это ты правильно, Катюша… Хотя и дома лучше было бы не в трубе сидеть. Надоели эти трубы… – проворчал Дмитрий Евгеньевич. – Давайте-ка рассказывайте подробно. С самого начала.

И я ему рассказал с самого начала: и про сад камней, и про отель, и про пресс-конференцию…

Смотрю, у нашего Дмитрия Евгеньевича глаза опять стали влажными. За платком в карман полез.

– Я читал твои слова в «Морнинг стар», – говорит. – Это газета английских коммунистов, я ее регулярно читаю. Порадовался за тебя. Действительно, дело это новое – планету хранить. Не грех и поучиться…

– А в наших газетах печатали? – спрашиваю.

– Нет пророка в своем отечестве, – опять вздохнул историк.

– Чего? – спросили мы с Тимошиной разом.

– Пока не видел, – сказал он.

Ну, я дальше рассказываю, как отправил домой Бубликова с Панасоником, японцам сцену попортил… Дмитрий Евгеньевич улыбается, головой качает. Я и про фирму «Тошиба» рассказал, как мы оттуда деру дали, и, наконец, как от милиции улетели.

– Вот мы и здесь, – говорю. – А у вас какие новости?

Дмитрий Евгеньевич нам поведал, что после нашего отлета в Японию трубы с пустыря убрали. Включая и ту, нами испорченную, из которой мы кусок прихватили. В школе со всеми беседовали – с учителями и ребятами: не имел ли я намерений бежать за границу. Когда узнали из японских газет, что мы с Тимошиной там, маму срочно попросили написать письмо в редакцию…

– А что я больной, ее тоже попросили написать? – спросил я.

– Нет, это она сама, – сказал Дмитрий Евгеньевич.

У меня на душе совсем муторно стало. Как представил, что опять придется всем доказывать, что я не верблюд… Ох-хо-хо…

Историк на часы посмотрел.

– Давно вы из Японии? – спрашивает.

– Часа не прошло, – говорю.

– Прекрасно. Давайте-ка по домам. Здесь, вероятно, еще не знают о вашем исчезновении из Токио. Но скоро узнают. Вам надо поговорить с родителями, пока не явятся из министерства, редакций и еще откуда-нибудь. Нужно родителей убедить.

– Как же их убедишь? – спрашиваю.

– Вот уж не знаю. Покажешь маме ПИНГВИНа, расскажешь обо всем. Должна же она понять, что у тебя такая миссия!

– Дмитрий Евгеньевич, пойдемте со мной. Вам она больше поверит, – взмолился я.

Историк насупился, помолчал.

– Боренька, вы должны меня понять, – он опять на «вы» перешел. – Вы уже не тот Боря Быстров, что были два месяца назад, когда впервые прилетел Марцеллий. Вы сделали первый шаг на пути к Хранителю. Вы сказали миру, как собираетесь нашу планету хранить. Вы сказали, что на ее звездном пути есть цель…

– Я это сказал? – испугался я.

– Да, именно так было написано в «Морнинг стар»… И вы хотели бы узнать эту цель. Вы показали миру, что вас не интересуют деньги, почести, райская жизнь…

– Когда я это показал? – испугался я.

– Ну вы же вернулись домой! – рассердился историк. – Вы вернулись к себе, и вам здесь тоже предстоит на каждом шагу доказывать истинность вашего призвания. И никакие поводыри вам не нужны!

– Дмитрий Евгеньевич, я не понимаю! Вы как-нибудь попроще! – взмолился я.

– Не могу я тебя за ручку водить! – опять рассердился историк. – Ступай к маме и действуй сам. И дальше сам! Сам! Понимаешь? Я могу тебе только что-то посоветовать, но ты сам должен решать – следовать моему совету или нет. Вот так.

Я задумался. Со стены смотрел на меня портрет бородатого старика, отца Дмитрия Евгеньевича, бывшего Хранителя планеты. И Пушкин, и Толстой, и Данте смотрели на меня со стен, будто чего-то ждали от меня.

Я встал.

– Катюша, иди домой, поговори с мамой. А я пойду к своим… Нам должны поверить.

– Я вам советую оставить у меня дудочку Марцеллия, – сказал историк. – Мало ли… У вас могут ее попросить… Отобрать…

– Хорошо, я согласен.

– Борька, как же они нам поверят… без дудочки? – спрашивает Катюша.

– Я Хранитель, Катя. В меня должны поверить без волшебства, – сказал я.

Я посадил ПИНГВИНа в картонную коробку, которую принес Дмитрий Евгеньевич, и мы с Катей ушли.

Расстались мы на нашем пустыре. Бетонных труб и в самом деле уже не было, площадку разровняли бульдозерами и даже воткнули кое-где чахлые деревца. Я на минутку включил телевизор в часах. Шла программа «Взгляд». Ведущие говорили о нас с Катькой и обещали связаться с корреспондентом в Японии, чтобы он рассказал, как мы там себя ведем.

Но мы были уже здесь. Дома.

…Вот все, что рассказал мне Хранитель ночью в пустом грузовом лифте, остановившемся между этажами нашего кооперативного дома. Когда он закончил, я машинально взглянул на часы. Была половина шестого утра.

Мы оба уже сидели на полу, привалившись спинами к стенкам лифта. ПИНГВИН в коробке упорно читал журнал «Нева».

Хранитель зевнул. Мне тоже очень хотелось спать. Я пережил вместе с Хранителем его историю, и сейчас наступило расслабление. Недоверие и тревога сменились уверенностью в том, что все идет правильно и в Хранителя можно верить.

И мы задремали. Как солдаты после боя перед новым боем.

Проснулись мы, наверное, часа через два от громких звуков, доносившихся снаружи. Кто-то бегал по этажам, переговаривался, до нас донеслась громкая фраза:

– Лифт не работает!

– Так пошлите за механиком! – приказал чей-то голос.

– Товарищ майор, прочесывание микрорайона закончили. Никого не обнаружено! – доложил кто-то.

– Не мог же он сквозь землю провалиться!

Я понял, что ищут Хранителя. И он это тоже понял, но не испугался, только протер ладонями лицо, вздохнул и поднялся на ноги, готовый к новым испытаниям.

Вдруг лифт дернулся и поехал вверх. Он остановился на одиннадцатом этаже. Мне нужно было выходить. Поколебавшись немного, я спросил:

– Можно, я поеду с вами?

– Вы хотите подтвердить мои слова? – усмехнулся Хранитель.

– Нет. Я хочу узнать, чем это кончится. У каждого из нас своя работа, – сказал я.

– Пожалуйста, – он нажал кнопку шестнадцатого этажа.

Мы вышли из лифта – Хранитель нес коробку с ПИНГВИНом под мышкой.

На площадке шестнадцатого этажа дежурили два милиционера. Они переглянулись, увидев нас, но ничего не сказали, а молча пошли за нами к дверям квартиры Хранителя.

Дверь была распахнута. На площадке курил молодой человек в костюме и при галстуке. Он поспешно затушил сигарету и вошел вслед за нами в прихожую.

Квартира была полна народу: милиционеры, люди в штатском с фотокамерами и без, пионеры. Я догадался, что молодая дама в очках – учительница Татьяна Ильинична, а высокая девочка рядом с нею – Дуня Смирнова.

В прихожей к Хранителю бросилась девчонка с короткой стрижкой.

– Бепс, ты нашелся!

– Погоди, Катя, – тихо сказал ей Хранитель и вошел в комнату.

На диване сидела мама Хранителя с мокрой тряпкой на лбу. Врач в белом халате измерял ей давление.

По обеим сторонам дивана стояли могучие санитары в белых халатах, скрестив на груди волосатые руки.

– Мама, – сказал Хранитель.

Она бросилась к нему, волоча за собой приборчик для измерения давления, обняла, зарыдала… Мокрая тряпочка свалилась с маминого лба на макушку Хранителя. Врач в растерянности топтался сзади, будто привязанный к маме резиновой трубочкой фонендоскопа.

– Господи, Бабася, как ты похудел! На тебе лица нет… Тебе нужно немедленно лечиться, мы тебя поставим на ноги… Мальчик мой, – шептала мама.

Могучие санитары сделали шаг вперед.

– Ну скажи мне, что все прошло, все кончилось… Я не могу так. Ты был таким славным, нормальным мальчиком, и тут эта болезнь… – мама плакала и целовала Хранителя.

– Все кончилось, мама, – сказал он.

– И слава богу! Я так рада… – Мама уже улыбалась сквозь слезы. – Наконец-то ты взялся за ум.

К ним подошел человек, который курил на лестнице, и вежливо проговорил:

– Извините, Светлана Викторовна, нам необходимо переговорить с вашим сыном.

– Нет-нет, только не сейчас, – мама заслонила собою Хранителя. – Вы же видите, мальчик выздоровел, но он очень устал. Потом, потом!

– Мама, я не понимаю тебя. Что значит «выздоровел»? – спросил Хранитель.

– Ну ты же больше не будешь… это самое… говорить, что ты хранишь планету?

– Говорить не буду, – кивнул он. – Я буду ее хранить.

Тут все заволновались, Дуня выкрикнула: «Вот! Вот! Он не исправился! Что я говорила!». Мама отшатнулась от Хранителя, кинула взгляд на врача. Врач поднял руку.

– Тихо, товарищи!.. Борис, я тебя правильно понял? Ты по-прежнему утверждаешь, что у тебя есть… миссия? – строго спросил он.

– Есть, – вздохнул Хранитель. – Но вы только не волнуйтесь. Это я сделаю сам. Я сам разыщу важное для планеты и сообщу нашим друзьям в Центре Вселенной.

Врач сделал знак санитарам. Те двинулись к Хранителю.

– Боже мой… Немедленно на обследование, – сказала мама.

– Стойте! – вдруг закричал Хранитель.

Он нагнулся к коробке, стоявшей у его ног, и вытащил оттуда ПИНГВИНа. Птица осмотрела присутствующих и похлопала крыльями.

– Дайте мне, пожалуйста, бумагу и карандаш, – шепнул мне Хранитель.

Я быстро извлек из портфеля блокнот, вырвал из него лист и протянул Хранителю вместе авторучкой. Он наклонился над коробкой, повернул ее боком и, положив на нее листок, размашисто начертал: «Марцеллий! Мама мне не верит!».

Потом подумал, зачеркнул и написал новую фразу: «Марцеллий! Мама не верит в меня!».

Листок он положил перед ПИНГВИНом.

ПИНГВИН наклонил голову, слегка скосив ее вбок, и взглянул на лист бумаги.

Все замерли, наблюдая за этой сценой.

Прошло несколько секунд, и вдруг за окнами будто стало всходить солнце. Золотой свет лился с небес – теплый, мягкий, переливающийся всеми оттенками желтого и оранжевого. Он проник и в комнату, окружив всех слабым золотистым сиянием, отчего лица у присутствующих сделались добрее и мягче.

И я понял, что это разум в виде света проник к нам из Центра Вселенной, чтобы предотвратить беду.

Я увидел всех нас такими, какими мы могли бы быть, если бы добрались до света.

Золотой свет пронизывал нас насквозь. Высвечивая в наших лицах что-то такое, что обычно никому не видно, что прячется в нас так глубоко, так глубоко…

Это, я вам скажу, было потрясение!

Так продолжалось с минуту. После чего мягкий и глубокий голос, возникший будто из пустоты, произнес с легким печальным укором:

– В детей нужно верить… Запомните: в детей нужно верить…

Наверное, это было для планеты самым важным.

Свет померк так же незаметно, как появился, – наши друзья из Центра оставили нас размышлять.

И все тихо, как-то бочком, стараясь не смотреть друг другу в глаза, потому что было стыдновато, разошлись из квартиры, оставив Хранителя наедине с родителями.

Я потом прочел в газетах, что еще целых два часа на планете был мир и покой.

– Запомни! – сказал Билинда. – Твоя мысль – это единственное, что останется от тебя в межзвездном пространстве. Не теряй мысли, Альшоль! Не отвлекайся на пустяки, иначе твое движение замедлится. Не возвращайся мыслями к прошлому, иначе полетишь назад. Думай о будущем, и тогда ты достигнешь Земли в кратчайший срок… И все же я не понимаю, зачем ты возвращаешься на Землю, – вздохнул Билинда. – Ты ведь знаешь, что ждет тебя там?

– Знаю, – сказал Альшоль. – Но это не кажется мне самым страшным.

– А что же кажется тебе самым страшным? – удивился Билинда.

– Одиночество.

– Обидно слышать это от друга, – печально произнес Билинда. – Неужели тебе было одиноко здесь, на Фассии?

– Не сердись, Билинда. Но ведь я – человек, а ты – дождь. Я буду всегда вспоминать и тебя, и Уэлби, и Далибаса. Вы – мои вечные друзья. И все же я хочу к людям, потому что я – человек.

– Ты был человеком, – возразил Билинда. – Это было очень давно. Теперь ты – питомец Фассии, нашей вечной матери, даровавшей всем нам бессмертие. Зачем ты отказываешься от вечности?

– По правде сказать, мне немного надоела вечность, – сказал Альшоль, подставляя своему другу ладони. – Люди не созданы для вечности, она им в тягость.

– Однако ты терпел целых семьсот пятьдесят лет, – заметил дождь.

– Я привыкал к вечности, я старался ее понять. Лет сто я даже любил вечность, – вздохнул Альшоль. – И все же она оказалась не для меня.

– Жаль… – прошелестел Билинда. – С кем я буду теперь разговаривать по утрам? Я стучал тебе в окно первыми каплями и всегда уважал за то, что ты не раскрывал зонтик, выходя на крыльцо. По-моему, у тебя даже нет зонтика?

– Само собой. Некрасиво раскрывать зонтик, когда беседуешь с дождем. Ты был всегда таким теплым, Билинда…

– Вот-вот, – проворчал дождь, стекая по белоснежной бороде Альшоля. – А на Земле ты познакомишься с другими дождями, станешь с ними петь песенки и пробовать на язык их капли.

– Во-первых, дожди на Земле не умеют петь. Разве что без слов, – улыбнулся Альшоль. – А во-вторых, там сейчас неважно с экологией, поэтому пробовать капли дождя опасно. Они могут быть ядовиты.

– Ядовиты?! – ужаснулся Билинда. – И ты летишь туда?! Скажи, а ты сможешь вернуться сюда, если захочешь?

– Нет, – покачал головой Альшоль. – Мысль способна приводить тела в движение только здесь, на Фассии. На Земле мысль не может сдвинуть с места даже песчинку.

– Зачем же они там вообще мыслят, если мысль ничего не может сделать? – удивился Билинда.

– Мысль и там многое может. Но для того, чтобы она осуществилась, нужно постараться. На Земле это называется трудом. А без труда, говорят на Земле, не вытащишь и рыбку из пруда…

– А на Фассии рыбку можно поймать запросто! – засмеялся Билинда, колотя своего друга каплями по плечам. – Только подумал – и она уже в руках!

– Это у кого есть руки… – заметил Альшоль.

– На что ты намекаешь? – обиделся Билинда. – Подумаешь – руки! Может, мне и глаза завести, и бороду, как у тебя? Я – дождь, и горжусь этим! Руки мне ни к чему. И борода тоже…

– Разве я настаиваю, чтобы ты отпустил бороду? – развел руками Альшоль.

– Я бы и бороду отрастил. Лишь бы ты остался, – еле слышно сказал Билинда. – Ну кому я буду по утрам стучать в окно?

– Постучишь Далибасу. А захочешь – тоже прилетишь на Землю, – сказал Альшоль.

– Чтобы стать бессловесным тупым ливнем? Пролиться из тучи и погибнуть? – оскорбился Билинда. – Здесь моя мысль собирает капли в ручейки, ручейки становятся лужами, лужи испаряются и превращаются в облака, а потом появляюсь я, чтобы поговорить с тобой. Ни одна капля еще не пропала! А кто уследит за ними на Земле, если я буду лишен мысли?

– Прилетай вместе с мыслью. Ты будешь первым мыслящим дождем на Земле. Глядишь – и другие научатся!

– Это мысль! – обрадовался Билинда. – Ну, давай прощаться, у меня облако кончается. Подставь мне лицо и бороду, я хочу умыть тебя в последний раз.

Альшоль поднял лицо. Дождь сбегал тонкими струйками по щекам и бороде.

– Прощай, Билинда!

– Прощай, Альшоль!

Облако пролилось все, до капли. В небе над Фассией снова засияли два солнца – одно побольше, красноватого цвета, другое – маленькое, голубоватое. Запели птицы и камни, приветствуя свет. Зашевелились листья деревьев, их мысли о теплом дожде сплелись в прозрачную тонкую сеть.

Альшоль вздохнул всей грудью и прикрыл глаза. Теперь нужно было направить мысль в сторону родной планеты Земля. Альшоль сложил руки на груди и застыл, как изваяние, пытаясь вообразить весь путь в космосе до самой Земли. Потом он коротко и решительно подумал: «Лечу!».

И в тот же миг исчез с планеты Фассия.

Участковый инспектор милиции старший лейтенант Тофик Мулдугалиев придвинул к себе рапорт постового Бучкина и углубился в чтение.

В рапорте, написанном с большим числом орфографических ошибок, сообщалось, что постовой Бучкин обнаружил появление в микрорайоне нового лица «без определенного места жительства и занятий» (БОМЖиЗ).

Лицо это, старик «на вид около восьмидесяти лет», как было написано в рапорте, впервые попал в поле зрения постового неделю назад на Большой Пушкарской. Он обратил на себя внимание тем, что был одет в непонятную хламиду зеленого цвета, а также попыткой разговаривать с кустом сирени в скверике на углу Пушкарской и улицы Олега Кошевого. Постовой, подкравшись сзади, подслушал часть разговора, но внятно изложить его суть в рапорте не сумел. Вроде бы старик уговаривал куст сирени не стесняться и снять со своих уст какой-то запрет. В рапорте так и было написано: «снять запрет с уст». Увидев постового, старик поклонился ему и сказал: «Здравствуй, друг! Давно не виделись», – на что постовой, естественно, потребовал документы.

Никаких документов у старика не оказалось, поэтому постовому пришлось расспросить седобородого незнакомца – кто он и откуда взялся.

Выяснилось, что зовут его Альшоль. Фамилия это или имя, старик ответить затруднился. Альшоль – и всё тут! На вопрос о возрасте Альшоль дал ответ совершенно бредовый. Он заявил, что ему семьсот пятьдесят один год. Где родился – помнит смутно, говорит, что где-то на Севере; когда же постовой спросил, откуда он приехал в Ленинград, Альшоль ответил коротко: «Издалека».

Тут бы его и арестовать и отправить в спецприемник, но постовой Бучкин почему-то этого не сделал. Отпустил старика. Впрочем, тот никуда не делся, продолжал околачиваться в скверике, вступал в беседы с гуляющими там мамашами и их малолетними детьми, кормил воробьев гречневой кашей, которую неизвестно где раздобыл, а на ночлег устроился в телефонной будке, что на Большой Пушкарской неподалеку от кинотеатра «Молния», прямо напротив гриль-бара.

Спал он там сидя, привалившись к стенке и положив свою длинную бороду на колени.

Через пару дней старика уже хорошо знали окрестные жители, дали ему прозвище «зеленый попик» за его странную хламиду, напоминавшую поповскую рясу, и стали выносить ему из домов еду. Причем Бучкин заметил, что Альшоль ел очень мало – и только рассыпчатые каши: рисовую, гречневую, пшенную. Остатки скармливал птицам. Когда выносили суп или котлету, Альшоль угощал кошек и собак.

Спал он по-прежнему в телефонной будке. Сон его был очень чуток, так что если кому-нибудь требовалось позвонить даже поздно вечером, Альшоль немедленно просыпался, гостеприимно распахивал дверь и приглашал в телефонную будку: «Милости прошу!» или: «Добро пожаловать!».

На четвертый день, как докладывал постовой, старик разжился шваброй и ведром воды, взятыми в соседнем доме, и вымыл свою телефонную будку до блеска. Видимо, этого ему показалось мало, и он выкрасил таксофон в желтый цвет, одолжив кисть и краску у тех же обитателей соседнего дома.

Но на этом подвиги неугомонного старичка не закончились. Уже на следующий день он, как явствовало из рапорта, выпросил в ближайшем отделении связи горсть двухкопеечных монет под расписку и, обосновавшись рядом со своею будкой под старым зонтиком, разменивал желающим позвонить по телефону серебряные монеты на двушки. Серебряные деньги аккуратно сдавал наутро в отделение связи.

Участковый дочитал рапорт, отложил его в сторону и ознакомился с другими бумагами. Среди них было донесение ночной патрульной службы о странном скоплении людей ночью на детской площадке, что на углу улицы Ленина и Большой Пушкарской. Толпа человек в десять, сгрудившись на площадке, увлеченно занималась каким-то делом, но при появлении патрульной машины бросилась врассыпную. Неизвестные разбежались по подворотням, никого задержать не удалось. Осмотр площадки показал, что толпа, по всей вероятности, занималась вырезыванием из толстого бревна деревянной скульптуры. Вокруг неоконченной работы валялись свежие стружки и был найден остро заточенный нож.

Последним документом оказалась жалоба работников плавательного бассейна из детской спортивной школы. Неизвестные злоумышленники за ночь вычерпали из бассейна почти всю воду, которой, судя по всему, щедро полили находящиеся вокруг бассейна стулья, спортивные снаряды и прочий инвентарь: утром все это было найдено мокрым. Никаких повреждений дверей, окон и замков обнаружено не было.

Лейтенант Мулдугалиев пригладил свои черненькие усики, надвинул на лоб фуражку и решительным шагом покинул кабинет, чтобы разобраться во всем на месте. Первым делом он поспешил на Большую Пушкарскую к телефонной будке. Не хватало ему только «зеленых попиков» на участке!

Не доходя нескольких десятков метров до места, указанного в рапорте, участковый убедился, что донесение постового Бучкина полностью соответствует действительности. У свежевымытой телефонной будки с желтеющим внутри таксофоном на низенькой табуретке сидел старичок в зеленой хламиде. В руках он держал старый сломанный зонт с прорванными перепонками.

Мулдугалиев подошел поближе и увидел, что на коленях старичка лежит картонная дощечка с надписью: «Размен монет для автомата» и тут же аккуратными столбиками размещаются двухкопеечные монетки.

Старичок поднял на милиционера глаза и доверительно улыбнулся.

– Гражданин Альшоль? – спросил участковый.

– Только не гражданин. Просто Альшоль, – ответил старичок.

– У нас так положено: либо «товарищ», либо «гражданин», – пояснил лейтенант и, приложив руку к козырьку, представился: – Участковый инспектор Мулдугалиев… От какой организации работаете?

– Я не от организации. Я от себя, – сказал старичок.

– Нарушаете, – по-отечески мягко сказал Мулдугалиев. – У вас есть патент на индивидуальную трудовую деятельность?

Старичок задумался. Он явно не понял вопроса.

– Документ на право торговли с рук у вас есть? – спросил инспектор.

– Я не торгую. Я просто помогаю тем, у кого нет монетки.

– Значит, оказываете услуги населению! – обрадовался участковый. – Патент на это имеете?

– Я ничего не имею, кроме свободного времени, – ответил Альшоль.

– Вы на пенсии? – спросил участковый.

– Давным-давно! Только я ее не получаю.

– Почему?

– Не платят, – вздохнул Альшоль.

– В собес обращались?

– Нет-нет, никуда не обращался.

– Гражданин Альшоль, перестаньте морочить мне голову! – вскричал Мулдугалиев. – Вы ленинградец?

– Теперь – да.

– А раньше?

– Раньше – нет.

– Откуда же вы?

– С Фассии, – ответил Альшоль.

Участковый задумался. Он никогда не слыхал о таком городе или местности. Вокруг между тем понемногу собирались зеваки. Милиционер наклонился к старичку и спросил в упор:

– С какой целью вы прибыли в Ленинград?

– Умирать… – печально вздохнув, ответил Альшоль.

– Так чего же… это… – участковый растерялся.

– Почему не умираю? Время требуется. Подождите немного. Я уже чувствую необратимые изменения, происходящие в моем организме. За неделю я постарел на несколько десятков лет.

Все это Альшоль выговорил участковому тихо и смиренно, будто давно свыкся с мыслью о близкой смерти и ему неприятно причинять хлопоты окружающим.

Мулдугалиев побагровел. А что, если этот седобородый старик и впрямь загнется здесь, на его участке? Разборок не оберешься!

– Следуйте за мной, – приказал он, выпрямляясь.

– Куда? – удивился Альшоль.

– В отделение. Там разберемся.

– Эй, лейтенант, чего к старику привязался? Он что – мешает тебе? – раздался голос из толпы.

Участковый оглянулся. Спрашивал парень лет двадцати с квадратными бицепсами. Рядом с ним стояли двое таких же. Наверное, культуристы из клуба «Атлант», не иначе.

– Нарушение… – сбавил голос Мулдугалиев.

– В чем нарушение? Сидит себе на солнышке, монетки меняет…

– Да он же сумасшедший… – еще более понизив голос, отвечал участковый. – Вот скажи, дед, какой у тебя возраст? – снова повернулся он к Альшолю.

– Семьсот пятьдесят один год, – ответил Альшоль.

– Ну, видите! – обрадовался Мулдугалиев.

– Ничего не значит. Мафусаилу еще больше было, – сказала из толпы девушка.

– Кому? – насторожился участковый.

– Это из Библии. Вы не знаете.

– А он тоже из Библии?! – закричал Мулдугалиев.

– Ладно, лейтенант. Если старику нужна помощь, врача пришли. А в отделение таскать нечего, – спокойно, с расстановкой произнес парень с бицепсами.

Его друзья согласно кивнули.

Мулдугалиев струсил. Эти старика не отдадут.

Он изобразил на лице фальшивую улыбочку.

– Я же как лучше хотел… Пожалуйста, пусть сидит. Мне не жалко… А в собес обратиться надо, гражданин Альшоль, – напутствовал он старика и вразвалку, стараясь сохранять достоинство, двинулся по улице дальше.

Парень с бицепсами положил перед Альшолем листок бумажки.

– Вот мой телефон, дед. Если что – звони. Я здесь рядом живу…

– Спасибо, – сказал Альшоль. – Только вы напрасно беспокоитесь, потому что мне скоро умирать.

– Ну, с этим делом можно не торопиться, – сказал парень.

А лейтенант милиции, обдумывая планы мести, дошел по Пушкарской до скверика на углу улицы Ленина. И вправду, на детской площадке с деревянными домиками и горками стоял обрубок бревна в два обхвата со следами свежей резьбы. Судя по всему, неизвестные злоумышленники пытались вырезать человеческое лицо, но не успели. Из бревна торчал нос, а глаз смотрел на участкового инспектора с выражением неземной кротости.

«Надо дать команду дворникам, чтобы убрали», – отметил про себя Мулдугалиев и вернулся в свой кабинет. Там он сел за стол, вынул из ящика толстую тетрадь и занес в нее сведения о старичке с Большой Пушкарской.

Сведения выглядели так:

«Фамилия, имя, отчество – Альшоль.

Год рождения – 1239 (по его же словам).

Место рождения – Фассия.

Национальность – не установлена.

Род занятий – без определенного места жительства и занятий (БОМЖиЗ), в настоящее время занимается разменом монет на Большой Пушкарской, ночует в телефонной будке».

Занеся эти сведения в общую тетрадь, Мулдугалиев придвинул к себе чистый лист бумаги и принялся писать представление районному прокурору на предмет принудительного психиатрического обследования гражданина Альшоля, лица БОМЖиЗ, 1239 года рождения, обитающего ныне на вверенном ему участке.

Санька закончила шестой класс с двумя тройками – по русскому языку и ботанике. Возникла перспектива ехать на дачу с дедушкой и его сестрой бабушкой Клавой.

Санька как только вспоминала бабушку Клаву, так сразу начинала дергаться. Баба Клава любила закатывать банки с маринованными огурцами и употребляла слова «намедни» и «давеча», а Санька никак не могла понять – какая разница между этими словами. Но мама все равно намеревалась упрятать Саньку на дачу, поскольку сама уезжала на гастроли со своим хореографическим кружком по старинным русским городам – Углич, Ростов, Ярославль и Мышкин.

Санькина подруга Кроша, когда услыхала про город Мышкин, чуть не расплакалась – так ей стало жаль этот город! Они в тот день сидели и обсуждали, как на лето избавиться от родственников: Крошу тащили в Крым, в пансионат. От пансионата не отвертишься, там путевки и трехразовое питание. Кроше и самой было жалко питания, если оно пропадет. Поэтому она больше изобретала идею для Саньки, понимая, что сама на трехразовое питание обречена.

– Запишись в городской пионерский лагерь при ЦПКиО, – посоветовала Кроша.

– Мама не разрешит. Она говорит, что на даче – воздух.

– А ты скажи… Скажи, что у тебя пионерское поручение! – придумала Кроша. – Запишись в отряд милосердия!

Отряд милосердия создали в школе недавно, когда узнали про это слово и стали вспоминать, что оно означает. И Кроша записалась в отряд милосердия. А Санька – нет. Раз в неделю Кроша навещала старушку Софью Романовну на Гатчинской улице, бегала для нее в магазин за кефиром и подметала коридор в коммунальной квартире, где старушка жила. Софья Романовна давала Кроше конфетку, и они прощались до следующего вторника. Кроша считала, что сеет добро и милосердие. Санька не соглашалась.

– Если уж милосердствовать, – говорила Санька, – то каждый день!

– Каждый день я не могу, – вздыхала Кроша. – У меня музыкальная школа.

И вот теперь, накануне отъезда в пансионат, Кроша со всей щедростью предложила свою старушку подруге.

– Я скажу Софье Романовне, что ее передали тебе. Будешь ходить, как договоритесь. Остальное время – твое, – сказала Кроша. – Твоя мама не станет возникать против милосердия.

– А если она узнает, что отряд на лето распущен?

– Откуда она узнает? Школа уже закрыта, Наталья Валентиновна в отпуске, – резонно возразила Кроша.

– А эта… Софья Романовна твоя… Что она заставляет делать? – закапризничала Санька.

– Что значит «заставляет»? – возмутилась Кроша. – Если «заставляет» – это уже не милосердие, а рабство! Ты должна сама! Ты теперь сестра милосердия…

– Ну, хорошо, – согласилась Санька.

Вечером того же дня Санька проверила маму на милосердие. Она так расписала немощь и болезни Софьи Романовны, что мама сдалась. Конечно, ей очень не хотелось, чтобы Санька летом болталась в городе одна, но Санька уверила, что отряд милосердия не даст ей скучать.

– Мы утром со старичками, а вечером дискотека!

– Лучше уж и вечером со старичками, – сказала мама.

Дедушка разворчался, вспомнил свое деревенское детство и зачем-то войну, но в конце концов тоже смирился. Против милосердия не попрешь.

Перед отъездом в пансионат Кроша повела Саньку к Софье Романовне. Они пришли на Гатчинскую улицу, во двор, где была навалена куча угля, и поднялись по грязной лестнице на четвертый этаж.

Кроша позвонила три раза. Дверь открыл парень лет двадцати в майке и в брюках. В руках он держал вилку. На вилку был насажен огурец.

– Софья Романовна дома? – спросила Кроша.

– Она умерла, – заявил парень и с хрустом откусил огурец.

– Как?! Я же у нее была месяц назад… – пролепетала Кроша.

– Угу, – кивнул он, жуя. – Две недели, как преставилась.

– Что сделала? – не поняла Кроша.

– В ящик сыграла, – пояснил парень. – Вы родственницы?

– Нет… Мы так… Спасибо…

Парень захлопнул дверь, и Кроша с Санькой бегом кинулись вниз. Они вышли со двора и молча дошли до скверика на углу улицы. Там уселись на скамейку и вздохнули.

– Она хорошая была? – спросила Санька.

– Не знаю, – сказала Кроша. – Постой, у нее же кошка жила! Аграфеной звали. Серенькая такая, гладкая…

– Пошли! – Санька поднялась со скамейки.

– Куда? – Кроша испуганно уставилась на Саньку.

– За Аграфеной.

На этот раз парень принял их совсем неприветливо. В руке он держал не вилку, а стакан с налитым в него красным вином.

– Ну, чего вы опять?! – закричал он.

– Мы за кошкой. У Софьи Романовны кошка была. Где она? – смело сказала Санька.

– А я почем знаю? Шастает где-то по квартире, жрать просит! – Парень пошел к дверям своей комнаты.

Санька первой вошла в квартиру, Кроша за ней. Кошку они нашли быстро. Она сидела в кухне под раковиной и вылизывала пустую консервную банку.

– Эта? – спросила Санька.

– Да.

– Пошли, Аграфена. – Санька сграбастала кошку, и они покинули дом на Гатчинской окончательно.

– Что же ты с ней делать будешь? – спросила Кроша, когда они прощались.

– Дрессировать, – сказала Санька. – Как Куклачев.

И подруги расстались. Кроша отправилась в Крым, а Санька, проводив маму в Углич, а дедушку на дачу, осталась одна с Аграфеной.

На душе у Саньки было муторно. А всему виной была мама. Уезжая, мама тоже решила проявить милосердие и оставила Саньке вязаный шерстяной жакет, почти совсем новый, чтобы Санька передала его Софье Романовне.

– Зимой ей будет холодно, – сказала мама. – Вот и погреется.

Санька даже вздрогнула от этих слов. Нужно было сразу сказать, что никакой Софьи Романовны уже нет на свете!

Первым делом Санька упрятала жакет на антресоли, чтобы он не мозолил глаза. Но настроение не улучшилось. Саньке все время вспоминался парень, который сказал: «Она умерла», и хруст огурца у него на зубах.

Вдобавок Аграфена вела себя неспокойно: бегала по комнатам, мяукала, иногда набрасывалась на стену и начинала драть обои когтями.

Санька сварила рыбу, бросила ее Аграфене. Кошка ткнулась в горячую рыбу мордочкой, попробовала лапой, а затем принялась отрывать когтями по кусочку и не спеша, интеллигентно есть. Наверное, ее хозяйка была воспитанной старушкой, преподавательницей музыки или французского языка, решила Санька.

«Да что это я все о старушке!» – рассердилась она на себя.

Санька выглянула в окно и увидела тополиный пух, который кружил по двору, как теплая метель, собираясь в небольшие сугробы. И от этого нежного пуха родилась в душе такая тоска, что Санька тут же схватилась за телефонную трубку.

Но кому позвонить? Все разъехались. Кроша уже в пансионате, доедает, наверное, вечернее питание под названием «ужин».

И тут Санька вспомнила про «эфир».

«Эфиром» назывался способ телефонного знакомства. В городе существовало несколько телефонных номеров, по которым можно было выйти в «эфир». Эти номера были свободны, они не соединялись ни с какими абонентами. Секрет заключался в том, что если по этим номерам звонили сразу несколько человек, они могли слышать друг друга.

Когда на телефонной станции узнали про «эфир», свободные номера стали закрывать один за другим. Но остался один, самый тайный, самый секретный. Он еще действовал.

И Санька набрала этот номер.

В трубке послышался легкий шорох, где-то вдали пищали тихие гудки, едва слышались голоса. Саньке показалось, что она выплыла в открытый космос.

– Эй! Есть кто-нибудь? – крикнула Санька в трубку.

– Я в эфире! – вдруг гаркнул голос так близко, что Санька отшатнулась от трубки.

– Кто ты? – недовольно спросила она.

– Позвони – узнаешь. Мой номер 212-85-06, – сказал голос. – А твой?

Санька повесила трубку. Так она сразу и сказала! Подумав немного, она набрала 212-85-06.

– Я здесь, – сказал мальчишеский голос.

– В «эфир» выходил? – строго спросила Санька.

– Выходил.

– Зачем?

– Делать нечего. Как тебя зовут?

– А тебя? – спросила Санька.

– Захар, – сказал мальчишка.

– Врешь, – сказала Санька. – Такого имени не бывает.

– Охо-хо! – закричал Захар. – Еще как бывает! Между прочим, так звали слугу Обломова.

– Кого-о? – удивилась Санька.

– Книжки надо читать. Ну, как зовут-то?

– Аграфена, – сказала Санька.

– То-то и видно, что Аграфена, – сказал Захар. – Хотя ты, конечно, врешь. Но мне наплевать. Груня так Груня. В каком классе учишься, Груня?

– В восьмой перешла, – соврала Санька.

– Детский сад, – вздохнул Захар. – Чего в «эфир»-то лезешь в таком возрасте?

– А тебе, что – больше? – обозлилась Санька.

– Я, между прочим, Аграфена, скоро паспорт получу.

– Подумаешь! Ну и целуйся со своим паспортом! – крикнула Санька и повесила трубку.

Несколько минут Санька бурлила по поводу этого неизвестного Захара. Всего на полтора года старше, а воображает! Книжку читал про какого-то Обломова! А сам небось «Круиз» от «Металлики» не отличит!

Санька со злости распахнула холодильник, увидела вчерашний салат из огурцов со сметаной, что мама оставила. Съела его быстро, чтобы успокоиться. Вытерла рот, села и задумалась.

Тоска, хоть убейся!

– Аграфена! – позвала Санька.

Кошка не показывалась.

Санька нырнула под диван. Аграфена сидела в углу, сверкая желтым глазом. Санька распласталась на полу, вытянула руку что есть силы и выгребла кошку из-под дивана.

– Пошли гулять, Аграфена!

Кошка всем своим видом показывала враждебность. «Еще убежит, – подумала Санька. – Ее на поводке бы вывести!» Но поводка у Саньки не было.

Санька секунду подумала, потом, не выпуская Аграфену из рук, помчалась в кухню, где нашла старую авоську с крупными ячейками. В этой авоське дедушка носил картошку.

Санька принялась запихивать в авоську Аграфену, причем кошка сопротивлялась, будто ее совали в печку. С неимоверным трудом Саньке удалось просунуть четыре Аграфенины лапы в ячейки авоськи, затем ножом разрезать несколько веревочек в том месте, куда тыкалась обиженная морда Аграфены, и просунуть эту морду в образовавшееся отверстие. Последним Санька выпростала хвост.

Теперь туловище Аграфены находилось в авоське, а морда, лапы и хвост – снаружи.

Санька связала узлом ручки авоськи и прицепила к ним одним концом свою старую скакалку. Получился оригинальный поводок. Санька опустила Аграфену на пол. Кошка в сетке снова метнулась под диван, но Санька мигом вытащила ее оттуда за скакалку.

– Не бойся, Аграфена! Очень клевый получился поводок! – И они пошли гулять.

Кошка стремглав припустила по лестнице вниз. Санька едва поспевала за нею. Оцарапанные руки горели. Аграфена оказалась сильной, как трактор. Санька двумя руками вцепилась в скакалку и мчалась за кошкой, точно спортсменка на водных лыжах – за катером.

Они проскочили подворотню и выбежали на улицу.

Было уже довольно поздно, часов около одиннадцати вечера, но на улице было светло, как днем. В небе золотились прозрачные облачка, белая луна всходила над крышами, плавал в воздухе тополиный пух, но Санька ничего этого не замечала, потому что неслась за Аграфеной. Аграфена с безумными глазами, натягивая скакалку, увлекала Саньку куда-то в сторону Большой Пушкарской.

– Девочка, тебе помочь? – посочувствовал дяденька с брюшком, которого они обогнали. Дяденька совершал вечерний бег трусцой.

– Не надо… Спасибо… Мы гуляем… – не оборачиваясь, выдохнула Санька в три приема, но дяденька был уже далеко позади.

Они выскочили на пустынный Большой проспект, пересекли его со скоростью молнии и через пять секунд были уже на Большой Пушкарской.

Внезапно Аграфена остановилась и выгнулась в авоське, зашипев, как проколотая шина. Санька с разбегу налетела на нее и тоже остановилась.

Прямо на них надвигался огромный черный дог, неторопливо ведущий на поводке хозяйку. Дог ощерил пасть и глухо зарычал.

Санька оглянулась по сторонам, увидела рядом телефонную будку и юркнула туда с Аграфеной, плотно притворив дверь.

Женщина с догом проплыли мимо.

И тут только Санька заметила, что они с Аграфеной в телефонной будке не одни. В уголке, плотно прижавшись к стеклу, вытянулся в струнку старичок, похожий на гнома. Ростом не выше Саньки, с длинной белой бородой и смуглым морщинистым лицом. Одет он был в длинную зеленую рубаху, перепоясанную бумажным шпагатом.

Старичок смотрел на Саньку с Аграфеной с нескрываемым любопытством, но очень доброжелательно.

– Здравствуйте… – пролепетала Санька.

– Добро, пожаловать, – наклонил голову старичок.

Санька вернулась домой в первом часу ночи. Она вошла в темную пустую квартиру, в глубине которой глухо урчал холодильник. Аграфена понуро следовала за Санькой на поводке. Однако, едва дверь за ними закрылась, как Аграфена выгнула спину и издала резкий крик. Санька вздрогнула.

Из дедушкиной комнаты исходило бледное сияние. Саньке показалось, что она слышит шаги и тихое бормотанье, и она остановилась в испуге. Внезапно кошка метнулась к дедушкиной комнате, вырвав поводок из Санькиных рук. Скакалка волочилась за Аграфеной, как длинный хвост, стукая рукояткой по паркету.

Из дедушкиной комнаты донеслись шепоток и мурлыканье Аграфены. Потом сияние исчезло.

Санька пересилила страх и заглянула туда. Аграфена лежала на дедушкиной кровати, завернувшись в скакалку. В комнате никого не было.

Санька стала бегать по квартире и везде включать свет. Через минуту квартира засияла, как праздник. Но беспокойство не прошло. Всему виной была встреча со странным старичком, наговорившим Саньке кучу удивительных вещей.

Спать совсем не хотелось. Санька взялась за трубку и набрала номер Захара.

– Слушаю вас, – сказал сонный голос.

– Захар, это ты? Говорит Аграфена. Ты не спишь? – тихо и быстро произнесла Санька в трубку.

– Ну, ты даешь, Груня… – проворчал Захар. – Позже ты не могла позвонить? Что там у тебя стряслось?

– Захар, слушай меня внимательно… Я познакомилась с пришельцем, – сообщила Санька.

– С кем – удивился Захар.

– С инопланетянином! Он – старик, живет в телефонной будке. Прилетел сюда умирать! Захар, надо что-то делать!

– И для этого ты меня разбудила? Я сказок не читаю давно. Я их прочел в первом классе. Спокойной ночи!

– Не вешай трубку! – закричала Санька так, что кошка подпрыгнула на кровати. – Я правду говорю! Его зовут Альшоль.

И Санька, сбиваясь и спеша, принялась выкладывать Захару то, что она только что узнала от старичка по имени Альшоль.

Когда-то давным-давно, еще мальчишкой, он был взят с Земли космической экспедицией инопланетян и попал на планету Фассия. А там такой состав атмосферы, что все живые существа становятся бессмертными. Там все умеют мыслить – даже камни, деревья и дожди. На Фассии мысль обладает энергией, она может двигать предметы, рыть каналы и строить дома. Причем выстроенные дома тоже начинают мыслить.

– Представляю, какая там неразбериха… – иронически заметил Захар.

– Слушай дальше! – оборвала его Санька.

Альшоль, по его словам, плохо помнил, откуда его увезли на Фассию. Кажется, он жил где-то на севере, в дикой каменистой стране с горами и ледниками, с потухшими вулканами и полями застывшей каменной лавы. Холодное море билось о скалы и ревело во время шторма. Жители этой страны обитали в землянках и питались рыбой, а на плоскогорьях жили великаны, которые питались жителями. Это происходило по ночам, а днем великаны обращались в скалы.

– Знаешь, как звали великанов? Трётли! – выпалила Санька.

– Все понятно, Груня. Твой старикашка жил в Исландии, – сказал Захар.

– А ты откуда знаешь?

– Я же тебе говорил, Груня, книжки надо читать, – наставительно сказал Захар. – Только я не пойму – на каком языке ты с ним разговаривала?

– Как на каком? На русском, конечно!

– Откуда же твой Альшоль знает русский язык, если он исландец?

– Он не только русский знает! Он все языки знает! На Фассии умеют принимать мысли с других планет на всех языках. Вот он постепенно и выучился. Времени у него было навалом! Семьсот пятьдесят лет!..

– Ты все сказала? – спросил Захар. – Теперь послушай меня. Я очень рад, что твой старичок сохранил буйство фантазии. Однако он врет, как сивый мерин…

– Как кто?! – вытаращилась на трубку Санька.

– Ты не знаешь… Скорей всего, он убежал из сумасшедшего дома. Его отловят и заберут обратно.

– Даже если так… Тебе его не жалко?

– А чего мне его жалеть?

– Ну и читай свои книжки! Ты все знаешь! Ты скучный, скучный! – со слезами воскликнула Санька и бросила трубку на рычажки.

«Бедненький Альшоль! Сидит там сейчас в телефонной будке скорчившись. Никого у него нет. Готовится умереть… Какая разница – с Фассии или из сумасшедшего дома?»

Санька всхлипнула, выволокла из кладовки стремянку и полезла с фонариком на антресоли. Она всегда делала так, когда была дома одна или хотела о чем-то подумать.

На этих антресолях, расположенных над коридором в кухню, находилась Санькина металлическая коллекция, поскольку Санька считала себя металлисткой. Так же считала и ее подруга Кроша.

Санька и Кроша дружили с первого класса. В шестом выяснилось, что Саньке больше всего нравятся чугунное литье и сварные конструкции, а Кроше – непротивление злу насилием, не считая булочек с изюмом. Она и сама была, как булочка – маленькая и пухлая. И ненавидела свою пухлость. Каждый раз, подходя к зеркалу, приходила в уныние. Она считала, что поборнице справедливости следует быть худой и бледной.

Кроша хотела сеять добро, а Санька убеждала ее искоренять зло.

– Где ты возьмешь столько добра, чтобы его посеять? – спрашивала она у Кроши. – А вот зла кругом – сколько хочешь. Искать не надо. Если уничтожить все зло, и добра не потребуется. Будет и так хорошо.

В рассуждениях Саньки логика была железная. Недаром же она была металлисткой! Жаль только, что металлическую коллекцию приходилось держать на антресолях, чтобы не волновать семью.

Санька с мамой и дедушкой жили в трехкомнатной квартире, в старом доме с высокими потолками, неподалеку от проспекта Щорса, а Санькин папа жил в другом городе и звонил Саньке по телефону. Но речь здесь не о папе, а об антресолях. Они были такими высокими, что Санька могла стоять там во весь рост. Она забиралась по стремянке наверх, распахивала дверцы, зажигала фонарик и осматривала свои сокровища.

По стенам антресоли тянулись деревянные полки, на них раньше лежал всякий хлам, но после ремонта хлам выбросили, оставили зачем-то только старый папин портфель, перевязанный электрическим шнуром. Санька никогда в него не заглядывала.

На освободившихся после ремонта полках стали потихоньку накапливаться железные и чугунные вещи: фреза, напильник, болты и гайки, гирька от стенных часов, колено водопроводной трубы, топор без топорища, старинный литой утюжок, железная цепь от собаки, блестящие шарики разной величины и кое-что другое. Здесь же висели фотографии металлистов с остроугольными гитарами, похожими на ласточкин хвост. Металлисты были с длинными волосами и в черной коже, усеянной шипами и заклепками. Санька была вынуждена повесить их здесь после того, как дедушка, рассердившись на одного металлиста из группы «Айрон Мейден», назвал его фашистом и хотел выкинуть в мусорное ведро. То есть не его, а фотографию. Жили они теперь в полной темноте, свирепо взглядывая на Саньку, когда она освещала их карманным фонариком.

С коллекцией вообще было много хлопот.

Во-первых, ее нужно было держать в секрете от дедушки и отчасти от мамы. Дедушка был отставным полковником, насмотрелся на железо во время войны в своих танковых частях, теперь ему железо на фиг было не нужно. Мама, напротив, преподавала хореографию во Дворце культуры Ленсовета, была весьма далека от железа, но почему-то считала, что девочкам оно ни к чему.

Во-вторых, железо имело обыкновение ржаветь, исключая никелированные шарики от старых кроватей. Экспонаты потихоньку покрывались рыжеватой пыльцой, про которую Санька вычитала в учебнике химии для седьмого класса, что она есть окисел железа. С тех пор она это слово возненавидела. Окисел! Жутко противно… Всех неприятных лиц мужского пола Санька про себя называла «окислами», а женщин – «окисями». Заодно она не любила молочный кисель, считая его окислом молока.

В целях борьбы с окислами Санька проштудировала учебник химии для седьмого, хотя сама училась еще в шестом. В том же учебнике она нашла слово «коррозия», которое стала применять ко всем явлениям жизни, вызывающим отвращение.

Например, сбор макулатуры и пионерский сбор считались у Саньки явлениями коррозии, в окислах ходили Раймонд Паулс, Юрий Антонов и почти все персонажи «Утренней почты». В душе она считала окислом даже Гребенщикова, но никогда его так не называла, чтобы не обидеть Крошу, потому что Кроша тащилась на «Аквариуме» с детского сада.

С обыкновенными химическими окислами, то есть со ржавчиной, Санька расправлялась просто. Раз в месяц, обычно по субботам, когда мама уходила на занятия балетного кружка, а дедушка на заседание Совета ветеранов, Санька забиралась в антресоль с тазиком мыльной воды и масленкой от маминой швейной машины. Там она тщательно промывала каждый экспонат, протирала его сухой тряпочкой и смазывала машинным маслом. Закончив работу, Санька усаживалась под фотографией того самого металлического фашиста из «Айрон Мейден» и любовалась своим богатством, отливавшим влажным синеватым блеском. В антресоле приятно пахло машинным маслом, проклятые окислы тихо лежали на дне тазика; чугунный утюжок, цепь от собаки, фреза – все было тяжеленьким, чистеньким, опасненьким, прямо прелесть.

Иногда к Саньке присоединялась Кроша – и они сидели рядышком, каждая в своем хайратнике: у Кроши в виде вязаной шерстяной ленточки, а у Саньки в виде кожаного ремешка, прошитого заклепками.

В благодарность за то, что Кроша заходит в металлический тайник, Санька летом ездила с нею в Юкки, собирала полевые цветы и украшала вместе с Крошей портрет Гребенщикова, висевший над секретером Кроши совершенно открыто. Крошины родители слушали Баха и «Кинг Кримсон», знали слово «постпинкфлойд», в общем, были довольно продвинутыми. Но не настолько, чтобы увлекаться металлом, так что и в их доме Санька была вынуждена держать язык за зубами.

В полный рост Санька оттягивалась только в безалкогольном баре «Космос», где по вечерам собирались местные любители металла и тихо поедали мороженое, звякая болтами и гайками. На эти вечера Санька надевала цепь от собаки, служившую предметом зависти. К сожалению, металлические приятели были весьма неряшливы в смысле коррозии, их атрибутика была подозрительно рыжеватой, а об окислах они и слыхом не слыхивали.

Поэтому Санька испытывала одиночество.

Телефонный звонок раздался под утро.

Санька мгновенно проснулась, скатилась с антресолей, но трубку сразу не сняла – чего-то испугалась. В ранних телефонных звонках есть некая угроза. Несколько секунд Санька неподвижно смотрела на аппарат, но потом догадалась: это же мама звонит! Наверное, у нее поезд пришел рано, вот она и звонит. Она уже так звонила из Мышкина, на третий день после отъезда.

Санька схватила трубку.

– Это я, Альшоль, – раздался знакомый голос. – Прости, что разбудил тебя. Меня сейчас забирают, мне позволили предупредить тебя, чтобы ты не волновалась, когда сегодня придешь.

– Куда забирают?! – закричала Санька.

– Я не знаю. Они собираются меня лечить.

– Стой там! Ничего им не говори, никуда не соглашайся ехать! Я сейчас бегу! – выпалила Санька, бросила трубку и принялась одеваться, как на пожар.

Проснувшаяся Аграфена с ужасом следила за ней.

– Сиди, Аграфена! Я сейчас! – крикнула Санька и выскочила из дома.

На Большом проспекте дорогу Саньке преградили поливальные машины, которые шли уступом, брызжа из раструбов плоскими струями воды. Саньку обдало облаком мельчайших брызг. Это освежило ее и придало решимости.

Она подбежала к телефонной будке и увидела фургон с красным крестом, двух рослых санитаров в белых халатах и милиционера в фуражке. Санитары пытались посадить в фургон Альшоля. Он упирался, болтая в воздухе ногами и извиваясь под своей зеленой рясой.

Санька, не раздумывая, кинулась к ним.

– Дедушка! – завопила она, обнимая Альшоля и стараясь оторвать его от санитаров. – Ты нашелся! Пойдем скорее домой!

Санитары отпустили Альшоля и уставились на Саньку с недоумением.

– Это мой дедушка, – принялась она тараторить, чтобы не дать санитарам опомниться. – Мама уехала на гастроли, а дедушка десять дней назад пошел на Сытный рынок и пропал! И вот нашелся! У него бывают провалы в памяти, это результат контузии на войне…

Первым опомнился участковый инспектор.

– Какая контузия! Какой дедушка! – воскликнул он, подойдя к Альшолю и взяв его за рукав хламиды. – Это бомж Альшоль, приехал из Фассии. У меня все зафиксировано.

– Да, Альшоль! Так его звали в детстве! – вдохновенно врала Санька. – На самом деле это мой дедушка Игорь Павлович Потапов, ветеран войны и труда, полковник бронетанковых войск в отставке, кавалер орденов Боевого Красного Знамени и Красной Звезды!

Альшоль только смущенно хлопал ресницами, ничего не понимая.

– А чего же он будке ночует?

– Я же говорю: он забыл дорогу домой. Провалы… У вас разве не бывает провалов?

– У меня провалов не бывает, – хмуро заявил Мулдугалиев. – А откуда у него этот халат? – он подергал Альшоля за зеленый рукав.

– Дедушка борется за чистоту окружающей среды, – выпалила Санька, еще не успев сообразить ответ – слова вылетали сами собой. – Он носит все зеленое! Зеленые носки, зеленые трусы, зеленые рубашки! Раньше он ездил в зеленом танке!

Восточные глаза лейтенанта Мулдугалиева остановились. Он не мог переварить обрушившуюся на него информацию.

– Значит, все равно лечить надо, – наконец подвел он итог своим раздумьям. – Сажайте! – указал он санитарам на Альшоля.

Те снова подхватили Альшоля под мышки и принялись запихивать в фургон, причем Санька повисла на воображаемом дедушке и, отчаянно крича, отбивалась вместе с ним от санитаров. Участковый Мулдугалиев безуспешно пытался оторвать девочку от Альшоля.

И тут все увидели, что со стороны кинотеатра «Молния» к месту происшествия стремительно приближаются три крепкие мужские фигуры в спортивных брюках и майках. Они бежали молча и целенаправленно, согнув руки в локтях и блистая очаровательными мускулами.

Их вид не вызывал сомнений, что сейчас санитарам и милиционеру придется туго.

Санитары отпустили Альшоля и повернулись лицом к нападающим, приняв боевую стойку. Лейтенант попятился, шепча что-то про Аллаха.

Альшоль воспользовался их замешательством и потянул Саньку в сторону. Они провалились в подворотню. Там было темно, пахло сыростью.

– Стой! – крикнул Мулдугалиев, метнувшись за ними.

– Не трожь старика! – заорал культурист Федор, набрасываясь на санитаров.

Те приняли бой. Санька услышала, как с уханьем и бодрящими выкриками враждующие принялись осыпать друг друга ударами.

Мулдугалиев от боя уклонился. Он тоже оказался в подворотне, преследуя Саньку и Альшоля.

– Быстрее! – шепнул Альшоль. Он подтолкнул Саньку к обитой ржавым железом двери, на которой висел огромный замок.

Сзади прыжками приближался Мулдугалиев.

– Тетипуспро сталуйжапо! – проговорил Альшоль, обращаясь к двери. И затем впрыгнул в нее, таща Саньку за собой.

Окованная железом дверь оказалась податливой, как кисель. Санька пролетела сквозь нее, ощутив легкое дуновение, будто пересекла поток теплого воздуха. Дверь сомкнулась за ними, как ряска на поверхности пруда, а с той стороны уже бился в ржавое железо лейтенант Мулдугалиев.

– Стой! Открой, говорю! – кричал он, грохоча кулаками и ботинками в жесть. Но дверь снова обрела твердость и неприступность.

Санька со старичком оказались в темном коридоре, в конце которого слабо мерцало пятно света. Осторожно ступая, они пошли на свет. Крики инспектора за спиной стихли, Саньку и Альшоля окружила тишина, в которой слышались лишь звуки падающих с потолка капель.

Наконец они достигли круглой комнаты, где стоял стол с горевшей на нем свечой. Санька не сразу разглядела, что у стены, прямо на полу, сидит немолодая женщина в ярком сарафане, похожая на цыганку.

– Рыйдоб черве! – сказал Альшоль.

– Ветпри! – ответила женщина. – Чассей дембу шатьку!

– Босиспа, – поклонился ей Альшоль.

Она поднялась с пола и вразвалку ушла куда-то по другому коридору. Оттуда послышалось звяканье посуды.

Санька наклонилась к уху Альшоля.

– Где мы? – спросила она.

– Тс-с! Мы у скрытников. Потом объясню.

– А на каком языке ты говоришь?

– На оборотном, – сказал Альшоль. – На нем говорят скрытники и оборотни.

– Я же ничего не понимаю!

– А ты слушай внимательно. Очень простой язык. Каждое слово разбивается на слоги, потом слоги произносятся в обратном порядке. Тебя как зовут? Сань-ка? А по-оборотному будет Ка-сань.

– А тебя – Шольаль?

– Ну да! «Корова» будет по-ихнему «вароко», «птица» – «цапти». И так далее…

– А «хлеб»? – спросила Санька.

– Так и будет: «хлеб».

Женщина вернулась с двумя алюминиевыми мисками, в которых было что-то желтое, похожее на тыквенную кашу. Она швырнула миски на стол, следом полетели ложки.

– Бычто вам сявитьдапо! – сказала она.

Альшоль и Санька присели на табуретки и принялись есть кашу.

Каша была довольно вкусная, однако Альшоль после первой же ложки сморщился и сказал:

– Якака достьга!

– Ясвинь ты наядаргоблане! – широко улыбнулась женщина.

Санька вздрогнула, переводя в уме эту фразу. Скрытница назвала Альшоля «неблагодарной свиньей»! Почему они ругаются?

Альшоль между тем доел с аппетитом кашу и даже тарелочку вылизал.

– Екожут лопой! – сказал он. Санька перевела уже почти автоматически: «жуткое пойло».

– Проваливайте к чертям собачьим, – сказала женщина по-оборотному, убирая тарелки. Саньке показалось, что она очень довольна.

– Без тебя знаем, что нам делать, старая карга! – ответил Альшоль на ее языке.

И они пошли по новому коридору туда, где виднелась дверца.

За дверцей оказалась крутая лестница, затем еще коридор и короткая вертикальная железная лесенка, которая упиралась в круглую крышку люка. Альшоль поднялся по лесенке первым, подлез под крышку и с усилием приподнял ее плечом. Крышка сдвинулась в сторону, освобождая проход.

Альшоль и Санька вылезли из люка и оказались посреди улицы, прямо на проезжей части Большой Пушкарской.

Санька огляделась по сторонам и застыла в ужасе, пораженная удивительной и страшной картиной: вокруг вздымался этажами утренний город, это были знакомые дома на Пушкарской и улице Ленина, но все они имели фантастический вид. Вместо окон зияли темные провалы, в которых бесшумно скользили летучие мыши, стены домов были покрыты мхом и плесенью, ветхие крыши коробились ржавой жестью, обнажая подгнившие клетки стропил. Короче говоря, город был похож на заброшенный много лет назад средневековый замок. И, конечно, в нем не было ни души – ни на улицах, ни в окнах домов.

Санька потерянно пошла к тротуару и заглянула в окно первого этажа того дома, куда она когда-то ходила в детский сад. В просторном помещении группы было пусто, сквозь доски пола росли репейники и чертополох. В углу сидела большая жаба, раздувая белый мешок на шее.

Санька в ужасе отпрянула от окна, повернулась к Альшолю.

– Где мы?

– В Ленинграде, – сказал Альшоль. – Точнее, это место называется Граднинле по-оборотному.

– А где же все жители? Куда они девались?

– Не волнуйся, все живы-здоровы. Только они остались в прямом мире, а мы с тобой попали в оборотный. Прямой и оборотный мир – это как матрешка. Мы сейчас у нее внутри. Здесь живут только скрытные жители.

И действительно, оглядевшись, Санька обнаружила то тут, то там человеческие фигуры, стоящие неподвижно у подвальных окошек.

Они двинулись по направлению к детской площадке, куда Саньку водили гулять в детском саду. Посреди площадки возвышался холм, весь изрытый крупными норами. Как только Альшоль и Санька подошли к нему, из нор стали выползать скрытники. Они были в точности такие же, как и люди, но на верхней губе скрытников, там, где у нормальных людей расположена ямочка, разделяющая губу на две половинки, у скрытников было совершенно ровное место.

Скрытники были одеты в грубые, но яркие одежды: длинные цветастые платья у женщин, клетчатые штаны у мужчин, пятнистые рубахи.

Завидев гостей, скрытники двинулись к ним, на ходу изрыгая проклятья на своем оборотном языке.

– Кто вас сюда звал? – кричали они. – Уходите, гады!

– Посмотрите, какие у них человеческие морды!

– Сразу видно – негодяи!

– Особенно этот, седобородый. Вот уж прохвост, так прохвост!

Санька сжалась. Ругательства обидели ее. Ведь они с Альшолем не сделали скрытникам ничего дурного!

Но Альшоль обрадовался. Расплывшись в улыбке, с довольным видом поглаживая седую бороду, он обрушил на скрытных жителей целый град проклятий.

– На себя посмотрите, черви ненасытные! Ноги моей у вас больше не будет. Ненавижу всех и каждого лютой ненавистью! В клочки бы порвал, развеял прах по ветру!

Толпа скрытников вдруг бурно зааплодировала, обмениваясь впечатлениями от краткой, но энергичной речи Альшоля.

– Нет, вы слыхали когда-нибудь такую ругань! Да он же законченный подонок!

– Мерзавцы… – с любовью пробормотал Альшоль.

И тут Санька не выдержала. Она выступила вперед с глазами, полными слез, и заговорила горячо и взволнованно:

– Граждане скрытники! Мы же у вас впервые. За что вы нас ругаете? Разве вы не знаете, что гостеприимство – главный закон общения? У нас принято с любовью относиться друг к другу…

Альшоль одернул ее.

– Ни слова про любовь! – шепнул он.

Скрытники озлобились.

– Любовь, говоришь! Плевали мы на вашу любовь! Ненависть движет миром! Да здравствует ненависть! – выкрикнул один из них, в грубых шерстяных штанах, сшитых из верблюжьего одеяла.

– Да здравствует ненависть! – подхватили остальные.

Толпа придвинулась ближе, глаза скрытников горели злобным огнем.

– Девочка – дура, – сказал Альшоль. – Полная идиотка. Не обращайте внимания.

– То-то… – проворчал главный скрытник, и толпа жителей оборотного мира стала рассасываться по норам.

Альшоль и Санька отошли в сторонку, присели на мокрое замшелое бревно. Санька не выдержала и расплакалась.

– Прости меня, – сказал Альшоль, поглаживая Саньку по руке. – Ты самая добрая и красивая девочка, каких я встречал в жизни. А я жил как-никак семьсот пятьдесят лет!

– Зачем же… Зачем же ты так говорил? – рыдала Санька.

– Ты еще не поняла? В этом мире так принято…

И Альшоль рассказал Саньке о главном законе оборотного мира, где все основано на ненависти.

– Как же они при такой злобности не уничтожили друг друга?

– В том-то и секрет, – улыбнулся Альшоль. – У скрытников никогда дело не доходит до убийства и даже до драки, хотя они могут изрыгать страшные ругательства. Вся злоба и ненависть выходит со словами, а в душе остается жалость и нежность. Они презирают людей, потому что у людей все наоборот.

– На словах – любовь, а за душой – злоба? – спросила Санька.

– Вот именно. Вспомни, сколько зла, войн, убийств свершилось на Земле во имя так называемой любви, – сказал Альшоль.

– Но не все же такие! Есть и те, которые любят по-настоящему, – сказала Санька.

– Скрытники таких уважают и ругают самыми отборными словами. Ты заметила, как свирепо ругали нас? Это потому, что любят.

– За что же нас любить?

– По правде сказать, они любят только меня, тебя они еще не знают. А я научил их открывать дверцы в прямой мир. Скрытные жители страшно любопытны, теперь они имеют возможность по ночам посещать прямой мир и осыпать его проклятиями. За это они даже хотели поставить мне памятник – вырезать мою фигуру из дерева. Милиция не дала…

К Саньке незаметно подполз маленький скрытник лет пяти, он был одет в надувной разноцветный мяч из пластика, в котором были прорезаны дыры для рук, ног и головы.

– Точь-в-точь твоя кошка Аграфена. Так же одет, – заметил Альшоль. – Наверняка украл этот мяч в прямом мире, в магазине «Олимпиец»… Скажи ему что-нибудь ласковое.

– Пошел прочь, ворюга! – заорала Санька.

– От ворюги слышу! – парировал маленький скрытник, и они расстались, довольные друг другом.

Вернувшись в прямой мир, Санька тут же испортила отношения с соседкой по лестничной площадке Эмилией.

Это была молодая дама лет около двадцати семи, которая работала на телецентре инженером по видеомонтажу и поэтому считала себя причастной к искусству. Она жила одна в однокомнатной квартире, уставленной африканскими статуэтками из черного дерева, которые привозил из плавания знакомый Эмилии – штурман Загорулько. Загорулько появлялся раз в полгода с деревянной скульптурой под мышкой, тортом и бутылкой шампанского.

В отсутствие Загорулько Эмилия занималась составлением гороскопов. Выяснилось, что в то утро, когда Санька с Альшолем гостили у скрытников, мама все-таки позвонила из Калязина и, не застав Саньку дома, страшно взволновалась и перезвонила соседке. Эмилия сказала, что видела Саньку с кошкой вчера вечером, так что с девочкой, по всей вероятности, все в порядке, и обещала присмотреть.

После этого Эмилия уселась у окна, составляя очередной гороскоп. На этот раз на Иосифа Кобзона. И время от времени поглядывала на дверь подъезда.

В двенадцать часов дня она увидела Саньку в сильно измятом и испачканном платье. Санька возвращалась домой с невысоким седобородым стариком.

Эмилия вышла встречать их на лестницу в своем шелковом китайском халате с драконами.

– Саша, где ты ходишь? Звонила мама, она волнуется! – приветствовала Саньку соседка, с подозрительностью разглядывая Альшоля.

– Не ваше дело, старая сплетница! – бодро отвечала ей Санька, не успев еще избавиться от привычки общения со скрытниками.

Если бы дело происходило в оборотном мире, соседка, вероятно, была бы довольна. Но тут у нее глаза полезли на лоб.

– Как ты разговариваешь со взрослыми?! – ужаснулась она.

– Простите… – смешалась Санька.

– Это она из уважения, – пояснил Альшоль.

Соседка потеряла дар речи. Никогда еще не называли ее из уважения «старой сплетницей». Да и несправедливо это! По крайней мере – наполовину, ибо сплетницей Эмилия, конечно, была, но никак не старой!

Эмилия хлопнула дверью. Санька с Альшолем зашли в свою квартиру.

Санька принялась кормить изголодавшуюся Аграфену и показывать Альшолю свои богатства – книжки, коллекцию жуков, коллекцию марок и зоопарк мягкой игрушки. Все это осталось от прежних школьных лет. Металлическую коллекцию Санька приберегла напоследок.

Санька привела старичка домой, потому что теперь ему нельзя было появляться на Большой Пушкарской. Участковый все равно не даст покоя, а после побега сквозь железную дверь может и дело возбудить. Поэтому, пробыв у скрытников до полудня и вдоволь наругавшись, Альшоль с Санькой нашли дверцу сообщения между прямым и обратным миром и выбрались через нее прямо на Большой проспект у магазина грампластинок.

Альшоль решил сменить телефонную будку, расположиться, скажем, у Дворца культуры Ленсовета или на Чкаловском проспекте. Но Саньке этот план не понравился.

– Милиция уже предупреждена. Схватят тут же, – сказала она. – А у меня дома никого нет. Пока поживешь у нас, потом разберемся.

Насмотревшись жуков и марок, Санька с Альшолем полезли на антресоли. Однако, едва они вошли туда и Санька засветила фонарик, как в замке входной двери начал поворачиваться ключ.

– Кто-то приехал! Сиди тихо! – шепнула Санька, гася фонарик, и кубарем скатилась с антресоли в прихожую.

Она едва успела оттащить стремянку от антресоли, как открылась дверь и вошел дедушка.

– Саша, что же ты, это самое… – укоризненно начал он. – Я там на даче, это самое, а ты…

Когда у дедушки не хватало слов, а так было почти всегда, он всегда говорил «это самое». Но Санька с младенчества научилась его прекрасно понимать. Вот и сейчас она сразу догадалась, что дедушка хотел сказать: «Я там на даче волнуюсь, звоню в город, а ты все время отсутствуешь…»

– Я гуляла, – потупив глаза, сказала Санька.

– Гуляла! Мы тебя оставляли делом заниматься!

– Да-да, я все время бываю у Софьи Романовны, – вспомнила Санька о своем милосердном деле.

Дедушка пошел на кухню и принялся выгружать из сумки в холодильник молоко и пельмени, купленные по дороге.

– Мама не звонила? – спросил он.

– Звонила. У нее все хорошо, – сказала Санька.

– У нее хорошо, а у нас, это самое… – сказал дедушка.

И тут раздался звонок в дверь. Санька открыла. На пороге стоял лейтенант Мулдугалиев.

При виде Саньки глаза Мулдугалиева зажглись охотничьим блеском.

– Девочка, дедушка твой дома? – спросил он.

– Дома… – пролепетала Санька.

– Можно его видеть?

– Я здесь. Кто меня, это самое… – дедушка вышел из кухни в прихожую.

– Это не тот дедушка, – покачал головой Мулдугалиев.

– Как не тот, это самое! – взорвался дедушка. – Полковник в отставке Потапов Игорь Павлович.

– Так точно, – подтвердил Мулдугалиев. – Я ваш адрес через Совет ветеранов нашел. Но у вашей внучки был еще дедушка.

– Правильно, был, – кивнул Игорь Павлович. – По отцу. Борисоглебский Николай Степанович, летчик. Он давно умер. Саша его не видела.

– А гражданин Альшоль кем ей приходится? – спросил участковый.

Дедушка озадаченно взглянул на Сашу.

– Я такого не знаю.

– И я не знаю, – сказала Санька.

– Как не знаешь, девочка! А кто ночью, под утро, через железную дверь убежал? Кто рукав мне чуть не оторвал? Кто кричал про провалы памяти?

– Это у вас провалы памяти, – довольно грубо сказала Санька. – Дедушка, ну посуди, зачем мне ночью милиционерам рукава отрывать?

– Действительно, это самое… – сказал дедушка.

– Хорошо, девочка… – сузив глаза, прошипел Мулдугалиев. – Я твоего Альшоля все равно найду. Найду и засажу куда следует.

Участковый повернулся на каблуках и покинул квартиру.

– Саша, что это значит? – спросил дедушка.

– Очень просто, ненормальный милиционер! Ты что, не видел ненормальных милиционеров? – пожала плечами Санька.

Дедушка хмыкнул и ушел в свою комнату. Там он сразу включил телевизор и стал смотреть настроечную таблицу под музыку. Санька с тоской поняла, что обратно на дачу дедушка не собирается.

А что делать с Альшолем? Она побежала к своему секретеру и, присев на стул, написала записку на оборотном языке, чтобы никто не понял, если найдет:

Санька сложила записку вчетверо и, подтянув стул к антресолям, вскарабкалась на него. Она заглянула в щель и увидела в уголке Альшоля, который разглядывал чугунный утюжок, согнувшись над фонариком. Санька метнула ему записку и сделала предупреждающий знак: тсс!

Дедушка скоро уснул под равномерное бормотанье телевизора. Санька сварила пельмени и вновь полезла на антресоли. На этот раз там было темно. Санька на ощупь нашла фонарик, засветила его и направила свет в потолок, чтобы не слепило глаза. Альшоль, скрючившись, сидел в уголке, вытирая щеки кончиком бороды. Саньке показалось, что он плачет.

– Что с тобой? – шепотом спросила она.

– Я никому здесь не нужен…

– Неправда! – заявила Санька. – Ты нужен мне. Ты нужен участковому Мулдугалиеву. Давай обедать.

Но Альшоль наотрез отказался от пельменей; выяснилось, что он вегетарианец, то есть употребляет пищу только растительного происхождения. Саньке пришлось спуститься вниз и принести Альшолю кусок булки и стаканчик изюма.

Они наконец уселись обедать. Луч фонарика упирался в потолок. Со стен дружелюбно глядели иностранные металлисты.

– Успел рассмотреть коллекцию? – спросила Санька.

– Немножко. Но я не люблю железа, ты уж прости. От железа все беды.

– Значит, ты должен подружиться с Крошей, – сделала вывод Санька.

Они пообедали, а затем, пользуясь дедушкиным сном, принялись на антресолях устраивать Альшолю жилье. Санька приволокла две плоские диванные подушки, которые должны были служить кроватью, и мягкого голубого бегемотика вместо подушки. Она едва успела передать Альшолю книжки для чтения – учебник химии и «Приключения Буратино», как проснулся дедушка.

Санька мигом прихлопнула дверцы антресолей, унесла стремянку и предстала перед дедушкой как ни в чем не бывало.

– Объявляется большая приборка! – провозгласил отдохнувший дедушка.

Санька уронила руки. «Большая приборка» была любимым дедушкиным занятием. В ней всегда участвовала вся семья. Большая приборка отличалась от обычной уборки квартиры тем, что вылизывался каждый уголок, включая самые укромные места под шкафами и кроватями. «Опять весь день ползать с трубой!», – обреченно подумала Санька, но делать нечего – она достала из кладовки пылесос и принялась разматывать шнур.

Завыл двигатель; пылинки, соринки, щепочки и бумажки устремились к раструбу пылесоса. Работа закипела! Дедушка протирал поверхности влажной тряпкой, при этом в сотый раз рассказывая, как он в молодости до блеска драил казарму на сто двадцать человек. Санька ползала под кроватями, воюя с пылью и успевая успокаивать Аграфену, которая была в ужасе от завываний пылесоса. Проходя по коридору, Санька подняла голову и увидела глаз Альшоля, который следил за ней в щелку. Альшоль явно страдал от того, что не может Саньке помочь.

Большая приборка закончилась лишь к ужину.

Санька была послана в булочную за хлебом. Когда возвращалась, на лестнице ей повстречался участковый Мулдугалиев, выходящий из квартиры соседки Эмилии.

– Значит, нет никакого Альшоля, девочка? – улыбаясь, прошипел он, топорща усы.

– Я вас не понимаю, – храбро сказала Санька.

– Ничего, поймешь. Свидетели есть… Прокурор санкцию даст на обыск – и я его найду! Может, он – особо опасный преступник? – продолжал Мулдугалиев.

– Сами вы особо опасный! – выкрикнула Санька и юркнула за дверь.

После ужина дедушка подобрел и размяк. Он чмокнул Саньку в макушку и удалился смотреть программу «Время», которая плавно переходила в дедушкин сон. Когда дедушка засыпал, мама или Санька на цыпочках входили в комнату и выключали телевизор.

Санька, едва дождавшись первых сигналов программы «Время», вскарабкалась к Альшолю, чтобы рассказать ему о новых происках участкового Мулдугалиева и соседки.

Она не поверила глазам: ее металлическая коллекция была вычищена до блеска и смазана машинным маслом! Альшоль в уголке скромно поглаживал бороду.

Санька подскочила к нему и расцеловала.

– Альшоль, миленький! Значит, ты тоже делал приборку!

Альшоль вдруг густо покраснел, отстранился от Саньки и потупил глаза, отчего Санька и сама смутилась.

– Ты чего?… – тихо спросила она.

– Меня семьсот тридцать шесть лет никто не целовал, – сказал Альшоль.

– Я по-дружески, – сказала Санька.

– И по-дружески никто не целовал. У меня был друг – дождь Билинда…

– Девочка или мальчик? – деловито осведомилась Санька.

– Я же говорю – дождь. Он умывал меня каждое утро.

– С мылом?

– Какая ты, Саша, странная… – обиделся Альшоль. – Я тебе серьезно говорю.

И вдруг они услышали снизу громкий голос дедушки:

– Саша! Ты где?

Санька бросилась к дверце, выглянула из антресолей. Дедушка стоял у стремянки, намереваясь подняться по ней.

– Я здесь… я убиралась… – залепетала Санька.

– Молодец, – похвалил дедушка. – К тебе пришли.

«Участковый!», – испугалась Санька.

Дедушка направился в кухню, а Санька, дрожа от волнения, спустилась вниз, оттащила лестницу на место и лишь после этого последовала за дедушкой.

Дедушка стоял посреди кухни. За столом чинно сидела старушка в белой кофточке. На коленях у нее устроилась Аграфена. Старушка медленными движениями помешивала чай ложечкой. Лицо у старухи было бледное-бледное, почти голубое, а пальцы будто вылеплены из воска. Дедушка почему-то с опаской покосился на гостью и обратился к Саньке:

– Ты плохо выполняешь пионерские поручения. Почему не сказала, что тебя ждет Софья Романовна?

– Кто? – еле слышно прошептала Санька, чувствуя, что теряет сознание.

– Софья Романовна, – указал дедушка на старуху, и она подтвердила его слова кивком восковой головы.

Санька попятилась, выбежала из кухни, бросилась в свою комнату и забилась в угол дивана. Ее трясло.

Дедушка появился на пороге разгневанный.

– Саша, это невоспитанно, это самое… Она тебя ждет.

Он взял Саньку за руку и повел на кухню. Санька шла покорно, обмирая от страха. Они вошли и увидели дымящуюся чашку чая на столе, жмурящуюся Аграфену на стуле – и больше никого!

Старуха как сквозь землю провалилась! Это самое.

Исчезновение старухи очень неблагоприятно повлияло на дедушку. Он проверил все запоры, произвел осмотр ценных вещей – фарфорового сервиза, орденов и медалей, которые хранились в тумбочке рядом с его кроватью, и собраний сочинений Ленина, Сталина, Маркса и Энгельса, что стояли на полках в его комнате. Все оказалось на месте. После этого дедушка уложил спать Саньку и самолично погасил свет в ее комнате.

– Больше никакого милосердия, это самое! – сказал дедушка.

Санька испуганно лежала в темноте под одеялом. Потом догадалась стукнуть в стенку, отделявшую ее комнату от коридора, где были антресоли. В ответ раздался тихий стук Альшоля. Санька немного успокоилась и заснула.

Утром дедушка разбудил Саньку, поставил ее перед кроватью по стойке «смирно» и решительным голосом приказал:

– Кошку сдать Софье Романовне. Это первое. Сегодня же поедем с тобой на дачу. Это самое.

– Не поеду, – хмуро сказала Санька.

– Приказы не обсуждаются. Марш умываться! – прикрикнул он.

После завтрака дедушка деловито запаковал Аграфену в картонный ящик из-под макарон, валявшийся в кладовке, вручил ящик Саньке, и они вместе вышли из дома. Дедушка направился в магазин за продуктами для дачи, а Саньку отправил к Софье Романовне.

Вот только где ее искать, эту Софью Романовну?!

Санька спряталась за углом, наблюдая, как дедушка решительной армейской походкой направляется к магазину. Только он скрылся в дверях, как она стремглав бросилась домой, вбежала в квартиру и, лихорадочно подтащив стремянку к антресолям, забралась наверх вместе с ящиком.

Альшоль спал в уголке, свернувшись на плоских диванных подушках. Услышав шум, он проснулся, сладко потянулся и расчесал пятерней запутавшуюся седую бороду.

– Саша, это ты… – улыбнулся он. – Мне такой сон приснился! Будто меня окружили трётли и хотят превратить в камень. Наверное, я и вправду скоро умру…

– Подожди ты со своими трётлями! – рассердилась Санька и рассказала Альшолю о планах дедушки.

Услыхав про странную старуху, которая якобы уже умерла, Альшоль закрыл лицо руками и издал глухой стон.

– Боже мой, за что такая напасть?…

– Ты ее знаешь? – встревожилась Санька.

– Нет. Но я знаю многое другое.

– Расскажи! – потребовала она.

– Долгая история, Саша. Как-нибудь после…

Санька не стала допытываться, тем более что с минуты на минуту мог вернуться дедушка. Она оставила Аграфену Альшолю и спустилась вниз. Когда закрывала дверцы антресолей, заглянула внутрь: Альшоль сидел в темном углу, держа Аграфену на руках, и что-то тихо ей нашептывал. Аграфена вела себя спокойно.

Дедушка вернулся с туго набитыми сумками и принялся поторапливать Саньку на дачу. Через полчаса они уже выходили из дома, спеша на Финляндский вокзал к электричке. Дедушка повеселел, довольный Санькиным послушанием, рассказывал ей про огурцы в теплице и салат на грядке, выращиваемые бабой Клавой. Намекал также на прополку клубники и другие дачные дела. Но Санька слушала его вполуха.

Они с дедушкой ворвались в вагон подошедшей электрички в толпе других дачников с сумками, рюкзаками, досками, собаками на поводках, птицами в клетках и заняли места. Дедушка поставил две сумки на верхнюю полку и наконец ослабил бдительность.

– Дедушка, ты меня прости, но я не могу ехать с тобой, – сказала Санька, поднимаясь со скамейки.

Дедушка от неожиданности раскрыл рот. А Санька не спеша двинулась по проходу к дверям.

– Саша, стоять! – крикнул дедушка таким голосом, что все пассажиры вздрогнули.

Но Санька вышла из электрички и подошла к окну вагона в том месте, где сидел дедушка. Он высунул голову из открытой верхней части окна; лицо его покраснело, на лбу выступили капли пота.

– Ты что, это самое! – кричал дедушка на весь вокзал.

– Дедушка, правда, никак не могу. Это будет предательство, – тихо сказала Санька.

– А бросать меня, это самое?

Но Санька, мучаясь в душе и обмирая от страха, повернулась и пошла по перрону.

Она вернулась домой очень печальная. Первый раз в жизни она так жестоко обошлась с дедушкой. Но что поделаешь! Альшоль без нее пропадет – не сидеть же ему взаперти. К тому же он все время думает о смерти, будто нет других вещей повеселее. У него же на целой Земле никого, кроме нее, нет.

Санька отбросила печаль и решительно повернула ключ в замке.

В квартире было полно музыки; она доносилась из дедушкиной комнаты, где стоял телевизор. Санька поспешила туда и увидела следующую картину.

Перед телевизором в креслах сидели Альшоль и вчерашняя старуха. Она была почему-то в белом подвенечном платье старинного покроя – с прямыми твердыми плечиками, окруженными воздушными крылышками кружев, в длинных, до локтей, белых лайковых перчатках и с фатой, спадающей на спинку кресла. На коленях у старухи сидела Аграфена. Они смотрели «Утреннюю почту».

Санька остановилась в дверях, не зная, что делать.

Альшоль порывисто вскочил с кресла, мелкими шажками приблизился к Саньке. У него было виноватое лицо.

– Саня, прости меня, оно опять пришло…

– Кто это? – прошептала Санька.

– Да привидение же! Привидение! – с неудовольствием воскликнул Альшоль.

– Да, я привидение, – царственно произнесла старуха, поворачивая голову к Саньке. – Я пришло к моей кошке. Имею право… Подойди ко мне, девочка.

Она протянула к Саньке сухую тонкую руку в белой перчатке, Санька обмерла, но сделала шаг к старухе.

– Это я виноват, я… – сокрушался Альшоль сзади.

– Меня зовут Софья Романовна, – продолжало привидение. – Садись, девочка, – указало оно на кресло рядом с собою.

Санька послушно опустилась в кресло.

Альшоль за спиною старухи виновато развел руками: мол, что я могу сделать! Потом, спохватившись, прикрутил звук у телевизора, на экране которого Юра Шатунов пел про белые розы.

– Я хочу поблагодарить тебя, – сказало привидение Софья Романовна. – Ты первая вспомнила о моей любимой Аграфене и приютила ее у себя. Мне осталось на Земле совсем немного времени. На сороковой день после смерти Господь возьмет меня к себе… Если, конечно, сочтет это возможным, – добавила старуха, подумав. – Я хочу спросить: ты и дальше будешь заботиться об Аграфене?

– Да… – выдавила из себя Санька.

– Этот мальчик, – указала старуха на Альшоля, – помог мне воплотиться в полный рост. – Привидение с удовольствием оглядело себя и провело лайковой перчаткой по белому атласу платья. – Ты не представляешь, девочка, как трудно сейчас привидениям! У людей осталось так мало воображения, что нам приходится быть совершенно невидимыми. Изредка мелькнешь в своей собственной квартире в виде облачка, скрипнешь дверью – и все! А этот мальчик сумел воплотить меня в лучшем виде! И даже с фатою! – привидение элегантным жестом расправило газовую шаль фаты.

– Какой же он… мальчик? – несмело возразила Санька. – Ему семьсот пятьдесят лет.

– Глупости! – рассмеялось привидение Софья Романовна. – Альшолю четырнадцать земных лет, я же знаю! Остальное – не считается, потому что было там… – и оно махнуло белой рукой в пространство.

Альшоль, потупившись, стоял рядом с телевизором, будто старуха выдала его самую сокровенную тайну. На экране пел Владимир Пресняков-младший.

– Вот скажи: сколько лет сейчас Пушкину? – неожиданно обратилось привидение к Саньке. – Да-да, Александру Сергеевичу!

– Я не знаю… – растерялась Санька.

– Очень плохо. Двойка! – объявило привидение. – Александру Сергеевичу сейчас сто девяносто второй год, поскольку он, как сама понимаешь, бессмертен. Совсем старичок, верно?… А на самом деле ему, конечно, тридцать семь лет – было и останется!

– В общем, она права, – неохотно признал Альшоль.

– Не она, а оно, – поправило привидение. – Не говоря уже о том, что неучтиво говорить о привидениях в третьем лице, когда они рядом.

– Простите, – пробормотал Альшоль.

В это время в прихожей раздались требовательные звонки дверного электрического колокольчика.

– Ой, дедушка вернулся! – в ужасе воскликнула Санька.

Альшоль, подхватив Аграфену, метнулся из комнаты. Санька – за ним. Только тут она увидела, что из раскрытых дверец антресоли до пола свисает лестница, сплетенная из бельевой веревки. Альшоль ловко, по-матросски, вскарабкался наверх, предварительно забросив на антресоли Аграфену, мгновенно втянул внутрь лестницу и изнутри притворил дверцы. Санька понуро поплелась открывать.

Однако за дверью стояла соседка Эмилия – в джинсовой «варенке» с головы до пят. Из-за ее плеча выглядывала милицейская фуражка низенького участкового Мулдугалиева.

– Саша, дедушка дома? – спросила Эмилия.

– Нет, он на дачу уехал, – помотала головой Санька.

Эмилия без спросу вошла в квартиру. За нею двинулся участковый.

– Мама просила меня присмотреть за тобой, – тоном, не допускающим возражений, сказала Эмилия. – Покажи, как ты живешь?

– Это что – обыск? А санкция прокурора у вас есть?! – решительно воспротивилась Санька, весьма кстати вспомнив слова участкового о какой-то санкции.

– Ордера нет, девочка, – ласково сказал Мулдугалиев. – Но детская комната милиции интересуется. Мы взяли на учет всех подростков, оставшихся на лето в городе.

Эмилия направилась в кухню, осмотрела ее. Мулдугалиев зашел тоже, зачем-то распахнул холодильник, заглянул в кухонный шкаф.

– Мама сказала, что ты ходишь помогать какой-то старушке. Ты была у нее сегодня? – поинтересовалась Эмилия.

– Кто меня спрашивает? – донесся из дедушкиной комнаты громовой низкий голос.

Эмилия и участковый, толкая друг друга, бросились назад в прихожую и там остановились, как вкопанные.

Из дедушкиной комнаты, согнувшись в три погибели, появилась через дверь огромная, до потолка, старуха в белом подвенечном платье. Это было привидение Софья Романовна, внезапно разросшееся до невероятных размеров. Оно медленно выпрямилось перед непрошенными гостями, достав фатою потолок. Мулдугалиев был привидению по пояс.

– Я к вашим услугам, – сказало привидение сверху.

Эмилия и участковый попятились к дверям, онемев, не спуская с белого напудренного лица привидения оцепеневшего взгляда. А оно, подбоченившись, молча провожало их глазами, пока они не вывалились оба на лестничную площадку. Потом привидение сделало огромный шаг к двери, нагнулось и прикрыло ее. В тишине, как выстрел, щелкнул замок.

По правде сказать, Санька тоже была ни жива, ни мертва. Привидение Софья Романовна оглянулось на нее, заметило, что Санька напугана, улыбнулось и проворковало совершенно обворожительно:

– Пардон! Исчезаю…

И действительно исчезло, растворившись в воздухе.

Дня три после обыска Санька боялась выйти из квартиры. Ей казалось, что милиционеры караулят у дверей, готовые схватить ее и ворваться в дом. Санька поминутно подбегала к окну и выглядывала во двор. Но ничего подозрительного там не происходило, лишь позвякивали пустые бутылки в приемном пункте молочной стеклотары.

Чтобы скоротать время, Санька и Альшоль вели нескончаемые беседы о жизни на Земле и на Фассии. Альшоль рассказывал Саньке о своих друзьях – дожде Билинде, старом дубе Далибасе, что рос неподалеку от хижины Альшоля, и об австралийском страусе Уэлби, вывезенном с Земли лет семьсот назад. Альшоль любил кататься на нем верхом по цветущим лугам Фассии.

Санька рассказывала Альшолю о маме, Кроше, металлических группах, о дедушке, учительнице Наталье Валентиновне и даже об «эфирном» Захаре, которому, кстати, они вместе позвонили по телефону, чтобы Захар смог убедиться в том, что Санька не врала. Однако телефонное знакомство с Альшолем не поколебало Захара. Он решил, что его разыгрывают.

– Какой же он старик! – сказал он Саньке. – У него голос совсем молодой.

– Это потому, что ему на самом деле четырнадцать лет! – ответила Санька, вспомнив слова привидения.

Сказала так и осеклась. Впервые до нее дошло, что Альшоль – мальчишка. Всего на год старше ее. Не важно, что у него седая борода и морщины на лице.

Сама не замечая того, Санька стала разговаривать и вести себя с Альшолем чуть-чуть иначе. Иногда капризничала, иногда старалась его разозлить.

– Конечно, отсиделся на Фассии! – дразнила она Альшоля. – А мы тут страдали. У нас одних войн и революций за это время было штук сто.

– Я же не виноват, Саша, – кротко отвечал Альшоль.

– Раньше надо было прилетать!

– Я еще не созрел тогда.

– А теперь созрел, чтобы умирать? – не унималась Санька. – Ну и умирай! Нисколечко не жалко. Но тебя даже не похоронишь по-человечески!

– Почему? – испугался Альшоль.

– Потому что ты не прописан!

Альшоль так огорчился, что чуть не заплакал. Прилетел на родную Землю, чтобы умереть среди людей, так вот тебе – прописка требуется!

Санька поняла, что зашла слишком далеко, подошла к нему, погладила по длинной бороде.

– Давай мириться…

– Да я и не ссорился, Саша… – грустно сказал Альшоль.

По вечерам являлось привидение Софья Романовна – поиграть с Аграфеной и посмотреть телевизионные новости. Софью Романовну сильно волновал вопрос: есть ли в раю у Господа, куда она намеревалась отправиться в скором времени, телевизоры?

– Должны быть, – сказал Альшоль. – В раю все есть.

– А почему вы решили, что вас возьмут в рай? Может быть, совсем в другое место, – сказала Санька. Она уже настолько осмелела, что не стеснялась задавать привидению такие вопросы.

– На что ты намекаешь? – оскорбилось привидение. – Меня в ад не за что посылать. За квартиру платила аккуратно, животных и детей любила, хотя личной жизни Бог не дал. В замужестве не была, – привидение поджало губы, как бы давая понять, что это – «не вашего ума дело».

– А в аду точно телевизоры есть, – сказала Санька. – Только по ним передают одну «Утреннюю почту».

Тут все согласились, что сплошная «Утренняя почта» – лучшее наказание для грешников.

Старуха не засиживалась. Посмотрев программу «Время» и «600 секунд», аккуратно растворялась в воздухе, оставляя после себя легкий запах духов.

Все было бы прекрасно, если бы не подошли к концу съестные припасы. Альшоль как любитель всяческих круп еще мог продержаться день-другой, поскольку в кухонном шкафу имелся некоторый запас гречи и риса, но Саньке хотелось чего-нибудь другого: мяса, свежего хлеба, молока и сыра. Но больше всего хотелось мороженого. У нее еще оставалось двенадцать рублей из денег, оставленных мамой.

Наконец Санька не выдержала.

– Пойду в магазин. Арестуют – так арестуют! Если явится участковый, вызывай снова привидение – и пострашней!

– Будет исполнено, госпожа, – поклонился Альшоль.

Санька смутилась. Зачем он назвал ее «госпожой»? Издевается, что ли? Она подхватила хозяйственную сумку и вышла из дома.

Никто не караулил в парадном, никакой милиции не было и во дворе. Саньке даже обидно стало: неужели Мулдугалиев забыл о них?

Она дала себе полную волю и истратила все деньги до копеечки. Купила огурцов, простокваши, твердого, как камень, ледяного цыпленка, килограмм яблок и рыбу для Аграфены. И, конечно, до отвала наелась мороженого, прихватив пару стаканчиков домой – себе и Альшолю.

Когда она вернулась, Альшоль был на антресолях. Веревочная лестница свисала вниз до пола.

Санька вскарабкалась наверх с истекающими стаканчиками мороженого.

– Альшоль, быстрее! Оно капает!

Они быстро съели мороженое. И тут Санька заметила, что по диванным подушкам, на которых сидел Альшоль, разбросаны исписанные листы бумаги. Рядом стоял старый папин портфель, ранее перевязанный шнуром, а сейчас открытый. В портфеле были конверты с письмами.

Санька взяла наугад одно из писем и сразу узнала папин почерк.

– Ты это читал? – спросила она Альшоля.

– Да, немного, – кивнул он.

– А ты знаешь, что нельзя читать чужие письма?

– Саня, я же не знал, что это чужие письма. Я все книжки прочитал, мне стало скучно. Дай, думаю, посмотрю, что в портфеле. А там какие-то конверты, листки… Ну я и начал читать.

Санька сграбастала письма, засунула снова в портфель и поволокла его вниз. Она снова обвязала его шнуром и спрятала на этот раз в кладовку. Портфель был пухлый, тяжелый. Как она раньше не догадалась посмотреть – что там внутри! Если бы она знала, что в портфеле хранятся папины письма!

Надо сказать, что Санька, когда рассказывала Альшолю про свою семью, о папе не упоминала. Альшоль тоже ее не расспрашивал – то ли из вежливости, то ли по другой причине. Но Санька не говорила о папе отнюдь не по забывчивости. На это имелись серьезные основания.

Дело в том, что Санькин папа был по профессии клоуном. Когда-то давно он вместе с мамой учился в хореографическом училище, но танцором не стал, а перешел в цирковое. Там и занялся клоунадой. Познакомились они с мамой, еще когда папа танцевал с нею па-де-де из балета «Щелкунчик». Потом они поженились, родилась Санька, мама бросила сцену, а папа ушел в клоуны. А когда Саньке исполнилось пять лет, папа из дома исчез. Он переехал в другой город, поступил работать в местный цирк, много ездил на гастроли, а Саньке чаще всего звонил по телефону.

Санька стеснялась профессии своего папы. У всех приличные отцы: у Кроши – математик, кандидат наук, у Вики – майор, у Руслана – водитель автобуса. А у Саньки – клоун!

Пусть так! Но если бы у него были хотя бы нормальные имя и фамилия! Как, например, у Олега Попова. Или у того же Куклачева. Но Санькин папа носил ужасную цирковую кличку, или по-другому – псевдоним. Его звали Мявуш. На афишах так и было написано: «Весь вечер на манеже клоун Мявуш». Санька не знала, откуда произошла эта странная кличка, но ей было неприятно. Папа – Мявуш, подумать только!

Клоун Мявуш был не очень знаменит. Его всего дважды показывали по телевизору в сборных цирковых программах, а в Ленинград на гастроли он не приезжал ни разу с тех пор, как перестал жить здесь. Мотался где-то по Сибири: Омск, Тюмень, Красноярск.

Дома о папе говорили редко. Точнее, совсем не говорили, будто его нет. Когда он звонил из очередного Иркутска, мама здоровалась с ним довольно сухо и тут же передавала трубку Саньке. Папа всегда спрашивал – что новенького и про отметки в школе. Санька коротко докладывала о своих успехах, а потом слушала что-нибудь из цирковой жизни: как заболела в дороге обезьянка или что слон отравился кислой капустой. Все папины новости были почему-то печальные, хотя говорил он бодрым голосом. Однажды он упал с трапеции и сломал руку. Его положили в больницу в Хабаровске, откуда он звонил особенно часто. Иногда от папы приходили посылки с подарками: конфеты, кедровые орехи, сибирский мед. А однажды Санька получила рукавицы и сапожки из оленьей кожи на меху. Это значит, папа добрался до Чукотки.

Год назад, когда папу впервые показали по телевизору, дедушка сказал:

– Несерьезный человек, это самое!

Мама промолчала.

Все это Санька вспомнила, когда они с Альшолем готовили нехитрый обед. Саньке очень хотелось вкусной жареной курицы, но Альшоль, увидев замороженного цыпленка, помрачнел.

– Если бы я знал, что здесь так обращаются с живностью, ни за что не вернулся бы! – сказал он.

Пришлось ограничиться вареной картошкой и салатом из огурцов.

Альшоль был задумчив. Он чистил огурцы, поминутно вздыхая. Кончик его бороды печально лежал на кухонном столе.

– Это было на хуторе Флюгумири… – вдруг сказал Альшоль, отложив нож в сторону.

Санька в это время солила кипящую картошку. Она оглянулась и увидела, что Альшоль сидит на табуретке, подняв лицо к потолку, а взгляд его устремлен далеко-далеко.

– Там я последний раз видел своих родителей, – продолжал Альшоль. – Мой дядя Гиссур праздновал свадьбу своего сына. Мама с отцом сидели за праздничным столом, а детей угощали в соседней комнате… И тут на нас напали. Внезапно на селение налетел целый отряд конников. В руках у них были факелы. Они подожгли дом с четырех сторон. Я помню, как кричали в огне люди. Всадники не давали им выйти из дома. Отец успел крикнуть мне: «Беги, Альшоль!». Я вылез через узкое слуховое окошко на крышу и спустился с задней стороны дома по стене. Там не было врагов. Дом уже пылал, как огромный костер. А я побежал к Полям Тинга.

Санька слушала, раскрыв рот. Она старалась представить себе древнюю Исландию, тринадцатый век и эти загадочные Поля Тинга, куда скрылся четырнадцатилетний Альшоль. Но у нее плохо получалось.

– В Полях Тинга было пустынно. Недавно закончился альтинг, люди разъехались, остались черные пятна костров. Ни души, только горы громоздились вокруг котловины. И Скала Закона чернела в небе. Я взобрался на нее, я карабкался вверх целый час… А когда я встал на Скале Закона и передо мной раскинулась вся моя страна, я почувствовал себя великим годи Торгейром…

– Кем? – не выдержала Санька.

– В моей стране был такой великий законодатель.

– «Годи» – это его имя?

– Нет. «Годи» означает «жрец»… И я, внезапно осиротевший мальчик, произнес свою речь со Скалы Закона. Я сказал, что запрещаю людям враждовать друг с другом. Я попросил Бога, чтобы он уничтожил зло, оставил на Земле только любовь. Я так хотел любить, но мне любить было некого. Мои мать и отец заживо сгорели в огне Флюгумири… А когда я закончил свою речь, я увидел, что в Полях Тинга приземляется блестящий воздушный корабль.

– Летающая тарелка? – догадалась Саша.

– Да, – кивнул Альшоль. – Оттуда вышли существа с Фассии и забрали меня к себе…

Санька с Альшолем обедали в полном молчании. Каждый был занят своими мыслями. Аграфена в сторонке ела вареную рыбку и тоже думала о своем.

Санька старалась нарисовать в своем воображении Альшоля на громадной Скале Закона посреди древней Исландии, выкрикивающего в пустую долину слова о любви. Альшоль думал о Санькином отце, который сохранился в доме в виде портфеля с письмами, и вспоминал о своих родителях. Аграфена размышляла о привидениях. Бывают ли привидения у кошек или способность становиться привидениями доступна лишь людям?

А вечером Санька не выдержала и достала из кладовки папин портфель. Альшоль тактично не мешал ей. Он удалился на антресоли и лежал там в темноте, тяжко вздыхая. Аграфена мурлыкала у него под боком. Привидение в тот вечер не появлялось.

Санька читала папины письма.

Ее поразило, что многие конверты были не распечатаны, хотя письма пришли несколько лет назад. Вероятно, мама засовывала их в портфель, не читая. Но почему не выбрасывала? В отношениях между родителями была какая-то тайна. Читая папины послания, Санька пыталась догадаться: он что-то старался объяснить маме, за что-то просил прощения, в чем-то упрекал…

Она распечатала очередной конверт. В нем были листок и еще один запечатанный конверт. Листок был адресован маме и начинался словами: «Здравствуй, Таня!», а на конверте было написано: «Саше, когда она вырастет».

«Я уже выросла», – подумала Санька. Она с волнением надорвала конверт и принялась читать папино письмо.

«Дорогая моя, любимая дочка!

Я не знаю, сколько лет будет тебе, когда ты прочтешь это письмо. Сейчас тебе только семь. Но ты вырастешь и непременно все поймешь правильно. Ты поймешь, что люди очень несовершенны, у них масса недостатков, они могут совершать неправильные и даже гадкие поступки. Но все равно их можно и нужно любить, иначе они никогда не станут лучше. Людей нужно прощать, иначе никто и никогда не простит тебя, когда ты совершишь некрасивый поступок. Я хочу, чтобы любовь освещала твой путь, а ненависть запрячь глубоко или лучше выброси вон. Не старайся искоренять зло, не воюй и не гневайся, потому что изменить что-то можно только любя. В твоем характере поровну от меня и от мамы. Ты решительна и непреклонна, как она, но в тебе есть росток жалости, который прорастет, и тогда ты увидишь, что любой человек заслуживает сострадания, потому что он в одиночку идет к смерти. Я очень скучаю по тебе. Когда я выхожу на манеж и вижу смеющихся мальчиков и девочек, я вспоминаю тебя и жалею их еще больше, потому что редко кто из них счастлив и не одинок. Я люблю их, поверь мне. И я люблю тебя.

Прости меня за то, что мое лицо закрашено гримом. Когда-нибудь ты увидишь его таким, какое оно на самом деле. У каждого человека есть истинное лицо, нужно только суметь его увидеть. И это лицо – всегда прекрасно! Это утверждаю я – твой папа, клоун Мявуш».

Санька всхлипнула. Почему все так одиноки? Одинокий папа где-то в Сибири смешит чужих детей. Одинокая мама ездит по городам России с концертами. Одинокий Альшоль вздыхает на антресолях и собирается умирать. А ведь это он говорил со Скалы Закона о любви! Семьсот с лишним лет прошло, целая вечность… Санька вытерла слезу, решительно спрыгнула с дивана и выбежала в коридор, где свисала с антресолей веревочная лестница.

Санька вскарабкалась по ней наверх, как Альшоль на Скалу Закона.

– Ты здесь? – спросила она.

– Здесь, – отозвался Альшоль.

– Альшоль, мы всегда будем вместе! И ты никогда не умрешь! Слышишь! Это утверждаю я!

Из темноты выплыла белоснежная борода Альшоля.

– Саня, я люблю тебя, – сказал он.

– И я, – прошептала Санька.

Она протянула руки к Альшолю, чтобы обнять его, но лестница под нею качнулась, и Санька грохнулась на пол.

Мама с дорожной сумкой через плечо и чемоданом в руке вошла во двор и по привычке взглянула на окна третьего этажа. В окнах своей квартиры мама не заметила ничего, но в окне соседки Эмилии мелькнуло лицо. Мама заглянула в почтовый ящик и поднялась наверх. Соседка уже встречала ее у открытых дверей своей квартиры.

– Татьяна Игоревна, зайдите ко мне, пожалуйста.

– Что? – мгновенно испугалась мама. – Что с Сашей?

– Не волнуйтесь. С Сашей все в порядке. Почти… – сказала Эмилия. – Но я должна вас предупредить.

Мама бросила тревожный взгляд на дверь своей квартиры, но все же зашла к соседке.

– Я вас слушаю, – сказала она.

– У вас живут чужие люди. Я их никогда не видела раньше. А Саша ведет себя очень странно. Дерзит… – скороговоркой докладывала Эмилия.

– Что? Какие люди? – еще больше испугалась мама.

– Какие-то старики. Старичок маленький, с бородой, а старуха – прямо до потолка! Явно сумасшедшая!

– Господи! – мама дернулась к двери.

– Постойте! Вы, может быть, мне не верите? Давайте позвоним участковому, – не унималась Эмилия.

– Какому… участковому? – мама побледнела и опустилась на стул в прихожей Эмилии. – Саша здорова? С ней все в порядке? Не обманывайте меня!

– Саша в полном порядке! Позавчера выбегала в магазин, принесла целую сумку продуктов…

Эмилия уже набирала номер участкового Мулдугалиева.

– Может, не надо в милицию… – робко возразила мама.

– Я обещала Тофику Бахрамовичу позвонить, как только вы появитесь.

Разговор с участковым еще более встревожил маму. Мулдугалиев сообщил, что старик, скрывающийся в их квартире, – бродяга и преступник, подозреваемый в совершении ряда правонарушений и сбежавший из-под ареста. Про старуху в подвенечном платье с фатой известно было меньше, но сам ее огромный рост наводил на нехорошие предположения.

– Разберитесь и позвоните мне, – предложил участковый. – В случае чего я пришлю наряд милиции. Для старухи могу прислать грузовик. В фургон она не поместится…

– Боже… – прошептала мама, живо представив себе, как грузят в кузов огромную неизвестную старуху в подвенечном платье.

Мама подхватила вещи и поспешила к месту событий. Она открыла дверь своим ключом, чтобы застать компанию врасплох.

И застала. Уже в прихожей она услышала голоса и смех из ванной комнаты. Мама побросала вещи на пол и, не раздеваясь, бросилась на звук. Она распахнула дверь ванной и увидела голого по пояс старика, склонившегося над раковиной, и свою собственную дочь. Саша в одной руке держала рукоятку душа, из которого брызгала вода, а другой – намыливала старику голову и бороду. Оба были так увлечены этим занятием, что не сразу увидели маму. Санька закончила намыливать и обрушила на седые волосы старика струю воды. Мыльная пена стекала по длинной мокрой бороде.

Трудно было представить себе что-либо более ужасное.

– Саша… – с трудом проговорила мама.

От неожиданности Санька резко обернулась, забыв о душе, находящемся у нее в руках. Вода ударила маме в лицо. Мама отшатнулась.

– Что ты делаешь?! – закричала она, закрывая лицо руками.

– Мамочка приехала! – заорала Санька, бросая трубку душа в ванну и обнимая маму мокрыми руками.

– Прости, я нечаянно! Ух, как я рада! Я так соскучилась!

Старичок смущенно вытирал голову полотенцем и тоже радостно улыбался.

– Саша, прекрати! – воскликнула мама. – Кто это? – указала она пальцем на Альшоля.

– Это Альшоль. Я тебе сейчас все расскажу! Он мой муж… То есть он станет моим мужем, когда мне исполнится восемнадцать. Мы решили пожениться! – тараторила Санька, не замечая, что мама вот-вот потеряет сознание.

– Как?… – прошептала мама, отступая назад.

– Саша правду говорит, – подтвердил Альшоль. – Я ее люблю.

Огромным усилием воли мама взяла себя в руки. Она вернулась к своим разбросанным вещам, сняла летний плащ и повесила его на вешалку.

– Так. А г!де старуха? – решительно спросила мама.

– Какая старуха? – хором спросили Санька и Альшоль.

– Не знаю, какая у вас здесь старуха! Великанша в свадебном платье. Где она?

– А-а! Это не старуха, – сказала Санька. – Это просто привидение.

– Ладно. Привидение – так привидение. Где оно? – маме было уже все равно.

– Наверное, вечером придет, – сказала Санька.

– Вряд ли, – засомневался Альшоль. – Может и не прийти.

– Пойдемте! – Мама твердым шагом направилась на кухню.

Она с некоторым удивлением обошла свисающую с антресолей лестницу, но ничего не спросила.

Приведя Саньку с Альшолем на кухню, мама усадила их у стола, сама уселась напротив, поставила локти на стол, сомкнув пальцы рук, и потребовала:

– Рассказывайте!

Санька и Альшоль, торопясь и перебивая друг друга, принялись рассказывать все с самого начала: как Альшоль вернулся на Землю с Фассии, как устроился жить в телефонной будке, потом познакомился с участковым Мулдугалиевым и Санькой… От мамы утаили только ночное путешествие к скрытникам. Санька справедливо решила, что для мамы это слишком.

Однако для мамы и все остальное было слишком.

– Ладно. Помолчи, Саша! Я к вам обращаюсь, – повернулась она к Альшолю. – Саша – ребенок, фантазии у нее хоть отбавляй. Но вы-то – взрослый человек. Уже старик…

– Он не старик! – возразила Санька. – Это так кажется!

– Как вы могли всерьез принять весь этот бред? – продолжала мама, не обращая на Саньку внимания. – Вы либо сумасшедший, либо жулик!

– Он исландец, – сказала Саша.

Мама только поморщилась, как от горького лекарства.

– Я бы все простила, но только не эти безобразные фантазии о замужестве. Вы понимаете, что вы говорите?! – сорвалась мама на крик. – Саше тринадцать лет! Она в шестом классе! Какое замужество?!

– В седьмом, – поправила Санька.

– Но мы же не сейчас, – оправдывался Альшоль. – В будущем. И то, если я не умру…

– Нет уж, вы лучше умирайте! Свою дочь я вам не отдам!

– Вы не волнуйтесь, Татьяна Игоревна, – мягко успокоил ее Альшоль. – Мы с Сашей просто любим друг друга.

– Бредешник какой-то, – сказала мама. – Сколько вам лет?

– Семьсот пятьдесят один, – ответил Альшоль.

Мама судорожно схватила ртом воздух.

– Через пять лет мы поженимся и попадем в книгу рекордов Гиннесса! – заявила Санька. – Меж нами разница в семьсот тридцать восемь лет.

– Вон! – вскричала мама, вскакивая. – Вон из моего дома! Я сейчас милицию вызову!

Она схватила телефонную трубку.

– Мамочка, ему же негде жить! – взмолилась Саша.

– Не сдавайте меня в милицию, – попросил Альшоль.

Мама положила трубку обратно на рычажки.

– Хорошо. Сегодня вы переночуете, а завтра утром уйдете. Договорились?… Где он тут живет? – обратилась мама к Саньке.

– На антресолях.

– Вот и хорошо. Ступайте на свои антресоли, подумайте хорошенько над тем, что я вам сказала.

Альшоль покорно полез вверх по веревочной лестнице. Он скрылся на антресолях и притворил дверцы изнутри.

– Саша, давай не осложнять обстановку. Пускай он уходит. Чужой старик, зачем он нам? – мама принялась убеждать Саньку.

Но Саша и слушать не хотела. Она твердила, что любит Альшоля, потом разревелась и убежала в свою комнату.

Маму отвлек телефонный звонок участкового.

– Почему вы мне не докладываете? – спросил Мулдугалиев.

– А что, я обязана вам докладывать? – оскорбилась мама.

– Где Альшоль?

– Я его прогнала. И он ушел, – соврала мама.

– Как ушел?! – закричал участковый. – Где мне теперь его искать?

– Ищите, где хотите, – храбро заявила мама и повесила трубку.

Весь вечер она обласкивала Саньку, задаривала ее подарками, привезенными из поездки, а в конце концов сказала, что утро вечера мудренее и завтра во всем разберемся. Перед сном мама разрешила Саньке подняться на антресоли, чтобы пожелать Альшолю спокойной ночи. Сама при этом стояла рядом с веревочной лестницей и чутко прислушивалась к тому, что происходит наверху.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказала Санька Альшолю.

– Да-да, Саша, – кивнул он.

– Она к тебе привыкнет…

– Да-да.

– Вот увидишь, завтра все будет хорошо.

Санька шагнула к Альшолю, погладила его по бороде, потом обняла и поцеловала.

– Саша, спускайся! – донесся снизу мамин голос.

Санька спустилась вниз и отправилась спать. Когда она заснула, мама проглотила таблеточку успокаивающего лекарства и полезла по веревочной лестнице наверх.

Альшоль сидел на диванной подушке, обхватив руками колени, и уныло глядел на металлиста из «Айрон Мейден».

– Ну, что вы намерены делать? – спросила мама.

– Я уже собрался. Ухожу, – сказал Альшоль.

– Вот и прекрасно. Только я вас прошу, напишите Саше записку, чтобы она не подумала, будто я вас выгнала.

…Утром Санька нашла рядом со своей подушкой листок из тетради, на котором было написано печатными буквами:

Рабочий день участкового Мулдугалиева начался, как всегда, с посещения родного отделения милиции. Едва он переступил порог, как дежурный по отделению огорошил его сообщением:

– Вас какой-то старик дожидается.

– Какой старик?

– Не знаю. Явился вчера поздно вечером. Говорит – совершил преступление. Мол, откроется только вам… Ну, я его на всякий случай упрятал в КПЗ.

Дежурный проводил участкового в камеру предварительного заключения и отпер дверь.

В камере на длинных нарах лежали двое – подросток лет шестнадцати и Альшоль. При виде милиционеров они поднялись и встали рядом с нарами во весь рост.

– Этот задержан ночью. Ломал телефон-автомат, – указал на подростка дежурный. – А этот – ваш… – кивнул он на Альшоля.

– Старый знакомый, – сказал участковый. – Следуйте за мной.

Он провел Альшоля в кабинет, усадил на стул посреди комнаты, а сам занял место за письменным столом напротив.

– Рассказывайте, – предложил Мулдугалиев, придвинув к себе чистый лист бумаги, чтобы протоколировать его признания.

– Что же тут рассказывать… – вздохнул Альшоль. – Я преступник.

– Так! – удовлетворенно воскликнул лейтенант.

– Это произошло в моей жизни впервые… Я полюбил самую прекрасную девочку на земле. Я не знал, что этого нельзя делать в моем возрасте… Ее мама сказала, что это даже запрещено! Но девочка тоже любит меня.

– Постойте, постойте! – остановил его Мулдугалиев. – Что значит «полюбил»? Что значит «тоже любит»? Да вы понимаете, что вы говорите! Она же несовершеннолетняя!

– Я понимаю, что говорю, – печально кивнул Альшоль. – Такого в моем сердце не было никогда с тех пор, как я покинул родную страну. Саша обняла меня и поцеловала. Вот сюда, – он показал на правую щеку. – И я тоже поцеловал ее. Около уха… Я преступник!

– Около уха?! И все?! – закричал лейтенант. – Что же вы мне голову морочите?! Какое же это преступление?!

– Правда?! – просиял Альшоль. – Это можно делать? Ах, как вы меня обрадовали! Значит, я ни в чем не виноват?

– Ну, это как сказать… – загадочно протянул участковый.

– Тогда я вас прошу, – неожиданно заявил Альшоль, – отправьте меня в Исландию!

– В Исландию?! Зачем? – опешил Мулдугалиев.

– Саша говорит, что я там родился…

И Альшоль принялся простодушно рассказывать участковому о древней Исландии, Полях Тинга и Скале Закона. Он так увлекся, что вскочил со стула и, обращаясь к лейтенанту, продекламировал:

«Сумасшедший или не сумасшедший?… – думал в это время участковый. – По крайней мере, не буйный… Но пока лечить не буду. Буду наказывать». А Альшоль совсем разошелся:

– Стоп! Стоп! – поднял ладонь участковый.

– Красиво, правда? – спросил Альшоль. – Пустите меня в Исландию! Я хочу уехать далеко-далеко, чтобы никогда больше не видеть Сашу.

– Вы же говорили, что любите ее? – удивился Мулдугалиев.

– Как вы не понимаете! Когда любишь и не можешь быть вместе, лучше уехать на край света, чтобы не видеть совсем! Ее мама все равно нам не позволит жениться.

– Вы вроде умирать собирались? – спросил участковый, что-то строча на бланке протокола.

– Ну, может, успели бы пожить… Хоть немножко… – поник Альшоль. Он сразу поскучнел, сгорбился, снова стал похож на древнего старичка.

А Мулдугалиев, уже не обращая на него внимания, дописал протокол и сказал:

– Распишитесь.

Альшоль подошел к столу, не глядя, поставил заковыку внизу страницы. Мулдугалиев расплылся в довольной улыбке и вызвал по телефону дежурного.

– Препроводи, – сказал он, отдавая ему протокол.

– В Исландию? – радостно встрепенулся Альшоль.

Дежурный недоуменно помялся в дверях, не понимая – куда вести старичка.

– Там все написано, – показал на протокол Мулдугалиев. – Обычным порядком.

Альшоля вывели из кабинета и проводили на улицу, где стояла милицейская машина. Дежурный помог ему взобраться по лесенке внутрь маленького фургона с зарешеченными окошками, где уже сидел знакомый Альшолю подросток, ломавший ночью телефонные автоматы. Альшоль приветливо улыбнулся ему, но подросток не ответил. Рядом на низенькую скамеечку уселся сержант милиции. Двери закрылись, и машина поехала.

– Вы тоже в Исландию? – спросил Альшоль подростка.

– Чего-о? – окрысился он.

Альшоль испуганно примолк.

Их привезли куда-то и провели через двери, рядом с которыми была табличка «Народный суд». Сержант ввел Альшоля с подростком в небольшой зал, где за столом, стоявшим на возвышении, сидела молодая женщина в очках. Зал был пуст, не считая стоявших рядами стульев.

– Вот они, товарищ судья, – козырнул сержант, выкладывая перед женщиной бумаги протоколов.

– Хорошо, – кивнула она. – Садитесь.

Сержант усадил Альшоля рядышком с подростком, но сам не сел. Остался стоять в дверях.

Судья прочитала протоколы и подняла глаза на Альшоля.

– Гражданин Альшоль, встаньте.

Альшоль послушно встал.

– Тут у вас в документах год рождения написан неверно. Когда вы родились?

– Я не помню, – сказал Альшоль.

– Ну, а сколько лет вам, помните?

– Семьсот пятьдесят один.

Женщина внимательно посмотрела на старичка, потом перевела взгляд на сержанта. Тот пожал плечами.

– А вы признаете, что жили на улице Большой Пушкарской в телефонной будке? Признаете, что воспротивились принудительному лечению и скрылись от милиции в неизвестном направлении? – спросила она.

– Почему в неизвестном? В известном, – сказал Альшоль. – Мы с Сашей у скрытников были.

– Вот я и говорю – скрылись, значит! – с некоторым раздражением повторила судья. – Все ясно. Садитесь.

Альшоль сел, а женщина так же быстро разделалась с подростком, задав ему два или три вопроса. Затем она заполнила новые бланки и передала их сержанту:

– Уведите осужденных.

Альшоля с подростком снова повели куда-то.

– Сколько припаяли? – спросил подросток у сержанта.

– Пятнадцать. И скажи спасибо. Могли бы уголовное дело открыть. А так – мелкое хулиганство…

Альшоль с беспокойством прислушивался к их разговору, уже понимая, что происходит что-то не то. Однако вопросов не задавал. Он уже понял, что при общении с милицией лучше не затевать лишних разговоров.

На этот раз их посадили в большой фургон, где и народу было больше – человек двенадцать. Но они Альшолю не понравились – помятые какие-то, небритые и злые. Когда дверцы фургона закрыли и наступила полная темнота, хриплый мужской голос запел:

Альшоль вздрогнул, вспомнил Саньку. Неужели? Неужели его повезут в Исландию с этими небритыми мужиками? А вдруг в Исландии теперь все такие? Как же скучно будет там жить!

Однако до Исландии снова не доехали. Их выгрузили во дворе за высоким забором, по верху которого была пущена колючая проволока, а железные ворота наглухо закрыты, потом по одному провели в низкое здание, окна которого были, как в милицейском фургоне, зарешечены.

Все оказались в просторной комнате, с креслом, стоявшим перед зеркалом. У кресла – пожилой милиционер в белом фартуке. В руках он держал машинку для стрижки волос.

– Ну, кто первый? – спросил он весело.

«Странная какая-то парикмахерская…» – подумал Альшоль и, видя, что его товарищи мнутся, подошел к парикмахеру первым.

– Правильно, дед, – кивнул тот и, усадив Альшоля в кресло, принялся стричь его наголо.

Через минуту на Альшоля смотрела из зеркала маленькая стариковская головка, круглая, как фундучный орех. Борода на лице стала выглядеть совсем несуразно.

– Постригите и бороду, пожалуйста, – попросил он.

Парикмахер хохотнул, нашел длинные ножницы и отхватил Альшолю бороду.

– Это завсегда пожалуйста! Следующий! – крикнул он.

Альшоль отошел в сторонку, с любопытством ощупывая остатки бороды. Надо сказать, что ритуал проводов в Исландию ему не понравился. Но, может, таковы здешние законы? Может, теперь все жители Исландии стригутся наголо?

Вскоре все мужики стали как один – с сияющими остриженными макушками. Почему-то они веселились, отпуская шуточки, и, гогоча, показывали друг на друга пальцем.

– Дедуля, а твои-то патлы могут и не отрасти!

– Ничего страшного. Мне и не надо. Ведь я еду в Исландию умирать…

– Ну, ты хохмач! – объявил парень с фингалом. – Тюряга это, дед, а не Исландия! Пятнадцать суток покорежишься на стройке, потом езжай в свою Исландию. И то если отпустят!

И он заржал вместе с другими лысыми.

Санька была в отчаянии: Альшоль исчез!

Прочитав его прощальную записку, она не поверила – полезла на антресоли. Но и там было пусто, лишь лежала на полках ненужная теперь металлическая коллекция, потихоньку обрастая ржавчиной, да злорадно скалился в углу металлический ублюдок из «Айрон Мейден».

Санька почувствовала пустоту в груди, такого с нею раньше не бывало – будто вынули оттуда что-то очень нужное и горячее, что раньше согревало душу, и теперь там холодно и пусто. Древний иностранный мальчик! Тут нам самим жить непросто, а древним несовершеннолетним иностранцам – и подавно! А что борода у него – так это даже хуже. У нас к бороде почтения нету.

Санька бросилась к маме, но мама была тверда, как Скала Закона, с которой когда-то проповедовал Альшоль в своей Исландии. То есть мама, конечно, принялась успокаивать Саньку, говорить, что ничего страшного не случится – мол, найдется! Но искать Альшоля решительно отказалась.

– Он взрослый человек, сам должен собой распоряжаться, – сказала мама.

А невзрослым человеком, значит, должны распоряжаться другие! Ну уж – нет! Санька разозлилась и, как говорили встарь, закусила удила. А уж когда она закусывала удила, никакого удержу Саньке не было.

Она стала рассуждать. Конечно, обратно в свою телефонную будку Альшоль не вернется. Мулдугалиев тут же схватит! И вообще, шататься по городу Альшолю крайне опасно: больно уж вид у него заметный! Следовательно, рассуждала Санька, Альшоль где-то прячется… Но питаться-то ему все же надо! Какой бы ни был он вегетарианец, а принимать пищу время от времени нужно! А денег у него нет, да и появляться в магазине или в столовой опасно. Значит, либо его кто-нибудь подобрал, как бездомного щенка, либо ушел… к скрытникам! К кому же ему идти, если не к скрытникам, – рассуждала Санька. Они его любят, то есть – тьфу! – ненавидят. Причем так сильно, что у скрытников Альшолю обеспечена вполне сносная жизнь…

И Санька стала готовиться к экспедиции в оборотный мир, к скрытным жителям. Но легко сказать, да трудно сделать. У мамы имелись другие планы относительно Санькиного будущего.

Мама потащила Саньку на митинг.

После того, как папа ушел в клоуны, мама стала активно заниматься общественной работой. Она была членом общества «Спасение», сочувствовала движениям «Демократический альянс», «Альтернатива», «Народный консенсус»; посещала клуб «Добрыня Никитич» и кружок самообразования «Фрейдизм и перестройка». Все эти названия Саньке ничего не говорили, но она не осуждала маму, потому что, в свою очередь, сама увлекалась металлическими группами, о которых мама тоже ничего не знала. Тут как раз случился небольшой митинг у Дворца спорта «Юбилейный», посвященный борьбе кого-то с кем-то или кого-то за что-то – Санька не поняла. Туда они с мамой и отправились.

На площадке перед «Юбилейным» была сооружена деревянная трибуна, на которой стояли несколько нахохлившихся людей. Вид у них был суровый. Перед трибуной – толпа человек в семьдесят, многие держали над головою плакаты. На одних плакатах было написано «Нет!», на других – «Да!». В толпе сновали бойкие молодые люди, которые продавали маленькие газетки под теми же названиями. Газетка «Нет!» стоила тридцать копеек, газетка «Да!» – двадцать. Мама на всякий случай купила обе.

На трибуну один за другим выходили ораторы и кричали слова, с ненавистью глядя на микрофон и размахивая руками. Люди, державшие плакатики «Да!», аплодировали тем, которые говорили: «как работаем, так и живем», а те, что с плакатами «Нет!», одобряли ораторов, утверждавших обратное: «как живем, так и работаем».

Внезапно на трибуну поднялся молодой человек, замотанный в несколько разноцветных флагов. Он был похож на девушку из индийского кинофильма. У индусов такая одежда называется «сари». Молодой человек поднял обе руки вверх, успокаивая разгоряченную толпу, и начал говорить:

– Нытикре! Капо вы течикри о нойраз деруне, кинискрыт гутребе шива елыгни мадо! Роско родго нетрух! Течайкон зарба! Родго в тиноспасо! Тевайда речьбе гое с ихбео ронсто!

«Да это же скрытник!» – с изумлением подумала Санька, автоматически переводя его речь.

– Иностранец… – зашелестело в толпе. – Что он сказал? Пусть переведут.

К микрофону подошел массивный человек в шляпе.

– Наш иностранный гость из… республики Кирибати приветствует перестройку! – сообщил он и объявил следующего оратора.

Санька незаметно отодвинулась от мамы и бочком-бочком приблизилась к скрытнику. Возле него уже толпилась стайка фарцовщиков, но скрытник лишь разводил руками: мол, ничего нет, кроме флагов на теле! Санька тихо шепнула ему:

– Ветпри, никдельбез!

Скрытник удивленно уставился на Саньку, но все же поприветствовал:

– Вороздо, карочду! Ты дакуот?

Но Санька не стала объяснять – откуда она, а быстро и решительно принялась инструктировать скрытника, где и когда ему надо быть, чтобы пустить Саньку в оборотный мир.

– Зачем тебе? – спросил он на своем языке.

– Ищу одного человека. То есть – скрытника… Ты случайно не слышал: Шольаль?

– Нет, – покачал он головой. – Родго шойболь.

– Как тебя зовут? – спросила Санька.

– Ванбол, – ответил он.

– А меня – Касань. До встречи!

Мама вернулась с митинга взволнованная. Она никак не могла выбрать между «да» и «нет». Санька попыталась сказать, что совсем не обязательно выбирать между ними – можно плюнуть и на то, и на другое. Но мама взволновалась еще больше и обвинила Саньку в аполитичности, что во всем, мол, виноват этот подозрительный старикашка, что если раньше Санька хотела искоренять зло, то теперь не хочет выбирать даже между «да» и «нет».

– Не смей говорить плохо о моем Альшоле! – сквозь зубы сказала Санька и ушла в свою комнату, прихватив телефон на длинном шнуре.

– Завтра едем к дедушке, – сказала мама ей вслед.

– Как бы не так! – прошептала Санька, прикрыла дверь и набрала номер Захара.

Услыхав Санькин голос, Захар обрадовался, принялся расспрашивать про новости, но Санька оборвала его:

– Подожди. Сейчас не до того. Ты мне нужен.

– Когда? – спросил Захар.

– Сегодня ночью.

– Зачем? – с тревогой спросил Захар.

– Там узнаешь. Что, испугался?

– Вот еще! – сказал Захар. – Где и когда встретимся?

– В час ночи на углу Большой Пушкарской и Ленина. Я буду в джинсах и черной футболке. На футболке написано: «Спасем мир!».

– Знаю такую футболку, – сказал Захар. – Видел… А я буду в обычном костюме. В сером…

– При галстуке? – съязвила Санька.

– Могу при галстуке…

Теперь следовало усыпить бдительность мамы.

Весь вечер Санька разговаривала с ней только о балете и перестройке. Мама была чрезвычайно довольна. В одиннадцать часов они с Санькой расцеловались и отправились спать по своим комнатам. Санька подождала, пока в комнате мамы погаснет свет. Потом еще минут пятнадцать. Затем Санька уронила на пол толстый англо-русский словарь. Вопросов из маминой комнаты не последовало.

Тогда Санька быстро оделась и написала маме такую записку:

«Мама!

Прости меня, я ухожу. Я люблю Альшоля и должна его найти. Если ты когда-нибудь любила, ты меня поймешь! Не волнуйся, я уже большая. Пока я люблю, со мной ничего не случится!

Твоя Саша».

Она оставила записку в прихожей на тумбочке. Взглянула на себя в зеркало: лицо было решительное и одухотворенное, Санька сама себе понравилась. Все-таки это был поступок! Она выскользнула на лестницу и тихо притворила за собой дверь.

На углу Большой Пушкарской и Ленина, у окон детского сада, куда Санька ходила в детстве, маячил длинный нескладный мальчишка в сером костюме и при галстуке. В руках он держал букетик гвоздик. Санька заметила его издали, потому что ночи были еще светлые.

– Привет, Захар!

– Вот ты какая… – сказал Захар, разглядывая ее. При этом он сильно прищурил глаза.

Санька сразу поняла, в чем дело.

– Немедленно надень очки! – приказала она. – Ты же близорукий.

В очках Захар оказался гораздо привлекательнее, а уж Санька несомненно ему понравилась, потому что Захар смутился и неловко сунул ей букет.

– Это тебе.

– Следуй за мной. И запомни, что сегодня меня зовут Касань.

– Касань… – повторил Захар.

– А тебя – Харза.

– Понял! – кивнул Захар. – Слоговой перевертыш. Своего рода палиндром.

– Сам ты палиндром! – Санька не знала этого слова.

– А зачем это нам? – спросил Захар, торопливо поспевая за Санькой по ночной Большой Пушкарской.

– Увидишь! – таинственно шепнула Санька.

Они дошли до подворотни, где когда-то Альшоль с Санькой скрывались от могучих санитаров. Санька подошла к той же обитой железом двери, сказала:

– Кройот, Ванбол!

– Он, и вправду, Болван? – осведомился Захар, который сразу понял перевод.

– Узнаем.

Дверь на этот раз не стала податливой, как занавеска, а просто отворилась. За дверью стоял Ванбол, обмотанный в флаг Соединенных Штатов Америки, весь в звездах и полосах.

– Привет, Касань! – сказал он. – Смотри, какой клевый флажок раздобыл на выставке в Гавани… А это кто? – указал он на Захара.

– Харза, – поклонился Захар.

– Мой друг, – сказала Санька и удивилась, потому что эти слова звучали одинаково и по-прямому, и по-оборотному.

Он повел Саньку и Захара темными переходами и вскоре вывел на улицу Ленина в том самом месте, где Санька была в прошлый раз. Ее поразило, что оборотный город за эту пару недель стал еще запущеннее и страшнее.

– Что это у вас происходит? – с испугом спросила Санька.

– Это не у нас, а у вас, – сказал Ванбол. – Наш город – это отражение души вашего города. Чем больше неустройства, смятения, страха в душе вашего города, тем ужаснее выглядят дома в нашем городе.

Они вышли в сквер с холмом, изрытым землянками. На скамейках сидели скрытники, ждали Саньку.

– Вот она, – указал на нее Ванбол. – Пришла, мерзавка.

Захар вздрогнул. Он уже умел понимать оборотную речь, но не знал, что в этом мире принято браниться.

– Ну что, проходимцы! – бодро начала Санька. – С отвращением вас вспоминала… Прямо до тошноты. Если бы не этот паршивый старикашка Шольаль, ни за что бы сюда не пришла…

Захар осторожно дернул Сашу за рукав майки «Спасем мир!»:

– Груня… То есть, Касань! Ты что – рехнулась? Разве так можно с незнакомыми!

Но она продолжала:

– Я этого старикашку так ненавижу, так ненавижу! Своими руками задушила бы его! Всю жизнь мне испортил!..

И Санька неожиданно заплакала.

– Да, как видно, довел девочку, проходимец… – заметил старый скрытник, тот самый, что встретил их с Альшолем в прошлый раз.

– Убить мало… – согласно закивали скрытники. – Зачем к нам явилась? Чего от нас хочешь?

– Хочу найти его, чтобы удушить собственными руками! – горячо отвечала Санька.

– Пойдем к трётлю, – сказал старейшина.

Скрытники поднялись со своих скамеек и неспешно зашагали по направлению к Карповке. Санька и Захар шли за ними.

Захар все еще не мог прийти в себя от изумления.

– Так ты своего Альшоля ищешь? – расспрашивал он Саньку на ходу. – Что он тебе сделал? Неужели оказался подлецом?

– Дурак ты, Захар. Я люблю его! Люблю!

Захар только плечами пожал.

Скрытники, обрастая по пути сородичами, толпою свернули на Чкаловский и вскоре оказались у Карповки. Они осторожно перешли мост, который едва держался – настолько был ветхим.

Прошли влево: в полумраке белой ночи, на фоне светлого неба, возвышался темный силуэт монастыря – массивного, величавого, тяжелого.

– Здравствуй, трётль, – поклонился ему старейшина скрытников.

Каменная громада вдруг зашевелилась. Оказывается, это сидел на земле, обхватив колени, огромный великан. Издали он казался каменным монастырем.

Великан поднял лицо – оно было мохнатым, – взглянул ярко сияющими, зеленоватого цвета глазами, расправил волосатую грудь, шумно вздохнул и спросил:

– С чем пожаловали скрытные жители?

– Ты все знаешь, трётль. Ты породнен с камнем. Не слышал ли, в каком здании прямого мира прячется сейчас старик по имени Альшоль? И жив ли он?

– Как не знать?! Знаю, – громовым голосом произнес трётль. – И, конечно, он жив, ты об этом прекрасно знаешь, потому что, если бы он умер, то все мы исчезли бы в сей же миг…

– Прости, старый пень, не подумал… – пробормотал старейшина, потупившись.

– Мы все поселились здесь, потому что к нам пожаловал он – странник, исландец, старик с молодой душой, наш вечный поэт Альшоль, – продолжал трётль, а Санька слушала его, затаив дыхание, понимая наконец-то, откуда взялись чудеса.

– Альшоль жив, но находится в беде, – сказал трётль. – Он застрял в прямом мире, куда мне ходу нет.

Санька взяла с собой Захара не напрасно.

Во-первых, ей было все-таки боязно одной отправляться в оборотный мир. Во-вторых, она твердо решила не возвращаться домой, пока не найдет Альшоля. А нужно было иметь хоть какое-то пристанище. Поэтому рано утром, покинув скрытников, Санька и Захар ехали на Васильевский остров в коммунальную квартиру, где Захар жил с родителями.

От трётля удалось узнать даже адрес, по которому в настоящее время проживает Альшоль. Дом располагался на углу Каляева. Санька предложила по пути на Васильевский заехать туда и посмотреть это место. Захар согласился легко: пока они с Санькой съездят на улицу Каляева, родители Захара уйдут на работу, а значит, не надо будет объяснять им про Саньку – кто она и откуда взялась. Захар еще с вечера предупредил родителей, что идет к другу и останется у него ночевать.

На улице Каляева их ждал удар. Под указанным трётлем номером находилось здание за высоким забором, лишенное каких-либо вывесок. Расспросив прохожих, Захар узнал, что это – тюрьма.

– Это Мулдугалиев его туда засадил! – догадалась Санька. В душе она, как ни странно, обрадовалась. Тюрьма – все же не больница. Здоровье – это главное!

Они поехали на Васильевский, по пути обсуждая планы освобождения Альшоля.

Захар уже знал не только настоящее имя Саньки, но и все подробности появления Альшоля на Земле, а также обычаи скрытников. Ему пришлось поверить и в то, и в другое, поскольку он видел все своими глазами. Захар присмирел, посматривал на Саньку с большим уважением и уже не пытался учить ее уму-разуму. Наконец он не выдержал и спросил:

– А ты действительно так любишь этого старика?

– Да, – твердо сказала Санька. – Только он не старик. Я же тебе говорила.

– Но у него борода и волосы седые…

– Подумаешь, борода! Она ему идет.

– А я вот никого не люблю… – вздохнул Захар, искоса поглядывая на Саньку.

– Вырастешь – полюбишь, – рассудительно сказала она. – А чтобы любовь окрепла, надо вместе пройти испытания.

– А за что ты его любишь? – спросил Захар.

Санька задумалась.

– Любят не «за что», а «почему», – сказала она. – Потому что он – самый лучший! Самый умный и красивый! И самый талантливый! Посмотри, сколько он придумал всякой всячины – и скрытники, и трётли, и привидения…

– И привидения? – удивился Захар.

– Да. Ты еще увидишь…

Они приехали к Захару, поставили чай и принялись обсуждать, что делать дальше.

– Надо искать связи, – сказала Санька.

Захар вспомнил, что у одного его одноклассника отец работает прокурором – это был шанс. Однако одноклассник по имени Витя в настоящее время находился на турбазе под Выборгом. А без него идти к прокурору было неудобно.

– В чем же дело? – спросила Санька. – Бери билет и поезжай в Выборг.

– А ты?

– А я буду действовать здесь. Сегодня Кроша приезжает, мы ее тоже подключим.

Действительно, как-то незаметно подошел срок приезда подружки. Санька и радовалась, и волновалась за Крошу: это надо же – сколько новостей она услышит!

Они с Захаром вышли на улицу и расстались. Захар, записав телефон Кроши, отправился на Финляндский вокзал, а Санька – к Кроше на Петроградскую.

Подружки бросились друг к другу в объятия, расцеловались, а потом, отступив, одновременно воскликнули:

– Как ты загорела! – это Санька.

– Как ты похудела! – это Кроша.

– Похудеешь тут, – сказала Санька и принялась рассказывать Кроше свою невероятную историю.

Кроша ахала, охала, испуганно таращила глаза, а под конец, когда Санька пересказала ей прощальную записку Альшоля, даже всплакнула. Не медля ни секунды, подруги поспешили на улицу Каляева и там, хотя и не без труда, узнали, что гражданин Альшоль осужден на пятнадцать суток за бродяжничество и что передачи ему не полагаются.

Вечером Саньке очень захотелось позвонить маме, успокоить ее, но она этого не сделала. Мама будет плакать, просить ее вернуться… А как же Альшоль?

Санька заночевала у Кроши под благовидным предлогом. Половину ночи подружки прошептались о самом интересном и тайном – о любви. Кроша еще не испытала этого чувства, хотя в Крыму на пляже ей понравился один молодой человек. Ему было девятнадцать лет, он приехал из Москвы и звали его Алексей. Однако он приехал со своей девушкой, поэтому Кроша лишь смотрела на него издали и восхищенно вздыхала. Он тоже казался ей довольно старым, но не таким, как Альшоль.

– Ты с ним целовалась? – спросила Кроша Саньку.

– Да, – кивнула Санька. – У него борода мягонькая!

– А дети у вас будут, когда вы поженитесь? – спросила Кроша.

– Обязательно! Пять человек, и все – исландцы!

Кроша позавидовала подружке: у той будут исландские дети, а у Кроши – еще неизвестно какие.

Наконец они уснули.

Захар появился около восьми вечера, когда родители Кроши уже были дома. Крошина мама принялась готовить ужин, а Захар конфиденциально сообщил подругам новости.

Новость первая: Альшоль получил пятнадцать суток за бродяжничество. Каждый день его возят на стройку убирать мусор. Эта новость для девочек новостью уже не была.

Новость вторая: по постановлению прокурора прямо из тюрьмы Альшоль будет отправлен в специальный дом для престарелых с психическими отклонениями. Дом этот находится почему-то в Воронеже.

Новость третья: в протоколе допроса, как узнал Захар, было зафиксировано, что Альшоль просил отправить его в Исландию.

Эта новость поразила Саньку больше всего.

– Как он мог? А я?! – слезы сами собой навернулись на ее глаза.

– Дети, ужин готов! – позвала Крошина мама.

Пришлось отложить переговоры.

Захар произвел на Крошиных родителей очень приятное впечатление своими манерами и тем, что после каждого слова говорил «спасибо» или «пожалуйста». Санька заметила, что Кроша тоже приободрилась и заинтересованно поглядывала на Захара.

Разговор за столом был, как обычно, абсолютно неинтересный: про температуру воды в Черном море, про экологическую обстановку в Крыму… В углу комнаты еле слышно что-то свое бубнил телевизор.

Вдруг Крошина мама, только что откусившая кусочек пирожного, стала возбужденно тыкать пальцами в экран. Все обернулись к телевизору и увидели на экране Санькину фотографию, сопровождаемую текстом:

– Позавчера вечером ушла из дома и не вернулась Саша Токарева, тринадцати лет. Всех, кто знает что-либо о ней или ее местонахождении, просят позвонить по телефону… – И диктор назвал номер Санькиного телефона.

За столом возникла звенящая тишина.

– Саша… – начал Крошин папа, неловко разводя руками. – Может быть, ты объяснишь…

– Господи, да что тут объяснять! – Крошина мама нервно метнулась к телефону. – Вы представьте, мать два дня не находит покоя! Немедленно звонить! – она протянула снятую трубку Саньке.

Санька поникла: Крошина мама была абсолютно права.

Ну а дальше все было, как обычно бывает в таких случаях: слезы, упреки, объяснения и наконец долгожданное прощение… Дело кончилось тем, что через полчаса вся троица – Санька, Кроша и Захар – уже стояла у двери Санькиной квартиры.

Мама открыла дверь и заключила Саньку в объятия, плача от счастья и обиды одновременно.

– Как ты могла, как ты могла… – повторяла она, рыдая.

Вдруг мама отодвинулась от Саньки и округлившимися глазами взглянула на что-то, находившееся за Санькиной спиной, на лестничной площадке, потому что дверь еще не успели закрыть.

Кроша, Захар, а за ними и Санька тоже обернулись, повинуясь маминому взгляду, и увидели привидение Софью Романовну, которое стояло перед дверью, сложив руки у живота, как это делают оперные певицы. Привидение, конечно же, было в своем излюбленном подвенечном платье.

– Я зашло попрощаться, – сказало привидение.

– Мамочка, не бойся! – воскликнула Санька. – Это же Софья Романовна… Проходите, пожалуйста!

Привидение вошло в квартиру и последовало на кухню – оттуда с радостным мяуканьем выскочила Аграфена. Привидение подхватило кошку на руки и пошло дальше. В кухне оно уселось на диванчик, не выпуская кошку, и сказало вошедшим следом Санькиной маме и остальным:

– Я бы выпило чаю с печеньем…

– Сейчас, конечно, – поспешно кивнула мама.

– Видишь, я же тебе говорила! Это и есть привидение, – шепнула Санька Захару.

Все расселись за столом в чинном молчании.

Мама разлила по чашкам чай, и привидение Софья Романовна начало говорить:

– Очень скоро Господь возьмет меня к себе. Это состоится… – оно взглянуло на маленькие золотые часики, – …буквально через полчаса. Истекли сорок дней с момента моей телесной смерти. Сейчас решится моя судьба. В назначенный час мне должны прислать гонца. Если явится ангел, значит, меня зовут в рай, если же прибежит чертик, то, увы… – старуха развела руками в белых лайковых перчатках. – Впрочем, мне не о чем беспокоиться. Я жила праведной жизнью…

– Неужто ни разу не согрешили, Софья Романовна? – вдруг спросила мама.

– Почему? Бывало… Но я каялась.

Никто не дотронулся до чашек. Всех будто парализовало. Мысль о том, что сейчас на их глазах душа этой старухи отправится, куда ей предназначено, вызывала мурашки. А старуха мешала чай, задумавшись и унесясь мыслями далеко-далеко…

– Альшоля найди и скажи ему спасибо, – вдруг сказала она, обращаясь к Саньке. – Если бы не он, меня бы никто не увидел. А так я покрасовалась перед уходом… Он славный мальчик. Береги его.

Мама бросила на Саньку странный взгляд – и страх в нем был, и жалость, и внезапное предчувствие чего-то рокового, неизбежного…

И тут раздался звонок в дверь.

– Кто откроет? – спросила старуха, обведя всех взглядом.

– Я! – встала с места Санька.

Она пошла к дверям. За нею гурьбой двинулись остальные: старуха в подвенечном платье и следом, как свита, – мама, Кроша и Захар.

Санька открыла дверь. На пороге стоял маленький мохнатый чертик с кривыми черными рожками и изгибающимся вверху хвостом. Над ним, трепыхая крылышками, плавал в воздухе белоснежный ангелок с золотистыми кудряшками и пухлыми щечками, чем-то похожий на Крошу.

Привидение Софья Романовна прижало руки к груди и бесшумно повалилось в обморок.

Каждое утро из ворот тюрьмы выезжал закрытый фургон с зарешеченными окошками. Он делал разворот на Литейном проспекте и не спеша двигался к новостройкам. В фургоне на низких скамьях сидели, понурившись, двенадцать наголо остриженных мужчин и два милиционера. Это была спецбригада «суточников» – лиц, осужденных за мелкое хулиганство, бродяжничество, порчу государственного имущества, злостное пьянство… Их везли на стройку, чтобы там они смогли искупить свою вину честным трудом. В этой разношерстной компании ехал и Альшоль.

За несколько дней он осунулся и чрезвычайно ослаб. Даже видавшие виды хулиганы, глядя на Альшоля, испытывали жалость и уговаривали начальство оставить старика в покое: не возить на работу. Но милицейский майор был непреклонен.

– Старик симулирует, – говорил он. – Когда от задержания бегал, прыткий был!

На стройке бригада убирала строительный мусор. Альшоль впрягался в носилки: впереди подросток Гоша, любитель телефонных аппаратов, позади – Альшоль. Алкоголик Вася Бушуев, вооружившись совковой лопатой, нагружал носилки.

Работавшие на стройке девушки – штукатуры и плиточницы – жалели осужденных, каждый день приносили им пива в канистре.

Альшоль в первый день тоже попробовал пива и вспомнил его горьковатый вкус. Давным-давно, целую вечность назад, отец поднес ему глиняную кружку с пивом. Это было на хуторе Флюгумири на той самой свадьбе, что так плачевно закончилась. Горечь и запах пива неожиданно воскресили картины свадьбы, пожара, гибели отца и матери.

Альшоль выплюнул пиво, отошел в сторонку.

– Что, не понравилось, дед? – захохотали мужики.

– В Исландии пиво лучше, – сказал Альшоль.

Его товарищи по несчастью уже привыкли к постоянным упоминаниям Исландии, относились к этому добродушно. Ну тронулся старик на Исландии, бывает. Долгими тюремными вечерами, лежа на тесных двухъярусных нарах, они даже просили рассказывать об Исландии. И Альшоль охотно говорил о трётлях, привидениях, скрытных жителях, карликах и карлицах, вызывая смех и шуточки мужиков.

Пока однажды привидение не заявилось в камеру.

Это была девочка лет десяти в ситцевом платье в цветочек, с длинными волнистыми волосами. Она возникла внезапно – только что не было, и вдруг сидит в дальнем углу на нарах и расчесывает гребнем волосы.

Альшоль в это время как раз рассказывал о привидениях, которые приходят к своим губителям. Если загубил чью-то душу – жди привидения, оно явится к тебе немым укором и лишит и сна и покоя…

В камере никто не спал – все слушали Альшоля. Когда появилось привидение, все уставились на него в мертвой тишине, и вдруг один из мужиков, сидевших здесь за то, что разбил витрину магазина, испустил страшный крик и закрыл лицо руками.

– Не надо, не надо! Уйди! Уйди, говорю!.. – закричал он, извиваясь на нарах, будто его поразило электрическим током.

А девочка продолжала молча и плавно расчесывать волосы.

– Это все ты! – Мужик прыгнул на Альшоля с кулаками. – Это ты привел ее сюда! Не хочу! Не могу смотреть!..

Его едва оттащили от Альшоля. А когда оглянулись – привидения уже не было.

После этого случая сокамерники стали относиться к Альшолю с опаской. Больше не расспрашивали про Исландию. А тот, что разбил витрину, проходя мимо, тихо, с угрозой сказал:

– Удавлю!

Днем Альшоль таскал носилки и размышлял: что ж это за планета такая? И стоило ли сюда возвращаться?! Похоже, что за семьсот пятьдесят лет люди стали еще хуже и злее. Умирать, скорее умирать!.. Единственная отрада – Санька. Если бы он остался бессмертным на благословенной Фассии, никогда не довелось бы ему испытать любовь. И Альшоль только крепче сжимал рукоятки носилок, едва поспевая за напарником.

Через неделю Альшоля вызвали в канцелярию тюрьмы.

– Ознакомьтесь и распишитесь, – сказал майор, показывая Альшолю какую-то бумагу.

Альшоль прочитал бумагу. Это было постановление исполкома о направлении гражданина Альшоля в дом для престарелых, в Воронеж.

– Почему Воронеж? Я же просил Исландию… Впрочем, мне все равно, – еле слышным голосом сказал Альшоль и расписался.

Он вернулся в камеру и лег на нары. Если не суждено увидеть Саньку – пускай будет Воронеж. Безразлично, где умирать…

Он почувствовал жар и впал в забытье. Альшолю мерещились цветущие луга Фассии, по которым он гулял вместе со страусом Уэлби и Санькой: Санька ехала верхом на страусе, а Альшоль шагал рядом, показывая ей долины и горы чудесной планеты. А потом из облака мягко упал на них теплый дождь Билинда, и они вместе запели песню…

Как вдруг в долине все изменилось. Исчезли и цветы, и травы. Теперь Альшоль с Санькой шли по твердой застывшей лаве среди базальтовых скал, которые вдруг стали шевелиться, превращаясь в могучих трётлей. Хоровод привидений окружил Саньку и Альшоля, из нор выползли скрытники, изрыгая ругательства…

Альшоль почувствовал, что умирает. Все исчезло перед глазами, опустилась черная горячая ночь…

А когда он открыл глаза – не было ни тюремной камеры, ни нар, ни товарищей по несчастью. Альшоль лежал в больничной палате с зарешеченными окнами. Рядом на койке валялся подросток Гоша.

– Оклемался? – спросил тот, увидев, что Альшоль открыл глаза. – Ну, ты навел шороху, дед! – У Гоши под глазом сиял фонарь, рука была забинтована.

Альшоль понял, что не умер. Ему стало скучно.

Гоша принялся рассказывать. Оказывается, Альшоль стал ночью бредить, разбудил соседей, тут-то и выяснилось, что камера битком набита привидениями. Кроме той девочки с длинными волосами, явились какие-то дядьки и тетки с голубоватыми страшными лицами, старики, старухи и даже один годовалый ребенок. Они ползали по нарам, пытаясь обнять своих бывших родственников и знакомых. Мужики в страхе уклонялись, отпихивали их, но привидения были цепкие и все старались поцеловать в губы, а это – смерть!

Первым опомнился тот, что разбил витрину.

– Это ты их привел, старик! – крикнул он и бросился на Альшоля, лежавшего в беспамятстве. Но тут Гоша, сам не понимая почему, кинулся на бандита и вцепился ему в руку. Завязалась драка, в которой приняли участие все «суточники». На шум сбежалась охрана, и дерущихся растащили.

– И вот мы здесь, – закончил свой рассказ Гоша.

– Понятно, – кивнул Альшоль. – Спасибо тебе. Только ты зря старался. Лучше бы мне умереть.

– Ничего, дед! Еще поживем! – подмигнул Гоша.

А на следующий день в тюремную больницу доставили алкоголика Васю Бушуева: на стройке, напившись пива, он выпал из окна второго этажа и сломал ребро.

Вася был страшно доволен. Попасть в тюремную больницу – это счастье для заключенного. Он рассказал свежие новости: привидения никого больше не тревожили в камере, но тот, кто разбил витрину, тот самый, что угрожал Альшолю и бросился на него с кулаками, пытался ночью повеситься. Его перевели в другое место…

– Дед, а про тебя спрашивали, – вспомнил Вася.

– Кто?

– Мальчишка какой-то. В очках.

– Не знаю… – равнодушно протянул Альшоль. – А девочка не справлялась? Такая, лет тринадцати, с короткой стрижкой…

– Про девочку врать не буду. А мальчишка интересовался, где ты. Ему сказали – в больнице.

Дни тянулись медленно.

За решетчатым окном лето катилось к концу. Птицы по утрам пели, словно на Фассии. Альшоль перебирал свою жизнь на далекой планете – все семьсот пятьдесят лет, заполненных чтением, изучением языков Земли и разных наук, философскими разговорами с друзьями. Для чего все это?

И всплывало Санькино лицо, каким он увидел его тогда на антресолях, в момент разлуки…

Да, он многому научился. Он умеет воплощать свои фантазии, потому что его исландские предки были скальдами, то есть поэтами, а долгая жизнь на Фассии научила повелевать собственной мыслью. Как всполошились здесь, когда встретились со скрытниками и привидениями!

Но зачем, зачем ему все это?…

Альшоль мучился неразрешимостью вопроса. Обладать таким могучим даром – и тихо угаснуть где-то в Воронеже среди сумасшедших стариков и старух?! Где справедливость? Где Бог?!

И только он подумал о Боге, как за окнами тюремной больницы возник шум, послышались крики часовых: «Стой! Стрелять буду!».

Гоша первым спрыгнул с кровати и подскочил к окну…

– Во дела! – ошалело выдохнул он.

Вася натянул штаны и подошел к окну, да так и застыл с раскрытым ртом и выпученными глазами.

Альшоль собрал силы, чтобы подняться, и тоже приблизился к окну.

Из окна был виден тюремный двор с огромными железными воротами, которые сотрясались от стука, будто снаружи по ним колотили гигантским бревном. По двору бегали часовые с карабинами, лица у них были испуганные. А за воротами, возвышаясь над ними метра на три, виднелась исполинская фигура неведомого существа – мохнатого, плечистого, с зелеными глазами и мускулистыми, поросшими шерстью руками, каждая в два человеческих обхвата.

– Кто это? – отнимающимися губами прошептал Гоша.

– Это трётль, – улыбнулся Альшоль. – Но как он оказался в прямом мире?

Однако сейчас было не до теоретических вопросов. Трётль, судя по всему, барабанил в железные ворота ногой, отчего те шатались и прогибались. Часовой с испугу пальнул в воздух. На трётля это не произвело никакого впечатления – он лишь сильнее наподдал ворота, они соскочили с петель и упали во двор, едва не придавив часового.

Трётль вошел внутрь тюремного двора и не спеша приблизился к зданию больницы. Слегка согнувшись, он принялся шарить глазами по окнам.

И тут Альшоль заметил: на плече у него – Санька. А рядом – полноватый мужчина в клетчатой рубашке…

– Саня, я здесь! – выкрикнул Альшоль с такой силой, что Гоша с Васей даже отшатнулись от него.

Трётль услышал крик и глянул в окно, где находился Альшоль. Ни секунды не медля, но и не спеша, он сорвал железную решетку и выдавил ладонью раму окна. Часовые уже палили в трётля из винтовок, но ему это было, что слону дробина.

Трётль просунул в окно раскрытую ладонь. Альшоль ступил на нее обеими ногами, и трётль осторожно поставил Альшоля себе на плечо рядом с Санькой.

– Саня! – воскликнул Альшоль.

– Альшоль, миленький!

Они обнялись и расцеловались.

Между тем выстрелов снизу становилось все больше. Мужчина в клетчатой рубашке обеспокоенно ежился:

– Так и попасть могут…

Трётль сграбастал всех троих с плеча и спрятал себе под мышку. После чего, осыпаемый выстрелами, неторопливо повернулся и покинул тюремный двор.

Что же произошло? Откуда взялся трётль посреди белого дня во дворе тюрьмы на улице Каляева?

Чтобы ответить на эти вопросы, нам придется вернуться назад – к тому моменту, когда в прихожей Санькиной квартиры повалилось в обморок привидение Софья Романовна.

С привидением разобрались быстро. Через минуту оно пришло в себя и, хлопая глазами, осведомилось у ангела с чертенком, куда ей надлежит отбыть – в ад или в рай?

Ангелочек, паривший в воздухе, как бабочка, и чертенок, молча вращавший хвостом, дружно рассмеялись.

– Не вижу ничего смешного! – обиженно воскликнуло привидение.

– Следуйте за нами, – пропел ангелок серебряным голоском.

– Там разберемся, – добавил чертик.

Как ни была Санька взволнована происходящим, но про себя отметила, что эти фразы что-то ей напоминают. «Да это же милиционеры так говорят!» – вспомнила она. Санька выступила вперед и сказала:

– Нет, Софью Романовну мы вам так не отдадим! Я за нее отвечаю в отряде милосердия.

– И я! – пискнула Кроша.

– Ладно, – хмуро сказал чертик, – проведем тест. Только потом сами на себя пеняйте! Итак, если желаете определиться сразу, ответьте на один вопрос…

– Какой? – простонало привидение.

– Как вы сами считаете, чего достойны – ада или рая? – хитро улыбнулся ангелок.

– Конечно, рая! – уверенно заявило привидение. – Я в жизни мухи не обидела! Посещала собрания, всегда голосовала «за». Я блокаду, между прочим, пережила! Почище ада будет… Всегда правду говорила! Платила членские взносы!..

Ангелок поскучнел лицом, развернулся в воздухе и медленно полетел к двери:

– Здесь мне делать нечего, – на лету пожал он крылышками.

– Наш кадр, – кивнул чертик.

Привидение проводило ангела глазами, по щекам его покатились слезы. Оно вздохнуло и тихо сказало:

– А если честно, дети мои, то – дрянь я! Всю жизнь только для себя и жила… Хорошего человека, что сватался ко мне, обидела… Соседей все уму-разуму учила, надоела им до чертиков…

Чертик встрепенулся, выглянул на лестничную площадку и свистнул. Через секунду ангелок впорхнул обратно в квартиру.

– Интересно говорит, – кивнул на привидение чертик. – По-моему, это все же ваш кадр.

– Простите меня, дети мои! – воскликнуло привидение.

– Ну, это другое дело! – удовлетворенно проговорил ангел и скомандовал: – Вперед!

И привидение Софья Романовна оторвалось от пола.

Ангел взял его за руку, и они вместе вылетели из квартиры. Чертик побежал низом, на всякий случай не теряя их из виду: непростая попалась старушка!

Стоит ли удивляться, что мама тут же полезла в аптечку за валерианкой, а Санька поспешила выпроводить друзей и остаток вечера посвятила укреплению материалистического сознания мамы.

– Да… но как же… привидение… – бормотала мама, оглушенная валерианкой.

– Все по науке, астрал. Мне Захар объяснил, – говорила Санька.

Несколько дней после этого события у Саньки шла скрытая борьба с мамой. Они старались перехитрить друг друга. Имя Альшоля не произносилось, о нем как бы забыли, но Санька, в сущности, изобретала способы вызволить его из беды, а мама старалась отвлечь ее от этого занятия.

Мама уже поняла, что силой ничего не добьешься, поэтому она отложила поездку на дачу, в результате чего через день примчался обеспокоенный дедушка, и в доме наступил бедлам.

– Это все старуха, это самое! – перекрикивал дедушка телевизор.

– Не старуха, а старик, – шептала мама.

«Это все вы с вашим ментом!» – мстительно думала Санька.

Дедушка обругал всех и уехал. Мама принялась тянуть Саньку в Солнечное, говоря, что лето уходит, а они еще не купались.

Санька неожиданно покорилась. Перед отъездом она успела поручить Захару узнать, на какую стройку возят Альшоля. А на обратном пути из окна трамвая Санька увидела афишу, на которой бросались в глаза крупные буквы: «МЯВУШ».

– Мама, смотри! – Санька дернула маму за рукав.

Мама повернула голову, увидела, и губы ее плотно сомкнулись. Мама ничего не сказала. А папа позвонил на следующее утро. К счастью, мамы дома не было.

– Здравствуй, моя хорошая, – сказал папин голос. – Я в Ленинграде наконец.

– Я знаю. Вчера видела афишу, – чужим голосом сказала Санька.

– Правда? – обрадовался папа. – Я хочу тебя видеть, очень соскучился.

– Приходи к нам!

– Видишь ли… – замялся папа. – Давай лучше где-нибудь…

– Что вы с мамой, как дети! Ей-богу! – рассердилась Санька.

– Саша, вот вырастешь… – начал папа, но Санька его перебила:

– Я уже выросла.

Они назначили встречу на Каменном острове, на трамвайной остановке. Санька написала маме записку, что скоро придет, и уже открывала дверь, как вдруг позвонил Захар. Он сообщил трагическом голосом то, что ему удалось узнать: Альшоль заболел, лежит в тюремной больнице.

– Через три дня его отправят в Воронеж, – закончил Захар.

– А вот фиг им! – воскликнула Санька.

– Как же ты…

– Увидишь! – крикнула она, не зная еще, каким способом освободит Альшоля, но всем сердцем чувствуя, что по-иному быть не может.

Санька вышла из трамвая на Каменном острове и сразу увидела папу.

Он был в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, в руках держал букетик цветов. Санька не видела папу три года – он поседел и немного располнел, точнее – он как-то оплыл, будто огарок свечи.

Папа засеменил к ней, пытаясь улыбаться, но улыбка выходила странная, похожая на плач. Санька быстрее, чтобы не видеть этого, ткнулась в папино плечо, а он обнял ее и целовал в голову, приговаривая:

– Вот ты какая стала! Совсем взрослая… Господи, как я рад…

Затем папа отступил на шаг и церемонно вручил Саньке букетик. Она смутилась, не зная, куда его деть.

– Ну что ты молчишь… Скажи что-нибудь! Ты меня не узнала?

– Узнала, – выдавила из себя Санька.

– Вот и прекрасно! Пойдем! – бодро воскликнул папа, и они отправились в глубь Каменного острова, по аллеям.

Папа говорил и говорил, смешно размахивая руками – настоящий клоун! – а Санька слушала его и удивлялась. Живой папа! Можно потрогать. Где же он был так долго?

– Что с тобой? – вдруг спросил папа, останавливаясь.

– А что? – спросила Санька.

– У тебя что-то не в порядке… Я же вижу.

– Все у меня в порядке, – нехотя ответила Санька.

– Что случилось? У тебя взгляд отсутствующий…

– Долго рассказывать, – сказала она.

– Ничего, время у нас есть, – папа потянул ее на скамейку, провел вдруг пустой ладонью по воздуху, и в его руке оказалась конфета. – Фокус-покус! – сказал папа.

Санька улыбнулась и развернула конфету.

Она не знала, с чего начать. Да и стоит ли рассказывать? Вдруг он тоже испугается, не так поймет…

– В общем, пропал один человек, – сказала Санька, и голос ее дрогнул.

Папа взглянул на нее внимательно и вдруг обнял, прижимая к себе.

– Девочка моя, ты влюбилась… Боже мой! Какое счастье!.. Вас разлучили? – строго спросил он.

– Угу, – кивнула она, жуя конфету.

– Так! Чем я могу помочь?

– Ничем.

– Так не бывает. Рассказывай!

И Санька принялась рассказывать. Сначала нехотя, со скрипом, не сразу подбирая слова, но потом разволновалась, стала размахивать руками, пока не дошла до последних событий: явки Альшоля в милицию и приговора суда.

– Сейчас он в тюрьме. В больнице. Через три дня его увезут в дом престарелых.

Папа вытащил сигарету, закурил.

– Ты мне не веришь? – спросила Санька.

– Как же я могу не верить? Глупая… Я думаю, как его оттуда извлечь, твоего Альшоля.

– Я уже думала… Вооруженное нападение на тюрьму отпадает. Оружия нет, да и некому. Подкоп – долго, а то бы я копала… Выкупить нельзя… Я хотела организовать побег со стройки, но там он уже не бывает…

– Так-так-так… – размышлял папа, пуская дым. – А трётль?

– Что трётль?

– К трётлю ты обращалась?

– Скрытники обращались. Но он же в обратном мире, папа! Как ты не понимаешь!

– Ничего это не значит. Ведь Альшоль научил скрытников проникать в прямой мир! Ты же сама говорила – этот, на митинге…

– Так то Альшоль… – вздохнула Санька.

– Где он, трётль? – спросил папа, поднимаясь со скамейки.

– Здесь недалеко.

Пока шли к Карповке, папа инструктировал Саньку:

– Просить должна ты. Только у тебя есть шанс. Не может быть, чтобы он не услышал!

Они пришли к монастырю, который возвышался над Карповкой массивной неподвижной громадой. В скверике, где они остановились, было полно мам и бабушек, гуляющих с детьми.

– Саша, давай, – шепнул папа.

– Трётль, ты меня слышишь? – пискнула Санька.

– Громче! – потребовал папа.

Санька оглянулась на мам и бабушек – крыша бы у них не поехала! Потом – была не была! – сложила ладони рупором, приставила ко рту и закричала что есть силы:

– Дорогой трётль! Это я, Санька! У меня пропал Альшоль! Я не могу без него жить! Помоги освободить его! Пожалуйста! Я тебя очень прошу!

– Мы тебя очень просим, трётль! – закричал папа. – Что тебе стоит?!

Мам и бабушек вместе с детьми будто ветром из сквера выдуло. Только монастырь не шевельнулся, не отозвался. Санька бессильно опустила руки.

– Я же люблю его, трётль… – прошептала она.

И тут они с папой почувствовали, как дрожит под ногами земля от могучего топота.

Они оглянулись. Со стороны Песочной набережной, прямо по трамвайным путям, приближалось к ним что-то огромное, мохнатое и решительное. Оно шло на двух ногах, громко сопя и подныривая под тросы растяжек трамвайных проводов. От него шарахались в стороны прохожие и автомобили.

– Трётль… – прошептала Санька.

Действительно это был трётль – не такой огромный, как монастырь, но вполне внушительный. Он подошел к скверику и изрек сверху басом:

– Кто меня звал?

– Мы, – сказала Санька. – Нужно освободить Альшоля.

– Это я знаю, отец дал поручение, – трётль указал на монастырь. – Дорогу покажете?

Он усадил Саньку с папой себе на плечо и зашагал вдоль Карповки к Кировскому проспекту. Папа и Санька подсказывали ему на ухо дорогу.

Переполох, конечно, возник изрядный. Милиционеры свистели, краснея от натуги, автомобили сигналили… Мальчишки бежали за трётлем. А тот шел себе крупными шагами, и мостовая под ним гудела.

Дальше начался штурм тюрьмы, завершившийся полной победой трётля.

Когда Санька увидела Альшоля в тюремном окне, она не сразу его и узнала – постриженный наголо, с клочком бороды, похудевший, с жалким беспомощным взглядом… У Саньки слезы навернулись на глаза. Она даже выстрелы не слышала.

А вечером состоялось первое выступление клоуна Мявуша перед ленинградской публикой.

Санька и Альшоль сушили свою одежду у папы в гримерной, нарядившись пока в клоунские костюмы: Альшоль надел костюм Пьеро, а Саньке папа раздобыл костюм Коломбины. Они рассматривали себя в большое зеркало и хохотали. Потом Санька принялась звонить друзьям, приглашая их на представление.

Захар и Кроша, узнав о чудесном освобождении Альшоля, с радостью приняли приглашение. Санька договорилась о встрече у служебного входа и, вздохнув, набрала номер мамы.

– Мама, это я, – сказала она виновато.

– Саша, ну что это такое! Опять пропала! Я пришла, вся мокрая, этот ужасный дождь, никогда такого не было. А тебя нет!

– Мама, я – в цирке, – сказала Санька.

Мама сразу все поняла. Возникла гнетущая пауза.

– Приходи вечером. Мы приглашаем… с папой… – сказала Санька.

– Нет, я не могу, – твердо сказала мама.

– С папой и Альшолем. Он тоже здесь, – сказала Санька.

– Ах, вот как! Значит, вы все в сговоре против меня! – запальчиво воскликнула мама.

– Мы не в сговоре. Мы в дружбе… Вместе с тобой, – сказала Санька. – Я тебя жду в семь часов у служебного входа. Цирк-шапито у парка Победы.

Санька повесила трубку.

– Не придет, – сказал папа.

– Придет, – сказал Альшоль. – Спорим?

А трётль-младший тоже сушил свою шкуру. В слоновнике. Трётль оказался часовней с Каменного острова. На предложение Альшоля отправиться назад, в оборотный мир, он ответил категорическим отказом.

Вечером Санька у служебного входа встречала гостей. В руках у нее были три контрамарки в директорскую ложу. Она успела погладить свое высохшее платье, но когда взялась за зеленую хламиду Альшоля, папа сказал:

– Пускай остается в костюме Пьеро. Для конспирации.

Он выдал Альшолю парик – длинные волнистые волосы с буклями. Получился старенький Пьеро с куцей бородкой. Альшоль оглядел себя, вздохнул и отправился в ложу. А папа Мявуш уселся гримироваться.

Захар и Кроша явились возбужденные, им не терпелось взглянуть на Альшоля. Санька выдала им контрамарки, отправила в ложу, а сама осталась ждать маму. Она волновалась – до начала представления оставалось всего пять минут.

Мама появилась ровно в половине восьмого, когда прозвенел третий звонок.

– Я пришла сказать тебе, – ледяным голосом начала мама, – что ты должна…

– Мамочка, представление начинается! – взмолилась Санька.

– Я не пойду туда. Он предал нас, – сказала мама.

– Мама, он больше не будет! И потом – мы вместе спасли Альшоля, – Санька потянула маму за руку.

– Не хочу видеть. Ни его, ни твоего Альшоля!

Санька сунула ей контрамарку.

– Как хочешь. Только знай: я люблю тебя. Я люблю Мявуша. Я люблю Альшоля. Я не хочу больше искоренять зло. Я буду просто любить! – И Санька ушла, оставив маму с контрамаркой в руке.

Представление началось!

Зрители сначала поглядывали вверх, в директорскую ложу, удивлялись старенькому Пьеро, сидевшему в компании двух девочек и мальчишки в очках. Но вскоре они забыли о них, потому что на арену выскочили гимнасты и принялись прыгать с турника на турник.

Мявуш вышел сразу после гимнастов. Он был в мешковатом костюме и больших растоптанных башмаках. Его седые волосы были всклокочены, торчали в разные стороны. Нос напоминал картошку.

Мявуш повис на турнике, как тряпка, но вдруг напружинился и сделал круговой оборот, потом еще – и перелетел на другой турник, который уже уносили униформисты. Так они и унесли за кулисы турник с Мявушем, а он вращался на нем и что-то кричал.

Дальше Мявуш появлялся после каждого номера и делал то же, что делали до него артисты, только смешнее. Он ходил по канату, растопырив руки, жонглировал мячами, показывал фокусы.

А во втором отделении вошел в клетку со львами! Львы зарычали, но Мявуш вскочил верхом на одного из них и прокатился по арене, в то время как дрессировщик, в ужасе обхватив голову руками, убежал за кулисы. Однако лев не съел Мявуша, хотя и был недоволен.

Альшоль хохотал, как ребенок.

Увели львов, разобрали клетку, и Мявуш, выйдя на середину арены, объявил:

– А сейчас будет сюрприз! Клоун Альшоль с дрессированным трётлем!

– Что он говорит? – испугался Альшоль.

Между тем на арене ползком появился трётль: во весь рост ему было не пройти. Но в центре арены трётль выпрямился и поманил Альшоля пальцем.

– Прошу вас, маэстро! – Мявуш тоже обратился к директорской ложе.

Тогда Альшоль перепрыгнул через ограждение и пошел вниз, на арену, улыбаясь и высоко неся правую руку со свободно свисающим белым шелковым рукавом.

Публика бешено зааплодировала.

Когда Альшоль вышел на арену и повернулся лицом к директорской ложе, Саньке показалось, что борода у Альшоля исчезла, морщины разгладились, а глаза зажглись молодым блеском.

Перед зрителями предстал юный Пьеро с голубыми глазами – настоящий артист, чистый исландец.

Санька обмерла. Неужели искусство так преображает?!

А трётль уже поднял Альшоля на ладони почти под самый купол цирка! Лилась бравурная музыка, сверкали улыбки, гремели аплодисменты. Только папа Мявуш, присев на мягкий плюшевый бордюр арены, смахивал с ресниц клоунскую, а может, и настоящую слезу…

Санька оглянулась. За мягкими складками портьеры директорской ложи стояла мама и не отрываясь смотрела на арену.

– Представление продолжается! – громовым голосом рявкнул трётль, подкидывая Альшоля под купол, точно игрушку.

Альшоль сделал двойное сальто и мягко упал в широкие ладони трётля.

Неизвестно, что преображает человека – искусство или любовь, но Альшоль действительно помолодел и больше не собирается умирать. Ему теперь на вид лет пятнадцать, а сколько на самом деле – пусть считают другие.

Санька заканчивает седьмой класс и потихоньку от мамы жонглирует разными предметами. Уже разбила несколько блюдец. Когда ей надоедает вести себя хорошо, она тайком отправляется к скрытникам, чтобы там наругаться вволю.

Мама со своими воспитанниками разучивает па-де-де из балета «Щелкунчик».

Дедушка читает прессу и ругает экстремистов, это самое!..

Кроша подружилась с Захаром. Они вместе ходят в дом престарелых помогать старушкам.

Милиционер Мулдугалиев получил звание капитана.

Алкоголик Вася Бушуев вылечился, а подросток Гоша больше не ломает телефонные автоматы.

Соседка Эмилия вышла замуж за штурмана Загорулько.

Привидение Софья Романовна получило необычную прописку: полгода оно проводит в раю, остальные полгода – в аду.

Клоун Мявуш вместе с молодым клоуном Альшолем много гастролируют, но теперь уже по Западной Европе и Соединенным Штатам Америки. Недавно побывали в Исландии. К сожалению, трётль не произвел особого впечатления на исландцев – у них своих полно. Зато в других странах номер пользуется фантастическим успехом.

Санька с Альшолем по-прежнему любят друг друга и мечтают через пять лет пожениться. У Саньки скопилась целая коллекция открыток из разных стран от клоунов Мявуша и Альшоля.

Когда цирк приезжает в Ленинград, Санька с папой и Альшолем идут на Карповку к монастырю. Трётль не идет с ними: милиция запретила ему показываться на ленинградских улицах. Уличный фотограф щелкает камерой, запечатлевая всех троих на фоне монастыря, который когда-то помог им найти друг друга…

Если вам повезет и вы увидите на афише надпись: «Сегодня на арене клоуны Мявуш и Альшоль с дрессированным трётлем», непременно купите билет на это представление.

Не пожалеете!

Есть у нас в классе пацан. Его Файлом зовут, a по-настоящему он – Вовка Феденев. Раньше его звали Фофой, потому что он был толстый и шепелявил. Его спрашивали: «Как тебя зовут, мальчик?». A он пыхтел: «Фофа». Это вместо «Вова». Потешались над ним по-страшному: то дохлую крысу в ранец засунут, то последнюю страничку дневника прилепят липкой лентой к парте. Фофа дневник дернет – он и рвется… Много способов было. Фофа иногда ревел, но никогда не мстил – вот что удивительно.

A в шестом классе он вдруг резко похудел и увлекся компьютерами. Начал он с игровых автоматов, как и все мы. Часами торчал в фойе кинотеатров, палил из электронного ружья по зайцам и кабанам, гонял автомобили на экране и пускал торпеды по тральщикам. Монеток пробросал целую кучу, у него предки состоятельные, они ему давали, чтобы отвязаться.

Потом Фофе это надоело, как и нам. Мы разбрелись кто куда. Я ушел в восточные единоборства, многие записались в атлетическую гимнастику, a Фофа пронюхал про клуб начинающих программистов и подался туда. Мы про это после узнали, когда однажды на перемене я пробовал на Фофе новые приемы кун-фу и укладывал его на пол разными способами. Нежно укладывал, чтобы не повредить ему фэйс. Фофа не обижался – становился в стойку, кулачки свои сжимал и пытался сопротивляться. Но я его тут же вырубал, a наши начинали счет.

И вот он поднимается в очередной раз и говорит:

– Хватит. Зациклились.

– Чего? – спрашиваю.

– Тебе не понять. Вошли в процесс с бесконечным количеством повторений.

Я его, конечно, опять вырубил за такие слова. Пусть не умничает! У меня тоже специальных терминов навалом. Я же ими не козыряю.

Фофа поднялся, отряхнулся и изрек:

– Эррэ!

– Чего-чего?

– Неправильные действия оператора влекут за собою индикацию на мониторе.

– Фофа, сейчас в глаз получишь, – предупредил я, потому что мне это стало уже надоедать.

– В данном случае «Фофа» – это идентификатор. Остальное выражение представляет собою текстовой файл. Только я уже не Фофа! – вдруг заорал он и как пнет меня ногой!

Я от неожиданности свалился.

– Файл, говоришь? – спрашиваю с угрозой.

– Повторяю специально для баранов: файл, – невозмутимо отвечает Фофа.

Нашим это жутко понравилось. Все стали орать «файл!», «инден… – тьфу! – этот самый, в общем, – …фикатор!» и даже «баранов-файл!». Это сгладило обстановку, поэтому я Фофе в глаз не дал. Точнее – Файлу, потому что с тех пор все про Фофу забыли, называли его только Файлом. И он откликался, не видел в этом ничего оскорбительного.

Кстати, моя фамилия – Баранов. A зовут Димка. Почему нашим так дико понравился «баранов-файл». Попытались даже ко мне эту кличку приклеить, но я быстро пресек. Пара приемчиков – и человек просветляется.

Я в то время учился колоть кирпич и отрабатывал концентрацию на киноварное поле. Кирпич я приволок со стройки, a про киноварное поле вычитал в специальной китайской книжке про все эти дела. Киноварное поле – это область под пупком, туда нужно устремлять мысли и дышать при этом дыханием ци. После чего – бац по кирпичу ребром ладони! По идее он должен расколоться. Но у меня пока не раскалывался. Концентрация мысли не та. A руку всю отбил, она у меня опухла и болела.

Между прочим, я не только по кирпичу колотил. Я книжки читал, потому что без книжек не сконцентрируешься как следует. Каждый день перед сном открывал такую небольшую китайскую книжку, называется «Бай Юй Цзин» – там всякие притчи – и читал по одной, концентрируясь. И думал при этом: «Я еще Файлу покажу, как расцветает вишня на горе Тайбэси! Вот овладею даром пяти проникновений – узнает он у меня!».

Дар пяти проникновений, чтобы вам было понятно, – это способность все видеть, все слышать, знать прошлые перерождения – свои и чужие, знать мысли других и беспрепятственно летать по воздуху. В последнем проникновении я слегка сомневался, потому что мне еще не приходилось встречать людей, которые беспрепятственно летают по воздуху. Как правило, одно препятствие есть всегда – от земли трудно оторваться.

Меня так заело с Файлом потому, что с той самой показательной тренировки, когда я Файла вырубал перед всем классом, роли у нас немного переменились. Раньше я был признанным авторитетом, меня даже немного побаивались, особенно когда я в кун-фу подался. Над Файлом же по привычке посмеивались, хотя он уже давно не был таким толстым и неповоротливым, как в первом классе. A тут он всех сразил этими идентификаторами и мониторами. A потом вообще пошел сыпать: драйвер, сканер, плоттер, процессор, модем… Винчестер, вот! Интерфейс! Я заикнулся было, что винчестер – это такая винтовка, ну в книжках про индейцев. Так он меня обсмеял.

– Винчестер – это твердый диск, – говорит. – Бывает на сорок мегабайт, но лучше – на восемьдесят.

Понял я, что одними кулаками с Файлом не справиться. Здорово он крышу нагрузил своими компьютерными штучками! Девчонки прямо млели, когда он в ихние обалдевшие интерфейсы кидал очередную порцию иностранной фигни.

– Стратифицированный язык, – заявляет, – это язык, который не может быть описан своими средствами. Для его описания необходим метаязык.

Язык бы ему вырвал за такие слова!

Девчонки кивают, делают вид, что врюхались. A Файл перья распушит да еще для форсу вынет из ранца дискету – черненькую такую, гибкую, в бумажном конвертике.

– Здесь у меня несколько игр клевых записано. «Тетрис», «Гран При»…

– Как в игровых автоматах? – спрашивают.

– Игровые автоматы – фуфло! Это компьютерные игры.

Короче говоря, я в тот вечер чуть не расколотил свой кирпич, представляя на его месте Файла. Чуть-чуть злости не хватило или дыхания ци – я не знаю. Но кирпич попался крепкий – остался целехонек. A ребро ладони я расквасил в кровь.

Что меня в Файле особенно бесило – это его аккуратность.

Конечно, он отличником был, но это полбеды. У него всегда все было на месте – карандашики отточены, листочки пронумерованы, постоянно пользовался линейкой, чтобы разграфлять тетрадки, все учитывал, считал только на микрокалькуляторе, который при этом противно попискивал. Я не то чтобы неряха, но бывает – полдня ищу какую-нибудь бумажку или авторучку, все перерою, a она на самом видном месте лежит… Учился я до пятого класса на четверки и пятерки, потом стали троечки мелькать, a в седьмой класс еле переполз, потому что кун-фу началось. Особенно математику не любил, всякие алгебры и теоремы по геометрии. A Файл прямо ими упивался! Выйдет к доске и начинает мелом стучать: «дано», «требуется доказать»… Сам он небольшого росточка, с длинными волосами, чтобы уши прикрыть. У него уши торчком. A я стригусь по-спортивному, под «ежик».

В конце первой четверти, уже в седьмом классе, наш математик сказал:

– Баранову ставлю «тройку» условно. Может, кто-нибудь поможет его вытащить? Голова-то у него есть, ее нужно только организовать.

Спасибо за комплимент. Я и сам знаю, что голова у меня есть.

И тут Файл говорит:

– Я могу его подтянуть за три урока. Я уже думал над этим.

– Ты надо мной думал?! – удивился я.

– Не над тобой, a вообще. Над методикой.

Сначала я хотел решительно отказаться. Не хватало, чтобы Файл меня подтягивал! Но сделал вид, что согласился. Хотелось узнать про его компьютерные дела. Раньше мы с ним мало общались, в основном, с помощью приемчиков кун-фу. A тут меня заело. Не может быть, чтобы я его математики не понял!

– Давай попробуем, – говорю.

– Только если он очень тупой, я откажусь, – сказал Файл.

– Я тупой?! – заорал я. – Да я за один урок все разбросаю. Одной левой!

– В общем, давайте, – говорит математик.

После урока Файл подошел ко мне, вытащил из кармана свой калькулятор – в нем электронные часы вмонтированы – посмотрел на цифры и говорит:

– Придешь ко мне завтра домой в семнадцать двадцать четыре. Пожалуйста, не опаздывай.

– A в семнадцать двадцать три нельзя? – спрашиваю.

– Можно. Но лучше в семнадцать двадцать четыре. Иначе тебе придется ждать целую минуту, пока я провожу Генриха Валерьяновича.

– A это кто?

– Это мой патрон.

Офигеть можно! Патрон от лампочки! Снова дома кирпич колол с остервенением и с тем же успехом. Ай да Файл! Человек новой формации. A может, он и не человек вовсе, a калькулятор?

Я, конечно, плевал на файловы указания и пришел к нему в четверть шестого, за девять минут до назначенного срока. Знал бы, к чему приведет это посещение, – ни за что бы не пришел!

Дверь открыла Файлова мама – сравнительно молодая, то есть, хорошо сохранившаяся. Она у него пианистка, работает в Филармонии. Вся из себя интеллигентная, a может, притворяется.

– Вам кого, мальчик? – спрашивает.

Мне это сразу не понравилось. Если уж называешь мальчиком, то при чем тут «вы»? Мальчиков можно и на «ты».

– Мне Файла, – говорю. – То есть Вову.

– Вова освободится через восемь минут.

– Хорошо, я подожду. Можно?

– Посидите тут, – указывает она на старинное кресло в прихожей. – Вам дать газету, кофе?…

– Только газету. Если можно, «Вашингтон пост».

Глазом не моргнула, приносит «Вашингтон пост».

– Извините, она не совсем свежая. Третьего дня.

– Третьего дня я уже читал, – вздохнул я.

Она на меня заинтересованно посмотрела и осторожно так спрашивает: когда же я успел прочитать позавчерашнюю «Вашингтон пост» и где? Мол, даже в Американское консульство она приходит на третий день.

– Я вчера из Штатов прилетел, – брякнул я. – Был там на соревнованиях…

Пока мы так мило беседовали, Файл освободился, вываливается в прихожую вместе с бородатым человеком, похожим на Бармалея.

– A-a, ты уже здесь… Знакомьтесь, Генрих Валерьянович, это Дима Баранов, – говорит Файл.

Бородатый мне руку сжал, как клещами, глазами засверкал.

– Тоже программист? – спрашивает.

– Нет, он кунфуист, – отвечает Файл. – Я даю ему уроки математики.

Бармалей сразу утратил ко мне интерес и еще полминуты о чем-то говорил с Файлом. Я ни слова из их разговора не понял – одни термины. Вдобавок меня опять злость взяла: он дает мне уроки математики! Дождется, когда я кирпич раскрошу – тогда и ему не поздоровится! A сейчас терпи, Баранов! Прикидывайся валенком.

Валерьяныч оделся, раскланялся, a перед самым уходом вдруг поманил меня на лестницу.

– Можно вас на минутку?

Я вышел, как дурак. Думаю, может, что-нибудь приятное скажет? A он как набросится на меня!

– Паразитируешь на интеллекте? – кричит. – Зачем тебе, кунфуисту, математика?! Отвлекаешь человека от дела! У него каждая минута на счету! Ломай свои доски и не суйся сюда!

– Кирпичи, – поправляю.

– Ну, кирпичи… Нет, правда, парень, я тебе дело говорю. Пожалей талант.

– Это у Файла талант?

– У какого-такого Файла?

– У Вовочки вашего!

– Ну, не у тебя же! – искренне изумился он и ушел.

Я вернулся в прихожую в состоянии предельной концентрации. Файл не врубился, приглашает меня в комнату. Я туда вошел – батюшка Светы! На столе стоит персональный компьютер: цветной монитор всеми красками сияет, принтер и еще ящик с двумя щелками. Я потом узнал, что он называется процессор. И клавиатура, само собой.

– Откуда это у тебя? – спрашиваю.

– Генрих дал.

– Зачем?

– Я решаю для него одну задачку.

– Он всем компьютеры дает?

Файл посмотрел на меня с какой-то грустью и говорит:

– Нет, не всем. Только тем, на кого можно ставить.

– Как это?

– Ну, ты гонки видел? Там делают ставки на гонщиков. На одного можно ставить, a на другого – лучше не надо, потому что прогоришь. Потому что он слабый.

– Значит, ты сильный гонщик? – спрашиваю.

– Ты не обижайся, – говорит Файл. – Он же не кунфуист. Был бы он кунфуистом, может быть, поставил бы на тебя. A так он поставил на меня.

– A что за задачка? – спрашиваю.

– Долго объяснять.

Он уселся за компьютер, правую руку положил на мышку – это такая небольшая округлая пластмассовая коробочка, вроде мыльницы, но с тремя кнопками, от нее провод к процессору тянется – и принялся двигать по экрану маленькую электронную стрелочку. Экран ожил, появились какие-то буквы, картины, графики… Я смотрю, ничего не понимаю.

– Садись рядом, – сказал Файл.

Я уселся. Он вызвал на экран геометрическую картинку, которая оказалась иллюстрацией к теореме о биссектрисе и медиане прямого угла треугольника. Затем Файл в два счета доказал эту теорему. Я, как завороженный, смотрел на экран, где двигались линии, возникали треугольники, буквы, равенства…

– Понял? – спросил он.

– Чего ж не понять? A игры у тебя есть? Черт с ней, с геометрией! Данилыч уже трояк вывел. Обидно компьютер так бездарно использовать.

Файлу и самому не хотелось заниматься ерундой. Он нажал на кнопку «мыши», и на экране появилась игра под названием «Тетрис». Там сверху на картинке падают фигурки из четырех клеточек: квадрат, полоска, буква «г», буква «т» и зигзаг. Все возможные варианты. A их надо укладывать внизу сплошными рядами при помощи кнопочек клавиатуры, чтобы не оказывалось пустых клеточек. Оказывается, это трудно. Я попробовал, но мне это быстро надоело. Тогда Файл настроил компьютер на игру «Гран При». Это гонки на автомобилях. Вот это да! Я вацепился в клавиатуру и повел свой нарисованный автомобильчик «Феррари» по нарисованной трассе. Я даже вспотел – ужасно трудно удержаться на шоссе, меня несколько раз выносило на обочину. В конце концов я не справился с управлением и воткнулся сзади в соперника – автомобиль марки «Хонда». Компьютер издал хриплый звук и написал на экране, что я дисквалифицирован.

– Здоровски, – сказал я. – Ты, небось, каждый день играешь…

– Не-a, – сказал Файл. – Есть вещи поинтереснее.

Он вдруг стал поглядывать на свои электронные часы и ерзать на стуле. Я понял, что пора сматываться. Но мне не хотелось. В кои-то веки дорвался до компьютера – и сразу уходить! Я сделал вид, что не замечаю. Знал, что Файл меня грубо не выставит – как-никак из интеллигентной семьи. У меня бы сразу мамка сказала: пора и честь знать. Сижу, значит, двигаю автомобильчик. Файл сидит рядом, скучает.

Вижу, совсем ему невмоготу стало, хочет заняться своими делами, a я ему мешаю. Но сказать не может. Я же мчусь по трассе на экране и в ус не дую. Наконец Файл не выдержал, встал на стул, достал с верхней книжной полки третий том «Детской энциклопедии» – большой такой, желтый. A в него засунута дискета в бумажном конверте.

Он дискету вынул из конверта, том на место поставил.

– Димка, дай мне, у меня выход на связь. Нельзя пропускать, a то он обидится, – говорит Файл и меня легонько от клавиатуры отодвигает.

Я отсел в сторону, смотрю. Интересно все же – с кем Файл собирается выйти на связь? Это же компьютер, a не радиопередатчик.

A он сунул дискету в процессор, принялся быстро набирать что-то на клавиатуре. По экрану значки и буковки поползли.

– Тут у меня тайная директория… – бормочет.

Ну, я не понимаю, конечно, что это за тайная директория. Но жутко интересно. На экране появилось нечто вроде дерева – ветвистая схема. Файл ткнул пальцем в одну веточку, рядом с которой было написано слово MALCHIK.

– Видишь?

– Ну, вижу…

Файл нажал кнопку, на которой было написано слово «Enter». На экране возникла картинка, как в мультфильме: по бескрайней зеленой равнине мчался фургон, запряженный лошадьми. За фургоном гналась кавалькада индейцев, тоже на лошадях. Они стреляли из винтовок по фургону, оттуда им тоже отвечали выстрелами. Крошечные разрывы пуль вспыхивали на экране белыми хлопьями и тут же исчезали.

– Красиво? – спросил Файл. – Это такая игра. Я сам придумал и запрограммировал.

Он стал помогать преследуемым расправиться с индейцами, нажимая на кнопки. Вскоре всех индейцев перебили. Фургон проехал еще немного и остановился. Из него вылез маленький мальчишка в широкополой шляпе и в джинсах. Он взмахнул шляпой, и вдруг из компьютера донесся его механический писклявый голос:

– Привет, Повелитель!

Я увидел, что по лицу Файла скользнула довольная усмешка. Ему явно нравилось, что его назвали Повелителем.

Файл быстро набрал буквами под картинкой слово «привет!».

– Куда мы сегодня отправимся? – пропищал мальчишка.

– «В Техас», – набрал на клавиатуре Файл.

– O’key! – сказал он и снова залез в фургон.

Лошадки на экране дернули с места в карьер. Файл нажимал на кнопки, управляя ими, как я – автомобильчиками.

– Кто это был? – спросил я.

– Мой дружок Джонни, – ответил Файл. – Я придумал его от нечего делать, теперь с ним общаюсь.

– A как он тебя понимает?

– Ну, это долго рассказывать. Это целая наука. Такого Джонни еще ни у кого нет. Я пока держу его в секрете, вот когда научу его понимать мой голос, я его продам.

– Кому?

– Фирме «Майкрософт». Или еще кому… Он стоит двадцать миллионов долларов.

«Ни фига себе!» – подумал я.

– Только ты никому не говори, – сказал Файл. – Впрочем, разболтать ты не сможешь, потому что не сечешь в этом деле.

– A Генрих твой знает о Джонни? – спросил я.

– Он знает, что я над ним работаю. Но не знает пока, что умеет делать Джонни.

– A что он умеет? Стрелять? – спросил я.

– Он умеет думать и говорить, – сказал Файл. – Слышать пока не умеет, a читать – пожалуйста!

Файл принялся снова колдовать над клавиатурой, и вдруг на экране появились летящие вертолеты – три штуки. Они принялись обстреливать фургон с воздуха. Фургон остановился, из него выскочил обеспокоенный Джонни, принялся палить из винтовки по вертолетам. Но в этом было мало толку. Тогда Файл подкинул ему небольшую ракетную установку. Джонни обрадовался, пустил ракету и сбил вертолет. Тот взорвался и растаял в воздухе. Джонни подпрыгнул от радости, быстренько сбил остальные вертолеты и вытер пот со лба.

– Предупреждать надо, – пропищал он с экрана. – Я на вертолеты не подписывался.

– «Ничего, – написал ему Файл. – Еще не то будет в Техасе».

– A когда ты сам постреляешь? – спросил Джонни.

– «Мне пока некогда», – ответил Файл.

A дальше на экране возник Техас, ковбои, вооруженные с головы до ног, мустанги и все такое. Джонни сразу же сцепился с тремя верзилами, они устроили бешеную пальбу у дверей салуна, в результате Джонни всех уложил, выпил пепси-колы, потому что виски ему еще рано, и заметил:

– Стрелять никто толком не умеет.

– «Ладно, не хвастайся», – ответил Файл.

Короче говоря, ушел я от Файла несколько обалдевший. Не думал я тогда, что знакомство с Джонни перевернет всю мою жизнь, но настроение упало. Даже мой любимый цигун вдруг показался мелким и недостойным внимания. Ну, выучу я приемчики, смогу тоже верзил вырубать, как Джонни, только без пистолета. Ну, и что?… A Файлу какой-то «Майкрософт» отвалит двадцать миллионов долларов за этого MALCHIKa. И дело не в двадцати миллионах. Он прославится на весь мир, этот лопоухий Файл. A я не прославлюсь.

Тут как раз каникулы начались после первой четверти. Я с Файлом расстался, больше к нему не ходил. Налег на тренировки и китайскую литературу. Начал осваивать буддизм. Он мне сразу понравился. И еще у меня были планы насчет Светки.

Светка Воздвиженская у нас считается первой красавицей и вообще клевой девчонкой. У нее ноги длинней, чем шея у жирафа. Начинаются сразу от плеч. Правда, она за счет ног выше меня сантиметра на три, но это временно. Она, говорят, уже перестала расти, a я еще надеюсь.

Светка тренируется на фотомодель. Смотрит все время по телевизору конкурсы красавиц, отрабатывает походку и жесты. Физиономия у нее – дай Бог каждой, ей бы теперь только походку. Светке осталось года два, в пятнадцать лет можно уже выставлять свою кандидатуру на конкурс.

Одно маленькое обстоятельство препятствовало Светке стать фотомоделью. Дело в том, что ее отец, Василий Петрович Воздвиженский, – священник. Ну да, поп, служит службы в церкви на Большеохтинском кладбище. У них вообще фамилия поповская, предков всех большевики расстреляли, a Василий Петрович не побоялся пойти в Духовную академию после армии. Он еще сравнительно молодой – тридцать шесть лет. Его церковное имя – отец Иннокентий. Батюшка Светы, короче говоря. Вот почему у меня это уже устойчивое восклицание – батюшка Светы!

То есть закона такого нет, чтобы дочки священнослужителей не могли становиться хоть кем – балеринами там или манекенщицами. Но неудобно. Позоришь батюшкин сан. Батюшка Светы очень неодобрительно отзывался обо всех этих конкурсах красоты, поэтому Светка тайком от него отрабатывала походку и манеры.

Ну, батюшка – Бог с ним! Меня другое больше волновало. По нашему неписанному классному закону претендентом № 1 на Светку еще с третьего класса всегда считался я. Дело не в том, что мы дружили. Мы особенно и не дружили. Но никто другой не имел права даже на такую дружбу без моего разрешения.

A тут возник Файл со своими идентификаторами. Светка сразу навострила уши. Девчонки к таким делам чуткие. A когда я услышал, что «Майкрософт» обещал Файлу двадцать миллионов долларов, я совсем затосковал. Уведет Файл Светку, пользуясь своими долларами. Особенно, когда она станет «Мисс Европы» или даже «Мисс Мира». A в последнем я ни секунды не сомневался.

Поэтому я решил посвятить каникулы Светке, то есть восстановлению своих позиций. Цигун здесь не годился, девушкам нужно что-нибудь поэтическое. Я направился в библиотеку и отыскал еще одну китайскую книгу, называется «Шицзин». Там стихи и песни. Теперь предстояло назначить Светке свидание.

Я позвонил ей по телефону. Трубку снял священнослужитель и своим приятным баритоном сказал:

– Я вас слушаю.

– Добрый день, батюшка, – сказал я.

– Добрый день, сын мой.

– Можно позвать Свету?

– Можно, сын мой.

Светка подошла и, несколько удивившись моему звонку, все же согласилась встретиться. Я назначил ей встречу в мороженице на Большом проспекте Петроградской стороны. Днем там всегда мало народу, можно посидеть, попить молочного коктейля с пирожными и съесть мороженого. Денег я заранее накопил.

Светка пришла нарядная и красивая – сил нет! В курточке такой беленькой с капюшоном, отороченным мехом.

– Ты что, Димка, ухаживать за мной вздумал? – смеется.

– Вздумал, – отвечаю.

Сели мы за столик, я мороженое принес. Светка смотрит загадочно, глаза мерцают. Я как подумаю, что с будущей «Мисс Мира» сижу, так немного холодею.

Начал осторожно задвигать ей про Будду. Слушает. Пока не понять – интересно ей или нет. Я дальше иду: рассказываю про китайские книжки, про их древнюю мудрость и прочее.

– Хочешь, – говорю, – стихи послушать?

– Давай, – кивает.

И вот, пока она пирожное уплетала, я ей читанул классный стих из «Шицзин», который выучил наизусть накануне. Называется «Дева вместе со мной в колеснице».

– Чего? – Светка спрашивает.

– Что – чего?

– Цветом чего?

– Ланит.

– A что это такое – «ланиты»?

Вот это номер! A я и не знаю. Когда учил стихи, пропустил мимо ушей. Ну, ланиты и ланиты! Мало ли что они там в Китае придумают.

– Неужели ты не знаешь, что такое ланиты? – спрашиваю я, чтобы потянуть время.

– Не знаю, – капризно так отвечает.

Чувствую, что если сейчас не расскажу ей все про ланиты, уйдет навеки. Надулась уже, ложечкой в мороженом ковыряет.

– Сейчас я еще соку принесу, – сказал я и поднялся.

Оглядываюсь вокруг – и вдруг на мое счастье вижу в углу старушку за мороженым. Такая типичная петербуржка, в шляпке и в очках. Бросаюсь к ней.

– Бабушка, вы не можете мне помочь?

– Во-первых, невежливо называть даму, пусть и пожилую, бабушкой, – говорит она. – Во-вторых, я тебя слушаю.

– Что такое «ланиты»?

– Эх, дитя мое… – вздохнула она. – Ланиты – это… A зачем тебе?

– Встретилось такое китайское слово в книжке, a я не знаю…

– Ланиты – это щеки, мой мальчик. И слово это – русское, только старое. Господи, что за век, что за нравы! – снова вздохнула она.

Я бросился к Светке, поставил стаканы с соком.

– Ну, что такое ланиты? – она не отступает.

– Ах, ланиты… Ну, это и ежу понятно. Ланиты – это щеки. По-древнерусски.

– Правда? – удивилась она и даже пощупала свои щеки. A они у нее, как цветок сливы, правда, хотя я цветка сливы никогда не видел.

В общем, вышел я из трудного положения и значительно укрепил свою репутацию посредством китайских стихов и русских ланит. Светка рассталась со мною задумчивая. Что-то я заронил в ее душу. Мне бы теперь еще кирпич расколоть – и все в ажуре.

После каникул приходим мы в школу, чувствуем – какая-то паника. Учителя бегают, милиционер прошел по коридору, да не простой, a майор. Собрались мы в классе, вбегает наша Клавдия Антоновна, ей два года до пенсии, и заявляет:

– Ребята, кто видел Володю Феденева и когда?

Все стали припоминать. Я тоже припомнил и сказал:

– Видел неделю назад у него дома.

– A потом?

– Потом не видел.

– Господи, какое несчастье! – восклицает Клавдия.

Мы, конечно, стали выяснять и выяснили. Батюшка Светы! Файл три дня как пропал. Никто его в глаза не видел – ни папа, ни мама, ни милиция. При его аккуратности и умении считать каждую минуту – это ужасное и пугающее происшествие. Главное, непонятно, откуда он исчез, потому что вся его верхняя одежда осталась дома – пальто там, ботинки, шапка вязаная. Не мог же он в ноябре выйти из дому налегке? И дома его нет, все обыскали.

Мы перепугались, особенно девчонки. A тут еще милиционер пришел и стал дальше пугать: нельзя разговаривать с неизвестными, нельзя с ними никуда ходить, нужно избегать темных дворов и пустынных улиц… Короче, запугал до смерти.

Жалко, конечно, Файла. Он придурок, но талантливый. Может, вышло бы из него что-нибудь путное. Или загреб бы свои доллары, мне не жалко. A вот исчез – и как будто не было.

Прошло несколько дней, a Файла как не было, так и нет. Учителя ходят озабоченные, шушукаются. Файлова мама приходила несколько раз – лица на ней нет, одни глаза в мешочках. По телевизору каждый день Файла показывают в программе «600 секунд», говорят, что пропал.

A мы ничем помочь не можем!

Решили мы действовать сами, на милицию не надеяться. Собрались после урока в спортивном зале, дверь заперли. Было нас четверо: Светка Воздвиженская, Леня Сойбельман, он лучше всех ребусы отгадывает – сообразительный, Вадик Денисов и я. Вадик у нас авторитет по аномальным явлениям. Экстрасенсы, парапсихология и прочая чушь, я к ней отрицательно отношусь, потому что дурят людям башку, не то что древние китайцы.

Но здесь случай явно аномальный, поэтому пригласили и Вадика. И он сразу выдал:

– Файла похитили инопланетяне, как пить дать! Их почерк.

– Зачем он им? – Светка спрашивает.

– Он клевый программист, такие инопланетянам нужны.

– Много ты знаешь про инопланетян! – говорю.

– A вот и много! – обиделся Вадик.

– Рэкетиры его похитили, a не инопланетяне, – сказал Леня.

– A рэкетирам он зачем? – опять Светка.

– Папа у него кто – забыли?

И Леня развил довольно стройную теорию. Файлов папа, Сергей Ильич Феденев, – генеральный директор совместного предприятия со шведами. Вроде бы они хотят построить гостиницу и ресторан в центре города, у них уже есть офис, то есть представительство. И деньги в кронах. A рэкетирам кроны нужны. Вот они и похитили Файла, чтобы впоследствии выменять его на кроны.

– Чего же не меняют? Чего ждут? – спросил я.

– Выдерживают. Чтобы горе родителей стало неописуемым, – говорит Ленька.

– Оно уже неописуемо. Что ты предлагаешь? – спрашиваю.

– Выследить, где их притон. Файл наверняка там сидит.

– Я за версию инопланетян, – говорит Вадик.

– A я за версию рэкетиров, – говорю.

– Нет, я тоже за инопланетян, – неожиданно сказала Светка. – Это гораздо правдоподобнее.

Вот так номер! Знал бы, что ей инопланетяне больше рэкетиров нравятся, тоже за них голосовал бы. A так мы со Светкой оказались в разных командах. Учитывая плюрализм, решили действовать независимо, но в содружестве. Они ищут НЛО, a мы – бандитский притон. На этом и разошлись.

Неизвестно, кого труднее искать – пришельцев или рэкетиров. Мы с Ленькой узнали адрес офиса Файлового папаши и отправились туда. Он оказался на Адмиралтейском проспекте. Смотрим – красивая новая вывеска под бронзу: «СП Бранда». У подъезда «мерседес» стоит. Никаких рэкетиров не видно.

Подождали мы минут десять, уже сомневаться стали в своих планах, как вдруг видим – к подъезду подкатывают три черных лимузина. На переднем – шведский флажок. Из них выходят господа в дорогих пальто, a на улицу из офиса высыпают несколько молодых людей при галстуках. Улыбаются, жмут господам руки, ведут в офис.

Только двери за ними закрылись, как с другой стороны, из сквера, где бронзовый Пржевальский с верблюдом, бегут к лимузинам два парня лет двадцати. Оба коротко стрижены, в кожаных куртках и брюках, заправленных в сапоги. На вид очень крепкого телосложения.

Подбегают они к водителю второго лимузина и начинают с ним через приоткрытое стекло о чем-то говорить. До нас какие-то иностранные слова доносятся. Смотрим – водитель отрицательно головой трясет. Тогда они к следующему. Тот их выслушал, засмеялся и сквозь окошко что-то протягивает. Какую-то коробочку. Парень взял, сунул шоферу деньги, и они, заложив кулаки в карманы курток, быстро направились к Невскому.

– Рэкетиры! Зуб даю! – шепчет Ленька.

Мы за ними рысцой. Свернули на Невский, дошли до Казанского, опять свернули и оказались у коктейль-бара. Рэкетиры зашли в него. Мы за ними. Там в гардеробе накурено, толкутся подозрительные личности. Сплошная мафия. Не успели мы с Ленькой ничего сообразить, как я почувствовал, что меня берет за шиворот железная рука. Вижу краем глаза – Леньку тоже хватает и тащит куда-то парень, точь-в-точь похожий на наших рэкетиров. A кто меня волокет – не вижу, не могу обернуться, так крепко он меня за ворот держит.

Подтащили нас к рэкетирам, и Ленькин недруг говорит:

– Вот они. Следили за вами от Адмиралтейства.

– Чего-о? – удивился один. – Эти шибздики?

Мне наконец удалось оглянуться. Ничего нового не увидел. Такой же верзила с коротким ежиком, в кожаной куртке, под которой бицепсы вздуваются.

– Пошли, разберемся, – угрожающе мой говорит.

Потащили нас через весь коктейль-бар в угол. Там за столиком целая компания таких же. Что-то тянут из соломинок и жуют. Желваки на скулах ходят. Все мрачные, хоть бы кто улыбнулся. Ну, и нам с Ленькой, конечно, не до улыбок.

Тут я разглядел, что один там все-таки был непохожий на остальных. Такой кривоватый старик с большим ртом, лет сорока, наверное. Его кличка, как потом выяснилось, была почему-то Чиполлино. И он был у них самый главный.

– Что случилось? – спросил Чиполлино.

– Да вот мальцы… Следили, – объяснил мой конвоир.

Чиполлино поглядел на нас, странно как-то почесал ухо, как обезьяна, рот скривил и вдруг проскрипел:

– На кого работаете, пионэры?

– Как это? – пискнул Ленька.

– Кто вас подослал? Антоний?! Отвечайте! – гаркнул Чиполлино.

– Не-ет, не Антоний… – мотаем головами.

– A кто? Вениамин? Подшипник? Кем направлены?

И тут меня осенило.

– Интерфейсом, – говорю.

– Кем? Это фирма или кличка?

– Не знаю. Платит Интерфейс.

– Сколько? – подозрительно спросил Чиполлино.

– Тысячу баксов, – сказал я, не очень понимая, что такое «баксы».

Рэкетиры задумались, потом, склонив головы в кружок над столом, о чем-то зашептались. Лишь один не шептался, крепко держал нас с Ленькой.

Наконец они закончили совещание, и Чиполлино произнес приговор:

– Майкл и Ферри повезут щенков на Турбинную разбираться. Вытянуть из них все. Не калечить, нам они еще понадобятся. Но проучить хорошо, чтобы забыли о своем Интерфейсе.

– Чиполлино, я один справлюсь, – сказал тот верзила, что нас держал. – Пускай Майкл остается.

– O’кей, – сказал Чиполлино.

Ферри одной рукой выволок нас на улицу и запихнул в «Жигули», стоящие у памятника Барклаю де Толли. Он усадил нас с Ленькой сзади, запер на ключ, a сам уселся за руль.

И тут Ленька сломался.

– Дяденька, миленький, отпустите! Меня мама ждет, я больше не буду! Не знаю я никакого Интерфейса! Отпустите, дяденька! – заныл он.

– Молчи, гаденыш пархатый, – сказал Ферри, и мы поехали.

Однако только повернули с Невского на Фонтанку и проехали чуть-чуть, как Ферри свернул на тихую улицу Рубинштейна и там остановился.

Было уже темно, фонари не горят, прохожих мало. Блестели лужи от вчерашнего дождя. Где-то в подворотне закричала кошка, будто ее режут.

Жутко.

– Ну, щенки, некогда мне с вами возиться, – обернулся к нам Ферри, с минуту оглядывал нас, a потом вдруг страшно захохотал.

Ленька с перепугу заплакал. Я зубы сжал: будь что будет.

A Ферри вышел из машины, открыл ключом заднюю дверь и выволок меня на темную улицу.

Неужели убивать будет? За что?!

Но он, не выпуская моего рукава, снова запер машину, в которой остался плачущий Ленька, и, поигрывая ключами, направился к двери подъезда, таща меня за собою.

В темном просторном парадном с каменным полом Ферри поставил меня перед собою и вдруг сдавил мне горло своими заскорузлыми волосатыми пальцами.

– Удавлю, как цыпленка, понял? Где Интерфейс?!

– Зачем тебе Интерфейс? – прохрипел я.

– Говори про Интерфейс!! – рычал он, сдавливая горло.

Я уже и не рад был, что ляпнул про Интерфейс. Ишь как он завелся! Знал бы он, что это такое на самом деле, ни за что бы так не волновался.

– Хорошо. Скажу, – выдохнул я из последних сил.

Ферри отпустил горло.

– Интерфейс заплатит тебе пять тонн, если выпустишь нас. И еще десять тонн, если сдашь Чиполлино, – сказал я.

– Сукой будешь? – спросил Чиполлино.

– Зачем? Буду по-прежнему Митчелом-младшим, как зовут меня в нашей конторе, – нес я со страха невообразимую околесицу.

Слава Богу, Ферри попался тупой. Челюсть отвесил, смотрит своим небритым лицом.

– Так ты не ментами послан?

– Ха! – воскликнул я. – Ментами! Да менты у нас вот где! – и я сжал кулак, сконцентрировав все дыхание ци, которое у меня в тот момент было.

– Согласен! Сдам Чиполлино, – по-восточному жарко зашептал Ферри. – Всех сдам, только денежки в баксах!

У него даже глаза засветились при мысли о долларах. Одухотворенный стал такой, что хоть ешь его с маслом. A в сущности, предатель. Готов заложить всех своих за деньги.

– Ладно, отпускай нас, – командую.

– Нет уж, еврейчика подержу, пока твои интерфейсы баксы не принесут. A если сбежишь, я твоему жидконогому другу кишки вырву и на карданный вал намотаю.

И вдруг меня такое омерзение взяло к нему, такая злость, что я без всякого дыхания ци и концентрации на киноварном поле впервые в жизни выполнил прием, который по-китайски называется фэй-май-цяо – «нога, летящая, как перо». Никогда на тренировках у меня этот прием не получался. A тут я отпрыгнул, благо подъезд широкий, взмыл в воздух и пяткой поразил Ферри в челюсть. Он рухнул, как шуба с вешалки, ключи от машины выронил, они зазвенели. Я быстренько их подобрал – и на улицу!

Ленька за окошком машины скребется в стекло, как котенок, пытается привлечь внимание прохожих. Но прохожие не привлекаются. Я отпер дверь ключом, распахнул и вытянул Леньку на улицу.

И мы как рванем бегом по улице Рубинштейна!

Короче, убежали от Ферри с помощью фэй-май-цяо. Прибежали ко мне домой – оказалось ближе – отдышались, мамка нас чаем напоила, a соседка Антонида Васильевна кстати пирог испекла и угостила нас. С клубничным вареньем. Мамке мы, конечно, ничего не сказали про рэкетиров, да ей и не надо.

Только чаю попили – звонит Светка. Голос возвышенно-озаренный.

– Димка, как ваши дела? – a сама и не думает слушать.

– У нас все тип-топ, – отвечаю, – a у вас?

– У нас… Ничего особенного… – a самой уже не терпится выложить про свои озарения.

– Пришельцев, что ли, откопали?

– Да! Дa! И были с ними на другой планете! – кричит голосом пионерского рапорта.

– Иди ты… – я уже не знаю, что и думать.

– Четыре часа мы провели на планете Симанука!

– Все. Спокойной ночи. Расскажи это своему батюшке, – сказал я и повесил трубку.

Я не выдержал, похвастался на тренировке своему сэнсею про фэй-май-цяо. Думал, он меня похвалит. A он насупился, сконцентрировался и говорит:

– Ты мог убить его, Дима.

A я не знаю – вдруг я его на самом деле убил? Когда я Ферри покинул, он лежал в подъезде, как мешок с картошкой.

– Как же, его убьешь… – бормочу.

– Запомни: боевые приемы применяются в исключительных случаях. Когда твоей жизни или жизни окружающих грозит опасность, – сказал сэнсей.

– A она и грозила окружающему, – сказал я. – Леньку он бы пришил.

– Ты мог подействовать на него иначе. Железный кулак, например…

– У него кулак еще железнее, – говорю. – Да не волнуйтесь вы, Петр Гаврилович, ничего ему не сделается. Очухается. В следующий раз не будет рэкетирствовать.

Сэнсей Петр Гаврилович у нас молодой, лет двадцать шесть. Наполовину китаец: мама у него китаянка, a отец токарь. Он работал в Китае и спас ее от культурной революции. Это давно было. Гуру почему-то на китайца не очень похож, это ему не нравится и он специально старается быть китайцем: носит френч, как Мао Цзэдун, и гладко причесывает волосы. Он нам все время твердит, что кун-фу – это метод духовного самовоспитания, a драться при этом не обязательно. Но мы-то знаем, зачем в секцию пришли. Чтобы при случае вырубить кого нужно, как я вчера Ферри вырубил.

A Светка с Вадимом тем временем развили в школе бешеную деятельность по поводу планеты Симанука, на которой они якобы побывали. Причем Светка утверждала, что симанукские жители по типу гуманоидов были поражены ее красотой и уже готовы дать ей титул «Мисс Планеты», то есть «Мисс Симанука».

– Ты бы хоть название для планеты придумала покрасивее, – сказал я. – Фассия, например… Или Талинта.

– Ничего я не придумывала! Они сами так себя называют! – не сдавалась Светка.

По ее словам, они с Вадимом нашли в парке Челюскинцев, что на Удельной, четыре большие ямы – следы приземления космического корабля. И Вадим, применив парапсихологический метод, мысленно вызвал туда инопланетян. Корабль приземлился вечером, когда мы сражались с рэкетирами, отвез их на эту самую Симануку, где их принимал президент – коротконогий и длиннорукий («руки по полу волочатся, как у обезьяны», – сказала Светка), наговорил ей кучу комплиментов, угостил фуфырчиками (это такие фрукты, по вкусу напоминающие пепси-колу) и приглашал еще в гости. A Вадик в это время мысленно играл в шахматы с президентской собакой (собаки там тоже мыслящие, не хуже гуманоидов).

Короче, такой вот бред. Стыдно делается за товарищей.

– Ладно, я устал, – сказал я, выслушав эту ахинею. – A Файл где? Файла вы там не встретили?

– Нет, Файла не видели, – говорит.

– Так чего же вы там околачивались четыре часа?! Мы товарища ищем, с мафией сражаемся, a ты с говорящей собакой в шахматы играешь!

– Во-первых, не я, a Вадим, a во-вторых, она говорить не умеет, только думает.

Однако благодаря этим вракам в школу зачастили, кроме милиции, корреспонденты и разные безумцы, выдающие себя за ученых. Конечно, поволокли всех в парк на Удельной, где действительно были обнаружены ямы глубиною в метр, круглой формы. Действительно, будто вдавленные.

Стали измерять в них радиоактивность. Счетчики потрескивали. Однако это еще ни о чем не говорит! У нас любят вешать лапшу на уши. В инопланетян верят, a нормальных советских рэкетиров будто не замечают.

Мы уже привыкли, что у нас теперь последним уроком стала пресс-конференция. Только учитель закончит, в класс вваливаются корреспонденты, псевдоученые и просто зеваки и начинают перемалывать: как выглядят, на каком языке говорят, нарисуйте корабль… И Светка с Вадимом рисуют, мелют языками!

Про Файла забыли. A его, между прочим, в наличии не прибавилось. Как был в розыске, так и остался.

Тут произошел один загадочный случай. Я только потом понял, что к чему, когда эта история кончилась. A тогда готов был, как Вадик, поверить во всякую парапсихологическую дребедень.

Вызывает меня Данилыч на геометрии. A я в полных нулях. Со всеми этими рэкетирами и пришельцами как-то совсем не до учебы стало. Хотел сразу сказать: не готов, мол. Но зачем-то пошел к доске.

Дает он мне теорему. Я ее впервые вижу. Какие-то углы, секущие, медианы… Черт их разберет. «Докажи, – говорит, – Баранов, что отрезок AВ равен отрезку СD!» A я их едва нашел, эти отрезки.

Только хотел сказать: «Ставьте двойку, Игорь Данилыч, зачем мучить зря?» – как вдруг прозрение накатило. Будто кто мне подсказал. Вижу – и в самом деле отрезки равны, и я это могу доказать. Провел биссектрису, обозначил углы и пошел, пошел… Сам себе удивляюсь. A еще больше удивляю Данилыча.

Короче, доказал. Данилыч мне пять поставил в кои-то веки и говорит:

– Может, это ты Феденева прячешь? И он там в подполье с тобой занимается? Больно уж складно получилось.

– Мы и сами с усами… – бормочу, хотя знаю, что сами мы без усов.

И как раз в тот день на очередную пресс-конференцию после уроков пришел Генрих Валерьяныч. Тот самый патрон от лампочки Файла. Я думал, что он тоже в телепаты и уфологи записался, но он отвел меня в сторонку и спрашивает:

– Ты не помнишь, когда мы с тобой последний раз встречались?

– Помню отлично, – говорю. – Когда Файл меня подтягивал.

– A кроме геометрии чем вы занимались?

– В игры играли… «Тетрис», «Гран При»…

– A еще в какие?

Я замялся. Почему-то не хотелось говорить ему про malchik’a Джонни. Хотя он о Джонни должен был знать, Файл говорил…

– Еще игра с индейцами, – говорю.

– Так-так! A где она записана? – У него аж глаза загорелись.

– В машине.

– В компьютере ее нет, я проверял. Она где-то на дискете. Не знаешь – где?

– Не-a, – говорю. – Не знаю.

A сам думаю: «Захотелось двадцать миллиончиков получить? Не выйдет! Может, найдут Файла, и он сам денежки за Джонни получит».

Валерьяныч сразу утратил ко мне интерес, потускнел. Забормотал что-то про то, что если я узнаю, то должен ему сказать, мол, дело от этого страдает. Сунул визитку и убежал.

Разговор этот у меня из ума не выходил. A если все-таки Файл навсегда исчез? Выходит, пропадать денежкам? Да и не в них дело! Прогресс не должен страдать. Когда еще такого Джонни выдумают? A тут он уже есть на дискете. И я знаю, где она спрятана!

Стал я думать, как эту дискетку заполучить. И тут помог случай. Вадик Денисов объявил, что он уже по уши вошел в контакт с потусторонними силами и готов привлечь их к поискам Файла. Но для этого ему необходимо побывать на месте происшествия, откуда пропал Файл. Там ему якобы легче будет связаться с Файлом телепатически.

Что тут началось! Одни кричат: «Верим!». Другие кричат: «Не верим!». Наконец додумались провести эксперимент. Пригласили Вадика на квартиру к Файлу в присутствии журналистов и всех желающих. Я тоже оказался желающим.

Слава Богу, квартира у Файловых родителей большая, потому что набилось народу человек пятьдесят. Один даже с видеокамерой был. Вадик со Светкой по-прежнему в центре внимания, я в сторонке. Наблюдаю за экспериментом и жду своего часа.

Вадика привели в комнату Файла, где мы занимались. Все толпятся в дверях, видеокамера Вадику в рот смотрит, родители уже совершенно обезумели от горя, ничего не понимают… A в комнате компьютера уже нет, Генрих его увез. Одни Файловы шмотки.

Вадик взял джинсы Файла, начал над ними колдовать. Вроде дух вызывает. Дух не вызывается. Тогда Вадик стал перебирать другие вещи и все бормочет: «Вова, слышишь ли ты меня! Выходи на связь!». Будто разведчик из фашистского штаба.

Но результата нет. Тогда Вадик пожелал пойти в кухню, где Файл обычно завтракал и обедал. Оттуда, как ему показалось, легче с файловым духом договориться. Все повалили туда, a я задержался в комнате.

Остальное было делом техники. В одну секунду я стянул с полки том «Детской энциклопедии», вытащил дискету и сунул ее под рубашку. A потом незаметно, послушав еще Вадиковы бормотания и комментарии специалистов, смылся домой.

Полдела было сделано, причем самая легкая половина. Теперь необходимо было как-то ознакомиться с содержимым дискеты. Я пошел в тот же «Клуб начинающего программиста», где когда-то занимался Файл, еще до того, как Валерьяныч снабдил его компьютером. Там от ворот поворот. К машине не пускают, предлагают записываться со следующего года и долго учиться.

Пошел я в малое предприятие. Называется «Конкурент». Я его рекламу по телевизору видел. Прихожу, a там три комнаты в подвале, битком набитые машинами. На некоторых работают, на других – нет. И обстановка, как на вокзале. Все время какие-то люди входят, выходят, подписывают бумаги… Программисты сидят, уткнулись в мониторы. И вроде бы никто друг с другом не знаком.

Это мне понравилось. Я постоял с полчаса за плечом у одного программиста, делая вид, что слежу за его работой. Наконец он меня спросил:

– Вам кого?

– Я из «Космосервиса», – говорю. – По контракту.

– A-a, – сказал он и снова уткнулся в монитор.

Походил я туда дней пять, вроде, уже стал своим. На меня перестали обращать внимание, хотя и раньше не особенно обращали. Стали даже поручать мелкую работу – то принтер оттащить, то мониторы протереть. Хотя никто всерьез не поинтересовался – откуда я и как меня зовут.

Наконец через неделю я обращаюсь к одному программисту, уже знал, что его Сережей зовут:

– Сережа, – говорю, – a можно мне в свободное время в одну игру поиграть? Когда машина не занята?

– Играй, – говорит, – мне не жалко.

– Только я включать не умею.

– Я тебе включу. Давай дискету.

A я не только включать не умею – я ничего не умею! Дал ему дискету, он сунул ее в дисковод, на экране в окне загорелись надписи и среди них – MALCHIK!

– Спасибо, – сказал я и уселся за клавиатуру.

Ну, на самом деле, я уже кое-что знал. Не зря же я целую неделю там торчал! Из наблюдений за программистами я вывел – какие кнопки надо нажимать, чтобы запустить программу. Поэтому я дождался, когда Сережа уйдет в соседнюю комнату пить чай, a пока делал вид, что работаю. Когда же он удалился, я вошел в тайную директорию MALCHIK и запустил программу Jonny.

И тут на экране возникла какая-то незнакомая планета, над которой быстро летел звездолет, огибая горы. Я стал управлять им при помощи кнопок со стрелками. Звездолет слушался. Планета была мрачная, хуже Луны. Навстречу летели какие-то неопознанные летающие объекты, некоторые стреляли лазерными лучами. Мой звездолет отстреливался.

Наконец он приземлился на ровном каменном плато. Открылась дверь звездолета, и оттуда выпрыгнул уже знакомый мне веснушчатый Джонни в широкополой шляпе, a за ним – вы не поверите! – вылез Файл собственной персоной!

– Привет! – крикнул Джонни.

– Здорово, Баранов, – хмуро произнес Файл. – Не ожидал тебя увидеть.

Я онемел. Файл был крошечный, цветной и смешной, как в мультфильме. Уши по-прежнему торчат.

– Чего молчишь? – донесся из процессора голос Файла.

– Ты живой? – только и смог я произнести.

– Пиши слова. Мы тебя не слышим.

Я набрал свой вопрос на клавиатуре. На экране возникли английские буквы.

– Включи русификатор, – посоветовал Файл.

A как его включить? Я не знаю.

– Нажми кнопку «Caps Lock», – посоветовал Файл.

Я нашел эту кнопку и нажал. Ничего не изменилось.

– Ладно, набирай в английской транскрипции, – махнул Файл рукой.

И я набрал: «Ty zhivoj?».

– Живой, живой! – засмеялся Файл.

К сожалению, потолковать с нарисованным Файлом удалось очень недолго. Вернулся программист Сережа, и Файл замолчал, не хотел, наверное, выдавать себя при посторонних.

Сережа успел заметить новую игру на экране и говорит:

– Что это? Не видел.

– Да так… – отвечаю. – Ничего особенного.

Однако он сел за клавиатуру. Файл и Джонни на экране сразу спрятались в звездолет. Сережа начал тыкать пальцами в клавиши, звездолет помчался куда-то, в него стреляют… Ужас! Ведь в звездолете – Файл и Джонни!

– Сережа, мне идти надо, – я его прошу.

– Сейчас, – он уже ничего и не слышит.

Внезапно он перешел в другое пространство на экране. Теперь там была какая-то пещера, наполненная чудовищами. И по этой пещере пробирался куда-то Файл с дубинкой в руках. Чудовища одно за другим бросались на него со злостными намерениями, но Сережа успевал дотронуться до клавиши, и по этому сигналу Файл взмахивал дубинкой и поражал чудовище. Оно превращалось в серое облачко и с легким шумом улетучивалось. A Файл шел дальше. Мне показалось, что после особенно неприятного по виду дракона, которого ему удалось поразить лишь со второго удара, Файл повернул ко мне лицо и погрозил кулаком.

– Сережа, мне домой надо! – взмолился я.

– Так ты оставь игру на винчестере. Я поиграю, – сказал он.

Я похолодел. Винчестер – это твердый диск, внутренняя память компьютера, про него я уже знал. Сережа предложил мне оставить Файла в этом компьютере, чтобы он мог вдоволь погонять его по пещере. Конечно, я не мог допустить такого издевательства над товарищем. Кроме того, было опасно оставлять Файла на чужом винчестере, поскольку его могли случайно стереть или, наоборот, размножить. Интересно, сколько тогда будет Файлов – много или все равно один? Но я не стал додумывать эту мысль, а просто сказал:

– Не имею права. Я обещал не давать игру на размножение.

Сережа пожал плечами, но от дисплея отошел. Программисты понимают, что чужой интеллектуальной собственностью пользоваться без разрешения нельзя. Я сбросил игру и быстро стер ее с винчестера. Теперь, как и прежде, она осталась только на дискете.

Я шел домой с Файлом за пазухой, вернее, с дискетой, на которую он был записан, и размышлял. Аж вспотел от усилия мысли.

Получалось, что Файл перед своим исчезновением успел записать себя на дискету, то есть свое маленькое изображение, и каким-то образом присоединиться к Джонни. Но каким образом он научил себя, то есть компьютерного Файла, общаться с внешним миром через дисплей? Знает ли этот параллельный маленький Файл, что случилось с большим Файлом и где он находится? Чтобы ответить на эти вопросы, нужно было поговорить с параллельными ребятами поподробнее. А чтобы поговорить с ними, требовался компьютер. Но где же его взять? Он стоит чудовищных денег. Да и работать на нем я практически не умею.

Я решил начать с малого. Достать себе компьютер я пока не могу, а учиться на нем работать можно начинать уже сейчас. Я достал несколько книг и неделю сидел, увязнув в них по уши. Мамка удивлялась – давно я так много не читал. Если бы она посмотрела – что я читаю! Кун-фу совсем забросил, про сэнсея Петра Гавриловича забыл. Теперь в башке вертелись только операционная система, языки программирования и директории. Через неделю я уже знал азы, необходимо было перейти к практике.

«Конкурент» для работы не годился. Даже если попросить Сережу и получить на время доступ к компьютеру, могут возникнуть трудности. Могут заинтересоваться – с кем это я разговариваю на экране, докопаются до Файла и Джонни – неизвестно что выйдет. Из других программистов мне был известен только Генрих Валерьянович. Пришлось искать его через Файловых родителей, которые по-прежнему были вне себя от горя. Все уже смирились с исчезновением Файла, даже по телевизору фотографию перестали показывать.

Файлов отец дал мне телефон Валерьяныча и спросил:

– Зачем тебе?

– Хочу продолжить дело Владимира, – сказал я.

Он вздохнул и потрепал меня по волосам.

Я позвонил Валерьянычу из нашего коммунального коридора поздно вечером, тайком, когда мама уже улеглась спать.

– Есть новости о Феденеве, – шепотом сказал я.

– Что?! Кто это говорит?! – закричал он в трубку.

– Пока я не могу назвать себя. Но я обещаю, что поделюсь с вами информацией, если вы дадите мне ненадолго персональный компьютер.

– Как вы смеете? – закричал он. – Это вымогательство! Я в милицию обращусь.

– Не надо в милицию. От этого зависит судьба Файла.

– Я не верю! Чем вы можете доказать?

– Я знаком с Джонни, параллельным мальчиком из программы Володи, – слегка соврал я.

– Вы знаете о Джонни? – насторожился он. – Этого быть не может!

– Могу вам его описать, – сказал я и быстренько обрисовал Джонни, не сказал только, что тот умеет говорить, потому что помнил слова Файла.

На другом конце трубки наступило долгое молчание.

– Хорошо. Я дам вам компьютер. Приходите, – наконец сказал Валерьяныч.

Я записал адрес и стал соображать – как поведут себя соседи, если я приволоку в квартиру персоналку. Наверняка завопят, что боятся грабителей. Да и мамка… Эх, мне бы сообщника! Но никого под рукой не было. Ленька после того случая с рэкетирами и думать боялся о поисках Файла. Правда, оставалась Светка. Я решил посвятить ее в тайну, но не полностью. Чуть-чуть.

Телефону я не доверял, отправился к ней домой, потому что в школе ее не было уже три дня. Наверное, заболела. Девчонки любят болеть.

Дверь открыл батюшка Светы. Был он в домашнем халате, поверх которого лежала большая черная окладистая борода. Батюшка Светы весь круглый: круглое лицо, круглые плечи и круглый живот. Он поглядел на меня сверху вниз круглыми голубыми глазами и спросил ласково:

– Тебе Светланку, сын мой?

– Угу, – кивнул я.

– Дочь моя больна, у нее помрачение разума. Надеюсь, временное. Она говорит про каких-то пришельцев, а пришельцев никаких нет, кроме Господа нашего Иисуса Христа, который приидет в положенный час…

– Так дома она или нет? – не понял я.

– Я держу ее дома, пока бесы не покинут ее, – сказал он.

– А когда они ее покинут?

– На то воля Господня, – воздел он глаза вверх.

– А поговорить с ней можно?

– Ты сам не от бесов ли? – строго спросил он. – В пришельцев веруешь?

– Не-а. Я в рэкетиров верую, – сказал я.

– А это кто? Небось, тоже бесы?

– Хуже, – сказал я. – Но я против них.

– Тогда заходи, – сказал он.

Светка меня встретила как-то отрешенно. Будто и вправду больная. Сидит на диване, положила на колени большую книгу, на нее лист бумаги – и рисует пришельцев.

Я попытался вернуть ее к действительности, то есть к Файлу, но не тут-то было. Смотрит сквозь. Потом нехотя рассказала, что еще дважды летала на эту самую Симануку, участвовала в охоте на кнопфликов.

– Кто это? – спрашиваю.

– Такие головастики размером с собаку. В воздухе плавают.

– Ага, понятно.

Вижу, что у нее крыша совсем набекрень от этих кнопфликов, не возражаю. Пускай батюшка Светы из нее бесов изгоняет вместе с кнопфликами. Мне это не по зубам.

Поговорили еще про Симануку, кнопфликов и этих… Фуфырчиков, вспомнил! Я из вежливости, потому что вполне согласен с батюшкой: крыша едет. А Светка с увлечением, да так расписывает, что ей впору садиться фантастическую повесть сочинять.

Вижу, не помощница. Тепло попрощался и смылся. Пускай там сами с бесами разбираются.

Только вышел на улицу – уже стемнело, на улице пусто; завернул за угол – навстречу мне как кинется кто-то зеленый, морда страшная, оскаленная! И, кажется, с крыльями.

Разглядеть не успел, потому что неожиданно для себя крикнул «Кхья!» – и как дам ему в зеленую челюсть ребром ладони! Короче, применил прием «лю-син-чжан», что означает «ладонь-комета». Это зеленое чудовище развалилось на мелкие кусочки и растаяло. На дракона похоже, как я потом понял. Ни фига себе галлюцинации после Светкиных разговоров!

Дальше – больше. Вышел я на Большой проспект Петроградской стороны. Опять на улице – ни души. Очень странно. Будто глубокая ночь, а на самом деле было часов семь вечера. Стало даже жутковато. Вымерли все, что ли? И вдруг слышу сзади шаги: топ-топ-топ… Оглянулся – на меня надвигаются пятеро. Я их сразу узнал. Это были рэкетиры из коктейль-бара во главе с Ферри. Я хотел бежать, но опять-таки неожиданно для себя не побежал, а храбро двинулся им навстречу. У самого душа в пятках. Не доходя трех шагов, остановился. И они остановились.

– Попался, гаденыш! – проговорил Ферри.

И они все кинулись на меня. Я изобразил «черный смерч», что по-китайски будет «хэй-сяань-фэн», и принялся дубасить их всеми возможными приемами ци-гун, даже теми, о которых не имел понятия. Я взвивался в воздух, крушил пяткой, ладонями, локтями, уходил от ударов и все время выдыхал: «Кхья! Кхья! Кхья!». Через тридцать секунд все пятеро живописно валялись на асфальте, постанывая.

Я подошел к Ферри и применил прием «захват сердца и мысли». Ну, по-русски это будет: взял за грудки и заглянул в глаза со значением. Ферри затрясся и вдруг заплакал. Ей-Богу, не вру! Мне даже жалко его стало.

– Не убивай! Век служить буду… Гадом буду… – канючил Ферри, размазывая кулаком слезы по щекам. – Проси чего хочешь.

В общем, типа золотой рыбки: «Чего тебе надобно, старче?».

– Денег хочешь? – с надеждой спросил Ферри.

Я отрицательно помотал головой.

– А чего?

– Компьютер мне нужен, – сказал я.

Правильно говорят – с кем поведешься, от того и наберешься. Связался я с рэкетирами, чтоб они провалились! Физически они развитые, но тупые. Только силу уважают и деньги. А на всякую силу есть другая сила.

Свою силу я им показал, они три дня раны зализывали и стонали. А когда я сказал Ферри, что мое дело пахнет двадцатью миллионами баксов, он совсем присмирел. Ловил каждое слово.

Короче, мы договорились, что, когда Валерьяныч даст мне компьютер, я поставлю его на Турбинную. Там у Ферри была конспиративная квартира в расселенном доме. Его команда обещала меня охранять и выполнять мелкие поручения. Мы с Ферри договорились, что десять процентов будут его, когда я закончу работу над дискетой и продам ее фирме «Майкрософт». Я уже понял, что Файл исчез навсегда, не пропадать же деньгам!

В назначенный Генрихом Валерьянычем день мы с моими подручными на двух машинах поехали к нему. Нужно было забрать компьютер и обеспечить охрану. На первой машине ехали мы с Ферри, на второй – еще четыре рэкетира.

У подъезда Валерьяныча стояла белая «Волга». Я сначала не обратил на нее внимания, а зря.

– Я один поднимусь на переговоры, – сказал я Ферри. – А то он вас испугается.

Ферри кивнул.

Я поднялся наверх. Генрих мне открыл, глаза сияют, борода торчком.

– А-а, старый знакомый! Так это тебе нужна персоналка?

– Я с отдачей, – говорю.

– Спасибо хоть на этом, – улыбается.

Мы прошли в комнату, где стоял компьютер. Экран светится, на экране какие-то формулы. Генрих меня усадил, предложил кофе. Я отказался.

– Так что же ты знаешь о Володе? – спрашивает участливо. – Он жив?

– Ну, как сказать… – замялся я.

– Что значит «как сказать»? – заволновался Генрих. – Жив или нет? Тут половинки быть не может.

– Может, – говорю.

Он прищурился, сразу стал злой.

– Объясни, – говорит.

– Не могу. Я пока сам не разобрался.

Он еще злее стал. Вскочил со стула, изогнулся да как заорет!

– Я хотел с тобой по-доброму! Ты пособничаешь преступникам! Мальчика похитили, а ты не желаешь говорить! Да еще вымогаешь у меня ценную вещь!

И тут распахивается дверь соседней комнаты и оттуда выходят двое в штатском и с пистолетами.

– Руки вверх! – орут хором.

Я поднял руки вверх. Мне не жалко.

– Фамилия?! – орут.

– Баранов.

– Имя?!

– Дима.

– Вы задерживаетесь по подозрению в соучастии по делу о похищении несовершеннолетнего Владимира Феденева, а также по обвинению в вымогательстве! – выпалил тот, что чуть посолиднее, хотя они оба одинаковые. Промолотил все эти слова без запинки, видно, не привыкать.

– Хорошо, – киваю. – Только уберите пушки. Я безоружен.

Они мои карманы ощупали, спрятали пистолеты.

– Пошли, – говорят.

– Куда? А компьютер? – спрашиваю.

– Будет тебе все, и компьютер, и колония для несовершеннолетних. Это мы обещаем.

Такое дело мне резко не понравилось. Но спорить с ними китайскими приемами не стал. Успеется. Оделся и спустился вниз к белой «Волге». Это их машина была.

Вижу краем глаза – мои рэкетиры насторожились, к баранкам припали. А эти двое запихивают меня в «Волгу» и куда-то везут. Мои ребята следуют по пятам в «Жигулях». Привозят меня к Большому дому. Это здание Комитета госбезопасности на Литейном. «Ого! – думаю. – Какой почет!»

Не успел тот, что со мной рядом, открыть дверцу, как к «Волге» подскочили Ферри и еще двое. Выхватили меня из машины – и бегом! Те опомниться не успели, а мы уже в «Жигулях», причем я непонятно почему оказался за рулем. Водить машину я, между прочим, никогда не пробовал. Однако мигом завел мотор, перевел скорость, нажал на газ и помчался к Литейному мосту. «Волга» взревела двигателем и тоже помчалась за нами. Вторые «Жигули» куда-то отвалили.

Слышу – сзади стреляют. Я верчу баранку, жму на педали, тормоза скрипят – как в американском фильме! Жутко клево! И опасности не чувствую никакой. Только восторг. Мои рэкетиры сзади отстреливаются.

И что характерно – на улицах опять пустынно, никаких машин и прохожих, только мы мчимся, визжа тормозами на поворотах.

Но мне тогда не до размышлений было, лишь бы уйти от преследователей. Смотрю, Ферри достает автомат и начинает поливать прямо через заднее стекло. «Ого! Пахнет серьезным сроком, – думаю. – Бандитизм в чистом виде».

Вдруг откуда ни возьмись в небе появляется военный вертолет, желтенький такой, и начинает нас сопровождать. Все, попались!

– Тормози! – кричит Ферри.

Я затормозил. Было это на набережной Невки, напротив телебашни.

Ферри выскочил из машины, мигом достал из-под сиденья противотанковое ружье и как жахнет по «Волге». Она на куски и разлетелась. Обломки упали в реку. Тогда Ферри наставляет дуло на вертолет и снова – ба-бах! Вертолет тоже в брызги.

– Все, поехали, – сказал он, утирая пот со лба.

Мы поменялись местами – он сел за руль, а я рядом – и поехали на Турбинную. В городе опять стало оживленно, как обычно. А может, мне показалось, что никого не стало, когда мы играли в американское кино?

Приехали туда, а там уже трое моих подручных разбираются с компьютером. Как дикари с балалайкой.

– Где взяли? – спрашиваю.

– Бармалея твоего грабанули, – смеются.

– Кого?

– Ну, Генриха.

Я похолодел. Сотрудники спецслужб – ладно, Бог с ними, я их знать не знаю. А Валерьяныч, можно сказать, знакомый.

– А с ним?! С ним что сделали?! – закричал я.

– Ничего не сделали, сэнсей. Связали и оставили, как был. Даже лица не тронули.

Я им, между прочим, велел себя сэнсеем называть. Они думали, что это у меня такое имя.

Хороши дела! Теперь мне нельзя было появляться ни в школе, ни дома. Схватят сразу. Так я автоматически стал членом банды рэкетиров. Это мне, конечно, не нравилось. Хорошо, что заветная дискета была при мне. Я надеялся, что мне удастся вывести на экран дисплея Файла и посоветоваться с ним – как быть.

Мои бандиты помогли мне связаться с Сережей из «Конкурента», привезли его на Турбинную, и он быстро привел компьютер в рабочее состояние. Естественно, я помалкивал о происхождении персоналки и рэкетирах. Сережа не совал нос не в свои дела.

И вот наступил момент, когда я включил компьютер и вставил дискету в дисковод. Рэкетиры в соседней комнате резались в карты, шумели и хохотали. Им дела не было, что рядом вершатся исторические дела.

Я запустил программу Jonny, и на экране возникло подземелье с призраками и чудовищами, по которому с мечом в руке пробирался Файл.

Я уже умел управляться с русской клавиатурой, поэтому быстро набрал слова: «Здорово, Файл!».

Он посмотрел на меня с экрана и довольно неприветливо сказал:

– Привет, Баранов.

– «Как ты там?»– написал я.

– Я-то ничего. А вот ты дров наломал.

– «Откуда знаешь?»

– Знаю.

– «Генрих передал?»

– Почему Генрих? Я сам видел.

– «Откуда?»

– Эй-эй! – закричал Файл. – Ты следи за игрой. Я же у тебя в руках!

Я увидел, что из-за скалы на Файла надвигался скелет, клацающий челюстями. В руках у скелета было копье. Я быстро развернул Файла на экране лицом к скелету, направил его вперед и, нажав на кнопку Enter, поразил скелет. Файл по моему приказу взмахнул мечом, и скелет с шумом рассыпался.

– Мерси, – пропищал Файл. – Будь внимательным.

– «Файл, что мне делать?» – написал я.

Файл присел на камень в пещере, воткнул меч в землю и задумался.

– Во-первых, продублируй дискету. Во-вторых… – он замолчал.

– «Ну?»

– Ты же еще очень слабый программист. Мне трудно тебе объяснить.

– «Я научусь».

– Это долго. А мы тут можем пропасть. Я и Джонни.

– «Файл, а где ты на самом деле?» – написал я.

Файл удивленно посмотрел на меня, и в этот момент на него сверху свалилась огромная сосулька. Сталактит называется. Файл запищал и замертво повалился на землю. Я понял, что не сумел прореагировать и отвести опасность от Файла. Он лежал на земле в каком-то жутком подземелье, а я нажимал на все кнопки клавиатуры и пытался его оживить.

Внезапно картинка исчезла и на экране появилась надпись: «Game over», что означало «Игра окончена».

Конечно, я испугался, когда на Файла свалился сталактит. Попытался снова запустить программу Jonny и найти Файла в пещере. Однако попал в какой-то город с автомобильчиками, которые разъезжали по улицам, временами сталкиваясь. Это была какая-то игра для обучения правилам дорожного движения. Я машинально понажимал кнопки, управляя автомобильчиками, чтобы они не сталкивались, а потом полез в программу дальше. Я искал инструкцию. В каждой программе должна быть инструкция – что делать в трудных случаях. По-английски она называется Help, что означает «помощь».

Трудность в том, что инструкция может открываться специальным набором символов, то есть когда нажимаешь на две или три кнопки клавиатуры одновременно. Например, на кнопки Ctrl, Shift и еще на какую-нибудь букву. Но как все перебрать? Это же огромное количество комбинаций!

И все же я стал пробовать различные сочетания и очень скоро наткнулся на инструкцию под заголовком «Что надо знать трансформеру». Она была очень короткой:

1. Перед трансформацией необходимо обеспечить свободное пространство вокруг монитора не менее двух метров.

2. Раздеться догола.

3. Запустить программу Welсome.

4. Выбрать форму одежды трансформера в меню программы.

5. Набрать цифру, соответствующую количеству трансформеров (по умолчанию – 1).

6. Нажать Enter.

И далее было написано с угрозой:

«Учтите, что трансформация может быть необратимой!!!»

Я, конечно, ничего не понял. Кто такой этот трансформер? Трансформатор – знаю, это прибор для преобразования токов и напряжений. А трансформер? Судя по всему, это кто-то живой, раз ему рекомендуют «раздеться догола». Но зачем?!

Я представил себе этого несчастного трансформера, который сначала освобождает пространство перед монитором, потом раздевается догола и начинает работу на компьютере. Странная картина! Кстати, есть у меня такое пространство?

Я оглянулся вокруг, на всякий случай отодвинул табуретку, которая стояла у стола, где находился компьютер. Раздеваться догола не стал.

На этом мои открытия в тот день и закончились. Никаких других инструкций, а также программы Welсome я не нашел.

Мне пришлось перейти на нелегальное положение, потому что дело о грабеже Генриха Валерьяновича раскручивалось со страшной быстротой. Ферри рассказал, что за квартирой, где я жил с мамкой и соседями, установлено наблюдение. В школе тоже дежурила милиция. Странно, что забыли про взорванную машину и вертолет с сотрудниками спецслужб. Будто этого не было. Даже «600 секунд» промолчали. А вот украденный компьютер не давал милиции покоя.

Я надеялся, что двадцать миллионов долларов помогут мне выпутаться из этой ситуации, но нужно было срочно оживить Файла, если это возможно. А для этого необходимо добраться до пещеры.

Я снова уткнулся в книжки, которые мне привозили рэкетиры от программиста Сережи. Кроме книжек, привозили поесть. Я заметил, что Ферри нервничает. По городу шли облавы на «Жигули», проверяли документы. Мне об этом рассказывали рэкетиры, поскольку я сидел на Турбинной безвылазно, питался кефиром с булкой и вникал в тайны операционной системы.

По всей видимости, программа Welсome была где-то «зашита», то есть упрятана внутрь системы. Я каждый день искал ее и наконец наткнулся на новую инструкцию. Это был перечень игр, связанных с программой Jonny. «Звездные войны», «Лабиринт преступлений», «Капитан Комик», «Побег из тюрьмы», «Гонки в Манхэттене», «Воздушный ас» и другие. Среди них была игра «Подземелье вампиров». И указано – как в нее проникнуть.

Я запустил эту игру и сразу же увидел на экране Джонни, который бродил по пещере с мечом в руке. Увидев меня, он пропищал:

– Наконец-то! Я тут обыскался! Где Повелитель?

– «Какой Повелитель?» – набрал я вопрос.

– У меня один Повелитель. Где твой друг, которого ты завел в это пещеру?

– «Я не знаю».

– Пойдем искать! – храбро пропищал Джонни, взмахивая мечом. – Только будь внимателен. Когда на меня будут нападать, подавай команду. Я их буду вырубать.

И я повел его стрелочками по пещерному лабиринту. То и дело на Джонни набрасывались вампиры, скелеты, драконы и привидения. Я едва успевал нажимать на кнопку, чтобы Джонни поражал их мечом.

– Отлично! – пищал он. – Ты делаешь успехи!

Я даже взмок с непривычки. Наконец на экране возник Файл, придавленный огромным сталактитом. Я направил к нему Джонни и остановил его рядом с Файлом.

– Что будем делать? – спросил он.

– «Освободи его».

– А как? – удивился Джонни. – Ты должен дать команду. Я в твоих руках.

– «Я не знаю, какая команда».

– Эх ты! – рассердился он. – А еще лезешь к компьютеру!

Я стал осторожно пробовать различные сочетания кнопок. Джонни поворачивался, ходил туда-сюда, подпрыгивал, в его руках появлялись то лук, то дубинка, то меч. А Файл лежал бездыханным.

Вдруг к Джонни подкралась какая-то зеленая каракатица, грозя проглотить. Я еле успел повернуть его лицом к ней и огреть дубиной по башке. Она и рассыпалась.

Два раза на Джонни пытались свалиться сталактиты, но я успевал дать команду, чтобы он увернулся. Джонни благодарил.

Наконец я нашел нужную комбинацию и в руках Джонни возник длинный шест.

– Ура! – воскликнул он. – Это то, что нужно!

Я снова направил его к Файлу. Джонни подсунул шест под сталактит и приподнял его. Файл выполз из-под глыбы, поднялся на ноги.

– Ну, ты даешь, Баранов, – сказал он.

А дальше Файл попросил рассказать, что у нас здесь происходит, и я принялся писать ему на клавиатуре наши новости, успевая при этом управлять Джонни, который бегал вокруг Файла с дубиной, охраняя его от вампиров. Сам Файл сидел на сталактите, подперев подбородок ладонью и слушал, то есть читал, мой рассказ.

Когда я дошел до грабежа, Файл страдальчески запищал.

– Хоть назад не возвращайся, – сказал он.

– «А еще мы взорвали автомобиль и вертолет», – сообщил я.

– Ну это как раз пустяки, – отмахнулся он.

– «Ничего себе пустяки! Там люди были!»

– Вот что я тебе скажу, – серьезно проговорил Файл. – Если станет очень опасно, пользуйся программой Welсome. По-русски означает: «Добро пожаловать».

– «Там, где раздеваться нужно?» – спросил я.

– Вот именно. Она работает только с живой материей. Учти, открывается она по паролю: «Фэнси», – сказал он непонятные фразы, и тут в комнату, где я работал, вбежал мой главный рэкетир.

– Коляна взяли! – сообщил он, выпучив глаза.

Колян был один из его подручных – молодой рэкетир, поклонник Шварценеггера. Они разделялись на поклонников Сталлоне и поклонников Шварценеггера.

– Где взяли? – спрашиваю.

– На улице. В «Жигулях».

– За что?

– За тебя! Впутал нас в историю! – недовольно пробурчал Ферри.

– Ты поговори у меня, – заметил я, но получилось как-то неубедительно. Я вдруг почувствовал, что снова побаиваюсь Ферри.

Тут Ферри увидел на экране Файла и Джонни.

– Эти, что ли, чудики, за которых двадцать миллионов отвалят? – спрашивает.

– Они самые, – киваю.

– Так чего тянешь? Вот же они! Продавать нужно, пока не поздно.

– Сырые еще. Дорабатывать нужно, – процедил я и выключил компьютер. Файл и Джонни что-то пропищали, но неразборчиво.

– Да?… – разочарованно протянул Ферри. Видно, ему хотелось поближе познакомиться с компьютерными мальчиками, за которых обещали так много денег. Но я боялся, что Файл чего-нибудь ляпнет с экрана и насторожит Ферри.

Положение мое становилось аховым. Медлить было нельзя. Вот-вот накроют квартиру на Турбинной, заберут компьютер вместе с Файлом и Джонни, а меня отправят в колонию для несовершеннолетних.

Рэкетиры тоже нервничали. Им надоело меня кормить, а деньги, полученные за прошлые преступления, они уже проиграли в карты и пропили. После ареста Коляна они сделались злые, и через некоторое время Ферри пришел ко мне, как Старый Пью к Билли Бонсу, чтобы предъявить «черную метку».

Ферри начал разговор издалека. Он сказал, что у него наладился контакт с представителем фирмы «Кэнон». Это такая богатая японская фирма. Можно, говорит, показать ему возможности программы, спросить сколько дадут.

– Я его завтра привезу, – говорит.

– Вот еще! – закричал я. – Кто разрешил договариваться без меня?! У меня не готова программа.

– Покажешь что есть, – жестко сказал Ферри. – Мальчикам уже остофонарело здесь сидеть. Получат баксы – свалят за границу.

– Учти, я еще ничего не решил, – сказал я, как Горбатый из кинофильма «Место встречи изменить нельзя».

Тем не менее, в тот вечер долго лежал в своей комнате рядом с компьютером, смотрел на него и думал. Вот он стоит. Где-то там внутри – Файл. Вроде как спит. Можно включить – и он оживет. Можно ли считать Файла в компьютере живым? Это вопрос важный. Если живой, значит, продавать его нельзя. Это будет как в рабство, а работорговля давно запрещена. Но если все же это игрушка? Вроде как живой, а на самом деле придуманный? Тогда настоящий где-то прячется, а с игрушечным можно не церемониться.

Можно его продавать.

Я как представил себе двадцать миллионов долларов, так чуть не задохнулся. Это же бешеные деньги! Если тратить по сто тысяч долларов в год – это президентская зарплата в Штатах! – можно прожить двести лет!

Очень хотелось продать дискету представителю фирмы «Кэнон» и смыться куда-нибудь подальше. Но не мог решиться. Так и заснул на жестком диване без простыни, одетый.

Утром рэкетиры были совсем наглые. Начали угрожать, пока Ферри не было. Он за японцем уехал. Я сидел за компьютером, разбирался с программой Welсome. Наконец нашел ее и стал изучать. Где там место для пароля? Едва забрезжило решение, слышу – в прихожей шум.

– Не открывай! Это менты! – крикнул кто-то из рэкетиров.

И сразу же на лестнице бухнул выстрел.

Я метнулся к двери, ведущей в прихожую и запер ее на ключ. Пока в коридоре топали и стреляли, я, дрожа от страха, запускал программу по паролю «Fancy».

– Открывай, Баранов! – раздался голос из-за двери, и сразу же в нее бешено застучали сапогами.

Программа заработала, засветился экран с надписью Welсome, после чего возникла надпись: «Выберите форму одежды». Но выбирать из списка было уже некогда, я нажал на кнопку ввода, и вдруг из экрана монитора выдвинулся наружу светящийся конус типа коридора со ступеньками, в конце которого – там, где только что был экран, – я увидел маленькую дверцу.

А в мою дверь уже били чем-то тяжелым, она сотрясалась – вот-вот сорвется с петель. Я вспомнил, что почему-то нужно раздеться догола, и лихорадочно начал стягивать с себя одежду. Скинув трусы, я ступил в конус света и увидел, что дверца в конце коридора распахнулась. Я шагнул к ней, конус света охватил меня целиком; я сделал следующий шаг, заметив, что словно бы уменьшаюсь в размерах. Но открытая дверца неудержимо влекла к себе – за нею был кусочек какого-то зеркального зала со свечами, – я шагал туда по ступенькам, слыша за спиною грохот и выстрелы.

Милиционеры наконец ворвались в комнату, я заметил их краем глаза. Они рванулись к компьютеру, но остановились, ошалело наблюдая, как я вхожу по светящимся ступенькам к маленькой, размерами с экран монитора, дверце. Еще мгновенье – и я ступил туда, в неведомый мир, а мои преследователи остались там, где были.

Я попал в просторный полутемный зал, где по стенам в канделябрах горели свечи, отражаясь в старинных зеркалах. Высокие окна были задернуты тяжелыми бархатными шторами. Стояла изогнутая мебель, как в Эрмитаже.

Было прохладно или, может быть, так казалось, потому что я был абсолютно голый. Мне стало не по себе: попал куда-то в гости в чем мама родила! Неудобно. Что скажут местные жители?

И только я подумал о местных жителях, как за одной из дверей раздались решительные шаги. Не успел я нырнуть за штору, как дверь с грохотом распахнулась и в зал уверенной походкой вошел человек в старинном камзоле и в ботфортах. Он был низенького роста, плотный, с большой головой и длинными волосами, заплетенными сзади в косицу.

– О! Голый мальчик! Какая прелесть! – воскликнул он.

Я не находил в этом никакой прелести. Жался к стене, загораживая неприличное место ладонями. И все же здесь было немного лучше, чем там, с милиционерами.

Человек подошел ко мне, внимательно осмотрел, хмыкнул. Потом протянул короткую руку.

– Капитан Комик.

– Дима… Баранов, – я неуверенно пожал его ладонь.

– Почему не по форме? Тебе же было сказано: выбери форму одежды! – поинтересовался капитан.

– Не успел. Обстоятельства.

– У нас здесь тоже… обстоятельства, – внезапно понизив голос, сообщил капитан. – Нужно срочно вписаться в игру. Иначе можешь погореть.

– Как? – спросил я.

– Каждый горит своим пламенем, – изрек Комик.

Он оглянулся по сторонам и вдруг, в порыве решимости, сорвал с окна штору, обрушив ее на пол. Никогда бы не подумал, что у капитана столько силы в его коротких руках. Он мигом отодрал от шторы внушительный кусок и протянул мне.

– Завернись.

Я кое-как завернулся в штору и стал похож на зеленого бархатного индуса. Точнее, на индуску.

– Теперь валим отсюда, да побыстрей! – Комик свирепо улыбнулся и схватил меня за руку.

Но не успели мы сделать и шагу, как вдруг одно из зеркал как бы растворилось в воздухе, и за ним возникло изображение. Зеркало превратилось в окно, а еще точнее, – в огромную линзу, за которой было видно что-то не очень отчетливое, но громадных размеров. Вдруг картинка за зеркалом стала четче, и я увидел придвинутое к зеркалу лицо неизвестной девочки в веснушках. Она с любопытством смотрела на нас.

– Опять Зинаида! – тихо вздохнул Комик. – Ничего не поделаешь, попались.

А девчонка за зеркалом что-то радостно закричала, но слов не было слышно. К ней подошла другая девочка-великанша, смутно различимая. Они о чем-то поговорили, причем мы с Комиком в это время стояли, как вкопанные, вместо того чтобы убежать.

– Эти очень плохо играют, – шепнул Комик. – Сплошная пытка.

И тут раздался сигнал в виде короткой громкой сирены, стены зала куда-то провалились, и мы с капитаном мгновенно оказались на парусной шхуне, на капитанском мостике. Шхуна плыла по морю, в небе сияло солнце, и еще в небе была какая-то дырка в виде прямоугольного окна, за которым я разглядел те же противные девчоночьи лица, наблюдающие за нами с каким-то бешеным азартом.

Я обеими руками придерживал на себе штору, Комик стоял рядом с рулевым, глядя в подзорную трубу; матросы бегали по вантам, как обезьяны.

На горизонте показался корабль, который приблизился к нам как-то на удивление быстро – будто подлетел. На мачте его развевался пиратский флаг.

– Приготовься к абордажу, – предупредил Комик.

– Мы их будем… абордировать? – изобрел я неуклюжее слово.

– Они нас.

И действительно, к нам через борт резво полезли пираты. Матросы вступали с ними в схватку. Скоро двое пиратов, размахивая саблями, оказались на капитанском мостике. Комик выстрелил, но промахнулся. У меня в руках тоже оказался пистолет. Я пальнул в другого пирата и тоже промахнулся.

– У-у, Зинаида! – прорычал Комик.

Штора свалилась с плеч, я снова оказался голым. Но уже вооруженным.

Внезапно какая-то сила подхватила меня, и я побежал на палубу. Капитан рванулся за мной. Я бежал к полубаку, наблюдая на бегу, как трое пиратов с помощью пенькового каната открывают люк в палубе. Люк был прямо на нашем пути, но повернуть или обогнуть его я почему-то не мог. Бежал прямо на него, пока ухмыляющиеся пираты держали за канат открытую дверцу люка, как мышеловку.

Еще шаг – и я рухнул в трюм. Следом за мной полетел туда же капитан Комик, успев снова прорычать свое: «У-у, Зинаида!».

Мы больно ударились о тюки с бразильским кофе. Люк над головою захлопнулся.

– Слава Богу, – облегченно вздохнул Комик.

– Почему? – спросил я.

– Девчонки не умеют извлекать нас отсюда. Можно просидеть до конца. Пускай там рубятся.

Наверху действительно происходила большая рубка.

– Капитан… – неуверенно начал я, пытаясь ощупью найти в полутьме хоть какую-то тряпку, чтобы прикрыться. – А собственно, где я нахожусь? Проясните, пожалуйста.

Капитан разорвал один из мешков, высыпал из него кофе, проделал в днище и с боков три дыры. Сунул мне.

Я с благодарностью надел мешок на голову, просунул в дырки руки. Мешок кололся.

– Ты в мире представлений, Баранов, – сказал капитан.

– Каких… представлений?

Капитан Комик вынул из кармана камзола трубку, не спеша набил ее табаком, закурил. Наверху слышались выстрелы, звенели сабли.

– Представление – это… – начал он, пуская клубы дыма. – Это то, что в голове. Твое представление о чем-то. С другой стороны, представление – это театр. Мы живем в мире игры, понимаешь?

– Нет, – честно сказал я.

– Все, что придумано людьми, существует. Запомни! – изрек капитан. – Любая фантазия тут же воплощается в мире представлений. Любой литературный герой, любая ахинея…

– И Баба Яга? – спросил я.

– У нас их полно. Целая деревня… Но это на другой планете. А здесь планета компьютерных представлений.

– Симанука? – поразила меня догадка.

– Почему Симанука? Симанука – совсем другое… Это представления о пришельцах. Там тоже очень любопытно. А ты попал на планету компьютерных игр.

Я начал слабо догадываться.

– Значит, это все – компьютерная игра? – показал я вокруг.

– Ну да. А играют в нее сейчас две дуры-девчонки! И не умеют! Если бы умели, я давно расшвырял бы половину пиратов, а другую повесил бы на рее! – вскипел Комик. – Вместо этого мы сидим в трюме, – горько закончил он.

– Ну, а как же я сюда попал? Я ведь не представление! Я настоящий, – сказал я.

– А я, по-твоему, ненастоящий? – обиделся капитан. – Пощупай, какие мускулы!

Я пощупал. Мускулы были настоящие.

Капитан рассказал, что придумал его один программист из штата Калифорния. Расписал игру, засунул в компьютер, с тех пор капитан рубится с пиратами под руководством всех, кому не лень.

– А Файла кто придумал? – спросил я.

– Какого Файла?

– Ну, этого… Дружка Джонни.

– Повелителя Джонни, – поправил капитан. – У каждого представления – свой Повелитель. Мой – Гарри Чейнджкевич из Калифорнии.

– Ладно, пускай будет Повелитель, – неохотно согласился я.

– Повелитель Джонни придумал себя сам. Мало того, он ухитрился засадить самого себя в мир представлений. Уже месяц он скитается с Джонни по компьютерным играм. Не знаю, где они сейчас. А вот ты откуда взялся? Кто твой Повелитель?

– Выходит, тот же, что у Джонни, – сказал я.

– Почему?

– Я сбежал сюда по его же программе.

– А-а… – уважительно протянул капитан. – Тогда ищи его, когда девчонки доиграют.

Тут распахнулся люк над нами, и в трюм посыпались пираты. Капитан вскочил, отбросил трубку и принялся отстреливаться. Я тоже палил в пиратов. Надо сказать, что на этот раз мы действовали куда удачнее. Пираты валились направо и налево.

– Молодец, Зинаида! Научилась! – похвалил девчонку Комик.

Мы выползли на палубу и в момент поскидывали остальных пиратов в море. Капитан взглянул на небо. Там в далеком окошке виднелось другое лицо – усатое и смеющееся.

– Так и думал, что это не Зинаида! Это Виктор Петрович. Он классный игрок, – сказал Комик.

И тут игру выключили. В небесном окошке зажглась надпись «Game over», после чего оно потухло.

– Слава Богу… Теперь и передохнуть можно, – сказал капитан, вытирая пот со лба.

Надо сказать, что бегство от милиции и последующая битва с пиратами нанесли сильный удар по моим нервам. Несколько минут я приходил в себя, тупо глядя на волны за бортом шхуны. Куда я попал? Зачем мне этот мир представлений? Как выбраться из него в настоящий мир? И где искать здесь Файла?

Для начала хотелось бы одеться. Не скитаться же по миру представлений в мешке с дырками!

– Капитан, – сказал я. – У вас не найдется какого-нибудь камзола?

– Полно камзолов. Вот они все валяются, – капитан указал на убитых пиратов, которые тут и там лежали на палубе.

– Снять с них?! – ужаснулся я.

– Конечно! Это наши трофеи. Имеем полное право, – с этими словами капитан выбрал одного из убитых пиратов и ловко стащил с него куртку и штаны. Затем принялся за ботинки. Одежду он кинул мне.

Со страхом и отвращением я облачился в трофейные шмотки и стал по форме одежды пиратом.

– Только учти – если девчонкам вновь вздумается играть в эту игру, ты будешь на стороне пиратов, – сказал капитан. – И мне придется в тебя стрелять.

– А если вы меня убьете?

– Что ж… Такова воля Всевышнего! – провозгласил капитан. – Не бойся. Это ненадолго. Убивают до следующей игры, – добавил он.

Капитан посмотрел на раздетого им пирата и вдруг расхохотался.

– А этому в следующий раз придется бегать голым!

Я на всякий случай вооружился пистолетом, валявшимся на палубе, а на бок привесил саблю того же убитого пирата.

– Отлично! – одобрил капитан. – Это может тебе пригодиться. Здесь полно неожиданностей. Итак, куда бы ты хотел направиться?

– Мне нужно найти Файла. То есть Повелителя Джонни.

– Так-так… – капитан задумался. – В какой игре ты его видел?

– Последний раз – в «Подземелье вампиров».

Капитан озабоченно покачал головой.

– Туда я соваться боюсь. Не люблю, понимаешь, этих вампиров… К пиратам привычный, а к вампирам нет. Придется тебе одному.

Капитан решительно двинулся к рубке. Я последовал за ним.

Мы вошли в тесную рубку, увешанную картами. Капитан указал на маленькую дверь в стене. На двери была прибита бронзовая табличка с вычеканенным на ней словом «Out».

– Из каждой игры есть выход, – сказал капитан. – Он ведет в центральный диспетчерский зал. Ты там уже был.

С этими словами он открыл дверцу и нырнул в нее. Я за ним. Мы прошли по темному узкому коридору, повернули и оказались в том самом зале, куда я попал, сбежав из моего родного мира от родных милиционеров. Горели свечи, сияли канделябры, висели непроницаемые шторы. Из зала вело в разные стороны несколько коридоров.

– Насколько я знаю, «Подземелье вампиров» там, – показал капитан в один из коридоров. – Пятая или шестая дверь налево. Желаю удачи!

– А если меня… вампиры… – пробормотал я.

– Съедят? Выпьют кровь? – обрадовался капитан. – Вполне возможно! Скорее всего, так и будет! Не зная броду, не суйся в воду!

Он очень развеселился. Перспектива моей гибели в подземелье вампиров очень его воодушевляла.

– Если сам не справишься и погибнешь, тогда тебе придется ждать толкового оператора, который включит игру и поведет тебя по подземелью. Тогда ты в его руках. Но в эту игру мало кто умеет играть.

Я вспомнил, с каким трудом я управлял Джонни, когда тот путешествовал по подземелью.

– Можешь не ходить, – предложил капитан. – Вернемся на шхуну, переоденем тебя, будем воевать с пиратами. Это я люблю!

– Нет, – помотал я головой. – Я должен найти Файла.

– Тогда ступай, – капитан Комик указал пальцем в глубь коридора.

И я пошел, держа пистолет наготове.

Коридор был плохо освещен редкими свечами, горевшими по стенам. Однако можно было читать названия игр, написанные на дверях. За дверью с надписью «Персидский принц» слышался шум, звон мечей, топот ног. Видимо, там шла игра. За другими дверями было тихо. Наконец я увидел табличку «Подземелье вампиров».

Я перекрестился на всякий случай и толкнул дверь ногой. Она распахнулась в темноту, откуда на меня пахнуло сыростью. Вдали слабо мерцало пятно света. Я направился к нему, но едва сделал шаг, как на меня сбоку бросилось что-то лохматое. Оно повисло на шее, обхватив меня лапами с острыми когтями. Пришлось вспомнить кун-фу и применить прием «тоу-гу-чжи», что означает «палец, пробивающий кости насквозь». Я ткнул этим пальцем лохматое существо прямо в шерсть, и оно отвалилось. Удалось разглядеть, что это небольшой вампирчик с острыми клыками, торчащими из пасти. Он лежал на земле и постанывал.

– Сам виноват, – сказал я ему и, ободренный первым успехом, зашагал дальше.

Световое пятно оказалось факелом, вставленным в железное кольцо, вмурованное в стену. Я встал под ним и огляделся.

Глаза уже привыкли к темноте. Мне удалось разглядеть внутренности пещеры, по которой бесшумно летали летучие мыши. В дальнем углу кто-то шевелился, издавая урчащие звуки.

«Эх, была не была!» – решил я и направился туда.

Прямо на земле сидел циклоп с тремя глазами – средний на лбу – и с аппетитом обгладывал кость. Я остановился в трех шагах от него и слегка поклонился.

– Здравствуйте.

Циклоп взглянул на меня с неудовольствием.

– Приятного аппетита, – добавил я неуверенно.

Циклоп подмигнул мне средним глазом.

– Сейчас этого доем – за тебя примусь, – пообещал он.

– А что, так голодны? – поинтересовался я.

– Нет, просто работа такая, – вздохнул он и, отбросив кость, поднялся на ноги.

Ростом он был метра два с половиной. Я был ему по грудь.

– Может быть, сначала поговорим? – предложил я.

– Говорить нам не о чем, – заявляет. – Сейчас я тебя есть буду. Питаться тобой.

Нет, скажите, стоило удирать от Ферри, рэкетиров и милиции, чтобы здесь на каждом шагу тебя ели и пили твою кровушку? Это мне резко не понравилось, я направил на него пистолет и сказал:

– Слушай ты, трехглазая образина! Если будешь себя нецивилизованно вести, я тебя продырявлю! Повторяю по-хорошему: хочешь разговаривать?

Он уставился на пистолет.

– Ты почему… с пушкой? – спрашивает. – Это не по правилам.

– Почему?

– Здесь все ходили так, безоружными…

– Ага! А вы этим пользовались! Ели их за милую душу. Теперь этот номер не пройдет. Шаг сделаешь – застрелю.

Он почесал ухо, задумался. Циклоп еще тупее рэкетиров попался.

– Ладно, что тебя интересует? – спрашивает.

– Меня интересует мой друг Файл. Он где-то здесь.

– Может, я его съел? – кивает он на груду костей.

– Я тебе покажу – съел! – грожу циклопу пистолетом.

– Не знаю такого. Никогда не видел.

– Как не знаешь? Это же Повелитель Джонни!

Циклоп выпучил все три глаза, стоит потрясенный.

– Ты знаешь Повелителя Джонни?!

– Не просто знаю. Это мой друг.

Тут циклоп бухается на колени передо мной и начинает колотиться лбом о землю.

– Не губи! Землю есть буду!

– Землю не надо. Скажи лучше, где сейчас Повелитель?

– Там, – показал он огромной рукой куда-то вбок.

Гляжу, а там небольшой лаз. Дырка, проще говоря. Неизвестно куда ведет.

– А что… там дальше? – спросил я.

– Много чего. Вампиры, скелеты, привидения…

Этот наборчик мне тоже не понравился. Не воодушевил, так сказать.

– Пойдешь со мной, – говорю. – Поможешь в случае чего. Как тебя зовут?

– Дылда, – говорит. – А вас как называть, Повелитель?

– Называй Баранов.

– Я вперед полезу, Баранов. Буду собою расширять проход.

И он с большим трудом просунулся в лаз и пополз по нему, отчаянно пыхтя и работая локтями. Я полз за ним, отплевываясь от земли, которая попадала в рот. Ползли мы минут семь, я уже проклял это подземелье. Только проникли в новую пещеру – на нас кинулось стадо вампиров. Штук семь. Дылда похватал их попарно и, стукая лбами друг о друга, всех положил. Я даже пальцем не шевельнул.

– Молодец, – похвалил я его.

– Рад стараться, ваше главенство Баранов! – гаркнул он.

Короче, повезло мне с циклопом. Мы пошли по пещерам, круша вампиров, привидения и скелеты направо и налево. Особенно мне нравилось расправляться со скелетами. Я разбивал их пяткой, и они рассыпались с мелодичным звоном.

Скоро мне это надоело. Вампиров и скелетов полно, а Файла с Джонни нет как нет. Мы с Дылдой плетемся куда-то по пещерам, от сталактитов уворачиваемся, которые падают сверху. Мрак, одним словом.

Наконец расправились с привидением в виде всадника на коне – его пришлось душить руками, пуля не брала – и увидели золотые ворота. Закрытые.

– Тут должна быть педаль, – сказал Дылда и направился куда-то.

– Есть! – радостно закричал он из темноты, и в ту же секунду створ ворот начал подниматься.

За воротами открывалось пронизанное светом пространство.

Дылда вернулся.

– Мне туда не положено, – говорит. – Я здесь вас подожду.

Только это сказал, в потолке пещеры раздвинулось окошечко, и в него заглянуло лицо миловидной девушки.

– Бегите быстрей! Это какой-то новый оператор. Сейчас играть будет. Бегите, Баранов! – Дылда подталкивал меня к воротам.

– А ты?

– Порублюсь как-нибудь. Если погибну, не поминайте лихом!

Я побежал в воротам, и створ упал сзади. Я только услышал, как оставшийся снаружи Дылда с гиканьем бросился на очередного вампира.

Мысленно пожелав удачи новому оператору вместе с Дылдой, я пошел дальше. Это была уже не пещера, а светлая комната с диваном, столом и стульями. На столе стояли чашки, заварной чайничек. Я направился в соседнюю комнату и сразу же увидел там Файла, который сидел за компьютером. Джонни тоже был здесь, смотрел мультик по телевизору. Все – как в настоящем мире, никакого отличия.

– Файл! – позвал я. – Володя!

Он обернулся и как бросится ко мне!

– Димка! Молодец! Я уже думал – ты пропал! Не ожидал, что ты сам до меня доберешься!

Файл тут же познакомил меня с Джонни. Тот оказался рыжим парнем ростом с меня, довольно крепким. Это на экране монитора он казался крошечным, а здесь так пожал мою руку, что я его невольно зауважал.

– Ладно, нам поговорить надо, – сказал Файл, уводя меня обратно в комнату с чайным столиком.

– Я пока поиграю. Можно, Повелитель? – спросил Джонни.

– Поиграй.

Уходя, я успел заметить, что Джонни включил на компьютере игру под названием «Рэкетир». Но разглядеть толком не удалось – Файл торопил меня, ему не терпелось узнать новости. Да и мне хотелось побольше узнать про мир представлений.

Мы уселись за столик, Файл налил чаю.

– Рассказывай. Я потерял тебя из виду, когда ты меня выключил. Помнишь, когда явился Ферри… – напомнил Файл. – Что было дальше?

Я рассказал, как спасался от милиции с помощью программы «Welсome». Файл самодовольно улыбнулся.

– Пригодилась программка.

– Слушай, а почему надо раздеваться? – спросил я.

– Чтобы выбрать новую форму для нужной игры. Ты просто не успел этого сделать, поэтому попал в диспетчерский зал. Оделся бы пиратом – сразу оказался бы на шхуне.

– Некогда мне было пиратом одеваться, – сказал я, вспомнив свое поспешное бегство от милиции.

Мне больше всего хотелось расспросить Файла об этом мире и как из него выбираться. Не слоняться же здесь среди вампиров! Да и неприятно, когда тобою играют какие-то девчонки!

Поэтому я быстро покончил со своей историей и спросил:

– Ну, а ты как здесь?

– Как видишь. Живу, – пожал плечами Файл.

– И не скучаешь? А чем питаешься?

– Не задавай вопросов из разных подсистем сознания, – сказал Файл. – Скука – понятие духовное, а пища – материальное.

Раньше бы его вырубил за такие слова, а сейчас молчу, внимаю.

– Чего уж там, – говорю. – Расскажи!

– Скучать здесь не приходится, как видишь…

– Да, с вампирчиками не соскучишься! – согласился я.

– Не в них дело. Я всех вас вижу каждый день, – сказал он.

– Как?!

– По монитору. А питаюсь, как и все здесь, информацией. С Земли идет мощный поток информации, он поддерживает местных обитателей.

И дальше Файл рассказал по порядку, как он изобрел программу «Welcome», которая связывает настоящий мир с параллельным. Любой оператор может попасть в параллельный мир, если захочет.

– А обратно? – не выдержал я.

Файл нахмурился.

– Обратно пока нет.

– Как это «пока нет»?! Что же мне – сидеть здесь?!

– А ты хочешь сидеть в колонии? – парировал Файл.

Я прикусил язык. Уж лучше быть свободным среди вампиров, чем в колонии.

– Чего же ты полез сюда, не зная, как будешь выбираться назад? – спросил я.

– Ты же полез тоже, – возразил он.

– У меня выхода не было.

– У меня тоже выхода не было, – неохотно признался Файл. – Валерьяныч нажимал, требовал результатов. И дома достали… Короче, смылся я сюда в один прекрасный момент.

– А родители? Они там с ума сошли, – сказал я.

– Я видел, – кивнул он. Но тут же вскинул голову и заявил непреклонно: – Наука жертв требует, Баранов!

И он стал рассказывать мне про параллельный мир – как он устроен и что надо знать новичку.

Диспетчерский зал, из которого можно попасть в любую игру, – это я уже видел. От него идут бесконечные коридоры с дверями. За каждой дверью – новая игра. Дверей все время прибавляется, потому что программисты на Земле придумывают все новые игры. Пространство каждой игры – многослойное, оно зависит от количества компьютеров, на которых стоит эта игра. Допустим, игра «Капитан Комик» установлена на ста тысячах компьютеров. Значит, имеется сто тысяч капитанов Комиков в разных слоях. Одни рубятся с пиратами, другие убиты и ждут нового включения, третьи просто отдыхают. И чтобы по-настоящему убить капитана Комика, нужно стереть игру из памяти всех компьютеров на Земле.

– Здешние жители живут каждый в своей игре, только мы с тобой можем перемещаться из игры в игру, – сказал Файл. – Таково свойство моей программы трансформации. Мы с тобой называемся трансформерами. Но уж если попал в чужую игру – приходится подчиняться ее правилам.

Я вспомнил, как рубился с пиратами, не понимая что и почему, и согласился с Файлом.

– У нас с тобой одна опасность, но большая, – сказал Файл.

– Какая? – насторожился я.

– Наша игра существует в одном экземпляре. Я написал для Джонни несколько вариантов: Джонни в Техасе, Джонни в космосе и Джонни в подземелье вампиров. Все эти игры находятся сейчас на компьютере, который ты оставил на Турбинной и на дискете, которая вставлена в процессор. Больше нигде в мире. И если нашу игру случайно сотрут – мы исчезнем.

Вот это да! Не хочу, чтобы меня стирали! Я представил себе, как менты забирают машину, везут ее в милицию, начинают тыкать в кнопки… Сотрут запросто! В порошок! В пыль! Погибнем мы тут с Файлом…

– Сколько ты здесь находишься по времени? – спросил Файл.

– Часа четыре.

– Ну, уже есть шанс выжить. Наверное, машину повезли Генриху, это же его машина. Скоро он начнет с нею разбираться и может обнаружить нас. Если найдет программу «Jonny».

– Обнаружит – и продаст нас в Америку, – сказал я. – Мы же теперь компьютерные игрушки, а не люди.

– Может, – кивнул Файл. – Но тогда нас перепишут во всем мире и мы станем практически бессмертны.

– Хочу домой, – сказал я. – Не хочу быть компьютерной игрой. Не хочу зависеть от каких-то дураков-операторов!

– Можно подумать, что в настоящем мире ты не зависишь от дураков, – заметил Файл. – И потом мне не нравится, что ты называешь настоящим тот мир. Все относительно, Баранов. Этот мир такой же настоящий, а тот можно считать параллельным. Им можно управлять, Баранов! – наклонился к моему уху Файл, и глаза его возбужденно заблестели. – Пойдем покажу!

Мы снова отправились в зал, где Джонни играл в рэкетиров. Приглядевшись, я вдруг узнал в маленьких фигурках на экране монитора Ферри и его банду. Они все сидели в тюрьме, в одной камере, смешно расхаживали взад-вперед по экрану.

– Вот смотри, их уже успели посадить. Это было взаправду после того, как ты сбежал. Включаем режим игры, – Файл нажал на кнопку. – И начинаем играть.

И он на моих глазах вывел всех рэкетиров из тюрьмы, по дороге устроив битву с милиционерами. Одного из моих знакомых рэкетиров подстрелили, но Ферри с остальными дружками удалось сбежать на захваченном ими автомобиле.

– Я уже не первый раз с ними играю, – сказал Файл. – Помнишь, когда они напали на тебя на Большом проспекте? Это я играл и управлял тобой, чтобы ты их всех вырубил. И тогда на уроке, помнишь? Это я играл в тебя, когда ты доказывал теорему.

Он стоял у компьютера гордый собой и своим гениальным мозгом. Ну я ему и влепил не раздумывая без всяких приемов кун-фу. Просто дал по шее. Файл и свалился.

– Будешь знать, – говорю, – как управлять людьми.

– Дурак ты, Баранов, – без обиды сказал Файл, поднимаясь с пола. – Я тебя от тюрьмы спас. Помнишь, ты вертолет подстрелил? Это же я все сделал!

Джонни стоял напрягшись, готов был броситься, чтобы защитить Повелителя, но без команды не решался. Все они здесь дрессированные, запрограммированные! Домой хочу.

– Ладно, привыкнешь, – примирительно сказал Файл. – Только не дерись больше. Кулаки – не аргумент, сам знаешь. Давай лучше посмотрим наших. Я уже много обратных игр здесь сделал.

– Каких это – обратных?

– Ну, отсюда-туда. Тех, которые управляют процессами на Земле. Смотри!

И он переключил игру. На экране монитора возник наш класс, я увидел и Светку, и Леньку, и Вадика. Все маленькие, рожи смешные, мультиковые. Но похожи. У доски Клавдия стоит.

Файл включил звук, и мы услышали, как Клавдия рассказывает классу обо мне.

– …Баранов связался с бандой преступников, более того, он стал главарем этой банды, похитившей персональный компьютер у уважаемого ученого. Вероятно, эта же банда похитила и Володю Феденева. К сожалению, Баранову удалось скрыться. Вот к чему приводят занятия кун-фу!

– А кун-фу здесь при чем? – обиделся я.

– Сейчас мы устроим Клавдии такое кун-фу! – внезапно сказал Файл и тут же, нажав несколько кнопок, привел в класс Ферри с его бандой, которые только что сбежали из тюрьмы.

В классе началась свалка. Файл управлял и рэкетирами, и нашими одноклассниками. Летали стулья и парты, отчаянно визжала Клавдия Антоновна. Леньке Сойбельману удалось поставить Ферри фонарь под глазом. А Светка забралась на подоконник и своими длиннющими ногами била подбегающих к ней рэкетиров.

Короче, весело было. И страшно.

– Ну, побаловались и хватит, – сказал Файл и выключил игру.

– А что же там дальше… сейчас… Это взаправду было или понарошку?

– А ты взаправду дрался с рэкетирами на улице? – спросил Файл.

– Да, это было на самом деле.

– И у них на самом деле. Сейчас, наверное, твой Ферри и бандиты улепетывают из школы.

Я старался понять, представить себе это… Не получалось.

– Повелитель, дай поиграть, – попросил Джонни.

– Во что?

– А вот вчера ты сделал… Клевая игра. Заседание какое-то…

– А, сессия… – сказал Файл и включил компьютер.

На экране возник зал заседаний в Кремле и лицо председателя Верховного Совета Анатолия Лукьянова.

Вот потеха была, когда Джонни стал загонять депутатов на трибуну, а они, размахивая своими тоненькими ручонками, принялись что-то пищать в микрофон!

И вдруг до меня дошло.

– Послушай, – сказал я Файлу. – Ведь раньше отсюда не было слышно, что происходит в настоящем мире! Помнишь, я тебе писал текст?

– Мало ли что было раньше, – сказал Файл. – Я же не сижу сложа руки. Вчера удалось, наконец, озвучить связь в обе стороны.

– Ну, и что ты будешь делать дальше?

– Дел полно! – воскликнул Файл.

Глазенки у него загорелись, а ушки прямо задвигались от счастья. Я не понял его радости: сидим в подземелье параллельного мира в окружении вампиров, вернуться домой не имеем возможности, вот-вот нас сотрут с дискеты…

И тут опять до меня дошла одна вещь – как всегда, с запозданием.

– А ведь нас уже обнаружили… – сказал я.

– Кто? – не понял Файл.

– Перед тем как мне сюда войти, игру включила какая-то девушка. Я видел ее в окошке. И Дылда видел!

– Не может быть! – заволновался Файл. – Кто такая? Ты её не знаешь?

– Красивая, – сказал я. – Но незнакомая.

Файл не на шутку обеспокоился, забегал по комнате, потом догадался – подбежал к компьютеру, принялся настраивать его на игру «Рэкетиры». Игру «Верховный Совет» отключил.

Я увидел на экране план рэкетирского логова на Турбинной – как будто с потолка смотрю! В квартире Ферри и еще двое. Зализывают раны, полученные в битве с нашим классом. В той комнате, где компьютер стоял, ничего нет.

– Нет персоналки… – сказал я.

– Вижу, – Файл говорит. Он переключает игру на милицию. И вдруг мы видим в помещении дежурного офицера компьютер Валерьяныча, а вокруг него – человек шесть милиционеров! За компьютером сидит та самая миловидная девушка и тыкает пальцами в кнопки. Играет.

– Вот она! – кричу.

– Значит, компьютер в отделении милиции… – говорит Файл. – К сожалению, отделением я пока еще не могу управлять. Это дело будущего. Пойдем посмотрим, как играют.

– В подземелье вампиров? – ужаснулся я.

– Ага, – храбро говорит Файл. Мы прихватили Джонни и высунулись из нашей параллельной квартирки в пещеру. Смотрим: Дылда воюет со скелетами – звон на все подземелье стоит.

– В центр не выходить! – командует Файл. – Заметят и включат в игру. А Дылда молодец! Точнее, молодец девчонка! Знает толк в игре!

Дылда скелеты крушит, отдувается. Нас заметил.

– Чего стоите? Помочь не можете?

– Сам работай. У нас другие дела, – сказал Файл, и мы вернулись к себе.

Файл усадил нас с Джонни за стол, а сам принялся расхаживать по комнате, размышляя, как Кутузов в Филях.

– Сегодня или завтра компьютер вернут Валерьянычу. Это ясно. Он его включит и тут же нас обнаружит. Валерьяныч – классный программист…

– А дальше? – не выдержал я.

– Откуда я знаю? – пожал плечами Файл. – Может, явится к нам сюда по программе «Welcome», а может, продаст фирме «Майкрософт».

– А с дискеты не сотрет? – спросил Джонни.

– Вряд ли. Это ему невыгодно.

Файл замолчал и с минуту бегал туда-сюда, прямо-таки светясь от напряжения мысли.

– Придется опять идти на нарушение закона… – пробормотал он и снова кинулся к своему компьютеру.

Настроил его на игру «Рэкетиры», и мы опять увидели на экране притон, где Ферри и два его помощника пили сухое вино прямо из горлышка.

– Сначала подготовим новое убежище, – сказал Файл и движением мыши изменил поле обзора. Теперь мы увидели весь квартал на Турбинной сверху, с высоты птичьего полета. Файл нажал кнопку со стрелочкой, и экран стал перемещаться над городом. Наконец мы увидели дом с выбитыми окнами.

– То, что нужно… – пробурчал Файл и остановил перемещение.

Мы спикировали к этому дому и оказались внутри. Видимо, дом поставили на капитальный ремонт – ни окон, ни дверей, ни жильцов. Пустые грязные комнаты. Файл мигом нарисовал стрелочкой на экране окна и двери, два письменных стола, диван, стулья, шкаф… Подправил обои там, где они оторвались, замазал трещины, стер грязь. Он действовал будто карандашом и стирательной резинкой. В результате комнатка на экране приобрела вполне жилой вид.

Мы с Джонни внимательно смотрели из-за плеча Файла, стараясь понять – чего же он хочет.

А Файл вернулся к рэкетирам на Турбинную и вдруг стал на наших глазах размножать их. Ткнет стрелочкой в рэкетира, потом подает команду сору, что означает «копировать», – на экране возникает такой же. Набил их в комнате человек пятьдесят. Они галдят, знакомятся друг с другом, сами ничего не понимают. Было трое – и вдруг целая прорва рэкетиров!

Дальше Файл в отдельном окошечке на экране принялся создавать оружие. Он рисовал пистолеты, автоматы, гранаты, размножал их, а под конец нарисовал вполне сносный бронетранспортер. Усадил всех рэкетиров в этот бронетранспортер, предварительно раздав им оружие, и погнал боевую машину по улицам Ленинграда.

У меня внутри похолодело, когда я представил, что там, в настоящем Ленинграде, по улицам несется бронетранспортер, битком набитый вооруженными бандитами! А управляет ими безумно-гениальный мальчик из параллельного мира!

Дальше было так.

Бронетранспортер остановился у отделения милиции, и рэкетиры пошли на него штурмом, как пираты на абордаж. Раздались выстрелы, кто-то упал. Файл едва успевал нажимать на кнопочки, сражаясь с милиционерами. Рэкетиры ворвались в дежурную часть, где стоял компьютер.

– Ложись! – заорал с экрана Ферри писклявым голосом, и все милиционеры в комнате вместе с девушкой – оператором компьютера попадали на пол.

Ферри и его помощники сграбастали компьютер и кинулись назад к бронетранспортеру.

Через секунду боевая машина мчалась к новому конспиративному логову, которое Файл устроил для бандитов.

Рэкетиры втащили компьютер в оборудованную комнатку, принялись смеяться, хлопать друг друга по плечу… Отвратительное зрелище!

Но Файл на этом не успокоился. Теперь лишние рэкетиры были ему уже не нужны и он методично стал от них избавляться. Ткнет стрелочкой в человека, потом ударит по клавише Delete – и на экране пустое место. Рэкетиры заметались, как тараканы, полезли сквозь окна и двери наружу, но Файл настигал их и аннулировал. Вскоре в наличии остался один Ферри, который забился под стол и жалобно выл от страха.

– Этого оставим. Пускай сторожит компьютер, – усмехнулся Файл и выключил игру.

Надо сказать, что мне все эти действия Файла жутко не понравились. Какие-никакие эти бандиты, а всё же живые люди! Нельзя с ними так обращаться. Нужны они мне – наштампую целый полк, не нужны – уничтожу к чертовой бабушке! А они, между прочим, меня кефиром с булками кормили и создавали условия для творческой работы. Что-то здесь не так…

Файл повернулся к нам с победным видом и говорит:

– Всё ясно? Теперь мы в безопасности по крайней мере на несколько дней. Нам важно выиграть время.

И он объяснил – зачем нам это время. Мы с Джонни слушали его, раскрыв рты, потому что план Файла был космически грандиозен и столь же космически безумен.

Он сказал, что прибыл в параллельный мир для того, чтобы совершить революцию в настоящем мире. Настоящий мир его не устраивает, там слишком много беспорядка и глупости.

Ну, с этим я согласен…

Еще там, на Земле, Файл изобрел параллельный компьютер и заслал его в параллельный мир.

– Вот этот компьютер, перед вами, – Файл хлопнул ладонью по процессору. – С его помощью можно управлять настоящим миром.

А дальше Файл рассказал, как он хочет управлять настоящим миром и наводить в нем порядок.

Выяснилось, что главным исполнителем проекта Файла должен был стать Джонни. Когда Файл создал Джонни, обучил его говорить и вдоволь наигрался с ним в параллельном компьютерном мире, ему пришла в голову мысль, что если бы таких парней в настоящем мире было достаточно, они смогли бы навести порядок. С этой мыслью Файл и отправился в параллельный мир. Он решил поменяться с Джонни местами, чтобы руководить им отсюда. Мое появление несколько нарушило планы, но Файл не растерялся – он предложил мне помогать. Нам предстояло руководить Джонни в четыре руки. Но сначала Джонни должен был попасть в настоящий мир.

– Мне осталось три дня, чтобы отладить программу, обратную программе Welcome, – сказал Файл. – Тогда любой персонаж параллельного мира сможет попасть в настоящий.

– И вампир? – спросил я.

– Конечно! Какая разница – вампир, человек, скелет или дракон? Кого нужно, того и отправим к нам.

– Вот там обрадуются… – тихо сказал я.

Но Файл не расслышал. Он уселся за стол, положил перед собой листок бумаги и что-то стал писать. А мы с Джонни опять включили компьютер: я хотел показать параллельному пареньку наш мир.

Для начала я пролетел над Ленинградом, показывая Джонни памятные места и достопримечательности. Нашу школу, например, коктейль-бар, где собирались рэкетиры, дом, где живет Света… Тут у меня что-то засвербило в душе, и я направил взгляд компьютера внутрь Светкиной квартиры.

Смотрю, а в Светкиной комнате батюшка Светы крестит Вадика Денисова! Мажет ему кисточкой лоб, что-то читает по молитвеннику. Рядом стоит Светка и еще двое – мужчина и женщина. Я мгновенно всё понял. Вадик, будучи пионером, в церкви креститься не может. Но зачем ему это нужно?! Включаю звук и слышу:

– Теперь, сын мой, ты окрещен и имеешь возможность войти в Царствие Божье, – это батюшка Светы говорит.

– Поздравляю! – говорит Светка и целует Вадика в щеку!

Во дела! А я тут сижу с вампирами!

– Кто это? – Джонни шепчет.

– Моя девчонка, – отвечаю.

– Какая же она твоя, если другого целует?

Злость меня взяла, я кнопочку нажал, зацепил стрелкой таз со святой водой, которой окропляли Вадика, да весь таз ему на голову и вылил!

Что у них началось!

– Полтергейст! – кричат. – Вызвать экстрасенса!

А б углы крестит и гремит:

– Изыди, сатана! Изыди, сила нечистая!

А это не сила нечистая, это мы с Джонни балуемся.

Выключил я их, решил снова посмотреть Верховный Совет. Настроил компьютер на Кремль, попал в зал заседаний. Включил звук и прослушал очередную речь Президента. Президент обещает реформы, но не сразу, а постепенно. Знал бы он, какие чудеса мы готовим в параллельном мире, по-другому бы заговорил! Зачем постепенные реформы, если можно провести быструю и крутую компьютерную революцию?

Снял я одного депутата с места, поставил его на трибуну, когда Президент закончил, и депутат сказал то, что я его заставил сказать:

– Да здравствует компьютерная революция!

Три дня Файл доделывал программу под названием «Comeback», что означало «Возвращение». Мы с Джонни в это время путешествовали на компьютере по реальному миру. Я знакомил его с обстановкой и рассказывал, что у нас происходит. Рассказ мой был грустным: экономика в развале, цены растут, люди воюют неизвестно за что, стали злыми и друг к другу невнимательными.

Я показал ему мою мамку, которая работает приемщицей в прачечной и каждый день сортирует тюки грязного белья, прежде чем отправить его на фабрику. Мне было так ее жалко! Отец давно ушел, сын пропал неизвестно куда. Так хотелось крикнуть ей из параллельного мира: «Мама, я жив! Мы здесь работаем. Скоро у вас всё хорошо будет – ты будешь зарабатывать кучу денег и сможешь купить себе пальто в коммерческом магазине…»

Но я молчал в целях конспирации. Однажды только помог ей загрузить белье в фургон. Взял да и перенес его одним движением мыши. Мамке чуть плохо не стало, валидол принялась сосать. Про полтергейст не знает – а как это еще объяснить?

Показал я Джонни и нашу секцию кун-фу, и сэнсея Петра Гавриловича. Они там всё кирпичи разбивают. Странными мне показались их занятия. Шутки ради я помог самому слабому в секции – Андрюше Гаврилову – расколоть кирпич. Все очень удивились, а Гаврилов ходил потом гордый.

Я понял, что компьютер Файла – удивительная и грозная машина.

Хотелось вмешаться буквально во всё и всё поменять. Но Файл пока запретил. Он сказал, что по мелочам ничего не исправить. Не хватит ни рук, ни времени. Нужно подходить глобально.

У меня прямо руки чесались подойти глобально. Например, исправить кризис в Персидском заливе. Я уже готов был наштамповать кучу танков и двинуть их на освобождение Кувейта, но Файл строго-настрого приказал не вмешиваться.

– Еще один день – и мы им покажем без всяких танков! – сказал он.

От нечего делать я наведался в подземелье вампиров к Дылде, который изнывал от безделья, потому что компьютер у Ферри не работал. Сам Ферри, как показали наши наблюдения, по-прежнему трясся от страха, никуда не выходил, оброс щетиной и всё выглядывал в окно – ждал милицию.

Циклоп рассказывал мне о своих битвах и очень просил направить его в реальный мир вместе с Джонни для наведения порядка.

Откуда-то о нашем проекте узнал капитан Комик и даже подал заявление на командировку в настоящий мир. Но Файл сказал Дылде и Комику, что не может их заслать к нам домой, потому что на Земле может начаться что-нибудь непредсказуемое.

– Пускай сначала один Джонни, потом посмотрим, – сказал он.

Если бы один Джонни! Потом оказалось, что совсем не один.

Наконец Файл закончил работу, три часа сидел за компьютером, вводил в него программу, потом позвал нас.

– Вы присутствуете при историческом событии, – скромно начал он. – Сегодня человечество получит наконец возможность избавиться от всех своих недостатков и установить царство справедливости. Для этого я направляю в реальный мир наших эмиссаров…

– Ты же говорил, что туда пойдет один Джонни, – напомнил я.

– Пойдет один, а действовать будет не один, – сказал Файл.

Он повернулся к Джонни и перешел на торжественный тон:

– Слушай меня, Джонни! То, что тебе предстоит совершить под нашим руководством, – это вековая мечта человечества. Ты должен искоренить зло и посеять добро. Всеми инструкциями мы тебя снабдим, когда ты окажешься там. Мы можем вооружить тебя, если надо, мы поможем тебе в борьбе. Главная твоя цель – справедливость.

– Слушаюсь, Повелитель! – сказал Джонни.

– А теперь приготовься к трансформации.

Джонни знал, что надо делать. Он быстренько скинул с себя одежку и встал рядом с компьютером. Мне стало смешно и немного страшно – неужели этот голый компьютерный мальчик сможет совершить на Земле то, чего не удавалось еще никому? В одиночку? Пока он там найдет помощников, убедит их…

Файл запустил программу «Comeback». Из экрана монитора протянулся конусообразный светящийся луч, и Джонни вступил в него. Он поднялся по ступенькам к экрану, уменьшаясь в размерах, и вошел внутрь монитора. Луч погас, и мы увидели Джонни на экране уже в виде мультчеловечка.

– Всё о’кей! – пропищал он.

– Еще не всё о’кей, – покачал головой Файл и начал создавать для Джонни одежду. Он изобразил на экране некое подобие военной формы странного образца неизвестно какой армии: пятнистый камуфляжный костюм с поясом, высокие ботинки, а на голове – шлем с орлиным пером, типа индейского.

Файл настроил компьютер на какую-то деревенскую местность: речка с мостиком, большое поле, лес на горизонте. У моста стояла будочка сторожа. Файл поместил Джонни туда.

– Отдыхай, – сказал он ему. – Работа завтра.

Джонни послушно забрался в будочку и затих там.

Файл нарисовал армейскую палатку и поставил ее посреди поля. Затем размножил ее и расставил палатки рядами.

– Это лагерь, – пояснил он.

– Пионерский? – задал я дурацкий вопрос.

– Это лагерь для Джонни. Джоннитаун, – сказал он.

Потом он поставил программу размножения в автоматический режим, и я увидел, как на экране монитора один за другим, пятьдесят раз в секунду возникает новый Джонни. Точь-в-точь такой же, как первый.

Новые Джонни сыпались, как дождь.

– За сутки их наберется четыре миллиона триста двадцать тысяч. Через месяц будет больше ста миллионов. Прекрасные парни – все как на подбор! И заметь, не требуют пищи, то есть не создают дополнительных трудностей с питанием. Они поставят страну на ноги… – сказал Файл.

– Или на колени, – вырвалось у меня.

– Я специально обучил Джонни принципам справедливости, – сказал Файл. – Он не способен на ложь, на бесчестный поступок. Разве тебе нравится наша жизнь?

– Нет, – сказал я. – Только думал, мы сами должны ее наладить, а не какие-то Джонни.

– Ерунда! – сказал Файл. – Все переругались. Никто не знает, куда вести страну. А я знаю.

– Куда?

– К коммунизму. У Ленина не было таких помощников, поэтому ничего не получилось. А у нас получится.

Новые и новые Джонни извергались на экране, топали в своих сапогах по палаткам, занимали места и послушно засыпали.

Завтра они проснутся и поставят страну на ноги.

Или на колени?

На следующий день Файл проснулся рано и сразу кинулся к компьютеру. Деловой и энергичный, как Ленин в октябре. Вот сейчас возьмет и построит коммунизм на Земле!

На экране продолжали размножаться Джонни. Файл перевел обзор на Джоннитаун, и мы увидели с высоты птичьего полета ровные ряды серых армейских палаток.

– Подъем! – гаркнул Файл. Из палаток, как оглашенные, повалили сонные Джонни – несметное количество сонных Джонни, которые на ходу натягивали свои френчи и взгромождали на головы шляпы с плюмажем. Минута – и на плацу ровными шеренгами выстроилось целое войско, состоящее из одних Джонни. Плюмажи колыхались на ветру.

– Слушай меня, Джонни! – крикнул Файл прямо в экран.

Все Джонни, как по команде, повернули свои веснушчатые лица в нашу сторону.

– Сейчас я разделю тебя на полки и дивизии и отправлю в различные точки страны. Ты должен проникнуть на почту, телеграф, телевидение и оповестить народ о наступлении коммунизма…

– Файл, ты, по-моему, спятил, – прошептал я ему на ухо.

– Молчи! – бросил он. – Подчиняться будешь лично мне и Баранову, – продолжал он, обращаясь к Джонни. – Не допускай насилия, но будь строг. Мы тебе поможем!

– Слушаюсь, Повелитель! – в тысячи глоток проорали Джонни.

Файл переключил компьютер, и мы увидели на экране карту страны.

Файл принялся тыкать электронной стрелочкой в разные точки наобум, указывая места высадки десанта Джонни. В каждую точку направлялось, как он мне объяснил, тридцать тысяч Джонни.

Затем он линией разделил страну на две части – правую и левую. Линия проходила за Уралом, по Западно-Сибирской низменности.

– Давай разыграем, какая тебе, какая мне, – сказал он.

Он отвернулся, спрятал монетку, потом протянул ко мне два сжатых кулака.

– Угадаешь – будешь управлять левой.

Я ткнул пальцем в правый кулак. Монетка была там. Таким образом я стал управителем всей Европейской части СССР и небольшой части Азии, а Файлу выпало строить коммунизм в Сибири и на Дальнем Востоке.

– Садись рядом – покажу, что надо делать, – сказал он.

Я уселся рядом с ним, глядя на экран. А Файл деловито набрал на клавиатуре слово «Новосибирск» и ткнул кнопку Enter.

Мы оказались в Новосибирске. То есть не мы, конечно, а экран нашего компьютера. Мы увидели марширующих по городу Джонни. Город будто вымер. Легко представить: откуда ни возьмись на город сваливается тридцать тысяч одинаковых непонятных парней! Вот все и попрятались.

Правда, через минуту мы заметили отряды милиции и воинские части, которые спешно выходили навстречу Джонни. Показались бронетранспортеры, танки и водометы.

– Не понимают люди своего счастья… – вздохнул Файл и принялся уничтожать на экране военную технику. Делал он это, как всегда, с помощью стрелки и кнопки Delete. Людей не трогал.

Солдаты и офицеры, увидев, как испаряются танки, впали в панику и принялись разбегаться. А Джонни невозмутимо маршировали – Новосибирск был захвачен без единого выстрела.

Далее Файл прошелся по другим городам и поселкам, куда он высадил десант, и всюду помогал Джонни избегать кровопролития.

– Жаль, не догадался второй компьютер сделать, – проворчал он. – Думал, что один здесь буду заниматься революцией. Теперь ты простаиваешь, время теряем…

Он работал часа два, потом устал и уступил мне место.

Я тут же переместил экран компьютера в Москву, в кабинет Горбачева. Мне жутко захотелось увидеть, как ведет себя в эти минуты Президент. У Президента было людно. Толпились министры и генералы, все галдели, сгрудившись у огромной карты страны. Помощники, обложившись телефонными трубками, принимали сообщения. Судя по обстановке, всех волновали события в Сибири и на Дальнем Востоке, где многие населенные пункты были захвачены неизвестной армией.

– Свяжите меня с Бушем, – сказал Президент.

Ему срочно набрали номер Буша. Президент взял трубку.

– Господин Буш, я вас прямо спрашиваю: это ваши дела?

– О чем вы? – удивился Буш по-английски.

– Я о вторжении, – сказал Горбачев.

– Куда? – еще больше удивился Буш.

– Во многие населенные пункты нашей страны… По моим сведениям, и в Москву тоже высадился десант в несколько десятков тысяч человек. Такие же десанты всюду. Армия в Сибири разоружена. Как вы это можете объяснить?

– Никак! Фантастика! – воскликнул Буш.

Президент бросил трубку. Файл рядом со мной на стуле прямо умирал со смеху.

– Михаил Сергеевич, какие будут указания? – спросил министр обороны.

И тут я ловко зацепил стрелочкой Президента, провел его по кабинету туда-сюда, как бы давая ему время поразмышлять, а сам в это время набирал на клавиатуре его ответ министру обороны. То есть мой ответ.

– В бой не ввязываться, попробовать начать переговоры. Вы видите, они обладают способностью аннулировать оружие… – сказал Президент.

– Что такое аннулировать? – не понял маршал Язов.

– Ну, ликвидировать, иными словами, – самостоятельно, без моей помощи объяснил Михаил Сергеевич.

– Молодец, Баранов! – заорал Файл. – Лучше начинать с головы. Воздействуй на Кремль!

Я обрадовался, что Президент меня слушается, полез в Верховный Совет. Быстренько сляпал и провел три законопроекта. Вот они:

1. Вся исполнительная власть в стране передается отрядам Джонни.

2. Армия, милиция и КГБ подлежат немедленному разоружению.

3. Мороженое и пепси-колу детям до четырнадцати лет выдавать бесплатно.

Депутаты проголосовали как миленькие. Мне это понравилось. Я вдруг почувствовал, что мне хочется еще и еще придумывать законы, заставлять их голосовать, тащить на трибуну, стаскивать с трибуны… Приятно было, черт побери! Взрослые люди, некоторые академики, а сами ничего решить не могут. А я спокойно ими управляю из параллельного мира.

Ай да Баранов! Это почище, чем кирпичи колоть!

Смотрю, а Файл уже дрожит от нетерпения. Ему тоже хочется поуправлять державой. Но, как договорились, – только правой, восточной, частью.

Пустил я его за клавиатуру, сам отошел в соседний зал, где впервые встретился с капитаном Комиком.

Смотрю, а он тут как тут. Сидит в кресле, скучает. В настоящем мире революция, все о нем забыли, в пиратов никто не играет.

– Как дела, юнга? – спрашивает.

– Отлично дела! За такое дело взялись! – у меня аж глаза горят.

– Знаю, знаю… Только ничего в этом хорошего нет.

– Почему?

– Потому что настоящий мир – не для игры. Он для жизни. Это мы с Джонни созданы, чтобы в игры играть. И Дылда для того же создан. А люди – они жить должны, а не играть…

– Но ведь играют, – осторожно возразил я.

– Это Повелитель ваш заставляет их играть. Он доиграется…

– А по-моему, неплохо получается. Джонни взял власть. То есть взяли власть. Теперь будет справедливость.

– Не произноси слова, значения которых не понимаешь, – заметил капитан, затягиваясь трубкой.

– Почему? – обиделся я. – Понимаю. Справедливость – это когда всем поровну, по справедливости…

– Чушь! – вскричал капитан. – Справедливость – это когда не суются в чужие дела. А вы суетесь!.. У тебя кто дома остался? – вдруг спросил он.

– Мамка, – сказал я. – Мы с Файлом ей коммунизм в два счета построим. И всем обездоленным.

– Тьфу ты! – сплюнул капитан. – Маркс и Энгельс нашлись! Ленин и Сталин! Доиграетесь, попомните мои слова!

И уплыл куда-то на своей шхуне.

После разговора с капитаном я стал дожидаться, когда Файл вдоволь наиграется с построением коммунизма на компьютере. А Файл вошел в раж: высаживал десанты, захватывал власть, разоружал военных… Между прочим, аннулировал несколько межконтинентальных баллистических ракет с ядерными боеголовками. Но системы в его действиях не было – вдруг ввязался в какую-то историю с огородами под Иркутском. Отряд Джонни под его руководством провел операцию по уничтожению садоводческих хозяйств. Порушили заборы, сломали домики…

– Зачем? – спросил я.

– Потом построим правильно, – сказал Файл. – Ты же видишь – сплошной беспорядок, домики все разные – из фанеры, из жести. Будут стандартные коттеджи! – Он вообще стремился к единообразию. Во Владивостоке на магазинах поменял все вывески. Написал их одинаковыми буквами.

Потом Файл распустил Тихоокеанский флот и пошел спать.

– Устал, – говорит. – Коммунизм строить трудно.

Ну, это я и без него уже знал.

Я уселся перед монитором, настроил экран на Питер. Стал рассматривать вечерний город с высоты.

На улицах было пустынно, расхаживали патрули по пять Джонни в каждом. Рестораны не работали, кинотеатры тоже были закрыты. Полный порядок, короче говоря. Мне стало как-то неуютно. Там, в родном городе, происходят перемены, а я сижу тут, вдалеке, пытаюсь командовать…

Я вдруг почувствовал непреодолимое желание посмотреть на все своими глазами, не через экран.

Я решился. Была не была!

Написал Файлу записку: «Вова, прости. Мне нужно быть дома. Желаю успеха!». Записку положил рядом с креслом, в котором, свернувшись калачиком, спал строитель коммунизма, и пошел настраивать компьютер на программу Comeback.

Только запустил программу, разделся, как положено, – вваливаются капитан Комик и циклоп Дылда.

– О! Голый мальчик! – опять восклицает капитан. – Что ты собираешься делать?

Голому всегда трудно говорить с одетыми. Я стушевался.

– Домой хочу… – говорю. А из экрана уже конус света протянулся. Ждет меня.

– Мы с тобой! – заявил капитан.

И они с Дылдой, не спрашивая моего согласия, принялись раздеваться. Я быстро соорудил на экране одежду для себя и для них: себе подобрал костюмчик пирата, капитану нарисовал почему-то форму пожарника с каской, а Дылду решил обрядить священником: длинная ряса до земли.

В таком виде мы и явились в родной, настоящий мир.

Попали в Мариинский дворец, в зал заседаний. Там, конечно, никого не было, потому что ночь. Мы пошли к дверям, гулко ступая по ночному залу: пират, пожарный и поп с третьим глазом во лбу. Хорошенькая компания!

Отворили двери – и наткнулись на двух Джонни, карауливших с той стороны.

– Привет! – говорю.

– Димка! – обрадовались Джонни. – Ты откуда?

– От верблюда. Как дела?

– О'кей! – говорят Джонни. – Наводим порядок.

До утра просидели мы в Мариинском дворце. Я сидел в кресле Собчака и читал свежие газеты, они были полны сообщений о делах новоявленных блюстителей порядка.

Разноголосица была полнейшая. Во-первых, газеты наперебой обсуждали тему: кто такие Джонни? откуда взялись? каково, так сказать, их происхождение? В этом вопросе большинство обозревателей сходилось на том, что Джонни – космические пришельцы. Эту версию, кстати, активно поддерживали мои друзья Светка Воздвиженская и Вадик Денисов. Они вдруг за два дня стали необычайно популярны, у них наперебой брали интервью. Светка и Вадик утверждали, что Джонни появились с планеты Симанука, чуть ли не по их собственному приглашению.

Сами Джонни от интервью отказывались. Единственная фраза, которую они говорили журналистам, звучала: «Меня послал Повелитель!».

В связи с этим активизировались священники. Батюшка Светы, в отличие от своей дочери, заявлял, что Джонни – это архангелы Господни, которые, как и сказано в Библии, явились перед возвращением Спасителя. Наводят они здесь ревизию, а скоро прибудет Повелитель, то есть Иисус. Таким образом, Файл уже стал Иисусом Христом – мало ему Маркса и Ленина.

Во-вторых, газеты пестрели сообщениями об акциях Джонни. Джонни прекратили кровопролития в Закавказье, проникли на все предприятия и в конторы, потребовали соблюдения законов и правил, а поскольку законов и правил было множество, неразбериха началась полная. К тому же Джонни продолжали размножаться, программа копирования работала исправно, так что каждые полчаса в стране образовывался новый Джоннитаун под соответствующим порядковым номером. Последним был зарегистрирован Джоннитаун-741 под Смоленском. В каждом по десять тысяч человек. То есть Джонни.

Гласность и плюрализм пока еще не были отменены, поэтому отношение газет к новым порядкам было разное. Газеты демократов сомневались: нужны ли нам Джонни в таких количествах? Но консерваторы, в особенности ветераны, были в восторге. Им не нравилось только одно – иностранное имя пришельцев. Они предпочитали называть их Иванушками.

Но самым любопытным образом повели себя военные. Разоружиться-то они разоружились… Файл их уже почти всех разоружил. Однако от попыток сопротивления перешли к полному подчинению Джонни и стали формировать собственные отряды, которые назывались просто Ивановыми. Фабрики по изготовлению армейского обмундирования уже срочно шили новую форму для Ивановых, а Министерство обороны закупило в Южной Америке тридцать мешков орлиных перьев для шлемов.

Короче говоря, убегал я из страны неустроенной, а вернулся в государство Джонни и Ивановых.

«Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым!» – прочел я в газете «Единство» старый забытый лозунг. По-видимому, имелся в виду юный возраст Джонни.

Утром мы покинули здание Мариинского дворца, к которому уже стекались депутаты, чтобы под руководством Файла принять новые постановления, регулирующие отношения населения и Джонни.

По радио передавали Указ «О чрезвычайных мерах по защите чести и достоинства спасителей Отечества». Имелись в виду Ивановы и Джонни.

Потом хор мальчиков затянул песню на старый мотив:

«С песнями борясь… Борясь с песнями…» – бормотал я, шагая по Исаакиевской площади. Дылда и Комик едва поспевали за мной. Мы были как ряженые в этом мире порядка и чистоты.

Первым делом я позвонил мамке на работу, в приемный пункт.

– Мамка, это я…

– Димка? Живой? Господи! – она хотела заплакать, но вместо этого сразу же набросилась на меня. – Ну, только приди домой! Я тебе задам! Я из тебя дурь-то выбью! Ты где же шатался, паразит?!

Я пытался ей что-то объяснить. Она не слушала и грозно орала, чтобы не заплакать.

Вдруг в дверь телефонной будки постучали. Я оглянулся – стучал Джонни.

– Повелитель, четыре минуты прошло. Разговор по телефону-автомату – только четыре минуты,

– Ты что, спятил?! – закричал я. – Я с матерью разговариваю, и никакой очереди нет!

– Закон для всех один, – мягко произнес Джонни и нажал на рычажок автомата.

Ну и дела! Ну и порядочек! Мы с Дылдой и Комиком пошли по улице дальше, наблюдая новые порядки.

У каждого столба дежурил постовой Джонни. Джонни регулировали движение и переводили граждан через улицу по сигналу светофора. У каждого магазина Джонни регулировали очередь, по одному торчали у прилавка за спиною продавщиц, внимательно следя за показаниями стрелки весов. Очереди стояли тихие, деловые. Старушки прямо светились от счастья.

– Господи, наконец-то порядок! Слава Всевышнему!

А лопоухий Всевышний в это время сидел в подземелье вампиров за своим чудовищным и могучим компьютером и налаживал здешнюю жизнь.

И в автобусах было просторно: все работали, по улицам в рабочее время никто не слонялся. Джонни дежурили на всех предприятиях, на каждом рабочем месте, следили, чтобы человек работал, не отвлекался. Хочешь в туалет – пожалуйста, три минуты в сопровождении Джонни. Он у дверей постоит, подождет. Граждане рассказывали это друг другу со смешанным чувством ужаса и преклонения перед делами Всевышнего.

Все говорили о Страшном Суде.

Ивановы тоже несли службу, дежурили на постах гордые, задрав носы, и покрикивали: «Всем стоять!», или: «Вход в магазин колонной по три! Разобраться!».

Выходит, сами мы уже не можем в колонну по три построиться.

Я оставил Комика и Дылду в патруле у Гостиного двора, где продавали детские колготки и было большое скопление народа. Джонни приняли в свою компанию друзей по компьютерному миру, а я отправился к Генриху Валерьянычу. Мне показалось, что он сможет помочь.

Генрих, как всегда, работал дома за компьютером. Только на этот раз рядом с ним стоял Джонни. Наблюдал. Мне открыла жена Генриха и провела в комнату.

Валерьяныч оторвался от компьютера, увидел меня и как заорет:

– Это же бандит Баранов! Держите его! Джонни, схватить Баранова!

Но Джонни невозмутимо отвечал:

– Это Повелитель. Инструкций не было.

– Это? Повелитель?… – Валерьяныч закатил глаза и без сил откинулся в своем рабочем кресле.

– Я второй Повелитель, – скромно сказал я. – А первый, знаете кто?

– Кто? – без сил выдохнул он.

– Ваш ученик Феденев. Файл, другими словами.

– Джонни, он не врет? – спросил Генрих.

– Всё правда, – подтвердил Джонни.

– Так. Рассказывай, – сказал Генрих.

И я рассказал ему о Файле, подземелье вампиров, о компьютере из параллельного мира, откуда Файл строит нам коммунизм.

Валерьяныч слушал, стекленея. Потом прошептал:

– Гениальный мальчик. Я в нем не ошибся…

– А я ошибся, – сказал я. – Вам нравится такой коммунизм?

– При чем здесь я? Народу нравится… Да мы большего и не заслуживаем, – вздохнул Генрих.

– Генрих Валерьяныч, я буду вынужден вычесть семь минут из вашего обеденного перерыва, – вежливо сказал Джонни, указывая на часы.

– Видишь, Баранов! Так что всё в ажуре. Будет у нас коммунизм. За ручку возьмут и приведут. Пока! Мне работать надо.

Ушел я от Генриха озадаченный. Попробовал позвонить Светке. Ее дома не было, она устраивала с помощью Джонни благотворительную акцию. Батюшка Светы сказал мне по телефону, что пришельцы, то есть архангелы, – великая милость Спасителя.

– Не важно, как их называть, сын мой. Важна Божественная суть.

Меня зло взяло. Какая же это Божественная суть?!

Ивановы с плюмажами, разгуливающие по Невскому, меня добили. Наглые, как танки. Коммунизм они, видите ли, строят. Вчера еще в Прибалтике стреляли, а теперь корчат из себя посланцев Христа!

Вернулся я к Дылде и капитану, а они все в мыле – колготки раздавали по справедливости. Каждому по паре.

– Джонни говорят, что Файл очень недоволен твоим исчезновением. Он издал Указ Президента о назначении тебя наместником в Северо-Западном крае.

– А что нужно делать? – спросил я.

– Он передаст через компьютер. Будешь в Смольном сидеть.

Ага! Как Ленин! Он, значит, мне передал функции Ленина, а сам останется Христом. Спасибочки!

Я совершенно озверел от злости и вдруг увидел на поребрике мостовой кирпич: аккуратный такой, правильный, тяжелый и красный, как коммунизм. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг сконцентрировался, собрал в горсти всё дыхание ци, которое накопил за эти дни, и – хрясть по кирпичу ребром ладони!

Он разлетелся на мелкие брызги!

Наконец-то! Теперь я никого не боюсь.

– За мной! – скомандовал я своим помощникам, и мы бросились в сторону Турбинной улицы.

Я бежал туда, где стоял компьютер, в котором находилась игра – единственный в мире экземпляр, – а внутри этой игры в специальном зале параллельного мира сидел за параллельным компьютером мальчик Файл и управлял всеми нами.

Связаться с ним можно было только оттуда.

Стоит ли мой бывший компьютер на Турбинной? Где Ферри? Может быть, там уже ничего и нет?

Однако Ферри мы увидели сразу. Он подметал улицу рядом с домом. За его действиями наблюдали двое Ивановых.

– Пришел, щенок… – мрачно изрек Ферри, увидев меня. – Эх, знал бы… Задушил бы еще тогда, в парадном. Жизнь мне сгубил, гаденыш!

Он дернулся ко мне, чтобы применить силу, но Ивановы окрикнули:

– Ферри, работать!

Ферри вернулся к метле.

– Всех прищемили, падлы… Чиполлино прищемили, Антония… Коммунизм свой развели… – бормотал он.

– Ферри, молчать! – крикнули Ивановы дуэтом.

Мы поднялись наверх, где стоял компьютер. Его охранял взвод Ивановых под руководством Джонни. Я подошел к компьютеру и попытался включить его, но Джонни отстранил меня рукой. Ивановы насторожились.

– Не положено, Повелитель, – сказал Джонни.

– Как это «не положено»? Повелитель я или не Повелитель?

– Ты Повелитель. Но у нас есть самый главный Повелитель. Он велел никому к компьютеру не подходить.

– Мне можно, – сказал я.

– Нельзя, Баранов, – ответил Джонни.

– Ну, это мы еще посмотрим – можно или нельзя! – вдруг выдвинулся вперед капитан Комик. – Вперед, Баранов!

Дылда сграбастал двух Ивановых в охапку и вытолкнул их на лестницу. Остальные навалились на нас с капитаном, но Комик оказался не хуже Дылды – короткая схватка у компьютера закончилась полной нашей победой. Все Ивановы вместе с Джонни были вышвырнуты из квартиры. Дылда встал у дверей.

С лестницы доносились громкие стуки.

– Быстрее, Баранов! Сейчас они явятся все, и я не ручаюсь… – сказал капитан.

Я запустил компьютер и вошел в игру «Подземелье вампиров». Вампиры слонялись по подземелью без дела, им не с кем было сражаться.

Я настроил экран на компьютерный зал и увидел Файла за клавиатурой компьютера. Он вдохновенно тыкал в клавиши пальцем и был похож одновременно на безумного музыканта и полководца, командующего сражением. Но только не на Иисуса Христа.

В двери колотились всё сильнее.

– Файл! – позвал я. Он поднял голову.

– Что нужно, Баранов? – пропищал Файл. – Почему ты не в Смольном? Революция продолжается!

– Пошел ты со своими революциями! – заорал я. – Ты знаешь, что здесь творится?!

– Знаю, – кивнул Файл. – В стране объявлен коммунизм. Я его объявил. Только это не светлое будущее, как нам обещали, а светлое настоящее.

– Что же в нем светлого?

– Порядок и покой. Сами мы этому не научимся. Нас нужно водить за ручку, как детей. Ничего, пройдет немного времени – и все привыкнут.

– Я не привыкну, – сказал я.

– А кто ты такой, Баранов? Если всем станет хорошо, с тобой можно и не считаться.

– Нужно с каждым считаться, Файл! Слышишь? И светлое настоящее мы построим сами!

– Сильно сомневаюсь, – сказал он. – Извини, но у меня мало времени. В Тюмени беспорядки. Люди еще не понимают своего счастья. Им свободу подавай, а она им – как козе баян.

И он снова склонился над клавиатурой, пытаясь справиться с беспорядками в Тюмени.

Я посмотрел на капитана, перевел взгляд на Дылду.

Оставалось не больше минуты. Отряды Джонни и Ивановых уже спешили по улице на выручку своему Повелителю – а он сидел за своей чудовищной машиной, управляя нашим несчастным миром, которым уже и до него не раз пытались управлять разные безумцы. И при этом он желал всем счастья – светлого и настоящего.

– Файл, иди к нам, – сказал я. – Мы здесь должны быть.

– Не мешай. Там я обычный мальчик, а здесь – Повелитель. Я всем хочу добра, – сказал он жестко.

И тогда я ткнул электронной стрелкой в компьютер, за которым сидел Файл. И сразу же нажал на кнопку Delete.

Компьютер исчез.

И мигом исчезли все порождения этого компьютера – все Джонни, которые успели расплодиться.

Но и мои друзья – Комик и Дылда – тоже. Они вернулись в компьютерный мир.

А я остался один на один с Ивановыми.

Ивановы ворвались в комнату и увидели на экране обезумевшего от горя Файла.

– Что ты наделал, Баранов?! Ты соображаешь?! – кричал он, схватившись за голову.

Но Файл уже ничего не мог сделать – у него не было инструмента. И выйти оттуда, чтобы снова создать здесь компьютер параллельного мира, тоже не мог.

Остался один Повелитель – я.

Я повернулся к Ивановым и скомандовал:

– Кругом марш!

И они послушно повернулись через левое плечо и потопали на улицу.

А я, оставшись один, переписал на дискету все программы Файла, после чего стёр всю информацию с винчестера.

И опять Файл существовал лишь на черной маленькой дискете, как в самом начале.

Пускай посидит там, в подземелье вампиров, подумает. Когда придет время, я его освобожу. Я же не садист…

Я вышел на улицу и пошел домой, к мамке. Сейчас расскажу ей о моих преступлениях. Она, конечно, не поверит, будет ругаться. Почему-то родителям в голову не приходит, что их сын может стать Повелителем. Если бы был папка – он бы поверил. Но папки я никогда в глаза не видел и ничего не знаю о нем.

По улицам потерянно слонялись Ивановы, помахивая перьями на шляпах, как мушкетеры короля. Они не привыкли думать. Они привыкли исполнять приказы.

Мы остались сами по себе – с глазу на глаз со своими бедами и проблемами. И выбираться из этой дыры нам придётся без Повелителя. Без Маркса и Энгельса, без Ленина и Сталина, без Файла и Баранова. Может быть, только с Иисусом Христом. Но он ведь – не Повелитель, а Спаситель. Кажется, так.

Мы выберемся, это я вам говорю – Димка Баранов, бывший Повелитель нашего реального мира. Мы накормим всех голодных старушек, мы справимся с тупыми Ивановыми, мы найдем всех сбежавших отцов и скажем им: «Куда же вы подевались, шнурки? Дети работают, понимаешь, а вы всё у пивного ларька?»

Хватило бы только дыхания. Не того, китайского, что под пупком, а нашего родного, отечественного, вольного-привольного, сбитого-перебитого. Мы еще надышимся вволю, это я вам говорю! Что мы – хуже китайцев?!

Не может такого быть.

Удачу нужно хватать за хвост, даже если есть риск его оторвать.

Машина у меня – «В седьмой серии возраста пожилой собаки. А народ кругом давно ездит на „мерседесах“». Это было бы ничего, если бы при этом они не смотрели на меня сквозь тонированные стекла, как на неудачника жизненного движения.

А Паша этого не любит. Паша еще кому хочешь вставит фитиль, подожжет и только потом позвонит в пожарную команду.

Паша – это я, как вы поняли.

Короче, снимаю трубку, звоню Губернатору.

– Вова, – говорю, – что за бардак в твоем королевстве? При Толике такого не было…

– А что? А что? – сразу заволновался.

– Кредит взять в банке не могу на покупку «мерседеса».

Губернатор загрустил. Видно, ему тоже давно не дают. Это было до того, как его в Москву Президент пригласил заниматься батареями народного отопления.

– Паша, я постараюсь что-нибудь для тебя сделать, – говорит.

– Да уж постарайся. Не разбазаривай электорат.

…И вдруг Настя услышала голоса и вздрогнула от испуга, потому что не ожидала увидеть людей в этом уединенном месте. Собственно, она их пока и не видела, и не желала увидеть, потому что встреча с людьми в таком забытом Богом уголке, как кладбище катеров и моторных лодок, таит в себе некую опасность.

А Настасья именно там и была, в старом катере «Финист Ясный Сокол», который стоял на вечном приколе, полузатонувший, с высоко торчащей кормой, где была единственная каюта. В этой каюте Настя с весны оборудовала себе местечко для тайной жизни, недоступной никому – ни родителям, ни учителям, ни даже подругам. Она приходила сюда мечтать, разговаривать с постоянным сторожем каюты плюшевым котом Мефодием и иногда читать книжки о страшных и опасных приключениях.

Она как раз читала одну такую, когда услышала мужской разговор где-то рядом. Разговаривали двое: один хриплым густым голосом, второй же сипел и гундосил, будто у него был насморк.

Настя привстала с маленькой банкетки и осторожно выглянула в круглый иллюминатор.

Совсем рядом с катером, на берегу залива, за врытым в землю столиком с почерневшими скамейками сидели двое мужчин по виду лет сорока. Один, разговаривающий хрипло, был с черной бородой, а другой – белесый, с жидкими прилизанными волосами – сидел к Насте спиной, лица его видно не было. На столе между ними стояло что-то в полиэтиленовом пакете размерами с обувную коробку. И оттуда доносились шорохи!

Настя тут же спряталась и продолжала слушать, повернув ухо к иллюминатору, чтобы лучше было слышно. Разговор был странный.

– …Просто заменишь одну на другую. Понял? – говорил хриплый.

– Да чего ж не понять, Борис Акимыч. Но что с ней делать-то?

– С кем?

– С новой, которую заменю.

– Нашел проблему. Выкинь, утопи, выпусти. А с этой будь осторожен, – указал на коробку бородатый. – Лучше в резиновых перчатках. И чесноку поешь…

Насте стало крайне любопытно – о чем они говорят? С кем надо быть осторожным? Кого надо утопить? Она ничего не понимала.

– Завтра на этом же месте. Получишь деньги, – сказал бородатый.

Он пожал руку гнусавому и ушел, оставив на столе пакет с коробкой. Когда тот скрылся из глаз, гнусавый огляделся по сторонам, заглянул в пакет и вытащил оттуда картонную коробку, в которой были прорезаны маленькие дырки. Из пакета же он вынул пару резиновых перчаток.

Затем он натянул перчатки, достал из кармана головку чеснока, откусил и тщательно прожевал. Завершив эти приготовления, мужчина открыл коробку и достал оттуда маленькую серую мышь с розовыми ушами и хвостом.

– Вот ты какая! – с неожиданной злобой проговорил он.

Мышь покорно смотрела на него черными бусинками.

Мужчина положил мышь обратно в коробку и спрятал ее в пакет. После чего не спеша направился по дорожке вдоль берега в сторону трамвайной остановки.

Конечно, Настасья не могла так этого дела оставить! Ее разбирало любопытство. Дождавшись, когда он отошел, Настя вылезла из каюты, спрыгнула на землю и последовала за незнакомцем на почтительном расстоянии.

У входа в Парк культуры, где уже было много людей, она приблизилась к незнакомцу и пошла со скучающим видом, поглядывая по сторонам. Никто бы не догадался, что она за ним следит.

А мужчина подошел к остановке, дождался трамвая и сел в него. Никто не обратил внимания на то, что на руках мужчины тонкие резиновые перчатки.

Настя тоже села в трамвай, пробила билет и затаилась на задней площадке.

Через пятнадцать минут трамвай приехал к рынку. Здесь мужчина сошел и направился прямиком в зоомагазин, который Настя прекрасно знала, ибо регулярно покупала здесь «Вискас» для своей кошки Дарьи.

Перед самым входом в магазин мужчина нырнул в подворотню, там, как успела заметить Настя, быстро достал коробку из пакета и переложил мышку в карман пиджака, а пакет с коробкой оставил на месте.

Затем он вышел из подворотни и зашел в зоомагазин.

В действиях его было много загадочного.

Настя зашла за ним.

Незнакомец подошел к большой круглой клетке с решетчатым куполом, где обитали серые домашние мыши. Их там было штук двадцать. Полюбовавшись несколько секунд на мышей, он обратился к продавщице:

– Можно мышку посмотреть?

– Да смотрите. Мне не жалко, – ответила та.

– В руки можно взять? Я плохо вижу, – сказал он.

Продавщица пожала плечами, но все же открыла клетку и выудила оттуда маленькую мышку, которую и положила на ладонь незнакомцу. Тот поднес мышку к лицу, как бы тщательно разглядывая, а сам искоса наблюдал за продавщицей. И как только она на секунду отвернулась к другому покупателю, незнакомец молниеносно спрятал мышку в карман, а из другого кармана достал мышь из коробки с розовыми ушками и хвостом.

– Ну, посмотрели? – снова обернулась к нему продавщица.

– Да, пожалуйста, – он протянул ей ладонь с сидящей на ней мышью.

Продавщица несколько удивленно уставилась на мышь.

– Ишь какая, а я и не заметила, – сказала она.

– Что? Что вы не заметили? – заволновался незнакомец.

– Что у нее уши такие. Раньше таких не завозили.

– А-а… Это… – протянул он. – Да, очень необычный экземпляр. Я попозже приду, куплю. Сейчас я на работу.

– Я ее откладывать не буду. Ее могут купить до вечера, – сказала продавщица.

– Да мне все равно какую. Мне для кошки, чтоб играла.

Настю аж передернуло. Кормить кошку живыми мышами! Она почувствовала неприязнь к незнакомцу.

А тот как ни в чем не бывало вышел из магазина, снова зашел в подворотню, где вытащил из кармана подмененную мышь и бросил ее в сторону стоящих поодаль мусорных баков. Испуганная мышь юркнула в мусор.

А незнакомец не спеша стянул резиновые перчатки и пошел куда-то по своим делам. Настя не стала его преследовать. Теперь ее больше всего интересовала мышь с розовыми ушами.

Она вернулась в магазин.

Мышь с розовыми ушами сидела в уголке клетки и чихала, обхватив мордочку лапками. Чихала она еле слышно: пст! пст! – остальные же мыши смотрели на нее неодобрительно.

– Мне вот эту! – Настя решительно указала пальцем на чихающую мышь и выложила на прилавок десять рублей.

– Я же говорила, что ее купят! – заметила в пространство продавщица, передавая мышь Насте.

Мышь прекратила чихать и взглянула на Настю вопросительно, как той показалась. Настя дотронулась пальцем до ее спинки и ощутила теплоту и гладкость мыши. После чего, спрятав мышь в ладонях, вышла на улицу.

Коробка с пакетом так и лежали в подворотне, их никто не тронул. Настя водрузила мышь на прежнее место и поехала на автобусе домой, на улицу Большая Зеленина.

Ей повезло, родителей дома не было. Настя спокойно пронесла коробку в свою комнату и спрятала под шкаф. В коробку сунула кусочек сыра из холодильника, и мышь впилась в него зубами.

Вечером пришли с работы родители. Мама принялась готовить ужин, а папа уселся смотреть новости по телевизору. Потом Настю позвали к столу.

В конце новостей ведущая сделала ответственное лицо и сказала:

– А теперь прослушайте обращение Управления внутренних дел…

Отец прибавил звук. Он любил криминальные сюжеты.

– Разыскивается опасный преступник, подозреваемый в подготовке террористического акта, – продолжала дикторша. – Как нам сообщили, преступник планирует заразить мелких домашних животных атипичной пневмонией, а через них передать инфекцию жителям нашего города…

И на экране показалось лицо бородатого человека, в котором Настасья к своему ужасу узнала одного из мужчин, беседовавших сегодня у заброшенного катера.

– Носителем атипичной пневмонии является китайская амбарная мышь. Отличительный ее признак – розовые ушки и хвост. Размер – около семи сантиметров в длину. По данным милиции, преступник провез ее из Гонконга в самолете. Мышь подлежит немедленному уничтожению и сожжению.

И на экране возникла хорошо знакомая Насте китайская мышь, которая в настоящий момент мирно грызла сыр в коробке под шкафом.

– Ух какая! – сказал отец.

– Не дай Бог встретить, – покачала головой мама.

Знали бы они!

У Насти комок застрял в горле. Что делать? А папа встал из-за стола, направился к шкафчику и достал оттуда бутылку водки. Поставил ее на стол вместе с рюмкой, налил до краев, потом посыпал сверху водку черным молотым перцем.

Мама молча наблюдала за его действиями.

– Проверенное русское средство! – сказал папа и опрокинул рюмку в рот. – А вы чеснок ешьте, – велел он Насте и жене. – Тоже помогает.

«Так вот зачем бородатый говорил про чеснок!» – мелькнуло у Насти в голове.

– Тебе бы только выпить! – неодобрительно заметила мать.

Настя кое-как закончила ужин и ушла в свою комнату. Мышь тихо шуршала в своей коробке – смертельно опасная, подлежащая уничтожению и сожжению. Настя улучила минуту, когда родители уселись смотреть передачу «Аншлаг», и вытащила коробку из-под шкафа.

Мышь сидела там, как показалось Настасье, мрачная и недовольная судьбой. Если бы она была птицей, к ней очень бы подошло слово «нахохлившаяся», но мышь птицей не была, иначе давно улетела бы к себе в Китай из этого враждебного города, где ее хотят уничтожить и сжечь.

Она взглянула на Настю снизу вверх – настороженно и подозрительно – и вдруг смешно чихнула, сморщив свой маленький носик.

Настю это умилило до слез.

– Не бойся, Сяо-Мяо, я не дам тебя во вражьи руки! – сказала Настя.

Имя мыши она придумала на ходу. Имя было нежным и красивым, как цветок вишни.

Настя закрыла коробку и принялась обдумывать план действий. Она, конечно, боялась атипичной пневмонии, о ней все время рассказывали по телевизору и показывали китайцев в марлевых повязках на лице. Но убивать из-за этого уже практически родную мышь? Ни за что!

Ночь Настя и мышь провели тревожно. А утром, проводив родителей на работу, Настя вновь отправилась с коробкой к своему тайному катеру, прихватив из дома кое-что необходимое. Благо, каникулы, в школу ходить не надо.

Она забралась в маленькую каютку, поставила коробку на столик и открыла ее. Мышь Сяо-Мяо вновь подняла голову и взглянула с ожиданием.

– Сейчас все будет! – пообещала Настя.

Она достала из пакета несколько кусочков черного хлеба, две головки чеснока и пластмассовую бутылку из под кока-колы с завинченной крышкой. В бутылке была прозрачная бесцветная жидкость.

Настя отвинтила крышку с бутылки и слегка полила этой жидкостью кусочек хлеба, а потом, вынув из кармана маленький бумажный пакетик с перцем, посыпала им хлеб.

– По русскому обычаю, – сказала Настя. – Вам, китайцам, не понять!

После чего лихо откусила от головки чеснока, скорчила страшную гримасу и принялась поспешно жевать чеснок, выпучив глаза.

– Исключительно ради здоровья, Сяо. Теперь ты.

С этими словами она положила на дно коробки кусочек хлеба, смоченного водкой, рядом с ним дольку чеснока, а хлеб посыпала перцем.

– Ешь! – приказала она.

Мышь подползла к хлебу, понюхала, посмотрела на Настю.

– Не бойся. Так надо, – как заклинание, проговорила Настя.

Сяо-Мяо откусила кусочек, потом еще, затем на удивление проворно принялась поглощать лекарство, не забывая время от времени откусывать и от головки чеснока.

– Молодец! – похвалила Настя.

Она налила еще полрюмочки себе и проглотила, после чего ей сделалось как-то тепло и приятно.

А мышь, наевшись алкогольного хлеба с чесноком, пришла в боевое настроение и принялась бегать по коробке, временами подпрыгивая всеми четырьмя лапами и издавая воинственные визгливые звуки.

– Иють! Иють!

Затем она встала на задние лапы, а передними оперлась на стенку коробки и посмотрела на Настю косыми черными глазами, в которых были восторг и решимость. И тут же упала на бок и принялась кататься по дну коробки, уже мелко похрюкивая.

– Эх, Сяо… – вздохнула Настя. Она пригорюнилась, оперлась на ладонь лицом и по ее щеке скатилась слеза.

Внезапно снаружи снова послышались мужские голоса. Настасья осторожно выглянула в иллюминатор. Рядом с катером стояли двое вчерашних мужчин – чернобородый террорист, которого показывали по телевизору, и белобрысый, который в магазине подменил мышь.

– …Я все так и сделал, – будто оправдываясь, говорил белобрысый.

– А откуда менты узнали? Почему такой шухер подняли? – с угрозой произнес бородатый.

– Я не знаю, Борис Акимыч… Я свое дело сделал.

– Сделал, да?! – заорал бородатый. – А куда мышь делась?! Ее нет в магазине!

– Купили, наверное, – пожал плечами белобрысый.

– Купили? Кто? А ты знаешь, что всех остальных мышей, которые с нею в клетке были, после сообщения по телеящику тут же уничтожили! И вся моя работа псу под хвост! Что я скажу заказчикам?

– А… заказчики кто? – поинтересовался белобрысый.

Бородач замолчал и уставился на него нехорошим взглядом.

– Интересуешься? Любознательный? – тяжело проговорил он.

– Да не… Да я просто… – смешался белобрысый. – Мне денежки получить и все. Обещали же. Я исполнил… – заканючил он.

– Исполнил, говоришь… – бородатый сунул правую руку в карман пиджака.

Белобрысый с надеждой посмотрел на карман, ожидая, что сейчас оттуда появятся деньги. Однако оттуда появился черный небольшой пистолет. Бородатый выхватил его и без всякой паузы выстрелил белобрысому в грудь. Тот зашатался, хватая ртом воздух, глаза его стали безумны, он сделал шаг вперед и упал под ноги бородатому. А тот, не мешкая, подскочил к нему и выстрелил еще раз – в затылок.

Белобрысый дернулся и замер, уткнувшись в землю лицом.

Настасья сползла по стенке каюты и сжалась в комочек, глядя на китайскую мышь, которой море было явно по колено. Судя по всему, мышь распевала китайские боевые песни, но голосок у нее был так тонок, что его не слышало человеческое ухо.

Настасья же со страхом прислушивалась к происходящему снаружи катера.

И вот она услышала, как там, на берегу, происходит какая-то возня. Кто-то – судя по всему, бородатый – пыхтел и шепотом ругался, будто мешки ворочал. Затем борт катера сотряс удар, катер задрожал, тяжелые шаги колебали его, и Настасья поняла, что бородатый втаскивает в катер тело убитого им сообщника.

«Он хочет спрятать его здесь! – догадалась Настя. – Но где?!»

Прятать убитого было решительно негде. Только в этой крохотной каютке.

И действительно, Настя услышала, как бородатый, втащив труп на палубу, волочет его по направлению к двери каюты. Раздался удар – это разбойник ногой распахнул хлипкую деревянную дверь каюты, и Настя увидела его красное от напряжения лицо. Он стоял на палубе, держа за шиворот мертвого сообщника, который волочился за ним, как мешок.

Бородатый заглянул сверху в каюту и увидел Настю. Они на мгновенье встретились взглядами, и Настя увидела, что в глазах бородатого мелькнул страх. Глаза же Насти были полны ужаса.

Но бородатый быстро пришел в себя, отпустил воротник убитого, отчего тело глухо шмякнулось на палубу, и осторожно начал спуск по ступенькам в каюту, держась правой рукой за карман пиджака, где находился пистолет.

Настя вжалась в стенку.

Мышь Сяо-Мяо перестала петь ультразвуковые песни и тоже уставилась на бородатого убийцу. Как видно, она его узнала. У нее имелись собственные счеты с этим человеком. Розовые уши мыши навострились и налились кровью, а вся она будто надулась от напряжения.

– Ты что здесь делаешь?… – вкрадчиво и тихо произнес бородатый, зачем-то оглядываясь по сторонам.

Его рука скользнула в карман с пистолетом.

И тут он увидел на столике белую мышь с розовыми ушами, будто изготовившуюся к прыжку.

– Ага, вот она где… – зловеще проговорил он, делая шаг к столику и одновременно доставая из кармана пистолет.

Но Настя опередила его. В мгновение ока она сдернула Сяо со стола и сделала шаг к бородатому, оказавшись с ним совсем рядом в тесной каютке. Она протянула вперед руку с кулаком, в котором пряталась Сяо и разжала пальцы прямо перед носом разбойника.

Сяо сидела на ладони, сверля своими черными глазами-бусинками врага. Он побледнел.

– Ты чего?… Эй… – отшатнулся бородатый.

Но было поздно.

– Сяо, фасс! – громко скомандовала Настасья, и мышь, оттолкнувшись от ее ладони, совершила прыжок на плечо бородатому. Словно розовая молния мелькнула в каюте. Не успел он вздохнуть, как Сяо юркнула ему за воротник рубашки и исчезла под нею.

Лицо бородатого исказилось страшной гримасой.

– Ох… Аа-ааа! – закричал он, извиваясь всем телом.

– Стоять! – крикнула ему Настя. – Если шелохнешься, она укусит тебя, и ты умрешь страшной атипичной смертью!

Убийца застыл на месте, поеживаясь, потому что где-то там, под одеждами, ползала по его волосатому телу заразная китайская мышь. Преступнику было щекотно и страшно.

– Оружие на стол! – скомандовала Настя.

Бородатый послушно положил пистолет на стол. Настя взяла его и спрятала в сумочку.

– Сяо, голос! – позвала она.

Из-под рубашки бородатого раздался слабый писк – тьють-фьють! Судя по звуку, мышь находилась где-то на животе бородатого.

– Выходи! – приказала Настя, указывая на дверь.

– Девочка… – дрожащим голосом обратился к ней бородатый. – Забери эту мышь. Я дам тебе денег и уйду. И мы в расчете. Убери ее с меня, не могу…

И он вдруг дико и свирепо захохотал, потому что мышь, судя по всему, проникла куда-то, где было особенно щекотно.

– Ох! Ах! Ого-го-ооо, – гоготал он, приплясывая и выпучив глаза, как Карабас Барабас.

– Тихо! – прикрикнула Настя. – Вперед!

Бородатый потопал по ступенькам вверх на палубу, Настя последовала за ним.

На палубе лицом вверх лежал труп белобрысого. Он смотрел стеклянными глазами вверх, в желтое летнее небо. Бородатый переступил через него, а Настя осторожно обошла.

– Куда идти? – обернулся бородатый.

– Вниз, – кивнула Настя на железную, вросшую в землю лесенку, ведущую вниз, на берег.

Бородатый неуклюже стал спускаться, дергаясь и извиваясь, будто его кусали тысячи блох.

Он спустился на землю и застыл, глядя снизу на Настю.

– Ну? – спросил он. – Разойдемся?

– Я тебе разойдусь! Разошелся! Отойди от катера! – прикрикнула на него Настя. Она сама не знала, откуда в ней бралась эта решимость и храбрость.

Тот отошел на несколько шагов, и тогда Настя быстро спустилась по лесенке и на всякий случай снова позвала мышь:

– Сяо, как ты там?

– Пиу-пиу! – пискнула Сяо.

Бородатый поник головой. Он понял, что обречен…

Спустя полчаса на Малом проспекте Петроградской стороны можно было видеть следующую картину.

По тротуару шел бородатый мужчина в пиджаке, под которым была рубашка с расстегнутым воротом. Он шел какой-то странной походкой, иногда подпрыгивал на ходу и издавал разнообразные звуки: повизгивал, охал, крякал и будто хотел ударить себя по бокам, но не мог.

За ним на расстоянии трех метров шла девочка лет двенадцати с сумочкой в руках. Она была одета в джинсы и полосатую кофточку. Не отрываясь она смотрела в спину бородачу, время от времени покрикивая:

– Сяо!.. Мяо!..

И в ответ на эти крики слышалось откуда-то тонкое попискивание.

Но на эту картину никто не обращал внимания.

Эта парочка дошла до Петропавловской улицы и повернула по направлению к Восемнадцатому отделению милиции.

Бородатый, опустив голову, вошел в комнату дежурного. Настя вошла за ним.

За столом сидел старший лейтенант милиции.

– Вот, – сказала Настя.

– Что вот? – спросил лейтенант.

– Тот, которого разыскивают. Я его привела.

– Я сам пришел! – огрызнулся бородатый. – Оформите явку с повинной.

– С какой повинной? Что случилось! – не выдержал лейтенант.

Сам он в это время перебирал фотографии лиц, находящихся в розыске, пока не дошел до фотографии убийцы.

– Ага! Похож, вроде… Анисимов! – крикнул он в сторону двери.

Оттуда появился сержант.

– Посади в КПЗ, а я задержание оформлю. Находится в розыске, – кивнул он на бородатого.

– Девчонку тоже? – спросил сержант, указывая на Настасью.

– Девчонку погоди. Разберемся.

Сержант достал связку ключей и направился к отгороженной решеткой части комнаты, за которой стояла пустая скамейка. Там не было никого. Он отпер решетчатую железную дверь и указал бородачу:

– Проходите.

И в этот момент, незамеченная никем, из его правой штанины выскользнула маленькая китайская мышь и юркнула под стол дежурного.

– Ой! – воскликнул бородатый.

– Что?! Что случилось?! – всполошились оба милиционера.

– Ничего. Ноге щекотно, – сказал бородач и шагнул за решетку.

А лейтенант принялся протоколировать удивительный рассказ Насти.

Уже через пять минут к заброшенному катеру «Финист Ясный Сокол» выехал милицейский патруль, проверить показания Насти о смерти белобрысого гражданина и принять нужные меры, а лейтенант тем временем выслушивал уже рассказ Настасьи о китайской мыши, зараженной атипичной пневмонией.

– Ну?… И где она сейчас? – спросил сбитый с толку лейтенант.

– У него, – указала Настя на бородатого за решеткой. – Под одеждой.

Немедленно преступник был тщательно обыскан, но мыши не обнаружилось.

– Девочка, а может, мышь – твоя выдумка? – спросил лейтенант.

– Да? Выходит, он сам к вам пришел? – Настасья опять кивнула на бородатого. – Он мыши боялся!.. А сейчас она, наверное, убежала. Что ей там сидеть? Дело сделано!

– Постой, постой… Ты хочешь сказать… что она сейчас где-то тут? – лейтенант осмотрел углы. – Что она… будет нас заражать?!! – закричал он.

– Да не бойтесь, – сказала Настасья. – Я ее вылечила русским народным средством.

Раздался страшный рев бородача, понявшего, что его жестоко обманули. Привели в милицию под конвоем маленькой розовой мыши, которая здорова и счастлива, а совсем не заражена атипичной пневмонией.

Настасью наградили именными часами, а мышь до сих пор живет под полом отделения милиции и постовые, возвращающиеся с дежурства, подкидывают ей за плинтус кусочки сыра и хлеба, оставшиеся от их сухих милицейских пайков.

2003 г.

Настя едва успела схватить мешочек со сменной обувью и пулей вылетела на лестничную площадку. Она опаздывала на первый урок.

На лестнице было тихо и прохладно. Неяркая лампочка под потолком тускло освещала разрисованные надписями стены с облупившейся краской. Где-то высоко гудел лифт, потом с металлическим лязгом хлопнула дверца.

Настя спустилась на второй этаж и тут услышала снизу легкий жалобный стон. Почему-то ей показалось, что звук этот издал ребенок.

Она замедлила шаг, с опаской заглянула за перила. Там, в первом этаже под лестницей было темное пространство, нечто вроде кладовки без дверей, в которой дворники держали метлы и лопаты. И вот оттуда и донесся снова стон, потом кто-то сказал тихим и тонким голоском:

– Подлость и свинство.

И все смолкло.

Настя уже хотела бегом пробежать к железной двери, ведущей на улицу, и выскочить из подъезда, но любопытство взяло верх. Она свернула в кладовку под лестницей и пригляделась.

Там на полу у стены рядом с метлой лежало что-то круглое и светлое – то ли мяч то ли шар, по виду не очень твердое. Настя нагнулась к нему, стараясь разглядеть лучше, и вдруг услышала тот же тихий голосок:

– Иди, девочка, иди… Тут ничего интересного.

Несомненно, это говорил шар! Настя осмелела и взяла его в руки. Размерами он был немного больше биллиардного шара, но легче и наощупь чуть мягкий. Она повернула его другим боком и вдруг увидела, что на нем есть углубление с неровными краями, будто кто-то вырвал из него кусок.

– Ох… – вздохнул шар. – Осторожнее, мне больно.

– Это… вы говорите? – на всякий случай спросила Настя.

– Ну а кто же? – недовольно сказал шар. – Не метла же.

Ну, с равным успехом могла говорить и метла. Но Настя не стала об этом говорить, вдруг шару не понравится сравнение его с метлой.

– А кто вы? – спросила она.

Настя сама даже не понимала, почему обращается к этому непонятному шару на «вы». Что-то в нем было такое, внушающее уважение.

– Колобок я, колобок. Разве не видно? – капризно проговорил шар. – Мне больно. Этот гад меня здорово куснул. Я едва очнулся.

И вправду, это был колобок, самый настоящий, испеченный из теста в духовке. И рана, где его куснули, была хлебная, ноздреватая, и пахло от нее свежей булкой.

– Ты хоть меня не ешь, – на всякий случай предупредил Колобок.

– Ну вот еще. Я завтракала, – сказала Настя. – Пошли, я опаздываю.

– Куда? – не понял Колобок.

– В школу. Не лежать же тут. А то и вправду кто-нибудь съест.

Она почувствовала к нему доверие, потому стала обращаться менее церемонно.

С этими словами Настя, недолго думая, сунула Колобка в сумку для сменной обуви и побежала в школу по свежему снежку, выпавшему ночью.

Первым уроком была физика. Физичка Олечка-Ру, как прозвали ее за увлечение Интернетом и обладание электронной почтой, объясняла про акустические колебания. Она говорила про то, как рождается звук, про колебания мембран и струн, а Настя размышляла, как же разговаривает Колобок, если он – хлеб. Там нет никаких струн и мембран, разве кто нечаянно замесил в тесте проволоку.

Колобок лежал тихо. Настя украдкой заглядывала к нему, когда никто на нее не смотрел, и шептала:

– Как ты там?

– Средне, – шептал Колобок. – Болит бок.

– Я тебя вылечу, – пообещала она.

– Как?

– Вот увидишь.

Настя едва дождалась конца урока истории, где историк Андрей Геннадьевич, прозванный Динозавром, рассказывал про скучные и очень средние века, и помчалась домой лечить Колобка.

Дома, к счастью, никого не было. Родители работали на своих службах, а бабушка укатила в Петергоф отдохнуть от домашних забот. У нее там была квартира.

Настя положила Колобка на тарелку и поставила на столе в кухне, а сама принялась проворно готовиться к операции, как опытный хирург, хотя занималась этим впервые.

Она достала из кухонного шкафа стеклянную банку с мукой и высыпала две столовых ложки в маленькую кастрюлю.

– Что ты делаешь? – пропищал Колобок с тарелки.

– Увидишь! – отрезала Настя.

Она плеснула в кастрюльку немножко кипяченой воды и быстро замешала тесто. Через три минуты у нее был мягкий шарик из теста, которым она недолго думая и залепила Колобку рану в боку.

Настя рассудила, что коли Колобок сделан из хлеба, то есть печеного теста, то и лечить его раны надо тестом.

И она была права!

Колобку сразу стало легче. А когда Настя разожгла газовую духовку и положила Колобка на противень, он совсем обрадовался и закричал:

– Красота! Давно не парился!

Настя закрыла духовку и принялась наблюдать сквозь стекло за белым пятнышком на боку Колобка, ожидая, когда оно подрумянится.

Прошло полчаса и Настя вынула горячего, пахнущего свежим хлебом Колобка из духовки, бережно поддерживая его толстыми войлочными прихватками. Белая заплатка на его боку подрумянилась и почти слилась с кожей.

– Уже совсем не болит, – сообщил Колобок.

– Теперь сообразим, где ты будешь жить, – сказала Настя. – Я тебе устрою домик в своей комнате, хорошо?

– Э-э, нет! – вскричал Колобок. – Мы так не договаривались! Я хочу домой! Я буду жить дома. Там у меня семья: жена и дети…

– Дети?! – изумилась Настя. – И сколько же у тебя детей?

– Пока трое.

– А где же твой дом?

– Да недалеко, в этом же доме, в нашем подъезде. На шестом этаже.

– Ты живешь на нашей лестнице?! – снова удивилась Настя.

– Угу. В квартире восемьдесят девять. Я прошу унести меня туда. Там сейчас только Симеон Карлович, вот ему меня и отдай.

– Какой еще Симеон Карлович?

– Да ходит тут, инвалид один. В темных очках. Наш сосед.

Настя вспомнила, что она, и вправду, не раз видела на лестнице и в лифте хромающего человека в темных очках. По виду лет пятидесяти, худого.

Что ж делать. Надо возвращать гостя домой, решила Настя.

Она дождалась, пока Колобок остынет, завернула его в чистое полотенце и поехала в лифте на шестой этаж.

Дверь ей открыл сам Симеон Карлович. На этот раз он был без очков и Насте удалось разглядеть, что у него совершенно голубые и немного сумасшедшие глаза, довольно длинный нос и скуластое лицо, будто обтесанное топориком.

– Вот! – сказала Настя, протягивая ему завернутого в полотенце Колобка.

– Что вот? – недовольно сказал он.

– Это ваш сосед.

Симеон Карлович осторожно и как-то брезгливо развернул полотенце и уставился на Колобка. Насте стало не по себе. Инвалид явно не узнавал своего соседа.

– Что это? – спросил он.

– Ваш сосед… Колобок… – неуверенно проговорила Настя.

– Девочка, прекрати паясничать! Какой сосед?! Это выпечка! – вскричал Симеон Карлович.

Настя готова была сквозь пол провалиться.

– Симеон, не пугай девочку. Она все знает, – раздался с полотенца тонкий голос Колобка.

– Ну дела… – покрутил головой инвалид. – С вами не соскучишься. Все знает! А Совет старейшин ты спросил?

– Я сам старейшина, – заявил Колобок. – Она меня спасла!

– Спасибо, девочка, – сухо сказал Симеон.

С этими словами он вновь завернул Колобка в полотенце и унес в квартиру. Настя еще с минутку постояла перед открытой дверью, но потом пожала плечами и спустилась к себе домой.

Дня три она раздумывала над этим приключением, но никому не открылась, решила наблюдать за дальнейшим самостоятельно. За это время ей лишь однажды попался при входе в подъезд Симеон Карлович, который прошел мимо, сделав вид, что не узнал Настю. С Колобком видеться не пришлось, да и вряд ли он ходит по ступенькам или ездит в лифте. Как он тогда попал сюда, в закуток под лестницей, оставалось тайной.

Между тем в какой-то из верхних квартир, на седьмом или восьмом этаже, начался ремонт, о чем Настя догадалась по белым меловым следам, которые в обилии появились на лестнице и в лифте. Довольно часто на лестнице попадались рабочие в перепачканных комбинезонах, которые тащили грязные мешки со строительным мусором. Из обрывка разговора между соседями в лифте Настя поняла, что верхнюю квартиру купили какие-то богатые люди и сейчас они делают там «евроремонт».

Настя не знала, чем отличается евроремонт от афроремонта, но ей жутко захотелось увидеть этих богатых людей, потому что родители ее были среднего достатка, мама часто жаловалась на отсутствие денег, в эти минуты папа хмурился, утыкался носом в газету или же отвечал маме фразой:

– Надо было тебе идти за Авраменко!

Настя уже знала, кто такой Авраменко. Он был банкир и ездил в черном большом мерседесе.

Мама обычно после этой фразы смеялась и целовала папу в макушку.

Однако, кроме строительных рабочих и соседей, никого пока в подъезде не попадалось. Настя уже стала забывать о таинственном случае с Колобком, как вдруг произошло еще более удивительное событие.

Однажды поздно вечером, когда папа отправился спать, а мама еще возилась на кухне, Настя пробралась к компьютеру отца, чтобы вдоволь поиграть в новую «стрелялку». Папа купил ее совсем недавно и сам еще не настрелялся вволю, так что Насте приходилось играть лишь урывками. Она запустила игру, выбрала себе оружие – большой зеленый автомат – и принялась гоняться за фашистами в лабиринтах.

Она палила в них короткими очередями, после чего фашисты испускали крики и валились направо и налево.

Как вдруг к воплям фашистов стали примешиваться другие звуки, исходящие откуда-то извне. Настя прислушалась, потом встала из-за компьютера и вышла в прихожую.

Звуки доносились из-за двери на лестницу!

Это было похоже на рычание, слышались удары, потом кто-то взревел «мать-твою!!», раздался звук падающего тела, так что вздрогнул пол под Настей, и снова рычание.

Мама в кухне мыла посуду, кран был открыт, поэтому она ничего не слышала.

Настя на цыпочках подкралась к входной двери, в которую был вставлен стеклянный глазок, и дрожа от страха прильнула к нему.

На лестничной площадке в дрожащем свете голубой неоновой лампы происходила борьба, а точнее сказать, сражение между огромным человеком с длинной черной бородой и непонятным чудовищем с зеленой лысой головой, увенчанной острыми рожками. Чудище имело пару длинных перепончатых крыльев, которыми нелепо взмахивало и защищалось от тяжелых кулаков бородача.

Оба пыхтели и рычали, дрались не на жизнь, а на смерть, пока откуда-то сверху на них не налетел дракон о трех головах, каждая из которых испускала язычки пламени.

Чудовище с рожками прижало крылья к туловищу и стремглав бросилось бежать вниз по лестнице. А дракон и бородач, обнявшись, потопали вверх. На площадке не осталось никого.

Нечего и говорить, что Настя едва не лишилась чувств. Не дыша она отошла от двери и юркнула в свою комнату, где тихо разделась и забралась под одеяло.

Ничего себе соседушки!

После встречи с Колобком и остроносым Симеоном Карловичем она уже не сомневалась, что и эти драчуны живут где-то рядом.

Несколько дней после этого Настя выходила на лестницу с опаской, но больше ничего подозрительного замечено не было. Она быстро сбежала вниз с третьего этажа и выбежала во двор, где были люди, гуляли дети, бегали собаки.

В воскресенье, выйдя из подъезда, Настя буквально наткнулась на шедшего ей навстречу элегантно одетого молодого человека, у которого виднелся красный галстук-бабочка из-под распахнутой зимней куртки. Он выглядел иностранцем. На его плече – и это было самое странное! – сидела небольшая птичка, похожая на воробья, но раскрашенная, как попугай. Птичка чирикала песенку «муси-пуси».

Молодой человек остановился и взглянул на Настю с улыбкой и весьма приветливо.

– А скажите, барышня, не здесь ли живет старый солдат, победитель карабасов? – задал он странный вопрос.

– Я… не знаю… Здесь теперь много кто живет… – смутилась Настя.

– Вот как? Тогда вы, может быть, расскажете мне об этом? Я корреспондент, мне можно, – доверительно произнес молодой человек и повернул лицо к сидящей на плече птичке. – Правда, Пиджи?

Птичка свистнула утвердительно.

Настя смутилась. Она не знала, что ответить. Да к тому же мама всегда предупреждала ее, что нельзя разговаривать на улице с неизвестными.

– Я отвлеку вас буквально на десять минут, – продолжал незнакомец. – В вашем доме есть кафе, давайте посидим там, я угощу вас молочным коктейлем.

Пиджи снова свистнул.

– Ну-у… разве что на десять минут… – протянула Настя, забыв о маминых наставлениях. Уж очень приятен в обхождении был этот неизвестный корреспондент.

Они зашли в кафе «Манго» и уселись за столик. Официантка неодобрительно посмотрела на птичку, но все же принесла Насте молочный коктейль, а незнакомцу чашку кофе.

В это время в кафе вошел Симеон Карлович вместе с круглолицым толстяком, одетым в овчинный тулуп. Они взяли по кружке пива и устроились в углу.

А незнакомец в красной бабочке, вынув блокнот, поведал Насте, что он собирает материал о конфликтах между старыми и новыми жильцами в петербургских домах. Он слышал, что в дом, где живет Настя, въехал ветеран войны, старый солдат, и его будто бы избили соседи.

Настя сразу вспомнила битву чудовищ на лестничной площадке.

– А какой он из себя? – спросила она.

– Кто? Гол… То есть, солдат? Старик, конечно! – вздохнул корреспондент.

– С зелеными рожками?

– Ну что ты! Какие рожки! Возможно, ты видела его в каске. Он часто ходит в каске.

– Он купил здесь квартиру и делает ремонт?

– Да, – кивнул журналист.

– А откуда он взял деньги? – подозрительно спросила Настя. Она слышала от родителей, что квартиры в этом доме стоят больше сотни тысяч долларов.

– Ему помог Фонд ветеранов войны, – сказал журналист.

– Нет, ничего об этом не знаю, – соврала Настя.

Она подумала, что ее рассказ о зеленом чудовище с крыльями и огнедышащем драконе будет выглядеть слишком фантастично для газеты.

– Что ж… – корреспондент поправил галстук-бабочку. – Жаль, что ты не хочешь сказать правду. Я ведь насквозь вижу. Ты знаешь, ты что-то видела, но не хочешь сказать. Однако, правду скрыть нельзя, учти.

Настя пожала плечами.

Симеон с толстяком, пившие пиво в углу, обратились в слух. У них даже уши шевелились.

А корреспондент встал из-за столика и кивнул Насте:

– До свидания!

– Приятно было познакомиться! – вдруг выпалил попугай-воробей.

И о ни вышли из кафе.

Настя некоторое время еще сидела за столиком, стараясь понять, что же происходит, но так ничего и не решила. Она вспомнила, что мама послала ее в булочную, и уже хотела уходить, как те двое, что пили пиво, поднялись и направились к ней.

– Девочка, приходи сегодня в квартиру 89, – сказал Симеон. – В восемь вечера. Обязательно.

– Зачем? – спросила Настя.

– Общее профсоюзное собрание виртуальных жильцов, – туманно объяснил толстяк.

– А мне зачем? Я не этот… не виртуальный… А что это такое?

– Так надо, – настойчиво сказал Симеон. – Ты можешь нам помочь, положение серьезное. Ты ведь уже помогла ему, – он кивнул на толстяка.

– Как? – удивилась Настя.

– Я Колобок, – смущенно признался толстяк.

– Меня мама не пустит, – сказала Настя.

– А ты что-нибудь придумай.

– Ну я попробую, – сказала Настя и пошла в булочную.

Вечером пришлось врать, чтобы попасть на это непонятное профсоюзное собрание. Настя сказала, что медсестра Люся – соседка с шестого этажа – попросила ее посидеть с ее маленькой дочкой, пока она съездит поставить больному капельницу. Это выглядело вполне правдоподобно, потому что такие случаи иногда бывали.

Без пяти минут восемь Настя вышла из квартиры и пешком поднялась на шестой этаж. По дороге, на лестничной площадке пятого этажа, она встретила громилу в майке, который курил. Лицо у него было какое-то серое, а на плече татуировка. Настя проскользнула мимо и бегом устремилась к двери квартиры номер 89.

Ей, как и прежде, открыл Симеон Карлович, который был одет в странный костюм: короткие штаны на лямочках и зеленая куртка. В прихожую из комнаты доносился шелест голосов. Судя по нему, там собралось много народу.

– Пожалуйста, ничему не удивляйся. Спасибо, что пришла, – сказал он. – Мы позволяем себе на наших собраниях быть в своем истинном обличье, ты многих узнаешь.

– Виртуальные жильцы? – вспомнила Настя.

– Да-да. Коротко – виртуалы.

Настя шагнула в комнату и застыла на пороге.

В огромной комнате было человек тридцать народу. Хотя сказать, что все они люди, было бы неправильно. В центре, за большим круглым столом сидел явный Карабас Барабас, рядом с ним доктор с бородкой и в белом халате, а напротив – Дед Мороз в красной шапке с длинной седой бородой.

Прямо маскарад какой-то!

Но это еще ничего.

По бокам на креслах и стульях расположились другие участники собрания, в которых Настя, к своему удивлению, стала узнавать давным-давно известных ей героев сказок и волшебных историй. Серый Волк сидел на диване, развалившись, рядом с Красной Шапочкой, в кресле расположился Змей Горыныч, в котором Настя узнала огнедышащего дракона – участника драки на лестнице, на стуле россыпью расположилось семейство Колобков – ее давний знакомый с заплатой на боку, его жена и дети. Все они были очень похожи друг на друга. Были здесь и Курочка Ряба, и Баба Яга с приятелем Кащеем, и старик Хоттабыч, и куча малышей из Солнечного города: Незнайка, Пончик, Цветик, доктор Пилюлькин, и Чебурашка, и даже Пататам и Мананам из прочитанной Настей недавно книжки.

Настя повернула голову. Рядом с нею стоял самый настоящий Буратино с длинным носом, в коротких штанишках на лямочках и зеленой куртке.

– Друзья, позвольте вам представить. Это Настя, – сказал Буратино. – Вы уже знаете, как она спасла нашего коллегу, – указал он на стул с колобками.

Виртуалы вежливо поаплодировали. Колобки запрыгали всей семьей, как мячики.

Буратино усадил Настю за стол рядом с Карабасом Барабасом, в котором Настя тоже узнала участника драки на лестнице, а сам остался стоять. Как видно, он был председательствующим на этом собрании.

На столе перед Настей лежала большая книга. На обложке было написано «Большая энциклопедия покемонов». Такие же книги были на журнальном столике и в руках виртуалов, у которых были руки.

– Мы собрались здесь, коллеги, – начал свою речь Буратино, – чтобы решить, что же нам делать в связи с нашествием покемонов на наши дома, наш город и нашу страну.

И дальше Буратино нарисовал ужасающую картину миграции покемонов в Россию посредством телевидения. Он даже употребил слово «оккупанты». Каждую неделю в течение двух часов орды покемонов вылетают из экранов телевизоров во время демонстрации сериала про покемонов и расселяются в России. Они богаты, они могут приобрести здесь квартиры, тогда как местные виртуалы живут в коммуналках, они стремятся установить здесь свои порядки и прежде всего выжить и истребить коренных виртуалов.

– Вот и на нашей лестнице появился кровопийца Голбат, старый вояка, который уже подрался с Карабасом, и, если бы не Змей Горыныч, неизвестно, чем кончилось бы дело… – продолжал Буратино.

Карабас горестно вздохнул, а Горыныч вяло махнул хвостом, мол, не стоит благодарности.

– Что они могут дать детям? – вопрошал Буратино. – Насилие и жестокость! Бандиты и убийцы. Посмотрите на их рожи!

Все раскрыли книжки. Со страниц энциклопедии глядели мрачные морды покемонов. Настя узнала одного – это был Вартортл с татуировкой на плече, встретившийся ей десять минут назад на лестнице.

– Каждый из нас, – продолжал Буратино, – живет в России десятки, а то и сотни лет. Даже те, кто приехал из других стран, давно стали здесь своими. Да вот взять хоть меня! Разве кто-нибудь скажет, что я иностранец?

– И я! – подала из угла голос Золушка.

– И я! – басом подтвердил толстячок с пропеллером на спине, в котором Настя без труда узнала Карлсона.

– И не в том дело, что они нездешние, – с болью продолжал Буратино, – а в том, что они агрессивны, не хотят знать наших обычаев и думают, что деньги решают всё!

– А деньги не решают ничего! – звонко выкрикнул Незнайка. – Потому что у нас их нет!

Короче говоря, обсуждение началось. Противостоять покемонам силой сказочные герои опасались У них в запасе был лишь Змей Горыныч, Кащей и пара-тройка принцев и рыцарей. А у покемонов один Чаризард чего стоил!

– Вот послушайте, что про него пишут! – доктор Айболит взял в руки книгу и прочитал: «Чаризард по прозвищу Летающий Ужас отличается особой свирепостью и необычайной прожорливостью. Когда он набивает свое круглое брюхо, летать он уже не может и бродит по земле, переваливаясь с боку на бок…»

– Ага, точно! У нас один такой живет, на улице Зины Портновой, – подала голос Белоснежка, примостившаяся на диване со стайкой гномов. – Балбеса чуть не проглотил, – пожаловалась она.

Все вдруг заговорили разом, вспоминая зверства покемонов, но относительно того, что нужно делать – возникли разногласия.

Айболит предлагал обратиться в милицию, а Баба Яга – в Общественную палату при Президенте России. Называли еще разные государственные учреждения – Генеральную прокуратуру, суд и даже ФСБ. Но брало сомнение: станут ли уважаемые учреждения заниматься проблемами виртуалов, когда у них и на собственных граждан времени не хватает?

Внезапно в комнате послышалось какое-то жужжанье, которое нарастало, переходило в неприятный сверлящий звук, будто от дрели, и наконец в стене под самым потолком образовалась дырка, откуда, и вправду, показалось бешено вращающееся сверло. Дырка быстро расширялась, осыпая на пол мел и штукатурку, и наконец в комнату влетела огромная оса величиною с крысу. Крылышки ее трепетали с огромной частотой, сливаясь в радужный круг.

Раздался общий вопль страха. Колобки посыпались со стула, а малыши из Цветочного города забились под кресло. Лишь Карлсон включил моторчик и взмыл в воздух с намерением сразиться с гигантской осой.

– Это покемон! Это Бидрилл! – воскликнул Буратино.

– Сами вы покемоны! Ж-жуткие покемоны! – прожужжал Бидрилл и с размаху впился в противоположную стенку. С визгом включилась его дрель-жало, Бидрилл на глазах скрывался в стене. Карлсон летал над ним, не зная, что делать. Минута – и Бидрилл исчез, оставив после себя лишь две дыры в стенах напротив друг друга.

– Ну вот… Теперь еще и ремонт делай, – огорченно констатировал Буратино.

Он помолчал, дождался, пока коллеги исчерпают все возможные способы борьбы с покемонами и заявил:

– А я вот что думаю, друзья мои. Может, нам с ними договориться? Выработать какие-то принципы отношений. Я для этого и пригласил сюда Настю. Дело в том, что она знакома с их предводителем Пикачу.

– Я? – удивилась Настя.

– Да! Ты сидела с ним в кафе. Он угощал тебя молочным коктейлем и вы о чем-то беседовали!

– Ой, а я и не знала…

Настя перелистнула энциклопедию и нашла портрет Пикачу. И правда, чем-то похожи с корреспондентом… И галстук-бабочка…

– Давайте попросим Настю быть посредником. Мы должны признать, что дети играют в покемонов. Мы уже не являемся монополистами. Значит, нам нужно как-то делить аудиторию.

– Но они же хотят изгнать нас совсем! – воскликнула маленькая Дюймовочка. Настя ее сначала и не заметила, а оказалось, что она сидела на столе в маленьком блюдечке. – Более того, они хотят нас уничтожить!

– М-да, проблема… – протянул Карабас. – Они это могут. Вооружены превосходно. Бластойз, а? – он кивнул на портрет покемона Бластойза.

– Настя, попробуй поговорить с Пикачу… – предложил Буратино.

– А где же я его возьму?

– Да он тут все время околачивается! – воскликнул выкатившийся из-под стула Колобок.

На том и порешили.

На следующий день, вернувшись из школы, Настя уселась за уроки, а сама все время взглядывала в окно. Двор дома был большой, он отлично просматривался из Настиной комнаты. В центре двора уже поставили сооружение для новогодней елки, которую должны были привезти со дня на день.

Внезапно она увидела, как во двор въехал серебристый джип «мицубиси поджеро». Из него вышел корреспондент Пикачу в сопровождении двух здоровенных охранников, как две капли воды похожих на Бластойза.

Настя вспрыгнула на подоконник, раскрыла форточку и крикнула в нее что есть силы:

– Пикачу-у!!!

Пикачу во дворе принялся крутить головой, потому что не понимал, откуда кричат.

– Стой там!! Я сейчас выйду!! – крикнула Настя.

Охранники-бластойзы обеспокоенно шарили глазами по окнам.

Настя выскочила во двор и устремилась к Пикачу.

Бластойзы выхватили из карманов пистолеты.

– Не стрелять! – приказал Пикачу. – Девочка? Что тебе надо?

– Поговорить, – сказала Настя.

– Хорошо. У тебя есть пять минут. Я очень занят.

Бластойзы спрятали пистолеты. Настя с Пикачу зашли в подъезд, чтобы не стоять на морозе.

– Пикачу, надо что-то делать. Покемоны идут войной на наших. Только ты можешь их спасти…

– Кого? – спросил Пикачу.

– Наших. Буратино, Золушку, Айболита, Чебурашку…

– Но я же сам покемон.

– Ты не покемон, Пикачу! Тебя одного знают из покемонов, твои изображения продаются, про тебя пишут. Ты уже с нами! Но твои товарищи… Нет, они никогда не станут любимыми. Ты понимаешь?

– Ты хочешь сказать, что я стал у вас своим?

– Да!

Пикачу задумался.

– По правде говоря, они мне самому надоели. Я не пойму – охраняют меня эти бластойзы или я у них под стражей… Но как мне остановить их?

– Прогнать! – предложила Настя.

– Они могут не послушаться меня…

– А кого они послушаются?

– Только свою целевую аудиторию, – сказал Пикачу.

– Кого-о?! – у Насти глаза полезли на лоб. – Что это такое?

– Дети, – просто пояснил Пикачу. – Те, для кого их придумали, нарисовали, сделали из них фильм. Только дети могут оживить их своей любовью. Или уничтожить презрением. Понимаешь?

– Кажется, понимаю… – проговорила Настя задумчиво.

Зима набирала силу, и события наворачивались одно на другое, как пласты снега на снежный ком. В разных районах города были зафиксированы драки между сказочными героями и покемонами. Покемонов становилось все больше, кто-то посчитал, что их уже больше двухсот. Это был огромный десант покемонов, высаженный в Россию. Они были вооружены, они знали – что и где надо захватывать.

И вот случилась первая жертва. Страшный Чаризард, пролетая над снежным полем, увидел Тянитолкая, который разрывал носами обеих голов снег и пытался отыскать под ним траву. Тянитолкай был голоден.

Но Чаризард тоже был голоден. Он молнией спикировал на Тянитолкая, вонзил свои когти в спину несчастного сказочного животного и взмыл с ним в облака. Долетев до города, Чаризард устроился на крыше шестнадцатиэтажного дома и сожрал Тянитолкая с потрохами.

Многие видели, как Чаризард нес Тянитолкая в когтях. Об этом стало известно и доктору Айболиту, когда он вернулся с дежурства в районной поликлинике, где служил терапевтом. Ветеринаром он работал только дома.

Айболит решил мстить. Он достал огромный кухонный нож и отправился на поиски Чаризарда. Хорошо, что ему по пути встретилась Настя, которая отговорила его от этой затеи. Ну что мог сделать старенький доктор против огромного хищного змея?

– Айболит, я уже придумала. Приходите на новогодний праздник, – сказала Настя. – Мы устроим флэш-моб памяти Тянитолкая.

– Флэш-моб? – спросил Айболит. – Что это такое?

– Увидите.

Настя пришла домой, включила компьютер и открыла электронную почту. Затем она разослала всем друзьям письмо следующего содержания:

«Дорогой друг!

Самый главный флэш-моб года состоится 31-го декабря во дворе нашего дома. (Тут она написала адрес). От тебя зависит – будем ли мы жить среди чужих, среди пришельцев, и поклоняться им или останемся со своими верными испытанными друзьями. Тянитолкай всегда с нами!

Ты должен прийти с портретом любимого героя ровно в 15 часов 45 минут.

Перешли это письмо дальше».

Накануне Нового года во дворе дома, где жила Настя, состоялся праздник Новогодней елки.

Погода была прекрасная, падал мягкий снежок. Он покрывал лапы елки и устилал землю белым ковром. Он лежал на шапочках и воротниках малышей и даже у них на ресницах, отчего глаза детей приобретали совершенно праздничный и сказочный вид.

Во дворе собрались жители дома со своими детьми и их виртуальные друзья – Буратино, Золушка, Айболит, Дюймовочка, стойкий оловянный солдатик и другие. Среди них был и Пикачу.

Вокруг елки на высоте пяти метров описывал круги Карлсон в енотовой шубе.

И, конечно, Дед Мороз и Снегурочка управляли праздником.

Настя была в толпе родителей и поглядывала на часы.

В три часа уже стемнело, как всегда бывает в Петербурге в декабре, и настала пора зажигать елку.

Как вдруг во двор из всех подъездов и из ворот, ведущих на улицу, вступили орды покемонов. Их было около сотни – самых разных, с оружием и без. Возглавлял их ушастый Вартортл.

Он заметил Пикачу под елкой и вскричал:

– Предатель! Мы – хозяева этого двора. Убирайтесь вон! Дети будут смотреть наши игры!

С этими словами покемоны устроили вокруг елки дикий танец, напоминавший пляски людоедов. Малыши сбились в кучу и с ужасом смотрели на них. А Настя отсчитывала секунды на часах.

И в от, когда минутная стрелка часов остановилась на цифре 9, что означало без четверти четыре, во дворе появились Настины друзья и совсем незнакомые мальчики и девочки. Один, два, десять, пятьдесят – они словно сыпались из рога изобилия. И каждый высоко держал высоко рисунок своего любимого сказочного героя.

Буратино, Алиса, Карлсон, Белоснежка, Золушка, Курочка Ряба, крокодил Гена… Среди них был и Пикачу. Но ни единого покемона из тех, кто сейчас отплясывал воинственный танец под елкой, на этих рисунках не было.

Огромная толпа детей окружила пятачок, на котором сгрудились покемоны. Они прекратили танец, прижались друг к другу и лишь переводили глаза с одного рисунка на другой, надеясь увидеть свою страшную рожу. Но никого там не было.

Они были уверены, что их любят или хотя бы уважают, а не только боятся, но они ошибались.

Их постигло страшное разочарование. Это очень обидно – узнать, что тебя никто не любит.

В один миг они превратились в ничто, в фикцию, в чью-то недобрую фантазию. Жалкие и растерянные, несмотря на свои когти и зубы, они больше никому не были страшны.

И тогда покемоны стали таять, превращаться в дым и улетучиваться в темное петербургское небо. Миг – и никого из этих непрошенных гостей не осталось во дворе.

– Летите, голуби!.. – помахала им вслед Снегурочка белой рукавичкой.

– Ёлочка, зажгись! – густым басом провозгласил Дед Мороз.

И ёлка зажглась, освещая лица всех собравшихся во дворе взрослых и детей, среди которых уже не было чужих.

Пикачу наклонился к Насте и сказал:

– Кажется, я понял, что такое флэш-моб.

– Это просто большой сбор, – сказала Настя. – Очень большой сбор друзей.

2005 г.